Помнишь ли ты еще, что такое водораздел, Агнеш? А школу, а третий «Б», зеленые парты, школьную карту, уроки географии? Помнишь ли ты, как в открытые окна класса вливался весенний воздух, помнишь ли, как ворчливым голосом старый учитель Вэрэш говорил о водоразделе? А помнишь, как ты рисовала дома ярко-зеленые вершины гор, густую зелень переплетающихся ветвей, приветливые ели, грибы красными шляпками, цветы. Рисовала ты и бурлящую реку с белыми барашками, камни, покрытые у воды бархатистым мхом, рисовала бурные потоки, навеки расставшиеся друг с другом; тронулись в путь вместе, а потекли врозь, и бегут, бегут они теперь вперед каждый по новому руслу, навстречу неведомой судьбе. Помнишь ли ты, Агнеш, как образуется водораздел? И еще слышала ли ты что-нибудь, кроме стука собственного сердца в тот миг, когда с горящими глазами, дрожа от слабости и всхлипывая от счастья, ты поворачивала ключ в замке и открывала дверь твоего старого жилища?

Агнеш рассталась с Кати Андраш на улице Ракоци ранним утром, а домой она добралась, когда уже сгущались сумерки. Привычным движением нашла она на стене выключатель и повернула его. Однако передняя не осветилась. Электричества не было.

Январский вечер. Ужасный холод. Сквозь разбитые окна врывается ветер. Милая сердцу тюлевая занавеска висит порванная, грязная, закопченная, как прошедшее сквозь битвы боевое знамя.

«Я дома, дома»...- повторяет Агнеш, но слова не радуют ее. На кухне холодная плита, на тарелке несколько картофелин, проросших, высохших, одна из них очищена. Рядом нож и кучка окостенелой, сморщившейся от мороза кожуры. На кухонном шкафу в закрытой банке заплесневелое варенье. Луч карманного фонаря Агнеш шарит по комнате. Круги яркого света пробегают по стенам, полу, мебели... Нет, это не тот дом, о котором она мечтала, в который жаждала вернуться. Холодные стены и мебель...

Где сейчас мама с ее красивыми, гладко причесанными, чуть тронутыми сединой волосами? Где отец с его рокочущим смехом, где Карчи? Так и кажется, что он только что начал бриться и с белым от мыльной пены лицом тихо крадется, чтобы мазнуть ей помазком щеку. Где Ферко, всегда с ног до головы в масле и копоти, вечно занятый своими физическими опытами и не расстающийся с лобзиком? Где все они? Агнеш вспомнилась игра с черешней в июньские дни: мама ставит на стол полное блюдо черешни и отделяет по горсти каждому - Агнеш, Карчи, Ферко, и каждый, как когда-то в детстве, считает ягоды. Что за чудо - во всех трех тарелках поровну! Если сорок три на одной, то и на других двух по сорок три, если на одной тридцать семь, то и на других по столько же, если сто - то по сто. «Как ты это делаешь, мама?» - «А я одинаково люблю всех троих», - говорит мама в ответ. Они пытаются сделать то же, но только мамины пальцы могут так поровну, никого не обидев, разделить черешню. «Как мало я думала о тебе, мама», -упрекает себя Агнеш, и в холодной кухне слышится ее плач. Теперь она понимает: «Дом, это когда все вместе, только все вместе...»

На кровати замерзшая дотверда перина. На одеяле куски штукатурки, пыль, осколки стекла. Агнеш кое-как стряхивает с кровати мусор и голодная, озябшая ложится в постель. Она натягивает на себя все одеяла, но озноб не проходит, стынут руки и ноги, никак не удается заснуть. А за окном грохочет артиллерия. Окруженные фашистские части в отчаянии атакуют освобожденный пештский берег. Из крепости стреляют по жилым домам. Огромное -желтое здание ратуши полыхает огромным, уходящим в самое небо факелом. Снаряд попал в часовню больницы Рокуш, бомба разнесла одну из палат и комнату, где принимались роды. Вот начинает оседать, потом с шумом обрушивается стена, вокруг поднимается облако пыли, слышатся вопли. «Все, наверное, внизу, в убежище, может быть, я одна... одна во всем доме», - думает Агнеш в полусне и снова мысленно прослеживает свой путь домой. Ночь окрашена пламенем пожара, и Агнеш кажется, словно она все еще тащится по Музейному проспекту, подходит к груде развалин; это место когда-то называлось площадью Кальвина. Она ищет старый фонтан, универмаг Феньвеш и в конце проспекта Таможни - мост Франца Иосифа. Но нет универмага, нет фонтана, нет моста... Это как будто улица Юллеи, господи, улица Юллеи! Брошенные винтовки, убитые лошади. Женщины, мужчины перочинными и кухонными ножами, пилами режут на куски, рвут синее замерзшее лошадиное мясо. Кромсают твердую шкуру, вытаскивают кишки, ломают ребра, глаза их горят, рты полны слюны - так бы и вцепились зубами в сырое мясо...

А по развалинам ковыляют люди, таща узлы и корзины, толкая и волоча ручные тележки и тачки. Как будто весь город переезжает на новое место. Спотыкаются, падают, садятся и плачут от собственного бессилия. Какая-то женщина, тяжело дыша, взбирается на развалины, затем робко кладет на снег свой скарб: кастрюлю, несколько поленьев - и с пустыми ручками бредет дальше. Сделав несколько шагов, словно одумавшись, возвращается и снова поднимает с земли свою кастрюлю,

В разбитых, сгоревших магазинах, забыв обо всем, сотнями рыщут люди. Взбираются на сохранившиеся кое-где полки и судорожно хватают чудом уцелевшие богатства: уксус, бумагу от мух, ванильный порошок. Во сне Агнеш снопа попадает на площадь Надьварод. Обессиленная, садится она на поваленную каменную ограду. К ней приближается мужчина лет тридцати - тридцати пяти. На нем потрепанное клетчатое пальто и бирюзового цвета женская шаль. В руках у него банка из-под варенья. Над банкой клубится пар. Он несет суп. Горячий суп. Шагает он медленно, осторожно, кажется, будто он плывет среди обломков, выступает так торжественно, словно хочет принести суп в жертву богу. На углу площади, где когда-то была трамвайная остановка, сидит женщина. Сидит на узле, брошенном на голую землю. И кормит пустой грудью ребенка. Возраст младенца установить невозможно. Костлявыми пальчиками хватает он бескровную грудь матери. Женщина всхлипывает, поднимает глаза. Взгляд мужчины, несущего суп, встречается с ее взглядом. Мужчина еще теснее прижимает к себе банку, еще осторожней переставляет ноги, но он не может оторвать взор от запавших глаз кормящей женщины, от судорожно цепляющейся за грудь детской ручки. Он наклоняется к женщине, протягивает ей банку с супом: выпейте немного.

В витрине магазина сидит мужчина с растрепанной бородой. Сидит неподвижно, только ветер раскачивает его солдатскую сумку, Агнеш даже затошнило от ужаса. Стеклянные глаза мужчины смотрят на нее, смотрят в упор, не моргая. Мертвец.

Агнеш хочется бежать, спастись от этого ужаса, громко закричать. Что стало с городом? Кто построит все то, что сейчас разрушено? Сколько болезней, сколько голодных, какие страдания ждут оставшихся в живых?

На мгновение Агнеш просыпается. Все еще ночь, непрерывно и глухо гремят орудия. «Но я ведь дома, в своей постели...» Словно иглой, кольнуло в сердце радостное чувство. Она наконец согрелась в кровати, в этом уютном гнездышке во тьме военной ночи. Агнеш опять засыпает.

К утру гул орудий смолк. Сквозь жалюзи проникает свет. Агнеш вскакивает с кровати и распахивает ставни.

Голубое небо. Безоблачное, ярко освещенное солнцем небо. И в лучах этого утреннего света преображается все вокруг.

Агнеш обходит комнату. Взволнованно перебирает она книги на полке, поглаживает мамину швейную машину, покрытую вязаным покрывалом, перелистывает школьные тетради Ферко. Мебель, отцовский ящик с инструментами, старые картины на стене... Ведь вернутся же домой мать, отец, оба ее брата. Как счастливо они все заживут!

В нее вдруг вливаются силы, и она с удовольствием берется за дело. В подвале в одном кране есть вода. Агнеш берет ведро и становится вместе с другими в очередь.

- Больше половины не наливайте, - советуют ей соседи.

- Что, мало воды?

- Нет... вы не в силах будете дотащить ведро.

И правда, даже полведра воды трудно нести, и, как ни осторожно она несет, все равно выплескивается. Но зато у нее есть теперь вода для питья, есть чем умыться! Соседи дают ей несколько спичек, во дворе в куче мусора она находит несколько щепок. Надо попытаться растопить плиту. Но щепки не хотят гореть. Кухня полна дыма. Промерзшая, полуразрушенная труба не дает тяги. С тех пор как провели газ, плиту ни разу не растапливали, а это, пожалуй, было лет десять назад. Кладовая пуста. Немного фасоли, может, с полкилограмма муки, на дне банки слой жира с палец толщиной, несколько луковиц - вот с чем приходится ей начинать хозяйничать. Сварив постный суп, она тут же съедает его прямо из закопченной кастрюли. Только в полдень она принимается за уборку. Собирает в совок куски штукатурки с пола, стирает пыль. Агнеш не успевает за -кончить уборку, как дом снова содрогается от взрыва, опять опадает штукатурка, рвется промасленная бумага, которая заменяет в оконных рамах стекло. Она нашла под кроватью две целые застекленные рамы, заботливо укутанные в тряпье. Как хорошо, что она не успела вставить их в окна!

Агнеш опять охватывает отчаяние и растерянность. Как она будет жить одна? Кто знает, сколько немцы продержатся в Буде, когда вернутся домой мать и братья?.. Там, на улицах, рвутся бомбы, и так жутко оставаться одной в покинутой пустой квартире. Наконец она не выдерживает и, набросив на себя пальто, спускается по лестнице на улицу. Может быть, удастся что-нибудь узнать, достать что-нибудь из съестного, может быть, встретить кого-нибудь, кого ищет и ждет.

Но улица такая же, какой была вчера. Г руды развалин и трупы, Дым и копоть. Небо опять заволокло тяжелыми снеговыми тучами. Нужно бежать отсюда. Спасаться, бежать без оглядки. Бежать куда-то, где светит солнце и зеленеют пальмы, где ласково шумит море и люди счастливы.

И она бредет, бредет бесцельно, среди воронок от бомб, обвалившихся стен, вырванных из земли оград. Изуродованные лица мертвых, испуганные, изможденные лица живых, голод, страдания. И где-то, со стороны площади Дэбрентеи, непрерывный гул орудий.

На степе разрушенного дома кусок белой бумаги. Это плакат. На нем темно-синие печатные буквы. Его повесили недавно - бумага совсем еще сырая.

Не верилось, никак не верилось, это было удивительно: у кого-то нашлись силы и желание в такое время печатать плакаты - варить клей и окоченевшими пальцами прикреплять их к станам, вместо того чтобы собирать среди руин для себя топливо, драться за кусок конины, толкаться в очереди за водой. Кто же они, те, что хотят навести порядок, дать совет, помочь ближнему, кто в такое время проявляет заботу о других? «Выходи из подвала... восстанавливай свой дом! Помогай разбирать развалины! Помоги спасти нашу прекрасную столицу от окончательного разрушения и голодной смерти! Венгерская коммунистическая партия».

Она читала, читала со все возрастающим волнением. Ей казалось, что слова плаката обращены именно к ней, что именно от нее ждут сейчас помощи, ждут, чтобы она восстанавливала, убирала, помогала. «А я хотела бежать отсюда, я не видела цели, будущего, не знала, где взять силы... Ну вот, и я тоже нужна».

В это трудно было поверить, но в то же время это было так естественно: тайная сила, вызревавшая под землей, в подполье, о которой упоминали только шепотом, вдруг вышла на поверхность и зовет под свое знамя, призывает к труду испуганных, растерянных людей.

«Помогай разбирать развалины!»

«Конечно, я готова помочь...» - думает Агнеш, снова перечитывая плакат. В ней сразу созрело решение: «Я пойду туда, явлюсь к ним... надо спросить, что именно нужно делать».

Агнеш сама удивилась, как быстро добралась она до Бульварного кольца и нашла там двухэтажный, видавший виды облупившийся доходный дом, к дверям которого был прикреплен лист белой ватманской бумаги. Надпись красными чернилами гласила о том, что это помещение коммунистической партии.

Никого ни о чем не спрашивая, она поднялась на второй этаж. Прямо с лестничной площадки вошла в большой зал. Несколько деревянных скамеек, два письменных стола, вешалка у стены - вот и вся его меблировка. Канцелярские столы старые, облезшие. За одним из них сидит худая женщина в очках и пишет на длинном листе бумаги колонки цифр. На другом письменном столе стоит старая пишущая машинка «Ремингтон», рядом с ней - пустая цветочная ваза. Молодой мужчина одним пальцем что-то печатает. В зале много народу, человек сто. Обстановка напоминает перрон вокзала, куда только что прибыл поезд: отдельные группы людей громкими восклицаниями приветствуют вновь прибывающих. «Шани!.. Андриш!.. Вы живы, вот здорово!..»

Агнеш никто не замечает. Некоторое время она стоит в нерешительности,у нее кружится голова от шума и беготни. Она чувствует себя чужой, никому не нужной. Но вот худощавая женщина, сидящая за письменным столом, обращает на нее внимание и приветливо спрашивает:

- Вы кого-нибудь ищете?

- Нет, но... собственно говоря...- смущенно отвечает Агнеш и подходит поближе к письменному столу. Только сейчас она замечает, что женщина в очках, пожалуй, одного возраста с ней, что ей не больше двадцати двух лет. Но в каштановых волосах ее прячется белая прядь.

- Я Ливия Бакош, - протягивает руку женщина. - Вам нужна помощь?

Агнеш от смущения краснеет. На улице все казалось таким ясным и простым, а сейчас приходится говорить, зачем она пришла сюда. Еще подумают, что ей нужна какая-нибудь справка, что она не была нилашистской... или что она и на самом деле пришла за помощью. Что же ответить? Что она увидела плакат?

К столу подходят двое молодых людей. Один из них высокий, черноглазый, одет в дождевик, на шее серый шарфик, лицо немного бледно, но, несмотря на это, он очень весело и приветливо улыбается. Второй - коренастый, рыжеватый, курносый, представился Агнеш:

- Шандор Мадяр, - а затем повернулся к Ливии Бакош, - Слыхала? Балинт наконец счастлив.

- Да? Ливия Бакош улыбнулась.

Шани Мадяр повернулся к Агнеш и стал рассказывать

- У Балинта, видишь ли, целых два месяца болел зуб, но, когда человек дезертировал из армии, да еще кое в чем замешан, не пойдешь ведь к незнакомому врачу рвать зуб... И этот бедняга каждый день до полуночи мечтал о таком времени, когда он сможет сесть в зубоврачебное кресло и попросить врача вырвать дырявый зуб. Он говорил, что будет после этого более счастлив, чем после первого свидания. Так вот только что его мечта сбылась.

Агнеш и Ливия Бакош громко рассмеялись.

- Не верю, - сказала Ливия Бакош.

Молодой человек в плаще открыл рот и показал свежую, еще кровоточащую ранку.

- Убедилась! - засмеялся Шани Мадяр.

- И не один зуб вырвали у него, а целых два. Идем мы сюда. Вдруг Балинт заметил над запасным выходом одного бомбоубежища большой красный крест. «Зайдем», - говорит он. И так быстро понесся на своих длинных ногах вниз по лестнице, что я едва поспевал за ним. В бомбоубежище виднеется фигура в очках, с красным крестом на рукаве. Балинт подбегает и говорит: «Будьте добры, выдерните у меня зуб». Доктор с улыбкой качает головой и говорит: «Нельзя, сынок, нет ни воды, ни электричества, ни болеутоляющих средств». «А щипцы есть?» - спрашивает Балинт. «Щипцы есть». - «Ну, тогда тащите». Доктор заглянул в рот нашему другу и всплеснул руками: «Воспаление надкостницы, необходимо удалить два зуба. Но только не потеряйте сознания». Балинт раскрыл рот и... больше я ничего не помню - потерял сознание. Балинт потом вытащил меня на свежий воздух. Так было, Балинт, или не так?

Но Балинт уже исчез.

- Такой уж парень, - сказала Ливия Бакош, - как только речь найдет о его храбрости или порядочности, он тотчас же испаряется. - А затем, после паузы, добавила:

- Если бы ты только знала, какой это человек. - И девушка к очках, сразу став серьезной, глубоко вздохнула. - Но ты все еще не сказала, зачем пришла?

- Я, собственно говоря, ни за чем... я прочла плакат...

- Так.

- Я не очень разбираюсь в политике... но в этом вы правы, что-то нужно делать... иначе мы погибнем...

- И ты поэтому пришла?

- Да.

- Ты где-нибудь работаешь?

- Я главный бухгалтер Завода сельскохозяйственных машин. Но уже несколько месяцев не была в конторе.

- Сколько тебе лет?

- Скоро двадцать три.

- Прежде всего сходи на завод, может быть, ты нужна там. - А затем приходи к нам в Мадис, - вставил Шани Мадяр.

- Я запишу тебе адрес, - сказала Бакош. - Мадис - это Венгерский Союз демократической молодежи... А что там - сама увидишь.

На улице Агнеш окунулась в морозный воздух, вокруг были закопченные развалины. Собственно говоря, она ничего не добилась. Она сама знала, что нужно пойти в контору. А Мадис, бог его знает, что это такое. Но записку с адресом она все же спрятала получше.

Агнеш устала, ей хотелось есть. Утреннее воодушевление улетучилось. А еще разбирать развалины бралась, орудовать киркой, лопатой, когда она едва на ногах держится. Сколько миллионов тачек камней, сколько миллионов лопат мусора ждут уборки, сколько миллионов раз нужно напрячь мускулы рук, наклониться, сколько миллионов кирпичей нужно уложить вновь, сколько окон застеклить... И сколько людей способны на такое дело?

Она прислонилась к дереву. На его расщепленном стволе белеют клочки бумаги, листки из ученических тетрадей, прикрепленные кнопками или кусками шпагата. «Ищу сына, Яноша Пала, восьми лет. Кто знает что-нибудь...» «Внимание! Увезенная с обудского кирпичного завода Анна Фрид ищет своих родителей...» «Артиллеристы! Кто видел моего отца, лейтенанта Лайоша Гере, который участвовал...»

Сколько веры должно быть в сердце тех, которые вывешивают эти записочки у развалин, на стенах уцелевших домов во всю длину Бульварного кольца, сплошь оклеивают ими глиняные домишки Обуды и молчаливые ограды Рожадомба? Слезные мольбы, вопль надежды: «Кто видел... дайте знать...»

Агнеш нащупала в кармане записку. «Утром пойду в контору».

Когда у Оперы Агнеш свернула в узенький переулок, ее охватило сильное волнение, сердце забилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Нет, эта улица совсем не походила на прежнюю, на ту, о которой она вспоминала и которую много раз воскрешала в своей памяти. Да и сама она не спешила в контору, весело помахивая портфелем, одетая в легкое летние платье. На ней был костюм Карчи, на ногах грубые ботинки, портянки. Ветер швырял и лицо хлопья снега, распространялся смрадный запах падали, горящих тряпок и резины. На улице был пожар Горел нижний этаж четырехэтажного дома, языки пламени с хлопьями сажи то и дело вырывались из окон. Вокруг дома стояла толпа людей, но никому не приходило в голову тушить. Это было жутко, Искры прыгали в воздухе, и пламя освещало худые, грязные лица, В нескольких шагах от горящего дома какая-то женщина, присев на корточки, разыскивала что-то в снежном сугробе.

Агнеш останавливалась после каждых двух шагов. Тяжело дыша, она с трудом пробиралась через покрытые снегом кучи мусора и щебня, черев ямы. Наконец она оказалась перед знакомым домом. Сердце ее громко стучало, когда она свернула в подъезд и стала подниматься на второй этаж. В огромном окне лестничной клетки чудом сохранилось одно стекло. Небольшое, может быть, всего в сто квадратных сантиметров, но сохранилось.

Она долго и пристально смотрела на этот маленький кусочек голубого стекла и вдруг подумала: сейчас восемь часов утра, она спешит на службу, коллеги ее, наверно, уже все на месте, может быть, зайдет и Тибор, он предстанет перед ней, веселый, приветливый.

Агнеш не заметила, как поднялась на второй этаж. Остановившись перед дверью конторы, она порылась в карманах и достала ключ от двери.

- Вам кого нужно? - крикнул кто-то со двора.

Она обернулась.

- Господи, барышня Чаплар, - удивленно воскликнул тот же голос. Агнеш узнала Ковач, здешнюю дворничиху. Ковач похудела килограммов на двадцать, поседела и постарела. И еще что-то странное было в ней... ну да, один рукав ее пальто был пуст,

- Я сейчас найду тетушку Варгу и пришлю ее к вам, - крикнула Ковач. - Может быть, она здесь в убежище...

- Спасибо, - крикнула ей в ответ Агнеш и посмотрела на дверь, ведущую в контору. Автоматные пули изрешетили ее. На дверях висела белая бумажка. Она держалась на единственном гвозде и свернулась в трубку. Агнеш ладонью разгладила бумажку и прочла: «Приказ. Служащим конторы предоставляю отпуск до 1 февраля. Ранее этого срока без моего разрешения входить в контору запрещается. Председатель правления Эмиль Паланкаи».

«Ч-что? Паланкаи? Они сошли с ума...» Она повернула ключ в замке и, не обращая внимания на приказ председателя правления Паланкаи, вошла. В прихожей было темно, как в подземелье. В бухгалтерии тоже. Окна, оклеенные полосками оберточной бумаги, разбиты, пол усыпан осколками стекла, на мебели пыль, копоть, стекло, кирпич, обрушившаяся штукатурка. Железные шторы спущены до половины. Света, конечно, не было. Через разбитые окна вливался морозный воздух. Ключ от письменного стола был такой холодный, что почти обжигал руку. Агнеш нетерпеливо выдвинула средний ящик стола. В нем были чужие вещи.

- Кто здесь сидел? -вслух спросила Агнеш.

В эту минуту, словно специально, чтобы ответить на ее вопрос, открылась дверь и в комнату вошли мужчина и женщина. Женщину она сразу узнала. Это была тетушка Варга, жена младшего конторщика.

Она не похудела, не поправилась, но что-то в ней все же было новое. Только спустя некоторое время Агнеш догадалась. Волосы Варги не были завиты, как раньше. Гладкие, они были собраны в узел. Да и пальто сидело на ней как-то неловко, словно с чужого плеча. Чем-то ей знакомо это пальто. Правда, оно очень поношено и испачкано. Агнеш смотрит на воротник пальто, затем на пуговицы. Варга становится пунцово-красной. О, конечно, это ее пальто! Ее демисезонное пальто, которое она принесла в контору, чтобы надевать, спускаясь в сырой подвал во время воздушных налетов. Ох, как неприятно!

Варга пришла в себя. Она, подбоченясь, вдруг заорала:

- Вы зачем вошли сюда, барышня Чаплар? Что, читать разучились? Там на дверях приказ, что до 1 февраля сюда никто не имеет права входить. Я отвечаю здесь за все... Что скажет потом господин председатель правления Паланкаи? - Обозленная Агнеш в первое мгновение даже не нашлась что сказать. Но потом в сердцах ответила:

- Я главный бухгалтер. У меня свой ключ, и я имею право в любое время входить сюда. Скажите спасибо, что я не спрашиваю, куда делось мое демисезонное пальто. Я пришла сюда не ругаться, а разыскать моих коллег и работать. А что касается приказа этого нилашистского сопляка Паланкаи, то его я просто сорву с двери и выброшу в корзинку.

Варга из всего поняла только одну фразу, а именно: «Я не спрашиваю, куда делось мое демисезонное пальто», - и для нее этого было вполне достаточно. Какое ей дело, что Агнеш пошла в прихожую, сорвала с двери приказ главного директора и, смяв его, бросила в кучу мусора.

- Здравствуйте, барышня Чаплар, мое почтение, - только теперь произнес мужчина, который во время перебранки Варги с Агнеш робко отошел назад в темную прихожую. - Вы совершенно правы, когда стараетесь навести здесь законный порядок. Мы не останемся неблагодарными...

«Господи! Император!»

- Господин доктор Ремер, ну вот!..- восклицает Агнеш и трясет протянутую ей высохшую, как у мумии, руку.

Доктор Ремер стал, казалось, еще меньше, еще худее, еще морщинистее, чем прежде. Клочок седых волос все еще виднеется на его голове. Он непрерывно что-то жует. Из глаз текут слезы.

- Видите ли, Варга не хотела меня впускать, дескать, нилашисты могут еще вернуться, и тогда Паланкаи ее повесит... Немцы все еще тут, в Буде, а здешний начальник ПВО сказал, что они применят новое страшное оружие. Ну скажите, что можно было ответить на это? Я так ослаб, что не мог силой войти сюда, да и ключ свой потерял. В лагере у меня все отобрали: и очки, и ключи, спасибо еще, что вы, барышня Чаплар, оставили дверь открытой. Я не буду в долгу...- Ремер опустился на шаткий стул и заплакал, как ребенок.

- Я чудом спасся. Это со временем нужно будет описать в книге. Я еще не знаю, что с моей квартирой. Не знаю ничего о жене. Милая барышня Чаплар, я ничего другого не желаю, ничего, только снова зажить с моей женой. И если я буду раздет и разут, если буду питаться одним хлебом с водой, я и тогда буду благодарить бога за то, что он спас меня. Всю свою жизнь, а мне осталось не так-то много, я буду только благодарить моих освободителей. Вы, барышня Чаплар, католичка, вы хорошо знаете, что бог не напрасно определяет, кому жить, кому умереть. И если я остался в живых, то я должен благотворительностью и покорностью воздать должное небу...

Ремер на мгновение сложил руки и посмотрел на потолок. Затем глубоко вздохнул.

- Госпожа Варга, я в прошлом году просил вас спрятать кое-что из моих вещей. Все это я дарю вам. Мне ничего на свете не нужно. Я хочу одного, чтобы все жили счастливо. Я повышаю вам жалованье вдвое и разрешаю пользоваться казенным топливом для своей квартиры.

Тетушка Варга деланно улыбнулась. Сколько она себя помнит, она не только пользовалась казенным топливом, но иногда продавала по мешку угля, что приносило дополнительный доход семье младшего конторщика.

Агнеш продолжала рыться в ящике своего стола. Несколько бухгалтерских заметок, ручка со стеклянным пером, все остальное -чужие вещи. Протоколы, целая пачка протоколов. Она машинально отложила их в сторону, но при этом ее взгляд остановился на первых строчках одного из них: «Протокол заседания Хунгаристского совета Завода сельскохозяйственных машин от 24 декабря 1944 года. Присутствовали: председатель правления Паланкаи, директор-распорядитель Татар...»

Теперь уже с любопытством стала она перелистывать протоколы. Ремер задремал, сидя в кресле. Последнее время он часто засыпал, а когда ходил, то почти всегда испытывал головокружение. Тетушка Варга все еще стояла в дверях прихожей. Она раздумывала: не лучше ли спуститься в подвал и сделать вид, что ничего не знает - вернется Паланкаи, она скажет, что даже не видела, как Ремер и Чаплар вошли в контору. А может быть, Ремер снова станет здесь директором - тогда целесообразнее опять завоевать его расположение.

- О, совсем выпало из головы, - хлопнула она вдруг себя по лбу.

- Для вас, барышня Чаплар, есть письмо.

- Письмо? - Агнеш даже вскрикнула от удивления. - От кого?

- Вчера здесь был господин Кеменеш, Тибор Кеменеш. Так письмо от него.

Агнеш с такой силой хлопнула по столу пачкой протоколов, что Ремер испуганно вскочил со стула.

- Что? Что случилось?

Но Агнеш не отвечает, она стрелой несется в кухню вслед за тетушкой Варгой.

- Письмо... дорогая тетушка Варга, что же вы раньше не сказали. Ну как он выглядит? Не похудел? Здоров? Руки, ноги целы?

- Я особо не присматривалась. Такой, как и был, - сообщает Варга, вытаскивая из ящика буфета маленькую записочку Тибора: «Агнеш. Я жив. Хочу вас видеть. Живу у своих родственников, у доктора Винцеллера. Прошу вас, приходите. Тибор».

«Тибор, дорогой, дорогой Тибор! Пришел, искал меня, хочет видеть».

«Значит, Тибор жив! Передал о себе весточку!» Сегодня же она пойдет к нему. Хотя нет, пока она доберется, совсем стемнеет. Завтра утром, рано утром, она пойдет туда. Тибор... нет, нет большего счастья на свете!

Когда Агнеш возвратилась в комнату, Ремер читал протоколы. Он был багрово-красный от негодования.

- Видели, барышня Чаплар? Вы, значит, знаете, что здесь произошло? Вы тоже присутствовали на этом заседании?

- Нет, мне в июне пришлось уйти отсюда и скрываться.

- Да? - удивленно спросил Ремер - Ну тогда идите сюда, идите и прочитайте, что здесь написано.

Но Агнеш в эту минуту не интересовали протоколы. Какое ей дело до речи Татара о тотальной войне? Она смотрит на записку Тибора и громко плачет от счастья.

Ремер встал, взял под мышку протоколы и побрел в свой прежний кабинет. Затем, передумав, выбрал из пачки протоколов по одному экземпляру, а остальные положил туда, где они были найдены.

Идите сюда, барышня Чаплар, и вы тоже, Варга, -кричит он. Помогите мне поднять эту железную штору.

«А может быть, пойти сегодня... Но нет, невозможно, когда стемнеет, по улицам не пройти. О, хоть бы скорее дождаться завтрашнего утра...»

- Разве ее сдвинуть с места, эту штору? -говорит Варга и дергает за шнур. Все трое повисают на шнуре. Громкий лязг, штора отрывается и летит вниз, на улицу. В комнату врывается свет, Осколки снарядов нанесли комнате лишь незначительный ущерб. Целы и невредимы письменный стол, кресла. Сохранилась и пресловутая кожаная подушка, она лежит на своем месте, в кресле, у письменного стола. Сейф в углу тоже цел. Он только распахнут настежь и пуст. В замке торчит ключ.

Барышня Чаплар, вы свидетель, сейф был пуст, когда я пришел, говорит Император. - А эти документы мы сейчас положим сюда. -Сказав это, он положил протоколы в сейф, из которого таинственно исчезли деньги и ценные бумаги. Затем он запер сейф и положил ключ себе в карман. Тот факт, что Ремер так решительно хозяйничал у сейфа, изменил образ мыслей Варги.

Господин доктор, - обратилась она к нему с приветливой улыбкой, -Я хочу угостить вас жареной картошкой. И вас, барышня Чаплар. Сейчас будет готова.

Спасибо, я не могу ждать, и так я лишь к вечеру доберусь домой,-сказала Агнеш. А Ремер сел в кухне на ящик для дров и, глотая слюну, стал ждать, пока Варга изжарит на противне разрезанную на мелкие кусочки картофелину.

- Госпожа Варга, вы очень хорошая женщина, - сказал он, смягчившись. - Я повышаю вам жалованье. Я хочу ко всем относиться с добротой, несмотря на то, что люди были так беспощадны ко мне. Я не хочу никого обижать, но фашисты пусть погибнут. Я буду бороться за справедливость, милая Варга, и благодарить бога за то, что я спасся, потому что самое главное - это жить. Пусть в одной рубашке, на хлебе и воде, но жить, жить...

А Агнеш в это время уже шла по улице Андраши. Она не чувствовала усталости, слабости, ей не хотелось ни есть, ни пить. Она несла с собой письмо, письмо Тибора.

«Приходите. Тибор. Приходите. Тибор».

Завтра она пойдет туда. С утра пораньше. Она выйдет из дому в восемь часов. Нет, не в восемь. В семь часов, в восемь будет поздно. Идти придется не меньше трех часов, пожалуй, даже четыре... Все равно к одиннадцати она будет там.

А зачем ждать до завтра? Нужно идти сейчас же. Может быть, если свернуть на улицу Арена, то... Что за глупости, она дойдет лишь к рассвету. Придется все же вернуться домой и дожидаться, пока кончится эта бесконечная ночь.

За окном грохочут пушки, землю сотрясает бомбежка. Бомбят немцы. Агнеш не боится бомб, она давно перестала бояться, но в эту ночь она дрожит от страха. Страх снова овладел ею, ей кажется, что к ней вернулись невзгоды прошлых месяцев. Она то просыпается от оглушительного взрыва, то снова погружается в кошмарный сон. Вот она на складе и ее мучит жажда. Вот она скрывается в шляпной мастерской, и госпожа Амалия донимает ее вопросами...

Агнеш просыпается, громко плачет, лоб и волосы ее мокры от пота. Ей страшна эта последняя ночь, отделяющая ее от Тибора, она боится темноты, неизвестности. Она боится судьбы солдата, которого в последнюю минуту боя нашла шальная пуля. Никогда еще так остро не чувствовала Агнеш, что такое война, что такое неуверенность, что значит «нельзя радоваться преждевременно», как сейчас, когда на груди ее, у самого сердца, лежало письмо Тибора и она с трепетом ожидала рассвета.

Утром она проснулась с изможденным лицом. Орудия молчали. Ласковые лучи зимнего солнца прогревали трясущийся в ознобе город.

Агнеш так медленно брела до площади Надьварад, что ей самой стало страшно. Так она и до вечера не дойдет до Фашора. Как ее встретит Тибор? Обнимет, прижмет к себе? О, конечно, что за вопрос! Пусть подольше держит он ее в своих объятиях, обнимает, прижимает к себе, пусть не отпускает... Тибор, какой он сейчас? Худой? Бледный? Здоров ли он? Она пытается представить его себе то таким, то другим. Но Тибор всегда был одинаков, тот самый Тибор, который хвалил перед Императором ее перевод письма в Италию, с которым они вместе слушали Седьмую симфонию, с которым, взявшись за руки, гуляли под цветущими каштанами. Тибор, улыбающийся, всегда иронически настроенный, милый Тибор, хороший, дорогой Тибор не забыл ее, пришел в контору, чтоб найти ее, написал ей записку. Тибор хочет ее видеть... Тибор...

Пока Агнеш дошла до Фашора, она согрелась. Особой усталости не испытывала. Только учащенно, неровно билось сердце и немного трудно было дышать. Она глотала часто, маленькими глотками дымный, пахнущий гарью, холодный воздух. Еще раз проверила номер дома, Она знала его наизусть, но буквы, написанные руной Тибора, были такие милые, такие дорогие... «Мой шурин, доктор Винцеллер». Она смотрела на искалеченные виллы, на сады с поломанными деревьями. Втайне она надеялась, что ей не придется стучаться. Тибор будет в саду, будет ее ждать. Тибор почувствует, что она пришла.

Таблички с номерами, сохранившиеся лишь на немногих домах, были повреждены. Цифры едва можно было разглядеть. Но Агнеш кое-как сориентировалась. В нескольких шагах от угла улицы Байза, за поломанной кованой железной оградой, стояла двухэтажная вилла. Большая полукруглая терраса, спущенные зеленые шторы делали ее похожей на человека в темных очках. В угол дома попала бомба. Но большая часть дома уцелела. В саду дрожали от холода голые кусты. Агнеш остановилась у калитки и подождала немного. Она надеялась, что вот- вот дрогнет куст и из-за него выйдет Тибор или подаст голос. Как дети, играющие в прятки: «Я здесь, ищи меня».

Но никого не было. Лишь ветер покачивал ветви, жалюзи равнодушно смотрели на мир. Никто не помог Агнеш найти дорогу к ее милому. Парадным входом в виллу в мирное время, по-видимому, служила терраса. А сейчас на огромных, когда-то застекленных дверях висел большой замок. Правда, замок этот был чисто символическим знаком, так как стекол в створках двери давно не существовало. Развороченный угол дома, стеклянная дверь без единого стекла, и на ней висит огромный ржавый замок. «Плевать я хотел на тебя, бомба, и на тебя, война, - Мой дом - моя крепость».

Агнеш несколько раз обошла вокруг дома. Наконец за баррикадой из бензиновых бочек, грудами мусора и поленницами дров она обнаружила небольшую лесенку, ведущую вниз, и в конце ее -облезлую коричневую дверь. Она постучала. «Только бы вышел он, Тибор, господи, только бы он...» Дверь приоткрылась, в щель просунула голову строгая дама в черном. Зачесанные назад и собранные в пучок волосы, платье без всяких украшений, открытое лицо, прямой узкий нос. «Посмотрите, Агнеш, такую статую мастер вылепил бы одним движением» ,- сказал бы про нее Тибор.

- Кого вы ищете?

- Тибора. Тибора Кеменеша... Я Агнеш Чаплар.

- Пожалуйста, я провожу вас.

Дверь отворилась. Женщина в черном не заметила протянутой для приветствия руки Агнеш. Может быть, потому, что это экономка, которая не позволит себе здороваться за руку с гостями хозяев, а может быть... Агнеш с опасением и тревогой оглядела себя с ног до головы. Там, на улице, все были одеты так же, как она: в грубые ботинки, свитер, мужские брюки. Еще полчаса назад она чувствовала себя в лучших шерстяных брюках Карчи очень хорошо, но это было там, а здесь... Агнеш казалось, что здесь действуют другие законы.

Она пошла следом за женщиной в черном. Агнеш была так смущена, что даже споткнулась об угол ковра. Они прошли по большому холлу. Сквозь щели жалюзи света поступало мало, но Агнеш все же разглядела огромные филодендроны в горшках и большие кресла в полотняных чехлах. В окне что-то сверкнуло. Стекло? Господи, и стекло сохранилось в окнах! В доме почти не видно следов «осады», он выглядит таким, какой бывает в летние дни квартира, жильцы которой выехали на Дачу.

Экономка направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Здесь лежал свернутый у стены ковер, а на поворотах лестницы, у подставок для цветов, лежали мешки с песком, стояли жестяные посудины с водой.

Откуда-то из комнат неслись звуки рояля. Агнеш, которая и до этого чувствовала себя, словно во сне, на мгновение даже остановилась. Кто-то играл Крейцерову сонату. Тибор?

- Прошу сюда, - сказала экономка и открыла створку белой двери. -Барышня Чаплар. - В следующее мгновение Агнеш увидела Тибора.

Тибор стоял у рояля, совершенно здоровый, гладко выбритый, в чистой рубашке с любимым синим галстуком и теребил рукав серого пиджака. Он посмотрел в сторону двери только тогда, когда женщина в черном произнесла фамилию Агнеш.

Агнеш с радостью бросилась бы с распростертыми объятиями навстречу Тибору, но у нее едва хватило сил переступить через порог.

- Тибор! - прошептала она, и на глаза ее навернулись слезы.

- Ну, ну, малютка Агнеш! Как мило, что вы пришли, - сказал Тибор с искренней радостью и поспешил ей навстречу. Секунду он колебался, затем склонился, вежливо поцеловал руку и на миг прижал к себе Агнеш. В следующее мгновение он уже повернулся.

- Агнеш, разрешите вам представить мою сестру Эву.

Крейцерова соната прервалась на середине такта. Из-за рояля встала женщина лет двадцати пяти - тридцати и закрыла его.

- Эва, милая, ты еще не знакома с Агнеш Чаплар, отличным главным бухгалтером Завода сельскохозяйственных машин.

- О, мы почти знакомы, я столько слыхала о вас! Здравствуйте, дорогая!

Две женщины мгновенным взглядом окинули друг друга с ног до головы. Халат из тяжелого шелка и громоздкие мужские башмаки, безукоризненные чулки и заштопанный свитер, французские духи и лицо, огрубевшее от дождя и ветра. В приветливом рукопожатии ревниво и враждебно сошлись теплая, мягкая рука и сухие пальцы с коротко остриженными ногтями.

- Садитесь, пожалуйста, дорогая. Чаю? Кофе? Хотя бы для того, чтобы вы остались вдвоем, - рассмеялась Эва и скрылась за дверной шторой.

«Запомню эту картину...» - думала Агнеш. С детских лет она «собирала» образы. Если ей что-нибудь нравилось, что-нибудь производило на нее сильное впечатление, она старалась сохранить это в памяти.

Глубокие удобные кресла, как хорошо свернуться в клубок и отдыхать в них! Низкий круглый столик, на нем кружевная скатерка и хрустальная ваза. У стены старинный комод, в каком-то замысловатом стиле. На комоде большие часы, с одной стороны фигура женщины из белого фарфора, с другой - пухлые фарфоровые дети с корзинкой, полной темно-лиловых фиалок Часы только что прозвонили - совсем как чистый далекий звон сельского колокола. Раз, два, три. Три четверти одиннадцатого.

На окнах кружевные гардины до самого пола, на рояле открытые ноты - Крейцерова соната... На кремовых шелковых обоих над цветами странной формы порхают сказочные синие птицы. И перед ней сидит Тибор... Только бы не просыпаться, только бы это все было наяву. Она здесь вместе с Тибором.

Тибор сел в кресло напротив и молча смотрел на Агнеш. «Как она похудела, - думал Тибор, - выглядит, как мальчишка... и как она хороша, у нее пепельные волосы. Надо было бы поцеловать ее, поцеловать, наконец, настоящую девушку, у которой волосы золотисто-пепельные и тогда, когда парикмахеры вот уже полтора года не получают краски для волос... Кажется, она никогда не красила губы. Собственно говоря, крашеные губы - это безвкусица. Затошнить может, если в кафе подадут стакан со следами губной помады... Какая красивая кожа у этой девочки, как плохо скрывает ее грудь широкий свитер! Вот такую бы жену иметь... Она, наверно, еще девушка...»

Агнеш смотрела на него любопытным счастливым взглядом.

Тибор вскочил.

- Мы даже не поцеловались, Агнеш!

Он хотел еще что-то сказать, какое-то ласковое слово, но почувствовал, что к его рукам неловко и пылко прижалась рука девушки. Через грубую ткань своего костюма и несколько одетых друг на друга свитеров он почувствовал, как дрожит и трепещет тело Агнеш. «Если я захочу... сейчас...»

Агнеш закрыла глаза. Она была бледна и не могла произнести ни слова.

«Не устроит же она шума, не станет требовать, чтобы я женился на ней... Почему же не?..»

Но в Тиборе наряду с желанием росло какое-то необъяснимое чувство стыда. Он вдруг почувствовал, что Агнеш стоит выше его прежних знакомых девушек, даже выше него самого. Он только сейчас понял, что Агнеш останется чистой даже в том случае, если сейчас... Агнеш любит его так, как любят в шестнадцать лет в мальчишеских снах, беззаветно, не думая о себе, и не потому любят, что хотят выйти замуж и стать женами и матерями, а становятся женами и матерями потому, что любят. Агнеш всегда будет считать его своим мужем, даже если не увидит его больше... Тибор еще не выпустил ее из объятий, но знал, что он ничего не посмеет сделать, с любой другой девушкой - да, но с этой не посмеет.

- Тибор...

Агнеш чувствовала, что все прошлое и все будущее заключено в этом поцелуе. В нем - вознаграждение за страдания прошедших месяцев, любовь, радость, обещание. Вздрогнув, она вдруг почувствовала, как рука Тибора сползла с ее плеча и настойчиво потянулась к талии, потом она снова почувствовала, как руки Тибора гладят ее плечи и руки, гладят почти по-дружески, по-братски.

- Не сердитесь, Агнеш, видите, я сделал вам больно. - Тибор достает из кармана белый батистовый платок и нежно вытирает им губу Агнеш, на которой показалась капелька крови.

Эва умышленно долго не появлялась. Они смущенно сидели опять друг против друга, в креслах. Тибор сам не знал, благородно он поступил или глупо. Когда он впервые в жизни был на охоте в Шомошском лесу Хофхаузеров, то заблудился и в зарослях дубов и кленов увидел козулю. За ужином он хвастливо рассказывал, что пожалел бедное милое животное. «Не хватало, чтобы ты ее застрелил, - сказал тогда старый Хофхаузер. - Запрещено охотиться на козуль. И, кроме того, не переживай, она все равно убежала бы у тебя из-под носа». Гости рассмеялись. Гм... кто знает, действительно ли это зависело только от него?

Агнеш ничего не имела бы против, если бы Эва вообще не возвращалась в комнату, если бы Тибор продолжал неподвижно сидеть, сидеть бы так вечно, сидеть, сохраняя на губах вкус поцелуев в этой усыпляющей, одурманивающей атмосфере счастья, в этих мягких уютных креслах. Часы, увенчанные фиалками, снова заиграли. Одиннадцать звонких ударов маленького колокола. На окнах кружева до пола, на стене синяя птица, на рояле Крейцерова соната... Это нельзя забыть.

Эва принесла чай, консервированное молоко и тарелку яблочных оладий. Тибор весь отдался еде.

Эва с иронией и удивлением смотрит на Агнеш и, заметив пораненную губу, начинает быстро разливать чай.

- Я спешу, - неожиданно и резко говорит Агнеш, перебивая Эву на половине фразы. Та рассказывала как раз, что ее муж, полковник доктор Дюла Винцеллер, прислал за ней машину, но, конечно, в самую последнюю минуту. Пока она занималась упаковкой мебели, Будапешт был уже полностью окружен, и она, слабая женщина, оказалась здесь одна в этом ужасе. Родители ее остались в Буде, попасть туда было уже невозможно. О Тиборе никаких вестей... потому что Тиби - просто глупец, мало ли что он был в ссоре с Дюси, он свободно мог прийти сюда... Дюси не такой человек, чтобы выдать своего шурина, даже если тот дезертир, - нет, ни в коем случае. Он настоящий венгр, знает, что такое гостеприимство, и вообще его не было дома. Сейчас не следует даже говорить в таком тоне о бедняге, нужно успокоиться...

- Я спешу, - снова сказала Агнеш и сама больше всех удивилась сказанному. Куда ей спешить? Вместо того чтобы сидеть еще и смотреть на Тибора...

У калитки сада Тибор быстро, но вежливо простился с ней.

- Извините, я вас не провожаю домой, Агнеш... в городе еще идут бои, и мне не желательно выходить из дому. Но я приду к вам, обязательно приду... Может быть, не в ближайшие два дня, но вскоре мы обязательно увидимся... Мы о многом поговорим... и в концерт сходим. Помните, мы ведь должны друг другу «Мейстерзингеров»! Берегите себя, я приду к вам... и мы обо всем поговорим.

Рука Агнеш холодна как лед. Поцелуй Тибора жжет ей руку. Она почти бегом идет по направлению к площади Лэвэльде, там она вдруг резко останавливается: ближе было бы идти домой по улице Фиуме. Она возвращается. Нет, на виллу она не будет смотреть, но все же с тоской смотрит сквозь ограду.

Она не хочет сейчас вспоминать об этом, не хочет признаться себе, что разочаровалась, что хотела быть счастливой, что хотела запечатлеть все в своей памяти таким, каким оно было в момент, когда часы пробили три четверти одиннадцатого. Прощание.

Тибор подчеркнуто быстро возвратился в комнату.

Эва снова сидела у рояля и, когда вошел брат, стала насмешливо наигрывать свадебный марш из оперы «Сон в летнюю ночь».

- Ты бестактна, - сердито буркнул Тибор.

- Та-ра-та, ра-рам-там-там...

- Прекрати! - Берегись, Тибор, ты на ней женишься!

- Я-я?

- Конечно, ее может взять в жены и вацский епископ, но он дал обет безбрачия.

Тибор перебирал книги на полке.

- Когда ты смущен, то спешишь уткнуться в книгу. Помнишь, после скандала в Рике к тебе зашел папа, и ты со страху стал читать поваренную книгу. Взять шесть яиц...

- Ты глупа...

- Я подумала: эта девочка, наверно, умеет хорошо готовить. Сытные и дешевые блюда: картофель с паприкой, кнедлики с маком. И какие у нее, наверно, красивые ноги, конечно, эти грубые ботинки... Я должна признать, что в богатой коллекции твоих девиц эта девочка самая волнующая. У нее свои собственные пепельные волосы.

- Ты кончила?

- Что с тобой, ты даже похудел? Не дала ли она тебе пощечину? -спросила Эва и пожала плечами. Затем, искоса наблюдая за братом, снова села за рояль.

- Держу пари, что ты читаешь Овидия.

- Проиграла, - буркнул Тибор и занялся толстой книгой. Много раз читанная «Божественная комедия» открылась сама собой на третьей главе, на строчках, которые помогали Тибору при любом душевном состоянии забыть обо всем:

Доктор Аладар Ремер добрел до своей старой квартиры, держа под мышкой стоптанную женскую туфлю и мешочек сухого гороха. Ключа не было, да в нем и нужды не было - дверь оказалась без замка. Но если бы даже замок и был, он все равно не явился бы преградой, так как в дверях не хватало большой, с квадратный метр, филенки. В прихожей остались неповрежденными только две стены, а из кабинета исчез огромный резной письменный стол. Император добрел до книжной полки, сел на пол и громко заплакал. Он не испытывал никакой боли, да и голод чувствовался не очень сильно. Его угнетала царящая неразбериха и собственная беспомощность. Он мечтал о чем-то неопределенном, может быть, теплых мягких объятиях, о свежей постели, о ласке жены, а может быть, о старом кресле перед камином, о томике стихов Гёте и чашке чая. О чем-то таком, ради чего стоило бы жить дальше. Об Ольге он не знал ничего. Когда его забрали и держали в тюрьме, устроенной в здании бывшего учительского института на улице Силарда Рэкк, он все надеялся, что жена придет за ним. «Она не может оставить меня здесь, не может оставить...» - исступленно бормотал он. Ему вспоминались лучшие минуты их совместной жизни, белое теплое тело жены, и его начинала одолевать мучительная тоска; порой ему казалось, будто он сходит с ума. «Не может она оставить меня здесь». Он вспоминал о купленных Ольге драгоценностях, о восторженных восклицаниях и поцелуях, которыми она встречала его, когда он приносил ей из магазина шелковые тряпки. «У нее было всего сто десять пенге, когда я женился на ней, пять тысяч дал я ей в первую же неделю на платья... Нет, она не оставит меня здесь». Он воскрешал в памяти и другую картину, ту ужасную ночь, когда Ольга настаивала, чтобы они разошлись. Сейчас, в разгромленной квартире, сидя, съежившись, на ковре, озаренный ярким светом солнечного дня, он не верил, что Ольга вернется. Когда его забрали, наверное, тотчас же был оформлен развод. Может быть, Ольга снова вышла замуж, может быть, за фашистского офицера и сейчас живет в их вилле, на горе... А может быть, он уехал на запад, да, скорее всего, и она уехала с ним на запад, и теперь живет в Германии или в Швейцарии, и он ее больше не увидит. Доктор Ремер плакал, громко всхлипывая. Он уже не думал ни о чем, он плакал, как ребенок, который давно уже забыл о том, что ударился, или о том, что его испугало, или о том, что хотел есть, но продолжал плакать.

Он не слыхал, как кто-то вошел в комнату, и только тогда вздрогнул, поднял голову с застывшим непониманием во взгляде, когда с громким воплем к нему бросилась женщина с желтой, как пергамент, кожей, спутанными волосами, худая, как скелет, незнакомая и в то же время очень знакомая.

- Ольга! Ольга!

- Мышонок мой!

Она обняла его, помогла ему встать и отвела в единственную уцелевшую в квартире комнату по другую сторону лестничной площадки, посадила, набросила одеяло на его дрожащие плечи. Через несколько минут он пришел в себя и даже заметил, как постарела его жена: на лице морщины, в движениях усталость, особенно, когда она бросает в огонь остатки сломанной мебели. Перед большим, обвалившимся черепичным камином стояла печка-времянка с разбитой плитой. Печка ужасно дымила, тепла давала мало. На ней в кастрюльке кипела какая-то неопределенная жидкость. Здесь, в прекрасной спальне Ольги, выбитое стекло огромного трехстворчатого окна было заклеено пузырящейся бумагой. На веревке, протянутой над французской кроватью, сушились блузка и комбинация. На полу перед венецианским зеркалом стояла старая дорожная корзина с топливом: ножками от стульев, обломками балок, какими-то планками. Труба жалкой печурки входила в камин, но от пробивающейся сквозь щели копоти на кремовых стенах комнаты образовались темно-коричневые полосы.

Доктор Ремер, выпив кружку теплого, несладкого, настоянного на каких-то ужасных травах чая, дремал в кресле. Только через несколько часов до него, наконец, дошло, что его жена непрерывно рассказывает, рассказывает что-то. Начала рассказа он не помнил, а середины не понял.

- Бог его накажет! Накажет! Судьба не пощадит его ребенка! Будь он навеки проклят! Если есть бог, он накажет его! Как только тебя забрали, ангел мой, я пошла к нему, на коленях просила его освободить тебя из тюрьмы. Я отдала ему свою золотую цепь, отдала бриллианты, все отдала... Он задрал нос, требовал еще, я сказала - больше у меня ничего нет. На следующий день пришли из гестапо с обыском, перевернули все вверх дном. Искали лондонские письма... Это Татар заявил на нас, другой никто не мог, будь он проклят... Я написала ему! Еще в июне, с кирпичного завода... написала, что меня увозят оттуда, просила его помочь, но он не помог... Радовался, что мы подохнем, радовался, что погибнем, что он сможет захватить мое имущество, виллу, жить здесь с любовницей... Чтоб их бог наказал... Нет, нет, на бога нечего надеяться, я сама сделаю, вот этими ногтями я выцарапаю ему глаза. Он разорил нас, погнал на смерть, я больная, у меня что-то с легкими...

Упав на кровать, Ольга плакала, громко всхлипывая. Доктор Ремер не чувствовал ничего, кроме усталости. Ему было хорошо сидеть здесь: в печке потрескивали поленья. Выпить бы еще чашечку теплого чаю и лечь в кровать, настоящую кровать, укрыться с головой, как любил делать в детстве, и спать... хорошо бы поспать. Вдруг в комнату вошел Татар. Может быть, он и стучал, но стука никто не слышал. Он появился в комнате так неожиданно, как в опере из люка появляется бес или как в страшных сказках - смерть: «Ты звал меня, я здесь».

Он похудел, на нем был приличный костюм и приличное пальто. На голове вместо шляпы русская меховая шапка. В одной руке он держал корзину, покрытую кухонным полотенцем, в другой -поднятой вверх и вытянутой вперед, покачивалась, как боевое знамя, бутылка вишневого сока. Минуту он стоял молча посередине комнаты, под неподвижными застывшими взглядами Императора и Ольги. Затем, словно он много раз репетировал эту сцену перед зеркалом, направился прямо к кровати. Он осторожно поставил корзину и бутылку вишневого сока на маленький столик. В корзине под полотенцем можно было увидеть красную эмалированную кастрюлю, маленькую четырехугольную буханку хлеба и кусок колбасы, размер которого определить было нельзя.

Доктор и Ольга, не отводя глаз, следили за каждым шагом Татара, как прожектора противовоздушной обороны ведут пойманный лучами вражеский самолет. Татар неожиданно повернулся, закрыл на мгновение своим телом корзину, широко развел в стороны руки и остановился перед доктором.

- Я-таки дожил до этого дня! Я снова вижу вас! Сколько бессонных ночей провел я, сколько тревог и волнений пережил! Дорогой господин доктор! Мы снова вместе! Если бы вы знали, сколько я перетерпел из-за вас! Два раза меня допрашивали в гестапо! Помните, я говорил вам, берегитесь Паланкаи! Сколько раз предупреждал вас, не правда ли? А Карлсдорфер, вот лицемер! Ведь у него были деньги! За сто тысяч форинтов гестапо готово было отпустить вас, но он не дал денег! Ой, дорогой господин доктор, вы все же выжили! Есть бог, теперь я твердо знаю, что бог есть!

Доктор Ремер, как завороженный, смотрел на чуть-чуть сползшее с корзины посудное полотенце. Красная эмалированная кастрюля напомнила ему о прекрасных обедах. Он чувствовал запах горячего мясного супа, нос его улавливал тонкие ароматы воображаемых блюд, ноздри задрожали, и он стал судорожно глотать слюну. Затем видение мясного супа с тонкими, как ниточки, лапшинками, кусочками петрушки и кружочками моркови исчезло, и вместо него появилось видение фасолевого супа: жирного, коричневого навара, в котором среди драгоценных камешков пестрой фасоли утесом возвышался кусок свинины... О, если бы в кастрюле был фасолевый суп!.. Доктор Ремер почти бессознательно слушал болтовню Татара. - Я отомщу за ваши страдания, отомщу, пусть даже ценою собственной жизни! Я разыщу этого проклятого нилашиста... Я передам его властям! Прошу вас, господин доктор, доверьтесь мне, поверьте, что единственный преданный вам человек - это я! Скажите, что вы мне доверяете!

Жена Ремера сидела на краю кровати, в полуметре от корзины. Она смотрела на вишневый сок. Она пыталась смотреть на что-нибудь другое, на мужа, на Татара, пыталась следить за тем, что говорит управляющий фирмой, но слова отскакивали от ее барабанных перепонок как горох от стены. Она не разбирала слов, потому что все они имели для нее в эту минуту только одно значение: «Этот вишневый сок ваш».

- Скажите, что вы мне доверяете, господин доктор. Нет у меня другой цели в жизни, как только верно служить фирме...

- Пожалуйста, дорогой друг... пожалуйста, садитесь, благодарю, очень благодарю вас за вашу преданность...

- О, я только... самый элементарный долг человека... После такой ужасной бури... и если это вас не обидит, я хотел бы... немного пищи... Мы тоже очень нуждаемся, но моя мама будет теперь каждый день посылать вам немного еды. Если разрешите, сударыня, немного фасолевого супа... Он, пожалуй, еще не остыл, пожалуйста. Я завтра вернусь, если господин доктор даст указание приступить к работе, созвать работников в контору, составить опись имущества, подготовить заявление о привлечении к уголовной ответственности нилашистских преступников... К тому времени господин доктор немного придет в себя, и, если вы разрешите, приятель моего шурина - отличный каменщик... Я его еще сегодня пришлю привести в порядок квартиру.

Жена Ремера медленно разобрала корзину. Стоя спиной к мужчинам, она развязала тонкий шпагат, удерживавший бумагу на бутылке с вишневым соком. Старый пергаментный колпачок громко зашуршал. Ольга вздрогнула, как вор, пойманный на месте преступления, но все же вытащила из бутылки наполовину высохшую ягоду, твердую как камень, и, млея от наслаждения, положила ее в рот. Потом она сняла крышку с кастрюли. Поднялось облако пара, в затхлой, продымленной комнате торжествующе распространился аромат фасолевого супа.

- Я уже заготовил доверенность, господин доктор, - подобострастно сказал Татар. - Я всей душой предан вам... пожалуйста, у меня есть ручка.

Татар полез в карман и побледнел. Рука его остановилась на полпути. Какая глупость! Он все до мелочей рассчитал так предусмотрительно, как капитан корабля, плывущего в океане, а про самопишущую ручку забыл. Забыл о том, что массивный золотой паркер принадлежал доктору Ремеру.

Но замешательство его длилось всего лишь секунду. Рука его теперь уже твердо, без дрожи продолжила свой путь. Он достал из кармана ручку.

- Может быть, я доставлю вам маленькую радость, господин доктор. Я сберег вам... пожалуйста, в знак того, что каждый день ждал вас, - ваша ручка!

И дрожащие, худые, как у скелета, пальцы доктора привычным движением взяли дорогую, такую знакомую вечную ручку. Казалось, он снова сидел в конторе и, как прежде, облеченный всей полнотой власти, решал дела Завода сельскохозяйственных машин. Его охватило чувство умиления, когда он увидел свою привычную подпись на белом листе бумаги под отпечатанными на машинке строчками: «Поручаю господину управляющему Татару...» Татар исчез так же внезапно, как и появился. Его появление могло показаться галлюцинацией, если бы не остались явные знаки реальности его в виде посудного полотенца, белого в красную клетку, полной кастрюли фасолевого супа, хлеба, муки, домашней колбасы, вишневого сока, заботливо уложенных на дне корзины двух тарелок, двух ложек, двух кружек и вечной ручки в руках доктора Ремера.

Подавая мужу тарелку супа, госпожа Ремер предупредила:

- Ешь не спеша, ты еще не совсем здоров.

Доктор с такой силой схватил тарелку что суп пролился на руку. Он хотел что-то сказать, но не мог, он глотал, глотал, задыхаясь и не пережевывая фасоль,

- Он принес мне мою ручку...

Жена не сводила глаз с вишневого сока.

- Он принес мою ручку, а я бы никогда не узнал, что она у него...

- Паланкаи всегда был темным, мерзким типом, - сказала Ольга.-Можно было сразу, по глазам определить этого нилашиста.

- Японский учил... японский!

- Татар всегда приносил масло, даже тогда, когда достать его было невозможно.

- Заводу без Татара не обойтись.

- Преданный человек.

- Преданный, - подтвердил доктор,

- Такого человека надо ценить.

- Я доведу Паланкаи до виселицы...

- Он пришлет своего шурина.

- Какого шурина? - испугался Ремер.

- Ну, Татар сказал... пришлет своего шурина, каменщика. Дать тебе вишневого сока, мышонок?

- Лучше еще фасоли, если можно.

Ольга погладила высохшую, как мумия, голову доктора Ремера.

- Побереги желудок, дорогой мой, у тебя язва.

- Дай еще немного.

- Опять будет тяжело в желудке, - сказала жена, но оставшийся суп все же разделила пополам. - Ты уже двадцать лет не ел фасоли.

- Мы начнем новую жизнь, Ольга, - взволнованно произнес доктор, собирая мякишем хлеба последние капли супа со дна кастрюли. -Мы будем жить счастливо... - и, осоловев от еды, откинулся на спинку кресла.

Ольга положила немытую кастрюлю и тарелки обратно в корзину.

- Нужно срочно телеграфировать в Лондон, - сказала она и посмотрела на мужа... но доктор уже спал. Лицо его было бледно, нижняя челюсть отвисла, он выглядел мертвецом.

Жена остановилась перед венецианским зеркалом. На мгновение она увидела себя такой, какой была год назад: полной, выхоленной, со свежей прической. Затем она с ужасом увидела морщины, бледные губы, лихорадочно блестящие глаза, дряблую шею и, дрожа, почувствовала, что у нее, как обычно по вечерам, начинается озноб и повышается температура. «Начнем новую жизнь!» - сказала она своему изображению в зеркале. Затем отошла к столику. По ее лицу ручьем текли слезы. Она быстро, не переводя дыхания, выпила весь сок из бутылки.

Главный инженер Лорант Чути первую ночь после освобождения проспал у Чизмашей на кровати Яни Хомока. Он отказывался, не хотел принять предложенный ночлег, не хотел участвовать в и без того скромном ужине хозяев, но выбора у него не было. Тополино был поврежден и стоял на заводском дворе - хорошо еще, что удалось вообще сохранить его. В районе Барачки еще шли жестокие бои, так что и на исправном автомобиле и при наличии проходимых дорог ехать все равно было некуда.

Дома Чути всегда спал у открытого окна, укрывался легким одеялом, перед сном принимал таблетку севенала и читал в постели.

«Нет, мне не уснуть, я слишком переволновался и устал», - подумал он, ворочаясь под тяжелой, жаркой периной. Но через полминуты он уже спал.

У Чути закоченели руки и ноги. 24 часа провели они с Яни Чизмашем, Яни Хомоком и Габришем Бодза на паровозе. Ночь была тревожная, прожектора бороздили небо. Острые стрелы их лучей устремлялись к ним отовсюду, казалось, что они ищут именно их. Но страшней был наступивший день: хмурое свинцовое небо, тишина и мучительное, сводящее с ума ожидание. Что будет? Двигается ли линия фронта? Свалка старого железа находилась на ничейной земле, в каких-нибудь двухстах метрах от советских позиций. Со всех сторон можно было ожидать бомб, мин. Кроме того, вагоны. «Надо было мне остаться дома в Барачке... зачем я оказался здесь, стоило ли вмешиваться?..» - «Стоило» - ответил он сам себе и посмотрел на своих товарищей: на одноногого Яни Чизмаша, широкоплечего Яни Хомока и скуластого Габриша Бодзу. «Они не задумываются над этим, нет, не задумываются. Защищают, спасают имущество Ремера. Имущество Ремера? Странно». Прижавшись друг к другу, они сидели на паровозе молча, чтоб их не обнаружили. Безжалостно дул западный ветер, высвистывая в обломках железа леденящие душу фуги. Яни Хомок подсел ближе к инженеру и прикрыл его колени одеялом... Затем неожиданно заговорили орудия, и Чути, взобравшись на груду металла, с удивлением увидел, что советские пушки стреляют не по заводу, а куда-то через него: снаряды проносились у них над головами. Несколько часов спустя со стороны завода послышались автоматные очереди и громкие крики, зачастили вспышки огня. Не прошло и двух часов, как линия фронта двинулась вперед, немецкая артиллерия смолкла, не известно откуда появились на поле русские пехотинцы в белых маскировочных халатах, а почти на самом горизонте, из-за приземистых маленьких домиков выкатились темные силуэты танков. Чути, Хомок, Чизмаш не успели еще прийти в себя от этого волнующего зрелища, когда несколько советских автоматчиков окружили их. Чути скорее с любопытством, чем со страхом, покорно зашагал между ними в штаб.

Допрос длился недолго. Их привели в одноэтажный домик к высокому старшему лейтенанту. «Я пленный», - подумал Чути, он никак не мог представить себе это. Но в плен их не взяли. Несколько минут спустя им дали сопровождающего и предложили вернуться на завод. «Куда?» - спросил Чути. Переводчик - круглолицый молодой парень, студент отделения венгерской литературы и языка Московского университета, повторил: «Можете возвращаться на завод. Район улицы Месеш уже освобожден».

«Вот и все?» - подумал Чути, подходя к воротам завода на улице Месеш. Верный паровоз тащил обратно груженые вагоны. «Вот и все?» Потом он заметил у заводской ограды молодого красноармейца. Русоволосый, еще безусый паренек, с голубыми удивленными глазами осторожно, как бы крадучись, продвигался вдоль ограды. Вещевой мешок сполз у него немного набок, рот был полуоткрыт; словно он еще говорил, но голоса его не было слышно, движение осталось неоконченным, открытые глаза не видели ничего. На виске алела маленькая капля крови... И никогда никто не узнает, что было его последним словом, на чем остановился последний взгляд его удивленных голубых глаз, о чем думал в последнюю минуту двадцатилетний юноша в чужой стране, у железной ограды завода.

И Чути больше не осмелился говорить про себя: «Вот и все». Он подошел к солдату, закрыл ладонью голубые глаза и прикрыл своим платком остывшее лицо.

На заводе немцев уже не было. Кое-где виднелись следы боев. В здании заводоуправления были выбиты все окна, перед механическим цехом зияли две огромные воронки от бомб.

Главный инженер Чути смотрел сейчас на завод как-то совсем по-иному, как бы другими глазами. Перед ним стояли холодные печи, пустые цехи, неподвижные, словно застывшие, машины... Было так тихо, что весь завод казался каким-то огромным умершим великаном. «Входите же, господин главный инженер», - пригласил его одноногий Яни Чизмаш. И Чути вдруг подумал о том, что за двадцать пять лет он не побывал дома ни у одного рабочего, не представлял, как они живут, о чем говорят, есть ли у них книги. И сейчас он смущенно, испытывая неловкость, шел за двумя Яни. Он был рад, что старый Чизмаш и его больная жена уже спят и только они втроем сядут за кухонный стол, есть постный суп. Он был рад горячей пище, а после ужина, когда Яни Хомок сказал ему: «Ложитесь здесь, господин главный инженер, на мою кровать, а мы с Яни пойдем спать в кладовку, там у нас стоит железная кровать», -Чути долго отказываться не стал.

Кафельная печка еще излучала немного тепла, сквозь приоткрытую дверцу ее были видны тлеющие красные угольки. Красноватый свет тускло освещал кухню, незнакомые предметы. Пережитые волнения, далекая канонада, тяжелая клетчатая перина, непривычный матрац - все это так подействовало на Чути, что он во сне бросался в атаку и сражался с драконами.

Еще днем, когда их допрашивали в русском штабе, как бы он ни отрицал это даже перед самим собой, он чувствовал себя героем. Ему казалось, что из них четырех у него наибольшие заслуги в спасении паровоза, всего состава. И вот там от переводчика он узнал, как были спасены мартеновские печи, эмалировочный цех, почему не взлетел на воздух завод. Кто мог подумать такое про Чизмаша, про этого невысокого, худощавого молчаливого человека. Верно, в глазах Чути он был способнее многих других. «Ну, дядя Чизмаш, все будет в порядке, верно?» - спрашивал Чути, поручив ему работу посложней, но ответа он никогда не ждал, да и что тот мог ответить ему, кроме; «Все будет сделано, господин главный инженер...» И этот Чизмаш, в свои шестьдесят лет и со своим закоренелым ревматизмом, сделал то, чего никто другой сделать не решился. Когда немцы еще вовсю хозяйничали на заводе, когда отряд автоматчиков, приставленный к поезду, искал виновных в угонке паровоза и брал заложников, старый Чизмаш перешел к русским. Правда, он не один перешел к ним и не он придумал это, но что стал бы делать Йошка Бодза, если бы дядя Чизмаш не согласился идти с ним. Йошка Бодза, токарь по металлу, недавно демобилизовавшийся, был на пять лет старше своего брата Габриша. Холостой парень, он был шутник и весельчак, девушки по нему с ума сходили. Старый Чизмаш знал его только в лицо, за время работы на заводе они и двумя словами не обменялись. Старик был очень удивлен, что тот пришел к нему в самый напряженный и опасный момент. «Хлопцев моих нет дома». «А я не к ним». «К кому же?» «Дядя Чизмаш, вы ведь помните моего отца, правда?» «Ну сынок, - сказал старый Чизмаш, - нашел же ты время вспоминать о твоем старике, - и через открытую дверь указал на пламя пожаров и взрывы бомб вдали. - Присядь, если хочешь, только я все равно никуда не двинусь отсюда, ни на вершок». Но Йошка Бодза не присел. «Вы были вместе с моим отцом в девятнадцатом году, вместе скрывались от жандармов... Так вот сейчас ради него пойдемте со мной...» «Куда же?» - спросил он, хотя хорошо знал, куда тот его зовет. «Туда». «Туда?» - едва слышно переспросил старик. «Туда».

«Я сейчас вернусь, мать, - сказал старый Чизмаш жене. - Ты ступай в погреб к Ковачевичам, а я приду туда за тобой». И он уверенными, тяжелыми шагами пошел через двор по направлению к литейному цеху.

Он так знал завод, что и с закрытыми глазами нашел бы все: эмалировочные печи, погрузочную площадку заводской узкоколейки, любую яму в литейном цехе, любой станок в токарном, подвалы, машинное отделение, котлы. Все это он помнил так, как садовник помнит каждую ветку на деревьях своего сада, как мать -каждую родинку на теле своего ребенка.

Шел он не быстро, как шел обычно за материалом в соседний цех или спросить о чем-нибудь у мастера. Через полчаса они снова вышли на дневной свет, но уже далеко за улицей Месеш. Бодза немного понимал по-словацки и знал два-три десятка русских слов. Этого было достаточно, для того чтобы, оказавшись перед советским офицером, выложить ему свою просьбу: сохраните завод, сохраните работу и хлеб для 800 человек, пощадите машины, плавильные печи. Мы беремся проводить советских солдат на территорию завода. «Но учтите, что рукопашный бой требует больших жертв, - сказал офицер. Потом он добавил: - Подождите меня, пожалуйста».

Час спустя они уже шли обратно. Молча, осторожно ступая, они снова пробирались подвалами, подземными переходами.

К полуночи нацистов на заводе уже не было. По улице Цеглед тащился караван пленных фрицев.

В мерзлой земле похоронили русых парней со звездочками на шапках. Но завод был свободен, вся улица Месеш была свободна. Целыми и невредимыми остались литейный, эмалировочный, механический цехи. Сохранилось все имущество Ремеров. Можно было приводить обратно укрытый на складе металлолома паровоз и стоящие на выездных путях груженные заводским оборудованием вагоны. Сохранились и жилища рабочих, тех, что жили на территории завода, кровать, в которой главный инженер Чути провел первую ночь после освобождения...

Чути проснулся на рассвете, не поняв сразу, где он. Поясницу ломило. «Неужели почки? Наверно, простудил...» - испуганно подумал он. Потом он сообразил, что война кончилась, по крайней мере для него кончилась, и все остальные неприятности показались ему незначительными. Он вскочил с кровати и голый до пояса выбежал во двор умыться ледяной водой из заводской колонки. Делая быстрые движения, расплескивая воду вокруг себя, он согрелся и освежился.

Хозяев дома он не разбудил - по крайней мере он был уверен, что они еще спят в своей комнате. «Благодарю за ночлег, я пошел в контору. Чути», - написал он на листке, вырванном из блокнота, и пошел к зданию заводоуправления.

Проходя по заводскому двору, он снова увидел воронки от бомб, брошенное оружие, груды щебня, неубранные трупы солдат. Печальная это была картина, но Чути испытывал только потребность действовать. Стоя в одиночестве на мертвом заводском дворе, он почувствовал себя королевичем в заснувшем королевстве Авроры из «Спящей красавицы». Он спланирует и организует работы по расчистке территории, по пуску завода. Почти бегом вошел он в заводоуправление. Дверь его кабинета была распахнута настежь, бумаги разбросаны по полу, оба окна разбиты, стулья повалены, на письменном столе лежала неразорвавшаяся ручная граната. Чути поднял с пола лист бумаги и, не раздеваясь, стоя, стал делать заметки.

Первое: созвать рабочих (каждый извещает трех других). Начнут Яни Чизмаш и Яни Хомок.

Второе: исследовать возможности пуска завода. Ток временно может давать Ганц-Ендрашик.

Третье: немедленная инвентаризация машин, инструмента, сырья и полуфабрикатов.

Четвертое: произвести учет готовых изделий.

Пятое: организовать уборку территории.

Шестое: поскольку район улицы Месеш находится в непосредственной близости от линии фронта, получить от властей разрешение на пуск завода.

Чути еще раз просмотрел заметки. Ну да, конечно, нужен еще седьмой пункт: получить заказы. Они, без сомнения, смогут продать плуги, бороны, свеклорезки крестьянам окрестных деревень. Конечно, нужно срочно добыть деньги, чтобы можно было выплатить зарплату. Верно, у него нет права на продажу - только дирекция имеет право продавать... Но война диктует свои законы, он здесь представляет дирекцию, он должен решать и действовать самостоятельно.

А вдруг рабочие не подчинятся. А вдруг они скажут, что... И воодушевление Чути внезапно сменилось чувством тревоги и неуверенности.

Он стоял в холодной, полуразрушенной, пустой конторе, строил планы, писал распоряжения, а кто их станет выполнять?

Чути подошел к разбитому окну и посмотрел на заводской двор. Прямо под окнами заводоуправления - клумбы, гравийные дорожки. Серые здания цехов стояли, как угрюмые, ленивые великаны. И Чути вспомнил о буре, которая разразилась из-за контрольных часов. Он не помнил, чтобы, кроме этого случая, у него были бы еще стычки с рабочими, но и приятных воспоминаний тоже не было, ни одного. Правда, если не считать событий последних недель. Спасение станков, угон паровоза - это иной вопрос...

Чути облокотился на подоконник и посмотрел в самый конец заводского двора, на здание литейного цеха. Дверь цеха была открыта, и инженер ничуть бы не удивился, если бы из нее повалили рабочие в праздничной одежде и запели революционные песни. Или в самой середине двора кипел бы митинг, принимая новые законы и выдвигая из своей среды новых руководителей завода: старого, опытного Чизмаша или приветливого, умного Яни Хомока. Нет, нет, он бы не удивился, если бы литейщики и слесари, эмалировщики и токари каким-нибудь блистательным, внушительным, невиданным праздником, громкими возгласами приветствовали новый мир.

Но на заводском дворе все было неподвижно. Чути положил в карман свои заметки и в задумчивости вышел из кабинета.

Бесцельно бродил он среди зданий. Перед механическим цехом он на мгновение остановился. Ему послышался какой-то шум. Но нет, это ветер со свистом прорывался сквозь разбитые стекла и издалека доносился гул артиллерии. У литейного цеха он снова услышал какой-то шум. Теперь ошибиться было невозможно. Слух Чути различил среди грохота боя и шума ветра давно не слышанную, но знакомую музыку: удары кузнечного молота где-то поблизости, где-то здесь...

Он вошел в литейный цех. Холодные печи, полумрак, поломанные формовочные камеры, неподвижный кран с висящей цепью - все это нагоняло страх. Чути прошел мимо стеклянной конторки начальника цеха, обошел кучи формовочного песка. У формовочных ям работали четыре человека. Старый Чизмаш, формовщик Иштван Папп и двое молодых рабочих, имен которых Чути не знал. Увидев инженера, они остановились и поздоровались с ним. Так же, как в былое время, и все же как-то не так. Чути вряд ли сумел бы объяснить, что изменилось в их приветствии.

Четверо рабочих разбирали формовочные ящики, отдельно складывая поломанные и отдельно целые. Они собирали также неочищенные отливки и складывали их в штабели. Картина была самой будничной, но Чути замечал в ней что-то особенное, что-то совсем необычное. Ну да, конечно. Людей этих никто не посылал на работу, никто не говорил им, сделайте, мол, вот это, почасовая или сдельная плата за это такая-то. Не сидит у них на шее мастер, никто их не контролирует. Они пришли по собственной воле, чтобы начать работу. Да, да, пришли на завод, как хозяева.

Старый Чизмаш обернулся к главному инженеру и, как бы объясняя, сказал:

- Мы пришли, господин главный инженер, вот как... Мы уцелели... нужно же кому-нибудь начать работу.

- Уцелели, - сказал и старый Иштван Папп, от которого Чути никогда не слышал и двух слов. - Потому что бедный человек, господин главный инженер, как живучка, нет воды, нет соли, а она выживает, удерживается даже на каменной скале. Небольшой дождь, немного солнца, этого достаточно, чтобы зацвести.

На Бульварном кольце, на трамвайной линии перед кинотеатром, стоял полный вагон картофеля. Это был старенький железнодорожный вагон, одна из его стенок пробита снарядом, и пробоина наспех заделана досками. На вершине картофельной горы, закутавшись в пальто и завернувшись в одеяла, съежившись, сбившись в кучу, сидела охрана из семи человек. Вагон пригнали сюда с Западного вокзала с вечера, но раздачу картофеля можно было начать только утром, а до тех пор нужно было беречь драгоценное сокровище как зеницу ока.

У Агнеш затекли руки и ноги, она пристально всматривалась в ночь. Бои в Будапеште закончились. Но над Будской стороной сверкали далекие вспышки, глухо били орудия, по небу с ревом носились самолеты. В сумрачных домах беспокойно спали люди. Если, конечно, спали.

Агнеш смотрела на сгоревшие дома и думала: «Что сейчас делают, думают, чувствуют люди?» «Человечество» - прежде это было для нее отвлеченным понятием; она не задумывалась над тем, что оно выражает, как не думают о том, из скольких капель состоит Дунай, как, говоря «справедливость», мы не думаем о множестве законов, указов и приговоров.

Записку с адресом, которую ей дали в партийном комитете, Агнеш хранила в кармане своих брюк, вернее брюк Карчи, и достала только спустя некоторое время. После встречи с Тибором она несколько дней не находила себе места. Целыми днями она спала или голодная бесцельно слонялась по улицам. Она зашла в контору, но там все было в таком же беспорядке, как и тогда, когда она приходила первый раз. Правда, не болтался на дверях приказ «председателя правления» господина Паланкаи. Зашла к Кинчешам, к своей крестной. После многочасовой ходьбы, усталая, разбитая, она напрасно колотила в запертую дверь. Она хотела работать, но ничего не делала, искала друзей и знакомых и оставалась в одиночестве. Забежала она как-то и к Кати, но застала дома только ее мать, тетушку Андраш. «О Агнешка, они с раннего утра до позднего вечера в бегах... Но ты садись, побудь немного со мной. Смотри, лепешки испекла...»

«Что-то нужно делать», - подумала Агнеш и, сразу решившись, пошла искать Мадис.

Районный комитет Мадиса помещался на первом этаже полуразрушенного дома, ранее принадлежавшего охотничьему обществу «Турул».

Когда Агнеш сквозь раскрытые настежь двери прошла в прихожую, она увидела группу юношей и девушек, вооруженных ведрами и тряпками.

- Здравствуйте, мне нужен секретарь.

- Вам длинного? Он там, в секретариате.

Агнеш осторожно обошла кучи мусора и лужи и вежливо постучала в дверь с табличкой «Секретарь».

- Вползай! - крикнул кто-то в комнате.

У покрытого зеленым сукном письменного стола посреди комнаты стоял молодой брюнет; он приветливо кивнул:

- Входи, гляди, правда, здорово? - и указал на только что вставленное стекло. - Первый раз в жизни вставлял стекло. Ну, как?

- Окно! - с благоговением сказала Агнеш. - Застекленное окно!

- Конечно. Трудно даже представить себе, насколько оно лучше доски. Пропускает свет, удерживает тепло, можно повесить красивую занавеску... Я прожил почти тридцать лет и только сейчас научился ценить стекло. Тебе, собственно, кого надо?

- Секретаря. Мне сказали...

- Чем могу служить, я секретарь. Меня зовут Балинт Эси.

- Балинт Эси? У меня был знакомый... Мы ведь встречались с вами! - воскликнула Агнеш.

- Где же? - удивился молодой человек.

- В декабре. Вы мне дали кофе... проводили до улицы Ваш.

Балинт Эси запротестовал:

- Не помню я никакого кофе, ни улицы Ваш, мало ли что делал человек в то время... Главное то, что ты сейчас здесь. Я знал, что ты рано или поздно придешь к нам. Меня предупредил Бартош из партийного комитета. Будешь с нами? - и глаза его весело сверкнули.

- Конечно, - также весело ответила Агнеш. Ей вдруг понравился Мадис, где секретарь Балинт Эси, засучив рукава свитера, вставляет стекла.

Кто-то громко постучал в дверь и, не ожидая ответа, открыл ее. Кати Андраш!

- Ты?

- Ты?

- Как ты попала сюда?

- А ты как попала?

- Кати у нас заместитель секретаря по оргработе, - сказал Балинт Эси.

- Это моя подруга по школе...

- Агнеш - наш новый товарищ, она пришла просить работу.

- Получишь, получишь, только потерпи немножко, - засмеялась Кати.

- Видишь, каждый порядочный человек рано или поздно приходит в Мадис.

Агнеш приготовилась ответить на огромное количество вопросов перед авторитетной и строгой приемной комиссией, а сейчас она говорила с Балинтом Эси так, словно они знали друг друга с детства.

- Чем ты занимаешься? - спросил Балинт Эси.

- Я главный бухгалтер.

- Чудесно, у нас как раз нет специалиста по экономике. Ты будешь заниматься материальным снабжением.

- А что я должна делать?

- Например, достать вагон картошки.

- Вагон картошки???

- Разве это для тебя ново? В каждом районе Мадис распределяет картошку. Мне кажется, это проще пареной репы. Нужно только прийти к правительственному комиссару по продовольствию и попросить вагон картошки для населения. В вагоне десять тысяч кило, насколько я понимаю, за продажу нужно выручить восемь тысяч пенге. Притом не всю эту сумму нужно возвращать в правительственный комиссариат, несколько сот пенге достается нам - премиальных. Будут у нас средства, чтоб привести в порядок помещение, на библиотеку, на аккордеон, на пьесу, на... да мало ли на что еще. Гениально, не правда ли?

- Но...

- Мы дадим тебе письмо в правительственный комиссариат, доверенность... Хорошо?

- Хорошо, - неуверенно ответила Агнеш. - А где найти правительственного комиссара?

Попробуй узнать на площади Кальмана Тиссы, там помещается Центральный Комитет Венгерской коммунистической партии, там должны знать. Правительственный комиссар тоже коммунист.

Агнеш с доверенностью в кармане отправилась на площадь Кальмана Тиссы. Ее радовало и удивляло то, что она так скоро получила столь почетное поручение. Из ветхого трехэтажного дома, стоящего почти напротив городского театра, вышла группа людей. Мужчины в шапках, папахах, плащах шли, останавливались на холодном ветру, о чем-то спорили.

Агнеш обратилась к одному из них.

- Я хотела бы поговорить с кем-нибудь из коммунистов. Мужчина повернулся, сдвинул на затылок меховую шапку. - Пожалуйста.

Вот письмо... мне нужно найти правительственного комиссара, -пояснила Агнеш и показала письмо из Мадиса.

Погодите. - спокойно ответил мужчина и протянул письмо другому, в очках, стоявшему в середине группы. Тот пробежал письмо.

- Кто это принес?

Я! воскликнула Агнеш; круг разомкнулся, и она теперь хорошо видела высокого мужчину в кожаном пальто. Мадис хочет получить вагон картошки, мне нужно поговорить с правительственным комиссаром по продовольствию.

- Это я.

- О... а когда вы сможете меня принять, чтобы решить вопрос.

- Сейчас. Здесь. Пожалуйста.

- А что нужно сделать?

- Я уже написал на вашем письме. Вы пойдете с ним на Западный вокзал, получите вагон; картошку распределите, ее съедят на здоровье, а деньги сдадите в правительственный комиссариат. Других вопросов нет?

- Н-нет...

- Ну, тогда желаю здравствовать.

Мужчины, смеясь, продолжали разговор, а Агнеш смущенно и недоверчиво смотрела на номер вагона, написанный на ее письме. Интересно, кто выдаст по этому письму вагон картошки! Но картофель выдали. Агнеш, Шани Мадяр и Йошка Чорба пошли на вокзал. У начальника станции как раз проходило техническое совещание, но представителей Мадиса приняли сразу. Из-за старого письменного стола встал высокий, двухметрового роста железнодорожник и сказал: «Пожалуйста - вагон № 081-614, который стоит на четвертом пути, ваш. Подачу его организует дядя Шайтош. Вы найдете его там, вам его покажут...». Спустя полчаса они разыскали дядю Шайтоша, который тотчас же отдал распоряжение, и с помощью дряхлого паровозика вагон с картошкой к вечеру прибыл сюда, на Бульварное кольцо. Йошка Чорба и Шани Мадяр остались сторожить вагон, а Агнеш побежала в Мадис.

- Ребята, есть картошка!

В это время Балинт Эси вместе с другими занимался уборкой. Услышав эту добрую весть, он бросил щетку и восторженно закричал:

- Ну, что я говорил? Из тебя получится толковый снабженец! Нужно смелее давать поручения людям. Картошку мы сможем раздать только утром, а до утра ее нужно охранять. Полдюжины самых надежных ребят нужно послать в караул. Я тоже пойду.

- И я, - сказала Агнеш.

- Ладно, други, пусть Берень убирает целый день! - сказал рыжий парень с забавно вздернутым носом, вошедший в комнату с ведром воды для мытья полов.

- Агнеш, ты еще не знакома с Карчи Берень, этот парень готов на гору Геллерт взобраться ради того, чтобы придумать пару-другую плохих рифм.

- Дело не в этом, дорогой Эси, Берень и с любой работой справится!

- Только не задирай - опасно для жизни. Но в караул надо его взять.

- Йошка Чорба и Шани Мадяр тоже хотят пойти с нами, - сказала Агнеш.

- Ну тогда еще пару человек... Кати, ты хочешь пойти с нами? Миклош Пинтер, а ты?.. Хорошо. Остальные идите домой.

Еще трое просились, но Балинт Эси отослал их спать.

- Лучше приходите пораньше, с утра, поможете. Будете очень нужны.

Так они семеро очутились в открытом вагоне с картофелем. Они укрылись одеялами, прижались друг к другу, но все же мерзли, и, кроме того, на них немного нагоняли страх отдаленные взрывы и проносившиеся в воздухе самолеты. Несмотря на это, они весело разговаривали между собой и были очень горды, что им доверили такое важное дело.

- Прежде всего нужно создать комиссию по восстановлению города, - говорил очкастый Пинтер таким тоном, словно он был по крайней мере правительственным комиссаром по делам строительства. -Сейчас, пользуясь моментом, надо заняться перестройкой Будапешта. На месте этих развалин проложим широкие улицы, разобьем площади... Можно использовать кирпич, лес из разрушенных зданий. На месте разбомбленных домов Пештэржебе надо построить новые огромные дворцы. На площади Свободы необходимо снести неуклюжий огромный дом, тот, что напротив Национального банка, а на Бульварном кольце вместо уродливых доходных домов прошлого века, похожих на казармы...

- Равноправие мужчин и женщин - это прежде всего вопрос зарплаты. За равный труд - равную оплату.

- Неверно. Равноправие начинается в школе, еще в первом классе. У девочек ручной труд - вышивание, аппликации, а когда они заканчивают школу, то не могут гвоздь в стену вбить. Как же они смогут стать хорошими механиками или, скажем, инженерами-электриками? А мальчики режут железо, выпиливают лобзиком, но не могут заштопать себе носки. Ясно, что они впоследствии переложат всю эту работу на своих жен.

- Мальчики-скауты умеют и штопать, и готовить...

- Я бы предпочел классический стиль. Ионические и коринфские колонны...

- На первых порах будет хорошо, если мы сможем устроить кухни и ванны вместо коринфских колонн и дворцов в стиле Ренессанса, -услышала Агнеш строгий голос Балинта Эси. Она ни за что на свете не решилась бы вступить в спор, ей казалось, что эти ребята в миллион раз лучше ее ориентируются в этом изменившемся мире. У каждого уже готов план действий, имеется собственное мнение.

- Я пойду в летчики. Будущее за авиацией, - восторженно заговорил Карчи Берень. - Через двадцать лет железные дороги исчезнут.

- Представь себе десятитонные вагоны в воздухе! Я бы не хотел прогуливаться под ними...

- Демократическая республика - это только форма. Все дело в том, каково будет содержание...

- Нужно, чтоб люди научились пользоваться своими правами.

- А я, ребята, хочу стать писательницей. Я опишу эти дни, -услышала Агнеш голос Кати. - В течение одного часа мы переживаем теперь больше, чем пережили за всю нашу жизнь... Я написала свое первое стихотворение, когда была в третьем классе, -о родоштской ссылке князя Ракоци. Показала учительнице, она похвалила его, но спросила, почему я не написала о чем-нибудь таком, что случилось лично со мной. Три дня я думала над этим и пришла к выводу, что в моей жизни нет ничего примечательного... Ослепительный свет разогнал тьму, и где-то вблизи раздался такой взрыв, что картофельная куча стала осыпаться.

- Ну, если тебе и сейчас еще мало впечатлений...

- В крепости нужно восстановить дворец времен короля Матяша, а на улицах города, во всех исторических местах установить мемориальные доски. Мраморную доску на кафе Пильвакс, [1] на маленькие трактирчики, где ужинал Круди .[2]

- А здесь, перед кинотеатром - памятник: на этом месте Пинтер героически стерег картошку. Верно?

- А ты, когда будешь пролетать над этим местом на самолете, опишешь круг почета.

- Нужно издать закон о восьмичасовом рабочем дне.

- Я не просто хронику хочу написать. Я хочу стать таким писателем, который волнует умы людей, умеет показать, что хорошо и что плохо.

- Во-первых, земельную реформу. Во-вторых, лесные посадки на Альфельде...

Голова Агнеш склонилась на грудь.

- Нельзя спать, - услышала она голос Балинта Эси. - Смотрите, не засыпайте, а то можно обморозиться, лучше продолжайте ваш спор о равноправии женщин и полетах в космос.

Но спор утих. Караульщики теснее прижались друг к другу, то и дело растирали руки и ноги, но это мало помогало: они так мерзли, что, казалось, не дождутся утра. То одного, то другого приходилось трясти: «Смотри, не засыпай!»

К утру на город пал туман, пошел мелкий густой дождь со снегом.

Когда сквозь серую мглу уже можно было различить очертания зданий, проснулись жители окрестных домов. Женщины, дети, мужчины, старики, вооружившись корзинами, сетками, шли к вагону. Вся округа знала уже, что будут раздавать картофель. Вагон с охраной постепенно окружали голодные, оборванные люди; поток этих людей, вылезающих из развалин и подвалов, все ширился и ширился.

Карчи Берень с тревогой поглядывал на все увеличивающуюся толпу.

- Скажи, Балинт, когда можно будет наполнить мешочки?

- Какие мешочки? - удивился Эси.

- Мы принесли с собой двадцать мешочков... для самых активных членов Мадиса.

- Не понимаю.

- Ну, чтобы им не нужно было стоять в очереди.

-Ты что думаешь? - взорвало Эси. - Картошку привезли для жителей района, а не для руководителей Мадиса.

- А мы тоже жители района. За то, что мы работаем, мы можем получить столько же картошки, сколько и другие.

- Если останется.

- А если не останется?

- Тогда не получим.

- Балинт, это я посоветовал Карчи сбегать домой и собрать мешочки и пакеты, - сказал Йошка Чорба.

- Очень плохо сделал.

- А если бы мы не работали в Мадисе, если бы не мерзли в карауле, то мы получили бы по пять кило картошки?

- Получили бы.

- Выходит, тому, кто достает картошку, тому, кто охраняет ее, не полагается?

- Ты что, для себя доставал ее?

- Нет, но...

- Пойми, Йошка, получать без очереди - это коррупция.

- Как хотите, - вздохнул Карчи Берень. - Но у нас дома будет такой скандал... Мама охала и ругалась, куда это я иду на ночь, ведь запрещается ходить по улицам, поминутно слышатся крики: «Патруль, на помощь, караул!» Мне удалось ее успокоить, я пообещал принести картошки. Как мне теперь возвращаться домой с пустыми руками?

- Если хочешь, бери сумку и становись в очередь, придет твой черед - получишь. Но тогда ты не примешь участия в работе. Из-под прилавка мы никому не будем отпускать.

Карчи с угрюмым видом пробормотал что-то, но с места не тронулся. Кати, Агнеш, Миклош Пинтер и Шани Мадяр слушали этот разговор. Балинт, конечно, прав, спору нет. Но как же получится: любой бездельник, мешочник, спекулянт станет в очередь за картошкой, сделает несколько заходов и получит двадцать или тридцать кило, а они не смогут принести домой даже пары картофелин. Ясно же как божий день, что и ста граммов не останется от этой горы картофеля. Нужно только видеть, как растет и множится толпа.

- Хорошо, Балинт, но нашим ребятам, которые ушли на аварийные работы, нужно достать картошку. Двенадцать человек ушло сегодня рано утром на восстановление железнодорожного моста. Нужно отмерить каждому из них по пять кило.

- Пойми, что мы не можем сейчас мерить. Если мы подойдем к весам, то тотчас же нужно будет начинать раздачу.

- В тебе нет никакой человечности, - раздраженно сказал Йошка Чорба. - Почему нельзя сейчас отвесить? Думаешь, если ты секретарь, так можешь безраздельно командовать здесь. Я предлагаю до раздачи наполнить двадцать пакетов картошкой, сложить их в мешок и отставить в сторону.

- Я против.

- Я за, - коротко сказал Шани Мадяр.

- И я, - поднял руку Берень.

- И я, и я, - сказали остальные. Агнеш мечтала только о двух картофелинах, о двух, которые она изжарила бы и съела горячими. Об этих двух картофелинах она мечтала так, что готова была умереть, если они ей не достанутся.

- Решили, - сказал Балинт Эси. - Легкомысленно и необдуманно, но решили.

- А, не читай мораль. Я отвечаю. - сердито сказал Йошка Чорба. -Пойдем за пакетами.

Сквозь серую мглу пробился луч солнца.

Дождь перестал, понемногу светлело, уже можно было различать лица. Усевшись на борт вагона, Агнеш рассматривала толпу. Широко открытые, горящие глаза, тонкие бескровные губы - живые памятники голода и страданий. Женщины прижимали к себе маленьких детей. Они стояли молча, терпеливо, без шума и толкотни. Будут раздавать картошку - это было так невероятно!

Шани Мадяр взобрался на вершину картофельной горы. Сложив ладони рупором, он громко закричал:

- Внимание, дорогие друзья! Все должны приготовить мелкие деньги. Каждый получит по пять кило картошки. Деньги прошу бросать в этот ящик, а затем становиться в очередь к весам. Немного подождем с раздачей, так как еще темновато.

- Ничего не темновато, - послышались голоса.

- Подождем еще четверть часа.

- Замерзаем.

- Чего толкаетесь?..

- Не напирайте!..

- Давайте начинать уже!

Еще минуту назад такая спокойная и дисциплинированная, масса людей задвигалась.

- Становитесь в очередь... Кто за кем пришел.

- Ну, пошли.

На вершине картофельной горы Карчи Берень, Агнеш и Кати с необыкновенной сноровкой отвешивали в сумки и мешочки по пять кило картофеля. Толпа подошла вплотную к вагону. окружив его со всех сторон. Нельзя было определить, кто первый, где начинается, а где кончается очередь.

- Просьба соблюдать порядок, пусть подходят те, кто раньше пришел, - кричал не совсем уверенным голосом Шани Мадяр.

- Начинайте!.. Мы с ночи стоим здесь!

- Сейчас начнем! - крикнул Балинт Эси. Он спрыгнул с вагона и взял в руки «кассу» - большой деревянный ящик. Тотчас же в ящик посыпались монеты по одному, по два пенге.

- Мне, мне картошку. Я бросил деньги. Я бросила деньги...

Шани Мадяр стоял на краю вагона и принимал корзины, сетки, сумки. Карчи Берень передавал их людям уже наполненными.

Все работали очень быстро, согрелись и тяжело дышали. Агнеш, Кати и Миклош Пинтер усиливали фронт там, где намечался прорыв. Они то помогали Балинту Эси принимать деньги, то Йошке Чорба отвешивать картошку.

Сохранить порядок все равно не удалось. Агнеш с тревогой заметила, что ропот толпы все время нарастает.

- Картошку... я дала деньги, - кричала какая-то женщина. - Да, я вам отдала, давайте картошку... я тоже дала деньги, я тоже...

- Не швыряйте деньги, соблюдайте порядок.

- Вон моя сумка!

- Это не ваша!

- Нет моя, дайте сюда, это моя сумка!

Кати возмущенно закричала:

- Это же не ваша... вон у вас в другой руке полная сумка!

Йошка Чорба вытер пот с лица и сердито сказал Пинтеру:

- Чего же вы не уберете отсюда наши мешки? Еще стащат, пожалуй.

Пинтер нерешительно смотрел на взвешенные пакеты. Он не знал, что ему с ними делать. С минуту он колебался, а затем ему пришла в голову блестящая мысль. Нужно отнести их в кинотеатр, напротив, там они в сохранности полежат до конца раздачи.

- Подайтесь назад, отойдите подальше, мы не можем работать, невозможно принимать деньги! - непрерывно выкрикивал Балинт Эси. - Картошки всем хватит, соблюдайте же порядок!

Но женщины не обращали внимания на его крики.

Картофельная гора в вагоне стала убывать, и вместе с ней убывало терпение стоявших позади. А что, если им не хватит? Одетые в мужские брюки, укутанные до бровей платками, женщины и ревущие дети подошли вплотную к вагону, так что счастливцы, получившие картошку, даже не могли отойти. Шани Мадяр, Карчи Берень попытались, взявшись за руки, оттеснить голодных людей. Но их тотчас же смяли.

Йошке Чорба казалось, что поясница у него вот-вот сломается, так он изнемог. Агнеш и Кати поминутно наклонялись, брали пустые сумки, возвращали полные. Они уже не соображали, у кого они брали, кому они давали сумку. Им было так жарко, словно на дворе стоял август.

- Картошка кончается, - снова крикнул кто-то в центре толпы. Снова толчея. И вот уже самые проворные взобрались на край вагона, подбежали к весам, и тут многие заметили очкастого Пинтера, который как раз в это время слезал с противоположной стороны вагона с мешком картофеля, который он хотел отнести в кинотеатр.

- Куда несешь картошку? - схватили его за рукав. Пинтер возмущенно воскликнул.

- Пустите сейчас же, это для руководителей Мадиса.

- Что? Ах вот как!

Молодой человек с растрепанной бородой во все горло крикнул:

- Люди... смотрите! Вот почему так быстро тает картошка. Конечно, своя рубашка ближе к телу!

- Неправда, здесь немного.

- Спекулянты, воры!

- Не спорьте, все раздать! - в отчаянии закричал Эси.

- Кто ближе к огню, тот и греется!..

- Нечего стесняться, пошли!..

Агнеш увидела, что со всех сторон на вагон лезут люди, отталкивая друг друга, наполняют ведра, сумки, давят, топчут, разбрасывают картофель, ползая по полу, собирают его, кричат, набивают картофелем карманы. Весы опрокинули. Никто уже не взвешивает, никто не раздает. Кто силен, тот хватает, сколько может...

- По четыре пенге, по четыре пенге бросайте в ящик, - кричала в отчаянии Агнеш. - Кати, где ты?

Через два часа картофеля не стало, но в вагон все еще забирались люди, они копались в мусоре и торжествовали, если находили замороженную картофелину или хоть половинку.

У Шани Мадяра из носа шла кровь. В возбужденной толпе его несколько раз ударили по лицу. Карчи Береня и Пинтера нигде не было видно. Они еще во время свалки отошли в сторону, держа под мышкой по пакету с пятью килограммами картофеля.

- Посчитаем деньги, - предложил Балинт Эси.

- Большие неприятности будут,

- Обязательно.

Посчитали, снова пересчитали, раскладывая деньги по кучкам. Недоставало двух тысяч восьмисот пенге.

- Да, на эти деньги можно было бы купить аккордеон и сцену оборудовать в зале.

- Деньги должны быть внесены в правительственный комиссариат.

- Если бы я не вылез с этими несчастными пакетами, - сказал Йошка Чорба, бледный, как смерть...

- Теперь все равно.

- Но я покрою ущерб. У меня есть приемник...

Балинт Эси снял с руки часы и бросил их в ящик с деньгами.

- Балинт, ты ни в коем случае не должен нести ответственность. Ведь ты был против...

- За все отвечаем мы все. А я в первую очередь.

Шани Мадяр полез в карман. Из кармана он достал кошелек из свиной кожи, который он получил в подарок на рождество от одной знакомой девушки. В кошельке было восемьдесят пенге. Вместе с кошельком он бросил их в ящик.

- У нас дома есть триста пенге, - сказала Кати. - К вечеру я принесу.

- И у меня есть деньги. Около четырехсот пенге, - сказала Агнеш. - Я сбегаю домой за ними.

- Другие районы богатеют, продавая картошку...

- Бросьте хныкать, - крикнул на них Балинт. - Может быть, кому-нибудь жалко, что он день проработал. Или денег жаль? Стоит только подумать, что сегодня две тысячи семей получили картошку. Ну, забирайте одеяла и пошли в Мадис!

Балинт Эси подхватил два одеяла, в другую руку взял рыночные весы и большими шагами пошел вперед.

Паланкаи и Эден с рождества прятались в подвале одной из вилл на улице Верхалом. Они обросли, были грязны. Оба не переодевались, не меняли белья.

Эден иногда заставлял себя отправиться на поиски еды, но сварить что-нибудь в этой покинутой, темной вилле, вокруг которой стоял непрерывный грозный гул орудий, не решался. Он приносил то сырые яйца, то банку консервов, которую нечем было открыть, то кусок сала. Хлеба, конечно, не было.

Паланкаи едва соображал, ел он или не ел, спал или не спал. Иногда он пытался снова восстановить в памяти подробности их неудачного бегства, но это ему не удавалось. Да, это было на рассвете в Шомошбане, старый инженер Хайдок не хотел отдать ключ от автомашины, и тогда он... Кажется, он не ударил старика, только оттолкнул... Потом что-то еще произошло. Ага, Хайдок требовал расписку, а он показал ему удостоверение с эмблемой нилашистской партии. Да, этого не следовало делать... Как глупо вышло. Затем ключ... и обратно в Будапешт. Сколько волнений! Бензин, как же он достал бензин? Теперь все равно. Поздно вечером у Карлсдорфера... Как у него дрожали ноги, когда он заводил машину... Затем приехал в управление. Испуганное кудахтанье этой Варги... «Держите язык за зубами, Варга, сверните лучше эти ковры... Татар? Плевать я хотел на Татара. Пусть ждет, а если не нравится - пусть бежит вслед...» Эдена нужно было ждать у госпиталя. «Есть радий?» «Есть». «Где?» «В этой сумке». «Тогда поехали»... Рождественское утро. Чудесный зимний рассвет. Они переезжают через Цепной мост, странно, словно все вымерло вокруг. На набережной не видно трамвая. На Будаершском шоссе испортился мотор. И тогда Паланкаи впервые охватило это чувство животного страха.

Эден рассказывал одну из своих глупых историй. Странно, что его рассказ до сих пор звучит в ушах: «Представь себе, это произошло в квартире соседей моего отца. Ночью вдруг раздаются крики. Сбежавшиеся на крики застают на кровати старика в форме фельдфебеля. Тот совершенно неподвижен. Вызвали врача, живущего в этом же доме, врач осмотрел тело и говорит: «Готов». Смотрят документы. Ференц Коршош, рождения тысяча девятисотого... В доме его никто не знает, никто не может понять, как он попал в квартиру. В конце концов выяснилось, что владелец квартиры, адвокат по имени Кернер, убежал из рабочей роты, причем как убежал? Дал этому Коршошу тысячу пенге, чтобы тот проводил его на квартиру. Но Коршош очень трусил, волновался, а, кроме того, у него что-то с сердцем. Словом, здесь, в квартире, ему стало плохо. Кернер на смерть перепугался и в чем был побежал к ближайшему врачу и позвал его. Врач осмотрел фельдфебеля и сказал, что жить ему осталось не больше десяти минут, и ушел.

Однако вся эта история показалась врачу странной - он возьми и скажи коменданту дома. Пришел комендант, поднялся крик. Обыскали всю квартиру, в одном из шкафов нашли Кернера, тот тоже чуть жив от страха. Ну, его, конечно, тут же забрали. Так что фельдфебель Коршош за свою тысячу пенге смог купить себе разве что доски для гроба... Вот так будет со всеми, кто прячет евреев...» «Довольно - об этом хватит», - хотел сказать Паланкаи. Его всегда нервировало, когда с ним заговаривали в то время, когда он вел машину, а сейчас, после этой ужасной и утомительной ночи, ему казалось, что у него в мозгу вот-вот лопнут все сосуды. Не мог рассказать что-нибудь повеселей, скотина? Снова забарахлил мотор. Добраться бы только до Фехервара, там можно будет осмотреть... Но до Фехервара больше шестидесяти километров... Сколько мин рвется вокруг, боже мой! А до Клягенфурта так далеко...

Когда их остановили полевые жандармы, он сначала не понял, что им нужно. Показал командировку и даже помахал пистолетом. Жандармский офицер пожал плечами. Все равно дальше нельзя ехать. Здесь уже фронт - впереди русские. «Какая дорога свободна?» Жандармы не ответили. После Камарского леса они попытались пробиться на Будафок. Поздно. Впереди стоят русские. «Будапешт в кольце. Мы окружены, - плаксивым голосом сказал молодой прапорщик, которого поставили у развилки дороги на Будафок регулировать движение. - Конец нам», - и прапорщик заплакал. Паланкаи, теряя рассудок от страха, свернул в узкий переулок и снова помчался в направлении шоссе на Балатон, затем резко развернулся, доехал до улицы Кристины, обогнул Вархедь. Может, поехать к Обуде?.. Может, удастся у Хювешвельдя... Или уже нигде... Эден не говорил больше ни слова, застыв на сиденье машины, он следил за этой бешеной гонкой.

Хотели проехать на улицу Иштенхедь, но выяснилось, что на площади Кальмана Селл повернуть не удастся, так как Итальянская аллея уже занята русскими, Швабская гора - тоже, русские были повсюду. Он снова промчался по набережной, среди ожесточенного артиллерийского огня, среди ливня снарядов и мин по направлению к Рожадомбу. «Мой двоюродный брат живет на улице Верхалом» ,-сказал он хрипло. Он сам не понял, как быстро они добрались туда. По дороге кончился бензин. Пришлось вылить в бак запас бензина из двадцатилитровой канистры. Паланкаи поставил машину в открытый гараж. В вилле было темно, она пустовала. «Хозяева успели... они еще успели», - сказал Паланкаи и прошел прямо в комнату своего кузена, открыл дверцу левой тумбы письменного стола, достал бутылку джина и залпом выпил полбутылки. Затем растянулся на диване и, мгновенно опьянев, заснул. Он лежал неподвижно, как мешок с мукой.

Эден, бледный, как мел, словно привидение, безмолвно прошел за ним, выпил другую половину бутылки, не решаясь спросить, что же сейчас будет, не решаясь даже подумать, что их ждет, если они не успеют вырваться из Будапешта. У него только мелькнула мысль, не бросить ли пьяного Паланкаи на произвол судьбы и не воспользоваться ли машиной, но он все равно править не умел, а потом, куда ехать? Из мышеловки вырваться нельзя... Он допил остатки джина, сел в глубокое кресло, положил ноги на письменный стол и тоже заснул.

Паланкаи спал без просыпу двое суток. Когда он проснулся, был серый рассвет. Полуоткрыв опухшие глаза, он медленно приходил в себя и пытался вспомнить, что произошло в эти дни. Но в мыслях был лишь неясный страх: нужно умереть, нужно умереть раньше, чем тебя найдут здесь русские, до того, как придется ответить за убитого Карлсдорфера, за автомобиль, за виллу, за украденные ковры, за деньги, за форму командира отряда левенте с золотыми галунами. Да, нужно покончить самоубийством, это героический и славный подвиг. Он представил себя лежащим на земле с простреленным сердцем и склонившихся над ним перешептывающихся друзей. Да, он был настоящим патриотом, который не хотел дожидаться, пока враг вступит в город.

Но, для того чтобы покончить с собой, нужна сила воли, большая сила воли. А если подняться на террасу второго этажа виллы или даже на самую крышу и под звуки оглушительной артиллерийской канонады броситься вниз? Нет, нет, вряд ли он сможет прыгнуть с террасы. И повеситься он тоже не сможет, перерезать вены тоже нет, ни в коем случае. Стоит ему только мысленно представить себе, как брызжет его кровь, как она течет широким, горячим потоком... Он даже мысленно теряет сознание. Хорошо бы умереть от истощения. Но от истощения умирают девяностолетние старики, а ему еще нет и двадцати одного года. Кроме того, надо голодать, а здесь Эден, который только что заявил ему, что опять идет на поиски продовольствия.

Эден восстановил душевное равновесие довольно быстро. Первоначальный страх прошел, прошли и первые приступы злобы, когда он винил во всем и ругал за все Паланкаи; и за заглохшую машину, и за неудавшуюся операцию с радием, и за окружение Будапешта - мысли его все время работали над тем, как спасти свою шкуру. Он настоял, чтобы они ушли в подвал, снесли туда одеяла, фонарь с маскировочным чехлом, варенье и все, что они наскоро собрали в затемненном доме. Он сжег в печи парадную форму Паланкаи и заставил его переодеться в гражданское платье, в серые брюки и клетчатый пиджак, который он нашел в чужом шкафу.

- У тебя нет никакой необходимости быть в этой парадной форме. Если придут освободительные войска, тебя узнают и без этого, получишь взамен генеральский мундир. Но если придут большевики - то недоставало только этих нашивок...

- Если придут большевики, мне не спастись, даже если я буду в тренировочных брюках с застежкой сзади - ответил Паланкаи.

Эден в это время тащил в подвал тюфяки. Сбросив на пол огромный ворох, он зло крикнул:

- Послушай ты, трусливая свинья, что мне с тобой делать? Я мог с многими давно уехать в Вену, но я ждал тебя, потому что ты мой друг. Однако ты, вместо того чтобы приехать за мной вечером, приехал на рассвете, когда даже клоп и тот не смог бы перебраться на ту сторону. И ты еще хнычешь, как старая баба. Возьми себя в руки, а то я тебя пристукну здесь.

- Ты потому кричишь, что сам обо...

- Я? Я-я? У меня уже есть план действий.

- Какой план действий?

- Скажу, когда сочту нужным.

Три дня они волком смотрели друг на друга, наконец Эден смирился, а Эмиль успокоился. С утра до вечера он валялся под двумя одеялами, ложкой ел варенье, все время что-то жевал и при свете фонаря играл с Эденом в двадцать одно. Но мысли его были далеко. Эден за несколько минут выиграл несколько тысяч долларов.

О своем плане Эден больше не говорил. Молча сдавал карты, молча приносил в подвал из кладовой пищу. Паланкаи неоднократно пытался заговорить об этом.

- Эден, а что мы будем делать, если они придут?

- Это зависит от того, застрелят ли нас на месте или нет. Дать еще карту?

- О, оставь эти дурацкие карты.

- Конечно, потому что у тебя перебор. Двадцать два.

- А ты думаешь, нас застрелят на месте?

- Ничего я не думаю. Дать еще карту?

Паланкаи швырнул карты на пол.

- Играй один. У меня сил нет больше.

- Опять начинаешь? -спрашивал Эден и подбирал с пола карты.

Через несколько дней вокруг стало тише, шум боя как будто отдалялся. Паланкаи оживился.

- Слышишь, Эден, чувствуешь? Нас не расстреляют... отбили их...

Эден отмахнулся.

- Ты не в своем уме.

- Но, прислушайся, больше не стреляют в нашу сторону.

- Конечно, русские пришли.

- Что-о-о?..

- Фронт двинулся дальше. И вообще я выйду посмотрю, что делается.

И рано утром Эден действительно решился выйти из подвала. На улице большими хлопьями падал снег, а там внизу, у подножия холма, закутавшись в туман и дым, в молчании лежал город. Нигде ни живой души. Эден осмелился войти в виллу. Все было так, как несколько недель назад. Теперь он спокойней шарил в кладовой. Нашел несколько банок португальских сардин и целую коробку «Кекса Дреера».

Паланкаи встретил возвратившегося в подвал Эдена так, словно тот только что вернулся из полета на луну.

- Ну что там?

- Кекс и сардины...

- Нет, русские там?..

- Никого. Даже следов их не видел. Знаешь что? Нужно нацепить повязку с красным крестом, взять в руки врачебный чемоданчик и выйти поразведать. Ни единого выстрела.

- Ну так надевай, - сказал Паланкаи, заметно оживившись.

- Я? - спросил Эден. - Всегда я! Ведь только что я был наверху.

- Да, но врач ведь ты.

- А кто об этом знает? У кого врачебный чемодан, тот и врач.

- Эден, иди ты...

- Бросим жребий, - сказал Эден.- Дай-ка монетку. Орел или решка?

- Орел.

- Проиграл. Пойдем, надену тебе повязку.

Паланкаи надел на рукав белую повязку с красным крестом, взял в руки чемоданчик и, спотыкаясь и шатаясь, вышел из подвала. Снег ослепил его, свежий воздух опьянял; робко, нерешительно прошел он по саду. Пошел он не к воротам, а к пролому в ограде. Остановился, осторожно выглянул наружу, в укутанный туманом мир, который внешне совсем не изменился.

Он не сразу решился сделать несколько шагов за ограду. Ничего особенного. Даже паршивой собаки и то нигде не видно. С чего это

Эден взял, что пришли русские? А может быть, заключен мир и они уже ушли от Будапешта? Надо постучаться в соседнюю виллу и спросить... Но до соседней виллы было далеко, пожалуй, шагов четыреста, она стояла в другом конце сада. И Эмиль трусливо повернул назад.

- Стой!

Он не понял значения слова, но почувствовал приказной тон восклицания и остановился. Из тумана показался высокий русый солдат и повторил приказ.

- Стой!

Эмиль стоял, словно он врос в землю.

- Ну, давай, - сказал солдат совсем не враждебным тоном и похлопал Паланкаи по плечу. Паланкаи казалось, что он вот-вот упадет от страха.

- Давай, давай, - сказал молодой солдат и показал вперед.

- Доктор... доктор, - простонал Паланкаи.

- Доктор, - утвердительно кивнул головой солдат. - Давай, доктор, - и на этот раз нетерпеливо указал вперед. Он взял бледного, как мел, Паланкаи за рукав и потянул за собой. Он еще что-то сказал взволнованным голосом, стараясь пояснить, что надо торопиться.

«Вот он конец», - подумал Паланкаи, и лицо его стало серое, как пепел. Пришло то, чего он так боялся: расплата за все, расстрел на месте или сибирские оловянные рудники... Неужели просто так, без всякого приговора? Или, может быть, за ними уже следили, окружили, ждали, пока он выйдет... Сейчас допрос... Паланкаи уже стало все безразлично. Он машинально переставлял ноги и думал: «А что, если я скажу, меня зовут Эден Жилле, я врач...» Но, представив себе все то, что сделал Эден, он решил, что вряд ли имеет смысл... Нет, нет, он ничего такого не скажет.

С отчаянной злобой думал он об Эдене, который сейчас, наверное, спит или ест в подвале, а его послал в эту разведку. Этой свинье Эдену всегда везет.

- Ну, давай, давай, - снова поторопил его солдат. Он отпустил руку Эмиля и пошел в двух шагах впереди, протаптывая в снегу тропинку. Паланкаи попытался незаметно вынуть из внутреннего кармана пальто бумажник, но русый солдат всегда оборачивался в тот момент, когда дрожащие пальцы Паланкаи уже нащупывали нилашистское удостоверение. «Нужно выбросить документы... нужно избавиться от документов». Он на мгновение остановился, повернувшись спиной к солдату, но тот тоже обернулся и сердито схватил Паланкаи за запястье.

- Ну, доктор...

Пройдя дома четыре, солдат свернул к садовой калитке одной из вилл и громко крикнул:

- Доктор!

Из дома выбежала женщина, всплескивая руками и причитая. К величайшему удивлению Паланкаи, она кричала по - венгерски. Подбежав, она схватила его за плечо.

- Прошу вас, дорогой доктор, прошу вас скорее...

Русский солдат тоже вошел в сад. Паланкаи по-настоящему пробил холодный пот, когда он увидал на террасе виллы человек десять русских офицеров, которые, как можно было заметить, ждали его. Окружив Паланкаи, они вслед за плачущей женщиной повели его в дом.

- Хорошо, что Петр нашел вас, господин доктор, помогите, ради бога, помогите, он совсем задыхается.

«Конец», - подумал Паланкаи и покорно позволил женщине втащить себя в комнату.

На диване лежал мальчик. Он весь посинел и громко хрипел. Паланкаи в полубессознательном состоянии открыл свою санитарную сумку. «Если бы не было решетки на окне... Все равно, они будут стрелять... Чем это все кончится? Господи, помоги мне вывернуться хоть сейчас...» В сумке он обнаружил засохшую булочку с вареньем, два романа П. Говарда, один носок и несколько тонких деревянных пластинок для придерживания языка при осмотре горла.

- Задыхается... задыхается...- всхлипывала женщина.

«Будь что будет, - подумал Паланкаи. - Ухудшить положение я уже не могу», - и резким движением он открыл ребенку рот. После мгновенного колебания он вставил одну из пластинок в рот мальчика.

Посмотреть туда он не решался, потому что чувствовал, как самому становится дурно. Он дрожащими руками пошевелил пластинкой в горле ребенка несколько раз, вводя и вынимая ее. Мальчик неожиданно громко кашлянул и с плачем выплюнул кусок хлеба.

- Мамочка... мамочка, - потянулся он к матери. Русый солдат Петр обхватил Паланкаи, расцеловал его и с дикими возгласами закружился по комнате.

- Браво, доктор, хорошо, доктор! - он вдруг захотел, чтобы Эмиль во что бы то ни стало, тут же, на месте вылечил его больное ухо.

Русские офицеры окружили его, угостили водкой, папиросами. «Немедленно смыться отсюда», - думал Паланкаи, все еще дрожа от страха. Он едва решился пригубить рюмку с водкой. Женщина, держа ребенка на руках, все еще громко плакала от волнения.

Петр, который считал, что он больше всех обязан приведенному им доктору, принес в комнату табаку, колбасы и хлеба и, завернув все в газету, лежавшую на столе, протянул Паланкаи.

Эмиль не мог прийти в себя даже тогда, когда снова шагал по заснеженному саду. Он впился зубами в колбасу, но вкуса ее не чувствовал. У него тряслись поджилки, он все время ожидал, что кто-нибудь побежит за ним и схватит его. В тумане он принял каменный столб за человека, который хочет его поймать, и громко, истерически взвизгнул. Несколько минут он стоял, прижавшись к камню, дрожа от охватившего его страха. Еле добрел до виллы.

Эден не знал даже, что и подумать об отсутствии Эмиля.

- У меня уже закрадывалось опасение, что ты пропал, что тебя схватили, расстреляли... Почему ты так бледен? Где ты достал столько жратвы?

- У русских, - сказал Паланкаи, не переставая дрожать.

-- Украл у русских? - спросил с восторженным изумлением Эден. -Со мной, конечно, поделишься? - и, не ожидая ответа, он вынул из бумаги хлеб, колбасу и разделил все пополам. И тогда только он заметил газету.

- Они приняли меня за врача, - вздохнул Паланкаи и тяжело опустился на ящик.

Эден, однако, не слушал его, какое ему дело, за кого приняли его приятеля. Он схватил газету, подбежал с ней к лестнице, разгладил на коленях и с нескрываемым волнением при свете карманного фонарика стал читать.

«В районе Будапешта нет больше немецких войск...» Он знал, предполагал, чувствовал, что это так, но все же газета задрожала в его руках. Он с трудом продолжал чтение. «Распоряжение о квартирах... Распоряжение об общественных работах... Распоряжение о выдаче 50 грамм хлеба в день...» Распоряжение, распоряжение, распоряжение... Вступила в свои права новая, незнакомая власть. Пробегая с мучительным любопытством по столбцам газеты, Эден вдруг привскочил. «Эмиль... ну-ка прочти...» -хотел сказать он, но быстро передумал и снова сел на ступеньку. Еще раз перечитав сообщение, он молниеносно оценил обстановку. Нет, Эмиля он с собой брать не должен. За ним лично, собственно говоря, особых грехов нет. Радий... Но в конце концов он его не взял с собой, на запад он не уехал... А что натворил этот осел Эмиль -автомашина, ценности предприятия, Карлсдорфер... Нет, Эмилю он ничего не скажет, но сам уйдет, немедленно уйдет отсюда... По-видимому, не все еще потеряно. Дядя Норберт... Всегда все знали, что он разум семьи. И Эдена он всегда любил. Если кто-нибудь способен сейчас вытащить его из этого болота, так это только дядя. Эден, млея от удовольствия, снова и снова перечитывал сообщение: «Доктор Норберт Жилле, государственный секретарь от партии мелких хозяев...» Чем занимается государственный секретарь - это его не интересовало. «Поздравляю», - пожал он правой рукой левую. «Благодарю, благодарю, - ответил он любезно себе же на поздравление. - Эмилю я скажу... Ха-ха, ничего говорить не буду...» Паланкаи и не нужно было ничего говорить. Он уже крепко спал с открытым ртом, громко храпя и держа в руке кусок хлеба с колбасой.

Эден надел повязку с красным крестом. «Винцере, винцере, винцере...» - мурлыкал он, поднимаясь по ступенькам, победный марш итальянских фашистов и размахивал санитарной сумкой. «Бог с тобой, верный друг, ве-е-ерный дру-уг...- пропел он с последней ступеньки лестницы. - Колбасу-у я всю тебе оста-авил, всю оста-авил те-бе!.. Надеюсь, по дороге к дяде Норберту меня не поразит небесный гром», - подумал он, выходя из калитки сада, и помахал рукой покинутой вилле, в которой громко храпел Эмиль Паланкаи младший.

Посетив Ремеров, Татар чувствовал себя, как Наполеон после сражения под Иеной. Он стал на две головы выше, на десять лет моложе. Заложив руки в карманы и насвистывая, он шагал по изрытому двору.

Животный страх последних недель, когда он всячески избегал встреч с жильцами дома, рождественская ночь, когда он, едва владея собой от страха, заперся в своей квартире на улице Изабеллы и выпроводил мать в бомбоубежище только затем, чтобы та предупреждала его об опасности. Кошмарные ночи и бесконечно тянувшиеся дни, когда он, вынув изо рта искусственную челюсть и отпустив бороду, старался казаться как можно старше... Фантастические планы побега за границу. Тревога, связанная с мыслями об ответственности за то, что он выдал Ремера гестапо, захватил власть, - все это давно позади! Теперь у Татара в кармане имеется доверенность на ведение дел. Он теперь член социал-демократической партии, а также партии мелких сельских хозяев. Городская управа выдала ему удостоверение на двух языках, в котором говорится, что он выполняет важные задачи по восстановлению и на этом основании освобождается от общественных работ, а также, что власти должны оказывать ему всяческое содействие.

«Нет худа без добра», - думал господин Татар, который теперь с подобающей скромностью снова называл себя управляющим. И сколько страха принесли ему минувшие недели, столько успеха и уверенности - эти новые дни!

Татар позаботился обо всем. Он пошел в контору и изъял из письменного стола протоколы рождественского заседания дирекции. Тетушку Варгу он послал к его превосходительству господину Карлсдорферу узнать, жив он или умер. Та принесла сообщение, что Карлсдорфер с самого рождества лежит с тяжелым ранением в убежище, что в него стрелял из пистолета Паланкаи.

Когда Карлсдорфер увидал тетушку Варгу, он громко выругался и сказал, что если он поймает кого-нибудь из этой грязной нилашистской банды, то повесит на первом же фонаре. Господина управляющего он вспомнил особо. Он сказал, что если тот попадется ему в руки, то Карлсдорфер задушит его на месте за то, что Татар подстрекал этого подлого нилашистского щенка. Если бы не он, то Паланкаи никогда бы до такой степени не распоясался и не стал бы нападать на его превосходительство.

Чувства Карлсдорфера не интересовали Татара. Велика важность, злится он или нет.

- А что с квартирой Карлсдорферов?

- О, они очень пострадали! В кабинет его превосходительства угодил снаряд, все книги, охотничьи ружья, коллекция трубок - все пропало. И одежда пропала, жить им приходится в подвале, переехать некуда. К тому же к ним приехала и дочь. Зятя арестовали, а она не смогла добраться до Вены, так как родила...

- Ладно, не сваливайте все в одну кучу, - сказал Татар и окончательно успокоился. - Если Карлсдорфер лежит раненый в подвале, то он может и умереть, не стоит тратить на него много времени. Семейные неприятности немного укротят его. А потом Ремер объяснит ему, что в интересах предприятия я был вынужден для видимости идти на определенные уступки Паланкаи. Если я не вел бы умной политики с ними, что стало бы с предприятием? Они продали бы даже стены.

Спокойному сну Татара мешало одно-единственное обстоятельство. Его беспокоила мысль о том, где сейчас Паланкаи? Если он добрался до Австрии и не появится здесь больше, то все преступления можно свалить на него, тогда свидетелей нет. Но можно ли быть уверенным в том, что он больше здесь не появится? А если его все-таки поймали русские? А если он не успел выбраться из Будапешта и скрывается где-нибудь здесь? Надо выяснить судьбу Паланкаи.

Господин управляющий пешком сходил в Ракошлигет, откуда когда-то отправился Эмиль Паланкаи младший навстречу своей головокружительной карьере. Татар вышел из дому на рассвете и лишь к концу дня добрался до места. В одноэтажном доме находились лишь женские представители семьи Паланкаи: мать Эмиля и ее дочери, семнадцатилетняя Эмма, пятнадцатилетняя Эстер, тринадцатилетняя Эржебет и двенадцатилетняя Валерия, четыре хилые белобрысые девицы, одетые в одинаковые, синие с узором, фланелевые платья. Госпожа Паланкаи встретила управляющего горькими рыданиями.

- Я ничего о нем не знаю, решительно ничего... Ушел, бросил нас здесь... Весь в отца. Тот тоже так делал. Он не оставлял семье ни филлера... Но на вас тоже лежит ответственность - вы были его начальником. Как я умоляла вас, когда привела Эмильку в контору и впервые представила его вам. Я говорила вам, что он - хороший мальчик, только слабый. За ним смотреть нужно... Никто не обращал на него внимания. Что у него общего с нилашистами? Он только из-за формы и пошел к ним. Он был таким тщеславным, родной мой мальчик, он так мечтал о красивой форме! Когда ему было три года, он как-то увидел на своем дяде полковничий мундир с золотыми пуговицами и сразу сказал: «Когда я вырасту, у меня тоже будут такие пуговицы...» Ведь мы происходим не из какой-нибудь захудалой семьи, вы не смотрите, что мы сейчас живем в такой бедности. Это все из-за евреев, и сын мой тоже сейчас страдает из-за них. Если бы мой муж не взял денег у этого винокура, у него не на что было бы ехать в Вену вслед за этой вертихвосткой... Уж вы извините меня, что я называю вещи своими именами... Может быть, у нас до сих пор было бы имение... Но вы, вместо того чтобы предостеречь, сами втравили его... Все хотят поживиться за счет моего мальчика, потому что он такой отзывчивый, святой ребенок. Правда, ко мне он относился плохо, но за это его и наказывает бог...

- А где сейчас ваш сын? - прервал ее излияния Татар.

- Я должна спросить об этом вас... вас, подлец, убийца. Вы его развратили, вы его сбили с пути.

«Значит, в Ракошлигете его нет, - глубоко вздохнув, подумал Татар, блуждая на обратном пути среди глубоких и черных кратеров разбитых войной улиц. - Поищем в другом месте».

Переправиться в Буду по замерзшему Дунаю под гул орудий означало примерно то же, что совершить кругосветное путешествие, подобное Магелланову. Татар едва добрался до виллы на Швабской горе. Дом словно вымер. Калитка не была заперта. но ржавчина держала ручку, как замок. На заснеженной дорожке сада не было ни единого следа.

Обитатели давно покинули виллу. Татар рискнул даже спуститься в подвал. Ни души. Паланкаи, по всей вероятности, уже за морями, за горами. На рождество Татар проклинал его, желал, чтобы Паланкаи не добрался и до окраины Будапешта, сейчас же он отчаянно молил бога, чтоб Паланкаи оказался как можно дальше отсюда, у озера Веттерн, или в Африке, в иностранном легионе, в Южной Америке, или даже на том свете. Главное, чтобы он никогда не возвращался сюда. «Го-го! Нужно найти Жилле, закадычного друга Паланкаи, найти толстяка Эдена! Он ведь включил его в состав правления».

Однако в больнице Святой Каталины никто не мог дать сведений о местопребывании доктора Эдена Жилле. Только швейцар, старый дядюшка Вэдрэш, вспомнил, что в ночь под рождество в больницу приехала машина с худощавым черноволосым нилашистом и доктор Жилле уехал с ним.

Да, судя по всему, его сообщник больше не покажется здесь. Не стоит даже тратить силы на его розыски. Протоколы заседания правления, к счастью, удалось по-умному изъять. Рана Карлсдорфера тяжела... С Ремером тоже все будет в порядке. С прошлым было покончено, Татар мог начинать новую жизнь с белым листом.

Новая жизнь страстно волновала Татара. Он еще с детства мечтал стать известным, сильным человеком, пользоваться неограниченной властью; он хотел покорять африканские страны, хотел стать языческим богом, чтоб ему приносили в жертву невинных девиц, или поехать в Индию и жениться на дочери магараджи. Впоследствии в его мечтах остались только деньги и женщины, но здесь он разборчивым не был. То у него появлялась мысль ограбить Национальный банк и бежать с деньгами в Америку, где самые известные кинозвезды будут приглашать его к себе, то...

А почему бы сейчас не осуществиться тому, о чем он давно мечтал? Почему не ринуться в мир чудесных возможностей? Вопрос лишь в том, какие возможности импонируют ему. Политическая карьера? Нет, пока нет. Борьба еще не закончилась, и больше он не поставит не на ту лошадь... Деньги сейчас добыть можно и нужно. В неограниченном количестве.

Трезвый ум нашептывал ему, что действовать сейчас надо осторожно, осмотрительно. В коробке, спрятанной в заложенной камнем старой двери кладовой, понемногу накапливались зеленоватые доллары и золотые наполеондоры. Еще несколько недель назад он хотел избавиться от драгоценностей, которые он выкопал в саду виллы, от перенесенных на квартиру персидских ковров, замести следы своей преступной деятельности. А сейчас он беспокоился о том, удастся, ли сохранить и приумножить награбленное богатство, скрыть, чтобы никто не нашел и не опознал его; и при всем этом надо было пользоваться всем, что у него было, наслаждаться им.

Он продавал, менял, покупал, опьянев от успеха, как картежник, которому всю ночь шла карта. И при каждом посещении доктора Ремера он с дрожью ожидал вопроса об украденном золоте. Но доктора в эти несколько недель интересовало лишь одно - принес ли Татар пищу.

«Следовало бы продать что-нибудь... Может быть, ковер, я хотел бы купить вам сала», - сказал как-то Татар, и Ремер дал новую доверенность господину распорядителю: право распоряжаться по собственному усмотрению имуществом предприятия и семьи Ремеров. «Старый болван», - подумал Татар, почтительно склоняясь перед Ремером.

- Обязательно пришлю, господин доктор, и стекольщика пришлю, и маляра. Все приведем в порядок... И топлива тоже пришлю.

- А что делается на заводе?

- Там еще идут бои, господин доктор, - врал Татар, потому что ему совсем не хотелось показываться на улице Месеш: он боялся, что рабочие схватят его и вышвырнут вон. И, кроме того, все, что можно было продать из движимого имущества, они продали еще перед рождеством, а то, что после них осталось, нилашисты увезли на запад.

- Нужно было бы также зайти на виллу на Швабской горе... Вы сходите туда, дорогой господин управляющий, - неожиданно сказал доктор.

- Ничего, если постараетесь, вспомните, - ответил доктор, и в его резком ироническом тоне Татар сразу увидел старого Ремера. Однако через несколько мгновений он снова как бы задремал и сквозь сон спросил, может ли Татар достать немного абрикосового варенья, неважно сколько, хоть самую малость...

Жена Ремера, услышав голос Татара, обычно выходила из другой комнаты, а затем провожала управляющего в прихожую. Татара мороз продирал по коже, когда в такие прощальные минуты эта противная харкающая старуха все еще пыталась покорять мужчин, с улыбкой протягивала для поцелуя руку и, доверительно сообщая какую-либо сплетню, старалась хоть ненадолго задержать его.

- Пришло письмо из Лондона, - с присвистом шепнула она. - Геза с семейством получили английское подданство. Теперь имущество неприкосновенно...

«Ну-ну... по-видимому, старик мне не все рассказывает, - заметил про себя Татар. - Надо глядеть в оба».

В тот же день он пошел на Швабскую гору.

Он не был здесь с рождества. С тех пор не прошло еще и трех месяцев, а Татару казалось, будто все, что происходило тогда, было в далеком прошлом, несколько веков назад, и даже будто все это пережил не он сам, а деду Татара рассказал его прапрадед.

Фуникулер не действовал. По дороге к горе Иштен тащилась повозка, кучер разрешил Татару сесть на козлы, но в течение всего длинного пути они не сказали друг другу ни слова.

Татар все время втайне надеялся, что в виллу попала бомба, или ее занимали немцы и в доме и в саду был рукопашный бой, или что в ней разместилось советское командование, и тогда все недостающее можно было бы списать за счет войны. Но вилла оказалась цела и невредима. Даже ни одного сломанного дерева в саду. В нее никто не въехал, и Татаром снова стал овладевать страх. Это было почти такое же неприятное чувство, какое тревожило его, когда он боялся, что Паланкаи остался в городе и может объявиться с минуты на минуту.

Он прошел по саду, поднялся по широкой лестнице. Повсюду стояла тишина, все двери были заперты, мирно висели замки. Когда он подошел к стеклянной двери, она неслышно распахнулась и в полумраке холла перед ним появилась его жена, в бледно-голубом, длинном до пола халате.

- Я жду тебя, Дюри. Я знала, что ты снова придешь.

«Как получилось, что я все это время ни разу не вспомнил об этой женщине... Как могло случиться, что я был рад услышать весть о ее смерти. Как могло случиться, что я смог забыть хоть на мгновение эту влюбленную ведьму...» - думал Татар, обнимая с былой страстью жену. В вилле еще сохранилась рождественская обстановка. Старую высохшую елку жена заменила новой, свежей - кто знает, сколько раз с тех пор меняла она ее! На ветках золотые нити и леденцы, а под деревом подарки: коньяк, вязаные перчатки. В гостиной в камине горит огонь. В ванной комнате есть вода и топится колонка. На столе любимые кушанья Татара. Волшебный мир! Может быть, всего того, что его так тревожит, в действительности не было. Он останется здесь, укроется здесь навеки...

«Доктор Ремер будет меня разыскивать, я делаю глупости, нужно идти в контору...» - подумал он и все же остался. День, пять, десять дней провел он в полном безделье, за опущенными шторами, не зная, когда начинается день и когда кончается ночь. В другое время жена давно наскучила бы ему, но теперь, когда она, прижавшись к нему, говорила: «Люби меня, не уходи, я чувствую, мы никогда больше не будем вместе так, как сейчас»,- страшным пророчеством звучали ее слова.

Однажды утром жена проснулась от какого-то шума.

- Дюри, что это?

- Что? - спросил спросонья Татар.

- Здесь кто-то ходит.

- Тебе почудилось.

- Я слышу... Ты с вечера хорошо запер двери?

- Я и не отпирал их, - ответил Татар.

- Послушай... Нет, ты послушай... Кто-то поднимается по лестнице.

- Это мыши бегают.

- Я посмотрю.

Через несколько минут она, успокоившаяся, возвратилась. - Никого нет.

В эту минуту раздался грохот, словно кто-то опрокинул стул.

- Может, какая бродячая собака прыгнула в окно, - побледнев, сказал Татар. - Останься здесь, я посмотрю.

Он осторожно поднялся по лестнице на второй этаж, заглянул во все углы, но никого не нашел. Шума больше не было слышно.

- Нужно уходить отсюда, нервы совершенно расшатались, сидеть запершись в покинутом доме...

Он пошел в столовую, достал из буфета бутылку водки, повернулся к столу, чтобы налить рюмку, и вдруг застыл, широко раскрыв глаза. В двух метрах от него в кожаном кресле сидел Паланкаи, Татар в испуге попятился к буфету, - Добрый вечер, дядя Дюри.

- Эмиль, псих, подлец, как ты попал сюда? - простонал Татар.

- На рождество не смог зайти, дай, думаю, зайду сейчас, захотелось пройтись немного.

Татар судорожно глотнул воздух.

- Не мог убраться отсюда, нилашистский подлец... Дожидаешься, пока тебя повесят?

- Только рядом с вами, дядя Дюри, - сказал Паланкаи, хихикнув.

- Да ты ведь в стельку пьян!

- Не пьян я, дядя Дюри. Только жизнь - это такая, это такая штука...

У Татара от страха заныло в животе. Как избавиться от этого типа?

- Немедленно свари черный кофе... Десять литров, пятьдесят, сколько сумеешь, но побыстрее, - крикнул он жене.

Он чуть ли не силой влил в Паланкаи четыре чашки кофе, потащил его в ванну, окатил холодной водой, дал несколько пощечин - и через полчаса Паланкаи был совершенно трезв. Бледный, он сидел в кресле, сопел, дрожал, словно в ознобе, и скулил:

- Спасите меня, дядя Дюри... Спасите меня, дорогой дядя Дюри...

- А как, черт побери, мне тебя спасать, скажи на милость?

- Дядя Дюри, я еще так молод... Я не думал, что мы проиграем войну... Я считал...

- Перестань скулить. Бросил меня тогда на рождество... Так провались теперь хоть в тартарары.

- Дядя Дюри, спрячьте меня где-нибудь, укройте меня, только на месяц, на два...

- Почему на месяц, на два?

- Ну, пока придут... пока не возвратятся освободительные части...

- Тебе придется сто лет сидеть в твоем закутке, чтоб дождаться их...

- Пусть сто лет, но я отсюда не уйду... Вы думаете, если вам сейчас удалось выкрутиться... Кто приходил к вам на виллу на совещание? Кто поручил мне пригнать в Будапешт машину?

- Поручил, поручил! Гангстер ты этакий! А где она, эта машина?

- Она на Рожадомбе. Испустила дух. А что толку, если бы она была здесь?

- Было бы лучше.

- Спрячьте меня.

Татар ломал руки. Он с удовольствием бросился бы сейчас на Паланкаи и задушил бы его, прибил бы чем-нибудь. А почему бы не задушить? Никто не видел, как он входил сюда, сад вокруг виллы достаточно велик...

Иного выхода нет. Его нужно убрать с пути.

Глаза Татара засверкали.

Паланкаи вздрогнул. Медленным кошачьим движением он встал с кресла, прислонился к его высокой спинке.

- Если меня схватят, вы тоже будете висеть. Спрячьте меня! Достаньте мне фальшивые документы, достаньте какую-нибудь липовую справку с завода... Вы думаете, если вы выкарабкались, отдыхаете здесь, в этой вилле, то вам ничего не стоит выгнать меня?.. Я виновен не больше, чем вы. Завтра...

- Ты меня не шантажируй!

- А вы не вздумайте поднять на меня руку. У меня пистолет...

Татар, бледнея, попятился.

- Пистолет? Тот самый, из которого ты стрелял в Карлсдорфера?

- А вы откуда знаете? - истерически закричал Паланкаи.

«Откуда он может знать?» - его внезапно охватил леденящий страх. Паланкаи лихорадочно пытался восстановить в памяти тот рождественский вечер, длинный коридор квартиры Карлсдорфера на улице Дамьянич. «Пожалуйте сюда», - сказала экономка, и он увидел в кабинете длинную фигуру Карлсдорфера. Они были только вдвоем, и Карлсдорфер упал замертво... Откуда мог узнать об этом Татар? Он все это знает? Черт он или волшебник?

Татар уже ликовал: сражение он выиграл.

- Карлсдорфер собирается заявить о тебе военным властям... требует начать розыски. Но я сказал ему, что ты умер.

- Карлсдорфер жив? - спросил Паланкаи, и у него громко застучали зубы.

- Он в добром здоровье, чувствует себя хорошо... Так что ты промахнулся.

- Карлсдорфер жив?

- Я уже сказал. Рана его хорошо заживает. Он жив и все хорошо помнит, господин гауляйтер. Ну-ка, положи свой пистолет.

- Нет, нет...

- Ну, делай как знаешь. Твой путь - до первого патруля.

- Дядя Дюри, будем говорить откровенно. Если я сейчас застрелю вас, то ничего не выиграю, мне все равно нужно скрываться. Вы меня убьете - тоже смысла мало. Мой отец и Эден знают все, а вот если вы меня спрячете...

- Прежде всего, выкладывай пистолет.

- Поделимся... Я отдам вам пистолет, а у себя оставлю патроны.

Татар, готовый в любой момент совершить прыжок, внимательно следил за каждым движением Паланкаи, но тот, достав пистолет, повернул его стволом к себе, вынул обойму с патронами и положил пистолет на стол.

- Ты должен уехать из Будапешта.

- Я не успею сделать и двух шагов, как...

- Выслушай меня до конца, ладно? Есть две возможности. Уехать или на восток, или на запад. Если поедешь на восток, то придется пройти пешком по крайней мере десять тысяч километров, пока добредешь до своих японских братьев... Но если ты выберешь запад, то можешь поехать на автомобиле, поездом, в форме...

Лицо Паланкаи потемнело.

- Убейте меня, заявите, покончите со мной сейчас же, но только без насмешек!

- Не кричи ты, псих. Какие тут насмешки? Но есть способ, единственный способ, тайком пробраться в Австрию. Поступи в демократическую армию.

- Я - в антифашистскую армию? Я?

- Тебя пошлют в Австрию. По дороге нет никаких проверок документов, никто тебя не задержит. Тебя повезут на машине, на поезде, бесплатно. А когда ты доберешься до Австрии...

- Но меня ведь не примут.

- Под собственным именем - нет... но завтра я достану тебе документы.

- Я... в демократическую армию...

Паланкаи, съежившись, сидел в кресле.

- А если я не смогу убежать?

Татар, потеряв всякое терпение, вскочил на ноги.

- Тогда ты погибнешь смертью храбрых... Будешь борцом за свободу... Черт с тобою, в конце концов. Если тебе это не подходит, убирайся отсюда и жди, пока тебя не схватят и не устроят очную ставку с Карлсдорфером. Но нет... если ты не сделаешь того, что я предлагаю, я убью тебя. Понял? Задушу и закопаю здесь в саду. Ни одна собака не узнает. И пусть тогда приходит твой папаша и вся твоя семейка.

- Достаньте мне документы... я вступлю в армию...

- Эту ночь ты проведешь здесь. Отсюда ты выйдешь только вместе со мной. Завтра я провожу тебя до казармы.

Татар вышел, тщательно заперев снаружи дверь столовой. В библиотеке он нашел оставленную им когда-то папку с бумагами, касающимися «всевенгерской мобилизации». Татар вынул чистый бланк удостоверения военного предприятия и после недолгого раздумья проставил в нем декабрьскую дату. Нужно придумать какую-нибудь хорошую фамилию. Буйдошо... Подойдет. Пал Буйдошо, слесарь. Год рождения - тысяча девятьсот двадцать шестой. Адрес... ну, скажем, улица Изабеллы... И еще заполнить одну графу: Пал Буйдошо в связи с важным заданием, которое он выполняет на Заводе сельскохозяйственных машин, освобождается от военной службы. Нет, не годится. Нужен какой-то другой документ.

Татар перерыл все ящики письменного стола. Среди писем и документов семьи Ремер он нашел метрическое свидетельство Гезы Ремера младшего, который родился в тысяча девятьсот двадцать восьмом году. Гм... семнадцать лет, слишком молод. Паланкаи уже двадцать один. Но он так тощ и худ, что двадцати одного ему не дашь. В ящике стола он нашел также абонемент молодого Ремера на пользование бассейном и табель успеваемости за третий класс гимназии. Стершаяся фотография на абонементе могла вполне сойти за фотографию Паланкаи. С этими документами спокойно можно явиться в часть.

«На рассвете задушу его... И если узнают... А кто может узнать? Столько людей погибло... Нет, нет... я не могу убить человека своими руками, не могу...»

И Татар ходил взад и вперед по комнате, перебирая документы молодого Гезы Ремера. Наконец он достал монету и подбросил ее. «Орел или решка?» Надо было решить судьбу Паланкаи.

Доктор Норберт Жилле, статс-секретарь по делам промышленности, депутат Национального собрания, рано утром прибыл в Будапешт из Дебрецена. Жена в первое мгновение его даже не узнала, так странно было видеть мужа в штатском платье. Кроме того, последний год, в течение которого они не виделись, стоил других десяти. Норберт Жилле постарел. Волосы его посерели, под глазами - целая сеть морщин, походка стала более медленной, хотя прежняя военная выправка осталась. Когда жена узнала, что муж ее на самолете перелетел через линию фронта, принимал участие в каких-то дипломатических переговорах и прибыл домой депутатом от партии мелких сельских хозяев, она смягчилась и ждала его почти с любовью. Она считала своего мужа недалеким: будучи генералом, он долгие месяцы провёл на фронте и привез ей из Киева всего одну шубу.

«Непрактичный он, к сожалению, непрактичный, - не раз жаловалась она своей лучшей подруге - жене полковника витязя Казмера Чейте. - Ты бы посмотрела, что наприсылал своим Густи Яни, а мой не смог достать ни одного ковра, ни одного браслета». Подруга ее загадочно улыбалась и молчала. Она знала, что господин генерал Жилле посылал из Киева кое-что, только не своей жене.

Но сейчас жена все простила мужу. Она нашла каменщика, за семьдесят грамм золота привела в порядок спальню; колечко прабабушки превратилось в оконное стекло, письменный стол мужа был также починен.

Она взбудоражила весь дом. И швейцар, и уполномоченный по дому, и здешний начальник ПВО целыми днями в трогательном демократическом единении ждали случая, чтобы поприветствовать гордость всего дома - господина статс- секретаря.

Однако торжественная встреча не состоялась, так как Норберт Жилле прибыл в пять часов утра в кузове грузовой автомашины, а все добро, находившееся при нем, хранилось в мешке из-под муки. Мешок этот он взял на время у рассыльного городской управы в Дебрецене, причем тот дважды потребовал с него честное слово, что он вернет мешок. «Вы верните только, пожалуйста, господин, потому что иначе жена прибьет меня за него, это наш лучший мешок». Мешок он донес до своей квартиры на втором этаже на собственном статс-секретарском плече. Проснувшуюся от шума, но все еще полусонную супругу он приветствовал быстрым поцелуем. Он спросил, что нового, спросил примерно таким тоном, словно он ушел из дому только вчера под вечер. Он даже не удивился, застав свой кабинет в образцовом порядке, и, попросив приготовить ванну, лег спать.

Когда он проснулся около пяти часов вечера, жена сообщила, что его уже более часа ждет в кабинете крестник.

- Этот мошенник Эден? Хорошо. Пусть подождет.

- Он приходил и вчера и позавчера.

- Хорошо. Я сейчас оденусь.

Госпожа Жилле возвратилась в кабинет.

Ей очень хотелось узнать, что нужно Эдену от ее мужа. Насколько она знает этого сопляка, речь идет, видимо, о каком-нибудь свинстве. Какая-нибудь бабенка. Нужны деньги. Этому нилашисту? Будь что будет, но она не позволит, чтобы Норберт из-за него нажил себе неприятности.

Она достала бутылку абрикосовой палинки.

- Выпей, сынок. Крестный очень устал, придется подождать его немного.

- О, ничего, ничего, тетя Ида, я могу ждать сколько угодно.

- У тебя так много времени, сынок? - подозрительно спросила она.

-- За меня работают мои подчиненные, - с достоинством ответил Эден и отпил из рюмки.

- Ну, а что ты скажешь обо всех этих переменах, мальчик? - спросила тетка, поднося к губам рюмку. Она лишь пригубила рюмку с крепким и горьким, как полынь, напитком. При людях она позволяла себе выпить палинки не более наперстка.

- Именно с этим я и хотел вас поздравить. Быть статс-секретарем -это не мелочь. Дядя Норберт заслужил эту честь.

- Благодарю, благодарю... Но я говорю об общих изменениях...

- В нашей работе нет изменений, тетя Ида. Оперируем прохудившиеся желудки да воспаленные аппендиксы...

- У тебя нет никаких неприятностей?.. За прошлое тебя не беспокоят?

Эден решил предупредить неприятные вопросы.

- Прошла у вас боль в пояснице, тетя Ида?

Глаза тети Иды сверкнули.

- Ой, где там, родненький! Ты не посмотришь? Вот здесь, да, здесь... Видишь, встаю - болит, сажусь - болит... Вчера, когда я подняла с пола корзину, вот здесь словно оборвалось что-то.

Эден безропотно обследовал талию тети, видневшуюся сквозь кружевное белье, с усердием остукивал, нажимал, ощупывал больные места, порекомендовал ей теплые ванны, диету без мяса и покой. Тетя Ида благодарно засопела. Она всегда была счастлива, если могла поговорить о своих недугах, дважды счастлива, если могла поговорить о них подробно, трижды счастлива, когда ее выслушивал врач. А тут еще платить не надо. Когда Эден, наконец, остался с глазу на глаз со своим крестным отцом, когда были выпиты первые рюмки палинки, младший Жилле глубоко вздохнул.

- Да, снова проиграли войну...

Норберт Жилле повернулся к своему крестнику.

- Нет, только первый этап... Самое главное еще впереди.

Эден сделал вид, что не понял.

- Конец. Мы подписали перемирие.

- Эден, сынок, не забудь, что семья Жилле наживала свои богатства тем, что никогда не платила по векселям.

- Но ведь за такие вещи можно попасть в тюрьму, дядя Норберт.

- Можно, конечно, милый мой. Но ведь игра стоит свеч.

- Дядя Норберт, значит, это нужно понимать так?..

- Так, - сказал господин статс-секретарь Жилле и твердой военной поступью прошелся по длинной комнате, он остановился перед книжной полкой и начал рассеянно теребить учебник географии.

- Ты знаешь, что такое ежовая позиция, милый?

- Еще бы! Модный термин нынешней стратегии, такой же, как блицкриг или эластичный отрыв от противника.

- Не иронизируй по поводу святых вещей, - покраснев, сказал Норберт Жилле.

- Вы сердитесь, крестный?

- Да как же не сердиться, черт побери! Ты думаешь, что вместе с мундиром я снял с себя свою кожу? Что я позволю обливать грязью то, чему я посвятил всю свою жизнь?

Эден с распростертыми объятиями бросился к крестному; Норберт Жилле не ожидал такого порыва и старался избежать поцелуев этого толстого молодого человека.

- Я чувствовал, чувствовал, что ты не вступил в соглашение с этими...

- Не ори так, и стены имеют уши. А теперь расскажи, что с тобой.

Эден полез в открывшийся перед ним портсигар. Он учитывал, что крестный - все же статс-секретарь демократической партии; собственно, он, Эден, хотел о многом спросить у старика, когда шел сюда, а вместо этого сам рассказывает обо всем. И о неудавшемся похищении радия, и об избиении директора больницы. Он рассказал обо всем, только не известно, почему не упомянул о Паланкаи.

- А теперь я не знаю, что мне делать.

Норберт кивнул головой.

- Сейчас обсудим, что делать. Прежде всего ты должен иметь ясное представление о создавшейся политической обстановке. Противника нельзя недооценивать. Противник неумолим. Крестьянину нужна земля - и баста. И он отберет ее у господ.

Эден сделал нетерпеливое движение. Какое ему сейчас дело до того, что хотят крестьяне?

- Не возражай мне. Отберет. Конечно, отберет. Он ждал этого. А то, что сюда пришли русские войска, придает ему уверенность. Дает ему моральную и даже материальную поддержку.

- Как так материальную?

- А так... Ты же знаешь, что страна дошла до сумы. Разве тебе не известно, что вот уже несколько лет подряд, особенно в сорок четвертом году, в Германию угонялись табуны лошадей, целые стада скота...

- Ты говоришь так, словно стал большевиком...

- А ты трещишь, словно лишился рассудка. Или слушай, что говорят, или убирайся к черту.

- Извини, но меня беспокоит собственная судьба... И, кроме того, эту марксистскую агитацию...

Норберт смерил крестника презрительным взглядом.

- Иезуиты тоже изучают марксизм. Не для того, чтобы стать коммунистами, а для того, чтобы знать, против чего они борются. Итак, я остановился на том, что большая часть ценностей находится на западе. Посевные площади не засеяны, дома разрушены. Сотням, тысячам городских жителей непосредственно угрожает голодная смерть. Советское правительство сразу же предложило помощь продовольствием. А знаешь ли ты, что это значит? В этом успех коммунистов. Ты что, не слушаешь меня?

- Что ты, крестный. Я весь внимание.

- Программа коммунистов с быстротой молнии завоюет популярность. Ты знаешь, чего они хотят? Немедленного раздела земли. Три миллиона нищих крестьян получат землю - рано или поздно это будут их люди. Они хотят восстановить железные дороги, строить квартиры... В этом деле мы не можем атаковать их с фронта. Нужно атаковать их там, где они слабы.

- А где они слабы? - спросил Эден, не заметив, что почему-то перешел на шепот.

- В учреждениях. В администрации. Мы учились в течение тысячелетия. Мы знаем каждый параграф законов, мы знаем, как нужно подготовить торговый договор, как составить расписание движения поездов. Мы знаем, как нужно разработать государственный бюджет, а эти хамы-мужики едва умеют расписаться. Мы специалисты, без нас им не обойтись. В учреждениях насажают пролетариев, как в девятьсот девятнадцатом. Но обучать этих пролетариев будем мы. От нас будет зависеть - провалятся они или нет, будь они даже ангелами небесными...

- Но я ничего общего не имею с администрацией.

- Ты специалист в своей области.

- Крестный, ты сказал, что противника нельзя недооценивать. Если они будут у власти, то рано или поздно они также смогут считать и учитывать, как и мы. Не надо забывать, что коммунисты встречаются не только среди пролетариев. У нас в больнице их не менее полдюжины среди врачей.

Норберт Жилле играл ключами, снимая и вновь надевая их на кольцо.

- Конечно, среди врачей имеются люди, симпатизирующие им. И среди учителей, и среди инженеров, и среди чиновников. Но нас это не интересует, нас сейчас интересуют только наши ежовые позиции. Особенностью ежовой позиции является то, что с нее можно колоть во всех направлениях, что, занимая эту внешне незавидную позицию, ты можешь маневрировать без ограничений. Взять, к примеру, чиновника городской управы, который изо дня в день прилежно и добросовестно выполняет свои обязанности. Пусть будет сто таких отличных чиновников. Но, если в их среду добавить одного, только одного, который путает дела, не дает хода просьбам и жалобам, неправильно разверстывает налоговые платежи, гоняет по инстанциям клиентов, заставляя их негодовать, - этот один вызовет больше проклятий и нареканий по адресу официальных властей, чем остальные сто могут предупредить. Поставь среди сотни вежливых регулировщиков движения одного грубияна, и через два месяца вся округа будет ненавидеть полицию. Подумай о том, что может сделать врач. Подумай о том, какую политику он делает тем, что перевязывает или не перевязывает рану, дает или не дает болеутоляющее, спасает или не спасает какого-нибудь паршивого пролетария.

Норберт Жилле наклонился к Эдену. Лицо его пылало, он прерывисто дышал от волнения.

- Понял, наконец? Что для них плохо - хорошо для нас. Понимаешь нашу тактику? Для того чтобы взорвать то, что сто инженеров строили десять лет, нужен один человек и полминуты времени. Мы сейчас в позиционном преимуществе. Мы невидимы... Гноить, разрушать, вызывать к ним ненависть... Пойми, сын мой, что если в больнице от неправильно сделанной инъекции отнимется рука у ребенка - виной будет их режим. Если через год рухнет восстановленная сейчас крыша - винить в этом будут их, независимо от того, к какой партии принадлежал инженер, строивший ее. Если на почте пропадет посылка, если вспыхнет пожар на заводе... Они сейчас начнут строить. Ты, наверно, слыхал уже об этой чудной дебреценской программе... Будут строить, высунув язык... А мы, милый, будем... Ну, за это выпьем.

Они подняли рюмки с палинкой.

- Дай бог.

- А как же со мной?

- В субботу я жду тебя на службе, А до того времени я выясню, что тебе угрожает.

Эден засиял.

Тетя Ида едва дождалась, пока за ним захлопнулась дверь. Она тотчас же вбежала к мужу.

- Денег просил?

- Ничего подобного. Ему не деньги нужны.

- Слава богу, - успокоившись, вздохнула она.

Через два дня Эден пришел к дяде Норберту в министерство. Господин статс-секретарь сейчас же принял своего крестника. Усадив его в кресло, он протянул пачку бумаг.

- Просмотри сам.

Эден с волнением взял их и прочел первую.

- Вот так-так, - присвистнул он. - Но... отец Орлаи... откуда вы узнали?

Норберт Жилле насупил брови.

- Не болтай. Завтра... Постой... лучше в середине следующей недели возвращайся в больницу.

- А может быть, лучше куда-нибудь в другое место... Может быть, в провинцию... Временно, пока...

Норберт Жилле не ответил. Колючим взглядом смотрел он на Эдена.

- Я только потому сказал... Может быть, кто-нибудь из-за рождественских событий...

- Ты видел все, что в этой папке. Возвращайся в больницу.

Остальное - не твое дело.

Барышня Чаплар, вам письмо, - сказала дворничиха вслед Агнеш, когда та бежала вверх по лестнице. Сердце Агнеш забилось так, что едва не выскочило из груди.

«Наверно, от родителей, или от Ферко, или Карчи». Но, вскрыв конверт, она покраснела от разочарования и возмущения. Письмо было от центрального правления Завода сельскохозяйственных машин, и подписал его управляющий Татар «по поручению руководства». Агнеш вертела в руках письмо, разыскивая дату. Все было в порядке. Штамп, подпись. Никакого сомнения, нужно явиться в контору, где и теперь будет командовать Татар. Но кто снова оказал доверие этому подлецу?.. Доктор Ремер? Или Карлсдорфер? На следующее утро она отправилась в контору.

Лестница, двор, коридор - все было точно таким, как несколько недель назад. Груды щебня, развалины, кучи снега, а посреди двора, где снег начал подтаивать, - грязные лужи. Тем заметнее были изменения в конторе. На дверях новенькая вывеска с золотыми буквами, гласившая, что здесь помещается правление Акционерного общества Завода сельскохозяйственных машин. Окна были застеклены, дверные замки - исправлены. В центре чисто убранной прихожей по-прежнему стоял старый гарнитур для посетителей: круглый стол с выгнутыми ножками и четыре кресла. На коричневом полированном столе горела керосиновая лампа.

У Агнеш часто забилось сердце, когда она своим старым ключом открывала дверь бухгалтерии. В комнате был порядок: окна застеклены, мебель на своих местах, пол чисто выметен.

Правда, если приглядеться попристальней, легко было заметить, что порядок этот лишь кажущийся. Недоставало половины картонных бухгалтерских папок, которые когда-то были так красиво уложены на полках; на стене за картой мира Шенкера и К0 была отбита штукатурка, одну из ножек канцелярского шкафа заменял кирпич.

Агнеш подошла к своему письменному столу. На нем лежало письмо в зеленом конверте. На конверте значилось: «Нашей сотруднице Агнеш Чаплар». Итак, не «главному бухгалтеру» - со внезапно возникшим неприятным чувством вскрыла она конверт. Письмо, конечно, опять «по поручению правления» написал Татар. В нем он с радостью приветствует в конторе, восстановленной из развалин и приведенной в порядок, барышню Чаплар, уважаемую сотрудницу предприятия. Он с удовольствием узнал о том, что она благополучно пережила войну. Правда, назначение барышни Чаплар на должность главного бухгалтера ставится в связь с немецкой оккупацией и с тем затруднительным положением, в котором находилось предприятие в то время. Кроме того, барышня Чаплар с середины июня до настоящего дня находилась в неизвестном месте. Но, признавая ее прежние демократические убеждения и семейные обстоятельства, он выражает надежду, что барышня Чаплар не была на западе и оставляет ее на прежней должности главного бухгалтера. Он просил бы ее в трехдневный срок принести фотокарточку для справки об освобождении от общественных работ. Она может получить трехмесячное жалованье. До получения дальнейших указаний ей нужно один раз в неделю приходить в контору и в течение половины рабочего дня дежурить, так как в настоящее время невозможно обеспечить отопление помещения. Письмо заканчивалось пожеланием успеха в работе. Татар как управляющий заверял ее, что она может рассчитывать на полное доверие и поддержку с его стороны.

Агнеш то краснела, то бледнела. Она снова и снова перечитывала письмо со штампом фирмы.» «Увижу его - ударю по лицу кулаком... Ведь он... он донес на меня. Ведь и Тери Мариаш и все остальные знают, какой это подлец. И документы ведь есть в сейфе у Ремера. Ну, Ремер ему покажет...»

Кто-то открыл дверь из большой комнаты. На пороге стояла Гизи Керн. Смеясь и плача, она бросилась к Агнеш.

- Здравствуй!

- Все-таки выжили!

- Как трудно было надеяться на это там, в шляпном ателье!

- Теперь мы снова будем бегать в полночь на почту!

- Это пустяк, главное то, что наступил мир.

В объятиях Гизи настроение Агнеш стало лучше. Говорили мало, только крепко обнимали друг друга.

- Агнеш, ты была уже у Ремера?

- Ремер разве здесь?

- Конечно, он в эту минуту восседает на троне в кабинете председателя правления. Сходи и ты туда, там настоящий цирк.

- Гизи, ты тоже получила письмо от конторы?

- Конечно, получила, все получили. Знаешь, что пишет мне этот мерзавец Татар? Хотя мои трудовые отношения с заводом вследствие антисемитского закона прекратились девятнадцатого марта сорок четвертого года, но он, видишь ли, порекомендует дирекции, учитывая мои заслуги, принять меня на мою прежнюю должность практиканта...

- Великолепно. Я ему кулаком...

Гизи Керн рассмеялась.

- Ты неподражаема, Чаплар, когда злишься, сейчас же становишься багровой, как индюшка. Ты никому ничего кулаком не сделаешь, потому что пострадаешь в первую очередь сама. Со временем будут, конечно, изданы законы, которые разрешат все спорные вопросы. Пойдем к Ремеру.

Они прошли через большую комнату. В ней никого не было, но вещи, лежавшие на одном из столов, - кипа документов, шапка -указывали, что прежний хозяин стола вновь завладел им. Вообще незанятыми оставались лишь столы Люстига и Добраи в бухгалтерии и Эмиля Паланкаи младшего в большой комнате.

С чувством некоторой неловкости постучалась Агнеш в дверь кабинета председателя правления.

- Пожалуйста, - ответил резкий голос. Агнеш едва узнала голос Татара.

На всех окнах угловой комнаты висели шторы, на полу лежал ковер. Ковер другой, но тоже красивый. Как он попал сюда?

Агнеш раньше всех увидела доктора Ремера.

Император теперь совсем не был похож на того обросшего, оборванного и убитого горем человека, которого Агнеш видела несколько недель назад. На нем был новый с иголочки темно-синий костюм, свежевыбритые щеки распространяли аромат крема, пудры и одеколона. Он восседал в мягком кожаном кресле, как возвратившийся из изгнания принц. На губах приветливая улыбка, в глубине же глаз, когда он улыбался, сверкали зеленоватые огоньки, какие бывают только в глазах кошки.

Справа от Ремера, доверительно склонившись к директору, стоял Татар. Докладывая директору о важных делах, он метнул взгляд на вошедшую Агнеш Чаплар, но сделал вид, словно ничего не видит и ничего не слышит.

- Ну-ну, малютка Чаплар, - услышала Агнеш приветливое восклицание с того места, где стоял столик для курения. Агнеш обернулась. В правом углу комнаты в глубоком кожаном кресле сидел Карлсдорфер и, улыбаясь, подзывал ее к себе. Карлсдорфер был также парадно одет, на нем был несколько старомодный темно-серый костюм и высокий белоснежный твердый крахмальный воротничок. Он очень похудел. Своей длинной фигурой он напоминал карикатуру на прежнего Карлсдорфера.

- О, я очень рад, что вам удалось спастись... Я ведь сказал вам тогда, не нужно сразу падать духом. Господин управляющий договорился с немцами...

- Это не относится к делу, ваше превосходительство, - сказал очень спокойно, но несколько подчеркнуто доктор Ремер. - Приветствую вас, барышня Чаплар. Прошу вас и впредь оставаться верным сотрудником нашей фирмы.

У Агнеш снова прилила кровь к голове.

Она вошла сюда смущенно, с некоторой робостью. Сейчас она холодно и зло в какую-то долю секунды оглядела комнату. Все, что было в ней, неподвижно запечатлелось в мозгу Агнеш, так, словно она видела картину: Император, наполовину приподнявшийся из кресла и протягивающий ей правую руку. Управляющий Татар, склонившийся к доктору Ремеру, Карлсдорфер, с багровым лицом, откинувшийся в кресле. За ними Агнеш увидела остальных: госпожу Геренчер, в белой блузке и неизменной шотландской юбке, Миклоша Кет; но как он странно выглядит, ага, отпустил усы; тетушку Варгу, уборщицу, стоящую в углу с корзиной в руках, в которой виднелись какие-то пакеты, завернутые в газетную бумагу. За ней - какой-то незнакомый худой старик, а вот и Тери Мариаш с Анной Декань. У Анны свежая завивка, она в брюках и элегантном свитере.

«Все эти люди считают, что ничего не изменилось, - подумала Агнеш, - что мы сейчас снова усядемся за счеты, Татар будет командовать, Геренчер, как и раньше, стоять над душой и ворчать, каждого первого числа мы будем входить к Императору за жалованьем и благодарить за гроши... Но что же все-таки изменилось?» - Она не могла ответить себе на этот вопрос. Чувство горечи сдавило ей горло, она презирала Императора, который приветливо улыбался Татару, Карлсдорфера, который о чем-то шептался с Анной Декань. Она презирала здесь все: и чисто убранные комнаты, этих вот Геренчер, Декань, Татара и Кет, которые, конечно, даже пальцем не пошевельнут для того, чтобы помочь в расчистке города, а со справками завода в кармане будут заниматься спекуляцией и мошенничеством. Нет, здесь ничего не изменилось.

Агнеш остановилась посреди комнаты, не замечая протянутой руки доктора Ремера.

- Здравствуйте, - поздоровалась она со всеми и подошла к стоящему в стороне пожилому мужчине. - С вами мы еще не знакомы, коллега. Меня зовут Агнеш Чаплар.

- Тобиаш.

- Он временно был помощником вместо господина Лустига, - сказал Татар, делая ударение на слове «был».

- Видите ли, нет указания... и я не из конъюнктурных соображений.

- Мы еще поговорим об этом, старина, - заметил Татар. - Пока это не имеет значения. Поживем - увидим. Я вот удивляюсь, что барышня Чаплар до сего времени не являлась в контору.

- Я приходила неоднократно. Сразу же после освобождения пришла... Я даже встретилась с господином доктором Ремером, - сказала Агнеш и покраснела от досады - зачем она оправдывается? Татар смерил удивленным взглядом доктора Ремера; тот смутился, как школьник, которого застали за списыванием, и посмотрел на сейф, в который он в присутствии Агнеш запер один экземпляр протокола.

- Я не помню, барышня Чаплар, чтобы мы с вами встречались. Я рад, что вы в добром здравии и пережили войну, - сказал он и снова протянул ей руку. «Что бы это значило?» - подумала Агнеш и двумя пальцами прикоснулась к руке Императора.

- Будьте добры, принесите фотографию для справки об освобождении от общественных работ...

- Хорошо, принесу.

Агнеш повернулась и пожала руку всем своим сотрудникам. Геренчер всплакнула.

- Вы были слишком беспечны, Агнеш... Очень плохо вели архив... но я рада, что вижу вас снова.

Агнеш стала рядом с Тери Мариаш. Она не понимала, чего они, собственно говоря, все ждут. Стояла напряженная тишина, высокое начальство открыто давало понять, чтобы сотрудники убрались ко всем чертям. Геренчер и Миклош Кет поглядывали друг на друга. Никто не хотел уходить первым. Может, что-нибудь удастся получить от Ремера.

Наконец Агнеш спросила:

- Когда мне прийти на дежурство?

Татар заглянул в свой блокнот:

- В четверг.

- А теперь я могу уйти?

- Конечно, пожалуйста...- ответил Ремер.

Карлсдорфер добавил начальнически:

- Конечно, прошу вас.

Геренчер не удержалась:

- Барышня Чаплар сохранила свой старый добрый обычай удаляться первой.

Агнеш в дверях обернулась.

- У меня нет времени болтаться без дела. Я иду в Мадис. Там меня ждет срочная работа.

Татар, Карлсдорфер, Кет и Геренчер, словно по команде, подняли головы. Наступила неловкая тишина, как будто хорошо воспитанная девушка произнесла в обществе непристойность или в больничной палате кто-то громко спросил: «А знаете ли вы, бабушка, что у вас рак?»

Гизи Керн тоже поднялась со своего места.

- И вы тоже идете в Мадис? - тонким шипящим голосом спросила Геренчер.

- Нет. Я иду в профсоюз, - ответила Гизи и вежливо кивнула головой. - До свидания.

Агнеш с Гизи до Оперы шли вместе.

- Я не останусь работать в конторе, - неожиданно сказала Агнеш.

- Что же ты будешь делать?

- Еще не знаю, но нужно заняться чем-то другим...- Она не хотела вслух произнести то, что миллион раз повторяла про себя: «Я выйду замуж за Тибора и буду врачом...»

- А мне нравится работать в конторе, - сказала Гизи. - Конечно, заниматься не тем, чем прежде, а чем-нибудь серьезным... Например, быть бухгалтером.

- Быть бухгалтером - это серьезное дело? - машинально спросила Агнеш.

- Конечно, лучше не придумаешь. Я, разумеется, имею в виду не такую бухгалтерию, как у нас в конторе: с утра до вечера выбирать, выискивать цифры... Знаешь, как я хотела бы работать? Ты когда-нибудь видела распределительный зал электростанции? Я видела один раз в кино. Большой зал, щиты с цветными лампочками. Сидя у такого щита, управляют всей мощной электростанцией. И, если где-нибудь случается что-то неладное, лампы мгновенно сигнализируют об этом... Вот о чем я мечтаю. Я буду специалистом по организации управления. Я придумаю такую систему бухгалтерии, чтобы быстро и точно можно было проверить все что угодно. Несколько цифр - и сразу можно установить, рентабельно ли производство... Немного статистических данных, несколько карточек - и все данные о производительности предприятия налицо.

-- Но тогда не потребуется столько бухгалтеров. Ты рубишь сук, на котором сидишь, - засмеялась Агнеш.

- Ну ладно, пока, Агнеш, до вечера в четверг...

Было около одиннадцати часов утра, когда Агнеш вошла в помещение Мадиса.

Как раз в это время снаряжалась молодежная бригада на срочные работы. Ребята стояли, вооружившись лопатами, кирками, топорами. Агнеш досталась лишь кривая лопата. Бригада отправилась на улицу Марии убирать мостовую перед клиникой. Парни кирками дробили смерзшиеся, покрытые снегом груды мусора, девушки лопатами накладывали мусор в выстроенные в ряд тележки.

Работа шла нестерпимо медленно. Кирки наталкивались на камни, куски железа, в любую минуту можно было наскочить на неразорвавшийся снаряд или мину. Но Агнеш трудилась с подъемом. Она не отдыхала, не глядела по сторонам, мускулы болели. Тяжело дыша, накладывала она лопатой комья мусора. Пот ручьем струился по лицу. И, когда после двух-трехчасовой напряженной работы она видела очищенный кусок мостовой или тротуара размером в какой-нибудь квадратный метр, когда из-под мусора, крови, грязи и щебня выглядывали уцелевшие камни мостовой или проглядывал кусок трамвайного рельса, она испытывала незнакомую прежде радость.

Агнеш хотела бросить в тележку очередную лопату щебня, как вдруг заметила среди мусора эмалированную табличку. Она подняла ее, соскребла грязь и положила на отдельную тележку, где уже лежали найденные среди развалин кастрюли, книги и другие вещи, которые можно было использовать. Эмаль кое-где отскочила, но все же без труда можно было прочесть: «Улица Марии».

«Империя мальчиков с улицы Пала», - улыбнувшись, подумала Агнеш. В детстве она обожала мальчиков с улицы Пала, которые так любили свою площадку. Немечека, который погиб за эту площадку. «Если бы потребовалось, и я умерла бы за этот город», - подумала Агнеш и с таким рвением стала работать, что Шани Мадяр крикнул ей:

- Что ты горячишься, совсем запаришься... Еще, чего доброго, схватишь воспаление легких.

К концу дня штурмовая бригада закончила расчистку улицы перед глазной клиникой. Йошка Чорба отпустил ребят по домам.

- Агнеш, ты куда идешь?

- Обратно в Мадис.

- А где будешь обедать?

- Потом... дома.

- Когда?

- Вечером.

Йошка Чорба вдруг остановился.

- Ты сколько раз в день ешь?

Агнеш покраснела.

- Ем? Почему это тебя интересует?

- Ну, все же.

- Утром,вечером.

- А кто тебе готовит?

- Я живу одна. О родителях ничего не знаю.

- А что ты готовишь, если будет позволено спросить?

- Готовлю... что придется.

Йошка больше не стал спрашивать. Он полез в карман, достал оттуда синюю книжечку и оторвал от нее семь талонов.

- Вот тебе обеденные талоны на эту неделю. Пойдешь со мной.

- Это что за талоны?

- А вот увидишь. Шани, возьми у Агнеш лопату. Так, а теперь пошли. - Но куда же?

- Куда-нибудь, где дают поесть, - улыбнулся Чорба. - В районную общественную кухню дойдем минут за пять.

Кухня находилась в наполовину разрушенном доме. Когда Агнеш вошла в полуподвальное помещение, у нее едва не закружилась голова от дыма, духоты, запаха пищи. После ослепительной белизны заснеженного двора она почти ничего не различала в полумраке помещения, где окна были забиты досками. Сжимая пальцами синий листочек бумаги, она все еще не могла сообразить, что с ним делать.

Здесь было человек сто народу. Прошло несколько минут, пока она заметила в этой качающейся, гудящей толпе людей какое-то планомерное движение. В центре помещения стоял длинный стол, обитый жестью. Посреди стола Агнеш увидела выщербленное старое блюдо, когда-то голубое, в белую крапинку. Входящие направлялись прямо к столу и бросали в блюдо синие талончики, затем брали жестяную миску и ложку и становились в очередь. Казалось, что очередь почти не двигается, сколько человек отходило от громадного котла, столько же пристраивалось к хвосту этой змеи из человеческих фигур. Повар отпускал очень быстро. Два половника помидорного супа - в каждом плавало по две-три макаронинки серого цвета, - и... подходи следующий.

Жестяная миска за мгновение становилась горячей, но бескровным, кожа да кости, рукам было приятно это жжение. Обладатели полных мисок медленными, осторожными шагами проходили со своим ревниво оберегаемым сокровищем в другую часть помещения. Там, прислонившись к стене или присев, сгорбившись, на лежащие вдоль стен пустые бумажные мешки, принимались за еду. Агнеш почти зачарованно смотрела на то, как люди едят. Некоторые тянули суп крайне медленно, стараясь насладиться каждой ложкой. Но большинство с жадностью набрасывались на еду и быстрыми, судорожными движениями, словно взбивая пену, орудовали ложками, поглощали этот кислый, постный помидорный суп в минуту. Окончив есть, люди подходили к крану. Тщательно вымыв посуду, они клали обратно на стол чистые миски и ложки. Их хватали новые руки. Синенькие талончики на блюде образовали холм; повар, с мокрым от пота лицом, тяжело дыша, отмерял порции всем поровну, по два половника.

Очередь уже, наверное, раз двадцать обновлялась, а Агнеш все еще стояла у забитого досками окна и как зачарованная смотрела. Талоны никто не проверял. Повар механически наполнял каждую протянутую ему миску. Если бы кто захотел, мог бы получить пять, десять порций. Почему же никто не становится в очередь вторично? Ведь тот, кто с рассвета на ногах, кто разбирает развалины, копает на холодном ветру, может съесть пять, десять мисок этого жидкого супа.

- Агнеш, ты уже поела?

Шани Мадяр стоял рядом с ней, потирая озябшие синие руки.

- Нет еще.

- А Йошка Чорба?

- Погоди, мы с ним потеряли друг друга.

- Вон он машет нам. Пойдем поедим, пока горячее.

Они положили талоны на блюдо, Шани протянул ей миску и пропустил впереди себя.

- Я делаю так: всегда прихожу обедать за минуту до трех, чтобы как следует насладиться мыслью, что я буду есть. Послушай, Агнеш, говорят, что на следующей неделе на кухню привезут тыкву. Ты любишь печеную тыкву?

- Люблю, - прошептала Агнеш как зачарованная.

Она уже была почти рядом с котлом. Запах пищи наполнил ей нос, рот, она ощущала, как сжимается ее желудок. И вдруг почувствовала себя такой голодной, что даже зашаталась.

Повар с тревогой в голосе сказал ей:

- Прольете... Держитесь.

- Что-нибудь случилось? - подошел к ней Йошка Чорба.

- Нет, нет, большое спасибо, - сказала она, проглотив слюну. - Уже прошло.

Теплый помидорный суп вызывал у нее давно не испытанное ощущение. Она готова была выпить его одним духом, но одеревеневшая рука ее, словно подчиняясь чужой, более мудрой воле, медленно поднимала ложку. После первых быстрых глотков ее вдруг охватило неловкое чувство стыда. И, как она ни старалась овладеть собой, на глаза ее навернулись слезы.

Йошка Чорба мельком глянул на нее из-за своей миски, но ничего не сказал. Теперь у людей так часто, так неожиданно на глазах выступают слезы, что лучше не замечать. Все равно через минуту пройдет.

- Ешь быстрей, остынет, - торопливо прикоснулся он к руке девушки. Агнеш даже не услыхала его слов.

Откуда-то из глубины ее памяти возникла перед ней большая красная кастрюля, полная гречневой каши. Кастрюля стоит посреди стола, вокруг стола скамейки, на скамейках дети, пятеро, шестеро, нет, пожалуй, восемь детей. Дети болтают босыми ногами. Она хорошо видит это, так как сидит на пороге и смотрит на них. Дородная соседка тетушка Бабушик зовет ее:

- Садись и ты с нами. Видишь, я и тебе поставила тарелку.

И она с удовольствием села бы с ними, язык у нее присох к небу, живот подвело, она очень хотела бы пойти, сесть за стол, но не решается. «Смотри, если я еще раз увижу, что ты где-нибудь попрошайничаешь, - слышит она голос матери. - Еще подумают соседи, что...» «Ну и пускай», - думает она своим семилетним умом. - Ведь это правда, что они. неделями питаются постной мучной похлебкой, а по вечерам мать успокаивает их, говоря: «Закрой глаза, и меньше будешь чувствовать голод...» Для чего же скрывать это? Почему она не может утолить голод пищей, которую едят состоятельные соседи, - гречневой кашей Бабушиков, фасолевым супом Прохасков, картофелем с паприкой Контошей, и почему она не может согласиться съесть у Ольвецких ломоть хлеба со смальцем? Она помнит, как тетушка Бабушик, наклонившись, протянула ей гречневую кашу на белой эмалированной тарелке с синим ободком. Она схватила кашу, стала пихать ее руками в рот, как маленький голодный зверек. И глотала, задыхаясь, глотала, сопела до тех пор, пока на тарелке не осталось ни единого комочка, ни единого зернышка румяной, жирной гречневой каши. Она ощущала в желудке тяжелый, клейкий ком, из глаз у нее текли слезы, и сквозь разноцветную радугу слезинок смотрела она на грузную босую тетушку Бабушик, в черной грубошерстной юбке, с толстыми ногами и пухлыми грубыми руками, величественную и милостивую, как бог.

Агнеш кажется, что перед ней стоит сейчас ее худая, умершая молодой тетка Пири, которая как-то вечером в воскресенье постучала к ним. Они, трое детей, прижавшись друг к другу, уже лежали на груде тряпья. Мать спросила через щель в двери: «Кто там?» «Это я, впусти... Я принесла детишкам поесть». «Не нужно, они поели...» - услышала она голос матери. Но дверь все же открылась, подавая радужные надежды. «Ну тебя к лешему, я ведь знаю, что они голодные». «А вам что за дело, есть ли что жрать семье нищего коммуниста или нет?» «Не глупи, ты знаешь, что я...» «Неси обратно... Чтобы вы потом насмехались, как мы набросились на ваши объедки». «Что ты меня срамишь, ты ведь знаешь, что я тебе никогда слова обидного не сказала». «Уходи...» «Хочешь голодать - твое дело, но у детей ты не имеешь права отнимать пищу». «Да, верно, верно... пожалуй». А трое детей, прижавшись друг к другу, затаив дыхание, с замиранием сердца ждали, чем кончится борьба. «Рис вареный, больше ничего не было... Разбуди ребят, еще теплый». «До чего я дожила», - заплакала мать, прижимая к лицу передник. Но дети вдруг вскочили, руками расхватали рис, всю тарелку, и даже не заметили, что тетушка Пири тоже горько плачет.

Агнеш дрожала всем телом, прислонившись спиной к холодной стене.

Она как будто снова пережила сразу все голодные дни своей жизни, снова прошли перед ней и детские годы, и заброшенный склад, и подвал осужденного города. И это чувство было вызвано не только ее голодом, в нем был голод ее матери, ее брата, может быть, всех голодных людей мира.

В миске Агнеш ничего не осталось. Она очень тщательно облизала кривую алюминиевую ложку и подошла к крану.

И, будто проснувшись, посмотрела на Йошку Чорбу.

- Кто это дает?.. От кого мы получили этот суп?

Йошка немного помолчал. Потом засмеялся.

- Странные вещи ты спрашиваешь. Если есть продукты - их варят и раздают.

В редакционной коллегии стенной газеты шли жаркие споры. Кати возмущенно стучала по столу карандашом. Вдруг распахнулась настежь дверь, и в комнату, тяжело дыша, ворвался раскрасневшийся Шани Мадяр.

- Ребята! Меня приняли в политехнический институт!

И, смахнув с ближайшего стула два только что нарисованных плаката, он плюхнулся на него, откинулся на спинку и, разметав полы пальто, продолжал:

- Послушайте, ребята! Это замечательно! Утром соседский парень говорит, что уже можно записываться на философский факультет. Сказал и пошел в университет. Но что мне делать со сравнительным языкознанием, когда я вот с такого возраста мечтал быть инженером-механиком? Понимаете? Инженером- механиком.

И Шани Мадяр, торопясь и задыхаясь, не переставал говорить:

- Инженер-механик! Лучше этого ничего нет! Если, думаю, открыли университет имени Петера Пазмань, то и политехнический институт должен быть открыт. Перебрался через мост, подхожу к институту. Железные ворота закрыты. Нигде ни живой души. Раз пятьдесят обошел я вокруг высокой каменной ограды. Что делать? Что-то там творится внутри? В одном местечке бомба слегка подбрила ограду, я взялся за выступ, перелез. Да, но как разобраться в этом множестве зданий? Я растерялся. Хожу, хожу, повсюду ямы, руины, проломы в стенах. Вокруг тебя ни живой собаки. Двери везде заперты. Ладно, можно и в окно. Одно из окон первого этажа открыто настежь. Будь что будет, прыгаю. У окна диван, разбитый и растерзанный, с поломанными пружинами. Но он, однако, не дал мне разбиться. В комнате темно. Я с трудом разглядел слева дверь. Очутился в коридоре. Вокруг грязь, кучи щебня. На полу маленький паровозик. Игрушка, но совсем как настоящий. У поворота коридора немецкая пушка. Прямо в коридоре настоящая пушка, говорю я вам! Вхожу в большой зал. Солдатские шинели, солома, длинные пулеметные ленты, патроны. В углу портянки, немецкий ботинок. И нигде ни души. Иду дальше, чувствую себя заколдованным королевичем в сказочном замке... Открываю еще одну дверь, и что я вижу?

- Пулемет, - сказал Карчи Берень,

- Хуже.

- Миномет.

- Хуже!

- Танк.

- Нет. Профессора!

Шани Мадяр с таким таинственным и торжественным видом произнес слово «профессор», что все захохотали.

- Нет, правда. Представьте себе: в комнате старенький стол, единственный стул, и на нем сидит мужчина в зеленой охотничьей куртке, в очках, голова обмотана шарфом. Рядом на полу прохудившийся вещевой мешок, на столе перед человеком лист бумаги и карандаш. Он спрашивает, что мне здесь нужно. Пришел, говорю, записаться в институт. Тогда он встает, обнимает меня и говорит: «Сын мой, вы уже четвертый, запишите сюда вашу фамилию и адрес». Я пишу «Шандор Мадяр, Будапешт, бульвар Ференца...» Он уставился на меня и спрашивает: «Из Пешта пришли?» «Да», - говорю я. «Милый мой, - говорит он, - вы первый, кто пришел с той стороны. Так скажите же вашим друзьям, что мы живы, трудимся, начали свою работу, пусть приходят студенты, можно начинать занятия».

Вот так я и записался. Потом пожалел я того старика, остался, помог ему. Прибрали мы зал. Завтра я снова пойду туда.

- Денег просил? - спросил Берень.

- Нет. Записал бесплатно.

- И я пойду. Завтра утром. Я тоже пойду, - подскочил Сегеди.

- Глупец тот, кто сейчас не возьмется за науку.

Агнеш Чаплар сидит в углу и просматривает карикатуры для стенгазеты. Перед ней стоит Кальман Палло, пятнадцатилетний парень, ответственный за печать Мадиса. Кальман все умеет: руководить хором, писать стихи, находить брюкву величиной с вещевой мешок в огородах на окраинах города. Он умеет писать лозунги на асфальте тротуаров, чинить ботинки. Своими тонкими длинными руками он легко орудует лопатой при расчистке улиц. Он окончил два класса реального училища и сейчас учится слесарному делу.

- Ну, что ты скажешь об этих рисунках? - спрашивает Кальман. -Правда, замечательные? Здесь мы нарисуем еще толстого типа с цепочкой на животе, знаешь, из тех типов, которые уклоняются от общественных работ.

- Что? Что ты сказал? А, ну да...

- Посмотри же, Агнеш. Вот здесь, рядом с толстяком...

Но Агнеш не смотрела, она слушала ребят, Береня, Сегеди, которые снова и снова расспрашивали Шани Мадяра, как произошло все это, как его записали и как добраться до политехнического института. «Университет», - выстукивало сердце Агнеш, она не могла поверить, что пришла минута, которую она ждала всю жизнь, пришла, и перед ней тоже открылась дорога. Нужно лишь пойти, записать свое имя. И только? Разве она сможет совмещать работу в конторе, Мадис, занятия на медицинском факультете?.. Если она оставит контору, на что она будет жить? Но если она не пойдет учиться сейчас, то не пойдет уже никогда. Ей сейчас двадцать три года. Еще не поздно. Она посмотрела на терпеливо ожидавшего Кальмана.

- Завтра. Хорошо, Кальман? Не сердись, мне нужно уходить.

Надо поговорить с Тибором. Сейчас, немедленно нужно поговорить с Тибором. Да, обязательно поговорить, спросить совета. Может быть, она еще застанет его на службе.

Она выбежала на улицу.

Пробежала по Музейному проспекту, перешла между вздымающихся к небу сожженных гигантов-домов площадь Эржебет, и, запыхавшись, остановилась перед зданием банка на улице Надор. Но, собственно говоря, что может сказать Тибор? Что Тибору до того, как она будет устраивать свою жизнь? Тибору, который уже несколько недель не приходит, не пишет, не звонит, не дает о себе знать.

Как она могла надеяться, что Тибор ей скажет: «Записывайтесь спокойно в университет, Агнеш, я буду работать за двоих, пока вы будете учиться»? Да, она ждет, что Тибор наконец скажет ей: «Я люблю тебя, хочу, чтобы ты была моей женой, мы созданы друг для друга».

Но, если она попросит у него совета, не подумает ли Тибор, что все это только... что этим она хочет «выгнать зайца из кустов».

А не так ли это на самом деле? Если бы Тибор обратился к ней со словами: «Будьте моей женой, но не идите учиться», - как бы она отнеслась к этому?

Но чего ждать, ведь от Тибора ей никогда этого не услышать.

И после этих колебаний она пошла обратно. На площади Эржебет, на улице Иштвана Тиссы полным-полно народу. У оснований сгоревших домов, в проломах выбитых витрин открылись мелкие лавчонки, за кухонными столами идет бойкая торговля. На тротуарах Бульварного кольца и улицы Ракоци продавали пышки, мамалыгу, жареную кукурузу. А здесь из рук в руки переходили духи, драгоценности, золотой лом, американский шоколад «Негsсhеу», жевательная резинка «Оригинал чевинг гум», золотые часы, сигареты.

Борясь с этим людским водоворотом, Агнеш рассеянно смотрела по сторонам. Хорошо одетые и упитанные мужчины и женщины - что было так необычно, - возбужденно жестикулируя, наслаждались солнечным теплом апрельского дня. Агнеш уже несколько недель не видела ничего, кроме тачек, развалин, бурных собраний в Мадисе и ночных аварийных работ. Она уже несколько месяцев не ела ничего, кроме пустого супа или овощей без масла. Она только слыхала, но до сих пор не верила в то, что есть и такой Будапешт.

- Агнеш, что вы здесь делаете?

Она вздрогнула и покраснела, как провинившийся, пойманный за руку ребенок.

Со стороны банка быстрыми шагами приближался Тибор.

Он был красив, элегантен и приветливо улыбался.

Из верхнего кармана его серого пиджака выглядывал кончик белоснежного батистового платочка. В свое время Агнеш нравился этот белоснежный платочек, теперь же он смущал ее, раздражал, она испытывала антипатию к нему, причину которой вряд ли сумела бы объяснить.

- Гуляете?

- Да. Наблюдаю жизнь.

- - Я вас сто лет не видел. Но знаете, Агнеш, у меня страшно много дел сейчас.

Так как Агнеш не ответила, Тибор с нежностью взял ее за руку.

- Нет, правда, я много думал о вас. Но телефон не работает,

трамвай не ходит, так трудно стало передвигаться. Давайте в честь нашей встречи выпьем по чашечке кофе.

«Где можно достать кофе? И сколько оно может стоить?» -подумала Агнеш.

- Не стоит. Может быть, лучше пройдемся по набережной?

- Как угодно.

Они спустились к рухнувшему в воду Цепному мосту. Тибор наклонился, поднял с земли кусок кирпича и швырнул его в Дунай.

После кишевшей народом центральной улицы берег Дуная представлял собой печальное зрелище: мертвые мосты, сожженная крепость, развороченные камни набережной. «Какое напряжение сил потребуется, чтобы здесь снова закипела жизнь», - подумала Агнеш, и ей вдруг стало грустно.

- Я получил письмо из Лондона, - вдруг сказал Тибор. - Приезжает старый Ремер. Возможно, он снова примет руководство заводом. Наверно, он и вас вознаградит чем-нибудь за хорошую работу.

Агнеш покраснела.

- Не нужны мне его подачки. Пока мне известно, что он получил английское подданство только для того, чтобы демонтировать эмалировочный цех. Мерзкий тип.

Тибор Кеменеш рассмеялся.

- Вас быстро и хорошо выучили. Скажите, Агнеш, не надоело ли вам еще это ребячество?

- Какое ребячество? -голос Агнеш стал резким, более резким, чем она того хотела.

- Направо, налево, с лопатой шагом марш! За три дня соскрести кубометр мусора, в то время как остается еще триста тридцать три миллиона кубометров.

- Ну тогда не будем убирать и этот один кубометр, не так ли?

- Не шутите, Агнеш, вы уже не ребенок. Разве это ваше дело? Ну поработали пару недель, и бог с ним. Вы же главный бухгалтер солидного предприятия, это соответствует рангу управляющего фирмы. Вы можете зарабатывать столько, сколько вацский епископ. Подладитесь к старику, и он возьмет вас с собой в Лондон, к тому же вы знаете иностранные языки. Вы молодая, красивая. Можете удачно выйти замуж...

У Агнеш внезапно кровь отлила от лица. Что это? Что это значит? Будешь умной, понравишься боссу, тогда и я, может быть, женюсь на тебе. Или другое: можете на меня не рассчитывать, вы умны, хорошо зарабатываете, можете подцепить кого-нибудь.

- Благодарю вас за добрые советы, но я вряд ли последую им, - с раздражением ответила она. - Я свою жизнь устрою иначе. Контору я оставлю, так как поступила в университет на медицинский факультет.

Она даже не заметила, что сказала неправду, употребив прошедшее время «поступила». Невольно ее желание сменилось твердой решимостью, обрело форму реальности.

- На медицинский факультет? С какой стати?

- Хочу быть врачом.

- Я отказываюсь верить, - всплеснул руками Тибор. - Агнеш, вы ребенок. Вас следовало бы отшлепать. Отказаться от такой должности и в течение шести лет голодать, зубрить - и все для того, чтобы работать младшим врачом в какой-нибудь клинике. А то пошлют вас куда-нибудь в Пирипоч и там будут будить по ночам: «Идите скорей - хозяин Иштван поднял тяжелый мешок и у него разыгралась грыжа...»

Тибор говорил, говорил, но Агнеш вдруг заметила, что не слышит его слов. Судорожная боль сжала ей сердце, и она упрямо повторяла про себя: «Тибор стоит рядом со мною. Я говорю с Тибором... Нет, правда ли, что я говорю с Тибором?»

-И в конце концов не можете вы так вот взять и оставить без предупреждения предприятие, - сказал Тибор почти грубо. - Вас учили, помогали, назначили главным бухгалтером, а когда лондонцам нужна ваша помощь...

Агнеш широко раскрыла глаза.

Она вспомнила туманные ноябрьские вечера, когда они с Гизи Керн стояли в очереди на почте до десяти, до одиннадцати часов вечера. Вечные придирки Геренчер и Миклоша Кет. Вспомнились бесчисленные ведомости, выдача жалованья каждого первого числа, когда нужно было идти к Императору и почтительно благодарить за сто тридцать пенге...

- Мне не за что их благодарить... они должны благодарить меня, -сказала Агнеш, и слезы гнева затуманили ее глаза.

Тибор рассмеялся и привлек девушку к себе.

- Не хнычьте, вы, мешочек с ядом. И на меня тоже не сердитесь, Агнеш, я болтаю, не думая. Но меня в самом деле поразили ваши романтические планы. Вы так изменились? Помните, какая у нас была мудрая философия? Забраться в уголок, читать «Тонио Крегера» Томаса Манна и слушать концерт Вивальди.

- Нет... не об этом я мечтаю сейчас!.. - воскликнула Агнеш.

Тибор сморщил нос и широким жестом показал вокруг. Безнадежно печальным был закат. Выгоревшие окна на фоне серых стен смотрели на них, как пустые глазницы мертвых голов. Над развалинами моста багровело облако.

- Voilà![3]  Если вы желаете строить!

«Я стою здесь на берегу с чужим человеком, - подумала Агнеш. - С чужим человеком, который смеется над всем, что для меня жизненно важно и дорого, который не понимает меня, который так далек, так недосягаемо далек... Нет, это не Тибор, это не мой Тибор».

Она стерпела, когда Тибор обнял ее за плечи. Они пошли к площади Вигадо. Они брели по темным, вымершим улицам, перебирались через ямы и кучи мусора. «Тибор, Тибор, Тибор», - упрямо повторяла она про себя. Но холодным и чужим было это слово. Она чувствовала только усталость, тягостную и грустную.

Улица Юллеи теперь казалась бесконечной. «Не провожайте меня», - хотела сказать она, но не сказала, а продолжала идти, ожидая чуда. Потом они остановились у подъезда.

- Целую руку, Агнеш.

- Прощайте.

- Я приду к вам.

- До свидания.

И почему задрожала ее рука, когда Тибор, прощаясь, пожал ее?

Долго еще не открывала она двери. Она смотрела вслед уходящему мужчине. «Я очень любила его, - чуть не вскрикнула Агнеш от боли. -Неужели заплачу? Нет, не привыкла я плакать».

«И какие неприятности могут быть у человека, когда наступил мир?» - спрашивала она себя полгода назад. Ну а сейчас, что с нею произошло? Она решила свою судьбу. И, если бог, черт, небо и земля обрушатся на нее, она все равно будет врачом. Завтра утром она поступит в университет.

И Агнеш с такой силой повернула ключ в замке, словно дверь была первым препятствием на только что выбранном ею пути.

Она вошла в прихожую и тотчас же попятилась назад. Электричества еще не было, фонарика у нее тоже не было. Она ничего не видела, ничего особенного не услышала, но была твердо убеждена, что в квартире кто-то есть. Своим необычным чутьем, напряжением нервов она чувствовала это, и ее охватило страшное волнение. У нее едва нашлись силы, чтобы запереть наружную дверь и войти в комнату. В комнате горела свеча. За столом сидели мать и брат Ферко.

- Мама! - громко крикнула она. - Мамочка! - Радость и боль, слившись воедино, снова заставили ее заплакать.

Прошел март, прошел апрель. Кати целые дни проводила в Мадисе, но никакой работой, за которую можно было получить деньги, не занималась. В шляпный салон она не хотела возвращаться ни за что на свете.

- Я презираю шляпы, ненавижу утюжить на болванках и шить фетровые чудеса... Я хочу, наконец, научиться какому-нибудь серьезному делу. Например, окончить среднюю школу, стать учительницей...

Ач спокойно выслушал этот взрыв возмущения и рассмеялся.

- Катика, никто не торопит тебя: ни турки, ни татары, - выбирай профессию себе по душе...

- Но ведь это ужасно. Конец апреля, а я не принесла домой даже филлера.

- Еще месяц я буду содержать тебя, - заявил Пишта. - Но через месяц я уже не буду давать деньги чужой женщине. Или пойдешь работать, или поженимся...

Тетушка Андраш, ища сочувствия, всплеснула руками.

- Ну скажи, пожалуйста, Пишта, что взбрело в голову этой девчонке?.. Вместо того чтобы самой торопить со свадьбой, она все тянет да откладывает.

- Она меня уже не любит, - сказал Пишта.- Не любит, но не хочет признаться, потому что другой квартиры я сейчас не найду.

Иштван Ач громко рассмеялся и посмотрел на Кати. Но Кати не улыбнулась в ответ, а густо покраснела, на глаза ее навернулись слезы, и она выбежала из комнаты. Прибежав на кухню, она села на дровяной ящик и горько-горько заплакала.

- Катика, я не хотел тебя огорчать. Я пошутил. Ты больна? Тебя кто-нибудь обидел? Ведь ты обычно не такая уж плакса. Зайди завтра в больницу, я попрошу Марию Орлаи осмотреть тебя.

- Нет, нет. Я, видимо, просто устала.

- Тогда немедленно отправляйся спать. Я завтра дежурю, не смогу зайти, но послезавтра освобожусь на всю вторую половину дня и пойдем с тобой искать работу. Будем выбирать и перебирать, пока не найдем подходящей. Хорошо? Прошу тебя, вытри глаза.

Кати уже почти смеялась.

- Апрельская барышня... Ой, только не начни снова плакать, милая Катика. Погоди, я и лоб тебе вытру. А в мае поженимся. Вот такая огромная ветка сирени будет тебе свадебным букетом. Хорошо?

-- Хорошо.

- Ну, тогда приятных снов.

Тетушка Андраш, сидя за обеденным столом, перебирала сухой, червивый солдатский горох. Иштван Ач помогал ей.

- Ой, сынок, не туда ты ссыпаешь порченый.

- Верно, перепутал.

- Ничего, тут пока немного. Послушай, Пишта, что это делается с Кати?

- Не знаю, мама. А вы как вели себя, когда были невестой?

Тетушка Андраш засмеялась.

- Ты думаешь, я помню? Сто лет прошло с тех пор. Да я не больно долго ходила в невестах. В понедельник мой бедный жених сказал: «Ну, Катика, в воскресенье нас огласят». Теперь все иначе. Ты послушай, она до сих пор плачет.

Они замолчали, в другой комнате тоже было тихо.

А между тем Кати действительно плакала.

Плакала от злобы на себя, горечи, нерешительности.

«Зря только пыталась, нет у меня таланта, никакого таланта нет!» Как хорошо отнесся к ней Балинт Эси, он пригласил ее к себе, поговорил по душам, предложил испробовать свои силы. Ах, если бы она могла вернуть то, что произошло сегодня днем. А она и Агнеш таскала с собой. Агнеш, бедняжка, волновалась не меньше ее самой. Они более получаса бродили по длинным неприветливым коридорам редакции, как зачарованные слушали доносившийся из-за белых дверей шум: стук пишущих машинок, звон телефонов, громко диктующие голоса. Иногда мимо них пробегал какой-нибудь молодой человек, размахивая еще свежими газетными полосами или лентами бумаги с машинописным текстом.

«Кого вы здесь ищете?» «Заведующего отделом Балинта Эси». «Он сейчас диктует статью, подождите немного». И когда он наконец появился, то как он мило ни говорил, это был не прежний секретарь Мадиса, а новоиспеченный заведующий отделом. «Кати, главного редактора сегодня нет здесь, но твои статьи в стенную газету я уже ему показал. Завтра я тебя лично представлю ему. Сейчас у меня срочное дело, но товарищ Дердеи, младший редактор, даст тебе на пробу какое-нибудь задание». И Балинт тут же убежал, оставив их в одиночестве перед столом технического секретаря. Секретарь, мужчина с огромными усами, укладывал в шкаф журналы и не обращал на них никакого внимания. «Как тебе нравится здесь?» -спросила Агнеш. «Не знаю... Я хочу быть писателем, а не журналистом... Журналисту все время говорят: поезжай сюда, сходи гуда, напиши о том-то. А если ему вовсе не хочется писать об этом... что же у него получится?» - «Да, но журналистика, это все же профессия, она может дать средства для жизни». «А что скажет на это Пишта?» - спросила немного погодя Агнеш. И тогда Кати призналась, что не говорила еще об этом, потому что предчувствует, что из этого ничего не выйдет... Но если все- таки ее писанина подойдет и в печати появится ее имя, то все будет по-другому. И Пишта серьезно отнесется к этому.

Они долго стояли в редакционном коридоре, когда, наконец, появился Дердеи. Ему было самое большее двадцать пять лет. Этот крестьянский парень в сапогах, с ежиком на голове явно обнаруживал ниршегское произношение. Дердеи пригласил их в свою комнату. «Вы обе хотите стать журналистками?» - «Нет, только я». «Нам нужны сейчас люди... Знаете, это не пустячное дело -выпускать коммунистическую газету. Старый журналист хлопнет было себя по брюху, наврет, что в голову взбредет, выдумает какой-нибудь щекочущий нервы заголовок - и готово. Чем больше врали, тем лучше платили. А вот нам даже в самых мелочах необходимо доискиваться до правды. Пожалуйста, товарищ, чернила, перо, бумага, машинка - все к вашим услугам. Напишите заметку на тридцать строк о... ну, скажем, о том, что на заводах возобновилось производство...» - сказав это, товарищ Дердеи тут же выбежал из комнаты. Агнеш села на стул у окна и стала просматривать газеты, а Кати уселась за письменный стол Дердеи и стала грызть ручку. «Снова работают машины», - написала она заголовок. Затем перечеркнула его, но ничего лучшее в голову не приходило, она опять написала то же самое. И ни одной строки, ни единой фразы больше придумать не могла. Как будто ее мозг стал восковой массой, в которой не могли отражаться ни цвет, ни свет, которая не способна мыслить. «Сейчас, в канун Первого мая, международного праздника трудящихся...» - бормотала Кати, но что писать дальше, не знала. Через полчаса возвратился Дердеи. Он стал шарить по своему столу, разыскивая что-то. «Смелее, смелее, товарищ! Напишите получше». И снова убежал. «Агнеш, уйдем отсюда. Я не могу написать...» - «Не шути». - «Ей-богу, не получается. Ни одной фразы не могу составить». - «Это потому, что ты здесь впервые, волнуешься». - «Нет, у меня нет никаких способностей... А к чему же у меня есть способности?» - «Ты ведь тогда так хорошо писала в стенную газету». - «Давай убежим, пока Дердеи не вернулся». И они, ни с кем не попрощавшись, ушли из редакции. Кати, прежде чем вернуться домой, несколько часов блуждала по городу. Она все не успокаивалась. «А может быть, я плохо старалась». Но нет, ей оставалось только признать свой полный провал. Если на улице ей навстречу будет идти Балинт Эси, она перейдет на другую сторону, только бы он не заметил ее.

Придя домой, она увидела, что лицо ее распухло от слез. Кати быстро умылась, попудрилась, а когда все сели за стол, то следов ее горя уже не было. С утра, как обычно, она пришла в Мадис. В такое время в районном комитете никого нельзя было застать. Основная масса молодежи работала на заводах, в школах, а у кого не было платной работы, тот в составе штурмовых бригад трудился на расчистке улиц. Кати села в пустой комнате секретариата, подперла лицо руками и задумалась. «Мне слишком везет, в этом мое несчастье. Не хочу возвращаться в шляпную мастерскую - ладно. Но я ведь могу изучать языки, могу стать учительницей. Могу заняться, чем хочу... И хорошо все-таки, что именно сейчас, а не через два или три года выяснилось, что из меня не выйдет хороший журналист».

- Входите! - крикнула она, услышав робкий стук в дверь.

В дверях показался худой русоволосый парень. Он был такой длинный и бледный, что напоминал кисть для побелки потолков.

- Мне бы из руководства кого-нибудь...

- Я секретарь по оргвопросам.

- Не парень, значит, секретарь?

- Сожалею, что разочаровываю вас, но это я...

- Мне, собственно говоря, все равно, - со вздохом сказал молодой человек, - я могу рассказать о своем деле и вам.

- Подойдите ближе.

Парень вытер о порог свои неуклюжие ботинки, снял шапку, переложил ее из руки в руку и подошел ближе.

- Видите ли, меня побили...

- Кто вас побил?

- Мастер... Он, видите ли, снова был пьян.

- Какой мастер?

- Бене Кайдан, мастерская по улице Дамьянич. Вы не знаете его? Сапожник. Мужская и дамская обувь.

- Не знаю. Да вы садитесь.

- Вот сюда ударил... Видите, ухо посинело.

Парень левой рукой откинул назад свои длинные русые, давно не стриженные волосы. Кати с ужасом увидела разорванную мочку уха, кровь и лилово-красный кровоподтек.

- Зверь. В тюрьму его посадить надо.

- Да, надо. Видите ли, я уже два года в подмастерьях у него. Он взял меня из сиротского дома. Спать мне у него негде, потому что одна из комнат разрушена и там он держит кожи, а в другой живут сами хозяева. Он меня не пускает туда. До сих пор я спал в подвале, но сейчас уже никто не спит в убежище. Белья он не дает, есть тоже не дает, говорит, попрошайничай, но где я буду попрошайничать? Я рабочий, а не нищий...- При этих словах парень готов был заплакать. - Был бы у меня отец, он забрал бы меня домой, а так - куда я пойду? В ремесленной коллегии верховодят хозяева, попробуй пожалуйся туда...

- А почему вы не уйдете от него? Почему не оставите этого мерзавца?

- Потому что он не желает расторгнуть договор, а если я убегу, то не смогу устроиться в другом месте.

- А на завод...

- Но я хотел бы остаться подмастерьем. Я очень люблю свою профессию. Хорошее это ремесло, если кто понимает... И потом много ботинок потребуется. Вы ведь знаете, сейчас ни у кого нет обуви.

- Знаю, - вздохнула Кати и подобрала ноги под стул.

Вчера мне снова пришлось ложиться спать в подвале, а сегодня утром я сказал хозяину, чтоб он хоть раз в день давал мне супу и чтоб дал одеяло укрываться, а если не даст, то я пожалуюсь Мадису. Хозяин был под мухой, спрашивает, кому это ты пойдешь жаловаться? Я говорю, Мадису. Что же это за шишка такая, Мадис? Союз демократической молодежи. Ах так, сказал он, ну я тебе сейчас покажу и демократию и союз... Я тебе так всыплю, что тебе на три недели хватит жаловаться. Набросился он на меня, схватил за ухо, и вы сами видите...

- Как тебя зовут?

- Пал Такач, - ответил парень.

- Я сегодня же сообщу о твоем деле в комиссию по социальным делам. А пока вот тебе два талона на обед, на сегодня и на завтра. Ночью приходи спать к нам. Но это не решение вопроса... Просто неслыханно: четыре месяца прошло после освобождения, а хозяева все еще осмеливаются бить подмастерьев!.. Обязательно приходите к нам, я напишу наш адрес на этом листке. А хозяин ваш у нас еще попляшет. В умывальнике есть мыло и полотенце, ступайте смойте кровь...

Пал Такач неловко поклонился и вышел из комнаты.

Кати не могла продолжать работу. Она все время видела перед собой голодное костистое лицо парня, обтянутое тонкой, как бумага, кожей, его бескровные руки, неуклюжие ботинки, обернутые портянками ноги, давно не стриженные космы. Парня, который видел в Мадисе всепобеждающую силу, способную творить чудеса. «Я сказал ему, что пожалуюсь в Мадис».

Эту веру нельзя подорвать. Кто обращается за защитой в Союз демократической молодежи, тот должен получить эту защиту! Нужно сходить к господину Бене Кайдану.

Кати надела пальто и ветром понеслась по проспекту Ракоци и улице Роттенбиллера. Дом она нашла сразу, но мастерскую никак не могла найти. Вокруг были развалины, поломанные рамы окон, висящие балки. Она в нерешительности топталась на месте. Из ворот вышли мужчина и женщина. Женщина была одета по последней моде: на ней были новенькие шерстяные, отлично выутюженные брюки, темно-синий свитер с норвежским белым узором, шелковый платок, новые туристские ботинки из коричневой кожи, во всем этом она казалась очень элегантной.

- Как мне найти сапожника Бене Кайдана?-спросила Кати.

- В том конце двора, дорогая, - приветливо ответила женщина. - Он любит поторговаться, но работает очень хорошо. - За сколько он делает ботинки? - с любопытством спросила Кати и подумала, что надо сделать маме пару хороших, крепких ботинок, конечно, не у этого Бене Кайдана.

- За восемь грамм, - ответила женщина.

Кати не поняла. Но, как только мужчина и женщина удалились, Кати догадалась, что это за восемь грамм: золото.

Она ожидала увидеть старого усатого сапожника, этакую театральную фигуру. Вместо этого перед ней стоял молодой, самое большее лет тридцати мужчина, с тонкими усиками; он вежливо пригласил ее войту в комнату, уставленную модной мебелью.

- К сожалению, это и приемная, и квартира, и все. Я видел, как вы изволили разговаривать у ворот с их благородиями Алторьяи. Да, большое дело, скажу я вам, быть участником Сопротивления. Сейчас им никто не страшен, слава богу, - сказал он и сообщнически ухмыльнулся Кати. - Угодно заказать хорошие туфли? Или, может быть, ботинки? Извольте посмотреть модные журналы. Между прочим, строго между нами: этот Алторьяи так же был в Сопротивлении, как я в...

- Я не собираюсь заказывать туфли, - побледнев, сказала Кати.- Я пришла по делу вашего подмастерья.

- Ах, так?

С лица Бене Кайдан сошла деланная кукольная улыбка.

- Что же вам угодно?

- Это правда, что вы побили Пала Такача, вашего работника?

- Какое вам дело до этого?

- Я пришла от районного комитета Союза демократической молодежи.

- По мне, хоть от районного господа бога, - сказал сапожник. - Вам нет никакого дела до моего подмастерья. Захочу - убью его.

- Мы обратимся в полицию.

- Можете обращаться к кому угодно, но чтобы здесь больше этого мерзавца и ноги не было. Придет - шею сверну. Можете передать ему это.

- Он сам не вернется к вам. Мы найдем ему другое место.

- Да? Два года я учил этого бездельника, не способного ни на что, а теперь хотите передать его другому.

- Правда, что ваш подмастерье спит в подвале?

- А что, прикажете положить его в кровать между мной и женой?

Кати побагровела от гнева. «А где ваша мастерская? Где склад? Кухня? - хотела спросить она. - Где-нибудь можно было положить спать паренька, который целый день работает на вас». Но она не сказала ничего, а, повернувшись на каблуках, с силой захлопнула за собой дверь.

В Мадисе в секретариате стояла старая, видавшая виды пишущая машинка «Ундервуд».

У бедняги недоставало буквы «е», а промежуточная клавиша то застревала, то давала промежутки в десять букв. Кати ничего этого не замечала. Ее пальцы сердито выстукивали открытое письмо господину Бене Кайдану.

- Привет Кати, что делаешь?

Кати не подняла головы, не заметила, что Балинт Эси уже минут десять стоит за ее спиной и читает написанное.

«И кто думает, что сейчас все еще тысяча девятьсот сорок второй год и осмелится поднять руку на рабочих...»

- Тому мы покажем, что наша рука сильнее. Верно? - закончил фразу Балинт Эси. - Ну, раз, два, вынимай статью из машинки и давай сюда.

- Это не статья, и я не отдам ее. Мы поместим это в стенную газету и пошлем тому мерзавцу...

- А ты все-таки отдай ее мне.

- Зачем?

Балинт Эси придвинул стул к столу и сел.

- Почему вы вчера сбежали, барышня?

-: Я не желаю быть журналистом.

- Ага. Так вот что я тебе скажу. Судя по тем нескольким словам, что ты написала для Дердеи, мы бы и не приняли тебя.

Кати покраснела.

- Я там могла написать только чепуху. Я не могу писать на заданную тему. Или меня захватывает то, о чем я пишу, или я не пишу вовсе.

- Ничего другого от тебя и не хотят.

- Ну да... Но, если я буду работать в газете, мне каждый день будут давать задания и придется писать о том, чего я не понимаю, чего я не видела. На это я согласиться не могу. Пиши о заводе, пиши о конференции, о демонстрации, пиши, даже если нет у тебя ни настроения, ни желания. Может быть, ты скажешь, что это хныканье, но речь ведь идет не об изложении школьника. Школьное сочинение на любую известную мне тему я могу написать за один-два часа. Но статью, которая имеет большее значение, которая призвана воодушевлять десятки и сотни тысяч людей, увлекать их, звать на борьбу...

- Это верно. Не случайность делает писателя готовым к бою, не о случайных вещах писали Петефи и Миксат, Ади и Жигмонд Мориц, Атилла Иожеф и Дердь Балинт. Дай-ка сюда эту историю с Бене Кайданом. Знаешь, почему она удалась тебе?

- Потому... потому, что меня возмутила несправедливость, потому, что я знаю, мы строим такой мир, в котором никто не сможет тиранить подмастерьев, потому, что я знаю, какова теперешняя жизнь этих подмастерьев. Встают на рассвете, голодные, ворочают тачки, носят воду хозяйке, а такие вот мерзавцы спекулируют золотом.

- Выходит, увидев этого паренька, ты вспомнила миллион прежних впечатлений, все виденное тобой раньше.

- Верно.

- Представь себе, Кати, что ты журналист и у тебя на глазах происходит все, чем сейчас живет страна. Посмотри на карту. Здесь, здесь, вот здесь, повсюду сейчас раздают землю. Знаешь, что такое раздел земли? А знаешь ли ты, Кати, какое чувство охватывает людей, когда удается поднять остатки разрушенного моста и поставить первую новую опору? Знаешь ли ты, что такое восстановленная после разрушения квартира? Знаешь ли ты, что у нас происходит сейчас? Новое обретение родины... Нищие, батраки получили землю, землекопы, бездомные, пролетарии захватили страну. Решается тысячелетний спор... И ты выступаешь в роли летописца. А знаешь, Кати, как атакует нас враг? Крестьянину он говорит: не бери землю - вернется граф. Строителю моста нашептывает: езжай с мешком за продовольствием, что тебе за дело, есть мост, нет ли его. Рабочему внушает: напрасны все усилия, без американской помощи ничего у вас не выйдет. Врачу, учителю он твердит: коммунисты преследуют интеллигенцию, специалисты ставятся ни во что. И против всего этого необходимо бороться людям, владеющим пером.

- Как это здорово!..

- Послушай, Кати, это была, конечно, глупость, что тебе предложили написать пробную корреспонденцию. Конечно, если бы ты часто бывала на заводе. Но не в этом дело. Я тебе предлагаю другое. Я покажу твое открытое письмо, и посмотрим, что из этого получится. Ты станешь работать у нас. Будешь ездить по стране и сообщать обо всем, что видела, будешь учиться. Мы предварительно договоримся, на что тебе следует обращать особое внимание.

- Но, товарищ Эси... мне о чем-то нужно спросить у тебя.

- Ну?

- Если я увижу плохое... если я увижу, что мы где-то ошибаемся, что коммунист плохо работает, я могу писать и об этом?

Эси раскрыл глаза от удивления.

- И ты еще спрашиваешь? Об этом нужно писать в первую очередь. Каждый член нашей партии должен быть таким чистым, таким безупречным, чтобы трудящиеся массы уважали, любили его, следовали за ним. И запомни, Кати: смело смотреть в глаза трудностям, критиковать, исправлять ошибки - вот мораль коммунистов. Если мы будем скрывать недостатки, они будут накопляться и станут оружием в руках врагов... Допустим, что такой тип, как этот Бене Кайдан, о котором ты пишешь, что он спекулирует золотом, морит голодом и избивает своего ученика, допустим, что он пролезет в коммунистическую партию. Это не очень вероятно, но не исключено. Представим себе, что его приняли в партию, так как люди, рекомендовавшие его, не знают об этих фактах. Будь он, скажем, членом партии мелких сельских хозяев. В этом случае редакция газеты партии мелких сельских хозяев сообщила бы ему, заставила бы замолчать журналиста, замяла бы дело. А у нас? Если статья сообщает действительные факты, мы ее помещаем. Если мастер, избивающий ученика, - член партии, то за свои действия он должен нести ответственность и перед партией. И каждый узнает, что членство в Венгерской коммунистической партии - это не ширма, не щит, защищающий от всяких преступлений. Мы очищаем свои ряды. Повредит ли такая статья авторитету партии?

- Нет, конечно, нет.

- Вот наше «искусство поэзии». Ну, становись, сестра, солдатом. Кати вложила свою руку в широкую, сильную ладонь Балинта Эси.

Агнеш не умела петь. Совсем не умела: ни хорошо, ни плохо. Зато как она любила песни! Когда она была маленькой, то часами могла слушать, как напевает мать во время стирки или утюжки. Любила слушать бабушку, которая пела то о ясных звездах на небе, то по -словацки: «Я сом бача вельми ста-ари...» В такие минуты ее сердце наполнялось музыкой, она слышала стрекотание сверчка в поле, где сказочный юноша расстилает на земле свою шубу. Слышала ворчание старого пастуха, блеяние овец, жалобное пение молодого рыбака, клянущего свою долю, журчание воды, шум леса, стук мельницы, снежную бурю; но когда она хотела петь сама, то удивлялась - такие слабые, хриплые и какие-то чужие звуки вырывались из ее горла.

Ой, сколько горьких слез пролила она из-за этого! Другие девочки в школе ожидали урока пения, как оазиса с финиковыми пальмами среди Сахары. Агнеш же на уроках пения всегда испытывала стыд и страх. Тетя Илонка, сухощавая, наполовину облысевшая старушка с лорнетом на шнурочке, делила класс на две группы: на тех, кого можно было принять в школьный хор, обладавший серебряным кубком, и тех, кого нельзя было принять. Эти последние, хоть и учились отлично по всем другим предметам, хоть и умели читать ноты, знали, что такое синкопа и фуга, - без всякого снисхождения получали тройку по пению, и тетя Илонка находила тысячу способов высмеять и пристыдить их. Однажды она вызвала Агнеш к роялю и указала на доску: «Пропойте по написанным нотам». Весь класс пел хором, вдруг тетя Илонка неожиданно взмахнула рукой. Хор смолк, и только стоявшая спиной к классу Агнеш неуверенным и фальшивым голосом пропела еще один такт. Класс громким хохотом встретил удавшуюся шутку. С тех пор Агнеш больше не пела. Ни у доски, ни во время экскурсий, когда весь класс весело горланил, ни дома. Иногда за приготовлением уроков она ловила себя на том, что напевает себе под нос, и тут же испуганно умолкала.

И сейчас она молча идет среди поющих людей. Но ей весело: вокруг нее все наполнено музыкой, песнями.

А небо голубое, чистое-чистое, кажется, что оно звенит, гудит, как колокол. Оно вобрало в себя голубизну озер, рек, полей, покрытых незабудками, голубизну детских глаз.

Еще вчера было ветрено и казалось, что будет дождь. Ночью она не раз просыпалась, вглядывалась в темноту, стараясь выведать у туч, какая будет погода. Как будто мог быть иной май, как будто небо могло быть пасмурным, когда столько счастья сверкало на земле. Сегодня Первое мая, май тысяча девятьсот сорок пятого года, первый свободный май!

Они идут по мостовой тесными рядами, среди знамен и букетов сирени. Несут плакаты, написанные на толстой бумаге. И Агнеш высоко поднимает плакат, написанный красными буквами: «Восстановим Будапешт!»

По обеим сторонам улицы к поставленным заново фонарным столбам и недавно посаженным деревьям привязан длинный, длинный шнур. На шнуре висят разноцветные бумажные флажки. Вчера до наступления темноты они вывешивали их. Сейчас Агнеш, сколько ни смотрит, никак не может определить, где среди сотен и тысяч разноцветных флажков те пятьдесят-шестьдесят, которые повесила она. Новое, чудесное ощущение охватывает Агнеш и всех демонстрантов.

Улица, о, эта улица! Сколько дней рубили они киркой смерзшиеся груды развалин, сколько дней с замиранием сердца, охваченные ужасом поднимали застывшие трупы! Сколько тачек щебня увезли они отсюда, сколько раз наклонялись, сколько раз вытирали вспотевшие лица, пока улица стала такой, как сейчас! Мостовая -есть, тротуар - есть, трамвайные рельсы - тоже есть. Вместо свернувшихся штопором, сломанных рельс серебряной лентой сверкают новые трамвайные рельсы!

А дома? Они уже не выставляют напоказ свои язвы, как нищие, не стоят с забитыми досками или заклеенными бумагой окнами, в их стенах не зияют больше оконные проемы, как пустые глазницы. Нет, дома сегодня широко распахнули окна и всеми способами показывают, что они хотят жить.

А вот строительные леса - товарищи, посмотрите, настоящие строительные леса! Вот несколько совсем недавно уложенных кирпичей, немного дальше - почти готовая крыша. И там, где еще не трудилась рука строителя, виднеется либо флажок, либо красное одеяло, свисающее с подоконника, букет цветов, любопытный, машущий ручонкой ребенок - и все говорит о том же, о чем говорят написанные ночью плакаты. Уста и сердца повторяют, как клятву: «Восстановим Будапешт!»

Рядом с Агнеш шагает долговязый, худой парень. «Худой» - конечно, это слово сейчас говорит немного, почти каждый - кожа да кости. Но этот парень так худ, что, глядя на него, бросается в глаза именно это, а не то, что на его небольших ногах огромные ботинки сорок пятого размера, и не то, что на его серых суконных брюках две большие коричневые заплаты.

-Смотри, смотри, Агнеш, какие цвета, - говорит худой парень, одной рукой прижимая к себе вырезанный из фанеры метровый значок Мадиса, а второй обводя большой круг в воздухе. - Смотри, какие цвета... А небо, а листья на деревьях. Какого они веселого зеленого цвета!.. Смотри, знамена... А вот мальчишка, восседающий на плечах у отца. Вон он курносый такой, с красной гвоздикой; посмотри на его лицо... Если я нарисую его когда-нибудь, то назову картину «Будущее». Все это, все нужно нарисовать и картину выставить в парке... Это будет настоящая панорама... Послушай, Чаплар, я нарисую это обязательно, увидишь. И тех двух шагающих полицейских. Вон тем, которым какая-то старая женщина дарит цветы. Цветы полицейским! Ты могла себе представить это когда-нибудь? И то, что мы идем вот так, без заграждений, без запретов... Смотри, сколько нас здесь! Идут рабочие с Мавага!

Агнеш посмотрела в том же направлении, но, будучи ростом ниже своего соседа, она подошла к краю шеренги, стала на цыпочки и увидела, сколько идет народу. От одного районного комитета Мадиса было не менее ста человек. При выходе на Бульварное кольцо они встали в ряды «старших», в шеренги рабочих-коммунистов, несущих знамена, цветы, плакат с надписью «Землю -хлеб - свободу!», и социал-демократов, над которыми возвышалась фигура рабочего с молотом. А впереди них, со всех сторон, сзади, с улиц Шорокшар, Метрер, Юллеи текли толпы народу. Рядом со своими сыновьями и внуками шагали, еле передвигая ноги, семидесятилетние старики и плакали от радости: «Дожили, все-таки дожили...» Женщины несли грудных детей, родившихся во время осады в подвалах, - им всего по несколько месяцев, пусть греет их первое майское солнце. Колонна росла, росла непрерывно. Топот ног казался биением сердца земли; то и дело раздавались могучие возгласы: «Да здравствует свободный май! Ур-ра-а-а!» «Мир! Мир! Ур-ра-аа!» «Земля, хлеб, свобода! Ур-ра-а-а!» «Идут чепельцы! Чепелю ур-ра-а-а!» Такие господа, как бывший подполковник жандармерии, как бывший директор банка, в страхе закрывали уши.

 - Агнеш! Агнеш Чаплар!

Вначале она не слышала, а когда обратила внимание, то сразу и не разобрала, кто это ее зовет.

- Это рабочие завода, - сказал ее худой сосед. - Вон откуда кричат.

Агнеш только теперь увидела группу рабочих Завода сельскохозяйственных машин. Впереди шли молодые, в синих рубашках с красными галстуками, они несли огромные, вырезанные из фанеры фигуры рабочего и крестьянина со скрещенными в рукопожатии руками. Среди служащих управления она замечает Гизи и Тери Мариаш. Они замахали ей руками и закричали:

- Иди к нам!

И Агнеш стала пробиваться сквозь лес знамен, транспарантов, цветов. Молодой человек преградил ей дорогу, он протянул руку и со знакомой улыбкой посмотрел в глаза.

- Здравствуйте, барышня Чаплар! Не помните меня? Я Янош Хомок.

- А-а, формовщик Янош Хомок? Которому я испортила работу?

- Ага. Жаль, что только так вы обо мне вспомнили.

Возле улицы Барош людской поток внезапно остановился.

- Наверное, колонна Мавага обогнала нас, потому приходится ждать, - сказала Агнеш, - ну я попробую найти Гизи и других подруг. - Не ходите к своим коллегам. Вы и без того их часто видите. Побудьте сегодня со мной.

- С удовольствием, - улыбнулась Агнеш.

Вокруг них все остановились, ряды расстроились, люди опустили плакаты.

- Наверное, немного постоим здесь.

- А это что, плохо? - спросил Яни Хомок. - Вам здесь не нравится?

- Нет, почему же, - рассмеялась Агнеш.

- Видите, пошли бы с заводом, тоже получили бы пакет - сказал Яни Хомок. - А сейчас придется довольствоваться половиной. - И он вынул из пакетика, который держал в руках, булочку и небольшой, грамм в пятьдесят, кусочек сыра. По- братски он разделил псе это на две части.

- Ни за что не возьму.

- Ни за что и не нужно, а ради меня... Вы доставите мне большую радость.

- Но тогда не сейчас... а лучше позже. В парке.

- Если вы обещаете мне, что не сбежите и выпьете со мной стаканчик пива.

- Пиво? Я уже забыла, какое оно на вкус. Правда, будет пиво?

- Если только Яклине не выпила всю бочку. Она с рассвета сторожит ее в парке. Каждому достанется по стакану. У нас там будет своя палатка, вчера вечером заводской комитет позаботился. Дядюшка Сабо будет играть на аккордеоне, и я приглашу вас танцевать. Вы любите танцевать?

- Да. А вы?

-Я? - переспросил Яни и задумался, словно ему задали очень трудный вопрос. - Я сегодня так счастлив, что охотно сплясал бы тоборзо. Втянул бы в круг всех ребят. И как следует повертел бы такую красивую русую девушку, как вы. А потом сорвал бы с акации ветку, сел бы в траву, разложил бы все цветочки по одному на ладони, и пусть бы эта девушка выпила из каждого сок.

- Из цветов акации?

- Чему вы улыбаетесь?

- Я вспомнила, что в детстве мы часто высасывали сок из цветков.

Во дворе дома, где жила моя бабушка, стояли четыре акации. Мы очень любили эти деревья. Бабушка рассказывала, что в восемнадцатом году там на улице проходил фронт, ласточка свила гнездо на одной из акаций, и поэтому в дом не попал ни один снаряд. Никто не погиб в доме. И даже не было выбито ни одного стекла.

- В нашей деревне тоже растут акации с розовыми и белыми цветами. В такую пору воздух кажется сладким от них. Если когда -нибудь я приеду в свою деревню, то поставлю в саду ульи и буду давать на завтрак своему сыну сотовый мед.

- У вас есть сын? - спросила Агнеш и почему-то нахмурилась, сама не зная почему.

- Будет. Такой вот русоволосый, как вы, и с такими карими глазами, как у меня.

- Так не годится. Мальчику лучше быть с темными волосами, а девочке - русой.

- Ничего не имею против, - засмеялся Яни Хомок, - как вам больше нравится.

Агнеш покраснела.

- Я схожу ненадолго к девушкам, - быстро сказала она.

Пока Агнеш пробивалась сквозь стену знаменосцев, она все время чувствовала на себе взгляд Яни Хомока.

Тери Мариаш встретила ее с распростертыми объятиями.

- Пришла все-таки. А мы уже думали, что ты и не посмотришь на нас. Студенты, ухажеры...

- Вы не знаете, почему мы так долго стоим?

- Давай посмотрим.

Они становились на цыпочки, спрашивали стоявших вокруг людей. Наконец они заметили, что в нескольких метрах от них люди радостно машут флагами и бросают вверх цветы. У Гизи был букет сирени, она дала по ветке Агнеш и Тери. Они все трое стали на цыпочки и с удовольствием бросили цветы над головами людей, вверх, как можно выше. И так как все кругом кричали: «Да здравствует!», то и они в полный голос закричали: «Да здравствует, да здравствует!..» Вначале трудно было разобрать следующее слово, но потом оно зазвучало все ясней, все отчетливей, еще энергичнее становились возгласы: «Да здравствует «шестерка»! «Шестерке» ур-ра-а-а!!»

На перекрестке с лязгом, звоном и бренчанием показалась первая «шестерка». Трамвай! Снова по Бульварному кольцу ходит трамвай! И люди, вот уже несколько месяцев ежедневно делавшие пешком десятки километров, шагая по камням, развалинам и ямам в стоптанной обуви, готовы были поднять на руки этот прекрасно отремонтированный, свежевыкрашенный в желтый цвет вагон, со сверкающими стеклами окон. Шестой трамвай, столько раз руганный, но теперь такой родной и милый! Кондукторы, весело махая со ступенек, ловили цветы. Тысячеголосое «ура!» неслось из конца в конец по Бульварному кольцу, и, казалось, все эти возгласы сливались в один: «Да здравствует Жизнь!»

Трамвай очень медленно, все время звоня, следовал вместе с демонстрантами, оркестр Мавага играл марш, и громко звучала песня: «Красный Чепель, веди нас в бой...» И Агнеш вдруг поймала себя на том, что она поет. Поет во все горло, звонко, радостно.

Йошку Чорба еще в начале мая вызвали в районный комитет партии. - Какие у тебя планы, товарищ? - спросили у него.

Йошка Чорба удивился.

- Особых планов у меня нет. Завод восстановлен, вы же знаете, что мы делаем важные вещи - детали для паровозов. Позднее, может, через год-два пойду учиться дальше.

- Ты кто по профессии?

- Столяр-модельщик.

- Твою биографию мы знаем, товарищ Чорба, знаем и твою работу в Мадисе. С сегодняшнего дня ты будешь работать у нас здесь.

-Я с удовольствием буду помогать, но я не знаю канцелярской работы... И я так люблю свою профессию. Лучше я останусь на заводе, товарищи.

- Коммунист идет туда, где он нужен. Кто будет заниматься повседневными делами и нуждами больниц, школ, учреждений в районе, если не ты?

- Делами больниц? Я? Да у меня про это никакого понятия нет, товарищи. Был я как-то раз в больнице на рентгене, меня со сломанной ногой гоняли то туда, то сюда... Нет, у меня, как только я переступлю порог больницы, от одного тамошнего запаха все нутро переворачивает.

- Ничего, попробуем, авось привыкнешь.

Так Йожеф Чорба стал уполномоченным Коммунистической партии в больнице Святой Каталины. Все знали, что если он, Йошка Чорба, берется за что-нибудь, то старается изучить дело досконально, и начатое обязательно доводит до конца. «Правда, иногда это приводит к неприятностям, - смеясь, говорил он обычно в Мадисе. -Когда мне было девять лет, то моя жажда знаний привела к тому, что я сорвал строительство моста». Историю эту все в Мадисе давно знали: и Карчи Берень, и Шани Мадяр, и Агнеш Чаплар. Но, несмотря на это, усмехаясь заранее, они подбивали Йошку, давай, мол, рассказывай, послушаем. Йошка Чорба, расплывшись в улыбке, начинал: «Знаете, в то время мой приятель учил меня вязать морские узлы. Я уже умел вязать алмазный узел и гордился этим. Я завязывал в узлы ткань для школьного рукоделия сестры, тесемки на фартуке матери, вязал узлы на веревке для белья и на каждом обрывке шпагата, попадавшегося мне под руки. Если бы мог, я бы и радугу завязал в узел. Мы жили на берегу Дуная, в городе Тольна. На окраине нашего города шло строительство моста, а метрах в пятистах на север от него находился дровяной склад Бартоша и К0: на берегу высились огромные штабеля дров, на воде плавали плоты. Плоты, как того требовал закон и издавна заведенный порядок, надлежало привязывать железными канатами и днем и ночью охранять. Но владельцы фирмы из соображений экономии довольствовались обычными канатами, а по праздничным дням единственный сторож склада, хромой дядя Ковач, был слабой угрозой ворам и поджигателям. Случилось это в чудесный августовский день. Близился вечер, дровяной склад был брошен на произвол судьбы. Не было никого и на строительстве моста. Обстоятельства благоприятствовали моему замыслу. Я пробрался на территорию дровяного склада; когда я залег на плоту, у меня тревожно забилось сердце. Канаты были связаны друг с другом самыми настоящими морскими узлами: твердыми, прочными, замысловатыми. Чтобы развязать их, нужна была мужская сила и смекалка. Я так увлекся этим занятием, что не услышал, как что-то заскрипело, не обратил внимания на то, что ослабевающие развязываемые канаты неожиданно задергались, я увидел только, как убегал от меня берег. Спустя минуту я уже был в воде. Только чудом я не оказался под плотом. Умея хорошо плавать, я добрался до берега, а освободившиеся от канатов тяжеловесные плоты, увлекаемые течением, смели строящийся мост. В щепки разлетелось все: леса, железные траверсы, наполовину готовые быки. Обомлев от страха, я побежал на гору, в виноградник, обсушиться. Домой я попал поздно вечером, дрожа от озноба и страха... И только спустя много месяцев осмелился я признаться отцу, что взорвавшая мост подпольная большевистская группа, о которой под огромными заголовками писала газета и которую безуспешно преследовала жандармерия, - это я. Мне, пожалуй, имеет смысл описывать этот случай в своей автобиографии как факт «антифашистской деятельности в раннем возрасте».

Подобно тому как в девять лет Йошка Чорба учился завязывать морские узлы, позже он изучал профессию столяра- модельщика. А когда партия послала его в районный комитет, он с таким же упрямством и так же основательно хотел изучить новое дело, самое сложное из всех дел - работу с людьми.

Много ночей провел он без сна, пока понял, что более сложно, чем концы в турецком морском узле, переплетаются интересы врачей, сестер, администрации и больных, и еще больше времени ушло, пока он понял, что внутри казавшегося единства людей в особом мире больниц также идет классовая борьба, и, поскольку здесь приходится иметь дело с самыми чувствительными людьми -больными и поскольку о жизни и смерти здесь говорят в прямом смысле, борьба эта ведется, может быть, еще более ожесточенно, чем среди здоровых.

Вот перед ним дело доктора Яноша Амаде, главного врача отделения уха, горла, носа.

Специальная комиссия профсоюза составила короткий протокол. «Доктор Янош Амаде, главный отоларинголог, 7 июня 1945 года в присутствии больной Иштванне Пал, доктора Эдена Жилле, операционной сестры Гезане Форбаки, санитара Иштвана Бора и старшей сестры Агоштне Фекете допустил антидемократический выпад, сказав: «Черт побери эту многоболтающую систему». В связи с этим комиссия считает необходимым немедленно уволить доктора Яноша Амаде».

Доктор Янош Амаде, ворчливый старик лет шестидесяти, беспартийный. Он кричит на больного во время операции: «Что вы закрываете глаза, я не съем вас!» Амаде и до этого нарушал дисциплину. Несколько недель назад, вместо того чтоб оказать ребенку первую помощь, он ударил его по лицу.

«Пусть увольняют, раз заслужил, - мог бы сказать Йошка Чорба. -Какое мне, представителю партии, до этого дело?»

Но Йошка знает обо всем этом и о докторе Амаде больше, чем говорится в протоколах. Он знает, что в первые же дни после освобождения доктор собственноручно застеклил окна в операционной, починил проводку, исправил титан, собрал инструментарий. Месяцами он оперировал, не уходя даже домой. Ложился на диван в дежурной комнате, спал три-четыре часа и снова возвращался в операционную. А случай с этим ребенком, так это просто комедия. Получилось так, что доктор Амаде после не известно какой по счету тяжелой операции пошел в дежурную комнату и прилег там. Только он заснул, как в больницу пришла какая-то женщина. Громко причитая, она требовала врача: ее четырехлетний мальчик засунул в ноздрю фасоль - пусть доктора вынут. «Я не стану из-за этого будить главного врача,- сказала сестра. - С мальчиком ничего страшного не случилось. Немного погодя вытащим фасоль». «Ждать? - завизжала женщина. - Чтобы у мальчика получилось заражение крови? Сколько еще можно ждать, ведь фасоль он засунул себе в нос еще вчера днем!» На этот раз сестра вышла из себя: «Если он терпел со вчерашнего дня, то потерпит еще до утра. А будить доктора я не позволю». - «Какое вы имеете право говорить такое мне, матери? Какое имеете право отказывать ребенку в первой помощи? Я не могу ждать, не могу ждать до утра. В шесть часов в Мако уходит мотоцикл!» Мальчик, который до сего времени молча стоял у стены и, посапывая, ковырял распухший от фасолины нос, вдруг неистово закричал: «И я поеду в Мако, и я хочу сала!» «Заткнись!» - покраснев как рак, прикрикнула на него мать. «И я поеду на мотоцикле за салом к дяде Имрушу! - осатанело вопил теперь малыш. - Я не останусь здесь!» «Видишь, не хотят нам помочь, этим паршивым докторам человеческая жизнь нипочем! - орала мать. - Кончится тем, что я опоздаю на мотоцикл!» В эту минуту дверь дежурной комнаты открылась и на пороге появилась худощавая фигура доктора Амаде. «Что здесь происходит?» «Помогите, мой ребенок умирает!» - не унималась женщина. «Где же ваш ребенок?» - «Вот он». - «Не вижу, чтобы ему было очень плохо». - «Вчера днем он засунул в нос фасолину, - объяснила сестра, - но матери сейчас некогда, она спешит с мешком за салом. Я сказала, чтоб они подождали до утра, ребенок не умрет». «Я не хочу умирать, я хочу ехать в Мако, за салом! - во все горло закричал ребенок. - А если не пустишь, я плюну на тебя». - И с этими словами мальчик подбежал к матери и плюнул на нее.

Доктору Амаде кровь ударила в голову. Левой рукой он схватил мальчугана за шиворот, а правой дал такую пощечину, что фасолина вылетела из носа. Затем он резко повернулся, возвратился в свою комнату и лег спать. «Убийца, убийца!» - верещала женщина. «Скажите спасибо, что фасоль выпала и вы не опоздаете на мотоцикл», - смеясь, сказала сестра. Женщина схватила ребенка, но в конце коридора угрожающе помахала кулаком. «Погодите, вот вернусь из Мако, вы все у меня тут попляшете!»

Вот какова эта история с фасолиной, пощечиной и мотоциклом. Но оскорбить демократические порядки - это уже не шуточное дело. Удрученный Ференц Ведреш, секретарь партийной ячейки в Больнице святой Каталины, объяснял Йошке Чорбе:

- Не знаю, что и делать - он признался, сам признался, что говорил...

Но ведь это такой хороший врач. Если бывало трудно, всегда можно было рассчитывать на его помощь. И очень странно, что Жилле выступал как свидетель против него. Мне что-то не нравится, когда доктор Жилле уж очень защищает демократию...

- Проверю, - пообещал Йошка Чорба.

Через четыре дня он уже знал все обстоятельства этого дела. Седьмого июня доктор Янош Амаде оперировал Иштванне Пал. Операция была несложная - удаление миндалин. Доктор Амаде в этот день оперировал с семи утра, больная Пал попала в операционную в час дня. Больную усадили, попросили откинуть голову, пошире открыть рот. Доктор Амаде сел перед ней и посмотрел назад через плечо, ожидая инструментов. «В чем там дело?» Санитарка Форбакине испуганно сказала: «Операционной сестры еще нет». - «Какое мне дело, помогайте вы, только поскорее». - «Я не имею права доставать инструменты из стерилизатора». - «Даю вам это право». - «Но я... я не могу...» - «Ах, черт побери! - У доктора Амаде даже кончики ушей побагровели. -Что вы все здесь стоите без дела! Немедленно вызовите старшую сестру! А вы закройте рот, а то простудите желудок». Больная испуганно закрыла рот. Бедняга, она и так, то синея, то зеленея, дрожала от страха, ожидая участливого тона, дружеской поддержки. Вместо этого двухметрового роста главный врач носился по комнате взад и вперед, размахивал руками и кричал: «Что здесь происходит? Что за новое свинство? Как смеет старшая сестра оставлять операционную, когда еще две дрянные операции на очереди... Что они думают? Что я, машина? Или я все могу вынести? Уже половина второго. Хоть бы один раз съесть суп горячим. Так нет. Кому какое дело, что у меня язва желудка? И вообще, кто тут думает о людях?» Больная, которой из-за болей в суставах и истощения нервной системы было предложено удалить миндалины, в страхе закрыла глаза. Она только тогда открыла их, когда дверь операционной приоткрылась и в операционную просунул голову очкастый мужчина с большими усами и в серой рабочей куртке. В руках у него был коричневый деревянный ящик с инструментами. Не обращая никакого внимания на мечущегося по комнате врача, на сидящую в кресле больную, он уверенными шагами направился прямо к окну. «Вам что здесь нужно?» - крикнул ему доктор Амаде. «Починить испорченный запор на окне», спокойно ответил вошедший. «Запор... с ума можно сойти, не видите, что здесь оперируют больных? Когда ее превосходительство операционная сестра соблаговолит явиться, я удалю миндалины у этой больной... Впрочем, как вам угодно, можете чинить. Можете и дверь снять с петель. Стены раздвинуть пошире. Больная, самое большее, потеряет сознание, не так ли? Эта операция все равно уже не получится. Послушайте, я вам сделаю операцию завтра. Хотя это нехорошо. Сейчас вы будете довольны, что освободились, а завтра начнете вздыхать, что это могло быть уже позади. Боитесь, а?» «Боюсь», - откровенно призналась больная. «Имеете основание бояться, потому что операционная сестра появится не раньше восьми часов вечера. Об остальном можете не тревожиться, потому что оно уже касается не вас. А у меня еще одна операция... Что ни день, у нас собрание, и все в рабочее время... Ну, в чем дело?»

Последний вопрос был адресован уже Иштвану Бору, санитару операционной. «Господин главный врач, операционная сестра передала, что она просит вас подождать немного, она сейчас не может прийти, она у главного врача больницы, он вызвал к себе всех членов месткома». «Членов месткома? - закричал вне себя доктор Амаде. - Только членов месткома? А блондинок с голубыми глазами нет? А носящих стельки от плоскостопия нет? Только старшую сестру и во время операции? Возвращайтесь, сейчас же возвращайтесь туда и скажите, что, если она не явится сюда в течение пяти минут, я не знаю, что будет! А вы здесь не вешайте нос, слышите? От часа сиденья в кресле никто еще не умирал. Закрепите ей поскорее голову!» Больная, придя в себя, но все еще бледная, как мел, со страхом смотрела на стеклянные шкафы с инструментами, на длинные кривые ножницы, коробки с марлей и ватой, на иглы и беснующегося доктора в клеенчатом переднике. В ужасе она вспоминала слова молитвы, которую не раз повторяла в детстве: «Боже мой, добрый мой, закрываются сегодня мои глаза...» И, как только доктор произносил что-нибудь или кто-нибудь открывал двери операционной, сердце ее начинало тревожно стучать, и она теснее прижималась к ручке кресла. «Ой, сейчас будут оперировать». Но опасения были напрасны. Старшая сестра передала, что прийти не может, потому что. она председательствует на собрании. Затем главный врач больницы Берталан велел передать, что он просит еще немного подождать. Больше никто ничего не передавал, но старшая сестра не приходила. Тогда доктор Амаде с леденящим кровь спокойствием сказал пациентам. «Сейчас пять часов. Отправляйтесь к главному врачу больницы и скажите ему, что, если через пять минут старшей сестры не будет в операционной, я разнесу всю больницу». В пять минут шестого появилась старшая сестра, приведя с собой в качестве адвоката доктора Жилле, только что избранного председателем местного комитета. «В чем дело, коллега, что случилось?» - с улыбкой  Эден. У доктора Амаде даже дыхание перехватило. Он посмотрел на часы, на бледную, как мел, больную, которая, вобрав голову в плечи, сидела в кресле, и его взорвало: «Черт побери...» - остальное уже было известно Йошке Чорбе.

Все это Йожеф Чорба узнал не из бумаг. И даже не из объяснений секретаря партийной ячейки. Он узнал все это от больных. Он сел с ними на скамейку перед лабораторией и стал выслушивать их жалобы. Кто пришел на анализ крови, кто на другие исследования. Он часами разговаривал с пожилыми дежурными сестрами, слушал их бесконечные рассказы.

Он узнал таким образом и о другом деле, касающемся доктора Жилле.

Доктор Эден Жилле возвратился в больницу еще в апреле. Он въехал в свою старую комнату, где громоздились кубки и вазы. Нужно сказать, что на партийных и профсоюзных собраниях некоторые протестовали против возвращения Жилле в больницу, в частности доктор Иштван Ач, адъюнкт гинекологического отделения, доктор Баттоня, заведующий вторым терапевтическим отделением, младший врач доктор Мария Орлаи, сестра Беата и Ференц Ведреш, которых на рождество Жилле якобы арестовал и приказал избить до крови. Но из других служащих больницы никто не помнил о таком случае. В форме нилашиста Жилле никогда не видели. Доктор Пайор заявил, что Жилле - человек демократических убеждений и что он всегда был хорошим товарищем. Кроме того, он племянник Норберта Жилле, статс-секретаря от партии мелких сельских хозяев, борца против фашизма. Жилле даже на одну ступень демократичней своего дяди, потому что вступил в рабочую партию, социал-демократическую партию. Словом, он такой человек, которого надо гладить по шерстке. Правда, он немного любит деньги, но кто их не любит! Молодой человек, любит хорошо пожить и, естественно, больше внимания уделяет тем больным, которые дают ему пять-шесть золотых. Конечно, нужно предупредить его, чтобы такие случаи, как история с золотыми зубами преподавателя гимназии Яноша Бозока, по возможности не повторялись.

Об этом случае Йошка Чорба узнал от ассистентки зубного отделения.

Как-то утром в больницу Святой Каталины пришел учитель гимназии Янош Бозок и стал отчаянно колотить в дверь приемного покоя. Преподаватель греческого и латинского языков, рано облысевший, худощавый мужчина в очках в миллион раз лучше ориентировался в Риме времен Сенеки и Ливия, чем в таком важном и грозном заведении, как больница Святой Каталины.

На руках у Бозока сидела девочка лет шести. Одной рукой она обхватила шею отца, другая ее рука была перевязана платком. Рукава на перевязанной руке не было, и даже сквозь платок нетрудно было определить, что у девочки открытый перелом предплечья. Девочка была в полуобмороке от страшной боли, она даже не плакала, а тихо стонала. Учитель, прижимая к себе ребенка, отчаянно колотил в дверь.

- В эту дверь вы напрасно стучите, там никого нет, - сказала ему пожилая санитарка, спускавшаяся по лестнице.

- Как так нет никого?

- Вы лучше посмотрите, что здесь делается. Даже в подвале, на соломенных матрацах лежат больные. Больше никого не можем принять.

- Вы посмотрите на этого ребенка, на его руку... На девочку обвалилась стена, - крикнул, почти взвыл учитель Бозок.- Она останется калекой, получит заражение крови, умрет...

- Все мы во власти божьей. Но, если у вас есть протекция...

- Но позвольте...

Санитарка пожала плечами и пошла дальше.

- Где главный врач больницы?

- Вторая комната на первом этаже. Но туда вы напрасно идете...

- А куда же мне идти?

Санитарка, раздумывая, оглядела с ног до головы бедно одетого человека,

- Если нет денег, тогда домой, но если сумеете заплатить, то поднимитесь к господину доктору Жилле.

- Где мне его найти?

- Хирургическое отделение, первый этаж, налево.

Эден встретил учителя без особого воодушевления. Он даже не вышел из-за стола, не предложил сесть.

- Дело трудное, лучше всего отнести ребенка в другую больницу, у нас нет операционной, нет мест, нет продовольствия, что можно сделать?

- Я вас очень прошу, мы заплатим, - сказал Янош Бозок, - вы видите, в каком состоянии бедняжка.

Эден пожал плечами.

- Двадцать грамм золота.

Учитель Бозок раскрыл глаза от удивления.

- Двадцать грамм золота? Где же я возьму двадцать грамм золота?

- Ну, это неслыханно, - возмутился Эден. - Где вы, по-вашему, находитесь? На толкучке? Устраивает вас - оставляйте ребенка, наложим гипс на руку, не устраивает - уносите.

- Ради бога, послушайте, как она стонет... Посмотрите, она еле жива. - Не просите, как нищий.

Учитель снял с пальца обручальное кольцо.

- Вот... я принесу и кольцо жены... Это не меньше десяти грамм. Если не хватит, соберем завтра к утру.

- Хорошо. Тогда утром и приносите ребенка.

- Как? Вы не окажете сейчас помощи ребенку?

- Что вы думаете? В кредит? У нас не бакалейная лавка!

Из глаз учителя Бозока покатились слезы.

- Но, дорогой господин доктор, примите же нас сейчас. Ради бога...

- Убирайтесь отсюда, пока я не велел вас выгнать.

Учитель Бозок в отчаянии прижал к себе девочку. В одно мгновение он мысленно произвел опись своего имущества. В спальне две кровати и зеркальный шкаф. В кабинете венгерские, греческие и латинские словари, речи Цицерона и гимны Каллимаха, на стене -старые часы, картина Бенцура... Но золота нет. Ну жена отдаст свое обручальное кольцо... А может быть, кто-нибудь из коллег сможет дать взаймы?.. Но если и сможет, то пока он соберет, пройдет день-два...

Бозок посмотрел в упор на Эдена. Затем ему вдруг что-то пришло в голову. Мост! В верхнем ряду зубов - две золотых коронки! Он круто повернулся и вместе с ребенком, тяжело переводя дыхание, устремился в зубное отделение. Толкнув дверь приемной, он схватил за руку одну из ассистенток:

- Прошу вас, вырвите мне как можно скорее вот это.

Та в начале даже не сообразила, что хочет от нее учитель. Поняв его наконец, она отказалась снимать мост. «Он ведь еще целый». Но потом, поглядев на девочку, которая еле дышала, на решительное лицо Бозока, согласилась. К тому ж учитель сказал ей:

- Если вы не снимете, я сломаю сам... Мне через пять минут необходимо золото.

Ева Варга не требовала ничего, не взяла ничего за снятие моста, она не спросила даже фамилии Бозока. Но несколько дней спустя, когда Йожеф Чорба пришел в зубоврачебный кабинет и стал говорить о делах, заботах, о больных, - она рассказала ему о том, что произошло.

Йошка Чорба немедленно пошел к главному врачу больницы и с возмущением выразил протест против такой бесчеловечности.

На смену бывшему главному врачу Ванцаку пришел румяный, русый, двухметрового роста мужчина с брюшком. Звали его Ференц Берталан, и своей карьерой он был обязан вагону с солью. Во время освобождения города на одной из железнодорожных станций, близ Сольнока, стояли три вагона с солью. Немцы бежали отсюда с такой поспешностью, что увезти вагоны у них не хватило времени. После освобождения руководители городка решили использовать это сокровище как можно лучше. Один вагон они пустили в продажу, за второй достали инструменты, обувь, муку. За третий вагон соли заполучили врача. В городке более чем с тридцатью тысячами жителей не осталось ни одного врача. Одних нилашисты угнали на фронт, других, евреев, - в лагери. В соседнем городке, едва насчитывавшем десять тысяч жителей, каким-то чудом оказалось два врача. Начались переговоры с явным намерением переманить одного из них. Другой же городок не хотел отдавать врача, потому что один из двух врачей, семидесятивосьмилетний Кецели, больше болел сам, чем лечил других, и если бы даже захотел, то не смог бы переехать в другой город. Другой - зубной врач Ференц Берталан, почти не практиковал по специальности, время было такое, что зубы удавалось щадить. Но здесь он был нужен, потому что в городке не было ветеринара, а если доктору Берталану платили, то он шел, куда его звали: лечил воспаление легких, принимал роды, осматривал желудочных больных и попутно за двадцать пенге с охотой соглашался подлечить и больную свинью. Но вагон соли - это все же вагон соли, и доктора Берталана скрепя сердце все же отпустили. На новом месте его с превеликой радостью тотчас же назначили окружным врачом. Он получил квартиру и таких пациентов, которые за то, что им вырывали зуб или накладывали повязку на руку, давали картофель и яйца. Доктор Берталан обзавелся кое-чем, пополнел, Нотариус, который в то время создал в городке организацию социал-демократической партии, сказал ему: «Послушай, Фери, пиши-ка и ты заявление. Мы пошлем тебя в будущем месяце в Будапешт на партийную конференцию». - «Что мне у вас делать, я ведь не рабочий». Нотариус захохотал: «Ты такой же рабочий, как и я, что верно, то верно». Берталан попал на конференцию. И надо было случиться так, чтоб в это время одного члена партии мелких сельских хозяев назначили референтом городской управы по делам водоснабжения и коммуниста -начальником полиции в Цегледе; на паритетных началах, как того требовали условия партийной коалиции, социал-демократ доктор Ференц Берталан был назначен главным врачом Больницы святой Каталины.

Главный врач встретил Йожефа Чорбу снисходительной улыбкой.

- А-а, уполномоченный братской коммунистической партии. Привет, дорогой товарищ. Прошу вас, садитесь.

Йошка Чорба с возмущением рассказал о случае с учителем Бозоком.

Доктор Берталан улыбнулся.

- Это все, дорогой товарищ?

- Как все? Каких же мерзостей вам еще надо?

- Мерзость, мерзость... Я бы не употреблял таких громких слов, дорогой товарищ, я бы подумал, прежде чем говорить, что это нарушение правил. Несомненно, что доктор Жилле не обязан бесплатно производить операции. Если приходит больной по соцстраху, то врача он не выбирает... Если пациент выбирает врача, пусть платит. А ведь Жилле ни слова не сказал учителю, чтоб тот выбил себе зубы.

- Но он требовал золота...

- Конечно, дорогой товарищ, но вы что-нибудь можете купить на пенге? За подметку - золото. За муку - доллары. За жиры - доллары. За мясо - золото. За пальто - золото. Что же, по-вашему, врач хуже всех? Мы черним друг друга за денежные дела, когда нам необходимо заботиться о более важных интересах коалиции. Все-таки он племянник статс-секретаря от партии мелких сельских хозяев.

- Да будь он сам господь бог от партии мелких хозяев... При открытых переломах требуется безотлагательная помощь... Это обязанность и человека и врача.

- Но, дорогой товарищ, на свете есть столько врачей, почему именно доктор Жилле обязан был оказать ее? И вообще, извините меня, но мне иногда кажется, дорогой товарищ Чорба, что районная организация коммунистической партии недостаточно информирована о действительном положении вещей. Я не считаю случайностью, что вы последовательно выступаете против интересов социал-демократической партии. Вы берете под защиту беспартийного доктора Амаде. И у людей невольно складывается впечатление, что вы, может быть, потому защищаете доктора Амаде, ударившего ребенка и допускающего антидемократические выпады, что он, как беспартийный, может примкнуть к вам. И в то же время вы обвиняете доктора Жилле, который является членом нашей партии.

- Меня весьма удивило то, что товарищи приняли его в социал-демократическую партию, не расследовав досконально этой рождественской истории.

Доктор Берталан сделал такое лицо, словно он мучительно старался что-то вспомнить.

- Рождественская история?.. Гм, погодите.

Йожеф Чорба нетерпеливо махнул рукой.

- Заявление старшего врача Баттоня и Иштвана Ача...

- О, хорошо, что напомнили, дорогой товарищ... Очень хорошо. По крайней мере мы сейчас разберемся, что нам делать. Для меня это дело очень неприятное, ведь речь идет об одних коммунистах. Пожалуйста, посмотрите, только сегодня прибыли документы из городской управы.

Предчувствуя неприятность, Йошка Чорба следил за тем, как постепенно прояснялось лицо главного врача Берталана.

- Вот, пожалуйста, товарищ. Расследование, проведенное по делу Иштвана Ача, который в рождественский день взял с собой радий, чтобы бежать с ним на запад. Охранять этот радий бывший главный врач Ванцак поручил доктору Эдену Жилле. Прилагается фотокопия с оригинала доверенности... Доктор Жилле не смог предотвратить хищение радия, но помешал Иштвану Ачу осуществить его планы и покинуть Будапешт, так что тот после освобождения был вынужден возвратить радий в больницу. Чтобы уйти от ответственности за свой проступок, он взял себе в свидетели доктора Яноша Баттоня, который с Жилле давно был в плохих отношениях и потому с готовностью встал на сторону Иштвана Ача.

- Но ведь это все вздор! - возмущенно крикнул Йожеф Чорба. - И Ача, и Баттоня я знаю как отличных людей и хороших товарищей. Они лучшие врачи, готовые на любые жертвы.

- О, как же, как же! Я бы тоже старался хорошей работой спасти себя, если бы у меня было столько грехов за плечами.

- Господин главный врач, это обвинение нужно расследовать.

- Я говорю то же самое. И допросить более авторитетных свидетелей, чем Мария Орлаи, любовница Баттоня, и, кроме того, можете проверить сами, из какой она семьи.

И главный врач Берталан положил перед Йожефом Чорбой фотокопию.

- Посмотрите, пожалуйста, у вас волосы встанут дыбом.

Йожеф Чорба с изумлением прочел путаные показания пожилого доктора Казмера Орлаи: «Сегодня я подписал протокол вскрытия в казарме Хадик...»

Берталан одним глазом следил за Чорбой.

- Мария Орлаи утверждает, что ее отец умер во время осады и похоронен в братской могиле. Не нравятся мне, знаете, такие безымянные могилы. Я скорее поверю, что ее папа бежал в Австрию. Я уже начал предварительное расследование. Тех, на кого пало подозрение, я временно отстранил от работы, а там видно будет. Надеюсь, вы не будете препятствовать установлению истины только потому, что речь идет о членах вашей партии.

- Я не верю в обвинения, выставленные против Иштвана Ача... и считаю, что нельзя обвинять человека за то, что совершил не он сам, а его отец, дед, прадед, тетка, шурин. Но расследование провести надо. И в интересах установления истины я вам помогу в этом. Но на основании голых обвинений, без подтверждения вины никто не может быть отстранен от работы, против этого я протестую и буду предпринимать все, что в моих силах. До свидания.

Йошка, выйдя от Берталана, чувствовал, словно он идет по болотистой почве, словно вокруг него сплетаются сотни различных водорослей, осока и камыш, и каждый стебель связан с другим запутанными узлами: тройным рыбачьим узлом, голландским, турецкой головой... И если он не распутает этих узлов, то обессилеет, утонет.

«Документы... Ведь это всего лишь голые обвинения... Я знаю их, они не такие... Я не допущу. Здесь что-то неладно. Документ - это только бумага. Нужно знать людей не только по анкетным данным. Нужно знать людей, иначе подлецы выплывут, а настоящие люди окажутся на дне».

Чути едва владел собой. Он встал, подошел к окну, некоторое время нервно постукивал по стеклу, затем снова вернулся к письменному столу. Перед столом в креслах сидели друг возле друга Император, Карлсдорфер и управляющий Татар.

Чути проглотил слюну и старался говорить спокойно.

- Вы, конечно, правы. И я не сторонник анархии. Предприятие - это предприятие. Я не являюсь ни обладателем контрольного пакета акций, ни директором предприятия, назначенным Национальным банком, ни управляющим. Я простой служащий, хоть и вхожу в состав дирекции. Вы можете распоряжаться деньгами, товаром, всеми ценностями. Я нисколько не рассчитывал на похвалы за работу в прошлые месяцы. Но раз уж дошло до упреков, то я этого терпеть не намерен. Дело, конечно, не во мне, потому что мне совершенно безразлично, что почтенные господа обо мне думают. Но я не могу позволить, чтоб называли воровской бандой моих рабочих, людей, которые навели здесь порядок. Оборванные, голодные, в грязи, они...

Изумительный порядок, - перебил его доктор Ремер. - Продают свеклорезки и делят между собою деньги. И все это с вашего согласия, под вашим руководством. И вы, член дирекции, главный инженер завода, не считаете своим долгом поспешить в контору, чтоб срочно сообщить об этом и попросить указаний... - говорил он, покраснев как рак; при этом его двойной подбородок нервно трясся, как в мультипликационных фильмах. - Это нарушение порядка! Это... это большевизм!

- Именно, - сказал Карлсдорфер, постукивая о пол своей тростью. -Когда во время оккупации Боснии мы вошли в Цетинье...

- Это к делу не относится, - нервно перебил его доктор Ремер, -извините меня, ваше превосходительство, но здесь речь совсем о другом.

- Да, да, конечно, конечно.

- Господин главный инженер, я прошу принять во внимание, что из Лондона прибыли первые инструкции. Завод Ганц-Ендрашик мы немедленно продаем, второй эмалировочный цех сейчас же пускаем в эксплуатацию, готовые отливки будете эмалировать. Первый вагон с продукцией в течение трех недель должен быть отправлен по шведскому адресу. Работу со стороны не брать.

- Самоубийство!..

- Я еще не кончил, - перебил его Император. - Механический цех остановить.

- А рабочие, что они будут делать?

Император пожал плечами.

- Мы не Красный Крест. Мы берем на работу тех, кто нам нужен.

- Подрядные работы необходимо сохранить.

- Так распорядился Лондон.

- Это невозможно. Как же мы можем экспортировать, когда здесь нужен каждый грамм железа.

- Мы все здесь служащие, и наш долг - подчиняться.

- И в том случае, если от нас требуют совершать вредительство?

- Вредительство, кому же? Вы что, вступили в коммунистическую партию?

- Если бы я и вступил, то это касается одного меня. Как мне известно, у нас политическая свобода. Как мне известно...- и Чути внезапно замолчал. «Ну вот, пожалуйста, я снова теряю голову...» Император тоже запнулся. Из Лондона ему телеграфировали, чтобы «он терпел Чути до лучших времен и берег его, как последний кусок хлеба». А он чуть не проглотил этот кусок.

- Извините меня, господин главный инженер, сами знаете, какие сейчас у людей нервы. И вы успокойтесь, и мы успокоимся. Ведь мы все заинтересованы в делах предприятия, даже если имеем различные убеждения. Верно?

- Извините, - сказал Чути, тоже успокаиваясь. - И я прошу прощения. Но я настаиваю на том, что говорил. Останавливать механический цех, отказываться от выгодных и прибыльных внешних заказов - это самоубийство. Вывозить на неопределенных валютных условиях продукцию, жизненно необходимую внутри страны, - самоубийство. Продавать станцию сейчас, когда так часты перебои в снабжении энергией, - преступление. Если вы настаиваете на этом, то, к моему великому сожалению, я вынужден отказаться от своей должности.

- Не слишком много сейчас свободных мест, господин главный инженер.

- Это касается только меня, господин директор.

- Хорошо, мы доложим об этом в Лондон.

- Как вам будет угодно.

Император, Татар и Карлсдорфер сели в машину.

- Этот Чути на все способен, - начал Татар.

Император не ответил.

- Он способен даже вступить в коммунистическую партию.

- Пусть вступает, - ответил, нервно дергая плечом, доктор Ремер. Татар помолчал немного, затем тихо кашлянул.

Доктор посмотрел на него.

- Вы что-то сказали, господин управляющий?

- Нет, нет... То есть я подумал сейчас, что я на месте Чути не очень бы прыгал. Рабочие могут рассказать о нем кое-что в комиссии по проверке...

- Эта комиссия - блеф, милейший Татар, - проснувшись, сказал Карлсдорфер. - Несколько сот форинтов, и она у нас в кармане. Комиссия по проверке и мухи не обидит... Этот доктор Видра -настоящий джентльмен.

Татар посмотрел поверх головы Карлсдорфера и обратился к Императору.

- Комиссия по проверке, конечно, ничего не сделает, но она может сделать.

- Об этом мы еще поговорим, - сказал Император и отвернулся. Маленькими моргающими глазами смотрел он на убегающую назад местность, на израненные дома, опирающиеся на строительные леса, как старый инвалид войны на свои костыли.

Доктор Ремер неожиданно спросил:

- Скажите, господин распорядитель, а как зовут этого болтливого мошенника?

- Какого?

- Да этого, председателя заводского комитета... с усами такой.

- Халас. Пал Халас.

- Что он там просил?

- Не помню точно. Какой-то материал. У его шурина есть маленькая слесарная мастерская, так мне кажется, и он там в компаньонах ходит, таскает с завода подшипники и ножи.

- Хорошо, - кратко ответил доктор и снова отвернулся. До самой конторы он не произнес больше ни слова. Только в конторе, остановившись в дверях своего директорского кабинета, он бросил, обернувшись назад:

- Зайдите ко мне, господин управляющий.

- Как прикажете.

Татар по-домашнему развалился в кожаном кресле, откинулся назад, положил правую ногу на левую и с угодливой улыбкой ожидал, чего потребует от него старик. Однако доктор Ремер не улыбнулся ему в ответ.

- Будьте добры, господин управляющий, расскажите, что же происходило здесь на заседании правления?

- На каком заседании? - оторопело спросил Татар, слегка запинаясь.

- На рождественском.

- Как я уже рассказывал вам, вечером двадцать четвертого декабря ко мне пришел Паланкаи. Угрожая мне пистолетом...

- Вы мне не сказки рассказывайте, а то, что было в действительности.

Доктор говорил раздражительным тоном.

Татар покраснел.

- Простите, не понимаю...

- Может быть, вы желаете, чтобы я освежил вашу память документами?

Лицо у Татара покрылось холодным потом.

- Я вам и раньше говорил правду. Паланкаи, угрожая револьвером, заставил меня...

- Никто и ничем вам не угрожал. Вот вам ключ от сейфа. Откройте его и достаньте зеленую папку.

Так подчас идут к доске школьники во время экзаменов на аттестат зрелости - медленно, словно приговоренные к смерти, ибо, получив задачу, они знают, что, потеряв много крови, так и не решат ее; они медлят, ожидая чуда, молясь о том, чтоб экзаменатора хватила кондрашка, или произошло землетрясение, вспыхнул пожар, или по крайней мере пришла телеграмма о том, что министр просвещения отменил экзамены на аттестат зрелости.

- Ну же, ну. Открывайте. Почему вы боитесь к нему прикоснуться? Он не взорвется.

«Зажгу коробку спичек и брошу в бумаги», - подумал Татар.

В эту минуту доктор Ремер язвительно заметил:

- Смелее вынимайте ее оттуда, не держите ее так, словно яйцо. У меня есть заверенные фотокопии с каждого листа.

В папке с поразительной тщательностью был сложен протокол рождественского заседания правления, в котором были записаны все выступления, денежные расчеты. В отдельном конверте лежало сообщение инженера Хайдока об автомашине. «Господин управляющий Татар дал по телефону следующее указание...» А затем, уже почти в полуобмороке Татар увидел на листке линованной бумаги копию написанного его собственной рукой донесения в гестапо о докторе Аладаре Ремере. Господи, как это попало сюда? Да, конечно, из письменного стола виллы на Швабской горе.

- Ну, что вы скажете на это?

- Все это фальшивка, дорогой господин доктор, каждая буква, каждая строчка, каждый документ - клевета и фальшивка... Неужели вы можете подумать на меня?

- Могу. И прошу вас, бросьте паясничать. Что было, то было. Поговорим сейчас, как деловые люди. Вы нужны фирме, и я не собираюсь сводить с вами счеты.

- Я смею вас заверить, что я никогда не совершал ничего такого, за что...

Доктор, словно и не слыша его слов, постучал карандашом по столу.

- Предлагаю вам следующее: вы вступите в социал-демократическую партию.

- Я уже вступил в нее.

Ремер посмотрел на него с изумлением,

- Вы социал-демократ?

На мгновение Татар оправился от испуга. Оживившись, он положил на стол четыре партийных билета - социал-демократической партии, коммунистической, партии мелких сельских хозяев и крестьянской партии.

- Жду ваших дальнейших указаний.

Доктор сморщил лоб, словно он только сейчас разрабатывал план действий.

- Так вот, господин управляющий, вы примете участие от нашего предприятия в работе комиссии по проверке.

- Хорошо, слушаюсь.

- Этого Халаса, или Каласа, или черт его знает, как его звать, нужно использовать как свидетеля... Чути нужно признать непригодным к занятию руководящих должностей.

- Слушаюсь... Только я не понимаю...

На губах у доктора Ремера заиграла хитрая улыбка.

- Не понимаете? Если комиссия установит его несоответствие, Чути нужно будет уволить. Если его признают непригодным занимать руководящие должности, то вы станете его начальником, а он вынужден будет остаться на месте, потому что нигде больше его не назначат главным инженером.

- Великолепно.

Но доктора Ремера не интересовало восхищение Татара.

- Вы же еще сегодня подадите заявление в народный суд на Паланкаи.

Татар побледнел.

- Не шутите, господин доктор... Поднимать это дело, подавать в суд. Но ведь это... это...

Доктор язвительно повел плечом.

- Закон гласит, что каждый гражданин обязан сообщить о фашистских преступлениях, известных ему.

- Но... но ведь Паланкаи бежал... может быть, его нет уже в живых. Для чего же...

- Бередить то, что может принести неприятность и вам, господин управляющий? Не так ли?

- Только ради доброго имени фирмы...

- Ну, что касается доброго имени фирмы. Скажите, где сейчас Паланкаи?

Татар развел руками.

- Откуда я могу знать это, дорогой господин доктор?

- Ну, попробуйте все же напрячь свою память.

- Представления даже не имею.

- Когда вы с ним говорили в последний раз?

Татар с мгновение колебался.

- На рождество... здесь, на заседании правления.

- Тогда, пожалуйста, прочтите вот это. - И доктор вынул из портфеля и сунул в руку Татара измятое письмо, написанное карандашом.

- Паланкаи прислал мне - из тюрьмы. Прочтите же, господин управляющий. Это весьма поучительно. И заставляет задуматься. Паланкаи признался во всем. Он украл машину, украл деньги, стрелял в Карлсдорфера и по вашему совету вступил в демократическую армию. Как это ни печально, его уже на следующий день опознал один парень из Пештэржебета, которого Паланкаи в бытность левенте избил до крови. И Паланкаи совершенно прав, когда говорит, что он на двадцать лет моложе вас, и если бы вы хотели, то одним словом могли удержать его... Если бы вы помогли ему сесть в седло, если бы вы не пришли к ним на виллу на переговоры, если бы вы не подстрекали его в этой авантюре с машиной.

- То он выстрелил бы в меня так же, как выстрелил в Карлсдорфера.

- Возможно, но этого могло и не случиться. Может быть, вы думаете, что он стрелял бы в вас, если бы вы не выдали меня гестапо? Или если бы попытались освободить мою жену с кирпичного завода?

- Я все перепробовал, - запинаясь, бормотал Татар, красный, как огонь. - Я пытался... Прошу вас, скажите, что вы от меня хотите?.. Посадить в тюрьму, убить?

- Нет, господин управляющий. В связи с делом Паланкаи вам никакой неприятности не будет, это мы вам с Карлсдорфером гарантируем. Но за это вы должны выполнить ряд моих пожеланий в интересах предприятия.

- Приказывайте, я все выполню, - сказал Татар, бледный как смерть. Доктор Ремер ходил взад и вперед по комнате.

- Запишите, что вам нужно делать. Эту комедию с проверкой нужно закончить в три дня. Необходимо составить полную опись имущества и при этом точно определить ущерб, нанесенный войной. Одновременно сделайте представление по поводу разбитой автомашины. В отношении коробки с драгоценностями... но это пока оставим.

- Слушаюсь, - сказал Татар, все еще бледный как полотно.

- Благодарю вас, теперь можете идти.

«Комедия с проверкой» действительно была закончена в три дня.

«Гениален этот негодяй, гениален... Правильно я поступил, что не стал допытываться о спрятанных драгоценностях. Сейчас по крайней мере этого делать не следует. Этот подлец пригодится. А там, позже, я сломаю ему шею», - бормотал доктор Ремер. Тем временем в соседней комнате заседала комиссия по проверке.

Шли горячие споры. Доктор откинулся в кресле, закрыл глаза и слушал доносившийся из-за двери шум, словно какую-нибудь радиопостановку; он мог узнать по голосу каждого актера; пьеса хоть и не оригинальная, но все же по-своему волнует.

Вот говорит доктор Видра, председатель комиссии. Низенький, круглый, как бочка, лысый человечек в пенсне. Он служит в министерстве, у него четверо детей. Противник скандальных дел, он не хочет ссориться с дирекцией проверяемого предприятия, потому что, кроме дневного заработка, он получает где несколько метров ткани, где кило масла...

И сейчас его голос звучит угоднически, когда он знакомит членов комиссии с делом управляющего Татара.

- Дердь Татар, сорока трех лет, женат, управляющий фирмы, работал только служащим, политикой не занимался, в фашистской партии не состоял, на западе не был, заявлений против него нет, предлагаю единогласно признать его прошедшим проверку.

- Как же, есть заявление, - слышит доктор Ремер другой мужской голос, низкий, немного хриплый. Ремер готов был отдать голову на отсечение, что это выступил член комиссии - коммунист или социал-демократ.

- Какое заявление! - спрашивает доктор Видра.

- Тереза Мариаш, машинистка, на рождество печатала протоколы Хунгаристского совета и заседания правления. Согласно этим протоколам, управляющий Татар вошел в дирекцию от нилашистов. Кроме того, он включил в состав правления и своего младшего брата. Я прошу вызвать Терезу Мариаш.

- Где эти протоколы? -спросил доктор Видра.

Татар удивленно открыл глаза.

Да, на рождество действительно было заседание правления, но он был такой незначительной фигурой. Он и не знает, что произошло с протоколами после заседания.

- Протоколы положили в ящик моего стола. Один экземпляр взял с собой Эмиль Паланкаи.

- А почему не положили в сейф? - слышит доктор Ремер чей-то свистящий голос. Это, по-видимому, представитель гражданско-демократической партии, юрист, старик лет семидесяти.

Теперь в разговор вступает Татар:

- Потому, что ключ от сейфа был у меня, и я не хотел отдавать его этой фашистской банде.

- А где сейчас эти протоколы?

Татар пожал плечами.

- Послушайте... протоколы в день освобождения еще были на месте, - заметила Тери Мариаш. - Агнеш Чаплар сказала, что когда она впервые встретилась здесь с доктором Ремером...

«Черт побери эту Чаплар, чего она во все сует свой нос, - сердито подумал Ремер. - Выгоню вместе с Мариаш».

- Будьте добры, пригласите господина доктора Ремера, - прозвучало в соседней комнате. И тотчас же открылась дверь. Ремер выбрался из кресла и перешел в комнату, где заседала комиссия.

За двумя составленными вместе столами разместились члены комиссии. Напротив них в удобных креслах - служащие, которых опрашивали. Сейчас в них сидели Татар, Тери Мариаш и Агнеш Чаплар. В углу за маленьким столиком госпожа Геренчер вела протокол.

 Доктор Видра вскочил с места и с особой вежливостью поздоровался с Ремером.

- Господин доктор Ремер, полномочный директор предприятия, -сказал он, обращаясь к членам комиссии. Но Ремер не ответил на приветствие.

- Господа, меня вызывали? Я к вашим услугам.

- Мы хотели бы узнать у вас, господин директор, известно ли вам что-нибудь о протоколах рождественского заседания?

- А как же. На следующий день после освобождения я пришел в контору. Я взял к себе протоколы, запер их в сейф, а когда господин управляющий Татар написал заявление по делу Паланкаи, я дал их ему, чтобы он и эти документы послал в прокуратуру. На Паланкаи нами подано заявление, с этим делом нас очень торопил именно господин управляющий Татар. Мы подали это заявление потому, что, следуя принципам демократии, каждый гражданин обязан оказывать помощь в разоблачении преступлений фашистов.

Татар хлопнул себя ладонью по лбу.

- Совершенно верно! Совсем выпало из памяти... Конечно, ведь мы их послали.

- Итак, подлинники протоколов находятся в настоящее время в прокуратуре? - спросил один из членов комиссии, худощавый седой мужчина в сером костюме.

- Да, там.

- Но, может быть, здесь найдется хоть копия этих протоколов? Доктор Видра вскочил с места.

- Вы слышали, господа, что протоколы находятся в прокуратуре? К чему нам в таком случае этим интересоваться! В документах не может быть ничего такого, что компрометировало бы господина управляющего, иначе он, безусловно, не послал бы их.

- Что компрометировало бы? -спросил Ремер и ехидно улыбнулся. -Человека, который в самое тяжелое время оставался на своем месте. Защищал своих коллег от преследований фашистов, укрывал свою жену еврейку. Дважды вел переговоры с гестапо о моем освобождении. Человека, который на рождество по личной просьбе генерального директора Карлсдорфера принял на себя обязанности директора-администратора, во время самых ожесточенных бомбардировок пришел на заседание правления и здесь помешал хозяйничанию этих нилашистских бандитов...

- Но, простите, Карлсдорфер вовсе не просил его, - не дав ему договорить, воскликнула Агнеш, - Карлсдорфер решительно возражал против его назначения...

- А вы откуда знаете? - набросился на нее доктор Видра. - Вы ведь раньше сказали, что с июня до января скрывались в запертом складе. Как вы можете утверждать подобное, когда вас здесь не было?

- Я знаю это от Терезы Мариаш, сама читала в протоколах, кроме того, Татар и меня предал... Мне сказал об этом сам господин Карлсдорфер.

- Хорошо, что вы мне напомнили о его превосходительстве Карлсдорфере, барышня Чаплар. Я чуть не забыл передать вам, господа, письмо господина председателя правления Арманда Карлсдорфера, который сегодня вынужден был уехать по важному делу в Шомошбаню. Пожалуйста.

Ремер положил письмо на стол. Доктор Видра сдвинул на лоб очки и стоя начал читать письмо. Агнеш и Тери Мариаш молча переглянулись. Карлсдорфер, сознавая, что он понесет уголовную ответственность за ложные сведения, заявлял, что управляющего Татара он всегда знал как человека демократических убеждений, который превыше всего ставит интересы предприятия. У господина Татара было настолько развито чувство привязанности к обществу, что он достал корову для снабжения служащих молоком и маслом. Далее, он, рискуя жизнью, выступил против Паланкаи и скорее для видимости принял участие в качестве члена в хунгаристском правлении предприятием, предотвратив тем самым полное расхищение имущества. Когда нашего главного бухгалтера Агнеш Чаплар за ее заявления, оскорблявшие прежний режим, военное командование хотело арестовать, он лично просил полковника Меллера, чтобы ей была дана возможность бежать.

- Неправда, - крикнула Агнеш.

- Барышня Чаплар, я призываю вас к порядку, - сказал доктор Видра. - И вообще, какое право вы имеете утверждать, что показания господина Карлсдорфера ложны?

 - Потому что я знаю. Потому что мне сказал об этом полковник Меллер...

Доктор Видра побагровел.

- Значит, вы считаете более достоверным то, что вам сказал фашистский военный комендант, хортистский полковник. Я еще раз вас спрашиваю, можете ли вы представить заслуживающие доверия данные о том, что господин управляющий Татар был антинародным, антидемократическим, антисоциальным элементом, был членом правой партии, был на западе...

- Доказать не могу, но...

- В таком случае благодарю вас, у меня к вам больше вопросов нет. А у вас, господа?

Члены комиссии молчали.

- Прошу вас, уважаемая госпожа Геренчер, будьте добры, запишите. Господина управляющего Татара комиссия по проверке номер двести восемьдесят дробь тысяча девятьсот сорок пять считает проверенным. Одновременно по рекомендации доктора Ремера мы просим господина Татара принять участие в комиссии по проверке в качестве члена от правления... Благодарю вас, вы пока свободны. Господин Татар, прошу остаться. Начинаем дело по проверке главного инженера Лоранта Чути. Он здесь?

- Здесь, - сказала Тери Мариаш, выглянув за дверь. - Ждет в бухгалтерии.

Лорант Чути уже целый час сидел в комнате бухгалтерии. Он не понимал, к чему вся эта затея, и злился. Накануне в двенадцать часов дня ему сообщили о том, что завтра он должен прийти в главную контору, захватив с собой документы, так как он предстанет перед комиссией по проверке. Почему в главную контору и почему ему не сказали об этом раньше? Или они думают, что главный инженер может в любое время оставить завод? Особенно сегодня, когда было столько забот с молотом. И испытание отремонтированного крана пришлось перенести на завтра. Ну, теперь уже все равно. По крайней мере покончить с этой проверкой. «Вам надо быть у нас ровно в три», - дважды повторил ему Татар, а теперь его еще заставляют ждать.

- Господин главный инженер Лорант Чути.

Чути приветливо кивнул Гизи Керн.

- Ну, не буду больше отрывать вас от работы. - И он вошел в комнату, где заседала комиссия по проверке. В этот самый момент Агнеш Чаплар и Тери Мариаш с красными, как кумач, лицами вышли оттуда.

Гизи положила ручку и закрыла книгу учета товаров.

- Ну, что там было, девушки?

- Татара провели без всякой зацепки.

- Я говорила. Сейчас между высоким начальством дивные отношения. Ремер когда-нибудь разберется в нем.

- Послушай, Гизи, поверь мне, когда я в первый день встретилась здесь с этой старой сушеной сливой, он клялся на этом самом месте, что свернет Татару шею, называл его фашистским негодяем, убийцей, всем чем угодно.

- Ну и что. Ворон - ворону... ну, ничего, посмотришь, как он свернет шею Чути.

- Чути? Гизика, ты бредишь. Ведь Чути тоже член дирекции, да и что можно ему приписать? Все знают, как он хорошо вел себя, спас машины...

- Ну увидим, чем дело кончится.

- Который час, девочки? - спросила Тери Мариаш.

- Половина пятого.

- Может, домой пойдем?

- А Император уже ушел?

- Ушел к своей обожаемой Ольге. Воздух очистился.

- Пошли. Сегодня пройдут все высокие персоны. А мы, мелкая сошка, потом. Вот смех будет, если о тебе скажут, что ты с июня до января была на западе или в штурмовой команде, ведь ты не сможешь доказать обратное.

- Чем черт не шутит.

- Собирай вещи.

Агнеш, Гизи и Тери Мариаш, взявшись за руки, смеясь, вышли из конторы. В дверях коридора они натолкнулись на двух мужчин.

- Скажите, пожалуйста, здесь комиссия проверяет господина главного инженера Чути? - спросил один из них.

- Пожалуйста, пройдите сюда, - ответила Тери.

Гизи подтолкнула девушек.

- Пришли лжесвидетели.

Агнеш засмеялась.

- Ты ужасно проницательна. У тебя спрашивают, где дверь, а ты с ходу определяешь, что это лжесвидетель. С такой фантазией ты можешь писать похождения Шерлока Холмса.

- Это уже сделал Конан Дойль. А вообще завтра увидите. Мне кажется, что беда не в том, что я верю многим подлостям, которые сделал Император, а в том, что мы мало стараемся противиться им...

На другой день утром Агнеш уже в прихожей услышала взволнованные голоса. Она открыла дверь в бухгалтерию и увидела молодого человека, который, опершись на покатую крышку бухгалтерского шкафа, возмущенно говорил о чем-то. Молодой человек чуть не плакал от гнева.

- Вы члены профсоюза и не могли помешать этому?

Гизи Керн сидела за своим столом красная, как пион, и защищалась.

- Может быть, вы подскажете, как? В проверке принимали участие только приглашенные лица.

- Вам же не безразлично, кого приглашает комиссия? Не безразлично, кто дает показания о ваших сотрудниках? Ведь вы организованный народ! Вы что, еще не читали указа о проведении проверки? Не можете воспользоваться своими элементарными правами? Такой мошенник, как Татар, такой мерзавец - и член комиссии по проверке!

- Вы думаете, нас очень спрашивали. Правда, Агнеш?

- Конечно, не спрашивали. Нас и не предупредили, что будет проверка, я услыхала об этом только в середине дня. Тери Мариаш рассказала все, что знала, я тоже, но на нас даже внимания не обратили.

- Уверяю вас, если бы проверка была не здесь, в помещении дирекции, то с Чути не осмелились бы сделать этого свинства. Пусть теперь поищут другого главного инженера.

- Но ведь решения об освобождении его от должности еще нет, -сказала Гизи. - Варга рассказывала, что Татар поздно вечером съездил в Барачку и заверил Чути, что, если формально нужно выполнить решение комиссии по проверке и если даже его лишат звания главного инженера, все равно все останется по-старому. Агнеш ничего не поняла.

- Значит, пусть все останется по-старому. А что ответил на это Чути? Он заявил, что еще вечером отказался от должности и написал письмо в министерство путей сообщения. Отец главного инженера Чути был инженером коммунального хозяйства, он сам, будучи студентом университета, не раз проводил по нескольку месяцев с отцом в Турции, на строительстве мостов. И теперь он обратился с просьбой, чтобы его послали на строительство мостов - инженером, техником, кем угодно. А мы останемся без специалиста, завод демонтируют, растащат, остановят, уничтожат. Какая чудесная возможность была - комиссия по проверке! Можно было очистить дирекцию от мерзавцев, а вместо этого выставили главного инженера. Можете похвастаться этим в профсоюзе. Храни вас бог.

Парень кивнул девушкам и выскочил в дверь.

- Это Яни Хомок, секретарь коммунистической партийной организации в литейном цехе, - указала рукой в сторону двери Гизи. - А вообще, он прав, как бы он здесь ни ругался. Ты знаешь, какую комедию устроили вчера вечером с Чути? У меня нюх хороший. Этот низенький тип, с которым мы столкнулись, и второй, долговязый, пришли с завода давать показания против Чути. Они твердили, что Чути был чем-то вроде надсмотрщика, что он грубил, ходил по заводу с собакой, и собака набрасывалась на того, кто не работал... Я даже не помню всего, что они про него намололи. Татар закатывал глаза: «Ужасно, ужасно, я никогда не подумал бы такого о господине главном инженере Чути. Помню только один случай, когда Чути дал свое согласие на выпуск гранатных кожухов и даже наказал рабочих за то, что было много брака». Что ты скажешь об этом подлеце Татаре? Сделал вид, словно хочет спасти Чути, а сам этим утопил его. В конце концов ему, конечно, не дали справки о прохождении комиссии по проверке. На заводе узнали об этом в шесть утра. Яни Хомок примчался сюда. Он говорит, там не знают, что теперь будет. Он прав, нам не следовало быть такими пассивными. Это свинство, что Чути подвергли проверке не на заводе вместе с другими работниками завода, а здесь, под маркой того, что он член дирекции.

- Что же теперь делать? - с тревогой спросила Агнеш.

- В этом деле мы уже ничем не можем помочь. Сядем, займемся бухгалтерией и будем краснеть от стыда. Мне по крайней мере ужасно стыдно!

Здравствуйте, Агнеш!

Агнеш подняла глаза, покраснела и быстро захлопнула книгу.

- Ой, я вам помешал?

- Нет, честное слово, нет. Книгу я только перелистывала, - ответила она. Протянув руку молодому человеку, Агнеш жестом пригласила его сесть на скамейку рядом. - Выпал часок свободного времени, и я вышла насладиться ясным солнцем, посидеть здесь в саду Карои, воспользовавшись тем, что поставили первые две скамейки. Как хорошо, что бомбы и соседи пощадили мои любимые книги, я снова перечитываю их.

Но сейчас у нее и на самом деле не было желания читать. Села она на эту скамейку, потому что ей хотелось побыть одной, подумать, как справиться со своими чувствами. Мучающийся, ищущий счастья Тонио Крегер сейчас был так близок ее сердцу. «Может, из меня и не выйдет хороший врач», - непрерывно повторяла она про себя. В тот день, когда возвратились домой мать и Ферко, Агнеш, не говоря никому ни слова, опять отрешилась от своих мечтаний. Еще не прошла радость первых поцелуев, теплых объятий, еще не высохли слезы встречи, не кончилась первая ночь, проведенная в разговорах, а Агнеш скрепя сердце решила похоронить теперь уже окончательно и навеки свою мечту. Через три дня после возвращения Ферко снова стал ходить в гимназию; в семь утра надевал свои самые старые брюки, скаутские ботинки и шел в школу разбирать развалины. Очень и очень редко он учил что-нибудь по растрепанной, как капустный вилок, книжке, покрытой жирными пятнами. Он носил значок Мадиса и принимал участие во всех демонстрациях. «Где ты был?» - спрашивала мать возвращавшегося перед вечером сына. «Мы участвовали в демонстрации за новый закон о школьниках», «Была демонстрация против реакционных министров», «Демонстрировали против спекулянтов», - сообщал Ферко и для большей важности добавлял: «Мы не остановимся на полпути... реакции придет конец».- «Оставь это,- сердито говорила мать. - Вы оба совсем спятили с ума». - «За что ты сердишься? - спрашивал недовольный Ферко. - Может, ты хотела, чтобы я шагал в отряде левенте на фронте? Чтобы я пел: «Я солдат Миклоша Хорти»?

Агнеш подолгу смотрела, как Ферко на клочках бумаги решал примеры по алгебре, как он зубрил французские неправильные глаголы.

Мать, словно волшебница, за два дня преобразила квартиру, создала в ней уют. Она готовила роскошные обеды - пареную брюкву, фасолевый суп, суп из сушеного гороха, мариновала свеклу и пекла печенье из кукурузной муки и патоки. Агнеш приносила домой жалованье и «паек»: несколько сот граммов темного, с неприятным запахом растительного масла, мешочек фасоли, банку повидла. Агнеш испытывала потребность сесть возле матери, взять ее за руку и спросить: «Мама, как будем жить дальше?.. У меня так болит сердце...» Но мать иной жизни и не ожидала: на нее ложатся все хлопоты по дому, Ферко учится в гимназии, а Агнеш работает в конторе, и им всем вместе остается ждать, ждать весточку - когда вернутся домой отец и Карчи... С матерью ведь не поговоришь так, как хочется. Мать все плачет, молится. О, это такое трудное дело! Мать всегда говорила, что хочет быть для Агнеш самой близкой подругой, что Агнеш может смело рассказывать ей все без утайки, и главное - спрашивать обо всем. Но Агнеш, как она ни старалась побороть себя, ни перед кем не была более замкнутой, ни перед кем не таилась больше, чем перед матерью. Может быть, это происходило потому, что мать не любила людей и не доверяла им. Она оберегала семью, как наседка цыплят. Она с удовольствием оградила бы свой дом от всех посторонних. Баррикадами ковриков и половых тряпок преградила она вход в комнату, косилась на друзей Карчи, а то и выговаривала им, если те пытались пройти к нему, тщательно не вытерев ног. Если к отцу приходил кто-нибудь поговорить или сыграть в шахматы, мать, раздраженная, ходила взад и вперед по комнате, гремела посудой, хлопала дверцами шкафов. Она предпочитала, чтоб дома были только свои - семья - и чтоб она могла занимать детей сортировкой гороха или заготовкой щепок и говорить с ними о дороговизне, о соседях, которые не убирают кухню...

Мать запирала двери на два запора и трижды выходила проверять, надежно ли держит цепочка. Агнеш все это угнетало и раздражало. Она хотела жить в дружбе со всеми.

С матерью ей трудно было говорить, как подруге с подругой, хотя бы уже потому, что они были неравными сторонами. Мать знала каждую клеточку ее тела, она с детства ухаживала за ней, купала ее. И потом мать была очень стыдлива, и, когда Агнеш в тринадцать лет в тревоге переживала дни своего превращения в девушку, мать в двух словах изложила ей правила гигиены, но не привлекла ее к себе, ни слова не сказала о том, как она переживала двадцать с лишним лет назад то же самое. Она не умела рассказывать - только спрашивала, а Агнеш хотела не исповедоваться, а делиться своими мыслями. Таким образом, взаимоотношения матери и дочери не были отношениями доверия за доверие, они скорее строились на том, что мать обслуживала ее, против чего Агнеш восставала. Агнеш любила людей и верила им. «Тебя всякий обманет, одурачит, перехитрит», - не раз сетовала мать, когда Агнеш не торговалась в лавках, по первой просьбе давала взаймы все что угодно: деньги, продукты, раздавала книги. Агнеш хотела, чтоб к ней приходили ее соученицы; особенно ее тянуло, не известно почему, к худенькой, русой, веснушчатой, некрасивой девушке в очках Ице Лампель. Агнеш как-то доверительно рассказала ей, что на скучных уроках, например на географии, когда класс повторяет реки Франции, она мечтает о разных вещах, например о том, как она построит школу в Балатонвилагоше, где она была раз в жизни и где Балатон такой мелкий, что можно на целый километр зайти в озеро и вода не достигнет груди. Там, в прибрежной сосновой роще, она построит школу, в которой смогут учиться бедные дети всего мира. Преподавание там будет вестись на ста языках, и каждый ученик сможет сам выбрать, кем быть: учителем, инженером, слесарем, врачом. Ну конечно, врачом! Там все будут заниматься спортом. При школе будут теннисные площадки, а вместо утренней зарядки -плавание в Балатоне...

Ица Лампель слушала ее с глуповатым видом, иногда даже хихикая. «Ну что ты скажешь на это?» - спросила ее Агнеш, затаив дыхание от волнения, но Ица уже не слушала ее, а с торжествующими возгласами побежала прочь. «Девочки, у Чаплар есть бассейн на Балатоне...» После Ицы Лампель приходили новые подруги, дружба продолжалась несколько дней или в лучшем случае несколько недель: она не приносила удовлетворения. Агнеш искала такую подругу, которая понимала бы ее сокровенные мечты, у которой были бы такие же дикие и смелые порывы, которая тайно изучала бы латынь и читала бы биографии великих людей, людей, которые начинали свой путь больными, бедными, слабыми и становились сильными и могущественными, которые благодаря несгибаемой воле достигали своей цели: становились врачами, учеными, путешественниками. Но девочки любили только шептаться о мальчиках, платьях, танцах, и Агнеш оставалась в одиночестве.

Поэтому Тибор означал для нее нечто большее, чем первый поцелуй, чем первая любовь, немного щемящая, немного сладкая и очень быстро проходящая. Тибор дарил ей мед дружбы, вкус которого она познала только с ним: исправленные итальянские письма, бесконечные разговоры, его шутливый, доверительный, иногда иронический, иногда теплый тон, разговоры, из которых между юношей и девушкой возникает первая любовь.

В эти трудные дни она особенно нуждалась в дружбе. Кати она не видела уже несколько недель. Та гонялась за материалом и почти никогда не бывала в Будапеште.

Гизи была всегда рядом - они каждый день встречались в конторе. Как-то вечером Агнеш поделилась с ней своими мыслями. Гизи кивала головой, а на другой день положила на стол Агнеш записку: «В экономический институт можно записаться сегодня и завтра, улица Серб, 23». «Не хочу я быть экономистом», - подумала удивленная Агнеш и сердито смяла записку. «Не такого совета ждала я от Гизи».

Гизи все утро была в министерстве промышленности, появившись в конторе, она тотчас же спросила:

- Прочла мою записку?

- Прочла. Но ты же знаешь, что меня это не интересует.

- Подумай, Агнеш. Ты все равно получаешь университетское образование. А, учась на экономическом факультете, ты можешь продолжать работу в конторе. Через четыре года будешь иметь диплом. Можешь посещать лекции по истории экономики и экономической географии... Ремер разрешил мне ходить на наиболее интересные лекции, а утром отрабатывать пропущенные часы. Тебе он тоже разрешит.

«Может быть, хороший врач из меня и не получится, - думала Агнеш, подписываясь под заявлением о приеме в университет. - Не получится из меня хороший врач». - Она сжала губы, когда входила к декану экономического факультета, чтобы он рукопожатием посвятил ее в гражданство университета. «Не получится из меня хороший врач», - старалась она унять щемящую сердце боль.

И сейчас, снова повторяя это, она листала Тонио Крегера, желая найти когда-то, очень-очень давно, подчеркнутые карандашом в книге понравившиеся ей строчки: «Счастье не в том, что человека любят. Одно это чувство - лишь удовлетворение тщеславия, сопряженное с отвращением. Счастье, когда человек любит...» Она хотела думать о Тиборе, думать с болезненной тоской, о Тиборе, который так давно не показывается, Молодой человек приподнялся.

- Я, как видно, мешаю вам. Или вы все еще в обиде на меня?

- Оставайтесь. милый, - и, не зная, как обратиться к нему, быстро добавила: - Милый Яни. И если вы имеете в виду происшедшее в конторе, то правы были вы, и мы просим не сердиться на нас...

- Тут дело не в том, что кто-нибудь на кого-нибудь сердится или не сердится, Агнеш. Тут дело в принципиальности.

- Опять хотите мне лекции читать?

- Извините меня, я совсем не хотел читать вам лекции ни сейчас, ни когда-либо раньше. Поговорим лучше...

- Нет, можете спокойно продолжать вчерашний спор.

- Как вы могли сделать такое с Чути?

- Я сделала? - обиженным тоном спросила Агнеш и побледнела. -Я...

Она хотела сказать: «Я сделала все, что могла, все, я рассказала о Татаре комиссии по проверке...» Но слова застряли у нее в горле, потому что она чувствовала: ее усилия были напрасны, раз все так кончилось.

- Я это говорю не потому, что люблю Чути, как родного отца... Какой это ценный человек для завода... в его мизинце ума больше, чем у всей этой банды в голове... Знаете, что они хотят сделать с заводом? Разобрать по винтику, вывезти... А такого замечательного инженера намереваются на основании двух свидетельских показаний... Трудно даже говорить об этом, - и Яни Хомок, ковыряя землю носком ботинка, сердито махнул рукой. Он боялся, что вот-вот заплачет от злости.

Тревожный, робкий голос Агнеш заставил его вздрогнуть.

- Но что я могу сделать? Я бы с радостью помогла.

Яни Хомока вдруг охватила беспредельная нежность. Ну вот. Перед ним Агнеш Чаплар, самый честный человек во всей конторе, а он к ней так относится. «Если я такой храбрец, так почему бы мне не сказать этого в лицо Татару или господину доктору Ремеру...»

- Я не хотел вас обидеть, Агнеш. Вы уж извините.

В глазах Агнеш показались слезинки. Смутившись, она быстро отвернулась, кончиком платка вытерла глаза и сердито сказала:

- Ничего. Можете продолжать. Я не обиделась.

Она была встревожена и, кроме того, злилась на самое себя. Никогда она не плакала, а теперь, в последнее время, она по любому случаю ударяется в слезы. У нее было так тяжело на сердце, что ей хотелось бы сейчас укрыться в кустах и плакать, плакать...

Яни виновато молчал.

-Агнеш, - начал он наконец, - Агика... Видите, какой я... А ведь я всегда мечтал о том, что мы вот так сядем когда-нибудь с вами вдвоем и обо всем поговорим.

Агнеш посмотрела на него с удивлением. - Мечтали?..

Лицо Яни Хомока было теперь совсем не таким, как пять минут назад. Оно было и не таким, каким она его видела в конторе, не таким, каким видела на заводе, хоть и объяснить, что в нем нового и непривычного, она вряд ли смогла бы. Казалось, каждая черта этого лица стала мягче. Серьезный, немного печальный взгляд его карих глаз стал как будто более задумчивым, более сдержанным, изгиб тонких полуоткрытых губ выражал удивление, прямой нос был слегка вздернут. Всегда собранный, Яни казался сейчас каким-то неловким. На всегда гордом и энергичном лице его сквозь смущенную улыбку проступала робкая мольба. Он такой же, совсем такой же, как Карчи... О, увидит ли она еще когда-нибудь Карчи? Это внезапное воспоминание вызвало слезы.

Янош ничего не спрашивал, он придвинулся ближе и по- братски взял Агнеш за руку. Он чувствовал, как эта рука горит, как дрожат ее пальцы. «Нужно оставить ее одну», - подумал Яни, но с места не тронулся. Агнеш медленно высвободила руку и вытерла лицо.

Смущенные, сидели они друг подле друга и молчали. Каждый хотел сказать что-нибудь другому, чтобы тот не ушел, но мысли их кружились, путались, и подобрать нужные слова было невозможно. Над садом сияло предвечернее солнце. На детской площадке еще не было качелей, в самом центре ее на месте прежних цветочных клумб - яма с водой для тушения зажигалок, а немного подальше -песчаный могильный холм. Но деревья - спокойные и старые каштаны с широкими листьями - снова стояли в цвету; а за оградой, в саду картинной галереи, люди лихорадочно готовились к чему-то. Они носили стулья и расставляли на открытой эстраде пюпитры.

- Будет концерт, - вдруг сказала Агнеш.

- Я знаю и поэтому пришел сюда. Бетховен - Пятая симфония.

- Вы любите музыку?

Яни с легкой обидой улыбнулся.

- Мы с друзьями часто бывали статистами в Опере. Вначале только ради денег, но потом в памяти удерживалась и музыка. Но вы не подумайте, что я шибко разбираюсь в ней, я ее только очень люблю. А почему вы с таким удивлением спрашиваете?

Агнеш покраснела. Она по-настоящему удивилась; вспомнила о друзьях отца и Карчи, которые выключали радио, когда передавали Баха или Моцарта. Для них музыка начиналась маршем и кончалась «Лари-Фари, ждать не нужно». О, Агнеш научилась у Тибора, как восторгаться «Апассионатой» или звучанием литавр. А когда она дошла до Гайдна и Бетховена, то почувствовала себя неизмеримо выше.

- Я не удивляюсь, я радуюсь.

- Почему радуюсь? Снова сказала невпопад», - недовольно подумала она. Но Яни, улыбаясь, по-прежнему смотрел на нее своим милым ребячьим взглядом.

И у Агнеш болезненно затрепетало сердце. Взгляд Яни Хомока сейчас был таким же, как у Тибора, тогда, единственный раз, давно, под каштанами... Розовели кудрявые цветы каштаном, по улице шел чумазый, вихрастый, темно-русый мальчик в сандалиях, шел и грыз ногти...

- Давайте послушаем концерт, Агнеш.

- Я тоже подумала, но...

Яни Хомок рассмеялся.

- У меня нет двух миллионов восьмисот тысяч пенге... мы оба работаем на одном и том же заводе, оба голодаем... И если я не могу пригласить вас в пятый ряд партера, то предложить взобраться на забор могу. Идет?

До начала концерта оставалось еще около получаса. Ряды стульев были пусты, но за оградой в саду публика прибывала. Вблизи ограды на разостланных на земле пальто, просто на траве, на камнях сидело несколько сот терпеливых любителей музыки. Серьезные мужчины в очках, молодые девушки в комбинезонах, плащах, с портфелями или с лопатами дружелюбно поглядывали друг на друга, ожидая давно не испытываемого наслаждения. У самой ограды много людей стояло. Опершись на нее, они радовались, что обеспечили себе хорошие места. Держась обеими руками за решетку, Агнеш прислонила лицо к холодному железу и смотрела на желтую стену картинной галереи, на колокольню, деревья, на весь этот милый, знакомый ей мир.

Она представляла себя в белом полотняном платье, идущей с Тибором между рядами стульев, вот они покупают программу, баранки, вот она аплодирует, откинувшись в кресле, и, закрыв глаза, слушает... Это было когда-то... два года назад.

Яни Хомок чувствовал, что может помешать Агнеш. Он незаметно отошел и вернулся спустя некоторое время со стаканом воды.

- Вы, наверно, пить захотели от этой пыли и жары.

«Опять мне кажется, что я вижу Карчи»,- подумала Агнеш, беря у Яни плоский алюминиевый стаканчик.

«Какая красивая, - думал Яни, глядя на девушку. - Какая чистая». Он радовался, что нашел подходящие слова. Слово «чистая» относилось не только к светлым, пепельного оттенка волнистым волосам Агнеш, к свежей и гладкой коже ее лица, к тонким пальцам, держащим стакан, и даже не к белоснежному воротничку ее ситцевого платья и не к аромату лаванды, исходившему от нее. Речь шла о чем-то другом, о том, что гармонировало со всем этим, о чем-то таком, что не позволяло произнести перед нею грубого слова, что рождало в нем желание поцеловать ее, выпить последний глоток воды, который Агнеш выплеснула на траву из стаканчика.

У ограды теперь стояло очень много народу. Яни, широко разведя руки, оберегал Агнеш.

- А будет слышно отсюда?

- Конечно, и очень хорошо.

- Может быть, сядем?

- Спасибо, я не так быстро устаю... и, кроме того, могу опереться на ограду.

У эстрады теперь также было полно народу. Элегантные женщины с лиловыми ногтями и свежезавитыми волосами, в шелковых платьях одно лучше другого, в кремовых легких пальто, под руку с мужчинами в полотняных и фланелевых костюмах... Галантные, хорошо упитанные мужчины покупают конфеты и лимонад. Стакан лимонаду - сто пенге. Агнеш внимательно смотрит на ряды стульев. Ее взгляд перебегает с одного лица на другое.

Она видит лысые и жирные затылки, широкие спины. Она боится признаться даже себе самой, что ищет Тибора. А если бы увидела -обрадовалась бы? А вдруг Тибор был бы не один... И как было бы неприятно, если бы Тибор увидел ее здесь, среди безбилетной публики. А почему, собственно говоря, неприятно? Что чище - стоять здесь, снаружи, или сидеть там, среди этих вот?.. «Глупости, какие глупые мысли у меня всегда, ведь при желании и я смогла бы набрать на один билет...» Но она знает, что это не глупости, эта решетка - неумолимый символ их отношений: с Тибором она могла бы сидеть только там, а здесь, на траве, за оградой - только без Тибора.

Появились музыканты. Одни в полотняных костюмах, другие без пиджаков, кто как, кто в чем. Но дирижер вышел на эстраду в смокинге, в безукоризненно отутюженном, слегка широковатом смокинге. Бурные аплодисменты как внутри, так и за оградой, а затем тишина, тишина, Затаенное дыхание, самый чудесный момент благоговейного ожидания.

Ветер утих, листья перестали шелестеть, и, казалось, даже облака остановились в своем движении. А потом палочка дирижера взвилась - и грянула музыка, гром труб и скрипок.

Так внушительна поступь судьбы!

Все сразу снова ожило. Гремит, угрожающе гремит судьба, и слышен гул человеческой борьбы. Звучит созданная человеком величественная мелодия, и в ней шелест деревьев, звон колокола, далекий детский смех, крик, тяжелое, прерывистое дыхание. От стены картинной галереи отражались торжествующий и триумфальный хор кларнетов, переливы скрипок и гром литавр. Агнеш давно знала каждый такт этой симфонии - неумолимое и грохочущее звучание судьбы и тихая мольба борющегося человека, но симфония эта никогда не казалась ей такой, как сегодня. Словно Бетховен сочинил свою музыку ни для кого другого, а только для них, людей без денег, столпившихся за оградой, для истощенных студентов университета, мелких служащих, которые на месячное жалованье не могут купить даже хлеба вдосталь, для людей, пришедших сюда прямо с общественных работ с лопатами и кирками. Ей вспомнился школьный опыт по физике, опыт с двумя роялями: если ударишь по клавишам одного из них, начинают звучать те же самые струны другого.

Казалось, что в такт музыке резонировали сердца всех присутствовавших; их расширенные зрачки, лица, на которых можно было прочесть сразу сотню чувств, слегка открытые, улыбающиеся, но слегка дрожащие губы, прищуренные и строгие, внимательные и задумчивые глаза, руки, жаждущие обнять, и кулаки, готовые нанести удар.

И в пальцах, сжимающих прутья ограды, одно и то же напряжение, словно они под током. Вместо резонанса с особой тщательностью построенных стен концертных залов звучание скрипок и флейт усиливали башни, деревья, крыши восстанавливаемых домов, сердца худых голодных людей. Тарелки и барабаны гремели, как пушки, мягко, как воплощение чувства, мира, неслись волнующие звуки виолончелей.

Так внушительна поступь судьбы.

Люди, стоящие ближе, поднимаются на каменный парапет, цепляются за ограду.

Теперь поверх голов зрителей, одетых в шелковые платья, можно видеть все. Агнеш чувствует, как Янош поднимает ее вверх, она тоже становится на каменный парапет. Янош уверенным движением обнимает ее и легко, не уставая, держит, он не намерен отпустить ее до конца четвертой части.

Темнеет, и, когда окончился концерт, зеленые листья деревьев, желтые стены картинной галереи, пестрые платья потеряли окраску, в объятиях вечера все стало серым и черным. Уходит дневное

тепло. Пора идти домой.

- На будущей неделе будет Седьмая, - говорит Янош, и его слова звучат, как приглашение - они будут слушать симфонию вместе. Агнеш не отвечает.

Вечернее небо чисто и усеяно звездами.

- Вы не озябли, Агнеш?

- Нет.

- Я хотел попросить... не надо сразу уходить домой, давайте погуляем немного по набережной.

- Поздно уже... нельзя в такое время ходить по улицам. - Ну, хоть немного.

И снова берег Дуная, сломанные хребты мостов, которые сейчас, в темноте, кажутся еще более страшными и угрюмыми. И безмолвный Дунай... Как много он видел, как много знает!

- У вас плохое настроение?

- Нет, нет... Я просто замечталась.

Яни вспомнил их первую встречу. Литейный цех, полумрак, неловкое, испуганное движение Агнеш, растоптанная форма шестерни. «Из-за меня вам придется переделывать». - «Ничего, я с удовольствием... мне это ничего не стоит...» А сейчас, что бы он сейчас сделал для нее? Построил бы дом, маленький красивый дом, современной конструкции, с балконом, ванной комнатой. А при домике разбил бы садик, купил бы хороший приемник. В кухне электрическая печка, вместе готовили бы ужин. И Яни Хомок ощущает страшную тоску по собственному дому: вместо вечного сиротства, вместо чужого хлеба быть хозяином в собственном доме, обнимать жену в своей собственной постели, такую русую, милую, чье тело не знало еще мужчины... Он чувствует, знает, что это так. Вдруг все перед глазами Яноша закружилось, в ушах застучало, он едва улавливает то, что говорит Агнеш.

Агнеш чувствовала его возбуждение, но лишь настолько, насколько это относилось к вечеру, к неожиданной прогулке после концерта, к звездному небу, к свежему теплому ветерку, веявшему со стороны Дуная. И она радовалась, что ей есть кому рассказать о том, что Ферко нужно сдавать экзамены на аттестат зрелости, что она все еще надеется, очень надеется, что отец и Карчи вернутся домой, что она решила и свою судьбу - поступила в университет, будет продолжать учиться.

Слово «университет» ударило в голову Яноша так отрезвляюще, что он даже остановился.

Он смотрел на девушку с таким изумлением и непониманием, словно у него из-под самого носа ушел поезд. Он был не в состоянии понять, что Агнеш теперь, именно теперь, может говорить о чем-то серьезном, а не о милых и ничего не значащих пустяках. Он улавливал только музыку слов, ритм шагов Агнеш, он хотел воспринимать только то, что подчеркивало, усиливало его собственные чувства. Янош, привыкший легко получать поцелуи девушек, теперь с горечью сознавал, что его серьезные и чистые чувства остаются без ответа. В первый момент он почувствовал, что все его мечты рушатся. Не по зубам орешек...

Агнеш заметила это неожиданное огорчение Яни, но не поняла его. От чувств, поднявшихся из самой глубины ее души, она заговорила с бурным волнением и, взяв руку Яни, сжала ее в своей.

В Яни мужское тщеславие незаметно растворилось и перешло в теплое, дружеское чувство. Его прежнее возбуждение показалось ему самому неловким и смешным. Откуда Агнеш могла знать, о чем он думает? Ведь свое желание он не выразил в словах... В чем провинилась девушка? Ни в чем. Она доверительно открыла перед ним свою душу, попросила помощи. Она ждет от него совета в трудных вопросах, которые должны определить ее судьбу, а он уже несколько минут молчит, ни единым словом не отвечая на ее просьбу.

- Я знаю, что учиться четыре года... но когда же я решусь изменить свою жизнь, если не сейчас, когда мне всего двадцать три. Трудно, знаете, Яни, очень трудно... Каждое утро я встаю в четыре. Занятия, лекции в университете, контора... Хорошо еще, что в конторе сейчас все так переплелось... Выскочу на час, прослушаю химию или экономику и обратно в контору... Мадис, комиссия по проверке, разбираем развалины, а над головой висит первый экзамен... Мама, брат живут на мое жалованье. Я и в воскресенье занимаюсь до поздней ночи. Я не хочу навечно оставаться на Заводе сельскохозяйственных машин. Только пока закончу университет...

«Уйдет с завода, учится в университете». - только и понял Яни Хомок из всего сказанного. Нужно бы отпустить ее руку, а она так доверчиво держит ее в его руке. Нет, он не отпустит. Только бы Агнеш осталась на заводе. По воскресеньям они будут ходить на экскурсии...

- Вы правы, Агнеш, - тихо говорит он наконец. - Если вы справитесь, если у вас есть желание учиться, делайте то, что обещает счастье. Но я буду очень огорчен тем, что вы уйдете, вас мне будет очень не хватать.

- Но ведь мы еще встретимся, - сказала Агнеш, и сердце ее наполнилось благодарностью. Есть же человек на свете, который понимает ее! - Мы еще много раз встретимся и будем обо всем рассказывать друг другу.

- Правильно делаете... Вы имеете право учиться, - снова говорит Яни, но так тихо, словно хочет убедить в этом не Агнеш, а самого себя.

Агнеш возвращалась домой почти в полночь. Они долго стояли у запертой, обитой досками двери.

- Дворник не откроет, подумает - грабители ломятся, - сказала она и снова подергала дверь парадного. - Ну вот, кажется, кто-то идет.

- Спокойной ночи, Агнеш.

- До свидания, Яни. Не забывайте, вы меня пригласили на концерт на будущей неделе.

- Ни за что на свете не забуду, - сказал Яни, но про себя твердо решил, что не придет больше к ней ни на будущей неделе, ни в другой раз.

Агнеш весело побежала вверх по лестнице.

«Они ведь совсем не похожи друг на друга. У Тибора глаза стальные, у Яни карие», - неожиданно подумала она и, словно споткнувшись, остановилась на выщербленной ступеньке лестницы.

Тибор Кеменеш пришел к сестре на ее виллу. Эва в это время обедала: вареная курица с рисом. Она уже спустила в обмен на продукты добрую половину гардероба мужа, который все еще был где-то на западе. Это обеспечивало ей прежний рацион.

- Все еще занимаешься этими глупостями? Ведь ты уже и так худа, как кляча... - вместо приветствия сказал Тибор.

- Хочешь есть?

- Ах, оставь. Я не за этим пришел. Пойдем со мной вечером на концерт. Играют Седьмую симфонию.

- Что это тебе взбрело в голову?

- Есть два билета.

- Какой ты заботливый брат. К сожалению, не смогу.

- Все еще похаживает этот твой спекулянт?

- Тибор, - сказала недовольно Эва, - какое тебе дело?

- Никакого. Я только так спросил. Если ты не пойдешь, я приглашу кого-нибудь другого. Не хочется выбрасывать билет и одному идти -тоже.

Эва нехотя проглотила еще кусочек мяса от куриной грудки и отодвинула тарелку.

- Ну, довольно. Зачем же ты взял тогда два билета? Поссорился со своей девушкой?

- О, как ты догадлива. Представь себе, не поссорился.

- О ком, собственно говоря, идет речь? - Не имеет значения, ты все равно не знаешь. Ей двадцать лет, такого роста, как ты, черная, красит волосы, красит губы, красит ногти, все красит. Самовлюбленная, противная маленькая бестия. Так глупа, послушай, так глупа - трудно себе представить. Пришли мы как-то в кондитерскую. Пианист играет «Кайзервальс». Спрашиваю, любит ли она Штрауса. Она отвечает: я выпила бы лучше шерри.

- Se non е vero ...[4]

- Ей-богу, правда. Это не женщина, а аспирин или демальгон. От нее тупеют мозги, я решил ее воспитать в музыкальном отношении.

Эва захохотала.

- Жаль, что я не писательница. А то написала бы научную работу: «Мой брат Тибор на службе культуры». Первый раздел -итальянский язык, второй - гармония, третий - рисунок ню.[5] По биологии каждая женщина дает возможность повторить курс...

Тибор встал и ладонью закрыл Эве рот.

- Оставь, дай досказать до конца. Сегодня утром ее величество говорит мне - она, кстати, работает в нашем банке, - что не пойдет со мной на концерт, потому, что Шани Фюрьеш из отдела текущих счетов попросил ее руки. Я говорю ей: ничего страшного, на концерт мы все-таки можем пойти.

Эва рассмеялась.

- Ты великодушен.

- Я тоже так думал. Но она расплакалась: не любит, видите ли, Фюрьеша. Тогда, говорю, не выходите за него замуж. Она продолжает рыдать, объясняя, что замуж она за него выйдет, потому что я все равно никогда не женюсь на ней. Я подумал, что в дело нужно внести ясность и тотчас же торжественно заявил ей, что действительно не женюсь на ней. Что у меня этого никогда и в мыслях не было. Я вообще не женюсь, а если когда-нибудь сделаю это, то стройную брюнетку в жены не возьму, а возьму толстую блондинку, которая хорошо готовит и говорит по-персидски.

- Ой, какой ты нахал.

- Ничего подобного. Я просто не могу понять этого: если я два раза был с девушкой в кино и, кажется, один раз проводил ее домой, почему она сразу возгорается желанием выйти за меня замуж? Неужели я так красив?

- Нет. Просто это в соответствии со статистикой.

- Так пойдешь ты на концерт или нет?

- Не могу я пойти. Неужели тебе некого пригласить?

- Знаешь, в последнюю минуту как-то неудобно. Ну хорошо, попытаюсь.

Агнеш в это время не было в конторе. Тери Мариаш не могла сказать, когда она придет. «Прошу вас, передайте ей, что звонил Тибор Кеменеш». - «Передам».

Агнеш всю первую половину дня бегала по университету, затем была в городской управе, в министерстве промышленности. Она любила ходить по учреждениям, несмотря на то, что изрытые снарядами, загроможденные щебнем улицы очень утомляли ее. Ведь стояло лето, ветер слегка трепал волосы, лучи солнца ласкали кожу. И она была рада пройтись лишний раз по залитому солнцем городу. И потом в хождении была своя польза: ожидая беседы с референтами, ожидая, пока подпишут тот или иной документ, можно было просмотреть конспекты лекций, вычертить в тетради по математике параболы и гиперболы, познакомиться с функциями углов, узнать из учебника истории, что это была за немая торговля, как возникали в Италии города-республики. Кроме того, можно было выкроить часок-другой и забежать в университет, послушать лекцию по праву или географии. «Я все-таки учусь в университете», - с гордостью думала она. Агнеш полюбила серое неприветливое здание на улице Серб, его темные коридоры, где с достоинством прохаживались профессора. Встречаясь в Мадисе с Кати Андраш, она не могла не похвастать: «Если бы ты знала, какая увлекательная вещь статистика, методы переписи населения... А философия, мы читаем Платона и Канта...» Кати морщила лоб. «Гизи говорила, что профессора Шааши до сих пор приходится титуловать господином бароном и что он и сейчас, преподавая по конспектам тысяча девятьсот сорок четвертого года, твердит о правах членов дома Габсбургов и антиеврейских законах. Правда это?» «Правда, - отвечала Агнеш, - но студенческий комитет уже выступил с протестом, и вопросов по этим темам не будет на экзаменах. И я очень рада, что я в университете, что сам декан поздравил меня с поступлением, пожал мне руку, что у меня есть зачетка и что, несмотря на всякие там глупости, я учусь и многому хорошему». «Ну, радуйся, - сказала Кати, - но не все впитывай в себя».

И сегодня утром Агнеш была в университете. Нужно было писать контрольную работу по учету. Она написала ее за час, хотя на это отводилось полдня. Все сошлось: и итоговая ведомость, и баланс. Спускаясь вниз по лестнице, она с удовольствием запела бы от радости. Ей нужно было в городскую управу, для чего надо было выйти на площадь Ференца, но она все шла и шла по саду Карои, значительно продлевая свой путь. Место у картинной галереи уже было готово к вечернему концерту. «Хорошо здесь будет вечером», -подумала она, остановившись у ограды, и ее охватило теплое, спокойное чувство, которое ею овладевало всегда, когда она думала о Яни Хомоке. «Он, наверно, уже звонил мне. Пораньше забегу домой переодеться. Надену шелковую блузку. Когда он смеется... Когда смеется, он такой же, как Тибор. А может быть, здесь будет и Тибор? Что мне до Тибора. Он не приходит, не пишет, не звонит. Хорошо, что есть Яни, внимательный, милый, думает обо мне. Тибор может идти с кем ему угодно. На нем свет клином не сошелся».

Она быстро прошла по узкой улочке Мадяр. В прошлый четверг они шли по ней с Яни. Какой умный парень Яни, как он много читал. «Разговаривая с Тибором, я никогда не убеждалась, что он много читал. Тибора я просто люблю». «Быстро же ты полюбила его, -возражала она самой себе. - Замечаешь его достоинства». «Любовь - не школьный табель успеваемости и не служебная квалификационная карточка. Любят не самых лучших». «И самую большую любовь тоже можно забыть. Так, как Данте - Беатриче, Петрарка - Лауру, Балаши - Юлию... Яни - очень хороший парень, какие у него красивые улыбающиеся карие глаза. Седьмая симфония - это само лето, приветливое, игривое. Я одену шелковую блузку... Тибор обязательно будет там с другой женщиной...»

Около получаса провела она в городской управе, а потом поспешила в контору.

- Мне звонили с завода? - спросила она, едва переступив порог.

Тери Мариаш, Гизи и старый архивариус одновременно подняли головы.

- Нет.

- Нет? - удивилась Агнеш. - Я имею в виду Яни Хомока... Он не звонил?

- Нет, - ответила Тери Мариаш.

- Не понимаю... он обещал позвонить.

- Тебя, однако, спрашивали из другого места. Позвони Тибору Кеменешу.

Когда Агнеш набирала номер банка на улице Надор, лицо ее пылало, от волнения дрожали руки.

Седьмая симфония - это сама звенящая радость. Ее воспринимают не только слухом. Она пробегает по коже, напоминая прикосновение любящей руки, пробегает по губам, переливаясь в трепетной зелени деревьев, проникает в изумленные глаза. Сны и явь, действительность и мечта сплетаются воедино, «Только бы это не проходило! Только бы не проходило! - бьется в Агнеш каждая жилка. - Только бы не проходило!» - вздыхает она, шевеля потрескавшимися губами.

Ей кажется, будто этот вечер за пределами ее повседневной жизни, настолько все обыденное покинуло ее. Агнеш забыла, что на обед ела постную кукурузную кашу, забыла, что завтра надо просмотреть ведомость повременки, потому что ведомость не сошлась, забыла, что пришла сюда по разрушенным улицам, забыла долгие месяцы, когда она безрезультатно ждала Тибора. Для нее существовала только эта минута, торжествующие голоса виолончели и кларнета: радуйся, радуйся лету!

- Хорошо было? - спросил Тибор, когда прозвучали последние радостные такты финала.

- Очень хорошо, очень... Я даже увидела склоны гор в Теплице... сосны и реку. В детстве я однажды провела там лето.

- Правда? - спросил Тибор, и глаза у него сверкнули. - А знаете, вы угадали! Бетховен писал Седьмую симфонию в Теплице, в Чехии, летом, когда он был влюблен... Там... тарарам... тара-ра-ра-ра-ра тара-рам, пам... парарапам... - насвистывал Тибор музыкальную тему последней части и энергично дирижировал левой рукой. - О, когда слышишь эту музыку, хочется верить, что у молодых поколений нет другой цели, только зачать, рождать и воспитывать в каждом тысячелетии такого гения, каким был Бетховен. Подумайте, насколько мы все были бы беднее без Бетховена. Миллионы рождаются и умирают безымянными, маленькие счетоводы и железнодорожные кассиры, клерки, судьи и адвокаты, помещики и зубные врачи, но вот приходит один гений, и один двигает мир вперед.

- Но если бы не было клерков и зубных врачей, то для кого бы писали музыку гении? И напрасно писал бы ноты Бетховен, если бы не было оркестра, который мог бы сыграть их, и миллионов ушей, которые поняли бы эту музыку.

- Очаровательный аргумент и весьма опасно напоминает рассуждения дядюшки Плеханова.

- А кто это?

- О, разве вы не знаете марксистской литературы?

- Нет, пока... почти не читаю... Всего две-три вещи. А откуда вы знаете это?

- Видите ли, Агнеш, вам я скажу. Служит у нас в банке один человек. Очень толковый парень двадцати пяти лет. Два пальца он оставил в героическом походе Густава Яни, поэтому он не может заниматься прежней своей профессией, кажется, он был механик. Словом, этот парень выпросил у меня на время немецкий словарь, он учится и хочет сдавать экзамены за пятый класс гимназии. Спрашиваю его, для чего ему все это, его и так выбрали каким-то главным коммунистом. Он мне отвечает: «Видите ли, господин Кеменеш, если вам было полезно учиться в школе, попробую и я, может быть, и для меня это будет полезно». Я такого же мнения. Если коммунисты, не страшась тюрем и виселиц, прятали коммунистические книги, то не вредно будет узнать, что же в них кроется. Но это ужасно, мы с вами стали заниматься политикой, вместо того чтобы говорить о музыке, о молодости, о лете.

- Это лето такое, что все говорят о политике, - сказала Агнеш. - Если я говорю: восстановим мост, - это политика. Если говорю: торговцы не открывают свои лавки, - это тоже политика...

- Но если я говорю, ничего в мире для меня не существует, только эти каштаны и эта музыка?

- И это политика.

- Ну хорошо. Я вам расскажу одну музыкальную историю, совершенно аполитичную. В один американский город приезжает известный европейский дирижер и дает концерт. Исполняется Седьмая симфония Бетховена, успех, аплодисменты, торжественный ужин в клубе предпринимателей. Тост произносит сам мистер Смит. «Господа! - говорит он, высоко поднимая бокал с вином. - Мы приветствуем в своем кругу выдающегося дирижера, говорим ему, что покорены его искусством и тем произведением, которое он исполнял. В нашем городе семьдесят тысяч жителей, бойня и паровая мельница, три лесопилки, консервный, макаронный заводы, много автомобильных мастерских. Но я не уверен, что во всем городе найдется двадцать, господа, двадцать жителей, которые смогли бы сочинить такую симфонию...»

Агнеш рассмеялась.

Тибор сорвал и сложил в букет несколько листьев со сломанной ветром ветки каштана.

- Других цветов сейчас нет, может быть, удовлетворитесь этими.

- Спасибо. Видите, края листьев уже начали ржаветь. Приближается осень.

- Не будем думать об осени, Агнеш. Сейчас еще лето. Я знаю веселую французскую песенку о лете.

Рука об руку дошли они до дома. Агнеш молчала, слушала веселое насвистывание Тибора, прижимала к себе листья каштана. Только когда они простились у подъезда, она вдруг сообразила, что Тибор за весь вечер ни разу, ни единым словом не спросил ее о работе, учебе. Ни о чем. Не сказал, когда придет, когда позвонит, не сказал ничего.

На лестнице ее охватил сырой полумрак. Жена дворника зажгла тусклую лампочку. Весь дом был пропитан запахом кукурузной каши.

Агнеш готовилась к коллоквиуму. По бухгалтерскому учету она до полуночи составляла выписки из текущих счетов и совершенствовала свои знания в составлении баланса, по истории экономики зубрила образование колониальных империй. Тетрадь по математике была исчерчена параболами и гиперболами, она занималась, пока не опухали глаза, и часто засыпала за столом, положив голову на руки. На следующий день ей, конечно, хотелось спать; сидя в конторе, она клевала носом и с отвращением просматривала ежедневные ведомости.

Вот и сейчас она очнулась и увидела, что спала на учебнике географии. Она посмотрела на часы: половина второго.

Дрожа от холода, она легла в постель, но сон ее был тревожным, она просыпалась от любого шума, малейшего шороха.

На рассвете она вдруг услышала шаги босых ног. Удивившись, Агнеш села в кровати.

- Ферко, что это ты бродишь впотьмах?

- Мне нужно поговорить с тобой, я думал, ты уже встала. Днем ведь тебя не застанешь дома.

- Ложись сюда, а то простудишься, - сказала Агнеш и отодвинулась к стене. Оба смущенно рассмеялись, ведь Ферко уже не маленький мальчик, которого старшая сестра может нянчить или даже нашлепать за то, что он положил в печку сырые дрова. Ферко уже минуло семнадцать лет, Говорит он басом, давно бреется и носит костюм старшего брата Карчи, который ему как раз впору.

- Я сяду на край кровати, ты мне только дай летнее одеяло. Я хотел поговорить с тобой о том, что я, пожалуй, не пойду учиться в восьмой класс.

- Ты что, с ума сошел? Обязательно пойдешь.

- Не кричи, мать разбудишь, и не охай. Все очень просто. Тебе двадцать три года, ты погубишь себя в этой гонке, а в это время я, единственный мужчина в семье, буду прохлаждаться в школе.

Агнеш поняла лишь обрывок фразы.

- То есть как единственный мужчина? Вот вернутся отец и Карчи. Ферко сжал руку сестры, но ничего не сказал.

- Ферко!

Наступил момент, напоминающий тишину перед бурей.

- Ферко... ты что-нибудь знаешь о них?

Из-под опущенных век Ферко скатилось несколько слезинок. Знает ли он? Знает, и знает давно.

Он знал об этом еще с ноября: о том, что их убили. И с ноября носит в себе его семнадцатилетнее сердце эту муку. Он все время слышал, как мать повторяла: вот приедет отец. Слышал, как Агнеш каждый вечер, открывая двери, первым делом спрашивала, нет ли письма от наших.

- Не надо говорить маме... Пока не надо, - слышит он шепот Агнеш.

И теперь, когда сестра узнала обо всем, Ферко на мгновение почувствовал себя совсем маленьким мальчиком.

Он съежился на краю кровати, закрыл руками лицо. Агнеш не спрашивала, откуда он узнал, когда и как произошло это. Она не может пока представить себе, что теперь семья - это они трое. Только трое.

Она не может еще представить себе, что кровать отца теперь никогда не будет занята, что из ящика Карчи будут извлечены любимые вещи брата - фотография экскурсии, кисточка для бритья, карандаш, пачка новеньких иностранных марок, а вместо них положат другие вещи, может быть, клубок ниток для штопки, может быть, книги Ферко... Еще невозможно поверить, что теперешняя их жизнь без отца, без Карчи не изменится, и одиночество, полное ожидания и поэтому казавшееся временным, теперь станет постоянным.

- Не плачь, Агнеш, мы ничем не можем помочь.

Голос Ферко спокоен.

Он говорит, как глава семьи, как единственный мужчина в семье.

- Тебе сейчас двадцать три года, рано или поздно ты выйдешь замуж.

- Ни за кого я не выйду, - говорит Агнеш, не понимая, как можно в такую минуту говорить о замужестве. Но Ферко упрямо повторяет свое:

- Замуж ты выйдешь, это естественно, и мы с мамой останемся вдвоем. Ученик восьмого класса гимназии - это не специальность. Да, кроме того, ты думаешь мысли мои в школе? Если бы ты знала, если бы ты знала, Агнеш, что я задумал... Меня не интересует ни тридцатилетняя война, ни доисторический троглодит.

- Ты должен закончить школу.

- Конечно, я закончу. Я говорил с учителем, господином Бода. Да и сам я знаю, что стыдно бросать учебу. Во всем классе нас, детей рабочих, всего двое. Но я сейчас поступлю в школу рабочей молодежи, в восьмой класс, а днем буду работать на заводе. Я говорил с мастером в цехе, где работал отец, меня примут.

- Ты думаешь легко работать и учиться?

- Вижу по тебе, что нелегко. А ты думаешь, долго ты еще выдержишь так: учиться в университете, работать и вдобавок каждый день ходить в Мадис? Ты похожа на зеленую сливу, которую пожевали и выплюнули. Послушай, Агнеш, зачем ты пошла учиться на экономический факультет? Ты ведь всегда хотела стать врачом.

- Оставь это, Ферко. - И комок, который в течение часа стоял в горле, наконец прорвался. Из глаз потекли слезы. - Оставь это, сейчас... разве сейчас это важно, когда отец и Карчи...

- Нам нужно обсудить это сегодня, завтра с утра я пойду работать на завод. Почему ты не пошла на медицинский?

Агнеш не ответила.

- Я знаю, даже если ты не говоришь, все равно знаю. Потому, что тогда ты должна была бы оставить работу в конторе. И ты не смогла бы содержать меня и маму. Тебе двадцать три года, если ты сейчас поступишь на медицинский, то к двадцати девяти закончишь его. А мне только тогда стукнет двадцать три, и я смогу поступить в университет, если захочу, конечно. Ведь правда! Из меня еще может выйти что-нибудь.

- Ферко, ты очень хороший брат, но о том, что ты говоришь, не может быть и речи. Я не могу допустить, чтобы из-за меня...

- Из-за тебя? - прервал ее Ферко почти сурово. - Человек всегда все делает для себя.

И Ферко такими же неслышными шагами, какими пришел, прошмыгнул в другую комнату.

Несколько дней Агнеш ходила с тяжелым сердцем, словно на него надели тугой железный обруч.

Она боролась с мыслью, что отец и Карчи... но боль была сильнее ее. Агнеш не могла смеяться, не могла спать и только удивлялась, что мать не замечает этого. А может, она знает об этом горе, но не говорит?

За обедом Ферко объявил матери о своем решении.

- Я оставил школу... пошел в цех, где работал отец.

Агнеш ожидала, что мать будет возражать, будет укорять Ферко -как это ему пришло в голову, сколько трудов стоило учить его, а он сейчас делает такой шаг, бросает гимназию.

Но мать ничего не говорила, только грустно качала головой.

Агнеш охватило чувство горячей любви и сочувствия к ней. Что дала матери жизнь? Ей было семнадцать лет, когда разразилась первая мировая война, двадцать два, когда произвела на свет Карчи, двадцать пять, когда родилась Агнеш. Она стирала пеленки и штопала сплошь дырявые чулки, из ничего создавала горячие блюда к каждому обеду. Агнеш не видела, когда она вставала, когда ложилась.

Может быть, в юные годы мать тоже любила гулять с подружками и шепотом поверять им все девичьи секреты, может, было время, когда и мать верила в людей. А затем пришел отец, который был в Красной армии, нужно было прятаться, пришла бедность, пришло время, когда перед ней закрылись двери родного дома. А потом снова война, ушли ее дети... И теперь она боится всего и всех, не решается вмешиваться в их дела. Мать, которая в прошлом году была счастлива, что ее Агнеш ценят на службе, что она главный бухгалтер, что у Агнеш такой элегантный ухажер, теперь совсем не понимает, что делается на свете.

Но ведь мать почти любит это мученичество. Она любит страдать. Агнеш вспоминает, как однажды, это было, пожалуй, лет пятнадцать назад, мать затеяла генеральную уборку. В течение одного дня она сделала все: обмела стены, добела выскребла полы, выстирала занавеси, скатерти. К вечеру она свалилась от усталости, ноги ее опухли, руки были изъедены щелочью. Она плакала, жаловалась, что погибнет, что работа доконает ее. И Агнеш тоже плакала от огорчения. «Кто тебя заставлял делать все это за один день? Ты ведь сама виновата. Могла разделить работу на два дня». Действия матери злили ее. Почему она никогда не говорила отцу или Карчи: «Помогите мне поднять корыто». Она поднимала его сама, а затем охала от болей в пояснице. Но так ведь поступает большинство людей.

«Ведь и я буду такой, - думает Агнеш. - Я буду точно такой же. Доброй сестрой, которая отказывается от сна, чтоб ее младший брат мог учиться. Нет, это не одно и то же. Ферко еще мальчик, по крайней мере еще года два будет таким. Два года? До тех пор, пока мне исполнится двадцать восемь? Я к тому времени буду уже старой девой, а Ферко еще не станет настоящим человеком. Если бы я вышла замуж, то могла бы помогать семье... Эксперты по бухгалтерскому учету, ревизоры хорошо зарабатывают... Но ведь Ферко все равно оставил школу... Маме будет намного легче, когда мы оба будем зарабатывать... Нет, неправда, что я сделала это по доброте, ради брата, я сделала это из-за нерешительности, из-за трусости, я не осмелилась вступить в борьбу с судьбой, я не осмелилась сказать матери, что оставлю надежное и хорошее место, я не отважилась сделать это, потому что упорно верю, что тем самым я могу порвать последнюю тонкую нить, связывающую меня с Тибором, потому что жалко терять полгода учебы на экономическом факультете, потому что я не гожусь для врачебной деятельности, не получится из меня дельный врач...»

Так пролетали дни и недели, пока не пришло время первых экзаменов в университете.

В среду Агнеш нужно было явиться на коллоквиум. Ради любопытства она зашла в другую группу. Вызывали по алфавиту. Первым шел Янош Антал. Это развеселило всех присутствующих.

Антал только три недели назад изменил свою фамилию Вейнбергер на Антал.

- Если бы ты тогда не отрекся от отца, то имел бы неделю на зубрежку, - иронически сказал Иштван Варошмайори, происходивший из немецкой семьи из Сентэндре, который одновременно с Анталом поменял свою фамилию Бюргермайстер на Варошмайори, благодаря чему был перенесен в самый конец списка.

Нет, в самом деле, нелегко было первым выступить на коллоквиуме по экономической географии.

С Антала катился градом пот, оказалось, он был не в состоянии найти на карте Динарские Альпы, истоки Сены, не мог перечислить планеты солнечной системы.

- Господин Бакони.

Бакони, молодой человек девятнадцати лет с розовым, как у девушки, лицом, компанейский парень, славившийся мастерством рассказывать забавные истории, стоял у доски и даже не заикался, а что-то бубнил себе под нос. Он не знал, что такое протуберанцы, не мог объяснить, отчего происходят приливы и отливы.

- Да, так дело не пойдет. Продолжайте, господин Балинт.

На господина Балинта так подействовало позорное поражение его предшественников, что он не смог даже рта открыть.

- Что это делается с вами? Ведь я вам все это объяснял, - удивленно сказал профессор. - Я ведь не спрашиваю вас о том, чего вы никогда не слыхали. Вы все трое получаете переэкзаменовку. Я прошу остаться тех, кто хочет сдавать вне очереди. Пусть сдают те, кто готовился. Остальные могут идти по домам.

Наступила мертвая тишина.

Студенты в тревоге смотрели друг на друга. Хорошо бы сосед вызвался отвечать.

- Я обращаюсь к уважаемой аудитории, к нашим дорогим гостям. Сдавать сегодня могут и те, кого я не записал. А те, кто записан, но не подготовился как следует, пусть немедленно покинут помещение. Двое испуганных студентов с фамилиями на «Б» выскользнули из аудитории.

Профессор пожал плечами.

- Ну что же, меня это не волнует. Если вы поступили в университет, чтобы бесцельно тратить время, государственные деньги, гроши, заработанные потом и кровью ваших уважаемых родителей... Из барышень никто не подготовился? Вас как зовут?

- Агнеш Чаплар.

- Ну, как вы?

- Спасай родину... отвечай, - зашептали сзади сразу несколько студентов.

- Я могу отвечать, господин профессор.

- Нуте-с, извольте, - сказал, смягчившись, профессор. - Ваш

любимый предмет?

- Ого, профессор делает для девушек исключение - предоставляет выбор, - осмелев, загудела аудитория.

- Астрономия.

- Да? Прошу вас, нарисуйте солнечную систему, - сказал профессор. Он слегка откинулся на стуле, оперся на локти и так наблюдал за местоположением планет, за пунктирными линиями эллипсов, обозначавшими орбиты их движения. Профессор, худой, лысый мужчина, весной возвратился домой из Парижа. Он жил и преподавал там двадцать лет. И так же, как и двадцать лет назад он сумел оставить здесь свой родной дом, спокойное теплое гнездышко ради своих мечтаний, путешествий, учебы, так и сейчас он оставил кафедру в Париже, расторг контракт, оставил хорошо обставленную квартиру, для того чтобы вернуться на родину и преподавать в полуразрушенном университете, вернулся домой с тремя малолетними детьми, чтобы жить в неотапливаемой комнате, работать за обесцененные пенге, вернулся, потому что «дома нужны сейчас люди». И сегодня он впервые принимал экзамены. Он ожидал, что встретит новых сознательных студентов, когорту воодушевленных людей, людей, которых смогут наэлектризовать его лекции, которых будут поражать чудеса вселенной - рождение и гибель миров, расстояния, выраженные в световых годах, которые невозможно даже себе представить, вещи сложные и в то же время простые, загадочные и понятные законы притяжения, отталкивания и вращения...

Он рассчитывал встретить наблюдательных, пытливых юношей, а встретил этих бездельников.

Он не перебивал, не задавал вопросов, он разрешил Агнеш говорить все, что она хочет, о спектральном анализе, о причинах смен времен года... Черная доска, словно августовское небо, сплошь была усеяна белыми звездочками. Ну, конечно, нельзя желать чудес. Кто учится сейчас в университете? Все, у кого был аттестат зрелости, среди них много выходцев из старых господствующих классов. Четыре-пять лет, по крайней мере четыре- пять лет нужно для того, чтобы этот состав изменился. И мы, профессора, для того и находимся здесь, чтобы воспитывать их.

Агнеш рассказывала о Млечном пути, в который входит и наша солнечная система. В мозгу Агнеш трепетала головокружительная, страшная мысль; вон там, на доске, этот маленький кружок - солнце, а вокруг него - планеты, на одной из них живет Агнеш Чаплар, студентка университета, проживет она некоторое количество лет, затем сойдет в землю и распадется на азотные соединения, воду, фосфор, известь, натрий, ею будут питаться корни деревьев, затем умрут деревья, Земля остынет... О, жизнь - это всего несколько мгновений. Нужно быть счастливым...

- Спасибо, достаточно, - дружелюбно сказал профессор, - дайте, пожалуйста, зачетную книжку. Вы, коллега, отлично разбираетесь в материале.

Когда она возвратилась на свое место, товарищи встретили ее горячими рукопожатиями. Из рук в руки передавалась ее зачетка. Вот это да! После первого «отлично» профессор будет и на остальных смотреть другими глазами. Если бы и у других так пошло. Но Агнеш не ответила улыбкой, не сообразила, что следовало бы поблагодарить профессора за внимание. Она, словно завороженная, смотрела на доску с нарисованными ею звездочками.

Будет ли она чувствовать себя счастливой, если сдаст на отлично и историю, и статистику? Или если будет проводить все свое свободное время в географическом кабинете и будет спрашивать первокурсников по географии и топографии?

Нельзя отдаваться какому-то делу лишь наполовину.

Агнеш смотрела на черную доску и на белые точечки на ней до тех пор, пока у нее не зарябило в глазах, планеты стали двигаться, с невообразимой скоростью стали вращаться вокруг своей оси, а Земля и Луна - вокруг Солнца.

«Я буду врачом. Я не могу быть никем другим, я буду врачом», -говорит она самой себе, вскакивает с места, не глядя даже на оторопевшего профессора, на своих товарищей, и выбегает в коридор.

И по улице она бежит, словно боится, что кто-нибудь, дотронувшись до ее плеча, позовет назад. Она пробегает узкой улочкой Серб и как вкопанная останавливается на Университетской площади, у главного входа в огромное здание университета. Только здесь она переводит дыхание.

Канцелярия помещается на втором этаже. Через несколько минут конец рабочего дня.

В длинной комнате остались всего две сотрудницы, но и они уже собирались уходить. Одна из них красила губы; на мгновение оторвавшись от маленького зеркала, она бросила:

- Приходите завтра.

- Я прошу вас... я хотела бы узнать сегодня об очень важном деле. Женщина смотрела на стенные часы и недовольно кривила рот.

- Ну говорите быстрее, в чем дело?

- Я хочу поступить на медицинский факультет.

- Подайте заявление в октябре, перед началом учебного года.

- Я хочу перейти с экономического сейчас.

- Как вы это себе представляете? - обратилась к ней другая женщина, намыливавшая у умывальника руки.

- Я не хочу терять полгода.

- Сейчас это невозможно.

- От кого это зависит?

- Ни от кого. Сейчас приема нет.

- Но кто-нибудь может меня выслушать?

Женщина помоложе, все еще продолжая красить губы, сказала:

- Чего ты с ней споришь? Пусть сходит к декану, если ей не нравится то, что говорим мы.

- Где я могу видеть декана?

- Улица Юллаи, двадцать два, - ответила женщина таким тоном, словно желая сказать: «Ступай, ступай, пока тебя не вышвырнули».

- Спасибо, - сказала Агнеш и, резко повернувшись, вышла.

- Послушай, она, пожалуй, пойдет к декану, - сказала женщина постарше, вытирая полотенцем руки.

- Что ж тут удивительного? Сейчас ведь демократия.

А тем временем Агнеш неслась по улицам Будапешта. Пробежав Кечкеметскую улицу, она через площадь Кальвина вышла на улицу Юллаи. Сколько раз, идя домой, Агнеш видела это здание и никогда еще не могла собраться с духом и переступить его порог.

В темноте лестничной клетки со следами разрушения Агнеш легко поднимается на второй этаж, как когда-то, держась за руку крестной, входила в церковь. На лестничной площадке второго этажа мраморная доска. «В этом здании преподавал Земмельвейс». Сквозь разбитое окно видно красное кирпичное здание клиники. «Я буду врачом».

Если она остановится хоть на одно мгновение, у нее пропадет решимость идти к декану. Но времени для испуга нет. Тяжело дыша, красная от возбуждения, она стучится и открывает дверь.

Очки в золотой оправе, белые волосы, белый халат. Из-за стола, загроможденного книгами, бумагами, на Агнеш смотрел человек в очках с золотой оправой, весь седой, в белом халате - ни дать, ни взять «дядя доктор».

- Что вам угодно?

- Я хочу поговорить с господином деканом.

- Это я.

Скрестив руки, Агнеш останавливается у стола.

- Я хочу быть врачом.

- Очень рад, - отвечает человек в белом халате и углубляется в книги.

- Я прошу вас помочь мне... Я хочу поступить на медицинский факультет. Я умру, если меня не примут.

Декан снова поднимает глаза.

- Что? Что вы сказали?

- Пожалуйста, вот моя зачетная книжка, я только с экзамена. Я хочу перейти на медицинский. Примите меня... Я прошу вас, умоляю, господин декан, примите меня...

- Такого я никогда еще не видел. Ведь вы экономист, только что сдали на отлично экзамен. Аттестат зрелости получили в коммерческом училище... И, кроме того, сейчас начинается второй семестр, что вы думаете об этом?

- Я хочу быть врачом.

- Ну вот вы и плачете! Чем я обидел вас, милая барышня? Садитесь, выпейте стакан воды, делайте, что хотите. Сейчас все сошли с ума. Сегодня я уже спорил с одним сорокасемилетним мужчиной. Тот тоже готов был умереть на месте, если ему не позволят стать врачом... Что это с вами? Семестр на экономическом, семестр у нас, семестр на металлургическом, так?

- Прошу вас... я никогда... я всегда хотела быть только врачом. Я оставлю все, свою работу на машиностроительном заводе... Ничего, что я пропустила семестр. К октябрю я сдам дополнительные экзамены на аттестат зрелости. Поставьте мне любые условия, я готова на все, я не хочу быть никем другим, только врачом. Я всегда, всегда хотела быть только врачом.

Декан, сдаваясь, снял очки и закрыл тетрадь, в которой что - то писал.

Он знаком предложил Агнеш сесть в кожаное кресло, стоявшее у вешалки, и пододвинул к ней свой стул.

- Я не спрашиваю вас, почему вы хотите стать врачом, потому что в этой комнате уже можно было услышать миллион возможных ответов. Вас интересует проблема жизни и смерти. Вы хотите помогать страждущим. Ваш ближайший родственник умер от рака и вы хотите открыть средство против рака. Вы готовитесь стать врачом с восьмилетнего возраста. В то время, как другие дети гоняли обруч или прыгали через веревочку, вы перевязывали своих кукол и мерили им температуру. Так? Вы желаете стать врачом, потому что хотите открыть секрет долголетия, хотите найти «панацею магна» - средство от всех болезней, хотите быть врачом, потому что намерены бороться с опухолями мозга, хотите возвращать зрение слепым. Желаете быть врачом, потому что это самая прекрасная профессия на земле... Я и сам поэтому выбрал медицину.

Декан умолк, на лице его мелькнула мимолетная улыбка, и затем он вновь серьезно продолжал:

- Ну хорошо. Вы хотите стать врачом. Скажем, вы достигнете своей цели. После шести лет отчаянного недоедания и треволнений вы наконец получите диплом. Вы думаете, после этого обязательно последует такая картина: вы в элегантном белом халате, со стетоскопом в кармане прохаживаетесь по коридору клиники или склоняетесь над микроскопом в лаборатории. Конечно, может быть, будет и так, милая барышня, но жизнь обычного среднего врача не похожа на эту. Знаете ли вы, чем занимается в течение всего дня районный врач? Он бегает по этажам, как почтальон, подписывает столько протоколов, сколько вряд ли подписывает налоговый инспектор, выслушивает столько слезных жалоб, столько беззастенчивой лжи, сколько не выслушивает судья на бракоразводных процессах. Больные только в кинофильмах лежат в белоснежных кроватях, с улыбкой на бледных губах. Обычно они лежат на промокших от пота простынях сомнительной чистоты, стонут и харкают кровью... Пока врач молод, если он человек честный и с душой, он возится с каждым больным, пока тот полностью не выздоровеет, расспрашивает его, узнает о ней все, исписывает листы истории болезни, ищет в специальной литературе объяснение всему тому, что кажется туманным и сомнительным... А материальные вопросы. Если хотите жить... да что там, вас будут будить по ночам и вызывать к больному, у которого за сутки до этого начались колики в желудке. О, мечты о большой науке... выписывать килограммами амидазофен и слабительное, перебивать больного на каждом слове. Об этом вы мечтаете?

«Я хочу стать врачом», - упрямо думала Агнеш.

-- Знаю. Вы будете не такой, как другие. Вы хотите даже в семьдесят лет быть добросовестным и честным врачом и учиться до самой смерти, как добропорядочный священник. Гм?.. Вы на что живете сейчас?

- Я главный бухгалтер Завода сельскохозяйственных машин. - И вы хотите оставить место?

^- Да.

- А кто же будет содержать вас? Родители?

- У меня жива только мать. Ее будет содержать младший брат. А себя я сама.

- Как же?

- Как и другие.

- Так. А если через год вы будете не в силах выносить голод? Скажете до свидания, снова вернетесь в бухгалтерию, не подумав о том, что в течение года вы занимали чье-то место.

- Я закончу университет.

- А если выйдете замуж?

- Если и выйду замуж, все равно... я никогда не выйду замуж, если из-за этого нужно будет бросить учебу.

- Послушайте, милая барышня, вот что я вам хочу сказать. Мы приняли на первый курс тысячу триста студентов. Среди них есть демобилизованные солдаты, полицейские, регулировщики, медицинские сестры, которые пятнадцать лет работали в больнице и думать даже не могли о дальнейшей учебе, а сейчас одновременно кончают шесть классов гимназии и шесть курсов университета. В этом удивительном обществе есть сдавшие на аттестат зрелости и не сдавшие, есть среди них студенты евреи, которые из-за антиеврейских законов и преследований годами ждали момента, когда они смогут поступить в университет. Есть среди них и несколько возвратившихся с запада бывших левенте. Хорошо, если из этих тысячи трехсот восемьсот дойдут до первых экзаменов, а триста получат дипломы. Их сейчас столько, что они не помещаются, в аудитории, никто их не знает, они живут, как раньше жили вечные студенты. Я согласен, множьте их число и вы. В порядке исключения я вас зачислю. Я разрешаю вам поступить в середине года, готовиться к экзаменам. Приступайте к занятиям. В мае вы должны явиться на первый экзамен. Тогда же вы покажете мне справку о сдаче латыни и математики на аттестат зрелости и сдадите зачет по эволюции за первое полугодие. Сдадите экзамены, получите зачетную книжку. Не сдадите, тогда оставьте себе на память ваш временный экзаменационный листок, но старайтесь не попадаться мне на глаза...

Декан встал, подошел к письменному столу и написал несколько слов на листке бумаги.

- С этим обратитесь в канцелярию в главном здании на-Университетской площади. До свидания.

- Спасибо вам большое, - сказала Агнеш. Глаза ее блестели от радости. Она со всей силой сжала протянутую ей руку.

Очеркисты собирались в редакции один раз в неделю. Сегодня было несколько необычное заседание: шесть молодых корреспондентов говорили о своих неудачах в работе. О том, например, что кто-то из них поехал в Балмазуйварош, чтоб дать репортаж о местной учительской конференции, а она не состоялась. Или еще хуже: нужно было поговорить с одним человеком в Пече, но корреспондент собирался ехать туда так долго, что человек этот вместе с семьей переехал в Хадмезевашархей.

- Ну, Кати Андраш, и ты тоже потеряла четыре дня на этой неделе. Что же случилось с тобой?

- Я, товарищи, совершила очень серьезную ошибку, - начинает Кати Андраш, не решаясь поднять глаз.

В маленькой комнате редакции, вокруг стола Балинта Эси, сидят семь человек. Балинт Эси из вежливости уступил свое солидное кресло заведующего отделом Кати, как единственной женщине в отделе. А сам он и все остальные заняли места кто на подоконнике, кто на столике для пишущей машинки, маленькому Гати досталась только корзина для бумаг.

Признание Кати вызвало у всех улыбку. Кати свои ошибки всегда расценивала как страшнейшие преступления.

А случилось вот что: в начале недели в редакцию пришел молодой человек, назвавшийся Яношем Шарфи, который рассказал, что в доме, по улице Иожефа, где он является уполномоченным, вышвырнули из квартиры старую женщину - вдову вместе с сыном. Жители дома были до крайности возмущены этими действиями, достойными хортистской полиции. Жители просят немедленно выехать на место и расследовать дело. Кати попросила товарища Эси разрешить ей самой разобраться во всем.

- Точно, - кивнул Эси. -Потом ты исчезла на четыре дня, а сегодня явилась и сказала, что корреспонденции не будет.

- Да, - вздохнула Кати. - А произошло это на лестничной клетке одного из перенаселенных домов по улице Иожефа.

Коллеги с улыбкой слушали эту историю. Когда Кати о чем-нибудь рассказывала, то совсем ясно можно было себе представить все, о чем шла речь. И сейчас события словно ожили.

Под лестницей, на первом этаже стоит кухонный буфет, на котором рядами громоздятся всевозможные кастрюли и банки из-под варенья, маленький столик, весь заваленный вещами, и диван. На диване лежит старая женщина и громко стонет. Вокруг нее полукругом стоят мужчины, женщины. Завидев Кати, все бросились к ней и наперебой, хором стали рассказывать о том, какая здесь произошла возмутительная несправедливость: эта вот бедная старуха, вдова Ток, пострадавшая от бомбежки, уже пятый день живет здесь на лестничной клетке, ей негде спать, негде готовить пищу, негде даже помыться. Несчастная женщина еще во время осады перебралась сюда вместе со своим сыном и поселилась в комнате для прислуги четырехкомнатной квартиры номер два на первом этаже, брошенной хозяевами.

Там они перебивались все время осады, хорошие люди, мухи бывало не обидят. Хозяин квартиры с семьей был на западе. И вдруг неожиданно заявился. Ему, конечно, мало четырех комнат, он предложил бедной женщине немедленно выселиться из комнаты прислуги. К сожалению, старая темная женщина в свое время въехала в комнату прислуги без официального ордера. Но это-то и возмутительно - в нынешнее время требуют предъявления ордера, выданного властями Хорти или Салаши!

- Словом, ордера не было. Тогда возвратившийся с запада съемщик квартиры пошел к районному начальству. Не случайно, конечно, районный начальник тоже оказался членом партии мелких сельских хозяев: в двадцать четыре часа раздобыл приказ о выселении. Начальник полиции - разумеется, член той же партии - не помог бедной вдове и несчастному сироте, более того, он в тот же день послал полицейских, и вот, изволите видеть, эти люди уже здесь. Женщина тут, но где ребенок?

Вперед вышел молодой человек лет двадцати шести - тридцати и сказал, что Иштван Ток это он. Кати застыла от удивления. Ведь это же совсем не ребенок. Собравшиеся жители возражают, сиротой может быть и взрослый человек, взрослому тоже где-то нужно жить. Это, конечно, верно.

Хорошо, нужно теперь собрать материал. Все жильцы опять набрасываются на Кати. Какой еще материал нужен ей? Или она издевается? Что она, не видит кухонного буфета под лестницей? Не видит подушек, не видит керосинки на полу? Не видит, что кровь невинных вопиет к небу? «Все это я вижу, но я хочу видеть и приказ о выселении», - сказала Кати. Тогда к ней заковылял хромой мужчина в ночной сорочке. За ним, причитая, бежала его жена: «Шаника, ради бога, тебе станет еще хуже, иди сейчас же в постель». Но Шаника не шел в постель. Он поднялся на две ступеньки и, остановившись на возвышении, словно на ораторской трибуне, стал размахивать палкой.

Он кричал, что скорее умрет на этом святом месте, но не уйдет до тех пор, пока не добьется правды для бедной вдовы. Он кричал, что нынешние газетчики такие же, как и прежние, они пишут в интересах того, кто им больше заплатит, но он им покажет: если Кати не напишет правду, то он прибьет ее вот этой палкой.

Пререкались до тех пор, пока жена дворника крикнула старухе, чтобы та показала документы, так как эта корреспондентка все равно не верит своим глазам, она верит только бумагам.

Тогда вдова Ток достала справку, выданную нотариусом поселковой управы Дяллигета. Как свидетельствуется в справке, в июне тысяча девятьсот сорок четвертого года бомба попала в дом предъявителей справки, состоявший из комнаты и кухни. В доме после этого нельзя было жить, пришлось переселяться. Среди бумаг имелось также прошение в Управление жилым фондом Будапешта, в котором бедная старуха, как пострадавшая от бомбежки, просила, чтобы ей разрешили остаться с двадцатишестилетним сыном в комнате для прислуги по улице Иожефа до тех пор, пока не будет отремонтирован их дом в Дяллигете. Это прошение было отклонено районным управлением с мотивировкой, что комната для прислуги крайне необходима возвратившемуся в квартиру Ференцу Сатмари и его семье. Среди документов имелась также справка, выданная уполномоченным по дому о том, что семья Ференца Сатмари, кроме комнаты для прислуги, имеет еще четыре жилые комнаты. Комната для прислуги имеет отдельный выход, и, таким образом, занятие ее не может причинить беспокойства семье Сатмари.

- Ну, теперь вы довольны? - спросил хромой мужчина. - Теперь дошло?

Кати двинулась по лестнице вверх. Ее окружили сразу человек десять.

- Куда вы идете?

- К Сатмари.

- А что вам там нужно?

Но не зря Балинт Эси приучал Кати в каждом отдельном случае выслушивать обе заинтересованные стороны. Ведь бывали уже такие чудеса, когда человек хотел очернить собственную тещу, или соседа по квартире, или недруга своего сообщника, кредитора, не так ли?

Но жители дома окружили Кати, и она сдалась. Ведь столько человек свидетельствуют в пользу бедной вдовы, к тому же Кати своими глазами видела справку о бомбежке, читала свидетельство уполномоченного по дому. Что могла добавить к этому семья Сатмари? Положение казалось совсем ясным. Сатмари - член партии мелких сельских хозяев, районный начальник тоже...

- То есть барышня Андраш хочет сказать, что она не пошла к семье Сатмари? - хмуро перебил ее Эси.

^- Да.

- Дело становится интересным. А потом что ты сделала?

- Потом я возвратилась в редакцию, чтобы написать статью. Но статья что-то не получалась. Я кусала карандаш. Я уговаривала себя, уговаривала, что ничего интересного, конечно, Сатмари сказать не может. Важно то, что сказала бедная женщина, которую вышвырнули из комнаты. Верно, но как могло получиться, что бедную вдову разбомбили в Дяллигете в июне, а по улице Иожеф, по ее словам, она поселилась только во время осады, когда она вряд ли осмелилась бы идти в районное управление и просить официальный ордер на квартиру в связи с тем, что в ее дом попала бомба... Нет, я все же схожу и выслушаю также другую сторону.

Поздним вечером я наконец пошла. Около часа кружила я вокруг дома, не решаясь войти, боясь хромого, который грозился прибить меня, боясь бедной вдовы и ее сына, боясь, что не смогу незаметно прошмыгнуть мимо них на лестницу, боясь, что уполномоченный по дому снова будет спрашивать меня, почему я не верю демократической массе; а, будь что будет. Я собралась с духом и вошла во двор. Прошла туда-сюда, может, думаю, есть черный ход. Но черного хода не оказалось.

Коош, прыщеватый журналист-практикант, громко рассмеялся.

- Катины истории леденят кровь, не будь ее здесь, я подумал бы, что ее убили.

- Шш-ш... не мешайте, - сказал Эси.

- Я вхожу в дверь. Вижу, диван пуст. Выяснилось, что бедную вдову и ее сиротку жители дома кормят, поят, по очереди принимают на ночь и только днем они публично оплакивают их в парадном.

Я поднялась к Сатмари.

Дверь мне открыла девочка лет шести-семи с русой косой, очень приветливая. Это уже было плохо, потому что я очень люблю детей. Я боялась оказаться необъективной. Девочка побежала в комнату. «Я позову маму». Вскоре вышла женщина лет тридцати пяти с грудным, нескольких недель от роду, ребенком на руках. Она пригласила меня пройти к ним; кроме младенца и открывавшей мне дверь девочки с русой косой, здесь находилось еще четверо детей. Можете себе представить, как я была поражена? Мне до этого никто и не заикнулся, что у Сатмари столько детей.

- Это все ваши дети? - спросила я.

- Четверо детей - мои. А двое - моей покойной сестры. Мы их усыновили.

Я сказала, зачем пришла. Она ответила, что очень рада и очень удивлена, что я пришла выслушать и их. Да, говорю я ей, мы в каждом деле должны выслушать обе стороны. Женщина достала кучу документов, из которых я узнала следующее: владелец квартиры, доктор Ференц Сатмари, врач. Из четырех комнат одна -его кабинет, другая - приемная, остальные две - жилые комнаты. В этих двух комнатах раньше они жили впятером - родители и трое детей. Четвертый ребенок родился в рождество тысяча девятьсот сорок четвертого года в селении Оча, области Пешт, потому что жена его из тех мест на роды поехала домой, к матери. Таким образом, на западе они не были. Ей пришлось поехать домой еще и потому, что муж во время салашистского путча дезертировал из армии, и она несколько месяцев не имела никаких вестей о нем. Только недавно узнала она, что доктор Сатмари вступил в демократическую армию и принимал участие в боях на территории Австрии. Теперь муж демобилизовался, поехал за семьей в Очу и, безусловно, хотел снова въехать в свою бывшую квартиру. Вернулись они с шестью детьми. Конечно, в таком положении каждый уголок в квартире имеет значение. Старуху они и не хотели выгонять, на улицу, они предложили ей однокомнатную квартиру покойной сестры в Буде. Но старуха и ее сын заявили, что выехать из комнаты прислуги они отказываются.

- Да, это уже становится интересным.

- Меня тоже стало волновать это дело. Я спросила, что они знают об этой старухе. Сатмари пожала плечами и показала мне документ: нотариус поселка Дяллигет свидетельствует о том, что дом вдовы Палне Ток, состоящий из трех комнат: кухни, кладовой и веранды, -не был разрушен бомбежкой, он находится в целости и сохранности, в состоянии, пригодном для жилья. Прочитав это, мне не оставалось ничего другого, как рано утром сесть в поезд и поехать в Дяллигет осмотреть дом.

- Ну, и?

- Дом в полном порядке. Очень хорошенький небольшой домик, и, насколько мне удалось разглядеть сквозь запертую дверь и наполовину прикрытые жалюзи окна, две-три комнаты, хорошо обставлены, есть кухня, терраса. В доме есть электричество, колодец с воротом, дом под красной черепицей, в саду несколько фруктовых деревьев. Я немедленно пошла в сельскую управу и стала призывать к ответу нотариуса. Как могло случиться, что они в один и тот же день выдали вдове Ток справку, согласно которой дом состоит из одной комнаты, полностью разрушен бомбой и для жилья непригоден, а Сатмари - другую, согласно которой тот же дом состоит из трех комнат, находится в целости и полностью пригоден для жилья. Нотариус, вежливый господин, предложил мне сесть, весьма галантно поздоровался и сказал: «Помилуйте, мы не имеем возможности расследовать каждый случай. Приходит к нам кто-нибудь с двумя свидетелями и заявляет, что тот или иной дом пригоден для жилья, и мы выдаем ему справку об этом. Приходит с двумя свидетелями другой и доказывает, что дом не пригоден для жилья, мы даем справку также и об этом. Если тот или иной посетитель солгал, пусть это будет на его совести...»

- Что мне было делать? Я стала ходить из дома в дом, пока более-менее подробно выяснила все похождения семьи Токов. У главы семьи Пала Ток была когда-то мясная лавка, дававшая хороший доход. Но вот жена его осталась вдовой. Старший сын, а в семье всего два сына, некоторое время продолжал дело отца, но вскоре разорился. Этот молодой человек в начале тысяча девятьсот сорок четвертого года добровольно вступил в танковую дивизию «Хуняди». Младший сын, Иштван Ток, остался с матерью. Он возглавлял местную организацию нилашистской партии. Летом тысяча девятьсот сорок четвертого года младший Ток решил не быть дураком и воспользоваться сложившейся конъюнктурой. Он достал фальшивое свидетельство о бомбежке, с этим документом он подал заявление с просьбой дать ему квартиру на улице Святого Иштвана. Просьбу удовлетворили, и он получил бывшую квартиру зубного врача еврея, которого забрали в гетто. К сожалению, не успели Токи расположиться в своей новой квартире, как пятый район города подвергся страшной бомбежке. В квартиру зубного врача также попала бомба. Теперь они на самом деле стали пострадавшими от бомбежки и получили еще одну квартиру на улице Аради. Они перебрались сюда уже не только со своими вещами, но прихватили на память весь инструментарий зубного врача, рентгеновский аппарат, электрические бормашины, ковры, книги, буфет. Прошла неделя, другая. Токи уже стали проявлять нетерпение, в чем дело, почему на них больше не падают бомбы? Что им делать? Эти люди снова достают фальшивую справку о бомбежке и снова переезжают с улицы Аради на улицу Томпа, с улицы Томпа на улицу Фадрус, с улицы Фадрус на улицу Логоди, оттуда на проспект Терезии, и, пока они добрались до улицы Иожеф, управления, которое могло дать ордер на въезд, больше не существовало. Поэтому они въехали сюда без ордера. В подвал снесли огромное количество вещей: зубоврачебные кресла, фарфоровые сервизы, персидские ковры, электрическую детскую железную дорогу - все, что им удалось утащить из квартир, где они жили. Когда кончилась война, они вознамерились все это потихоньку спустить, но если им придется выехать из дома, то все сразу откроется и, кроме неприятностей, ничего не принесет. Поэтому они отказались от предложенной им однокомнатной квартиры в Буде, отказались и от предложения спортивного клуба в Геделле, приглашавшего Иштвана Тока, как отличного центра нападения, войти в состав клубной команды Геделле, обещая при этом предоставить ему квартиру. Не могли они переехать и в Балатонфюред, где родной брат вдовы Ток с удовольствием принял бы их в собственном доме, как не могли вернуться и в свой Дяллигет. Они вынуждены были до судного дня сидеть под лестницей в доме по улице Иожефа, потому что в подвале этого дома хранилось много краденых вещей. Представьте себе, если бы я не пошла к семье Сатмари, если бы я всего этого не узнала, то я написала бы о том, какое возмутительное нарушение закона совершено в районном управлении - вышвырнули из квартиры бедную старуху! Вот что бы я наделала!

С минуту стояла тишина.

- Поучительная историйка, - пробормотал Гати.

Балинт Эси, оторвав от рукописи клочок бумаги, катал шарик и задумчиво перебрасывал его из руки в руку.

- Да, поучительная. Кто не выслушивает обе стороны, кто принимает решение, не познакомившись основательно с делом, кто заботится только о внешней стороне явлений, а не об их сущности, тот не может быть коммунистом. А теперь, засучив рукава, принимайтесь за дело и давайте как можно больше хороших статей.

Все присутствовавшие быстро удалились; уходя последней, Кати остановилась в дверях.

- Ну что, Кати? -спросил Балинт.

- Товарищ Эси, я хочу поговорить с тобой.

- У тебя идея огромной статьи, да?

- У меня огромная личная проблема.

Лицо Эси стало серьезным.

- Пожалуйста, садись вот здесь.

Они остались вдвоем. Веселая, непринужденная атмосфера совещания испарилась. В комнате снова был порядок, никто не сидел на столе, болтая ногами, пишущая машинка тоже стояла на своем обычном месте. Эси сидел в кресле заведующего отделом и молча ждал. Сердце Кати готово было выскочить из груди.

- Товарищ Эси... я пришла к тебе за помощью, как пришла бы к старшему брату.

- Ну?

- Я невеста. Мой жених, доктор Иштван Ач, врач. Он уже год живет у нас, потому что бомбой разрушило его квартиру в Пештэржебете. Он все время торопил с обручением, но я все откладывала, потому что много было других проблем: работа, квартира, мебель. Наконец мы уговорились, что в мае мы поженимся.

Кати, покраснев, как мак, замолкла. Эси слушал терпеливо, не перебивая.

- Наступил май. Я ждала, но Пишта ни словом не упоминал о женитьбе. Пришел июнь, мать все выспрашивала у меня, не поссорились ли мы с Пиштой, но в действительности между нами ничего не случилось. Пишта выглядел усталым, был угрюм и молчалив. У меня тоже есть гордость, если он не хочет, и я не спрашиваю. Но вчера я совсем случайно узнала... что против Пишты возбуждено расследование. Его хотели освободить от должности, якобы выяснилось, что в рождество он украл радий. А я знаю, что он спасал радий от нилашистов. Он рисковал жизнью ради этого... Это неправда, что он хотел бежать с радием на запад. Пишта... сказать о нем такое! Он такой чистый человек, поверь.

Кати с мольбой посмотрела на Балинта Эси. Но заведующий отделом не глядел на нее, рассеянным взглядом он изучал ручку окна. Глаза его были серые, как Дунай во время дождя, в глубь их нельзя было заглянуть. Кати вдруг смутилась и со слезами в голосе продолжала:

- Я хотела просить... просить, чтобы вы проверили, потому что это неправда. Чтобы вы помогли, потому что Пишта не хочет, чтобы мы поженились, пока не выяснится его дело. Но я знаю, какой он замечательный человек. С тех пор, как я его знаю, он всегда был коммунистом.

- Он был членом нелегальной партии? - спросил Эси, и это была его первая фраза с начала Катиного рассказа.

- Нет, членом партии он не был... но примыкал. Он еще в то время поддерживал связи с коммунистами. Он прятал людей. Организовал слушание радиопередач, одного парня Тамаша Перца... Это произошло так. Прапорщик Миклош Орлаи, который был в партизанах в Уйпеште... словом, радий...

«Что я болтаю? - подумала Кати. - Почему я не могу рассказать обо всем так, как я продумала раньше? Почему я не могу разговаривать с Балинтом Эси, как коммунист с коммунистом?»

Она снова начала говорить, но теперь смутилась еще больше. Балинт Эси не спросил бы ее ни о чем, ни за что не спросил бы. Он только смотрел на Кати пронизывающим, холодным, почти враждебным взглядом.

- Его обвинили те, которые в рождество избили Марию Орлаи... А Пишта в первые же дни после освобождения вернулся в больницу и возвратил радий.

- Значит, радий был у него?

- Да, конечно. Я же тебе объяснила. В рождество он взял к себе радий, чтобы спасти его от нилашистов.

- Так.

Кати с волнением замечала, что лицо Балинта Эси становилось все более серьезным.

- Почему ты не рассказала мне обо всем этом раньше?

- Я ведь сама не знала, товарищ Эси. Я только вчера узнала... Пишта потому и откладывает нашу женитьбу, что хочет, чтобы сначала было расследовано все это.

- Так.

- Помогите разобраться в этом деле. Я знаю, что Ач честный, чистый человек...

- Ты уже раз сказала это, - перебил ее Эси. - Что значит честный?

- Он всегда говорит правду... честен.

- Говорит правду. Откуда тебе известно, что он всегда говорит правду? Сколько времени ты его знаешь?

- Три года.

- Хорошо. А раньше? Кем он был? Что делал? Как ты можешь знать?

Кати хотела ответить, но лишь шевельнула губами.

- Конечно, ты не можешь знать этого. Откуда тебе знать? А эти три года? Может быть, ты была с ним и днем и ночью? А если бы даже и так, то разве можно узнать его мысли, цели, планы?

- Я знаю.

- Когда он сказал тебе о радии?

- Он вообще ничего об этом не говорил. Я узнала не от него.

- Ну вот, видишь.

- Это другое дело. Он не хотел подвергать меня опасности. Радий он носил в капсуле на груди. Он не хотел, чтобы я узнала об этом и волновалась за него.

- Если капсула была на нем, то он подвергал опасности и тебя. Излучение радия вредно даже на расстоянии двух метров.

- Мы не были вместе. Я работала в шляпной мастерской, а он скрывался в другом месте.

- Так. Значит, вы во время осады не были вместе?

- Не были.

Балинт встал. Большими шагами он начал мерить маленькую комнату. Наконец, он остановился у письменного стола и стал нервно постукивать согнутым пальцем. Кати раньше никогда не видела его таким: острый, выдающийся вперед подбородок, зеленоватые, как бы фосфоресцирующие глаза.

Ужасное превращение. На месте хорошего друга, доброжелательного и понимающего старшего брата, стоял разгневанный божий ангел, который вот-вот поднимет свой огненный меч. Но зеленоватый огонек в глазах Эси вдруг погас. Балинт Эси словно подавил в себе порыв волнения, он устало махнул рукой и сел за стол.

- Скажи, к чему тебе все это понадобилось?

- Я тебя не понимаю, товарищ Эси.

- Как не понимаешь? Ты отличный журналист, перед тобой открыта дорога в жизнь. Делаешь большое дело. Полезное, Ты сама была работницей. И отец твой, и старший брат работали печатниками. Зачем тебе связываться с врачом? К чему это приведет? Неужели ты не найдешь себе подходящего парня, сотни парней?

Кати вскочила как ужаленная.

- Сиди, сиди, - сказал Эси и, почти с нежностью положив руку на плечо Кати, постарался усадить ее снова в кресло.

- Тебе кажется, Кати, что я с тобой жесток? Нет. Я сужу трезво. И у меня была невеста. Хочешь посмотреть ее фото? Смотри, она такая милая, такая красивая, что мое сердце и сейчас еще болит. Она распространяла листовки, ее схватили... Тюрьма на улице Маргит. Ее нет больше. А сердце болит до сих пор. Когда-нибудь я, конечно, женюсь. Думай, что и твой умер.

- Но зачем это? - спросила Кати в полном отчаянии.

- Затем, что это запутанное дело с радием, о котором ты здесь говорила, может быть, правда, может быть, и нет... А если, когда ты будешь уже его женой, выяснится, что он мерзавец... если у вас уже будут дети, что ты тогда будешь делать?

- Но я верю в него. И если его тысячу раз оклевещут, я и тогда буду верить ему... Если кого-нибудь обливают грязью, то грязь может и не пристать. Я у тебя научилась смотреть на каждое дело со всех сторон. Я знаю, что его обвиняют напрасно. И мне теперь оставить его?

Балинт Эси снова стал ходить взад и вперед.

- Ты уже взрослая и сама отвечаешь за свои поступки. Делай так, товарищ Андраш, как считаешь лучше. Но я... я еще раз предупреждаю тебя. Любовь может сделать человека слепым. Верь только тому, что видишь. Мне жаль, что ты так расстроена.

Кати тоже встала.

- Сегодняшние корреспонденции я сдала. Прошу тебя, дай мне один свободный день.

Балинт Эси удивленно кивнул.

- Пожалуйста.

В дверях Кати остановилась.

- Свободный день мне нужен для того... я пойду к Пиште. Я хочу, чтобы мы сегодня обручились. Я хочу показать, что верю в него. Я не могла бы жить без доверия.

- Желаю счастья, - сказал Балинт Эси. Они расстались без рукопожатия. Заведующий отделом сел к столу и стал листать рукопись, а Кати медленно закрыла за собой дверь.

Кати вошла в свою комнату и позвонила в больницу Святой Каталины. Прошла, казалось, целая вечность, пока оттуда ответили, пока сестра, снявшая трубку, не разобрала, кого просят к телефону. - Ах, господина доктора Ача? Подождите, пожалуйста.

Кати представила себе, как шаркает старческими ногами сестра, идя по длинному коридору гинекологического отделения, представила себе, как она заглядывает в палаты, открывает дверь в ординаторскую, в операционную. «Господина доктора Ача к телефону». И Пишта бегом спешит... Ой, что же ему сказать?

- Алло, Иштван Ач слушает.

- Это я, Кати.

Голос Ача стал взволнованным:

- Катика? Не случилось ли чего?

- Нет, нет, нет... я совсем по другому вопросу звоню к тебе. У тебя не будет свободного часа сегодня?

- Даже два. Сейчас я закончу обход, а затем до трех свободен.

- Тогда зайди за мной в редакцию и мы пойдем расписываться.

- Что?

- Распишемся. Пойдем к регистратору в загс... я уже звонила в городскую управу и все выяснила. Шани Мадяр работает в районной управе - он в одну минуту нас зарегистрирует.

- Так неожиданно? Я не понимаю...

Голос Кати стал обиженным, плачущим.

- А я думала, ты хочешь на мне жениться.

- О господи, милая моя глупышка, конечно, хочу, и еще как! Знаешь, что! Я закончу обход и ровно в двенадцать буду у тебя.

Кати положила трубку. Лицо ее горело. Сейчас три четверти одиннадцатого. До двенадцати еще семьдесят пять долгих минут...

Иштван Ач в это время закончил обход.

- У вас опять болит голова, господин доктор? - с тревогой спросила сестра, когда они вышли из палаты. - Вы очень побледнели и стали так рассеянны.

- Нет, что вы, у меня ничего не болит, только... а, все равно. Я после трех возвращусь. Послушайте, вы случайно не знаете, где можно достать цветы?

- У садовника, - ответила удивленная сестра.

Доктор Ач последнее время ей не нравился. Плохой цвет лица, головные боли. Часто жалуется на тошноту. Такому, как он, молодому человеку нужна любовь, нужен отдых, а он все время в больнице. Он приносит так много пользы, а главный врач Жилле еще обливает его грязью...

Иштван Ач поправил галстук. У Ведрешей он попросил щетку и, почистив пиджак, побежал в районный комитет партии, прямо к Йожефу Чорба.

- С чем хорошим пожаловал, товарищ Ач?

- У меня просьба.

- Пожалуйста.

- Товарищ Чорба, ты знаешь мои дела?

- Вот это вопрос! Конечно, знаю.

- Ты веришь, товарищ Чорба, обвинениям, выдвинутым против меня?

- Если бы верил, товарищ Ач, то не требовал, чтобы ты до окончания расследования оставался на работе.

- Если я сейчас женюсь, если я возьму в жены девушку, члена коммунистической партии, выполняющую важную работу, - я не доставлю ей неприятностей?

- Товарищ Ач, если твоя совесть так чиста, как я о ней думаю, то тебе незачем волноваться. Разве ты не веришь партии? Не веришь в то, что мы восстановим правду?

Ач кивнул головой.

- Как так не верю. Но тогда я еще кое о чем попрошу тебя, товарищ Чорба. Будь свидетелем моей регистрации.

- С превеликой радостью, - не задумываясь, ответил Йошка Чорба.

Без пяти минут двенадцать Иштван Ач вошел в редакцию. Он принес Кати букет белых роз.

- Катика, я сообщил твоей матери. Там внизу ждут свидетели: Мария Орлаи и Йошка Чорба. Пойдем?

- Пойдем, - кивнула головой Кати и закрыла портфель. В дверях комнаты Ач на секунду задержал Кати.

- Я тебе не сказал еще самого важного.

Кати остановилась, ожидая.

- Я тебя очень люблю, - шепнул ей Ач и прижал к себе.

Агнеш радостно засмеялась. Она опустила в стакан с холодной водой удлиненную ложку с разогретыми в пламени бунзеновской горелки зернами серы, и, как это описывалось в учебнике, раствор стал желтовато-коричневым и вязким. Это были обычные опыты, которые делаются в средней школе: кристаллизация медного купороса, установление присутствия кислоты или щелочи с помощью лакмусовой бумаги, разложение воды путем электролиза на водород и кислород, но Агнеш ликовала.

Закончив опыты, она привела в порядок стол. Поставила на место бутылки с химическими реактивами и погасила газовую горелку, вымыла пробирки и трубочки. Когда она посмотрела на часы, было еще только четверть восьмого. Яни не придет раньше восьми. И ей полезнее всего позаниматься до тех пор.

Она погасила большую лампу. В лаборатории Больницы святой Каталины горела теперь лишь маленькая настольная лампа, и все, что здесь было, казалось в полумраке каким-то таинственным и требующим к себе уважения, как и тогда, когда Агнеш вошла сюда впервые.

Приближался конец ноября. Агнеш уже четвертый месяц работала в Больнице святой Каталины. Еще в августе, на другой день после разговора с деканом, она вернулась в канцелярию, нашла тех же двух женщин, которые не очень любезно, но все же без всяких замечаний выдали ей анкеты, необходимые для приема, расписание занятий и временный экзаменационный листок. Около десяти часов утра она покончила со всеми формальностями, связанными с приемом. Только тогда она пошла к себе в контору. Гизи и Тери встретили ее сообщением, что Геренчер с самого утра бесится. «Ну допустим, барышням - студенткам университета полагается приходить на работу, когда им вздумается: то к семи утра, то к двенадцати дня, а уходить с работы в три часа дня. Допустим, мы должны верить их словам, что они сидели на работе до девяти, но позволить себе ни с того, ни с сего до сих пор болтаться по городу -это уже слишком».

- Геренчер права, - сказала Агнеш. - Я зайду к ней.

- Иди, иди, она сидит сейчас у Императора и жалуется на работников бухгалтерии. - Агнеш и сейчас невольно улыбается, вспоминая о том, что произошло дальше. «Доброе утро», - поздоровалась Агнеш.

Оба начальника что-то пробормотали вместо ответа. «Извините меня, я опоздала, я была в университете, но я, конечно, отработаю эти часы». Император откашлялся. «Да, да, хорошо, что вы затронули этот вопрос. Нам действительно нужно поговорить о дисциплине. В бухгалтерии, изволите видеть, много недостатков». Агнеш удивленно наморщила лоб. «Но, господин доктор, у нас всегда к концу дня готовы ежедневный баланс и ведомость». - «Да, да... но недостатки все же есть...»- «Да, к сожалению, есть.

Например, мы до сих пор не можем свести ведомость по описи ценных бумаг. Если бы господин доктор был так добр и уделил время...» - «Ну, хорошо, - сказал доктор, покраснев как кумач. -Попозже...» Агнеш знала, что ведомость ценных бумаг свести невозможно, потому что облигации долларового займа фирмы Император с помощью Татара несколько месяцев тому назад продал. «Но я имею в виду не эту ведомость, барышня Чаплар». -«Все остальное в порядке? Вам угодно проверить, господин директор?» - «Видите ли, барышня Чаплар, речь идет вовсе не о... речь идет, собственно говоря, о том, что создалось нетерпимое положение, когда бухгалтерия находится в исключительном положении. Если вы, будучи главным бухгалтером, учитесь в университете, пусть будет так. Но ведь остальные тоже. Вы в своем отделе отпускаете всех. И барышню Керн в том числе. А теперь еще барышня Мариаш стала зазнаваться. Что будет, я вас спрашиваю, если каждый захочет учиться в университете или на курсах?» - «Они будут намного лучше работать». - «Да, но восемь часов должны быть отработаны». - «Господин доктор, каждый отрабатывает по восемь часов». - «Но ведь это ненормально, вы ведь сами определяете, кто когда приходит, кто когда уходит, и это никем не контролируется». - «В такой небольшой конторе это, действительно, трудно сделать, - ответила Агнеш. - Но ведь, господин доктор, вы можете спросить Варгу, которая живет здесь же». - «Уж не думаете ли вы, что господин доктор, контролируя своих служащих, будет прибегать к помощи уборщицы», - возмутилась Геренчер. Агнеш не ответила, а только улыбнулась. Все знали, что Варга каждое утро докладывает Геренчер, кто когда пришел и когда ушел накануне. «Видите ли, барышня Чаплар, я хочу, чтобы здесь был порядок. Вы, как руководитель отдела, и дальше имеете право распределять работу так, как вы считаете наиболее правильным, однако мне бы хотелось, чтобы к моему утреннему приходу при разборке почты все служащие были на месте. Что же касается остальных, я раз и навсегда запрещаю какие бы то ни было университеты. Кто не может находиться на службе с девяти часов утра до шести вечера, пусть ищет другое место».

«К сожалению, закон не защищает тех, кто хочет учиться, - ответила на это Агнеш. - Все зависит от того, есть ли у вас чувство справедливости. Предприятию никакого вреда не будет от того, что более или менее значительная группа работников будет учиться. И я надеюсь, в будущем правительство издаст соответствующее распоряжение. Что же касается вашего милостивого разрешения в отношении меня лично, то я не смогу им воспользоваться». - «Как так? - удивленно спросил доктор. - Вы провалились на экзамене?» -«Нет, наоборот, сдала на отлично! Но я перешла на другой факультет и сообщаю вам, что оставляю работу в конторе».

Доктор судорожно глотнул воздух. «Вы... которой в таком возрасте доверена должность главного бухгалтера, год спустя вы требуете расчета?» - «Да, требую». - «Вы обязаны отработать положенное после предупреждения время». - «Я знаю». - «Я вас вызову».

У Ремера всю первую половину дня заседал «совет мудрецов». Татар твердил, что Агнеш можно задержать на предприятии, «учитывая важные государственные интересы». Геренчер заявила, что будет очень рада, если на заводе окажется одной сопливой девчонкой меньше. Доктора интересовало только то, кого теперь назначить главным бухгалтером. «Только бы он умел составлять баланс, а совать нос в инвентарные книги он не должен».

Агнеш уже не интересовало, о чем совещается высокое начальство. Она механически исправляла ежедневные ведомости, проверяла месячный баланс, думая о том, как бы вечером сбегать к Кати Андраш. Как всегда, за всем к Кати Андраш.

И Кати и Пишта одобрили планы Агнеш. Ач не хотел говорить о своих неприятностях в больнице. Он сказал ей только, что не рекомендовал бы Агнеш, молодой девушке и студентке первого курса медицинского факультета, работать в родильном отделении. Лучше было бы попросить помощи у Орлаи.

На другой день утром Агнеш вошла в Больницу святой Каталины. Ач проводил ее в терапевтическое отделение.

- Подожди здесь, Агнеш. Я предупредил Марию, она сейчас придет. Это было в половине девятого. Но Агнеш и в половине первого все еще бродила по коридору.

Вначале она только удивлялась, почему Орлаи заставляет ее столько ждать, но чем дольше она ждала, тем неудобнее себя чувствовала. «Что она думает? До каких пор мне здесь торчать? Я не просить ее пришла...» Тем не менее она продолжала ждать, так же, как больные, которые, выражая нетерпение, то и дело ворчали в коридоре перед кабинетом младшего врача.

- Ужасно, как долго она не идет, - жаловалась в промежутках между кашлем одна пожилая женщина.

- Так всегда здесь. Сидим с восьми...

- Мне обед готовить надо, ребенок дома остался...

- Разве нет другого врача? - спросила Агнеш, слегка волнуясь.

Тон жалующихся больных внезапно изменился.

- Другого врача? Так я и пойду к другому врачу. Может быть, пойти к Пайору? Тот только посмотрит на больного. «Дать рецепт? Вот. Можете идти».

- А если приходится подождать немного... Что же тут особенного? Не на бал же пошла доктор Орлаи. Наверное, очень занята.

- Ой, милая, вы и представить себе не можете, сколько она работает, бедняжка. Каждый больной просит на консилиум ее. Даже в хирургическое и в родильное отделение и то зовут ее.

- У нее такая нежная рука, вот увидите, барышня, не чувствуешь даже, когда она осматривает. А как она берет кровь, не мучает, не терзает больного. Легкий укол - и готово.

- И по ночам она сидит у своих больных... она и сына моего вылечила. Ей-богу, как иду в церковь, так обязательно молюсь за нее.

«Будут ли когда-нибудь так любить меня?» - подумала Агнеш, и ей захотелось рассказать этим кашляющим и стонущим людям, что и она будет врачом, да еще каким хорошим врачом.

Мария Орлаи пришла только через час. Агнеш была удивлена, как она молода. Ей нельзя было дать больше двадцати пяти лет.

- Агнеш Чаплар? - подошла она к ней.

- Да.

- Я Мария Орлаи. Подожди, пожалуйста, еще немного. Я тебя так долго заставила ждать, - добавила она с виноватой улыбкой. - Когда я закончу осмотр больных, мы сможем спокойно поговорить.

«Теперь я понимаю, почему ее так терпеливо ждут люди», -подумала Агнеш после короткого разговора с Орлаи. А они обменялись всего несколькими фразами. Да, в больнице можно найти место. Если ей не жалко оставить должность главного бухгалтера... Нужна сестра на ночные дежурства и подсобный работник в лабораторию. Подсобный работник - это, попросту говоря, уборщица. «Но на твоем месте, Агнеш, я бы особо не раздумывала. Зарплата, конечно, маленькая, на теперешние пенге ничего не купишь. Один раз в день полагается питание. Большей частью пустые овощи. Но все же это имеет смысл, да еще какой смысл, если ты действительно хочешь стать врачом...»

- Какие экзамены тебе предстоит сдавать сейчас? - спросила Орлаи.

- Первая сессия. Химия, физика.

- Тогда я посоветовала бы работать в лаборатории. Если будешь внимательно смотреть - многому сможешь там научиться.

- Химию я не люблю, да это ведь и не медицинский предмет. Я лучше была бы около больных... Я еще помню кое-что из того, что учила в средней школе, как-нибудь сдам зачет.

- Как я поняла, у тебя нет желания работать в лаборатории?

- Откровенно говоря...

Орлаи улыбнулась.

- Химия не медицинский предмет? В мире нет более современного химического завода, чем человеческий организм. Непрерывный распад и образование химических соединений. Берешь в рот кусочек сахару - он соединяется со слюной, когда дышишь, движешься или когда спишь, каждое мгновение беспрерывно создается и разрушается, горит, окисляется, перестраивается каждая мельчайшая молекула. Изучение химии - первый шаг к медицине.

- Ну, тогда я согласна работать в лаборатории, - сказала Агнеш.

На следующий день ее приняли. Она мыла и вытирала дочиста пробирки и стеклышки для проб, готовила материалы для исследований, научилась обращаться с микроскопом, широко раскрытыми глазами внимательно следила за всем, прислушивалась ко всему. Обычно она приходила в лабораторию во второй половине дня, после лекций, а ее постоянная работа - уборка начиналась тогда, когда все уже расходились по домам. Как-то раз неожиданно в лабораторию вошла Орлаи, Агнеш, сидя за раскрытым учебником химии, делала какой-то опыт.

Агнеш испугалась.

- Я нарушаю правила? Прошу тебя, не выдавай меня... Я ведь почти не трачу для этого реактивов... В университете до лаборатории не доберешься. На пятьдесят рабочих мест-пятьсот первокурсников, и место получает тот, кто сунет золотой смотрителю... Большинство пойдет на экзамены, не будучи в состоянии отличить соляную кислоту от бензина.

Орлаи рассмеялась.

- Предательство - гадкое дело, я не Иуда. А кроме того, ты правильно делаешь, что учишься. Завтра я обязательно достану тебе разрешение. И ты хорошо сделала бы, если бы сказала мне, и я поприсутствовала бы при наиболее опасных опытах, а то еще случится что-нибудь. Я каждый вечер бываю здесь допоздна.

От опыта к опыту прошли они весь материал по химии. Орлаи бывала здесь часто и всякий раз не только помогала при опытах, но и, взяв из рук Агнеш книгу, опрашивала ее. «Ну что ты сейчас проходишь? Дай-ка я послушаю тебя немного. Ну, что ты знаешь об энзимах?» Она спрашивала не только по химии, но и по математике, физиологии и подбадривала Агнеш: «Не бойся, все будет хорошо на экзаменах, вот увидишь».

Вот и сейчас, сидя за лабораторным столом и склонившись над учебником, Агнеш вспоминает слова Марии Орлаи и улыбается. «Все будет в порядке». Эти же слова Мария говорит больным. И все верят ей. «Почему ей верят?» - много раз старалась понять Агнеш. Она много знает? Да, это так. Очень решительная? Да. Но есть еще что-то, еще что-то есть в Марии Орлаи. Умение выслушивать людей. Она внимательная, спокойная, не сетует, если больной в пятый раз жалуется, что всю ночь кашлял, не ожесточается от нетерпения: «Чего вы дрожите, я вас не съем», а говорит: «Сейчас вам будет больно, но недолго». И Кати такая же, и Яни Хомок... Люди, понимающие горе других, заботящиеся о других.

Агнеш снова смотрит на часы. Половина восьмого. Как хорошо, что придет Яни, чтобы вместе заниматься; приходит он почти каждый вечер. А ведь встретились они совсем случайно.

В начале октября, когда в университете закончился сокращенный второй семестр тысяча девятьсот сорок пятого года и тотчас же начался новый учебный год, Агнеш пошла в канцелярию, чтоб уладить все формальности на новый учебный год. К несчастью, она попала к той же даме с завитыми волосами и накрашенными ногтями, с которой у нее было неприятное столкновение еще в августе. Та глянула на ее временный экзаменационный листок и швырнула его обратно.

- Вы не сдали зачетов.

- Я поступила в середине года, у меня разрешение.

- Но у вас нет аттестата зрелости, выданного в гимназии, - перебила ее дама. - Я вас не могу включить в списки.

- Я сдам недостающие предметы. Если вы будете так добры и скажете, где я могу это сделать...

- Откуда я знаю, меня это не касается. Зачем вы пошли учиться в коммерческое училище? Завтра же принесите аттестат.

- Мне господин декан дал отсрочку до весны.

- Ага... Ясно, вы из тех, кто бежит сразу к декану. Тогда идите сейчас к министру, может быть, он разрешит вам сдать экзамены на аттестат.

- Благодарю вас за любезное разъяснение, - сказала Агнеш и, резко повернувшись, вышла из канцелярии.

Через университетский садик она вышла на улицу Трефорт.

Чудесно, здесь находится образцовая гимназия. Здесь, наверное, знают, где можно сдать недостающие предметы на аттестат зрелости. Но в дирекции никого нет. В учительской сидят двое пожилых мужчин.

- Никаких инструкций о приеме отдельных предметов на аттестат зрелости еще нет, вам придется обратиться в министерство.

Агнеш пробегала всю первую половину дня. В министерстве слыхали, правда, что в университет приняли многих, окончивших лицеи, педагогические и коммерческие училища. Распоряжение по этому вопросу будет, конечно, когда-нибудь издано, но в данную минуту они не могут дать никаких разъяснений.

- Но я не когда-нибудь хочу сдавать экзамены в университете, мне нужен аттестат завтра, не для того я день и ночь занимаюсь.

- Весьма сожалеем...

Кабинет министра находился на втором этаже. Агнеш влетела в приемную. Там она заявила, что дождется министра и не уйдет до тех пор, пока он не разрешит ей сдать экзамен на аттестат зрелости. Сидящий в приемной худой мужчина, двухметрового роста и на вид лет тридцати, громко рассмеялся.

- Держу пари, что министр не даст вам разрешения.

- Почему не даст?

- Потому, что он сам не знает, какое нужно дать разрешение.

- Если он министр, то должен знать.

- Наверняка не знает. Я и есть министр, а мое министерство... ну, я не хочу сказать свинарник, чтобы не дразнить свиней.

Агнеш побледнела.

- И вы говорите такие вещи?

Министр улыбнулся.

- А что же мне делать? Вы даже представления не имеете, столько всего нужно ликвидировать, перестроить, изменить! Сам черт запутается в моих бесчисленных распоряжениях.

- Но мне-то что делать?

- На это я вам не отвечу. Я могу только сказать, что сделал бы я на вашем месте. Я пошел бы в ближайшую гимназию... Господин секретарь, ближайшая будет на улице Марко, не так ли? Пришел бы прямо к директору. Сказал бы: я была в министерстве, прошу вас созвать комиссию и немедленно принять у меня экзамены на аттестат.

- Спасибо, я так и сделаю.

Когда она выходила, ее нагнал секретарь.

- Барышня, я хочу вам кое-что посоветовать. Завтра в восемь утра приходите в гимназию Сент Ласло, прямо к директору, товарищу Миклоши, он очень порядочный человек. Я всех посылаю к нему.

На другой день в восемь часов утра Агнеш уже сидела в кабинете директора гимназии Сент Ласло. Директор оказался приветливым и предупредительным.

- Как же, мы каждый день принимаем экзамены. И сейчас принимают в учительской. Один сдает за пятый класс, один за седьмой, а один на аттестат. Прошу вас, пройдемте со мной.

Агнеш вспоминает, как она сдавала на аттестат в коммерческом. Учителя все в парадных темно-синих костюмах, а в середине в самом солидном кресле восседает председатель экзаменационной комиссии с большой бородой. Она вспоминает страх, сковавший ее тогда. Сейчас ничего похожего. На одном из учителей измятый плащ, на другом - свитер с высоким воротником.

Но экзамен такой же строгий и серьезный, как и прежде. Мужчина лет сорока пяти сидит за отдельным столом и в задумчивости покусывает карандаш. Он сдает на аттестат зрелости, делает перевод с венгерского на немецкий. «Фридрих Рюккерт - известный немецкий поэт...» Перед принимающими экзамен учителями сидит молодая девушка и приветливо улыбается. Для нее экзамен уже позади; только что у нее спрашивали материал за пятый класс гимназии, она ответила на «хорошо». Несколько экзаменующихся отвечают сейчас у доски, стоящей у края учительского стола. Агнеш остановилась на пороге, будто не в силах переступить его. Среди экзаменующихся она увидела Яноша Хомока, и ей тут же захотелось уйти. Но директор, идя за ней, вежливо приглашает ее следовать дальше.

- Пожалуйста, скоро ваша очередь, барышня Чаплар.

На доске - решение уравнения первой степени с одним неизвестным и целый полк дробей.

- Для того, чтобы разделить дробь на дробь, нужно числитель одной помножить на знаменатель другой и наоборот...

- Спасибо, решать пример не нужно. Я ставлю вам «отлично».

Яни Хомок оборачивается, стирает с ладоней мел и вдруг замечает Агнеш. Его охватывает чувство радости. Но уже в следующее мгновение ему становится очень горько, что он не видел ее после концерта в саду Карои... Он до того смутился, что не сообразил даже, зачем здесь Агнеш.

- Дополнительный экзамен по латыни и математике, - сказал директор. - Барышня зачислена условно на медицинский факультет, сегодня ей нужно представить свидетельство о сдаче. Примите у нее экзамены сейчас же.

Преподаватель латыни, высокий, совершенно облысевший мужчина, с улыбкой посмотрел на нее и сказал:

- Хорошо. Прошу вас перевести что-нибудь, ну хотя бы из Цицерона. Вы проходили его «Трактат о дружбе»?

- Да.

Агнеш взяла в руки мелок, оборвав с него обертку.

- Quid dulcius quam habere, quicum omnia audeas sic louqi tecum, -диктовал учитель. И Агнеш писала, переводила. «Что может быть лучше, если есть кто-то, с кем ты можешь говорить, как сам с собой».

- Верно, - кивнул головой учитель. - А теперь, пожалуй, с венгерского на латинский. «Тяжело было бы переносить горе, если бы не было таких, кому оно еще тяжелее, чем тебе».

«Adversas vero ferre difficile...» - писала Агнеш, и буквы ее казались неровными рядом с правильными, четкими цифрами и буквами Яни Хомока.

Директор, будучи сам преподавателем латинского языка, всегда был счастлив, если кто-нибудь безошибочно писал хоть одно предложение из Саллюстия или Цицерона. Теперь он с удовольствием смотрел на доску.

- Сколько чувств, сколько мыслей заключено здесь в нескольких словах! Какая глубина, какие страсти! Несколько слов о дружбе, которые стоят признания в любви.

Агнеш повернулась и заулыбалась. Глаза ее встретились со смеющимися глазами Яни.

Нет, экзамен был совсем нетруден. Еще один вопрос из Тацита, несколько строк из Горация. Пришел черед математики. Пример на логарифмы, вопрос из теории чисел. И комиссия объявляет, что Агнеш Чаплар сдала экзамены на аттестат зрелости в объеме гимназии.

- Если бы я ни в чем другом не ощущала освобождения, то непременно ощутила бы в этом... С десятилетнего возраста я мечтала о гимназии... - говорила Агнеш, когда они вместе с Яни спускались по лестнице.

- А я даже не мечтал об этом, - ответил Яни Хомок. - Человек мечтает только о том, что знает. Например, я никогда не мечтал об ананасе, потому что только сейчас впервые встретился с ним в учебнике естествознания для пятого класса.

- А сейчас хотели бы попробовать его?

- Бог его знает. Тарелке картошки с паприкой, пожалуй, обрадовался бы больше.

- Сейчас и я тоже. Но когда-нибудь... Знаете, Яни, я люблю смелые мысли. Я хочу быть врачом-исследователем... Я хочу ездить повсюду. Хочу увидеть пальмы, море.

- Я хотел бы, чтобы мне было с кем поговорить обо всем, как с самим собой.

«Quid dulcius quam habere...» - пришло в голову Агнеш, и она улыбнулась.

Они шли по направлению к площади Лайоша Кошута. На одном из перекрестков улицы Гонвед Агнеш остановилась.

- Вам в какую сторону?

- У меня есть время. Разрешите мне проводить вас?

Не глядя на Яни, Агнеш кивнула головой. Она смотрела на высокого молодого человека с темными волосами, который широкими шагами приближался к ним со стороны улицы Кальмана. «Неужели Тамаш Перц?» - сердце ее тревожно забилось. Но вот мужчина подошел ближе. «Нет, только издали похож».

- Я должен попросить извинения... Я не мог сообщить вам в тот раз о концерте в саду Карои...

- Вам незачем просить извинения. Я была... с другим человеком.

- Хорошо было?

- Хорошо.

- Агнеш, в моей жизни сегодняшний экзамен - такое большое событие... Я еще никому, никому на свете не говорил об этом. Я буду инженером. Металлургом. Партия посылает меня учиться.

- Партия?

Только сейчас оба заметили, что они все еще стоят на перекрестке Гонвед. Яни слегка дотронулся до руки Агнеш, и они пошли дальше, к площади Кошута.

- Знаете, мы говорили как-то с Габришем, секретарем парторганизации. Говорили о том, что пока мы будем обходиться как-нибудь теми знаниями, которые у нас есть. Восстанавливать все, возводить стены, ремонтировать машины - все это мы сможем, но нам, рабочим, нужно учиться и другому - управлению предприятиями, планированию, государственному учету. Сейчас мы еще можем оправдываться - что я могу делать, я ведь не учился при господах... но это оправдание на один-два года, не больше. Теперь мы можем учиться. Четыре месяца назад я сдал экзамены за второй класс гимназии.

- А теперь? За третий...

- Да. А через полгода сдам за четвертый и за пятый классы. Чего вы улыбаетесь, Агнеш?

- Я не улыбаюсь... Так...

- Что так?

- О, это ерунда. Я подумала, как приятно смотреть на вас, даже по кончику вашего носа видно, как вы счастливы.

- А знаете, Агнеш, какими проклятиями начал я свою жизнь?

- Проклятиями?

- Я родился в ноябре девятнадцатого года, в маленьком шахтерском поселке около Шалготарьяна. Отец мой был шахтером, был красноармейцем, пришлось ему укрываться в лесу. Шахтеров преследовали в лесу, как зверей. Женщины спрятались в старой лесной хижине, но боялись ужасно, потому что, как говорили суеверные старухи, в этой хижине водятся привидения. Там и родились я и мой брат, близнецы. Мать наша очень болела, несколько недель она металась в лихорадке, была почти без сознания. Одна из шахтерских женщин как раз в это время кормила, но у нее и для своего ребенка едва хватало молока; двух младенцев, кроме своего, она не могла прокормить. И тогда...

- Что тогда?

- Моего брата назвали Лаци. Женщины нашли, что он слабее. Несколько дней его кормили чаем из листьев, выживет - выживет, нет - нет. На шестой день он умер. Матери потом сказали, что он родился с больным сердцем...

Пока они дошли до площади Петефи, оба так много узнали друг о друге...

- Агнеш, я сегодня вечером свободен. Можно пригласить вас в кино? - Я должна возвратиться в лабораторию, и, кроме того, я всю ночь сегодня буду в больнице, я заменяю ночную сестру. Если хотите, мы можем пойти завтра.

Яни пришел на другой день, пришел и вечером в воскресенье.

За эти дни их дружба окрепла - Агнеш замечала по самой себе, -если Яни не приходил, ей словно чего-то не хватало; они беседовали о разных пустяках. Яни можно рассказать все. Он с удовольствием смеялся над медицинскими анекдотами столетней давности. А как его смешили традиционные шутки над первокурсником: «Названия воспалительных процессов всегда оканчиваются на ит, цит, например пневмония». Очень его занимали студенческие истории, случаи с больными. Больные бывают сами себе врачами, на экзаменах они, жалея потеющих от напряжения студентов, шепчут им «господин доктор, у меня язва» и тем самым способствуют тому, что в ущерб человечеству больных подчас лечат даже самые отъявленные невежды. Ой, а какие типы встречаются среди обслуживающего персонала! Если бы Яни видел дядю Кулчара из анатомички! Сорок лет он подсказывает студентам, отвечающим на семинаре. Он знает названия всех мышц, всех нервов, знает все кости и сухожилия, и от него зависит, что получит тот или иной студент для препарирования: бедро, кобчик или совсем ничего не получит. После освобождения Кулчар решил немедленно вступить в коммунистическую партию - он был уверен в том, что в ближайшие же дни провозгласят коммунизм, выгонят из университета всех профессоров и он получит кафедру анатомии. Но, пока он искал две необходимые для вступления в партию рекомендации, в анатомичку пришел старый профессор и разъяснил дяде Кулчару, что для получения звания профессора нужен все-таки еще и диплом. Тогда дядя Кулчар отказался от выдающейся политической и научной карьеры и все свои силы направил на увеличение приданого для своей дочери. Он выработал строгую, даже, можно сказать, научную систему, распределил по четырем группам конечности, подготовляемые им для препарирования, и поставлял их студентам-медикам не иначе, как за муку, золото, табак. Студенты уже докладывали о махинациях дяди Кулчара и ректору и декану, но унять старика было невозможно. «Идите сами и делите справедливее, - кричал он на декана. - У меня три трупа и тысяча триста первокурсников. Что мне прикажете, убить нескольких из них? Все равно на всех даже по косточке не хватит».

Яни можно было рассказать все. С ним можно было стоять перед кино и, выворачивая все карманы, доставать из них помятые стопенговые бумажки и громко смеяться над тем, что не хватает даже на самые дешевые билеты. «Ну, тогда посмотрим фотографии», - и они рассматривали помещенные в витринах фотографии Марлен Дитрих и Чарльза Бойера. С Яни можно было прохаживаться перед строящимися домами, оглядывать леса, смотреть, как спокойно и размеренно работают каменщики, под руками которых как будто растет стена. «Я бы хотел быть и каменщиком», - сказал как-то Яни. «Вы же говорили, что всегда хотели быть формовщиком». - Да, но каменщиком тоже... И паровозным машинистом, и капитаном корабля, и даже табунщиком... У меня понемногу ко всему этому лежит душа». «Ко всему? Это, пожалуй, слишком. Сколько вы хотите прожить, Яни?» - спросила тогда Агнеш. «Я хочу жить вечно», -сказал Яни вполне серьезным тоном.

Яни иногда приносил латинский учебник и спрашивал смысл некоторых сложных предложений. Агнеш с удовольствием объясняла ему времена глаголов, предлоги и с восхищением наблюдала, как впитывал мозг Яни длинные латинские фразы, сложные гекзаметры. Как зерно, брошенное в только что распаханную целину, дает богатый урожай, так и в нем пышно произрастало все, что он изучал. Агнеш умела и любила учиться, но никогда не могла она так систематизировать изученный материал, так анализировать его, пользоваться им. Вместе с учебником латыни Яни раскрывал и карту Римской империи, вместе с aute-apud изучал древнюю историю, географию средиземноморских стран и биографии римских поэтов. Геометрия, физика влекли его с не меньшей силой.

Агнеш очнулась оттого, что кто-то стучал в двери лаборатории.

- Войдите.

- Добрый вечер, Агнеш.

Вошел Яни Хомок в мокром застегнутом до ворота пальто; он промок до нитки.

- Идет дождь?

- Посмотрите в окно, - ответил, улыбаясь, Яни.

Агнеш всплеснула руками.

- Снег идет!

- И здорово идет! На улице все бело!

- Первая мирная зима, - сказала Агнеш. - Какие большие, красивые снежинки порхают в воздухе!

- Надо было бы отпраздновать.

- Как?

- Идемте играть в снежки. Наш авторитет не пострадает от этого.

- Идемте.

Они бегали по пустынному больничному двору, топтали покрытые снегом цветочные клумбы.

- Берегитесь! - угрожал Яни. И тут же успокаивал Агнеш: - Не бойтесь.

Словно вновь вернулась пора, когда они играли в снежки на берегу Нитры. Агнеш раскраснелась, разгорячилась, глазами, ртом, носом, всем существом своим она чувствовала вкус и запах первого снега.

- Ой, как здорово было, - смеялись они оба, вытирая в лаборатории насухо руки и лица. «Пришло бы Тибору в голову играть в снежки?» -подумала Агнеш.

- А теперь за учебу. Я проверю вас по латыни, а вы поможете мне по химии. Металлы. Я ничего о них не знаю. Магнетит, гематит, лимонит... я вечно все это путаю.

- Знаете, что я вам скажу, Агнеш. Если у вас выпадет свободный день, приходите к нам на завод, в заводской лаборатории я вам все покажу. А если вы заинтересуетесь литьем, то можно как -нибудь прийти и в литейный цех. Вы даже не знаете, что я там делаю.

- Как не знаю. Я уже как-то испортила вам форму, помните?

- Я готов сделать формы десяти шестеренок, а вы можете все их растоптать, если вам так нравится, - весело сказал Яни и покраснел.

- Или целых сто. Ради вас я... - но фраза осталась незаконченной. «Вот так, в профиль, когда смеется, он похож на Тибора»... -подумала Агнеш и вся зарделась.

- Давай заниматься, - быстро сказала она.- А за приглашение благодарю. Выберу день и приду на завод.

Агнеш только сейчас впервые заметила, как Яни красив.

Когда он стоял перед плавильной печью, весь - внимание, с напряженными мускулами, а потом уверенным движением пробил лётку, поток пылающего, искрящегося металла, внезапно вырвавшийся на свободу, бросил на его лицо красноватые блики. Тонущий в полумраке литейный цех исчез, виднелись только раскаленные ковши с их страшной, бурлящей лавой. И в свете пламени резко обрисовывались контуры головы Яни: его высокий лоб, красиво очерченные губы и подбородок, широкоплечая, пропорциональная фигура.

Агнеш вздрогнула при виде хлынувшего вдруг металла; она готова была попятиться назад, хотя там, где она стояла, было не так жарко и ее не могли достать обжигающие искры.

Яни будто укротил извергающего пламя семиглавого дракона; он не сдвинулся с места, а, широко расставив ноги, стоял рядом с литейным ковшом и спокойно смотрел на свисающий с подъемного крана огромный котел, в который послушно вливался расплавленный металл. «Какой он красивый!» - и тут же Агнеш вдруг охватило чувство гордости. Она испытывала такую же гордость, как тогда, когда ходила с Тибором на концерты и ей бывало приятно видеть его безукоризненно отглаженный костюм, всегда ослепительно чистую рубашку, свежевыбритое лицо, умный лоб. Ей так было хорошо от сознания того, что Тибор - высокий, статный красавец и что в любой компании он сразу найдет нужный тон. Ей очень нравилось, что он прекрасно знает каждую симфонию и даже объясняет ее с партитурой в руках; когда они слушали в Опере «Дон-Жуана», он весь вечер мог рассказывать о трансформации легенды о Дон-Жуане от Мольера вплоть до Таннера и Бернарда Шоу. Когда же они слушали Моцарта, он говорил о сестрах Хаффнер...

Вначале она и в Яни искала то, что любила в Тиборе. Радовалась, что и Яни увлекает музыка, что и он любит учиться и с ним можно беседовать о книгах, читать стихи, восхищаясь той или иной красивой строкой. Но теперь она уже знала и чувствовала, что Янош и Тибор - это небо и земля. Они словно два противоположных полюса одного мира. Тибор возбуждает, заставляет волноваться; рядом с ним она чувствовала себя жалкой, как бы растворялась в нем и переставала существовать. Тибор умел бывать великодушным, порою же становился беспощадно язвительным; он великолепно умел полусловом сказать многое и уйти от объяснения, окрылить и отказать. Одной лишь улыбкой он мог добиться того, что Агнеш месяцами караулила его, ждала, даже не осмеливаясь упрекнуть за то, что он так долго не приходит.

Яни умел слушать и спрашивать. Но эти вопросы напоминали легкое прикосновение кончика пальца к струне, отчего она начинала дрожать и звенеть. Это будило воспоминания, воскрешало давно забытые переживания.

Латинская грамматика, вычисление площади ромба - с этого начинались их разговоры. «Как когда-то мы с Тибором переводили Петрарку и письма итальянской фирмы», - не раз думала Агнеш. Но с Тибором разговор переходил с Петрарки на «dolce stilenuovo», на архитектурные памятники Ренессанса либо на большие, всеобщие и неопределенные темы, а при слове «патер» Яни вспоминал Шомошбаню и воскресные утра, когда он пел в церковном хоре, а в памяти Агнеш оживали шахтерский поселок, шахтеры в черных спецовках, словацкие женщины в пестрых вышитых платках, группами идущие к часовне, построенной на склоне горы... С Тибором часами можно было говорить об эстетике и о том, правы ли метафизики; все свои разговоры они обычно заканчивали латинским изречением «vanitatum vanitas» * Да, в этом их различие. Тибор не верил никому и ничему. Его утонченная душа поклонялась искусству, жила без веры. А Яни Хомок, отливавший маховики и котлы, Яни, который с четырнадцати лет ел чужой хлеб и жил среди грязных, неприветливых заводских стен, любил жизнь и утверждал ее.

С Тибором было восхитительно; каждая их встреча превращалась в непрерывную дуэль чувств, от которой в крови рождалось трепетное желание; зато после встреч на душе у нее было пусто и мерзко. А когда уходил Яни, она начинала чувствовать, как ей его недостает. Она сразу спохватывалась, как много она должна была бы ему рассказать.

Яни как-то сразу вошел в ее жизнь, и Агнеш больше не хотела сравнивать его с Тибором. Когда он улыбался, она уже не думала, так ли у него сверкают зубы, как у Тибора, напоминает ли ей выражение его лица лицо Тибора... Нет, Яни совершенно иной, он такой красивый!

Яни все еще стоял перед печью.

Котел наполнился почти до краев. Тогда он медленно отступил назад и подал знак крановщику. Громадная железная цепь заскрежетала и понесла кипящий котел дальше, к первой изложнице, и в нее тоненькой струйкой полился расплавленный металл. Яни снова махнул рукой, и кран двинулся дальше.

Одна за другой заполнялись формы. В ковше уже почти не осталось металла, и он уже там не пылал; снова можно было видеть литейную, мужчин в серых комбинезонах, которые опять начинали «кормить» опорожненную печь.

- Агнеш! - услышала она вдруг. - Если вы не боитесь, подойдите поближе.

- Нет, не боюсь! - громко отозвалась она и с трепещущим сердцем поспешила к Яни, перешагивая через рельсы и железные болванки.

- Ближе не подходите, останьтесь там и взгляните-ка сюда.

Агнеш увидела небольшую форму.

- Это будет ваша.

- Моя?

- Вот, пожалуйста, здесь чертеж. Завтра вы действительно ее получите. Если удастся литье.

Чертеж изображал чернильницу с подставочкой для ручки. Сама чернильница представляла собой раскрывшуюся чашечку красивого цветка.

- И вы сумеете это сделать из чугуна?

- Еще не знаю, скоро выяснится, при отливке.

- Сколько вы работали над этим? - спросила Агнеш, разглядывая чертеж.

- О, совсем немного, пустяки... Лучше скажите, как вам понравилась работа в литейном?

- Я никогда еще не видела такой красоты, - со всей искренностью ответила Агнеш.

Фукси, учительница немецкого языка, строгим взглядом окинула класс. «А сейчас кто-нибудь проспрягает нам глагол «sich waschen» в плюсквамперфекте. Чаплар!» «Звонок, мадам!» - гудит класс. -«Еще не было звонка». - «Нет, нет, уже был, вот и сейчас звонят»... Действительно - звонок. Агнеш начала было отвечать: «Ich hatte mich gewaschen» - и вдруг открыла глаза. Фукси, учебник немецкого языка, класс - все исчезает, но звонок все еще звенит. Что это, будильник? Не может быть, ведь еще совсем темно.

Кто-то звонит.

Агнеш набрасывает на себя что попало под руку и бежит открывать дверь. В коридоре стоят двое полицейских. Им нужна Агнеш Чаплар, студентка университета.

- Это я, пожалуйста.

- Немедленно одевайтесь, пойдете с нами. Вот распоряжение о вашем приводе.

- Но в чем дело? - спрашивает Агнеш, и, как ни странно, ей ничуть не страшно.

- А в том, что, несмотря на троекратный вызов в народный суд в качестве свидетельницы, вы не явились.

- Я... я? - переспрашивает Агнеш, не зная, смеяться ли ей или удивляться. - Как вы можете обо мне так говорить?

Полицейские пожимают плечами. Им дано распоряжение, вот оно -извольте идти.

От шума просыпается мать. Она босиком выбегает из комнаты и в ужасе заламывает руки. Чтобы полицейские увели из ее квартиры ее родную дочь?! Агнеш и смеется и сердится. Она советует матери спокойно ложиться, вышло какое-то недоразумение; она сейчас же пойдет в полицию, и там все выяснится.

Пять часов утра. Густой ноябрьский туман плотно окутал дома. Агнеш, зябко поеживаясь, шагает рядом с двумя полицейскими в районное отделение. Улица еще спит, только привратница смотрит ей вслед изумленными глазами.

В полицейском отделении ее «принимает» сонный дежурный. Он любезно приглашает Агнеш присесть, потом удивленно вскидывает на нее взгляд.

- Привет, Агнеш!

- Привет, Карчи! Вот те на!..

Карчи Берень, дежурный лейтенант, смеется.

- Чему ты удивляешься? Все в Мадисе знают, что я поступил в полицию. А ты? Чего хотят от тебя?

- Это и я хотела бы знать, - отвечает Агнеш и смотрит на посерьезневшего, возмужавшего Карчи Берень. Вот кем заделался юный рифмоплет!

- Подожди-ка, я загляну в дело... Ты не явилась для дачи свидетельских показаний?

- Послушай, я говорю совершенно серьезно: я никогда не получала никакой повестки.

- А может быть, кто-нибудь другой принял их от твоего имени?

- Не может быть.

- Тогда это - девять тысяч восемьсот семнадцатое.

- Что?

- Девять тысяч восемьсот семнадцатое свинство.

- Не понимаю.

- Охотно объясню тебе. Ты бывала на заседаниях народного суда?

- Нет, ни разу.

- Если есть охота слушать, то я расскажу тебе, как это выглядит. Агнеш рассмеялась.

- У меня столько свободного времени, сколько вы мне здесь дадите.

- Сие от меня не зависит, - оправдывался Карчи. - Если бы дело только за мной, я сказал бы тебе: отправляйся домой и ложись спать... Словом, в народном суде ежедневно разбирают две дюжины дел. Вернее, разбирали бы, но... половина вызванных свидетелей не приходит.

- Ну, если так вручают повестки...

- Так, а то и хуже.

Карчи Берень встал и, заложив руки в карманы, принялся расхаживать взад и вперед по комнате.

- Ты пойми, Агнеш: наша обязанность - поддерживать порядок, преследовать преступников. Вообрази, сколько происходит краж, ограблений. Подумай о множестве молодых парней и девушек. В течение нескольких лет не было нормальной учебы, одни воздушные тревоги, фронт, бегство... Голодные, они усваивали от наших нилашистских друзей то, что достаточно иметь оружие -остальное ты приобретешь с его помощью. А что теперь с этими ребятами? Вы на заводах и в университете знаете только работу, стройку. А наш долг, наша обязанность - ограждать вас от всяких преступлений и опасностей... Господа реакционные министры, конечно, не посмеют сказать, что мы не нужны, что не нужна демократическая полиция. Они просто- напросто делают из нас курьеров и посыльных.

- А что будет со мной?

- Тебе, Агика, я дам хорошую книжку, ты посидишь вон в том кресле, а в десять часов полицейский отведет тебя на заседание суда; там он тоже будет по всем правилам следить за тобою, чтобы, пока не придет твоя очередь давать свидетельские показания, ты не смылась. Что поделаешь? Если тебя это не устраивает, можешь подать жалобу дежурному прокурору или написать в газету.

- И напишу... Потому что это издевательство!.. В десять часов начинается заседание, а в пять часов вы поднимаете меня с постели. Хотя с восьми до десяти я могла бы еще быть в университете.

Карчи Берень засмеялся:

- В пять утра? Мы еще пощадили тебя, так как ты молодая женщина и за тобою нет преступления... А ты думаешь, если полиция днем пойдет по квартирам, чтоб привести нужных ей людей, она застанет кого-нибудь дома?

- Да ты хоть по крайней мере скажи, кто тот прохвост, который распорядился о моем приводе.

Карчи просмотрел кипу документов.

- Ты сегодня с ним встретишься, он будет вести заседание. Доктор Рабаи, председатель народного суда. Послушай, если хочешь спать, приляг на диван, я дам тебе одеяло. Могу угостить хлебом со смальцем.

В дверь постучали.

Вошел молодой полицейский в штатском с красно-бело-зеленой повязкой на рукаве. Он доложил, что задержали и привели на допрос участников уличной драки.

- Мне выйти? - спросила Агнеш.

Карчи Берень расхохотался.

- То есть как это выйти? Ты снова забыла, что ты здесь пленница, с твоего милостивого разрешения.

- Тогда прикажи запереть меня в камеру, ладно?

- Ну, нет, так далеко мы не зашли. Однако, кроме шуток, оставайся преспокойно здесь. На вот, возьми, пожалуйста, одеяло и спи.

- Я все равно не смогу заснуть, - заявила Агнеш, а через минуту уже спала; спала она до тех пор, пока Карчи Берень не разбудил ее.

- Агнеш, пора на заседание суда.

- Карчи, сделай одолжение, позвони в редакцию «Свободной печати», пусть передадут Кати Андраш, чтобы она, если сможет, пришла на судебное заседание.

- Ага, боишься, что без нее тебя определят на казенные харчи и квартиру, не так ли? Ладно, порядок. Вызову Кати. До свидания.

Полицейский оказался обходительным парнем; в трамвае, сидя рядом с Агнеш, он делал вид, что они случайно оказались вместе. Тем не менее это была кошмарная поездка. Когда они вышли на улице Марко, моросил мелкий холодный дождь; они шагали по лужам. Агнеш готова была заплакать. Вообще-то все чепуха: и привод и свидетельские показания - пустая формальность. И все же она чувствовала себя ужасно. Чтобы теперь, через год после освобождения, ее сопровождал полицейский, чтобы тот строй, ради которого она живет, пусть даже одно мгновение, но держал ее под арестом?! Она едва сдерживала желание побежать стремглав, помчаться по улице Марко, через площадь Лайоша Кошута и броситься в Дунай, погибнуть, но не переживать этот позор... Словно в кошмарном сне поднималась она по мрачной лестнице здания, видела и не видела неприветливые высокие двери, суетящихся людей, арестованных, шагающих в окружении охраны, бледных, расстроенных свидетелей. «Как трудно, наверное, быть судьей», -подумала она при виде всего этого. Агнеш впервые в жизни была в суде. В коммерческом училище она, правда, изучала право, могла цитировать из Трипартитума целые страницы, знала, какие законы издали Кальман Книжник и Мария Терезия, как надлежит поступать с неплательщиком векселей, разбиралась в том, что такое сервитут и как протекает судебное разбирательство уголовного дела, но никогда не смогла бы представить себе, какие чувства обуревают того, кто сидит на скамье подсудимых, что чувствует прокурор, когда формулирует обвинение, каковы ощущения свидетеля, приведенного в суд через полицию. А как будет хорошо, когда отпадет нужда в судах, когда человек не сможет посылать в тюрьму или на смерть другого человека; если бы можно было уже сейчас отрешиться от подобных приговоров, смыть грязное пятно фашизма, восстановить справедливость во имя тех, кто безвинно пролил свою кровь... Однако зачем понадобилось приводить ее в суд!?

- Второй этаж, тридцать первая комната, - проговорил полицейский, -прошу пройти сюда.

На втором этаже, не доходя до тридцать первой комнаты, коридор расширялся. Там под окном стояла длинная скамья, на которой, впрочем, никто не сидел. Зато много людей толпилось в дверях зала заседаний - читали вывешенный листок, на котором излагался порядок разбора дел: в восемь часов - дело об антинародной деятельности доктора Золтана Файда, в одиннадцать часов - разбор дела об антинародной деятельности Эмиля Паланкаи младшего.

- Ну, это будет продолжаться до вечера, - убежденно сказал полицейский.- Садитесь, пожалуйста.

Агнеш села, осмотрелась, но тут же мучительно покраснела: перед доской объявлений стояли ее знакомые: доктор Ремер, разговаривавший с Татаром, и Тибор, при виде которого у Агнеш остановилось дыхание. Она готова была провалиться сквозь землю. Так встретиться с Тибором! Под надзором полицейского.

Тибор тоже заметил ее и уже издали закивал ей.

- Целую руку, Агнеш. Могу я подсесть к вам?

- Если разрешит товарищ полицейский. Я ведь - узница. Полицейский усмехнулся

- Не принимайте, пожалуйста, так близко к сердцу эту пустяковину. Вот сейчас господин председатель распишется, что принял барышню, и я сразу уйду.

- Вас «продали»? - весело поинтересовался Тибор. - Колоссально!

- Хоть вы-то уж не злите меня, - проговорила Агнеш, но тут же рассмеялась: - Этот привод объясняется тем, что я не явилась как свидетельница, несмотря на неоднократные вызовы.

- У меня дела обстоят получше. Мне четыре раза морочили голову -вызывали на заседание комиссии по чистке и проверке нашего банка, но заседание систематически откладывалось.

- Пусть меня только вызовут... первое, что я сделаю, - это потребую записать в протокол мою жалобу.

- Где уж там жалобу подавать? Когда до вас дойдет очередь, будет уже половина второго, если не половина третьего, а то и больше. Вы проголодаетесь, вас будет мучить жажда, и вы обрадуетесь, если сумеете быстро освободиться. На все вопросы вы будете отвечать: «Не знаю», «Я там не была», «Это меня не касается».

- Не стану я так отвечать! Даже если меня продержат до завтрашнего утра, я и тогда потребую занести мою жалобу в протокол.

- Примите уверения в совершеннейшем к вам почтении, если вы так сделаете. Но я не верю в это. Вы знаете, какой это старый трюк запугать, ожесточить, истомить свидетелей обвинения?

Агнеш в глубине души сознавала, что Тибор прав, но ее обуревало неприятное чувство. Разумеется, ведь и «мы» ругаем то, что порочно, что плохо. «Мы» - это Мадис, студенты, Яни Хомок и ему подобные. Но ругаем как-то по-иному, хотим иного. Настороженным ухом Агнеш улавливала в голосе Тибора нотки отчужденности. Тибор не столько осуждал то плохое, что было в народном суде, сколько высмеивал все, выступал против всего. Агнеш было больно сознавать это, сначала она злилась, потом стала защищать неприветливый суд, куда ее привели - спору нет - насильно.

- Вы только посмотрите, Агнеш, что творится здесь именем народа? Прошу прощения, товарищ полицейский, вы курите?

- Спасибо, - отозвался полицейский, но не протянул руки к портсигару Тибора. - Сейчас я воздержусь.

- Но арестованную я могу угостить булочкой с сыром?

- Пожалуйста.

- Благодарю, я не голодна.

Тибор пожал плечами, сел на подлокотник коричневой деревянной скамьи и продолжал рассуждать.

- Нужно разделаться с преступлениями фашизма. Правильно, однако как это выглядит в действительности? Подлые дела Салаши или Имреди всем известны, равно как и преступления полковника Мураи, который пустил «в расход», наверное, человек пятьсот. Но с ними уже покончено. А вот привлекают к ответственности парня из охранной роты, который на Украине загонял на деревья евреев из рабочих рот и до тех пор не разрешал им сойти, пока, замерзшие, они замертво не сваливались сами. Ведь тот парень может выставить двадцать свидетелей, которые подтвердят, что втайне он разрешал им продавать хлеб личному составу рабочих подразделений, что, кроме того, он достал для троих отпускные листы и что жена его прятала у себя на квартире дезертиров. Вы, Агнеш, были в Пеште во время осады и кое-что могли видеть сами. Двенадцати-тринадцатилетние мальчишки с оружием в руках конвоировали людей, мучали и потом убивали их. А теперь что нам с ними делать? Повесить их? Как будто нельзя. А ведь они убийцы. Или сказать: «Все в порядке, сынок, возвращайся-ка в школу»... И этого нельзя. А свидетельские показания? У каждого нилашиста был свой еврей, у которого он не стал отбирать подштанники и которого он пригласит в качестве спасительного свидетеля. А вконец запутанные отношения? Люди отправляют друг друга в тюрьму за то, что в прошлом враждовали между собой -соседи по квартире, должники и кредиторы, тещи и зятья, - другие выгораживают друг друга, следуя правилу: «Сегодня ты меня, а завтра я тебя», либо потому, что были сообщниками в неблаговидном деле, или же как старые друзья, члены одной и той же партии... Если кого-нибудь «накроют» при ограблении магазина, он получит пять лет, а если кого-то другого не смогли уличить в том, что он содрал кожу с тридцати живых партизан, то его назначат начальником отдела в министерстве юстиции...

- Разумеется, это совсем не так, правосудие не может основываться на том, что преступление не наказуемо, если преступник не пойман с поличным. Если тонет корабль, то капитан спасательного судна не вправе сказать: «Я не стану вытаскивать из воды ни одного человека, ибо всех я все равно не смогу спасти; а вдруг мы растратим наши силы на самых никчемных людей».

- Ух, ну и научились вы спорить! И все же поверьте мне, что родственники и друзья обелят начисто Паланкаи, а с вами для того проделали эту комедию, чтобы отбить у вас охоту сказать о нем невзначай что-нибудь плохое...

- Вы тоже свидетель?

- Избави бог. Я не вмешиваюсь ни во что. Я пришел сюда исключительно ради дядюшки Императора, так как после окончания судебного заседания мы вместе с ним и управляющим фирмы Татаром должны будем зайти в Национальный банк для обсуждения девиз. Вот, скажем, управляющий фирмы Татар. О нем, наверное, не каждый знает, какой он подлец? Но для лондонцев он кое-что сделал, например...

Тут он скосил глаза на полицейского, потом одумался.

- Словом, Император получил письмо, что, дескать, то, что было, то прошло, а Татар как управляющий необходим. И с тех пор они лучшие друзья. Кстати, когда вы были последний раз в конторе?

- Очень давно. В августе я ушла с работы и с тех пор больше не была там.

- Вы знаете, что Анна Декань уехала в Лондон?

- Нет, не знаю.

- Благодаря Марике Эдженси. Домашней работницей.

- Что, эта девица с ума сошла?

Тибор рассмеялся.

- Бог ты мой. Марика Эдженси зарабатывает на каждой венгерской девушке пять-шесть фунтов стерлингов. За эту плату она доверительно нашептывает каждой, что в Лондоне прислуга считается чуть ли не членом семьи. Представьте себе: стать почти что членом семьи в доме чистокровного англичанина! Работы очень мало, ибо лорды и леди, поедая свои завтраки, предпочитают пользоваться руками, не желая грязнить посуду и утруждать Марик. Кроме того, в каждой английской семье есть высокий блондин лет двадцати восьми, Фред или Тед, который обязательно влюбится в Марику, и страдающая печенью девяностопятилетняя Кэтти Оунт или Бэтти Оунт, которая оставит милой венгерской девушке свое имение в Старом Уэльсе... И в конце концов куда милее драить шваброй пол в Лондоне, чем быть бухгалтером или счетоводом в Будапеште. Разве не так? В Лондоне шесть миллионов жителей, и там люди ходят не по какому- то Кольцу Терезии, а по Пикадилли, и даже трехлетний лондонец знает по-английски больше, чем двадцатитрехлетняя Анна Декань... Погодите-ка, Агнеш, я узнаю, что возвещает там эта томная жирафа...

«Томная жирафа», долговязая очкастая женщина, стояла в дверях зала заседаний и крикливо вопрошала, почему свидетели по делу Паланкаи не спустились в восьмую комнату первого этажа, хотя им должно быть хорошо известно, что судебное заседание состоится там.

- Откуда нам знать? - вкрадчиво спросил Тибор.

Однако «жирафа» не ответила, а, повернувшись на каблуках, захлопнула за собою дверь.

Татар и доктор Ремер заспешили вниз по лестнице; они даже не обернулись и не поздоровались с Агнеш. Тибор выждал, пока полицейский «для верности» переспросил, спускаться ли им на первый этаж, и пошел вместе с Агнеш.

На первом этаже, у входа в зал заседаний, уже ожидала целая очередь знакомых и незнакомых лиц. Гизи Керн и Тери Мариаш радостно кинулись к Агнеш.

- Меня с почетным эскортом доставили на прошлое заседание, -сообщила Мариаш, - но заседание отложили. Я настояла, чтобы мою жалобу занесли в протокол.

- Я попросила связаться с редакцией «Свободной печати» и передать, чтобы Кати Андраш, если сможет, пришла сюда - пусть она опишет все это свинство.

Гизи засмеялась.

- Легче дышится тому, у кого есть друг на Олимпе. Ты думаешь, газета заступится за каждого, кого незаконно тащат в полицию? Любопытно, как будет защищаться Паланкаи, оставаясь на свободе или под стражей? Ведь пока что ты одна под надзором полиции...

- Свидетели по делу Паланкаи, заходите! - объявил служащий по залу. Полицейский встал.

- Прошу следовать за мной.

Агнеш в кинофильмах видела судебные залы: за высоким столом восседали судьи в мантиях. Вместо просторного зала ее ввели в тесную служебную комнату.

За длинным столом, покрытым зеленым сукном со следами чернильных пятен, сидели члены суда. Низенький мужчина, очень старый и беззубый, протянул руку за повесткой.

Полицейский доложил.

- Ах так, ну, конечно, - зашамкал беззубый, которого остальные величали господином председательствующим.

- Прошу меня выслушать, я протестую против этого привода, -заявила Агнеш. - Пожалуйста, занесите в протокол...

Председательствующий пожал плечами.

- Меня не интересует ваш протест.

- Я гражданка свободной Венгрии. Никто не имеет права поднимать меня на рассвете и вести в полицию, то есть вести силой, как какого-то преступника. Я протестую против злоупотребления официальной властью.

- Вы не явились, несмотря на три повестки.

- Я не получала никаких повесток. Иначе, могу вас заверить, я явилась бы, даже получив извещение на видовой открытке.

- Прошу вас, не будем изощряться в остроумии.

- Я не собираюсь изощряться в остроумии. Но я считаю возмутительным, что без всякого предварительного оповещения или уведомления меня приводят в полицию и вынуждают оставаться в этом заведении целое утро, тогда как мне надо быть в университете. Я хочу видеть предыдущие повестки.

- Вы не имеете права требовать это.

- Нет, я, несомненно, имею на это право.

- Свидетель имеет право на это, - заметил сидящий с правого края молодой человек.

Председательствующий пожал плечами.

- Пожалуйста.

И он протянул Агнеш три повестки.

Агнеш взглянула на белые бумажки и возмущенно воскликнула:

- Но ведь... на этих двух нет даже расписки лица, принявшего их! Здесь и слепому ясно, что их никогда не вручали.

- На третьей есть, - с невозмутимым видом проговорил председательствующий.

- Да, но это не моя подпись.

- - Я не специалист-графолог.

- Но здесь стоит не моя фамилия: «Приняла Анна Пензеш».

- Это наверняка ваша соседка, - сказал председательствующий, начиная нервничать.

- У нас в квартире нет соседей. Да и в доме не проживает женщина, которую звали бы Анна Пензеш. Итак, я не получила и не могла получить никакой повестки. Следовательно, мой привод незаконный.

- Это уж мне позвольте знать, законный он или нет.

- Да, но если подпись не моя...

- Это нас не интересует.

- С таким же успехом человека можно расстрелять по обвинению в дезертирстве из армии на том основании, что кто-то другой принял его повестку о мобилизации.

- Могут и расстрелять.

- Прошу занести мою жалобу в протокол.

- Вы мне указываете, что я должен заносить в протокол.

- Я требую, чтобы в протокол занесли жалобу о том, что мне нанесено оскорбление.

- После судебного заседания вы имеете право подать свою жалобу дежурному судье.

- И подам.

- Пожалуйста, а сейчас выйдите в коридор и подождите, когда до вас дойдет очередь, - отрезал председательствующий Рабаи и повернулся к полицейскому. - А вы можете идти.

Было уже далеко за полдень, когда началось заседание. «Тибор окажется прав», - подумала Агнеш, все с большей и большей неприязнью оглядывая коридор народного суда. Сумрачный, грязный коридор, высокие коричневые двери, суетящаяся, переговаривающаяся и перешептывающаяся людская масса, толчея - все это вызывало разочарование. Агнеш так представляла себе народный суд: в огромных мраморных залах сидят лучшие представители народа и вершат суд над преступниками свергнутого режима. Тем, которые совершили тяжелые преступления, они выносят приговор на основании суровых и справедливых законов; те же, чьи руки не запятнаны кровью, раскаявшись, просят, чтобы общество вновь приняло их в свою среду и дало возможность искупить свои преступления. Вместо шамкающего беззубого председательствующего она представляла величественных судей... «Разумеется, я потому все это чувствую, что со мной так по-свински обошлись; но как я могу относиться с доверием к их суду и приговору, если они распорядились о моем приводе на основании неотправленных даже повесток?»

- Агнеш, пойди-ка сюда.

Гизи Керн схватила Агнеш за руку и потянула к нише одного из окон. - Сообщаю тебе, что наше предприятие отказалось от своего иска против Паланкаи.

- Не валяй дурака.

- Именно так: взяли обратно. И, кроме того, адвокат Паланкаи - он же зять Татара. Вот он и посоветовал отказаться, ибо боялся, что Паланкаи потащит за собой и Татара. А Татар поклялся: если попадет в беду, он расскажет все о шведском экспорте и о валютной субсидии и посадит рядом с собою и Ремера. Тогда Император подал новое заявление, в котором утверждает, что заводская автомашина никогда и никуда не пропадала, что Паланкаи не ходил в нилашистской форме, Карлсдорфер под присягой показал в полиции, что в него никто никогда не стрелял. С рождественских праздников он лежал в подвале с воспалением легких... Кроме того, они раздобыли врачебную справку, согласно которой Эмилька страдает больным воображением и поэтому выдавал себя за важного нилашиста, хотя в действительности никогда не занимался политикой. Эмилька тоже взял назад свои показания, данные в полиции...

- Из этого следует?..

- Из этого следует: что бы ни говорили о Паланкаи ты, или я, или Тери, его все равно оправдают и он попадет в рай. К слову сказать, Император уже обменялся письмами с Паланкаи старшим по вопросу каких-то экспортных поставок в Швейцарию и Италию. Если тебе не известно, то знай, что своим сегодняшним приводом ты обязана Татару: это он так устроил, что тебе трижды не вручались повестки, а на четвертый раз тебя привели с полицейским. Это -чтобы у тебя было получше настроение.

- Но тогда к чему вся эта...

- У нашего барича Эмиля будет письменное свидетельство о том, что он демократ. А у Татара и Ремера удостоверения, что они выполнили свой патриотический долг и передали народному суду имевшиеся в их распоряжении документы об антинародных преступлениях. Когда-нибудь они еще могут сыграть на этом.

Время близилось к трем, и Агнеш, у которой голова кружилась от голода, вся кипела от ярости. Мало того, что ее привели сюда в пять утра, она еще, пожалуй, опоздает на вечерние практические занятия по анатомии!

- Гизелла Керн!

Ну, наконец-то. Гизи вызвана; теперь уж и ее скоро вызовут на допрос. Коридор опустел; Тибор тоже вошел в зал, чтобы послушать. Агнеш прохаживалась перед дверьми зала суда, ей было слышно каждое слово.

«Это запрещается», - подумала она и все же с любопытством прислушивалась.

- Не было ли между, вами тяжбы или вражды, не состоите ли вы в родственных отношениях?..- бубнил, шамкая, председательствующий.

- Нет.

- Предупреждаю вас, что вы обязаны показывать только чистую правду. За ложные свидетельские показания закон.

- Понимаю, - слышит она голос Гизи.

- Видели ли вы Эмиля Паланкаи в нилашистской форме?

^- Да.

- Сколько раз?

- Несколько раз.

- А точно?

- Не знаю.

- Итак, свидетельница не знает, видела ли она Паланкаи в нилашистской форме.

- Прошу прощения, я этого не говорила. Я видела его в нилашистской форме, но не знаю, сколько раз.

- Уверены ли вы в том, что эта форма была нилашистской?

- Мне так кажется.

- Вам кажется или вы уверены?

- Мне кажется.

- Почему вам так кажется?

- Потому что она была из черного сукна, а на рукаве - повязка со скрещенными стрелами.

- Откуда вы знаете, что это была нилашистская нарукавная повязка?

- Потому что и остальные нилашисты носили такие же.

- А вы знаете по именам и каких-либо других нилашистов?

- По именам нет.

- Итак, свидетельница не была знакома с нилашистами, а следовательно, не может определенно сказать, какова нилашистская форма.

- Нет смысла мусолить это; здесь есть более важный вопрос, -проговорил глубокий мужской голос. - Знали ли вы о том, что Паланкаи в рождество хотел оставить Будапешт?

- Никак нет, на рождество я не ходила в контору.

- Благодарю, больше у нас вопросов нет. А у вас, господа?

- Нет. Нет. У меня тоже нет.

- Обвиняемый, желаете ли вы спросить что-нибудь у свидетельницы?

- Да. Желаю. - И Агнеш через дверь с изумлением узнала немного охрипший голос Эмиля Паланкаи.

Мгновение было тихо. По-видимому, Гизи была несколько удивлена.

- Что вы хотите спросить у меня?

- Гизике, помните? Вы хотели учиться дальше, но вам мешало происхождение. Помните, я дал вам на время учебник латинского языка и свои университетские конспекты по философии, не так ли?

- Верно. Вы одолжили мне еще и учебник по математике. Но я не понимаю, почему это так важно сейчас?

- Это весьма важно, - вновь услышала Агнеш голос председательствующего Рабаи. - Это доказывает, что господину Паланкаи были присущи редкостные общественные добродетели, демократические взгляды, что он не был заражен антисемитизмом... Свидетельница может идти. Дознание мы на этом заканчиваем, других свидетелей мы допрашивать уже не будем. Слово за господином прокурором.

«Вот перед нами стоит молодой человек, почти юноша. В чем его преступление? Ни в чем. Он был лишь статистом в опереточном спектакле, где все танцевали, кружились, кутили, неистовствовали. В чем же наша задача, досточтимый народный суд? Воспитание и прощение...»

- Не сердись, Агнеш, мне только сейчас передали твою просьбу, -услышала Агнеш совсем рядом. Она обернулась. Сзади стояла Кати, слегка запыхавшаяся. - Я бежала.

- Ты прелесть, Катика, но Паланкаи оправдывают уже и без твоего вмешательства.

- Этого нилашиста, о котором ты столько рассказывала в шляпном салоне? Потрясающе!.. Но в этом деле мы вряд ли что сможем предпринять. Пошли, Агнеш.

- Я подожду остальных. Здесь Гизи Керн - ее тоже вызвали, -поспешно добавила Агнеш и покраснела. - А потом я должна спросить у судьи, могу ли я наконец идти, чтобы меня снова не привели под конвоем.

- Я зайду к дежурному судье, он во второй комнате бельэтажа; там я подожду тебя, ладно?

А тем временем в зале заседаний уже отзвучала речь обвинителя. Выступил и защитник, который изложил все то хорошее и прекрасное, что полагалось сказать защитнику. Был подчеркнут мужественный характер Паланкаи, который, стремясь к исправлению своих заблуждений, ушел в демократическую армию. Он любящий и верный сын своей матери. Успешно учится в университете. Нам нужна такая молодежь... «Словом, через возмещение ущерба и исправление - к высокой награде и назначению на должность статс-секретаря», - прошептал Тибор Кеменеш Терезии Мариаш.

Воспользовавшись правом последнего слова, Паланкаи подчеркнул свою невиновность, после чего председательствующий Рабаи объявил перерыв. Агнеш подбежала к нему.

- Ах да, вы можете идти. Если вам угодно, можете подать жалобу. Дежурный судья немедленно принял Агнеш Чаплар и Кати Андраш.

- С товарищем Андраш мы старые друзья. Каким ветром вас занесло?

- По вопросу жалобы, - проговорила Агнеш, красная, как пион.

- Прошу садиться, мы сейчас же составим протокол. Почему вы так расстроены?

Агнеш прорвало:

- В пять часов утра меня подняли с постели, а сейчас - три четверти четвертого. Мне загубили целый рабочий день, а во мне даже не было необходимости. И вообще для меня ясно - если бы я пришла не с Кати, то вы тоже не были бы со мною так любезны.

- Агнеш!.. - ужаснулась Кати.

Судья расхохотался. Это был уже пожилой человек, с седыми, как снег, волосами, костистым лицом. Правда, у него были здоровые неиспорченные зубы и темно-голубые глаза, не нуждающиеся в очках, и от этого он казался еще молодым.

- Расскажите по крайней мере, что у вас на душе. Поверьте мне, если бы вы пришли и одни, я все равно сделал бы все, что вы потребовали бы. После того, что вы сказали, я не вижу оснований восхищаться народным судом. Но знаете, барышня Чаплар, в девятнадцатом году, когда вас еще и на свете не было, я уже был студентом юридического факультета. И с тех пор я все ждал, чтобы наступило такое время, при котором у нас будут судить не на основании изъеденных ржавчиной кодексов Вербеци, и наше правосудие перестанет означать защиту привилегий и освящение эксплуатации бедных. В течение нескольких недель нельзя осуществить смену всего государственного аппарата. И в нем много приверженцев старого режима. Если еще находится такой состав суда, который плохо работает, мы так или иначе должны разоблачать его, но все судопроизводство... Вы кто по специальности?

- Я студентка медицинского факультета.

- А врачи все честные?

- Ой, да что вы!

- И, однако, вы не станете утверждать, что каждый врач только в том случае по-серьезному займется пациентом, если последний приведет с собой корреспондента газеты...

- Простите меня, я вела себя так необдуманно. Прощаясь, судья протянул ей обе руки.

- Вашу жалобу мы срочно рассмотрим. И я обещаю, что мы не будем поднимать вас в пять часов утра, чтоб сообщить вам ответ.

Когда они спускались по лестнице, Агнеш подмигнула Кати.

- Сейчас последует сентенция, не так ли? Что я и теперь опрометчива в суждениях...

- Не я это говорю, ты сама это сказала, - рассмеялась Кати и дружески подтолкнула в бок Агнеш.

Запаздывала, запаздывала весна.

А ведь уже было несколько хороших солнечных дней. Да, вот и первого февраля - Агнеш прекрасно помнит это - улица купалась в солнечном свете, колыхались на ветру разноцветные знамена, приветствовавшие рождение Республики.

И вот сейчас снова стало холодно, несмотря на то, что был март, подули жестокие ветры.

Холод пробирал до самых костей.

В кино тоже было холодно. Студенты-медики сидели в пальто и шапках, и тем не менее у них зуб на зуб не попадал. И все же, разумеется, здесь было во сто раз приятнее, чем в полуразрушенной аудитории с выбитыми стеклами. А кроме того, в аудитории не уместилась бы и четверть всех студентов. Так по крайней мере несколько сот студентов могли видеть на экране демонстрируемые в увеличенном виде разрезы и сечения, которые в противном случае смогли бы разглядеть только сидящие в первых двух рядах. Старый профессор - тоже в меховой шапке и небрежно застегнутом зимнем пальто - давал пояснения, хрипло покашливая при этом.

- Третий учебный кружок! - крикнул Полтаваи, когда после лекции все студенты гурьбой выходили из зала. - Ко мне! Соорудим чаек!

- Если бы у меня было сто тысяч пенге, я бы купил одну обжаренную картофелину.

- Что такое одна обжаренная картофелина?! Проглотишь и не заметишь.

- А совсем не обязательно ее есть. Главное - понюхать, потрогать, пощупать, пока она горяча.

- Ха-ха, у нас у всех вместе не найдется ста тысяч пенге,-включилась в разговор высокая, светловолосая медичка. - У меня, во всяком случае, в течение длительного срока не будет денег. Вчера сократили мою должность - подсобной сестры в операционной.

- Почему?

- Потому что из-за нехватки угля мы не оперируем.

- А как же неотложные операции?

- В холодной как лед операционной больной все равно умрет. Так пусть уж он спасется хоть от операционного ножа...

- Ты останешься с нами, Агнеш?

- С вами, - ответила Агнеш и немного разочарованно поглядела вокруг.

Из кино лился поток студентов.

- Чаплар! Тут ищут Чаплар! - раздалось несколько голосов.

«Неужели это Яни? Как же так, ведь на этой неделе он работает во второй смене?» - на губах у Агнеш невольно мелькнула улыбка. Однако Яни нигде не было видно.

У входа в кино стоял Тибор. Заметив Агнеш, он еще издали приветливо помахал ей рукой.

- А я искал вас дома, Агнеш; ваш братец сказал мне, что я найду вас здесь! Пройдемся немножко?

Дул резкий холодный ветер, и все же это был весенний ветер; он гнал по небу облака, покрывал рябью лужи на тротуарах, тряс ветви деревьев, на которых под коричневой кожицей уже наливались почки. В такую пору неплохо побродить.

В глубине души Агнеш чувствовала, что следует отказаться: у нее нет времени, и она не пойдет. А еще честнее было бы сказать прямо, чтоб он больше не приглашал ее, так как это лишено всякого смысла. Да, нет никакого смысла в том, что он раз в полгода неожиданно появляется на ее горизонте, приглашает погулять или на концерт, терзает ее, будит в ней былые чувства. Что ему от нее нужно? Хочет жениться на ней? Или сделать своей любовницей? Либо просто хочет убить с нею от скуки несколько часов? Но Агнеш сознавала, до боли чувствовала, что никогда не скажет этого Тибору, что даже эти случайные минуты нужны ей, нужны эти бесцельные прогулки, ничего не значащие разговоры. Нужен голос Тибора, прикосновения его руки, - хотя она и испытывает угрызения совести: ведь об этой встрече она не скажет Яни, потому что есть в ней что-то такое, - хотя она не намерена разрешить Тибору даже невинного поцелуя, невинной ласки, - и все же есть в этой встрече что-то не совсем чистое.

Долгие минуты они шли молча.

В конце концов Тибор заговорил.

- Я хотел бы попросить вас кое о чем, Агнеш. Ведь вы, кажется, в дружеских отношениях с этой журналисткой, с Каталин Андраш, не правда ли?

Агнеш почувствовала такое разочарование, что еле смогла ответить. Словом, и эта прогулка - не ради нее самой.

- Да. Каталин - моя хорошая подруга.

Тибор не заметил ее испортившегося настроения.

- У нас с ней весьма неприятное дело. Не у меня, а у моего дядюшки, доктора Пала Кеменеша. Конечно, наперед нельзя знать, для кого оно в конце концов окажется неприятнее: для моего дядюшки или для фрейлейн Андраш. Во всяком случае, следовало бы предупредить ее, чтобы она не поступила необдуманно...

- Я не понимаю.

- Сейчас все объясню по порядку. - И Тибор ближе склонился к Агнеш, желая взять ее под руку. Но Агнеш не приняла его руки.

- Мой дядюшка - очень честный, порядочный человек, - продолжал Тибор, несколько менее уверенно. - Знаете, в прошлом он был членом правления Венгерского сахарного треста, имел несколько акций. Он и сейчас постоянный советник по правовым вопросам Итальянского банка.

- Он адвокат?

- Почему вы спрашиваете об этом с таким пренебрежением?

- Я не люблю адвокатов.

- О, моего дядюшку вы наверняка бы полюбили. Видите ли, я не хочу здесь петь ему дифирамбы, но вы можете представить себе, насколько он честен политически, если вплоть до сорок четвертого готов был совместно работать со своим коллегой-юристом, неким Сентмарьяи, которого, как еврея, исключили из коллегии защитников.

- Сентмарьяи? - нахмурила брови Агнеш. - Знакомая фамилия.

- Он жил на улице Бенцур, весьма порядочный человек. Я тоже хорошо знал его, - сказал Тибор. - А во время осады я даже побывал у него - нужно было отпечатать один фальшивый документ. В тот же день беднягу забрали.

- Вот как! - воскликнула Агнеш, но тут же прикусила губу, проглотив то, что хотела сказать. Выходит, она все-таки не ошиблась: на той записке она видела тогда почерк Тибора. И она, она печатала для Тибора удостоверение о его службе на военном предприятии. Тибор даже не подозревает этого. Что было бы, если бы она сказала ему? Но она ничего не сказала, только улыбнулась той приятной улыбкой, которой одаряют тех, к кому обычно питают особенно добрые чувства.

Тибор и этого не заметил.

- У моего дядюшки Пала есть доходный дом на улице Вендель. Во время осады дом сильно пострадал. Бедный старик починил его, насколько было возможно. Все свои ценности он обратил в деньги, можете себе представить, что речь идет не о двух крейцерах. Пришлось привести в порядок и квартиру и контору... Разумеется, жильцов дома тоже можно понять. Крыша протекает - впрочем, теперь уже все равно наступает весна. Вот, смотрите, Агнеш, свидетельство инженерно-строительной конторы.

Агнеш немногое поняла из всего этого, однако она взяла у Тибора документ - справку районной ремонтно-строительной конторы о том, что доктор Пал Кеменеш, владелец дома № 9 по улице Вендель, устранил в указанном доме все повреждения, которые угрожали жизни жильцов, и производить дальнейший ремонт не обязан.

- Конечно, рано или поздно, дом все равно придется капитально ремонтировать, тем более, что лед, ветер и дождь разрушают и без того изрешеченную крышу. То, что сегодня он мог бы сделать за миллион пенге, завтра может обойтись в такую сумму...

- Но я до сих пор еще не понимаю, о чем идет речь, - проговорила Агнеш, начиная терять терпение.

- Ваша подруга Каталин по жалобе жильцов выезжала в дом по улице Вендель и собрала там данные - материал для статьи: не действует прачечная, на чердаке нельзя сушить белье, словом, не знаю, что еще там. И я понимаю ее точку зрения. Фрейлейн Андраш - коммунистка, ей нужно представлять интересы простых маленьких людей, и она хочет быть популярной; поэтому она, разумеется, напишет такую статью, чтобы этот старый ростовщик с грязной душой, - добавлю к тому же - и адвокат, который в прошлом, по всей вероятности, спускал с молотка последний скарб маленьких людей... - словом, она выкрасит моего бедного дядюшку Пала в черную краску, напишет что-нибудь в таком духе: «...в то время, как этот бессердечный домовладелец, занимаясь валютными махинациями, нагревает себе руки и хлещет шампанское, его дом стоит неотремонтированным, двери не закрываются, потолки в водяных разводах...» - и так далее - вам знакомы подобные душещипательные статейки.

- Так что же вам от меня надо, Тибор?

- Я прошу вас только об одном: отдайте эту бумагу, заключение ремонтной конторы, вашей подруге. Пусть она ознакомится с ним и подумает, прежде чем писать свою статью.

Агнеш молчала. Подавленная, с поникшей головой, она шагала рядом с Тибором.

- Вас обременяет эта просьба? Дядюшка Пал и сам мог бы отнести... Но у него хроническая ангина, зачем ему лишние волнения? Я знаком с мужем Каталин Андраш - с Пиштой Ач; он был моим однокашником; мы были хорошими друзьями. Правда, со времени осады мы не виделись. Было бы весьма странно, если бы сегодня я обратился к нему... А если вы передадите... Ведь в этом поистине нет ничего плохого. Почет и уважение коммунистам, но жизнь диктуется не только одними партийными интересами. Иногда мы должны быть хоть немного человечны. Мой дядюшка не украл этот дом. Он получил его в наследство от своего деда, который был в свое время модным врачом-гинекологом и наскреб кое-какую «мелочишку» на строительство дома. Да, прошу прощения. Сам он был в состоянии заработать лишь столько, чтобы быть опрятным и вести скромную жизнь. Все, что он получал от дома в качестве квартплаты, уходило на оплату налогов и на ремонт. И вообще вы, Агнеш, должны понять, какие ужасные последствия имела бы для него эта статья. Ему сорок шесть лет; у него мог бы быть двадцатидвухлетний сын, но мальчик погиб в возрасте четырнадцати лет, став жертвой автомобильной катастрофы. Причем, представьте себе, дядюшка Пал сам вел машину. Сейчас у них есть девочка семи лет - этого ребенка они хотели иметь, чтоб он заменил им их первенца. И вот теперь, подумайте только, что значили бы для такого человека волнения. Послушайте, Агнеш, я так прошу вас... Я очень люблю своего дядюшку. Сделайте это ради меня. Скажите, разве есть что-нибудь плохое в том, что я прошу вас об этом?

Агнеш молча положила в сумочку справку ремонтно-строительной конторы.

- Когда вы отнесете?

- Хоть сейчас.

- Проводить вас до редакции?

Агнеш кивнула головой.

Тибор повеселел, словно у него гора свалилась с плеч, начал насвистывать.

- Весна, Агнеш. Сколько весенних стихотворений вы знаете?

- Мне кажется, ни одного.

- Ах, да что вы! Но вы сейчас озадачены. Вы сожалеете о данном вами согласии? Неужели вы так и не хотите передать письмо?

- Нет, ничего, не беспокойтесь, и не будем больше говорить об этом. Лучше прочитайте весенние стихи, если можете.

- Ладно, а вы отгадайте, чьи это стихи:

- Погодите, погодите.

- Ах, вы тоже помните, - улыбнулся Тибор. -

Они старались идти в ногу. Музыка стихов Бабича влекла их вперед, навстречу весеннему ветру.

Перед зданием газеты «Свободная печать» Тибор оборвал на полуслове строфу. Словно оборвалась струна.

- Заранее благодарю.

- Не за что, - ответила Агнеш и поспешно простилась.

Кати она застала наверху, в редакции. Она собиралась уходить и была уже в пальто.

- Мне позвонили, чтобы я немедленно выезжала. Однако, если у тебя есть время и желание, поедем вместе - по дороге и поговорим. Кати немного пополнела с тех пор, как они последний раз виделись.

- Неужели ты?..

Кати загадочно улыбнулась.

- Да, ты не ошиблась.

- Когда ждешь?

- В конце июля или в начале августа.

- Пишта счастлив?

- Можешь себе представить.

Держась за руки, прильнув друг к другу, они спустились по лестнице, как школьницы, узнавшие какую-нибудь тайну. Справка ремонтной конторы не давала Агнеш покоя.

- Кати, тебе тут прислали бумагу... Один мой старый знакомый просил меня... Словом, взгляни на нее.

Кати остановилась у парадного и прочла справку.

- Никогда не берись передавать такие бумаги, Агнеш.

У Агнеш кровь прилила к лицу. Она и так уже чувством вала, что за всем этим что-то кроется. И все же она не девчонка, чтобы Кати наставляла ее.

- Я не знаю, что плохого в этом документе.

Кати удивилась ее резкому тону.

- Плохо то, Агнеш, - проговорила она очень спокойно, - что его содержание - ложь. А правда состоит в том, что домовладельцы не хотят чинить крыши. Они взыскивают квартплату, скупают золото, занимаются спекуляцией, приводят в порядок свои торговые помещения, поскольку их можно продать за золото или за доллары... А ремонтно-строительные конторы... Я и об этом могу тебе рассказать. Хозяина дома, который не отремонтировал опасную для жизни лестничную клетку или крышу, оштрафуют на тысячу пенге, в то время как один трамвайный билет стоит пятьсот пенге. Нужно быть сумасшедшим, чтобы заботиться о состоянии жилого дома! Даже если домовладелец тысячу лет будет платить штраф, то это все равно обойдется ему дешевле... Вот если бы можно было выселить пролетариев или расторгнуть договор, если можно было бы одну-две квартирки продать за доллары, - вот тогда бы они, разумеется, взялись ремонтировать...

- Вообще говоря, ты, конечно, права, однако каждый случай следует рассматривать в отдельности. Этот домовладелец с удовольствием отремонтировал бы дом, если бы у него были деньги; ведь в конечном итоге дом обречен на разрушение, если у него худая крыша... Он вполне порядочный адвокат, отец семейства...

- И любит свою жену, на рождество дарит ей меховую шубу, разве не так? Но, чтобы успокоить тебя, скажу: я уже лично говорила с господином Палом Кеменешем, точка зрения которого такова, что он лучше истратит свое состояние на экспертов и на штрафы, нежели станет восстанавливать дом для «проли».

- Он так и сказал? - переспросила Агнеш, опешив.

- Да, именно так. Но, между прочим, мне не ясно, кто мог дать ему это заключение экспертов. Потому что, хоть я и не инженер-строитель, однако и мне понятно, что если с крыши дома над улицей нависает балка, то это опасно для жизни. Впрочем, ты можешь убедиться в этом собственными глазами - мы как раз туда идем. Мне только что звонила оттуда дворничиха.

- Будет дождь, - проговорила Агнеш, желая переменить разговор. -Видишь, какие черные тучи...

- Вижу.

- Послушай, Кати, а тебе нетрудно?..

- Что?

- То, что ты пишешь такие статьи... Тебе не кажется порой, что, если бы не было нужды описывать это... Ведь в том, что об одном ты пишешь, а о другом - нет, есть элемент случайного. Возможно, ты права... и этот Кеменеш - негодяй. О нем появится статья. В Будапеште сотни и тысячи таких домовладельцев, которые не собираются ремонтировать крыши. И возможно, что среди них Кеменеш - отнюдь не самый худший, и все-таки именно он попадает под твой обстрел.

- Пусть лучше попадет кто-нибудь другой, у кого нет ходатаев, не так ли?

Агнеш сделалась пунцово-красной, ведь сейчас она рассуждала точно так же, как Тибор в народном суде.

- Я вижу, ты принимаешь очень близко к сердцу дело господина Кеменеша, - заметила Кати. - Но, к сожалению, даже если бы я и хотела, то все равно не смогла бы сделать для него исключение. Тем более, что статья уже готова и набирается в типографии. Да я вообще не пошла бы туда вторично, но дворничиха так упрашивала меня... Может быть, Кеменеш все же передумал и распорядился о ремонте крыши. В этом случае статья действительно не пошла бы. Как только подруги добрались до улицы Вендель, хлынул проливной дождь. Они бегом пересекли вымощенный плиткой грязный двор неприветливого, серого дома. Кати позвонила дворнику.

Дверь открыла худая, с испорченными зубами, сгорбленная, хотя и молодая женщина с пучком волос на голове. Щурясь после желтоватого электрического света, она уставилась невидящими глазами в серый дождливый сумрак.

- Это по вашей просьбе мне звонили, госпожа Козма.

- Ой, барышня Андраш, вы уже изволили видеть? - причитая, спросила женщина.

- Что? - удивилась Кати, и в тот же миг ее, Агнеш, охватило чувство безотчетного страха.

- Балка... ее уже нет там.

- Убрали все-таки? - воскликнула Кати с облегчением.

- Да что вы, убрали!.. Ой, боже мой!..

Дворничиха захлопнула кухонную дверь и пошла вперед, к лестничной клетке. Подруги двинулись за ней, с ужасом слушая бессвязный, прерываемый причитаниями рассказ женщины, то и дело заламывавшей руки.

- Господин Леринц уходит из дома в шесть часов; жена его -приблизительно в семь, когда дети еще спят, спускается за хлебом. Вот и сегодня, она заперла дверь и взяла ключ с собой... От этого дикого весеннего ветра нависшие балки качаются, словно качели... Мы знали, что этим кончится, что рано или поздно балка сорвется. И надо же, чтобы эту бедную женщину... Она только побежала вниз за хлебом, сюда, к булочнику. Каждое утро она спускается за хлебом. Ой, боже мой, мозги так и брызнули на мостовую... Когда приехала скорая помощь...

Дворничиха повела их на четвертый этаж. Агнеш казалось, что ноги ее налиты свинцом - она с трудом поднимала и передвигала их, будто только что посмотрела какой-то ужасный фильм или ей приснилось, что она идет, идет по лестнице, тонущей в полумраке, по двору; по стенам стучат дождевые капли, а она идет в чью-то незнакомую квартиру, где произошло непоправимое несчастье.

- Сюда, - проговорила дворничиха, понизив голос до шепота.

Из внутренней галереи дома дверь вела прямо на кухню - она была не заперта. Агнеш и Кати вошли одновременно. В кухне горел свет. Против входа стояла белая эмалированная плита, на ней в одной кастрюле - невскипяченное молоко, а в другой - фасоль, приготовленная для супа, сырая и холодная. Огонь не горел, но на полу у плиты лежали наколотые дрова. Их положила сюда еще хозяйка. В углу, недалеко от плиты, стояла коричневая решетчатая кроватка, а в ней - наверное, полуторагодовалый ребенок; перепуганный, чумазый, он не плакал, только тихо скулил, обессилев, он почти совсем лишился голоса. У кроватки стояла девочка лет четырех, одну ручку она положила на решетку кровати, в другой держала взлохмаченную тряпичную куклу и горько плакала. Третий ребенок, мальчик- первоклассник, сидел в другом углу на ветхом кухонном стуле, под настенным ковриком, с вышитыми на нем красными маками, и, опустив голову, упрямо бормотал: «Мама, мамочка!..»

Столяр Ференц, отец, сидел, облокотившись на кухонный стол, и смотрел перед собой ничего не видящими глазами; опустошенный взгляд его блуждал по комнате, перебегая с детей, которых из жалости умыли и одели причитающие соседки, на холодный очаг, на чужих людей, без стука входивших и заполнявших кухню; люди заговаривали с ним, но он не понимал их. Он не понимал и того, что его жена, которая только выбежала вниз к булочнику за хлебом, уже не существует, не слышит душераздирающего плача маленькой дочки, ее уже не пробудит к жизни упрямое причитание сына: «Мама, мамочка!» Он не мог понять, что та балка, о которой инженеры-эксперты не раз успокоительно говорили: «Не представляет опасности»,- вдруг сорвалась и тогда, именно тогда, когда его жена... Ой, от этого можно сойти с ума!

Агнеш хотелось убежать отсюда - так ей было не по себе. Соседки принесли еду и разожгли плиту. Кати разговаривала с ними, посадив на колени девочку, а самому маленькому мальчонке свернула тем временем бумажный кивер. Потом она подошла к малышу школьнику, погладила его по голове, но тот оттолкнул ее кулаком и громко заревел.

Когда они, наконец, вышли из дома, Кати сказала:

- Сейчас ты пойдешь со мной к господину адвокату Кеменешу.

Она не спросила: «Пойдешь ли?», не предложила пойти с собой, а просто поставила ее об этом в известность. Подавленная, содрогаясь от ужаса, Агнеш послушно шла рядом с Кати, не в силах вымолвить ни слова.

Господин адвокат проживал на улице Ваци. Крыша его дома тоже худая, но жильцов второго этажа это не беспокоит.

Дверь открыла горничная.

- Благоволите снять пальто, я немедленно доложу господину доктору.

А вот и сам господин доктор выбегает в переднюю.

- Прошу, пожалуйте сюда, в кабинет, весьма счастлив...

В кабинете - огромная кафельная печь светло-желтого цвета, книжные полки до потолка, обитый кожей гарнитур, письменный стол красного дерева. Посреди комнаты на ковре, на круглой гобеленовой подушке, сидит белокурая девочка и забавляется книжкой с картинками. Девочка так красива, словно сошла со страниц сказки: золотые пряди шелковистых волос ниспадают на плечи, широко раскрытые глаза синеют, как незабудки, кожа на личике прозрачна и белоснежна, а при улыбке обнажаются жемчужные зубы. Увидев посетителей, она вскочила и, сделав книксен, представилась: Марианна Кеменеш. Агнеш только сейчас как следует разглядела адвоката. Казалось, это был Тибор, только двадцать лет спустя. Тот же высокий лоб, правда, темные волосы уже тронуты сединой, да и глаза более тусклые.

- Прошу садиться.

И голос у него такой же.

Кати дружелюбно протягивает руку девочке, но не садится.

- Видите ли, мы пришли из дома номер девять по улице Вендель. Судорога пробежала по лицу доктора Кеменеша.

- Словом, вы уже знаете?

- Знаем.

- Анна Мария, ступай в свою комнату.

- Но...

Доктор Кеменеш бросает взгляд на дочку. Он ничего не говорит, а лишь смотрит на нее несколько мгновений. И ребенок берет подушку, книжку со сказками и убегает.

- Барышня Андраш, вы были правы. Да, к сожалению, вы были правы, а я не верил, что состояние дома угрожает жизни жильцов... Я поверил инженерам-экспертам, к сожалению, поверил... Я готов на все жертвы, готов возместить ущерб семье несчастной... Только не губите меня, прошу вас, напишите, что я сделал бы все, но строители решительным образом отговаривали меня от этого. Прошу вас, вы единственный человек, который мог бы мне помочь, ради бога, умоляю вас, не доводите меня до тюрьмы. Если бы вы в своей статье хотя бы намекнули, что я уже вел переговоры со строительной которой, что, кстати, сущая правда, то... то я был бы спасен. Прошу вас, у меня ребенок.

Кати положила на стол справку районной ремонтно-строительной конторы.

- Вы переслали мне эту бумагу. Может быть, вам она пригодится, мне - нет. Что же касается детей, то после смерти этой несчастной женщины осталось, к сожалению, трое сироток.

- Прошу вас... я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз.

- То, что я имею сказать вам, я изложила в своей статье. Там выражено требование - драконовскими мерами наказывать тех домовладельцев, управляющих домами и ответственных за их содержание, которые не желают ремонтировать здания и тем самым создают опасность для жизни людей. Доброй ночи.

В передней подруги столкнулись с взволнованным молодым человеком.

- Но я обязательно прошу принять меня. Я Акош Фаркаш, главный инженер, из районной ремонтно-строительной конторы... Мне нужно немедленно пройти к господину адвокату.

- Ты знаешь, кто это был? - спросила Кати, когда они вышли на улицу Ваци, мокрую от дождя. - Это Акош Фаркаш, он подписал заключение, которое ты принесла мне. Представь себе, как они там сейчас поносят друг друга, стремясь переложить ответственность один на другого.

- Кати, мне стыдно за себя.

- Когда мы шли сюда, ты что-то спросила у меня. Я должна сказать тебе, что мне тоже ведь трудно, очень трудно. Я знаю, легко сказать: «Долой капитализм, долой аристократию!» Это как на войне, навел дальнобойную пушку: такой-то уровень, такой-то прицел - бумм! -снаряд падает, и я не знаю, кого он поражает - молодого ли, старого ли; знаю только, что врага. А то, чем мы занимаемся каждый день -это рукопашная схватка. Ты ощущаешь тело противника, его дыхание, биение сердца, видишь его панический испуг. Завтра появится статья, и Пала Кеменеша упрячут в тюрьму, по крайней мере на пять лет. Его девочке будет уже двенадцать, когда она вновь увидит своего отца. Просто ужасно представить себе это! Но я не имею права об этом думать, я должна помнить только о тех трех сиротках с улицы Вендель, которых никто уже больше не пожалеет... Агнеш казалось, что звон трамваев, шум автомобилей, стук шагов -все сливалось в одну, упрямо повторяющуюся фразу: «Мама, мамочка...»

На другой день утром ее разбудил звонок.

Агнеш даже не удивилась, когда на пороге увидела Тибора.

Тибор был белый, как стена; он даже не пожелал войти в комнату и остался в передней. Агнеш поразилась: Тибор так постарел со вчерашнего дня, что выглядел, как его дядя.

- Я слышал, Агнеш, что произошло вчера на улице Вендель. Ведь это вы были вчера вместе с Кати Андраш у моего дяди?

- Да, я.

- Прошу вас... я хотел бы заверить вас, что я не знал, мне только вчера вечером стало известно... Я всегда считал дядюшку Пала самым корректным человеком. Я и не подозревал, что заключение ремонтно-строительной конторы... Мне очень неудобно от сознания того, что я просил вас, и если вам тоже было неловко...

- Неловко? Нет, речь идет совсем о другом.

- Я исправлю положение... прошу вас, поверьте - я думал, что ходатайствую по делу, не вызывающему никаких сомнений.

- Пожалуйста.

- Еще раз простите... я дам о себе знать... целую руку.

Агнеш вернулась в комнату. Уложила свои заметки в портфель.

- Кто это звонил? - спросила мать.

Агнеш нарочито долго возилась со своим портфелем и, не поднимая глаз, ответила:

- Это не к нам. Человек ошибся.

Усталая и взволнованная, в три часа без одной минуты Агнеш пришла в химический кабинет. В ее зачетной книжке гордо красовалась первая отличная оценка, заслуженно полученная на коллоквиуме по эволюционному учению. Химический кабинет -огромный, с рядами возвышающихся ступенями парт и преподавательским столом, загроможденным приборами для постановки опытов, с резким запахом химикалиев, замысловатыми фигурами, вычерченными на доске, - выглядел очень торжественно. Сейчас, на экзаменах, вместо смеющегося, шумящего, поедающего свои завтраки народа в первом ряду сидела лишь пятерка мертвенно бледных студентов лицом к лицу с молчаливыми, хмурыми профессорами. Агнеш, не смея вздохнуть, заняла крайнее место в последнем ряду, где, подобно спасающимся от бури животным, дрожали в ожидании первокурсники.

Агнеш предстояло сдавать экзамен во второй группе.

Первая группа уже сидела «на скамье подсудимых», в первом ряду. Ассистент профессора попросил зачетные книжки.

Первым подал свою зачетную книжку Полтаваи, веснушчатый, некрасивый белобрысый паренек, с внушительным кадыком и большими водянисто-голубыми глазами. Профессор посмотрел зачетки, проверил фотографии в них, бросая по очереди взгляд на их владельцев, вернее, на их бледные подобия, и положил зачетку Полтаваи под самый низ.

Каждый из экзаменующихся получил по два вопроса. Шандор Фаркаш отвечал на вопрос о катализаторах и о законе Авогадро. Андраш Перге - о водороде и благородных металлах. Сидевшие в последнем ряду с облегчением вздохнули. Все это каждый из них довольно хорошо знал. Вопросы не представлялись трудными, и профессор дает возможность своей жертве спокойно говорить.

- Спасибо, достаточно. Ну, господин Полтаваи.

Полтаваи встал и подошел к кафедре. Профессор смотрел на него, прищурив глаза.

- Вы, кажется, активный член молодежной студенческой организации... демократической организации?

- Да, - сказал Полтаваи; от волнения у него пересохло во рту.

- Хм. Н-да. Мне больше нравится, когда студенческая молодежь учится, а не занимается политикой. Впрочем, вам наверняка это лучше известно.

Полтаваи побледнел, но не ответил.

- Надеюсь, господин коллега, вам известно также, что я потребую знаний даже от самого премьер-министра, если он попадет ко мне на экзамен. Вы готовились?

^- Да.

- Хорошо?

- Мне кажется, что да, господин профессор. «Провалит», - шепнул кто-то рядом с Агнеш. «Черта с два провалит. Полтаваи знает материал, как бог». Профессор Паллаи играл зачеткой.

- Возможно, в ваших глазах, я преподаватель старой закваски. И, если вам угодно, реакционер... Но к некоторым вещам я требователен, господин Полтаваи. Вы, к примеру, могли бы оказать большее уважение первому экзамену хотя бы своим внешним видом.

Полтаваи весь съежился. Все другие экзаменующиеся были в темно-синих костюмах и белых рубашках с галстуками. А на нем -коричневые суконные штаны, которые он получил «напрокат» ради такого торжественного случая от своего соседа по комнате, третьекурсника Пинтера, и коричневый пиджак - подарок Комитета национальной помощи. Пиджаком Полтаваи был доволен больше всего, так как он был почти новый и довольно элегантный. Его плечи подбиты ватой, сзади - разрез, спереди над правым карманом -карманчик для спичек. Этот пиджак, без сомнения, принадлежал зажиточному американскому «стиляге», из гардероба которого благотворительными путями Красного Креста он попал в собственность медику-первокурснику Полтаваи. Полтаваи тщательно почистил взятые напрокат брюки, собственный пиджак и бодро, весело зашагал на экзамен; больше того, даже девушкам он улыбался с необычной для него смелостью. А теперь он стоял, растерянно моргая глазами, багрово-красный от стыда перед его высокоблагородием профессором Паллаи. Остальные три профессора, члены экзаменационной комиссии, рассеянно рассматривали стол.

Часть «болельщиков» в последнем ряду с замиранием сердца следила за тем, что будет дальше. Другие угодливо захихикали, но профессор даже не взглянул в их сторону.

-Гм, господин Полтаваи... Я хотел бы услышать от вас, что вы знаете об известняке.

«СаСОз», - пишет на доске Полтаваи и отвечает с таким спокойствием, будто совершенно забыл о своем коричневом костюме.

- Хорошо, - говорит профессор, смягчившись. - Что вы знаете о кольцевых химических соединениях?

Полтаваи рассказывает о бензоле, толуоле, ксилоле; все он знает, во всем разбирается.

- Послушаем закон Гей-Люссака.

Студенты насторожились, это уже третий вопрос. Однако за ним последовал и четвертый, и пятый. Как будто происходила дуэль, до полного изнеможения.

- Кто ваш отец?

- Он умер.

- А при жизни чем он занимался?

- Был квалифицированным рабочим на заводе МАВАГ.

- Ну-с, тогда расскажите, что вы знаете о чугуне.

Полтаваи перечислил названия железных руд, показал лежащие на столе красный железняк и железный шпат, рассказал о способе производства чугуна.

Профессор открыл зачетную книжку.

«Слава богу», - вздохнула армия «болельщиков». Но Паллаи неожиданно передумал.

- А ну, еще один вопрос, господин Полтаваи. Как вы определите наличие хлора в моче?

- Нитросеребром.

- Одним словом не отвечают, - вспылил профессор. - Расскажите о самом процессе.

- Берем налитую в пробирку мочу, окисляем, а затем нитро...

- Плохо.

Полтаваи ничего не понимал. Смущенный, он начал снова.

- Берем в пробирку мочу...

- Плохо.

- В чистой пробирке берем...

-- Плохо.

На лице Полтаваи выступили капельки пота.

- Берем мочу в начисто вымытой и насухо вытертой пробирке...

- Возьмите со стола пробирку.

Полтаваи посмотрел кругом и взял одну из пробирок.

- Ну хорошо, теперь начинайте снова.

- Наливаем в пробирку мочу.

Профессор вскочил.

- У вас что, отсутствует способность быть внимательным? Если вы действительно сумеете сделать то, о чем говорите, то я передам вам свою кафедру...

В задних рядах послышался смешок. Полтаваи растерянно вертит в руках тонкую с узким горлышком пробирку и все еще не понимает, бедняга, в чем он ошибается.

- Несчастный!.. Как вы нальете мочу в пробирку с таким узким горлышком? Послушайте, вы, сидящий с краю на скамье, вы, вы, господин Петерфи, поправьте его.

Петерфи - юноша с прилизанной головой, слегка грассирующий, словом, типичный молодой барчук, - вытягивает губы и только после этого начинает отвечать.

- Моча берется в посудину с широким горлышком, затем переливается в пробирку и после этого...

- Благодарю вас, правильно. Достаточно. Вот видите, господин Полтаваи, оказывается, мало вызубрить материал. Науке нужны точность, основательность и чувство, уважаемый... Это не политика. Заберите свои зачетные книжки. Вам я ставлю удовлетворительную оценку.

Полтаваи мертвенно побледнел.

Профессор Паллаи поднялся с места.

- Вторая группа сдает экзамен через полчаса.

Напрасно старался успокоить павших духом первокурсников секретарь медицинского кружка Геза Корпаш. Если Полтаваи получил удовлетворительную оценку, что же будет с остальными?

- Чаплар, ты почему не подойдешь ближе?

Агнеш перебирала в памяти формулы простых и сложных эфиров.

- Не переживай, иди сюда. Я расскажу вам, ребята, несколько медицинских историй Без этого вас даже нельзя назвать настоящими студентами.

- Только что-нибудь поновее да поинтереснее! - раздался хор голосов.

- Хорошо. Я расскажу вам самую новую - случай с Лаци Фюзеш.

- А ну, послушаем! - закричали те, у которых сегодня после обеда не было экзаменов.

- С Лаци Фюзеш на прошлой неделе мы вместе сдавали экзамен по анатомированию. На мраморном столе лежит труп, а наш друг Лаци, вскрыв живот, разрезает желудок и начинает вскрывать кишки...

Некоторые уже знают эту историю и заранее расплываются в улыбке, но остальные, затаив дыхание, слушают коллегу-пятикурсника.

- Так вот... Только он начал изогнутыми ножницами разрезать кишки, как у него застыла кровь в жилах: в животе трупа оказалось полно червей. Вы еще молоды, мои друзья, и не знаете, с какими страшно длинными названиями могут гнездиться черви в человеке. Тэниа солиум и тэниа эхинококкус, аскарис люмбрикоидес и энтеробиус вермикуларис и дифилидиум каниум - это я упомянул только самые легкие названия червей. Мало отличников, которые смогут перечислить эти названия червей, и еще меньше тех, кто их различит. И уж совсем мало таких, кто знает, что с ними делать. Лаци Фюзеш никогда не был блестящим студентом и потому при виде червей так перепугался, что чуть не умер от страха. Он быстро огляделся вокруг. Профессор на него не смотрит, ассистент - тоже, никто не наблюдает: он быстро запускает руку в полость живота вскрытого трупа, выбирает оттуда червей и запихивает их прямо в карман своего халата. Затем продолжает анатомировать, будто ничего и не случилось. Экзаменующиеся отвечали по-разному, помучил профессор и Фюзеша, который отвечал неровно: то хорошо, то плохо. На другой день объявили результаты. Смотрим в зачетки: «вполне удовлетворительно», «хорошо», а у Фюзеша «отлично». Тогда профессор спрашивает, не удивлены ли господа студенты тем, что господину Фюзешу он поставил «отлично»? Конечно, нам неудобно говорить о своем однокашнике, что он, действительно, не заслужил этой оценки, однако все хмыкнули, потому что, по правде говоря, были весьма удивлены.

Старик профессор подошел к Фюзешу, схватил его за ухо и сказал: «Так знайте, молодой человек, вы получили отличную оценку вот почему: если студент настолько сохраняет присутствие духа, что во время экзамена выдирает из полости живота вскрытого трупа тригоцефалус диспар, лишь бы не рассказывать о нем, - за такого студента я не боюсь... Этот человек даже в самый критический момент не потеряется, и из него выйдет отличный врач...»

- Заходите в класс на экзамены! - слышит Агнеш, и студенты возвращаются из коридора в химический кабинет. Агнеш очень взволнована, она кладет на стол свою зачетку, губы ее дрожат, она не может говорить.

- Агнеш Чаплар.

Иссиня-черным пятном кажется ей доска, где-то очень далеко сидят профессора, кто-то из них задает ей один за другим вопросы, а отвечает будто и не она - таким чужим и далеким кажется ей собственный голос.

Открылась дверь лаборатории, и вошел высокий седой мужчина в очках с золотой оправой; чтобы не мешать отвечающему, он сел в конце длинного стола на одиноко стоящий с краю стул.

Доска уже заполнена формулами и вычислениями. Верхние ряды написаны чисто, каллиграфическим почерком, ниже буквы все больше путались и кривились. Агнеш рассказывала о пластических массах и точно чертила длинные структурные формулы молекулярных соединений.

Профессор Паллаи вертел в руках авторучку.

- Скажите, почему вы последнюю формулу написали так путано? Агнеш обернулась.

- Извините, господин профессор, я очень устала. Паллаи обратился к только что прибывшему гостю.

- Посмотрите, господин декан, вот такие хотят стать врачами. Они не справляются даже с материалом первого года обучения. Кожа на лице девушки так желта, будто она страдает заболеванием печени. Помимо занятий в университете, она наверняка где-нибудь работает. Может быть, даже главным ревизором Национального банка.

- Я работаю санитаркой в Больнице святой Каталины, в лаборатории, и иногда подменяю ночную сестру.

-Я не хочу сказать вам, барышня, что у кого нет денег, тот не должен посещать университет; родители Дженнера тоже не были миллионерами, и все же он открыл противооспенную вакцину. Однако кто задумал стать врачом, должен научиться голодать, мерзнуть и ничем другим пока не заниматься. Ведь у вас вот-вот глаза закроются.

- Я только сегодня так устала, господин профессор.

- Разумеется, потому, что за сегодняшнюю ночь вы вызубрили весь материал. Сейчас вы выложите мне его без запинки, а если спросить этот материал на следующей неделе, даю полную гарантию, что вы и половины не будете знать.

Агнеш охватило чувство злобы и горечи.

- Почему вы утверждаете это, господин профессор? Вызовите, пожалуйста, меня на следующей неделе и спросите снова по всему материалу, если вам угодно.

Паллаи покраснел, на его лбу собрались морщины, не предвещавшие ничего хорошего.

«Замолчи, безумная, - подавали ей знак однокашники. - Тебя выгонят из университета!»

Но сердце Агнеш было переполнено обидой и протестом. «За один день вызубрила материал?!»

С лица профессора Паллаи исчезла краска, он вновь стал спокоен, устрашающе спокоен.

- Итак, барышня знает все, только она устала. Не задевая вашей чести и достоинства, я хотел бы спросить, что вас так измотало за сегодняшнюю ночь?

- Я устала не за ночь, господин профессор, - ответила Агнеш, будто не замечая оскорбления, - ведь это у меня уже второй экзамен, в обед я сдала коллоквиум за два полугодия только для того, чтобы сейчас после обеда иметь право явиться сюда.

- Как так?

- Осенью меня приняли с тем условием, чтобы за один год я сдала с отличием на аттестат зрелости и...

По лицу декана пробежала широкая улыбка.

- Ну, конечно, вы и есть та плакса! Но ведь я и не думал тогда, что вы примете все это всерьез... И вы уже имеете аттестат?

- Имею.

Теперь Агнеш узнала декана. Она сразу почувствовала себя так, будто над ее головой пронеслись все бури. Опустив руку в карман, она достала аттестат зрелости с отличием.

- Пожалуйста.

- По латыни «отлично», по математике «отлично», - читал вслух декан. - Хм. И коллоквиум тоже?

Ассистент протянул ему зачетку.

- По эволюционному учению «отлично». Черт возьми!.. Нет, этого не следовало допускать! Сколько вы с августа потеряли в весе?

- Не взвешивалась, господин декан.

Паллаи посмотрел на членов комиссии.

- Я тоже не людоед... Больше вопросов ей не задаю. Ставлю «хорошо».

- Я хотела бы отвечать дальше, до отличной оценки.

- Что-о-о?

Агнеш вернулась к доске и взяла мел.

- Я знаю материал на «отлично» и поклялась, что если меня примут учиться на врача, то в мою зачетку оценка ниже, чем «отлично», не попадет.

Теперь уже Паллаи был взбешен не на шутку.

- Я люблю уверенность в себе, мне нравится юная гордость. Но не люблю, когда кто-либо считает, что... Ну, стирайте с доски и продолжайте отвечать.

Болельщики разделились на два лагеря: «Она права, знает на «отлично», а не на «хорошо», - заметил один из них. «Вот допрыгается и получит такой же вопросик, как Полтаваи; тогда даже удовлетворительной оценке рада будет». - «При декане он не посмеет сделать этого». - «Нет, конечно, он побоится декана».

«Нужно было бы согласиться на хорошую отметку... Как бы я сейчас не потеряла сознание, - подумала на мгновение Агнеш. - Но нет, не дам испортить зачетку четверкой. Соберусь немного с силами и выдержу эти полчаса...»

- Где находятся в Венгрии заводы по переработке глинозема? Из чего состоит глинозем?

- Заводы по переработке глинозема находятся в Айке. Из бокситов получают...

- Покажите процесс получения алюминия.

Агнеш пишет, чертит. За процессом производства алюминия, следуют белки, за белками - боевые отравляющие вещества, после иприта - анилиновые краски. Уже все мешается, на лампе качаются химические знаки, и оконная рама превращается в раму, используемую при изготовлении бумаги. Вопросы и ответы сыплются бесконечно. Теперь уже Паллаи хочет запутать ее только из принципа. Но Агнеш напрягает все свои силы, как бегун, который в своем стремлении первым разорвать ленту финиша не думает о том, что потом он рухнет обессиленный наземь; как пилот, который сажает на землю горящий самолет и только потом теряет сознание; как врач, который, почувствовав себя плохо во время операции, все же заканчивает ее и только потом падает в обморок...

Еще никогда не были так обострены ее чувства, до боли напряжены нервы. Вопрос, ответ, вопрос, ответ. И она помнит все, даже разделы, набранные в книге мелким шрифтом, формулы, опыты -все так свежо, отчетливо и ясно, даже то, что, как ей казалось, она не изучала по-настоящему.

Наконец встал декан.

- Я поздравляю вас, господин профессор, с такой ученицей. Столь прекрасного ответа я давно не слыхал.

Паллаи чувствует, что пришло время отступить, но важно не потерять при этом свой авторитет.

- Ну и помучил я вас за отличную оценку, но вы ее заслуживаете, -говорит он почти дружелюбно. - До свидания.

Агнеш, шатаясь, вышла в коридор. Ноги ее дрожали. Она уже не могла и радоваться отличной оценке, не в состоянии была о чем бы то ни было думать, ее качало, как пьяную.

В коридоре уже было темно, и она едва заметила на лестнице молодого человека.

- Агнеш!

- Яни!

У Яни Хомока огромный букет астр.

- Удачно?

- На «отлично»! - кричит Агнеш, и теперь она вновь счастлива.

- Я так волновался за вас.

- Вы давно ждете меня?

- С половины третьего.

- Боже мой! Так который теперь может быть час?

- Около девяти... а теперь мы немедленно отыщем какой-нибудь стул, вы сядете и покушаете.

У Яни был припасен такой кусок хлеба с повидлом, что он едва вытащил его из кармана.

- Садитесь. И вы не сдвинетесь с места, пока в вашей руке останется хоть одна крошка хлеба. А затем выпьете чай.

- Большое спасибо, - говорит Агнеш. Она взобралась на подоконник и съела весь хлеб до последней крошки. Раза два она, отломив маленький кусок хлеба, протягивала его Яни, но он по-чудному морщил лоб. «Это съедите вы, и давайте не будем спорить».

Когда же они отправились домой, сердце Агнеш наполнилось чувством благодарности и радости. Как хорошо, что Яни Хомок пришел, что ей не нужно идти домой одной. Как хорошо, что он не говорит ни слова, а преданно шагает рядом с ней, протягивает руку, когда нужно перепрыгнуть яму. Как хорошо, что он ждал ее, что беспокоился за нее, что подумал даже о том, что она может быть голодной, и что после этих нервных напряженных часов, усталая и разбитая, она может, ни о чем не думая, брести домой.

Ночь выдалась необычайно теплая. Светила луна, в небе сверкали звезды. На деревьях уже зеленели первые листочки. В воздухе чувствовалась весна.

Они на минуту остановились среди спящих домов. Было так тихо, что им казалось, будто на свете существуют только они двое.

- Агнеш, - едва слышно произносит Яни, охватывая ладонями лицо Агнеш. Его губы шевелятся, словно что-то еще хотят сказать; он быстро наклоняется и целует ее. Это произошло в одно мгновение, так что нельзя было ни защититься, ни ответить поцелуем.

Смущенные, они молча идут дальше.

Правая рука Яни Хомока слегка касается локтя Агнеш. Прощаясь в воротах, они протягивают друг другу руки и весело смеются.

Ну вот, ты снова не сдал на анализ кровь, Пишта?

Иштван Ач шутливо и виновато опустил голову.

- Так точно, не сдал... Однако меня можно простить: ночью я помог появиться на свет четырем новорожденным. Двое двойняшек - два мальчика и две девочки. А сегодня с семи утра без передышки оперировал.

- Ну, а сейчас идите наверх, в свою комнату, и ложитесь спать, но перед этим...

- Сию же минуту я зайду в лабораторию.

- Честное слово?

- Честное слово. Но, поверьте, дорогая Мария, никаких болезней у меня нет, я только немного устал и нервничаю.

- Я с радостью верю этому, но все же зайдите.

Ач отправился в центральную лабораторию, но его нагнала старшая сестра.

- Пожалуйста, зайдите в амбулаторию. Срочное...

И Ач, совсем забыв о лаборатории, побежал в дежурную. Час спустя Ач снова встретил в коридоре Марию Орлаи.

- Ну?

- Ой... анализ крови! Разумеется, но мне тут пришлось делать операцию. Очень экстренную... ее, действительно, нельзя было отложить ни на минуту.

- Ну, пойдемте в мою комнату, и я возьму у вас кровь, - сказала Мария. - У меня ощущение, что вы трус, милый Пишта. Или вы боитесь укола иглы, или результатов анализа.

- Нет, право же, нет, - сказал Ач и почувствовал, что ему становится холодно.

- Вы, смотрите, и впрямь не заболейте, молодожен... Здешние дела утрясутся... - сказала Орлаи. - Ну, какой палец уколоть?

- Хоть все десять, Мария. Смотрите, как храбро я держусь.

- Отлично!

- Я, наверное, попрошу двухнедельный отпуск. Май... поедем с Кати в Эгер. К родственникам. Буду отсыпаться, пить молоко.

Орлаи приложила кусочек ваты к указательному пальцу Ача. - Кровь уже не течет.

- Спасибо, от души спасибо. Я отнесу кровь в лабораторию и подожду, пока не сделают анализ.

- Не беспокойтесь, Пишта, мне все равно нужно идти туда, я сама сдам, а к обеду позвоню вам о результатах.

Ач с удовольствием потянулся и посмотрел вокруг.

- Тогда я спущусь во двор - полчасика позагораю. Нет ли у вас хорошей книги?

- Вот, «Золотой гроб». Подойдет?

- Да... Я очень люблю эту книгу.

Ач спустился в сад и устроился на одной из скамеек у клумбы. В саду работали двое рабочих. Они убирали развалины. И здесь, среди руин, зеленела трава: майский луч играл на окнах больничных палат. Ач жадно глотал свежий воздух. «Май» - с удовольствием повторял он это слово. Раскинув руки и положив их на спинку скамьи, он запрокинул назад голову и, закрыв глаза, стал наслаждаться весенним солнцем, ловить в воздухе аромат сирени и ландышей, но ощущал только запахи йода, эфира, кухни и прачечной.

Листая книгу, он отыскал любимую главу и прочитал историю любви Квинтипора и Титанилль. Всегда он читал только эту часть, хотя знал ее уже наизусть: смех маленькой Тит, прогулку, особую слабость царицы... Не нравилось ему в книге лишь то место, где Квинтипор умирает. Молодые не должны умирать, им дано любить и счастливо жить. «Если бы я был писателем, то у меня все истории кончались бы хорошо», - подумал он и, улыбнувшись, захлопнул книгу. - На земле - мир. Кати - моя. К августу у меня будет сын...» Улыбаясь в полусне, он мечтал.

Через двор прошла молодая крестьянка, ведя за руки двух детей, четырехлетних крепышей мальчишек, которые боязливо жались к, пожалуй, больше, чем они, напуганной матери.

- Скажите, пожалуйста, где доктор осматривает детей? - спросила женщина. Ач показал ей детское отделение. Оба мальца, как по команде, сразу, в один голос, подняли душераздирающий рев. Ач смеялся до слез, так комичны были два его юных соотечественника, воющие при одном только упоминании о врачах.

«Посмотрю-ка я свой анализ», - он поднялся со скамейки и с книгой под мышкой быстро зашагал к лестнице. В этот момент из лаборатории вышла Вернер, старшая лаборантка, в которой вся больница с завистью видела самую элегантную женщину Пешта. На госпоже Вернер даже самый грязный, перепачканный кровью халат сидел так, как на другой хорошо сшитое, свежевыглаженное вечернее платье. Ее волосы даже после целого рабочего дня были причесаны так, будто она только что вышла из парикмахерской. Все мужчины, ее пациенты, были влюблены в нее и улыбались даже в тот момент, когда она брала у них кровь на анализ. Большего чуда не могла свершить и сама луврская мадонна!

- Куда вы бежите, Терике? - крикнул ей вдогонку Ач.

Вернер обернулась.

- Ой, как хорошо, что вы зашли, есть тут один анализ крови, никак не могу определить формулу. То ли микроскоп сошел с ума, то ли я.

- Я только поднимусь в палату, у меня там есть недавно оперированный. Через десять минут вернусь.

И Ач через десять минут зашел в лабораторию. Когда он открыл дверь, громко прозвенели «часы страшного суда». Так окрестили больные старый будильник за то, что всегда, когда начиналась очередная процедура по взятию крови, он звенел, подавая сигнал через каждые четверть часа и полчаса. При этом бедному больному надлежало встать и пройти через комнату, заставленную колбами, лампами синего цвета, стеклянными трубками таинственной формы и сосудами с цветной жидкостью, в другую, еще более страшную комнату, где выстроившиеся на длинном столе микроскопы, наполненные кровью пробирки и рядом - стеклянные пластинки, использованные и еще стерильные шприцы, гибкие и остроконечные, наводили страх на слабых духом.

- Вот, взгляните, господин адъюнкт.

Ач посмотрел в микроскоп. Несколько секунд он внимательно рассматривал нечто совершенно необычное, потом с ужасом поднял голову.

- Страшная штука! По существу, уже нет красных кровяных телец.

- Вот именно. Полмиллиона не наберется.

- Где сопроводительная записка?

- Записки нет.

- Как нет? Какое отделение прислало эту кровь?

- Кровь прислало не отделение. Ее принесла доктор Орлаи полчаса назад, чтобы я посмотрела и сообщила ей результаты анализа.

Ач почувствовал себя так, будто мозг его оказался парализованным, сердце остановилось и ему остается только плакать, громко кричать, звать на помощь, просить пощады... Он снова сел на вертящийся стул перед микроскопом. Облокотился на стол и сам поразился тому, как спокойно он попросил позвать сюда Орлаи.

Госпожу Вернер немного удивило, что Ач неподвижно сидит у микроскопа и, как завороженный, рассматривает круглые, плоские, венчикообразные красные кровяные тельца, разбросанные среди огромного множества белых кровяных клеток, смотрит широко раскрытыми глазами, с дрожащими губами. Такой взгляд бывает у зайца, попавшего в луч автомобильной фары, удирающего, но уже потерявшего надежду на спасение и готового принять смерть.

Наконец Ач оторвался от микроскопа.

- Терике, сделайте еще один анализ.

Госпожа Вернер ничего не понимала.

- У кого? Какой анализ?

Ач немного надавил свой указательный палец. Из ранки, сделанной час назад, выкатилась капля крови.

- У меня.

Вернер побледнела как полотно.

- Этот анализ крови? Чья это была кровь?

- В таких случаях необходимо делать контрольный анализ, - почти плачущим голосом проговорил Ач, - может быть, мы и ошибаемся. Вернер вспыхнула от волнения.

- Это я виновата.

На губах Ача мелькнула слабая улыбка, растаявшая в тихом вздохе надежды.

- Вы, Терике?

Игла в руках госпожи Вернер дрожала. Пальцы Ача с терпеливой покорностью неподвижно лежали на столе. Он наблюдал за тем, как игла вонзилась в мякоть пальца, как сверкнул бугорок рубиновой капли крови и на стеклышке для анализа расплылось кровяное пятно, видел, как Вернер капнула химикалий на эту пластинку, затем склонилась над микроскопом и смотрит-смотрит, не поднимая головы.

Иштван Ач подумал о Кати.

Кати нужно все сказать. Еще сегодня нужно сказать. Он представил себе полный ужаса взгляд Кати, сердцем почувствовал, как она прижмется к нему, будет плакать, обнимать, ласкать его... Кати, что будет с Кати?

- Что-то голова кружится... я прилягу на минуту, - проговорил Ач извиняющимся тоном и еле дошел до дивана, покрытого клеенчатым чехлом. И тут же ему показалось, что он куда-то проваливается, мир становится непроходимой чащей, душной и мрачной.

День сменяется днем. Проходит десять, двадцать, сто дней; человек встает, трудится, ложится спать; понедельник сливается с четвергом - и ничего необычного не происходит. А иной раз считанные мгновения переворачивают все.

Мария Орлаи, бледная от волнения, стояла в коридоре терапевтического отделения. Белые круглые стенные часы показывали четверть двенадцатого. В одиннадцать часов она проходила по этому же коридору. Баттоня вышел из третьей палаты. «Я ищу вас, Мария». Они вошли в его кабинет, и, как только остановились, Баттоня прерывающимся голосом спросил: «Вы ведь знаете... Мне незачем говорить об этом... Может быть, разница в двадцать лет не так уж велика... да и нет полных двадцати лет... Мне исполнится сорок три года...» - и, протянув обе руки, он положил их на плечи женщины. Он не посмел привлечь ее к себе ближе, но по судорожной дрожи его пальцев Мария поняла все то, что Баттоня по своей неловкости и целомудрию не мог теперь высказать, рассказать о поздно наступившей и переполнившей его сердце любви. Глаза Баттоня затуманились, он не видел лица Марии, а только чувствовал, как ладонь девушки осторожно гладит его руку. «Конечно, немного, восемнадцать лет - это не так много, ведь и я люблю вас...» Баттоня привлек ее к себе и целовал лицо, руки. «Я хочу, чтобы ты была счастлива, очень счастлива».

О боже! И это произошло десять минут назад! Всего лишь десять минут назад! Зазвонил внутренний телефон. Послышался взволнованный голос сестры Анны Марии: «Доктора Орлаи срочно вызывают в центральную лабораторию».

Она еще ощущала на губах вкус поцелуя, все ее существо было наполнено радостью и надеждой. Голова пошла кругом, ведь, действительно, тысячи мелких признаков, проявление особой заботы, нежности и внимания означали, что Баттоня любит ее, хочет жениться на ней. И в ней самой восторженное восхищение и беспредельное доверие по отношению к своему бывшему учителю были чем-то большим: теперь, когда они признались друг другу, она чувствует, что это была нарождающаяся любовь. Возможно, что она началась тогда, когда в университете она впервые конспектировала лекцию Яноша Баттоня. Помнятся ей слова Гизи Футо. «Ты влюбишься в него. В Баттоня все влюблены», - сказала она. Или это началось на том коллоквиуме? Затянувшаяся беседа: «Мы потому стали врачами, коллега...» Или уже здесь, когда на рождество они почти до потери сознания были избиты нилашистами и на рассвете фельдшер Калманфи, которому наскучило это развлечение, оставил их, окровавленных и измученных, Баттоня, не обращая внимания на собственные раны, взял Марию за руку и ободряюще, участливо стал спрашивать ее: «Очень больно? Сейчас перевяжем». Именно к Баттоня прибежала она, когда ее отца постигла трагедия, к Баттоня мчалась, ликуя от радости, когда в коридоре больницы она впервые увидела советского солдата в меховой шапке... Баттоня она хотела принадлежать уже тогда, когда в силу своей целомудренной сдержанности не смела еще признаться даже самой себе...

Под окнами лаборатории, расположенной на бельэтаже, цвела акация. Через окно в коридоре Мария дотянулась до одного куста и, обломив веточку, принялась высасывать сладкий сок цветка -совсем как в детстве; так она и вошла в лабораторию.

О небо! Это было каких-нибудь десять минут назад!

Где этот цветок акации? I

Ач с пепельно-серым лицом лежал на диване. Анализ крови!

Умоляющий голос Ача: «Еще одну... контрольную пробу...»

Три капли крови под линзой микроскопа, все три - свидетельство смерти. Склонившись над микроскопом, сидит Мария, как до нее сидели Ач и Вернер. Она не может, не смеет взглянуть на Ача. Его голос хочет быть спокойным, но срывается.

- Недели?

- Годы! - хочется ответить. Но, окаменев, слышит она свои собственные слова:

- Месяцы, Пишта. Только месяцы.

Ач плотно сжал губы; ногти обеих рук вонзились в клеенчатый чехол дивана. Ни слова, ни вздоха, он лишь смотрел перед собой застывшим страдальческим взглядом, испытывая страх и отвращение перед неминуемой смертью.

Орлаи села рядом.

- Знаете, Пишта, бывает анализ такого типа... такого рода... недавно Баттоня показывал мне одну статью, лжебелокровие, псевдолейкоцитоз. Форма белых кровяных телец вызывает подозрение. Сбегаю-ка я за Баттоня, пусть и он посмотрит. Если так, это очень легко излечимо...

Ач оперся на локти и слегка приподнял голову.

- Это очень благородно, Мария, очень хорошо... Если найдете силы, прошу вас, солгите и Кати... А мне лучше так, как есть, лучше быть готовым к этому...

- Я позову Баттоня, - скороговоркой сказала Орлаи и выбежала вон. На лестнице она громко заплакала. И, хотя часы показывали лишь четверть двенадцатого, ей казалось, что она оставалась в лаборатории целую вечность. Она шла к Баттоня в надежде, что он свершит чудо, что в качестве свадебного подарка он может остановить движение солнца и воскресить мертвецов.

Баттоня побежал прямо в лабораторию и внимательно просмотрел все три анализа.

- Мы сделаем все, понимаешь, Пишта. Ты ведь тоже врач... и не какой-нибудь. Ты понимаешь, о чем идет речь. Ведь тебе известно, что мы уже излечивали даже хронический нефрит. Помнишь? И ты избавил одну женщину при родах от эклампсии. Мы не отдадим тебя...

- Словом, диагноз...

- Плохой. Однако нужно принять во внимание не только диагноз, но и тенденцию. Больше отдыхай, потом поговорим о лечении.

- Кати. Что будет с Кати? Я не могу ей этого сказать, не могу.

Все погрузились в такое глубокое молчание, что казалось, в лаборатории не было ни одной живой души. Только в колбах бурлила жидкость и «часы страшного суда» тикали солидно и монотонно.

- Или, по-вашему, есть еще время?..

Баттоня после секундного раздумья кивнул головой.

- Да, время еще есть.

По лицу Ача скользнула беспомощная улыбка.

- Хорошо... Тогда хорошо. Но, если надо, когда уже будет надо... скажите мне, не обманите меня.

- Разумеется, Пишта.

Ач пожал руку Баттоня.

- Я так верю в тебя, Янош... Я должен сказать... я чувствовал, предчувствовал беду, конечно, не такую большую... Но если мне еще можно помочь, то только вы сможете сделать это... Но я ведь смогу продолжать работу? Не приговаривайте меня к постели.

- Пару деньков тебе придется полежать, чтобы сделать кое-какие исследования, а об остальном договоримся.

Орлаи и Баттоня вышли из лаборатории. Баттоня остановился перед открытым окном, в которое струился аромат цветущей акации.

- Сегодня вечером мне хотелось бы поужинать с тобой, Мария. Но я хочу попросить тебя сходить к Кати Андраш. Непременно сходи к ней сегодня же...

Мария с тревогой, вопросительно взглянула на него. Баттоня, бледный как мел, утвердительно кивнул головой.

- Пиште осталось жить три-четыре месяца. Самое большое - три-четыре месяца.

Балинт Эси вылез из автомашины, приветливо кивнул шоферу, потом остановился на мгновение в садовой калитке и ощупал свои карманы: при нем ли ключ от квартиры. Сквозь железную решетку на улицу выглядывала ветка сирени. Балинт Эси наклонился и вдохнул свежий аромат цветка. Навстречу ему шел высокий блондин; походка мужчины показалась Эси знакомой. Когда они поровнялись, мужчина как-то задумчиво взглянул на него, но тотчас обернулся.

- И все же это Балинт Эси!

- Он самый. Привет, Чорба!

- Привет, Балинт.

- Как поживаешь, старик?

- Не узнал я тебя, когда ты выходил из машины.

- Это машина редакции. Обычно в такое позднее время она отвозит меня домой.

- Черт возьми! Десять часов вечера - для него позднее время. Большим же ты барином заделался. Когда ты работал в Мадисе, для тебя и трехколесный велосипед был бы хорош,

- Верно, большой я барин, даже больше, чем ты думаешь, -попытался отшутиться Эси. - У меня даже квартира есть. Зайдем, посмотришь.

- Я очень был бы рад побеседовать с тобой, но зайду только на минутку. С семи утра я еще не был дома.

- Где же ты ходишь-бродишь?

- Я был в больнице Святой Каталины.

- Надеюсь, ты не болен?

- Куда там болен! Я же кадровик.

- В больнице? Бог ты мой!

- А что в этом особенного? Ты ведь сейчас газеты сочиняешь. А тоже не обучался этому, когда ходил в учениках.

- Но почему именно в больнице?

Йошка Чорба улыбнулся.

- Там тоже люди, не так ли? А потом я работаю не только в больнице, но и в райкоме. Только это тоже не имеет ко мне прямого отношения. Ух ты, какой шикарный дом!

- И хорошо идет у тебя работа? - рассеянно спросил Балинт Эси. Он открыл дверь в переднюю и прошел вперед, чтобы зажечь свет. Его раздражало, что этот Чорба так пялит глаза здесь, в вестибюле, словно никогда не видел мраморной лестницы. Надо думать, Чорба не осудит, что ему удалось въехать в этот буржуйский дом? В конце концов прошло то время, когда в хороших квартирах могли проживать только спекулянты текстилем и хортистские генералы.

Впрочем, дело было совсем в другом. Йошка Чорба, глядя по сторонам, скорее от души радовался. Ему нравились красивый, вделанный в стену платяной шкаф, современная ванная комната с мраморной ванной, электрический холодильник в кухне. Особенно понравился ему холодильник. Невольно сознаешь, что у тебя столько мяса, что половину его приходится оставить на другой день... А как красивы три смежные комнаты с уютной удобной мебелью!

- Я было не хотел соглашаться на этот дом, - проговорил Балинт, как бы оправдываясь. - Я сказал товарищам, зачем он мне? «Вот женишься, тогда понадобится, - ответили они. - А потом ты же не кто-нибудь, а редактор центральной ежедневной газеты».

- Ну, конечно, - кивнул Йошка и рассмеялся. - Если нужно, мы стерпим и то, что по утрам наше постельное белье не зеленеет от плесени, что не надо подставлять тазы под падающие с потолка струйки... Главное, чтоб мы сами не изменились.

Балинт Эси уже поужинал в редакции соевой колбасой с вареными бобами. Он искал, чем бы попотчевать своего гостя.

- Я вскипячу чай. Правда, только зеленый. И есть еще у меня кукурузные лепешки, будешь есть?

- Если дашь.

Балинт Эси принес из кухни большую тарелку кукурузных лепешек и полбанки абрикосового джема.

- Это мамаша моя пекла; говорит, чтобы я поскорее женился, а то я столько ем, что она не успевает печь эти лепешки.

- Ну, а если ты женишься, меньше будешь есть?

- Нет, нет! Но тогда печь их будет жена. А ты женился? Йошка Чорба засмеялся.

- Я бы не отважился тогда отсутствовать до десяти часов вечера. Может, к весне вскружу голову какой-нибудь девушке, если до того сам свою не потеряю от забот.

Балинт Эси улыбнулся: какие заботы могут быть у Йошки Чорбы? Если он не преувеличивает, то ему приходится заниматься делами трех-четырех сотен людей.

Йошка Чорба съел три лепешки и отодвинул тарелку.

- Убери, а то слопаю все.

- Не дури, ешь.

Но Йошка больше не стал есть; он задумчиво смотрел в лицо Балинта Эси, слегка прищурив глаза, словно что-то отыскивал на нем. Может быть, то, что принадлежало прежнему Балинту, а может быть, то, что нынешнему.

- А знаешь, Балинт, я много думал о тебе... часто представлял себе, как спрошу тебя, что бы ты сейчас сделал на моем месте, как, бывало, спрашивал, когда мы с тобой отправлялись в нелегальные молодежные походы.

_ Да...

- Да, поверь. Выполняешь свою работу, стараешься поменьше ошибаться, но нет-нет да ошибешься. Тогда говорят: «Товарищ, ты -коммунист, ты знаешь людей...» Оно, конечно, так. В общем знаю. Разбираюсь, что буржуй - это буржуй. У него фабрики и заводы, банки, магазины, он эксплуатирует пролетария... Ты что смеешься, Балинт? Этому ты меня обучил, не так ли? Помнишь, как ты однажды разнес Йошку и меня за то, что мы были «леваками», что галстук называли «культурной веревкой» и косо смотрели на тех, кто хоть немножко разбирался в стихах или в музыке... Помнишь, как мы чуть не до утра спорили над тем или другим абзацем из «Государства и революции»? Или в Мадисе, когда ты учил нас, что настоящий руководитель ни одной картофелиной не должен иметь больше, чем простой человек.

- Что ты хочешь этим сказать?

- А то, как прост был тогда мир. А теперь взяли меня и посадили на такое место. Попробуй, разберись хотя бы в одной такой больнице, где нет капиталистов, а есть только люди умственного и физического труда...

- Что тебе нужно, у тебя райская жизнь.

- Была бы, если бы дела шли как следует. Однако происходят такие вещи, что волосы встают дыбом; часто мне кажется: вот вскочу, помчусь к тебе и спрошу: «А что бы ты сделал на моем месте?»

- Сейчас я выпил бы чаю, если ты позволишь принести его.

Балинт Эси принес алюминиевый чайник, налил две чашки, помешал в них вязкую патоку и пододвинул одну чашку Йошке.

- Пей быстрее, пока горячий, тогда хоть привкуса не почувствуешь.

- Был у меня, к примеру, один случай...

- Слушай, забудь-ка ты служебные дела...

- Не бойся, имени я все равно не назову. Словом, был один случай. Молодой врач. Больные обожали его. Уверенная рука. Гуманный. Врач-коммунист. И вот начали его травить, обвинили его в том, что он в тысяча девятьсот сорок четвертом году украл наличный запас радия, которым располагала больница.

- Что такое? - вскинул голову Эси. - Когда это случилось?

- Еще прошлым летом. Тогда это началось.

Балинт Эси поставил чашку и с беспокойным любопытством стал слушать Йошку.

- И знаешь, против него действительно говорит все... Я смотрю документы, протоколы, выясняется, что радий взял именно он, в рождество, хотя главный врач поручил это не ему, а другому врачу. Некоторые, правда, утверждают, что этот другой - нилашист, но точно никто не знает. Вернее так: те, кто это утверждает, принадлежат к кругу друзей обвиняемого.

- Ну, и?

Йошка Чорба немного помолчал.

- Разумеется, самое простое решение - вместо того чтобы мне ломать над этим голову, - пусть народный суд разберется во всем. Но речь шла о человеке, о таком человеке, о котором, кроме доносчика, никто не мог сказать ничего плохого, ни одного плохого слова. Его хотели освободить от должности, начать против него персональное партийное дело. Едва удалось воспрепятствовать этому.

- То есть как это воспрепятствовать? На каком основании? -раздраженно воскликнул Эси, так что Йошка Чорба не знал даже, чем и объяснить это.

- Я должен был помешать этому. Он самый лучший врач - гинеколог в больнице. Когда он оперирует, рука его так тверда и уверенна, что все наши больные хотят попасть только к нему. Да и сестры его обожают, а это, поверь мне, говорит о многом.

Балинт Эси неприязненно наморщил лоб.

- Тут не в том дело, Йошка, любят его сестры или нет, а в том, взял он радий или не взял.

- Видишь ли, как раз это и есть самое поразительное. Он действительно взял радий, сохранил его, а в день Освобождения вернул назад. Таковы факты. Ему никогда не удастся доказать, что он думал, когда брал радий, хотел ли он вернуть его или нет. Но я сотни раз беседовал с ним, с его друзьями, в частности, с главным врачом Баттоня, который мне прямо заявил: он договорился с ним, что тот возьмет и укроет в безопасном месте от нилашистов радий. Знай, Балинт, я не верю, что только в том случае служу партии, если отталкиваю от нее всякого, на ком лежит пятно подозрения. Скорее я служу ей тогда, когда помогаю разобрать, выяснить каждое дело. Представь себе, Балинт, кто-то сказал о тебе, что в сорок четвертом ты ходил в нилашистской форме и убил двух человек, то, что не соответствует действительности, чего нельзя доказать. Доказать можно только факты, абсурд недоказуем. Напрасно ты пригласил бы меня в свидетели; я расскажу лишь то, что знаю Балинта Эси как честного человека и хорошего товарища и что, когда мы бывали вместе, он никогда не носил нилашистской формы и никого не убивал, но что ты делал, когда мы не встречались...

-Я не говорю, что доктор наверняка виновен, я говорю, что он, возможно, виновен. Нужно хорошенько разобраться в этом. Мне кажется, Йошка, что ты слишком благодушен.

- Благодушен? Гм. Все зависит от того, как смотреть на это. Я понимаю, что никого не обвинят без причины. Но вопрос в том, какова эта причина. Кому надо, чтобы человек был обвинен. В чьих интересах, чтобы Балинт Эси был оклеветан.

- Я понимаю, на что ты намекаешь. Легко представить, что кто-то мечтает о моем месте. Почему бы и нет? Можно допустить и то, что на меня клевещут. Но ведь обвинение само по себе - ничто; его еще надо доказать.

- Об этом я и говорю. Мне думается, к решению всех вопросов о людях нужно подходить с позиций доверия.

- Что ты понимаешь под этим?

- Прежде всего нужно посмотреть, что есть хорошего в человеке. Поверить в то, что врач потому бодрствует ночи напролет у постели больного, что он хочет его вылечить, а не потому, что он карьерист. Надо поверить, что он потому говорит о своем желании принять участие в поездке в деревню, что в самом деле хочет помочь в работе на селе, а не потому, что желает этим замаскировать свое фашистское прошлое. Прежде всего нужно постараться разглядеть, что это за человек, а потом уже принимать в расчет все остальное.

- Дальнейшее мне уже ясно. Товарищ Йожеф Чорба докладывает: старший врач Икс Ипсилон - примерный отец семейства, любящий супруг, угощает сахаром окрестных ребятишек.

- Ты не ошибаешься. То, что старший врач Икс Ипсилон - примерный отец семейства, - это действительно относится к человеческим качествам. И, следовательно, необходимо, чтобы это так же относилось к его характеристике, как и анкетные данные. Ибо ежеминутно меняется человек, меняются его связи, его поведение, мнение и даже его основные качества. Однако личные дела мы не переписываем ежедневно; так что же, старый грешок или ошибочная характеристика должны говорить о человеке больше, чем сам он?

- Не дури, Йошка. На каждого кадровика приходится сто, двести человек. Кого-то нужно быстро послать на то или иное задание. Иногда бывает необходимость на основании одних только анкетных данных мгновенно выбрать самого подходящего.

- А моя голова! И мое сердце и душа! - страстно воскликнул Йошка Чорба и вскочил. - Анкетные данные, разумеется, нужны, но лишь как дополнение, как памятка. Но нельзя фетишизировать личное дело, учетные карточки. Что может сказать учетная карточка? Что человек родился в тысяча девятьсот тринадцатом году? А что это значит? В лучшем случае то, что ему тридцать три года. Раз так, он может страдать болезнью желудка, быть усталым, измученным и преждевременно состарившимся, а может быть - здоровым и молодым. Образование? Он может иметь аттестат зрелости, но писать с ошибками, или окончить только пять классов, но с тех пор прочесть уже Бальзака, Горького и изучить физику... Только личная беседа, доверие к человеку, дружеское общение с ним могут помочь нам в нашей работе.

Балинт Эси покачал головой.

- Так-то так, Йошка, но человек смертен. Если с тобой приключится какая-нибудь беда, то твой преемник все равно узнает все необходимое о подопечных ему кадрах лишь из твоих заметок.

Йошка сердито постукивал носком ботинка по паркету.

- Если шофер заболеет и его машину поведет другой, то разве он успокоится на том, что просмотрит лишь путевку да паспорт машины? Разве он сам не захочет воочию убедиться, исправны ли тормоза, нет ли изъянов в системе охлаждения, не барахлит ли мотор? Мы, коммунисты, воспринимаем действительность во всей ее полноте. Допустимо ли человека - самое важное, золотой фонд партии - изучать лишь на основании документов? Нет, сначала человек, а уж потом бумага!.. Скажи, Балинт, посещаешь ли ты, как прежде, заводы? Или ты очень занят в газете?

Кровь волной прилила к лицу Балинта Эси. Правда, он попытался ответить дружелюбно.

- Немножко времени всегда находится. Вот и вчера я выезжал на завод «Ланг», там был партийный день.

- А после собрания ты сразу уехал, верно? Может быть, тебя даже поджидала автомашина редакции.

- Благодарю за намек.

- Поверь, я не хочу тебя поучать, - спохватившись, оправдывался Йошка. - И вообще, я чувствую, что наш разговор сильно отклонился в сторону. Я ведь хотел только объяснить, что и в этой истории с радием меня занимало одно: как могло случиться, что обвинение выдвинуто против честных и порядочных людей; тот же, кто сделал донос, замешан во всяких грязных делишках, сорит деньгами, груб с больными, легкомыслен с женщинами... Поэтому я нисколько не удивился, когда его арестовали.

- Арестовали?

- Гм. И вы писали об этом.

- Не знаю, что ты имеешь в виду?

- Э, да заговор Кальмана Шалаты и его сообщников, помнишь весной? А недавно мы получили список еще одной группы лиц, причастных к заговору, среди них Норберт Жилле, статс-секретарь от партии мелких сельских хозяев, и его племянник, доктор Эден Жилле, известный хирург нашей больницы. Когда ему все стало уже безразлично, он, между прочим, признался, что на рождество, действительно, хотел украсть радий и бежать с ним на запад. Иначе говоря, получается, что тот, другой врач, не крал, а спас богатство больницы.

- Ты совсем запутал все, - неприязненно проговорил Балинт Эси. -Украл, не украл, этот мерзавец, тот мерзавец; а вывод один: следует вникать и в прошлое человека, иначе не вскрылась бы ни подлость Жилле, ни гнусность Кальмана Шалаты.

Йошка Чорба взглянул на своего друга.

- Ну, разумеется, нужно смотреть, и я говорю об этом, но смотреть с умом и там, где нужно. Не вынюхивать, не допрашивать людей, а узнавать их надо...

- Ладно, Йошка, однако я по-дружески советую тебе, следи все-таки и за другим врачом.

- За ним, беднягой, уже нет необходимости следить.

- Почему же?

- А потому, что ему суждено умереть: кассета с радием, которую он носил на груди, была не в порядке. Он заболел лучевой болезнью. И к тому же этот год - подозрения, травля, волнения... Знаешь, эти вещи могут быть человеку вреднее самых смертоносных лучей. Раньше следовало бы... надо было тотчас же расследовать его дело. И, представь себе, года не прошло, как он женился. И они ждут ребенка.

Балинт Эси побелел, как стена.

- Знаю.

- Знаешь?

Йошка Чорба, пораженный, уставился на него.

Tетушки Андраш не было дома. Кати и Пишта в течение нескольких недель уговаривали ее, писали ей, упрашивали ее приехать и родственники из Эгера, наконец Кати достала разрешение, и тетушка Андраш решилась: села на тряский редакционный виллис и поехала в Эгер. Поехала на несколько недель отдохнуть, попить молочка.

Хорошо, что матери не было дома, иначе бы она по первому же движению Кати, по ее походке, по отсутствующему взгляду затуманенных глаз сразу же заметила бы ужасное несчастье. И плохо, очень плохо, что нет здесь матери, что нельзя броситься к ней на грудь и залиться горькими слезами. Приходится одной носить в себе это непомерно страшное, мучительное чувство, представлять себе то, что трудно представить, и бороться с беспощадной мыслью, от которой разрывается сердце.

И хорошо, что когда Кати приходит домой, Пишты обычно еще нет. Потому что, останавливаясь в передней и вешая пальто, она начинает горько плакать. Они задумали купить новый шкаф для передней, трехстворчатый комбинированный шкаф с зеркалом. Зачем он теперь?

Она повязывает передник и идет в кухню, где из нескольких картофелин варит суп. Кладет на тарелку хлеб, соевую колбасу, горчицу, красный лук. На дне тарелки - нарисованные черешни, красивые красные черешни. Когда в этом году поспеют черешни... Расписная фаянсовая тарелка выскользнула из рук Кати и разбилась; Кати, припав к кухонному столу, плачет, плачет так, что вот-вот разорвется сердце. Хорошо, что нет еще дома Пишты, она успеет хорошенько вымыть лицо холодной водой и, до боли сжав руки и стиснув зубы, подавить отчаянный вопль ужаса... И вместе с тем несказанно плохо, что до сих пор нет Пишты, что уходят, пропадают часы, минуты, дорогие минуты из беспощадно малого количества дней...

Она торопливо накрывает стол. В комнатах уже горит электричество, и это снова вызывает у нее слезы. Оно включено с воскресенья - как они были счастливы!.. Голубая льняная скатерть, которую так любит Пишта... Книжная полка! Осколок повредил ее боковую стенку. Пишта сам починил. Из ряда книг выступает альбом с репродукциями. Кати поправляет его. Цветные репродукции картин Микеланджело и Леонардо да Винчи. Несколько репродукций выпадает из-под картонной обложки; Кати нагибается и подбирает их с пола. Самая верхняя- «L’ultima cena» («Последняя вечеря»). Ей снова хочется припасть головой к книжной полке и рыдать, оплакивать того, кого сегодня она еще ждет домой, кто будет ее обнимать и целовать, но кто уже не существует, кого уже ни бог, ни человек, ни молитва, ни наука, ни нежные объятия, ни слезы любви не смогут удержать здесь, на этой земле.

«Каждая твоя улыбка на день продлит его жизнь, каждая твоя слеза унесет у него неделю жизни», - эту глыбу камня обрушила ей на сердце доктор Орлаи, когда в редакции подсела к ней, обняла ее за плечи и поведала ей то, от чего никуда не уйдешь и с чем никогда не смиришься. «Они испробуют все: режим, лекарства, но... - и Орлаи потупила голову. - Проводить тебя домой?» - спросила она немного погодя. «Нет, нет, сейчас мне лучше остаться одной...» Если бы ей предложили отдать свою кровь Пиште, всю, каплю за каплей, если бы ей велели отдать ему свое сердце, свою силу, если бы понадобилось разделить на двоих оставшиеся ей годы жизни... Но одарить его улыбкой, откуда взять ей теперь хорошее настроение и улыбку? Каждая улыбка - день жизни...

Она снова протерла лицо холодной водой. И теперь так будет всегда. Всегда?.. Сегодня десять месяцев, как они женаты.

Кровь застыла в жилах Кати, когда она услышала, как повернулся ключ в замке. В руках Пишты был букет сирени. Они поцеловались в передней. Два поцелуя - на пороге, еще два - при входе в комнату.

- И отдельно еще - за сирень,- проговорила Кати, подавляя в себе крик, и они снова принялись целоваться, ненасытно, поспешно, как бы стремясь возместить поцелуи тех лет, которым никогда не суждено наступить.

Ставя в вазу сирень, Кати могла еще плакать. Плакать можно было и тогда, когда она разливала суп. Могла плакать, пока Пишта мыл руки.

Пишта был в хорошем настроении. Он хвалил ее стряпню. Рассказывал студенческие истории, говорил о своей поездке, о том, что, если бы он не был врачом, он хотел бы стать только журналистом. Как прекрасно, какое большое дело, что Кати имеет возможность все осмотреть, может дать информацию о строящихся мостах, о вновь открытых школах.

- Как-нибудь я провожу тебя, Кати, на объект, который даст тебе репортаж... А знаешь что? Поедем вместе в Шопрон. Я еще никогда там не был. Я хотел бы посмотреть дом Фабрициуса, посетить Леверов. Поехали, а, Катика? И сына нашего воспитаем спортсменом. Мы облазим и исходим Бюкк и Матру. Ладно?

- Ладно... - и вновь она вынуждена вскочить и выбежать в кухню. - Я поставлю воду для чая, - задыхаясь, кричит она в дверях.

- Спасибо, я не хочу чаю, - говорит Ач и идет вслед за ней. Кати сморкается.

- Что-то попало мне в глаз, - пытается оправдаться она.

У Ача беспокойно забилось сердце. Он обнял Кати.

- Мы мало встречаемся с людьми, - говорит он, когда они вернулись в комнату и сели. - Конечно, у нас мало свободного времени. И все же нужно иметь хороших друзей. Ты знаешь моих коллег, Орлаи, Баттоня... Давай пригласим их как-нибудь вечером. Да и с Агнеш ты давно не встречалась. Не будем уподобляться пещерным медведям. Горе свинцовым грузом давило сердце Кати. Каждое слово Пишты содержало разумную заботу и беспокойство о ней. В конце каждой своей фразы он мог бы добавить: «Потому что я уже...»

После ужина они читали стихи. Пишта любил Костолани, В другое время он прочел бы «Надгробную речь», «Деревья с проспекта Юллеи», «Предрассветное опьянение», сейчас же он вообще избегал смотреть на томик Костолани. Он снял с полки Чоконаи, «Песни Лиллы», но и они звучали так печально, что он быстро закрыл книгу.

«Уже прошел, и этот вечер уже прошел...» - подумала Кати, когда Ач, прослушав последние известия, выключил радио. «Нет и не будет больше этого вечера».

- И чего это вы пригорюнились, милейшая Ач? - спросил Пишта и приподнял Кати.

- Ой, я ведь тяжелая!..

- Ну, конечно, как мешок картошки. Ух, ну и тяжесть же я поднял, - и Ач, шутливо причитая, опустился в кресло и вытер носовым платком лицо и шею, однако Кати заметила, что лицо его стало пепельно-серым и покрылось капельками пота.

- Сегодня я дежурная, стелить постель мне, - проговорила быстро Кати и испугалась, заметив, что Пишта печально кивнул головой. Он допустил, чтобы она сама раздвинула тяжелое рекамье, обитое бордовой материей, о котором мастер возглашал, что «достаточно разок нажать кнопку, разок двинуть и - постель готова». На самом же деле по нему нужно было стучать, трясти его и толкать, пока, наконец, ящик и подушки не становились на свое место. С тех пор как Кати в положении, сегодня она впервые занималась этим. Свет ночника упал на лицо Ача. Он лежал с закрытыми глазами.

Кати распустила волосы, на минутку остановилась у постели и стала всматриваться в бескровные губы мужа; потом чуть не воскликнула: «И как же я до сих пор не замечала?»

Ач раскрыл глаза.

- А ну, в берлогу, а то замерзнешь! - строго приказал он.

«Берлогой» они называли Катино место в супружеской постели, согретое ласками гнездышко в подушках.

Голова Кати покоилась на вытянутой руке Ача.

- У тебя затечет рука, Пишта.

- Нет, нет, лежи так. Кати, сейчас - май...

«Не будет у меня берлоги, - подумала Кати. - И берлоги не будет».

Раньше они всегда говорили о том, что, когда поженятся, она будет спать в своей старой девичьей комнате. Однако за ремонт попорченной бомбардировкой мебели запрашивали целое состояние. И они решили, что лучше отдать мебель девичьей комнаты за двухспальное рекамье и устроиться пока в двух комнатах. В большой комнате мама, а здесь, в комнате Пишты, их бывшего жильца, они вдвоем.

«И берлоги моей не будет», - а ведь кажется, словно всегда было так, словно с самого рождения ее место здесь, словно она и не могла засыпать иначе, как в объятиях Пишты, прислушиваясь к биению его сердца.

- Кати, еще только май...

Пальцы Пишты ласково перебирали ее волосы.

- Я очень люблю тебя.

Ач все крепче сжимает ее в объятиях. «Пожалуй, уже и нельзя сейчас...» Кати тоже жарко обнимает его, прижимается к нему всем телом...

- Катика, ты увидишь, у нас будет чудесный мальчик... Я хочу, чтобы у нас был милый, умный сынишка. Хорошо? Кати, что с тобой?

- Ничего... Это так, от счастья... Я плачу от счастья, - и Кати, уткнувшись в свою подушку, плачет горько и неутешно.

Иштван хорошо знает этот плач, стократно слышанный им в суровой тишине больничных палат, безнадежный плач родственников, вызванных телеграммой и впущенных не в приемные часы, даже ночью... Голос, прерывающийся от рыданий и боли. «Ты плачешь от счастья?» - беззвучно спросил он и долгим взглядом посмотрел в лицо Кати, освещенное слабым лунным светом, прислушался к ее прерывистому дыханию. Ач приподнял голову, желая получше всмотреться в лицо жены: ему не хотелось спать; нет, он уже не хотел терять ни минуты. Почувствовав, что у него затекла рука, он, однако, не вытянул ее из-под плеча Кати. «Пусть и боль умрет вместе с нами... О, как дорога и боль, и слеза, как дорого, тысячу раз дорого все, что составляет жизнь».

- Я прожил двадцать восемь лет, - тихо проговорил Ач, и его слова безответно поглотила ночь.

Шли последние часы страданий Иштвана Ача.

И здесь же, всего этажом ниже, в родильном отделении лежала Кати. По лицу ее обильно струился пот; искусанный до крови рот молчал даже в моменты мучительных схваток; она то и дело останавливалась в коридорчике родилки и, облокотившись о стену, в перерыве между схватками умоляла Агнеш пойти туда и посмотреть на него... Агнеш сегодня вечером, наверное, уже в двадцатый раз мерила двадцать ступенек, разделяющих терапевтическое и родильное отделения. Она заглядывала в палату, где сегодня ночью вместо маленького ночника, излучавшего синий свет, заливала комнату желтоватым светом большая лампа. Ач попросил, чтобы не выключали свет, и Мария Орлаи без звука включила электричество и взглянула на пергаментное лицо Ача, на его заострившийся нос, на капельки холодного пота, сверкающие на лбу, - этот, вот уже два тысячелетия упоминаемый во всех медицинских книгах и все же каждый раз по- новому страшный «симптом Гиппократа». Ач только на короткие минуты приходил в сознание, дыхание его становилось редким, он почти не говорил. Марии он нет-нет да улыбался. «Я еще дождусь рождения сына». Потом он закрыл глаза, и голова его склонилась набок. В этот момент Агнеш как раз была в комнате, она содрогнулась от ужаса, но Мария Орлаи кивнула ей, чтобы она пошла взглянуть, как там Кати.

- Ей ты сейчас нужнее.

- Говорят, ребенок будет только к утру... Он сумеет дождаться?

- Не думаю, - прошептала Орлаи и в отчаянии махнула рукой.

Агнеш на мгновение кинула взгляд на немое пепельно-серое лицо Ача. «Возможно, он слышит каждое наше слово, может быть, хочет ответить, но уже не в состоянии говорить... Может быть, он хочет сказать что-то о сыне, передать еще что-нибудь Кати...»

И Агнеш, спеша к Кати, мучительно ощущала бессильное прощание Ача с жизнью.

«Он еще жив?» - этот вопрос все время стоял в испуганных глазах Кати.

- Он дождется появления ребенка, - ответила Агнеш, глотая слезы. -Он просит передать тебе, чтобы ты не падала духом.

По лицу Кати пробежала слабая улыбка, и, закрыв глаза и подавив крик, она готовилась к следующей минуте, когда будущий человек снова попытается выйти на свободу. Ей казалось, словно какой-то безжалостный твердый кулак изнутри наносил ей удары, боли усиливались, туманя ее сознание, и лишь изредка она приходила в себя; но тогда другая боль сверлила ей мозг и ранила сердце; в эти минуты она готова была заголосить от ужаса: «Не умирай, Пишта! Дорогой мой! Не умирай!» Как только схватки проходили, эта другая боль, мучительная и жгучая, становилась невыносимой, ее нельзя ни унять, ни ослабить. Кати убеждалась, что она не может думать о другом, не понимала, когда к ней обращались...

- К рассвету уже родите, - успокаивающе говорила акушерка. Но Кати была не в состоянии понять, что после этой ночи наступит утро, что эти муки и слезы не вечны. Она пыталась думать о вязаных распашоночках и малюсеньких рубашечках, старалась представить себе в них ребенка, а видела Пишту в гробу; она готова была дико закричать, но лишь стонала и закусывала губы, так как начиналась новая схватка. Агнеш снова возле нее. Она брала Кати за руку, и та на мгновение вскидывала на нее взгляд, в котором застыли ужас и надежда. «Он еще жив?» - Агнеш кивала головой и, оставив Кати, вновь бежала к Ачу.

Словно какой-то особый смысл и значение были в том, что она бегала вверх и вниз между этажами... Но она и не могла бы поступать иначе. Ей хотелось действовать, помогать. Словно она надеялась на то, что боги оценят ее усердие и сжалятся: Ач не умрет, а будет воспитывать своего ребенка. По воскресеньям вся семья будет гулять, Кати будет толкать перед собой детскую коляску, а Пишта будет гордо шагать рядом, покупать конфеты Кати и красный воздушный шар Ачу младшему. Цветной надувной шар он привяжет к борту коляски, и ребенок будет громко смеяться и тянуться к нему ручонками...

В двадцатый раз она входит в палату. Там все по-прежнему. Ач несколько раз громко и хрипло вздохнул, потом затих, даже одеяло не приподнималось больше на его груди. Под глазами у Орлаи темнели круги, а глаза так сверкали, словно у нее был жар или в них стояли слезы.

Через несколько секунд Ач снова пришел в сознание. Мария платком вытерла пот с его лица и наклонилась к нему совсем близко, так, чтобы он мог разобрать ее шепот.

- Кати? Хорошо, в самом деле, хорошо, не о чем беспокоиться. Скоро разрешится.

- Я подожду, - упрямо шепчет Ач.

Мария готова была выбежать из комнаты и разрыдаться в бессильном отчаянии. Нет, нельзя примириться со смертью. Напрасно она врач, напрасно тысячу раз стояла при вскрытии у стола, напрасно видела, как умирают мужчины и женщины, старые и молодые, - смерть так же тысячелика, как жизнь. До последнего мгновения пациента врача донимает мысль: «Что я еще должен сделать?!», а потом и до своего последнего вздоха он мучается вопросом: «Что я еще мог сделать?!» Нельзя смириться с мыслью, что мы уступаем смерти человеческое существо, с его мечтами, мыслями, с его любовью и радостями, отдаем его глаза, которыми он мог бы смотреть на звезды и любоваться лицом своей возлюбленной, отдаем его руки, которыми он мог бы приласкать, написать письмо, вырезать из дерева игрушечную лошадку своему сыну... Отдаем только потому, что легкие не могут снабдить кислородом голодные артерии, потому, что сердце, этот удивительно безотказный насос, не желает больше сужаться и расширяться - чуф-чуф, чуф-чуф...

- Агнеш, - прошептала Орлаи, - принеси из родилки новорожденного, кого угодно... Я позвоню сейчас дежурному врачу, чтобы он разрешил тебе. Не понимаешь? Только на одну минуту, показать... Кровь застыла в жилах Агнеш, она оперлась о дверь, чтобы не упасть.

- Так срочно?

- Да.

«Что же я скажу Кати? Что же я скажу Кати?» - стучало в ее мозгу, когда она бежала вниз по лестнице. Словно камень свалился с ее плеч: сестра сказала ей, что Кати уже нет в коридоре, ее отправили в родилку. Агнеш сразу же поспешила в палату новорожденных, где ее уже ждали и где худощавая сестра Андреа осторожным движением протянула ей заплакавшую куколку.

Теперь она уже осторожно поднималась по лестнице, неумело прижимая к груди маленькое сморщенное существо. На ручке ребенка была повязана полотняная ленточка с именем ее матери: Варга Яношне. Впрочем, Агнеш даже не знала, девочка это или мальчик.

Орлаи стояла у постели Ача. Взволнованно и нетерпеливо она кивнула Агнеш, чтобы та подошла ближе. Ач был в сознании, ему только что сделали впрыскивание кофеина. Широко открытыми глазами он смотрел, как Агнеш приближалась с новорожденным.

- Сын у тебя, - сказала Орлаи. По лицу Ача молнией пробежала радость. Словно артерии его вновь внезапно наполнились кровью, словно в стекленеющих глазах вновь вспыхнула жизнь. - А Кати?

- Хорошо. Отлично. Утром ты сможешь увидеть ее.

- Утром?

Свет в глазах Ача стал гаснуть.

- Берегите их, - хрипло прошептал он.

- Отнеси назад... И теперь уже оставайся до конца с Кати. Сюда больше не возвращайся, - сказала Мария и подошла к постели, словно желая заслонить от Агнеш, а может быть, и от новорожденного страшную картину смерти. - Ступай.

Агнеш прижала к себе ребенка и почти бегом бросилась из палаты. Вернув сестре Андреа младенца, Агнеш надела специальные тапочки и стерильный халат и вошла к Кати.

Кати лежала на крайней от входа койке.

Ее мокрые от пота волосы спутались. Она дрожала от озноба и все время просила, чтоб ее накрыли одеялом. Она в полузабытьи даже не заметила, что вошла Агнеш. Ей казалось, что она снова окунулась в свое детство. Будто она вновь маленькая девочка, на улице холодный декабрьский вечер и в воздухе кружат снежинки. Особенно весело носятся они вокруг уличного фонаря. По улице катятся санки, звенит детская песенка: «У него большая ша-а-пка и большая борода, на спине его кор-зи-на, а в руке он держит палку для плохих детей, для плохих детей...» Вместе с детьми поет и она тоненьким голоском, счастливая и радостная: «Кто же он? И мы ответим: дед-мо-роз! дед-мороз!..» На окне лежат ее туфельки, начищенные до блеска. Завтра утром она найдет в них шоколад и финики. Йошке дед- мороз принесет лобзик, а ей куколку... Она вдруг увидела Йошку, своего дорогого брата, без вести пропавшего на фронте. И Йошка тоже как будто еще ребенок. Они катаются на санках по снегу. Но вдруг снег тает, наступает жаркое лето, и вот уже на лугу играют розовощекие ребятишки. На девочках белые шелковые платьица с небольшим цветным узором. А как нестройно они поют: «Хозяин идет на луг, хозяин идет на луг...» Повсюду пляшут дети. Голубоглазые девочки с измазанными вареньем лицами, с развевающимися белесыми косичками, и мальчишки со ссадинами на коленках... Неожиданно Кати пробуждается. Теперь она снова знает все: Пишта умрет, а его место на земле займет вновь появившийся человек, и все муки смерти и жизни терзают ее сердце...

Время около полуночи, а в родилке царила необычная суета.

Два дежурных врача делали операцию, акушерка бегала между четырьмя столами рожениц, утешала, убеждала. Агнеш склонилась над Кати. Если бы Кати спросила сейчас, как с Пиштой, разве она могла бы солгать? Но Кати только сжимала ее руку и ничего не спрашивала.

- Чего вы тут глазеете, помогайте!

Агнеш не сразу сообразила, что это обращаются к ней.

- Послушайте, Чаплар, быстрее берите его!

- Простите, что вы?

- Быстрее, быстрее, окунайте его в холодную и в горячую воду!

«Асфиксия», - догадывается наконец Агнеш. Фиктивная смерть плода. И вот в ее руках уже маленькое, липкое, неподвижное серовато-желтое тельце. Агнеш даже не знала, чей это ребенок. Вокруг нее беготня и суета, стоны и вопли, внезапно ее бросило в жар, ей казалось, что воздух накалился до предела. Мысли лихорадочно мелькали в мозгу, а сама она была словно в тяжелом забытьи, от которого хотелось пробудиться, но не хватало сил. Хриплое дыхание Иштвана Ача, испуганный взгляд Кати, медленное, безостановочное движение часовой стрелки, новорожденный в пеленках... Она ритмично склонялась над ванночками, наполненными горячей и холодной водой и окунала в них безжизненное тельце новорожденного, брызгала на него водой. Один раз, десять, пятьдесят, сто раз. В руках и пояснице она ощущала острую ломящую боль. И как бы в ответ на это она стала еще быстрее склоняться и выпрямляться. От неосторожного движения маленькое тельце чуть не выскользнуло у нее из рук; испугавшись, она еще крепче сжала его и только теперь рассмотрела по-настоящему. В ее руках было маленькое сморщенное существо с закрытыми глазами и с несколькими темными волосиками на голове. Кстати, это была девочка с ручками и ножками, складненькая, ну прямо восковая кукла. И сразу же все остальное исчезло перед ней: врачи, акушерки, эфирный запах, ночная мгла за окном, весь мир. Оставалась одна эта малютка, за нее она была ответственна, ее она должна была пробудить к жизни. И Агнеш склонялась вновь и вновь и опускала тельце то в холодную, то в горячую, то снова в холодную, то опять в горячую воду. Она допускала, что могут погибнуть системы мирозданий, высохнуть моря и океаны и опуститься под воду материки, но считала, что эта крошка должна жить, иначе не стоит возрождать из пепла города. «Живи! - так и хочется закричать ей. - Твое дело - жить! Живи, ибо ты цель и смысл всего, живи, ибо ради того, чтобы однажды родилась ты, рождались и гибли поколения и через миллионы лет прошла эволюция от хвощей и папоротников, первобытных земноводных и первобытных людей до современного человека. Живи, безымянная крошка, ибо для тебя мы строим мосты, для тебя пишем новые сказки, для тебя шьем башмачки, и мы не отдадим тебя смерти. Заплачь, вздрогни, пробудись, открой свои глазки, живи!»

«Но что такое жизнь?! На какой срок мы хотим тебя пробудить к жизни? На пятьдесят, на шестьдесят или на восемьдесят лет? Ты получишь только это, ты будешь страдать, и все же ты должна жить, потому что так заведено в мире, потому что ты должна продолжить нашу судьбу, лечить больных и сочинять музыку. Живи, потому что ты должна с бокалом в руке поднять в новогоднюю ночь тост за двухтысячный год, ты сделаешь это вместо нас, людей прошлого, и встретишь рождение третьего тысячелетия, рождение мира и никогда не виданного счастья. Живи! Я не сдамся! Я не отступлю и буду бороться за тебя, за каждую минуту твоей жизни!»

Агнеш была в порыве борьбы, она еще раз опустила младенца в холодную воду и вдруг заметила, что его тельце окрашивается в красно-синий цвет, на нем образовалась гусиная кожа.

- Жива, жива! - закричала она во весь голос.

Ее так захватила радость победы, она так дрожала от волнения, когда врач-акушер принял от нее ребенка и несколько раз похлопал громко плачущую крошку, что едва услышала слабый призывный голос Кати. Кати уже лежала на носилках, завернутая в одеяло.

- Отнеси нашего мальчика Пиште, прошу тебя, покажи ему его.

- Катика... Поздравляю тебя! Видишь, я бросила здесь тебя...

Кати устало улыбнулась.

- Взгляни, как он похож на него. Отнеси ему...

И Агнеш взяла в руки Катиного мальчика, отнесла его прямо в палату новорожденных, а потом минут десять неподвижно стояла в коридоре и, лишь почувствовав, что у нее хватит силы солгать, вернулась к Кати.

- Он благодарит тебя, говорит, что очень счастлив... и желает тебе спокойной ночи.

Когда измученная Агнеш, шатаясь, шла по коридору, она все время видела преисполненный благодарности взгляд Кати. Одно окно было открыто. Агнеш остановилась, заглянула в него и стала смотреть на молчаливый месяц, окруженный таинственным флером облаков.

Из терапевтического отделения шла Мария Орлаи.

- Ты что здесь делаешь, Агнеш?

- Ничего, так просто...

- Что Кати?

- У нее мальчик... Здоровенький. Три килограмма.

- Я забегу к ней. Подожди меня здесь.

Через четверть часа Мария вернулась.

- Ты собираешься идти сейчас домой?

- Поздно уже... Пожалуй, я лягу в дежурке.

- Яноша нет в Будапеште, лучше пойдем ко мне. Все равно этой ночью тебе не уснуть.

- Да, вряд ли, - ответила Агнеш и с благодарностью взяла под руку Орлаи.

Они пошли в направлении старой комнаты Баттоня, где теперь на месте облезлой таблички «Главный врач» две именных таблички возвещали, что это квартира главного врача доктора Яноша Баттоня и младшего врача доктора Марии Орлаи. Орлаи обняла Агнеш за плечо.

- Ты знаешь, это самые тяжелые часы, когда мы остаемся в одиночестве. К этому надо привыкнуть. Жизнь и смерть...

- Свершилось, - тихо проговорила Агнеш.

- Да, Кати заснула. Мальчонка ее тоже спит. Нам нечего уже там делать.

- И около Ача нечего?

- И там уже нечего. И это самое ужасное... Всю ночь тебя будет тянуть посмотреть: а что, если все-таки... Нет, это ужасно.

Они вошли в комнату.

Агнеш впервые была здесь. Небольшое, милое, уютное гнездышко, несколько предметов простой госпитальной мебели, двухстворчатый шкаф, два кресла, два стула, коричневый прямоугольный стол с ящиками, диван-кровать, обитый красивой материей; стены голые, только полка уставлена книгами с разноцветными корешками. На письменном столе в вазе цветы. Посредине стола блюдо с печеньем.

- Кушай, Агнеш.

- Нет, благодарю. Не могу, - ответила Агнеш, потом немного погодя спросила: - Скажи, Мария, к этому... можно привыкнуть?

Орлаи села рядом с ней в другое кресло. Она поняла, о чем спрашивала Агнеш.

- Нет, привыкнуть нельзя, но и нельзя принимать так близко к сердцу. На то мы и врачи. Знаешь, Агнеш, я уже три года в больнице и видела очень много смертей. Мой отец тоже был врач... Перед тем как впервые войти в анатомичку, я решила подавить в себе отвращение. Учебный материал и только. Я не должна думать о другом. Мои внутренности выворачивало от формалина. Его запах ел мне глаза, но я старалась внушить себе, что мне все нипочем. Лаборант выловил из ванны с формалином верхнюю часть руки и бросил ее нам - мы могли резать ее, словно восковую модель. Но позднее чем больше я вскрывала трупы, тем ожесточеннее становилась и тем чаще мне приходило в голову: эта рука была рукой человека. Он обнимал ею кого-то. А может быть, эта рука точно так же резала трупы, как сейчас моя рука. А возможно, он мог бы еще жить... Когда я была на четвертом курсе, на лекцию по анатомии нам принесли трупик полуторагодовалой девочки. Ты знаешь, что под затылок трупа кладут подставку. Голова же маленького ребенка непропорционально велика по сравнению с головой взрослого. Этот маленький труп с приподнятой головкой, казалось, сидел на страшной мраморной доске. Делая вскрытие, давая пояснения, профессор вдруг воскликнул: «Смотрите, коллеги! Смотрите, как развивался процесс... Если бы этого ребенка привезли в больницу на день раньше, если бы дежурный врач не ждал утреннего осмотра, то эта девчушка была бы не здесь, а играла и бегала бы... Подойдите ближе. Вот он, позор медицинской науки. Посмотрите сердце, вот оно какое...» С тех пор прошло пять лет, Агнеш, но и через пятьдесят лет я буду чувствовать то же, что и тогда. Мне казалось, я вижу, как ребенок раскрывает глаза, вижу, как она двинула ножками, зашевелилась, раскрыла свои ручки для объятий, видела, как она улыбается... И с тех пор я вижу ее все такой же...

Орлаи подошла к умывальнику, сполоснула руки и лицо холодной водой.

- Не хочешь ли и ты немножко умыться? - спросила она, вытираясь. -Знаешь, я спорила об этом с коллегами. Один из них заявил, что те врачи, которые не могут отрешиться от подобных впечатлений, скоропостижно умирают в сорокалетнем возрасте от коронарного тромбозиса. А я считаю, что тот, кто забудет это, не станет настоящим врачом...

Обе задумались и некоторое время сидели молча.

На стене монотонно тикали старые круглые больничные часы. Пробило полчетвертого.

Иштвану Ачу младшему уже исполнилось три часа. Иштван Ач!.. Орлаи также взглянула на часы.

- Мы слишком серьезно смотрим на жизнь, - сказала со вздохом Агнеш.

- Ничего другого не остается. Жизнь коротка, и для нас все заключено в этом кратком существовании.

- А есть ли в том смысл?

- Такова наша судьба, и мы не можем задавать подобные вопросы. -Орлаи даже немного покраснела. - Не знаю, заметила ты или нет, но я тоже в положении, на четвертом месяце. И я так счастлива, что жду ребенка.

- Я подозревала, но не была уверена.

- Со временем и ты выйдешь замуж.

- Я? Никогда. Я не хочу...

- Прошу прощения. Я не знала, что ты так влюблена.

- С чего ты это взяла?

- Потому что девушки в двадцать четыре года не хотят выходить замуж лишь в том случае, если они безнадежно влюблены... Я приготовлю чай, хорошо?

Агнеш не возражала. Усталая, она неподвижно сидела в кресле и наблюдала за Марией Орлаи, каштановые волосы которой обрамляли ее по-детски кроткое лицо, словно заключенное в изящную раму. Давнее желание охватило Агнеш; когда она еще была девочкой, ей уже было знакомо это чувство: хорошо бы кто -нибудь изобрел такой аппарат, с помощью которого можно было бы видеть мысли и чувства других людей, или еще лучше - такой, который помогал бы передавать свои чувства другому!.. Хорошо бы Мария без слов поняла, как благодарна ей она, Агнеш, за этот вечер, за то, что она узнала, что другого человека, уже созревшего серьезного врача, мучает то же самое, что и ее, благодарна за то, что ей не пришлось сегодня ночью оставаться в одиночестве... Уже в полусне Агнеш сделала несколько глотков чая. Мария подошла к ней и стала кормить ее печеньем, как иногда кормят еще не совсем проснувшихся детей. Она не почувствовала, как Мария подложила ей под голову диванную подушку и укрыла одеялом. Не заметила, что лампа погасла и что там, за окном, в предрассветных сумерках деревья сбросили свой черный ночной наряд, их листва вновь стала зеленой, а черепица на соседней крыше - красной. Не видела и того, как Орлаи выскользнула из комнаты и пошла в больничную палату, откуда выносили покрытое простыней тело Иштвана Ача. Больница еще спала; санитары тихо катили коляску. Орлаи шла за ними, каблуки ее туфель мерно постукивали в тишине, и этот звук отдавался эхом, словно повторяя монотонное прощание. Только из коридора родильного отделения доносится плач пробуждающихся, требующих кормления новорожденных.

Геза Ремер вместе со своим сыном Гезой Ремером младшим, девятнадцатилетним студентом, прибыл на самолете в Вену. Ремер младший прекрасно чувствовал себя в бывшей столице империи; правда, у собора святого Стефана громоздились неубранные руины и обломки, нищие толпой следовали за прохожими, а на Кертнерштрассе и по бульвару Грабен прогуливались миловидные женщины, причем восемь из десяти готовы были отдаться за банку сгущенного молока или овощных консервов.

Геза Ремер купил автомобиль Гудзон и с волнением готовился к поездке домой.

- Восемь лет не был дома, сынок, - повторял он, расчувствовавшись. Ремер младший пренебрежительно улыбался и пожимал плечами. Они сидели на бульваре, на одной из террас, наблюдая за фланирующими парами, за весело похохатывающими молодыми солдатами оккупационных войск, еще не нюхавшими пороха, и за льнущими к ним дамами.

- Сынок, помнишь ли ты еще гору Геллерт?

Молодой Геза, которого его кембриджские коллеги называли Георгом и который терпеть не мог свое непереводимое имя, раздраженно пожал плечами.

- Я уже сказал, old boy, [6] что ничего не помню.

- Ну конечно, конечно, - хмуро кивнул старик. Он сделал большой глоток лимонада и заглянул в свою записную книжку. - Мы прибудем после обеда, во вторник утром съездим на кладбище, на могилу твоей матери, а после обеда отыщем дядюшку Аладара. В среду... Ну, впрочем, посмотрим.

- Официант рассказывал, что в Пеште коммунисты стреляют из автоматов по автомашинам.

Старик расхохотался.

- Не говори глупостей.

- Но... Это совершенно точно. Он узнал это от человека, который вчера приехал из Будапешта.

Ремер махнул рукой, хотя он и сам с беспокойством думал о дороге. У него было ощущение, будто претворяется в жизнь его юношеская мечта: он стал капитаном корабля и в бурном океане открывает неизвестный доселе остров, может быть, даже сражается с людоедами и пиратами. Он сразу молодел, когда думал о том, что вот начинается великая авантюра его жизни, и старел, когда думал о том, что за железным занавесом наверняка не действует водопровод и он не сможет купить себе в аптеке питьевую соду.

Гудзон вел он сам. Его не обижало то, что сын разместился на заднем сиденье и в течение всей дороги не проронил ни слова, настолько старика закружил вихрь собственных переживаний. Порою он готов был прослезиться, завидев указатель дороги на венгерском языке «Комаром, 6 км.» Комаром, Комаром? Боже мой!.. Ведь он уже дома... Порою же он подозрительно обшаривал взглядом поля и кусты, откуда вот-вот выскочат большевики с автоматами. Но ничего страшного не произошло. Пограничная охрана разговаривала вежливо. В Дьере были открыты магазины, в витринах магазинов лежали товары. Люди входили и выходили, улыбались друг другу, в городах строили дома, работали каменщики, штукатуры; по шоссе ехали телеги, нагруженные доверху кукурузой. Геза Ремер смотрел на все это, не переставая удивляться, словно было бы более естественно, если бы небо оказалось красным, трава - лиловой, а вдоль австрийской границы вместо тополей и акаций в действительности возвышался бы железный занавес...

Как он ни старался, но в Будапешт они прибыли после наступления темноты. Обязательная противовоздушная светомаскировка давно уже была отменена, но город был суров и мрачен. Целые ряды домов были выжжены, зияли пустыми выбитыми окнами, во многих кварталах не было электричества. Вместо множества ламп, дугой огибающих мосты, вместо освещенных парламента и королевского дворца, вместо панорамы Пешта, которая столько раз грезилась ему, его встретили хмурые, темные берега. Если задуматься, то в этом не было ничего удивительного, он достаточно слышал об осаде Будапешта и вполне испытал в Лондоне ужасы воздушных налетов, и все же сейчас у него испортилось настроение, он чувствовал себя чуть ли не обиженным. Город встретил его неприветливо, и улицы уже начинали казаться опасными, нагоняли страх.

В гостинице тоже уцелел только один этаж. Выйдя из машины, Ремер ужаснулся при мысли, что им придется спать среди развалин. Однако заказанные комнаты ожидали их в безукоризненном состоянии. Окна всех трех комнат были застеклены, на них висели шторы, на полах лежали ковры, в номере были телефон, электрические лампы, в ванной - горячая вода, в кабинете - мощный радиоприемник. Обслуживание - корректное, а горничная, к удивлению Ремера младшего, даже хорошо говорила по-английски.

- Ты не будешь ужинать? - спросил Ремер младший, увидев, что отец готовится ко сну. - А я, пожалуй, зайду еще в ресторан. Гуд найт.

Геза Ремер долго беспокойно ворочался и только на рассвете заснул, а около семи уже проснулся. Сквозь неплотно задвинутую штору открывался вид на Дунай, над которым плыл утренний летний туман, на гору Геллерт, на Будапешт, родной, дорогой, милый сердцу Будапешт. Несколько мгновений восхищенный Ремер неподвижно стоял у окна, потом торопливо оделся и, не завтракая, выбежал на улицу.

Наверное, было около одиннадцати часов, когда он вернулся из своих странствий по городу. Ремер младший встретил его зевая, в купальном халате.

- Ты что, проспал, мальчик?

- Папа, я уже все знаю о Пеште, - проговорил Геза младший, потягиваясь и зевая. - Я узнал все, что тебе только угодно. Статистические данные, всю подноготную коммунистических лидеров...

- Удивительно. Откуда ты это узнал?

- Сегодня ночью я познакомился с одной женщиной.

- Н-да...

- Никакого «н-да». Она официальный гид. Вернее, была им, но сейчас от нее требуют сдачи какого-то нового экзамена, и, кроме того, она не коммунистка, так что ей не разрешают сопровождать иностранцев; меня познакомил с ней портье отеля. Она великолепно говорит по-английски, по-испански и по-французски и рассказала мне все, о чем я ее спрашивал. Послушай-ка, коммунисты из железного лома и алюминия изготовили мостовые конструкции -этот мост Кошута выдержит максимум два-три года... театров нет, детей шестилетнего возраста забирают у родителей.

- И записывают в начальную школу, не так ли?

Ремер младший показал на свою пухлую записную книжку.

- Ты напрасно шутишь, папа. Я все. записал. В зимние месяцы в ресторанах дают только одно блюдо... Промышленность по выпуску предметов роскоши прикрыта; шелковых чулок, часов, мехов больше нельзя продавать. Стабилизация - это блеф, потому что форинт не обеспечен золотом. Кило сахара на прошлой неделе стоило еще четыреста семьдесят восемь миллионов квадрильонов пенге, а сейчас деньги уже меряют на вес. Да они и не в состоянии напечатать новые деньги, так как рабочие фабрики денежных знаков требуют зарплату только в долларах.

- И это точно?

- Абсолютно точно, папа.

- Хорошо, тогда я покажу тебе десятифоринтовую ассигнацию, -ответил Геза Ремер и с язвительной улыбкой посмотрел на вытянувшееся лицо сына. Он вынул из своего бумажника зеленую, совсем новенькую красивую и хрустящую банкноту. Это был вполне солидный банковый билет, с задумчивым лицом Петефи на одной стороне и видовой картинкой, с деревьями и рекой - на другой.

- Любопытно, что за нее могут дать? Это важно, а не картинка.

- Пожалуйста.

Старый Ремер, улыбаясь, протянул ему меню.

- Я принес с террасы. Вот, посмотри. Цена полного завтрака - четыре форинта. И это в первоклассной гостинице! Что же касается мостовых конструкций, то открытый в январе мост Кошута сделан из прекрасных металлоконструкций, а в этом месяце пустят в эксплуатацию восстановленный мост Ференца Йожефа. Восстановлено несколько тысяч километров железнодорожного полотна и шоссейных дорог, национализированы угольные шахты, запланирована национализация банков и тяжелой промышленности, и, если уж ты так любопытен, сегодня утром дядюшка Аладар известил меня, что нам показываться на заводе не стоит.

- То есть как это? На нашем собственном заводе? - опешил Ремер младший.

- Да, вполне возможно, что рабочие насмерть прибьют нас.

- Это сказал дядюшка Аладар?

- Но, папа, это невозможно!.. А я уже обещал кое-кому показать наши владения.

- Правда? Кому же?

- А... той даме, с которой я познакомился ночью. Я пообещал ей также, что ты примешь ее на работу.

- Хорошо, как только я получу возможность распоряжаться своим предприятием.

- То есть как это? А разве сейчас ты не можешь делать с заводом, что захочешь?

- Нет.

- А если ты пожелаешь продать его? Ведь акции твои.

- Это я могу сделать. Только вот деньги, полученные за завод, не смогу взять с собой.

- Что за чертовщина! - воскликнул Ремер младший на чистейшем венгерском языке. Папаша обещал ему тысячу фунтов стерлингов в том случае, если он удачно ликвидирует свои венгерские дела. Тысяча фунтов - это небесный дар! Имея их, он сможет делать все, что ему заблагорассудится. Увеселительная поездка в Италию, автомашина...

- Но коммунисты все равно долго не продержатся.

Старик иронически взглянул на сына.

- И все же, сынок, я пока не рискнул бы дать аванс в счет тысячи фунтов стерлингов.

- Так что же нам делать?

- Прежде всего ты оденься, ладно? Мы встретимся на террасе. К двенадцати сюда придет Тибор Кеменеш... Ты знаешь, кто такой Тибор?

- Я уже говорил тебе, папа, что не помню никого и ничего.

Ремер уже в дверях обернулся и раздраженно сказал:

- Раз и навсегда прошу тебя, не веди себя все время так, словно ты вице-король в какой-нибудь колонии. Не забывай, что твои отец и мать были венгры.

- Не забуду. Мне и так уже достаточно тыкали этим в нос в Кембридже.

Ремер махнул рукой и хлопнул дверью.

На террасе гостиницы не осталось следов войны. Перед главным входом у тротуара выстроился ряд изящных машин; на террасе, за маленькими столиками, покрытыми цветными скатертями, сидели хорошо одетые мужчины и женщины и болтали, попивая черный кофе и кушая клубничный пломбир.

Геза Ремер заказал кофе с молоком и с интересом стал глядеть по сторонам.

Ровно в двенадцать часов Тибор Кеменеш вышел из машины.

Ремер сразу заметил гостя и дружески кивнул ему.

Тибор протиснулся между столиков и стульев, сквозь толпу официантов в белых халатах и с широкой улыбкой приветствовал старика.

- Ты совсем не изменился, дядюшка Геза.

- Ну, этому я, положим, не верю. А ты возмужал, дорогой сынок, - и он ласково обнял Тибора.

- Время прошло, дядюшка Геза.

- О! Это говоришь ты в свои двадцать четыре года!

- Мне уже двадцать семь.

- Двадцать семь? Ну, тогда самое время жениться. Или ты уже женат?

- Нет, это не так легко делается.

- Много девушек, трудно выбрать одну из них, не так ли? Постой-ка, ты что будешь пить? Кофе?

- Благодарю, но я предпочитаю джин, - проговорил Тибор и вновь вернулся к начатой теме. - Нет, беда не в девушках, а во мне самом. Единственное, чем я располагаю, - это свобода, и мне трудно расстаться с ней.

- Ты такой же, как Рика. Она тоже боится потерять в замужестве свободу.

- Рика? - спросил Тибор и покраснел как рак. - Она еще не вышла замуж?

Ремер помешивал ложечкой кофе, положил еще три кусочка сахара и не заметил смущения молодого человека.

- Н-да, выросли дети... Сыновья Хофхаузера тоже большие парни. Андриш - химик, получил диплом, Тамаш тоже с будущего года начнет ходить в университет. У меня есть их фотография. - И Ремер полез в свой бумажник и вынул из него несколько фотографий размером с почтовую открытку. - Фотографии, правда, непервосортные... Сам делал. Живем мы в получасе езды от Лондона, в весьма глупо построенных домишках, однако парк там замечательный...

Тибор как завороженный смотрел на фотокарточки. «Глупо построенный домишко» при первом взгляде казался замком и стоял среди столетних деревьев. Самые красивые деревья мира - в Англии, самые красивые зеленые луга - в Англии... Самая красивая девушка мира - тоже в Англии. Тибор всматривался в улыбающуюся девушку в белом платье, и у него вдруг закружилась голова от мысли, что его пальцы познали все изгибы стройного тела этой девушки, теплоту ее кожи, покрытой легким пушком, что она, по сути дела, принадлежит ему, нужно только пойти за ней, обнять, снова прильнуть к ее устам. Тогда это был только бутон, обещание, робкая игра... А сейчас это созревшая прекрасная женщина.

Он вспомнил, что и тогда дядюшка Геза защитил его. Геза Ремер был единственным человеком, который понял его и сейчас приехал; нет, это не может быть случайным.

- Рика еще помнит меня? - спросил Тибор и почувствовал, что на лбу у него выступил пот.

Геза Ремер усмехнулся.

- На твоем месте я спросил бы у нее.

- Она здесь?

- Сиди спокойно и не ори во всю глотку! Она в Лондоне. Поезжай к ней.

- Не шутите со мной, дядюшка Геза, - проговорил Тибор, побагровев от возбуждения.

- Я отнюдь не шучу. Но, погоди минуту, я представлю тебе своего сына.

- Вот его я, действительно, не узнал бы, - всплеснул руками Тибор. Ремер младший небрежным кивком головы поздоровался с Кеменешем.

- How do you do? [7] - бросил он и тотчас же уткнулся в «Таймс» пятидневной давности.

- How do you do, - отозвался Тибор. - Don’t you speak Hungarian? [8]

- Ни черта он не знает по-венгерски, - сумрачно проговорил Ремер отец. - В Лондоне он говорит по-венгерски, когда рассержен, а здесь - по-английски.

- А сейчас ты рассержен? - поинтересовался Тибор.

- Нет, сейчас не рассержен, - ответил Ремер старший, - он только притворяется. Мой милый единственный сыночек хочет казаться чистокровным англичанином, и поэтому он читает «Таймс». Будучи бедным фабианцем, он читает консервативную «Таймс». Да, да, мой любезный сынок также и фабианец, фабианец до мозга костей. Есть у него дружок, некто Глуми. Вместе с мистером Глуми они выпивают и таскаются с дамочками сомнительного поведения, вместе пишут новеллы социального содержания.

Глаза Тибора оживились, - Пишут новеллы?

Геза Ремер махнул рукой.

- О, ничего страшного! Это неопасно ни для их социализма, ни для их новелл. Мне нечего опасаться, что я воспитаю Джона Таннера, который в мой день рождения - замечу, между прочим, что он всегда просит денег, когда хочет сделать мне подарок, - огорошит меня книгой в сафьяновом переплете «Маленькая кафедра революционера».

- Папа, - раздраженно проговорил Ремер младший, выглядывая из-за газетной простыни.

Однако Геза Ремер насмешливо отмахнулся.

- Сын мой, я никогда не ставил тебе в упрек того, что ты на мои деньги содержишь отдельную квартиру, отдельную автомашину и отдельную секретаршу; я никогда не привлекал тебя к ответу за то, что ты не выполняешь своих директорских обязанностей, хотя в то же время ты играешь в фабианство и собутыльничаешь с такими людьми, которые пьют за то, чтоб на одном дереве повесить коммунистов, а на другом - меня; при этом их счет за виски оплачиваю я. Думается, у меня есть право иметь свое мнение об этих вещах.

Ремер младший, побагровев, вновь спрятался за свою газету. Он боялся, что сейчас последует любимая папина пластинка - отец расскажет историю со шпинатом. Это дело началось так. Еще весной они вдвоем с Джоном Глуми решили написать большую новеллу. История должна была начинаться следующим образом. Бедная чиновница возвращается домой с работы и варит себе на ужин шпинат. Но для этого авторам понадобилось несколько мелких подробностей, а именно: главная героиня, миссис Смит, наверняка возвращается домой не на машине, а в поезде метро; сколько же стоит билет на метро? Как одет кондуктор? Объявляются ли им промежуточные станции? Какие в вагоне сидячие места? Причем этим только начинались трудности. А где покупают шпинат? Сколько может стоить четыре-пять фунтов шпината? И достаточно ли этого количества на ужин для двух персон?.. Все это надлежало выяснить. Пригласили секретаршу Гезы Ремера младшего, допрашивали ее в течение полутора часов, и в конце концов из новеллы ничего не получилось. Но до старого Ремера дошла эта штука, сперва он полдня хохотал над ней, а потом его обуял безудержный гнев. Вот до чего дожил он, который всю свою жизнь был горд своим трудом и своими знаниями. Воспитал из своего сына такого лентяя, бездельника и белоручку, который не способен спуститься в метро, купить в лавке овощи на ужин.

Но сейчас старый Ремер не стал рассказывать историю со шпинатом, хотя она и пришла ему на ум. Ремер младший также понял, о чем подумал его отец, и он с ревностью наблюдал, каким дружеским и приветливым становится лицо у отца всякий раз, когда он смотрит на Тибора. Конечно, старику нужен был бы такой сын, с которым можно было бы беседовать о коммерческих делах, о валюте, который изучает иностранные языки и который, куда бы ни попал, спустя две минуты чувствует себя как дома.

Геза Ремер беседовал с Тибором, повернувшись к сыну спиной.

- Ты уже думал над своим будущим?

- Бог его знает, дядюшка Геза... События сметают людей. Я намерен все возложить на судьбу.

- Однако кое-что ты мог бы сделать и сам.

- Пока что я добился только отцовских пощечин.

- Это верно, - засмеялся Ремер. Потом, сделавшись серьезным, продолжал: - Ты знаешь, сынок, что я всегда любил и уважал тебя.

- Знаю, - и Тибор вновь почувствовал, как у него подкатывается комок к горлу.

- Что поделывают твои старики?

- Живут себе. Откровенно говоря, у меня немало забот с ними. Эва снова выходит замуж.

- Да что ты говоришь?

- Познакомилась с каким-то скрипачом. По всей вероятности, переберутся в Париж. Родители мои тоже всей душой стремятся туда.

Из всего этого правдой было лишь то, что у Эвы была связь с одним скрипачом. О Париже приврала Эва, а Тибор сейчас, бог знает почему, распространил эту выдумку на своих родителей.

- Ну, тогда прекрасно. Тогда тебя здесь ничто не связывает, -проговорил Ремер.

Тибор окинул взглядом террасу, взглянул на синий купол летнего неба, на тающие в тумане Будайские горы.

- Ничто.

Геза Ремер помолчал немного, потеребил цветную скатерку.

- Видишь ли, я не хочу тебя обманывать. Я не могу обещать тебе Рику. Рику ты только сам сможешь заполучить себе, если захочешь и сумеешь. Но, если ты хочешь жить в Лондоне...

- Хочу.

Геза Ремер понизил голос до шепота.

- Я пока еще всего лишь один день в Венгрии, но уже очевидно, что здесь нет смысла продолжать дело. Легально здесь мало что удастся спасти из состояния. Да и времени на это недостаточно. Не пройдет и двух лет, как государство приберет к рукам и фабрики и заводы.

- Мне кажется, это уж слишком, - проговорил Тибор.- Они еще не настолько сильны.

Ремер пожал плечами.

- Возможно, я заблуждаюсь, но я уверен, что окажусь прав. Я не хочу рисковать капиталом. На западе работает точная копия этого предприятия, изготовляет такое же тонкое литье. Пару хороших специалистов, разумеется, не мешало бы сохранить из старой гвардии; впрочем, это другой вопрос. Не знаю, сынок, догадываешься ли ты, какую ценность представляет завод. Его основной капитал составлял в свое время двести пятьдесят тысяч пенге. А сейчас в перерасчете на пенге мирного времени вместе с товарным запасом он вырос по крайней мере в десять раз. По моим подсчетам, он равен сейчас ста - ста пятидесяти тысячам фунтов стерлингов. Все оборудование осталось неповрежденным. Запас полуфабрикатов и сырья достаточно солидный. От дядюшки Аладара я получил сегодня утром инвентарный список.

- Машины и станки нельзя вывезти.

- Нет. Но эмалированные товары можно экспортировать, отправляя на швейцарские и шведские адреса.

- Сколько же? - задумчиво спросил Тибор. - Пока что самое большее - один вагон за две недели. Больше не разрешит Национальный банк, потому что на заводе и так висит слишком много заграничных заказов.

- Один-два вагона в месяц - более чем достаточно. Да и не следовало бы привлекать к этому излишнее внимание.

- Я не понимаю тебя, дядюшка Геза. Вагон товаров, если все кончится удачно, даст тысячу фунтов стерлингов. Этого хватило бы на пять лет.

- Все зависит, сынок, от содержимого вагона.

- Ах, во-от как.

- Да, так.

- Станки и оборудование следует незаметно обратить в деньги, но как можно быстрее. Уступить другому предприятию, сдать в аренду, принять заранее большую договорную сумму. Понимаешь?

^- Да.

- Большой власти у меня сейчас нет, но я сумею устроить так, чтобы тебя назначили доверенным лицом Национального банка, распоряжающимся капиталом предприятия. Понимаешь?

- А дядюшка Аладар?

Ремер задумался, что ему следует сказать.

- Видишь ли, Тибор, - ответил он наконец. - Во время войны ведение боевой операции можно доверить лишь тому, кто способен на это. Дядюшка Аладар постарел, и я боюсь, что он наделает ошибок. Но я еще побеседую с ним. Он получит компенсацию.

- Ясно.

- За полгода следовало бы все провернуть. Запастись уже сейчас заграничным паспортом. Сошлись на расширившийся экспорт... Словом, ты сумеешь обосновать. Ты-де поставляешь стране благородную валюту... А если что случится, сядешь на первый поезд...

- Понятно.

- Но понадобятся надежные люди, особенно для пересчета свободной девизы. Кто сейчас главный бухгалтер на предприятии? Татар?

- Нет, я слышал, с ним беда. Ремер хочет кого-то взять к себе со стороны, потому что внутренними силами вот уже несколько месяцев, как он не может решить этот вопрос.

- Нового человека, сейчас? Об этом не может быть и речи. Кто был до этого главным бухгалтером?

- Одна девушка, но почти год назад она ушла от нас. А это было бы неплохо... Все равно, в крайнем случае я возьму на себя эти обязанности.

- Даже и не помышляй об этом! - ужаснулся Ремер. - Большего внимания к себе ты бы не смог и привлечь.

- Я только пошутил, дядя Геза. Пожалуй, подошел бы Миклош Кет; ведь до войны он сидел на этом.

- Миклош Кет, нет, не годится! Он быстро бы разобрался во всем. Тибор задумался.

- Беда в том, что бывшего главбуха я безо всяких трудов мог бы вернуть на завод.

- То есть как это?

Тибор самодовольно улыбнулся.

- Девушка влюблена в меня. Души во мне не чает.

- Ну что ж, это совсем неплохо, - заметил Ремер, удивленно взглянув на Тибора. - И тем не менее она ушла с завода?

- Она была влюблена не в дядюшку Аладара, а в меня. Мы очень мило провели вместе несколько вечеров; вот, собственно говоря, и все. Ординарная девчонка... Синий чулок. Поступила в университет на медицинский факультет, а сейчас по ночам работает сестрой в какой-то больнице. Наверняка здорово изголодалась, хотя... «наша последняя встреча была весьма неприятной», - хотел было сказать Тибор, но своевременно одумался.

- Хотя?

- Мы уже давно не встречались.

Геза Ремер, как бы соображая что-то, переспросил!

- И, что ты думаешь, она бы вполне подошла?

- Она прекрасно ведет бухгалтерские книги, а стоит мне на нее взглянуть, как она увидит в них то, что я захочу. Это не бахвальство, дядюшка Геза.

- Я знаю, какой ты сердцеед. Попробуй вернуть ее на завод. Ты скажешь ей, что... Видишь, я даже не могу дать совет.

- Это, разумеется, будет не таким уж легким делом. Для того чтобы она вернулась в контору, мне по крайней мере следует просить ее руки.

- Вот «по крайней мере» и попросишь.

Тибор побледнел. Выходит, дядюшка Геза совсем не так серьезно принимает его намерения в отношении Рики?!

- Только этого мне недоставало!

- Ты не рискнешь это сделать даже с заграничным паспортом в кармане?

- Ах, вот как... Н-да.

- Ведь не намерен же ты венчаться в Базилике, куда поведут ее двенадцать дружек!

- Ну, разумеется... Что ж, можно попробовать.

Тибор вдруг почувствовал себя усталым; он был гадок себе.

До этого все как-то казалось игрой: девушки, банк, весна, жизнь.

- Дать тебе фотокарточку? - неожиданно спросил Ремер и разложил на столе фотографии.

Деревья с пышными кронами, замок, Рика в легком белом платье...

- Официант, еще один джин! - крикнул Тибор.

Он убрал фотокарточку в свой бумажник и почувствовал, что готов разрыдаться.

Геренчер всю ночь не сомкнула глаз.

Она выгладила свою самую лучшую белую блузку, до блеска начистила туфли, затем приступила к косметическим операциям. Накрутила волосы на 70 бигуди из электропровода, причем каждый локон тщательно свернула в колечко. Сварила чай из ромашки и в течение десяти минут держала над его паром лицо, после чего при свете ночника перед маленьким карманным зеркальцем щипчиками удалила с лица лишние волоски. Шипя и вздыхая, она с неутомимым рвением выдергивала четко обрисовывавшиеся черные усики и несколько длиннющих неприятных волосков на подбородке. Она хорошо знала, что глупо поступает, что вырванная борода из мести разрастется в дикий бурьян, что гораздо умнее было бы обесцветить их перекисью водорода или избавиться от них в косметическом кабинете с помощью электроиглы, но Геренчер не беспокоилась об этом - лишь бы на час, на один-единственный час стать красивой. Ее бросало в дрожь и холод, когда она думала о предстоящем утре. Ей казалось, что ради этого она жила, ради этого пережила войну. Геренчер сама не знала точно, чего она ждет от встречи, но мечты захватили ее.

Среди служащих она первой узнала, что господин директор Геза Ремер прибыл в Будапешт, и это свое преимущество старалась как можно лучше использовать. Ремер доверяет ей - он доказал это не один раз. Сразу же после осады он написал ей письмо из Лондона и ее, свою старую служащую, попросил внимательно за всем присматривать, ведь развелось столько воров... Каждый месяц от него прибывала посылка с платьем или бельем, мылом, какао и дружеской запиской: «За вашу верную службу». И сейчас, если она не упустит своего счастья, он, пожалуй, еще возьмет ее с собой в Лондон.

Из глаз Геренчер выкатилась слеза. Насколько иной мир был тогда, когда после господина директора она была первым человеком в конторе! Геза Ремер никогда бы не стал диктовать другой машинистке, он называл ее «моя Манцика», а когда она вышла замуж, подарил ей к свадьбе столовый сервиз «жолнаи»; в предвечерние часы только она варила ему черный кофе... О боже мой, каким большим барином был он тогда! Он муштровал практикантов, как хотел, и те пикнуть не смели, не то что теперь, огрызаются без конца; они не бежали жаловаться в профсоюз, если их старший коллега из добрых побуждений, бывало, прикрикнет на них...

Геренчер отложила в сторону зеркальце и быстро написала на листке бумаги, лежавшем на ночной тумбочке, слово: «профсоюз». У нее уже было много заметок: алфавитный список служащих и против каждого имени - солидный перечень преступлений чиновника. Этот манускрипт был плодом не одной ночи. В течение нескольких лет она собирала для него материал. И сейчас ликовала и восхищалась, что наконец-то может все это использовать. Ну, погоди-ка, Карлсдорфер! Геренчер кое-что знает о твоих счетах, связанных с поездкой в Шомош! А барышня Чаплар, слишком легко же вам досталась должность старшего бухгалтера! Разумеется, налоговую документацию вы не сдавали на почту! Вы отправлялись на свидания, а свои дела перепоручали Гизи Керн? И управляющий делами фирмы господин Татар может рассказать, какой барыш получил он от продажи дома! Здесь нет маленьких и больших грехов, здесь нет разницы между получасовым прогулом и растратой тысячи форинтов. Они ответят за все, и она, Геренчер, ничего не ждет за это, кроме рукопожатия и похвалы: «Я знал, что могу положиться на вас. Нам необходимы такие преданные служащие».

В другой комнате спали ее муж и маленький сын. «Приготовь завтрак для вас двоих», - написала она на клочке бумаги и положила записку на одеяло мужа. Было еще рано. Спать ей уже не хотелось, а с одеванием можно было не спешить. Геренчер вышла на кухню и нагрела утюг. Она решила привести в порядок и свою суконную юбку, которую сшила из перелицованного демисезонного пальто. У Гезы Ремера острый взгляд, и он тотчас заметит, что Геренчер носит юбку, перешитую из старья. Это очень хорошо: по крайней мере он увидит, что, в то время как остальные набивали карманы краденым, она предпочитала честную бедность. Тут ей пришло в голову, что надо записать и случай с продажей мотора Ганц-Ендрашик...

Геренчер не стала дожидаться, пока проснется муж, и украдкой выскользнула из квартиры. По кольцевому проспекту уже ходил шестой трамвай, однако большой отрезок пути ей пришлось проделать пешком и пройти по временному понтонному мосту через Дунай. Ремер пригласил ее к восьми часам; без четверти восемь она уже стояла у гостиницы, но не зашла внутрь, а ходила туда и обратно по набережной, ибо опоздать - непростительный грех, а прийти раньше времени неудобно, это оставляет неприятный осадок.

Без пяти восемь Геренчер вошла в холл гостиницы. От волнения она в первую минуту даже не заметила Татара и Миклоша Кета и поспешила прямо к портье.

- Мне нужен господин директор Ремер из Лондона...

- Мистер Ремер сегодня утром выехал в провинцию. Он просил извинить его; как только вернется, он даст знать. Кстати, вот господа тоже ожидают его, хотя я сказал им, что мистер Ремер в лучшем случае будет только к вечеру.

Геренчер побледнела. К вечеру! А что станет до этого с ее великолепно накрученными волосами? Со свежевыглаженной блузкой? Не зная, что предпринять, она повернулась и лишь тогда заметила своих коллег.

-И я подожду, - чуть слышно пробормотала она и решительно уселась в кресло. Татара и Кета она молча поприветствовала кислой гримасой.

-- Как вам будет угодно, - проговорил портье, не выразив ни малейшего удивления. Как-никак сорок лет он портье в гостинице. Геза Ремер и на самом деле на рассвете уехал в провинцию. Вечером он получил письмо от Чути. Инженер чрезвычайно сожалел, что не смог принять его любезного приглашения, он работает в ночную смену и потому не может приехать в Будапешт. В воскресенье он с удовольствием встретился бы с ним и его сыном у себя дома, в Барачке. Письмо не содержало чего-либо необычного, и тем не менее Ремер пришел от него в дурное расположение духа. «Не буду я ждать до воскресенья, - сказал он сыну, - завтра утром поеду к нему на стройку. Ах да, завтра со мной хотели разговаривать мои служащие... Ну, ничего, я им пошлю несколько долларов, и они утешатся. Сынок, ты поедешь со мной?»

Ремер младший пожал плечами: «Если это обязательно». - «Нет, не обязательно».

Итак, Ремер поехал один.

Дорога была сильно повреждена бомбами, автомашина двигалась очень медленно, и Геза Ремер задумчиво изучал открывающийся его взору пейзаж. Множество различных чувств обуревало его. Острым взглядом дельца он осматривал разбитые и разрушенные дома и хутора. «Пятьдесят лет потребуется, чтоб восстановить все это, нет, сто лет и двадцать миллионов фунтов стерлингов...» Но в то же время он чуть не прослезился от умиления, когда в Цегледберцеле увидел первое придорожное тутовое дерево и на нем - черные сочные ягоды. Ремер остановил машину, набрал целую горсть и съел их пыльными и грязными. На рубашку капнул лиловый ягодный сок. «Как била меня матушка, когда я пачкал одежду, залезая на тутовое дерево...» За Сольноком бетонированное шоссе так сверкало под лучами солнца, что казалось, будто на горизонте блестит лужа воды.

- Мираж, - прошептал Ремер и проглотил слезы.

Когда он уже приближался к стройке, ему пришло в голову, что следовало взять с собой какое-либо разрешение или другой документ. А то как бы из-за его посещения Чути не нажил неприятностей. Впрочем, что теперь для него Чути?

Ремер представил себе его удивленное лицо. Наверняка его тронет это посещение. Хотя не исключено, разумеется, что Чути будет недоволен его приездом сюда: такой элегантный мужчина, главный инженер Чути - и на строительстве моста! И к тому же какого-то третьестепенного мостика через Тиссу. Ведь он уже немолодой человек, ему пятьдесят лет, и нет одной почки... Он восемь лет не видел инженера. Каков он сейчас? В воображении Ремера фигура Лоранта Чути слилась с неким Жигмондом Векслером, хромым пожилым инженером-механиком. Этот Векслер был инженером так называемого ГКБД, иначе говоря, тем несчастным, который по предложению Государственного комитета безработных дипломантов получал от Завода сельскохозяйственных машин ежемесячное пособие в размере восьмидесяти пенге. Ремер каждое первое число видел старика, которого чиновники называли «дядюшкой ГКБД». Этот «дядюшка ГКБД» входил в канцелярию, опираясь на тонкую трость с набалдашником; еще в передней он подобострастно снимал свой черный котелок, и на его худом лице с пенсне на носу блуждала бессмысленная улыбка. «Ваш покорный слуга», - этими словами он всякий раз приветствовал присутствующих и, перед тем как подписать счет на восемьдесят пенге, вешал трость на угол письменного стола Миклоша Кета. На трости яркими буквами было выгравировано: «В память о Пештени...»

У обочины дороги большой указатель возвещал о том, что, следуя на стройку моста, нужно сворачивать влево. «Ужасно скверные дороги, вконец загубишь машину», - подумал Ремер. «Я скажу Аладару, что Шомошскую базальтовую шахту нужно продать такой, как она есть. Сейчас за нее дадут все, что угодно., Прекрасный материал для мощения дорог...

Тропинка вела к баракам. Между бараками открывалась широкая полянка, поросшая травой. Перед одним деревянным строением стоял старенький полинявший тополино. Уверенным движением Ремер подкатил к нему свою машину. Рядом с шикарным мощным Гудзоном видавшая виды маленькая машина Чути казалась жалкой и бедной.

Ремер вошел в барак с надписью: «Контора». Дверь была открыта, но в комнате он не нашел никого. В углу стояла чертежная доска с линейками, миллиметровкой, карандашами. На столе валялось несколько газет; на стене висела большая, нарисованная от руки карта Венгрии. Дунай и Тисса были обозначены голубыми линиями, а Будапешт, Сегед и Дебрецен - коричневыми кружками. Кроме того, на карте было еще несколько коротких жирных красных линий, пересекающих Дунай и Тиссу. В углу бумажной простыни в качестве пояснения условных знаков стояло одно лишь слово, написанное тоже красными чернилами: «Мосты». Тем не менее вся карта была очень выразительна, преисполнена какой-то внутренней гордости. Глядя на нее, человек невольно проникался любопытством: «А как было бы хорошо, если бы красных линий, обозначающих на этой карте восстановленные шоссейные и железнодорожные мосты, вознесшиеся над водами, было еще больше!»

Кто-то без стука распахнул дверь. Вошла молодая девушка - крестьянка; в руке она держала красную эмалированную кастрюлю.

- Господин инженер Чути... Ой! Я думала, здесь господин инженер... Я принесла ему завтрак. Наверное, все еще торчит на мосту, а потом снова будет есть все холодное... Пойду-ка я отыщу его.

Не ожидая ответа, девушка поставила кастрюлю на середину стола, а рядом с нею положила жестяной половник. Ремер брезгливо повел носом, почувствовав запах супа на растительном масле. Сперва деревянная лачуга была только пуста, а теперь, когда на столе появилась пол-литровая эмалированная кастрюлька с вонючим супом, здесь стало совсем неприветливо и мрачно.

- Должность инженера, хм, ты еще будешь ползать на четвереньках...- пробурчал вполголоса Ремер.

Через несколько минут в контору вошел Лорант Чути.

Геза Ремер не узнал его. Не узнал потому, что ждал кого- то совершенно другого, сломленного, старого, неряшливого, а Чути почти не изменился за эти восемь лет. Разумеется, он похудел, как и все здесь, в его зачесанные назад волосы время уже вплело несколько серебряных нитей. Но он стал казаться на голову выше. Вместо белого профессорского халата на нем была темно-синяя хлопчатобумажная спецовка. Походка его стала более торопливой; он толкнул дверь широким почти мальчишеским движением и воскликнул:

- Геза, дорогой! Вот сюрприз...

Ремер встал и с раскрытыми объятиями поспешил навстречу Чути. Несколько мгновений они стояли, крепко обняв друг друга за плечи.

«Почему я не радуюсь так, как хотел бы? Почему мне приятнее было бы видеть, если бы он был более старым, усталым и ожесточенным? Что со мной?» - спрашивал сам себя Ремер, испытывая внутреннюю неудовлетворенность.

Чути без малейшего смущения показал на суп, заправленный растительным маслом.

- Вот, пожалуйста, моя диетическая пища. Не совсем такая, какую предписал мне доктор Ленард после операции, но вполне приличная. А как я голоден! Ты прости меня, дорогой Геза, но я приступлю к еде, пока суп горячий. А ты оставайся, оставайся спокойно на том стуле, на другом только я могу сидеть, ибо у него одна ножка шатается, и лишь при определенном расчете мне удается опустить на него свое седалище так, чтобы не опрокинуться. Ремер ответил кислой пренебрежительной улыбкой.

Чути уселся на скрипящий шаткий стул, пододвинул к себе кастрюльку и, прихлебывая суп, говорил, смеясь:

- Конечно, фешенебельным это место нельзя назвать. Ни персидских ковров, ни штор, ни машинистки. А вообще к чему мне машинистка, раз у меня нет пишущей машинки? Представь себе, до пятидесяти лет я повсюду твердил, что техника - это все, автомашина, радио, канализация... А сейчас я живу здесь так, как мечтал об этом мальчишкой, читая «Два года каникул» или «Таинственный остров»... Ну, а ты, Геза, как у тебя дела?

- Я уже не студент на каникулах. Как видишь, я постарел.

«Да что ты, постарел!» - хотел сказать Чути, но, скользнув взглядом по лицу Гезы Ремера, по морщинам у рта и потухшим глазам, промолчал.

- А как семья?

- Живы-здоровы,- отозвался Ремер, - живется нам неплохо. Сын учится в Кембридже... Живем мы под Лондоном, по соседству вилла Хофхаузеров. По существу, все бы ничего, завод тоже хорошо работает, но мне не хватает тебя.

Чути спокойно продолжал есть суп, он даже не поднял глаз.

- На венгерских заводах отсутствует фантазия; мы хотим развить ее, как у лондонцев, - продолжал Ремер.

Чути молчал. Он уже не был инженером венгерского Завода сельскохозяйственных машин, и его не трогали ни Лондон, ни улица Месеш. В конце концов Ремер смутился и замолчал. Он вновь заговорил лишь тогда, когда Чути отодвинул от себя кастрюльку.

- А у тебя, Лорант, каковы планы?

- У меня? Одному богу известно. В будущем месяце мы заканчиваем этот мост. Потом приступим к следующему. Я хотел бы сейчас строить на Веретье или Кёрёше, на этих реках я еще никогда не бывал.

- Разве это для тебя? Я знаю, что ты не согласен с нашими лондонскими инструкциями... Я уже слышал, что произошло на заводе. Безобразие... Поступить с тобой так!..

Чути нетерпеливо отмахнулся.

- Оставим это.

Ремер почувствовал, что, если он сейчас, в это мгновение, выпустит из рук инженера, значит, - конец, не стоило тогда и приезжать. В Лондоне всесторонне продумали этот вопрос, подсчитали, что дал бы заводу Чути. Глубокие специальные познания, блестящие организаторские способности, неплохо объясняется по-английски... Однако сейчас Ремер с беспредельным волнением начинал понимать, что лично для него выезд Чути был бы особенно важным: соотечественник, с кем можно было бы по вечерам играть в шахматы, беседовать о старом Будапеште, о погребе Матяша или о Табане, с ним можно было бы делить думы и заботы...

- Ну хорошо, год-два ты будешь строить мосты. А потом?

- Да уж как-нибудь проживет такой инженер, как я.

- А тебе не приходило в голову поехать к нам?

- В Лондон?

- В Лондон.

- Нет.

Чути произнес «нет» тихо и спокойно, но с каким-то особым ударением. В нем не было ни удивления, ни протеста. Он произнес его так, что Ремер почувствовал, что Чути действительно думал об этой возможности, взвешивал, колебался, но сейчас в этом «нет» прозвучало окончательное решение,

Ремер деланно засмеялся.

- Подумай еще над этим.

- А что бы я стал там делать?

- Ты стал бы ведущим главным инженером, мы бы вместе работали. Чути молчал.

Сейчас он был совсем прежним Чути, со своими водянисто-голубыми глазами, с вежливым спокойствием ожидающий доводов Гезы Ремера.

- Видишь ли, Лорант. Для меня было бы очень хорошо, если бы ты вернулся. В тридцать восьмом все было иначе. Тебе непосредственно не грозила смертельная опасность. Тогда в интересах предприятия и хорошо и правильно было тебе остаться здесь и руководить. И ты действительно оказал большие услуги, ты заслуживаешь того, чтоб получить сейчас награду. Сейчас мы здесь все ликвидируем... И не только мы. Все более или менее стоящие предприятия... Капитал уплывет за границу, что же здесь останется? Пара мостов и в лучшем случае еще несколько жилых домов. А ведь ты не строитель. Ты инженер-механик, так же как и я. С такими техническими знаниями, как у тебя, ты сможешь заработать целое состояние... Если ты подпишешь договор, ты получишь все: виллу, автомашину и такой оклад, какой только пожелаешь... Вместо этой

маленькой дыры.

Чути посмотрел на Ремера. Он с таким удивлением поднял взгляд на директора, словно тот вернулся в контору с другого света.

- Тебе уже не к лицу подобные затеи. Романтика хороша, но только в пятнадцать лет хочется следовать примеру Робинзона Крузо и Кира Смита, плыть по реке Ориноко или строить мост через реку Провидения. А сейчас, как бы это выразиться, эта строительная лихорадка и романтика первобытного человека становятся у вас национальной эпидемией...

«У вас» - это слово очень покоробило Чути, но он ничего не сказал.

- Одну зиму, две зимы еще можно выдержать, но признайся, что ты слишком старый бойскаут для этого. Для твоих больных почек и ревматизма гораздо лучше контора с камином или с центральным отоплением. Послушай, Лорант, я не хочу тебя принуждать, чтоб именно теперь... я не возражаю, если ты повременишь с решением, но через год или, скажем, через полгода мы, во всяком случае, вернемся к моему предложению. Когда ты захочешь приехать, напиши, и мы устроим тебе разрешение. Правильно?

- Не хочешь ли ты взглянуть на строительство? - спросил Чути вместо ответа.

- Отчего же... весьма охотно.

Капризный летний ветер играл с облаками. Воздушные барашки то, вытянувшись, цеплялись друг за друга, то, свернувшись в клубочки, льнули к солнцу, окружая сверкающую золотую тарелку со всех сторон. На воде Тиссы дрожала мелкая рябь, прибрежные ивы, вздыхая, шумели на ветру. Воздух был пропитан запахом абрикосов и спелой пшеницы, в конце ивняка строился мост. Берега уже почти соединились покоящимся на трех быках стальным каркасом. Удары молотов и размеренные движения человеческих тел были как бы в едином ритме с игрой облаков и плеском волн.

- Полная гармония, - громко произнес Чути, и Ремер понял, что он хотел этим сказать. - Однажды, будучи еще маленьким мальчишкой, я ехал на пароходе, - продолжал инженер. - Разумеется, меня страшно влекло к себе машинное отделение: поршни, колеса, уханье, вращение, жара - все это приводило меня в немой экстаз. Перепачканные угольной пылью люди ходили по узкому трапу; я останавливался у борта и смотрел как зачарованный. И знаешь, что восхищало меня? То, что поршни двигались не одновременно. Когда один поднимался, другой опускался, один шатун медленно выпрямлялся, другой наклонялся, колесо вращалось, и у всех этих разных элементов движений было нечто такое, что объединяло, связывало их, это - ритм. И с тех пор я только его и вижу...

На берегу реки громоздились кучи камня. Чути сел на одну из них. Ремер после минутного колебания тоже сел. Он смотрел на мост, туда, где с такой до обидного убогой техникой велась работа. Всего только два грузовика возили камень; труд людей облегчал лишь слабенький подъемный кран, такой, какие бывают обычно на небольших железнодорожных станциях. И тем не менее мост рос, рос, можно сказать, на глазах. На противоположном берегу показалась телега. Даже отсюда было видно, как тяжело старой кобыле тащить нагруженный доверху мешками воз. Ремер с интересом всмотрелся и заметил, что на сбруе болтались цветные бантики, а на козлах рядом с возницей был укреплен украшенный цветами национальный флаг.

Чути улыбнулся:

- Прибывает обоз.

- В каком смысле?

- Ну, конечно, еще не регулярное продснабжение, скорее в порядке помощи. Села посылают, они все время что-нибудь посылают строителям моста. - И мечтательно добавил: - Может, и сахар получим.

«Это Тисса, - внезапно подумал Ремер. - Я сижу на берегу Тиссы. Странно... Может быть, я никогда больше ее не увижу. Наверняка больше не увижу...»

Чути подобрал несколько камешков, положил их на ладонь, подбросил в воздух и поймал.

- Видишь ли, Геза... возможно, что капитал уплывет, это, конечно, возможно. Но тут есть и другое... Благодарю за предложение... Как-нибудь я загляну к вам в гости. - И как человек, который только что нашел что-то, как признающийся в первой пробуждающейся любви, добавил: - Я так всегда любил Тиссу...

Они осмотрели все строительство. Ремер сел в лодку и вежливо, но без интереса слушал, как рабочие докладывали Чути. «Он сумасшедший... Если мы ему пришлем предложение в письменном виде, он приедет... Совсем из ума выжил... Ни жены у него, ни собаки, ни кошки, его уволили с завода, унизили... Он приедет, только не нужно очень принуждать, скорее смягчится...»

Он шел рядом с Чути и то и дело кивал головой.

Инженер стал прощаться.

- Приезжай в воскресенье на чашку кофе вместе с сыном. Ты помнишь еще мой старый адрес в Барачке?

- Ну еще бы, благодарю, - пообещал Ремер и сел в Гудзон. Несколько молодых девушек, приносивших воду и еду рабочим, стояли у бараков и глазели на автомашину. Когда она тронулась, они, смеясь, замахали ей вслед руками.

«Он загорается как спичка... в нем говорит еще мартовский порыв... Однако Чути уже не ребенок. Такое предложение... Пожалуй, не следовало бы продавать каменный карьер. Нужно было бы более основательно изучить внутриполитическое положение. Эх, нельзя сейчас вкладывать деньги, нужно продавать, пока покупают... Чути -гордец. Похлебает еще с полгода бурду на постном масле, тогда одумается...»

Между Сольноком и Цегледом дорогу преграждала табличка с надписью: «Объезд! Тихий ход, строительство моста!»

Сооружался небольшой шоссейный мост; работало всего пять-шесть человек. Но ни таблички, ни этой группки людей утром, когда он здесь проезжал, еще не было. Или, может быть, он не заметил. Нет, нет, он совершенно уверен, что их здесь не было. И вот уже готов объезд длиною в десять метров для одной телеги... А завтра, может быть, будет готов и мост...

Ремер на минимальной скорости провел машину по куцему, как заячий хвост, объездному участку дороги. Слышалось насмешливое и веселое пощелкивание гравия о борт машины. В конце объезда молоденький паренек подал знак желтым флажком: можно вновь въезжать на шоссе.

И Ремер понял, что Чути не приедет в Лондон.

Последний вечер своего пребывания в Будапеште Геза Ремер провел у своего дяди, доктора Аладара Ремера. Ужинали только вчетвером: доктор Ремер с женой и Геза Ремер с сыном. Гости прибыли к восьми, но Ольга была на ногах с самого утра. Она очень переживала, что не смогла пригласить побольше гостей и представить им лондонских родственников. Ей только приходилось рассказывать о них. К полудню уже весь дом знал о романтической женитьбе Гезы Ремера, и в этой истории лишь незначительные детали расходились с действительностью. Так, бедная, хромая и горбатая дурнушка - девица Хофхаузер превратилась в первую красавицу, а молодой, не имевший ни гроша за душой Ремер младший стал отпрыском разорившегося земельного магната, гениальным изобретением которого заинтересовалась Америка как раз в то время, когда он познакомился с Лиликой Хофхаузер, но он оставил семью, пренебрег американским предложением ради заводика у себя на родине.

Аладар Ремер досадовал на то, что жена умничает и досаждает ему все новыми и новыми вопросами, однако и сам он был очень взволнован. Было мучительно думать о том, что Геза Ремер со студенческих лет не входил в эту квартиру. Когда перед отъездом Гезы в Лондон они примирились и Геза предложил ему вступить в члены правления Завода сельскохозяйственных машин, то даже тогда он не пришел к ним. Это приглашение Геза отклонил вежливо, но все-таки отклонил, и переговоры были перенесены в виллу на Швабской горе. Из-за чего же, собственно говоря, возникла ссора между доктором и родителями Гезы Ремера? Аладару Ремеру не хотелось вспоминать о том, что мать Гезы, оставшись вдовой, попросила у него как-то поддержать ее несколькими пенге, чтобы дать возможность ее маленькому сыну продолжать учиться в гимназии.

Доктор нервно подернул плечами. Было такое, давно было, стоит ли сейчас бередить это.

Ровно в восемь часов Гудзон остановился у подъезда. Ольга, стоя у окна, следила за улицей. Она мгновенно окинула себя взглядом в зеркале: волосы безукоризненно белокуры и идеально завиты -один-два ловких взмаха гребенкой, и они падают почти естественными волнами. Платье из тонкой черной шерсти придавало стройность ее фигуре, ставшей приземистой и бесформенной от преждевременно наступившей полноты. Быстрым решительным движением она стерла слой помады с губ и вместо ожерелья из крупного жемчуга накинула на шею витую золотую цепочку. Все это свершилось в мгновение ока, и уже спустя несколько секунд она стояла в передней, готовая принять гостей.

Геза Ремер, приветливо улыбаясь, представил сына и преподнес Ольге огромный букет роз.

- Какая прелесть! Как это мило, как вы внимательны! - восхищалась Ольга. - Таких красивых роз я еще не видела. - С улыбкой на лице она пригласила гостей пройти в комнаты. - Я сама поставлю их в вазу, - проговорила она, продолжая улыбаться, и только в ванной комнате скривилась от боли, извлекая из ладони два шипа.

Геза Ремер с нескрываемым любопытством смотрел по сторонам. В квартире не осталось и следа от осады. Ковры, гардины, вазы, новая, обитая штофом табачного цвета мягкая мебель - в гостиной, высокие под потолок книжные стеллажи вдоль стен кабинета, массивный письменный стол красного дерева со старинными фолиантами на нем, маленький круглый столик для курения, глубокие кожаные кресла и метровая китайская ваза из прозрачного голубого фарфора на специальной подставке с чайными розами. Гезе Ремеру вспомнилось, как однажды в детстве он стоял на лестнице перед дверью и дожидался матери, которая пришла попросить немного денег у дяди, бывшего в то время уже известным преподавателем. Ему почудилось, будто через двери комнат он и тогда видел эту китайскую вазу. Затем сразу же подумал о том, во сколько могла обойтись доктору обстановка квартиры. И из каких источников? «Императором дразнили на заводе, - вспомнил Геза рассказ Тибора Кеменеша и улыбнулся. - Неплохо!» И действительно, старик похож на безусого Виктора Эммануила на склоне лет. Доктор Ремер перехватил эту мимолетную улыбку и сразу успокоился. Он боялся этого вечера. Геза был обходителен и любезен, но все же с того момента, как он переступил порог их дома, в воздухе чувствовалась какая-то напряженность. Гость как будто чего-то не договаривал, не желая раскрыть карты за бокалом вермута перед ужином.

И за ужином они обменивались пустыми, ничего не значащими фразами. Ольга, истомившаяся за долгие годы борьбы с полнотой и за время полуголодного существования в 1944 году, ела вдохновенно и много. Гусиную печенку и заливные яйца, поданные на закуску, она съела в таком количестве, что этого бы хватило на обед; трижды возвращала себе поднос с жарким и наложила себе целую гору салата. Доктора уже несколько недель злила эта безмерная жадность к еде. «Сходи к врачу, если у тебя расширение желудка, - ворчал он на нее в эти минуты, - или давай есть порознь». Жена в таких случаях не смела признаться, что до обеда она побывала еще и в кондитерской... Но здесь при гостях она как-то старалась сдерживаться. Ремер младший, едва притронувшись к кушанью, состроил гримасу. Геза Ремер ел и не ел; по его лицу было видно, что, если бы его спросили, что он ест, он не смог бы ответить. Со своим больным желудком он предпочел бы съесть две отварные картофелины.

«Ну, слава богу», - вздохнул он, когда хозяйка, наконец, встала из-за стола и распорядилась подать в гостиную кофе и десерт. Геза Ремер откинулся назад в кресле и, задумавшись, играл кофейной чашкой.

- Скажи, дядя Аладар, как ты представляешь себе будущее?

- Что именно? - спросил, встрепенувшись, доктор и нервно погладил лысый затылок.

- Дальнейшее руководство предприятием.

- Как тебе будет угодно, Геза, - поспешил вежливо ответить Аладар Ремер, несколько успокоившись. Наконец и с ним хотят поговорить о предприятии. Он так долго ждал этого случая. Пока что Геза Ремер только в день своего приезда беседовал с ним в конторе завода о делах. Но тогда он наводил только справки, ничего не говоря о своих планах. Доктор краем уха слышал, что за это время Геза побывал у всех, а с Тибором Кеменешем встречался четыре или пять раз; что же касается Чути, то Геза навестил его на стройке. Более того, он заходил и к Карлсдорферу. Но самое обидное то, что Геза отдал какие-то распоряжения, не обсудив их предварительно с ним. Правда, это были такие распоряжения, которые могли вытекать из состоявшейся между ними беседы. А Татар, Кет и Геренчер неоднократно осаждали Ремера в гостинице, и один раз он даже пообещал им назначить всех троих на руководящие должности фирмы. И это в такой маленькой конторе. Кто же будет тогда работать? По сути дела, ему следовало бы поговорить сначала с ним. Все было бы в порядке, если бы с первого дня он советовался с ним, и только с ним; пускай бы говорил и с другими, но делал бы это в его присутствии. В конце концов, Геза Ремер должен понимать, что в самые трудные времена...

Собственно говоря, а что делал он в самые трудные времена? В марте он был арестован гестапо, и то, что завод все - таки сохранился, - это заслуга Карлсдорфера и Чути. Но за что он был схвачен гестапо? За что испытал тюрьму, находился на пороге смерти, за что его пытали, как не за имущество лондонцев? Да, у него есть заслуги, и Геза Ремер очень ему обязан. А сплошные волнения в течение нескольких лет, боязнь предстать перед валютной инспекцией, контрабандные товары...

- А ты, дядя Аладар, как ты представляешь себе это?..

- Карлсдорфер теперь лишний, - вырвалось у него. - Старый идиот! Если бы ты знал, сколько я выстрадал с ним. Охота, сад в Геде, флажки на карте Европы и деньги... Если бы ты знал, Геза, какие деньги!

- Знаю, - коротко ответил директор. - А другие?

- Татара можно использовать, но нельзя ему давать волю, нельзя. Только тогда на предприятии порядок, когда управление находится в одних надежных и крепких руках.

-Я полностью согласен, дядя Аладар. Такое назначение равносильно тому, что сказать: вот тебе шиш, держи крепко. Вопрос в том, какие мы ему дадим полномочия.

- Хорошо было бы, если бы ты лично сказал об этом.

- Скажем. Новый генерал-директор специально сделает это.

- Новый... Новый... Прости, я не понимаю тебя... - и Аладар Ремер огляделся, как бы прося о помощи. Но присутствующие в комнате вдруг показались ему какими-то чужими, холодными. Его жена и молодой Ремер в этот момент как раз чокнулись рюмками с коньяком. Доктор еще никогда не видел свою жену такой отталкивающей. Когда-то он называл ее золотоволосой, целовал и гладил ее вытравленные перекисью водорода локоны, а сейчас испытывал к ней настоящее отвращение, к ее приукрашенному косметикой лицу и слишком громкому смеху.

«Здесь все мне чужие, - подумал доктор. - Им я больше не нужен». Отсутствующим взглядом он посмотрел на курительный столик, на поднос с пирожными, кофейник, бутылки и сквозь открытую стеклянную дверь соседней комнаты - на книжные полки. «В лагере на моих глазах избивали до смерти двадцатилетних, полных жизни и силы молодых людей... В некоторых племенах, находящихся на низшей ступени развития, стариков убивают, как только они становятся нетрудоспособными...»

- Ты не слушаешь меня?

- Нет, нет, слушаю, - встрепенулся доктор. - Ольга, мы просим еще кофе.

- Благодарю, мне не надо. Итак, я сказал, что Тибор Кеменеш -новый директор.

- А я?

Он хотел спросить шепотом, чтобы не слыхала Ольга, но получился не шепот, а визг.

- Сколько ты получаешь как директор?

- Тысячу форинтов и, кроме того, пятьсот за управление имуществом.

- Разумеется, ты будешь получать их и в дальнейшем. В виде пенсии. Таким образом, материального ущерба ты не потерпишь. И потом, сколько тебе лет? Около восьмидесяти? Тебе и без того положено иметь заслуженный отдых.

- А управление частным имуществом? Виллы?

- О, не беспокойся. Кеменеш и об этом позаботится.

- Прошу тебя, Геза, - Начал взволнованно доктор, - я, собственно говоря, терплю большой ущерб.

- В чем?

- Во всем. Взгляни вокруг... - «Ведь не думаешь же ты, что мы жили только на мое жалованье, - хотел было возмутиться доктор. - Да для отопления этой квартиры нужно не меньше четырех центнеров угля в неделю». И доктор в ужасе стал подсчитывать: вилла, дорожные расходы, счета за телефон - все, что до сих пор просто оплачивалось через контору...

- Так почему твои дела ухудшаются, дядя Аладар? - снова спросил Геза Ремер.

- Потому что у меня были определенные соображения в деле развития завода. Я вел переговоры с правительством, - сделал отчаянную попытку защищаться Аладар.

Голос жены Ремера разорвал тишину.

- О Тоуэре я уже слышала, - сказала она, произнося: «О товере». - О, я великолепно чувствовала бы себя в такой культурной стране!

- Я отвезу тебя, девочка, - ответил также громко уже окончательно опьяневший молодой Ремер и похлопал Ольгу по спине. Оба директора мгновенно покраснели.

- Мне кажется, нам пора идти, - проговорил Ремер, взглянув на сына и не ответив на бормотание дядюшки Аладара. - Осталась еще одна формальность, Аладар. Будь любезен, подпиши свою отставку.

Доктор тут же пришел в себя. Ну, конечно... Ведь ему необходимо подать в отставку. Если он не уволится по собственному желанию, тогда придется созывать собрание правления. Для этого потребуется время, необходимы тысячи формальностей. Значит, Геза Ремер, собственно говоря, просит его, и если он не воспользуется этим...

Он достал свою авторучку и, закрыв глаза, стал вертеть ее в руках. Потребовать свою долю?.. Кто знает, до каких пор он будет получать жалованье. А может, и вовсе не будет, если Кеменеш станет генерал-директором. А если стрясется какая-нибудь беда с заводом? Если государство наложит на него руку? И без этого не дают покоя предприятиям, в которых в той или иной степени заинтересована заграница. Тогда у него останется пенсия преподавателя высшей школы. На нее содержать такую квартиру? Во что же обойдется Ремеру эта подпись?

- Об окончательном расчете мы еще не говорили, Геза.

- Но ведь ты неизменно будешь получать свое жалованье вплоть до...- «смерти» хотел сказать директор, - вплоть... всегда.

- А если я не подпишу? - спросил, скорее, пробормотал самому себе доктор и уголком глаз взглянул на жену, которая, прижавшись к сыну Ремера, о чем-то перешептывалась с ним. Ольга сидела в глубоком кресле, он - на подлокотнике и, наклонившись близко к ней, бесстыдно похлопывал ее по плечу.

- Это будет нехорошо, - ответил Геза Ремер также тихо, почти умоляюще. - На этом предприятии рано или поздно случится беда. Из-за экспорта. Вы только поставляете да поставляете товары, а взамен ничего не поступает. Кеменеш со стороны банка может как-нибудь попросить ревизию. Его Национальный банк назначит ревизором, и ты угодишь в тюрьму. Не лучше ли кончить все по-хорошему, миром.

- Тогда ты был слабый четырнадцатилетний ребенок, но сейчас... недостойно мстить, Геза, восьмидесятилетнему старику.

- Эх, ты напрасно говоришь, Аладар, но сейчас уже все равно. Прошу, вот здесь подпишись.

Доктор, побагровев, потянулся к бумаге. Посредине верхнего листа на английском и венгерском языках был написан следующий текст: «Дарственный договор. Заключен в венгерском посольстве в Лондоне. Геза Ремер и Андриш Хофхаузер, жители Лондона, в знак признания безупречной работы и неувядаемых заслуг будапештского жителя д-ра Аладара Ремера передают ему безвозмездно точно описанную ниже виллу на Швабской горе и сумму венгерских денег, соответствующую 1000 английских фунтов».

- Геза, дорогой! - вскочил доктор. - Я даже не знаю.

- Там, на другом листе, подпиши отставку, - сухо сказал Ремер.

Доктор достал паркеровскую авторучку и дрожащей рукой написал свою фамилию на заявлении об уходе в отставку. В то же время он заметил, что в графе «в присутствии нас, свидетелей» уже заранее красовались две подписи, две неизвестные фамилии. Это так сконфузило его, что ручка выскользнула из его дрожащей руки, из нее упало несколько чернильных капель на документ, прокатилась по листу бумаги, упала на пол и воткнулась пером в паркет.

Геза Ремер поклонился Ольге.

- До свидания, мадам. - И неодобрительным взглядом смерил сына.

- Простись, Геза. Нам пора.

В этот пасмурный осенний вечер Агнеш была дома одна. Собирался дождь. За окном ветер качал ветви деревьев. Листья с тронутыми ржавчиной краями, кружась в буйном вихре, падали на тротуар.

Если долго смотреть на них - голова закружится.

Она вернулась из университета после четырех. Так устала, что даже не было желания разогревать обед, стоявший на плите. Ей хотелось несколько часов поспать: к восьми вечера ей надо поспеть на дежурство в больницу. Но даже ложиться было лень. Облокотившись на подоконник, она смотрела на гнущиеся под ветром деревья и лениво ползущие по небу черные тучи.

Со стороны площади Надьварад приближался высокий, стройный мужчина. В серых сумерках виднелся лишь его силуэт, но Агнеш словно завороженная не спускала с него глаз.

- Не может быть, что ему делать здесь? Не может быть, я обозналась... но почему же не может быть? Он может зайти и сюда, если у него здесь дело...- произнесла она вполголоса. Сердце ее стучало тревожно. «Он зайдет? А если зайдет... Чего ради он станет заходить... Я сумасшедшая... Но ведь это ужасно! Какое мне дело, куда он идет? Если бы он зашел... нет, у нас нет никаких общих дел».

Она отошла немного от окна, чтобы Тибор случайно не заметил ее. Съежившись в углу дивана, она дрожала от волнения. «И, если он пришел, из-за чего же другого мог он прийти? Может быть, он хочет мне что-нибудь сказать? Ведь раньше он приходил сюда. Мы были друзьями. Ничего здесь нет странного».

Быстрыми движениями она расставила по местам стулья, расправила скатерть и пригладила волосы. Затем снова села на диван. «Если он ко мне, то сейчас должен быть здесь».

Она досчитала до ста, потом еще раз до ста. «Я глупая... может быть, это вовсе не Тибор. Я просто обозналась...» - и, немного успокоившись, встала. Снова подошла к окну. На улице не было никого.

«Обозналась,» - снова подумала она.

В эту минуту в прихожей задребезжал звонок. Не перейдя, а перелетев комнату, она через мгновение открыла дверь.

В дверях стоял Тибор, в руках у него были огненно-красные розы.

- Я хочу вас украсть на сегодняшний вечер, Агнеш.

Агнеш стояла неподвижно, не говоря ни слова.

- Вы не будете возражать, если я пройду в комнату?

- Ой, какая я глупая... Конечно, входите... - сказала она, открывая дверь в комнату.

Но Тибор остановился на секунду в прихожей и протянул Агнеш розы. Потом он обеими руками обнял девушку. Обнял ласково, нежно. Но Агнеш казалось, что тело ее охватили раскаленные обручи, охватили и рвут его, вдавливаются в него, и, если бы не было этого объятия, она погибла бы, перестала бы существовать...

- Вы правы, Агнеш, не желая разговаривать со мной Правы, если сердитесь на меня. Я не прошу помилования, не прошу вас извинить меня, и я не в состоянии объяснить свое столь длительное отсутствие. Я только прошу вас провести со мной вечер. Мы поговорим, выпьем по бокалу вина, нам будет хорошо.

«Не пойду, - трепетали в Агнеш каждый нерв, каждая жилка. - Я не хочу, нет... К чему это?» - Но вслух она произнесла:

- Мне в восемь на дежурство.

- А если вы позвоните?

- Тогда... - голос Агнеш стал неуверенным, - тогда, может быть, я буду свободна до полуночи.

- Ну?

Мгновение, всего лишь одно мгновение она еще колебалась. Потом кивнула головой.

- Позвоню.

Быстрым поцелуем Тибор вознаградил ее за решимость.

Агнеш вышла в ванную переодеться. Тибор присел к столу. На скатерти - чернильное пятно. На книжной полке Рильке и Шоу потеснились, чтобы дать место анатомическому атласу, учебнику химии Гро и диагностике внутренних болезней Перени. На столе тетрадь с рисунками и латинскими терминами - «area nasalis» -обонятельное поле, «fovea nasalis» - носовая ямка, «saccus nasalis» -пазуха носа, «membrana bucco nasalis»... «Господи, молодая девушка занимается такими вещами!»

Агнеш была готова. Она одела свое платье «а», единственное мало-мальски стоящее темно-синее платье из шерстяного жоржета. Лицо ее было румяное от холодной воды, свежее, улыбающееся, на нем не осталось и следа усталости.

- Куда мы пойдем?

- Разрешите мне не открывать вам это заранее.

На улице уже совсем стемнело. Тибор привычным движением взял ее под руку.

- Осторожно, тротуар - сплошные выбоины. И какое плохое освещение здесь! Ну ничего, придет пресловутый трехлетний план... У Агнеш кровь прилила к лицу. Она даже не заметила, когда высвободила свою руку из руки Тибора.

- О, тысяча извинений... я совсем забыл, что вы не разрешаете иронизировать по адресу ваших товарищей.

«Я не коммунистка», - хотела сказать Агнеш, но не сказала ни слова. - Извините меня, что я до сих пор вел вас пешком. - Тибор остановился на площади Надьварад. - Но я ради удобства оставил здесь машину заправляться, пока бегал за вами. У бензоколонки стоял величественный Гудзон.

- Пожалуйста. Только не смотрите на меня так испуганно, я не торговал из-под полы наполеондорами во время инфляции.

Это дядя Геза Ремер оставил мне эту машину. Вы сядете рядом, надеюсь?

Тибор сел за руль. Агнеш смотрела, как он неторопливо включил мотор, как они сворачивали на улицу Юллаи и неслись через площадь Кальвина в направлении моста Свободы. «И я тоже подносила камни на строительстве моста Свободы» - подумала она. - Хорошо было бы, если бы и Тибор знал об этом, но сейчас о таких вещах смешно и говорить. Она откинулась на мягком сиденье и наслаждалась быстрой, укачивающей ездой. Ой, как она любит кататься в машине! Сейчас ей приходит в голову, что она никогда не ездила в такой красивой машине. В прежнее время, если она очень спешила или везла с собой в портфеле много денег или ценных бумаг, то брала такси. Однажды, еще в детстве, ее дядя из Бестерцебаньи доставил ее на старом, дребезжащем фиате в Радвань, находившийся в трех километрах от города. И об этой поездке она всегда вспоминала, как о каком-то волшебном путешествии. Они ехали по вьющейся горной дороге, по берегу Гарама. На другом берегу реки гордо высилась поросшая лесом гора Урпин, а у подножия горы весело пыхтел паровозик, тащивший несколько пассажирских вагонов. Слегка укачивая, автомобиль заставлял ее думать о кинофильмах, о «Сказочном авто», вспоминать истории с американскими миллионерами, великолепных актрис, замки, большие старинные парки.

«Ну вот, пожалуйста, влюбилась в автомобиль, - высмеяла сама себя Агнеш. - Еще бокал шампанского, и я совсем растаю». Но все же она тайно хотела, чтобы как можно дольше длилась эта езда по извилистым улочкам Буды.

Тибор понял ее невысказанное желание. Он одним глазом следил за счастливым изумлением Агнеш и намеренно проезжал то мимо многоэтажных развалин Главной улицы, то мимо до основания разбитой при бомбежке площади Кальмана Сел, то устремлялся по Итальянской аллее, затем снова через туннель, и, наконец, по улице Яноша Хуняди машина въехала в крепость.

Агнеш уже не спрашивала, куда они едут. Она смотрела на город, на его тусклые огни, на милый профиль Тибора. Смотрела до тех пор, пока на глаза не навернулись слезы.

В крепости сплошные руины. Воронки от бомб, улицы сплошь в завалах. На площади Дис не было ни души. Среди высоких гор щебня узкий проезд напоминал горную дорогу над пропастями Черногории. Нигде не было видно приветливого светящегося окна, огонька - вестника жизни. Площадь Капистра тоже словно вымерла. Ее прорезали рельсы узкоколейки, на которых темнели брошенные вагонетки, полные щебня. Тибор вел машину дальше и на улице Вербеци вдруг затормозил. Агнеш видела впереди длинный ряд машин: гудзоны, мерседесы, форды. Как они сюда попали?

Тибор быстро вышел из машины и галантно помог выйти Агнеш.

- Прошу сюда.

Между двумя холмами щебня тянулась узкая тропинка шагов десять в длину. Впереди стоял двухэтажный полуразрушенный дом. Его ветхие стены поддерживались бревнами. Между ними лежали ящики с известью. Обойдя их, Агнеш едва заметила дверь и рядом с ней скромную вывеску «Старая Флоренция».

Тибор распахнул дверь, отодвинул тяжелую суконную портьеру.

Агнеш застыла в изумлении. Перед нею открылся сказочный мир «Тысяча и одной ночи». Маленькие цветные фонарики, белые лилии и стоящие на задних лапах желтые львы из неоновых трубок символизировали город Флоренцию. В зале стояли маленькие столики, воздух был напоен ароматом шоколадного крема, одеколона и черного кофе, повсюду смех, женщины в шелках и драгоценностях, дым, шум. Агнеш нерешительно посмотрела вокруг. Нигде ни одного свободного столика, придется возвращаться.

- Здравствуйте, милая. Здравствуйте, Тибор.

- Целую руку сударыня.

Дама в черном вечернем платье заулыбалась Тибору.

- Есть местечко для нас?

- Для вас всегда. Пожалуйте во внутренние комнаты.

Агнеш ничего не понимала. Женщина в вечернем платье шла впереди. Они прошли через две комнаты по мягким толстым коврам. Здесь такие же маленькие столики. Царил полумрак, светились только неоновые гербы Флоренции. На стенах висели картины, откуда-то доносились звуки рояля. Женщина отвела в сторону длинную, до самого пола, жемчужную штору.

- Желаю приятно провести вечер.

Тибор низко склонил голову и ввел Агнеш в комнату,

Столиков здесь было меньше, они стояли на почтительном расстоянии друг от друга. Приветливые, удобные круглые столики, покрытые камчатными скатертями. Тибор подвел Агнеш к угловому столику, и они опустились в глубокие кресла. Тибор зажег маленькую настольную лампу; на абажуре вырисовались чудесный дворец и стройная башня.

- Флорентийский Палаццо Веккио, - прошептал Тибор. Агнеш словно зачарованная смотрела вокруг. На стене была огромная красочная картина: вид Флоренции с мостом над Арно, с Кьеза ди Санта Кроче и дворцом Уффици. В противоположном углу стоял рояль. Пианист наигрывал итальянские песни, иногда подпевал:

Это были обычные пошленькие куплеты, но у Агнеш даже дыхание захватило от них. Весь сегодняшний вечер казался таким необыкновенным: Тибор, автомобиль, вид Флоренции на абажуре... На столике пергаментный свиток, но это не рукописи любовного сонета Данте «Tanto gentie е tanto onesta pare...», что так подошло бы к настроению, а меню и прейскурант. Тибор раскрыл его и стал громко читать названия блюд и вин.

Агнеш одним глазом пробежала по правой стороне меню и ужаснулась. Чашка черного кофе, только одна чашка черного кофе стоит столько же, сколько месячное питание в университете. Бокал вина - ее месячный заработок в больнице. За порцию жаркого даже в бытность ее главным бухгалтером ей пришлось бы работать с неделю. А за соседними столами ели и пили незнакомые люди. Приятно звенели бутылки, тарелки, чашки с черным кофе. За пианистом в углу стену подпирало бревно, его не могли полностью прикрыть даже шелковые обои.

- Я ничего не хочу, не заказывайте ничего... - сказала Агнеш, но явилась дама в вечернем платье и принесла вермут в двух сверкающих хрустальных бокалах.

- Я предложила бы жареную курицу...

- Очень хорошо, вы ведь любите курицу, Агнеш? - спросил Тибор. Женщина, не дождавшись ответа, исчезла.

- Нас обслуживает Дардаине, - сказал Тибор. - Представьте себе, Агнеш, у нее было три тысячи хольдов земли. Но она замечательная женщина, лишившись ее, не упала духом. Она сказала, что за год больше вытянет из «Старой Флоренции», чем ее муж - картежник и управляющий за десять лет извлекали из трех тысяч хольдов земли. Ваше здоровье!

Но Агнеш не поднимала бокал.

- Зачем вы привезли меня сюда, Тибор? Что вам от меня нужно? - с тревогой спросила она.

Тибор, глядя ей прямо в глаза, невинно, как мальчик, улыбался.

- Зачем, Агнеш? Чтобы вы порадовались и я с вами тоже. Чтобы хорошо провести этот вечер. Чтобы поговорить немного об Италии, о наших мечтах. Чтобы вспомнить о наших прогулках, когда мы вдруг подружились с весенним Будапештом, с Петраркой, друг с другом. Вы помните?

«Еще бы не помнить», - подумала Агнеш, и сердце ее сжалось от боли.

- Почему вы молчите, Агнеш? У вас плохое настроение?

- Нет. Вовсе нет.

- Ну, за что мы выпьем?

Тибор снова поднял бокал.

- За радость?

Тибор наклонился к Агнеш близко-близко. Левой рукой он взял за запястье ее руку, держащую бокал. Но Агнеш, не прикоснувшись к вину, поставила бокал на стол.

- Извините меня, но я не могу быть веселой в этот вечер. Столько неприятностей. Душа болит.

- А вы расскажите о них мне, и она не будет болеть.

Лицо Тибора приблизилось к ее лицу. Агнеш быстро отпила глоток вина, оно показалось ей невкусным, от него становилось жарко.

Официант в смокинге принес приборы, затем через несколько минут - жареную курицу и салат. У Агнеш от выпитого на голодный желудок вина закружилась голова.

«Ферко семнадцать лет... Он должен работать месяц, чтобы заработать на порцию этой курятины...» - подумала Агнеш.

- Прошу вас, пожалуйста...

- Этой зимой в больнице снова нельзя будет оперировать больных, потому что нечем кормить их, нечем обогревать операционные, -сказала Агнеш несколько громче, чем хотела.

- Пожалуйста, если разрешите этот кусочек, - нервно предложил ей Тибор и покраснел, когда два молодых человека за соседним столом посмотрели в их сторону.

- Спасибо, я не голодна, - ответила Агнеш грустным голосом, теперь уж совсем отрезвевшая. - Не смущайтесь, кушайте себе на здоровье.

- Но прошу вас хоть капельку, - увещевал ее Тибор, и Агнеш в конце концов положила себе на тарелку кусочек мяса.

Агнеш охватило мучительное смущение, вся эта история становилась все более неприятной. Она никогда не разрешала Тибору платить за нее. В свое время она упрямо настаивала, чтоб за абонементы на концерт они платили пополам. Она работает, она независима и не позволит, чтобы за нее платили. Тибор и сердился, и смеялся, и в конце концов соглашался с ее доводами. И сейчас Агнеш рассчитывала на такой исход: она возьмет кофе или закажет шоколадное пирожное; но знала, что это невозможно. В ее кошельке было немногим больше десяти форинтов.

Мясо показалось ей сухим и безвкусным. Она едва нашла в себе силы проглотить кусочек. Тибор заказал шампанское и апельсиновый крем.

Пианист без устали отбивал «toniculi tonicula» и «Память о Сорренто». Палаццо Веккио отбрасывал с абажура на тарелку с салатом мрачную тень. Только что прибывшая пьяная компания, сдвинув посреди комнаты три стола, громко пила за здоровье графа Фифи, который, кичась своими подвигами в сопротивлении гитлеровцам, судился сейчас за возвращение пяти тысяч хольдов земли.

Тибор украдкой посмотрел на часы.

- О чем вы думаете, Агнеш?

- Ни о чем... Вернее, о многом.

- Но все же, почему вы такая грустная? - рассеянно спросил он и взял Агнеш за руку.

Пианист заиграл новую песню. Тибор громко подпевал: «Ты увидишь столько кораблей, как во сне... И ради тебя на них трепещет трехцветник...»

«Facetta пега, bell’ Abissina», - бил теперь по клавишам пианист, и Агнеш, пораженная, узнала припев много раз слышанной фашистской песни. Тибор опомнился, среди такта прервал пение, но за другими столиками граф Фифи и его компания продолжали громко петь. Ее превосходительство Дардаине ввела новых гостей, остановившись, она мечтательно вздохнула и закрыла глаза.

- Агнеш, оставьте сегодня вечером ваши грустные истории, вирусы и воспаления, ваши мембрано-буко-назалис, запах больницы и цены на капусту. Будьте милой прежней Агнеш, улыбнитесь и давайте болтать о пустяках.

- Не думаю, что это мне удастся.

- Потому что вы не хотите. Видите ли, Агнеш, я уже давно хотел с вами серьезно поговорить. Я думал, вы меня немного любите.

Тибор подождал несколько секунд, в течение которых от лица Агнеш отлила кровь, затем оно снова покраснело и загорелось, на лбу и на висках билась жилка.

Он взял в руку дрожащие пальцы Агнеш. ’

- Знайте же, что и я... и я принимаю близко к сердцу вашу судьбу, и я хочу вам только хорошего. Агнеш, если я о чем-то спрошу вас, ответите ли вы мне искренне?

- О чем вы хотите спросить? - голос Агнеш дрогнул.

- О том, хотите ли вы быть счастливой? Знаете ли вы, что такое счастье?

- Счастье? Это столько всего вместе...

Тибор покачал головой.

- Если вы говорите «столько всего», значит, вам незнакомо счастье, Агнеш.

- Но это так. Я счастлива, - быстро, словно защищаясь, ответила Агнеш.- У меня есть цель в жизни, есть планы, я чувствую себя полезной.

Тибор теперь сидел совсем рядом с Агнеш. Локтем, как будто случайно, он задел выключатель. На гербе Флоренции погасли неоновые лилии, и в полутемном углу светила сейчас лишь настольная лампа с угрюмым Палаццо Веккио на абажуре. Тибор обеими руками взял Агнеш за плечи.

- Агнеш, посмотрите же мне в глаза. Неужели вы все забыли? Забыли то, что мы впервые выписали из Горация? Carpe diem! -наслаждайся сегодняшним днем! Вы сердитесь на меня сейчас, Агнеш? Вы думаете, я не понимаю, о чем вы мечтаете? Что я могу не оценить в вас то, что так замечательно: ваше трудолюбие, вашу стойкость, то, что вы, голодая и замерзая, зубрите разные виды последствий желтухи! Вы думаете, что я легкомысленный человек, циник, что я мерзавец, потому что не понимаю, сколько красоты и радости в том, что вы в воскресенье отправляетесь не на пляж, а на строительство железнодорожного моста таскать камни... Агнеш, неужели вы этого не понимаете, вы, с которой мы вместе дошли до танглосской мудрости: Il faut cultiver notre jardin,- не заботься о других - обрабатывай свой сад... Представьте себе поле. Сколько на нем травинок? Бесчисленное множество. И вот несколько травинок решают сделаться лучше, чем остальные. Они будут более мудро использовать падающий на них дождь, более справедливо распределять полагающиеся на их долю азотные удобрения, обеспечат быстрейшее окисление аммониевых солей бактериями. Чему вы улыбаетесь? Я теперь говорю совершенно серьезно. Или вы думаете, что в бесконечности судьба человеческого поколения представляет собой нечто большее, чем смена травяного покрова на поле? А разве каждый отдельный человек значит больше, чем травинка? Агнеш, поверьте старому Горацию: Carpe diem! Ловите сегодняшний день! Завтра не существует, завтра мы не чувствуем, все продолжается только до могилы, и нельзя жить несколько раз. И сегодняшнего вечера тоже больше не будет.

- Действительно, не будет.

- Если вам доставляет удовольствие учить латынь - учите ее. Но разве стоит зубрить строение ноги, когда можно наслаждаться Вергилием? Не лучше ли, вместо того чтобы вдыхать запахи эфира, йода, формалина, гулять в горах Буды? Шесть лет вы будете бороться, как ребенок, который хочет новую игрушку, плачет, топает ногами, а когда получает ее - ему уже хочется другую. Став врачом, вы поставите перед собой какую-нибудь новую цель и будете из-за нее мучиться, и так будет всегда, пока вы будете жить. Потому что у вас нет смелости признаться, что счастье никогда не может быть завтра.

- Но это неправда. Вы неправы, Тибор.

- Агнеш, я не хочу вас обидеть, но посмотрите сами. Вы думаете, что они делают что-то совершенно новое и героическое. Прошу вас, достаньте учебник истории - я мог бы сказать, достаньте учебник астрономии или геологии, - но я не настолько циничен. Я имею в виду только несколько тысяч лет, прожитых человечеством. Прочтите немного о Вавилоне или Карфагене. Ну что, все еще так важен для вас этот железнодорожный мост!

Агнеш почувствовала, что ее сердце бьется, словно в тесной, сдавливающей его сети.

- Я не могу спорить с вами, Тибор. Я не могу так аргументировать, как вы, ведь то, что вы говорите, не так давно было и моими убеждениями. Новое я, верно, еще не знаю, только чувствую.

Тибор иронически улыбнулся.

- Что ж, бокал шампанского за вашу новую жизненную философию, Агнеш.

- Спасибо, я пить не буду. Допустим, вы правы, и нет других ценностей, чем моя короткая жизнь. Но ведь жизнь моих современников - такая же реальность, жизнь моих потомков - такая же ценность... Когда я родилась, я нашла готовыми дела рук моих предков, электрическое освещение, дороги, печатные книги...

- И минометы, и теорию сверхчеловека.

- Да, и хорошее и плохое, мечты, непрерывное движение и жажду деятельности, чтобы исправить мир.

- А если мир благодарит, но не хочет этого? Если бы он хотел, чтобы его оставили в покое? Вы проводите электричество в деревни, а я видел деревню, где топором валили столбы с электропроводкой, потому что, говорили, они приносят бурю и засуху.

- Но мы боремся с суеверием...

- А если суеверие - благо? Если оно успокаивает? Если люди хотят быть необразованными, считая, что так они более счастливы?

- Почему же необразованность делает людей более счастливыми?

- Мы вернулись к исходным позициям. Потому что счастье - это настоящий момент, Агнеш, и, когда кто-нибудь хочет уйти от него, стремясь к познанию или действию, к цели и результатам, оно улетучивается. Я глажу ваши волосы, смотрю в ваши глаза, играет музыка, я чувствую биение вашего сердца, передо мной сверкает бокал - это счастье. Верно?

На глаза Агнеш навернулись слезы.

- Нет...

- Нет? - спросил Тибор изменившимся голосом, почти сердито.

- Нет... Было время, когда и я так думала... Что нет большего счастья, чем сидеть вдвоем с вами, слушать музыку... Вы гладите мои волосы... Теперь я могу сознаться в этом, потому что знаю, что это не так... Может быть, я не нашла ничего другого взамен, но... мы очень далеки друг от друга.

Агнеш встала.

Она так неожиданно выскользнула из объятий глубокого кресла, такими быстрыми и неслышными шагами прошла сквозь лабиринт круглых столов, через дверь, закрытую жемчужной шторой, что Тибор только широко раскрыл глаза от изумления. Он видел, что Агнеш открыла свою сумку и сунула в руку шедшей навстречу Дардаине десятифоринтовую бумажку. Ее превосходительство удивленно держала двумя пальцами кредитку. А Агнеш исчезла.

- Счет, - сказал он взволнованно и стал выбрасывать из бумажника банковые билеты. Проходя через две первые комнаты, он внимательно осмотрелся, но Агнеш не было нигде. Выйдя на улицу, он потоптался несколько минут перед домом, походил взад, вперед.

- Агнеш, ну выходите уже, что за шутки... Агнеш, я не хотел вас обидеть... Я хочу отвезти вас домой.

Он даже несколько раз погудел. Но Агнеш не появлялась.

- Как неприятно, - пробормотал он и сел в машину.

Бежали дни, бежали недели. Лекции, практика, ночные дежурства в больнице Святой Каталины, и уже не только в качестве санитарки, но благодаря Орлаи под ее наблюдением и в качестве врача.

Лишь немногие однокурсники Агнеш допускались к больным, а при посещении их радовались тому, что с помощью стетоскопа могли уже отличить систолические шумы от диастолических, а Агнеш уже участвовала в исследованиях сердца, наблюдала нарушения кровообращения. Она умела делать внутривенные вливания -правда, волновалась при этом гораздо больше, чем больной.

Случалось, и не раз, что для сна ей оставалось всего два-три часа, а иногда еще меньше. Яни даже ругал ее за это. Правда, Яни видел только усталость Агнеш, темные круги у нее под глазами, но не замечал того, что сам занимается и работает ночи напролет и уже на ногах не стоит. Но теперь так жили все. Общественные и личные интересы слились воедино: оборудовать полуразрушенные дома под общежития, спорить, обсуждать политические вопросы во время ужина, носить камни для восстановления моста Маргит - все это так же входило в программу дня, как в программу дня обывателя входит застольное благословение или сон после обеда.

Уже снова весна, оторван от календаря тысяча девятьсот сорок шестой год, и она уже студентка четвертого семестра. Порой она удивлялась: неужели мы стали свободными всего два года назад? Словно прежняя жизнь таилась где-то в глубине веков, словно прошлое обрушилось в бездонную пропасть. Ее страна напоминала веселого мальчишку-подростка, безудержно деятельного, любящего приключения и свистки, всегда голодного, выросшего из старого платья, каждую минуту начинающего что-то новое.

«Характерным для нашей жизни является то, что в пять часов дня мы еще не знаем, что будем делать вечером, а ложась спать, не представляем, какие дела нас ждут завтра, но всюду мы чувствуем себя хорошо и, по существу, каждый новый день продолжаем работу предыдущего», - сказал Шани Мадяр, с которым Агнеш повстречалась на углу улицы Ракоци и Керута; Шани работал в городской управе, в отделе народного образования. «Но это ненадолго, - весело сказал он. - Меня переводят в Капошвар». - «И ты рад?» - «Конечно, рад. Я всю жизнь хотел путешествовать, но до сих пор побывал лишь в Цегледе».

И сама Агнеш изменилась. Она казалась выше. Волосы ее были теперь чуть темнее, но оставались пепельно-русыми. Взгляд ее стал серьезнее, движения решительнее. Но этого никто не замечал. Агнеш сама только тогда заметила это, когда как-то вечером приводила в порядок свой ящик. Наведение порядка в ящике откладывать было невозможно, уже нельзя было найти в нем ни чулок, ни конспектов. Без всякого сожаления она выбрасывала из него годами собираемые сокровища. Письма, коробочки, цветные ленты, фотографии - память об экскурсиях, о праздновании юбилея завода... А вот еще любительская фотография, она с Тибором; Агнеш совсем забыла про нее. Нет, у нее даже не забилось сердце, когда она взяла фотографию в руки. Она посмотрела на нее, затем снова положила в ящик, но через минуту достала карманное зеркальце и удивленно посмотрела на лицо, улыбавшееся с фотографии, и лицо теперешней Агнеш. Снимок был сделан в тысяча девятьсот сорок третьем году. Не прошло и четырех лет.

Когда пришла Кати, уборка ящика была в самом разгаре, вокруг были разбросаны книги, карандаши, вышивальные принадлежности. Теперь они встречались чаще. Между восьмимесячным Иштваном Ач и его крестной матерью возникла горячая дружба. Юный Ач, завидев Агнеш, громко смеялся и тянулся к ее сумке, откуда всегда появлялись то погремушка, то тряпичный заяц, то чисто выстиранный и выглаженный цветной лоскуток. Иштван Ач ужасно любил запихивать его в рот и сосать.

Кати никогда не плакала и никогда не жаловалась. Даже перед Агнеш она делала вид, что сын заменяет ей все и вселяет в нее бодрость. Она снова работала в редакции и делала свое дело с еще большей страстью, чем раньше.

Войдя, Кати сказала, что пришла попросить Агнеш об одной услуге. Ей нужна на сегодняшний вечер зачетная книжка Агнеш.

- Пожалуйста, - сказала Агнеш с некоторым удивлением. - Возьми. -И протянула ей зачетную книжку, аккуратно обернутую белой бумагой.

- Я должна побывать на студенческом собрании, где, возможно, потребуют документ, - сказала Кати. - Я была бы тебе благодарна, если бы ты больше ни о чем не спрашивала меня.

- Я доверяю тебе, Катика.

- Принести тебе книжку или ты сама вечером забежишь к нам?

- Лучше зайду, я давно не видела твоего сына. В восемь часов -хорошо?

- Очень хорошо. Спасибо.

Кати унесла с собой зачетную книжку.

Агнеш закончила большую уборку, после чего села заниматься. Она читала гистологию, материал был очень объемистый, утомительный, а ей все не удавалось привести в порядок свои мысли. Внезапно ее охватила тревога: а вдруг Кати потеряет зачетную книжку. Это, конечно, глупость, с какой стати она ее потеряет, но все же. Допустим, она ее потеряет, тогда нужно будет пойти к декану и заявить об этом. Где потеряла? Как? Дала на время? Отдать зачетную книжку! И даже не спросить, зачем она нужна! Ведь вы не шестнадцатилетняя деревенская невинность, вы же отлично знаете, что зачетная книжка - основной документ в университете. Но Кати -моя подруга. Журналист-коммунист. Наверняка она была ей нужна для важного дела. Она ведь сказала, что идет на студенческое собрание. Для чего ей на собрании зачетная книжка? Ей достаточно предъявить корреспондентский билет. О, она знает, зачем Кати понадобилась книжка.

Ну, вернемся к гистологии.

Агнеш снова начала конспектировать. Она так углубилась в занятия, что встрепенулась, когда мать позвала ее ужинать.

- Спасибо, сейчас иду. Который теперь час?

- Скоро девять.

- Тогда я не буду ужинать. Мне нужно сбегать к Кати. Ты ложись, мама, а я, когда вернусь, подогрею себе ужни.

В старом доме на улице Ваш ее снова охватило дурное предчувствие. Сколько раз она взбегала по этим стертым ступенькам, и ей всегда вспоминалась весна тысяча девятьсот сорок четвертого, ее побег, Пишта Ач... О, как тяжело все это!

Агнеш позвонила. Ей открыла тетушка Андраш.

- Агнеш? Заходи, душенька. А я думала, это Кати пришла.

- Ее еще нет дома?

- Нет.

- Она мне сказала, чтобы я пришла к восьми.

- Мне она тоже сказала, что будет дома самое позднее в восемь часов.

- Ну, нельзя же так точно рассчитать, сейчас, наверное, придет, -неуверенно сказала Агнеш.

- Конечно, - кивнула головой и тетушка Андраш, но они обе поняли, что сказали друг другу не то, что думали. - Проходи, подождешь немножко.

- А как мой крестник?

- Не хочет засыпать.

- Сейчас укачаем. Кати ведь никогда не разрешает мне брать его на руки.

- И я тоже обычно качаю его, когда нет дома его строгой матери, -призналась тетушка Андраш, и они обе вошли в комнату. Мебель, картины - все здесь было прежнее, но вместо запаха нафталина и варенья из айвы в комнате преобладал запах молока и мыла.

Иштван Ач младший с бурной радостью вцепился в волосы Агнеш.

Стенные часы пробили десять. Агнеш уже не решалась даже взглянуть на тетушку Андраш. Кати все еще нет дома.

Вооружившись зачетной книжкой Агнеш, Кати направилась на улицу Верпелети. Было около шести часов вечера. По дороге она купила свежий номер газеты «Завтра» и внимательно просмотрела печатную продукцию демократической партии Шуйока,[9] которую никак нельзя было назвать демократической. «Предъявлю зачетку только в самом крайнем случае, - решила она. - Слепой и то увидит, что не моя фотокарточка... Без крайней необходимости не стану впутывать в это дело Агнеш». На площади Кер она купила сто граммов леденцов. Для поддержания сил во время изнурительной работы она всегда ела сахар. В редакции над ней посмеивались, но Орлаи весьма одобряла это. «Ты и так очень худая и усталая, ешь хоть сахар».

Улица Верпелети была пустынна, дома разрушены, табличек с номерами домов не видно. Но, чтоб не обращать на себя внимание, Кати не пускалась в расспросы. Она медленно брела по улице, до тех пор, пока не заметила трех молодых людей. Они осторожно осмотрелись, а затем нырнули в полуразрушенный дом. Им пришлось перебраться через яму по балке, а потом, перейдя узкий двор, по лестнице подняться на третий этаж. Кати шла в нескольких шагах за тремя молодыми людьми. Она слышала, как они остановились у угловой двери, три раза позвонили - один короткий звонок и два длинных. Она тоже подошла к двери и таким же образом позвонила. Дверь со скрипом открылась. Кати прошла в просторную прихожую. С одной стороны в прихожей стояла большая вешалка с подставкой. Трое молодых людей снимали пальто. Кати остановилась в нерешительности рядом с ними. Раздеться и ей? Но ведь она хочет как можно скорее уйти отсюда. Но войти в пальто, когда все остальные разделись? Этим она сразу обратит на себя внимание.

- Привет, Йошка, - вылетел как раз в этот момент в прихожую из комнаты какой-то молодой человек, - не очень-то раздевайтесь, детки, полиция может нагрянуть... Хотя это не очень вероятно, но лучше быть поосторожней. - А затем, думая, что Кати пришла вместе с тремя парнями, он щелкнул каблуками и поклонился.

- Целую руку, Денеш Паал.

- Очень рада, - сказала Кати и, улыбнувшись, протянула руку.

- Извините меня, у меня там много дел. Можете прямо заходить. Садитесь поближе, чтобы хорошо слышать все. Немет выступит с большой речью.

Денеш Паал поправил повязку «распорядителя» и тотчас же исчез. Молодой человек, которого только что назвали Йошкой, также поклонился Кати.

- Йожеф Кочи. Если угодно, мы войдем вместе.

- Вы очень любезны. Я здесь впервые.

- Вы тоже? Я в этом году тоже не встречался с ребятами. А здесь у меня много добрых приятелей.

Кати только сейчас заметила, что Йожеф Кочи был в офицерских галифе и сапогах.

- Что вы удивляетесь, милая... простите, ваше имя...

- Агнеш, - быстро ответила Кати.

- О, какое красивое имя... итак, отчего вы удивились, милая Агнеш?

- Где вы достали эти офицерские галифе?

- О, целую руки, лучше спросите, где я достал гражданское пальто. Я вчера приехал из рейха. Да, у нас было иное представление, совсем иное... Но ведь не все еще потеряно, не бойтесь.

- Я не боюсь, - решительно сказала Кати.

- Вы учитесь на медицинском?

- Да. А вы?

Йожеф Кочи рассмеялся.

- Я, видите ли, учился в бронебойном взводе дивизии Хуняди, но с сегодняшнего утра я студент политехнического института. Теперь такая линия. По возможности попасть в университет. Там среди стольких скотов сможет спрятаться человек. А знаете ли, девочка, вы мне очень нравитесь. Я уже год не беседовал со стоящими девушками. Если бы это собрание не было таким важным, ей-богу, я предложил бы вам, давайте бросим здесь все и пойдем со мной в кино.

- Но ведь мы только что познакомились.

- Ну тогда пойдемте в кино завтра.

- Там видно будет, - ответила Кати и попыталась мило улыбнуться студенту в офицерских сапогах. «Пишта... дорогой Пишта», -подумала она, и ей казалось, что у нее разорвется сердце.

- Вы курите?

- Нет, нет. Лучше я угощу вас леденцами.

- О, целую руку, благодарю.

Перед дверью во внутренние комнаты стоял длинный стол. За столом сидели четверо мужчин с повязками распорядителей, они проверяли зачетные книжки. В передней теперь собралось много народу. Один из распорядителей под общий хохот и крики одобрения встал на стул и в резких выражениях предупредил всех, что проверка будет строгая, просьба достать зачетные книжки и членские билеты партии свободы. «Мы по-хорошему предупреждаем полицейских шпиков, коммунистов, социал-демократов, слушателей народных колледжей, членов крестьянской партии, евреев, цыган, что в их интересах удалиться еще до начала проверки, потому что если кто-либо из них будет нами обнаружен и отведен в подвал, то оттуда он потом вряд ли выберется живым».

Сидящие за столом внимательно проверяли зачетные книжки и сличали фотокарточки.

- В кино «Бродвей» идет хороший фильм с Ингрид Бергман, -продолжал уговаривать Йошка Кочи. - Если вы хотите, завтра вечером...

- С удовольствием, - улыбнулась Кати и с тревогой наблюдала за тем, как в эту минуту у стола задержали низенького худого юношу, зачетная книжка которого оказалась не в порядке. «Сумасшедшие, спросите у Форраи, я учусь на третьем курсе юридического, он меня хорошо знает». - «Замолчи, дрянь. По носу видно, что ты еврей». «Сам ты еврей, скотина» - «А ну-ка пошли, приятель», - и на бедную жертву посыпались пощечины. - «Куда вы меня ведете?» - «В хорошее место, где ты не будешь брехать».

Йошка Кочи успел только наполовину вытащить свое удостоверение.

Сидевшие за столом вскочили.

- Йошка! Привет, главарь! Когда ты прибыл? Как живешь?

- Живу помаленьку, - отвечал он снисходительно.

Кати решительно достала зачетку Агнеш. Йошка Кочи коротким жестом показал: не нужно.

- Дама со мной, - сказал он, и тут же перед ним раскрылась дверь в зал.

Проверка длилась долго, собрание началось только около половины восьмого. Первым пунктом повестки дня был доклад депутата государственного собрания Дюлы Немет. О втором пункте заранее не сообщили. Было заметно, что Йошку Кочи не интересовал доклад депутата.

- Агнеш... Агнеш - самое красивое имя в мире. Как вас называют ласкательно?

- Никак.

- И не разрешайте. Так красивей. Чудесно! Это как песня. Агнеш. Хочется думать о сказочном лесе, о ланях.

- Ого. Вы так сентиментальны?

- Когда вижу красивую девушку.

- Я не люблю, когда мне говорят комплименты.

- А что вы любите?

- Мужественных, сильных людей.

- О, если бы вы знали, девочка, кто я. Если бы видели меня в деле. Взлетали в воздух мосты, города... Когда я на бомбардировщике...

- Только что вы были бронебойщиком, - перебила Кати.

- Не все ли вам равно, кем я был? Я воевал и впредь буду воевать. Посмотрите мне в глаза. Вы можете поверить, что я могу убить человека?

Кати посмотрела прямо в лихорадочно блестевшие глаза.

- Я верю.

- Я обещаю позвать вас. Я покажу вам, как взлетают в воздух мосты, все, что эти строят... Не останется камня на камне, ни одного младенца в живых...

«Я не выдержу, - думала Кати, - я не в силах здесь улыбаться».

- Как вы красивы, когда серьезны. О чем вы думаете?

- Тс-с, нужно хоть немного послушать оратора.

- Он говорит глупости. Оплакивает партию мелких сельских хозяев из-за того, что коммунисты сделали из нее партию салями. Если так, то они заслужили это. Сейчас нужна не партия сельских хозяев. Сейчас нужна открытая борьба.

- Не кричите так, все на нас смотрят. А если я не буду слушать, то не смогу завтра отчитаться обо всем моим коллегам по медицинскому факультету.

- И я могу прийти на ваш отчет?

- Конечно.

- Когда он состоится?

- В полдень.

- А потом мы пойдем в кино?

- Я уже обещала.

Кати достала блокнот и быстро записала в него несколько слов. Господин депутат сейчас подстрекал университетскую молодежь - членов партии Шуйока - не учиться. «До тех пор, пока мы не призовем вас к бою, вы не должны ударить лицом в грязь. В учебных заведениях не учитесь, на заводах не работайте, в учреждениях не решайте никаких вопросов. Если коммунисты скажут: огонь, вы говорите им: вода, кто так действует - действует правильно».

Студенты с воодушевлением аплодисментами встретили программу: «Не готовься к экзаменам!» Кати быстро записала еще несколько слов и спрятала блокнот в карман. В эту минуту один из стоявших у дверей шепнул что-то Йошке Кочи. Кати, предчувствуя беду, наблюдала за тем, как ее рыцарь встал, отошел на два-три шага и шепотом заговорил с подошедшим. Она напрягала слух, чтобы что-нибудь услышать.

- Но тогда зачем она записывает?..

- Какое тебе дело.

«Нужно быть поосторожней», - подумала Кати и уже до конца доклада не вынимала карандаша.

Перед тем как перейти ко второму вопросу повестки дня, по залу прошел молодой человек, собирая деньги на подписку газеты «Завтра». Кати подозвала его.

- Прошу подписать на полгода.

- Шестьдесят форинтов, - сказал растроганный уполномоченный по подписке. До сих пор никто из присутствующих не подписался больше, чем на один месяц. Но и таких было немного.

Кати достала кошелек и после недолгого раздумья назвала первые пришедшие ей в голову фамилию и адрес: Экхард Мария Агнеш, улица Баттяни двадцать три.

- Целую руку, поэтому мне было так знакомо ваше лицо, -обрадовался уполномоченный по подписке, который еще пять лет назад являлся наследником пяти тысяч хольдов земли, а сейчас был несказанно рад девяти форинтам комиссионных, которые полагались ему с шестидесяти форинтов. - Тетя Розалия все еще в Клагенфурте?

- О да, - перебила его Кати.

- И она не думает возвращаться?

- Нет, по-видимому, мама поедет к ней.

- Целую руку тете Аннуш.

- Спасибо, - кивнула Кати и снова улыбнулась Йожефу Кочи. Йошка Кочи, который до этого чувствовал себя немного неуверенно, теперь совершенно успокоился. Какой-то сопляк говорит ему, что пришедшая с ним дама - коммунистка. Ему, который большевиков узнает по запаху.

И действительно, казалось, что теперь Кати не угрожает уже никакая опасность. Перед вторым пунктом повестки дня снова проводилась проверка, и еще более строгая. Каждый должен был предъявить особый пригласительный билет синего цвета.

Но Кати теперь даже не смотрела на распорядителя, проверявшего документы. Она небрежно теребила квитанцию о подписке на полгода газеты «Завтра» и внимательно слушала рассказ Йожефа Кочи о новом реактивном самолете, который готов в любую минуту напасть на Россию.

За столом президиума сидели пять человек. Один из них, молодой, очень некрасивый, с красным носом и выступающим вперед подбородком, нервно потрясал колокольчиком.

- Начинаем, друзья, начинаем обсуждение.

- Как вам известно, мы собрались сегодня сюда, чтобы обсудить тактику наших действий. На каждом факультете, на каждом курсе мы должны избрать двух наших товарищей, которые, учитывая приближающиеся выборы, должны будут вступить в коммунистическую организацию университета и там в соответствии с получаемыми от нас инструкциями быстро и всеми средствами срывать работу коммунистов, срывать учебу, растаскивать книги из библиотек...

- Народные колледжи, - крикнул кто-то.

- Верно, они должны разлагать народные колледжи, портить учебные пособия и делать все, для того чтобы помешать предательской работе большевиков. Нужно следить за преподавателями и организовать затяжку экзаменов...

- Довольно болтать, мы знаем, что нужно делать! Давайте выбирать людей! - хором кричали со всех сторон.

- Давайте выбирать!

Председатель смешался, отпил воды из стакана.

- Хорошо. Я могу и кончить. Давайте выбирать. Кто будет вести протокол? ;

Мертвая тишина.

- Кто из вас умеет стенографировать?

Всеобщее молчание.

- Почему президиум не позаботился о стенографистке?

- Потому что те из студентов, которые что-нибудь умеют, вступили в коммунистическую партию, - с присвистом крикнул кто-то в последнем ряду.

Раздался общий хохот.

- Кто это сказал?

- Да бросьте вы, не затевайте снова драку.

- Как же тогда с выборами?

- Что будет со стенограммой?

Председательствующий тряс колокольчик.

- Коллеги, кто возьмется?

Усердный распорядитель, который полчаса назад так хотел придраться к Кати, решил услужить Йошке Кочи.

- Здесь коллега Экхард с медицинского, она только что делала заметки стенографически, не так ли? Попросим ее.

- Верно.

Кати побледнела как смерть. Неумно, очень неумно было бы подняться на возвышение. Потому что, пока она сидела в пятом ряду, среди двух сотен таких же молодых людей, на нее никто не обращал внимания... Но ведь она бывала во многих местах, в больнице, в университете, в Мадисе... Если она поднимется на возвышение и будет сидеть там в течение часа-двух, стенографируя, ее гораздо легче будет узнать.

- Мы просим вас, коллега, согласиться.

- Я очень плохо стенографирую.

- Мы будем диктовать медленно.

- Но я очень спешу домой.

- Мы отвезем вас домой на машине.

Только этого не хватало! Все уже стали смотреть на Кати. Нет, это во всяком случае плохо. Лучше, пожалуй, согласиться.

- Хорошо, я буду вести протокол.

Полчаса назад ее единственной заботой было найти возможность как-нибудь записать пару-другую имен, не привлекая к себе внимания. Теперь она сможет писать, удобно расположившись за столом, ей дают тетрадь, авторучку и даже кладут под тетрадь чертежную доску, чтобы было удобней писать. И имена называют громко, внятно, даже повторяют по два раза: «Наши доверенные на первом курсе экономического факультета - Юдит Элекеш и Бела Типот. Коллега Элекеш два месяца назад вернулась из Австрии, Бела Типот с пятнадцати лет был членом нилашистской партии, отец его был районным секретарем организации «Союз Барошш», он заслуживает доверия...» Кати писала, писала, записывала слова вернувшегося только что из Галле студента-медика и бывшего жандарма, представлявшего сейчас юридический факультет, и все время ломала голову над тем, как ей целой и невредимой выбраться отсюда вместе с протоколом.

Йошка Кочи сидел в первом ряду справа и, не отрывая глаз, смотрел на нее.

«Разрешу проводить себя до угла Главной улицы, а оттуда как-нибудь через мост Кошута... Ничего, как-нибудь вывернусь».

Собрание закончилось в четверть одиннадцатого.

- Сколько экземпляров нужно сделать? - спросила Кати.

- Будьте так любезны, дорогой коллега, как можно больше.

- Я вас отвезу на машине, - сказал ей один из сидевших в президиуме.

Йошка Кочи стоял теперь у стола и смотрел на нее горящими глазами. Кати приветливо улыбнулась ему.

- Спасибо, но я пойду с коллегой Кочи.

Положив в сумку протокол, Кати вышла из полуразрушенного дома на улицу Верпелети, облегченно вздохнула.

- Не уходите еще домой, переберемся в Пешт... - предложил ей Йожеф Кочи. - Выпьем что-нибудь.

Кати эта идея понравилась.

- Хорошо. Перейдем в Пешт. Можем доехать автобусом.

Увидев автобус, Кати скривила губы.

- Я отсюда вижу, что он битком набит. Может быть, подождем следующий?

- Хоть до завтрашнего утра... Сколько прикажете.

«Ох, как мне от него отделаться?.. Попросить, чтоб он принес мне шоколаду», - подумала в отчаянии Кати.

Осмотревшись, она заметила в нескольких шагах от автобусной остановки продавца цветов. Не успела она бросить взгляд на цветы, как галантный Йошка Кочи уже побежал покупать их, на ходу доставая деньги.

- Вот этих гиацинтов... - сказал он цветочнику. Прошло несколько секунд, пока цветы завернули в шелковую бумагу. Йожеф Кочи, улыбаясь, вернулся обратно.

Кати нигде не было видно.

Он посмотрел вокруг, ничего не понимая.

А Кати тем временем на площадке переполненного автобуса мчалась в Пешт.

В редакции Кати встретили громким «ура». Балинт Эси не хотел верить своим глазам, когда Кати положила перед ним протокол собрания партии Шуйока.

- Я могу написать об этом? - взволнованно спросила Кати.

- Если не боишься, что завтра придет сюда твой рыцарь и убьет тебя.

- Не боюсь. А как ты считаешь, не напечатать ли нам весь протокол целиком, как он есть? Ведь они все равно просили сделать как можно больше экземпляров. Они наверняка будут довольны, если получат его напечатанным в ста тысячах экземпляров...

- Ты даже не представляешь себе, что ты сделала, - сказал Балинт Эси. - Если этот протокол появится в печати, в университете придет конец подрывной деятельности партии Шуйока. Весь Будапешт будет смеяться над ними.

- Ну, ты просто гениальна, Кати, - восторженно заметил Дердеи.-Узнает старик, прибавит тебе зарплату.

- Все заведующие отделами будут петь тебе славу.

Только в час ночи Кати закончила диктовать материал. Пришлось дожидаться, пока в типографии наберут статью, нужно было выправить гранки. Она сунула еще влажный оттиск в сумку и полетела домой.

В прихожей она на миг остановилась от удивления. В комнате горел свет. Мама еще не спит?

Господи. Ведь она к восьми часам просила прийти Агнеш. Она вбежала в комнату и, улыбаясь, остановилась в дверях. В одном кресле спала мама, в другом - Агнеш. На руках у Агнеш, пустив слюнки, крепко спал Иштванка. Она была права, когда предполагала, что малыша, когда ее нет дома, укачивают на руках. От ее шагов первой проснулась мать. Потом Агнеш. Малыш даже не пошевельнулся, когда его перекладывали в кроватку.

- Не сердись, - сказала Кати и только сейчас почувствовала, как она устала. - Я принесла вам леденцов.

- Я подогрею тебе ужин, - сказала тетушка Андраш. - Господи, и это нынешние дети.

- Обо мне тоже думают дома, что я пропала, - испуганно бросила Агнеш, взглянув на часы. - Я надеюсь, мой крестник не будет журналистом, - добавила она полушутя, полуукоризненно, прощаясь с Кати в прихожей.

Кати, смеясь, пожала плечами.

- Я могла бы найти для него более удобную и менее опасную работу. Но все же препятствовать ему не стану...

Тетушка Андраш, тяжело вздыхая, принесла из кухни суп.

- И ты дождешься этого, милая дочка. Тогда ты сможешь понять, что не журналистом быть трудно, а матерью журналиста.

Летом тысяча девятьсот сорок седьмого года сто студентов -медиков изъявили желание совершить поездку по стране.

Им предстояло на санитарных машинах, велосипедах, поездах, пешком, с красным крестом на рукаве побывать во множестве деревень, делать профилактические осмотры на туберкулез и трахому, просвечивание, прививки против тифа, изучать санитарное состояние жилищ, качество питьевой воды, посещать родильные дома. На доске объявлений медицинского общества вывесили маршруты с указаниями, когда, куда отправляются группы, до какого пункта следуют машины. Каждый мог выбрать любой маршрут.

Агнеш выбрала район Шомошбани. Она никогда еще не была там, только слышала, что это очень красивая, покрытая лесами, гористая местность и что там находится базальтовый рудник Ремеров. Только после того, как она записалась, Агнеш призналась себе, почему она избрала именно Шомошбаню. Ведь Яни Хомок оттуда... А что, если она спросит, не хочет ли он поехать с ними. В машине места достаточно, ему не откажут. Она позвонила Яни по телефону. Он очень обрадовался: давно не был в отпуске и хотел навестить жену шурина.

В машине находились молодой врач, три студента - медика и Яни Хомок - гость. Выехали они в пять утра и рассчитывали еще до полудня добраться до Шомошбани. Но оказалось, это не так просто. По дороге приходилось то и дело останавливаться. Завидят колодец: «Пойдем-ка осмотрим его, артезианский ли он, когда вырыт, когда его чистили, действует ли». Увидят вывеску врача в каком-нибудь поселке - «Нужно расспросить его, каково санитарное состояние селения». Если навстречу попадалась группа ребят, их подзывали, показывали ее и выспрашивали у них, бывают ли они у доктора, не болят ли у них зубы, интересовались, не кривые ли у них ножки, здоровы ли глаза.

Таким образом, минул полдень, а они еще не доехали. Обедали хлебом с яблоками и ежевикой, толстые тетради пополнились записями, и все чувствовали себя чудесно. «Мне спешить некуда», -говорил обычно шофер товарищ Марац, когда его просили остановиться. Мараца вначале никто не решался называть по фамилии: когда знакомились, то всем послышалось, что он Малац.[10] Врачу было двадцать шесть лет, но он уже два года работал рентгенологом в больнице Святого Иштвана. Звали его Ференц Кульпински. Но спутники называли его просто Фери. Студентов было трое: Полтаваи, Агнеш и Казмер Поша. Путь в науку Казмера Поша, этого невысокого молодого человека с черными усиками, был довольно сложным. На рождество тысяча девятьсот сорок четвертого года он дезертировал из войск Салаши. Оказавшись в Дебрецене, он поступил на медицинский факультет университета. Весной он сдал экзамен за первый курс, затем переехал в Коложвар, прослушал там летний семестр и успешно сдал экзамен. В октябре он приехал в Будапешт и поступил прямо на третий курс. И, хотя коллеги острили по его адресу, называя сказками дядюшки Поша его ученые ответы во время демонстрирования больных, он с успехом сдал зачет и теперь перед богом и людьми был студентом четвертого курса.

Он готовился стать специалистом по кожным болезням и приходил в восторг, когда видел на ком-нибудь коросту или запущенный лишай. Агнеш была единственной представительницей женского пола в группе, и, конечно, все старались услужить ей. Полтаваи приносил воду, Яни набирал ей по полной кружке спелой черной шелковицы величиной со сливу. Он рвал ее на самой верхушке дерева. «Ты не рассердишься, если я угощу ребят?» - спрашивала Агнеш. «Нет, нет...» - Агнеш по-братски делилась со всеми.

Лишь после полудня они достигли своего первого пункта. Это была деревушка, вклинившаяся в гору, с единственной кривой улицей, очень хорошенькими каменными домиками, солидной церковью и большим, окрашенным в желтый цвет зданием сельской управы. - Как здесь красиво! -восторженно сказала Агнеш.

- Туберкулез и болезнь печени, -тихо сказал врач.

- Здесь? Туберкулез? Ведь здесь прямо за садами начинается лес.

- Да. А дома пристроены прямо к горе. Посмотрите, коллега Чаплар, дома прилеплены к горе, как ласточкины гнезда. Нет фундаментов, более того, у многих домов задняя стена недостаточно изолирована, стеной является сама сырая, влажная земля... А почему болезни печени? В этой местности мало воды, да и та плохая, здесь много вина, притом плохого. Шестимесячного младенца матери успокаивают тем, что дают ему намоченный в вине хлеб. Шестилетние дети ковыляют в школу наполовину пьяные. Ну, выйдем же из машины.

Машина остановилась перед зданием сельской управы. Шероховатые, побеленные стены коридора были покрыты разноцветными предвыборными плакатами. На плакатах в красно-бело-зеленых [11]рамках красовались такие вещи, как вино, пшеница, апостольский крест, славились идея мира и изобилие. С удивлением приезжие заметили, что на стенах нет предвыборных плакатов ни коммунистической, ни социал-демократической партии, «Это потому, что места не хватило, - испуганно оправдывался управделами, когда Яни обратился к нему с вопросом, и тотчас же сказал своей секретарше: - Гизика, снимите со шкафа эти плакаты и найдите им место». - И только после этого он спросил, чем может служить господам из Будапешта.

Когда он узнал, что это не гости из министерства, а только приехавшие на санитарной машине люди, интересующиеся состоянием здравоохранения, выражение его лица вдруг стало кислым.

- Позвольте, вы сами видите, за два месяца до выборов у нас нет времени для подобных дел. И потом, откровенно говоря, перед выборами не годится прибегать к таким трюкам.

- К трюкам? - удивился доктор Кульпински.

- Я имею в виду бесплатное лечение.

- Прежде всего я замечу, что право на предвыборную агитацию имеет каждый. Далее скажу, что любая партия может послать в любую деревню и врачей, и санитарную машину, и рентген. И, наконец, добавлю, что мы приехали не от какой-либо партии, это машина Демократического союза венгерских женщин, а приехали на ней студенты-медики, чтобы учиться и производить профилактические осмотры. Никто из нас не является членом какой-либо партии. Кроме того, мне известно, что Красный Крест через министра внутренних дел обратился с просьбой к местным секретарям сельских управ оказывать содействие этой работе. Мы предварительно сообщили письмом о нашем приезде, и вы были обязаны известить население и позаботиться о соответствующем помещении...

- Но, видите ли, мы получаем столько писем и прошений... И мы не для того сюда поставлены.

Врач с сердитым видом ответил:

- Вот вы не даете нам возможности работать здесь, мы могли бы сообщить об этом министру внутренних дел и ехать дальше. Но мы приехали сюда не для того, чтобы с вами спорить, и, конечно, не для того, чтобы доставлять вам неприятности. В этом селении нет врача. Медицинское обслуживание населения очень плохое. Люди в течение многих лет не проходили врачебного осмотра. Мы просим вас сейчас же дать необходимые распоряжения. Мы подождем, пока соберутся больные.

Управделами то бледнел, то краснел.

Он сам был беспартийным. Всем сердцем он желал победы партии Баранковича ,[12] но считал вероятной победу партии мелких сельских хозяев. Разве можно знать наперед? Не очень разумно будет перед выборами ссориться с этими явно коммунистическими агитаторами.

- Хорошо, сейчас объявим. Где вы хотите осматривать больных?

- Может быть, в школе.

- Не возражаю.

Санитарная машина остановилась на школьном дворе. Ее тут же окружили ребята, но их внимание привлекали лишь водитель и мотор. Как только они узнали, что в блестящих железных коробках лежали иглы и шприцы, все тотчас же разбежались.

Школа находилась в плачевном состоянии. Пол в ней был земляной. Кафедра до того расшаталась, что напоминала качалку. К обшарпанному классу никак не подходили двенадцать ладно сбитых, отлично покрашенных зеленой краской и покрытых лаком столов и двадцать четыре маленьких стула, на каждом из которых яркими узорными буквами было написано, что их посылают шахтеры Шалготарьяна и желают ребятам хорошо учиться.

Инструменты прокипятили на кухне у учителя, там же Агнеш попросила воды для умывания и питья.

Учитель, старый, усталый человек лет за шестьдесят, с седыми волосами, у которого сейчас, в самый разгар лета, случилось воспаление горла, сказал:

- Я сорок два года учительствую здесь... Я уже лишился голоса. Подумайте только, маленький Боц сейчас окончил шестой класс, а я еще его деда шлепал по известному месту, - объяснял он Агнеш, облокотившись на кухонный стол и глядя, как она достает из кипятка иглы. - Скажите, милая, а что, оштрафуют того, кто не придет на этот осмотр?

- Нет, что вы. Это не обязательно.

- Тогда мне жаль ваших усилий. Никто сюда не придет.

Жена учителя - тоже учительница, маленькая, улыбающаяся женщина, не намного моложе, но намного проворнее своего мужа-подбрасывала в печку дрова и качала головой.

- Ну что ты, придут. Бесплатно ведь.

- Дело не в этом, ты хорошо знаешь, - ворчал муж. - Попу поросенка приносят, чтобы он помолился, а доктору не верят. Глупый народ здесь и упрямый. Посмотрите на эту школу - она вот-вот развалится. Ни филлера не дают на нее. Держат детей дома, скорее штраф заплатят, чем их пошлют в школу.

- В этом году штраф никто не платил, - сказала учительница. - В этом году даже сын Асталоша ходил в школу, а ему в феврале минуло четырнадцать. А Йожи Гере напрасно штрафуют, у него на восемь детей две пары обуви... Ну, пойдемте, милая, помогу вам донести ведра.

Во дворе школы собралось много любопытных. Дети, женщины. Было тут и несколько парней, но они старались держаться позади, как будто заглянули сюда случайно, проходя мимо. Дети взобрались на завалинку и, заглядывая в окна класса, внимательно посматривали на коробки с бинтами, на замысловатой формы блестящие ножницы, розовые круги пластыря, бутылки с лекарствами; в дверь же войти решительно отказывались.

Медики смущенно стояли посередине класса, переоборудованного в приемную. Перед отъездом они без конца говорили о том, как будут осматривать и лечить людей, но чтобы им пришлось уговаривать пациентов...

Агнеш, стоя у окна, старалась подружиться с детьми. В толпе глазеющих ребят она заметила одну особенно милую девочку, с косичками, румяную как яблоко. Три маленькие веснушки на кончике носа делали ее такой милой. Ей было не больше десяти лет. - Как тебя зовут?

- Эстер Сабо. А вас?

- Агнеш Чаплар. Подойди поближе. .

- Зачем?

- Поговорим.

- Так поговорить можно и через окно - неуверенно произнесла девочка.

- Мы хотим тебя осмотреть.

- Не надо!

- Почему не надо?

- Потому что испортите.

- Не говори глупости. Чем мы тебя испортим?

- Посмотрите на меня через ту машину, и на меня найдет лихорадка. - Кто тебе сказал это?

- Бабушка сказала.

- А она откуда знает?

- Она еще не то знает.

- Что же?

- Она может сказать, когда придет конец света.

- Ого, когда же?

- Под коммунистами внезапно разверзнется земля, и все они провалятся в ад, а остальные вознесутся на небо.

- И ты веришь этому?

- Верю.

- Ну-ка, иди сюда, я покажу тебе эту машину, чтобы ты не боялась ее.

- Не надо показывать.

Агнеш рассмеялась и, высунувшись в окно, хотела погладить волосы девочки. Но девочка взвизгнула, подалась назад, а одна из женщин -господи, неужели эта маленькая Эсти вырастет в такую толстую с большими родинками женщину, как эта? - громко бранясь, схватила девочку. Она дергала ее за темные косички, трясла за плечи.

- Говорила я тебе, не лезь туда, леший тебя съешь совсем!

Старая учительница, которая смотрела на двор с веранды, обратилась к женщине.

- Сабоне, и вам не стыдно? Разве вы не похоронили в прошлом году мальчиков-близнецов? Сейчас вы могли бы показать докторам девочку, а вместо этого вы наказываете ее.

Сабоне молчала, остальные тоже утихли.

- Вспомните, как вы причитали тогда, почему их не отправили в больницу, почему не позвали к ним врача.

- Говорят, что машина портит девочек.

- Вы и в прошлом году кричали, что электричество накличет беду на деревню, а теперь с удовольствием провели бы его и в собачью будку.

В толпе засмеялись.

- Впрочем, делайте, как знаете. Я обязательно спрошу докторов, отчего у меня болит спина, и старика им покажу, он кашляет и зимой и летом.

Седая, с собранными в пук волосами учительница с накинутым на плечи старым вязаным платком гордо повернулась и пошла в класс. Яни Хомок и товарищ Марац остались во дворе уговаривать женщин.

- Вот видите, заходите и вы с детьми. Не будьте же такими, как Фома-неверный. Пользуйтесь случаем.

- В сорок пятом году я был на разделе земли, - рассказывал товарищ Марац собравшимся. - Вы, может быть, не знаете, я шофер, а шофер - это человек, который страну знает лучше, чем премьер-министр. И потом я знаю, что происходит в стране не по газетам, не по сводкам или радиопередачам. Я везде бываю лично. Новый мост? Я первый переезжаю через него. Новая школа? Я вижу, как утром с ранцами за плечами спешат в нее такие вот сорванцы. Проезжаю мимо деревни, вспоминаю, ага, прежде этот дом еще не был закончен... Словом, тому, что я говорю, можете верить, потому что все это я видел вот этими глазами. Так вот, я был в Баранье при разделе земли. Распределяли землю какого-то графа, Аллаши или Андраши, черт их упомнит всех; был там один человек, худой, как этот палец, а детей у него, как дыр в сите, так он говорит, не нужна ему земля. Ему сказали, что граф вернется. «Дурак ты, - говорят ему, - не вернется он. Бери землю, а то не останется». А он ни в какую - подождет, видите ли, что будет дальше. Ждал до тех пор, пока не остался с носом. Потом он писал прошения, ходил по инстанциям, бегал туда-сюда, даже в Будапешт писал, чтоб помогли ему. Но что делать, если земли не осталось. Так вот и вы того же дождетесь, - закончил он.

Четыре женщины решились показать своих детей докторам.

- Потеряли день попусту, - сердито сказал дядя Поша, когда они, сидя в машине, покидали деревню.

- Большое это дело, что мы оказали помощь пятерым, - ответил ему доктор Кульпински. - Мы стали опытнее, а в будущем в этой деревне гораздо приветливее будут встречать санитарную машину.

Закат был изумительно красив. Листва деревьев превратилась в сплошной темно-зеленый шатер, а отходящий ко сну лес словно образовал одно большое мягкое ложе.

- Это уже наш край, - весело объяснил Яни. - Через час будем в Шомошбане.

Они ехали по извилистой каменистой дороге. Воздух, казалось, был так вкусен, хоть ешь его.

- Я готова остаться здесь навсегда, - сказала Агнеш.

- Кажется, мы здесь и останемся, - серьезно сказал товарищ Марац. - Погодите немного.

Он остановил машину и выскочил из нее. Возвратился он через несколько минут.

- Яни, вы знаете местность. Далеко еще до ближайшей деревни?

- Километров шесть-восемь.

- Тогда мы заночуем в лесу.

- Что случилось?

- Все четыре ската проколоты. Не я буду, если нам нарочно не насовали гвоздей в шины, - и товарищ Марац замысловато ругнулся. - Сейчас темно, до утра нам их не починить.

- Что ж, пока тепло, можно переспать и в лесу.

- Ничего другого не остается.

- Было бы поблизости кукурузное поле, мы бы кукурузы поджарили на угольях, - сказала Агнеш.

- Найдется кое-что другое, - смеясь, подбодрил ее шофер. - Мы поджарим сало.

- А где его взять?

- Хо-хо, пока господа всаживали иголки в бедных детишек, пролетарий, вроде меня, работал. Несколько исправленных замков, починка машины, и вот награда. Ведь никому не пришло в голову взять плату за рентген, а я, как ни отказывался, - вот извольте.

- Зачем вы взяли, - покачал головой доктор Кульпински.

- У бедного человека надо взять, он дает от чистого сердца и совестится, когда на него работают даром. А богач пусть платит, я не слуга ему, чтобы работать бесплатно. Кроме того, если мы достанем продовольствие - дольше сможем поработать, а это - самое главное. И наконец, - рассердился товарищ Марац, - что вы так смотрите на меня? Я ведь не бриллиантовое кольцо взял и не для себя грабил, вырезайте лучше вертелы, черт вас побери, и садитесь.

- Куда это делся дядя Поша? - спросил доктор, когда сало было разделено поровну.

- У меня с собой две луковицы, вот я и ищу их. Потому что даже мой старый дед не станет жарить сало без лука.

- Хороший человек. Кто он, твой старый дед?

- Профессор университета, преподает философию, - ответил студент.

- Но вино он любит закусывать салом.

- А песни спеть мы можем и без вина, - сказал Яни.

Для костра набрали сухих сучьев. Полтаваи умело сложил их. Дядя Поша, принимая во внимание опыт своего деда, руководил поджариванием сала.

- Смотри, чтобы оно не вспыхнуло. Пусть жир капает на хлеб, Полтаваи. Молодец, Агнеш, у тебя здорово получается!

Агнеш сидела рядом с Яни. Лицо ее раскраснелось от огня, она с восторгом смотрела на стоявшие во мраке вокруг костра деревья, все казалось декорацией из «Сна в летнюю ночь». Над поляной виднелся кусок неба. На нем сверкали чистые, яркие летние звезды. Может быть, и они греют, так же, как греют здесь внизу эти брошенные в костер сучья?

Слышит ли она, как поют вокруг нее ребята, или это ей снится? Она не почувствовала, как ее укрыли единственным одеялом, не видела, как погас костер, как померкли звезды, как на траву выпала утренняя роса...

Ее разбудил весельчак Полтаваи. Когда она проснулась, было раннее утро. На листьях деревьев играл солнечный луч.

- Доброе утро, Агнеш. Если хочешь умыться, недалеко речка.

- Как чудесно!

Вода в речке свежа и холодна как лед, завтрак из жареных грибов изумителен, только товарищ Марац в сердитом настроении. Одни отправились собирать цветы, другие полезли на деревья, а ему по меньшей мере два часа возиться с этими проклятыми колесами. Все четыре проколоты.

-- Помочь вам?

- Еще чего! Убирайтесь-ка лучше отсюда.

- Прогуляемся к реке? - спросил Яни. Агнеш весело кивнула головой. Река словно притекла сюда из книги сказок. Белые буруны, вскипая у большой зелено-коричневой скалы, неслись, обгоняя друг друга. Вода была чиста, как кристалл, можно было разглядеть на дне реки каждый камешек, мох, каждый уносимый рекой лепесток... Лес оглашался пением птиц, свистом, и все же был полон тишиной. Яни сел рядом с Агнеш, тесно прижался к ней и взял в свою руку дрожащую руку Агнеш. Когда он смотрел на вздымающуюся спереди блузку девушки, на русый пушок на ее шее, на облегающую бедра юбку, глаза его лихорадочно блестели... Яни обнял Агнеш за талию.

- Я хочу поговорить с тобой.

В висках Агнеш так билась кровь, что она едва услышала его слова. Она только постепенно успокоилась, чувствуя, что рука Яни, обнимающая ее, не нападает, а, наоборот, защищает, словно он боялся, что девушка, сделав неосторожное движение, может упасть в реку или кто-нибудь выйдет из-за деревьев и отнимет ее у него.

- Агнеш, у меня никогда не было своего очага. Я так тоскую по нему... Знаешь, я так хочу спешить домой... Маленькая уютная квартира, приемник, множество книг... И меня там кто-то ждет... Вместе готовили бы ужин. Я мог бы обо всем говорить с этим человеком, жить вместе с человеком, который борется за то же, что и ты, который так же любит все, как и ты, даже строящийся мост... Смешно это, Агнеш?

- Нет, правда, нет...

- А ты, ты о такой жизни мечтаешь?

Яни не дождался ответа. На одном из листков он увидел божью коровку.

- Когда мы были детьми, то брали ее на ладонь, говорили волшебные слова и, став лицом к востоку, выпускали... Положи ее на ладонь, Агнеш, она принесет тебе счастье.

Агнеш, улыбнувшись, протянула ладонь. Божья коровка поднялась в воздух и полетела через сверкающую реку.

Яни обеими руками взял голову Агнеш и повернул лицом к себе. «Какие они глубокие и теплые», - подумала Агнеш, глядя в карие глаза Яни.

«Какие они чистые, как эта река, и такие же синие...» - подумал Яни, глядя в глаза Агнеш.

- Агнеш, я хочу спросить тебя... пойдешь ли ты за меня замуж?

У Агнеш так сильно забилось сердце, что она даже закрыла глаза. Она не ответила, но позволила Яни прижать ее к себе и целовать ее щеки, губы.

- Я очень люблю тебя, Агнеш.

- И я люблю тебя.

Королевство Тибора Кеменеша поскользнулось буквально на апельсиновой корке. На это он не рассчитывал.

В начале тысяча девятьсот сорок восьмого года руководство партийной организации Завода сельскохозяйственных машин решило пригласить на свое партийное собрание и товарищей

социал-демократов. «Мы говорим о братстве рабочих, но для этого в первую очередь нужно, чтобы мы лучше узнали друг друга», - сказал Габор Бодза. О том, что будет собрание, на доске вывешено объявление, написанное огромными буквами. Но коммунисты этим не ограничились. Они пригласили каждого лично. У себя в литейном Яни Хомок поговорил с каждым социал-демократом в отдельности. Были такие, которые открыто радовались приглашению, другие только пообещали: если не забуду и найду время, постараюсь прийти. А Антал Танаи, старый формовщик, отрицательно покачал головой.

- Во вторник не смогу, сынок, прийти, подработать нужно, понимаешь...

Яни не понял, что это за особый заработок.

- А во вторник вечером обычно приходят инспектора из таможни проверять и пломбировать вагоны с экспортной продукцией. Всегда именно в то время, когда у коммунистов партийное собрание. А за погрузку очень хорошо платят.

Яни Хомок побледнел.

- Ладно, дядя Тони. Спасибо. Ну, а если в ближайшее время погрузка будет в другой день - придете?

- Тогда с удовольствием, сынок.

Уже несколько месяцев Яни подозревал, что на заводе что-то неладно. На месте Чути - бездеятельный старик инженер, которого, по правде говоря, никто и не видит никогда. С Кеменешем, новым директором, не очень-то поговоришь. Старый доктор Ремер, когда заводской комитет, бывало, докладывал ему о требованиях рабочих, тотчас же становился багровым, как индюк, и стучал кулаком по столу. «Двадцать пять лет не было оградительной решетки на этом паршивом станке, не случится ничего и сейчас». Или: «Ясли? Родильный дом? А башенных часов с цепочкой они не хотят? Они думают, деньги растут на деревьях! Или, может быть, у меня в столе печатный станок? Вы потеряли чувство меры. Вы потеряли здравый рассудок, вы путаете меня с Рокфеллером или с дойной коровой. Пожалуйста, можете спокойно идти по домам и жаловаться на меня в профсоюз, но, пока я сижу на этом месте, до тех пор не будет ни яслей, ни бесплатного кино, ни новой раздевалки, потому что и старая еще вполне прилична».

Тибор Кеменеш не кричал, он вежливо усаживал членов заводского комитета, доставал блокнот и прилежно записывал все. «Ясли», -писал он и ставил два восклицательных знака. «В умывальнике не действуют краны», - и подчеркивал красными чернилами. Затем он благодарил за любезное сообщение, обещал все сделать, но все оставалось без изменений. Если его торопили, он во всех случаях давал один ответ: «Требования справедливые, дело уже в процессе разрешения». Если Ремера спрашивали, почему не прибыл чугун из Люксембурга или формовочный песок из Моравии, то Ремер, красный, как перец, кричал: «Вам нет никакого дела до этого, я директор, это моя забота, а не ваша, убирайтесь к черту!» Кеменеш же звонил госпоже Геренчер, просил принести ему точные сведения. «Пожалуйста, тогда-то и тогда-то мы отправили заказ... Придется подождать». А дела шли очень медленно, из рук вон плохо. Простои из-за нехватки материала стали ежедневным явлением, не было денег. Не давали денег ни на что. Перегоревшую лампочку нельзя было сменить. Два токарных станка передали на соседний инструментальный завод, а других взамен не получили. Гизи Керн, профгрупорг главной конторы - на нее были временно возложены обязанности главного бухгалтера, - уже два раза упоминала на заседаниях заводского комитета, что не поступают недоимки по экспорту завода. «Мы только вывозим, вывозим машины в Швейцарию и Швецию, а деньги не поступают. Пока не заплатят, не следует посылать товары». Кеменеш не рассердился, когда члены заводского комитета спросили у него, в каком состоянии это дело. Он не согласился с тем, что нужно прекратить поставки. После войны, действительно, имеются трудности с переводами. Но речь идет о старых, надежных фирмах, о многолетних деловых связях. Он считал более целесообразным написать письма иностранным клиентам, в которых строго потребовать немедленно оплатить счета, мотивируя тем, что «задержка с расчетами может поставить наше предприятие в такое неприятное положение, когда мы не сможем отправлять наши изделия с прежней точностью и регулярностью».

«Не понимаю, не понимаю, - еще тогда ломал себе голову Яни Хомок. - За чугун мы перевели деньги за полгода вперед, за эмалевые краски также за полгода вперед, за шлифовальные доски заплатили вперед, за формовочный песок заплатили вперед, а за отправленные товары мы не можем получить деньги даже спустя год... За наши машины попросту не платят. Смотрите во все глаза, -сказал он Гизи Керн, - следите за всем внимательно, товарищ». Но больше сделать ничего не удалось.

А вот почему именно тогда пломбируют вагоны, именно тогда отправляются вагоны на экспорт, когда у коммунистов партийный день и при отправке не могут присутствовать ни он, ни Бодза, ни дядя Папп? Да, собственно говоря, им все равно туда не попасть. Товар в вагоны грузят подсобные рабочие, а для таможенного осмотра требуется присутствие лишь одного-двух служащих. Но почему старый Танаи назвал это особым заработком и что там делать формовщику?

Во вторник в полдень партийный комитет вывесил объявление о том, что назначенное на сегодня собрание отменяется. А в пять часов члены партийного комитета пришли на склад готовой продукции. На заводской ветке в складе стоял железнодорожный вагон МАВ, таможенные чиновники с поднятыми воротниками зимних пальто, притопывая ногами, разговаривали со служащими. Молодой финансовый инспектор громко называл погруженные в вагон машины, в то время как другой проверял по ведомости, напечатанной на машинке, их заводской номер. Как будто ничего особенного в этом не было. Яни Хомок залез в вагон, осмотрел тщательно упакованные машины. Потом он заглянул туда, где упаковывали запасные части. Тут он заметил жестяные коробки. Взяв из любопытства одну такую коробку, он прочел на наклейках надпись: «Специальный состав против ржавчины для свеклорезки типа А2».

- Это что такое? - спросил он у одного из упаковщиков.

- К каждой машине идут три такие банки, товарищ Хомок, такое указание.

- Кто дал это указание?

Рабочий пожал плечами.

- Я здесь только помогаю.

Внимательно рассматривая «специальный состав против ржавчины», Яни сильно встряхнул его. Бумажная лента с надписью в одном месте разорвалась, и под ней обнаружилась другая красочная этикетка. Заинтригованный, он сорвал всю верхнюю бумажку. Под ней этикетка на трех языках гласила, что в коробке находится гусиная печень в жиру, вес нетто - один килограмм, высшего качества, «сделано в Венгрии», «только для экспорта».

- Ах, черт побери!..

Яни сорвал на другой, на третьей банке бумажные наклейки. Во всех была гусиная печень.

- Немедленно прекратить погрузку! Габриш, дядя Папп, идите скорее ко мне! Эй, позовите сюда таможенников!

За несколько минут был перевернут весь склад, вскрыты ящики, уже погруженные в вагоны. В них было обнаружено четыреста банок консервированной гусиной печени. Вскрыли ящик с надписью: «Ветошь для протирания машины» - из него выпали изумительной красоты кружевные скатерти. Вместо запасных ножей к свеклорезке - тонкие приборы. Габриш Бодза только почесывал затылок. «Кто знает, что уже ушло в отправленных ранее вагонах за границу!» Мы только работаем, работаем, а вот научиться ничему не можем».

Таможенные чиновники, бледные как смерть, записывали все в протокол. Два таможенника сели на мотоцикл, чтобы привезти Кеменеша.

Яни Хомок много дней не мог прийти в себя - из-под самого носа растаскивают завод. Но ведь завод принадлежит семье Ремеров. И до сего времени, в течение десятков лет приходили, уходили вагоны, увозили в города со странными названиями машины. И рабочие радовались и гордились тем, что их изделия идут далеко, за моря и океаны. Прежде дирекция давала распоряжения, что грузить, куда отправлять, и сейчас так делается. Но сейчас положение иное, совершенно иное. Яни с трудом сумел бы объяснить свои чувства. Он знал права администрации, но в глубине души восставал против них. Не потому, что стал заниматься политикой, стал человеком, который восстает против любой общественной несправедливости. Он восставал против того, чтоб они проливали пот в жаре литейного, предельно напрягали мускулы в кузнечном цеху, гнули спины в сборочном, а Ремеры, Татары объедались мясом, ездили в автомобилях. Он всегда любил завод, пышущую огнем сталь, воздух, пропитанный копотью и запахом труда, этот шум в цехах, любил необъятные просторы земли. Он поражался раньше, когда сравнивал себя, маленькую пылинку, с заводом-великаном, а теперь это чувство стало иным. Теперь он смотрел на завод, как матери с любовью и радостным удивлением смотрят на своих выросших сильных великанов сыновей. Так же смотрел Яни на машины. Что из того, что пылающая печь слепит так, что на нее и смотреть невозможно незащищенными глазами? Яни теперь знал, что он сильнее, что он, рабочий, родил этот завод. И в этой новой его любви была тревога, ревность. Поэтому в нем неуемно клокотала злоба.

Через несколько недель Габриш Бодза пришел в литейный к Яни Хомоку.

- Послушай, Яни, ты и сегодня поедешь к нему?

- Поеду, конечно. Я каждый вечер бываю у него.

- Вот письмо. Передай ему.

- Хорошо.

- Ну, действуй. Постучись ко мне, когда возвратишься. - Это будет поздно ночью.

- Ничего.

Яни Хомок обычно шел в раздевалку последним, но сегодня он почти бегом пересек заводской двор. Перед проходной стоял заводской мотоцикл, допотопная, кашляющая скотинка. «Ну-ка еще разок выдержи», - подбадривал его Яни. Осмотрев машину, он покачал головой, завел мотор, сел и помахал рукой открывающему ворота вахтеру.

- Куда, Яни?

- В Барачку, - обернувшись, во весь голос крикнул Яни. - К Чути!

Лорант Чути уже неделю лежал в постели.

Собственно говоря, он болел всю зиму. То опухали гланды, то болела поясница, мучил ревматизм, беспокоила подагра, но он не обращал внимания, лазил по железным конструкциям, по лесам на головокружительной высоте над быками, бегал, нервничал, спорил, но когда был готов огромный шоссейный мост - его пятый мост, когда он подготовил новые работы, которые нужно было начать с весны, просмотрел чертежи, проверил расчеты - словом, когда он мог несколько недель ничего не делать, - болезнь вдруг сломила его.

Два дня он пролежал в жару, в полном одиночестве. Некому было сходить за врачом, и к тому же испортился телефон. Некому было вскипятить ему чашку чая, постелить свежие простыни вместо измятых и влажных от пота. На третий день пришла тетушка Шимович, которая два раза в неделю приходила к нему убирать. Громко охая и причитая, она собрала горы грязной посуды, все убрала, протерла, поменяла постельное белье, сбегала за доктором, вскипятила чай и объявила, что теперь будет приходить ухаживать за господином инженером каждое утро. Чути возражал, ругался, говорил, что ему ничего не нужно, что он уже поправляется, что сам сходит к врачу. Есть он не хочет, пить он не хочет, пусть его оставят в покое. Тетушка Шимович не обратила на это внимания. Она сбегала в лавку, купила яблок, сварила компот и ухаживала за Чути, как за родным сыном. И соседи, с которыми он лишь обменивался короткими: «Здравствуйте», «Как живете?», «Спасибо», «Так себе», - вдруг стали навещать его. Пришел молодой человек в форме железнодорожника, представился уполномоченным по улице. Он услышал, что господин инженер болен и лежит один, если это не обидит господина инженера, его жена будет забегать к нему, может быть, что-нибудь понадобится. Сейчас она передает бутылку кофе. Весь день к Чути заходили соседки, то одна, то другая: «Я как раз иду на рынок, не купить ли цыпленка?» «Может быть, из аптеки что принести?»

А по вечерам приезжал на мотоцикле Яни Хомок. Не известно, откуда он узнал, что Чути болен. В дождь, в снег Яни после работы садился на мотоцикл и проделывал сорокакилометровый путь.

Чути от смущения готов был заплакать.

Всю жизнь его связи с другими людьми были такими естественными и добропорядочными. Чути гордился тем, что он никогда и никому не был в тягость, никогда ни от кого не зависел. Ему было восемь лет, когда он впервые в жизни заработал деньги. Правда, не совсем благородным путем - он подсказал на уроке арифметики своему соученику - третьекласснику по фамилии Ребергер, и за это Пети Ребергер отдал ему несколько крейцеров, которые получил дома на завтрак.

И если в дальнейшем он и не занимался этим ремеслом - то у него откуда-то всегда были лично заработанные деньги. Он брал учеников, делал для своих соучеников чертежи и латинские переводы и, даже будучи в пятом классе гимназии, по предложению своего классного наставника переводил немецкие коммерческие письма для одной зубоврачебной лаборатории. Он гордился тем, что его обучение ничего не стоит, что он, школьник, имел возможность помогать деньгами своему отцу, мелкому чиновнику, и матери, рано оставшейся вдовой. Чути родился от позднего брака и потому видел свою мать всегда больной. Это, с одной стороны, наполняло его нежностью, с другой - утверждало его в решении, что сам он никогда не будет больным, никогда не будет беспомощным, никогда не будет обременять других. Он привык еще с детских лет дома рассказывать только то, что может подбодрить больную мать. О своих обидах, горестях, унижениях он никогда не рассказывал. Ни дома, ни в другом месте. Чути никогда не просил взаймы, но сам давал с удовольствием. Для него было в порядке вещей платить за пиво, кофе или билеты в кино за того, кто был с ним. На Чути мог всегда рассчитывать и друг, и знакомый, и родственник, и коллега по работе.

И, несмотря на это, он жил очень одиноко. Друзей, перед кем можно открывать сердце, за кого можно пойти в огонь и воду, - таких друзей у него никогда не было. Были только знакомые, которые приходили сыграть в шахматы, выпить чашку чая, послушать музыку. И женщины тоже: у красивого, хорошо зарабатывающего главного инженера всегда были знакомые женщины, более или менее продолжительные связи, и, чтоб приятно провести вечер, он не жалел ни шампанского, ни цветов, ни подарков - но то большое, страстное чувство, чувство на всю жизнь не приходило никогда. Своим отношением к окружающим он достиг лишь того, что их судьбы соприкасались с его судьбою, но не сталкивались с нею, не вызывали бурных конфликтов, ненависти, страсти или любви -именно потому и жизнь его была не настоящей.

В этом мнении его утвердила собственная беспомощность, вызванная болезнью. Раньше, когда он болел, все было по-другому. Когда нужно было оперировать больную почку, он лег в Сиесту. За деньги все было устроено. Гонорар профессору, чаевые старшей сестре, чаевые дежурной. Каждая услуга, каждое проявление внимания, каждый стакан воды щедро оплачивались. Да и сейчас, собственно говоря, нужно было бы лечь в больницу, ведь у каждого свои дела, заботы, свои невзгоды, недопустимо, что эта тетушка Шимович, сосед железнодорожник, жена садовника, Яни Хомок ухаживали за ним.

Чути посмотрел на часы. Обычно в это время он уже здесь. Правда, сегодня очень плохая погода, дождь, ветер. Может быть, он вообще не приедет. В комнате Чути царил полумрак, горела только маленькая лампа у кровати. Сильный свет раздражал воспаленные глаза инженера. «Я его жду так, словно он мой сын».

Яни Хомок еще на строительстве иногда навещал Чути. Это были полуофициальные посещения. Яни приезжал туда на стареньком заводском мотоцикле, просто жал руку своему бывшему инженеру. Но по глазам его было видно, что он с удовольствием бросился бы Чути на шею. Он спрашивал Чути о здоровье, прохаживался немного по стройке, а затем осторожно пытался выяснить, как поступит Чути, если заводская парторганизация потребует повторной проверки его... «Нет, - отвечал инженер с волнением. - Мне это ни к чему. Я достаточно зарабатываю и на строительстве. Очень хорошая и интересная работа, как раз по мне. - «Но вы, господин Чути, все-таки инженер - машиностроитель». - «Я уже не инженер-машиностроитель». - «Но вы нужны заводу» - «Плевать я хотел на завод. Ты из-за этого приехал?»- «Нет, - защищался Яни. - Я просто так. Навестить вас».

На третий день болезни в комнату Чути вошел Яни, принес яблоко и галеты, сварил суп, сел у кровати больного и просидел до позднего вечера. Он изъявил готовность сыграть в шахматы. Чути дал ему мат за пять ходов и смеялся так, что на глазах выступили слезы. «Яни, ты ведь представления не имеешь о шахматах». - «Я только знаю, как ходить, - признался Яни. - Но тем не менее завтра с удовольствием сыграю еще». - «Завтра?» - Чути с удивлением и с надеждой посмотрел на него. - «Конечно, я буду приезжать каждый день, пока вы не поправитесь». - «И как ты приедешь на мотоцикле вечером в эту проклятую погоду?» - «Обязательно приеду», -засмеялся Яни. «Я не позволю ради меня...»

Яни Хомок улыбнулся: «Не ради вас, господин инженер. Ради самого себя».

И вот эти последние слова не давали Чути покоя, не выходили у него из головы. Словно перед Чути открылся какой-то новый мир, словно спала пелена с тайны, о существовании которой никто даже не предполагал. Чути начинал понимать, почему рушились связи между ним и людьми, почему от него отошли друзья. Потому что Чути никогда не просил, а только давал. Чути отказывал своим друзьям в наибольшей радости, он не хотел казаться слабым, и потому никто другой по отношению к нему никогда не мог быть сильным и великодушным. Чути никогда не просил. Никогда не доставлял никому радости быть для него полезным. «Ради самого себя», -сказал Яни Хомок, и Чути не только прочувствовал все значение того момента, когда улыбающийся Яни, с красным от мороза носом, с галетами в кармане входит в комнату, он теперь видел Яни на мотоцикле, едущим на ветру по скользкой, разбитой, извилистой лесной дороге в Барачку. Он понял заботу и беспокойство Яни так же, как и его радость. Он понял и то, что заводская партийная организация не только ради него, не только ради главного инженера Чути настаивает на повторной проверке, но она борется за большее - за справедливость.

И что самое интересное - раньше Чути очень хорошо жил вот так, в холостяцкой квартире с Пайташем, и из всех видов связей с окружающим миром он довольствовался лишь радиоприемником, а сейчас его охватила такая жажда общения, что он с удовольствием начал бы писать дневник, как девушка-подросток.

«Стар становлюсь, это старость, что поделаешь, - убеждал он себя, лежа в полумраке и вздрагивая при каждом звуке мотора. - Я больше не переношу одиночества».

Из груды бумаг на ночном столике он извлек книгу. Смотрел, смотрел на нее, не понимая, что читает, и резким движением отбросил книгу-услышал, наконец, что у дверей его остановился мотоцикл.

Яни взял в условленном месте ключ от двери, соскреб грязь с ботинок и, краснея и улыбаясь, вошел в комнату. Чути подозвал его к себе и обнял.

- Я рад, что застал вас в хорошем настроении, господин инженер, -сказал Яни, садясь у кровати.

- Ты хочешь чем-нибудь его испортить?

- Нет... Я думаю... надеюсь, нет. Только пообещайте мне, что выслушаете меня сегодня. Да, я чуть не разбил банку, которую посылает вам моя невеста.

Чути так расхохотался, что слезы выступили на глазах.

- Какая обширная организация. От незнакомых невест ты таскаешь мне бульон и грушевый компот...

- Не от незнакомых. Как только вы подниметесь, она тоже придет к вам. Вы хорошо знаете друг друга.

- Ну, ну, скажи, кто же это?

- Агнеш Чаплар.

- Поздравляю, Яни. Будет отличная жена.

- Да? -засиял Яни. - Вы придете на нашу свадьбу?

- С удовольствием, но сегодня я еще встать не могу.

Яни рассмеялся.

- Ну, сегодня это и не требуется. У нас еще нет квартиры, ничего еще нет. Но на пасху - обязательно.

Чути попросил достать ложки, тарелки, и они стали пробовать стряпню Агнеш.

- Да, это, действительно, волнующее сообщение.

- Но есть и другое...

Яни Хомок, сразу став серьезным, полез в карман пиджака и вынул несколько длинных листков бумаги со штампом министерства и письмо.

- Вот, пожалуйста, прочитайте...

Письмо было от районного комитета. В нем официально извещалось, что по просьбе заводского комитета была проведена повторная проверка дела Лоранта Чути и что главный инженер был единогласно признан проверенным.

- Остальные тоже прочитайте, - быстро сказал Яни.

На листе бумаги красивым каллиграфическим почерком, синими чернилами было написано: «Мы ждем возвращения на завод господина главного инженера Чути». А затем подписи, колонки подписей, знакомых и незнакомых людей, поставленные чернилами и карандашом, небрежно, как обычно пишет человек в цеху. Иштван Папп, Цибор, Чизмаш, Бодза, Тонаи, Хомок...

Девятьсот подписей.

- И еще одно сообщение. Товарищи из районного партийного комитета хотели бы навестить господина главного инженера.

Чути закрыл глаза и сжал в руке листы бумаги.

- Я сам приду к ним. Приду, как только смогу встать на ноги.

Перед главным входом в санаторий были безупречно ровные дорожки, по обе стороны высились сосны. Само здание, светлое, с балконами, купалось в лучах солнца. На балконах стояли шезлонги. Это был весьма изысканный частный санаторий.

Кати Андраш еще раз проверила адрес. Верно, она не ошиблась. Как здесь красиво! В коридоре первого этажа пышная бордовая дорожка. Швейцар - тучный, представительный человек, с багрово-красным лицом, в очках. Он вежливо поклонился.

- Что вам угодно?

Кати держала в руках букет цветов.

- Я пришла к больной Ференцне Барла.

- Пожалуйста, к вашим услугам.

И швейцар стал быстро перелистывать огромную книгу.

- Баяни... Банга... Бартош... Бенедек... нет такой.

- Пожалуйста, поищите еще раз.

- Барла! Нет, такой больной у нас нет.

- Не может быть, она лежит здесь.

Швейцар пожал плечами.

- Тогда она должна была значиться в книге. Если только.

- ?

- Если только она не по путевке социального страхования.

- Да, она как раз по такой путевке.

Угодливо-приветливое лицо швейцара сделалось кислым, как будто перед Кати стоял сейчас другой человек. Он захлопнул книгу. - У нас нет списка больных по путевкам соцстраха.

- Хорошо, тогда я найду ее сама.

- Посещать соцстраховских больных разрешается только по воскресеньям.

- Мне обязательно нужно поговорить с этой больной.

- Весьма сожалею.

У Кати выдался плохой, утомительный день. Матери нездоровилось, малыш тоже утром был какой-то беспокойный, да и сама она не спала всю ночь. Готовила, стирала пеленки. Она чувствовала, что сейчас нужно придумать что-нибудь дельное, но ничего не приходило в голову, и она только побагровела от раздражения.

- Пропустите меня, я имею право.

Швейцар нахально улыбался.

- Не шутите, милочка, какое такое право?

Кати предъявила корреспондентский билет.

Швейцар смущенно приложил руку к козырьку.

- Печать... конечно, конечно, это совсем другое дело. Но, может быть, вам будет угодно пройти к господину главному врачу? Я не имею права... Он даст вам все необходимые разъяснения.

- А где лежат больные по путевкам социального страхования? -решительно спросила Кати.

- Видите ли... на первом этаже, - и швейцар пожал плечами.

- Благодарю вас.

Кати прошла по ковровой дорожке к белой застекленной двери.

- Здесь?

- Нет, не туда, не туда, а вниз по лестнице,

- Что? В подвале?

- Нет, что вы, на первом этаже... Там первый этаж.

- Мы ведь находимся на первом этаже. ,

- Нет, извините меня, пожалуйста. Это бельэтаж.

- Какой же это бельэтаж, когда мы на одном уровне с тротуаром?

- Я, видите ли, не инженер-строитель. Где мы находимся - это бельэтаж. Вон написано даже. А где находятся соцстраховские больные - там первый этаж.

Кати, сердито махнув рукой, устремилась вниз по лестнице. Здесь ковровых дорожек нет.

По узкой винтовой лестнице в шестнадцать-восемнадцать ступенек Кати спустилась в узкий коридор подвального типа, полутемный и затхлый. Прошло почти полминуты, пока глаз привык к темноте.

В коридоре было две двери. Открыв одну из них, Кати в ужасе отшатнулась назад.

В нос ей ударил запах пота, лекарств, сырости и пригорелой пищи. Она оказалась в большом темном помещении со сводчатым потолком. Сквозь тусклое стекло небольших окон, забранных железными решетками, были видны ноги прохожих. Здесь стояли железные кровати, одна на другой. На кроватях под покрывалами, полосатыми перинами и ватными одеялами лежали и стонали больные.

Их было не менее пятидесяти... Тумбочек у кроватей не было. Вещи больных, книги, стаканы громоздились на стульях, ящиках, а то и просто на краю кровати.

- Мне нужна Ференцне Барла, - более или менее придя в себя, произнесла Кати.

- Шестнадцатая, вас спрашивают.

Кати с большой ловкостью стала протискиваться между баррикадами из стульев и кроватей.

На кровати номер шестнадцать, у самой стены, лежала истощенная молодая женщина. На стене Кати увидела зеленые разводы плесени.

- Я Ференцне Барла, - выговорила больная.

- Вы писали письмо в редакцию «Свободной печати»?

- Да, я, но не говорите, пожалуйста, никому об этом.

- Почему?

- Потому, что свяжешься с этими... только беду наживешь.

Кати молча кивнула и присела на край кровати. Если бы больная не была такой истощенной, Кати поспорила бы с ней: «Милая, поймите же меня, вы можете спокойно говорить. Миновало уже время, когда маленький человек не мог рта раскрыть. Нет теперь ни графов, ни губернаторов, ни жандармских штыков, и только от нас самих зависит, как мы сумеем пользоваться нашими правами...» Но сейчас она, конечно, не стала читать наставления больной женщине.

- Посмотрите вокруг, хорошо посмотрите, дорогой товарищ, спросите у других больных. Я лежу здесь четвертую неделю. Врач приходит раз в три-четыре дня, не чаще. У меня воспаление суставов, посмотрите на эту сырую стену. Я нахожусь здесь, а температура все повышается, уже стало покалывать в спине, и никто ни разу не послушал мое сердце.

- Где мне найти сестру?

- Нигде. В нашей палате лежат сорок шесть женщин, соседняя дверь ведет в мужскую палату, там около пятидесяти больных. И на эти две палаты всего одна сестра, сестра Гизике пожилая женщина, с больными ногами. Она и по ночам дежурит, вернее - спит здесь в палате, видите, вон там на железной кровати перед шкафом. А днем мы ее почти не видим, а если видим, то она только плачет и жалуется, что не в силах уже работать.

- Я с ней поговорю.

- Не имеет смысла. Она ничего вам не скажет, потому что у нее нет квартиры, и она боится, что ее выставят отсюда.

- Дайте мне воды.

Кати обернулась. На кровати справа от нее лежала молодая девушка, она со стоном указывала на стакан.

Кати с трудом добралась через лежавшие на полу туфли, чемоданы, больничные вещи до крана. Под краном была треснувшая фаянсовая раковина, из него текла ржавая, желтоватая вода, кран до конца не закрывался.

- И мне, пожалуйста, будьте добры, - протягивали к ней свои кружки близлежащие больные.

- Намочите, пожалуйста, это полотенце, - сказала странным прерывающимся голосом истощенная девочка.

Кати намочила протянутое ей домотканое полотенце.

- Пожалуйста. Что с тобой?

- У меня вырезали гланды.

- Тогда не разговаривай, а пиши, что ты хочешь. Разве тебе доктор не говорил?

- Ничего они не говорят, - вмешалась с сердитым видом соседка девочки. - Эта несчастная лежит здесь четвертый день, у нее жар, а со дня операции ей ни разу даже не смотрели горло. Есть дают ей то же, что и нам, вот, поглядите...

- У меня воспаление желчного пузыря, но и мне дали то же самое, -взволнованно прошептала растрепанная седая женщина. - Вот попробуйте, пожалуйста.

- Попробуйте, товарищ, я даже не притрагивалась....

Кати поднесла ко рту пол-ложки чего-то серого, напоминавшего кашу. Это был пригорелый горох, сваренный без жира и такой клейкий, что приставал к нёбу, зубам. У него был какой-то резкий, неприятный запах.

Кати никогда не была разборчива в пище, но сейчас она чувствовала, что у нее вывернет наизнанку желудок. Она глотнула и скривилась.

- Гадость.

- А вчера была вонючая капуста.

Больные привстали в своих кроватях.

Все, кто только мог двигаться, поднялись. Полуодетые, босые, больные женщины окружили Кати и принялись излагать свои жалобы.

- Запишите, пожалуйста, что здесь никогда не проветривают.

- К окнам никак не проберешься.

- Уже несколько дней не было врачебного обхода.

- Нам не дают лекарств. Там, наверху, санаторные больные, у них отдельные комнаты, шелковые одеяла...

- А здесь больные ухаживают друг за другом. Представьте себе, моя соседка...

Кругом кашляли, стонали, кричали.

И вот неожиданно наступила тишина. Так бывало, когда в класс входил учитель с хлыстом в руках.

Больные в мгновение ока очутились каждая в своей кровати, компрессы снова были на головах, каждая смотрела на потолок или на стену.

На пороге стояла сестра Гизи.

- Кто здесь корреспондентка газеты?

- Это я.

- Господин главный врач Керенди просит вас к себе в кабинет.

- Если вы пойдете к нему в кабинет, то не пишите о нас, - громко вздохнул кто-то.

- Будьте покойны, я туда не пойду. Я все видела.

Сестра Гизи сопровождала Кати, пока та поднималась вверх по лестнице.

- Я прошу вас, зайдите в кабинет, а то они скажут, что я не передала.

- Кто ответит за это бесчеловечное отношение? - спросила Кати в ответ на ее слова.

- Видите ли, здесь как раз переоборудуют... Вы не вовремя попали.

- Вы когда работаете?

- Видите ли, так получается, я ведь здесь и живу...

- А пища всегда такая несъедобная?

- Есть можно... Я и матери ношу, мне господин главный врач разрешил. Мою мать разбил паралич, восемьдесят четыре года...

- Сколько человек обслуживают соцстраховских больных?

Сестра заплакала.

- Не спрашивайте меня, я не могу ничего говорить...

- Я вас не заставляю. Всего хорошего.

- До свидания.

В редакции ее встретили сообщением, что ее ждет главный редактор.

Кати вошла в кабинет главного редактора. Там она увидела Балинта Эси. Оба сразу накинулись на нее:

- Послушай, Кати, что ты наделала?

- А что?

- Только что звонил главный врач Керенди и сказал, что ты была в санатории, но, несмотря на то, что он предложил тебе осмотреть палаты, операционные, ты ответила, что факты тебя не интересуют, ты можешь написать статью и без них.

- Вот, черт побери!..

Кати даже покраснела от возмущения. Она чуть не плакала, показывая письмо больной и рассказывая, что видела.

- Ну, это в самом деле свинство. Скорее пиши, пойдет в завтрашний номер.

Кати побежала в машинное бюро диктовать статью, Не успела она продиктовать и двух строк, как раздался телефонный звонок.

Звонил доктор Балаж Фюрьеш из дирекции Института социального страхования.

- Пожалуйста, что вам угодно?

- Институт социального страхования заявляет, что главный врач Керенди всегда выполнял свои обязанности, предусмотренные в договоре с Институтом социального страхования. Мы протестуем против того, чтобы вы нападали на санаторий «Солнечный луч». И, кроме того, мы завтра проверим, как содержатся больные по путевкам соцстраха в частных санаториях.

Кати с возмущением положила трубку.

- С новой строки, - продолжала она диктовать машинистке. - Я продиктую вам и то, что сказал мне по телефону господин Балаж Фюрьеш.

Через две минуты снова раздался звонок.

- Кати, тебя спрашивает Ковач, она из районного комитета.

- Слушаю.

- Это журналистка Каталин Андраш?

^{- Да}

- Некоторое время назад нам звонил главный врач Керенди и попросил, чтобы мы сообщили вам, что он передал на время принадлежащий санаторию переносный рентгеновский аппарат для санитарного автомобиля Демократического союза венгерских женщин.

- А господин главный врач Керенди не сказал, для чего вы должны сообщать это нам?

- Нет, он не сказал, просил только позвонить.

- Спасибо, я приму к сведению.

Не успела она положить трубку, как снова вызвал коммутатор.

- Не клади трубку. Управление пожарной охраны Будапешта.

- Барышня Андраш?

- Да.

- Это говорит Сиклаш из Управления пожарной охраны. Я хочу поставить вас в известность, что господин главный врач Керенди в прошлом году спас моего сына. Тот, кто обидит этого человека, будет иметь дело со мной...

- Извините, но я не намерена терпеть, чтоб со мной вели разговор в таком тоне, - и Кати положила трубку.

- Кати, не клади трубку. С тобой хочет поговорить директор школы.

- Сегодня меня нет. Не соединяйте меня больше ни с кем.- сказала Кати; в мозгу у нее билась каждая жилка. - Продолжаем.

Через десять минут в машинное бюро ворвался Балинт Эси.

- Что случилось, почему ты не поднимаешь трубку? Зайди ко мне.

- В чем дело?

- Ты хорошо осмотрела санаторий?

- Хорошо.

- Вот заявление... Только что принес курьер. Больные заявляют, что пользуются в санатории исключительным уходом.

Кати достала список.

- Погляди, здесь нет ни одного соцстраховского больного.

- Ну хорошо, кончай статью...

В машинном бюро все машинки были заняты. У Кати над душой стояли еще четыре сотрудника.

- Заканчивайте скорее, ради бога, ведь это продолжается уже несколько часов. Ну вот, изволь, снова ее отрывают. Быстрее возвращайся!

Кати опять вызвали к главному редактору. У него Кати застала двух элегантно одетых господ. Один из них - высокий, седеющий мужчина с внешностью киноактера, другой - коренастый, с красным лицом, в кожаном пальто - напоминал барышника.

- Доктор Фюрьеш, директор Института социального страхования.

. - Доктор Керенди, - представился высокий.

На столе главного редактора лежали горы рукописей, выписок, книг, наполовину готовых статей. Он нетерпеливо поглядывал на посетителей.

- Кати, эти господа хотят поговорить с тобой по поводу статьи. Проводи гостей в свою комнату и, будь добра, сообщи мне о результатах вашей беседы. Вопрос о статье пока остается открытым.

Оба посетителя многозначительно переглянулись и заулыбались.

Сопровождая гостей по длинному редакционному коридору, Кати чувствовала, как у нее дрожали ноги. Как она могла выболтать швейцару, что она из редакции!

- Мы просим извинения, что пришли так поздно, но дело исключительно важное...

- У нас сейчас рабочее время, - заметила Кати. - Что вам угодно?

- Девушка, вы ускоряете события, - начал Керенди.

- Я попрошу вас переменить тон.

- О, извините. В таком случае мы его переменим. Вы не имеете права без предварительного разрешения Института социального страхования проверять, как размещены его больные...

- Каждый гражданин имеет право расследовать любое свинство.

- Я попрошу вас выбирать выражения, - покраснев, сказал Фюрьеш.

- Что вам не нравится?

- Слово «свинство».

- Как же иначе я могу назвать то, что больных по соцстраховским путевкам держат в подвале?

- Извините, вот официальное свидетельство районного инженерного управления: то, что вы называете подвалом, - это первый этаж.

- Назовите его хоть чердаком, он все равно останется подвалом. Кроме того, там сырые стены. Да, сырые стены. А у самой стены лежит больная с суставным ревматизмом.

- Мы повесим на стенку одеяло.

- У больной, которой вырезали гланды, четыре дня не смотрели горло.

- Пожалуйста, если вы так хотите, мы осмотрим ее.

- И после операции ее кормили сухим горохом.

- Это, действительно, упущение, - сказал, покачивая головой, Керенди. - Мы примем меры. Больные после операции гланд будут получать молочную кашу, - и главный врач достал блокнот. - Есть у вас еще пожелания?

Кати изменилась в лице.

- У меня? Пожелания? Какие у меня могут быть пожелания? Вы врач, вы должны знать... Не потому должны давать молочную кашу, что этого хочу я, и не потому должны делать больным компрессы...Надо добросовестно относиться к больным.

- Мне кажется, вы не очень симпатизируете врачам.

Кровь стыла в жилах Кати. Она, которая восхищалась такой беспримерной самоотверженностью врачей: Пишты, Марии Орлаи, Агнеш, - она не симпатизирует врачам? Значит, ее слова не доходят, ее понимают превратно?

- Я должен заявить, дорогой товарищ, что санаторий «Солнечный луч» до сих пор обслуживал соцстраховских больных в соответствии с договором, - перебил Фюрьеш.

- Значит, плохой договор. Нужно проверить его.

- Я заверяю вас, как руководитель юридического отдела соцстраха, что в будущем мы будем с большим вниманием относиться... и я надеюсь, что и вы убедитесь в том, что гораздо целесообразней было бы обратиться с вашими замечаниями и предложениями непосредственно к нам. Можно было бы избежать излишних хлопот. Не обязательно обо всем писать статьи.

- Я могу это привести в статье, как ваше мнение?

Фюрьеш покраснел.

- В какой статье? Не думаете ли вы, что после всего этого статья будет напечатана?

- А почему бы и нет?

Фюрьеш бросил взгляд на главного врача.

- Господин главный врач, вы что-нибудь понимаете? Я все время объясняю товарищу, что мы все исправим, но, видимо, мои слова как горох об стенку... Я предупреждаю, что я еще сегодня ночью пошлю сообщение по этому делу руководству социал-демократической партии. Мы рассматриваем это, как весьма недружелюбный акт, и именно сейчас, при таком сложном внутриполитическом положении, пользуясь высосанными из пальца фактами, вы вбиваете клин между двумя партиями.

- А разве это дело только одной партии, что больные по соцстраховским путевкам лежат в подвале?

- Оставим, прошу вас, этот подвал. Половина больных - симулянты. Они лежат там неделями, только бы не работать и получать бесплатное питание. И вообще интересно бы знать, почему вы взялись именно за санаторий «Солнечный луч», почему вы не проверяете санаторий «Монблан», где главный врач - член коммунистической партии, а питание ничуть не лучше, чем у нас.

- А если там такое же питание, как у вас, почему вы не укажете на это руководству Института соцстраха?

Фюрьеш пришел в ярость.

- Это не касается ни вас, ни общественности.

- Я думаю, продолжать наш спор излишне, - сказала Кати теперь уже гораздо спокойнее - Мы с вами говорим на разных языках. Мы считаем, что любое дело касается общественности, широких масс, и, если в санатории «Солнечный луч» творится свинство - тоже, если в санатории «Монблан» безобразия - тоже. Иначе никто и никогда ничего не изменит.

- Я предупреждаю вас, что дойду до премьер - министра, но статья в свет не выйдет.

- В Америке вы смогли бы сделать это, господин: ночью купить газету, а наутро напечатать в ней все, что вам угодно.

- Мы еще увидим, барышня Андраш.

Посетители, не простившись, выбежали из комнаты. Главный редактор задумчиво слушал рассказ Кати. - Большой скандал получится, ужасный скандал!

- Но, если статья не пойдет, каково больным? До каких пор нас будут шантажировать частные санатории. Если эта статья не будет напечатана, что скажут женщины - работницы, написавшие нам. Они написали, а мы не помогли им.

- Что ты так волнуешься? Кто сказал, что статья не пойдет? Главный редактор снял трубку внутреннего телефона.

- Пятая полоса пойдет. Кати Андраш додиктует к своей статье еще строк двадцать. Ступай, Кати, заканчивай, сдавай и уходи домой. А то зеленая стала, как недозрелая слива. Ну, спокойной ночи. Скажешь Эси, что я пропустил статью.

В полночь в редакции оставалось всего несколько человек. Балинт Эси с сонным видом читал гранки.

По всем комнатам вдруг раздались телефонные звонки. Кати Андраш разыскивали из министерства.

- Ее уже нет, соедините их со мной, - сказал Эси в трубку, - я предугадываю, в чем дело.

- Соединяю с вами статс-секретаря товарища Капоши.

Эси тер глаза, стараясь прогнать сон.

- Привет, дорогой товарищ. Говорит статс - секретарь Капоши, -послышалось с другого конца провода.

- Редактор отдела Балинт Эси.

- А, дорогой товарищ, прежде всего позволь поздравить тебя по поводу твоих недавних заметок о единстве рабочего класса. Да, да. Очень рад, что меня соединили именно с тобой. Я по делу о санатории. Очень неприятное дело, да... Конечно, девочка права. Но, подумай, к чему это может привести... Не надо осложнять вопрос. Я только что направил тебе распоряжение министра, да, курьер привезет через несколько минут. Да, распоряжение подписано сегодня ночью руководителями министерства по согласованию с руководством Института социального страхования. Мы немедленно расторгнем договора с частными санаториями. Конечно, ведь можно решить. Через полгода, самое большее через год в частных больницах не будет ни одного нашего больного. Было бы хорошо, если бы об этом вы сообщили в газете. Я не хочу высказывать замечаний о ваших журналистах. Но эта Каталин Андраш... Не стоит все обострять, писать только о недостатках и ошибках, это порождает неуверенность в массах. Жду твоих новых статей. Пожалуйста. Дружба, то есть рабочее единство...

После минутного колебания Балинт Эси позвонил на квартиру к главному редактору.

- Да, факты были несколько сгущены... Только что звонили из министерства, издано распоряжение... Я бы посоветовал дать текст распоряжения. Кати - отличный журналист, но она любит несколько преувеличивать... Надо больше контролировать. Ну да, статья не во всем отвечает... В данном положении политичней. Спокойной ночи... На следующий день Кати проснулась с рассветом. На каждый стук она бежала к дверям, думая, что это почтальон. Три раза вскакивала она босиком и бегала в переднюю, но газеты все не было. Ее одолевало какое-то смутное беспокойство,

Ну наконец-то! Пишущий человек всегда сразу открывает на том месте, где напечатана его статья, даже толстый, в двести страниц сборник. Тем более это легко сделать в газете, в которой всего восемь страниц. Кати развернула газету, просмотрела ее. Статьи нигде не было.

Снова с тревожно бьющимся сердцем переворачивала она газетные полосы - статьи нет. Как же так? Вместо статьи на третьей полосе она увидела сообщение - решение министерства о расторжении договоров Института социального страхования с частными санаториями. В нем предлагалось в течение года навести должный порядок... А до этого времени что будет с Барла, что будет с послеоперационными больными, что будет с остальными?

В полдень она прибежала в редакцию и ворвалась прямо к Балинту Эси. И раньше у них были споры с Эси, споры горячие, страстные. Но сейчас Балинт Эси был какой-то особенный. Это ее почти пугало. Балинт вежливо предложил Кати сесть и вместо вопроса, зачем она пришла, сам перешел в наступление.

- Ты по поводу своей статьи, верно?

- Да.

- Возмущена, что статья не пошла, верно?

- Да.

- Решение министерства читала?

^- Да.

- Ну так все в порядке, верно?

- Нет.

Балинт Эси молча ждал.

- Не все в порядке, потому что статью можно было напечатать, а рядом с нею это сообщение. Это лишь показало бы массам, чем вызвано такое распоряжение, что можно привлечь к ответственности тех, кто бездушно относится к больным. Но теперь никто им не поможет, будут говорить - есть же распоряжение...

- А тебе не кажется, что все, что ты говоришь сейчас, мягко выражаясь... гм... получается, что ты не веришь нашим государственным органам...

- Я тебя не понимаю.

- Я вижу, что не понимаешь, милая Каталин Андраш. Ты вообще в последнее время многого не понимаешь. Или, может быть, не понимала этого раньше, и наша вина, что мы не разъяснили тебе всего. У тебя реакционная точка зрения, направленная на подрыв... Кати побледнела как смерть.

- На подрыв?

- Вечно у тебя одни недостатки, заботы... Будто характерным для жизни маленького человека является то, что его кладут с воспалением суставов в подвал. А того, на сколько сотен тысяч возросло количество застрахованных трудящихся, того, что открыты новые ясли, новые детские сады, - ты этого не замечаешь.

- Замечаю! - воскликнула Кати. - Но я пишу не идиллию. Я описываю борьбу. Ты ведь сам учил меня, чтобы я ко всему относилась критически - идет борьба за новое, и я должна наносить удары по старому.

- Ты вместе с водой готова убить и ребенка, то есть выплеснуть его, или как там говорят... Я тебя предупреждал еще тогда, когда ты выходила замуж.

- Этого ты не касайся, не имеешь права касаться! - воскликнула Кати со слезами на глазах.

- Я не хочу обижать тебя. Я хочу тебе помочь. Как старший брат. Недостаток твой в том, что ты переоцениваешь свою работу. Статья - это все. Распоряжение министерства - ничто. Одна больная ревматизмом - все. Весь аппарат Института социального страхования - ничто. Нужно быть более скромной. Тебе необходимо учиться скромности. Поэтому в твоих интересах...

Кати чувствовала, что у нее деревенеют руки, ноги. И сердце стало как будто оловянным. Она переоценивает свою работу? Ей нужно учиться скромности? Разве она просила, разве она ждала когда-нибудь благодарности, награды за свою работу? Разве она сама хоть раз поставила свое имя под статьей? Никогда. Всегда Балинт Эси решал, с подписью или без подписи пойдет в номер ее статья... Разве, идя за материалом для статьи, она чувствовала не то же самое, что чувствует солдат, идя в бой? Да, только это. А сотни писем, которые пришли от читателей... Разве она хоть на мгновение посчитала, что это ее личная заслуга? Ведь она радовалась только тому, что сердца людей открылись, что они верят, что они хотят говорить о своих радостях и горестях... О чем же говорит Балинт Эси? Кати пыталась уловить смысл, но слова, словно горошины, ударяли ее по вискам. Она едва понимала.

- Редакционная коллегия считает, что в течение года твое имя не должно появляться в газете. Это не наказание и не дисциплинарное взыскание. Если ты не согласна с этим предложением, можешь обратиться к главному редактору... Ты будешь работать в отделе писем. Будешь отвечать на письма, разбирать жалобы маленьких людей. Ты увидишь, что в этих письмах больше скромности и оптимизма, чем в твоих блестящих статьях. И, конечно, будешь ездить. На предприятия, помогать налаживать там культурно-массовую работу. Ну? Ты не согласна?

Кати пристально, в упор посмотрела на Балинта Эси. Глаза редактора были серые и холодные, как стальное лезвие. И Кати только сейчас с удивлением заметила складку жира под подбородком, у Балинта Эси - двойной подбородок. Свежее, энергичное лицо его начало жиреть.

- Ну? Ты не согласна?

На Кати лица не было. Она встала.

- Нет, о большей награде я и не мечтала. Более почетного задания я не могла бы получить, более почетного для журналиста-коммуниста. Она кивнула Эси и вышла из комнаты.

Балинт Эси покраснел, закусил губу и недоуменно пожал плечами.

Госпожа Геренчер каждое утро вставала в шесть часов, делала гимнастику, а затем умывалась холодной водой. Она стала заниматься гимнастикой год назад, с тех пор как один из клиентов предприятия, желая купить у Завода сельскохозяйственных машин две свеклорезки, спросил у нее, отчего она так стройна и так молодо выглядит, не от гимнастики ли? Умный клиент получил не две, а четыре свеклорезки, а госпожа Геренчер с тех пор прилежно занималась гимнастикой. Она продолжала делать упражнения и тогда, когда по радио предупреждали, что «пожилые могут ограничиться этими упражнениями», Муж, господин Геренчер, с неодобрением смотрел из-под одеяла на усердные старания жены. «Лучше бы ты принесла мне газету да подала завтрак, чем кривляться здесь на ковре». Госпожа Геренчер в таких случаях вспыхивала от гнева, приносила газету, швыряла ее на одеяло и говорила: «На, читай и не смотри на меня, если не нравится».

И сегодня она выскочила в переднюю за газетой, но обратно не возвратилась. Прошло пять минут, десять - да что это жена так долго стоит босиком в передней? Геренчер уже готов был вылезть из кровати и посмотреть, что случилось, но в этот момент Маргит, бледная, возвратилась в комнату. В руке у нее трепетала газета.

- Миши, посмотри!..

- Ну, кто-нибудь умер?

- Конец, национализировали... Национализировали наш завод.

- Что ты говоришь, у нас есть завод?

- Не нервируй меня. Завод сельскохозяйственных машин.

- Какое мне дело до этого, пусть болит голова у владельцев.

-Но, Миши, как ты не понимаешь? Я ведь там главный администратор. Мне доверяют господа из правления. Я знаю на заводе каждый кирпич. Я всегда составляла правила внутреннего распорядка... Вернется господин директор Ремер... и не застанет ничего.

- Только не кричи.

- Грабеж. Отбирать чужую собственность - это они могут. Грабить, отбирать...

Михай Геренчер сел в кровати. Глаза его опухли от сна. Щетинистые волосы стали дыбом, в своей белой ночной рубахе с узким воротничком он был похож сейчас на подростка.

- Послушай меня, жена, до сих пор я молчал ради спокойствия ребенка, молчал, потому что верил, что когда-нибудь ты наконец поймешь. Но ты, кажется, окончательно сошла с ума. Что ты ругаешь коммунистов? Что ты кипятишься, что они тебе сделали? Кого они грабят, что они грабят? Они отобрали землю? Но у кого они отобрали ее? Может быть, они отобрали у тебя эти два цветочных горшка? Ты охаешь, что национализировали банки. Что тебе до этого? Ты никогда не имела на книжке и десяти пенге... Я всю свою жизнь был бедным служащим. И не вижу для себя ничего плохого в том, что его превосходительство, наш генеральный директор, убрался к черту и что профсоюз дал путевку в санаторий моему сыну. С сегодняшнего дня в этом доме я запрещаю ругать и коммунистов, и профсоюзы, и национализацию. Если я еще раз услышу это, я тебя побью.

Госпожа Геренчер, разинув рот, стояла у кровати супруга. Что он, с ума сошел? Или она плохо слышит?

Этот человек грозится побить ее. Это ничтожество, эта чернильная клякса! Человек, который за всю жизнь не дослужился даже до должности заведующего отделением. И кому он берется давать политические уроки - ей, главному администратору. Пусть попробует хоть пальцем ее тронуть. И еще смеет глупо улыбаться!

Она сама с удовольствием бросилась бы сейчас на него. Щипала бы, теребила - ну вот, пожалуйста, я к твоим услугам. Бей, если хватит духу.

Но госпожа Геренчер справилась с этой волной, ударившей ей в голову. Она смерила мужа с ног до головы презрительным взглядом, повернулась на каблуках и побежала в ванную. Пять минут спустя она уже была одета, а через пятнадцать минут входила в контору. Открывая дверь, она окинула взглядом мраморную доску с золотыми буквами, висевшую на стене у входа. «Акционерное общество «Завод сельскохозяйственных машин». Двадцать восемь лет назад она заказывала эту доску.

Нет, нет, она не позволит унести отсюда ни единого гвоздика.

Она тщательно заперла изнутри двери передней. Крадучись, на цыпочках, как вор, она прошла в свою комнату и бросилась к телефону.

- Трижды срочно... Лондон... Фамилию диктую по буквам: Роза, Ене, Мария, Ене, Роза...да, Ремер. Когда вы дадите? Пусть будет в десятикратном размере, только, пожалуйста, до восьми часов утра. Пот катился с нее градом. Она села, не заметив, что кто-то открыл дверь. Она очнулась только тогда, когда Татар уже подошел и положил ей на плечо руку.

- Отмените заказ. Мы уже заказали Лондон.

- Что? Как?

Из кабинета председателя правления вышел Миклош Кет.

- Идите домой, Маргитка, и ложитесь спать. Довольно вам выслуживаться перед шефом.

- Сами уходите. Я доверенное лицо... Я здесь работаю дольше всех.

- Убирайтесь отсюда, пока вам говорят по-хорошему.

- Я главный администратор.

- В таком случае вы должны подчиняться руководству.

- Я пойду на главный почтамт и позвоню оттуда.

- Ну вот, это хорошая идея. Только отсюда уходите.

- Э, что ты с ней пререкаешься. Пусть попробует позвонить. Ремер не станет с ней разговаривать.

После этих слов мужчины возвратились в кабинет председателя правления и заперлись там на ключ.

Госпожа Геренчер, красная как рак, сидела у телефона. Здесь центр внутреннего телефона. Пусть они хоть сдохнут там в кабинете, первой говорить будет она.

Она почти забыла о нависшей над Ремером опасности, все ее мысли были заняты только собственной обидой. Она с удовольствием громко расплакалась бы, она оплакала бы всю свою жизнь, плакала бы оттого, что ей придется коротать свои дни рядом с бухгалтером Михаем Геренчером, который не понимает ее, порывов ее души, оттого, что директором назначили не ее, а этих двух мошенников, что не она первая пришла сюда сегодня, что за двадцать восемь лет верной службы она дожила до того, что эти два проходимца не пустили ее даже в кабинет председателя правления. Эти типы, которые делали все из-за личной выгоды, из хитрости, лишь для того, чтобы признали их заслуги... Нет, она не такая, она всей душой, всем сердцем служила фирме, служила Гезе Ремеру. Если бы господин директор сказал ей: «Маргитка, я вам поручаю предприятие», - она легла бы на пороге, как верная собака, и бросалась бы, кусала бы каждого, кто попытался бы войти. Каждый хочет только воспользоваться богатством Ремера, каждый готов растащить все по частям... Но почему молчит телефон? Господи, шнур перерезан! Эти мерзавцы заказали разговор с Лондоном по прямому проводу председателя правления. Она могла прождать здесь до... Вероятно, они перерезали шнур, когда она пререкалась с ними. Она сидела бы здесь до второго пришествия. Нужно пойти на главный почтамт. Можно пойти и на завод. Она поставит в известность Лондон, любым способом, но поставит.

У входа кто-то нетерпеливо звонил. Маргит вздрогнула. В такое время? Ведь сейчас всего четверть восьмого.

Варга, по-видимому, не спешит открыть дверь, так как звонок повторился.

Маргит не в силах была победить свое любопытство и сама побежала открывать.

В дверях стоял главный инженер Лорант Чути, а рядом с ним несколько человек в рабочей одежде, среди которых госпожа Геренчер знала лишь двоих - Яноша Хомока и Габора Бодзу.

- Открывайте же скорей, Маргитка, - приветливо сказал Чути.

- О, дорогой господин главный инженер, сию минуту, - сказала госпожа Геренчер, совсем смутившись, и распахнула дверь. - Так рано? Кто вам нужен?

- Например, вы.

- Этот букет мы тоже вам принесли, - сказал один из мужчин и протянул Маргит букетик подснежников и фиалок. - Мы и не думали, что застанем в конторе кого-нибудь так рано.

- Но все же... почему?

- Поставьте фиалки на столы, пусть они украшают контору в этот праздничный день.

В голове госпожи Геренчер мелькнуло подозрение.

- Господин главный инженер, вы назначены...

- Я для того и пришел, чтобы приветствовать моих старых и новых сотрудников. Правительство республики доверило мне руководство национальным предприятием по производству сельскохозяйственных машин. Но, может быть, мы пройдем в помещение, а?

Госпожа Геренчер ступала так, словно она очутилась в волшебном замке. Пол качался у нее под ногами.

Как мог Чути, старый друг, и он тоже... И эти люди^ Но если, но если эти сильнее?.. Что сможет сделать Ремер из Лондона? Эти здесь и ведут себя так решительно. И какие неприятности могут быть ей! «Старый сотрудник», - сказал Лорант Чути. Нужно немедленно поставить в вазы цветы, сказать, чтоб они пришли снова в девять часов, мы организуем маленький праздник...

- Маргитка, мы хотим принять ключ от сейфа. Когда приходят господа?

«В девять часов», -хотела сказать она, но тут ею овладела жгучая жажда мести. Она подскочила к обитой зеленой кожей двери, ведущей в кабинет председателя правления.

- Они уже здесь... С раннего утра. Они заказали разговор с Лондоном... Они в бывшем кабинете доктора Ремера... Хотят помешать национализации...

- Помешать национализации? - переспросил Чути и рассмеялся. Яни Хомок, Габор Бодза, Иштван Папп и остальные рабочие тоже смеялись,

- Ну, давайте войдем.

Они постучали дважды, но дверь не открылась.

- Откройте, кто там?

Ответа не последовало.

И вдруг там, за дверью, раздался длинный резкий телефонный звонок. Это междугородняя.

Но трубку никто не снимал.

- Ребята, откройте-ка эту дверь!

Иштван Папп достал из кармана ножик и одним движением отпер дверь.

В бывшем кабинете Ремера у письменного стола стояли Кет и Татар. Наклонившись вперед, они, словно завороженные, смотрели на дребезжавший телефон.

- Не слышите разве, что звонят? - спросил Чути и спокойно снял трубку.

- Национальное предприятие по производству сельскохозяйственных машин. Лондон? Будапешт вызывал? Спасибо, уже не нужно. Отмените вызов. А сейчас, господа, будьте любезны передать нам ключи от сейфа. Вот приказ о моем назначении директором предприятия. Извольте ознакомиться.

- Мы... собственно говоря, только...

- Знаю, знаю. Сейчас войдет госпожа Геренчер с блокнотом, и мы составим протокол. Маргит, где вы?

Но госпожа Геренчер в этот момент войти не могла. Она побежала домой переодеться в праздничную шелковую блузку и по дороге обдумывала, что она скажет в приветственной речи.

Агнеш встала на рассвете, наскоро умылась, надела на себя свою столетнюю серую юбку, как будто сегодняшний день был самым обычным, а не днем ее бракосочетания.

Мать в эту ночь не ложилась совсем, она без устали пекла печенье и по временам плакала. Ферко тоже поднялся с кровати и, приятно взволнованный, ходил взад и вперед по комнате.

- Послушайте, не будьте такими печальными, - просила Агнеш их обоих. - Или ты, мама, может быть, хочешь, чтобы я осталась старой девой и вечно жила бы здесь, сидя на твоей шее?

Ферко молча усаживался в кухне на ящик с углем.

- Я ведь не на край света уезжаю. Пять трамвайных остановок и все, не переживайте так.

Мать отвернулась, и Агнеш вдруг захотелось зарыдать. Конечно, она не представляла себе таким день своей свадьбы, без отца, без Карчи.

Завтракали за кухонным столом. Мать, как в детстве, поставила перед каждым по кружке кофе и отрезала по куску калача с изюмом. Рука ее отрезала и третий кусок такого же размера, как первые два. Сама она и не собиралась завтракать.

Агнеш, накинув пальто, убежала. У нее сегодня миллион дел на новой квартире,

Еще нет и семи часов, свежее и веселое мартовское утро. Витрины полны зайчатами из серебряной бумаги, крашеными яйцами, пушистыми веточками вербы. Завтра первый день пасхи. Завтра она уже будет женой Яноша Хомока.

На площади Надьварад она садится в трамвай и всю дорогу сжимает в кулаке ключи от квартиры. Приехать бы раньше Яни, сделать ему приятное-встретить в чисто убранной комнате... Но еще издали она видит, что дверь в переднюю открыта. Яни, стоя на стремянке, проводит электричество. И даже не проводит, а уже провел. Все выключатели, все лампы на своих местах, дверной звонок звонит, антенна радиоприемника тщательно натянута. Яни работал с пяти часов утра - он тоже хотел сделать приятное Агнеш.

В эту среду они получили квартиру, которую отвоевал для них заводской комитет. В жилищном управлении ответили отказом. «Может быть, товарищи подскажут, где взять, если квартир нет. Вот начнется строительство квартир, тогда...» - «квартира нужна не для внуков, а для них самих, - и старый дядюшка Папп стукнул по столу кулаком. - Речь идет о людях, которые заслужили это. Сирота, у которого никогда не было собственного жилья. Он наш лучший формовщик. Он будет инженером. И если вы не дадите им квартиру...» - «Но поймите...» - «Что мы должны понимать? Куда ему привести молодую жену? К приемным родителям? Там и так в одной комнате живут четверо». - «Квартир нет. Я не строю квартиры. Я распределяю только то, что мне дают...» - «Послушайте, товарищ, я это дело проверю, проверю, у скольких еще буржуев в этом районе имеется по две, а то и по три квартиры, сколько есть еще особняков по восемь комнат, в которых живет по одной семье или даже по одному человеку, и если я обнаружу это, то уверяю вас - не сладко вам придется». Заведующий отделом вздохнул: «Тяжелый вы человек, товарищ. Видите ли, есть тут одна квартирка, но только однокомнатная». - «Однокомнатная? А вы думаете, какая им нужна? Мы не королевский дворец просим».

Когда Агнеш вошла в квартиру, у нее чуть сердце не выскочило из груди от радости - так она ей понравилась. Комната просторная, сухая, солнечная. В кухне газ, в ванной комнате отличная колонка, в прихожей как раз поместится шкаф, который Яни получил в виде свадебного подарка от завода.

«Сколько у нас друзей!» - сказал растроганный Яни, когда увидел гору подарков. «Какая любовь!» - сказала Агнеш, глядя на подставки для цветов, кувшин для воды, вышитое полотенце, книжную полку, радиоприемник. Полка и радио - подарок Яни Чизмаша, он ликовал больше всех. Яни Чизмаш сам собрался жениться. С тех пор как ему сделали протез и он стал ходить без костыля, опираясь на палку, девушки стали смотреть на него по-другому. И Яни Чизмаш не считал уже свое будущее столь безнадежным. Он сдаст экзамен на аттестат зрелости, будет астрономом, женится, будет счастливым молодым мужем, так же как его приемный брат. И Яни Чизмаш готовился к свадьбе своего неродного брата Яни, словно вкушал собственное счастье.

Когда Яни, стоя на стремянке, увидел, как Агнеш взбегает по лестнице, он быстро спрыгнул на пол и закрыл дверь прихожей. Пусть Агнеш получит удовольствие, открыв ее своим ключом. Спрятавшись за кухонной дверью, он слушал, как ключ Агнеш поворачивается в замке, наблюдал, как Агнеш с вопросительно улыбающимся лицом осматривается в передней.

- Я ведь знаю, что ты здесь. Все равно найду!

- Если все равно найдешь, то вот он я. - И Яни вышел из своего укрытия. Он был счастлив видеть бьющую через край радость Агнеш.

- О, уже все лампы на месте! И занавески!

На окнах были дешевые тюлевые занавески, но они придавали комнате уютный вид и были очень красивы! «Дом», - радостно подумала Агнеш и сразу полюбила здесь все: и дома напротив, и то, что сквозь раскрытые окна слышен был крик соседки: «Лацика! Где ты, сынок?»

В кладовой она постелет на полки красиво вырезанную бумагу. Летом будет ставить сюда абрикосовое варенье, нарежет и насушит вермишели, сварит черешню, а когда будет ребенок, о, господи... Покончив с проводкой, Яни принялся расставлять книги на полке. «Клим Самгин» уже не принадлежит Яни, так же как «Тонио Крегер» не принадлежит Агнеш, это «наши» книги.

В бельевом шкафу рядом укладываются комбинации Агнеш и рубашки Яни.

Кофейные чашки они покупали вместе, вначале Яни нравилось одно, а Агнеш другое, потом они увидели сервиз Жолнаи с синими цветочками, улыбнулись друг другу, и вот маленькие чашечки выстроились на полке посудного шкафа. Теперь уже нет денег Яни и денег Агнеш, в ящике шкафа стоит коробочка, туда они будут складывать получку, а потом распределять: квартплата, газ, электричество...

Агнеш все это очень нравится. Яни не наглядится на Агнеш, он улыбается в ус, видя, как она рада вешалке, прибитой в ванной комнате, коврику перед дверью в прихожей, этому совершенно новому царству, которого никогда и нигде еще не было, - они захотели и создали его.

В загсе их ждали Мария Орлаи и Габор Бодза.

В коридоре загса негде было яблоку упасть. Сегодня расписываются тридцать пар. Тридцать невест с цветами. Тридцать женихов в темных костюмах, их отцы, матери, братья, сестры, друзья. Волнение, улыбки, смех. Агнеш все это кажется прекрасным, и она, затаив дыхание, ждет, пока их вызовут. Еще пять пар до них. Еще две пары. Каждая регистрация длится всего несколько минут.

- Янош Хомок и Агнеш Чаплар.

В будни это обычная учрежденческая комната, но сейчас на письменном столе ваза с цветами, а на стеклах окон играют золотом лучи весеннего солнца. Через плечо у лысого регистратора трехцветная красно-бело-зеленая лента. А вокруг - друзья, столько дорогих друзей! Кати, Мария Орлаи, Баттоня, Шани Мадяр, Гизи, Тери Мариаш...

- Янош Хомок, желаете ли вы взять в жены Агнеш Чаплар?

^- Да.

- Агнеш Чаплар, хотите ли вы стать женой Яноша Хомока?

Она хочет ответить, но только проглатывает слюну. Едва слышным голосом она произносит свое «да».

- В таком случае именем Венгерской Республики объявляю вас супругами.

Перо царапает, рвет бумагу. Регистратор пальцем показывает, где нужно поставить подписи. Им жмут руки, обнимают их, а регистратор тем временем вызывает следующую пару.

Они приглашают друзей «вспрыснуть» это дело. Гости приходят до самого вечера. Агнеш озабочена тем, что все это множество тарелок и бокалов придется мыть маме одной, и при этой мысли у нее душа болит. Придет время, Ферко женится. И мама останется совсем одна. Но грусть охватывает ее лишь на мгновение. Агнеш перебрасывается словами то с одним, то с другим и смотрит удивленными глазами на квартиру, где она прожила все прошлые годы, на шкаф, на вязаную скатерть. Ей кажется, что она никогда не имела ничего общего со всеми этими вещами. Она то и дело обменивается с Яни теплой заговорщицкой улыбкой. Она чувствует, что никогда не принадлежала никому другому.

Звенят бокалы с вином, мелодия танго сливается со смехом друзей. Агнеш идет в свою старую комнату и там, в углу книжной полки, в полумраке, находит несколько забытых книг. Латинский словарь, томики рассказов Мора и «Подмененные головы». Словно завороженная, вертит она в руках свое прежнее сокровище, древнюю индийскую легенду, и сердце ее сжимается, будто появилась эта книга из старого-старого сна, она видит бурную реку, ленивые зеленые волны, страшные статуи богов с множеством рук. Индия, как далека она! Италия, как далека она сейчас! И Тибор. И она с таким ужасом отбрасывает от себя книгу, как будто вместе с ней хочет отбросить страшные и преступные мысли. И в глазах у нее блестят крупные слезинки.

Агнеш подходит к окну и сквозь занавеску смотрит на звезды.

Какой маленькой представляется ей Земля по сравнению со всей Вселенной и какой маленькой песчинкой на Земле - она сама. Каким значительным и огромным событием является для нее сегодняшний день - день ее замужества! «Как странно, что я ничего не знаю о них, - думала она, - о дедушке и бабушке, об их родителях, о моих прародителях, живших не тысячу, а всего шестьдесят - семьдесят лет назад. Если бы я была графиней, то и тогда не знала бы своих предков, живших более четырехсот лет назад, была бы королевой -и тогда... О, все это напрасно... и я ничего не буду знать о тех, кто будет жить после меня, о детях и внуках, которым я дам жизнь. Я лишь маленькое звено в бесконечной цепи».

Агнеш раскрыла настежь окно.

В окнах дома напротив горели огни. В каждом окне знакомые семьи. А все эти огоньки казались спустившимися с небес звездами.

Она никогда еще не сознавала, какое большое значение имеет каждая машина, каждый вспыхнувший луч света, каждая жизнь в отдельности. И сама она тоже имеет значение, потому что она частица всего. Может быть, судьба всего мироздания зависит сейчас от того, что она станет женщиной, что у нее будут сыновья и дочери, что в ней, как и в миллионах других живых существ, должна продолжаться жизнь. «Девушки обычно страшатся дня своей свадьбы», - пришло ей в голову. И она вспомнила перешептывания школьных подруг, волнение, охватившее ее, когда выходила замуж подруга, и страшные истории, услышанные из уст соседок. Она вспомнила и то, что рассказывала ее бабушка, которую в пятнадцать лет силой заставили выйти замуж за богатого старика, и она, бедная, в день свадьбы убежала из дому и пряталась в лесу, пока ее не нашли и не привели домой... Нет, она сейчас ничего не боялась. Она гордилась тем, что ее ждут заботы и трудности, что она в муках должна родить ребенка. Агнеш села в кресло и руками обхватила голову. Перед ее закрытыми глазами возникли одна за другой картины. Она видела себя качающей ребенка, чувствовала, как детские руки обнимают ее шею, чувствовала, как к ней прижимается теплое детское тело, она испытывала одновременно и радость, и тревогу. Она видела себя стоящей у окна и нетерпеливо ожидающей Яни с маленьким Яни, которые ушли гулять. Она видела себя у поезда, машущей платком и плачущей, видела себя раздающей черешню. На столе маленькие стеклянные блюдца, и она кладет в каждое по горсти черешни. Вокруг стола шумит веселая детвора. Ребята считают красные ягоды черешни. «У всех по сорок восемь черешен, ровно по сорок восемь».

- Ты заснула, Агнеш?

И она очнулась, увидев рядом с собой Яни.

- Что тебе снилось?

- Что я очень счастлива.

- Пойдем домой?

- Да, домой.

Рассвет. Первый день пасхи. Ветер приносит с Дуная аромат цветов. Быстро шагая, тесно прижавшись, они ощущают биение сердец друг друга.

Дома еще спят. Над ними встает солнце. Край серебристо- серого неба покрывается позолотой. По небу бегут розовые, синие и лиловые облака. Агнеш смотрит на них, словно завороженная.

- Посмотри, Яни, на небо, какое оно красивое... Вот такое же море.

Мои дорогие друзья!

Свой первый роман «Море» я обдумывала и мысленно строила с 1948 года, а писала с осени 1952 по ноябрь 1955 года. И теперь, когда я перед вторым изданием снова взяла его в руки и перечитала, то почувствовала, что с основными мыслями и положениями книги я согласна и сейчас и считаю ее не потерявшей актуальности. Нужно ненавидеть фашизм и угнетение и нужно всеми силами служить делу народа, делу миллионов простых людей...

Со времени первых набросков романа прошло восемь лет, со времени выхода в свет первого издания - год, и если бы даже этот период и не был для нашей истории таким бурным и решающим судьбы нации, каким он был, то и тогда это время - большой период в жизни человека, в жизненном пути писателя. Говоря яснее: отдельные части книги, некоторые эпизоды я сейчас, может быть, написала бы иначе, может быть, лучше. Но я все же не стала вносить в роман изменения, а лишь удалила из него всего две схематические и не имеющие значения сценки на заводе и исправила несколько небрежно написанных фраз.

Сейчас я работаю над третьим томом «Моря», действие которого происходит в Будапеште, в наши дни. Роман я буду считать законченным только тогда, когда напишу эту заключительную часть. Я очень хотела бы, чтобы третий том был принят с такой же любовью, с какой были приняты два первых тома.

Клара Фехер

Будапешт, 12 декабря 1956 года

 Кафе в Будапеште, где в дни революции 1848 г. собиралась революционно настроенная интеллигенция.

 Круди Дюла (1878 - 1933) - известный венгерский писатель. - Здесь и далее примечания переводчиков.

Вот! (франц.)

 Не может быть (итал.)

 Изображение обнаженного тела.

Old boy (англ.) - фамильярно: старина

 Как вы поживаете? (англ.)

 Вы не говорите по венгерски? ( англ.)

 "Гражданская венгерская демократическая партия" - реакционная мелкобуржуазная партия, существовавшая в Венгрии в 1945 - 1949 гг.

 М а л а ц _ по-венгерски: поросенок

 Цвета национального флага Венгрии.

 Имеется в виду "Католическая народно-демократическая партия" - реакционная партия, существовавшая в Венгрии в 1945 - 1949 гг.