Но родился не мальчик, а девочка. Назвали пышно, София Фредерика Августа — собрали имена трех тетушек в надежде на их покровительство. Хотя от души радовался только отец. Для матери дочка расстроила ее замыслы. Да и измучила при родах — лечиться пришлось 4 месяца. Отсюда у Иоганны выработалось чуть ли не неприязненное отношение к девочке, в семье ее звали Фикхен («маленькая Фредерика»). А вот родившийся через полтора года сын Вильгельм Кристиан Фридрих стал любимцем матери, в нем Иоганна души не чаяла.

В знатных семьях в те времена сами родители мало общались с детьми, отдавали их на попечение нянек и гувернанток. Мать поручила Фикхен своей компаньонке фон Хохендорф — то ли приживалке, то ли жене гарнизонного офицера, выбранной Иоганной скрашивать времяпрепровождение. Она себя не особо утруждала нежностями. Действовала командами, на что Фикхен отвечала открытым сопротивлением и редким упрямством. Возможно, фрау Хохендорф строгостью старалась угодить матери — та вообще лучшим педагогическим средством считала затрещины и не скупилась на них. Нетрудно понять, что дочерней любви это не способствовало.

Видимо, отец оценил, что дело неладно. Когда Фикхен было два годика, нанял ей гувернантку, и даже, как было модно, француженку. Эмигрантку-протестантку Магдалину Кардель. Она сразу привязала к себе ребенка, сменив «кнут» на «пряник» — в прямом смысле, поощряя послушание сахарком, вареньицем и испортив девочке зубы. Хотя Магдалина тоже не обременяла себя воспитанием. Уводила Фикхен гулять на улицы или в городской сад, где чесала язык со знакомыми, кокетничала в поисках жениха. А девочке предоставляла свободно резвиться с детьми простонародья — и тут-то натура Фикхен проявила себя. Она росла озорной, боевой, неугомонной. Не наигравшись на прогулке, дома в постели скакала верхом на подушке. Чуть не вынула себе ножницами глаз. Опрокинула на себя шкаф с игрушками, и думали, ей конец. Но дверцы оказались отперты, при падении распахнулись, и шкаф лишь накрыл девочку, не причинив вреда.

Родителям такое поведение было никак не по нутру, но Магдалина научила Фикхен важному искусству — нравиться тому или иному человеку. Представать перед ним такой, как ему хотелось бы. Это было не лицемерием, а как бы естественной игрой, светской манерой. Менять маски в зависимости от того, с кем общаешься. Подобная черта стала частью натуры Фикхен, пригодилась ей в будущем, когда она уже стала императрицей. Ну а пока она зорко подмечала, чего от нее ждут. Играла одну роль для матери, избегая оплеух. А другую для отца [1, с. 78–79].

Впрочем, его-то девочка боготворила. Добродушный, прямой, справедливый, но и начитанный, умеющий вдруг сказать что-то интересное. В нередких спорах и трениях между родителями Фикхен всегда молчаливо принимала его сторону. А «служба», которой он отдавал себя полностью, стала и для нее чуть ли не священным понятием. И король ценил Кристиана Августа, он стал генерал-лейтенантом, губернатором Штеттина.

Для матушки интересы мужа и провинциальная нищета были тесными и чуждыми. Она придумала отдушину. Стала ездить в гости к многочисленным родственникам по всей Германии. Останавливалась надолго, на несколько месяцев — там, где можно вращаться в «культурном» обществе, изысканно поесть, потанцевать, посидеть в театрах. В Брауншвейге у нее осталось много подруг, и в одну из поездок туда в 1733 г. она взяла четырехлетнюю дочку. А та опозорила мать. В это время Брауншвейг посетил король Пруссии Фридрих Вильгельм. На торжественном приеме девочка, как ее научили, сделала перед ним реверанс, а потом побежала к взрослым и громко спросила: «Почему у короля такой короткий костюм? Он ведь достаточно богат, чтобы иметь подлиннее» [2].

Фридрих Вильгельм посмеялся, но обиделся — его по всей Европе честили скупердяем. Называли и «королем-солдатом». Потому что французскую заразу роскоши он отверг. Расходы двора сократил до минимума, оставив лишь 8 слуг. Пресек увлечение французскими модами, манерами, языком, искоренял и французское вольнодумство, утверждая культ «прусской добродетели». Это вызвало раздоры даже в королевской семье — с женой, дочкой английского короля Георга, с сыном Фридрихом. Тот увлекался музыкой, танцами, французской культурой и философией. Вступил в тайную переписку с Вольтером — тогдашней звездой европейской мысли.

Влечение Фридриха к «свободам» дошло до гомосексуализма, а от «тирании» отца он решил сбежать в Англию. Замысел пресекли, Фридрих очутился в тюрьме. Его сообщника и партнера Катте обезглавили у него на глазах. А самого Фридриха от суровых наказаний спасло только заступничество прусских вельмож и иностранных послов, в том числе российского. С этим, кстати, и был связан визит короля в Брауншвейг. Желая перевоспитать сына, Фридрих Вильгельм назначил его командовать полком и сосватал ему в жены брауншвейгскую принцессу.

Для матери наивный вопрос Фикхен стал лишним поводом недовольства. Иоганна признавала ее дерзкой, гордой, невоспитанной. По-своему «смиряла», при встречах со знатными дамами заставляла целовать у них край платья. Постоянно внушала девочке, будто она уродина и дурнушка и в жизни ей нечего рассчитывать на достойное положение. Фикхен отчасти ей поверила, однако сделала собственные выводы. Как раз из уроков Магдалины о полезности «нравиться». А если не внешностью — значит, умом, способностью заинтересовать собеседника.

Она стала любознательной. Жадно ловила новую для нее информацию в разговорах образованного отца. Помогла и перемена в детских комнатах. Магдалина Кардель добилась своего — подцепила жениха. А на место гувернантки вместо себя пристроила младшую сестру Елизавету, дети называли ее Бабет. Она поначалу не понравилась Фикхен: исчезли лишние ласки, сладкие призы за успехи в учебе и послушание. Но Бабет оказалась прирожденным педагогом.

Она много читала, и воспитаннице сумела привить любовь к чтению. Мало того, подметив наклонности Фикхен, возвела книги в ранг главного стимула и удовольствия. Девочка их получала в награду. По окончании уроков воспитанница занималась шитьем, вязанием, плетением кружев. А гувернантка читала. Если была довольна поведением и уроками, то вслух. Если нет — про себя, это было наказанием, и очень действенным.

Мирок Штеттинского замка был тесным. Несколько слуг, чиновников. В 1736 г. помощник отца Больхаген заглянул поболтать в детские комнаты. Развернул газету, обсуждая новость: троюродная сестра Фикхен, Августа Саксен-Готская, вышла за наследника британского престола. Говорил Бабет: «Эта принцесса была воспитана гораздо хуже, чем наша; да она совсем и некрасива, и однако вот, суждено ей стать королевой Англии. Кто знает, что станется с нашей». Обратился к Фикхен с наставлениями, какие добродетели надо иметь, чтобы носить корону, если вдруг выпадет такой случай. А 7-летнюю девочку слова чиновника вдруг подняли в собственных глазах. Мечта о каких-то призрачных коронах засела в голове, стала предметом мысленных игр.

Хотя в том же году жизнь Фикхен зависла на волоске. Добрую половину года в замке было холодно. Протопить каменную махину было слишком дорого. По вечерам жались к каминам, холод в спальнях представлялся нормальным — следовало быстрее юркнуть под перину. Гуляли и жуткие сквозняки. По утрам и вечерам детей дисциплинированно строили на коленях на молитвы, и однажды во время их чтения Фикхен зашлась раздирающим кашлем, упала на бок, лишь тогда обнаружили, что ее лоб и щеки горят.

Ее перенесли на кровать, и три недели она пролежала с воспалением легких. В забытьи, в жару, надрываясь от кашля. Такая смерть в XVIII в. была бы обычной. Почти каждая семья хоронила в малолетстве нескольких детей. У Кристиана Августа и Иоганны тоже умерли дочка Августа, старший сын Вильгельм Кристиан — но родился второй, Фридрих Август, на которого и перенесла мать свою любовь. А Фикхен все-таки выжила. Но когда смогла подняться, родители и слуги ужаснулись. Она пролежала все три недели на одном левом боку, и на нем образовалась впадина. Правое плечо стало выше левого, позвоночник искривился зигзагом.

В Штеттине даже не было врача. Позвали единственного «медика», местного палача. Без него, в отличие от врачей, германский город не мыслился, он был должностным лицом магистрата. Но в Штеттине «по совместительству» он был и костоправом. Лечение он назначил своеобразное. Каждое утро и обязательно натощак служанка должна была натирать девочке плечо и позвоночник собственной слюной. А палач изготовил корсет с лентой-повязкой на правое плечо и руку. Его нельзя было снимать ни днем, ни даже на ночь. Его Фикхен носила 3 или 4 года. Именно тогда она приобрела прямую величественную осанку, которую описывали потом у Екатерины II. Вынужденно оборвались и бурные игры с городскими детьми, где она ловкостью и темпераментом не уступала мальчишкам. Заменились на уроки с Бабет, рукоделие, книги. Через гувернантку Фикхен познакомилась с произведениями Мольера, Расина, исторической литературой, поэзией.

Закону Божьему ее наставлял суровый лютеранин, полковой пастор Вагнер. И с ним-то у девочки возникли проблемы. Ее живой ум жаждал во всем разобраться, и она замучивала пастора, требуя досконально объяснить, что такое первозданный «хаос» или «обрезание». Вступала в жаркие споры — разве это справедливо, что достойнейшие люди древности, Тит, Марк Аврелий и др., осуждены на вечные муки, поскольку были не крещеными? Вагнер выходил из себя. Настаивал высечь строптивицу. Бабет вежливенько спустила наказание на тормозах. У французских протестантов-гугенотов отношение к религии было мягче, чем у немецких лютеран, и она внушила девочке — нельзя бодаться с почтенным пастором, надо подчиниться его мнениям. Фикхен поняла, для нее это было знакомым искусством «нравиться». Стала молча кивать.

Но пастор вдобавок любил красноречиво расписывать адские мучения, Страшный суд с назиданиями, насколько трудно человеку спастись (и с явными намеками на недостатки воспитанницы). Довел впечатлительную девочку до нервных срывов. По вечерам перед сном она заливалась слезами. Хоть и не сразу, это обнаружила Бабет. Узнав причину, настрого запретила Вагнеру пугать ученицу [2, с. 21–22]. А в результате его уроков лютеранство вовсе не стало для Фикхен близкой и родной верой.

Но вскоре и образ жизни у нее изменился. Она еще носила корсет, а мать стала ее брать с собой в поездки. Иоганна теперь почти постоянно раскатывала туда-сюда. Брауншвейг, Гамбург, Берлин, Киль, Эйтин, Иевер, Варель, Кведлинбург… Мелькали новые места, лица. В Брауншвейге Фикхен подружилась с местной принцессой Марианной. Она была красавицей и матери очень нравилась. Однажды привезли какого-то монаха, который слыл физиогномистом, умел предсказывать по лицам. Мать при нем начала расхваливать Марианну, что ее уж точно ждет королевская корона. Монах заметил, что в ее чертах короны не наблюдает, зато видит по крайней мере три короны на челе дочери Иоганны. На это никто не обратил внимания, кроме самой Фикхен, хотя с Марианной предсказание исполнилось, она вскоре умерла.

А в Гамбурге в гостях у бабушки встретились с очень авторитетным шведским графом Гюлленборгом. Он подметил, что матери нет дела до девочки, та скромно сидит в сторонке. Побеседовал с ней и стал внушать Иоганне, что ее дочкой надо серьезно заниматься, она «выше своих лет», и у нее «философский склад ума». Выводы Гюлленборга также наблюдения остались без последствий.

Зато в Вареле девочку совершенно очаровала графиня Бентинк. Яркая, жизнерадостная — и самостоятельная. Скакала верхом, как наездник, шутила, пела, под настроение могла тут же пуститься в пляс. Однако забили тревогу мать и особенно отец, постарались увезти дочку, привязавшуюся к графине. У той была слишком скандальная репутация — в разводе с мужем она плевала на светские приличия, жила с кем и как хотела, растила внебрачного ребенка от слуги. Но в душу Фикхен запал образ вольной и веселой всадницы.

В Эйтине девочку познакомили с троюродным братом, Карлом Петером Ульрихом. Он был на год старше Фикхен. Отец мальчика, герцог Голштинии Карл Фридрих, хотел сделать его военным, и с детства его любимым занятием стали парады, разводы караулов. Но отец умер, и он сам стал герцогом в 11 лет. Хотя чисто номинальным. До совершеннолетия герцогством управлял его дядя — брат Иоганны, Любекский князь-епископ Фридрих Адольф. А подросток жил под контролем своего наставника Брюммера, который держал его в «ежовых рукавицах». За малейшие прегрешения немилосердно порол, ставил на колени на горох, оставлял без еды [3].

Кстати, и это для Германии было обычным — так что Фикхен все же повезло. Оплеухи и пощечины матери не шли в сравнение с наказаниями детей во многих других семьях. А сам Карл Петер Ульрих гордился столь жестоким воспитанием «настоящего военного». Лупили его, даже невзирая на то, что он был важной политической фигурой. По матери внук Петру I, по отцу — внучатый племянник шведского Карла XII. Голштинское правительство строило расчеты, какие выгоды можно извлечь из его прав на оба престола.

Но в России императрица Анна Иоанновна сделала ставку на собственную племянницу Анну Леопольдовну (тоже привезенную из Германии — ее мать, царевна Екатерина Ивановна сбежала с дочкой от избивавшего ее мужа, герцога Мекленбург-Шверинского). Сама-то Анна Леопольдовна на роль государыни абсолютно не годилась, однако Анна Иоанновна обвенчала ее с принцем Антоном Ульрихом Брауншвейским, провозгласила наследником их сына, младенца Ивана.

А вот в Швеции был королем бездетный пожилой Фредерик, Карл Петер Ульрих являлся ближайшим мужчиной-родственником угасшей династии. Голштинские вельможи сочли, что в России для их герцога перспективы закрылись, готовили его для шведского престола. Наставляли в твердой лютеранской вере, учили шведскому языку, обычаям, все тому же военному делу — то есть муштре, иного военного искусства в Голштинии не знали. На Фикхен мальчик не произвел впечатления. Инфантильный, затюканный, не способный заинтересовать разговором. Кто мог знать, что это ее будущий муж?

А в мае 1740 г. по дороге из Эйтина в Берлин Фикхен с матерью узнали, что умер король Пруссии. Были свидетельницами, как его поданные… радовались, обнимались, поздравляли друг друга! Хотя он укрепил страну, навел образцовый порядок, оставил после себя великолепную 80-тысячную армию, богатую казну. Но его строгость, «скупость», борьба за нравственность, пресечение либеральных влияний воспринимались как «гнет», «тирания», гонения на «свободы».

Королем стал его «непутевый» сын Фридрих II. Немецкий язык он вообще не любил, в его окружении говорили только по-французски. Был страстным меломаном, прекрасно играл на флейте, сочинял музыку. Вольтер стал его личным другом, публиковал во Франции его философские сочинения под псевдонимами. Еще при жизни отца, тайком от него, Фридрих принял масонское посвящение, создал и возглавил собственную ложу. На коронацию в Кенигсберг открыто привез с собой любовника, итальянского писателя Альгаротти. Причем Вольтер сообщал, что новый король в извращенных связях «довольствовался вторыми ролями» [4].

Он с ходу провозгласил «свободу слова», отменив цензуру. Зазывал в прусские учебные заведения профессоров, ранее изгнанных за атеизм. Объявил, что «все религии равны и хороши». В Берлине атмосфера изменилась до неузнаваемости. Сюда хлынули иностранцы. Пышно расцвел королевский двор, превращаясь в очаг искусств и «культуры». Открывались театры, забурлили празднества, карнавалы. Соответственно, и Иоганна зачастила в Берлин. Однако Фридрих не был бездумным транжиром богатств, накопленных отцом. Лучшее он сохранил и совершенствовал — чиновничий аппарат, четкий контроль. Музыка и философия ничуть не мешали другому его увлечению. Армией он занялся не менее кропотливо и энергично, чем отец. Лично руководил учениями, выдвигал талантливых командиров, разрабатывал воинские наставления.

Фридрих обратил внимание и на те направления государственных служб, которые при отце оставались слабоваты. Принялся заново перестраивать дипломатию, налаживать разведку. Взял на заметку и Иоганну, замелькавшую при берлинском дворе, курсирующую по разным государствам. Король предложил ей оказывать некоторые тайные услуги. То есть роль шпионки. Иоганна с радостью согласилась. Она получила «подработку» вне ограниченного семейного бюджета. Да и сама как возвышалась в собственных глазах! Из гарнизонной жены, приживалки родных и знакомых, превращалась в значимую фигуру, причастную к интригам, секретам, политике!

На радостях она хотела быть великодушной и с Анной Леопольдовной, ее семьей. Велела просто выслать их из России. Но кто-то из приближенных остерег, что решение опрометчивое. Анне Леопольдовне и Антону Ульриху приходились родственниками австрийская Мария Терезия, прусский и датский короли. Младенец Иван уже и императором был, ему с матерью присягу приносили. Это ж какую смуту можно раздуть! Вдогон свергнутым правителям, уже отправленным к границе, полетели новые указания, и в итоге они очутились в заключении в крепости Динамюнде.

А уж на персональных врагах Елизавета отыгралась. На Миниха, Остермана, Головкина, Менгдена, Левенвольде навешали всевозможные вины, приговорили к смерти. Царица обет сдержала, помиловала. Но с ними разыграли процедуру казни, в последний момент зачитав указ о замене пожизненной ссылкой, упекли подальше — кого на Урал, кого в Сибирь. Хотя в ссылки-то отправилась правящая верхушка, определявшая политику страны. А при Елизавете главными советниками оказались тот же Лесток, Шетарди на правах «старого друга» (Лестока он купил за 15 тыс. ливров в год).

Они обработали остальное окружение государыни, под их давлением Елизавета объявила перемирие со шведами. В Стокгольме были на седьмом небе. Сочли, что тайные планы исполняются. Неприятельское командование в Финляндии даже оповестило свои войска, что русские получили приказ императрицы прекратить сопротивление — и в таком виде начали распространять информацию в нашей армии. В Россию снова засобирался Нолькен, заключать мир на шведских условиях. А Шетарди насел на Елизавету, что она должна обратиться к Людовику XV с просьбой о посредничестве.

Она попала в очень трудное положение. Выполнять свои устные обещания шведам и французам государыня совершенно не собиралась. Прекрасно понимала: если отдаст хоть что-то из завоеваний отца, рухнет ее имидж «дочери Петра» и те же гвардейцы первыми повернут штыки против нее. Пыталась отделываться любезностями, откладывать решения на «после коронации». Выручил ее Бестужев, выдвинувшийся сочинением манифестов и занявший пост вице-канцлера. Он составил от имени императрицы письмо не о посредничестве, а о «добрых услугах Франции». Шетарди и правительство Людовика разницы не уловили, проглотили. Через российских агентов в Стокгольме Бестужев узнал, какие условия шведы намерены предъявить нашей стране. А через агентов в Константинополе влез во французскую переписку. Министр Амело сообщал своему послу, что правление Елизаветы развалит Россию, и надо настраивать турок не бояться, поднажать вместе со шведами. Вице-канцлер добыл и доказательства, что Шетарди тайно переписывается со шведским главнокомандующим Левенгауптом.

Перед государыней Бестужев раскрыл карты ее «друзей». Предложил и гениальный ход. Бездетный шведский король доживал свой век. А ближайшим претендентом на трон был юный герцог Голштинии Карл Петер Ульрих — внук Петра I и племянник Елизаветы. Бестужев просчитал: когда шведы обнаружат, что ставка на русскую царицу провалилась, для них будет самой выигрышной комбинацией вызвать Карла Петера Ульриха в Стокгольм. Провозгласить наследником и чисто рекламно поставить во главе армии. Вот и новый «Лжедмитрий» для смуты — на Петербург наступает внук Петра!

Но ведь мальчика можно было использовать «в обратную сторону»! Только требовалось опередить шведов, пока они цеплялись надеждами на Елизавету. О, царица все-таки была очень умной женщиной. Идею вице-канцлера подхватила. Погнала поскорее в Голштинию своего личного доверенного, барона Корфа. В Киле он засыпал деньгами здешних сановников. Наставнику Карла Петера Ульриха Брюммеру обрисовал его сказочные перспективы, если его воспитанник станет наследником российского престола. Тот оценил, подростка усадили в карету и утащили буквально из-под носа у шведов.

Елизавета встретила его торжественно, окружила заботой и вниманием, завалила подарками. И Брюммер получил свое, стал гофмаршалом двора своего воспитанника с огромным окладом. Царица повезла их с собой в Москву на коронацию. С ней хлынул весь высший свет, правительство, дипломаты. В Москву перебрался и Шетарди, прикатил Нолькен. Дергались, когда же начнутся переговоры. Но… императрица вдруг оказалась недоступной для французского «друга». Объясняли, что слишком занята. Шутка ли, коронация! Примерки нарядов, подбор украшений…

Казалось, что подготовкой коронации занята вся русская верхушка, переселившаяся в Москву, — Сенат, Синод, лейб-гвардия. Однако посыпались и ошеломляющие известия: военного и морского ведомства праздничные хлопоты не коснулись. Перемирие истекло, и в Финляндии заговорили пушки. Из Франции к Шетарди летели громы и молнии: что творится? Русские просили о посредничестве, а сами возобновили войну! Но Бестужев развел руками. Какое посредничество? Мы в посредничестве Франции не нуждаемся. Речь шла только о «добрых услугах». Вы что-то неправильно поняли.

В Успенском соборе Кремля Елизавета пышно венчалась на Царство. На два месяца покатилась непрерывная череда праздников, в честь коронации сыпались награды. Не забыла императрица и Бестужева, возвела в графское достоинство, добавила под его начало российскую почту. Впрочем, самые щедрые пожалования обрушились на Алексея Разумовского. Уже не только фаворита, где-то в это время Елизавета тайно обвенчалась с ним в Знаменской церкви подмосковного села Перово. Инициаторами были духовник царицы протоиерей Федор Дубянский и Бестужев [9, с. 317–319]. Он был глубоко верующим — но и себя не забывал, в лице Разумовского приобрел мощную опору.

А пока в Москве бурлили торжества, в Финляндии корпус Ласси лупил шведов. С моря его прикрывала и сопровождала эскадра адмирала Головина. Пустили в ход и козырную карту Бестужева, отплатив противнику его же монетой. Распространяли воззвание — если финны захотят создать отдельное королевство, мы поддержим. А королем будет Карл Петер Ульрих, общий потомок Карла XII и Петра I. Началось массовое дезертирство финнов из шведской армии.

Отступающих неприятелей оттеснили к Гельсингфорсу (Хельсинки), и они капитулировали. При этом 7 тыс. финских солдат принесли присягу служить Елизавете. Для Шетарди это стало крахом. Его обвинили, что он ввел в заблуждение собственное правительство, отозвали во Францию. Правда, Елизавета не забыла его услуг. На прощанье обласкала, завалила дорогими подарками. А русские уже заняли всю Финляндию. В Або (Турку) созвали ландтаг из делегатов местных сословий. Они постановили отделиться от Швеции, сделать финский язык государственным, пригласить к себе королем Карла Петера Ульриха.

Швеция была в полной панике. Спорили, что делать. Решили объявить Карла Петера Ульриха наследником своего престола, вот и останется Финляндия в составе Швеции. Да и для торга на переговорах можно было использовать родство своего наследника с императрицей. Но Елизавета опять опередила. В ноябре 1742 года организовала переход племянника в Православие. Карл Петер Ульрих превратился в Петра Федоровича, был официально провозглашен наследником российского престола и подписал отречение от прав на шведскую корону.

Вырабатывая условия мира, Бестужев настаивал — для нашей страны важно максимально ослабить Швецию. Забрать у нее если не всю Финляндию, то значительную ее часть. Но и враги России разобрались, кто же рушит их замыслы. Ближайшим наперсником царицы оставался Лесток. Вместо уехавшего Шетарди платить ему стал французский поверенный в делах д’Алион. Они привлекли в альянс и алчного Брюммера, гофмаршала наследника.

В это время умер старый и давно уже недееспособный канцлер Черкасский, на его место явно выдвигался Бестужев. Но группировка Лестока и Брюммера взялась усиленно под него копать, чтобы вообще сместить. А французское правительство поставило им задачу свести шведские потери в войне к минимуму, и они уговаривали государыню мириться на самых мягких условиях. Не злить соседей, не закладывать вражду на будущее. Вместо этого включить в требования, чтобы шведы избрали наследником Адольфа Фредерика — любекского князь-епископа, дядю Карла Петера Ульриха. В Стокгольме на троне сядет родственник нашего наследника, и Швеция повернет к дружбе.

Бестужев доказывал, что это бессмысленно — в Швеции была конституционная система. Вся власть принадлежала риксроду (совету аристократов) и риксдагу (парламенту), король не играл никакой роли. Но партия Лестока и Брюммера под дудку д’Алиона оттесняла вице-канцлера от трона, порочила в глазах императрицы. А недостатков у него хватало: пил сверх меры, крупно играл, ходил неопрятным. Да и денежки у иностранцев брал так же, как они (но только у тех, альянс с которыми считал выгодным для России, — у Англии, Австрии).

Нет, Елизавета все же оценила, сколько пользы ей уже принес Бестужев. Отдала ему международное ведомство, хотя и в канцлеры не произвела, оставила в ранге вице-канцлера. Но насчет условий мира поддалась уговорам наперсников. Идеей «королевства Финляндии» пожертвовала. Шведы избрали своим наследником Адольфа Фредерика. А Россия вернула им почти всю Финляндию, забрала лишь небольшую часть до реки Кюмень с крепостями Вильманстранд, Фридрихсгам и Нейшлот.

Ну а Англия, готовясь вступить в войну, предложила союзный договор России. Бестужев активно поддержал его. Однако у британцев было уязвимое место на континенте — в Германии английскому королю принадлежало княжество Ганновер. Прямо под боком у Пруссии. В Лондоне прикинули, как бы обезопасить свои владения, нейтрализовать Фридриха. Предложили и ему оборонительный союз. За это британцы нажали на Австрию, чтобы мирилась с Пруссией, шла на уступки. Марии Терезии деваться было некуда. Фридриху уже не временно, а насовсем отдали Силезию, добавили графство Глац. Прусский король изображал, будто удовлетворился полученным жирным куском, вышел из войны. Но высматривал, отслеживал ситуацию, сулящую ему новые призы.

Союз с Англией он оценивал со своей точки зрения — обезопасил Пруссию с моря. А с севера-то над ней нависала Россия, способная сорвать любые его замыслы. Фридрих поручил своему послу в Петербурге Мардефельду заключить с ней такой же союз, как с британцами, считал его настолько важным, что предлагал даже скрепить браком российского наследника с собственной младшей сестрой Луизой Ульрикой. Король вообще не жалел усилий, чтобы расположить Елизавету к дружбе. Одним из первых признал ее законной императрицей, послал ей высшую награду Пруссии, орден Черного орла.

Бестужев решительно выступил против альянса. Он уже раскусил Фридриха как циничного хищника, который будет лишь использовать заключенные договоры для дальнейшей агрессии. Но Мардефельда поддержали Лесток, Брюммер — и французы присоединились, проплачивали. Хотя Фридрих и нарушил союз с Людовиком XV, однако французские министры, как и Бестужев, прогнозировали, что замирился он ненадолго. А кроме того, в Версале возник план за «прусскую ниточку» оторвать Россию от Австрии, перетянуть на свою сторону.

На Бестужева давили и с другой стороны — его британские партнеры. У них-то были собственные интересы, и они настаивали, чтобы наша страна присоединилась к англо-прусскому альянсу. Скрепя сердце, вице-канцлер все же подписал оборонительный союз с Фридрихом. Только российские обязательства всячески урезал. Брак наследника с королевской сестрой вообще из соглашений исключил. Оговорил, что этот вопрос надо решать отдельно. Тем не менее, австрийская Мария Терезия очень возмущалась, она тоже представляла: Фридрих связывает руки русским ради захватов ее владений. Своего посла Ботта, не сумевшего помешать заключению договора, она отозвала, перевела из Петербурга в Пруссию.

Но переговоры так или иначе коснулись женитьбы наследника. А об этом и сама Елизавета задумывалась, обсуждала с приближенными. Чтобы соответствовать стандартам династических браков, девушка должна была принадлежать к венценосной семье — короля, герцога, владетельного князя. Ее выбор должен был сочетаться с международной политикой России. Кроме того, набожная императрица не допускала вариантов, чтобы жена наследника осталась не православной. Из-за этого католички практически исключались. Они редко соглашались менять веру, в отличие от протестанток. Впрочем, даже с учетом всех требований кандидаток хватало в Германии, в россыпи мелких государств. Составлялись списки невест, и Фикхен в них попала. Хотя ни она, ни ее родные об этом еще не подозревали.

В 1742 г. Елизавета послала в Пруссию своего личного доверенного, камер-юнкера Сиверса. Он должен был передать Фридриху «ответ» на орден Черного орла — высший российский орден Святого апостола Андрея Первозванного. Но получил и тайное поручение «посмотреть» невест. В Берлине он узнал, что там как раз находится Иоганна с 13-летней дочкой. Сиверс навестил их. Мать растерялась, из кожи вон лезла, принимая неожиданного посланца императрицы. А тот как бы между прочим попросил взглянуть на Фикхен.

Иоганна до сих пор ставила дочь очень невысоко и опять унизила ее. Девочку в это время причесывали, чтобы появиться при дворе, взбивали волосы по тогдашней моде. Мать вывела ее перед гостем «наполовину причесанной, как была» — лохматой и неопрятной. Дескать, сами видите, что с такой взять! Тем не менее Сиверс остался удовлетворен, даже попросил портрет Фикхен, показать в Петербурге. Его визит оценила не Иоганна, а король. Он-то просчитывал разные варианты политических игр. Распорядился изготовить портрет у лучшего берлинского художника Пейна. Позаботился и повысить статус потенциальной невесты — произвел ее отца в фельдмаршалы.

Правда, было одно «но». Невесте наследника полагалось быть из семьи владетельного князя. А Кристиан Август был лишь военным, никакого княжества у него в помине не было. Хотя и эта проблема очень вовремя снялась. 7 ноября 1742 г. умер бездетный двоюродный брат отца Иоганн Август, князь Цербста. Кристиан Август вместе со старшим братом Иоганном Людвигом «напополам» унаследовали крошечное княжество. Исполнилась мечта Иоганны — из Штеттина семья переехала в Цербст, в собственный замок (тоже «напополам») с Иоганном Людвигом.

Доходы от таких владений были слишком ничтожные. Отец ради заработка остался на прусской службе. А у Фикхен такой образ жизни напрочь стер чувство дома, родины. Из детского привычного Штеттина — разные города, государства, разное окружение, разные наречия немецкого — и общий язык аристократического общения, французский. Теперь и Штеттин сменился на Цербст, где она так же бывала урывками, между разъездами матери. Какое-то постоянство девочка могла найти только в себе, строила свой внутренний мир — и оказалась готовой переместить его в мир иной державы, иного народа.

Встрече с Сиверсом, даже догадавшись о ее смысле, семья поначалу не придала особого значения. Все же понимали, для наследника собирают портреты разных кандидаток, их могут быть десятки. Куда уж замухрышке Фикхен из микроскопического княжества? А в том, что дочь в подобном ряду будет последней, мать была убеждена и продолжала внушать ей самой.

Фридрих рассуждал иначе. Кандидатуру собственной сестры он снял сам. Нашел ей более эффективное применение — когда Россия протолкнула в шведские наследники любекского Адольфа Фредерика, безвольного и аморфного. Фридрих быстренько сосватал за него боевую и энергичную сестренку. Уж она-то возьмет в оборот будущего шведского короля с пользой для Пруссии. А для России Фридрих счел очень неплохим вариант Ангальт-Цербстской княжны. Его шпионка Иоганна займет видное место при дворе. Будет руководить и дочкой, а со временем та сама станет агентом влияния, направляя в нужную сторону наследника, потом и монарха. Мардефельду в Петербург были отправлены соответствующие инструкции. Но продвигать Фикхен в невесты требовалось не напрямую, не от лица Пруссии, а через голштинцев, через Брюммера и его команду.

Политика закручивалась вокруг женитьбы молодых людей, еще ничего не о том не знающих — а определялась эта политика положением на фронтах. В 1743 г. оно резко изменилось со вступлением в войну Англии. Британский флот сорвал перевозки испанских войск, заставил замириться Неаполитанское королевство. Британское золото перекупило Сардинского короля и саксонского Августа III, они перешли на сторону Австрии. Британские контингенты всадились и в Нидерландах. К ним присоединилась голландская армия. Теперь стало туго французам, и… они зазывали снова вступить в войну Фридриха, сулили субсидии и все, что он пожелает.

А в Петербурге как правительство Людовика XV, так и прусский король видели первостепенной задачей свалить Бестужева, мешающего повернуть Елизавету в русло собственных планов. Он по-прежнему гнул линию в сторону Австрии. Доводил до государыни недостойные шаги Франции, Пруссии. Спохватилась и Мария Терезия. Хоть и с запозданием признала Елизавету законной государыней. Признала и ее титул императрицы — а это для Габсбургов была очень серьезная уступка. Франция со времен Петра I так и не признавала за русскими монархами императорский титул.

Царица смягчалась, началась отработка союзного договора. Но все усилия Бестужева неожиданно обрушил… австрийский посол Ботта. Уже уехавший в Пруссию! Он был горячим итальянцем, бравым военным, а вот дипломатом оказался никаким. Идеализировал Анну Леопольдовну, забывая, что при ней российскую политику направляли не друзья Австрии Антон Ульрих и Остерман, а саксонский эмиссар Линар. Злился, что при Елизавете отношения между державами ухудшились.

При себе он эмоции не держал, крутился среди недовольных императрицей. А таковые собирались у Натальи Лопухиной. Эта дама враждовала с Елизаветой еще при Петре II, Анне Иоанновне, Анне Леопольдовне. Распускала про нее сплетни, доносила. Сама же была любовницей всемогущего гофмейстера Левенвольде, обеспечивая через него блага для мужа и детей — ее прозвали «пройдохой блудодейной». Елизавета и Левенвольде сослала, и у его пассии отобрала пожалованные Анной Леопольдовной имения, уволила мужа генерал-поручика, сына удалила от двора и понизила в чине.

У Лопухиной такие же обиженные перемывали кости государыне. А Ботта перед отъездом в Пруссию объявил, что считает делом чести освободить «принцессу Анну», уверен в помощи Фридриха — женатого на сестре Антона Ульриха. Оппозиционные дамы, офицеры и чиновники воодушевились. Обсуждали, как освободить свергнутых правителей. А когда Пруссия начнет войну за них — агитировать солдат переходить к противнику.

Через доносчика этот клубок раскрылся. Дальше болтовни дело не дошло — но налицо были нарушение присяги, оскорбление величества, заговор, хоть и не успевший реализоваться. А особенно возрадовались Лесток, французский и прусский послы, когда в кружке Лопухиной и Ботта обнаружилась Анна Бестужева. Жена брата ненавистного вице-канцлера. И сам он дружески встречался с Ботта! Д’Алион восторженно доносил: «Наконец наступила минута, когда я могу насладиться счастием погубить или по крайней мере свергнуть Бестужева».

Но с этим вышел прокол. Брат вице-канцлера Михаил был женат на Анне Ягужинской-Головкиной всего два месяца. Ее дружбы с Лопухиными не разделял, не бывал у них, а от супруги сразу отрекся. Никаких показаний против вице-канцлера добыть тем более не удалось. Его контакты с австрийским послом не выходили за пределы обязанностей. Из арестованных 8 человек были приговорены к смерти. Четверым царица заменила казнь на битье кнутом с урезанием языков, остальным плети, разжалования в матросы, ссылки.

На международных делах «бабий заговор» круто аукнулся. Наивный Ботта совершенно впустую строил надежды на Фридриха. На родство жены ему было плевать — король с ней даже не общался. Зато он ухватился за возможность вбить клин между Австрией и Россией, самому подольститься к Елизавете. Потребовал от Вены отозвать Ботта из Пруссии. Русской царице передал совет: Анну Леопольдовну с родными заслать «в такие места, чтоб никто знать не мог, что, где и куда оные девались, и тем бы оную фамилию в Европе совсем в забытое привесть». Напуганная заговором Елизавета оценила «дружбу» и совет исполнила. После годичного заключения в Динамюнде низложенное семейство перевели сперва в Ранненбург (Липецкая обл.), а потом в Холмогоры. Малолетнего бывшего императора Ивана Антоновича отделили от родных, запретили называть по имени.

А вот у Марии Терезии на требование Елизаветы наказать Ботта (что он действительно заслужил глупой болтовней) взыграло самолюбие. Она стала выгораживать посла, ссылалась на его прежние заслуги, на возможную клевету. Но у царицы такая защита нашкодившего дипломата вызвала подозрения, что замыслы заговора были не его собственной инициативой — а указаниями венского правительства и двора. Вместо сближения с Австрией чуть не дошло до полного разрыва.

На этом опять пробовала сыграть Франция. В Россию вторично направили Шетарди с секретной миссией — использовать его личное влияние на Елизавету, втянуть в союз с Людовиком и Фридрихом. У д’Алиона не получилось свалить Бестужева — может, у него получится. Хотя и русская дипломатия работала квалифицированно. От посла во Франции Кантемира Бестужев узнал о планах Версаля, «потаенной» миссии Шетарди.

Окружение императрицы контролировали враги вице-канцлера, но он нашел союзника среди любимцев Елизаветы — Михаила Воронцова. Этот ограниченный хлыщ возвысился женитьбой на двоюродной сестре государыни Анне Скавронской, государственных дел никогда не касался. Ему польстило, что Бестужев обращается к нему за покровительством. И он, ноль без палочки, становится важной политической фигурой. Вице-канцлер, умело подбирая материалы, стал доводить их до Елизаветы через Воронцова.

К появлению Шетарди императрица оказалась подготовленной. Встретила его приветливо, но и насмешливо, от любых разговоров о политике ловко уклонялась. А следующий раунд борьбы с Бестужевым как раз и разыгрался вокруг выбора невесты для наследника. Вице-канцлер успел возобновить союз с саксонским Августом III, воевавшим уже на стороне Австрии. Вот и в невесты Бестужев советовал дочку Августа, Марию Жозефу Каролину Элеонору Франсуазу Ксаверию. Не вышло. Императрица подоплеку раскусила и девицу отвергла — ее мать приходилась кузиной австрийской Марии Терезии.

В противовес Брюммер и Лесток рекламировали Фикхен. Дескать, она из того же Гольштейн-Готторпского дома, который Елизавета уже как бы взяла под покровительство. Троюродная сестра нашего наследника. Ее мать — сестра Адольфа Фредерика, будущего шведского монарха. Для государыни оказался особенно привлекательным другой фактор. Род достаточно знатный, а княжество нулевое, на нашу политику никакого влияния оказывать не будет [10]. Сентиментальная царица вспомнила и о том, что это племянница ее собственного жениха, не дожившего до свадьбы. Казалось, что породниться-то будет не случайным — косвенным образом исполнится воля покойной матери, желавшей брака Елизаветы и Карла Августа.

А 14-летняя Фикхен расцвела. Превратилась из угловатого подростка в симпатичную девушку — чего Иоганна упорно не замечала. В 1743 г. они гостили у бабушки в Гамбурге, и появился новый визитер из Петербурга. Николай Корф, особо доверенное лицо императрицы и даже родственник — он, как и Воронцов, был женат на одной из двоюродных сестер Елизаветы, графинь Скавронских. Ему государыня поручала самые важные и деликатные задачи, именно он вывез из Голштинии Карла Петера Ульриха. Иоганну с дочерью он навестил уже не «попутно», а разыскал целенаправленно. Пожелал увидеться с Фикхен, повторно заказал ее портрет.

О цели умалчивалось, но она была прозрачной. Ведь было же очевидно, что Корф действует по приказу императрицы. Девушке очень льстило такое внимание. Посланец уехал, а Фикхен… чуть сама не растоптала собственные перспективы. Самоутверждалась, что она-то красивая, милая, притягательная для мужчин. А в Гамбург заглянул один из ее многочисленных дядюшек Георг Людвиг. На 10 лет старше ее, красивый, веселый. Гувернантка Бабет первая заметила, что его любезности к племяннице перерастают в ухаживание. Забила тревогу, однако мать проигнорировала. По сути, молчаливо поощряла двоюродного брата.

Интерес к Фикхен из Петербурга для нее оказался непонятным и неприятным. Она сама была еще 30-летней красавицей, а в центре внимания оказалась вдруг ее нелюбимая дочь, вызывая противодействие и ревность. Для Фикхен мать готовила как раз такую партию — выдать ее за мелкого князька, вполне по ее уровню. А у дочери вскружилась голова от первого увлечения. Взыграл и протест — доказать матери, насколько та ее недооценивает. Со стороны дядюшки дошло до объяснения в любви, он попросил руки. Фикхен, запутавшись в вихрях новых для нее чувств, дала согласие. Из Гамбурга она уезжала, задрав нос — и верила, будто утерла его матери.

Но браки в знатных домах были делом не быстрым. Предстояли обсуждения приданого, составление договора. Потом помолвка. И уж дальше венчание. Эти этапы не успели осуществиться. На Рождество семья собралась в Цербсте — теперь он стал их «родовым» замком. А 1 января 1744 г. мать получила письмо из Петербурга от Брюммера. Он по личному указанию императрицы звал Иоганну со старшей дочерью, не теряя времени, прибыть в Россию. О причинах предлагал догадаться самой и всячески впячивал собственные заслуги в этом деле. Ссылался и на прусского короля, «посвященного в тайну». Ну а для слишком непонятливых через несколько часов примчалась эстафета от Фридриха с разъяснениями: «При том уважении, которое я питаю к вам и к принцессе, вашей дочери, я всегда желал приготовить для нее какое-нибудь из ряда вон входящее счастье. Вот мне и пришло в голову, нельзя ли было бы обвенчать ее с кузеном третьей степени, русским великим князем».

В замке известия вызвали переполох. И мать была вовсе не в восторге ни от поездки в неведомые края, ни от той роли, на которую выдвигается совершенно недостойная, по ее убеждению, Фикхен. А отец был вообще в шоке. Для него, твердого лютеранина, была неприемлема сама мысль о смене дочерью вероисповедания. Екатерина II в мемуарах впоследствии утверждала, будто переломила настроения родителей она сама. Налетела на мать: «Если действительно ей делают подобные предложения из России, то не следовало от них отказываться, что это было счастье для меня». Иоганна возражала: «А мой бедный брат что скажет?» Фикхен смутилась, но парировала: «Он может только желать моего благополучия и счастья» [1, с. 75].

Хотя в ее влиянии на решение родителей можно усомниться. До сих пор ее не слишком-то слушали. А вот Фридрих был начальником как для отца, так и для матери. Стоит отметить «странную» особенность. Оба письма были адресованы не главе семьи, а Иоганне. И оба напоминали не предложения сватовства, а приказ, хоть и выдержанный в галантных тонах. Что ж, король знал, кому адресовал его. Отец в случае категорического возражения мог бы выйти в отставку. А для матери ее положение при берлинском дворе было жизненно важным. Уж какие аргументы она использовала для уговоров мужа, неизвестно, но 4 января дисциплинированно доложила королю: «Князь дал согласие. Самая поездка, в настоящее время года действительно опасная, меня нисколько не страшит».

Теперь каждый день посыпались депеши из Берлина и Петербурга — поторопиться. Семья собиралась лихорадочно. Впрочем, Иоганна видела главным действующим лицом себя. Читала письма-приказы, отдавала распоряжения, отбирала наряды. Для дочери наскоро взяли лишь три платья, дюжину рубашек и несколько пар чулок. Через неделю выехали в Берлин. Причем здесь под предлогом «тайной миссии» мать вообще не пустила Фикхен ко двору. Ринулась туда сама. Фридрих принял ее с глазу на глаз. Дал исчерпывающие инструкции, принятые ею с энтузиазмом.

Но король пожелал увидеться и с дочерью. А Иоганна настолько занеслась в роли доверенного эмиссара короля, что делиться ею с Фикхен никак не желала. Она отговорилась, что дочка больна. Однако у короля ума было побольше. Раскусив лукавство, он велел Иоганне прийти с Фикхен через два дня на обед к королеве. Упрямая мать даже его приказа ослушалась. Явилась одна. На новые отговорки о болезни Фридрих очень вежливо уличил ее во лжи. Иоганна даже сейчас пыталась выкручиваться, что дочь не одета. Король пожал плечами, что без нее обед не начнут, будут ждать хоть до завтра. Только тогда матерь призналась, что у ее «золушки» даже нет придворного платья.

Фридрих послал ей платье одной из собственных сестер. Дождался, встретив ее в передней. А вечером на балу Фикхен усадили за стол короля, рядом с ним. Мать — за стол королевы, а отца — с генералами и придворными чинами. Девушка робела, оказавшись рядом с монархом и слушая его «тысячу учтивостей». А он знал, что делал. Дал урок Иоганне, что с дочерью, достигшей подобного уровня, так обращаться нельзя. Очаровал девушку вниманием (и щелчком по носу матери), постарался оставить о себе самое теплое впечатление — на будущее пригодится. И русским дипломатам, агентам продемонстрировал, как он относится к невесте наследника.

16 января семья покинула Берлин. Но прусского фельдмаршала императрица (и тем более Бестужев) сочли в России лишним, о чем заранее предупредили через своего посла. Чтобы не привлекать внимания, Иоганна с дочерью должна была следовать инкогнито, под именем графини Рейнбек. Проезжая мимо Штеттина, Фикхен трогательно распрощалась с отцом. При расставании он сунул дочери записку, требовал строго хранить лютеранскую веру. Девочка обещала, заливаясь слезами. Они виделись в последний раз.

Этот резкий переход из грязи и убожества в атмосферу яркого праздника ошеломил Фикхен. А как кружило голову, что встретивший их праздник предназначен именно для нее! И он не завершался. От Риги уже лежал снег. Погрузились в царские сани с удобными теплыми кибитками, с многочисленной свитой в три дня домчались до Петербурга. Елизавете в это время вздумалось пожить в Москве. Как обычно, с императрицей туда перебрались и весь двор, правительственные учреждения. Но часть сенаторов оставалась в столице, для Фикхен с матерью и здесь организовали торжественную встречу.

Однако Иоганне напомнили и о тайной миссии. Когда ехали по улицам через толпы приветствующего, радостного народа, секретарь прусского посольства Шривер бросил в экипаж записку. В ней был перечень российских политических и придворных фигур с краткими характеристиками, степенью их близости к государыне [11, с. 77]. В Петербурге предстоял трехдневный отдых. Елизавета приготовила им одежду — представляла, что наряды гостий из Цербста могут быть бледноваты для ее двора. Фикхен получила такое платье, о каком никогда и мечтать не смела. 30 лет спустя подробно описывала его, настолько сильным было тогдашнее впечатление. Впрочем, ждали их не только платья. Прусский посол Мардефельд и Шетарди специально задержали отъезд в Москву. Повидались, пошептались с Иоганной. А первое задание оговорил ей еще Фридрих в Берлине — посодействовать падению Бестужева. Теперь уточнялись ее функции, методы, связи, кто при дворе является союзником.

Из Петербурга выехали целым поездом из трех десятков саней. И здесь-то не было уже никакой речи о трудностях. Остановки и изысканная еда в путевых дворцах императрицы. Наезженный тракт и собирающиеся к нему крестьяне — хоть мельком глянуть на невесту наследника, на ее пролетевший экипаж. А Фикхен открывала для себя не только новую страну, а будто новый мир. Необозримые пространства, великолепие природы, приветливые люди. И колоссальное могущество царицы — девочка буквально ощущала его во всех встречах, в обеспечении их поездки.

В Германии она не оставила ничего дорогого и близкого, кроме отца и гувернантки. По нескольку раз за год меняла обстановку и окружение. А сейчас Россия влюбила ее в себя. Рождалось желание принадлежать к этому миру. Соединиться с ним, стать по-настоящему «русской», чтобы он стал и ее миром. На последней станции перед Москвой встречал знакомый — Сиверс. Здесь дамам предстояло переодеться к встрече с государыней. 9 февраля упряжка из 16 великолепных лошадей пронеслась по вечерним улицам ко дворцу Анненгоф.

В вестибюль вышел Лесток. Появился Брюммер с юным наследником. Тот отбарабанил вычурное заученное приветствие. Но Фикхен даже не успела толком разглядеть будущего мужа — позвали в государыне. Повели через анфиладу залов, мимо выстроенных кавалеров и дам. Императрица поразила девочку красотой и величием. В роскошном серебряном платье, в сверкании бриллиантов. Ошеломило и осознание: ее саму привезли на такую же роль, будущей императрицы. Елизавета надолго стала для нее идеалом.

Она оказалась и ласковой, обаятельной. Обняла путешественниц. Всплакнула, заметив их сходство с покойным своим женихом. На благодарности за ее милости ответила: «Все, что я сделала для вас до сих пор, — ничто в сравнении с тем, что я еще намерена сделать для вашей семьи». Елизавета была довольна. Ее приказ выполнили, доставили дам четко в назначенный срок. На следующий день праздновали 16-летие наследника, и государыня возложила на Фикхен и ее мать красные ленты ордена Святой Екатерины. Это уже был знак — невеста выбрана: женского ордена России удостаивались дамы из императорской семьи.

Выделили и покои во дворце, солиднейшее содержание, слуг. Для Фикхен сразу назначили троих учителей. Русский язык ей преподавал академик Василий Адодуров. Танцы — выдающийся балетмейстер Ланде. Православие — ученый богослов архимандрит Симон (Тодорский), он наставлял Закону Божьему и наследника. И вот с ним не возникло никаких казусов в отличие от пастора Вагнера. Отец Симон был умелым педагогом. Много общался с протестантами, сам окончил университет в Галле. Начал с догматики, общей для православных и лютеран, а уж потом тонко объяснял различия.

Однако новая жизнь, которая только начала открываться для девочки, чуть сразу же не оборвалась. В стремлении поскорее стать «русской» она пылко накинулась на изучение языка. Уроками не удовлетворялась. Вскакивала ночью с кровати, в рубашке босиком ходила по комнате, заучивая слова. Ее прохватило. Миновало лишь 10 дней после приезда, Иоганна с дочерью собирались на обед к наследнику, и Фикхен вдруг заколотил озноб. Ее уложили в постель, и от жара она потеряла сознание.

Врач определил плеврит. Пять дней лечил какими-то примочками, они не помогали. Императрица была в отъезде по монастырям. Примчалась с лучшими лейб-медиками, приказала пустить кровь — в те времена это считалось панацеей при всех болезнях. Фикхен стойко выдержала процедуру, и Елизавета подарила ей бриллиантовые серьги с бантом. Хотя кровопускания лишь ослабляли организм, 19 марта стало совсем худо, и врачи уже надежды не давали. Иоганна предложила позвать пастора. Но девушка неожиданно попросила пригласить отца Симона.

Это одним махом вознесло ее в глазах императрицы и всех русских. В литературе пожелание Фикхен нередко объясняют расчетливым умом, ход-то получился крайне выигрышным. Но предполагать подобные игры в мучениях, в полузабытьи на грани смерти, было бы совершенно нелепым. Истинные причины сумела очень хорошо вскрыть кандидат исторических наук Ольга Елисеева. Всплывали запугивания пастора Вагнера, картины ада, настолько впечатлившие Фикхен. У лютеран исповеди нет, пастор лишь напутствует умирающего. А причастие — чисто символическое воспоминание о Тайной Вечере. Оно совершается изредка, взрослыми, и девочка у причастия еще не была. У православных же это — Таинство соединения с Христом. Отец Симон успел объяснить, что в нашей вере предсмертная исповедь и причастие освобождают от грехов, спасают душу. Вот девочка и потянулась к священнику. Очевидно, не только побеседовала, а упросила исповедовать и причастить ее. И тем самым уже приобщилась к Православию [2, с. 38–42].

Но и состояние ее после этого стало улучшаться! У нее, по собственным воспоминаниям, лопнул внутри какой-то «нарыв», она отхаркивала гной и мокроты, жар спал. Только кровопускания (а их производили 16 раз) совершенно измотали ее. Она еще и находила в себе силы шутить, чтобы ей вместо потерянной немецкой крови перелили русскую — молва об этом тоже расходилась при дворе. Фикхен научилась извлекать и другую пользу в своем положении. После процедур лежала обессиленная. Приставленные дамы, считая ее спящей, чесали языки о придворных событиях — и девушка училась, узнавала много нового для себя.

А вот мать во время ее болезни проявила себя отвратительно. Всюду вмешивалась, командовала, перессорилась с врачами и камеристками. В конце концов Елизавета удалила ее от дочери, запретила находиться в ее комнате. Фикхен пролежала 27 дней. Исхудала, осунулась, была бледной, поредели волосы. 21 апреля ей исполнялось 15 лет, и приходилось выйти на торжества по этому поводу. Елизавета прислала ей банку румян и велела нарумяниться в виде исключения (при дворе такой косметикой не пользовались). Однако молодость брала свое, здоровье восстанавливалось — и внешность тоже.

Но и в дальнейшей подготовке невесты мать наломала дров. Предстоял официальный переход в Православие, а Иоганна закинула удочки, чтобы дочери разрешили остаться лютеранкой. Ссылалась на прецедент принцессы Шарлотты — супруги сына Петра I Алексея. Подобные запросы Елизавета отмела. Однако Иоганна заупрямилась. Вероятно, видела в этом свой долг на службе лютеранской Пруссии. Не осмеливаясь открыто возражать императрице, стала ссылаться на дочь. Дескать, это она не хочет отступаться от родной веры, дала обещание отцу, страдает, мучится.

Ничего подобного и в помине не было. С родной верой у Фикхен издавна были проблемы в отличие от уроков отца Симона. Позже она называла «лютеранский обряд» «самым суровым и наименее терпимым» [12, с. 254], а в России пришла к убеждению, что «венец небесный не может быть отделен от венца земного» [11, с. 78–79]. Единственное, что ее смущало, — как смягчить удар для отца. Но она попала в трудное положение: привычка во всем повиноваться матери укоренилась в ней прочно.

Но тут уж забил тревогу безбожник Фридрих. Подключил все силы своих дипломатов. Лично писал Иоганне: «Мне остается только просить Вас победить в Вашей дочери отвращение к православию» — о чем ему переполошенно доносил Мардефельд. Убеждать Фикхен взялся и юный наследник (под диктовку Брюммера). К ней прислали пастора прусского посольства: доказывать, что лютеранская и православная вера почти одно и то же, а заодно разрешить от обещания отцу. Конечно же, «уговорили». Да и мать осознала, что проявила неуместное рвение.

Ее подправили, чтобы лучше занялась делом, помогла Шетарди нанести удар по Бестужеву. Иоганне ставилась задача обеспечить французу конфиденциальную аудиенцию у государыни. А там он предложит сделку о признании императорского титула Елизаветы Людовиком XV в обмен на отставку Бестужева. Сделку заведомо фальшивую, французское правительство снабдило Шетарди таким документом с подписью короля — но без подписи канцлера и государственной печати, наедине-то царица не заметит, что по законам Франции документ недействителен. Личные покои Иоганны превратились в салон, где собирались враги вице-канцлера. Сверкал французской галантностью Шетарди, перемывались сплетни.

Но и Бестужев о нависшей над ним угрозе знал. Он же, кроме международных дел, возглавлял почтовое ведомство. Перлюстрировал корреспонденцию, в том числе дипломатическую. Она использовала шифры, однако вице-канцлер привлек талантливого математика академика Гольдбаха и читал все донесения Шетарди. Ему очень бы хотелось ознакомиться и с перепиской прусского посла. Да только Гольдбах был евреем из Пруссии, работать против нее категорически отказался. Хотя и Шетарди писал о своих связях с Иоганной, Лестоком. И они ему писали…

Зная характер Елизаветы, Бестужев не спешил козырять перед ней полученными сведениями. Он подготовил бомбу из 69 писем — подборку цитат Шетарди о самой императрице. Что из-за ее «тщеславия, слабости и опрометчивости с ней невозможен серьезный разговор». «Елизавете нужен мир только для того, чтобы использовать деньги на свои удовольствия, а не на войну, главное ее желание — переменить четыре платья за день, а потому видеть вокруг себя преклонение и лакейство. Мысль о малейшем занятии ее пугает и сердит». Были и такие ее характеристики: «Лень, распущенность, любовь к наслаждениям…» Ознакомившись с подобными оценками «старого друга» (составленными для Европы, для французского короля, двора, правительства!) царица страшно разгневалась.

Хотя смолчала, отреагировала не сразу. В мае собралась в паломничество в Троице-Сергиев монастырь. У Елизаветы это протекало своеобразно. Сопровождал ее весь двор. Царица добросовестно шагала пешком, сколько осилит. Дальше ждали кареты. Отвозили обратно в Москву или в разбитый в живописном месте городок полевых шатров, где были накрыты столы, приготовлен ночлег. А на следующий день кареты подвозили к тому же месту, где забрали государыню накануне, и поход возобновлялся. Вместе с сотнями придворных шагали и наследник, и Фикхен с матерью. Девушка снова постигала для себя Россию, ее поля и леса, незнакомые обычаи.

Но Шетарди, однажды уже побывавшего в таком богомолье и возлагавшего на него большие надежды, на этот раз неожиданно не пригласили. В отсутствие царицы к нему явился начальник Тайной канцелярии Ушаков с чиновниками. Предъявил предписание: в 24 часа выехать из Москвы и покинуть Россию. Ошарашенный француз заикнулся о причинах — Ушаков ткнул носом в его же тексты. Шетарди спал с лица. Понял, что Елизавета с ним обошлась очень мягко. Посланником он был неофициальным, без верительных грамот. Мог бы загреметь и в застенки. Но до границы он поехал под арестом, с вооруженным конвоем.

А Иоганна с дочерью добрались до лавры. Наследник Петр (обычно его называли просто титулом, «великий князь») почти постоянно находился с ними. Он с детства был лишен общения со сверстниками и в лице Фикхен нашел «подружку». Болтал с ней напропалую, возились в играх. Девушка была более умной и развитой, но считала долгом сближаться, подстраиваться к его уровню. Хотя иногда его признания коробили и шокировали — например, что он был влюблен в одну из фрейлин, сосланных по делу Лопухиных. Ухаживаний, как от дяди Георга Людвига, Фикхен от великого князя не видела. Но по указаниям Брюмера он периодически говорил, что девушка ему нравится, что «не хочет никого», кроме нее.

И в лавре великий князь зашел в выделенные ей с матерью покои, щебетали ни о чем. Внезапно появилась Елизавета, позвала Иоганну в другую комнату. Следом промчался бледный Лесток. Фикхен с Петром сели на подоконник, не зная, что случилось. Шутили, смеялись. Разговор за закрытыми дверями был долгим и жарким. Лесток вывалился взмыленный. Выпалил молодым людям: «Этому веселью сейчас конец». А девушке в панике объявил: «Вам остается только укладываться, вы тотчас отправитесь к себе домой».

Лесток исчез, а Петр, недоумевая, рассуждал — если мать в чем-то виновна, то дочь здесь ни при чем. Она растерянно бормотала, что ее долг следовать за матерью. Юноша воспринял это совершенно равнодушно, и Фикхен ясно поняла: он расстанется без всякого сожаления. Однако на первый раз обошлось. Иоганну с дочкой спасла принципиальность Гольдбаха, не расшифровавшего донесения Мардефельда — а там от лица матери передавались запредельно грязные сплетни про императрицу. В итоге Иоганна получила крутую выволочку только за то, что полезла в дела, ее не касающиеся. И Лесток получил.

Государыня этим удовлетворилась. Не стала рушить сюжет, который сама же строила, с уже понравившейся ей девочкой. По возвращении в Москву, 28 июня, состоялась церемония перехода Фикхен в православие. Она прочла Символ Веры твердо, выразительно — Елизавета залилась слезами умиления. Согласно практике, утвержденной Синодом в 1722 г., девушку присоединили к Русской Церкви через таинство Миропомазания. А государыня сама дала ей новое имя и даже отчество: Екатерина Алексеевна, в честь собственной матери.

А назавтра, 29 июня, был праздник святых Петра и Павла, именины наследника. К этому дню царица приурочила обручение. Молодые обменялись кольцами, были объявлены женихом и невестой с соответствующим утверждением «золушки» из Цербста в государственной иерархии. Но и подковерная схватка за влияние на Россию не прошла бесследно, и стало ясно, кто в ней победил. На праздничном обеде обер-церемониймейстер по привычке обратился к «всесильному» Лестоку, в каком порядке рассадить иностранных дипломатов. Тот столь же привычно распределил и доложил государыне. Но она отчитала приближенного по первое число: что будет, если дипломаты вздумают лечить людей? Так почему медик суется в международные дела? А Бестужев по случаю обручения наследника наконец-то был возведен в ранг канцлера, получил богатые имения. Вице-канцлером царица поставила помогавшего ему Михаила Воронцова.

Фикхен-Екатерине при переходе в новый для себя статус оставалось только схитрить перед отцом, смягчить удары для него. Об обращении в Православие написала ему постфактум, когда дело уже совершилось и что-либо предпринимать было поздно. Дескать, царица назначила день внезапно, и дочка не могла его раньше предупредить. И насчет переименования сгладила, будто императрица лишь благоволила добавить к существующим именам еще одно, своей матери, выходило — Екатерина София Августа Фредерика. Но уже в следующем письме наставники, видимо, поправили ее: «Вследствие данного мне Вами отеческого благословения я приняла восточную веру». Без всякой драматизации, конфликтов. Ну а как же, благословение отца на сватовство в Россию было? Было. Отсюда вытекало и остальное. И подписать дочка не удержалась: Екатерина, великая княгиня [14]. Да, она стала русской великой княгиней! Германское детство уходило в прошлое вместе с прежними именами. И отец тоже — как ни любила его дочка, но это была уже реальность.

Такое воспитание сделало его трусливым, неуравновешенным — а трусость он маскировал грубостью, заносчивостью. Позже выяснилось, что с имиджем «военного» он с младых лет пристрастился выпивать, но спиртное сразу сносило ему голову. Добавилось и резкое изменение его статуса. Почет, дорогие вещи, избавление от наказаний. Он ошалел от вседозволенности, хулиганил. Завис в детстве, был без ума от игрушек, которых раньше не имел.

Екатерина вспоминала, что стала для него «поверенной в ребячествах», «он говорил со мною об игрушках и солдатах, которыми был занят с утра до вечера». Но она помнила науку «нравиться». Ради сближения с женихом шалила и дурачилась с ним — это не требовало усилий, ведь и ей было всего 15. Но рядом была и Иоганна. От взбучки она быстро отошла. С новым положением дочери не считалась. Командовала ею, назойливо лезла на первый план, и ее насмешливо прозвали «королева-мать». Сама вела образ жизни отнюдь не примерный, транжирила, в донесениях дипломатов мелькнуло известие о ее связи с придворным Иваном Бецким, даже о ее беременности.

А уж в поездке мать изнывала, злилась, со всеми ругалась по малейшему поводу. Однажды чуть не ударила выведшего ее из себя наследника. Екатерина, имея теперь деньги, научилась задабривать мать подарками, это действовало. И расположение жениха она старалась обеспечить подарками. Ей сказали, что русские вообще любят подарки, и она щедро задаривала горничных, приставленных к ней дам (совершенно напрасно). За это заслужила первый выговор императрицы — превысила свое содержание.

Ну а государыню в Малороссии встречали великолепные казачьи полки (хорошо экипированных было мало, и показывали одни и те же). Казачье начальство всюду организовало для нее песни, пляски. Две недели она гостила у матери Разумовского в местечке Козелец. В Киеве ее ждали пышная встреча, балы, театральные постановки. Между богомольями и увеселениями ей подали и челобитную якобы от всей Малороссии, о восстановлении гетманства. Она приняла благосклонно.

Однако ее путешествие оказалось на руку и прусскому Фридриху. В августе 1744 г. он без объявления войны отбросил договор с Австрией. Напал, когда ее силы били французов с сателлитами, легко захватил Чехию. Теперь-то и Мария Терезия опомнилась. Срочно направила Елизавете запоздалые извинения за выходку Ботта, арестовала его. А русских возмутили сюрпризы Фридриха, его называли «скоропостижным и мироломным» королем.

Бестужев начал переговоры с Австрией, Англией, Саксонией о вступлении в войну. Даже указал им, что хотела бы получить за это Россия — Восточную Пруссию. Не для себя, а обменяться с Польшей на равнозначную область в Белоруссии или на Украине. Партнеры не возражали. Хотя для решения нужно было дождаться возвращения Елизаветы. Через посланцев она предварительно соглашалась. Извинение Марии Терезии ее вполне удовлетворило — она в общем-то и хотела, чтобы гордая австриячка перестала задирать нос, даже разрешила через год освободить Ботта. А беззастенчивое хищничество Фридриха государыню шокировало, король стал для нее «Иродом».

Но возвращение Елизаветы в столицу затянулось. Когда добрались до Москвы, наследник заболел то ли корью, то ли ветрянкой. А царица пылала к нему нерастраченной материнской любовью, тоже осталась с ним. Великого князя постоянно навещала и Екатерина, ухаживала. Хотя когда Петр пошел на поправку, вынужденный не покидать помещения, то замучил ее играми в разводы караулов: «солдатами» становились лакеи, камердинеры, жених присвоил какой-то чин и невесте.

Наконец, выехали в Петербург. Но на станции Хотилово Петру снова стало худо, он свалился в беспамятстве. Лейб-медик осмотрел и велел Екатерине не подходить к нему, немедленно уезжать. По тем временам диагноз был страшный — оспа. Двинувшись дальше, девушка с матерью встретили другие сани. Императрица, уже доехавшая было до столицы, мчалась назад. Спросила у Иоганны, в каком состоянии Петр, и кучер по ее знаку рванул во весь дух.

В Петербурге Екатерина переживала, рыдала. Корила себя, что не осталась ухаживать за женихом. Ведь и ее судьба зависла на волоске. Умрет Петр — и она останется никем. А императрица полтора месяца в жалком Хотилове, в простой избе дневала и ночевала у постели племянника, лично следила за лечением. Оспой она переболела в детстве, зараза ей не грозила. Но забросить все развлечения, удовольствия, дворцовую обстановку вместе с делами — это была для Елизаветы высшая самоотверженность. Екатерина каждый день поручала Ададурову сочинять самые трогательные письма ей, справляясь о здоровье жениха, — потом переписывала собственноручно.

Императрица не отвечала. Она тоже понимала: без Петра девочка ей не нужна. Лишь когда обозначилось улучшение, написала уже как родственнице: «Дорогая моя племянница! Я бесконечно признательна вашему высочеству за такие приятные послания. Я долго на них не отвечала, так как не была уверена в состоянии здоровья его высочества… Но сегодня могу заверить вас, что он, слава Богу, к великой нашей радости, с нами» [15]. То есть, будет жить.

Хотя при встрече Екатерина с трудом узнала его. Волосы были острижены, лицо огрубело, опухло, покрылось рубцами. Девушка с трудом сдержала в себе страх и отторжение, выдавила поздравления по случаю выздоровления. Впрочем, отчасти последствия должны были сгладиться, а Екатерину переполняла радость, что ее жизненные планы не рухнули. В Петербурге с исцелением наследника снова забурлили балы, маскарады. Сам он пока не участвовал, долечивал лицо. А Екатерина примерно так же, как он, окунулась в удовольствия, которых была лишена в детстве. Наряды, танцы, завихрилась на всех праздниках.

На одном из них встретился вдруг старый знакомый, граф Гюлленборг. Он прибыл из Стокгольма, известить о браке своего наследника с сестрой прусского короля. Девочку, у которой четыре года назад он нашел «философский склад ума», граф узнал, но был разочарован ее нынешним образом жизни. Говорил, что она губит свои задатки, «ваш гений рожден для великих подвигов, а вы пускаетесь во все эти ребячества». Сокрушался, что со времени приезда в Россию она вряд ли держала в руках книгу. На вопрос, что он посоветует прочесть, назвал труды Плутарха, Тацита, Монтескье. Екатерина спорила, что граф не видит ее настоящего характера. Сама вызвалась написать ему сочинение, «Автопортрет философа в пятнадцать лет». Он ответил разбором на 12 страницах. Книги, названные им, великая княгиня заказала. Но… полистала и отложила. Они были еще совершенно не по возрасту.

Ну а пока российская верхушка жила известиями о состоянии наследника, обстановка в Европе снова переменилась. Фридриха все же заставили отступить из Чехии. А в январе 1745 г. умер баварский курфюрст и император Карл VII. Его наследник Максимилиан рассудил, что роль французской марионетки обходится слишком дорого — по Баварии фронт катался туда-сюда, она была совершенно опустошена. Отрекся от прав на императорскую корону, заключил с Австрией мир, ему взамен возвратили захваченные земли. У Франции исчез предлог поддерживать «своего» императора. Озадачился и Фридрих — без «своего» императора застолбить завоевания стало проблематично. А теперь ему еще и грозило вмешательство России.

Но когда в царском правительстве хватились, армия к войне оказалась совершенно не готовой, в казне катастрофически не хватало денег на ее снаряжение. Бестужев повел переговоры с Англией, Австрией, Голландией о выделении субсидий. И тут же включилось противодействие ему. Позиции Лестока и Иоганны теперь ослабели, но Франция и Пруссия перекупили вице-канцлера, Воронцова, чванливого и неумного, Мардефельд заплатил ему 50 тыс. талеров. А Фридрих через Воронцова напомнил Елизавете об оборонительном союзе, забросил идею выступить посредницей в заключении мира.

Царице понравилось, миротворчество выглядело богоугодным делом. Хотя прусский король, кроме прошлых приобретений, требовал «компенсации убытков» от Австрии, еще ряда областей и городов. Для этого пробовали подкупить Бестужева, сулили аж 200 тыс. талеров. Личное обращение о посредничестве прислал императрице и Людовик XV. Чтобы оно выглядело литературным шедевром, написать его поручили Вольтеру (приложившему собственные сочинения с посвящением царице). Но прусскую взятку канцлер отверг — он был своеобразным патриотом. Брал, а то и вымогал деньги лишь от тех государств, чьи интересы совпадали с российскими. А козни Людовика разоблачил. Доложил императрице, что такое же предложение о посредничестве тот сделал турецкому султану. Втягивал его в европейские разборки и… стравливал с русскими. Пускай два претендента на посредничество поспорят, поссорятся! Красноречие Вольтера пропало даром.

А для перлюстрации корреспонденции канцлер нашел других специалистов — в отличие от Гольдбаха, они дешифровали депеши Мардефельда. В них фигурировали Воронцов, Лесток, Иоганна. Правда, под псевдонимами, но мать Екатерины угадывалась однозначно: речь шла о влиянии на дочь, на наследника. У царицы к этой гостье и без того накопились претензии, да и Кристиан Август слал жене письмо за письмом, обратился и к государыне, когда же его супругу отпустят домой. Только выслать Иоганну до свадьбы Елизавета сочла все же некрасивым.

Между тем врачи из-за инфантилизма наследника, его хилого здоровья в один голос советовали отложить брак — хотя бы на год, а то и больше. Однако императрица как раз в период его болезни пережила панику. Что делать, если он умрет, не произведя потомства? А тут еще добавились проблемы с родственницей-шпионкой. Отодвигать венчание не стала. Из-за последствий оспы с большим запозданием после дня рождения устроили торжества, объявили Петра совершеннолетним.

Он чрезвычайно возгордился. Но только тем, что стал уже не номинальным, а владетельным герцогом Голштинии. Маленькая родина осталась его идеалом. В отличие от Екатерины, он так и не принял Россию, подарившую ему сказочные блага и перспективы. Прирастать к ней не считал нужным. А держать язык за зубами, оставляя мнение при себе, он попросту не умел. Откровенно насмехался над обрядами Православной Церкви, называл их «языческими». В баню отказывался ходить — говорил, что лучше умрет. По любому поводу сопоставлял русских с голштинцами, и понятно, в чью пользу [16].

Свадьбу Елизавета назначила на 21 августа. В поте лица трудились портные. Царица авансом велела выдать годичное жалованье высшим военным и гражданским чинам — чтобы смогли пошить женам и себе новые богатые наряды к грандиозным торжествам. В пекарни завозились обозы с мукой, в город гнали гурты скота — для угощения простонародья. Хотя при этом… подготовить к супружеской жизни самих молодых не удосужился никто. Екатерина, воспитанная в строгой лютеранской морали, по собственному признанию в 16 лет толком не знала, чем отличаются мужчины и женщины. Наставить ее должна была мать, но на вопросы дочери только отругала ее, сочла интерес неприличным. Лишь накануне венчания поговорила о ее «будущих обязанностях».

Петр лез пополнять знания к лакеям и слугам, ему наговорили массу скабрезностей и гадостей. Главный из «учителей», отставной драгун Румберг, внушал, что жена не должна иметь своего мнения и даже права пикнуть при муже, ее надо держать в ежовых рукавицах. Великий князь, не умевший молчать, все это вываливал Екатерине — и ему нравилось, что он вгоняет невесту в шок. Девушка уже осознала, что в браке ей счастья ждать нечего. Но… только через брак она соединялась с миром России, с мечтами о короне.

Эту корону невесте надела сама Елизавета. Вместе с ней ехала до Казанского собора под колокольный звон и гром салютов. После венчания были торжественный обед и бал в Зимнем дворце. А на площадях ломились накрытые столы для всех желающих, из фонтанов черпали вино. Петербург расцвел огнями иллюминации, небо — фейерверками. Празднества и карнавалы закрутились на 10 дней.

Кто из веселящихся людей мог знать, что 16-летней Екатерине свадьба принесла катастрофическое разочарование! Она долго ждала в постели 17-летнего супруга. А Петр робел, оттягивал, заказал себе ужин. Улегшись в кровать, принялся глупо болтать и хихикать, как бы сейчас хотелось камердинерам подсматривать за ними. Потом… повернулся на бок и спокойно заснул. Ошарашенная Екатерина так и пролежала до утра с открытыми глазами. Но и в следующие ночи повторилось то же самое! Хотя через две недели Петр принялся расписывать жене, что влюблен в фрейлину Карр. Еще и наорал на камергера, деликатно возразившего, что его супруга красивее.

Делиться с кем-либо «семейной тайной» девушка считала стыдным. Могла открыться разве что матери, но… той стало не до Екатерины. Сразу после свадьбы императрица открытым текстом объявила ей, что почтовые лошади для нее на всех станциях готовы. Иоганна упала на колени, просила прощения. Елизавета резюмировала — поздно. Лучше бы она всегда была такой смиренной. Впрочем, дала несколько сундуков дорогих подарков, 60 тыс. руб. на погашение долгов. Она ошиблась. Долги Иоганны были на 70 тыс. больше и перешли на дочь.

Какими бы ни были отношения Екатерины с матерью, ее отъезд стал для девушки ударом — она оставалась в России совсем одна. И это чувство тотчас усугубилось. Едва распрощалась с Иоганной, как у нее устроили крутую чистку горничных и камер-фрау. Ну а как же, ведь и она попала под подозрения в шпионаже. Мать должна была оставить ее вместо себя. «Молодой двор» перешел под личный контроль Бестужева, не питавшего теплых чувств к гостьям из Пруссии, и от Екатерины удаляли как раз любимиц, которых она осыпала подарками. Разве это не походило на вербовку подручных? Сами же подарки становились поводом обвинить их в вымогательстве. Старшей камер-фрау к великой княгине приставили некую Крузе с задачей следить за госпожой. Причем основания-то были. Мать действительно пыталась из Пруссии руководить дочкой, в письмах пересылать инструкции.

А Фридрих в это время совсем разошелся. Громил всех подряд, запугивал саксонского Августа III, имевшего права на корону императора, — чтобы снова перекинулся к противникам Марии Терезии, стал очередным «альтернативным». Однако курфюрст Саксонии и король Польши в авантюру не полез. Выставлять свою кандидатуру не стал. На сейме во Франкфурте императором был избран муж Марии Терезии, Франц I Лотарингский. Но тогда Фридрих ринулся на Саксонию. Раскидал ее войска, занял всю страну. Август сбежал в Польшу, взывал к России.

Елизавета колебалась, и Воронцов отстаивал «миротворчество». Но Бестужев доказывал: Фридрих день ото дня наглеет. Если горит дом соседа, надо выручать его хотя бы для собственной безопасности. Если же не выполнять свои обязательства, то «дружбу и почтение всех держав и союзников потерять можно» [17, с. 71–72, 81–82]. Царица сделала выбор — спасать Саксонию. Воронцова она вдруг принудительно отправила в отпуск за границу. Старый фельдмаршал Ласси поддержал Елизавету — прусского короля давно пора обуздать. Осенью выступать было уже поздно, и Ласси получил приказ собирать в Прибалтике 60-тысячную армию, по весне ударить на Восточную Пруссию — она лежала под боком, а Фридрих все свои силы увел в Саксонию.

Но к нему посыпались донесения о передвижении русских полков. Король поспешил выкручиваться, пока эта армия не вступила в дело. На договор с Францией запросто плюнул. Обратился к Англии, Австрии, Саксонии, предлагая мир. Британцам было выгодно погасить войну в Германии, чтобы не пострадал их Ганновер. А все силы коалиции перенацелить против Франции. Лондон поддержал Фридриха.

Для Августа его собственная страна оказалась залогом — целой она останется, или пруссаки ее выжгут. А мечтой Марии Терезии было вместе с русскими отбить Силезию. Но… Австрия воевала на деньги британцев. Пришлось их послушаться. 25 декабря 1745 г. был заключен Дрезденский мир. Пруссия удержала Силезию и графство Глац, но уже без всяких прибавок. Вывела войска из Саксонии, признала императором Франца I. А Елизавета все-таки стала миротворицей. Одного лишь выдвижения ее армии к границе хватило, чтобы Пруссия вышла из войны.

Бестужев предложил государыне доктрину сдерживания «мироломного короля». Указал, что при дальнейшем усилении Пруссии ее агрессивность будет нарастать — а значит, и опасность для России, для наших сфер влияния в Польше [17, с. 19–21]. Следовало постоянно держать в Прибалтике сильный корпус, способный остеречь соседа. Но и Фридрих отныне стал смотреть на Россию как на враждебную державу, препятствие для его замыслов.

Бестужев вознесся на вершину могущества. Женил сына на племяннице Разумовского, стал «роднёй» государыни по морганатическому мужу. Взяв под надзор «молодой двор», он обратил внимание и на неадекватное поведение наследника. Доложил императрице и поручил послу в Дании Корфу разузнать о детских годах Петра. Всплыли свирепые экзекуции Брюммера. А при проверке нашли, что он в должности гофмаршала растратил невесть куда 300 тыс. рублей, подаренных Елизаветой племяннику. Это дало возможность избавиться еще от двоих агентов прусского и французского влияния. В 1746 г. Брюммера и его подручного Бергхольца выслали из России.

А соперник Бестужева Воронцов сам подставился. В зарубежном путешествии вместо частного лица, выехавшего на отдых и лечение, всюду вставлял себя именно вице-канцлером, вторым лицом русской политики. В Париже повел себя так, что его визит сочли официальным, сменой курса России. Воронцова принимали король, министры, и он давал понять, что по возвращении займет место Бестужева, обеспечит поворот к союзу с Францией. Но в эти же дни, когда его чествовали французы, Елизавета и Бестужев заключили союз с Австрией — разразился международный скандал.

Воронцов завернул и в Берлин. Фридриха тоже заверял в дружбе и в том, как любит его императрица. Король обласкал его, разрешил бесплатный проезд и проживание в своей стране, подарил шпагу, усыпанную бриллиантами. Вице-канцлеру не терпелось похвастаться, и он написал о подарке в Петербург послу Мардефельду. Ему написал и Фридрих, поручил проследить, как Воронцов «возьмется за дело и сможет опрокинуть», Бестужева [18, с. 24].

А самый грубый прокол допустил Воронцов с Иоганной. Она попросила передать письмо дочери в собственные руки. Вице-канцлер согласился, но легкомысленно отдал слуге. Тот, не особо задумываясь, отправил обычной почтой. Без всяких шифров! Из текста Бестужев узнал, что письмо не единственное, мать уже общалась с Екатериной по каким-то тайным каналам. Теперь же излагала инструкции, как вести себя при дворе. Воронцова Иоганна характеризовала как «человека испытанной преданности, исполненного ревности к общему делу… Соединитесь с ним… Усердно прошу, сожгите все мои письма, особенно это».

На стол канцлера легли и оба послания из Берлина к Мардефельду — от Воронцова и короля. Бестужев доложил всю подборку императрице, и Екатерине крепко нагорело. Но она со своей наблюдательностью и умом уже выработала самозащиту от подобных бурь. Заметила: когда Елизавета в гневе, спорить и оправдываться нельзя, будет только хуже. Лучшее средство — смиренно склониться и каяться: «Виновата, матушка!» Государыня при этом смягчалась, прощала. Однако писать матери Екатерине настрого запретили. Отныне ее весточки родным стала составлять коллегия иностранных дел, великой княгине их только приносили на подпись.

И Воронцов получил предписание государыни о запрете на общение с Иоганной. Кроме того, Елизавета велела ему от своего имени потребовать у Фридриха отозвать Мардефельда как «интригана и беспокойного человека». В хорошенькое положение поставили вице-канцлера после шпаги с бриллиантами! По возвращении в Россию императрица фактически отстранила его от дел. Но в отставку, на что надеялся Бестужев, все-таки не отправила. Учла прежнюю верность, да и его жену, собственную двоюродную сестру.

У Фридриха «козлом отпущения» стала Иоганна, провалившая важнейшую операцию, неосмотрительно загубившая даже связь с дочерью. Король знал, что и в России дама вела себя недостойно, отстранил ее от своего двора и тайных поручений. Но в марте 1747 г. умер Кристиан Август. Екатерина, конечно же, безутешно рыдала, вспоминая отца. Его бездетный старший брат скончался годом раньше, и Ангальт-Цербстским князем стал младший брат великой княгини, 13-летний Фридрих Август. Мать пристроилась регентшей, управлять от его имени микро-княжеством.

Арестовали барона Штакельберга, подданного России, но служившего Швеции, — он в Кенигсберге вел тайные переговоры об освобождении узников в Холмогорах, свержении и убийстве Елизаветы. Барона упекли в Сибирь, но он и там стал плести заговор с князем Путятиным, сосланным по делу Лопухиных, замышляли мятеж — донесли другие ссыльные, которых пытались вовлечь. А заграничные информаторы известили, что кондитер наследника Алипранди, закупая в Пруссии и Брауншвейге компоненты для своих изделий, получил задание «ядом окормить императрицу всероссийскую» с целью «привести на престол Иоанна». Доказательств не нашли, но Алипранди на всякий случай сослали в Казань.

Но у Елизаветы нарастало и беспокойство, что в Холмогорах сидят аж пятеро претендентов на престол, а у нее продолжения династии так и не было. Оставшись наедине с женой, наследник продолжал «ребячества» — играл с ней в куклы, в солдатики. Екатерина, силясь заслужить его расположение, подстраивалась. Позже вспоминала: «Если бы он захотел, чтобы я его полюбила, то это бы ему без труда удалось». Но какое там! Впоследствии открылось, что Петр был физически не способен на соитие. Однако стыдился этого и скрывал, считая недуг неизлечимым.

А его комплексы и крайний эгоцентризм делали его не способным и на нежность, обычное взаимопонимание. Он выпячивал «мужественность» военными играми со слугами, вовлекал в них и жену (но панически боялся выстрелов). Утверждая свое «я», тайком выпивал, а хулиганил открыто. О безобразиях сыпались доносы от камер-фрау Крузе и других соглядатаев. Императрица обсуждала положение с Бестужевым, а тот по очевидным фактам сделал ошибочные выводы. Петр из-за неадекватного поведения противен Екатерине (да и кому бы он не был противен!) Вот и разгадка, почему с зачатием не ладится.

В мае 1746 г. канцлер посоветовал царице приставить к Петру и его жене достойных людей, поправляя их в нужное русло. Составил две инструкции. Одна предназначалась «для благородной дамы» возле Екатерины. Ей требовалось наблюдать за отношениями супругов, внушать великой княгине — что та удостоилась подобного ранга только для рождения продолжателя династии, это ее главный долг. Предписывалось «следить за каждым шагом», «повсюду ее сопровождать, чтобы предупредить всякие фамильярные отношения с кавалерами, пажами и слугами». Не давать отвлекаться на более привлекательных, замкнуть только на мужа.

Вторая инструкция, для наставника Петра, требовала удерживать его «от недостойных наклонностей». Перечень их был длинный. Игры с лакеями и слугами, непристойное поведение в церкви, «шалости» за столом — выплескивал на лакеев суп, заливал им лица и одежду вином, прочие «неистовые издевания». Грубые шутки в адрес беседующих с ним особ, в том числе иностранцев. Гримасы, дергания и др. [17, с. 104–111]. Как видим, наследник (уже 18-летний!) и впрямь был не подарочек.

На должность обер-гофмейстерины «молодого двора» Елизавета выбрала собственную двоюродную сестру Марию Чоглокову. Она была известна образцовой семейной жизнью, каждый год рожала детей, — а гофмаршалом при Петре стал ее муж Михаил Чоглоков. Увы, назначение стало совершенно неудачным. Чоглокова была женщиной не умной, не имела ни такта, ни чуткости. Вместо доверительных отношений и теплоты, в которых так нуждалась одинокая Екатерина, Чоглокова поставила себя в положение строгой надзирательницы. Слежка, запреты, команды, доносы — с выговорами от государыни, удалением неугодных придворных.

А безвольный Чоглоков шел на поводу у жены, оспаривать ее действия не пытался. Но и с великим князем трений избегал. И… все осталось по-прежнему. Камер-фрау Крузе, прежде следившая за Екатериной, была из Голштинии, а новую начальницу Чоглокову восприняла в штыки, была рада подгадить ей назло. Тайком таскала в спальню великой княгини кукол для мужа, прятала их в постели, под кроватью. Едва по вечерам надзирательница удалялась, как Крузе запирала двери, и до часу-двух ночи Петр продолжал опостылевшие Екатерине игрушки. Чоглокову ненавидели и слуги. Исподтишка доставляли наследнику спиртное, подыгрывали ему в «военных» упражнениях. Д’Алион через полтора года после свадьбы докладывал во Францию: «Великий князь все еще не доказал супруге, что он мужчина».

Но продолжалась и война, а Россия снова была союзницей Австрии, сохраняла альянс и с Англией, Саксонией. Британцам русская помощь требовалась против Франции, а России с ее разваленными финансами — субсидии на содержание войск. Лондон согласился выделить 100 тыс. фунтов в год (и в свой карман канцлер сумел выжать 10 тыс.). Наша страна обещала послать на запад 40-тысячную армию Репнина. В случае, если Фридрих снова возьмется за оружие на стороне французов, императрица обязалась выставить дополнительные силы, ударить по прусским берегам флотом.

А прусский король и в самом деле не превратился в мирного зрителя. Он взялся разыгрывать шведскую карту. Его сестра целиком прибрала под влияние наследника престола, рохлю и обжору Адольфа Фредрика. Переехав с супругом в Стокгольм, она сразу нашла общий язык с воинственным крылом правительства и риксдага. Зазвучали русофобские призывы, и в 1747 г. Швеция заключила с Пруссией оборонительный союз против нашей страны. Долго ли было превратить его в наступательный?

В Петербург вместо Мардефельда Фридрих прислал личного друга и доверенного Финкенштейна. Цель ставилась прежняя: развернуть русскую политику в нужное Пруссии русло. Новый посол привлек Лестока и Воронцова, они в донесениях фигурировали под псевдонимами «смелый друг» и «важный друг». Правда, Воронцов предупредил Финкенштейна об осторожности в переписке. Тот не поверил. Счел, что «важный друг» просто трусит. Но «смелый друг» Лесток за деньги был готов на все. Передавал политические и военные секреты, закрутил новые интриги против канцлера.

Когда стало ясно, что Россия вступает в войну, Франция разорвала отношения. А в апреле 1748 г. армия Репнина через Польшу двинулась в Европу. Но французы с их союзниками едва лишь услышали об этом, сразу согласились на переговоры. Наши войска были еще на полпути к Рейну, как бои прекратились, в Аахене открылся мирный конгресс. Елизавета без единого выстрела, одной лишь демонстрацией силы подарила в Европе мир.

Но заключали этот мир без нее. Невзирая на дипломатические протесты, обе стороны сошлись Россию к переговорам не допускать. Французы боялись ее, заявляли — пока армия царицы находится в Германии, они не выведут войска из Нидерландов. Англичане не возражали. За свои деньги они получили желаемый результат, а учитывать русские интересы им было незачем. По совместным требованиям противников и союзников армия получила приказ возвращаться.

А вот за что 8 лет кипели сражения, лились потоки крови и золота, получилось проблематичным. Инициатор войны, Франция, не приобрела ничегошеньки. Голландия, Бавария, Чехия, Саксония оказались разорены. Кое-что для себя урвали Испания и Сардинское королевство. Самый же весомый выигрыш остался у Фридриха. Развитая промышленная Силезия с богатыми рудниками, 3 млн населения. Пруссия увеличилась вдвое, вышла в ряд ведущих европейских держав.

Ну а в Петербурге на стол императрицы Бестужев услужливо клал расшифровки донесений Финкенштейна — об оплате Лестоку, поступающей от него информации. К иностранным деньгам для своих вельмож императрица относилась терпимо. О взятках Бестужеву она тоже знала: их деньги, ну и пусть платят, не обеднеют. Но ведь Лесток следил за ее здоровьем. Императрица отстранила его от своего лечения. Даже передача конфиденциальной информации, это было еще полбеды, — могло обойтись [18, с. 87–89]. Лесток же сообщал пруссакам не доверенные ему секреты, а выболтанные.

Но он вдруг переместился в окружение «молодого двора», подружился с Екатериной и ее мужем. А в донесениях Финкенштейна зазвучала возможность «перемены» во власти, и способом для этого назвалась ссора между императрицей и наследником. В это же время инфантильный Петр с какой-то стати проникся горячими симпатиями к Фридриху, стал считать его кумиром. Императрица и сейчас не приняла поспешных решений, приказала начальнику Тайной канцелярии Александру Шувалову установить слежку за Лестоком.

Она продолжалась полгода, добавлялись новые расшифровки. Подставился Лесток, когда тайно, в доме немецкого купца, встретился с прусским и шведским послами. Это слишком напоминало собственный заговор Елизаветы. Взяли секретаря и слуг лейб-медика, они дали показания — Лесток предал государыню, работает на Пруссию. И заговор на самом деле готовился. Подтверждением стало поведение Финкельштейна. Как только началось расследование, он спешно затребовал у Фридриха отзывную грамоту и покинул Петербург. Бестужев не без издевки выразил ему сожаление по поводу столь внезапного отъезда «давнего друга России». Но внезапность была и свидетельством — просто так послы с места не срываются.

Лестока пытали, приговорили к смерти. Елизавета помиловала. Сослала с конфискацией имений и богатств. Впрочем, и прежние заслуги не забыла, место назначила не глухое и не далекое, Углич. Позже перевела в Устюг. Заговор еще не реализовался, только замышлялся. Но Екатерина в своей изоляции поддалась на «дружбу» с Лестоком и опять вляпалась. Случившееся совсем не улучшило отношения к ней императрицы и Бестужева.

А ей и без того приходилось тошно. Ее муж не был дурачком, «застрявшим» в детстве. Однако его развитие искажалось собственным эгоизмом и комплексами. И сексуальные чувства были ему не чужды. Но они, нереализованные из-за патологии, прорывались извращенными наклонностями. Из-за этого разыгралось «дело Чернышевых». Кстати, в литературу внедрилась грубая ошибка о «братьях» Чернышевых. При «малом дворе» служило три человека с такой фамилией, но родственниками они не являлись.

Андрей Чернышев был из рядовых гвардейцев, выдвинувшихся при перевороте Елизаветы. Из-за видной наружности его назначили камер-лакеем к наследнику, он стал любимцем Петра, выполнял тайные поручения. Но великий князь начал подталкивать его к близости со своей женой. То и дело заводил с ней разговоры про Андрея, расхваливая его красоту. А его посылал к Екатерине по разным поводам, подгадывая моменты, когда она не одета. Дошло до того, что сам камер-лакей воспротивился, напомнил, что «великая княгиня ведь не госпожа Чернышева».

Но у Екатерины и в самом деле играла молодая кровь. Лишенная ласки мужа, даже обычного теплого общения, она положила глаз на однофамильца Андрея, графа Захара Чернышева — он был у Петра камер-юнкером. Завязался роман, чисто эпистолярный, с обменом записками, признаниями в любви (а в те времена «настоящая» любовь предполагалась галантная, куртуазная, кружащая головы изысканным языком). Дальше записок дело не пошло, поползли слухи, и камердинер Тимофей Евреинов предупредил Екатерину о нешуточной опасности.

А перед балом во дворце великой княгине понадобилось что-то передать мужу. Она окликнула Андрея, проходившего мимо ее спальни, объяснила, что ей нужно, через приоткрытую дверь. Их застал граф Девьер и донес: общались наедине возле спальни. Разгневанная императрица арестовала всех троих Чернышевых. Началось следствие. Допрашивали и Екатерину с мужем, даже велели о. Симону (Тодорскому), уже ставшему архиепископом Псковским, вызнать на исповедях, что же было у великокняжеской четы и Чернышевых. А ничего и не было. Но Захар, объект платонической любви Екатерины, отделался переводом в армию (записки он в шкатулке замуровал в стену колокольни в своем поместье, где их и нашли через сотню лет). Андрея мурыжили под арестом два года и услали служить в пограничную глухомань, в Оренбург.

А сексуальность мужа прорывалась и вуайеризмом, садистскими наклонностями. Его спальня во дворце примыкала к личным покоям государыни, и Петр однажды прокрутил дырки в дверце, соединяющей комнаты. Увидев там Елизавету с Разумовским, потихоньку созвал всех приближенных, велел поставить стулья — любоваться пикантным зрелищем. Одним из любимых занятий великого князя стала дрессировка своих собак. Безжалостно хлестал их арапником, заставляя носиться туда-сюда через комнаты. «Провинившегося» пса Шарло он при жене поднял за ошейник и остервенело бил рукояткой кнута.

«Военные» увлечения Петра разрешались и поощрялись — вроде бы полезные для будущего государя. У него на столах росли армии солдатиков: оловянных, деревянных, глиняных, макеты пушек, картонные крепости. Привлекал он и жену, рисовать планы придуманных им крепостей, дворцов. Хотя в его сражениях солдатики в синих мундирах (шведских или прусских) всегда побеждали зеленых, русских. Однажды крыса изгрызла крепости и нескольких солдат. Петр велел изловить ее, и вошедшая Екатерина застала, как он собственноручно вешает «осужденную». Еще одним увлечением наследника была игра на скрипке — и ее звуки вперемежку с визгом избиваемых собак изводили супругу.

Дополняли кошмар духовное одиночество, слежка, недоброжелательство императрицы, ее нагоняи. Застав как-то Екатерину в слезах, она обрушилась — женщины, не любящие мужей, всегда плачут. Дескать, ее никто не заставлял идти под венец с великим князем, сама согласилась, и теперь поздно плакать. Елизавета в сердцах могла и заявить: «Я отлично знаю, что вы одна только виноваты, что у вас нет детей». А великой княгине, смягчая ее гнев, оставалось лишь унижаться: «Виновата, матушка».

Екатерина стала болеть, чахнуть, ей ставили диагноз «ипохондрии», «слабой груди», назначали обычные кровопускания, прописывали микстуры. Но победили хворобы не лейб-медики, а она сама. Сильной волей. Недюжинным аналитическим умом. Нет, у нее никогда не возникло желания бежать, вернуться в родную Германию. Там она тоже не видела ничего хорошего. А здесь брало верх честолюбие, мечты о «русской сказке», где она рано или поздно должна занять достойное ее место. Оказавшись в фактическом заключении, Екатерина стала искать доступные ей радости. Те же балы, танцы. Маскарады, где императрица по своей прихоти приказывала дамам надеть мужские наряды, а кавалерам женские. И великая княгиня от души веселилась, когда в танцах мужчины падали, запутавшись в юбках, сбивали других в «кучу малу».

Для укрепления здоровья Екатерина стала хорошо и обильно есть. Увлеклась верховой ездой. Елизавета подарила наследнику загородные дворцы, под Петербургом Ораниенбаум, под Москвой Люберцы. Там отдыхали летом, и великая княгиня вспомнила пленившую ее в юности всадницу, графиню Бентинк. Ездить по-мужски ей категорически запрещалось, чтобы не помешать деторождению. Но мешать-то было нечему. Екатерина подговорила слуг доработать седло. Рано утром вдвоем с егерем отправлялась на охоту. Садилась «амазонкой». А отъехав, откидывала «секретную» часть седла. Перекидывала ногу на другую сторону и скакала по полям, лесам, наслаждаясь воздухом, природой, собственными ощущениями красоты и свободы.

А в остальное время года, запертая в ограниченном пространстве с мужем, скрипкой, собаками, солдатиками, надзирателями, свекровью, Екатерина вспомнила о книгах. Сперва читала все подряд. Потом добралась до трудов, которые рекомендовал ей Гюлленборг — и обнаружила, что они гораздо интереснее, чем художественные выдумки. Открывала для себя мир истории, философии, дерзких логических построений тогдашних «просветителей». Уходила в этот мир от неприятной реальности. И вот так, не закончив ни одного учебного заведения, постепенно становилась одной из самых образованных женщин своего времени.

Между прочим, и Петр был не чужд чтения. Но его библиотеку составляли лютеранские молитвословы и приключенческие романы про разбойников. А ум супруги он все-таки оценивал. Обращался к ней за советами в тех или иных вопросах, прозвал «мадам Ресурс (Помощь)». Он же оставался и герцогом Голштинии. А родина была его слабостью. Как-то ему подарили макет города Киля, и он в восторге прилюдно заявил, что этот город ему «милее всей России». Но и верховная власть над Голштинией теперь перешла от регентов к Петру. Екатерина стала его секретарем и даже «министром». Разбирала документы, присланные на подпись, подсказывала решения. А при этом и сама проходила школу управления государством, пусть маленьким.

Однако Петр, невзирая ни на что, цеплялся за уроки давно уволенного Румберга, что жена должна «знать свое место». Она была и очевидицей половой неспособности мужа, что тоже злило. Наследник унижал ее при каждом удобном случае. Пить он стал регулярно — со слугами, лакеями. Во хмелю ему казалось, что собутыльники забыли дистанцию, бросался на них же с палкой. Жену поднимал среди ночи босиком и в рубашке, муштровал военными уроками. Екатерина потом вспоминала: «Благодаря его заботам, я до сих пор умею выполнять все ружейные приемы с точностью самого опытного гренадера» [19].

Несколько раз даже перед государыней наследник появлялся пьяным, чего она совершенно не переносила. А во время пребывания в Москве во дворце случился пожар. Начали выносить вещи, и в комоде Петра открылась потайная дверца, он был полон бутылками с водкой. Но великий князь при этом силился убедить всех окружающих, включая императрицу, в собственной мужской состоятельности. Напропалую ухлестывал то за одной, то за другой фрейлиной. Причем в постели с женой расписывал их прелести и достоинства. Особенно оскорбило Екатерину его ухаживание за горбатой дочкой Бирона (принявшей православие, и за это освобожденной царицей из ссылки). Чтобы не слушать излияния о ней, великая княгиня притворилась спящей. А нетрезвый Петр осыпал ее побоями — как она смеет пренебрегать речами мужа.

Летом 1749 г. двор в очередной раз находился в Москве, и там как раз взбунтовались рабочие суконных мануфактур из-за обсчетов хозяев. Отчаянный авантюрист, подпоручик Бутырского полка Батурин организовал заговор. Сугубо для собственного возвышения придумал посадить на престол Петра. Агитировал солдат, наобещав им капитанские чины. Надеялся увлечь разбушевавшихся рабочих, сопровождавших Елизавету преображенцев. Планировал «вдруг ночью нагрянуть на дворец и арестовать государыню со всем двором», Разумовского убить, а архиереев заставить короновать наследника императором.

Главное было — договориться с самим наследником, получить от него денег для раздачи солдатам и фабричным. Батурин сумел подстеречь Петра на охоте, наедине. Но он плохо знал голштинского «героя». Едва офицер высказал свою идею, тот пришел в ужас и ускакал прочь [20]. Хотя и императрице доложить побоялся, она ничего не узнала. Да и волнения на мануфактурах от нее скрыли. Заговор без фигуры наследника развалился сам собой.

Но вызрел и заговор иного рода. Среди самых близких лиц императрицы были братья Шуваловы. Служили ей, когда она еще была царевной, участвовали в перевороте. Петр Шувалов возвысился тем, что женился на ее давней подруге и наперснице Мавре Шепелевой. Второй, Александр, стал главой политического сыска, Тайной канцелярии. Теперь же Шуваловы и Мавра заметили охлаждение между государыней и Разумовским. Может, муж-фаворит стал не тот, как раньше. Но и Елизавета к 40 годам полнела, оплывала, кожа портилась от косметики. Она гнала от себя мысли о старости, цеплялась за увядающую красоту. Шуваловы решили воспользоваться, дав ей иллюзии «второй молодости».

Во время паломничества в Саввино-Сторожевский монастырь заглянули в имение Знаменское, и там как бы случайно оказался двоюродный брат Петра и Александра, 18-летний красавчик Иван Шувалов. «Верная» Мавра постаралась заинтересовать им царицу, и юношу зачислили ко двору пажом, быстро возвели в камер-юнкеры. По высшему свету разнеслась сенсация, сменился «ночной император». Алексей Разумовский воспринял случившееся философски. Без скандалов, борьбы. Трезво оценивал, что его тайная жена — еще и императрица, отошел в сторону. Но и для Елизаветы он остался хорошим другом. Сохранил имения и богатства, высокое положение. В общем, восторжествовали «современные» для той эпохи нравы, когда наличие супруга и одновременно фаворита признавалось вполне нормальным. Кстати, и Мавра Шувалова не закатывала сцен ревности, хотя все знали, что фаворитка ее мужа — княгиня Куракина.

Иван Шувалов не лез на первый план, не демонстрировал свое особое положение. Однако приобрел колоссальное влияние на государыню. Настраивал ее мнение по государственным вопросам — во что Разумовский никогда не вмешивался. А группировка Шуваловых через него наращивала влияние и в экономике страны, и в политике. С Бестужевым эта группировка враждовала, сделала ставку на его соперника Воронцова. Они же были «одного поля ягодой», из «старых друзей» Елизаветы.

А Екатерине в это же время добавлялись новые оплеухи высочайшего недовольства. Вдоволь отплясав на одном из балов, разгоряченная и радостная, она вдруг получила ледяной душ от императрицы. Та объявила, что вина за четырехлетнюю бездетность лежит исключительно на ней. Очевидно, у нее в организме имеется скрытый недостаток, поэтому к ней пришлют повивальную бабку для осмотра [12, с. 100].

Состоялся ли визит, который заведомо не мог ничего выявить, осталось за кадром. Но Екатерину зажали со всех сторон, травили. Ей не на кого было опереться, у нее не было даже друзей. Однако она, взвесив расстановку сил, сумела сделать мастерский ход. Нашла себе союзника в лице… прежнего главного противника. Обратилась к Бестужеву. И умело изложила не все накипевшее, а лишь некоторые вопиющие факты. Чтобы не выглядело огульным охаиванием мужа, протестом против такого брака.

Сообщила канцлеру, «что она с супругом своим всю ночь занимается экзерсициею ружьем, что они стоят попеременно у дверей, что ей это занятие весьма наскучило, да и руки и плечи у нее болят от ружья». Просила «сделать ей благодеяние, уговорить великого князя… чтобы он оставил ее в покое, не заставлял бы по ночам обучаться ружейной экзерсиции» — а доложить императрице она не смеет, «страшась тем прогневать ее величество» [21, с. 79]. Вроде бы пожаловалась на частную неприятность — но раскрыла, чем супруги занимаются по ночам. Можно ли зачать детей ружейной муштрой?

Что ж, Бестужев вовсе не был персональным врагом Екатерины. Старался лишь в международных интригах соблюсти государственные интересы. А обращение оценил правильно: великая княгиня просится под его покровительство. Курируя «молодой двор», он и сам знал гораздо больше, чем царица, зашоренная предвзятой любовью к племяннику. Уже видел, что Петр — сам по себе проблема и для России, и лично для канцлера. Для Бестужева обозначилась и угроза со стороны Шуваловых. При таком раскладе альянс с великой княгиней был очень важным. Пока ее фигура значила слишком мало. Но она являлась будущей императрицей. И можно было придать ей больший вес. Бестужев пошел на сближение. А ему подчинялись надзиратели при «молодом дворе». Режим содержания Екатерины заметно ослабел…

О его высказываниях расходилась молва, и прусский посол доносил Фридриху: «Русский народ так ненавидит великого князя, что он рискует лишиться короны даже и в том случае, если б она естественно перешла к нему по смерти императрицы» [22, с. 390]. Кое-что доходило до Елизаветы, она устраивала племяннику выволочки. Но он с детских лет, с палки Брюммера, отчаянно трусил, когда его ругают. Лгал и изворачивался, наивно и неумело, еще больше раздражая императрицу. Хотя с Петром, в отличие от Екатерины, государыня все же сдерживалась. Цеплялась за надежды, что исправится. Другого-то наследника у нее не было.

Но и у него потомства не было — а со свадьбы миновало 6 лет! Между тем 23-летняя Екатерина расцвела красотой и здоровьем, сверкала на балах, в ней открывали умную и интересную собеседницу. Были и такие кавалеры, кто влюблялся в нее. Одним из них стал младший брат бывшего фаворита Кирилл Разумовский. Императрица обласкала его, отправила для образования за границу. По возвращении женила на богатейшей Екатерине Нарышкиной (собственной троюродной сестре). Поставила президентом Академии наук и гетманом Малороссии — выполнив просьбы казачьих начальников об автономии. Екатерина крепко запала ему в душу. Он «подружился» с наследником. Когда «молодой двор» находился в Ораниенбауме, Разумовский каждый день скакал верхом 60 верст — только бы увидеть великую княгиню. Но чувств своих так и не открыл, понимая опасность, в первую очередь для нее.

Однако и Бестужев был зубром в придворных интригах. У него были свои люди в окружении Елизаветы. Через них, по капельке, императрице внушали сомнения: а точно ли в бесплодии виновата Екатерина? А если нет? Постепенно подвели к идее: ради продолжения династии надо попробовать крайний вариант. Имелся и прецедент: ходили упорные слухи, что старшему брату Петра I, больному царю Ивану, «помог» в продолжении рода стольник Юшков, откуда и пошла ветвь Анны Иоанновны, Анны Леопольдовны. Государыня далеко не сразу, но решилась.

Около 1752 г. при дворе наследника появились два молодых аристократа, Сергей Салтыков и Лев Нарышкин. Галантные, симпатичные, остроумные. Оба, кстати, царские родственники. Салтыков — по супруге упомянутого царя Ивана, Нарышкин — по матери Петра I. И оба из друзей Бестужева. А гофмейстерина Чоглокова завела вдруг с Екатериной неожиданный разговор. Как бы по своей инициативе, но ясно, что без самого высокого указания она на такое не осмелилась бы. Даже для нее самой тема была чуждой, она стеснялась, сбивалась.

Расхваливала супружескую верность великой княгини, но оговаривалась, что высшие интересы иногда требуют нарушить принципы. Предложила, чтобы муж и жена нашли партнеров по вкусу, заверив, что она мешать не будет. Екатерине представила на выбор Салтыкова с Нарышкиным, и та намекнула на первого. По отдельности такой же разговор состоялся с Петром, и его поманили молоденькой вдовушкой Грот. На охоте устроили «случайность», великая княгиня и Салтыков оказались наедине. Кавалер разыграл самую пылкую влюбленность. Он женился два года назад (брали-то проверенных для зачатия). Однако изобразил разочарование в молодой жене. Екатерина позже вспоминала: «По части интриг он был настоящий бес».

Начались свидания, на которые слуги закрывали глаза. И… вскоре оборвались. Опытная вдова Грот при встречах с Петром обнаружила тот самый дефект, который он скрывал, и который, по донесениям иностранных послов, легко мог устранить любой хирург или раввин. Едва лишь дошло до императрицы, она без оговорок предала племянника в руки лейб-медиков, совершивших нужную операцию [23, c. 295]. А Салтыкова Елизавета немедленно услала «в отпуск» в подмосковные имения, «заместитель» мужа больше не требовался. И без того поползли сплетни, что ребенок будет не от наследника.

Хотя и сейчас получилось не сразу. Дважды у великой княгини случались выкидыши. Один раз аукнулась верховая езда. Другой — на охоте попала под дождь, вымокла. Ей запретили и лошадей, и танцы. Наконец, она понесла в третий раз. Лишь тогда Салтыкова вернули из «отпуска», поддерживать настроение влюбленной в него великой княгини. 20 сентября 1754 г. начались тяжелые роды. Вместе с повитухой примчалась Елизавета с приближенными, вызвали мужа. На свет появился мальчик. Императрица без ума от радости тут же нарекла его Павлом. Велела акушерке нести его в собственные покои. Удалилась с роем любимцев. Исчез и Петр — пил со всеми, кто его поздравлял.

А про Екатерину… забыли. В то время ложе для роженицы устраивали на полу, она так и лежала, измученная и обессилевшая. Из-под дверей и из окна дуло. С ней осталась лишь тихонькая камер-фрау Владиславова. Великая княгиня просила воды, а та оправдывалась, что не смеет дать без разрешения акушерки. И позвать слуг, перенести великую княгиню на кровать, стоявшую рядом, тоже не смела. Но акушерка как ушла с государыней, так и не вернулась. Лишь через три часа случайно заглянула Мавра Шувалова, возмутилась, Екатерину уложили в постель, напоили.

Рождение внука императрицы праздновал весь Петербург, торжества растекались и по России. Алексей Разумовский устроил для Елизаветы грандиозный маскарад на 48 часов подряд. А Екатерина так и лежала одна. Все веселились, а ее никто не удосужился поздравить, просто проведать. Мелькнул было муж — и сослался, что ему некогда. Появились приближенные государыни — но лишь узнать, не забыла ли она тут свою мантилью (нашли в углу). Позже Елизавета все же вспомнила о матери. Распорядилась выдать в награду 100 тыс. руб. Но… предъявил претензии Петр. Почему только матери, а отцу? Государыня согласилась, что и ему положено 100 тыс. Но денег в дворцовой канцелярии не было, и 100 тыс. забрали у Екатерины для мужа. Он был более важной персоной.

А великая княгиня размышляла над полученными горькими уроками. Миссия, ради которой ее привезли в «русскую сказку», ради которой приходилось терпеть и неволю, и неадекватности мужа, откровенно раскрылась чисто животной функцией, произвести потомство. После чего она оказалась никому не нужной. Но она-то оценивала себя куда выше. Что ж, животную «службу» она выполнила. От этой ступени пора было подниматься выше…

Екатерина надеялась, что после рождения ребенка ей не будут мешать восстановить роман с Салтыковым. Не тут-то было. Елизавета сразу отправила его в Швецию с известием о рождении внука. А когда он выполнил поручение, то вместо возвращения домой получил указ о назначении послом в Гамбург. Императрица просто убрала его с глаз, пресекая сплетни. А может, и Шуваловы постарались, ведь Салтыков был креатурой Бестужева. Но канцлер не оставил Екатерину. Пересылал с дипломатической почтой ее письма возлюбленному, а ей передавал известия от Салтыкова. Однако через некоторое время, оценив ее чувства, преподнес еще один горький урок: «Ваше высочество, государи не должны любить». Приоткрыл, что Салтыков «выполнил поручение по предназначению», а сейчас государыне требуется его служба за границей [21, с. 85]. Да, вся любовь ее кавалера оказалась лишь «поручением». И сама она выполняла то же самое «поручение»!

Радостей материнства ее лишили. Сына она увидела только на сороковой день после родов, а Елизавета совсем забрала его к себе, взялась сама растить и воспитывать. Тем более что родителям она не доверяла. О Екатерине и раньше была невысокого мнения. А Петр напакостил себе не только глупыми выходками. Как раз в это время арестовали хронического заговорщика поручика Батурина. А на допросах в Тайной канцелярии всплыли события лета 1749 г.: как он хотел поднять солдат с рабочими, посадить на престол Петра. Потрясенная Елизавета задним числом оценила, какой опасности подвергалась. Батурин выложил и о встрече с наследником на охоте. Тот удрал, но ведь и не доложил! Пять лет молчал!

Дело совпало и со смертью заболевшего Чоглокова. Царица решила взять «молодой двор» под строгий политический надзор. Новым гофмейстером поставила шефа Тайной канцелярии Александра Шувалова. С Петром и Екатериной он держался почтительно. Хотя в обоих внушал страх. Суровый, молчаливый, в безобидных его разговорах подозревали завуалированные допросы. Впрочем, опасения были необоснованными. Александр Шувалов славился верностью Елизавете, но… он был махровым приспособленцем. Верным, пока Елизавета на престоле. А следующим на него взойдет Петр.

Донесения императрице о неприглядных поступках наследника пресеклись. Глава Тайной канцелярии стал подстраиваться к нему, потакать его капризам. В Голштинии военным обучением юного Карла Петера Ульриха занимался генерал Брокдорф. Когда мальчика увезли в Россию, помчался следом. Но был выдворен по настоянию Брюммера — ему соперники были не нужны. Согласился и Бестужев, что генерал окажет не лучшее влияние на наследника. Теперь через Александра Шувалова запреты снялись, старый любимец Петра появился в Петербурге, стал обер-камергером «молодого двора».

Он увлек великого князя, что хватит играться в оловянных и деревянных солдатиков, нужны настоящие. Александр Шувалов поддержал. Доложил императрице под тем соусом, что и Петр I постигал воинскую науку с «потешными». Она распорядилась построить племяннику в Ораниенбауме «потешную» крепость Петерштадт. Разрешила выписать из Голштинии группу офицеров и солдат. Петр с Брокдорфом набирали их и в Петербурге из заезжих немцев — авантюристов, слуг, матросов. Постепенно их количество дошло до полутора тысяч, и окрыленный наследник создал с ними в Ораниенбауме «маленькую Голштинию». Был счастлив, одеваясь в узкий мундирчик с тяжелыми ботфортами и огромной шпагой. Тешился «учениями» и разводами караулов. А вечера проводил как «военный» среди офицеров, с трубкой в зубах, в клубах табачного дыма за пивом и водкой [24].

Впрочем, у него появились и новые увлечения. Брокдорф успел поступить в прусскую масонскую ложу «Три глобуса», которую возглавлял сам король Фридрих. Как мог Петр не последовать за кумиром? Принял посвящение, создал в Ораниенбауме собственную ложу. А облик «настоящего военного» включал и «победы» над женщинами. Обретя мужские качества, наследник будто с цепи сорвался, гоняясь за юбками. В этой карусели Петр нашел и постоянную фаворитку.

Ею стала фрейлина жены Елизавета Воронцова. Дочь «Романа — большого кармана», она воспитывалась в доме дяди, вице-канцлера. Полная, неопрятная, с рябым от оспы лицом. Многие удивлялись такому выбору великого князя, поражались его «прискорбному вкусу» [25, с. 23]. А императрица откровенно потешалась над их любовью, прозвала Воронцову «госпожой Помпадур».

Но она привязала Петра небрезгливостью. Научилась, как и он, дымить трубкой, лихо опрокидывать чарки. Утаскивала в постель, когда он упивался вдребезги. В отличие от жены, выслушивала любые его излияния с поддакиванием и сочувствием. Вот и стала новой «душевной поверенной». Хотя была далеко не единственной. Охота Петра за женщинами не прекращалась, но «измены» он скрывал от «Романовны», как ее называл. Придумывал всякие ухищрения, чтоб обмануть ее.

Но и для Екатерины настала новая пора. Теперь-то ее не трогали, муж забавлялся без нее. И неусыпного надзора больше не было. Однако она-то не пустилась в бездумные поиски удовольствий и сиюминутных прихотей. Великая княгиня нацелилась на задачу, осмысленную в прошлых испытаниях и разочарованиях. Вырасти в самостоятельную политическую фигуру. Посещала светские салоны, заводила полезные знакомства.

Уродливые ошибки мужа с упрямым презрением к России Екатерина осознавала как никто другой. Делала трезвые выводы, что приближенными такого наследника могут быть лишь беспринципные карьеристы. Но разве подобные личности могут быть верными? Однако сама она с самого приезда в Россию сделала выбор, противоположный супругу. Оценила величие, возможности чужой страны и народа — которые ее приняли. Как она вспоминала: «Я хотела быть русской, чтобы русские меня любили». Сейчас она тем более, и не понарошку, старалась показать себя «русской». Отдавала себе отчет, что ее опорой могут быть только патриоты.

Один из них уже помогал ей — Бестужев. Екатерина стала для него уже не подопечной, а потенциальной союзницей. Против Шуваловых, Воронцовых, прусской линии Петра. Канцлер одним из первых в России оценил ее ум, деловые способности, честолюбие. Чтобы усилить ее позиции, поддерживал советами, рекомендовал друзей.

У Екатерины были постоянно трудности с деньгами. Жизнь при дворе Елизаветы была крайне расточительной. А великой княгине даже выделенные ей суммы доставались далеко не всегда из-за острых дефицитов в дворцовой штатс-конторе — так же, как со 100 тысячами за рождение сына. Но тратиться приходилось не только на себя. Мать Иоганна, дождавшись совершеннолетия сына, бросила жалкий Цербст. В Берлине ее не особо желали видеть, и она укатила в Париж. Вела там богемный образ жизни, а счета ничтоже сумняшеся слала в Петербург. Кое-что оплачивала императрица, если попадало под благодушное настроение. Остальное ложилось на дочь.

Бестужев познакомил ее с английским послом Чарльзом Уильямсом, у которого и сам периодически «кормился». Дипломат двумя руками ухватился за дружбу жены наследника. Без вопросов давал деньги в долг или даже «просто так» — понимал, насколько важным может быть расположение такой персоны для британской политики. Обратил он внимание и на женское одиночество Екатерины. А личным секретарем посла был молодой поляк Станислав Понятовский. Блестящий аристократ из пророссийской партии в Польше, с изысканными манерами французского и британского воспитания. На лишенную мужской ласки Екатерину он произвел сильнейшее впечатление. И у нее завязался новый роман.

Поначалу радостный, позволяющий на душевном подъеме преодолевать любые препятствия. Чтобы муж не мешал их встречам, Екатерина изобрела маленькую интригу. Ее верным другом оставался гетман Кирилл Разумовский. Конфликты и дрязги в Малороссии ему быстро приелись. Под предлогом дел в Академии наук он больше времени проводил в столице. В роскошном дворце на Мойке давал балы и вечеринки, не забывая пригласить наследника с женой. А Екатерина попросила его об услуге. Как бы тайно предложить мужу помещение для его развлечений с любовницами. Петр стал надолго «зависать» у Разумовского. Но и Екатерина после нескольких прогулок с Понятовским спохватилась, что им нужно укромное место. Обратилась к тому же Разумовскому, он любезно предоставил комнаты в другой части дворца. Так и устроились. Петр уединялся с женщинами «тайком» от Воронцовой, а его супруга проводила время совсем рядом.

Елизавета продолжила линию отца на развитие промышленности. Предоставляла льготы и привилегии предпринимателям, строившим фабрики, заводы, мануфактуры. Они получали беспроцентные ссуды, землю, временное освобождение от пошлин, рабочую силу — им приписывали деревни с крестьянами. Но условия в российском бизнесе получались неравнозначными. Чтобы заполучить эти льготы, требовался доступ к царице. Через ее приближенных. А среди них ключевые позиции занимали Шуваловы, Воронцовы, чем и пользовались. Становились пайщиками, совладельцами предприятий.

Та же специфика высокого покровительства действовала и в других сферах. Так, благодаря Ивану Шувалову открылся Московский университет. Фаворит заведомо видел его форпостом западного «просвещения», выдвинув в руководство масонов Аргамакова, Мелиссино — а православного Ломоносова использовал и откровенно «кинул». Но при этом… системы среднего образования в России так и не было! Те школы, что создавал Петр I, давно позакрывались за недостатком средств. Действовали лишь Сухопутный кадетский корпус, духовные семинарии. Императрица открыла несколько новых школ в Казани, Оренбурге, Малороссии. Для огромной страны это было ничто — но заинтересованных покровителей не нашлось.

И в финансах действовала та же закономерность. Это была одна из самых больных проблем из-за непомерных трат двора и масштабного воровства. Дефициты латали по принципу Тришкиного кафтана. Закрывали прорехи, вырывая деньги с других направлений. Разные ведомства постоянно боролись за финансы. А выигрывали имеющие протекции. Но первоочередными были нужды двора — и к концу правления Елизаветы ведавшая ими штатс-контора была должна другим ведомствам аж 8.147.924 р., два годовых бюджета.

Прусский посол Мардефельд писал: «Казна пуста. Офицерам уже десять месяцев не платят жалованья. Адмиралтейству необходимы 50.000 р., а у него нет ни гроша». Он же описывал вопиющие случаи, как толпа матросов остановила карету царицы, требуя жалованья. Именно это вынуждало Бестужева оговаривать вступление в войну иностранными субсидиями. Но и качество армии оставляло желать много лучшего. Состав ее был внушительным: на 1755 г. 287. 809 человек регулярных войск и 35. 623 иррегулярных [27, с. 657–658]. Но это была лишь «бумажная» численность. В войсках был изрядный некомплект, росло количество «мертвых душ» — их жалованье было «законным» заработком командиров (если оно вообще достанется).

Кое-какие средства перепадали корпусу в Прибалтике, для сдерживания Пруссии, 40–50 тыс., его-то старались держать в готовности. А в глубинке обучение войск совсем забросили, никто же не проверял. Солдаты без жалованья кормились подсобными хозяйствами, торговали, ремесленничали. В то время как Фридрих создавал великолепную армию, внедряя всякие новшества, в России обучали войска по старым методикам времен Миниха, а то и Петра I. Большие маневры давно уже не проводились — не на что.

Из-за нехватки средств для кавалерии закупали лошадей подешевле и похуже. В артиллерии использовались устаревшие орудия, очень громоздкие, причем различного времени выпуска, разных образцов, калибров. Туго было и с командными кадрами. Старики умирали или выходили в отставку, а на их места выдвигались не по способности, а по связям. В единственной в стране артиллерийской школе остался один преподаватель, горький пьяница. Более-менее неплохо действовала только инженерная военная школа.

Многое сумел выправить Петр Шувалов. Здесь уж его небескорыстная и честолюбивая энергия совпала с острыми государственными потребностями. Его увлекла артиллерия (а орудия можно было изготовлять на его заводах, получить сказочные подряды). Шувалов создал группу талантливых специалистов. Внедрил в производство ее разработки новейших орудий, знаменитых «единорогов» (приписав авторство себе). Шувалов урвал должность генерал-фельдцехмейстера (командующего артиллерией) со своими возможностями в короткий срок реорганизовал этот род войск. Точнее, он и выделил артиллерию в отдельный род войск, ввел для нее свою форму, штаты орудийных расчетов как постоянных подразделений. Создал специальные тренировочные лагеря. А для подготовки офицеров объединил захиревшую артиллерийскую школу с инженерной, превратил ее в лучшее военное учебное заведение России.

С флотом было еще хуже, чем с армией. У него не нашлось ходатаев, имеющих доступ к государыне. В 1747 г., когда назревала война с Пруссией, Елизавета захотела увидеть в маневры флота — ей сумели показать лишь 8 исправных кораблей (из 25, по другим данным из 32). А войны не случилось — и морские учения совсем отменили: чтобы привести флот в боеспособное состояние, требовалось 400 тыс. руб., а на ремонт наскребли всего 10 тыс. Был и беспрецедентный случай — Елизавета 9 лет не подписывала указы о производстве в морские офицерские чины! Среди ее приближенных никто не счел нужным «пропихнуть» документы, и о них забывали. Офицеры старились, выходили в отставку, умирали — а замены не было. Гардемарины заканчивали училища, но так и оставались гардемаринами. Лишь в 1752 г. проблема решилась. Для подготовки кадров три развалившихся учебных заведения объединили в Морской кадетский корпус на 360 человек — по аналогу Сухопутного. Хотя выпускники остались без практики, плаваний-то не было, кроме редких выходов в Финский залив, на большее денег не хватало. Не было их и на стрельбы, на ремонт. Корабли гнили у причалов.

Свой народ царица любила, и ее простые люди любили. Несколько раз она прощала недоимки по податям, некоторые налоги отменяла. Но дефициты бюджета вынуждали тут же вводить новые, куда более тяжелые. Елизавета смягчила законы. Упразднила целый ряд пунктов, ранее попадавших под суровую статью об «оскорблении величества». Были отменены пытки для женщин и лиц младше 17 лет, а также при расследовании мошенничества, крестьянских бунтов. Для женщин отменили и клеймение, вырывание ноздрей. Смертная казнь вообще не применялась. Приговор представлялся императрице, и она миловала. Однако преступность росла (и часто ее за мзду «крышевали» чиновники). К 1753 г. в тюрьмах накопилось 3.579 приговоренных к смерти, годами ожидавших царской резолюции с помилованием.

Обострялась и проблема крепостного права. Причем юридически оно оставалось весьма неопределенным. Изначально, с 1592 г., оно подразумевало только запрет для крестьян уходить от одного землевладельца к другому. Такой порядок узаконило Соборное Уложение царя Алексея Михайловича в 1649 г. Но оно лишь прикрепило крестьян к хозяйству! Согласно Соборному Уложению, у крестьян запрещалось отбирать землю и имущество, запрещалось продавать их — «крещеных людей никому продавати не велено» [28]. Розничной торговли крестьянами не было и при Петре I. Но в 1724 г., он ввел «подушную» подать. С крепостных ее собирал помещик и платил государству по количеству «душ». Отсюда утверждалось представление, что это его собственность. А при Петре II знать увлеклась моделями Польши, дворянство стало «шляхетством» и перенимало отношение к «хлопам», а у поляков оно было жестким. Но внедрялось это без всяких законов, «явочным порядком».

Первый законодательный акт появился как раз при Елизавете. В 1746 г. указ Сената ограничил право владеть крепостными только дворянством: «Впредь купечеству, архиерейским и монастырским слугам, и боярским людям и крепостным, и написанным ко купечеству и в цех, такоже казакам и ямщикам и разным разночинцам, состоящим в подушном окладе, людей и крепостных без земель и с землями покупать во всем государстве запретить» [29, с. 523–528]. Из текста видно, что крепостными успели обзавестись купцы, простонародье, казаки, слуги и даже крепостные. Такую собственность признавали незаконной, отбирали. Но если богатые казаки получили офицерские чины, стали дворянами, право иметь крепостных сохраняли. Среди купцов исключение допускалось для владельцев предприятий.

А Елизавета постоянно увеличивала число закрепощенных людей. Развивая промышленность, приписывала государственных крестьян к строящимся заводам и фабрикам. В 1755 г. она официально передала заводских крестьян хозяевам предприятий, приравняв их к крепостным. Казенные деревни с крестьянами становились и наградой. Денег в казне не наскребешь, а земли и люди — пожалуйста. Этим тоже пользовались приближенные.

Но как обращаться с крепостными, ни один закон не оговаривал. Дворяне в поисках денег продавали деревни с крестьянами, проигрывали в карты, вносили в залог кредиторам или в первых российских банках. Хотя все же подразумевалось, что крепостной привязан к той или иной «вотчине». Переходил от одного барина к другому вместе с ней. Впрочем, это нарушалось — из крепостных набирали дворовых, слуг, отрывая от родных деревень. А их можно было отдать в наем, подарить, продать. Нигде не регламентировались обязанности крепостных, не ограничивались телесные наказания. Хозяева только не имели прав лишать их жизни.

Но сказывались и разорительные стандарты «елизаветинской» жизни, неуплата жалованья чиновникам и офицерам — помещики старались выжимать из крестьян по максимуму. Бунты по деревням, как и среди заводских крестьян, были весьма частым явлением. Крепостные убегали, собирались в банды разбойников. В Севском уезде по лесам орудовало целое «партизанское соединение», 3 тыс. человек с 6 пушками. И регулярным войскам справиться с ним не удавалось. Для подавления работников полотняной и бумажной фабрики под Малоярославцем понадобилось три полка. Пытаясь оздоровить ситуацию, государыня и Сенат привлекли дворян. В 1760 г. дали помещикам право самим ссылать буйных крестьян в Сибирь. Это учитывалось как сдача рекрутов. В общем, пытались «убить двух зайцев» — очистить деревню от потенциальных бунтовщиков, и для освоения Сибири люди были нужны. Хотя были и дворяне, искавшие заработков на «большой дороге», грабили с шайками из собственных дворовых.

С простым народом Елизавету в какой-то мере роднила православная вера. Она была горячей и искренней. В трудных ситуациях царица просила и ждала подсказки свыше, сохраняла почти детскую веру в чудеса. Екатерина вспоминала: «У нее была такая привычка, когда она должна была подписать что-нибудь особенно важное, класть такую бумагу под изображение плащаницы, которую она особенно почитала; оставивши ее там некоторое время, она подписывала или не подписывала ее, смотря по тому, что ей скажет сердце».

Церковные службы государыня знала назубок, сама пела в церковном хоре. Без колебаний бросала бал в разгар веселья, уезжая к заутрене. Совершала пешие паломничества из Москвы в Троице-Сергиев, Саввино-Сторожевский, Новоиерусалимский монастыри. Из Петербурга — в Тихвинский. Церковь Елизавета курировала лично и сделала для нее очень много. Освободила ее хозяйства и монастыри от постоя солдат, от всевозможных повинностей. Даже отменила запреты прежних государей, в том числе собственного отца, на покупку и принятие в дар монастырями новых земель и деревень. Утвердила все старые дарственные и сама щедро жаловала вотчины. В 1744 г. упразднила петровскую Коллегию экономии, ведавшую церковными и монастырскими владениями, собирая с них часть доходов в казну. Управление ими передала напрямую Синоду.

Троице-Сергиев монастырь она возвела в статус лавры. Повелела строить там великолепную колокольню, самую высокую в России — 88 м. Заботами императрицы реконструировались древние храмы, палаты монастыря. Елизавета мечтала и сама где-нибудь в гипотетическом будущем передать бремя власти наследнику, завершить земные дни в монашеской тишине. В Петербурге на месте своего старенького девичьего дворца она основала Воскресенский Новодевичий монастырь. Растрелли заложил там величественный Воскресенский собор.

Только благодаря персональной настойчивости императрицы, мобилизовавшей церковное начальство, был совершен колоссальный труд по подготовке и первому в России печатному изданию полной церковнославянской Библии — и именно она, Елизаветинская Библия с незначительными уточнениями до сих пор используется в богослужениях Русской Церкви. Государыня ревностно поддержала миссионерскую деятельность по крещению иноверцев. А защиту православия и подданных от чуждых влияний считала своим прямым долгом.

В 1742 г. она дословно повторила так и не выполненный указ своей матери Екатерины I о высылке из России всех иудеев, кроме тех, кто «кто захочет быть в Христианской вере Греческого вероисповедания». Состоятельные евреи всполошились. Не жалея взяток, подключили сенаторов, правительство, вельмож. Императрицу засыпали ходатайствами о возможных убытках. Но она была непреклонна, 16 декабря 1743 г. наложила резолюцию: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли» [30, с. 727–728; 31, с. 311].

Елизавета выкорчевала страшную секту хлыстов, угнездившуюся в ряде монастырей Москвы, распространявшуюся по провинции, — со свальными оргиями, ритуальным убийством младенцев. Следствие продолжалось 7 лет, розыски и аресты охватили 72 населенных пункта в 8 губерниях. Предводителей били кнутом, отправили пожизненно на каторгу, прочих сектантов в «дальние монастыри», «в тяжкую работу», в ссылки. Уцелевшие разбежались кто куда, и больше в столь опасных масштабах секта не возрождалась. Императрица поставила и преграду на пути западного вольнодумства. Утвердила доклады Синода со списком «богопротивных книг», запретив их хождение в России. Ввела духовную цензуру, вменив в обязанности Синода просматривать привозную иностранную литературу [32].

Тем не менее, и духовные достижения императрицы вязли в перекосах. «Богопротивные книги» запрещали, а Иван Шувалов убедил государыню, что безбожник Вольтер — гений. Царица приняла его почетным членом российской Академии наук, за высокую плату заказала ему историю своего отца, и Вольтер оказался недоступен для духовной цензуры. Благоволение императрицы распустило некоторых архиереев. У них творились не меньшие злоупотребления, чем у мирских начальников. А разросшаяся монастырская собственность управлялась отвратительно. По инициативе рьяных митрополитов и епископов ужесточились преследования старообрядцев, вызвав конфликты, бегство за границу. Впрочем, и для раскольников, и для иудеев при Елизавете было надежное средство избежать неприятностей — взятки.

А в Поволжье, Казанском крае, на Урале, в Сибири столь же рьяные архиереи, стараясь отличиться, отбросили запреты прежних государей принуждать к смене веры мусульман и язычников. Начали крестить насильно, вводить ограничения для иноверцев. За переход в православие людей освобождали от уголовных наказаний, от уплаты податей, перекладывая их на некрещеных. Это привело к мятежам. Усмиряли войсками, в наказание сносили мечети (в Казанском крае 418 из 518).

Сенат осуждал подобные действия, потом присоединился и Синод, принял постановление «О необращении иноверцев насилием к православной церкви». Но даже это не действовало, авторы кампании умели показать себя борцами за веру перед самой государыней. Наконец, полыхнуло мощное восстание в Башкирии. Лишь тогда здравомыслящие администраторы и духовенство сумели доказать Елизавете пагубность «перегибов». Она издала манифест к татарам и другим народам Поволжья и Урала. Призвала их на помощь против мятежников, отменила указы, ущемлявшие ислам, было вновь разрешено строительство мечетей. А воинствующих архиереев отозвали в русские епархии, где никаких иноверцев не было. Мусульмане оценили перемену, присоединились не к башкирам, а к войскам императрицы, и восстание было подавлено [33]. В общем, состояние страны было совсем не блестящим. А в мире уже начиналась новая и очень большая война…

Мы не знаем, что в показаниях Зубарева было правдой, а что он приврал. Но лица назывались реальные, перечислялись те, с кем он общался в России. Поджечь в нашей стране пороховую бочку было вполне в интересах Фридриха. В январе 1756 г., царица погнала в Холмогоры гонцов с приказом: усилить охрану Антона Ульриха с семейством, а Ивана Антоновича перевела в Шлиссельбург. В эту крепость запретили впускать кого бы то ни было без письменного документа от Тайной канцелярии. И отношения Елизаветы к Фридриху история с Зубаревым совсем не улучшила.

20 февраля 1756 г. она ратифицировала конвенцию с Англией. Британцы выделяли 500 тыс. фунтов, Россия выставляла в поддержку им 70 тыс. солдат. И Бестужев, и государыня пребывали в уверенности, что они потребуются против Пруссии. Но всего через два дня, 22 февраля, Уильямс вдруг явился к Бестужеву со срочной депешей из Лондона. Англия вступила в союз с Фридрихом. Это был гром среди ясного неба. Вся система Бестужева в одночасье рухнула. Пруссия усиливалась вливаниями британского золота. А русских англичане низводили на роль купленных наемников, драться с французами.

По некоторым известиям, императрица в гневе порвала только что подписанный ею договор с британцами. А Бестужев после такого страшнейшего дипломатического прокола фактически капитулировал. Сам предложил для выработки политики создать коллективный орган, Конференцию при высочайшем дворе. Елизавета согласилась. В состав Конференции, кроме канцлера, вошли высшие чины армии и флота, наследник Петр, другие вельможи. Тон задавал уже не Бестужев, а Шуваловы с Воронцовыми. И самым весомым оказывалось мнение Ивана Шувалова, который сам в Конференции не состоял и официального голоса не имел.

Но следом открылись другие сюрпризы. Австрия заключила союз с Францией. Предложила России совместную войну с Фридрихом, даже расписала вознаграждение: Вена вернет себе Силезию, а царица может забрать Восточную Пруссию, чтобы обменять ее у Польши на Правобережную Украину или другие православные области. В Петербурге снова появились французские дипломаты с личными письмами императрице от Людовика XV. От Конференции полетели приказы войскам — выдвигаться в Прибалтику. Командовать армией был назначен фельдмаршал Степан Апраксин, друг Бестужева. Никаких заслуг он не имел, был больше вельможей, чем военачальником. Но о солдатах заботился, те его очень любили.

Хотя теперь завязались новые переговоры с Марией Терезией и Людовиком — о субсидиях для наших войск. Причем Франция оставалась совсем не другом России. Не отменяла прежние планы душить ее «Восточным барьером» из Турции, Польши и Швеции. Послы Людовика в Константинополе, Варшаве, Стокгольме продолжали возбуждать против России и турок, и поляков со шведами. В Петербурге выражали недоумение, а французское правительство успокаивало — дескать, нельзя же сразу развернуть машину, десятилетиями работавшую против вас.

Согласования затягивались, а война уже загромыхала вовсю. Англия выпустила на океанские коммуникации стаи каперов, перехватывая французские суда. И Фридрих поднял 200 тыс. солдат, его подпирала 50-тысячная армия союзного Ганновера. 29 августа 1756 г. он ворвался в Саксонию, вообще нейтральную, к схватке не готовившуюся. Занял столицу Дрезден. Окруженная саксонская армия сдалась, и Фридрих влил 18 тыс. солдат в собственные полки.

Вступила в сражения Австрия, безуспешно пытаясь вручить саксонцев. Елизавета, возмущенная очередным «мироломством», тоже объявила войну — ведь и Саксония была нашей союзницей. Но прусский король четко рассчитал, что по осени русские на него не пойдут. Рассчитывал он и на Швецию. Там сестра Фридриха Луиза Ульрика рвалась поддержать брата. Но ей мешала парламентская демократия, и королева готовила переворот — передать полную власть мужу, отобрав ее у риксдага и риксрода. Не удалось, ее сторонников разоблачили, одних казнили, других заточили по тюрьмам.

Адольфу Фредрику с королевой пришлось униженно каяться перед парламентом, отрекаться от друзей. У них даже сына Густава отобрали на воспитание государства, запретив родителям вмешиваться. А риксроду предоставили полномочия утверждать документы вообще без короля, если он против. В попытке переворота винили Пруссию, и воспользовались французы. Дали шведам денег и поманили, что они могут возвратить часть Померании, которую Пруссия отняла у них еще при Петре I.

Вместо того, чтобы отвлечь Россию новым фронтом, Швеция присоединилась к противникам Фридриха. Однако в нашей стране обозначился новый фактор. 47-летняя Елизавета подорвала здоровье в бессонных ночах и излишествах. Летом 1756 г. ее состояние резко ухудшилось. Начались боли, отеки, головокружения, частые обмороки. Тут уж переполошилась вся российская верхушка. Воронцовы исподтишка стали переориентироваться на наследника — благо, его фавориткой была воспитанница вице-канцлера и дочь «большого кармана». Но опорой Шуваловых был брат-фаворит. Не станет Елизаветы — и все… Чтобы сохранить положение, они обсуждали план: возвести на престол не Петра, а его сына Павла. Отца или обоих родителей выслать за границу, а Шуваловы при ребенке-императоре станут полновластными временщиками.

Бестужев тоже не ждал от Петра ничего путного для России и для себя. Канцлер сделал ставку не на него, а на Екатерину. Считал, что на трон надо сажать Павла, но при регентстве матери. А он, Бестужев, станет при ней главным советником. В ожидании смерти государыни образовались сразу два заговора. Канцлер увидел в великой княгине «характер в высшей степени твердый и решительный». Вместе с Бестужевым она искала соглядатаев при Шуваловых, готовила меры противодействия. Поддержку они нашли в лице Уильямса. Россия с Англией не воевала, сохраняла дипломатические отношения. Секретарь посла Понятовский оставался фаворитом Екатерины (и связным). Великая княгиня попросила у англичан ссуду в 10 тыс. фунтов, Лондон ее одобрил.

Что ж, и Екатерина оказывала послу ценные услуги, регулярно извещала о состоянии императрицы (а эти данные были строго секретными). Но Уильямс стал для нее и советником, доверенным другом. Сохранились письма к нему, где великая княгиня сообщала о планах действий, если Шуваловы захотят перехватить власть: «Пусть даже захотят нас удалить или связать нам руки — это должно совершиться в 2–3 часа, одни они этого сделать не смогут, а нет почти ни одного офицера, который не был бы подготовлен, и если только я не упущу необходимых предосторожностей, чтобы быть предупрежденной своевременно, это будет уже моя вина, если над нами восторжествуют».

«Я занята теперь тем, что набираю, устраиваю и подготовляю все, что необходимо для события, которого вы желаете, в голове у меня хаос интриг и переговоров». Настрой у нее был очень решительный. Ссылаясь на недавние события в Швеции, она писала англичанину: «Вина будет на моей стороне, если возьмут верх над нами. Но будьте убеждены, что я не сыграю спокойной и слабой роли шведского короля, и что я буду царствовать или погибну!» [41, с. 25–27] Хотя Елизавета все-таки не умерла. К ней возвращалась работоспособность. Замыслы Шуваловых отпали сами собой. Соответственно, и замыслы Екатерины — остался лишь ценный опыт организации заговора. И… запавшее в душу острое чувство: «царствовать или погибнуть!»

Тем временем наконец-то согласовали союзные договоры. Австрия вдобавок подняла «Священную Римскую империю» — россыпь мелких германских государств. Их надеялась прибрать под влияние наступавшая с запада Франция, она нацелилась и на британский Ганновер, а австрийцы ей за участие в войне пообещали принадлежавшую Габсбургам Бельгию. Фридриха обкладывали со всех сторон. Он пробовал расколоть противников, с кем-нибудь замириться. Через англичан закидывал удочки Елизавете, пытался перекупить Воронцова. Тайно переслал письмо и Екатерине — не может ли она остановить или притормозить вторжение русской армии? Или хотя бы разузнать и сообщить о планах. Однако великая княгиня переняла примерно такие же принципы, как у Бестужева — поддерживать лишь такую дружбу с иностранцами, которая не принесет ущерба России. Считала ее уже своей страной и от сомнительной роли шпионки уклонилась.

Но Бестужев теперь стал врагом и для французского, австрийского послов, поскольку не порвал с Англией. И Екатерина тоже. А военные секреты Фридрих вскоре стал получать от ее мужа, регулярно посещавшего заседания Конференции, где обсуждались планы. Бывший наставник Петра Штелин писал: «Обо всем, что происходило на войне, получал его высочество, не знаю откуда, очень подробные известия с прусской стороны и если по временам в петербургских газетах появлялись реляции в честь и пользу русскому и австрийскому оружию, то он обыкновенно смеялся и говорил: „Все это ложь: мои известия говорят совсем другое“» [35, с. 93].

Предвидя смену власти, к Петру переметнулся от Шуваловых бывший секретарь Бестужева Волков, стал любимцем наследника — а он возглавлял секретариат Конференции, делал копии секретных протоколов и решений, доставляя их Петру и осуществляя пересылки с Пруссией [36, 37]. А великий князь, как всегда, не умел держать язык за зубами, прилюдно заявлял: «Король прусский великий волшебник, он всегда знает заранее наши планы кампании. Не правда ли, Волков?» — и подмигивал подручному. Почему же его не пресекли? Но… гофмаршалом «молодого двора» был Александр Шувалов, глава Тайной канцелярии. Он тоже предвидел смену власти. Стоило ли ему цепляться за братьев? Нет, и он исподволь перекинулся к Петру. Вот и гасилась опасная информация, не доходила до императрицы.

В мае 1757 г. на врага выступила армия Апраксина. Вместо «бумажных» 100 тыс. штыков и сабель у него собралось 70–80 тыс., из 250 орудий большинство старых (новейших, шуваловских, было лишь 30). Командующий позаботился заготовить громадные обозы провианта, фуража. После осады был взят Мемель (Клайпеда).

Но у Екатерины лето связалось даже и не с войной, а со скандалами. О ее связи с Понятовским чуть ли не последним узнал муж. Летом «молодой двор» переехал в Петергоф. Петру доложили, что поляк мелькает там, и он поручил Брокдорфу уличить жену. Караул голштинцев поймал Понятовского, только что покинувшего спальню Екатерины. Изрядно запугал разговорами, что надо бы просто прикончить проникшего на закрытую территорию «злоумышленника». Привел к Петру. На вопросы, спал ли он с великой княгиней, Понятовский все отрицал, и его, помурыжив, отпустили.

Екатерина решила замять дело через Воронцову, подмаслила ее драгоценными подарками. Петр согласился, назначил встречу для примирения. Понятовский на всякий случай взял с собой Льва Нарышкина и Ксаверия Браницкого. А наследник встретил их чуть ли не с объятиями: «Ну не безумец ли ты? Что стоило своевременно признаться?.. Никакой чепухи бы не было. Раз мы теперь добрые друзья, здесь явно кого-то не хватает!» Ринулся в спальню жены, поднял ее из постели. Она успела лишь что-то накинуть на себя, натянуть чулки — и в неглиже, без туфель, муж притащил ее к собравшейся компании. Болтал, смеялся. Вот, мол, чего стесняться и прятаться? Он с Воронцовой, жена с Понятовским [38].

Пили, шутили, куролесили до четырех утра. Вроде бы конфликт разрулился. Но в Екатерине осталось глубокое разочарование Понятовским. Польский рыцарь оказался трусом и тряпкой. Позволил прилюдно унизить ее, выставить полуодетую посмешищем. И любовь их низвел до балагана в угоду Петру, подыграл с радостью, что так все обошлось. Их встречи продолжались, Екатерина была уже беременной от Понятовского. Но и балаган продолжался. Теперь встречались без утайки, с мужем и Воронцовой. Выслушивали дурачества Петра, пока он, нагрузившись спиртным, не объявлял: «Ну, дети мои, больше мы вам не нужны», удаляясь с фавориткой. Эти вечеринки искренним чувствам никак не способствовали, любовь гасла.

Но на Понятовского ополчились и французы. Секретарь английского посла, в Польше один из лидеров «русской партии». Такой любовник великой княгини дипломатов Людовика никак не устраивал. Строились планы заменить его своей креатурой. Посол в Петербурге Лопиталь распускал про поляка самые нелестные слухи. Подключил Воронцова, Шуваловых, и Понятовскому прозрачно указали — покинуть Россию.

Однако уехал он ненадолго. Или вообще не уезжал, сказавшись больным. Уильямс обратился к британским дипломатам в Варшаве. Они обработали Августа III, как выгодно будет для Саксонии иметь при русском дворе представителя-фаворита. Тому идея понравилась и… Понятовский получил официальную аккредитацию послом Саксонии в Петербурге. Но задним числом спохватился и французский министр иностранных дел Берни. Его подчиненные разлучили без пяти минут царицу с фаворитом! Нет, не надо с ней ссориться. Лопиталь получил приказ поддержать назначение нового посла, прекратить подкопы под него.

Пруссаков двинулись преследовать, но они откатились в Кенигсберг и применили тактику «выжженной земли» — уничтожали селения, запасы продовольствия, фуража, «оставляя повсюду знаки крайнего и беспримерного свирепства над собственными своими подданными и лишая своих последних пропитания» (потом свалили на русских). А у наших воинов припасы иссякли, они голодали. И после жары залили дожди, превратив дороги в болото.

27 августа Апраксин созвал военный совет. От болезней и в битве погибло 12 тыс. солдат, 15 тыс. лежали больными и ранеными, катастрофически не хватало лошадей [46, с. 325]. Под стенами Кенигсберга, где засели все силы Левальда, наши голодные и больные войска просто вымерли бы. Мнение было единым: отступать к отставшим обозам, к своим границам. Даже возвращаться было тяжко — в грязи, под дождями. Из-за падежа лошадей пришлось жечь телеги, заклепать и бросить часть старых громоздких пушек. Но в Петербург об отходе Апраксин не доложил. Отлично представил — Конференция запретит ему отступать, и для армии это станет концом. Командующий спас ее, взял ответственность на себя.

А в русской столице 28 августа узнали о победе. Праздновали, ликовали. Елизавета устроила торжественный прием всех сановников и иностранных послов. Ждали новых известий — о взятии Кенигсберга. Но 8 сентября государственную верхушку тряхануло так, что даже о войне забыли. В Царском Селе на Рождество Пресвятой Богородицы царица вышла из церкви и потеряла сознание. Ее даже сочли умершей, долго не могли привести в чувство. И снова закутилась возня у Шуваловых, Воронцовых. Большинство вельмож теперь перекрашивалось угождать Петру.

Екатерина в дни кризиса оказалась беременной. И Понятовский как раз был в отъезде, между выдворением и назначением послом Саксонии. Тем не менее, в доме Кирилла Разумовского Екатерина тайно встретилась с Бестужевым, оговорить план действий. Хорошо изучив царицу, она была уверена: если даже Елизавета придет в сознание, то не передаст престол Павлу в обход отца. Если же Шуваловы сами предпримут такую попытку, это уже будет переворот, бороться можно на законных основаниях.

Бестужев тоже скорректировал свои проекты. Идею царя-ребенка и регентши отбросил. Это опять же было бы переворотом с неизбежным противодействием и сомнительным успехом. Канцлер полагал, что императором должен стать все же Петр, но чисто номинальным. Жену надо провозгласить соправительницей, а Бестужев станет ее опорой и обеспечит реальную власть — для этого канцлера надо назначить подполковником в четырех гвардейских полках (полковником в них был государь) и президентом трех коллегий, иностранных дел, военной и адмиралтейской. В воспоминаниях Екатерина отмечала, что считала его претензии чрезмерными (почти диктатор!). Но не спорила. Пусть старается, а там видно будет.

Хотя до реализации опять не дошло, Елизавета стала поправляться. И тут-то, 13 сентября, после двухнедельного молчания, Апраксин прислал ошеломляющее донесение. Он вовсе не осаждает Кенигсберг, а отступает, спасая армию. Что тут началось! После победы — и вдруг отступление! Елизавета была в ярости, фельдмаршал опозорил ее перед всей Европой. Расшумелись — Фридриха отлупили, а обернулось позорищем. Встревожился Бестужев. Он-то рассчитывал на друга Апраксина в случае схватки за власть. Написал ему, какую бурю вызвал эдакий поворот. Требовал остановиться, снова перейти в наступление. Попросил о том же написать Екатерину — как бы подтверждая от «молодого двора». Но было уже поздно. Измотанная армия откатывалась обратно.

Императрица запросила генерала Фермора, что происходит. У него отношения с Апраксиным были натянутые, но и он подтвердил: решение отступать было единственно верным, «дожди и великие грязи, лошади в полную худобу пришли… и валиться начали», «люди большей частью в великой слабости». Невзирая на такие свидетельства, Конференция отстранила Апраксина от командования, предписала сдать дела Фермору и выехать в Петербург для разбирательства.

Очевидно, дело вскоре рассосалось бы. Причины были объективные, проверить факты — и все встало бы на места. Апраксину можно было поставить в вину лишь формальное самоуправство, 15-дневную задержку с докладами. Сама Елизавета уже переключилась на другие заботы. А Екатерина и подавно. Она готовилась рожать. 9 декабря на свет появилась дочка. Великая княгиня хотела подольститься к государыне, назвать Елизаветой. Но та почему-то воспротивилась. Назвала Анной, в честь сестры, матери Петра. Девочку так же, как и Павла, забрала у родителей. Муж почти наверняка знал, что дочка от Понятовского, тем не менее признал ее своей. Приказал праздновать рождение и в своем дворце, и даже в Голштинии. Праздновал и весь Петербург…

Однако над головами и матери, и Апраксина с Бестужевым уже сгущались тучи. Дело в том, что у союзников дела на фронтах обстояли очень неважно. Действовали они вразнобой, не согласованно, чем и пользовался Фридрих. Когда русские покинули Пруссию, Левальд со своими войсками вступил в Померанию — крепко отлупил шведскую армию, загнал в Штральзунд и блокировал там. А сам Фридрих под Росбахом вдребезги расколотил вдвое превосходившую его французско-германскую армию маршала Субиза. Потом стремительным маршем повернул на австрийского главнокомандующего Карла Лотарингского. У него сил было втрое больше. Но прусский король появился нежданно, с ходу кинулся на него под Лейтеном и разнес подчистую, захватил 134 орудия и 21 тыс. пленных.

В Париже и Вене силились оправдать собственные провалы. И «крайней» сделали… Россию. Ну а как же, если бы Апраксин не отступил после победы, то и Левальд не повернул бы на шведов. А Фридриху пришлось бы перенацеливать силы на восток, Австрия и Франция не сели бы в лужу. А почему отступил? Объяснение реальными трудностями союзников не устраивало. Родилась версия об «измене». Дескать, Апраксин узнал про болезнь императрицы, а наследник — поклонник Фридриха, вот и повернул назад. Кстати, это было абсолютной чепухой. Решение об отступлении было принято не Апраксиным, а коллегиально, военным советом, 27 августа — за 13 дней до приступа у Елизаветы.

Но на такие нестыковки внимания не обращалось. В Петербурге роль следователей взяли на себя послы Франции и Австрии, Лопиталь и Эстергази. Увидели возможность заодно и свалить ненавистного им Бестужева, зная о его дружбе с Апраксиным. Причем измена-то в столице действительно была — в лице наследника! Однако он в качестве цели для удара не годился. Завтра станет царем, и обвинение аукнется на отношениях с Францией и Австрией. Да и отступление с ним связать не получалось — Апраксина он презирал, никаких контактов не поддерживал. Зато контакты были у Екатерины! Близкой к Бестужеву, к Уильямсу.

Эстергази, наоборот, привлек Петра в союзники. К замыслу «потопить» канцлера с энтузиазмом подключились и Шуваловы с Воронцовыми. А наследнику растолковали, что это отличный шанс избавиться от супруги, упечь ее в монастырь и жениться на любимой Воронцовой. Эстергази взял на себя и вывести обвинение на официальный уровень. Испросил аудиенцию у императрицы и «раскрыл ей глаза» на домыслы союзников и сплетников. Мол, Бестужев и Екатерина дали знать Апраксину о приступе Елизаветы — потребовали срочно вести армию к Петербургу, чтобы была под рукой для их замыслов. Добавил единственный факт, который сумел разузнать, что имеет точные сведения о переписке великой княгини с Апраксиным.

Попал он в точку. Елизавета всегда боялась заговоров. Ее не могла не возмутить и информация, что кто-то ждал ее смерти, готовился. Апраксин как раз ехал в Петербург, и в Нарве его задержали. При обыске изъяли письма Екатерины и Бестужева. Для допроса в Нарву приехал Александр Шувалов, хотя ничего крамольного не выявил. И все-таки фельдмаршала оставили под арестом. А он даже не понимал, в чем его обвиняют. Писал государыне: за отступление высказались все генералы, в том числе сменивший его Фермор, потому что надо было сохранить армию. От потрясения у Апраксина случился инсульт, отнялась нога. Но его лишь перевели под караулом в имение «Три руки» под Петербургом. Теперь ему предназначалась роль то ли свидетеля, то ли обвиняемого в деле о заговоре Бестужева и Екатерины.

Правоту Апраксина подтвердили не только его слова, но и ход боевых действий. Армия-то отступила недалеко. Пополнилась, привела себя в порядок. В те самые дни, когда бывшего командующего арестовали, она по зимнему пути снова двинулась в Пруссию. И на самом-то деле оказалось, что лопухнулись не русские, а Фридрих! Загипнотизировал сам себя бравыми донесениями и восторгами берлинских газет о «позорном бегстве» русских. Услал армию Левальда в Померанию — а те же самые «бежавшие» русские были тут как тут! Останавливать их было некому. Без боя занимали города. Из Кенигсберга Левальд успел вывезти только казну и военные запасы, 10 января 1758 г. город капитулировал. Нового командующего Фермора Елизавета назначила генерал— губернатором новой Прусской губернии. 30 января она послала в Кенигсберг и гражданского губернатора, своего давнего доверенного Корфа.

Однако на расследование это никак не повлияло. Эстергази научил Петра, как ему следует действовать. Наследник напросился к государыне поговорить «по-родственному». Каялся в «дурости», обещал исправиться — но сваливал собственное поведение на жену и Бестужева. Дескать, злая и гордая Екатерина отталкивала его, вот он и искал утешения в глупых забавах, спиртном. При этом всегда выполнял советы Бестужева — получалось, что канцлер такими наставлениями нарочно подрывал его репутацию. Елизавету очень растрогал «родственный» разговор, она ласково утешала племянника. А для Бестужева его клевета стала последней каплей.

14 февраля 1758 г. его арестовали, лишили всех чинов и должностей. Но заслуженного 65-летнего вельможу Елизавета все же не отправила в тюрьму, велела держать под караулом дома. А он заранее предвидел опасность, успел сжечь все бумаги, которые могли быть использованы против него. Екатерину на следующий день известил запиской Понятовский — кроме Бестужева, арестованы ювелир Бернарди, Елагин и Ададуров. Это были ее приближенные, а не канцлера. Бернарди служил курьером в ее переписке с Бестужевым.

Великая княгиня была потрясена. Но воля у нее была сильная. Она появилась вечером на балу, изображая спокойствие. Как бы в шутку пыталась выведать как раз у тех, кто арестовывал Бестужева, Трубецкого и Бутурлина: «Что это за чудеса? Нашли вы больше преступлений, чем преступников, или у вас больше преступников, чем преступлений?» Даже они откровенно намекнули, что ничего не знают. Трубецкой пожал плечами: «Мы сделали то, что нам велели, но что касается преступлений, то их еще ищут. До сих пор открытия неудачны». Бутурлин ответил: «Бестужев арестован, но в настоящее время мы ищем причину, почему это сделано».

А канцлер подкупил одного из караульных. Установил связь записками с Понятовским через «почтовый ящик» в щели между кирпичами соседнего дома. Екатерине содержание передавал советник саксонского посольства Штамбке: «Бестужев наказал передать, чтобы она не имела никаких опасений, что все опасные бумаги он сжег». Великая княгиня тоже уничтожила лишние письма, денежные расписки.

Но через несколько дней солдат-курьер попался. Возле «почтового ящика» задержали Штамбке, нашли и очередную записку Бестужева к Понятовскому с советом Екатерине «поступать смело и бодро с твердостию», поскольку «подозрениями ничего доказать не можно». Уильямс еще раньше, когда позиции Бестужева оказались подорваны, рассудил, что ему делать в России нечего. Запросил у своего правительства отзывную грамоту и уехал на родину. А после провала с «почтовым ящиком» и Понятовский счел, что все пропало. Быстренько упорхнул за границу, окончательно испортив свою репутацию в глазах Екатерины.

Для следствия над Бестужевым была назначена комиссия из Трубецкого, Бутурлина и Александра Шувалова. Причем секретарем комиссии стал все тот же Волков, реальный шпион, ненавидевший канцлера. И уж он-то вовсю старался погубить обвиняемого. Угрожал, запугивал. Изыскивал каверзы, почему Бестужев «предпочтительно искал милости» у Екатерины, а не у Петра? Почему скрыл от царицы переписку Екатерины с Апраксиным? Какие были «тайные конференции» с Понятовским и Штамбке, «какие ты на тех конференциях планы измышлял?»

Но Бестужев спокойно отводил обвинения. Апраксину он тайных приказов не давал. Наоборот, понукал наступать, согласно повелениям императрицы. И тайных конференций не было, канцлер вполне законно встречался с дипломатами союзной страны (а планы на случай смерти государыни были сожжены — попробуй докажи). Зато об интригах Лопиталя и Эстергази Бестужев рассказывал подробно: пускай императрица и ее приближенные почитают в протоколах. Пояснял, что милостей Екатерины не искал, даже письма ее перлюстрировал — это государыне было известно. Причина же их общения состояла в том, что жена наследника настроена против Фридриха. Канцлер хотел, чтобы она и мужа «в новое мнение привела». Что она и делала, но безуспешно, жаловалась Бестужеву: «Что я строю, другие разрушают». В качестве «разрушителей» он называл приближенных Петра, Брауна и Брокдорфа.

В итоге единственной уликой оказалась перехваченная записка. Но и ее Бестужев объяснял: «Великой княгине поступать смело и бодро с твердостию я советовал, но только для того, что письма ее к фельдмаршалу Апраксину ничего предосудительного в себе не содержат». Что именно «подозрением доказать неможно»? Так ведь все дело затеяно по необоснованным подозрениям. Вот и советовал сохранять бодрость, чтобы новых подозрений не возбудить.

Екатерину аресты и допросы обошли стороной, но ее взял под домашний арест муж, никуда не выпускал. Открыто бахвалился, что скоро разведется с ней и женится на Воронцовой. Великая княгиня поняла — если пассивно выжидать, то для нее дело может кончиться и впрямь плачевно. Она решила «идти на прорыв». Нажаловалась на мужа Александру Шувалову, передала ему письмо для Елизаветы: благодарила за все милости, но поскольку жизнь с Петром стала невыносимой, просила отпустить ее на родину. Ответа не было. Екатерина даже не знала, дошло ли письмо до царицы.

Но у нее и императрицы был общий духовник, протоиерей Федор Дубянский. А у великой княгини одной из камер-фрау служила его племянница. Обещала поговорить с дядей, попросить о помощи. Со своей стороны и Екатерина сыграла. В слезах и отчаянии слегла в постель — для такого состояния ей и притворяться не требовалось. Когда вызвали врача, объявила: «Мне нужна исповедь, душа моя в опасности, а моему телу врач больше не нужен. Я хочу исповедаться».

Духовнику великая княгиня излила все беды, и священник отнесся очень доброжелательно, принял ее сторону. Рассказал, что ее письмо до государыни все же дошло, «производит и произведет желаемое впечатление». Даже проинструктировал, как вести себя — пускай продолжит в том же направлении, настаивает на отъезде за границу, хотя ее наверняка не отпустят, «потому что нечем будет оправдать эту отсылку в глазах общества».

Через духовника пружинки сработали сразу. Уже следующей ночью Екатерину вызвали в покои государыни. Присутствовали муж и Александр Шувалов. Как позже стало известно, был и Иван Шувалов — слушал за ширмами. Елизавета была не гневной, а печальной. Ее утомили болезнь, интриги вокруг нее. Само сознание, что она еще жива, а приближенные грызутся за власть, могло ли доставить радость? Сыграла Екатерина хорошо. Со слезами бросилась на колени, молила отправить ее на родину. Царица хотела поднять ее, но она оставалась у ног. Елизавета напомнила, что у нее дети. Великая княгиня резонно ответила: «Мои дети в ваших руках, и лучше этого для них ничего не может быть; я надеюсь, что вы их не покинете». Государыня спросила, «как объяснить обществу причину этой отсылки?». «Ваше императорское величество скажете, что найдете нужным» — в общем, это ваши проблемы.

Елизавета была озадачена. Начала высказывать какие-то старые претензии. «Вы чрезвычайно горды», «воображаете, что никого нет умнее вас». Невестка лишь просила прощения, благодарила за доброту, которой никогда не забудет. Наконец, царица коснулась главного: «Вы вмешиваетесь во многие вещи, которые вас не касаются… Как вы посмели посылать приказания фельдмаршалу Апраксину?» Но тут-то сама государыня, идя на поводу обвинителей, попала в неудобное положение. Екатерина твердо ответила — никогда не посылала.

Императрица попыталась подловить ее. Указала на ее письма, лежавшие на туалетном столике: как вы можете отрицать, что писали фельдмаршалу? Хотя та еще раньше заметила там три письма. Сказала, что они-то подтверждают ее невиновность. В одном из них по просьбе Бестужева Екатерина заклинала фельдмаршала «положить конец бегству, которому враги его придавали оборот гнусный и пагубный». Объяснила, что любила Апраксина, вот и просила его следовать приказам императрицы. Два других письма были поздравлениями с рождением сына и Новым годом. Елизавета пробовала взять ее «на пушку»: мол, Бестужев признался, было много других писем. Екатерина отрезала: если он говорит так, то лжет. Императрица припугнула, что велит пытать Бестужева. Ее собеседница не поддалась: «Вы в полной власти делать то, что считаете нужным». Обвинения развеялись, как дым.

А Петр сам подставился. Нашептывал Шувалову: «Она ужасна злая и очень упрямая». Жена услышала. Объявила, что рада присутствию императрицы — и при ней подтверждает: да, она зла на тех, кто несправедливо к ней относится. И упрямой стала после того, как старания угодить супругу оборачиваются лишь его ненавистью. Петр раскипятился, принялся вплескивать жалобы на нее. Но сейчас-то сценарий для него не подготовил Эстергази. А сам он вел себя настолько глупо и недостойно, что навредил себе. Не удержался даже от выкрика, что хотел бы видеть на месте жены Воронцову. В общем, подтолкнул государыню на сторону Екатерины.

Императрица рассталась с ней уже вполне дружески. Начала развеиваться предвзятая неприязнь, которой Елизавета много лет досаждала ей. А теперь вдруг стала прозревать, увидела в ней несправедливо ущемленную, исстрадавшуюся женщину. Государыня сказала, что хотела бы поговорить с ней еще раз, наедине. Такая встреча состоялась лишь через два месяца. Елизавета снова вспомнила о письмах к Апраксину. Екатерина поклялась, что их было всего три, и больше к этой теме не возвращались. Говорили об их семейных отношениях с Петром, и царица отлично понимала собеседницу.

В этих разборках про самого Апраксина как бы и забыли. Его никто не допрашивал, а дело против Бестужева не клеилось, но и не завершалось. Значит, и фельдмаршала освободить было нельзя. Главным-то обвинением оставалось его отступление якобы по указаниям заговорщиков. 6 августа 1758 г. Апраксин умер от второго инсульта. Умер честным человеком, не побоявшимся за свою репутацию. Вместо тупого исполнения гибельных предписаний спас десятки тысяч жизней — и солдаты ставили за него свечки, сокрушались о нем: «В кои-то веки Бог нас было помиловал, одарил благочестивым фельдмаршалом, да за наши грехи опять его от нас взял». Но в литературу, в фильмы и сериалы так и внедрилась грязная сплетня о «предателе». Да, память и искусство часто бывают несправедливыми, забывая Божью заповедь — не осуждай…

А следствие над Бестужевым тянулось 14 месяцев. Вот он-то заговорщиком был. Но армию с фронта никогда не отзывал и Екатерину к этому не побуждал. Его заговор касался лишь переустройства власти после Елизаветы. Однако доказательств не осталось, а «измены» России и ее интересам выявить не получалось, ее и не было. Но и освобождать Бестужева было нельзя. Шуваловы слишком долго подкапывались под него, место канцлера уже урвал Воронцов. Да и слишком далеко зашло дело, перед всеми иностранными дворами в «измене» расписались.

В итоге Волкову пришлось констатировать: «Как ни старалась комиссия, преступлений против здравия и благополучия государыни не нашли». Но обвинение все-таки состряпали. Дескать, сеял рознь между императрицей и «молодым двором». Самовольно подталкивал Апраксина к наступлению, вплел в «непозволительную переписку» Екатерину. Припомнили и «почтовый ящик», разглашение под арестом тайны следствия. За эти вины комиссия признавала Бестужева достойным смертной казни, но «предавала все дело монаршему соизволению и милосердию». Елизавета прежние заслуги учла. Сослала Бестужева в его собственные подмосковные деревни. Других арестованных перевели служить на окраины: бестужевского секретаря Юберкампфа в Сибирь, Бернарди и Елагина в Казань, Ададурова в Оренбург; саксонца Штамбке выслали из России.

Но когда Фермор с оставшимися у него войсками осадил и бомбардировал Кюстрин в 80 км от Берлина, Фридрих с отборным кулаком полков сорвался форсированными маршами, соединился с Дона — численность у противника стала в полтора раза больше. Однако и Фермор отступил к шедшему из России Обсервационному корпусу. 14 августа 1758 г. битва под Цорндорфом заставила Фридриха переменить мнение о русских. Обе стороны объявили о победе. Хотя получилась кровопролитнейшая «ничья». Те и другие понесли огромные потери. Фермор, постояв на месте, в полном порядке отошел к корпусу Румянцева, возвращенному с дороги вместо Кольберга. Но и Фридрих оказался не способен преследовать, возобновлять боевые действия.

Но Конференция Фермором осталась недовольна, в 1759 г. заменила на старичка Салтыкова. И снова пошли дергания, разногласия между союзниками. Австрийцам нужна была Силезия, и их командующий Даун требовал вместе отбивать ее. А Салтыков настаивал вместе идти на Берлин, и войне конец. Под Пальцигом он разгромил прусскую армию Веделя, взял Франкфурт-на-Одере. И снова Фридрих с ядром лучших войск полетел спасать положение. 1 августа схлестнулись под Кунерсдорфом примерно с равными силами, у прусаков свыше 50 тыс. штыков и сабель, 230 орудий. У русских с подошедшим австрийским корпусом Лаудона — 59 тыс. и 248 орудий.

Фридрих смял левый фланг нашей армии, уже отправил в Берлин громкие реляции о победе. Но дожать русских не получалось. Измученные бойцы разбитых частей стояли насмерть, Салтыков подводил им подкрепления. А когда пруссаки измочалились в бесплодных атаках, скомандовал общий контрудар. Враги сломались. Их гнали и добивали. Король чуть не попал в плен. Сотня гусар пожертвовала собой, позволив ему ускакать. Такого разгрома Фридрих не знал еще никогда. Из 50 тыс. он смог собрать лишь 3 тыс. солдат. 8 тыс. погибло, 11 тыс. валялись ранеными, 5 тыс. сдались. Остальные удирали в панике. Русским досталось 172 орудия. Брату Генриху король в отчаянии писал: «У меня нет средств к спасению. Мне кажется, все погибло… Я не переживу потери моей родины. Прощай навсегда».

Салтыков взывал к Дауну — вот сейчас-то на Берлин! Путь открыт. Из прусской столицы уже началась эвакуация. Но упрямый и трусоватый Даун опять тянул к себе в Силезию. Даже отозвал обратно корпус Лаудона. А Фридрих собирал разбежавшихся солдат, созывал подкрепления. Через 4 дня после разгрома у него было уже 32 тыс. штыков и сабель, 50 орудий. А у русских без союзников в строю осталось 28 тыс. уставших воинов. Они же тоже серьезные потери понесли, кончались артиллерийские заряды, продовольствие. Салтыков повернул к своим базам и зимним квартирам. Фридрих назвал это избавление от катастрофы «чудом Бранденбургского дома».

В следующем году русские все же захватили Берлин — но не наступлением, а стремительным рейдом корпуса Захара Чернышева, бывшего возлюбленного Екатерины. Присоединился и австрийский корпус Ласси. Раскидали неприятельские отряды, и Берлин капитулировал. С города взяли контрибуцию, забрали из арсеналов 18 тыс. ружей, 143 орудия, освободили 1200 русских пленных (и набрали столько же пруссаков). Взорвали и разрушили заводы. Фридрих с главными силами очередной раз бросил австрийский фронт, ринулся выручать свою столицу. Но у Чернышева и не было задачи ее удерживать. Вогнав в ужас Пруссию и разорив военные объекты, благополучно вернулись к своим.

Ненадежность союзников в полной мере сказывалась и в политике. А Воронцов, занявший место Бестужева, в угоду иностранцам соглашался на что угодно. Государыня теперь часто болела. Когда ей было плохо, никого не принимала. Единственным ее секретарем и докладчиком становился Иван Шувалов, готовил указы, подписывал у императрицы [39, с. 1416]. Но он был главным поклонником Франции, проталкивая версальские предложения.

Хотя Франция вовсю использовала «дружбу» для подрывных замыслов. Активизировала проекты порушить в Польше российское влияние, перетянуть под собственное, и «по дружбе» делала предложения сделать следующим польским королем кого-то из французских принцев, Конти или Конде. У России с Польшей действовало соглашение о свободном пропуске наших войск, а лучшим портом для снабжения армии стал бы Данциг. Но это были и главные морские ворота Речи Посполитой, французы даже временно не желали пускать туда русских. Лопиталь сделал представление Воронцову, поддержал Иван Шувалов, и Конференция запретила войскам входить в Данциг.

А саксонский Август III прислал в Петербург сына Карла — просить для него Курляндское герцогство. Оно юридически принадлежало Польше, но реально-то находилось под русским контролем. Был и законный герцог Бирон в ярославской ссылке. Лопиталь Карла горячо поддержал. Шутка ли, оторвать от России Курляндию! Стратегический плацдарм и против Пруссии, и против Польши. Бестужев в свое время предлагал освободить Бирона и вернуть в Курляндию, но соперники канцлера настроили императрицу против. А Карл усилиями Воронцова и Ивана Шувалова получил согласие Елизаветы. Хотя его не утвердил герцогом польский сейм, не признали курляндские бароны. Но Карл въехал в столицу Курляндии Митаву под охраной русских войск. Получалось, что местные дворяне и «русская партия» в Польше куда лучше отстаивали интересы России, чем ее правительство!

Новый французский посол в Петербурге де Бретейль получил от своих министров две инструкции. Официальная — о налаживании торговли, военного союза, усилиях по достижении мира. Вторая, секретная, требовала бороться с возрастающим могуществом России и для этого постараться даже остановить победы ее армии. Договоренность нашей страны с австрийцами о присоединении Восточной Пруссии с последующим обменом у Польши на Правобережную Украину была неофициальной. Елизавету это тревожило, она настаивала закрепить вознаграждение России в договорах. Французы, когда узнали, вздыбились. Какое еще присоединение? И какие еще обмены? На Польшу давно целились сами, а продвижение русских на Украину рассердило бы их стратегических партнеров, турок.

Правительство Людовика для видимости изобразило равнодушие. Дескать, русские запросы не касаются Франции. Она воюет с Пруссией только в силу своего союза с Австрией. Вот с ней и решайте, а когда договоритесь, мы посмотрим, удобно ли будет присоединиться к вашему соглашению. 23 марта 1760 г. Воронцов и Эстергази подписали договор: Россия и Австрия будут продолжать войну, пока Мария-Терезия не вернет себе Силезию и графство Глац, а Елизавета не обеспечит себе обладание Восточной Пруссией с правом обменять ее у Польши на другую область. Но французы сразу подвели под этот договор мину. Указали Вене — при заключении их союза Австрия обязалась не заключать договоров без ведома Франции. Заявили протест, что этот пункт нарушен, потребовали строго осудить действия Эстергази и дезавуировать его подпись.

А Воронцов уже полностью подстроился к наследнику Петру. Выяснив, что Франции не нравятся планы присоединения Восточной Пруссии с обменом у Польши, он уже вообще без согласования с государыней вынес на обсуждение союзников другой проект. Обменяться не с Польшей, а с Данией — на спорный Шлезвиг, вернуть его Голштинии. Тут уж явно сквозили пристрастия Петра к его родине. Получалось, что Россия воевала и несла все жертвы только для того, чтобы облагодетельствовать Голштинию!

Но Францию и такой вариант не устраивал. Она терпела поражения и в Европе, и в колониях, ее финансы пошли в полный разнос. Поставила дипломатам задачу развязать руки с Фридрихом, срочно мириться. А неужели он согласится отдать Восточную Пруссию? Даже рейд на Берлин вызвал в Версале переполох. Заговорили, что любые русские победы затрудняют примирение (да ведь и престиж России поднимают — и ее собственные запросы!). Воронцову дали знать: от Восточной Пруссии надо отказаться. Но и Петр не желал, чтобы его кумир лишился такой области!

А Людовик XV разразился декларацией о созыве мирных конференций. Но на каких условиях предлагал мириться, обходилось молчанием. Доложили Елизавете, и она заподозрила неладное. Потребовала четко отразить требования России: Восточная Пруссия и обмен на Правобережную Украину. Бретейль ознакомился с ее указаниями и… с ходу «подарил» Воронцову аж 300.000 ливров. Только за то, чтобы убедить царицу отказаться от включения подобных пунктов в проекты для будущих переговоров.

Он уже получил предписание своего правительства: насчет Восточной Пруссии категорически не уступать. Но в вознаграждение русским обещать именно Украину. И чем щедрее, тем лучше! Без всяких обменов, просто так. С единственной оговоркой: вопрос об Украине не должен подниматься на мирных переговорах и включаться в общий договор, его надо решить позже, отдельным соглашением. План-то был коварнейший. При заключении мира Россия не получает ничего. А потом ее претензии на Украину поднимут против нее всю Польшу, а значит и короля Августа III с Саксонией. К кому они метнутся за защитой? К Франции! Возмутится и Османская империя. Она выхода русских к своим границам никак не желала. А по Прутскому мирному договору 1711 г. султан выступал гарантом территориальной целостности Польши. Для нашей страны закладывалась провокация новой войны.

Воронцов таких тонкостей не раскусил. Да и денежки сыграли свою роль. Состряпал с послами согласие на конференции, и по условиям мира Россия получала вместо Восточной Пруссии «равноценное вознаграждение», соответствующее «ее чести и достоинству». Какое именно, не раскрывалось, но Воронцов убеждал больную Елизавету, что это и есть Правобережная Украина, союзники ее нам обещали (на словах). Правда, французские проекты похоронила Вена. Кауниц был не чета Воронцову. Он и Мария Терезия смекнули: при таком примирении Силезия им не обломится. Предложения о конференциях отвергли.

Но ведь и добить Фридриха казалось совсем не сложным. К лету 1761 г. он сумел выставить всего 106 тыс. солдат. Вчетверо меньше, чем у противников. И это были уже не те солдаты, с которыми он начинал войну. Потери восполнялись главным образом из пленных. У них и выучка, и дисциплина шатались. При удобном случае они перебегали, сдавались. Новый удар Фридрих получил от союзной Англии. Она уже удовлетворила свои аппетиты. Захватила французские владения в Индии, в Северной Америке. Отвлекать противника войной в Европе больше не требовалось. Англия прекратила платить субсидии Пруссии. Вступила в секретные сношения с Австрии о заключении мира. Те же инструкции получил новый британский посол в России Кейт.

Фридрих мрачно говорил приближенным: «Почти глупо с моей стороны существовать еще». Цепляясь за соломинки, он заключил договор о дружбе и торговле с Османской империей. Подстрекал ее на русских. Использовал как раз сведения о запросах Елизаветы на Правобережную Украину. О турках король писал своему министру Финкенштейну: «Если эта надежда погибнет, надо будет подумать о том, чтобы сохранить те остатки моих владений, которые, при помощи переговоров, удастся вырвать из жадных рук наших врагов…» Но и султан Мустафа III прикинул, что шансов у Пруссии слишком мало, на военный союз не решился.

Екатерину после дела Апраксина военные и политические дрязги напрямую не коснулись. У нее нарастали иные проблемы. Похоронила полуторагодовалую дочку Анну — почти и не знала ее. Только навещала у императрицы. Правда, Елизавета теперь благоволила к невестке, взяла под личное покровительство. Осознала, что виновником всех безобразий в семье был ее племянник. Но государыня хотела примирения супругов, и надежды на умную невестку возлагала как раз к такому сценарию. А у самой здоровье ухудшалось, она все чаще и надолго уединялась, никого не принимая.

Столичная верхушка уже полным ходом переориентировалась на наследника. Хотя он-то нисколечки не изменился к лучшему. Посол Лопиталь отмечал: «Это то, что французы называют шут… Если он будет продолжать вести ту жизнь, которую ведет теперь, то не надо быть пророком, чтобы предвидеть, что он проживет не много лет. Потеря будет невелика». Даже перед Понятовским Петр откровенничал: «Подумайте только, как мне не повезло! Я мог бы вступить на прусскую службу, служил бы ревностно — как только был бы способен, и к настоящему времени мог бы надеяться получить полк и звание генерал-майора, а быть может даже генерал-лейтенанта… И что же?! Меня притащили сюда, чтобы сделать великим князем этой зас…… страны!»

А подсказанная идея, развестись с Екатериной, упечь ее в монастырь и жениться на Елизавете Воронцовой, крепко запала ему в душу. В пьяном виде он то и дело вспоминал — когда станет царем, так и сделает. Отцу фаворитки и ее дяде-канцлеру оставалось лишь подпитывать столь полезные для них мечты. Екатерину иностранцы оценивали куда выше мужа. Французский дипломат Фавье писал, что она «женщина большого ума, весьма образованная и способная к делу» [24, с. 387–388].

Но покровительство императрицы могло оборваться в любой момент. И прежней опоры у Екатерины больше не было — Бестужева, Уильямса, Понятовского, ее верных подручных, выступавших связными. Новый британский посланник Кейт тоже предвидел скорые перемены — но считал полезным мостить дорожку к будущему императору, Петру. Однако Екатерина трезво оценивала: если пассивно плыть по течению, ее вынесет в слишком незавидном направлении. Опору себе она взялась создавать сама.

Новым ее другом стал Никита Панин. Выдвиженец Бестужева, дипломат, личность очень авторитетная в высшей российской аристократии. Правда, он долгое время был послом в Швеции, вступил там в масонскую ложу, стал ярым поборником конституционной системы. Екатерина же в России успела оценить преимущества Самодержавия. Но при контактах с разными людьми она умела выделять на первый план общее с ними, по детскому искусству «нравиться». А разногласия оставлять в тени. Общее было, она и сама начиталась западных авторов о «просвещенном» управлении государством. И союзник-то для нее был очень ценным. Наставником внука Павла императрица назначила Федора Бехтеева, креатуру Воронцова и Шуваловых, бывшего посла в Париже. Однако весной 1760 г. он разболелся, и неожиданно для многих его место занял Панин. Скорее всего, поспособствовала Екатерина, используя свое положение матери и сближение с государыней.

Великая княгиня находила и самых неожиданных сторонников. Когда императрица заставила мужа примириться с ней, пришлось изображать благополучную пару, вместе появляться на балах и куртагах, наносить визиты. Однажды они приехали на ужин к канцлеру Воронцову — в гнездо врагов Екатерины. Воспитанницами канцлера были три его племянницы, в том числе фаворитка Петра Елизавета. Но присутствовала и младшая племянница, 15-летняя Екатерина Воронцова. Она много болела и пристрастилась к чтению. Глотала «взрослую» литературу европейского «просвещения», труды философов, энциклопедистов.

Доглоталась до очень радикальных взглядов. Из иностранцев, посещавших дом дяди-канцлера, усиленно лезла к голландцам — республиканцам. Стала заносчивой, амбициозной. Задирала нос перед «некультурными» сестрами, держалась особняком. А великой княгине в чужом для нее кругу, под косыми взглядами надо было как-то занять себя. Разговорилась с девочкой и была удивлена ее познаниями. Но и та была потрясена, увидев в гостье «родственную душу». Потом вспоминала: «Этот длинный вечер, в течение которого она говорила исключительно со мною, промелькнул для меня, как одна минута» [40, с. 7]. Девочка была восхищена великой княгиней, целиком попала под ее обаяние. А Екатерине было совсем не лишним иметь подругу в клане врагов. Правда, вскоре ее выдали замуж за капитана гвардии Дашкова, они переехали в Москву.

Еще одну опору великая княгиня обрела в лице Григория Орлова. Это был герой-артиллерист. Под Цорндорфом четырежды был ранен, но продолжал вести огонь. Его подвиг отметил Петр Шувалов, взял к себе адъютантом. Но Орлов в полной мере воплотил образ бесшабашного офицера: кутила, игрок, покоритель дамских сердец. Промежду делом покорил и любовницу шефа Куракину. Разгневанный Шувалов выгнал его в гренадерский полк. А уж такой скандал создал Орлову чрезвычайную популярность.

Заинтересовалась им и Екатерина. Существуют разные версии их знакомства. Но инициатива принадлежала ей. В Орлове было именно то, чего она не нашла в фигляре Салтыкове, в рохле Понятовском. Силу, отвагу, безоглядную готовность на риск. На такого мужчину действительно можно было положиться. С весны 1759 г. Орлов стал мелькать в окружении Екатерины. А у него было четверо братьев — такие же отчаянные офицеры, герои и боев, и пирушек, широко известные в гвардии и армии. Между прочим, разыгрывать «сердечную карту» великой княгини нацелились и французы. Нового посла Бретейля, бравого 27-летнего кавалериста, выбрали именно с прицелом заменить Понятовского. Но опоздали, место оказалось занято.

А в начале 1761 г. в Петербург перевели капитана Дашкова с молодой женой. Она сразу ринулась к покорившей ее великой княгине, привлекла к ней мужа. К этому времени отношения Петра с Екатериной совсем испортились. Когда Дашкова с родственниками очутилась у наследника, тот объявил, что она должна приезжать к нему каждый день, но поменьше видеться с его супругой.

Но ее-то тянуло к супруге, Дашкова видела в ней выдающуюся личность! Раз в неделю Екатерина ездила в Петергоф на свидания с сыном. На обратном пути останавливалась у дома Дашковых, забирала подругу с собой на весь вечер. Постоянно обменивались письмами. Обе находились под влиянием идей «просвещения». Обсуждали, какие реформы требовались бы в государстве. Однако Дашкова в кругу Воронцовых и Петра слышала и угрозы в адрес великой княгини. Однажды не выдержала. Явилась к ней ночью, заговорила, как предотвратить опасность, «когда императрица стоит на краю гроба». Спрашивала, есть ли у нее какой-нибудь план действий. Екатерина была тронута, прижала ее руку к сердцу и ответила — никакого плана нет. Дашкова вдохновилась: «В таком случае ваши друзья должны действовать за вас!» [41, с. 25–27] Ее подруга осторожно выкрутилась, не сказав ни «да», ни «нет».

Впутывать экзальтированную юную дамочку в тайные дела она не считала целесообразным. Но и не мешала ей действовать в том же направлении. Про Орлова Дашкова вообще ничего не знала. Была близка к Панину, их объединяли и родство, и конституционные идеи. Однако Дашкова, агитируя его за Екатерину, не представляла, что он и сам уже связан с великой княгиней.

А Елизавете осенью 1761 г. стало совсем худо, она надолго задержалась в своем любимом Царском Селе, не хотела уезжать. Минусы наследника были для нее очевидны. Австрийский посол д’Аржанто доносил, что императрица уже три месяца с ним не разговаривала и не желала общаться. Весь Петербург знал про любовь государыни к 7-летнему внуку Павлу. Многие предполагали, что бабушка завещает корону ему. Но тогда вставал вопрос: кому быть регентом?

Матери, Екатерине? Ей императрица тоже не доверяла. По некоторым известиям, от варианта с Екатериной отговорили Шуваловы [42]. При коллективном регентстве Сената или Конференции? Это могло вызвать непредсказуемые свары и смуты. Шуваловых? Но вот их-то ненавидели все. Кардинальных решений Елизавета всегда избегала. Колебалась, откладывала. И завещания так и не составила. Ведь само завещание указывало на смерть, упоминания о которой государыня гнала от себя. Даже фаворит с подобными предложениями обратиться к ней не смел. В ноябре императрица вернулась в Петербург, во временный дворец на Мойке (Зимний еще не был достроен).

2 декабря она слегла. Появился неотступный кашель, она стала харкать кровью. При кратковременном улучшении Елизавета повелела освободить большое количество заключенных, а Сенату изыскать средства, чтобы отменить очень обременительный для народа налог на соль. Это был последний ее указ, ей снова стало хуже. От народа болезнь скрывали. Но в Петербурге понимали — вот-вот… Бретейль докладывал в Париж, что к наследнику большинство государственных чинов ни малейшей любви не питало, но все хлынули к нему, «все трепетали и спешили заявить свою покорность ему прежде, нежели императрица закрыла глаза». И теперь-то, когда она едва дышала, напрягаться над завещанием, что-то менять у нее и подавно сил не было.

Иван Шувалов попытался сам, без завещания, прозондировать почву для переворота. Осторожно стал прощупывать Панина с идеей «переменить наследство» — «что он думает и как бы то делать». Дескать, «некоторые» думают выслать Петра с Екатериной из России и «сделать правление именем цесаревича». А другие хотят «лишь выслать отца и оставить мать с сыном», но «все в том единодушно думают, что великий князь Петр Федорович не способен», и при нем России нечего ждать, «кроме бедства». Но Панин ему справедливо не доверял, предпочитал обсуждать подобные вопросы с Екатериной. Отрезал, что любая попытка помешать законному наследованию приведет «к междоусобной погибели» и невозможна «без мятежа и бедственных следствий».

Без Панина воспользоваться фигурой его воспитанника Павла было никак нельзя. Да и реальных сил у Ивана Шувалова не было — даже его брат Александр, глава Тайной канцелярии, давно перешел в стан Петра. Что ж, тогда и Иван последовал его примеру, тоже переметнулся. Но в эти же дни к Екатерине явился капитан Дашков, настроенный своей горячей супругой: «Повели, и мы тебя возведем на престол!» Она тормознула: «Бога ради, не начинайте вздор… ваше предприятие есть рановременная и несозрелая вещь» [43].

Да, она была очень умной женщиной. Понимала, что характер и замашки Петра известны только узкому столичному кругу — и этот круг уже метнулся к нему из шкурных интересов. А для остальной России он законный наследник. Попытка переворота имела бы очень сомнительные шансы на успех с гибельными последствиями. Тем более что сама она была «не в форме», снова ходила беременной, от Орлова. Более надежным представлялась легитимная смена власти — чтобы дать Петру поярче проявить себя. А в том, что проявит, Екатерина не сомневалась.

По донесению Бретейля, он уже чуть было не проявил. Отец фаворитки Роман Воронцов настроил его сразу при вступлении на трон объявить сына Павла незаконным, развестись с супругой и жениться на Воронцовой. Но тут уж забили тревогу Шуваловы. Очевидно, и канцлер, Михаил Воронцов — всемогущим временщиком стал бы его братец, отпихнув от трона его самого. Переговоры между группировками взял на себя Панин. Вероятно, намекнул, что такой поворот может обойтись авторам дороговато. Роман Воронцов с Петром сдали обороты, и наследник заверил, что разводиться не собирается. Что фаворитке он обещал жениться лишь после смерти супруги [44, с. 277–278.].

22 декабря у императрицы снова пошла горлом кровь. Врачи объявили, что состояние «опасно». Все поняли — безнадежно. Это почувствовала и сама Елизавета. 23-го она исповедовалась и причастилась. 24-го и окружение осторожненько намекнуло ей, что надежды нет. К общему удивлению, царица восприняла известие спокойно, по-христиански. Пожелала собороваться, а потом велела священникам читать отходную и сама повторяла слова молитв. Стала прощаться с приближенными — мирно и так трогательно, что все плакали.

Канцлер Воронцов напоследок ее предал. Елизавета еще раньше предупредила любимца — перед смертью хочет побеседовать с ним наедине. Но когда позвала, он перепугался, сказался больным и залег в постель. Видимо, как раз и боялся, что ему продиктуют завещание о передаче трона Павлу в обход Петра. Но таких мыслей у государыни уже не было. К ней пришли Петр с Екатериной, и она наставляла наследника быть добрым к подданным, снискать их любовь. Заклинала его жить в согласии с женой, лелеять сына. Петр все это пообещал [21, с. 197]. В великий праздник, на Рождество Христово, императрица преставилась.

Но даже в такой ситуации Фридрих был уверен, что мир обойдется ему дорого. В инструкции Гольцу писал, что русские наверняка возвратят Померанию, но захотят оставить себе Восточную Пруссию. На это следовало согласиться, потребовав лишь компенсацию в другом месте. Фридрих указал на Силезию, которую хотел любой ценой удержать [2, с. 142]. Да и правительство Англии, нащупывая условия мира, сообщило послу в Лондоне Голицыну, что «охотно согласилось бы» на удержание Россией «Прусской провинции» [45, с. 204]. Но когда Гольц прибыл в Петербург, император соскочил с трона и обнял его. И вдруг выяснилось, что отдавать ничего вообще не придется! Петр возвращал все завоевания без малейших ответных уступок. Желал не только мириться, а вступить в союз с Пруссией. Фридрих назвал случившееся «вторым чудом Бранденбургского дома».

А Гольц стал другом и советником Петра, вошел в его ближнюю «команду» [46]. Она составилась своеобразная. Кроме Глебова, важной персоной и секретарем императора остался Дмитрий Волков. Тут как тут были Воронцовы. Но и Александра Шувалова Петр с ходу пожаловал в фельдмаршалы, косвенно подтвердив, кто покрывал перед Елизаветой его безобразия и шпионаж. Что касается прежних противников, то Петр Шувалов очень вовремя умер. А Иван Шувалов всеми силами демонстрировал лояльность. Передал императору 106 тыс. руб. личных денег Елизаветы, доверенных ему на хранение. Да и брат Александр, очевидно, слово замолвил. В результате бывший фаворит сохранил все навешанные ему придворные и военные чины, шефство над Академией художеств и Московским университетом. Получил под начало еще и Сухопутный, Морской и Артиллерийский кадетские корпуса.

Но самыми близкими людьми новый император видел заграничных родственников. Вызвал к себе принцев Георга Людвига, Петра Августа Фридриха и Карла Людвига Голштинских, произвел всех троих в фельдмаршалы (невзирая на то, что Карл Людвиг в Россию не поехал). Георг Людвиг был тем самым первым влюбленным, что когда-то просил руки юной Екатерины. Сейчас он стал прусским генералом, и император предназначил ему должность русского главнокомандующего. Петра Августа Фридриха назначил генерал-губернатором Санкт-Петербурга, подчинив ему и Прибалтику, российскую часть Финляндии.

Советники научили Петра, что начинать новое царствование положено с амнистии. Она была объявлена и громко разрекламирована. Хотя реально стала совсем не широкой. Ведь указ о прощении узников издала Елизавета на смертном одре — и было освобождено 17 тыс. Теперь их подтасовали к указу Петра и добавили несколько «знаковых» фигур. Лесток, Бирон, Миних и др. Но на ссыльного Бестужева, на Ивана Антоновича в Шлиссельбурге, на его отца с братьями и сестрами в Холмогорах амнистия не распространилась. Что касается освобожденных, то Бирону царь наобещал неопределенные милости, но оставил не у дел — престол герцога Курляндии был занят Карлом Саксонским, а Петр хотел заменить его своим дядей Георгом Людвигом. А вот прожженный подхалим Миних расхвалил батальон голштинцев Петра. Дескать, он за всю службу не смог достичь такой выучки солдат! И сразу стал любимцем, вошел в «ближнюю команду».

25 января из Зимнего дворца двинулась траурная процессия к Петропавловскому собору, царской усыпальнице. Екатерина свою задачу подготовки к погребению выполнила. Под ее руководством потрудились портные, ювелиры, специалисты по гриму, бальзамированию. Покойная государыня выглядела безукоризненно. И церемония была организована пышно, красиво, со вкусом. Только Петру идти за гробом было скучно, и он придумал себе развлечение. Отстал от повозки с телом. Потом вдруг побежал догонять. Камергеры, несшие за ним шлейф траурного плаща, от неожиданности выпустили его, плащ раздуло ветром. Петру понравилось, и он повторил то же самое несколько раз. Абсолютный эгоцентрист просто не считал нужным подумать, насколько это совместимо с нормами приличия, и как выглядит в глазах людей… Процессия то останавливалась, приноравливаясь к нему, то ускоряла ход, сбивалась в кучу [12, с. 470–471].

Да, эта неуместная комедия стала как бы символом нового царствования. Идею венчания на Царство в Москве, таинство миропомазания, в котором Сам Бог благословляет Помазанника на высшую власть, Петр заведомо отверг. Считал предрассудком, да и его кумир Фридрих в свое время отказался от миропомазания. Но в государственные дела император ринулся с кипучей энергией. Вставал в 7 утра, с 8 до 11 принимал доклады, подписывал указы. Потом следовал развод караулов, строевые занятия с гвардией и голштинцами. А потом обед… затягивался до ночи, и вдребезги пьяного царя выносили на руках [45, с. 203–204]. Разумеется, и подписи наутро ставились с совсем не свежей головой.

За 186 дней правления Петр издал 192 законодательных акта, не считая устных распоряжений. Большая часть — производства, назначения, награды. Но были и важные, исторические. Так, Православную Церковь Петр по-прежнему презирал. 7 февраля 1762 г. в пику ей легализовал раскольников, запретил их преследования, разрешил религиозным эмигрантам возвращаться в Россию (хотя под категорию раскольников попадали не только старообрядцы, но и сектанты всех мастей).

А вот советники у императора были людьми совсем не глупыми. Понимали, что ему требуется прочная опора, и таковой в России может быть только дворянство. Через две недели после похорон тетушки, 18 февраля, он издал «Манифест о вольности дворянства». Эту идею еще при Елизавете прорабатывал Петр Шувалов, — но нерешительная государыня не отважилась разом на такой шаг, отложила обдумать, просчитать последствия, так и зависло. Теперь прежние документы поднял близкий к Шувалову Глебов, горячо поддержали Роман Воронцов, Волков.

До сих пор все привилегии дворян обосновывались службой Отечеству. Так велось еще с XV в. Лишь Анна Иоанновна ограничила обязательную пожизненную службу 25 годами. Петр III отменил ее вообще. Не хочешь — не служи. Добавил и другие права вроде свободного выезда за границу [47]. И именно этим манифестом Петр III утвердил в России крепостное право в форме фактического рабства! Ведь на обязанности служить основывалось и право дворян владеть имениями.

До конца XVI в. это право вообще было условным. Дворяне получали поместья временно, в качестве платы за службу. А крестьяне были прикреплены к земле, но не лично принадлежали хозяевам. Петр I ликвидировал разницу между поместьями и наследственными вотчинами, превратив их в собственность дворян. Тем не менее, все законодательные акты Петра I, Анны Иоанновны, Елизаветы однозначно увязывали права землевладения с обязанностями службы. За уклонение от нее имения отбирались. Крестьяне же оставались прикрепленными к поместью, а не к помещику. Петр III обязанности упразднил. Собственность стала безусловной и частной. Отныне ее запрещалось конфисковать даже у преступников, передавая деревни его наследникам или возвращая осужденному после отбытия наказания. Вдобавок царь дал дворянам права переселять своих крестьян в другие имения и уезды! «Души» стали собственностью сами по себе — без привязки к деревням. Вот тогда-то стало возможным открыто торговать людьми в розницу.

Резонанс это вызвало колоссальный, по всей России. Дворяне славили царя. Даже сторонник Екатерины капитан Дашков встретил ее рыдающим от радости: «Государь достоин, чтобы ему поставили статую золотую!» Но и отрицательные последствия не преминули сказаться. Начался резкий отток дворян с военной и гражданской службы (ведь и жалованья не платили). А крестьяне, узнав о «вольностях» дворянству, ждали их и для себя. Расходились слухи, что «вольности» им царь уже даровал. Были бунты. Однако их жестоко подавляли, и Петр III издал манифест с разъяснением: «Намерены мы помещиков при их имениях и владениях ненарушимо сохранять, а крестьян в должном им повиновении содержать» [48]. Да и приближенным царь раздавал казенные деревни, за несколько месяцев 13 тыс. государственных крестьян превратились в крепостных.

А назавтра после «вольности» вышел еще один законодательный акт, берущий начало из правления Елизаветы. Ранее отмечалось, что она очень благоволила к Церкви. Монастырские и епархиальные владения разрослись. Но в годы войны стали выяснять, чем Церковь может помочь государству, и вскрылась вопиющая картина. Синодальная экономическая канцелярия даже не представляла, что творится в ее вотчинах. Положенные сборы в казну давно не отчислялись. Но и в самих церковных владениях было неладно. Монастырских крестьян или прижимали, доводя до бунтов, или, наоборот, пускали хозяйство на самотек, и прибыли растекались в неведомых направлениях.

В 1757 г. на совместном заседании Сената и Синода Елизавета вынуждена была констатировать, что управление огромной собственностью составляет для Церкви «суетное затруднение». Поручила продумать, как изменить положение. Это дело тоже зависло, и при Петре с его отношением к Церкви с подачи Глебова было принято радикальное решение — конфисковать все церковные владения, передать в специально созданную Коллегию экономии.

Через два дня, 21 февраля, был издан еще один указ, вызвавший восторги верхушки общества — была упразднена Тайная канцелярия, ведавшая делами об измене, мятежах, угрозе монарху. Впрочем, как и крупных хищений, казнокрадства, злоупотреблений. Поэтому любить Тайную канцелярию сановникам-ворам, интриганам и заговорщикам было совершенно не за что. Ненавидел ее и Петр за надзор над собой, и его подручные, нечистые не руку. А в западнических «просвещенных» кругах ее называли не иначе как «инквизицией». Ликвидацию приветствовали как дух «свободы». Все дела Тайной канцелярии сдавались запечатанными в Сенат, предавались забвению. О государственных преступлениях отныне требовалось доносить в суды или ближайшему военному командиру. А для политического сыска в Сенате создавалась небольшая Тайная экспедиция.

Но… ее формирование только еще намечалось. По подсказке советников сыграв на популярность, Петр сам себя оставил без глаз и ушей против заговорщиков. А они были. Супруге император фактически и не оставил иного выбора. За его пьяными столами муссировалась женитьба на Воронцовой, и даже Дашковой не умеющий молчать Петр объявил, что скоро ее сестра станет царицей. И Воронцова уже гордо задирала нос перед Екатериной.

Хотя сама же чуть не порушила эти перспективы. Ревновала императора к его постоянным приключениям с другими дамами, а за столом тоже крепко набиралась. В феврале закатила ему такой скандалище, что он велел увезти фаворитку к отцу. Впрочем, через час соскучился, вернул. Но через четыре дня повторилась прилюдная сцена с такими выражениями с обеих сторон, «какие и на рынках редко услышишь» [45, с. 206–207]. Родные уговаривали его пассию не доводить до беды, смириться с «изменами». Она поняла, и довольный Петр окружил себя целой стаей дамочек, стал резвиться, как петух в курятнике.

Маленького Павла он наследником так и не признавал. Причем последующие эксперты и по внешности, и даже по наследственным нервным болезням доказали, что Павел был все-таки его сыном. Однако Петру втемяшилось именно «незаконность» мальчика использовать для разрыва с супругой. Он вызвал из-за границы ее первого фаворита Салтыкова, всячески обхаживал, уговаривая признать себя отцом Павла — Салтыков отказался наотрез, как и подтвердить былую близость с Екатериной. На откровенные посулы наград за подобное признание не поддался.

Правда, если отвергнуть Павла, вставал вопрос — кто же будет наследником? Потомства от Воронцовой пока не просматривалось. Но Петра подобные «мелочи» не смущали. У него же оставалась многочисленная голштинская родня. Как свидетельствовал французский дипломат Рюльер, императору пришла даже мысль — а почему бы не объявить наследником узника Ивана Антоновича? Заодно устранив тем самым давнюю угрозу с этой стороны. 22 марта Петр навестил его в Шлиссельбурге, беседовал с ним. Однако выяснилось, что рассудок человека, выросшего в застенке, стал уже неадекватным. Он говорил странно, беспорядочно, будто «настоящий принц» давно взят на небо, а он другой. Визит совершался в глубокой тайне, о нем не знали даже многие наперсники Петра, но… он зачем-то взял с собой Екатерину [48, с. 162]. Поиздевался — пусть посмотрит и ощутит, что ее ждет в казематах крепости. Ведь выслать ее за границу было бы слишком опрометчиво [2, с. 152].

Она поняла и оценила. Тем более что ездила в Шлиссельбург на девятом месяце, тщательно затягивая беременность корсетами и маскируя фасонами одежды, состояние объясняя мнимыми болезнями. Петру наверняка доносили правду, и роды тоже давали ему возможность поймать жену «с поличным». Спасало лишь его сумбурное увлечение другими делами и женщинами вперемежку с оглушающим пьянством. 11 апреля начались схватки, и верный камердинер Екатерины Шкурин поджег собственный дом в дальнем конце города. Петр пожаров не пропускал никогда, умчался туда с толпой гостей, а царица разрешилась от бремени. Младенца сразу увезли, взяли в семью Шкурина, позже назвали Алексеем Бобринским. А мать, оправляясь от «болезни», возвращала способность действовать.

Да, заговор был спасением ее лично от нависавшей беды. Но сложилось так, что ее личная беда совпала и с катастрофой, нависшей над всей Россией. От месяца к месяцу жизнь при Петре III менялась очень быстро и не в лучшую сторону. В феврале император одним махом завоевал симпатии дворянства «вольностями», «просвещенной» публики и воров — упразднением Тайной канцелярии. Но в Россию прибыли его голштинские дяди и другие родственники, оттесняя прежних советников. Петр вместе с ними предался любимой игре — в солдатики.

Гвардию он повелел переодеть. Вместо прежних удобных мундиров — в короткие и тесные, по прусскому образцу, с обтягивающими белыми брюками. Для офицеров новая форма обходилась еще и очень дорого из-за обильного золотого шитья, а солдатам в тоненьких мундирах было холодно, узость и теснота мешали владеть ружьем. Считая гвардейцев распустившимися, Петр взялся их немилосердно гонять на плацу. Доходило до того, что солдаты падали от изнеможения — император приказывал их убрать и заменять новыми. Собственноручно лупил тростью не только рядовых, но и офицеров за упущения в строю. Бил и караульных, замечая те или иные огрехи.

Инструкторами Петр ставил голштинцев, и они также свирепствовали, «подтягивая» русских. Особенно отличался дядя Георг, новый главнокомандующий — на занятиях его палка вовсю гуляла по спинам и головам. Но офицерами гвардии числились и многие вельможи. Почетные чины они получали в награду, в полках не бывали и не служили ни единого дня как Разумовские, Шуваловы и др. Теперь и им, и немощным старым сановникам было велено надевать мундиры, лично командовать «подчиненными», водить их на парады и разводы. Им пришлось приглашать учителей из молодых офицеров, самим брать уроки строевых упражнений по несколько часов на дню.

Старую гвардию Петр вообще презирал, называл «янычарами». Сформировал новый полк, Лейб-кирасирский. А со временем намечал заменить прежнюю гвардию собственными голштинцами, начал набирать еще один полк из немцев, из жителей Прибалтики. Популярности нового государя подобные меры никак не способствовали. Нарастал ропот и в гвардии, и среди сенаторов, придворных, генералов, низведенных до роли солдатиков на строевом плацу.

Что касается секуляризации церковных земель, то она имела шансы пройти относительно гладко. Ведь она была вызвана объективной ситуацией. Подобные меры предпринимал Петр I, и даже Елизавета вынуждена была повернуть в данном направлении. Но в исполнении Петра III процесс вылился в антицерковную кампанию. Управляющими церковной собственностью на места посылали офицеров — из клевретов того же императора или его приближенных, иностранцев. Им поручалось описывать ценности для дальнейшего изъятия, а они не особо стеснялись. Зачем описывать, чтобы потом отобрать? Удобнее отобрать, а уж потом описать. Врывались в монастыри, храмы, кельи, дома священников. Хватали ценности, включая богослужебные — серебряные и золотые сосуды, чаши, кресты, книги в драгоценных окладах. Народ зашумел, вспыхнули бунты. 15 апреля последовал указ, запрещавший святотатственные грабежи [49]. Но слухи-то о них потекли во все стороны.

А Петр и не скрывал своего отношения к Церкви. Последовали его новые указы — сыновей священников забирать в солдаты, запретить и закрыть домовые храмы в богатых семьях и имениях (где духовенство хорошо подрабатывало). Наконец, император вызвал первоприсутствующего Синода, архиепископа Новгородского Дмитрия (Сеченова), изложив ему программу реформ: в храмах оставить только иконы Спасителя и Пресвятой Богородицы, остальные убрать. Священникам сбрить бороды, одеваться по образцу лютеранских пасторов. Архиепископ был в шоке. Вынужден был довести эти требования до архиереев, но выразил протест.

Петр пригрозил ему Сибирью и выслал из столицы в Новгород, хотя тут уж забурлило духовенство. Советники поняли, что недалеко до взрыва и уговорили Петра вернуть архиепископа, о церковных реформах на время забыть [50, с. 65]. Но к этому времени в Петербурге разобрали старый Исаакиевский собор, построенный еще Петром I, — он стал совсем ветхим. А Петр III распорядился на его месте возводить лютеранскую кирху для своих голштинцев. Это не могло не возбудить обоснованных опасений, что реформы все-таки предстоят.

Однако император тащил Россию и в гиблую петлю международной политики! 24 апреля подписал мир с Пруссией и продолжил переговоры о союзе с ней. Он был направлен не только против врагов Фридриха, но и против Дании — русскими силами отвоевать для Голштинии спорный Шлезвиг. Петр повелел готовить к войне Балтийский флот, командовать действующей армией назначил Румянцева, приказав выдвигаться в Северную Германию. Возглавить поход император хотел сам, лично командовать гвардией. Бахвалился, что после победы состоится и его коронация — только не в Москве, он сядет на трон в Копенгагене, а датскому королю даст поместье в Лифляндии или вышлет в Индию (там у датчан была маленькая колония Транкебар).

А корпусу Чернышева, совсем недавно сражавшемуся против пруссаков в составе австрийской армии, Петр предписал перейти в подчинение Фридриха, сражаться с Австрией. Против нее, в помощь Пруссии, он втягивал и Османскую империю. 28 апреля повелел послу в Константинополе Обрескову объединить усилия с прусским послом и объявить туркам — если они ударят на австрийцев, Россия примет их сторону. Даже американский биограф Петра III К. Леонард признала — он отнюдь не был безвинной овечкой, а одним «из самых агрессивных и циничных монархов XVIII в.» [51].

В результате наша страна лишалась всех плодов побед, перечеркивались все ее жертвы, затраты. Но и сама Россия превращалась в придаток захудалой Голштинии! Ее воины должны были погибать за голштинские и прусские интересы. Сносилась вся система международных отношений, строившаяся отечественными дипломатами. Европа ввергалась в новый, еще более широкий виток войны. Разрыв союза с Австрией и ее разгром турками обрушивали нашу державу в международную изоляцию. И возникал тот самый антироссийский барьер из Османской империи, Польши, Швеции. Причем Франция получала новые причины для вражды с Россией. А за Данию, за контроль над Балтийскими проливами неизбежно вступилась бы Англия с ее сильнейшим флотом. Новый же союзник, Фридрих, соблюдал договоры лишь до тех пор, пока ему было выгодно…

Но попутно Петр начал ломать и… Самодержавие! Между военными грезами и крутой гульбой заниматься государственным управлением ему было некогда, да и скучно. 20 мая вместо Конференции он учредил новый орган, Императорский совет из 9 членов. В него вошли и оба голштинских дяди, и Миних, Волков, канцлер Воронцов. Этот Совет получил право… издавать указы от имени императора! Вообще даже без его подписи! Точно так же, как шведский риксрод, совет высших аристократов. Петр превратился в реальную угрозу традиционным устоям Российской державы — патриотизму, Православию, Самодержавию.

А единственным достойным противовесом ему оказалась Екатерина. Попавшая под другую угрозу, персональную. Но она во многом стала и противоположностью мужа. Энергичная, талантливая, образованная. Чистокровная немка, однако целиком связавшая себя с новой родиной, ее интересами. Русская не по происхождению, а по мироощущению. Не такая набожная, как Елизавета, но и верующая не напоказ, а по-настоящему. Самостоятельно пришедшая к Православию — и всегда помнившая об этом как об одной из ключевых вех своей жизни. И считавшая себя Богоизбранной. Ну а как же иначе, если она из захудалой германской дыры вознеслась вдруг к вершине огромной империи? А на критическом повороте российской истории она со своими неординарными качествами очутилась как раз «в нужное время в нужном месте». Разве могут быть такие совпадения случайными?

В Зимний примчалась и Дашкова, проспавшая все события. Знакомство с офицерами помогло ей пробраться через толпы, где-то солдаты даже «передали» ее над головами, на руках. Явившись перед Екатериной, она тут же нашла способ прилепиться к ее окружению. По статусу монарху полагался высший орден Св. Андрея Первозванного. У новой государыни такового, естественно, не было. Дашкова, заметив это, сняла с Панина голубую Андреевскую ленту, театральным жестом возложила на Екатерину. Та оценила. Отдала ей собственную красную ленту — ордена Св. Екатерины.

Импровизированный штаб вокруг императрицы, куда неуемно включилась и Дашкова, оценивал обстановку. На Васильевском острове стояли пехотные полки, Ингермандандский и Астраханский, в заговоре они не участвовали. В их сторону выдвинули заслон с пушкой. Но и там солдаты арестовали верных императору командиров, перешли на сторону Екатерины. Опасались нового Лейб-кирасирского полка, его-то сформировал Петр, поставил немцев-начальников. Действительно, этот полк двинулся было в Ораниенбаум. Однако Калинкин мост по дороге успели занять конногвардейцы. Чуть не подрались. Хотя конногвардейские офицеры переговорили с кирасирскими, немцев взяли под стражу, и полк принес присягу государыне.

В штабе Екатерины с запозданием спохватились, что забыли про Кронштадт. Были в ужасе, что Петр наверняка уже взял его под контроль. Послали туда вице-адмирала Талызина — с малой надеждой на успех, его как бы заранее «считали погибшим». Послали приказ и командующему флотом Полянскому, что в России царствует Екатерина, надлежит организовать присягу и выполнять только ее распоряжения. Курьер с аналогичными приказами был отправлен и в Кенигсберг — вместо Румянцева, обласканного Петром, командующим войсками в Померании назначался брат заговорщика генерал Петр Панин.

Император тем временем до полудня отсыпался после вчерашней попойки. Потом со всей свитой и стаей дам выехал из Ораниенбаума в Петергоф — хохотали, резвились. Но навстречу прискакал гофмаршал Измайлов, путаясь от страха, доложил: императрица исчезла. Ошалевший муж помчался в ее покои и… искал под кроватью, по шкафам. Его приближенные опрашивали слуг. Начали доходить и слухи — в Петербурге неладно. Петр послал туда командиров Преображенского и Семеновского полков, Никиту Трубецкого и Александра Шувалова. Удержать гвардию в повиновении, усмирять мятежников.

Но в столице уже чествовали Екатерину. Трубецкой с Шуваловым явились в Зимний, перекинулись на ее сторону. Со смехом рассказывали, что происходит в окружении Петра. А он метался, заливал панику и вчерашнее похмелье спиртным. Вызвал в Петергоф своих голштинцев, приказал им окапываться, петушился сам возглавить оборону. В Петербург отправил канцлера Воронцова на переговоры — если Екатерина, как верная супруга, прекратит мятеж, обещал полное примирение. Увидев в Зимнем Воронцова, государыня спросила — он тоже явился приносить ей присягу? Канцлер покачал головой, передал условия мужа. Она подвела посланца к окну: «Разве не поздно поворачивать обратно?» Просила не обижаться, что отправляет его под домашний арест.

А площадь у дворца превратилась в воинский лагерь. Свежую нотку внесли каптенармусы — со складов везли телеги старой елизаветинской формы. Воины с отвращением срывали с себя «прусскую», переодевались. Екатерина тоже впервые за день смогла переодеться, поесть. Но она и ее помощники понимали: в распоряжении Петра ресурсы всей страны. Добить его надо было немедленно, не давая ему времени собрать силы. Оставив часть войск охранять столицу, государыня объявила поход на Петергоф. Взяла форму у капитана Талызина, эффектно объезжала строй на коне. Пристроилась и Дашкова, одолжив форму у поручика Пушкина. Выступили 12 тыс. человек — 5 пехотных полков, гусарский и конногвардейский.

Но и народ ее поддержал! По городу прошел слух, что Петр может вернуться в столицу по воде — тысячные толпы с камнями и палками собрались на берегу, «встречать» его. А при выезде из столицы стало ясно, чего стоят попытки «примирения» со стороны императора. Он отправил в Петербург троих офицеров с манифестом. Обращался к Сенату и народу, требуя выполнять только его распоряжения. Жену объявлял изменницей, заслужившей суровую кару, а Павла — внебрачным ребенком. Да вот только посланцы вместо Сената пришли к Екатерине, сдали все экземпляры манифеста ей [44, с. 257].

А в Петергофе получили известия — гвардия двинулась на Петра. Некоторые клевреты советовали ему лично выехать усмирять мятеж. Дескать, один вид императора приведет войска в повиновение. Петр благоразумно уклонился. Старик Миних, Гольц и другие советники предлагали более реальный план — плыть в Кронштадт. Крепость на острове неприступна. Оттуда поднять флот, находящуюся в Германии армию. Но Петром овладело пьяное упрямство: это же позор, бежать от неприятеля, даже не видев его! Он какое-то время распоряжался обороной голштинцев — уныло опустивших носы в предчувствии собственной гибели. Потом и до Петра дошло: жидковато против всей гвардии.

Из Кронштадта вернулся ездивший туда генерал Девиер. Подтвердил — крепость верна императору, про переворот там еще не знают. Петр решился плыть. Голштинцам никаких указаний не дал. Просто забыл о них или бросил. Но долго и хлопотно грузились на яхту и галеру: император решил взять в заложницы свою стаю дам — их мужья находились среди мятежников (и наверное, не случайно). До Кронштадта добрались к полуночи и… опоздали. Талызин уже объявил там о воцарении Екатерины, привел гарнизон к присяге. Вторично явившегося Девиера арестовал.

Перед императорской яхтой все солдаты и матросы всыпали на валы с оружием. Причаливать запретили, пригрозив огнем 200 орудий. Какое-то время болтались в море. Миних настаивал плыть дальше, в Ревель. Там пересесть на военный корабль — и в Пруссию, к армии. Но у Петра пьяная энергия сошла на нет, он совсем скис. Набитые в каюты дамы-заложницы стонали. И под утро вернулись. В Ораниенбауме император свалился в полной прострации.

Екатерина на ночь объявила привал в селении Красный Кабак. И она, и воины за день страшно измотались. Солдаты улеглись прямо вдоль дороги. Дашкова вошла в роль ближайшей помощницы императрицы. Самоуверенно командовала офицерами, выговаривала за мнимые упущения. Для государыни нашлась комната с единственной кроватью. Она предложила Дашковой лечь вместе. Но заснуть ни та, ни другая не смогли. В обоюдном увлечении «просвещением» взахлеб говорили, что надо изменить в государстве. После короткого отдыха полки снова зашагали вперед.

Вскоре Екатерину встретил вице-канцлер Голицын с письмом от Петра. Тот целиком признавал свои вины, предлагал примирение и совместное правление. Государыня не стала ему отвечать. Через некоторое время гофмейстер Измайлов привез второе письмо. Муж соглашался отречься, просил назначить ему пенсию, отпустить в Голштинию, взяв с собой Воронцову и любимца Гудовича. Екатерина ужесточила требования: безоговорочная капитуляция. Сама же продиктовала текст. Муж должен был признать — мол, за время царствования он понял, что не имеет сил для управления таким государством. Поэтому добровольно объявляет «всей России и целому свету» об отречении. И впредь обещает не домогаться русского трона ни сам, ни с посторонней помощью.

Пока обменивались посланиями, Алексей Орлов с авангардом гусар уже ворвался в Петергоф. На плацу увидели голштинцев, у них и ружья-то были деревянные, для строевых упражнений. Их с ходу пленили, деревяшки поломали, загнали под караул в конюшни. Петру деваться было некуда. Он добросовестно и собственноручно переписал текст отречения. Вместе с Воронцовой его привезли в Петергоф, обыскали. Надзор за ним был поручен Панину, и бывший император валялся перед ним на коленях, силился поцеловать руку, заливаясь слезами. Умолял, чтобы Екатерина сама пришла к нему поговорить, чтобы ему оставили Воронцову.

Царица не пришла, фаворитку не оставили. А солдаты в Петергофе добрались до кухни, накрытых к тезоименитству столов, погребов. Крепко подогревались и на Петра были очень злы, запросто растерзали бы. Панин с трудом собрал 300 самых трезвых и надежных воинов, охраняя его от самосуда. Алексей Орлов с этим конвоем увез бывшего императора на уединенную мызу в Ропше. Даже увезти-то было не просто, через толпы солдат, желавших с ним расправиться. Один чуть не пальнул в Петра из «единорога» — офицер шпагой успел отбить фитиль от орудия.

Отметим: с подписания указа о равенстве всех религий шел всего лишь четвертый день! Случайное совпадение? Впрочем, и Екатерина считала свою триумфальную победу не случайной. И тоже нашла совпадение по признаку веры. Она сопоставляла, что 28 июня приняла Православие, и 28 июня пришла к власти. «В сей день начинается Апостол словами: Вручаю вам мою сестру Фиву, сущую служительницу» [2, с. 43]. Вот и ее Господь призвал к служению. Кстати, ведь и к Православию она приобщилась через таинство Миропомазания. И к царствованию тоже…

Однако для Дашковой это стало ошеломляющим ударом. Не она оказалась самой главной при императрице. Ее возмутила и связь Екатерины с каким-то презренным скандальным Орловым. Оскорбленно вспылила, наговорила дерзостей, ее занесло до завуалированных угроз, будто войска-то слушаются ее, Дашкову. Дружба одним махом оборвалась. Былая подруга с ее воинственными замашками целиком отшатнулась в лагерь дяди, Панина — который чувствовал себя обманутым. Получил совсем не то, чего хотел. Но и Екатерина только-только зацепилась за власть. Обойтись без вельможной партии, контролирующей государственные механизмы, она никак не могла. Приходилось как-то лавировать, балансировать.

Да и власть-то была еще очень хлипкой. В Петербурге застали анархию. Простонародье и солдаты, оставшиеся «охранять» столицу, с лихвой воспользовались разрешением выпить за здоровье императрицы за казенный счет. Вышибали двери кабаков и трактиров, не только пили, но и выносили вино ведрами, ушатами. Буянили, третируя иностранцев, — дипломатам пришлось давать персональную охрану. Позже трактирщики выставили счет на 105.563 руб., 13,5 копеек, на более 422 тыс. литров спиртного. Екатерина оплатила. Наводила порядок патрулями, усиленными караулами.

Хотя и это оказалось не просто. Гвардия занеслась, задрала носы — императрицу возвела на трон она! Дисциплина рухнула. Несколько ночей подряд Екатерину будили караульные офицеры, ко дворцу являлись пьяные толпы солдат. До них доходил какой-нибудь слух, будто государыня в опасности, и они требовали увидеть «матушку», удостовериться, все ли с ней в порядке. Офицеров не слушали. Екатерина была вынуждена надевать мундир, выходить, уговаривать разойтись, не верить сплетням. Помогали Орловы. Личным авторитетом организовывали друзей-офицеров, помаленьку подтягивали гвардейцев.

А ведь на императрицу навалилась и масса государственных дел. В отличие от Елизаветы, дочери Петра, Екатерина никаких родственных прав на трон не имела. Свою избранность на царствование ей предстояло утвердить результатами. И держава-то ей досталась в плачевном состоянии. Как вспоминала она сама, «финансы были истощены. Армия не получала жалованья за 3 месяца. Торговля находилась в упадке, ибо многие ее отрасли были отданы в монополию. Не было правильной системы в государственном хозяйстве. Военное ведомство было погружено в долги; морское едва держалось, находясь в крайнем пренебрежении… Внутри империи заводские и монастырские крестьяне почти все были в явном непослушании властей, и к ним начали присоединяться местами и помещичьи…»

Однако трудности ее не смущали. Изучив массу литературы, исторических и философских трудов, Екатерина никогда не ассоциировала власть с праздными развлечениями. Включилась работать по 15 часов в день, в проблемы вникала лично. Сенат заседал каждый день — Екатерина велела ему собираться у себя во дворце, чтобы удобнее было самой участвовать. Первым делом официально отменили нововведения Петра насчет формы, строевой муштры и др. Только на дворянские «вольности» императрица не покусилась. Слишком уж они пришлись по душе благородному сословию, задевать их было опасно. Екатерина вспомнила и о предсмертном указе Елизаветы насчет налога на соль. Снизила его по гривне с пуда. Это было серьезное облегчение для простых людей: соль была единственным консервантом для рыбы, сала, овощей, грибов, ее закупали много.

Чтобы уплатить жалованье войскам и сбить задравшиеся цены на хлеб в Петербурге, Екатерина пожертвовала личными императорскими средствами — при Елизавете и Петре III они считались неприкосновенными. Пораженные сенаторы встретили заявление об этом со слезами на глазах, встали в знак признательности. Но и в самом Сенате пришлось наводить элементарный порядок. Как выяснилось, высший правительственный орган не знал, сколько городов в стране, не имел карты России. Екатерина послала секретаря в Академию наук, купить для Сената атлас.

Все торговые монополии, детище Шуваловых и Воронцовых, она уничтожила, как и откуп таможенных сборов, вернувшихся в казну. Разбираясь с финансами, Екатерина организовала повсеместную ревизию. Позже она выявила поразительные факты. До сих пор доходы бюджета в Сенате числились в 16 млн руб. А на деле оказалось… 28 млн. 12 млн растекалось куда-то «налево»! Далеко не сразу удалось погасить и бунты заводских крестьян — только когда выявилась их первопричина. Основные заводы на Урале нахапал себе в приватизациях Петр Шувалов. Теперь за двухмиллионные долги казне заводы вернули государству, и там прекратилось откровенное хищничество, рабочие стали получать положенные выплаты. Вслед за Шуваловскими пошли конфискации других аналогичных заводов: Воронцовских, Чернышевских, Ягужинских.

Обсуждались и старые дела, принятые для рассмотрения при Петре III. И в числе первых всплыл проект отменить указы Елизаветы о запрете иудеям проживать и торговать в России. Как выяснилось, в окружении свергнутого императора иудеи подсуетились, удостоились его благосклонности. Не поскупились и на подношения сенаторам. Те почти единогласно убеждали — проект будет очень полезным. Екатерина была в затруднении, но подсказал князь Одоевский: «Не угодно ли Вашему Величеству, прежде чем решиться, посмотреть на то, что императрица Елизавета начертала на полях подобного предложения?»

Государыня затребовала документы и увидела резолюцию: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли». Екатерина призадумалась. Оспаривать сенаторов не стала, но объявила проект несвоевременным, велела отложить. И разрешения так и не дала. Впоследствии, осенью и зимой, она издала два указа — зазывая иноземных переселенцев на пустующие земли и дозволяя вернуться эмигрантам. В оба документа добавила оговорку — кроме иудеев [31, с. 311].

Но переворот закрутил и новый виток международных проблем. Бывшие союзники возбудились надеждами, что Россия возобновит войну с Фридрихом. Сам он был в ужасе от такой перспективы. Хотя коалиция его противников уже разваливалась. Как только Петр III повернул к дружбе с Пруссией, с ней поспешила замириться Швеция, вступила в мирные переговоры Франция. Но Австрия упрямо желала драться до отвоевания Силезии. Ее посол в Петербурге д’Аржанто осаждал Екатерину, требуя выполнения прежних договоров.

Панин фактически подмял под себя международное ведомство и усилия Вены поддержал. В доме д’Аржанто замелькала и Дашкова. Но реальные герои сражений, Орловы, были противоположного мнения: Россия за 7 лет измоталась, понесла большие потери, колоссальные издержки. Народ изнывал от дополнительных податей, повинностей, рекрутских наборов. Для нашей страны не только глупая схватка с Данией, но и любая война в данный момент стала бы бедствием.

А Екатерина обладала отличным аналитическим умом, взвешивала. Главная цель войны для России — обезопасить очаг агрессии в Пруссии — была выполнена. Фридриха вразумили крепко. Но возобновление боевых действий принесло бы пользу только для союзников. Уступать Восточную Пруссию европейские державы никак не желали. И тем более менять ее на Правобережную Украину — это сразу подняло бы против нас турок, поляков, французов. К новой полосе войн Россия была абсолютно не готова. Однако и полное сокрушение Пруссии было для нашей державы невыгодно. Умелой политикой ее правильнее было превратить в ценного партнера.

В противовес Панину Екатерина вернула из ссылки Бестужева. Публично оправдала «в возведенных на него преступлениях», вернула чины и ордена, назначила своим первым советником, «первоприсутствующим членом Сената», возвела в фельдмаршалы. Хотя во главе коллегии Иностранных дел не восстановила. Неожиданно оставила канцлером… Воронцова. Но сейчас-то он был проигравшим. Готов был безоглядно прислуживать государыне. Ей это и требовалось. Руководить политикой она намеревалась лично, кардинально изменив ее доктрину: «Нужно быть в дружбе со всеми державами… сохранять себе свободные руки… ни за кем хвостом не тащиться» [55]. Не пристраиваться в схемы европейских союзов. Строить линию не проавстрийскую, пробританскую, профранцузскую, — а русскую.

Но пока это были лишь первые шаги, а трон императрицы оставался очень уж непрочным. В других городах о безобразиях Петра мало знали, его свержение восприняли с непониманием. Даже Петербург совершенно не успокоился. Возвысились и оказались в привилегированном положении участники переворота, особенно измайловцы. А другие не участвовали, завидовали им — моряки, артиллеристы, часть армейцев. В кабаках и на улицах кидали обвинения: вы законного императора за водку продали, немку на престол посадили. Происходили стычки, драки. В Преображенском полку буйная группа стала собирать желающих получить щедрые награды, вернув к власти Петра.

Екатерина собиралась упрятать его туда же, куда муж сам возил ее и показывал, — в Шлиссельбург. Сразу, 29 июня, велела подготовить для него лучшие помещения, а Ивана Антоновича перевести в Кексгольм, его увезли туда. 2 июля государыня отправила в Шлиссельбург некоторые вещи мужа. Петр же пребывал в уверенности, что его вышлют в Голштинию. Писал жене, напоминал о пенсии. Просил прислать любимого негра Нарцисса, собаку и скрипку. Но со здоровьем у него стало худо.

Он еще при отъезде из Петергофа терял сознание, когда гвардейцы рвались убить его. Потом беспрерывно пил, и начались геморроидальные колики с поносом. Сохранились два письма Алексея Орлова Екатерине. 2 июля он докладывал: «Урод наш очень занемог и охватила его нечаенная колика, и я опасен, штоб он сегоднишную ночь не умер, а больше опасаюсь, штоб не ожил». 3 июля уточнял: «Он сам теперь так болен, што не думаю, штоб он дожил до вечера и почти совсем уже в беспамятстве, о чем и вся команда здешняя знает и молит Бога, штоб он скорей с наших рук убрался» [56].

В литературе приводится и третье письмо, «покаяние», как охранявшие офицеры сидели с Петром за ужином, повздорили, и Барятинский по неосторожности убил его. Но современные эксперты однозначно доказали — это фальшивка. В указанный день Петр за столами сидеть не мог, он лежал тяжело больной. Самую полную и непротиворечивую реконструкцию событий приводит кандидат исторических наук О. Елисеева [2, с. 256–293]. Охраной бывшего императора заведовал Панин. Очевидно, он составлял и инструкцию. Для таких арестантов, как Петр или Иван Антонович, там обязательно должен был присутствовать пункт: при угрозе освобождения живым не оставлять.

Вечером 3 июля в Ропшу приехали Теплов, поручик Шванвич и лейб-медик Крузе. Ход событий показывает, что они привезли именно такой приказ на ликвидацию. В Петербурге как раз обнаружился заговор в пользу Петра в Преображенском полку. Вот и повод. Чей был приказ? Не Екатерины. При желании уничтожить мужа, она могла просто не защитить его от солдатского самосуда в Петергофе. И спросить было б не с кого. Умертвить его можно было и позже — потихоньку, в Шлиссельбурге, когда страсти улягутся. В данное время, когда в столице брожение продолжалось вовсю, это был удар против Екатерины, подрывал ее репутацию. Остается — Панин. Караул был подчинен ему, Орлов поверил в угрозу и приказ выполнил, пустил визитеров к Петру.

Личности это были характерные. Теплов — правая рука Кирилла Разумовского из группировки Панина. Был известен как отъявленный подлец. Шванвич, сильный, как бык, дебошир и дуэлянт, совершенно беспринципный. При Петре он подсуетился вступить в голштинское войско, а после его свержения перекинулся к тому же Разумовскому. Больному дали яд под видом лекарства. Он плохо подействовал, Петр заподозрил неладное, запросил молока. Тогда Шванвич задушил его. Кстати, за грязную работу он получил чин капитана и 500 руб. Обиделся, что мало, явился к Кириллу Разумовскому скандалить. Но его тут же упрятали в Петропавловку, а потом под конвоем отправили служить в дальний гарнизон на Украину.

Екатерина узнала о случившемся с запозданием, 4 июля, когда к ней приехал Алексей Орлов. Для нее это стало страшным и нежданным ударом, она сразу осознала опасность, рыдала, что слава ее погибла, и ей никогда не простят невольного преступления [57, 58]. Официальную информацию о смерти Петра сдвинули на 6 июля. Обнародовали версию, будто он скончался от тех самых геморроидальных колик и сердечной недостаточности. Но в нее не верили. Город забурлил. Заговорили об убийстве — и слухи, что это дело рук Орловых, распространял Панин. Екатерина сразу утратила изрядную долю своей популярности. От Орловых отшатнулась даже часть гвардии — той самой, что неделю назад готова была растерзать Петра. Кричали, что «Гришка» метит в цари.

Похороны назначили 8 июля в Александро-Невской лавре. Не как императора, а как великого князя и герцога Голштинского. Тело в голштинском мундире выставили для прощания: чтобы пресечь возможные кривотолки, будто Петр сбежал, смуты с его именем. Но при этом растекались и свидетельства о признаках убийства, действительных или мнимых. Государыня хотела приехать на похороны — Панин организовал коллективный демарш, пришел к ней со всем Сенатом, общим требованием не ездить, иначе правительство не ручается за ее безопасность. Она все-таки побывала в лавре инкогнито, попрощалась: какой ни есть, а муж. Но и об этом катились слухи: на похоронах не была, чует вину. Солдаты и чернь возмущались, выходили из повиновения.

Австрийские дипломаты пытались использовать ситуацию для шантажа — откровенно намекали императрице, что от возобновления войны зависит, как преподнесут трагедию в Европе. Примут ли официальную версию смерти Петра? А вельможи, по сути, подталкивали Екатерину сдать позиции, уступить престол Павлу с довеском в их лице. Однако воспользоваться беспорядками не смогли. Сказалось как раз то, что благодаря покойному отцу Павла в народе почти не знали. В очагах стихийных бунтов зазвучало имя Ивана Антоновича. Про него-то давно слышали, и имя русское. Сами эти очаги были неорганизованными, со случайными лидерами-горлопанами. Их постепенно и усмирили. Кого арестовали без строгих наказаний, а большей частью разослали — в другие города, гарнизоны.

Екатерина власть удержала. Чтобы утвердить ее, ускорила коронацию в Москве. Обычно пышные торжества готовились задолго, она назначила в сентябре. Как бы в преддверии к этому опубликовала список наград всем помощникам, обеспечившим ее воцарение. Чины, ордена, денежные выплаты и пенсионы, деревни с крестьянами. В этом списке из 454 человек государыня нарочито объединила панинскую группировку с орловской. Всем показала — действовали-то вместе. Григорий и Алексей Орлов в атмосфере интриг и вражды подавали прошения об отставке. Впрочем, наверняка зная, что ее не примут. Григорий стал камергером, и другие офицеры вместе с воинскими чинами получили придворные. Государыня знала, что делала. «Разбавляла» аристократическую верхушку верными ей людьми.

Были и другие кадровые перестановки, но незначительные. К удивлению современников, Екатерина никому не мстила за прошлую вражду. Даже Глебова оставила генерал-прокурором Сената. Дамочкам из «гарема» Петра только выговорила и вернула на воспитание мужьям. Фаворитку Воронцову с отцом всего лишь выслала в Москву. Голштинских солдат и офицеров отправила на родину. А вот Александра Шувалова уволила — хронические предатели ей не требовались. Ивану Шувалову сохранила единственную должность, куратора Московского университета (и он тут же стал подстраиваться к новым покровителям, сошелся с Дашковой). Но Миних честно служил Петру III, и у Екатерины к нему претензий вообще не было. Она передала под начало старого фельдмаршала и опытного инженера порты на Балтике, Ладожский канал.

О том, как воспримут ее царствование за рубежом, императрица задумывалась и без австрийцев. Она первой из русских монархов осознала важность пропагандистского оружия. Оригинальным средством для этого стала ее обширная переписка с Понятовским. Императрица подробно рассказывала о перевороте, последующих событиях, характеризовала своих помощников. Поляк даже вообразил, что она, получив власть, хочет возобновить отношения, задергался ехать в Россию. И французы так решили, принялись его обхаживать. Но красавчик-рохля в роли фаворита был Екатерине совершенно не нужен, тем более в сравнении с Орловым. Приезд она деликатно тормознула — объяснив, что она должна считаться с окружением, и это было бы опасно.

Но «тайные» письма она попросила пересылать в дипломатической почте австрийского и французского послов. Разумеется, их читали австрийцы с французами. А Понятовский переписывался с хозяйкой самого элитного парижского салона мадам Жоффрен, с «властителем умов» Вольтером. Через них информация из «конфиденциальных» источников расходилась по европейским кругам как самая надежная и авторитетная.

К возобновлению войны никакое давление Екатерину не склонило. Хотя ей пытались помешать, сорвать мир. В Кенигсберге фельдмаршал Салтыков, близкий к Паниным, самовольно взял в свои руки управление Восточной Пруссией, перехватил депеши Фридриха в Петербург. И в России кто-то охотился за дипломатической почтой. Прусского курьера, ехавшего к послу, неизвестные пытались задержать на дороге. Но императрица вдруг приблизила и обласкала фон Гольца. Он сам ошалел от такого поворота из-за своей роли при Петре III, собственных нелестных высказываний о Екатерине.

Н в политике она умела переступать через личное. Принесла извинения за действия Салтыкова. Подтвердила приказы о выводе войск из Пруссии. Но она хотела все же выйти из войны с выигрышем. Пусть не журавлем в небе — а хотя бы с синицей в руках. Или с «жирным гусем», как тогда называли Курляндию. Елизавета и Воронцов в угоду союзникам неосторожно пустили туда Карла Саксонского. Но ведь при этом Курляндия уплывала к Польше, отрезала России дороги в ту же Польшу, Германию. А в Петербурге имелся законный герцог, возвращенный из ссылки 72-летний Бирон.

Екатерина признала его права на герцогство. 4 августа 1762 г. с ним заключили соглашение. Бирон за возвращение престола обязался защищать в Курляндии православие, покровительствовать русской торговле, не поддерживать связей с врагами нашей страны, пропускать через свою территорию наши войска и открыть порты для наших судов, дозволить русским дворянам арендовать в Курляндии имения [53, с. 298]. Тут-то и понадобилась поддержка Пруссии. Она граничила с герцогством, имела там собственные интересы. Фридрих охотно поступился ими, это была все-таки не прусская область.

А Карла Саксонского курляндские бароны так и не признавали. Он сидел в Митаве с отрядом поляков и импровизированным правительством из нескольких местных купцов и евреев. От государыни передали ему и его отцу Августу III — пускай сыну найдут какую-нибудь компенсацию в Германии. Карл уезжать отказался, Август всполошился. Потребовал от Бирона, что он должен лично обратиться к нему, как к своему сюзерену. Тот доложил Екатерине, она указала твердо: герцог Бирон не обязан просить о том, что ему принадлежит по праву. Едко подметила, что королевская грамота составлена в саксонской канцелярии, не имеющей никаких прерогатив в делах Польши, а значит и Курляндии. Впредь по таким делам велела никаких бумаг из саксонской канцелярии вообще не принимать [50, с. 163]. А в Курляндию приказала ввести несколько полков из соседней Риги.

Правительство Карла сразу разбежалось. Он с 40 поляками засел в Митавском дворце, призывал к обороне. Но его никто не штурмовал, просто игнорировали. В столицу Курляндии торжественно въехал Бирон, местные дворяне присягали ему. Карл торчал в «осаде» еще два месяца. По ночам его слуги выходили в город, покупали продукты. Но Пруссия приняла сторону России. А при таком раскладе ни саксонцам, ни Польше вмешиваться не захотелось. Наконец, и Август III велел сыну уезжать, не дразнить соседей. Бирон смог поселиться в своих дворцах, построенных еще Анной Иоанновной. И теперь-то всем стало ясно, кому принадлежит Курляндия. Де факто — России.

Ведь в Москву отправлялись со двором вся гвардия, правящая верхушка. При Елизавете привыкли, что «столица переезжает», а Екатерина показывала себя преемницей покойной императрицы. Дорогу запрудили воинские колонны, вереницы карет с обозами припасов и вещей. Государыня ехала в одной карете с Дашковой — оказала высочайшую честь, старалась восстановить былую дружбу. Не получилось. Ее недавняя наперсница дулась, копила мелочные обиды.

13 сентября императрица торжественно въехала в Первопрестольную через триумфальные ворота, спешно подготовленные на Тверской улице. А 22 сентября в Успенском соборе она возложила на себя корону России. В присутствии всего высшего духовенства службу возглавлял архиепископ Димитрий (Сеченов). Он совершил и таинство Миропомазания. Таким образом, Екатерина приняла Божье благословение на власть повторно, в подобающем месте, перед собравшимися государственными чинами, перед страной и народом.

Празднества с парадами, приемами делегаций, угощением на площадях для простолюдинов продолжались неделю. Но закружились и дальше чередой балов, маскарадов, театральных представлений, гуляний. И вот тут у Екатерины проявилась большая разница с Елизаветой. Танцевать она умела прекрасно, а после восшествия на престол почти перестала. Предпочитала посидеть за карточным столом. Хотя играла не азартно, нарочито небрежно, чаще проигрывала. Праздники стали для нее лишь одной из обязанностей императрицы. Поприсутствовать, пообщаться с гостями в неофициальной обстановке. Полицейские проверки, кто и почему не явился, как и требования шить для каждого торжества новые наряды к великой радости знати ушли в прошлое.

Спиртного Екатерина почти не употребляла, на пиршествах вино ей разбавляли соком. И пьяных она не жаловала — насмотрелась на мужа. По той же причине неприятных воспоминаний при дворе сохранился елизаветинский запрет на курение. Сама государыня нюхала табак, это вошло в моду. Ее страстью был и кофе, очень крепкий. Однажды в зимней дороге молоденький камер-юнкер замерз, и императрица для согрева велела дать ему «свой» кофе. Парню с непривычки стало плохо.

Обретя колоссальную власть, Екатерина сумела не возгордиться. Оставалась человечной, отзывчивой. Запросто разговаривала со слугами, лакеями, хорошо знала их. Застав некоторых за воровством оставшихся лакомств со своего стола, давала еще — и помогала вынести для семьи, минуя охрану. Узнав, что поваренок подкармливает продуктами с дворцовой кухни престарелую мать, обеспечила ее питанием. А перед самой коронацией к Екатерине сумели прорваться делегаты крестьян с челобитной на свою помещицу, маньячку Салтычиху. Жаловаться-то уже пробовали много раз, да зверства прикрывались взятками, и худо приходилось самим жалобщикам. Государыня не оставила обращение каких-то «мужиков», вроде бы несвоевременное. Назначила расследование, взяла под личный контроль.

И под таким же контролем держала множество других дел, самых разнообразных. Из Германии возвращались войска. Их нужно было расквартировать, обеспечить. Но Екатерина подумала и об уроках войны. Слышала от Орловых и других участников, какие недостатки открылись в армии, какие новинки появились в военном деле. Создала комиссию из лучших генералов — Чернышева, Бибикова. Румянцев был обласкан Петром III, поэтому был уверен, что его карьера кончилась, подал прошение об отставке. Нет, Екатерина порушила традицию прежних монархов с опалами для выдвиженцев их врагов. И талантами разбрасываться не собиралась. К Румянцеву обратилась с очень ласковым письмом. Салтыкову простила самоуправство в Пруссии, наградила. Обоих привлекла к деятельности комиссии. Первый ее вывод был очевидным: строевой устав совершенно устарел. Екатерина поручила Бибикову разработать новый, с учетом современных требований.

Но даже и выход из войны принес неожиданные проблемы. Перед датским королем Фредриком V извинились, войска от его границ удалились. А он на радостях… обнаглел. Вздумал урвать собственный жирный приз. Откопал старый датско-шведский договор 1749 г., по одному из пунктов предъявил права опекуна над малолетним герцогом Голштинии, двинул туда своих солдат. Но герцогом после смерти Петра III стал Павел, российский наследник! Тут уж Екатерина вскипела. Какой еще датский опекун при матери-императрице? Цыкнула очень грозно, объявила о разрыве отношений. Перепуганный Фредрик немедленно вывел армию, рассыпался в извинениях. Дескать, его неправильно поняли, он хотел лишь показать дружбу, помогая Павлу. Конфликт был исчерпан, но при этом обнаружилось, что какие-то махинации с датчанами от имени Павла вел Панин. Возможно, он-то и подсказывал «опекунство», чтобы вынести статус «обойденного» наследника на международный уровень.

Но и с Пруссией не все было гладко. Фридрих удерживал Саксонию, а без русских и французов он остался с Австрией один на один. Разгромил ее в двух сражениях и загорелся отобрать еще что-нибудь. Хотя получилось бы, что Австрию подставила Россия. А ссориться с Веной было не в наших интересах: турки оставались общей угрозой. В ноябре 1762 г. Екатерина обратилась к Фридриху открытым текстом: «Я Вам скажу просто: нет ли возможности заключить мир?» Перечислила, что пошла на огромные уступки. Но если ее благие намерения не исполнятся, она будет вынуждена действовать совсем иными методами — к чему Екатерину настойчиво подталкивали и австрийцы с саксонцами, и Панин, и Бестужев.

Фридрих оценил. Дальнейшие планы предпочел свернуть. В феврале 1763 г. собрались два мирных конгресса. В Париже — Франция, Англия, Испания. В Губертусберге — Пруссия, Австрия, Саксония. Война, еще невиданная по масштабам, «самая первая мировая», унесла до 2 млн жизней. Больше всех потеряла Австрия, 400 тыс. военных, вдвое больше мирных жителей (Россия около 60 тыс. солдат и офицеров). А выиграла только Британия. Отобрала у французов индийские владения, часть островов, в Америке — Канаду, Луизиану, Флориду, большая часть этого континента стала уже не французской, а английской. Прочие государства не приобрели ничего. Фридрих вернул Саксонию Августу III, а за это австрийцы смирились с утратой Силезии.

Россия оказала огромное влияние на заключение мира, но в переговорах не участвовала. У нее вышли на первый план вопросы внутреннего переустройства. Поднял их Панин, выдвинул проект реорганизовать всю систему государственной власти. После коронации представил императрице и Сенату записку, обрушившись на фаворитизм. Приводил примеры царствования Елизаветы, но легко угадывалось и нынешнее положение вокруг Екатерины. Панин перечислял, что «временщики и куртизаны» вклинились между монархом и правительством, без всяких прав вмешивались во все дела, решали их по своему произволу, не считаясь с законами. Результатом стали «лихоимство, расхищение, роскошь, мотовство и распутство» [50, с. 138].

Чтобы избежать этого, предлагалось создать Императорский совет из 6–8 несменяемых членов. И как раз под предлогом защиты власти монарха от ее похитителей-временщиков, дабы «собственное монаршее изволение» истекало «из одного места». Но Совет получал законодательные права! Зато полномочия Сената урезались. Он разделялся на 6 департаментов, каждый ведал своим направлением. Он лишался законодательной инициативы, превращался в рабочий орган правительства, контролирующий и судебный. А государыне якобы для защиты Самодержавия от случайных временщиков требовалось отдать власть постоянным временщикам в лице Совета! И предоставить им право принимать законы — которыми они и дальше могли прижимать императрицу!

Что ж, Екатерина не пошла на открытую конфронтацию. Не отвергла наглые притязания, демонстративно разорвав проект, как в свое время сделала Анна Иоанновна с аналогичными по сути «кондициями» аристократов-«верховников». Взяла на обдумывание и рассмотрение. И приняла… частично. Утвердила то, что касалось реорганизации Сената. При этом был воссоздан орган политического сыска, Тайная экспедиция, ее возглавил обер— секретарь Шешковский. А идею законодательного несменяемого Совета государыня деликатно спустила на тормозах. Но таким образом центр законотворчества забрала непосредственно под себя, в собственный кабинет.

Трудилась она неустанно и кропотливо, с раннего утра была за рабочим столом. Ранее уже упоминались ее новые указы. Она пригласила иноземных колонистов осваивать пустующие земли России. Зазывала возвращаться эмигрантов-старообрядцев. Подтвердила для них послабления, дарованные Петром, дозволила им иметь своих священников, выделила для поселения малолюдный район на Иргизе.

Но предстояло разобраться и с развалом во владениях Православной Церкви. В историческую литературу внедрился штамп, будто Екатерина, обвинив мужа в гонениях на веру и играя на популярность, возвратила конфискованную им церковную собственность, а потом, утвердившись у власти, сделала то же самое, что и Петр, — снова отобрала. Это грубая ошибка или подтасовка. Проблема-то была старая, наболевшая. Муж наломал дров, и сразу после переворота государыня действительно отменила его указы о секуляризации. Но в самом манифесте об их отмене повторила выводы Елизаветы, что «мирские заботы» по управлению обширными вотчинами с крепостными крестьянами оказываются для Церкви слишком тяжелыми, для этого предстоит проработать новые механизмы.

Она лишь отложила вопрос для более детального изучения и вернулась к нему через 3 месяца — об «утверждении» у власти говорить было рановато. Однако положение в разросшихся церковных владениях оставалось вопиющим. Монастырские и архиерейские служители, нанятые управляющие распоряжались там бесконтрольно. Или пускали хозяйство на самотек или прижимали людей по полной. Не случайно Екатерина отметила, что в начале ее царствования именно монастырские крестьяне почти сплошь были «в непослушании». Бунтовали, а то и жили сами по себе. Доходы от этих земель растекались неизвестно куда. Подати в казну не платились, и даже размер накопившихся недоимок никто не знал. Но и церковные школы, богадельни этих доходов не видели, нищенствовали или позакрывались.

Екатерина подошла к бедственному предмету совсем не так, как Петр, — конфисковать одним махом. 29 октября 1762 г. она учредила совместную комиссию из авторитетных архиереев и правительственных сановников. Возглавил ее Дмитрий (Сеченов), возведенный в сан митрополита, не только твердый сторонник Екатерины, но и рьяный борец за Православие, за интересы Церкви. От правительства комиссию курировал Теплов. Государыня поручила ей детально разобраться в положении и самой предложить необходимые реформы [54, с. 144–145].

Такой подход большинство духовенства встретило с пониманием. Вздыбился лишь митрополит Ростовский и Ярославский Арсений (Мацеевич). Служитель Церкви очень строптивый. Возвысившись при Анне Леопольдовне за вражду к Бирону, он, например, придрался к формулировкам и отказался приносить присягу Елизавете — так и не принес, но при ней сошло с рук. И защитником церковных вотчин он был совсем не бескорыстным. Числился самым богатым из архиереев, владел 16 тыс. «душ» крепостных. Отличался и крайней жестокостью, в свое время запытал до смерти одного из священников.

9 февраля 1763 г., на Неделю торжества Православия, традиционно провозглашались анафемы на еретиков — митрополит добавил еще одну: на «похитителей» церковной собственности. После этого он разразился несколькими посланиями в Синод. Яростно хаял как императрицу, так и архиереев, которые, «как псы немые, не лая смотрят» на тех же «похитителей». Сравнивал положение в России с «Содомом и Гоморрой» — дескать, даже татарские ханы не отбирали у Церкви ее имущество. Требовал, чтобы эта собственность была независимой от государства, а забота о школах, больных и инвалидах должна быть делом светской власти.

Синод доложил Екатерине. Она назвала митрополита «властолюбивым бешеным вралем». Распорядилась, чтобы Синод сам судил его, как своего члена. 14 апреля Арсения под стражей доставили в Москву. Императрица велела привезти его к себе во дворец, пригласила генерал-прокурора Сената Глебова, начальника Тайной экспедиции Шешковского, Орлова. Митрополит в их присутствии выплеснул царице такие выражения, что Екатерина зажала себе уши, а ему «закляпили рот».

В тот же день Синод осудил его извергнуть из сана и священства, расстричь из монашества и предать светскому суду — за оскорбление величества следовала смертная казнь. Императрица смягчила. Великодушно освободила Арсения от светского суда и телесных наказаний, велела не расстригать, отправить в дальний монастырь не заключенным, а монахом. Вчерашнего митрополита увезли сначала в Ферапонтов, а потом в северный Николо-Корельский монастырь.

Но когда разрулили один взрывоопасный кризис, уже разразился другой, еще более опасный. Спровоцировал его, по-видимому, Бестужев. В годы ссылки в имении под Можайском он углубился в Православие. Написал книгу «Избранные из Священного Писания изречения во утешение всякого неповинно претерпевающего христианина». Позже она стала бестселлером по всей Европе, была переведена на латынь, немецкий, шведский, французский. Однако в ссылке он утешался и спиртным, к чему и раньше имел пристрастие. Теперь почти постоянно пребывал нетрезвым.

Возвращенный в правящую верхушку, Бестужев вскоре осознал, что былого могущества ему не дают. Но повысить собственный статус можно было и интригами, тут мастерства ему было не занимать. Он пристроился к Орловым. А братья в новом своем положении оказались как бы неприкаянными. Придворная и правительственная среда была для них чуждой. В политике и государственном хозяйстве они ничего не понимали, да и не слишком интересовались. Но Бестужев стал их наставником и советником, объясняя те или иные вопросы, подсказывая позицию, выгодную для них и государыни.

А ведь и само возвышение, почет, богатство только лишь из-за связи Григория с императрицей выглядело для офицеров не слишком благовидным. Бестужев воспользовался. Вздумал повторить тот же ход, как при Елизавете, — он же был одним из тех, кто организовал тайный брак царицы с Алексеем Разумовским, получив таким способом мощную опору. Эта история не разглашалась, но бывший канцлер поведал ее Орловым. Дескать, есть прецедент, у Разумовского хранится документ о браке. Вот и Григорий должен стать мужем государыни. Орловых, во многом наивных, идея вдохновила. Весь их род закреплялся на самом высоком уровне.

Екатерина Григория очень любила. Да и долго ли она смогла бы усидеть на троне без его офицерской группировки? Хотя она-то понимала: дело совершенно несвоевременное и опасное, положение вокруг нее остается слишком шатким. Но на нее давили. Григорий капризничал и спекулировал на чувствах. Бестужев подсказывал и православные, и государственные обоснования: зачем императрице жить в грехе? И дети от Орлова смогут наследовать престол, если с Павлом будет что-то неладно.

Государыня пробовала выкрутиться, что замужество Елизаветы могло быть просто легендой. Для проверки направила к Алексею Разумовскому канцлера Воронцова — заведомо противника Бестужева и его брачных проектов. А Разумовский был опытным царедворцем. Сообразил — если бы императрица желала венчания, обратилась бы к нему сама. Или вообще не стала бы спрашивать. На вопрос о документе он достал из тайника пожелтевшие бумаги. Перечитал, поцеловал, перекрестился и положил в горящий камин. Сказал Воронцову: «Я не был ничем более, как верным рабом Ее величества…» Когда канцлер доложил Екатерине, она кивнула: «Мы друг друга понимаем». Доказательств прецедента больше не было.

Однако Бестужев не угомонился. Он начал собирать подписи государственных чинов и дворян под коллективным прошением к императрице — вступить во второй брак под предлогом, якобы наследник Павел «слаб здоровьем» [59, с. 139]. Дошло до того, что Екатерине пришлось вынести вопрос на заседание Сената. Императрицы рассчитывала, что сановники общим негодованием похоронят неуместную инициативу. Но… зависла тишина. Все трусливо молчали: если такова воля государыни, стоило ли возражать? Наконец, встал Никита Панин. Высказался прямо и резко: «Императрица делает, что хочет, но госпожа Орлова не будет русской императрицей» [2, с. 304]. После таких слов Екатерина сразу закрыла заседание.

Казалось, что интрига исчерпана, благополучно закрыта. Однако стали распространяться слухи, будто царица все-таки собирается выйти за Орлова. А Москва не познала безобразий Петра III и была «городом Паниных». Брат воспитателя наследника, генерал Петр Панин заправлял в здешних масонских кругах, был лидером московского дворянства. Теперь забурлил ропот и в полках, и среди горожан — «Гришка в цари метит». Весной 1763 г. Екатерина навестила Новоиерусалимский монастырь. Там в прошлом году был большой пожар, она выделила средства на ремонт. С государыней среди прочей свиты был и Орлов. Но по Москве кто-то вбросил сплетню: поехали венчаться! Вспыхнули беспорядки, с триумфальных ворот на Тверской взвинченная неведомыми подстрекателями толпа сорвала портрет императрицы.

А в мае она собралась в Ростов. Еще в 1752 г. там обрели мощи митрополита Дмитрия Ростовского, впервые за полвека канонизировали его в лике святых. Елизавета придавала этому такое значение, что назвала именем св. Дмитрия Ростовского новую крепость в низовьях Дона (позже само имя выпало, и город стал просто Ростовом-на-Дону). Повелела изготовить для мощей серебряную раку и облачение из золотой парчи. Но при жизни Елизаветы не успели. Торжества по переложению мощей в новую раку и ее освящение назначили в 1763 г.

Путешествие стало долгим. Екатерина начала его с паломничества в Троице-Сергиеву лавру. Здесь уж она напоказ для народа демонстрировала себя преемницей Елизаветы. Повторяла ее обычаи с пешими переходами, а после отъезда на ночлег возобновляла путь с того же места. В 9 верстах от лавры ее встретил молодой ректор семинарии иеромонах Платон (Левшин). Побеседовав с ним и услышав его проповедь, Екатерина очередной раз угадала выдающуюся личность. Пригласила к собственному столу, назначила законоучителем наследника Павла, он стал и наместником Троице-Сергиевой лавры.

Дальше поехали в каретах. Но заворачивали в попутные города, во все знаменитые монастыри, поклониться святыням. Екатерина общалась с местным начальством, духовенством. Всюду собирались толпы людей, и государыня видела в их глазах не только любопытство, но и надежды на лучшее, искреннюю благоговейную любовь. Они почитали за счастье так близко лицезреть саму царицу, Помазанницу Божью, пасть перед ней на колени. А внимательный глаз Екатерины подмечал и недостатки, изъяны. Она отложила в памяти, что подобные поездки по стране надо сделать регулярными. Писала, что это принесет большую пользу «для управления моим маленьким хозяйством». И подданным себя показать, связать их с собой, и самой знакомиться с их бытом.

В Ростове встретил митрополит Димитрий (Сеченов). 25 мая он возглавил освящение новой раки в монастыре св. Иакова Ростовского, переложение мощей. Екатерина отстояла и молилась все долгие службы. Кстати, при этом стало ясным, что Арсений (Мацеевич) любовью паствы совсем не пользовался. Это же была его епархия, он был тут митрополитом 20 лет! Но неудовольствия и протестов по поводу его удаления не отмечалось ни малейших. Зато массы народа, собравшиеся в монастыре и вокруг него, с умилением и восторгом взирали на свою императрицу. Некоторые даже передавали свечи — поставить возле нее, как перед иконой (заметив это, Екатерина пресекла).

Однако в те же самые дни, когда императрица завоевывала сердца множества простых подданных одним лишь появлением среди них, офицер конной гвардии Несвицкий доложил, что его сослуживец Хитрово вовлекал его в заговор с целью перебить Орловых. 26 мая, назавтра после освящения, из Ростова от Екатерины примчался курьер в Москву. Расследование она поручила не начальнику Тайной экспедиции Шешковскому, а личному доверенному, генералу Василию Суворову. Требовала разобраться «с подобающей суровостью». Арестованный Хитрово вел себя с достоинством, не отрицал — если бы вопрос о браке Екатерины «не был оставлен», собирались уничтожить Орловых, начиная с Алексея, поскольку «Григорий глуп, а больше все делает Алексей».

Но на следствии открылось и то, что в заговоре состояли другие офицеры — братья Рославлевы, Ласунский. Все, как и Хитрово, активные участники переворота Екатерины! Самого Хитрово «привела в оный заговор» Дашкова, внушая, что «революция послужила лишь к опасному для родины возвышению Орловых», а генерал-прокурор Сената Глебов обещал помогать деньгами [53, с. 280–298]. Офицеры обсуждали и легенду, будто Екатерина давала подписку быть только регентшей при Павле, а в ходе восстания нарушила ее. Называли кандидатуры регентов при ее свержении — Никиты Панина или Ивана Шувалова. А уши Панина за подобными рассуждениями и фигурой Дашковой угадать было не трудно.

Поняв, что в деле замешаны слишком уж крупные фигуры, Екатерина резко замяла его. Василию Суворову полетел приказ вместо «подобающей суровости» «поступать осторожно, не тревожа город и сколь можно никого». А они-то уже встревожились. Дашкова лежала в постели, оправлялась после недавних родов. Но после арестов к ее мужу примчались оба брата Панина, Никита и Петр, обсуждали ситуацию за закрытыми дверями. Хотя вскоре приехал Теплов с письмом от императрицы. Не к Дашковой, а к мужу. Екатерина писала ему, что искренне не желает забывать «услуги княгини Дашковой за ее неосторожное поведение. Напомните ей это, когда она снова позволит себе нескромную свободу языка, доходящую до угроз».

Вернувшись из Ростова, Екатерина лично побеседовала с Хитрово. Он извинился — ведь слухи-то о браке с Орловым оказались ложными. Перечислил, кого посещал, пытался привлечь к мятежу. По Москве под барабанный бой зачитали указ Сената о запрещении «непристойных рассуждений и толков» по государственным делам, которые жителей не касаются. Его читали и по всем губернским, уездным городам. Заговорщиков наказали мягко. Хитрово сослали в имение в Орловском уезде (полученное в награду за участие в перевороте). Рославлевых перевели служить одного на Украину, второго в крепость Св. Дмитрия Ростовского, Ласунского — в Ливны.

Паниных Екатерине трогать было слишком опасно. За ними стояла вся высшая аристократия. Их никакие обвинения не коснулись. Но у Глебова подняли его давние страшные злоупотребления с винными откупами в Сибири. Сняли с поста генерал-прокурора Сената с предписанием императрицы «впредь ни на какие должности не определять». В опалу попала и Дашкова. В июле 1763 г. двор вернулся в Петербург, а ее оставили в подмосковном имении «для поправки здоровья». Впрочем, через полгода Екатерина ее простила, разрешила приехать в столицу.

Екатерина его реанимировала. Повсеместно оповестила, чтобы младенцев приносили приходским священникам, в богадельни, монастыри, и за доставку каждого будут платить 2 рубля. Указала, что эти дети и их потомство станут «на вечное время вольные». Началась подготовка к созданию соответствующих заведений, сбор пожертвований. Сама государыня внесла 100 тыс. руб, и ежегодно подписалась отчислять 50 тыс. Ее пример подхлестнул других. Демидов внес 200 тыс., Бецкой 162.995 руб. Раскошеливались прочие вельможи, купцы.

«Просвещение» в какой-то мере позволяло сглаживать и противостояние с либеральной оппозицией — она оперировала теми же идеями. Отношения государыни с Паниными и их партией сложились своеобразные. Екатерина имела все основания им не доверять, но и поделать с ними ничего не могла. А контролировать личные чувства, не давать им воли, императрица хорошо умела. Она не педалировала, а отпускала неприязнь. Давала Паниным достойное поле деятельности, направляя их лучшие качества с пользой для государства. Авторитетного московского лидера Петра Панина ввела в Сенат.

А Никита Панин был лучшим в России дипломатом. В отличие от Бестужева, цеплявшегося за старые схемы (и подставившего императрицу с «браком»), он трезво оценивал европейские реалии. Разглядел, что Австрия уже в полной мере переориентировалась на союз с Францией, не оставляющей враждебную политику. Значит, и расчеты на Вену превращаются в пустышку. Зато опыт Курляндии показал реальную пользу сближения с Фридрихом. Панин предложил систему «Северного аккорда». Альянса с Пруссией, Швецией, Данией, Польшей, который при поддержке Англии и станет противовесом французско-австрийской коалиции.

Екатерина увидела, что при существующем раскладе проект вполне здравый, одобрила его. Никчемного канцлера Воронцова, опутанного дипломатами Людовика и Марии Терезии, услала в заграничный отпуск. Коллегию иностранных дел отдала Панину, возведя его в ранг вице-канцлера. В Швеции он использовал свои старые связи, завалил взятками депутатов парламента, склоняя к сотрудничеству. Начал с Пруссией переговоры о военном союзе. Такая переориентация оказалась очень своевременной. 5 октября 1763 г. умер курфюрст Саксонии и король Польши Август III.

А это значило, что в борьбе за польскую корону очередной раз схлестнутся интересы России и Франции. На нее обозначилось несколько кандидатов. Сын Августа Фридрих Кристиан — вскоре он умер от оспы, но его заменил брат Франц Ксавер. Вторым стал коронный гетман (главнокомандующий) Ян Браницкий в надежде на поддержку Франции. Третьим — глава «русской партии» Чарторыйский. Однако Екатерина и Панин выбрали его племянника, Станислава Понятовского.

Тот был в шоке, долго отказывался. Но государыня и ее дипломаты уговаривали, обещая поддержку. Поддался он на собственные иллюзии и домыслы: если станет королем, то сможет жениться на императрице. Иначе почему же она так настаивает? Хотя Екатерина таких догадок ничем не подтверждала. Но и не опровергала — использовала. Уж с ним-то замужество государыню никоим образом не прельщало. О его «любви» она была осведомлена: даже во фривольной Польше Понятовский славился повальным бабником. Но бывшего фаворита она знала, как облупленного. Для России был лучшей фигурой именно такой король. Слабенький, податливый, трусоватый, да еще и личный друг императрицы, находящийся под ее влиянием.

Однако выборы короля в Польше давно уже не ограничивались голосами шляхты. В 1697 г. Августа II посадили на трон войска Саксонии и Петра I, дав от ворот поворот французскому кандидату. И еще свежа была память о воцарении Августа III в 1733 г. Русской армии пришлось осаждать Данциг, выгонять соперника, Станислава Лещинского с французскими войсками и эскадрой. А при этом Франция натравила на Россию Турцию. Теперь все это грозило повториться.

Причем в тот раз союзниками России выступали Саксония и Австрия. На этот раз Людовик XV перетянул их на свою сторону. Сделал ставку на саксонского Франца Ксавера, ранее служившего во французской армии. Лидер «франкофилов» Браницкий снял кандидатура в его пользу, как и Чарторыйский в пользу Понятовского. В воздухе реально запахло порохом.

Что ж, армии Екатерина уделяла первостепенное внимание. Комиссия по изучению опыта Семилетней войны выработала немало ценных предложений, и их реализовывали сразу же. Для стратегического планирования был создан Генеральный штаб. Развивали инициативы Петра Шувалова по выделению артиллерии в отдельный род войск — к ней еще добавили инженерные части, разработали устав «Нового артиллерийского и инженерного шляхетского корпуса». А у Фридриха позаимствовали полезный опыт егерей. Для этого в каждой роте отобрали по 5 самых метких стрелков. Потом в каждом полку стали создавать егерскую команду — 1 офицер и 65 солдат. Их учили прицельно стрелять, действовать группами или поодиночке.

У французов переняли хорошо показавших себя конных стрелков — карабинеров. Но в войне неожиданно проявили себя и наши казаки с пиками, сметавшие в атаках лучшую кавалерию Фридриха. Поэтому в разных странах, и в России тоже, начали формировать части легкой конницы с аналогичным вооружением — улан, пикинеров. Молодой Суворов командовал в это время Суздальским пехотным полком, Екатерина сделала его экспериментальным. Велела опробовать на нем строевой устав Бибикова, обучать солдат по новым правилам. Сама проверила результаты на смотре и осталась довольна, выдала каждому бойцу по рублю. Хотя Суворов экспериментировал еще смелее, взялся тренировать суздальцев по собственным методикам — стремительно появиться там, где тебя не ждут. Решительно бить, невзирая на неравенство сил…

В военных реорганизациях нашли себя и Орловы. А Алексей действительно был самым умным и предприимчивым из братьев. При обсуждении планов он вбросил дерзкую идею — если Турция развяжет войну, нанести удар ей «в спину». Направить эскадру в Средиземное море, высадить десанты в Греции, поднять подневольные христианские народы. Это нестандартное решение окрылило саму императрицу. И оно казалось достижимым! Взрыв восстаний перевернет все Балканы — и Константинополь падет прямо в наши руки, как перезрелое яблоко!

Но ведь и для этого требовалась колоссальная подготовка. В первую очередь привести в порядок запущенный флот. Ему пошло финансирование. А президентом Адмиралтейств-коллегии и генерал-адмиралом Екатерина вдруг назначила 8-летнего сына Павла. Повысила таким образом статус моряков, но преследовала и подспудную цель — исподволь вывести наследника из-под влияния Панина. Его новыми наставниками по флотским делам стали адмирал Иван Голенищев-Кутузов (дядя полководца и прекрасный педагог), фельдмаршал Иван Чернышев. А мальчик был умным, с развитым воображением. Он искренне увлекся морем, стал бывать на кораблях, в Морском кадетском корпусе.

Государыня подумала и о разведке для воплощения идеи Орловых. Очень кстати к ней обратился тульский купец Владимиров, предлагал создать акционерное общество для торговли с Италией. Государыня сама вступила в число акционеров, внесла 10 тыс. руб. Выделила военный фрегат «Надежда благополучия». Ему предписывалось под купеческим флагом везти товары в Ливорно и при этом освоить дорогу в Средиземное море, изучить гавани, проливы. А из Австрии и Венеции на Балканы тайно отправились русские агенты, наводили контакты с греческими лидерами, договаривались о взаимодействии.

Но в случае войны с Турцией особую важность приобретала и безопасность южных границ, их защита от сокрушающих набегов султанских подданных — крымских татар и ногайцев. Туда поехали ревизоры с проверками. А Украина представляла собой мешанину из нескольких образований. Малороссией, или «Гетманщиной», называли ту часть, которую освободили от поляков в XVII в. Она охватывала территорию нынешних Черниговской и Полтавской областей со столицей в Глухове. Со времен Богдана Хмельницкого она делилась на полки и сотни — не только воинские, но и административные единицы, выставлявшие на службу казачьи полки и сотни. Автономное управление возглавлял гетман, Кирилл Разумовский.

Киев с прилегающей областью в Малороссию не входил. Там управлял русский губернатор. Ему подчинялись и земли Харьковской, Сумской областей — их у поляков не отвоевывали, они издревле принадлежали России. Там жили и несли службу слободские казаки — харьковские, чугуевские, изюмские, сумские.

В ходе войны с турками при Анне Иоанновне, как раз после прошлых выборов польского короля, границы сдвинулись на юг. На присоединенные территории вернулась Запорожская Сечь, изгнанная за предательство Петром I, но раскаявшаяся, хлебнув бед под властью крымского хана. Ей по договору предоставили земли и полное внутреннее самоуправление. Гетману она подчинялась лишь номинально, сама выбирала кошевого атамана и прочих начальников. К востоку от Сечи, между Днепром и Северским Донцом, границу прикрывала Украинская линия крепостей, построенная в ту войну Минихом. Службу там несли царские войска, посменно малороссийские и слободские казаки, но она получилась как бы отдельной административной единицей.

А к Елизавете в свое время обратились две группы сербских офицеров-авантюристов, перешедших из австрийской армии. Предложили, если им выделят земли, то они наберут сербских переселенцев, сформируют гусарские полки, будут за освобождение от податей охранять границу и осваивать пустующие районы. Обе группы нашли весомых покровителей при дворе. Одной дали недавно присоединенную область к западу от Запорожья, на правом берегу Днепра. Назвали Ново-Сербией, построили там крепость Елисаветград. Второй группе предоставили приграничный район на Лугани, с центром в Бахмуте — назвали Славяно-Сербией.

Поверки Екатерины везде выявили катастрофические картины. Гетманство Разумовского ограничилось тем, что он отгрохал себе дворцы в Батурине и Глухове, завел итальянскую оперу и французский балет. Но управлением никогда не занимался, перепоручив их своей «правой руке» Теплову. Потом и совсем забросил Малороссию, сверкал в столицах. А в «Гетманщине» бесконтрольно заправляли казачьи начальники. Так прижимали и обдирали народ, что люди разбегались. Малороссия, богатейший край, не давала в казну ничего. Ей еще и выделяли немалые дотации (в 1762 г. — 98.163 руб.), уходившие неведомо куда.

Запорожская Сечь превратилась вообще в гнойник. Под защитой России она расцвела, разбогатела, но спекулировала на своей автономии. Принимала беглых из России, Малороссии, Польши, Молдавии, никакого сыска на своих землях не дозволяла. Часть пришлых пополняла ряды запорожцев, а большинство оставалось крестьянами, но должно было платить немалый оброк — с человека 1 руб. в год и еще продукты. Сечь установила и высокие пошлины за въезд на свою территорию, торговлю, на речных перевозах. Но богатели казачьи старшины, владели многотысячными стадами, отарами, табунами. Рядовая казачья масса, «сирома», кормилась рыбными ловами, батрачила у старшин — начальство лишь поило ее перед выборами.

Запорожцы должны были охранять границу. Но вместо этого подрабатывали «гайдамачеством» — то есть разбоем, его называли «козацким хлебом». Через здешние места люди боялись ездить. В Петербург сыпались жалобы от поляков, крымского хана. Киевский губернатор высылал на патрулирование драгун, слободских казаков. Происходили стычки, были убитые с обеих сторон. Но и все земли, присоединенные в прошлой войне, запорожцы объявляли «своими». Запустили в обиход фальшивку — «грамоту Стефана Батория», якобы даровавшего казакам «вольности» и обширные области Приднепровья. От переселенцев, обосновавшихся в мнимых владениях Сечи, требовали платить оброк. Иначе изгоняли, избивали, селения разоряли.

А в Петербург для урегулирования скандалов приезжали запорожские делегации. Откровенно наглели: «Нужны мы вам или нет?» Разводили руками, что они-то, старшины, верны царице, но казачью массу задевать нельзя — если обидится, уйдет к татарам. При Елизавете это сходило с рук, власти шли на уступки. Но и при Екатерине в 1762 г. запорожцы напали на Ново-Сербию, выжгли две слободы, разогнали селян. Императрица потребовала расследовать и наказать виновных. Из Сечи дерзко ответили, что «искать не на ком», поскольку это «сделал весь Кош» (т. е. Запорожское войско).

Ну а Ново-Сербия со Славяно-Сербией оказались мертворожденными. За 10 лет в обе области прибыло не больше тысячи сербов, они заселялись беглыми кто откуда, дезертирами. Никакого порядка там и в помине не было. Обещанные гусарские полки существовали только на бумаге, зато на их устройство ухнуло 700 тыс. руб. [60]. Просто авторы проектов и их покровители в Петербурге под это дело «распиливали» казенные средства, а граница на обеих участках совершенно не охранялась.

С них Екатерина и начала. 22 марта 1764 г. она учредила новую губернию — Новороссийскую. Новую часть России наряду с Малороссией. В нее вошли Ново-Сербия, Славяно-Сербия и соединявшая их Украинская линия. Центр губернии в Елисаветграде вскоре был перенесен в Кременчуг. Первым губернатором стал генерал-поручик Мельгунов. Земля в Новороссии делилась на участки, получить их в наследственное владение могли «всякого звания люди», переселенцы — при условии, что они запишутся на военную службу или в крестьянское сословие. Эти участки приписывались к 8 «поселенным» полкам, наподобие казачьих. Жили слободами, вели хозяйство. Но при этом получали от государства форму, оружие, проходили воинское обучение и должны были прикрывать границу. 4 полка были гусарские, их основа предполагалась из сербских, польских, валашских, молдавских переселенцев, и 4 пикинерные из местных казаков — бахмутских, луганских, донецких, днепровских.

Стоит отметить, что многими вопросами, причем важнейшими, царица должна была заниматься одновременно. К этому же времени, к марту 1764 г., завершила работу совместная комиссия Синода и Сената по ревизии церковной собственности. Подтвердилось положение, способное даже ошарашить. В России насчитали 954 монастыря. В них подвизалось 11 тыс. монахов и монахинь. А обслуживали их… более 2 млн крепостных! [61] По 200 работников на каждого монаха! Причем исторически, по мере ужесточения крепостного права, оказались нарушены основные церковные законы Номоканона! Они допускали, что монастыри могут владеть землями — но безусловно отрицали церковное рабовладение!

Впрочем, до монахов прибыли от разросшейся собственности и не доходили. Их расходовали неведомо куда епархиальные и монастырские власти, а часто верховодившие по селам управляющие или старосты. Перепись показала, что многие монастыри захирели, в них осталось по 2–3 монаха, а то и совсем запустели. Но и к бездействующим обителям были приписаны вотчины с крестьянами, и там заправляли, пользуясь льготами, какие-нибудь предприимчивые купцы.

Реформу разработала не царица, а сама комиссия. Екатерина ее утвердила. Но меры существенно отличались от полной конфискации Петром III. Значительная часть земельных угодий епархиям и монастырям была сохранена (ими пользовались до 1917 г., когда большевики отобрали у Церкви 3 млн десятин). Секуляризации подлежали не земли, а «вотчины»! Села и деревни с крепостными. Собственность привели в соответствие с Номоканоном, Церковь перестала быть «коллективным помещиком». Ее крепостные переводились в разряд «экономических» крестьян. Управляла ими Коллегия экономии при Сенате, вместо барщины и оброка в пользу прежних хозяев собирала с каждого мужчины по полтора рубля. Из этой суммы 404 тыс. руб. шли Церкви, остальное в казну [62]. Но тем самым Екатерина сделала первый шаг к упразднению крепостничества! Получили свободу 2 млн, а если с детьми, то и до 3 млн крестьян!

Из 954 монастырей 418 мелких и бездействующих были упразднены с распределением монахов по другим обителям. 226 монастырей стали получать денежное содержание от государства по утвержденным штатам. Прочие были отнесены в «заштатные» — существовали на добровольные пожертвования или за счет сохраненной им земли. Только обрабатывалась она уже не крепостными, а самими монахами, послушниками, наемными работниками или сдавалась в аренду.

Как видим, реформа была неприятной для собственников, но помогла не только преодолеть финансовые трудности государства, а оздоровить саму Церковь, избавив ее от владения многочисленным подневольным населением. Правда, были и более радикальные проекты. На пост обер-прокурора Синода группировка Паниных сумела провести бывшего директора Московского университета и масона Мелиссино. Но его предложения продолжать следующие этапы секуляризации Екатерина тормознула. И его антицерковный настрой заметила. Помощником к Мелиссино назначила свою креатуру, молодого камер-юнкера Григория Потемкина — знала, что он глубоко верующий.

А «просветительские» проекты Екатерины и Бецкого стали воплощаться. Для Императорского сиротского воспитательного дома был выделен участок в Москве на Васильевском лугу. 21 апреля 1764 г. состоялась торжественная закладка этого учреждения для сирот, подкидышей и беспризорников — и прямо на праздник принесли 19 первых младенцев. Развернулось строительство крупнейшего в Москве комплекса из нескольких корпусов. При нем создавались родильный институт, позже — коммерческое училище, театральная студия, ремесленные классы. Лучших питомцев было решено устраивать в Московский университет, Академию художеств, посылать для дальнейшего образования за границу. На содержание воспитательного дома выделялись пошлины с театральных и зрелищных мероприятий, с игральных карт.

А через две недели, 5 мая Екатерина подписала указ об учреждении Императорского воспитательного общества благородных девиц. Для него выбрали Воскресенский Новодевичий монастырь — который строился покойной Елизаветой на месте ее старенького дворца. Он располагался на территории бывшего смоляного двора, и в обиходе к дворцу, а потом и к монастырю, к институту приклеилось название Смольный.

По образцу Сен-Сирского института во Франции в нем должно было воспитываться 200 девочек, разделенных на 4 класса по возрастам. Образование предусматривалось всестороннее: грамота, арифметика, три иностранных языка, Закон Божий, этикет, домоводство, музыка, пение, география, история, танцы. Но главной целью ставилось выведение «новой породы»: «Дать государству образованных женщин, хороших матерей, полезных членов семьи и общества». Предполагалось, что воспитанницы Смольного понесут заряд просвещения в свои семьи — смягчая нравы, влияя на мужей, взращивая детей.

Чтобы добиться этого идеала, девочек ограждали от любых сторонних влияний. Их принимали в возрасте 6 лет, и в течение 12 лет обучения они не могли покинуть институт ни сами, ни по желанию родителей и опекунов, дававших подписку даже не встречаться с ними. Их централизованно вывозили на прогулки, в театр, на выставки, придворные праздники. Приучали к скромности, дисциплине. Еда была скудной, ранний отбой и подъем, сон на жесткой кровати, умывание холодной водой, да и спальни не протапливались выше 16 градусов — Екатерину саму растили в подобных условиях, и государыня считала это полезным. Через полгода открылся филиал Смольного, Мещанское училище, для 240 девочек из простонародья. А для мальчиков таким же закрытым «инкубатором просвещения» стал существующий Сухопутный кадетский корпус, отданный под начало Бецкого в 1765 г.

Что ж, оба начинания Екатерины сыграли важную роль. От Московского воспитательного дома стали почковаться отделения в разных городах, Петербургский воспитательный дом, частные приюты. Штат медицинских работников воспитательных домов положил начало отечественной педиатрии. А Смольный и Мещанский институты — женскому образованию в России, причем это были первые в Европе государственные учебные заведения для девушек.

Но изначальная «сверхзадача» фабрик по формированию «новой породы» провалилась. Младенцы из трущоб попадали в воспитательный дом больными, с нездоровой наследственностью, очень высокой была смертность. Из-за нехватки кормилиц и нянек их временно отдавали в приемные семьи. Сказывалась и закономерность, хорошо сейчас известная: воспитание в интернатах не может полноценно заменить семейного, домашние дети более развиты. Самых способных питомцев выделяли для продолжения образования, но и среди них выдающихся личностей не известно. Большинство же, повзрослев, шло трудиться на фабрики, в мастерские.

Те же закономерности интерната проявлялись в Смольном, Мещанском институтах. Невзирая на изоляцию, натура брала свое. Девочки вовсю сплетничали, кто-то подлизывался, кто-то хулиганил, порой и дрались между собой. И все с нетерпением ждали часа выйти на свободу, выскочить замуж. Дорваться до тех самых удовольствий, от которых их 12 лет ограждали. Да, они были элитой, постоянно на виду у государыни. Но заметными фигурами в истории и общественной жизни не проявила себя ни одна. О первом выпуске ходил стишок:

Императрица согласилась с таким заключением. Вызвала Разумовского и вместо разговоров о наследственной власти над Малороссией предложила подать в отставку. Без скандалов, обвинений, в утешение пожаловала в фельдмаршалы — чисто номинально, он же ни дня в армии не служил. 21 ноября 1764 г. Екатерина издала указ ликвидировать гетманство. Вместо него, как при Петре I, воссоздавалась Малороссийская коллегия. В нее входили 4 представителя российской администрации, 4 из местной, а президентом коллегии государыня поставила генерала Румянцева.

Обрадованный киевский губернатор Леонтьев обратился к императрице, что заодно надо покончить и с анархией Запорожья. Ликвидировать там автономию, сделать руководство не выборным, а назначаемым. Екатерина и с ним согласилась. Повелела передать Запорожскую Сечь в ведение Малороссийской коллегии, туда отправили предписание: выборов больше не проводить, а кошевому атаману Федорову и прочим старшинам оставаться на своих должностях «до указу». Не тут-то было! Запорожцы забуянили. Тут же демонстративно нарушили волю императрицы. Созвали войсковую раду (общий круг, совет), Федорова скинули и избрали кошевым Калнышевского, ярого поборника «вольностей».

Он самовольно выехал с делегацией в Петербург. Вез требования переподчинить Сечь Коллегии иностранных дел (как «суверенное» образование), признать границы запорожских владений с включением соседних территорий Новороссии. Румянцев и начальник Украинской линии Штофельн в один голос признавали это дерзким вызовом, советовали делегатов арестовать, в Сечи навести порядок силой [67]. Нет, Екатерина воздержалась. Обстановка оставалась напряженной, и восстание на южных границах было совсем ни к чему. Запорожцев она приняла милостиво, согласилась с избранием Калнышевского, прочие претензии обещала рассмотреть. Вернувшись в Сечь, делегаты громогласно хвастались, как они пуганули царицу и правительство! Екатерине об этом донесли. Но она опять не поддалась эмоциям. Лишь взяла себе на заметочку.

А Румянцев объезжая Малороссию, схватился за голову. Здешние казачьи полковники и сотники даже воевали между собой за спорные угодья, вооружив казаков и крестьян. Нещадно обирали людей, впрягали в работы. От казачьих полков остались только названия. «Справные» казаки занимались личным хозяйством. А бедные батрачили у них. Обнищали, не имели ни коней, ни оружия. Нередко казаки продавали свои участки земли или даже меняли на кружку водки. Потому что владение землей являлось оплатой за службу. А без земли они переставали числиться казаками и освобождались от обязанностей. Силами всего Малороссийского войска Румянцев не сумел наладить даже перевозку почты. Бедные казаки служить не могли, богатые уклонялись.

Вместо развалившихся полков Румянцев начал создавать такие же, как в Новороссии, — гусарские, пикинерные, легкоконные. Эту реформу Екатерина распространила и на Слободские казачьи полки Сумской, Ахтырский, Острогожский, Харьковский, Изюмский, у них тоже было неладно. Для проверки боеготовности войск Екатерина, в отличие от покойного мужа, не удовлетворялась парадами на плацу. Летом 1765 г. устроила большие маневры в Красном Селе с привлечением и гвардии, и армейских частей. Руководила лично. И разбиралась в военных вопросах очень даже грамотно. Сама осматривала полки, их разделили на два корпуса, разыграли учебное сражение. Государыня осталась довольна.

Ее заботами оживал и флот. Возобновились входы в море на учения. По указаниям императрицы нанимали специалистов-моряков за границей. А три десятка русских морских офицеров она отправила на стажировку в Англию. Однако Екатерина, как всегда, подмечала и свои таланты. Ее выдвиженцами стали Спиридов, Чичагов, Сенявин. На кораблях императрица теперь бывала регулярно. Часто в сопровождении Павла, «генерал-адмирала». Мальчик был добрым, чутким. Построил рядом со своим дворцом на Каменном острове «Инвалидный дом для матросов-ветеранов», отдал на их содержание генерал-адмиральское жалованье.

Но и здесь сказывался пример матери. Она проявляла редкую заботу о здоровье нижних чинов. В армии и на флоте под ее личным контролем стали создаваться госпитали, по тем временам просто роскошные — с удобными кроватями, хорошим питанием, квалифицированным персоналам, лекарства закупались за границей. Появились и госпитальные суда, сопровождать в походах эскадры. Екатерина одной из первых в Европе запретила традиционные варварские наказания на флоте — порку «кошками», протаскивание под килем. Оставила только «линьки», кусок веревки, которым боцман мог вздуть нерадивого.

С ее именем моряки связывают и устройство офицерских кают-компаний. Ранее общую еду готовили только для матросов, а офицерам-дворянам кашеварили слуги. Ну а новшество не только наладило питание. За один стол садились и адмиралы, и мичманы. Сплачивались, лучше узнавали друг друга. В кают-компаниях стали собирать библиотеки, ставить фортепиано, проводили вечера, свободные от вахты. Морские легенды связывают с Екатериной и традиции идеальной флотской чистоты, и даже появление корабельных котов для защиты от крыс.

Императрица возобновила географические исследования, широко развернувшиеся при Анне Иоанновне, но потом свернутые из-за недостатков финансирования. На Дальний Восток отправила экспедицию капитана 2 ранга Креницына и капитан-лейтенанта Левашова. Они построили в Охотске бот «Святой Гавриил» и галиот «Святая Екатерина». Совершили несколько плаваний. Нанесли на карты Командорские, Алеутские острова, северный берег Аляски. Во время зимовки на Алеутских островах больше половины отряда умерло от цинги. Креницын погиб от несчастного случая, утонул в реке. Но Левашов сохранил ценнейшие материалы экспедиции, доставил в столицу.

Екатерина лично интересовалась жизнью далеких восточных окраин, изучала доклады. Принимала прошения и делегации, иногда совершенно необычные, как от бурятских лам. Но она успела узнать, что буряты вернейшие подданные России, охраняют границы, несут казачью службу. Удовлетворила просьбы, учредив в 1764 г. должность Хамбо-ламы, главы буддистов Восточной Сибири — официальную, государственную, с казенным жалованьем.

А в Петербурге доживал век великий Михаил Ломоносов. Екатерина интересовалась им, навещала его дома, он показывал государыне некоторые опыты. Ломоносова, самого из поморов, увлекли исследования течений в Северном Ледовитом океане. По его расчетам, где-то на севере, за полосой льдов, летом должна была открываться вода. И по ней можно пройти вдоль всей Сибири до Тихого океана, попасть в Китай и Индию. Екатерине его идея показалась заманчивой. Для проверки она назначила командора Чичагова. Чтобы о стратегически важном открытии не пронюхали иностранцы, экспедицию готовили в строжайшей тайне, даже не в Архангельске, а в крошечном порту Кола. Военные моряки маскировались под китобоев и охотников на моржей. Но в данном случае Ломоносов ошибся. Чичагов на трех судах совершил два плавания. Добирался очень далеко на север, однако открытого моря не обнаружил. Встречал сплошные льды и возвращался.

В целом же «Наказ» государыни предполагал строительство «просвещенной монархии» — перейти в русло справедливой законности, гуманизма, смягчать нравы, повышать уровень культуры, развивая новое общество. Екатерина разослала его различным монархам, своим корреспондентам-философам. Они были в восторге, Вольтер сравнивал императрицу с великими законодателями древности, Солоном и Ликургом, — в ее пользу. А Людовик XV счел «Наказ» настолько революционным, что повелел изъять все экземпляры и сжечь на рыночной площади. Государыне это неслыханно прибавило популярности в глазах европейской «прогрессивной» публики.

В апреле — июне 1767 г. императрица предприняла очередное большое путешествие — целой флотилией из 25 галер по Волге. Отчалили из Твери, останавливались в Ярославле, Костроме, Нижнем Новгороде, Алатыре, Чебоксарах, Казани, Симбирске. Всюду ее встречали массы народа. На стоянках Екатерину сопровождал конвой всего из 12 человек — подданных она не боялась, да и подданные ждали ее с воодушевлением. Некоторые бросались с пристаней вплавь, получше разглядеть государыню. Она осматривала достопримечательности, фабрики, учреждения. Общалась не только с начальством, но и с купцами, горожанами, крестьянами, интересовалась их жизнью, нуждами.

За время путешествия было собрано свыше 600 челобитных — в основном о злоупотреблениях чиновников. Некоторые проблемы Екатерина решала тут же. Недавно погоревшей Твери выделила большую помощь, и горожане загорелись поставить ей памятник. Императрица не согласилась, велела употребить средства на что-нибудь полезное. В Ярославле разные группировки купцов бодались, кому платить недоимки. Екатерина рассудила и примирила их. В Нижнем Новгороде торговля совсем захирела, и государыня тут же учредила акционерную компанию со взносом 25 руб. Первая внесла деньги, и по ее примеру вступили многие из 2 тыс. сопровождающих лиц. А в Симбирске за систематическую неуплату податей администрация конфисковала дома многих горожан. Они разрушались, а денег-то в казну это не приносило. Екатерина распорядилась дома возвратить, искать иные способы возвратить долги. Конечно, молва о таких случаях способствовала и лучшим чувствам народа к своей государыне.

В Казани она встретилась с «Азией». Увидела следы недавних притеснений мусульман в елизаветинскую эпоху. Димитрию (Сеченову) выразила недовольство здешними архиереями, потребовала найти более толковых. Приняла делегатов и выслушала жалобы старообрядцев, издала рескрипт о снисхождении к ним, чтобы священники не отказывали им в крещении младенцев, венчании, отпевании. Встретилась и с мусульманским духовенством, милостиво беседовала. Впервые с елизаветинских запретов разрешила строить каменные мечети. Свое пребывание и впечатления в Казани императрица считала крайне важными. Писала Вольтеру, что это нужно для составления законов, которые «должны служить и Азии, и Европе, и притом какая разница в климатах, в людях, в привычках, даже в мыслях! В нынешнем городе есть до двадцати различных народов, которые не похожи друг на друга, и между тем им нужно сделать платье, которое годилось бы для всех» [63, с. 204].

Нет, далеко не все в России было хорошо и гладко. Незадолго до поездки государыни были крупные мятежи на заводах Казанской и Симбирской губерний. Усмирял крестьян генерал Бибиков. Силовым наведением порядка он не ограничился, выявлял причины. Они были прежними — хищничества хозяев. И «лекарство» стало прежним, конфискации таких предприятий в казну.

Возмущение прорвалось и на Яике (Урале). Там у казаков сохранялось полное самоуправление, но точно так же, как в Запорожье, власть захватила богатая старшина. Войсковая канцелярия присваивала жалованье, вводила крутые поборы на ловлю и продажу рыбы — основной промысел здешних казаков. В 1766–1767 гг. они восстали. Их начальство возопило о помощи, выслали войска генералов Потапова и Черепова. Подавлять пришлось сурово, с боями. Более сотни человек погибло. Но и в Яицкий городок прислали следственную комиссию. Она сместила войскового атамана Бородина. Воровавших старшин обязали выплатить казачье жалованье и внести пеню в войсковую казну.

А Екатерина верила, что такие локальные конфликты поможет решить общее грандиозное дело — принятие нового Уложения. В июле 1767 г. в Москву съехалось 564 депутата: 28 от правительства, 161 от дворян, 208 от горожан, 79 от крестьян, 54 от казаков, 34 от инородцев. Председателем комиссии был избран и утвержден императрицей Бибиков. «Наказ» Екатерины депутатам не зачитывали «на слух», а раздали каждому для проработки и постоянного пользования. Как виделось государыне, ее основа обрастет добавками из местных наказов, вот и получится желаемый свод законов.

Но благие мечты императрицы почти сразу поехали наперекосяк. Первое, с чего начали депутаты, — подольстить. Преподнести Екатерине титул «великой и премудрой матери Отечества». Она не на шутку разгневалась. Возмутилась: «Я собрала их для составления законов, а они делают анатомию моих качеств!» [69] Однако депутаты оказались и не готовы к законотворчеству! Не имели ни соответствующей подготовки, ни образования. Наказов от избирателей понавезли множество. Один из депутатов Архангелогородской провинции — 195, 167 депутатов от крестьян, казаков и инородцев — 1066.

Но интересы у разных сословий совершенно отличались и от замыслов государыни, и друг от друга. Так, крепостное право Екатерина считала злом. Хотя и отдавала себе отчет, что одним махом ликвидировать его уже нельзя. Ставила задачу постепенного его ослабления, смягчения — и полное освобождение крестьян прогнозировала через 100 лет (кстати, очень точно). Однако депутаты от купцов, горожан, казаков в первую очередь желали получить права владеть землями с крепостными. Прозвучало, правда, предложение, повторить опыт с церковными крестьянами: крепостных освободить, а из их податей платить помещикам жалованье. Но на такую инициативу яростно обрушились все дворяне.

Государственные крестьяне ратовали за снижение налогов, жаловались на помещиков, занявших лучшие земли. Горожане — на бюрократию и злоупотребления. Дворяне — на побеги крестьян, требовали ужесточить наказания и снизить рекрутские наборы. Аристократы настаивали отменить петровскую «Табель о рангах», открывающую путь в «благородные» для простонародья. А депутаты от самоедов заявили: «Мы люди простые. Мы проводим жизнь, пася оленей… Установите только законы для наших русских соседей и наших начальников, чтобы они не могли нас притеснять; тогда мы будем довольны, и больше нам ничего не нужно» [70].

Для проработки разных направлений было сформировано 19 частных комиссий. Екатерина поначалу внимательно следила за их деятельностью. В качестве секретарей для оформления протоколов, решений, к комиссии были прикомандированы 22 офицера из числа самых толковых и образованных. Документы по юстиции государыне докладывал молодой капитан Михаил Кутузов — он стал еще одним из тех, в ком Екатерина разглядела недюжинные таланты. Но в хаосе противоречий Уложенная комиссия быстро завязла.

Впрочем, даже «Наказ» императрицы был противоречивым. Он, например, провозглашал равенство всех подданных перед законом — а российские сословия были заведомо неравноправными. Заседания продолжались регулярно. Слушали, обсуждали — но ни разу даже не дошло до голосования. Государыня не сразу признавалась даже себе, что ее главный проект, который она вынашивала еще до прихода к власти, на самом-то деле разваливается. Хотя, если уж разобраться, это было вполне закономерно. Ведь все ее благие идеи взращивались на утопиях философов «просвещения» — и стали тоже утопией. При попытке посадить их на реальную почву они и показали свою нежизнеспособность.

А в Польше в это же время раскручивался другой законодательный проект. Искусственно созданный, зато подкрепленный соответствующими средствами. 24 августа 1767 г. открылись заседания местных сеймиков для выборов депутатов на сейм Речи Посполитой. Репнин орудовал вовсю, подкупая кандидатов принять требования о равных правах для не-католиков. Но не менее активно орудовали и папские, французские эмиссары, католическая Радомская конфедерация, проплачивая и протаскивая противников подобной перемены. Причем эту конфедерацию Репнин тоже сумел расколоть. Посулил, что Россия за послушание может стать гарантом прежней польской конституции, традиционных шляхетских «свобод» от попыток короля урезать их. В результате ему удалось обеспечить среди депутатов 58 сторонников — противников и не определившихся оказалось 74.

Сейм собрался в Варшаве 5 октября. Репнин рассчитывал, что продавить нужное решение у него получится. Но буквально ко дню открытия прибыл вдруг папский легат, личный представитель Климента XIII. Призвал твердо стоять на прежних позициях. Это возбудило католическую партию, повлияло на колеблющихся, даже на часть сагитированных Репниным депутатов. С трибуны сейма вновь обрушились яростные нападки и на Россию, и на православие. Но тогда посол государыни не остановился перед силой. Причем основания у него имелись: нарушение мирного договора 1696 г., открытые оскорбления нашей державы, веры, государыни.

14 октября Репнин направил отряды солдат и арестовал четверых депутатов, позволивших себе самые вызывающие речи: епископа краковского Каэтана Солтыка, Юзефа Залуского, Вацлава и Северина Ржевуских. Их без всяких разговоров и судов просто отправили «в плен» — в Калугу. Варшава переполошилась, сейм прервался, перепуганные депутаты прятались. Но их никто не трогал. Репнин повел с ними переговоры, тянувшиеся 2 месяца. 1 февраля 1768 г. сейм все-таки возобновил заседания. Принял требуемые законы. Католицизм остался государственной религией, но православные и протестанты получили равные гражданские права с католиками, избавились от юрисдикции католических судов, получили свободу богослужения. Одновременно сейм утвердил «Кардинальные права» о неизменности польской конституции, Россия становилась ее гарантом.

Что ж, и для Речи Посполитой это получилось полезно. Екатерина отблагодарила ее за уступку в религиозном вопросе, 24 февраля между нашими странами был подписан трактат о «вечной дружбе». Россия обязалась защищать поляков от любых неприятелей. Договоры были ратифицированы и императрицей, и Понятовским. Турки уже начали нервничать, что наши войска задерживаются на польской территории. Но дело было сделано, и Репнин отдал приказ полкам возвращаться домой.

Однако гордая шляхта аж взбесилась уравнением прав православных с католиками. 29 февраля в городе Бар (Правобережная Украина) собрались возмущенные епископ Красиньский, магнаты Мнишек, Потоцкий, Пац, Сапега, Пулавские, Цалинский. Провозгласили создание Барской конфедерации — бороться за отмену решений февральского сейма. Созвали сторонников лозунгами, что русские уже распоряжаются в Польше, заставляют менять законы. Призывали к оружию. Короля деликатно обходили молчанием, но сейм прямо называли изменническим.

Хотя Понятовский отлично понимал, что и ему на престоле не усидеть. У него и армии-то не было. Ее основа, шляхта, присоединялась к конфедератам. Польский гетман Бранницкий им явно сочувствовал. Литовский гетман Огинский объявил «нейтралитет». 26 марта король и сенат обратились о помощи к Екатерине. Как раз и пригодился пункт, что она стала гарантом государственного строя Речи Посполитой. Но к этому времени нападения конфедератов посыпались и на русские гарнизоны, не успевшие покинуть польские владения. Императрица отдала приказ выступить на защиту короля и православных братьев. Началась война…

А Каплан-Гирей никуда не делся. Встал со своей ордой у Измаила. И через Дунай уже переправлялась армия Халила-паши. Они связались между собой, договаривались с двух сторон раздавить Румянцева. У него после прикрытия фланговых направлений и отправки войск за обозами оставалось в строю лишь 17 тыс. Однако он вместо отступления дерзко выступил навстречу Халилу-паше. В ночь на 21 июля бросил подчиненных в атаку на его лагерь. Враги обнаружили наши колонны. Загрохотала артиллерия, выплеснулись массы конницы. Русские, встав в каре, отражали атаки. А когда турки выдохлись, бросились на штурм. 10 тыс. отборных янычар остановили и отбросили одну из колонн. Туда прискакал сам Румянцев. Собрал солдат вокруг себя, с кличем «Виват Екатерина!» и шпагой в руке повел за собой.

Турок смяли, пробились в их лагерь. А с тыла зашел корпус Репнина, и неприятели смешались, их стали громить. Преследовали до Дуная. Они в полном беспорядке лезли на суда и лодки, отчаливали на другой берег. Султанская армия потеряла 20 тысяч погибших и пленных, русским досталось 140 орудий, 56 знамен. А у нас было убито 353 солдата и офицера, 557 получили ранения. После такого разгрома Халила-паши Каплан-Гирей сражаться больше не отважился, сорвался со своей конницей обратно в Крым. Слухи об этом деморализовали и турецкие гарнизоны крепостей. Войска Румянцева легко взяли Измаил, Килию, Аккерман, Браилов, Исакчу.

2-я армия Панина в это время осаждала Бендеры. Крепость была мощной, гарнизон больше 12 тыс. На штурм командующий не решился. Обкладывал земляными укреплениями, бомбардировал из орудий. Видя, что ничего не получается, запросил подкрепления из 1-й армии, и 15 сентября часть стены взорвали миной, пошли на приступ. Турки дрались жестоко и упорно. Их положили 7 тыс., 5400 сдались. Русских погибло около 1700, свыше 4500 было ранено. Город полностью сгорел. Екатерина осталась недовольной, что большой ценой и затратами времени взяли груду развалин. Да ведь и сам Панин был совсем ей не другом. Стоило ли возвышать его? В отличие от Румянцева или даже Голицына чин фельдмаршала он не получил. Оскорбился и вышел в отставку.

Ну а хаотическую войну в Польше смог изменить прибывший туда бригадир Суворов. Вместо того, чтобы бесцельно гоняться по лесам за исчезающими отрядами конфедератов, ввел другую тактику. Располагал войска в крупных опорных пунктах. Держал наготове мобильные отряды. Наладил разведку с помощью казаков. Получал от них донесения, где и какими силами появился противник. Сваливался неожиданно, громил вдребезги многократно превосходящие скопища. Эти методы стали перенимать другие командиры, и дела у панов пошли совсем худо. Они потянулись на австрийскую территорию, туда перебралось и их руководство. Всюду одерживались победы — и всюду звучало: «Виват Екатерина!»

В Варшаву вошли совместные силы русских, австрийцев и пруссаков и лишь тогда, 18 сентября, предъявили полякам условия раздела ради восстановления «спокойствия и порядка во внутренних делах республики» и удовлетворения «древних и законных» прав соседей. Король и паны взвыли. Пробовали протестовать, обращались к Франции, Англии, даже к хиленькой Дании. Куда там, при подобном раскладе никто и не подумал откликнуться. Польская верхушка пыталась сопротивляться пассивно. Отказывалась признавать раздел, голосовать за это в сейме. Но выяснилось, что австрийцы и пруссаки умеют арестовывать депутатов и сенаторов еще проще, чем русские. И сторонников подкупать умеют: Венское правительство и Фридрих обласкали католическое духовенство, склоняя к сотрудничеству. После года боданий собрали сейм подходящего состава, сдачу земель он принял, король подписал. А куда им было деваться?

Что ж, с XIV в. Польша и Московская Русь боролись за лидерство в Восточной Европе. Обе державы стали обширными, многонациональными, многоконфессиональными. Но Россия стояла на пути Самодержавия, дисциплины. Сумела налаживать взаимовыгодные отношения с вошедшими в ее состав народами. Речь Посполитая горделиво культивировала «свободы», развалившие ее, и столь же горделиво унижала «низшие» народы. Итог стал закономерным.

В ходе предсвадебных переговоров Павла избавили от отцовского титула, совершенно лишнего для русского царя и доставляющего только проблемы — герцога Гольштейн-Готторпского. Этот титул «подарили» датскому королю Кристиану VII. Он был душевнобольным, напакостить не мог. Зато благодарная Дания стала союзницей против Швеции. Но пока шли все пересылки, Екатерина выиграла время. А 23 мая 1773 г. неожиданно для всех вернула ко двору Орлова.

Именным указом объявила — дескать, она рада, что его здоровье поправилось «и желая всегда к пользе Империи употребить его природные отменные дарования, ревность и усердие к Ее Императорскому Величеству и отечеству», повелевает ему вновь вступить «в отправление дел». Партия Паниных была ошеломлена. И фаворитом остался Васильчиков! Но Орлов снова возглавил артиллерийское ведомство, появился в Государственном совете — и рядом с императрицей. А за ним стояла его группировка, цвет гвардейского офицерства.

В июне на трех фрегатах в Россию прибыли три Гессен-Дармштадтские принцессы с матерью. Встречать их Екатерина демонстративно выехала с Орловым, а Васильчиков остался во дворце, как комнатная собачка. Фридрих особенно расхваливал старшую из принцесс, Фридерику Амалию. У Екатерины это вызвало подозрения. Она по собственному опыту знала, что рекомендации прусского короля могут быть не бескорыстными. Но и Павел с первого взгляда влюбился в среднюю из сестер, Вильгельмину Луизу.

15 августа она приняла православие с именем Натальи Алексеевны. 29 сентября молодых обвенчали и… Екатерина отстранила Панина от должности наставника. Ведь женатый сын больше не нуждался в воспитателе. Без всяких опал, наоборот, со щедрыми наградами. Он сохранил пост вице-канцлера. Но от «молодого двора» его отделили. Никаких решений о передачи власти Павлу или провозглашении его соправителем не последовало. Соответственно, и конституционный проект остался втуне. Хотя и это выглядело оправданным. Обстановка для крутых перемен в государстве была совершенно неподходящей.

С весны возобновились боевые действия с турками. Румянцев предлагал удерживать рубеж Дуная, изматывать противника вылазками за реку. Екатерина же требовала решительного наступления — разгромить главные силы врага и принудить его к миру. Это было непросто. Невзирая на переброску частей из Польши, сил не хватало. Их приходилось растягивать на больших пространствах, для прикрытия Валахии и Молдавии, на коммуникации для подвоза из тылов продовольствия и фуража. Тем не менее, Румянцев выполнил приказ государыни.

Отряд Суворова, прибывшего на турецкий фронт, отвлекал противника переправой и атаками в Туртукае, а главные силы форсировали Дунай в Гуробале, осадили Силистрию. Крепость была очень мощной, попытки штурма стоили серьезных потерь. Враги яростно контратаковали, и сам Румянцев чуть не попал в плен. А в обход его армии, грозя отрезать от переправ, двинулась неприятельская. Было решено отступить. Прикрывал отход 7-тысячный корпус одного из лучших генералов, Вейсмана. Он столкнулся с 20-тысячной армией Нуман-паши. Отчаянно атаковал и погиб, но и турок разбил. Однако в наших войсках было много больных, кончалось продовольствие, и армия все равно отступила за Дунай.

Турки воодушевились, полезли вперед — и были крепко побиты Суворовым под Гирсово. Отразили их и на других участках, удержав переправы. А осенью Румянцев повторил наступление. Тяжело заболел, наши корпуса без него подступали к Силистрии, Рущуку, Шумле, Варне. Зарядили сплошные дожди, в месивах грязи было невозможно подвезти к крепостям тяжелую артиллерию и боеприпасы, множилось и число больных. В результате снова откатились обратно.

Вражеские эскадры несколько раз нацеливались высадить десанты в Крыму. Но Азовская флотилия Сенявина одержала первые победы на Черном море, прогоняла их. А на Средиземное море прибыли с Балтики уже 5 эскадр. Выискивали и уничтожали уцелевшие в здешних гаванях отряды турецких судов. Наведались в Египет, Сирию. Там поднялись восстания против султана. Русские вместе с палестинцами Захира аль-Умара аз-Зейдани осадили и взяли Бейрут. Разгорались и новые очаги восстаний греков, арнаутов (православных албанцев).

Но и в России вдруг заполыхало. В сентябре на Яике появился Пугачев. Классические версии стихийного народного бунта, «крестьянской войны», критики не выдерживают. Сохранились свидетельства, хоть и обрывочные, что предводитель восстания был связан с турками и… французами. Посол Екатерины в Вене князь Голицын завербовал секретаря французского посла де Рогана, читал его переписку с послами в Петербурге и Константинополе. Отлично работал и посол в Париже Барятинский, находил ценные факты. А взорвать наши тылы смутой было для врагов идеальным вариантом. Разве русские не делали то же самое?

Сам Пугачев на роль «царя» никак не тянул. Донской казак, дослужился до хорунжего. Низенький, рябой, косноязычный, неграмотный. Будучи в отпуске по болезни, подбил родственника бежать на Кубань, в ханские владения, к ушедшим туда при Петре I казакам-некрасовцам. Пугачева арестовали, он удрал. Бродяжничал по раскольничьим скитам, в Польше. А в Речи Посполитой хватало иностранных агентов, и раскольников они тоже давно использовали. На Яике Пугачев обнаружился в 1772 г., вскоре после подавления здешнего бунта. Начал агитацию увести казаков за Кубань, к тем же некрасовцам. Обещал содержание, места поселения на Лабе. Очевидно, знал, что там ждут и встретят — иначе проводнику пришлось бы от казаков слишком худо.

За такую агитацию его взяли. Приговорили бить плетьми и пожизненно сослать в Пелым. Но ему и из тюрьмы кто-то устроил побег. По информации, добытой уже позже послом Барятинским, Пугачев в 1772 г. в Саратове встречался с неким французом по имени Кара, после чего тот выехал на родину, повез «мемориал» (послание) государственному секретарю, герцогу д’Эгильону. Кара явно был агентом — потом он был направлен к польским конфедератам. А Пугачев на Яик явился уже в новом амплуа, «императора Петра III». При себе откуда-то имел крупную сумму, 540 руб.

Уж кто был автором плана, но оправдался он в полной мере. Оренбургский край 40 лет был «диким востоком», местом ссылки политических, уголовных, по службе сюда переводили провинившихся. Рядовые казаки озлобились усмирением их мятежа, но и старшины — лишенные прежнего всевластия. Заполыхало вовсю. Пугачев пошел вдоль линии захудалых пограничных крепостей. Казаки и большинство солдат переходили на его сторону. Офицеров истребляли, кроме изменников. Разросшееся, как снежный ком, войско осадило Оренбург, Яицкий городок, ставку «царь» расположил в Бердской слободе.

Но были и факты, не вписывающиеся в стихийный бунт. При Пугачеве возникло довольно толковое правительство, «Военная коллегия», занялось снабжением, финансами, организовало даже полицию. Когда это мужикам захотелось бы полицию? Было налажено обучение сбродного воинства. Известно, что инструкторами и советниками у самозванца были не только изменники вроде Шванвича (сын убийцы Петра III, прототип пушкинского Швабрина), но и пленные поляки. Далее будет показано — и французы присутствовали.

Канцелярия Пугачева стряпала «указы» и на немецком, французском языках. Их адресовали и в Сенат, и наследнику Павлу, сея панику по России. Перечисляли «вины» Екатерины от захвата власти до войн с Польшей и Турцией, «распутства». Кстати, секуляризация церковных владений не прозвучала. Она авторов не интересовала. Французский посол в Петербурге Дюран взахлеб, выдавая желаемое за действительное, доносил о шатких настроениях в русских войсках. Всплеснула информационная война за границей — конечно, Людовику признавать самозванца было не к лицу, но парижская «Газет де Франс», фактически правительственная, открыто озвучила версию явления «Петра III».

К Пугачеву хлынули и иноверцы, особенно башкиры. С 1730-х гг., с начала освоения Южного Урала, они неоднократно поднимали восстания. Причем не беднота, а знать и крупные баи — кончилась их бесконтрольная власть. Кстати, с русскими мятежниками башкиры не объединялись никогда. И с татарами, мишарями, другими соседними народами враждовали. Но теперь стали подниматься все. Даже хан казахского Младшего Жуза захотел вдруг связаться с «Петром III». Поневоле напрашивается предположение, что и агитаторы были общие, турецкие. А Барятинский из Парижа доносил: «Пугачев получил от Порты знатную сумму денег». От башкир к самозванцу обращались те же знать и баи, их конница составила большую часть восставших. Пугачев за это даровал им фактическую независимость от России, все их прежние права и земли. Они принялись жечь возникшие в их краях русские поселения, заводы. В том числе даже признавшие «императора Петра Федоровича» — но их все равно громили, крестьян и рабочих истребляли или забирали в неволю.

Правительство поначалу недооценило опасность. Ведь бунты в здешних краях случались и раньше. Екатерина в первых распоряжениях местным властям предписывала мягкие меры, действовать «увещеванием», напоминала об отмене пыток. Получив донесения о широком вовлечении в «пугачевщину» иноверцев, она еще раз вспомнила о притеснениях мусульман при Елизавете. Екатерина знала о плачевных последствиях. Сама принимала делегации иноверцев во время путешествия в Казань в 1767 г. Знала и наказы, привезенные мусульманскими депутатами для Уложенной комиссии. Видимо, давно обдумывала шаги в данном направлении. Восстание подхлестнуло, подтвердив их остроту и актуальность.

Императрица издала указ «О терпимости всех вероисповеданий и о запрещении архиереям вступать в дела, касающиеся до иноверных вероисповеданий и до построения по их законам молитвенных домов». Уж казалось бы, такой акт должен был переломить настроения башкир и других иноверцев, примкнувших к Пугачеву. Но… этого не произошло. Откуда видно: причины были отнюдь не религиозными, а чисто политическими и экономическими — желание родовой знати восстановить полную власть над соплеменниками и владениями, что и удовлетворял самозванец. Впрочем, и религиозная агитация от лица «повелителя правоверных», султана, должна была затмевать меры русской императрицы.

Не действовало и «увещевание». Хотя уговорами власть, конечно же, не ограничилась. Подняла наличные силы. В ноябре на подавление выступили экспедиция генерала Кара — 6,5 тыс. человек с 30 орудиями, отряды полковника Чернышева (2 тыс. бойцов и 15 орудий) и бригадира Корфа (2,5 тыс. и 22 орудия). Считали — этого более чем достаточно. Опасались только, как бы Пугачев не удрал в степи к казахам. Однако войска на Урале были третьесортные — из пожилых инвалидов, рекрутов, башкирской и калмыцкой конницы. Кара разбили, часть подчиненных перешла к мятежникам. Чернышева окружили и всех пленили, командира и 36 офицеров повесили. Только Корф проскочил в Оренбург, усилил гарнизон. А Пугачев рассылал своих атаманов в разные стороны. Они появились на Каме, погромив Ижевский и Воткинский заводы. Добрались до Волги, захватив Самару и Ставрополь. Осадили Уфу. Число восставших достигло 120 тыс.

Струсившего Кара Екатерина уволила. Назначила против Пугачева одного из лучших и доверенных генералов, Бибикова. Из Польши и с северо-западных границ перебрасывались 10 боевых полков. А положение самой императрицы стало очень трудным. С одной стороны — турецкая война. С другой — пожар в тылах. И при этом государыне в критический момент не на кого оказалось опереться. От Орловых и их гвардейских сторонников толку было мало. Они слепо цеплялись за «поход на Константинополь». Румянцеву стоит лишь прорваться за Балканы, Алексей нажмет от Дарданелл — и триумф, каких не знал мир, Османская империя рухнет. Панины понимали, что с турками срочно нужен мир. Но они же использовали неудачи и копящееся недовольство, чтобы подорвать позиции Екатерины, дожать ее к передаче власти. И уж конечно, опорой государыни не был ее фаворит Васильчиков. Всего лишь мальчик для утех. Императрица сама вспоминала, как он приелся, его знаки внимания раздражали, плакала [12, с. 501].

Но в ходе войны в России возникла еще одна партия — армейские генералы и офицеры, группирующиеся вокруг Румянцева. В отличие от столичного сообщества Орловых, фельдмаршал видел: войну пора прекращать. Не гнаться за химерами, они слишком дорого стоят. Уже и сейчас выиграли столько — получится ли переварить? Но и перехват власти вельможной группировкой служилое дворянство совсем не устраивал.

А чтобы получить рычаги влияния на придворную политику, у Румянцева имелся и кандидат, Григорий Потемкин. Екатерина пленила его сердце еще во время переворота. Она заметила неравнодушного к себе офицера, продвигала. При созыве Уложенной комиссии Потемкин, уже генерал-майор и камергер, стал «опекуном» депутатов-иноверцев, плохо владеющих русским языком, заседал с ними в комиссиях. На войну отправился добровольцем и отличился во многих сражениях — под Хотином, Фокшанами, на Ларге, Кагуле, под Ольты, был награжден орденом Св. Георгия III степени.

Румянцев сделал на него ставку. Посылал его к императрице с реляциями о победах, с другими важными донесениями. О Потемкине стала щебетать Екатерине ее ближайшая подруга Прасковья Брюс — сестра Румянцева. В 1770–1771 гг. государыня разрешила генералу писать ей лично. А в письмах смогла оценить широкий ум и образованность Потемкина, его здравые предложения. Разумеется, и чувства сквозили. Императрица стала отвечать. Выражала пожелания не рисковать понапрасну. 4 декабря 1773 г., чувствуя себя совершенно одинокой в отчаянной ситуации, вызвала в Петербург.

В ставке Румянцева были осведомлены об интригах вокруг трона, и Потемкин в них тоже сыграл мастерски. По пути он сделал крюк в Москву, к Петру Панину. Тот хорошо знал его по войне. Пронюхал, что это кандидат в фавориты. Не мог не отметить — Потемкин не случайно счел нужным заехать. Сказал, что хотел бы еще «послужить Отечеству», гость обещал похлопотать. Общими у них были и взгляды на необходимость скорейшего мира. Панин остался в уверенности, что Потемкин и Румянцев — сторонники их партии. А в столице ждала государыня. С ходу возвела Григория Александровича в генерал-адъютанты, отдала под его начало Преображенский полк (а значит, дворцовые караулы).

Васильчикова Екатерина не обидела. Пожаловала пенсию, деньги на устройство дома — но в Москве. А 35-летний генерал обрушил на 45-летнюю императрицу такой шквал долго сдерживаемой страсти, что ошеломил ее. Она писала: «Какие счастливые часы я с тобой провожу… Я отроду так счастлива не была, как с тобою». «После тебя можно ли кого любить? Я думаю, что тебе подобного нету, и на всех плевать» [76]. Но и помощником Потемкин стал именно таким, о каком она мечтала, какого ей всегда не хватало.

Самозванец вынырнул вдруг под Казанью. А тут его никто не ждал, войск почти не было, их отправили на Южный Урал. Вооружилась часть жителей, дворяне, гимназисты, но 12 июля орда Пугачева ворвалась в город. Защитники, кто смог, укрылись в кремле. Мятежники освободили заключенных из тюрьмы, грабили, резали всех подряд, Казань заполыхала. «Петр Федорович» оглашал манифесты, что дальше он пойдет на Москву. Рассылал гонцов поднимать крестьян, татар, чувашей, марийцев. Правда, уже к вечеру подоспел Михельсон. В двух схватках на Арском поле подчистую разнес 25-тысячные скопища, 2 тыс. перебил, 5 тыс. взял в плен.

Многие повстанцы разбегались. От самозванца ушла его основная ударная сила — башкиры. Воевать вдали от своей земли им расхотелось. Но Пугачев с оставшимся у него ядром перемахнул на правый берег Волги. И только здесь, захватив с налета Саранск, огласил и разослал «указ о вольности для крестьян». До сих пор судьба крепостных как-то совсем не занимала ни лжецаря, ни его окружение из казаков и башкирской знати. Почему? Выполнял другую задачу, по разгрому промышленности? Или только сейчас до него добрался какой-нибудь «офицер Наваррского полка» с новыми инструкциями? А эффективность оказалась страшной. Рванул пороховой погреб. От Поволжья и дальше на запад заполыхали усадьбы. Убивали и «арестовывали» помещиков, управляющих, их семьи, всюду возникали стихийные банды со своими вожаками.

Сожжение Казани, известия о «походе на Москву», крестьянский пожар потрясли всю Россию. Москва была в панике, правительство в шоке. 26 июля в Ораниенбауме собрался Государственный совет. Никита Панин обвинил в пассивности командующего, генерала Щербатова. Потребовал заменить своим братом Петром. А тот выставил собственные условия. Полная власть в Московской, Нижегородской, Казанской и Оренбургской губерниях над всеми войсками, администрацией, судебными органами, жителями. Неограниченные полномочия арестов и казней на этой территории. У вице-канцлера уже оказались наготове такие указы на подпись императрицы.

Екатерина прекрасно поняла, к чему ее толкают. Став диктатором, «спасителем Отечества», и получив крупные силы, мрачный и решительный Панин запросто предъявит ей требования о передаче власти. Он даже штаб-квартиру намеревался расположить в Москве, опираясь на вторую столицу. Царица передала документы Потемкину с запиской, «что господин граф Панин из братца своего изволит делать властителя с беспредельной властью в лучших частях империи… Если я сие подпишу, то… сама ни малейше не сбережена». «Гордыня сих людей всех прочих выше». Просила совета, готовая на крайние меры: «Естьли тебе угодно, то всех в одни сутки так приберу к рукам, что любо будет. Дай по-царски поступить — хвост отшибу!» [2, с. 388–389]

Нет, Потемкин сдержал ее порывы. Открытые раздоры во власти в такой момент были слишком опасны. Григорий Александрович осознавал и то, что усмирить восстание без жестокости нельзя. Вот и переложить необходимую, но грязную работу на политического противника, сохранив для государыни милостивую роль. По советам Потемкина она утвердила назначение Панина, но с некоторыми правками. Московскую губернию из его ведения исключила. И две следственных комиссии, Оренбургскую и Казанскую, оставила в собственном подчинении. Главную, Казанскую, возглавил троюродный брат Потемкина. Панин не придал этому значения, командование принял. Хотя из Москвы ему пришлось выехать поближе к войскам, в Шацк.

А Екатерина с Потемкиным учитывали, что обстановка уже менялась к лучшему. Успеха добился Румянцев. На левом фланге, на Шумлу, он бросил корпуса Каменского и Суворова. Великий визирь выдвинул навстречу всю свою 40-тысчную армию. У Суворова было вчетверо меньше войск, но он с ходу атаковал у Козлуджи — и разгромил. Подоспевший Каменский был старшим, преследование запретил, чем Румянцев был очень недоволен. Но победу он мастерски использовал. Наступая с главными силами на Силистрию, он сманеврировал, отрезая великому визирю отступление в Турцию. Дороги туда открылись, и фельдмаршал кинул вперед конницу бригадира Зборовского. 29 июня она проскочила через Балканские горы, раскидывая неприятельские отряды. Турки переполошились, ударились в полную истерику и взмолились о мире. Румянцев, не позволяя им опомниться, дал всего 5 дней на согласование условий. 10 июля подписали Кючук-Кайнарждийский договор, 15 июля ратифицировали.

Из-за быстроты заключения мира он стал неожиданным даже для некоторых османских военачальников. 18 июля их флот высадил в Крыму целую 30-тысячную армию. Хан Сахиб-Гирей тут же изменил, захватил в плен русского посла. По всему полуострову татары стали браться за оружие. Турок не пропустили вглубь Крыма 3 тыс. солдат генерала Мусина-Пушкина, 24 июля отбили на перевале у села Шумы. В этой схватке получил тяжелейшую рану в голову молодой подполковник Кутузов. А вечером того же дня пришло известие — война кончилась.

Для России мир стал очень выгодным. Она утвердила за собой Кабарду, Приазовье, земли между Днепром и Бугом. Крым признавался независимым, а Керчь, Еникале и Кинбурн отходили к русским. Наша страна получала права держать флот на Черном море, защищать интересы христиан в Османской империи. Турки платили 3,5 млн руб. контрибуции, освобождали от дани грузинские царства, выводили оттуда гарнизоны.

Да, договор мог быть еще выгоднее. Екатерина, например, хотела обменять взятые Бендеры на Очаков. Он так и оставался турецкой базой у устья Днепра. Но подобными пунктами пришлось пожертвовать, мир заключался, когда Пугачев в Казани провозглашал поход на Москву. Хотя перед его подписанием нешуточная борьба разгорелась и в Петербурге. Орловы и их партия отчаянно сопротивлялись. Россия оставляла Валахию, Молдавию, отвоеванный Эгейский архипелаг, Ливан! (Правда, всем желающим грекам и арнаутам разрешалось выехать в нашу страну, турки согласились пропускать суда с переселенцами через Босфор и Дарданеллы.) Преодолеть протесты и утрясти договор сумел Потемкин. Он стал уже вице-президентом Военной коллегии, членом Государственного совета — и как-то незаметно возглавил заседания вместо Панина. Но и вельможная партия все еще считала его своим союзником.

Екатерина писала о нем барону Гримму: «Ах, какая славная голова у этого человека! Он более чем кто-либо участвовал в этом мире». Негодующий Григорий Орлов отправил государыне гневное послание и очередной раз «хлопнул дверью», уехав в Москву. Грозил вообще покинуть Россию. Ну что ж, ему и предписали на 2 года ехать за границу «для излечения». Зато с фронта снимались лучшие полки, Потемкин «на почтовых» — каретами и повозками ямской почты, перебрасывал их против Пугачева. Он хорошо изучил и казаков, провел на Дону общую мобилизацию. Выставили 8 полков, но главное — казачий Дон прочно стал на сторону правительства. Да и наведение здесь порядка сказалось, оказалось очень своевременным. Фаворит указал Екатерине и на Суворова — ценнейшего специалиста в условиях партизанской войны. Его тоже отозвали против мятежников.

Но Пугачев, раздув крестьянскую бурю, на Москву не пошел. Повернул на юг. Почему? Предполагают, что как раз и хотел взбунтовать Дон. Однако ответ дает и письмо французского посла в Константинополе Сен-При в Вену де Рогану. Оно стало известно русскому послу в Австрии Голицыну, 31 марта 1774 г. сообщившему в Петербург содержание: «Он (посол) говорит, что французские офицеры шлют ему эстафету за эстафетой из турецкой армии, которая должна предпринять диверсию в России в пользу Петра III» — прорываться к Пугачеву через Крым или Кавказ. Причем французы, находившиеся в этой армии, не верили в успех, указывали на непорядки, нехватку продовольствия и боеприпасов [77].

Но операция-то планировалась! Армия для нее собиралась! Не она ли высадилась в Крыму 18 июля? Поднять татар и вместе с ними двигаться к восставшим. А Пугачев, еще не зная об окончании войны, повернул навстречу. По пути свирепствовал, громил Алатырь, Саранск, Пензу, Саратов, Камышин, истребляя дворян и всех неугодных. Но крестьянские повстанцы воинами не были. Да и не уходили от своих деревень. Самозванец бросил соблазненных им мужиков. А на долю Панина как раз и выпало зачищать мятежные районы. Разошелся он страшно. Такой жестокости не проявляли ни Бибиков, ни Щербатов. Панин же пойманных бунтовщиков казнил поголовно. Для устрашения пускал по рекам плоты с виселицами.

А Пугачева преследовал все тот же Михельсон. Дон встретил лжецаря пиками, и он в ярости сжег 6 станиц. Сумел взбунтовать только окраинные донские городки на Хопре и малочисленных волжских казаков. С 10-тысячным воинством пробовал взять Царицын — не сумел. Тут-то Михельсон настиг его. У Черного Яра учинил последний разгром. 2 тыс. положил, 6 тыс. сдались. Пугачев с приближенными удрал за Волгу, на левый берег. Появился и Суворов, опоздавший к сражению. Михельсон в Польше был его подчиненным, и Александр Васильевич взял у него авангард, кавалерию графа Меллина, устремился в погоню.

Но соратники самозванца уже смекнули: приходит конец. Скитаться где-нибудь у казахов им не улыбалось. Решили спасать шкуры, схватили Пугачева и 9 сентября выдали коменданту Яицкого городка. Суворову осталось лишь принять важного пленника. Повез его в специально сделанной клетке. Хотя и эта задача оказалась ответственной. По дороге Пугачева трижды пытались убить. Кто-то стрелял. Ночью загорелся амбар, куда его поместили. Потом еда оказалась отравленной. Слишком много знал?

Преступника следовало доставить в Казань, в следственную комиссию, но Панин велел везти его к себе в Симбирск. Суворов должен был выполнить приказ. Панин не отказал себе в удовольствии избить скованного узника, драть бороду. Но в качестве персонального «трофея» Пугачева ему не отдали. В Симбирск тут же примчался из Казани председатель следственной комиссии Павел Потемкин. А Екатерина созвала Государственный совет, назначив «генеральное следствие». Возглавить его поручила генерал-губернатору Москвы Волконскому и начальнику Тайной экспедиции Шешковскому. Пугачева с главными сообщниками затребовали в Первопрестольную.

На допросах, конечно же, пытались вызнать и о связях с иностранными державами. Версия лежала на поверхности, даже Фридрих писал Екатерине, что восстание — наверняка «шутка» французов. Расследовали и другие загадки. Например, при последнем разгроме Пугачева среди трофеев нашли подлинное полковое знамя голштинской гвардии Петра III. При расформировании голштинцев его сдали в арсенал Ораниенбаума. Кто мог выкрасть оттуда знамя и доставить самозванцу? Уж конечно, не разбойники-каторжники и не башкиры.

Но Пугачев прикинулся, что значения знамени он вообще не понимает. Дескать, нашли в чьих-то вещах после одного из боев. Связи с иностранцами отрицал. А пытки не применялись. Доказательств таких связей не нашли. Или… все же нашли? Вполне вероятно, что факты открылись, но императрица сознательно похоронила их. Потому что во Франции умер русофоб Людовик XV, на престол взошел Людовик XVI. Разогнал правительство отца, стал менять его политику — в том числе и налаживать отношения с Россией. В ноябре он пригласил Барятинского, официально передал поздравления по случаю поимки вора и злодея Пугачева, которого совсем недавно «Газетт де Франс» величала «императором Петром III».

Екатерина была практичным человеком. Стоило ли ломать наметившуюся полезную тенденцию международным скандалом? Дело-то становилось уже прошлым. Вот и закрыть его. В Париже на Барятинского вышел некий Ламот — один из французов, якобы встречавшихся с Пугачевым в Саратове в 1772 г. Предложил продать «момориал», посланный оттуда д’Эгильону. Царица отвергла, не глядя объявила послание фальшивкой. Обратился к Барятинскому и де Роган, отозванный новым королем из Вены. Путанно и не слишком правдоподобно оправдывал сосланного в Сибирь полковника Анжели, приезжавшего к нему за деньгами и инструкциями. Просил помиловать. Что ж, Екатерина помиловала. Косвенным доказательством, что участие французов было известно, но преднамеренно затерто, может послужить запись графа Дмитриева-Мамонова, занявшегося историей «пугачевщины» в 1811 г. — до московского пожара, уничтожившего массу архивных документов. Он отмечал: «Было бы долго перечислять все собранное мною о возмущении Пугачева. Скажу только. Толпы разбойников были руководимы французскими и венгерскими офицерами. Французы имели увольнительные свидетельства и паспорты от Шуазеля» (министр иностранных дел Людовика XV).

Да, восстание отходило в прошлое. Усмирять Башкирию Панин послал Суворова — но тот получал и инструкции Потемкина. Вступил в переговоры с родовой знатью, старейшинами. Они видели — с «Петром Федоровичем» кончено, и делали здравый выбор. Замирялись, а многие переходили на сторону правительства, помогали подавлять самых упрямых (и их собственностью поживиться).

А Екатерина назначила в декабре суд над Пугачевым и его сообщниками. Для этого в Москву прикатил и Петр Панин. Но императрица от участия демонстративно отстранилась, осталась в Петербурге. Хотя переписка показывает, что она и Потемкин постоянно удерживали процесс под контролем, регулировали через своих верных сторонников — выдвинув руководить заседаниями генерал-прокурора Сената Вяземского и генерал-губернатора Волконского. Некоторых предводителей судили в других городах, где работали следственные комиссии, в Оренбурге казнили 4, в Казани 38 человек.

Панины настаивали на крутых карах и в Москве. Из доставленных сюда 85 подсудимых требовали четвертовать как минимум 30–50. Устрашить так устрашить! Екатерина же старалась умерить наказания. И не только из гуманности. Психологию русских людей она прекрасно изучила. Это на Западе казни считались популярным зрелищем, в России же производили тяжелое впечатление. Вызывали жалость даже к отъявленным преступникам. Одно дело, когда Панин свирепствовал в деревнях. Или покарать злодеев в сожженной Казани. Но устроить бойню в Москве — значило подрывать авторитет государыни, навесить ей репутацию «кровавой».

Волконский и Вяземский исполняли наставления императрицы, что вызвало нешуточные склоки в суде. Петр Панин с пеной у рта обвинял их в легкомыслии, мягкотелости, чуть ли не в измене. Но государыня с Потемкиным все-таки продавили свою точку зрения. К четвертованию приговорили лишь Пугачева и его помощника Перфильева. К менее мучительной смерти еще четверых. Остальным кнут или плети с последующей каторгой или ссылкой. 9 подсудимых, сдавшихся добровольно, освободили от наказания как «раскаявшихся», 16 признали невиновными.

Самозванец, кстати, проявил себя совсем не героем. Еще в Симбирске его выпороли плетьми, и он из страха повторения оговорил немало людей. А Вольтеру государыня назвала его «подлым трусом»: «Он оказался в заключении столь робким и малодушным, что при объявлении ему приговора должно было взять некоторые меры предосторожности, из опасения, чтобы он в ту же минуту от страха не умер» [78]. Казнь совершилась 10 января 1775 г. на Болотной площади. Палач получил тайный приказ императрицы и сразу отрубил Пугачеву с Перфильевым головы, а руки и ноги уже у мертвых. Троих вздернули. Одного увезли казнить в Уфу, которую он осаждал.

Победу над турками и Пугачевым Екатерина и Потемкин отметили особым образом. Где-то в конце 1774 или в самом начале 1775 г. они тайно обвенчались в Самсониевской церкви на Выборгской стороне [79]. Скрепили свою любовь таинством законного брака. К тому же, императрица, невзирая на возраст за сорок, была в это время непраздной от Григория Александровича. Присутствовали лишь несколько приближенных и родственников, сохранивших об этом память в семейных преданиях. Подтверждает и сохранившаяся переписка: Екатерина и Потемкин начали называть друг друга «мужем» и «женой», «дорогими супругами», соединенными «святейшими узами» [2, с. 385].

А через две недели после казни Пугачева, 25 января, императрица прибыла в Москву. Иностранцы отмечали, что горожане встретили ее очень холодно. Зато за каретой наследника Павла бежали восторженные толпы. Сказалась усиленная агитация Петра Панина, его старания превратить Москву в центр фронды. Но Екатерина об этом знала. Именно за тем и приехала, отвоевывать Первопрестольную у оппозиции. Утверждать собственный авторитет, заново склонить к себе любовь жителей.

Прибыла — и стала высшей инстанцией в Москве. А Петру Панину после суда здесь вроде бы нечего стало делать, ему же надо было ехать в собственную ставку в Симбирске. Но Екатерина подготовила Манифест о прощении бунта. Повелела предать его забвению. Для этого даже река Яик переименовывалась в Урал, Яицкое казачье войско — в Уральское, Яицкий городок — в Уральск. Всем бывшим повстанцам государыня даровала прощение, как и разбежавшимся крестьянам, — если вернутся в течение 2 лет. 17 марта императрица огласила Манифест в Сенате, и, как вспоминали, «многие были тронуты до слез».

Смута кончилась. Но тем самым и чрезвычайные полномочия Петра Панина кончились. Указом от 6 апреля Екатерина уточнила: тела убитых и казненных мятежников велела захоронить, орудия казней уничтожить. И восстановила запрет на смертную казнь, отмененный на время восстания. Хотя банды крестьян и вольницы еще бродили в Поволжье, Воронежской, Тамбовской губерниях. Но их вылавливали или они сами рассасывались.

А реформы императрица все же начала. Но сугубо «сверху», уже без попыток играть в демократию. И сами реформы куда как отличались от ее прежних мечтаний. Конкретные, реалистичные. Еще во время войны она взялась развивать предпринимательство. В 1769 г. издала указ, предлагавший желающим крестьянам и мещанам заводить ткацкие станки, производить ткани на продажу. Для этого требовалось купить в Мануфактур-коллегии особый билет за 1 руб.

Сумма была высокой. Но в неплодородных районах помещики отпускали крепостных на оброк, те работали на мануфактурах. Приобретая там навыки, во многих семьях ткали и пряли для личных или барских нужд. И денежки-то у них водились. 12 крестьян князей Трубецких из деревни Щелково сразу купили такие билеты — некоторые аж на 4 станка. Додумались изготовлять ткани и платки из шелка, и годовая прибыль в 100 с лишним раз перекрыла вложения. Это вызвало «ткацкий бум» по всему Подмосковью.

Ну а после войн, чумы, восстания Екатерина поставила задачу поднять благосостояние подданных. Манифестом от 17 марта 1775 г. отменила ряд налогов и вообще упразднила пошлины на ткацкий, кожевенный, красильный, воскобойный, солеваренный, пасечный и иные промыслы. А 21 апреля, подгадав к собственному дню рождения, еще и снизила косвенный налог на соль на 5 коп. с пуда. Это уж для всего народа стало подарком.

Государыня внимательно изучала и материалы следствия о причинах восстания. Главный следователь по Уралу капитан Маврин докладывал, что на тех заводах, которые поддержали Пугачева, бунт был закономерным. Хозяева притесняли приписанных крестьян, обсчитывали, а продукты продавали только в собственных лавках по жульническим ценам. Да, проблема была той же самой, и Екатерина писала Потемкину: «Думаю, что с сими иного делать нечего, как купить заводы, и, когда будут казенные, тогда мужиков облехчить». Что и начали делать.

Потемкин стал для государыни и советником по казачеству. Он-то казаков прекрасно знал по войне, изучил их особенности, психологию, обычаи. И первой всплыла старая болячка Сечи. На войне запорожцы проявили себя доблестно, хоть и не все. На фронт многие посылали вместо себя «наймитов» за деньги — по сечевым законам это допускалось. Тем не менее на радостях победы императрица простила их прошлые безобразия. Кошевой атаман Калнышевский и еще 16 командиров удостоились золотых медалей «с диамантами» (алмазами). Но… запорожцы тут же взялись за старое.

Как только казачьи отряды возвратились с войны, начальство бросило их… на соседние районы Новороссии, отбивать «свои» владения. Пожгли и погромили села вокруг Елисаветграда, грабили и изгоняли жителей, были и жертвы. Похвалялись, «что в нынешнее лето всю состоящую под Елисаветградскую провинцию землю получат в свое ведомство». Терпение государыни иссякло, а Потемкин подсказал — надо просто прикрыть эту лавочку, и никаких восстаний не будет, можно не бояться.

В мае 1775 г. к Сечи подошел корпус генерала Текели. Казачья масса забушевала, рвалась драться. Но старшины поняли — бессмысленно. Кое-как утихомирили народ. Текели объявил, что запорожскую верхушку вызывают в Петербург; там ее арестовали. Прислали указ государыни: Сечь упраздняется, но без каких-либо наказаний для рядовых казаков. Им разрешалось вернуться в родные места, а желающие остаться могли получить землю «для вечного проживания». Корпус Текели так и стоял лагерем рядом с Сечью. Не нападал, не разгонял. А казаки не знали, что им делать. Потом собралась партия, обратилась к генералу отпустить их на рыбную ловлю. Он разрешил. Узнав об этом, стали уходить другие.

Лучшие запорожские командиры уже получили за отличия армейские офицерские чины. Теперь им давали назначения в войска, в администрацию. А простым казакам — землю по указу в том же Запорожье, можно было обзаводиться хозяйствами. Ну а самая буйная вольница бродила ватагами в низовьях Днепра и Буга. Кто-то шел на службу в русские полки — гусарские, пикинерские. Другие перетекали за границу. Что и требовалось. Ликвидировать Сечь без крови, потрясений. Оставить лучших, а бродяги пусть катятся куда хотят. Только Калнышевскому с двумя помощниками припомнили прежние погромы и связи с врагом. Судили по обвинениям в измене, пожизненно разослали по монастырям, каяться.

В других казачьих войсках Потемкин добился впервые привязать казачьи звания к армейским. Те, кто командовал полками, признавались штаб-офицерами, но ниже армейского секунд— майора. А есаулы и сотники считались обер-офицерами. Привязка была еще расплывчатой, но казачьи командиры автоматически приобретали дворянство — соответственно, пожизненное или личное. Приобретали положенные привилегии — и стимул к верной службе.

Донское войско, выступившее в критический момент на стороне правительства, Потемкин особо поощрил. Решил сделать его образцом для других казаков. Разработал для него Положение об управлении, с органами гражданской администрации. По совету Григория Александровича Екатерина в знак особого доверия и чести повелела выделить 65 казаков для своей личной охраны, они составили Лейб-гвардии казачий эскадрон. Уральское войско реформировали по образцу Донского. Ввели аналогичные органы управления. Войсковые атаманы стали не выборными, а наказными (назначаемыми). Общие круги отменили. Но уральским казакам были предоставлены значительные экономические и хозяйственные льготы.

В России устраняли последствия восстания самозванца, а в это же время Алексею Орлову на обратном пути со Средиземного моря пришлось проводить «спецоперацию» по поимке еще одной самозванки, «княжны Таракановой». Впрочем, она так никогда себя не называла, прозвище ей приклеил французский дипломат Кастера. Мошенница неведомого происхождения, она окручивала и разоряла богатых и знатных кавалеров. Изображала из себя то персидскую, то «азовскую» принцессу. Оставила след в Германии, Франции, Англии.

Осенью 1773 г. она сошлась с польскими эмигрантами, пытавшимися получить помощь от Франции и Турции, и тут-то был пущен слух о «русской княжне», дочери Елизаветы и Разумовского. Кстати, синхронно с появлением «Петра III» — Пугачева. Возможно, это был запасной вариант подрывной операции. Вокруг «принцессы Елизаветы» крутились и французы, давали пристанище в своих посольствах и консульствах. У нее появился свой «двор», она колесила по Европе. Собирала деньги якобы навербовать добровольцев, идти в Россию на помощь Пугачеву (самозванка называла его сводным братом, сыном Разумовского). У нее оказались копия подлинного завещания Екатерины I и поддельные — Петра I и Елизаветы. Она писала султану, великому визирю, шведскому Густаву III. Отправила «манифесты» Никите Панину и на русскую средиземноморскую эскадру, призывая моряков на свою сторону.

Пугачев наделал таких бед, что оставлять без внимания его «сестру» Екатерина сочла опасным. Приказала Орлову тайно изловить ее. «Княжну» выслеживали в Рагузе, Риме, Пизе — подолгу она на одном месте не сидела. Наконец, с ней познакомился Орлов. Самозванку подвела самоуверенность. Всех мужчин она заведомо числила у своих ног. Орлов и воспользовался, заманил ее со свитой из горничной-немки, 2 итальянцев и 5 поляков в Ливорно на корабль, где ее и арестовали. В мае 1775 г. она очутилась в Петропавловке.

Екатерина, находившаяся в Москве, сама составляла вопросы для следствия. Авантюристка путалась, сочиняла привычные ей небылицы. Причем откровенные. О своей жизни в России, в Персии, ничегошеньки не зная об этих странах. Екатерина предлагала ей свободу, если расскажет правду о своем происхождении, и кто стоял за ее самозванством. Но она настолько вошла в амплуа знатной особы, что признать себя «обычной женщиной» воспринимала как оскорбление. Лишь меняла версии вранья. Однако петербургский климат и каземат стали для нее смертельными, в декабре умерла от чахотки. Свиту ее выпустили за границу, выплатив каждому от 50 до 150 руб.

Так печально завершилась история мнимой «царевны Елизаветы». А императрица тогда же, в мае 1775 г., родила реальную Елизавету, от Потемкина. Замаскировали это «болезнью» государыни, уединившейся в Пречистенском дворце. Девочка получила усеченную фамилию отца, Темкина, воспитывалась у его родственников Самойловых. Ну а летом императрица устроила в Москве пышные торжества. В прошлом году, когда заключили мир с Турцией, было не до праздников. Вот и отметили задним числом, как годовщину победы. По такому случаю сыпались пожалования, награды. Но при этом государыня тонко, аккуратно, потеснила оппозицию.

Петру Панину Екатерина пожаловала похвальную грамоту, золотую шпагу с бриллиантами, алмазные знаки к ордену Андрея Первозванного и 60 тыс. руб. «на поправку экономии». Но назначений он не получил никаких. Снова стал «никем». А его брат, вице-канцлер Никита, до сих пор безраздельно заправлял в международных делах. Второй вице-канцлер, Александр Голицын, боязливый перебежчик от Петра III, никакой роли не играл. Теперь императрица ввела его в Сенат, а на его место вызвала из Швеции хорошо проявившего себя Остермана. Создала Панину противовес во внешнеполитическом ведомстве.

Но и Румянцев постарался усилить свою группировку во власти. Он-то был главным героем торжества, прибыл в Москву с большой свитой. Представил и порекомендовал Екатерине ближайших помощников, Завадовского и Безбородко. Оба отличились в сражениях, однако Завадовский, кроме того, налаживал управление Малороссией, готовил текст Кючюк-Кайнарджийского договора. Безбородко был «правой рукой» Румянцева в его канцелярии, обладал редким умом и феноменальной памятью — мог наизусть пересказать любой документ, который когда-то видел. Екатерина обоих взяла к себе в секретари, и Безбородко быстро выдвинулся среди них на первое место. Его государыня присоединила и к Остерману, на иностранные дела.

Новых помощников вместе с Потемкиным государыня привлекла к готовящимся реформам. В ноябре 1775 г. она провела через Сенат и обнародовала «Учреждение для управления губерний Всероссийской империи». Нет, вот это уже не пахло идеалами «просвещения». Зато это был детальный и четко проработанный проект, по которому перестраивалась вся российская администрация. До сих пор страна делилась на 23 губернии, они, в свою очередь, на провинции, а те на уезды. Наказы Уложенной комиссии и восстание Пугачева показали, насколько несовершенна эта система. Власть на местах слабая, рыхлая, рычаги управления хиленькие.

Промежуточную структуру провинций Екатерина выбросила как лишнюю. А губернии уменьшались, чтобы в каждой проживало 300–400 тыс. душ мужского пола. Соответственно, число губерний увеличивалось. Каждая делилась на 10–12 уездов. Но реформа не ограничивалась переделом административных единиц. Это был не единовременный акт, а именно план преобразования, причем долгосрочный, он выполнялся 21 год. Постепенно, иначе просто не хватило бы кадров и ресурсов. Потому что в каждой единице создавались новые органы власти.

В уезде ее возглавлял капитан-исправник, которого избирало местное дворянство на 3 года. При нем имелись уездные казначей и землемер, действовали низшие суды для дворян и для крестьян, совестный (мировой) суд для всех сословий. В губернию от императрицы и Сената назначался наместник, он же губернатор. Руководил он через губернское правление, финансами занимались казенная палата, счетная палата, был и губернский землемер, а приказ общественного призрения ведал школами, больницами, приютами. В губерниях создавались «верхние» суды для дворян и крестьян, уголовная и гражданская палаты — всесословные. Надзором за соблюдением законов ведали губернские прокуроры. Несколькими губерниями мог управлять генерал-губернатор с широкими полномочиями, ему подчинялись войска на вверенной территории.

В итоге за время правления Екатерины число губерний выросло более чем вдвое, до 53. А городов для уездных центров явно не хватало, и крупные села, слободы преобразовывались в города (таких появилось 216). Но опять же, речь шла не о формальной смене ярлыков. Города становились отдельными административными единицами. Для управления создавались магистраты, назначались городничие — им в подчинение организовывалась полиция. Жители новых городов из крестьянского сословия переходили в купцы или мещане.

Да, реформа значительно удорожала администрацию — чиновничий, судебный, правоохранительный аппарат резко увеличивались. Но система управления становилась куда более эффективной, единообразно регламентировалась по всей стране. И в целом это дало прекрасные результаты в наведении и поддержании порядка, развитии хозяйства, торговли, предпринимательства.

Между прочим, жизнь простонародья в России, даже и крепостных, в те времена была совсем не такой беспросветной, как ее нередко представляют. Спекуляции с примером маньячки Салтычихи серьезной критики не выдерживают. Американский историк (и русофоб) Р. Пайпс очень точно отмечал: «Салтычиха говорит нам о царской России примерно столько же, сколько Джек-потрошитель о викторианском Лондоне» [81]. А материальное положение крестьян в нашей стране оказывалось не в пример лучше, чем в Европе. Это зафиксировали многие иностранцы, даже противопоставляли «сытое рабство голодной свободе».

Так, французский посол Сегюр писал: «Русское простонародье, погруженное в рабство, незнакомо с нравственным благосостоянием, но оно пользуется некоторой степени внешнего довольства, имея всегда обеспеченное жилье, пищу и топливо; оно удовлетворяет своим необходимым потребностям и не испытывает страданий нищеты, этой страшной язвы просвещенных народов» [2, с. 400]. А вот Фонвизин, побывавший в 1777–1778 гг. во Франции, был потрясен страшной нищетой сельского населения. С удивлением писал оттуда Панину, что «русские крестьяне при хороших хозяевах живут лучше, чем где бы то ни было в мире, у них есть чем растопить печь, накормить и согреть семью… Ни в чем на свете я так не ошибался, как в мыслях моих о Франции» [82].

Одно крестьянское хозяйство нередко содержало до 10–12 лошадей, 15–20 коров, полсотни кур и уток. Как мы видели, у крепостных находились и деньги для предпринимательства. Возмущения и бунты вызывались не голодом и безысходностью, а той или иной несправедливостью, чрезмерными притеснениями хозяев и управляющих. Но теперь в каждом уезде создавались судебные органы. Работали они совсем не безупречно, однако появилась возможность решать проблемы мирно. А лучшими защитниками крепостных от произвола стали… помещики. Повторения «пугачевщины» они никак не желали. Умеряли размеры оброка, барщины, аппетиты своих управляющих. Если же кто-то из них вопреки здравому смыслу вел себя жестоко, тревогу поднимали соседи. Они же знали, что бунт может перехлестнуть к ним. Сыпали жалобы, капитан-исправник теперь у них был «свой», выборный. Известны неоднократные случаи, когда распоясавшийся барин попадал под суд, отправлялся в монастырь на покаяние, в ссылку, а то и на каторгу [2, с. 339–341].

Реформы Екатерины планомерно внедрялись, начиная с Тверской губернии. Они заработали, вполне оправдав ожидания государыни, способствуя оздоровлению государства. И реформы-то оказались очень жизнеспособными, действовали почти век, до преобразований Александра II. Но в отношениях императрицы с первым ее соратником, Потемкиным, в конце 1775 г. наступил вдруг резкий и неожиданный перелом. Причем совершенно необычный: смена фаворита сопровождалась не его падением, а возвышением!

Дело тут было совсем не в «сластолюбии» Екатерины, не в погоне за новизной. Но неординарной и кипучей натуре Потемкина оказалось «тесно» рядом с ней. Государыня осознала его колоссальные таланты, редкую трудоспособность. Она сама вставала рано, принимаясь за работу. Но ее супруг оказывался уже на ногах или вообще не ложился. Он блестяще справлялся со сложными задачами — хотя стремился все делать сам. Даже согласия императрицы не спрашивал (или забывал за новыми делами). Это приводило к упрекам, конфликтам. Екатерина грустно писала ему: «Мы ссоримся о власти, а не о любви».

Но положение Потемкина было непонятным и для вельмож, светского общества. «Посты» фаворитов и фавориток были практически официальными почти при всех европейских дворах. Обеспечивать телесную и душевную релаксацию монарха, его отдых с близким человеком считалось важной государственной задачей. Всюду фавориты с фаворитками влияли и на политику, назначения. Но влияли через властителя, направляя его мнение. Потемкин не направлял, он проводил собственные решения. Это вызывало возмущение: по какому праву он получил такие полномочия?

Против него ополчились все партии — и панинская, и орловская, и румянцевская, — фельдмаршалу никак не могло нравиться, что его ставленник превращался в самостоятельную величину, затмевая его самого. Высокопоставленные аристократы при удобном случае пытались напомнить Потемкину «его место». На совещаниях его предложения встречали в штыки — только из-за авторства. Против него плелись интриги, выливались самые чудовищные сплетни. А он был горячим, вскипал. Екатерина, как могла, сглаживала конфликты — и это тоже приводило к бурным сценам.

Выносить такую обстановку до бесконечности было трудно. Императрица видела, как «копают» под Потемкина все, кому не лень. Григория Александровича она по-прежнему любила, высоко ценила. Но увидела и «тесноту» для него придворных рамок. Она сделала нелегкий выбор. Пожертвовать собственной женской любовью ради государственной пользы — и ради пользы для самого тайного мужа. Объяснение стало крайне болезненным. Потемкин бросил все, ускакал в Новгородскую губернию, якобы инспектировать крепости. Писал царице, что «жив не будет, кто его место займет». Екатерина смягчала. Дескать, что же это за любовь, если под угрозами? «Тут бы одна амбиция, а не любовь действовала». Однако при этом и заверила: «Опасаться тебе причины никакой нету. Равного тебе нету».

Между прочим, во фривольном XVIII в. это было довольно распространенным явлением: муж и жена имели собственных фаворитов и фавориток, но при этом оставались в первую очередь мужем и женой. Примерно так получилось и у Екатерины с Потемкиным. В роли фаворита его заменил красавчик, кабинет-секретарь Завадовский. Именно его продвигала партия Румянцева вместо Потемкина. Но только сам Румянцев от этого ничегошеньки не выиграл. Он оставался генерал-губернатором Малороссии. А Григорий Александрович стал его соседом. Императрица назначила Потемкина генерал-губернатором Новороссии, Азовской и Астраханской губерний, главнокомандующим всеми иррегулярными войсками Юга. Причем в Новороссию вошли области, отвоеванные у турок, и земли ликвидированной Запорожской Сечи.

Екатерина нашла для Потемкина как раз то, в чем он нуждался. Грандиозную самостоятельную задачу. Осваивать огромные пространства юга России. Морганатический супруг царицы и власть получил почти царскую. Кому еще могла государыня доверить такие полномочия? Впрочем, и связей с ним не оборвала. По любому важному вопросу советовалась в первую очередь с Потемкиным — мчались курьеры с письмами к нему и обратно. А он и оттуда, с юга начал формировать при дворе новую, собственную партию, надежную опору Екатерины. И сам регулярно наезжал. И они даже на людях стали держаться как супружеская пара, на приемах и торжествах выходили под руку.

В 1774 г. началась подготовка к губернской реформе, обсуждались проекты, и Павел подал матери два документа, «Рассуждения о государстве вообще, относительно числа войск, потребных для защиты оного и касательно обороны всех пределов» и «Мнение о государственном казенном правлении и производстве дел». В разработке участвовали его приближенные и те же секретари Панина, готовившие к воцарению наследника «конституционный манифест».

А в предложениях проводились идеи Панина, что завоевания России не нужны, война с Турцией была серьезнейшей ошибкой, и в дальнейшем силовое решение относительно Крыма ни в коем случае недопустимо. Это признавалось отклонением от правильного внешнеполитического курса, «Северного аккорда». Доказывалась общность интересов России и Пруссии с выводами, что нашу страну надо перестраивать по прусским эталонам, и войска по образцу «лучшей армии мира». Хотя из документов было видно, что Панин преуспел не во всем. Его конституционные идеи Павел не воспринял или переосмыслил. Нарушением самодержавного принципа считал даже мелочи — настаивал отказаться от выборности местных дворянских властей и судей, упразднить должности генерал-губернаторов с большими полномочиями.

Взгляды сына, особенно критика южной политики России, борьбы за Черное море, Екатерине крайне не понравились. При своих перестановках в правительстве она даже не ввела Павла в Сенат. Беспокоило ее и то, что после двух лет брака у наследника нет потомства. Наконец, после традиционного пешего паломничества в Троице-Сергиеву лавру Екатерину известили — Наталья Алексеевна забеременела. Хотя и было неясно, от кого. Императрица, в отличие от сына, прекрасно знала, что его жена крутит шашни с Разумовским.

Но их связь оказалась не только любовной. Екатерине вдруг доложили, что французский посол Дюран через Разумовского предложил Павлу крупный заем [83]. Государыне достаточно было сопоставить с донесениями соглядатаев, что невестке казалось слишком долгим ждать смерти свекрови, и она с любовником вынашивает совсем не безобидные планы. Деньги наследник получить не успел. Мать сделала ему строгий выговор, а Дюрану указали, что в России он персона нежелательная. Франции пришлось отозвать посла [84].

Беременность Натальи приостановила дальнейшее разбирательство. 10 апреля 1776 г. рано утром Павел сам прибежал к матери — начались роды. Екатерина вскочила с постели, поспешила к невестке. Врач и акушерка уже дежурили при ней. Но она мучилась без всякого результата. Созвали лучших медиков, их собралось 13. Позже выяснилось, что у великой княгини был врожденный или приобретенный сдвиг костной системы, она не могла разродиться нормальным образом. Императрица дневала и ночевала рядом, и даже не любившая ее невестка отдала должное: «Вы отличная сиделка».

Истерзались все. На третий день врачи пришли к выводу, что ребенок уже мертв, надо спасать мать. Но и этого не удалось. 13 апреля Екатерина велела статс-секретарю Кашкину приготовить для нее покои в Царском Селе, «будто к моему рожденью». 15-го Наталья Алексеевна скончалась. Павла горе раздавило. Но государыня сразу усадила его в экипаж и увезла с собой в Царское Село. По-матерински защитила, укрыла от людей, от всего лишнего, позволив пережить свою трагедию.

Но через несколько дней, когда он прорыдался, изливая душу в молитвах, обратилась к нему уже как императрица. Пока она сама мучилась со страдающей роженицей, ее люди изъяли бумаги Натальи. Мать предъявила Павлу ее письма к Разумовскому. А там была не только супружеская измена, но и доказательства самого настоящего заговора. И того, что сам наследник состоял в нем. Сын был потрясен. Для него стали шоком и неверность жены, и раскрытие замыслов. Каялся перед матерью, назвал соучастников [85]. Екатерина писала Потемкину: «Говорил сквозь слезы, прося при том… не лишить его милости моей и устроить его судьбу на то и на другое. Я ответствовала, что его просьбы справедливы и чтоб надеялся иметь и то, и другое» [86]

«То и другое» — не лишать его права наследования и самой определить его дальнейшую жизнь. Государыня согласилась. Наследования не лишила, о заговоре не объявляла. Андрея Разумовского просто услали послом в Неаполь (где он стал фаворитом королевы). Устройством судьбы сына Екатерина занялась незамедлительно. Для государства было важно продолжение царского рода. Сразу после похорон Натальи, без всяких траурных пауз, императрица обратилась к гостившему в Петербурге принцу Генриху Прусскому, он отписал своей племяннице принцессе Вюртембергской. Звал приехать в Берлин с дочкой Софией Доротеей — а скоро туда прибудет Павел, знакомиться с дочкой и сватать. София Доротея была той самой «землячкой» из Штеттина, которую государыня приметила раньше.

Причем оказалось, что девушку уже помолвили с Людвигом Гессен-Дармштадтским — изгнанным братцем умершей Натальи Алексеевны. Но ради брака с российским наследником ее родители мгновенно от Людвига отвернулись. Царица подкинула денег, поскольку жених затребовал компенсацию за «обиду». А Павла отправила в Пруссию, уже 10 июля он встретился с Софией Доротеей. Сопровождать его императрица назначила не Панина, а Румянцева. Это был еще один тонкий урок, насчет «лучшей армии мира». Фридрих встретил полководца небывалыми почестями. Приказал всем своим командирам поклониться ему, сняв шляпы. Устроил в его честь маневры, разыграв Кагульскую битву. А на приемах фельдмаршал сидел рядом с королем — прусские принцы стояли навытяжку сзади.

Ну а с невестой на этот раз чутье Екатерину не подвело. София Доротея сразу выразила любовь к Павлу. 1 августа они выехали в Россию. Вскоре девушка смогла свободно писать по-русски. С государыней вела себя почтительно, не перечила ей ни в какой мелочи. 14 сентября перешла в Православие, стала Марией Федоровной. А 1 октября, не прошло еще полугода после смерти первой супруги, как овдовевший наследник обрел вторую.

Чутье не подвело императрицу и с назначением Потемкина. Он развернулся на юге широко и энергично. Центр Новороссийского края перенес из Кременчуга. Заложил новый город, красноречиво назвав его Екатеринослав. Адмирал Сенявин сразу же по окончании войны искал в низовьях Днепра подходящее место для судоверфей — чтобы и глубина была достаточной, и строевой лес имелся поблизости. На участке, который он облюбовал, Потемкин начал строительство еще одного города, Херсона.

О сильном Черноморском флоте думала и Екатерина. Сенявин представил ей одного из лучших офицеров, лейтенанта Ушакова. Государыня дала ему особое задание. Определила в ту самую купеческую компанию для торговли с Италией, где сама была пайщицей. Ушаков получил под командование фрегат «Святой Павел», должен был под видом торгового судна провести его со Средиземного в Черное море. Разведать укрепления Дарданелл и Босфора, а если получится, таким же способом можно было провести другие корабли с Балтики. Однако турки хитрость раскусили, военный корабль под торговым флагом через проливы не пропустили.

Хотя пункт договора о греках и арнаутах выполняли. Их на гражданских судах доставляли в Новороссию. Для заселения края Потемкин зазывал людей и из России, Польши, Молдавии, Валахии, немецких колонистов. На обширных диких пространствах места и работы было предостаточно. Но надо было налаживать и охрану новой границы. В низовьях Днепра и по Бугу Потемкин организовывал новое Бугское казачье войско. Оно составилось из некрасовцев, валахов, молдаван, перешедших на нашу сторону в ходе войны, из правобережных казаков, перетекающих из польских владений.

На новой степной границе с Крымским ханством, между Днепром и Азовским морем, Григорий Александрович наметил по рекам Берда и Конские воды Новую Украинскую линию, через каждые 30 верст строились укрепленные селения, между ними посты. Половину этой дистанции охранял Полтавский пикинерный полк, половину Луганский. Оба были из казаков. Полтавский из малороссийских, Луганский — из донецких, луганских, бахмутских. Командовать им был назначен полковник Кутузов. После страшной раны в голову Екатерина лично позаботилась о нем. Послала на год лечиться за границу, сохранила жалованье и выдала еще тысячу червонцев. Предсказала: «Надобно беречь Кутузова; он у меня будет великим генералом».

На Кавказе Потемкин велел строить единую Азово-Моздокскую линию, от моря до моря. Часть ее предстояло охранять донским казакам. А чтобы прикрыть границу дальше на восток, Григорий Александрович образовал новое Астраханское казачье войско. Для этого объединил мелкие казачьи структуры — терских, гребенских, моздокских казаков. На Волге оставил единственный Астраханский полк, а волжских и хоперских казаков, участвовавших в восстании Пугачева, переселил на Кавказ, сформировал из них два полка, каждый строил по 5 укрепленных станиц на границе.

Бумажным администрированием Потемкин не увлекался. Неустанно разъезжал по вверенным областям, проверял, говорил с людьми, узнавал проблемы. Так, в глухом углу на Тереке он вскрыл страшные злоупотребления. Начальство отняло у простых казаков их законные права на рыбную ловлю, виноделие, сдавало промыслы и земли откупщикам, армянам и грузинам. Григорий Александрович серьезно разобрался с виновными, по его докладу Екатерина издала указ, чтобы казаки и члены их семей «ни в какие работы отнюдь употребляемы не были». Восстановила их права рыболовства и виноделия, для трудной пограничной службы назначила высокие оклады, как на войне, — 12 руб. в год на рядового казака.

Но основную головную боль доставляло Крымское ханство. По мирному договору оно стало независимым от Османской империи. Но и от России тоже. К ней отошли только крепости Кинбурн, Керчь и Еникале, где разместились наши гарнизоны. Изменивший хан Сахиб-Гирей сбежал, а его место занял прежний властитель, Девлет-Гирей, присланный из Турции и в свое время отказавшийся принять капитуляцию Крыма. Он снова раздувал русофобию среди татар, развернул преследования той части знати, которая поддержала независимость, сотрудничала с русскими в период оккупации полуострова. Организовал обращение к султану, чтобы тот снова взял Крым под свою власть. Открыто расторгнуть мирный договор турки опасались, но Девлет-Гирея поддерживали, его окружили османские советники, у берегов Крыма постоянно дежурила султанская эскадра. По просьбе хана высадили и турецкий отряд в Кафе.

Потемкину было ясно: все выгоды «нейтрализации» Крыма идут прахом. Но и нарушать его независимость было нельзя. Сахиб-Гирей и турки действовали в рамках мирного договора. Что ж, и Григорий Александрович задумал соблюсти рамки. Просто сменить хана. Его подданными были и ногайцы, настроенные иначе, чем крымцы. Они первыми, сразу после разгрома при Ларге и Кагуле, пришли к выводу, что враждовать с русскими — себе дороже. Попросились под покровительство императрицы. Опасались турецкой мести, и из причерноморских степей в низовьях Днестра и Буга три их орды при российской помощи переселились к сородичам на Кубань.

Сераскиром (командующим) у ногайцев был Шахин-Гирей. При Сахиб-Гирее он стал калгой, вторым лицом в ханстве. Очень образованный, учился в Италии и Франции. Ездил с делегациями в Петербург, беседовал с государыней и остался в восторге от русской столицы, двора. Из ханского рода Гиреев, он имел права на престол. С ним Потемкин обо всем договорился, он охотно согласился возвыситься. Шахин-Гирей поднял ногайцев, к нему сбежали от Девлет-Гирея и лояльные к русским крымские сановники. Провозгласили его ханом. А он официально попросил Потемкина и командующего армией Румянцева о помощи.

Дипломатические формальности были соблюдены. В ханстве внутренняя смута, два хана. И если один принял турок, почему второму нельзя позвать русских? На поддержку Шахин-Гирею двинулись войска. Правда, Потемкин был очень невысокого мнения насчет командующего корпусом Прозоровского, а действовать требовалось деликатно. Наместник вызвал Суворова, на время операции передал под его начало весь 20-тысячный корпус. Керчь и Еникале Россия удержала не случайно — это были «ключи к Крыму». Крепость Темрюк перешла на сторону Шахин-Гирея, а турецкого коменданта Тамани подкупили. В декабре 1776 г. через пролив стали перевозить русские полки.

Девлет-Гирей созвал массу татар у Карасубазара, призвал драться насмерть с «неверными». Но Суворов единственный раз в жизни нарушил принцип «глазомер — быстрота — натиск». Он медленно принялся маневрировать. Возбужденные крымцы бушевали, махали саблями. А русские… не появлялись. Зато слухи прилетали — обходят! Окружают! Выпустив в криках пар, татары занервничали. Не выдержали и начали разбегаться. 10 марта 1777 г. Суворов доложил, что «враждебных войск» больше нет. Девлет-Гирей удрал в Кафу к турецкому отряду, вместе с ним отчалил в Константинополь. В Бахчисарай въехал Шахин-Гирей. Победа была одержана вообще без боя — именно этого добивались Потемкин и Суворов. Без кровопролития, чтобы не нагнеталось озлобление, не мешало налаживать отношения.

Ну а пока Григорий Александрович разбирался с Крымом, вокруг наследника закрутился новый клубок интриг — масонский. Ко времени воцарения Екатерины ложи в России расплодились вовсю. Это было модным, как идеи «просвещения», считалось престижным в верхушке общества. Хотя системы «вольных каменщиков» перемешались разнообразные: «прусская», «английская», «шведская» — в зависимости от зарубежных центров, откуда они проникали в нашу страну.

Императрица поначалу воспринимала масонство именно как модное увлечение. Но «прусскую» систему прижала. К ней принадлежал покойный муж, и руководил ею Фридрих — получался канал иностранного влияния. Однако к «английской» системе Екатерина отнеслась снисходительно. Ее в России возглавлял давний друг государыни, глава ее личной канцелярии Елагин. Эта система была простенькой, имела всего три градуса посвящения, «ученика», «товарища» и «мастера». Декларировала христианство, борьбу с пороками, те же идеалы «просвещения». Разве что обряды посвящения были явно не христианскими — Екатерина с ее рациональным умом смотрела на них скептически, как на игрушки взрослых людей.

Елагин получил в Англии патент провинциального великого мастера в России, учредил 14 лож, в них состояло около 400 человек. Хотя сам он вспоминал, что масонские собрания были лишь светскими «тусовками»: «Обращали внимание на обрядовую сторону, слегка благотворили, занимались пустыми спорами, оканчивавшимися иногда празднествами Вакха» (то есть выпивкой). Но в Германии возник новый центр «вольных каменщиков», в Брауншвейге, во главе с местным герцогом Фердинандом. К нему примкнула и Пруссия. Эта система тоже обозначала себя христианской, но строила преемственность от средневекового ордена розенкрейцеров, ставившего во главу угла поиск неких древних тайных знаний, якобы сокрытых в языческих мистериях, античных и каббалистических трудах.

В Россию Фердинанд Брауншвейгский в 1771 г. прислал своего гофмейстера Рейхеля. Соблазн «сакральной мудрости» и мистики оказался сильным, и к нему стали перетекать масоны из других лож. У Елагина сторонников оставалось все меньше, и в 1776 г. он предпочел объединиться с Рейхелем, отчасти принял его систему, ввел у себя еще четыре градуса иерархии. Споры продолжались, но одним из общих пунктов для Рейхеля и Елагина стала борьба с «тамплиерством».

А это была «шведская» система, возводившая себя от ордена тамплиеров, набравшегося во время крестовых походов такой «мудрости», что он скатился до сатанизма. Особенностью «тамплиерства» являлось и «строгое наблюдение». Указания высших иерархов требовалось неукоснительно исполнять, причем эти иерархи могли оставаться неизвестными, составляли «невидимый капитул». Но как раз к «шведской» системе принадлежали ложи Паниных. Вице-канцлер принимал посвящение в Стокгольме. Утратив должность наставника Павла, он в борьбе за возведение наследника на престол (разумеется, с довеском конституционных проектов) решил использовать масонские структуры.

В 1773 г. Никита Панин отправил своего переводчика Ванслова в Стокгольм, восстановить связи со шведскими «братьями». В столице воспользовался спорами между елагинскими и рейхелевскими сторонниками, внушая им, что та и другая система — дилетантские. Что настоящее масонство и настоящие сокровенные знания имеются в Швеции. Его помощниками в формировании лож стали те же племянники, которых он пристроил к Павлу, — Гагарин и Куракин. В октябре 1776 г. вице-канцлер послал Куракина к шведскому двору, официально известить о вступлении наследника во второй брак. Но было и неофициальное поручение. Шведский орден возглавлял брат короля Карл Зюдерманландский. Он выдал Куракину патент на создание в России верховного капитула, подчиненного шведскому. Причем Панин получил лишь второй по рангу пост — великого наместного мастера. Главный же, великого провинциального мастера, оставили вакантным — для Павла.

В мае 1777 г. Екатерину известили, что в Петербург собирается приехать король Густав III. Это стало совершенно неожиданным. Его никто не приглашал. Отношения с ним оставались натянутыми. Государыня знала о его секретном меморандуме шведскому правительству в трудном 1774 г.: «я намерен всеми силами напасть на Петербург и принудить таким образом императрицу к заключению мира» [87]. Но с тех пор многое изменилось — турок разбили, Пугачева раздавили, и во Франции Людовик XVI, сменив на престоле деда, перестал платить шведам военные субсидии. Вот и ехал Густав как бы наладить доброжелательное соседство.

Визит был не официальный, а частный — двоюродный брат заглянул к родственнице. Сообщил, что будет инкогнито, под именем графа Готландского, поэтому просил не устраивать никаких торжеств, хотел сам осматривать Петербург и наносить визиты, как «простой» граф. Но цель-то была другая. Именно король должен был открыть в России верховный капитул шведского ордена — и посвятить Павла.

5 июня он прибыл на яхте в Ораниенбаум. Первым делом навестил жившего неподалеку Панина. Затем в Царском Селе встретился с Екатериной. Король искренне верил в свое личное обаяние и считал, что он совершенно очаровал царицу. Писал об этом брату Карлу. Хотя государыня просто подыграла. Предложения об улучшении отношений выслушала благосклонно. А уж как слова соотнесутся с делами — посмотрим.

Но и о тайной подоплеке визита императрица знала. И от разведки дипломатов, и от Елагина. За гостем установила крутую слежку. Демонстративную, чтобы постоянно ощущал и замечал ее. А наследника на эти дни взяли под негласную опеку, удаляли от лишних контактов. Густав посетил ложу «Аполлон», но «рыцарское» масонское посвящение сына не состоялось. В России всё же учредили «капитул Феникс», подчиненный шведской Директории, однако великим провинциальным магистром стал не Павел, а племянник Паниных Гагарин.

У наследника в это время наконец-то обозначились другие заботы. И у его матери. Вторая супруга сына понесла. 12 декабря 1777 г. родился сын. Долгожданный продолжатель династии. Екатерина стала бабушкой. Имя ребенку выбрала сама, непривычное для царского рода — Александр. Только что был праздник святого благоверного князя Александра Невского. Непобедимого военачальника, одного из небесных покровителей Петра I и Петербурга. Кстати, и шведам оставившего память о себе. Под его покровительство Екатерина и передала внука. Будущего императора. Предвидела, что и ему в свое время повоевать наверняка придется.

Потемкин отстранил его. Суворов в это время возглавлял Кубанский корпус, строил пограничную линию постов и укреплений. Григорий Александрович передал под его команду и Крымский корпус. Приехав в Бахчисарай, Суворов стал не только военным, но и дипломатом. Навещал хана пить кофе, играть в шахматы — а при этом деликатно подсказывал вздорному Шахин-Гирею верные шаги. Для усмирения восстания генерал использовал свой польский опыт. Разделил Крым на 4 района, разместив в центрах сильные конные отряды. Раскинул сеть постов, патрулей. По их сигналам кавалерия мчалась в нужные места.

Но важным было и восстановить нормальные отношения с населением. В приказах Суворов требовал враждебные банды бить решительно, если же сложат оружие, то «соблюдать полное человеколюбие». А мирных жителей не задевать ни в коем случае. Генерал осознавал и главный корень противодействия — подстрекательство турок. Их эскадра дежурила в самой удобной Ахтиарской бухте, поддерживала связи с мятежниками. Для наблюдения за эскадрой Суворов выслал патрули, но турки обстреляли их из ружей, один казак был убит.

Тут уж военачальник привел к бухте несколько полков. Для соблюдения дипломатических норм взял с собой хана. От командующего эскадрой Хаджи-Мехмета потребовал выдать убийц или наказать их самому. Тот пытался выкрутиться. Прислал письмо с цветистыми восточными выражениями о самой наилучшей дружбе между Османской империей и Россией. Что ж, тогда Суворов приказал в самой узкой части бухты, на выходе в море, ночью построить артиллерийские батареи. Пробудившись, турки ошалели. Хаджи-Мехмет запросил: что это значит? Генерал ответил ему не менее цветистым посланием о наилучшей дружбе. Турки поняли — вот-вот их запрут в бухте. Срочно снялись с якорей и ушли прочь. Но Суворов оценил и то, насколько удобна бухта. Доложил об этом Румянцеву, Потемкину — обозначилось место будущего Севастополя.

А Григорий Александрович извлек из восстания свои уроки — власть Шахин-Гирея очень уж ненадежная. Турки от Крыма не отступаются, переворот в любой момент может повториться. Но при этом опять пострадают местные христиане, попадут под резню и погромы. Потемкин задумал переселить их, забрать в российское подданство. И людей защитить, и заселить пустующие земли Новороссии. А при этом ослабить экономику ханства, оно попадет в большую зависимость от России. Екатерина замысел одобрила. Исполнение было поручено Суворову. Он вел переговоры со старейшинами греков и армян, с греческим митрополитом Игнатием. Для переселенцев подготовили 6 тысяч телег, воинские отряды для охраны в пути. Оплачивали их дома и сады, оставленные в Крыму, гарантировали помощь на новых местах.

Организовали все в секрете. Шахин-Гирей и татарская знать узнали в последний момент и были в ярости. Ведь грекам и армянам в Крыму принадлежала львиная доля торговли, промыслов, развитых хозяйств, ремесленных мастерских. От них поступала значительная часть доходов и в казну, и татарскому начальству. Впрочем, хану выплатили компенсацию, 100 тыс. руб. Но он обиделся на Суворова и русского посла Константинова, не желал их больше видеть. Хотя помешать уже не смог. В июле 1778 г. обозы потянулись из Крыма, перевезли 31 тыс. человек. Для греков строили новые города Мариуполь и Мелитополь, для армян — Нахичевань рядом с крепостью святого Дмитрия Ростовского (сейчас в черте Ростова-на-Дону).

Но и турки упорно цеплялись за Крым. Шахин-Гирея они законным ханом не признали. Объявляли мирный договор нарушенным. Предъявили ультиматум запретить русским судам плавать у берегов Крыма, угрожая топить их. Наша страна оказалась на грани новой войны. В сентябре 1778 г., едва закончилась операция с переселенцами, появился огромный флот, 170 кораблей с десантом, вошел в Феодосийский залив. Однако Суворов мгновенно поднял весь Крымский корпус. На берегу турки увидели развернутые войска и батареи. Поразмыслив, подняли паруса и направились в другое место. Да только генерал хорошо натренировал подчиненных в быстрых маршах. При новых попытках причалить султанские моряки и военачальники снова видели те же полки и батареи, готовые к бою.

Попытались хитрить, вступили в переговоры. Объяснили, будто ничего плохого не замышляли, у них просто учения. Суворов пожал плечами: надо же, какое совпадение, и у нас учения. Турки стали просились погулять по земле после плавания. Генерал ответил: нельзя, у нас карантин против чумы. Упрашивали хотя бы воды набрать. Суворов развел руками: «Очень рад бы. Но… карантин». Пришлось уходить обратно. А осенью Черное море неспокойное. Пока флот болтался туда-сюда возле Крыма, налетела буря. Погибли 8 кораблей, 7 тыс. моряков. Другие суда вернулись в Турцию поломанными. Результаты оказались сродни крупной победе — и без единого выстрела.

Но в это время и по Европе запахло порохом. Уже несколько лет, с 1775 г., шла война за океаном. Против Англии восстали ее североамериканские колонии. Рождалось новое государство, Соединенные Штаты. Британцы наращивали армию, однако сладить с мятежниками не могли. А в 1778 г. о давнем соперничестве вспомнила Франция. Выступила на стороне американцев, направила к ним войска. Вскоре к французам подключилась Испания, готовилась и Голландия. Положение Англии стало очень напряженным, и король Георг III обратился к Екатерине. Напоминал, как британцы помогли ей в турецкую войну, предоставили порты для походов в Средиземное море. Теперь Георг желал взаимной поддержки. Чтобы русские эскадры отправились в Америку. Запрашивал и 20-тысячный корпус против американцев и французов, выражал готовность не только оплатить войска и корабли, но и выделить субсидии на новую войну с турками — казалось, она вот-вот разразится.

Хотя услуги были явно неравнозначными. Английская помощь в прошлой войне была дипломатической, технической (и не бесплатной). А превращать своих солдат в наемников, отправлять их драться за чужие интересы императрица совершенно не желала. Посоветовавшись с Потемкиным, она послала Георгу очень вежливый отказ. Дескать, по окончании войны она всегда готова слушать предложения дружественной Англии. Но теперь не может стать ничьей союзницей, чтобы не продолжить «пролитие невинной крови».

А одна война потянула за собой вторую. В Баварии умер герцог Максимилиан Иосиф, не оставив прямых наследников. Австрийский император Иосиф II загорелся возможностью расширить владения. Договорился с одним из претендентов на Баварию, герцогом Пфальца, что он за поддержку поделится, отдаст императору изрядную часть герцогства. Но возбудился и прусский Фридрих. Франция, союзница Австрии, помочь ей была не в состоянии, почему было не урвать что-нибудь? Фридрих вовлек в союз Саксонию — ее курфюрст Фридрих Август тоже имел права на корону Баварии. В июле 1778 г. они напали на Австрию.

Правда, Фридрих стал «не тот». Состарился, рисковать он не желал, крупных сражений избегал. Но и австрийцы тоже, пруссаков они боялись. Происходили только мелкие стычки, армии маневрировали туда-сюда, и этот конфликт назвали «картофельной войной» из-за вытоптанных полей. Осенью Екатерина предложила свое посредничество в урегулировании. Обе стороны согласились. Мария Терезия попросила о том же и Францию, там же королевой была ее дочка Мария Антуанетта.

На конгрессе в Тешене Россию представлял генерал Репнин, Францию — бывший посол в нашей стране Бретейль. Но ему осталась второстепенная роль, его держава завязла в Америке. А Екатерина, чтобы подкрепить миротворчество, была готова даже выдвинуть в Германию 10-тысячный корпус, и решающее слово осталось за русскими. Австрия сохранила за собой кусочек Баварии с населением 120 тыс. человек. Фридрих взамен получил права на два мелких маркграфства, когда там умрут бездетные властители. Саксонскому Фридриху Августу за отказ от претензий Бавария выплатила 4 млн талеров.

Авторитет нашей страны это чрезвычайно подняло. Дипломатические связи с ней установили еще 7 германских государств. Австрия, до сих пор враждебно относившаяся к Екатерине, была благодарна за вмешательство и неплохие для себя итоги. Но при этом и турки осознали, что им не приходится рассчитывать на поддержку ни Франции, ни Австрии. После долгих переговоров в марте 1779 г. все-таки подписали Константинопольскую конвенцию как часть Кючук-Кайнарджийского договора.

Османская империя подтвердила права автономии для Валахии и Молдавии с правом России иметь там свои консульства, разрешала нашим торговым судам свободный проход через Босфор и Дарданеллы. Признала Шахин-Гирея законным ханом, обязавшись не вмешиваться в его дела и не претендовать на его власть под предлогом «духовной связи», не посылать своих военных в Крым, а с Кубани и Таманского полуострова вывести. Но и Россия должна была вывести войска из Крыма за исключением 6 тыс. человек в гарнизонах Керчи и Еникале, а построенные укрепления Кубанской линии — срыть.

Хотя Потемкин предупреждал: затишье на юге временное. Екатерина и сама осознавала — новая схватка с Османской империей рано или поздно будет. Второму внуку, родившемуся в мае 1779 г., государыня опять дала имя, до сих пор не встречавшееся в династии Романовых, — Константин. В честь равноапостольного Константина Великого, основателя Константинополя. Да и последний император Византии был Константином. А вдруг и впрямь когда-нибудь освободить Грецию? Вот и царь для нее.

Плодотворный дуэт государыни с Потемкиным оставался незыблемым. Сменивший его в роли фаворита Завадовский продержался лишь год. Его же и выдвигала партия Румянцева в пику Григорию Александровичу. Он объединился и с Орловыми, взялся копать под Потемкина и… получил «отпуск». Хотя Румянцев специально подбирал человека способного, опытного в государственных делах, чтобы смог заменить прежнего фаворита во всех отношениях. Екатерина это оценила. После отставки использовала Завадовского на видных постах в администрации. Но в качестве помощника, почти соправителя Потемкина она не желала менять ни на кого.

Впоследствии их обоих залили чудовищной грязью. Императрицу ославили как «Северную Мессалину», только и занятую погоней за наслаждениями, со специальным штатом «пробовальщиц», выбирающих и обучающих молоденьких кандидатов. Так же и Потемкину приписали гаремы любовниц. Например, скопом причислили к ним шестерых племянниц, дочерей его сестры из обнищавшей семьи. Григорий Александрович взял их на воспитание, в 1775 г. представил государыне, их взяли ко двору, а дядя наделил их богатством, выгодно выдал замуж — и благодарные племянницы до конца дней боготворили Потемкина. Спрашивается, относятся ли так любовницы к бросившему их кавалеру? Кстати, автор сплетни о племянницах известен — французский посланник Корберон. В спальнях он, ясное дело, не дежурил, зато был ярым врагом России и лично Потемкина. Заслуживает ли доверия такой источник?

И еще раз отметим, в XVIII в. в высшем свете внебрачные связи были явлением обычным, даже не считались серьезным грехом. Фавориты Екатерины II известны поименно, их было 12. Куда как скромнее, чем у Людовика XV, Понятовского, да и большинства европейских властителей. Как императрица решала данные вопросы на духовном уровне, знает только Господь и знал ее духовник. Кто без греха — пусть первый бросит камень. А для государыни при ее колоссальных перегрузках фавориты стали способом релаксации — отстроиться от всех дел и забот. Это понял и Потемкин, сам начал подбирать их.

Да и смена фаворитов определялась отнюдь не «ненасытностью». Наоборот, Екатерина всегда стремилась к постоянству, чтобы рядом был привычный близкий человек. Но так не получалось. Вместо Завадовского Потемкин ввел в окружение государыни лихого гусара Зорича, назначил командиром лейб-гусарского эскадрона. Но он, став избранником императрицы, напропалую играл в карты, кутил — и задрал нос. Открыто нахамил Потемкину и был мгновенно выслан из Петербурга. Следующим стал Римский-Корсаков. И опять лишь на год. Полез в интриги с партией Румянцева, назвал Потемкина «общим врагом». Екатерине донесли — и Римский-Корсаков был выслан в Москву. Занесшиеся любовники покушались на мужа, и их тут же выставляли. При этом и всю партию Румянцева разнесли. Его сестру графиню Брюс под надуманным предлогом связи с Римским-Корсаковым удалили от двора. Более умные ставленники этой партии перетекали к Потемкину.

Одним из них стал Безбородко, набиравший все больший вес в дипломатии, Екатерина ввела его в коллегию иностранных дел. А задачи перед ней вставали новые и очень не простые. В сражениях с американцами, Францией, Испанией Англия, как обычно, развернула тотальную войну на море. Перехватывала все суда, в том числе и нейтральные, следующие в порты противников. Нарушалась торговля, несли убытки страны, к конфликту совершенно не причастные. Екатерина возмущалась, признавала такие меры пиратскими. Панин по ее поручению в 1778 г. заявил официальный протест. Не помогло — тогда Россия договорилась с Данией и Швецией совместными силами охранять свои суда.

А в начале 1780 г. испанцы захватили наши и голландские суда, шедшие с русским хлебом в Средиземное море. Терпение императрицы лопнуло. 28 февраля она обратилась ко всей Европе с Декларацией «вооруженного нейтралитета». В ней излагались принципы: нейтральные корабли могут свободно ходить у берегов воюющих держав, и любая собственность под нейтральным флагом неприкосновенна. Исключением являются только оружие и военное снаряжение, они признаются военной контрабандой. На основе Декларации Россия заключила союз с Данией и Швецией, вместе закрыли Балтийское море для боевых кораблей воюющих стран. К союзу «вооруженного нейтралитета» присоединились Пруссия, Голландия, Австрия, Португалия, Неаполитанское королевство. Декларацию признали и обязались соблюдать Франция, Испания, США.

Это был триумф Екатерины. Русская императрица впервые выступила международной законодательницей! Ее инициативы легли в основу международного морского права! Под ее фактическим лидерством объединялась на доброе дело половина Европы! Это был и триумф Панина — реализовался тот самый «Северный аккорд», линию которого он настойчиво проводил. Престиж России взлетел на небывалую высоту. Хотя наша страна получила и нового врага в лице Англии. Она декларацию не признала. Восприняла, что Россия становится соперницей, покушается на ее господство на морях.

Екатерина не забывала и собственных подданных. В 1779 г. впервые ввела общегосударственные меры по охране труда в промышленности. Издала манифест о правилах использования заводских крестьян как на казенных, так и на частных предприятиях, ограничив рабочий день, оговорив приемлемую оплату. А в 1780 г., на вершине успехов, государыня сочла возможным выполнить давнее обещание семье покойной Анны Леопольдовны, содержавшейся в Холмогорах. Антон Ульрих уже умер, оставались два их сына и две дочки. Они больше не представляли опасности. Авторитет Екатерины незыблемо укрепился и внутри страны, и на международном уровне. Укрепилась и династия — сын, два внука. Использовать позабытых претендентов на престол для любой державы стало бессмысленным.

Императрица попросила датскую королеву Юлию-Маргариту, сестру Антона Ульриха, принять племянников и племянниц, выделила для них солидное российское содержание. На прощание щедро одарила их дорогими вещами, украшениями. В Дании тетка-королева поселила их в городке Горзенсе. Увы, свобода обернулась для них очередной бедой. За границей они оказались чужими. Слуги-датчане обращались с ними по-хамски, обворовывали. Екатерина, сестра «императора Ивана Антоновича», впоследствии жаловалась Александру I: «Я каждый день вспоминаю Холмогоры, потому что там для меня был рай, а здесь — ад»…

Повышение веса России в европейской политике, ее роль в заключении Тешенского мира вызвали и сближение с Австрией. Вот против этого Панин категорически возражал. Доказывал, что подобная политика нарушает «Северный аккорд», ссорит с Пруссией. Но ведущую роль в данном направлении взяли на себя Потемкин и Безбородко. Австрия была важна как раз для утверждения у Черного моря, на случай войны с турками. Договорились, что император Иосиф II, любивший путешествовать инкогнито, в мае 1780 г. прибудет в Могилев, куда «по совпадению» заглянула императрица.

Из Могилева вместе отправились в Петербург, продолжив переговоры. Обозначили общие интересы. Обязались в случае войны с турками гарантировать друг другу не только существующие владения, но и потенциальные приобретения. Это открыло дорогу к заключению в 1781 г. союзного договора. Перед подписанием Панин устроил демарш протеста. Объявил, что не хочет «пачкать руки» таким соглашением и уехал в деревню. А когда вернулся, его звезда закатилась окончательно. Екатерина дала ему отставку, велела сдать дела Остерману. Фактически заправлять внешнеполитическим ведомством стал при нем Безбородко.

С австрийцами сговаривались не случайно. Ситуация в Крымском ханстве накалялась. Россия теперь была связана договором не вводить войска. Турки тоже, но они мутили воду исподволь, через своих агентов. Особенно активно вели агитацию на Кубани из своих городов на кавказском побережье, завлекали ногайцев вернуться в подданство султана. А Шахин-Гирей эту агитацию облегчал. Восстание его ничему не научило. Он по-прежнему драл три шкуры с подданных, вел «европейские» реформы, и его честили вероотступником.

В 1781 г. против него взбунтовались ногайцы во главе с его родными братьями, Батыр— и Аслан-Гиреями. Заволновались и крымцы. Шахин-Гирей не придумал ничего лучшего, как подавить недовольство свирепейшим террором. Его обличил муфтий — он и муфтия повесил. И уж тут-то в 1782 г. поднялся весь Крым. Хану пришлось снова удирать в Керчь к русским. На его престол возвели Батыр-Гирея. Екатерина с Потемкиным, находившимся в Петербурге, хорошо видели, что мятеж — результат «неминуемого и всегдашнего подстрекания татар против России», и войска вводить все-таки придется — а это грозит войной с султаном.

Пошли пересылки с Веной. Чтобы не было недоразумений, уточнялись запросы сторон в случае победы. Родился так называемый «Греческий проект». Автором его многие авторы ошибочно называют Потемкина на основании донесения английского посла Гарриса. На самом деле вдохновителем и разработчиком являлся Безбородко, готовивший документы русско-австрийского союза с Завадовским и президентом Коммерц-коллегии Воронцовым [2, с. 432–433]. Планы Потемкина всегда были реальными, опираясь на наличные силы и ресурсы. «Греческий проект» был гипотетическим, с забросами «по максимуму».

Еще при личной встрече с Иосифом II Екатерина упомянула — даже в случае взятия Константинополя она не оставила бы город за собой, распорядилась бы иначе. Практичная императрица понимала, что такие грандиозные завоевания оказались бы просто непосильным бременем. Теперь уточнили, что Россия, если будет война, хотела бы получить Очаков с областью между Бугом и Днестром, а также один-два острова в Эгейском море. Австрийцам предложили несколько провинций на Дунае и пару островов в Средиземном море. Но добавились и предложения на случай, если бы совместными силами удалось полностью обрушить Османскую империю, поделив ее европейские владения. В Греции воссоздавалась Византийская империя со столицей в Константинополе — под российским влиянием. Западная часть Балкан уступалась под австрийское влияние. А Валахия и Молдавия, где интересы двух держав сталкивались, объединялись в «буферное» независимое государство, Дакию — под совместным влиянием.

Повторюсь, «Греческий проект» был эфемерным, на «вдруг». В это же время, когда шли подобные пересылки с Веной, Потемкин занимался вопросами куда более насущными и конкретными. Срочно выехав на юг, он в Петровской крепости встретился с вызванным туда Шахин-Гиреем. Передал ему обещание императрицы послать войска. 27 сентября 1782 г. отдал приказ генерал-поручику Бальмену вести свой корпус на Крым. Но Григорий Александрович дал ему и особые инструкции: обращаться «с жителями ласково», воевать только против «упорных», не трогая «частных людей». Все наказания оставить хану — но и Шахин— Гирей получил от Екатерины внушение о милосердии.

Толпы мятежников серьезной силы не представляли. Их разогнали в течение месяца. Но… татарская знать и духовенство обращались теперь к Бальмену и лично приехавшему в Крым Потемкину, умоляли «защитить их от гнева хана». Шахин-Гирей и впрямь наплевал на все увещевания. Разошелся вовсю. Двух вельмож и десять мулл велел казнить через побиение камнями. Лишь прямое вмешательство Екатерины и Потемкина спасло Батыр— и Аслан-Гиреев и других пленных. Императрица потребовала «объявить хану в самых сильных выражениях», чтобы прекратил зверствовать. Пленных у него забрали, предводителей увезли в Херсон, рядовых отпустили.

Но часть крымской знати тайно стала просить Потемкина и о том, чтобы полностью перейти под власть России — «независимость» с таким ханом, с бунтами и переворотами их совершенно допекла. В декабре 1782 г. Григорий Александрович выехал в Петербург, представил императрице «Записку о Крыме». Доказывал, что ханство надо забирать себе. «Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, а только покой дать… с Крымом достанете и господство на Черном море». Ликвидировался и опасный разрыв границы между Днепром и Доном. И забирать ханство надо было немедленно, пока благоприятствовала международная обстановка. Упустишь момент — потом локти кусать придется.

Екатерина согласилась с ним. Развернули переговоры с авторитетными крымскими лицами, с ханом. Прозрачно указывали — население его ненавидит, на престоле ему все равно не усидеть. 8 апреля 1783 г. государыня подписала манифест «О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и всей Кубанской стороны под Российскую державу». Его держали в строгой тайне, пока присоединение не станет свершившимся фактом. Шахин-Гирея дожали, 14 апреля он издал указ, что не желает быть ханом «такого неблагодарного народа», отрекается. Сразу после этого лояльная к русским партия знати отправила Екатерине прошение о принятии в подданство.

Но и Шахин-Гирей под разными предлогами не уезжал из Крыма. Тянул время в надежде, что турки вмешаются, русским придется вернуть его на трон. Государыня этого тоже опасалась, торопила. В море вывели все наличные корабли, прикрыв крымские берега. Вывели войска в ключевые пункты на случай мятежа. Нет, султан сорганизовать силы не успел. Шахин-Гирею Потемкин пригрозил, что вышлет под конвоем, и тот сел на корабль, отчалил в Таганрог.

Церемонию оглашения манифеста и принятия присяги Григорий Александрович назначил на памятный для Екатерины день 28 июня — перехода в Православие и прихода к власти. Организована она была в военном лагере у Карасубазара и прошла без единого эксцесса. Первыми, к удивлению Григория Александровича, к присяге потянулось мусульманское духовенство. Оно от хана крепко натерпелось и успело узнать, что в России их религия находится под личным покровительством императрицы. А за муллами хлынули присягать прочие татары. Все это сопровождалось празднествами — для народа жарились быки, бараны. Устроили игры, скачки, гремел салют.

На Кубани все тоже выглядело безоблачно. Здешних ногайцев Суворов усмирил без боев, переговорами. В тот же день, 28 июня, орды собрались у Ейской крепости. Приносили присягу, вождям присваивали русские офицерские чины. И празднества были с общим пиршеством, музыкой, плясками, состязаниями в стрельбе и скачках. Но и турецкие крепости были рядом. Оттуда ногайцев подстрекали против русских. А на тех, кто склонился к дружбе, напустили черкесов, на кочевников посыпались нападения. Да и Шахин-Гирей уже жалел, что отрекся. Из Таганрога он сбежал в Тамань, «сеял плевелы многие в ордах», призывая к войне.

Потемкину летели доклады, что недалеко до беды. У него возник план, как оградить ногайцев и от набегов горцев, и от влияния турок с Шахин-Гиреем. Переселить их в волго-уральские степи, откуда ушли калмыки. Там пастбища остались ничьими, было спокойно. Предложили вождям, пообещали помощь от государства. Они вроде бы согласились. Но именно этим воспользовались Шахин-Гирей и султанские агитаторы. Запустили слух: ногайцев специально гонят в неведомые края, погубить и превратить в рабов. Сыграли и на соперничестве предводителей орд. Самый авторитетный, столетний Муса-бей подружился с русскими — турки соблазнили его конкурента, Тав-султана.

В конце июля караваны переселенцев двинулись в путь, а в дороге был подан сигнал. Часть ногайцев накинулась резать и сопровождающих солдат, и своих соплеменников, верных России. Погромили посты, мелкие укрепления, и Тав-султан увел свою орду за Кубань, в турецкие владения. Но Суворов умел быть не только миролюбивым. Вероломство, нарушение присяги, кровь подло перебитых наших воинов и сторонников глубоко возмутили его. Он собрал лучшие части своего корпуса, с Дона атаман Иловайский привел к нему 8 тыс. казаков. Скрытно выдвинулись и совершили стремительный бросок за Кубань. Налетели на стан Тав-султана в урочище Керменчик, войско его смели. 2 тыс. положили на месте, 4 тыс. пленили, остальные разбежались в ужасе. Одни уходили под защиту к туркам, другие просились вернуться к русским.

Смелая политика Екатерины принесла и другие плоды. Под ее покровительство попросился царь Картли-Кахетии (Восточной Грузии) Ираклий II — ему угрожали и персы, и турки, и горцы. Сразу после крымских торжеств Потемкин отправился на Кавказ, в крепости Георгиевск 24 июля подписал трактат с грузинами. Картли-Кахетинское царство, сохраняя внутреннюю самостоятельность, переходило под протекторат России. Государыня брала его под защиту, направляла туда для постоянного базирования 2 батальона пехоты с 4 орудиями, в войну количество войск увеличивалось. Тут же после подписания трактата по приказу Потемкина началось строительство Военно-Грузинской дороги, была заложена крепость Владикавказ.

Операцию с Крымом осуществили исключительно вовремя. Помешать не смог никто. Австрии «несогласованное» приобретение Екатерины, овладевшей почти всем северным берегом Черного моря, совсем не понравилось. Но союз с Россией был для Вены слишком важным, и Иосиф II не стал портить отношения, новый статус Крыма признал. А Франция и Англия с Испанией и Голландией только-только выкарабкивались из американской войны, в Париже шли переговоры. Британцы своих ресурсов отнюдь не исчерпали, и войну проиграли не король, не военачальники, а парламент. Депутаты были из купцов, бизнесменов, несли огромные убытки на прекращении торговли со странами противника и настояли на примирении. Франция за свою помощь рассчитывала получить от США часть прежних владений, отобранных англичанами, — нет, ничего не обломилось. А американцы союзников не щадили — французов в боях погибло в полтора раза больше, чем их солдат. Небоевые потери от болезней и голода вообще были катастрофическими, казна Людовика XVI истощилась.

Франция попыталась разве что выразить дипломатический протест, убеждая Россию отказаться от ханства. По указанию Екатерины Остерман ответил, что государыня в 1768 г. «беспристрастно и равнодушно взирать изволила» на захват французами Корсики, поэтому и от них ждет «столь же беспристрастного и равнодушного» отношения к Крыму. После чего министр иностранных дел Людовика XVI Вержен посоветовал туркам временно смириться — к войне подготовиться получше. В Константинополе прикинули, что он прав. Помочь некому, а у императрицы союз с Австрией. В октябре признали присоединение Крыма к России.

Ну а последний хан Шахин-Гирей все еще прятался в султанских владениях за Кубанью. Но теперь он и туркам стал не нужен. Царица и Потемкин понимали, что он еще может причинить немалые неприятности. Суворову поручили переговоры, и он послал к хану лучшего дипломата из своих офицеров, Кутузова. Тот передал личное письмо императрицы, гарантию неприкосновенности, огромной пенсии, 200 тыс. руб. Екатерина поддела хана — разве в Турции платят такие деньги бывшим властителям? Весной 1784 г. Шахин-Гирей согласился. Его поселили в Воронеже со всеми удобствами. Но через три года у него все-таки взыграла гордость. Уехал в Османскую империю, а там его казнили.

Она инициировала и переводы многих популярных зарубежных книг. Высоко ценила живопись. Еще в 1764 г. Екатерина приобрела в Берлине коллекцию коммерсанта Гоцковского из 317 полотен Рембрандта, Рубенса, ван Дейка и других великих мастеров. В дальнейшем это собрание постоянно пополнялось. Роль картинной галереи поначалу играл дворцовый театр, Малый Эрмитаж, но размеры помещения стали тесными, и в 1771 г. архитектор Фельтен специально для коллекции Екатерины начал строить новое здание, Большой Эрмитаж. А сама коллекция выросла до 4 тыс. полотен и положила начало нынешнему всемирно известному музею.

Но императрица стремилась не просто прививать в России лучшие культурные тенденции Европы, она пыталась «раскрепостить» саму общественную жизнь, сделать интересной и насыщенной. Казалось бы, в 1769 г. сколько забот свалилось на голову Екатерины — война с поляками, турками. А она взялась издавать первый в нашей стране сатирический журнал «Всякая всячина». Формально его выпускал секретарь государыни Козицкий, но она сама была и редактором, и основным автором, собрала коллектив других литераторов. Распространенные в то время пороки высмеивала в очень деликатной форме, без издевок и оскорблений, не доходя до осуждения и не задевая никого персонально. Участие в издании императрицы было анонимным (хотя все об этом знали), так что и критика допускалась.

Правда, «общественная мысль» пробудилась неожиданно буйно. Николая Новикова государыня прекрасно знала. Измайловский офицер, участвовал в перевороте, а в Уложенной комиссии вел протоколы заседаний. По натуре оказался фрондером, ярым либералом. «Всякая всячина» подтолкнула его издавать свой сатирический журнал «Трутень», и первым делом он обрушился на… «Всякую всячину», обвиняя в беззубости, бичуя крепостное право (хотя сам оставался очень богатым помещиком-крепостником). Дошел до откровенных дерзостей, укоряя «прабабку» — псевдоним императрицы, что она не знает русского языка и культуры. Опубликовал пародию на некоего «коронованного писателя».

Как-то даже не задумался, что при Елизавете за подобные шалости очутился бы на Камчатке, а при Анне Иоанновне на плахе. А Екатерина лишь ликвидировала мишень, в которой сама подставилась. Прекратила выпуск «Всякой всячины». Но и «Трутень» вскоре закрыла. Нет, Новиков не угомонился — взялся за новый журнал «Живописец». Рождались и аналоги — «Смесь», «Адская почта». Их позакрывали во время восстания Пугачева. Тут уж стало ясно, что распускать печать совсем не полезно.

Но стоит отметить и особенности характера Екатерины. Новикову она не мстила! Наоборот, оценила его литературные способности. Постаралась перенацелить их в полезное русло. Учла, что он ратует за исконную русскую культуру, историю, отвергает преклонение перед «иностранщиной». Императрица разрешила ему доступ к государственным и церковным архивам. Новиков с Бантыш-Каменским начали издавать ежемесячник «Древняя Российская Вивлиофика», другие исторические материалы. Екатерина и сама очень интересовалась прошлым своей державы, поддержала «Вивлиофику» щедрыми субсидиями.

Хотя и это предприятие на самом-то деле стало очень не безвредным. Новиков и Бантыш-Каменский со товарищи были активными масонами, и их интерес к прошлому стал выборочным. Опубликовали «труды» сектанта XVI в. Вассиана Косого, оправдывая ересь «жидовствующих», внедряя в научный и церковный оборот фальсифицированную версию конфликта преподобных Иосифа Волоцкого и Нила Сорского, лили ложь на фигуры Василия III и Ивана Грозного… Впрочем, эти подлоги стали раскрываться значительно позже. Но и позитивная составляющая была. Допетровская Россия отнюдь не противопоставлялась «послепетровской», как делали иноземные авторы. Утверждалось единство отечественной истории.

А вот в масонстве стали проявляться новые тенденции, и тоже совсем не безобидные. В 1775 г. вышла книга Сен-Мартена «От заблуждения к истине», породившая общества мартинистов. В 1776 г. в Баварии Адам Вейсгаупт создал еще более радикальный орден, иллюминатов. Они ставили задачей разрушение всех мировых религий, монархий, института семьи и брака, слом всей традиционной системы ценностей. А также всеобщую глобализацию со стиранием государственных границ и национальностей. В переводе с латыни «иллюминаты» означает «просвещенные». То есть те, кто уже «просветились». Хотя возможно и иное толкование: «люди света», «несущие свет» (а «князем света» оккультисты называют Люцифера). И не случайно праздником ордена стала дата 1 мая, магическая Вальпургиева ночь, когда темные силы и их служители собираются на шабаши, поклониться своему нечистому властелину. В отличие от других систем масонства, орден широко привлекал женщин, считая их важным инструментом для достижения своих целей.

Ну а германская и шведская системы все глубже уходили в темный оккультизм. Для государыни первым сигналом послужил приезд в Петербург в 1779 г. известного авантюриста Калиостро. Он выдавал себя за «великого копта», представителя египетских мудрецов и обладателя древних знаний, философского камня. Екатерина и Потемкин из любопытства приняли его благосклонно. Он демонстрировал сеансы гипноза, другие «чудеса». Был очень образован, увлекая собеседников. Но последовали скандалы с мнимыми исцелениями, вымогательством денег и даже подменой умершего новорожденного якобы «воскресшим». Калиостро было велено «елико можно поспешно» убраться из России.

С модным увлечением государыня поначалу стала бороться убеждением и разъяснением. Появилась ее статья «Тайна противу-нелепого общества», где Екатерина прошлась не только по шарлатану, а по масонству в целом — ее издали на русском, французском, немецком языках. Императрица написала и три комедии, «Обманщик», «Обольщенный» и «Шаман Сибирский». Высмеивала глупость и пагубность мистических учений, и было понятно, каких именно — в речах и «обманщиков», и «обольщенных» персонажей звучала масонская терминология, цитировались их программные документы.

Екатерина от души потешалась над шведским Густавом III — он настолько отдался оккультным пристрастиям, что открыто объявил, будто на одном из сеансов ему явился «дух Иисуса Христа». Хотя в данном случае Екатерина считала более опасным политическое влияние. «Шведские» ложи князя Гагарина расплодились в столице, Москве, Митаве, Нижнем Новгороде, Пензе, Казани. Даже в Кинбурне и Кронштадте — там в ложу входили адмиралы Грейг, Спиридов. А из Стокгольма брат короля Карл, возглавлявший шведский орден, напоминал «подчиненному» Гагарину правила своей системы: «Каждый капитул обязан во всем и без замедления повиноваться Директории» [88] — то есть ему лично.

Такое государыня терпеть не стала. Напустила на «шведские» ложи столичного полицмейстера Лопухина «для узнания» о переписке их с герцогом Карлом. Открылось, что они получали из Стокгольма денежные дотации, и Гагарин был выслан в Москву. «Вольные каменщики» из «шведских» структур смекнули, что могут попасть под гнев императрицы, хлынули перетекать в «германские» ложи.

Но в Москве, без столичного надзора, масоны себя чувствовали вольготно. Сюда перебрался Новиков, сошелся с присланным из Германии эмиссаром Иоганном Шварцем. Они тоже получали солидные гранты от зарубежных «братьев». Арендовали на 10 лет типографию Московского университета, открыли при нем Педагогическую и Переводческую семинарии, учредили Дружеское ученое общество. Выпускали журналы «Утренний свет», «Московское издание», «Вечерняя заря». Завели и попольную типографию для «духовной» литературы. Ее пересылали из Берлина: каббалистика, «тайная мудрость» — но все под оболочкой «христианства».

Целью ставился путь к «настоящему Христу» — в противовес Церкви, которая якобы заменила настоящего «Христом из золота». Причем молиться, ждать озарения от Бога признавалось бессмысленным. Следовало самому вызвать Его с помощью оккультных таинств. Магию Шварц называл «божественной» наукой. Выпускали и другую литературу, количество книжных лавок в Москве выросло в 10 раз. А купец или мелкий дворянин, захотевший купить «что-нибудь божественное», приобретал за свои же деньги очень даже не православное чтиво. Масоны развернули «просветительскую» работу и в школах, больницах. Все сходило с рук, ведь генерал-губернатор Чернышев был давним их «братом». Но и императрица обо многом еще не догадывалась. Поощряла «просветителей», сама заказывала у Новикова иностранные научные новинки.

Выход на вершину успехов и международного авторитета России Екатерина отметила особым образом. Она давно уже задумала украсить столицу памятником Петру I — первым памятником! Во всей стране ни одного еще не было. Над ним трудился французский скульптор Фальконе, но отливка несколько раз не удавалась. Фальконе так и уехал домой, не увидев произведение. Завершал его российский помощник Фельтен. Для постамента нашли мощный «Гром-камень» в Карелии, в Петербург доставляли на специально построенном судне, изобретали специальные механизмы. 7 августа 1782 г. памятник торжественно открыли, над столицей взметнулся «Медный всадник», вздыбивший коня-Россию и попирающий копытами змею — ее врагов. А на постаменте — короткая надпись: «Петру I — Екатерина II». Государыня четко обозначила себя его последовательницей.

Да, она продолжала и углубляла начинания великого преобразователя. В том же 1782 г. дала старт новой важнейшей реформы — системы образования. Учебные заведения в России действовали самые разнообразные — кадетские корпуса, гимназии при Академии наук и Московском университете, Смольный девичий институт, частные школы и пансионы. Но их было совершенно недостаточно, да и качество обучения отличалось в самом широком диапазоне. А чаще дворяне, купцы, состоятельные горожане и крестьяне довольствовались домашним образованием детей, нанимая произвольных учителей, приходских священников и дьячков.

Екатерина взялась строить единую систему по всей стране. За образец она взяла Австрию, где недавно Иосиф II успешно внедрил аналогичные новшества. Одним из главных идеологов и исполнителей у него был выдающийся сербский педагог Федор Янкович. Государыня пригласила его в Россию. Под его руководством была создана Учительская семинария, начала готовить кадры педагогов. Указами императрицы учреждалась комиссия народных училищ во главе с ее бывшим фаворитом Завадовским, в каждом губернском городе организовывались главные народные училища с 4 классами обучения, в уездных городах — малые народные училища, с 2 классами.

В них принимали как мальчиков, так и девочек. Именно тогда внедрились привычные нам школьные порядки: обучение по классам, уроки по тем или иным предметам, по всей стране вводились единые сроки начала и окончания занятий, единые учебные планы, разрабатывались и печатались единые учебники. Устав народных училищ Екатерина обсуждала и утвердила лично. К концу ее царствования в России насчитывалось 550 учебных заведений, в них занималось 60–70 тыс. детей и подростков.

В культурном переустройстве России императрица нашла и помощницу. Свою давнюю соратницу, а потом оппозиционерку Дашкову. Ее очередное не совсем добровольное путешествие по заграницам затянулось на 7 лет — она хотела дать лучшее образование сыну, устроила в Эдинбургский университет, побывала и во Франции, Швейцарии, Германии. Знакомилась с видными политиками, учеными, стала первой женщиной, принятой в члены Американского философского общества. До императрицы доходили ее статьи, высказывания. Невзирая на либеральные взгляды, Дашкова была твердой патриоткой, и государыне запала в душу ее идея, что русский язык должен войти в ряд великих литературных и международных языков.

Держать обид за прошлое Екатерина не привыкла. Увидела способ и удовлетворить неуемное честолюбие бывшей подруги, и нацелить ее потенциал с пользой для страны. По возвращении Дашкова получила сногосшибательное предложение — должность директора Академии наук. Президентом оставался старый Кирилл Разумовский, но он и раньше делами не интересовался, в этом ведомстве царил полный развал. Дашкова назначение приняла, в 1783 г. стала первой в мире женщиной, возглавившей Академию наук. Властная, жесткая, она быстро навела порядок.

Организовала публичные лекции по математике и истории, увеличила число студентов Академии наук и Академии художеств, создала «переводческий департамент» для иностранных трудов. Основала журнал «Собеседник любителей русского слова», сборник «Русский театр». А главное — предложила выделить из Академии наук отдельную Императорскую Российскую академию, которая будет заниматься словесностью. Ее президентом стала сама Дашкова. Задачу поставила — создание первого полного толкового словаря русского языка. При этом уточнялись и затверждались правила грамматики — до сей поры весьма произвольные, часто писали на слух. Огромная работа заняла 11 лет, словарь составил 6 томов (Французская академия наук составляла свой словарь 60 лет). Императрица во всем шла навстречу нуждам науки и просвещения. Чтобы преодолеть дефицит книг и учебников, в 1783 г. разрешила открывать частные типографии.

Екатерина продолжала и внутреннее устроение своей державы. На нее навесили обвинение, будто она, выиграв войну и утвердившись на южных границах, в 1783 г. ввела крепостное право в Малороссии. Это безграмотная подтасовка. Там еще с XVII в., при автономной «Гетманщине», казачьи начальники, превратившиеся в «новых панов», копировали польские порядки, крестьяне становились у них подневольными (и пресловутый Мазепа был крупнейшим крепостником). При Елизавете, в 1760 г., владение крестьянами закрепил «универсалом» гетман Разумовский.

Но малороссийская система складывалась явочным порядком, по решениям тех же казачьих начальников и гетманов, по «обычаям», была запутанной, что создавало почву и для произвола, и для конфликтов. А никакой автономии уже не было. По докладам Румянцева императрица просто распространила на здешнее помещичье землевладение российские законы. Ущемлять простонародье, увеличивать гнет — это было бы совсем не похоже на Екатерину. Наоборот, она всегда ставила себе целью улучшить благосостояние подданных. В том же 1783 г. издала два указа, касавшихся всей России, в том числе и Малороссии, — обязала власти наделить государственных крестьян и однодворцев участками земли не ниже установленного ею минимума.

Ну а самых серьезных преобразований требовали приобретенные области. Крым стал новой Таврической губернией, вошедшей в состав Новороссийского края. Была учреждена еще одна, Кавказская губерния с центром в крепости Ставрополь. Потемкин старался, чтобы сращивание новых территорий с Россией осуществлялось по возможности безболезненно. Татарам предоставлялись всевозможные льготы. Невзирая на это, часть знати пожелала выехать в Турцию. Таким не препятствовали, но их земли и владения конфисковывались. А оставшуюся часть высшего сословия Екатерина в 1784 г. уравняла с российским дворянством за исключением права владеть крепостными-христианами. Из татарских дворян было сформировано Таврическое областное правление. Прежние чиновники, начальники округов, судьи были оставлены на своих постах. Но и простых татар никто не закрепощал, они получили статус государственных крестьян.

Однако Крымом эта реформа не ограничилась. Потемкин подсказал императрице распространить такие же порядки на Казанскую губернию, Поволжье, вечно бунтовавшую Башкирию. Местных князей, мурз, старшин тоже уравняли с дворянством. И опять без закрепощения простонародья. Рядовые казанские татары, как и крымские, стали государственными крестьянами, а вот для башкир, калмыков, мишарей государыня и ее советник мудро учли национальные особенности. Их приравняли к казачьему сословию, отныне они числились на воинской службе, охраняли границу, выставляли войско в походы. И решение-то оказалось идеальным! Масштабные башкирские восстания, сотрясавшие Урал весь XVIII в., прекратились навсегда! Зато в войнах башкиры проявили себя великолепным образом!

Но Потемкин предложил еще более глубокую меру для преодоления розни. Екатерина с ходу оценила, насколько это будет важно. Повелела издать в Академии наук за казенный счет полный арабский текст Корана — для бесплатной раздачи мусульманским подданным. Не только впервые в России, это и в Европе было первое печатное издание, которое готовил не западный профессор, а ученый мулла Усман Ибрахим. При жизни государыни вышло четыре тиража, а в Уфе она учредила «Духовное собрание Магометанского закона» — центральное управление исламского духовенства, в его ведение не вошел только Крым, где сохранялось свое управление.

Такая политика имела колоссальное значение. Веротерпимостью отличались почти все предшествующие русские государи, что не исключало периодических эксцессов, межнациональных и религиозных. Но Екатерина создавала новую модель для дальнейшего строительства империи. Российский монарх, не отступаясь от православного фундамента, официально становился покровителем других традиционных конфессий! Их гарантом, защитником. Собственной властью сращивал державу, обеспечивая ее единство.

Хотя сохранялись и силы, желающие это единство расшатывать. Прежняя оппозиция Паниных с отставкой и последующей смертью вице-канцлера сошла на нет. Но уже орудовала новая. Ее лидером стал Александр Воронцов, сын «Романа Большого кармана» и ярый либерал. Он был сенатором, президентом коммерц-коллегии — заведовал всей отечественной торговлей, внешней и внутренней, предпринимательством, промышленностью. У него были обширные связи при дворе и в других правительственных структурах. К его партии примкнул Завадовский, возглавивший систему образования. Тут как тут оказалась Дашкова — родная сестра Воронцова.

Свои конституционные замыслы эта группировка, как и Панины, связывала с наследником. В 1783 г. мать подарила ему имение умершего Григория Орлова, Гатчину с прекрасным дворцовым комплексом. Павлу подарок понравился, «молодой двор» прочно обосновался там. Сын завел собственный военный отряд, отобрав офицеров и нижних чинов из подчиненного ему гвардейского флотского экипажа. Хотя пример брал не с отцовских «голштинцев», а с Петра I, называл отряд своими «потешными». Но Гатчина лежала в отдалении от резиденций императрицы, Царского Села и Петергофа. Сюда удобно было наведываться всевозможным «гостям». К «конституционным» идеям наследник оставался чуждым, но оппозиция не теряла надежды его обработать.

Либералы были тесно связаны и с масонством. А мощный московский куст «вольных каменщиков» признал подчинение «брауншвейгской» системе розенкейцеров. В 1782 г. послал делегацию в Германию на масонский международный Вильгельмсбадский конвент, проходивший под председательством герцога Фердинанда Брауншвейгского. Россию признали «восьмой провинцией» ордена Злато-розового креста. Конвент утвердил руководство русского масонства, в капитул вошли Шварц, Новиков, Татищев, Черкасский, братья Трубецкие. Но высшее место провинциального мастера опять осталось вакантным — для наследника Павла.

К этому времени и в «брауншвейгской» системе были введены порядки «строгого наблюдения», московские масоны должны были подчиняться «тайным начальникам» в Германии, посылать им взносы. А фактическое руководство германским орденом перешло к наследнику прусского престола Фридриху Вильгельму, чьи русофобские взгляды были известны. Связи с российскими «братьями» осуществляли его приближенные Вёльнер и Теден. Они и стали «тайными начальниками». Под их эгидой московские «вольные каменщики» развернулось еще более широко. Воспользовавшись разрешением императрицы на частные типографии, учредили «Типографическую компанию», открыли 2 типографии легальных и 1 подпольную, для «сокровенной» литературы. К Павлу послали для переговоров архитектора Баженова.

Императрица многого еще не знала, но ей доложили о подчинении московских структур прусским «начальникам», посыпались сигналы о книгах далеко не христианского содержания. Она и сама обратила внимание на изданную Новиковым «Историю ордена иезуитов», увидела там нападки не только на сам орден, а на христианскую Церковь, где, по утверждению автора, «не так вере учат, как надо». Екатерина взялась за «братьев» более серьезно.

Как раз в это время были выпущены на сцены театров три ее антимасонских пьесы. Лояльные и подконтрольные ложи Елагина приостановили деятельность. Сам Елагин предложил, члены согласились. Как бы без указаний «сверху». Но Екатерина передала им благодарность и «уважение» — за то, что избегают контактов с заграничными центрами. «Историю ордена иезуитов» изъяли и уничтожили. А московскому генерал-губернатору Брюсу и митрополиту Платону (Левшину) было велено проверить Новикова и его книги на предмет «раскола», то есть ереси.

По работам о Новикове кочует отзыв митрополита, будто «нашел его таким христианином, каких бы желал он, чтобы было больше» [89]. Но эта фраза взята из мемуаров Ивана Лопухина — ближайшего сообщника Новикова, которого он всячески выгораживает. Источник никак не объективный. А на самом-то деле владыка Платон отметил 23 книги как «сумнительные» или откровенно вредные. Екатерина сама просмотрела их и отобрала 6 — явно антихристианские.

Московскому полицмейстеру Павлу Лопухину государыня приказала освидетельствовать подконтрольные масонам больницы и школы — не служат ли они для распространения «раскола». Хотя полицмейстер был родственником того же Ивана Лопухина, благополучно замял дело. Доложил, что у структур Новикова школ и больниц нет. Поэтому «вольные каменщики» отделались «строгим внушением» от императрицы через полицмейстера, 6 вредных книг уничтожили, 16 запретили перепечатывать и продавать.

Между тем, в личной жизни Екатерину в 1784 г. постиг тяжелый удар. Римского-Корсакова, погоревшего на попытке копать под Потемкина, в роли фаворита сменил Александр Ланской. Он был на 29 лет моложе императрицы — тем не менее, просто обожал 54-летнюю государыню. Отказывался от наград, чинов, орденов, ему было достаточно любви. Был тихим, спокойным, ни в каких интригах не участвовал, поэтому и сам пользовался общей симпатией. И Екатерине было хорошо с ним, она мешала женские чувства с нерастраченными материнскими. И вдруг после 4 лет идиллии он умер.

Оппозиция даже горе обратила в сплетню. Будто он из-за неуемной страсти императрицы злоупотреблял возбудителем, шпанскими мушками. На самом деле Ланской годом раньше упал с лошади, разбил грудь. Развилась астма. А когда он подцепил скарлатину, обострилась и свела его в могилу. Да и какая там страсть? Екатерина ценила в молодом человеке как раз спокойствие. Бурные романы в ее возрасте были уже и лишними, а с Ланским она сроднилась душевно, верила — что с ним доживет до конца.

Трагедия настолько потрясла государыню, что она закрылась в своих покоях, два с половиной месяца почти никого не принимала. В страшной тревоге Безбородко вызвал единственного, кто мог помочь, Потемкина. Тот понял, примчался. Кое-как вместе с ним Екатерина пришла в себя. Но фаворитов после Ланского у нее не было 9 месяцев. Лишь потом, и опять через Потемкина, появился Ермолов. Кстати, у него был и соперник, 22-летний сын Дашковой, его пыталась продвинуть к государыне партия Воронцова.

Однако и в горе, и в трауре императрица работала. Это было частью ее натуры, без этого она не могла. 21 апреля 1785 г., на свой день рождения, Екатерина обнародовала два документа, которые обдумывала и готовила уже много лет. «Грамоту на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства» и «Грамоту на права и выгоды городам Российской империи». Первая в целом подтвердила положения манифеста о дворянской вольности Петра III. Дворянское звание определялось как потомственное и неотъемлемое. Лишить его мог только суд за конкретные тяжкие преступления, при утверждении Сенатом и императрицей.

Права всех дворян, независимо от знатности и богатства, признавались равными, их собственность — неприкосновенной, они наделялись и правами предпринимательской деятельности, создавать собственные предприятия, торговать. Освобождались от телесных наказаний и личных податей. Судить их мог только дворянский суд, создавались органы сословного самоуправления, губернские и уездные дворянские собрания во главе с выборными предводителями. Эти собрания получали право подавать «прожекты» монарху. Служба, военная или гражданская, оставалась для дворян не обязательной. Но Екатерина дополнила юридические «свободы» моральными и нравственными ограничениями. Внедрялись традиции дворянской чести, долга. Помещик, не служивший и не имеющий офицерского или гражданского чина, не имел голоса в дворянском собрании. Получался неполноценным, «ненастоящим» дворянином.

Вторая грамота оговаривала статус горожан — купцы, мещане (ремесленники, работники). Они тоже получили права самоуправления. Раз в три года созывалось собрание «градского общества» (из состоятельных слоев), выбирало городскую думу. Избирались и магистраты во главе с бургомистрами, сословные суды. Оговаривались права и привилегии купцов трех гильдий. Выделялись «именитые граждане»: самые крупные купцы, банкиры, но и лица, «с похвалой» отслужившие два срока на выборных должностях, ученые, художники, композиторы, люди с университетскими и академическими дипломами. «Именитые граждане» в трех поколениях получали дворянство. Они, как и купцы первых двух гильдий, освобождались от телесных наказаний, рекрутской повинности.

В целом же двумя жалованными грамотами императрица законодательно закрепила статус и права трех сословий — дворян, купцов, мещан. В замыслах у нее была и третья жалованная грамота, крестьянству. Но в данном вопросе сошлось слишком много противоречий, он так и остался нереализованным [2, с. 409].

Однако в Херсоне скептические ухмылки сползли с лица императора. Мощная крепость, казармы, арсеналы с сотнями орудий, Адмиралтейство, верфи, несколько церквей, частные дома, лавки, заполненная судами гавань! Государыня, нарядившись во флотский мундир, участвовала в торжественном спуске на воду трех линейных кораблей: 80-пушечного «Иосифа», 70-пушечного «Владимира» и 50-пушечного «Александра» — новеньких, совсем не игрушечных.

До Крыма Потемкин оборудовал прекрасную дорогу, «Екатерининский путь». 19 мая императрица доехала до Перекопа, и ее стал сопровождать живописный конвой татарской конницы. Были и нарочитые, чисто театральные эффекты, вроде «амазонской роты» всадниц из дочерей греческих офицеров-эмигрантов. А 22 мая состоялся торжественный обед в Инкермане. По знаку Григория Александровича упал занавес, открывая вид с балкона, — и гостям предстала Севастопольская гавань. На рейде стояли 3 линейных корабля, 12 фрегатов, 20 корветов и бригов, 3 бомбардирских судна. Громыхнул салют нового Черноморского флота России!

И сам Севастополь уже вырос — 400 домов, склады, госпиталь, пристани совсем не картонные. В Бахчисарае государыня встретилась с делегациями крымских татар, ногайцев, кабардинцев и других народов, вошедших недавно в состав России. Беседовала, узнавала об их нуждах. Пожаловала мусульманскому духовенству деньги на строительство мечетей и училищ. Они это восприняли как величайшую честь: ни один турецкий султан за 300 лет владычества не посетил их края, а русская царица навестила, обошлась с ними так ласково. Екатерина посетила имение Потемкина — с элитными сортами винограда, садами фруктовых деревьев, разбитым парком. Из Феодосии государыня повернула в обратный путь. Григория Александровича за его просто сказочные свершения наградила титулом светлейшего князя Таврического.

Возвращались через Москву, Екатерина встречалась с духовенством, и… посыпались новые жалобы на масонскую литературу. Как выяснилось, Новиков припрятал тиражи запрещенных книг и пустил их в продажу. Государыня осерчала. Назначила очередные проверки. Цензура представила список из 313 подозрительных изданий. Императрица просмотрела их сама и запретила 14. Репрессий еще не было, но Екатерина обнаружила в книгах «выражения, противные Священному Писанию и низкие по отношению к Божеству», назвала Новикова «фанатиком». Запретила продлевать ему срок аренды типографии Московского университета. Его лавки прошерстили обысками.

В июле 1787 г. императрица издала указ, запретивший печатать духовную литературу кому бы то ни было, кроме Синода, а учебники — кроме Комиссии народных училищ. Таким образом, большинство изданий «вольных каменщиков», даже не попавших под запреты, стали «левыми», непродажными. Масонская книготорговля была подорвана. Московские «братья» и их зарубежные спонсоры лишились источника немалых прибылей. Новиков оказался не в состоянии вернуть их вложения, завис в долгах и уехал в деревню.

Хотя на зиму турецкая эскадра и сама ушла, бои затихли. А Григорий Александрович, оправившись от болезни, окунулся в боевую обстановку со всей кипучей энергией. К нему со всей России шли резервы. Везли боеприпасы, снаряжение, снабжение. Императрица еще до войны объявила за границей набор на Черноморский флот, и теперь съезжались из разных стран морские волки, авантюристы, пираты. А Потемкин находил силы и на месте, учредил два новых казачьих войска. Одно — Екатеринославское. Ядром стали четыре донских полка, к ним наместник присоединил маленькое Бугское казачье войско, чугуевских казаков. Из добровольцев формировались новые полки — Малороссийский, Екатеринославский, Конвойный его светлости князя Потемкина-Таврического, арнаутские команды (из болгар, сербов, греков, молдаван, валахов). Атаманом Екатеринославского войска Потемкин поставил уже прославившегося в боях полковника Платова.

В другое войско он собрал бывших запорожцев, оставшихся на службе России. Их сперва насчитали 600 человек. Григорий Александрович дал им название «Кош верных казаков», восстановил запорожские традиции, исключил только безбрачие и «демократию» с выборами начальников. Кошевым атаманом назначил Сидора Белого, в нашей армии он уже был секунд-майором. Белый и его товарищи стали зазывать к себе рассеявшихся казаков. Когда разнесся слух, что Сечь возрождается, возвращались и некоторые из ушедших в Турцию. Их принимали, платили хорошее жалованье, состав вырос до 2 тыс. и название позже сменилось — «Черноморский Кош».

Потемкин при этом принял титул Верховного гетмана казачьих войск юга России. А большинство запорожцев он направил на гребную флотилию. Командовать ею вместо Мордвинова определил принца Нассау-Зигена, отчаянного забияку, успевшего послужить разным державам. Но и в Херсоне продолжали строиться суда, собралась большая парусная эскадра, 5 линейных кораблей, 8 фрегатов, 18 мелких судов. Ее Потемкин передал под начало Пола Джонса. В войне за независимость США он был корсаром, лихо захватывал у британцев суда, города. Однако американцы из-за молодости отказались произвести его в адмиралы, и он обиделся, ушел. А царица не поскупилась, пожаловала в контр-адмиралы.

На 1788 г. Россия планировала наступление. И было понятно, куда. Первым делом требовалось брать Очаков — ликвидировать плацдарм рядом с нашими центрами на юге, с Крымом. Австрия, как и опасался Потемкин, выполнять союзнические обязательства не спешила. Отказалась даже продать хлеб для голодающих, ссылаясь на собственные нужды. Вдобавок, не без участия французов и англичан, начался мятеж в Бельгии, принадлежавшей Иосифу II. Ему пришлось посылать войска на усмирение.

Вместо «второго фронта» Вена прислала в ставку Потемкина лишь представителя, принца де Линя, но из перлюстрированной корреспонденции открылась его сомнительная роль, и Екатерина стала называть его «шпионом» [2, с. 461]. А Иосиф попытался навязать свой план боевых действий. Поучал, что не надо направлять наши войска на Кавказ, в Крым. Дескать, это распыляет силы, «растягивает коммуникации». Даже и Очаков ему виделся второстепенным объектом. Сосредоточить армии призывал западнее, подпирая австрийцев, помогая им захватить нужные области на Дунае.

Потемкин повел собственную игру с де Линем. Начал пугать — если Австрия намерена спускать союз на тормозах, Россия отвернется от нее к Пруссии, намекал на некие секретные переговоры. Отчасти подействовали его угрозы, отчасти давление Екатерины. В декабре 1787 г. австрийцы вышли из «нейтралитета». Попытались захватить Белград. Нахрапом, неожиданно, но их все равно отбили. И только в январе 1788 г. Иосиф официально вступил в войну. Впрочем, императрица не обольщалась. Предупреждала Безбородко: «Берегитесь от цесарцев опеки совершенной и не ждите от них помощи военной, от которой отклоняться будут; не забывайте… что мы ими оставлены были дважды» [94] (преданы в двух войнах).

Видя поведение австрийцев, Екатерина все же согласилась с идеей Потемкина о союзе с Польшей. Хотя и здесь была настроена скептически, указывала на «ветреность» поляков, вздорность, недисциплинированность. Григорий Александрович соглашался с ней: зато поляки активно полезут в драку, если посулить им собственные выгоды. Они и впрямь откликнулись охотно. Обязались выставить в подчинение Потемкину три бригады кавалерии — за русский счет. Но за столь скромное участие цену запросили непомерную, всю Молдавию с Бессарабией. Понятовский еще и добавил пункт о своих реформах. А для этого требовалось согласие других гарантов польской конституции, Австрии и Пруссии. Переговоры затянулись — причем король, опасаясь оппозиции, вел их в глубокой тайне. Однако такая секретность возбудила шляхту. Она забурлила, что Понятовский продается России, метнулась к Пруссии, обещавшей «защиту».

А британский Георг III и прусский Фридрих Вильгельм действовали теперь рука об руку, государыня прозвала их «братец Ге и братец Гю». Сами же были поджигателями войны — а едва зазвучали выстрелы, как потребовали принять их посредничество в примирении. Екатерина столь наглое вмешательство отвергла. Писала: «Мне хотелось бы сказать всем, оставьте меня в покое… Война еще и не начиналась. Надо побить их (турок) и потом уже говорить о мире». Но «миротворцы» откровенно брали турок под покровительство, повторяя их условия возвращения Крыма, Грузии.

Подал голос и третий «братец», шведский Густав III. Султанское правительство обратилось к нему за помощью, ссылаясь на давний союзный договор 1740 г. В ноябре 1787 г. он ездил в Берлин, договариваться о субсидиях. Деньги ему выделила и Англия. А в банках Амстердама он взял заем на 600 тыс. рейхсталеров. Принялся готовить флот и армию. Открыто заговорил о великой миссии расквитаться за Карла XII, вернуть утраченные земли. Хотя императрица была уверена — легкомысленный король петушится, а воевать не рискнет, «разве потеряет последнюю каплю здравого смысла», помня уроки двух русско-шведских войн.

А по весне 1788 г. на юге пришли в движение две армии. Румянцеву оставили всего 37 тыс. штыков и сабель, на что он крепко обиделся. Ему предстояло прикрывать все пространство от Буга до владений австрийцев. Они-то выставили войск вполне предостаточно, но… раскидали их по крепостям, оборонять собственные границы. А для активных действий выделили небольшой корпус принца Кобургского. Вместе с русским фланговым корпусом Салтыкова он осадил Хотин. Главная же, 80-тысячная армия Потемкина сосредотачивалась у Очакова.

Но и султан выслал в помощь крепости огромный флот лучшего капудан-паши (адмирала) Хасана, его называли «крокодилом морских сражений». Дежурившая в море дубель-шлюпка капитана 2 ранга Остен-Сакена столкнулась вдруг с массой кораблей. Уйти не смогла, ее окружили. Отбивалась до последнего, враги полезли на абордаж. 10 матросов успели сесть в шлюпки, а Остен-Сакен с остальными взорвали крюйт-камеру, погибли, уничтожив 4 сцепившиеся с ними галеры.

7 июня лавина судов Хасана-паши атаковала в Днепровско-Бугском лимане русские гребную и парусную флотилии. Они отбились, потопив 2 канонерских лодки и шебеку. Нассау-Зиген и Пол Джонс встретились с Суворовым, договорились о взаимодействии. На кончике Кинбурнской косы Александр Васильевич построил и замаскировал батареи, 48 тяжелых орудий. Условились, что в ночь на 17 июня моряки нападут на турок, загонят их под эти пушки. Но в эту же ночь и Хасан-паша наметил внезапно обрушиться на русских, вывел все силы. А столкнулся с нашими флотилиями, шедшими навстречу. Турки растерялись от неожиданности, а русские навалились на них. Сожгли 2 линейных корабля, остальные в полном беспорядке вернулись к Очакову.

Хасан-паша приуныл. Решил уходить отсюда, следующей ночью отчалил — мимо Кинбурнской косы. Но именно этого ждал Суворов. Взошла полная луна, силуэты кораблей на ее фоне были прекрасными мишенями. Наши артиллеристы начали расстреливать их, как в тире. Турецкие суда заметались, в темноте садились на мели. Подоспели флотилии Нассау-Зигена и Пола Джонса, довершили разгром. У турок погибло 14 кораблей, 6 тыс. моряков, 1800 взяли в плен.

Хасан-паша с частью сил прорвался и ушел в море. 13 поврежденных судов повернули назад, укрылись под стенами Очакова. Не отсиделись. По ночам на них посыпались атаки русских гребных корабликов, все застрявшие турецкие силы пожгли и истребили. А преследовать Хасана-пашу, не позволить ему вернуться в Очаков Потемкин приказал Севастопольской эскадре Войновича. На поиски вышло все, что имелось, — 2 линейных корабля, 10 фрегатов, 20 мелких судов. Но считали, что у Хасана только растрепанные остатки его эскадры, а к нему успели подойти подкрепления, у него уже было 15 линейных кораблей, 8 фрегатов, 2 бомбардирских корабля и 20 вспомогательных судов.

«Крокодил морских сражений» сперва изобразил притворное отступление, а возле острова Фидониси вдруг развернулся и устремился на наших моряков. Войнович, видя превосходство противника, растерялся и остановился. Однако авангардом командовал решительный бригадир Ушаков. Он без раздумий ринулся в сражение, увлек за собой всю эскадру. Турок еще раз крепко побили, подожгли корабли самого Хасана и двух младших флагманов. Вражеский флот погнали окончательно. Потемкин без помех смог подступить к Очакову, начать осадные работы.

Екатерина, как и в прошлую войну, решила выслать эскадру в Средиземное море. Для нее отбирали лучшие, самые боеспособные корабли. В начале июня она отчалила — 7 линейных кораблей, 3 фрегата, 2 брига. Но тут-то и открылось: столь удобный момент караулил Густав III. Основные силы русской армии ушли на юг. А теперь и Балтийский флот разделился. По шведским законам король мог объявлять только оборонительную войну, и последовали глупейшие провокации. Густав, завзятый театрал, поручил своим театральным портным пошить наряды «русских казаков» — они получились просто фантастическими. Шведские кавалеристы в умопомрачительном облике напали на финскую деревню, на таможню. Не поверили даже финны, они же видели русских.

Но король «в ответ» сам возглавил армию в Финляндии. 1 июля России вручили ноту: отдать шведам свою часть Финляндии и Карелии, а Турции Крым и все завоевания прошлой войны, разоружить русский флот, отвести войска от границ. Такая наглость ошарашила даже иностранных дипломатов. Густав диктовал, будто уже вдребезги разгромил нашу страну. Но он в этом и не сомневался. Перед своими военными похвалялся взять Петербург, опрокинуть памятник Петру I, низложить Екатерину, дать придворным завтрак в Петергофе и отслужить лютеранскую мессу в Петропавловском соборе [2, с. 472]. С 30-тысячной армией он осадил крошечную крепость Нейшлот. Екатерина и Государственный совет, когда обстановка обострилась, постановили усилить пограничные гарнизоны, да не успели. В крепости было всего две сотни инвалидов. Но они и не подумали сдаваться, стойко отбивались.

А ведь до Петербурга было совсем близко. Императрица сама переехала из Царского Села в столицу, успокоив панику. Сама взялась организовывать оборону. Мусин-Пушкин повел на выручку Нейшлота все, что сумели собрать: лейб-гвардию, гарнизонные части, 14 тыс. бойцов. А Екатерина взялась формировать резервы. Призвала в строй отставных офицеров, велела создавать батальоны ополченцев из мастеровых, лавочников, даже из церковных служителей, казачий полк из ямщиков. Созывала добровольцев из крестьян, их набралось 1300, деревни дали 700 лошадей. Столица превратилась в военный лагерь, и государыня называла себя «провиантмейстером» — в заботах, как накормить, разместить, вооружить образовавшийся резервный корпус.

Французскому послу Сегюру она сказала о Густаве: «Даже если б он завладел Петербургом и Москвою, то я все-таки показала бы ему, на что способна женщина с решительным характером, стоящая во главе храброго и преданного ей народа». Однако таких жертв не потребовалось. Хватило и «настоящих» войск Мусина-Пушкина, двукратно превосходящего противника оттеснили в боях, очистив российскую территорию.

Хотя выяснилось, что у Густава был в запасе и другой план. Нашу эскадру, отправленную в Средиземное море, догнал приказ и остановил в Дании. Но от России она оказалась отрезанной — в море ее перехватил бы весь шведский флот. А русский оказался ослабленным. При наступлении в Финляндии король оттянул туда последние хорошие войска Екатерины. Теперь же следовало ударить прямо на Петербург с моря! В Финский залив вошла эскадра королевского брата Карла, 15 линейных кораблей и 13 фрегатов. Следом вдоль берега двинулась гребная флотилия адмирала Эренсверда — легкие фрегаты, канонерские лодки, галеры, транспорты с десантом.

Но и на русских базах оставались серьезные силы. Командующий Балтфлотом Грейг вывел навстречу врагу все, что у него было. Некоторые суда были неисправными, плохо управлялись, отстали. Невзирая на это, 7 наших кораблей 6 июля схлестнулись с эскадрой Карла у острова Гогланд. Сражение завершилось «вничью». Русские расстреляли и заставили сдаться один вражеский корабль. И наш корабль «Владислав» в застлавшем все вокруг пороховом дыму очутился среди неприятельских, был захвачен. Но шведов измочалили сильно, они повернули прочь. Прорыв на Петербург сорвали. Прогнали и флотилию Эренсверда, она отступила в Свеаборг. В войсках Густава после поражений взбунтовались офицеры, требовали созыва сейма. Король чуть не сбежал от них к русским, опасаясь расправы. Кое-как обошлось, но боевые действия заглохли.

Правда, перед подданными Густав врал напропалую — что Россия безнадежно проигрывает, Нейшлот взят, у Гогланда шведы одержали блестящую победу. Однако реальное положение на фронтах у нашей страны было совсем не плохим. Румянцев, как и предвидела императрица, действовал вяло, только маневрировал. Но турки боялись его имени, от сражений уклонялись. На помощь Хотину прорваться не смогли. После долгой осады и бомбардировок крепость капитулировала, и ее отдали австрийцам.

А Потемкин обложил Очаков. Императрица писала — когда возьмет его, то уже и можно будет предложить туркам мир. Да только крепость-то была мощнейшей, гарнизон 20 тыс., 330 орудий. Суворов настаивал штурмовать, «одним гляденьем крепость не возьмешь». Григорий Александрович отверг. Опасался больших потерь и жалел солдат. Предпочел правильную осаду. Строил батареи, усиливал огонь. Но и это было очень не просто. Для осадных работ в голой степи не было даже бревен, прутьев для фашин. Потемкин завозил лес и продовольствие для армии из собственных обширных имений в Польше. А турки сдаваться и не думали. Припасов у них было достаточно, они жестоко отбивались, устраивали вылазки. То и дело на подступах к городу происходили жаркие схватки. В них получили тяжелейшие ранения Кутузов, Суворов — с Потемкиным он поссорился, высмеяв наместника: «Я на камушке сижу, на Очаков я гляжу».

А по Европе развернулась информационная война. Загуляли издевательские памфлеты и брошюры про Екатерину (от одной, «Седое чудовище», у императрицы были двухдневные колики на нервной почве). В Англии, Пруссии, Польше читали и перепечатывали не русские, а шведские реляции о «победах». Объявляли, что Очаков неприступный, и Потемкин безнадежно застрял. Результаты таких словесных баталий стали вполне реальными. 25 сентября 1788 г. в Польше собрался сейм — и в первый же день проект союза с Россией с треском провалил. Прорвалась застарелая вражда к нашей стране. Этим тут же воспользовался прусский Фридрих Вильгельм. В октябре предложил панам другой союз, против России. Она же, как будто, проигрывала войну, вот и для Польши открывалась возможность возвратить области, отошедшие к русским при разделе. А Дании Пруссия пригрозила послать на нее войска, если выступит против Швеции.

Екатерина глубоко возмущалась выходками Фридриха Вильгельма, открыто враждебным альянсом «брата Ге и братца Гю». А в Государственном совете заправляла группировка Воронцова и чуть вообще не довела до беды. Подогревала личные антипатии императрицы, ее боевую натуру подкрепляла понятиями чести, достоинства державы. Внушала, что войны с Пруссией и Англией уже не избежать. Совет принял решения в ответ британцам не возобновлять с ними истекший торговый договор, очень выгодный для Англии. У Потемкина забрать часть сил в армию Румянцева и двинуть ее в Польшу к прусской границе.

Помешал Потемкин. Писал императрице очень резко, иногда доводя ее до слез. Отдавать войска на прусскую границу наотрез отказался — иначе юг удержать будет невозможно. Одновременную войну с Турцией, Швецией, Пруссией и Англией признавал гибельной. Настаивал не горячиться, не рубить сплеча, лавировать — «устремите Ваш кабинет, чтобы уменьшить неприятелей России». Екатерине в этом внутреннем противоборстве приходилось не сладко. На нее наседали, давили, доказывали — кто прав? Она и сама запутывалась, просила Потемкина не оставлять ее «среди интриг», поскорее приехать. Но — после взятия Очакова.

А там было тяжко. Осень с дождями, холодами. Росли потери от болезней. В декабре вообще ударил мороз. Но к этому времени и Потемкин завершил осадные работы. Окопы вплотную подошли к укреплениям. Число батарей увеличилось до 30, завезли достаточно боеприпасов, по городу били 317 орудий. Утром 6 декабря командующий назначил штурм — он тоже был тщательно подготовлен, на пути шести атакующих колонн укрепления раздолбали артиллерией. На 23-градусном морозе войска ринулись с огромным воодушевлением. Бой длился всего час с четвертью. Наша армия потеряла 926 убитых, 1704 раненых. Защитников положили 9,5 тыс., 4 тыс. взяли в плен. Ликовала вся Россия, гремели салюты, трезвонили колокола. А Екатерина писала Потемкину: «За ушки взяв обеими руками, мысленно тебя целую, друг мой сердечный… Теперь мириться гораздо стало ловчее» [92, с. 30–31].

А к Бендерам тяжелые орудия доставили только в конце октября, открыли бомбардировку. Но осада продлилась всего 5 дней. Гарнизон уже пал духом. Узнавали, что сталось с армией великого визиря, что русские взяли все соседние города. Помощи ждать было неоткуда, а Потемкин предложил такие же условия, как в Аккермане, — воинов свободно отпускали. И тех жителей, кто не хотел остаться, у них даже за деньги выкупали дома, имущество, скот. 4 ноября Бендеры капитулировали. Гарнизон и часть горожан ушли в Измаил. Победителям досталась вся артиллерия, склады боеприпасов.

В Сербии против 150-тысячной австрийской армии неприятельских войск осталось совсем мало, и ей сдался Белград, пали Ниш и еще ряд городов. В Константинополе турки освободили посла Булгакова, вроде бы согласились на переговоры. Но надежды заключить выгодный для нашей страны мир быстро развеялись. Потемкин предупредил Екатерину: «В Цареграде ни об Аккермане, ни о Бендерах, да и о Белграде еще не знают». Никто из османских вельмож не осмелился сообщить султану о поражениях и потерянных городах! О мире Селим и говорить не хотел, велел заключить только перемирие.

А оно требовалось туркам, чтобы выиграть время. Потому что прусский Фридрих Вильгельм вовсю развернул в Польше агитацию напасть на Россию. Пользоваться моментом, пока она завязла на двух фронтах. Шляхта оголтело хваталась за сабли — ситуация-то уникальная, можно расквитаться с русскими за все прошлые поражения! Потемкин, оценивая обстановку, писал государыне: «Польши нельзя так оставлять. Было столько грубости и понеже продолжается, что нет мочи терпеть». Указывал, если Речь Посполитая сформирует сильную армию, то будет опасной «при всяком обстоятельстве, Россию занимающем, ибо злоба их к нам не исчезнет никогда» [98].

Швеции Фридрих Вильгельм пообещал — если продолжит войну, он поможет отбить Прибалтику. Густав III получил новые денежные вливания из Берлина и Лондона, снова видел себя великим завоевателем. А в декабре стало известно, что Пруссия заключила с Османской империей тайный союз. Приняла на себя роль гаранта ее безопасности. Обязалась вступить в войну, если русские войска пересекут Дунай. И если уже начнет боевые действия, то вести их, пока турки не вернут все утраченные земли и не заключат выгодный для себя мир с включением в договор интересов Швеции и Польши [95, с. 418–419]. Теперь окрылился и султан, объявил новый воинский набор.

Прусский король начал перетягивать на свою сторону и Австрию. Сулил за это приращения за счет турецких земель. А положение у Иосифа II стало совсем не блестящим. В Бельгии при поддержке англичан мятежи переросли в настоящую революцию. Финансы трещали по швам, от повышения налогов возмущался народ. В Вене разгулялась оппозиция, хаяла императора и его политику. Иосиф все же честно выполнял обязательства перед Россией, сам постоянно находился в армии. Заразился там какой-то болезнью, в феврале 1790 г. скончался. А его наследник Леопольд был настроен совсем не так, как он. Австрия фактически прекратила боевые действия.

10 января 1790 г. императрица переслала Потемкину тревожную информацию, что прусский король задумал «обще с поляками весною напасть на наши владения» [99]. Вскоре это подтвердилось. 13 февраля Фридрих Вильгельм обратился к собравшемуся в Варшаве сейму, призывая к войне с Россией. А за свою помощь в формировании польской армии и предстоящей схватке затребовал отдать ему Данциг (Гданьск) и Торн (Торунь), два больших города, центра балтийской торговли, с прилегающими областями. В общем, хотел заполучить богатейший приз в любом случае, беспроигрышно!

Но, невзирая на откровенное вымогательство, его предложения вызвали у поляков… взрыв ликования! На сейме и в варшавских салонах шумели, что русские связаны сражениями с турками, шведами. На прочей границе и внутри империи почти ничего не осталось! Строились планы возвратить с помощью Пруссии не только Восточную Белоруссию, но и Смоленск, Киев. Екатерина, получая об этом донесения, писала — мыши «вздумали, что… до Москвы дойдут, не находя кота дома» [99]. 29 марта Польша и Пруссия заключили союз. Их подкрепляла и бряцала оружием Англия. Запретила своим подданным поставки в Россию любых товаров военного назначения, а в Турцию отправляла транспорты боевого снаряжения. На Россию готовились обрушиться силы пяти держав!

Впрочем, Мехмед-паша пробовал поторговаться, запросил 10 дней испросить разрешения у великого визиря. Но что скажет визирь, было очевидно, и тянуть время Суворов не позволил. Отрезал — или белый флаг на стенах, или штурм. Утром 9 декабря он созвал военный совет. Не только Потемкин, но и Александр Васильевич хорошо осознал, какими стали бы последствия отступления — учитывая заседавший в Систово конгресс. Все наши недруги ох как взбодрятся! Сразу усилят давление, а то и решатся выступить открыто. Поэтому «трудности большие, крепость сильная, гарнизон ее — армия, но русской силе ничто не должно противостоять!» Взять надо во что бы то ни стало.

10 декабря загрохотали 600 русских орудий, подавляя крепостную артиллерию. А 11 декабря на рассвете 6 колонн пошли на приступ. Схватка была жесточайшая. Турки отражали атаки, выплескивались на вылазки. Одну из колонн вместо раненого генерала возглавил бригадир Платов. С криком «С нами Бог и Екатерина» сам подхватил лестницу. На другом участке место убитого начальника занял священник Трофим Куцынский. Поднял над головой крест: «Стой, ребята! Вот вам командир!» Даже когда войска ворвались в город, драка кипела на улицах, защитники отбивались в домах. Одолели только к вечеру.

Победа далась дорого. Полегло 1879 солдат и казаков, 2703 было ранено. Но неприятелей погибло 26 тыс., 9 тыс. взяли в плен — из них 2 тыс. умерли от ран. Служить благодарственный молебен Суворов поручил раненому отцу Трофиму, с крестом, пробитом двумя пулями. А в донесении указал: «Нет крепче крепости, отчаяннее обороны, чем Измаил, падший перед троном Её Императорского Величества кровопролитным штурмом».

По всей России снова «головы кружились» от торжеств и празднеств. И наград для героев Екатерина не жалела. Учредила и специальный Георгиевский крест за взятие Измаила, для солдат — особые серебряные медали. Вдохновившийся Державин написал «Гром победы раздавайся…». Эти стихи, положенные на музыку, надолго стали неофициальным гимном России (официального-то еще не было). Да ведь и победа была совсем не рядовая. Из других вражеских крепостей — Бабадага, Мачина, Браилова — турки просто разбежались в ужасе. Вся их оборона была взломана. А послы Англии и Пруссии в Петербурге вскоре известили императрицу, что их державы «больше не настаивают» на своем посредничестве [2, с. 534].

Правда, оставалась еще Пруссия с поляками. 3 мая польский сейм с энтузиазмом принял новую конституцию. Монархия становилась не выборной, а наследственной. Провозглашалось равноправие шляхты с купцами, горожанами. Но… религиозное равноправие отменялось — в пику России. Ей паны бросали откровенный вызов, рвались драться, постановили формировать 100-тысячную регулярную армию. Однако у Фридриха Вильгельма без англичан, с переходом на сторону русских Швеции прыти заметно поубавилось. На польский престол претендовать он уже не рискнул, наследником Понятовского признали курфюрста Саксонии. И в военные планы Берлин внес поправочку. Наступать должны поляки, а прусские войска войдут на их территорию. Подпирать, прикрывать тылы — и забрать «свои» области Польши.

Потемкин продолжал готовить восстание на Правобережной Украине. Конституционная реформа с равноправием возмутила часть шляхты — ее тоже привлекли в союзники. А государыне Григорий Александрович докладывал: первыми на нас толкают поляков, значит, в любом случае им и должно первым достаться. Два русских корпуса выдвинулись к Киеву и на белорусскую границу. Должны были ударить навстречу друг другу, отрезая православные области и забирая их себе.

Но Потемкин рассудил и насчет Фридриха Вильгельма. Какая ему разница, прибрать к рукам Данциг и Торн за союз с Польшей — или за союз против Польши? Мы можем и больше дать. Царицу он поучал относительно Речи Посполитой: «Делить так, чтобы мало ее осталось» [2, с. 538]. Враждовать лезли — сами виноваты. Уломал государыню преступить через личную вражду с Фридрихом Вильгельмом. Ему забросили соответствующую идею, и… королю понравилось. Получить богатейший приз в союзе с русскими получалось куда надежнее, дешевле, безопаснее, чем воевать с ними.

А когда Потемкин удостоверился, что враждебная коалиция нейтрализована, он послал своей армии приказ на общее наступление, переходить Дунай. Чтобы обезопасить Крым от десантов, ликвидировать базу под боком, Анапу, Григорий Александрович заранее назначил туда генерала Гудовича, одного из героев взятия Измаила. Войск ему дал гораздо больше, чем разгромленному Бибикову, 20 тыс. Опыт Измаила Гудович в полной мере использовал. 22 июня после короткой, но мощной бомбардировки колонны устремились на штурм. И сеча, как в Измаиле, была жесточайшей. Погибло более 1200 наших солдат, офицеров, казаков, 2,5 тыс. получили ранения. Защитников перебили 8 тыс., 13,5 тыс. сдалось. Захватили 97 орудий. После этого гарнизон соседней крепости Суджук-Кале, на месте Новороссийска, поджег ее и бежал в горы. На здешнюю область Россия не претендовала, и мощные укрепления Анапы взорвали, рвы и колодцы засыпали, город сожгли. Жителей увели и поселили в Крыму.

А на Дунае русских снова ждал великий визирь Юсуф-паша с 80-тысячной армией. Хотя она была уже гораздо слабее прежней, сборная из разноплеменных частей. 4 июня комендант Измаила Кутузов с 12 тыс. пехоты и конницы разгромил передовой неприятельский лагерь, где расположились вдвое большие силы. А 23 июня через Дунай переправилась армия Репнина. Численность ее была небольшой, 30 тыс. Но она атаковала Юсуфа-пашу, корпус Кутузова побился через непролазные болота в обход, и после шестичасовой схватки последней боеспособной вражеской армии пришел конец. 4 тыс. положили, взяли 35 орудий, остальные турки разбегались кто куда.

11 июля об этой победе узнали в Петербурге. И в этот же день британский спецпредставитель в России Фокнер с прусским послом подписали ноту, от имени своих правительств признали русские условия мира с Турцией — передача нашей стране Очакова и земель до Днестра. В честь этих достижений 13 июля служили благодарственный молебен в Казанском соборе, собралось множество народа, приехали и славили Бога императрица со всем двором, Потемкин. Через неделю он завершил переговоры с Фокнером. 24 июля покинул столицу, вести другие переговоры, с турками. Уезжал печальный, очень усталый, и у Екатерины закрались нехорошие предчувствия.

Хотя вести-то приходили радостные. По дороге Григория Александровича встретило донесение еще об одной победе. У турок еще оставался сильный флот Гуссейна-паши и Сеита-Али. 18 линейных кораблей, 17 фрегатов, 48 судна меньших классов. Он курсировал по морю, опоздал на помощь Анапе. Собирали войска, чтобы загрузить десантом и все-таки высадить в Крыму. Но и Ушаков вышел искать противника. 31 июля обнаружил у берегов Болгарии, у мыса Килиакрия. Сил у русских опять было меньше в два с лишним раза: 7 линейных кораблей, 10 фрегатов и 19 вспомогательных судов.

Но Ушаков, как обычно, атаковал. Ради быстроты даже не развернулся в боевой строй, напал тремя походными колоннами. Сам на флагманском корабле «Рождество Христово» ворвался в середину вражеского строя, стал крушить флагман Сеита-Али. И моряки у Ушакова были обучены прекрасно. Сами ориентировались, выбирали цели, долбили их. Меньшими силами обошли неприятеля с нескольких сторон, теснили. Турецкие корабли так сбились в кучу, что задевали друг друга снастями, стреляли в своих. А их поливали метким огнем. Разбитый и горящий флагман Сеита-Али повернул удирать. За ним устремились в бегство остальные. Их преследовали и били, пока не стемнело.

Русские потери оказались ничтожными, 17 убитых и 28 раненых. А сколько вражеских кораблей погибло — неизвестно. Они рассеялись, причаливали в разных портах. Тонули по дороге. Или теряли управление, их выбрасывало на берег. Часть эскадры все же доползла до Константинополя. Но изрешеченный флагман Сеита-Али прямо перед султанским дворцом, на глазах всей столицы, пошел на дно. Жители были в ужасе, что вот-вот и к ним нагрянет страшный Ушак-паша. Что ж, это и для самых упрямых был наглядный аргумент — остается только мириться.

15 августа на Дунае, в Галаце, Потемкин встретился с представителями великого визиря, провел предварительные переговоры. Местом мирной конференции выбрали столицу Молдавии, Яссы. Туда стали съезжаться полномочные делегации. Но у Григория Александровича возобновились приступы давней болотной лихорадки. А может, подхватил другую. На Дунае свирепствовали малярия, еще какие-то заразы. Существует и версия, что его отравили. Он то крепился, то лежал пластом. Приказывал играть музыке, назначал балы — показать туркам, что у нас все прекрасно. А сам в уединенной темной комнате проваливался в забытье. Приглашал священников, молиться. Капризничал, отвергая лекарства. Зато требовал вдруг какие-то овощи, фрукты, свои излюбленные холодные щи.

Екатерина горячо переживала, тоже молилась о нем. Каждый день в Яссы и обратно мчались курьеры с ее письмами и ответами секретарей о состоянии Григория Александровича. Он и сам делал приписки, когда мог. Несколько раз намечалось улучшение и казалось, что кризис миновал. Но и могучий некогда организм ослабел. Растратил силы на великие дела во славу России и императрицы, на борьбу с бесконечными интригами. И болезнь его измотала, подрывала способность сопротивляться.

Почувствовав, что осталось недолго, он велел везти себя в Херсон. Любимый построенный им город, его гордость. Возражения врачей и приближенных, что ехать противопоказано, отмел: «Не сердите меня!» 5 октября по дороге, у молдавского села Старые Радены, стало совсем худо. Потемкин приказал высадить себя из кареты. Постелили пуховик на земле, уложили его. Он прижал к груди икону, перекрестился, сказал: «Господи, в руце Твои предаю дух мой». Закрыл глаза, думали, что заснул. Потом заметили, светлейший князь не дышит.

До Екатерины известие дошло 12 октября. Был прерван бал в Эрмитаже. Узнав, что все кончено, государыня потеряла сознание. Ее с трудом приводили в чувство. Гримму она написала о своем муже и фактическом соправителе: «В нем было еще одно редкое качество, отличавшее его от всех других людей: у него была смелость в сердце, смелость в уме, смелость в душе. Благодаря этому мы всегда понимали друг друга и не обращали внимания на толки тех, кто меньше нас смыслил». «Теперь все бремя на мне, помолитесь за меня» [108].

Потемкина пышно похоронили в Херсоне. А ехать на Ясскую конференцию, заменить его сам вызвался Безбородко. Пришлось, как водилось, пободаться. Поцепляться за формальности. Отдать дань восточному этикету. Хотя спорить-то, собственно, было уже не о чем. Турки продолжать войну были не в состоянии. А условия России были те же. Лишнего не запрашивали. Османская империя подтвердила все пункты прежнего договора, навсегда уступала Крым, правый берег Кубани. Наша страна присоединяла Очаков и область между Бугом и Днестром.

Также султан обязался заплатить контрибуцию в 12 млн пиастров (7 млн руб.). Но после подписания договора с этой суммой Безбородко передал отказ императрицы от денег. Финансы турок были в полном загоне, и Екатерина таким шагом протягивала им руку для налаживания отношений. Молдавию возвращали Османской империи, но жители полюбили русских, 10 тыс. служили в нашей армии. Теперь многие уходили вместе с войсками императрицы, пополняли население Новороссии.

Чтобы рассеять недоверие, казаки попросили императрицу, пусть она лично укажет, как устроить их войско. Екатерина хотела, чтобы администрация и порядки соответствовали государственным законам, ее Уложению об управлении губерний. Высказала еще ряд требований, и 30 июня пописала Высочайшую грамоту, пожаловала Черноморскому войску «в вечное владение состоящий в области Таврической остров Фанагорию со всею землей, лежащей на правой стороне реки Кубань от устья Еи к Усть-Лабинскому редуту».

Приказы для Дона подправили. Переселили не 3 тыс., а 1 тыс. семей — тех, кто участвовал в мятеже. Из них составился Кубанский полк. А дальше, к западу от него, границу должны были прикрыть черноморцы. Из них тоже не все захотели уходить из насиженных мест. Часть так и осталась в Приднестровье, перемешиваясь с другими жителями. Зато к черноморцам присоединилось изрядное число беглых, сдружившихся с ними молдаван. Переселение началось сразу же — показать четкое исполнение воли государыни (и как бы не передумала). Перевозкам по ее повелению помог Черноморский флот, выделил транспортную флотилию.

Кошевой Чепига, когда добрался до Кубани, встретился и наладил взаимодействие с генералом Гудовичем. В урочище Красный кут выбрал место для строительства «войскового града» — Екатеринодара. Ее дар, она пожаловала. Земли делили по жребию между 40 куренями, и стали расти станицы по названиям этих куреней: Пластуновская, Брюховецкая, Кущевская, Кисляковская, Ивановская, Крыловская, Щербиновская, Титаровская, Минская, Переяславская, Каневская, Шкуринская, Березанская и др.

А пока начиналось освоение присоединенных областей, решался вопрос о переселении черноморцев, и война ведь еще не кончилась! Турок-то разгромили, со шведами замирились, но оставался еще один враг, Польша. В схватку она не вступила только потому, что провозилась долго со своей «демократией». Но вражду не скрывала, новую армию формировала под антироссийские призывы. И открытый вызов уже бросила, перечеркнув пункты прежних мирных договоров, в том числе о религиозном равноправии.

Опасность усугублялась еще и тем, что многие процессы в Польше стали напоминать Францию. Новая конституция, упразднение сословных привилегий, гражданское равноправие с не-дворянами. Провозглашались «гражданские свободы», всеобщее избирательное право, власть «из воли людей», подправили титул короля — «по благодати Божьей и воле Народа». Развернулись либеральные реформы образования, судов, разрабатывалось подобие «Декларации прав человека и гражданина». Совпадения были отнюдь не случайными. В Польше французское влияние всегда было сильным, действовали те же масонские структуры, что и во Франции. Появились свои революционеры, иллюминаты-якобинцы. Съезжались из разных стран, вроде Костюшко, ставшего в войне за независимость США бригадным генералом. Под боком России задымилась такая же бомба, как в Париже.

Но против Польши уже существовал четко отработанный план Потемкина. Его императрица и стала выполнять. Уравнение с купцами и мещанами возмутило многих магнатов и шляхтичей. Возглавили недовольных Щенсный Потоцкий (поклонник Екатерины), Браницкий (свояк Потемкина) и Ржевуский. В марте 1792 г. они приехали в Петербург, встретились с императрицей, в глубокой тайне обо всем договорились. 32 тыс. штыков и сабель генерала Кречетникова сосредоточились на границе в Белоруссии. А 64 тыс. генерала Каховского как раз выводились с турецкого фронта, из Молдавии.

14 мая в местечке Тарговица под Уманью Потоцкий, Браницкий и Ржевуский созвали своих сторонников. По традициям польских «свобод» провозгласили создание Тарговицкой шляхетской конфедерации. Сейм, принявший новую конституцию, объявили незаконным и насильственным, сам акт ее принятия — заговором, ее авторов и защитников — врагами родины. Кликнули шляхту под свои знамена и призвали на помощь Россию. Строго по договору, ведь наша страна являлась гарантом прежней польской конституции.

18 мая посол в Варшаве Булгаков вручил польскому правительству ноту. В ней как раз и указывалось, что изменением конституции их держава нарушила мирный договор, и Россия разрывает с ней отношения. Дата вручения была определена заранее, в тот же день обе группировки, Кречетникова и Каховского, двинулись через границы. Новая польская армия к этому времени достигала 80 тыс., более 200 орудий. Сила внушительная, лишь немногим уступала русским. Но большинство генералов и офицеров не имело никакого опыта, солдаты были плохо обучены. Эти войска были разбросаны вдоль всей российской границы. Их же и готовили к нападению, но к тому, что наступать будут русские, они оказались совершенно не готовы.

Потемкин знал о расположении поляков. Его план предусматривал двумя сходящимися ударами отрезать армию от коренной Польши, окружить и заставить сложить оружие. А при этом отсечь от Польши ее православные владения. Этот план сорвался. Потому что польские войска сразу стали отступать. Откатывались на запад, где их должна была подпереть «союзная» Пруссия. Крупных сражений не было. Неприятельские командиры пытались лишь задержать русских. Закреплялись на удобных рубежах, но их с ходу сшибали или обходили.

Всего за время войны отмечено 10–12 серьезных боев с однозначным результатом. Лишь под Городищем около Шепетовки племянник короля Юзеф Понятовский отразил натиск дивизии генерала Моркова. Доложил о победе — поле боя осталось за ним. Хотя за поляками оно оставалось 2 часа. Морков просто запросил подкреплений. Едва узнав о них, Понятовский снова снялся отступать. Тем не менее, о «победе» раздули такой шум, что король учредил особый орден «Виртути Милитари» — в XX в. он стал в Польше высшей воинской наградой.

Официально считалось, что наши войска помогают Тарговицкой конфедерации. Примкнувшие к ней магнаты продвигались с русскими штабами, отряды шляхты — с кавалерией, хотя боевая их ценность была сомнительной. Восстание на Правобережной Украине, готовившееся Потемкиным, не понадобилось. Но православное население встречало полки Екатерины с восторгом, как долгожданных освободителей. Польский генерал Зайончек злился, что надо бы жечь села, карать «изменников». Однако в ускоренном отступлении было не до этого.

Король Станислав Понятовский крутился так и эдак. С одной стороны он считался верховным главнокомандующим, сам был сторонником и соавтором новой конституции. С другой, сражений с Россией не желал и боялся. Слал военачальникам уклончивые и двусмысленные приказы. Вся война продлилась два месяца. Поляки отступили уже на свои исконные земли, никакая Пруссия их и не думала поддерживать. В конце июля польский король объявил, что присоединяется к Тарговицкой конфедерации.

Из правительства и сейма главные русофобы и революционеры выехали за границу, остальные согласились с королем. В войска разослали приказ боевые действия прекратить, перейти на сторону конфедерации. Фактически Польша капитулировала. 5 августа полки Каховского вступили в Варшаву. Тарговицких магнатов с их отрядиками деликатно пропустили вперед, оказывали им всяческое уважение. Но возвращать армию по домам императрица не спешила. Русские располагались в занятых городах.

Польшу еще предстояло наказать за все враждебные выходки. Задержка получилась у российского партнера, Фридриха Вильгельма. У него не нашлось достаточно войск для оккупации своей части выигрыша. Как раз в это время, в августе 1792 г. Пруссия в союзе с Австрией начала наступление на Францию. И сперва оно казалось очень успешным. В революционном хаосе французская армия разложилась. Солдаты дезертировали, офицеры-дворяне переходили на сторону противника. Союзный главнокомандующий герцог Брауншвейгский издал манифест, угрожая «экзекуцией» Парижа в случае насилий над Людовиком.

Но сказались те самые процессы, о которых предупреждала Екатерина. Вторжение сплотило народ — а возглавили его крайние революционеры. Раздули шум об измене в тылах, 10 августа подняли парижскую чернь. На их сторону перешла национальная гвардия. Толпы штурмовали королевский дворец. Людовика с семьей, пробовавших укрыться под защитой Законодательного собрания, заключили в замок Тампль. И в самом Законодательном собрании умеренных депутатов разогнали. Оставшиеся радикалы постановили низложить короля, создали новое правительство, Конвент. Устроили крутую чистку, предоставив местным властям арестовывать любых «подозрительных»: дворян, священников, просто недовольных. Но и сохранять их «в тылу» объявили опасным. Всех заключенных в тюрьмах зверски перебили, более 2 тыс. человек.

Однако Конвент под лозунгом «Отечество в опасности» формировал и массовую армию, зазывал добровольцев. А вот прусскую армию, когда-то лучшую в Европе, Фридрих Вильгельм совсем распустил, никогда ею не занимался. Теперь это сказалось. 20 сентября французы одержали над ней победу у деревушки Вальми. По сути, это была просто стычка. Революционеры потеряли 300 человек, их противники 184. Но французов было в полтора раза больше, и пруссаки повернули отступать (их даже не преследовали). Но в Париже раструбили о выигранной «битве» — и на волне этой шумихи Конвент упразднил монархию, провозгласил республику.

Для осрамившегося Фридриха Вильгельма Польша оказалась как нельзя кстати, позволяя подогреть свою популярность в Пруссии. Он повернул курс уже на полную «дружбу» с Россией, а полки из Франции — в противоположную сторону. Завязались конкретные переговоры, что кому. 12 января 1793 г. наша страна и Пруссия подписали конвенцию о разделе. Екатерина забирала области, где подавляющее большинство населения было православным и русским по крови: центральную Белоруссию с Минском, часть Полесья до Пинска, Правобережную Украину до реки Збруч. Фридриха Вильгельма тоже не обидели. Он получил гораздо больше, чем запрашивал за союз с поляками: кроме вожделенных Данцига и Торна, другие западные города и области: Посен (Познань), Гнезно, Калиш, Плоцк, Бреслау (Вроцлав) и др. Они объединялись в новую провинцию Южная Пруссия. Речь Посполитая потеряла 60 % своей территории и 55 % населения. В общем, примерно так, как наставлял Потемкин: «Делить так, чтобы мало ее осталось».

Русские готовы были через мост броситься на левый берег, в основную часть Варшавы. Но Суворов рассудил, что они и сами лишние потери понесут, и поляков, разозлившись, кучи накромсают. Лично остановил их, приказал поджечь мост. Вражеская артиллерия стреляла через реку, подожгла Прагу, сгорело три улицы. Но и русские выкатили орудия на берег. Открыли огонь. Одна бомба влетела прямо на заседание польского правительства, убила секретаря.

Расчеты Суворова оправдались. Дальнейший штурм не понадобился. Правители и жители Варшавы были в ужасе от того, что произошло у них на глазах, — как горела Прага, заваленная телами защитников, как толпы тонули в Висле (в сражении пало больше 10 тыс. поляков, 2 тыс. упокоились на дне — у русских было 580 убитых и около тысячи раненых). Ночью приплыли две лодки с делегатами от столичных властей. Умоляли пощадить город, соглашались сдаться. Им продиктовали условия, и 29 октября наши войска торжественно, с оркестрами, вступили в Варшаву.

Местные начальники встретили Суворова поклоном, преподнесли ключи от города и хлеб-соль. Выдали содержавшихся в Варшаве пленных — 1376 русских, из них 3 генерала, 3 вельможи из российского посольства. Кроме них, освободили 500 пруссаков и 80 австрийцев. Все рыдали от счастья, благодарили победителей за спасение: во взбаламученном революционном городе в любой момент можно было ждать расправы. Крутой разгром мятежников в Праге вогнал в страх и всю Польшу. Но Суворов завершил войну не только этим ударом, а еще и милосердием. Разослал воззвание: все, кто сложит оружие и обещает никогда больше не выступать против России, будут прощены, могут идти по домам. Когда об этом узнали в польских войсках, первыми стали разбегаться «косиньеры», за ними и остальные.

Отверг такие условия только польский главнокомандующий Вавжецкий. Забрал из Варшавы 50 орудий, все ценности казначейства и монетного двора, с остатками армии решил уйти за границу. Суворов выслал в погоню корпус Ферзена. Впереди мчались казаки генерала Денисова, и когда настигали польские отряды, те уже не противились, сдавались. Вавжецкого догнали в местечке Опочня, с ним было 2 тыс. человек, у него шло совещание с генералами. Денисов въехал в Опочню только с одним казаком, вошел прямо на совещание и потребовал капитуляции. Ошарашенные Вавжецкий с генералами протянули ему шпаги.

Такой блестяще победы не ожидали и в Петербурге. Рассчитывали на затяжную и тяжелую войну. Суворов писал: «Миролюбивые фельдмаршалы в начале польской кампании провели все время в заготовлении складов. Их планом было воевать три года с восставшим народом! Какое кровопролитие! Я пришел и победил! Одним ударом приобрел я мир и положил конец кровопролитию». А уж как была счастлива Екатерина! Суворова произвела в фельдмаршалы, осыпала другими наградами и пожалованиями. Для всех участников штурма Праги учредила особые офицерские кресты и солдатские медали, как за Измаил. Сама сосватала для дочери Суворова завидного жениха, графа Николая Зубова — брата фаворита. Военачальника награждали и прусский король, австрийский император. И… поляки тоже. Преподнесли ему золотую табакерку с алмазами и с надписью: «Варшава — своему избавителю». Да, он мог бы совсем распотрошить город, и вполне заслуженно: за восстание, резню русских. Но все же по-христиански пощадил. Сжег мост, остановив разъяренных солдат.

Но ведь это было главное военное учебное заведение России, а две полосы тяжелых войн показали императрице — стране не хватает квалифицированных офицеров, их приходилось добирать за границей. Они нужны России куда больше, чем паркетные шаркуны и модники. Екатерина передала корпус под начало Кутузова, вернувшегося из Турции. Поставила задачу: он должен стать «рассадником воинских людей». Генерал серьезно взялся выполнять указания государыни. При первой же проверке, когда воспитанники не сумели построиться, объявил им: «С вами обходились как с детьми, а я буду обходиться, как с солдатами!»

Кадет он разделил на роты — с построениями, караулами. Наставников заменил строевыми офицерами. Установил строгую дисциплину с взысканиями для нерадивых, лишением увольнений. Лишние учебные предметы вычистил, добавил тактику, военную историю, усилил математику. Занятия в классах продолжали тренировки на полигоне, летние лагеря. Развернулась подготовка тех самых офицеров, которые встретят врага в 1812 году… Екатерина интересовалась лично, общалась с Кутузовым — и оценила то самое обаяние, которое сказалось в Турции. У него был редкий талант собеседника, его речи сравнивали с музыкой, с произведениями искусства. Кутузов стал любимцем государыни, Екатерина называла его «мой генерал». Часто приглашала его в гости с женой или одного — просто посидеть вечерком, поговорить.

Императрица сохранила и привычку самой знакомиться с людьми, узнавать об их нуждах. В 1794 г. черноморских казаков, только что переехавших на Кубань, направили воевать в Польшу. Государыня велела, чтобы к ней по дороге завернул кошевой атаман Чепига — слышала о нем, а встречаться не довелось. Расспросила, как живут, как устроились. Простой и честный казачий батько пришелся ей по сердцу. Пригласила к собственному столу, сама угощала вином, фруктами. А на прощание протянула дорогую саблю, сказав: «Бей, сынок, врагов Отечества!» Приняла и сибирского купца Шелихова, доложившего о строительстве первых русских поселений в Америке. Поддержала, послала с ним собственного секретаря Резанова — именно он потом стал героем мюзикла ««Юнона» и «Авось»».

Но былая энергия Екатерины заметно снижались. Она все чаще болела. Отекали ноги, на них открывались какие-то язвы. В отличие от Елизаветы, она не цеплялась за искусственную молодость в вихрях веселья, в окружении целой бригады куаферов, визажистов, гримеров. Впрочем, она уже и пережила Елизавету на десяток с лишним лет. Макияж использовала скупо и строго. Подретушировать морщины, а не скрывать возраст. Государыня старалась избегать шумных многолюдных мероприятий, кроме официальных. Предпочитала им уединение, спокойные прогулки в царскосельском парке в обществе любимых собак.

Не было и прежней работоспособности. Ее уже не хватало самолично вникать во все дела, проверять, определять решения. А при этом набирал все больший вес Платон Зубов! Причем в прямом предназначении фаворита он стал уже не нужным императрице по возрасту. Где-то с 1793 г. откровенно погуливал «на сторону». Екатерине доносили, силясь подорвать его позиции. Но разборки завершались примирением, опалы и головомойки получали те, кто на него якобы «клевещет» или «соблазняет» его.

Верх брала привязанность государыни, ее привычка ощущать рядом верного мужчину-помощника, фактического соправителя, как Потемкин. Зубова она считала собственным учеником — и понимала: следующего, на смену ему, уже не будет. Вот и держалась за него, ослепляя себя собственными иллюзиями, бессознательно переносила на него качества Потемкина. Чем и пользовался совершенно зарвавшийся честолюбец и выскочка. За 6 лет фавора он получил в награды, выпросил или приобрел иными путями больше богатств, чем Григорий Александрович за 18 лет. Но состояние Потемкина было как бы резервом, из которого он без счета черпал на государственные нужды. Зубов, по наблюдению близкого к нему Шарля Массона, из личных средств на государство «никогда не истратил и рубля».

Он сосредоточил в своих руках 36 высоких постов и должностей. Делал и кое-что полезное. Покровительствовал искусствам и наукам, помогая императрице собирать сокровища Эрмитажа. В 1795 г. открыл в Петербурге первую в России публичную библиотеку. Когда Зубов стал генерал-фельдцехмейстером, к нему сумел пристроиться лучший в нашей стране специалист по артиллерии, генерал-поручик Мелиссино. Заинтересовал предложениями по конной артиллерии. Это не было новинкой. Подвижные артиллерийские команды уже существовали за рубежом, их и в нашей стране создавали при кавалерийских полках, Суворов в своих мобильных кулаках, у казаков были конные батареи. Такая команда была и в Гатчине, в кирасирском полку наследника Павла.

Но Мелиссино предложил выделить самостоятельные подразделения, унифицировать их вооружение 12-фунтовыми «единорогами» и 6-фунтовыми облегченными пушками. Зубов поддержал идею — присвоив авторство и изобразив ее новшеством. В сентябре 1794 г. подал Екатерине «Представление» и «Мнение о пользе конной артиллерии», разработанные Мелиссино. Императрица нарадоваться не могла, ее вера в Зубова оправдывалась, он проявлял себя военным и государственным деятелем! Екатерина подписала указ о формировании 5 рот конной артиллерии по 14 орудий. В дальнейшем их число должно было увеличиться до 20.

Но всесилие Зубова, его вмешательство в любые дела отозвались крайне пагубно для всей империи. Назначения получали его клевреты, их знакомые. Чувствовали себя под такой эгидой совершенно неуязвимыми, и резко всплеснули злоупотребления, казнокрадство. Граф Растопчин писал: «Никогда преступления не бывали так часты, как теперь. Их безнаказанность и дерзость достигли крайних пределов». Приводил пример секретаря Военной коллегии Ковалинского. Его сама императрица выгнала за хищения и взятки. Но через знакомых в канцелярии Зубова он стал рязанским губернатором.

Через ту же канцелярию шли военные назначения, подряды на снабжение, что тоже оборачивалось злоупотреблениями, в войсках стала падать дисциплина. А лейб-гвардию Зубов фактически возглавил, и она совершенно распустилась. Строевые смотры, обучение были забыты. Офицеры и даже нижние чины из дворян забросили службу. Вместо этого щеголяли модными нарядами и манерами по светским салонам по примеру своего шефа. Таким приятным способом лучше получалось приобрести нужные связи, попасть на заметку, выслужиться.

Но амбиции Зубова занесло до того, что он подмял и внешнюю политику. Коллегию иностранных дел возглавлял вице-канцлер Остерман, вторым по рангу лицом в ней числился Безбородко, третьим — Морков. Реально же международным ведомством управлял Безбородко, имея прямой доступ к императрице. Зубов сыграл на ущемленном честолюбии Моркова. Взял его в союзники как специалиста. А Безбородко без всяких опал и взысканий просто отпихнули в сторону. Он остался в неопределенном положении, «без работы». Доклады Екатерине перехватил Зубов. Дипломатическая переписка тоже пошла через его канцелярию. И даже послов за границей он взялся менять на «своих» протеже.

Зубов возглавил переговоры с Австрией и Пруссией после подавления польской революции. Впрочем, в данном случае основную роль сыграло принципиальное решение Екатерины, да и предварительные проработки уже провел Безбородко. Все три державы согласились между собой, что Понятовский и какое бы то ни было правительство не способны контролировать страну. После того, что случилось, сошлись во мнении окончательно ее ликвидировать. Главную роль в победе сыграла Россия, и Австрия хотела подольститься, предлагала Екатерине забрать Варшаву с титулом польской королевы.

Императрица наотрез отказалась. Заявила, что не возьмет ни одной пяди коренных польских земель [111]. Только то, что когда-то принадлежало русским, а значит и перейдет к нам по полному праву. Присоединила Литву, Западную Белоруссию, оставшуюся у поляков часть Полесья и Волыни. Историю Екатерина хорошо знала. Ведь и Литва в древности платила дань русским князьям, а при Алексее Михайловиче покорилась московскому царю. Остальное государыня отдала союзникам, пусть сами возятся с чванливыми и склочными поляками. Переговоры затянулись как раз из-за того, что Австрия с Пруссией делили приобретения между собой. Фридриху Вильгельму досталась северная часть с Варшавой, императору Иосифу III южная с Краковом. 24 октября 1795 г. об этом подписали договор.

Зубов в награду себе за успешные соглашения не преминул урвать огромные владения в Литве, 13.700 душ крепостных с доходом в 100 тыс. Король Станислав Понятовский к этому времени жил в Гродно, под охраной наших войск. 25 ноября он официально сложил с себя полномочия и подписал «добровольное» отречение. Специально выбрал день именин Екатерины. Что ж, он был ставленником государыни. Но ставленником-то плохоньким, толку от него было мало. Да и сам вилял туда-сюда, допустив разгул русофобии и якобинства. Тем не менее, императрица его не оставила, позволила доживать век в Петербурге.

С третьим разделом Польши к России официально отошла и Курляндия, фактически подвластная Екатерине уже 32 года. Теперь правил сын старого Бирона Петр, местные дворяне были очень им недовольны, жаловались в Петербург. Императрица вызвала его и рассудила все претензии. Петр подписал отречение от герцогства, за это получил ежегодную пенсию в 100 тыс. талеров, а его имения в Курляндии государыня выкупила за 2 млн руб. Петр и раньше предпочитал Пруссию, уехал туда. Великолепный Рундальский дворец, построенный для старшего Бирона Анной Иоанновной по проекту Растрелли, достался Платону Зубову.

Не успели разрегулировать проблемы на западе, как снова обострилась обстановка на юге. Персию раздирали смуты. Шахский престол захватил Ага Мухаммед, с ним боролся его брат Муртаза Кули. Он был правителем Гиляни на южном берегу Каспийского моря, дружил с русскими, при поражениях укрывался в наших владениях. Наконец, Ага Мухаммед разгромил его. Казнил его мать (они были единокровными братьями), самого Муртазу обещал сварить заживо. Тот бежал в Россию, а победитель в отместку разорил русское консульство, наши купеческие фактории и слободы в персидских городах и портах.

Императрица в 1795 г. ласково приняла в Петербурге Муртазу Кули. Называла человеком «добродушным и предупредительным». Но шах тем временем обратился на Грузию. Она давно была предметом раздоров между Персией и Турцией. А сейчас-то султанскую защиту утратила, приняла покровительство России. Призвав вассальных ханов Гянджи и Эривани, Ага Мухаммед и обрушился на нее. Царь Ираклий II воззвал о помощи к наместнику Северного Кавказа Гудовичу. Но у того свободных частей не было. Пока собрали, снарядили…

Шах разметал войско Ираклия, разграбил и сжег Тифлис. Всех жителей перерезали или угнали в рабство. Опустошили и все Картли-Кахетинское царство. В Петербурге забили тревогу. На Северном Кавказе подняли все, что было под рукой. В декабре 1795 г. через зимние горные перевалы в Грузию пробился 3-тысячный отряд полковника Сирохнева. На принадлежавший шаху Дербент выступил отряд генерала Савельева, около 5 тыс. солдат, казаков, калмыков с 6 орудиями.

А Платон Зубов развернул грандиозный план. Направить армию на Персию. Чтобы прошлась аж «до Тибета», открыла дороги в Индию. И потом повернуть ее на Турцию — с неожиданной, восточной стороны. Вторая армия ударит прежним путем, на Дунае. К Босфору подойдет русский флот — и Константинополь наш, Османская империя падет… Вот и вожделенный «Греческий проект»! Екатерина не могла не понимать, что это невыполнимые химеры. Даже чтобы отвоевать полосу до Днестра, выдержали противостояние с половиной Европы, еле выпутались. Но и громить идеи любимца государыня не стала. Сочла, что в нем пробуждаются смелость, размах, — а трезвые оценки придут с опытом.

Сама она руководствовалась совсем иными соображениями. По-прежнему числила себя последовательницей Петра Великого — а он как раз в сходной ситуации предпринял Персидский поход в 1722 г. Надеялся открыть торговые пути в Индию, занял Дагестан, часть Азербайджана, Гилян. А вывели оттуда наши войска по Рештскому и Гянджинскому трактатам 1732 и 1735 гг. — на условиях военного союза и свободной русской торговли на Каспийском побережье. Шах эти условия перечеркнул. Да и нападение на доверившуюся нам Грузию нельзя было спускать.

Екатерина тоже объявила Персидский поход. Командование через фаворита получил его брат, генерал-поручик Валериан Зубов — всего лишь 25-летний, но боевой, очень смелый, в сражениях с поляками потерял ногу. Однако войск ему государыня выделила куда меньше, чем следовало бы для бредовых маршей на Индию и Турцию: 12,5 тыс. штыков и сабель, 21 орудие. Корпус собрали в Кизляре, в апреле он выступил, с моря поддерживала небольшая Каспийская флотилия. С войсками отправили и Муртазу Кули — возобновить смуту в Персии, возвести его на шахский трон.

Валериан Зубов соединился с отрядом генерала Савельева, присоединились со своими ополченцами союзные горские князья, шамхал Тарковский, уцмий Кайтага, майсум Табасарана. Вместе с ними войско достигло 35 тыс., осадило Дербент. Первый штурм 3 мая защитники отбили, а 8 мая русские захватили одну из башен, стали обстреливать город, и он сдался. Правителя взяли в плен, вместо него Валериан назначил его сестру Пери-Джахан-ханум, признавшую власть императрицы. Корпус, разделившись на несколько отрядов, вступил в Азербайджан. Один за другим присылали делегации и покорялись ханы Баку, Кубы, Шемахи, Шеки.

А с запада наступал Ираклий II с грузинами и отрядом Сирохнева. Хан Карабаха счел за лучшее перейти на его сторону. Участвовавшие в нападении ханы Гянджи и Эривани струсили. Признали себя вассалами Ираклия, согласились платить дань и освободили пленных. Территорию нынешних Азербайджана и Армении заняли без серьезных боев. Только в Дагестане казикумухский хан Сурхай поднял враждебных горцев, попытался ударить с тыла. Его разгромил отряд генерала Булгакова, 2 тыс. нападавших положили, потеряв 244 офицера и солдата. На южном берегу Каспия высадились десантом Черноморские казаки, заняли порты Решт и Энзели. Императрица получала победные реляции. Назначала благодарственные молебны, салюты, торжества — и в славе брата вовсю купался Платон Зубов, вроде как «автор» похода.

А Екатерина на закате жизни озаботилась и семейными делами. Женив старшего внука Александра, принялась искать партию для второго, Константина, хотя он еще и не вошел в совершеннолетие. Послала генерала Будберга искать невест по Германии. В Кобурге он заболел, и ему подсказали трех здешних принцесс. Генерал решил больше никуда не ездить, доложил, получил одобрение. Герцог Франц Саксен-Кобугский и герцогиня Августа были в восторге от открывшейся перспективы. Их дочек пригласили в Петербург, и Екатерина выбрала из них младшую, Юлиану. 2 февраля 1796 г. она приняла православие с именем Анны Федоровны, и уже 15 февраля 17-летнего жениха обвенчали с 14-летней невестой. Увы, оба брака внуков по выбору бабушки, как Александра, так и Константина, стали неудачными и бездетными.

Однако и сын Павел с женой были еще молоды. 25 июня после нескольких дочерей у них родился третий сын. Как водится, это ознаменовали пушечными салютами, колокольным звоном. Державин и другие поэты писали в честь новорожденного дежурные оды. Радовалась и бабушка, благословила мальчика. Она и имя дала. И опять необычное для правящей династии. Николай. Александра-то Екатерина нарекла как будущего монарха и военачальника, в честь святого Александра Невского. Константина — в честь Константина Великого, в мечтах «Греческого проекта». А третьего — в честь любимого на Руси святого, Николая Чудотворца. Императрица все чаще обращалась к Господу. Очевидно, и к Николаю Угоднику. Вот и нарекла еще одного будущего императора, успела понянчить его.

Невзирая на периодические трения, Екатерина так и не изменила собственное решение в радужный день 28 июня 1762 г., когда она вступила на престол и под радостные приветствия гвардии, народа, объявила наследником Павла. Не успела? Вряд ли. Она была расчетливой. Возможно, не захотела менять порядок наследования от Бога. Если уж Господь так распределил, не дерзостью ли было вмешиваться? А может, со своей проницательностью видела в Павле и лучшие стороны, которых не замечали его противники. Возможно, осознала никчемность Зубова с его группировкой, и первой трещинкой стал пролет с жезлом фельдмаршала. Императрица могла оценить, что юный Александр, мягкий и податливый, станет марионеткой временщиков, а России нужна именно жесткая рука. Как бы то ни было, никаких «тайных» завещаний она не написала.

А Николай Зубов не застал Павла дома. Тот ни о чем не подозревал, уехал обедать куда-то на мельницу. Вернулся без пятнадцати четыре. Узнав о беде, уже через 15 минут помчался в столицу. Платон Зубов встретил его, униженно повалившись в ноги, заливаясь слезами, целовал сапоги. Павел поднял его со словами: «Друг моей матери всегда будет и моим другом». Сын начал распоряжаться у ложа больной, наведя порядок в царившей суматохе. Оставался с ней неотлучно. Узнал у лейб-медика Роджерсона, что положение безнадежно, но ждал, не придет ли мать в сознание. На рассвете 6 ноября, около 8 утра, он решил, что дальше ждать опасно. Вызвал находившегося во дворце митрополита Санкт-Петербургского Гавриила (Петрова) со священниками, велел читать «глухую» исповедь и причастить государыню Святых Таин.

Обычно больных в беспамятстве не причащают, но кто бы стал возражать Павлу? Императрица Причастие приняла, проглотила [123]. Сын позаботился о душевных потребностях матери, и исключительно вовремя, будто Господь только этого и ждал! Почти сразу же после Причастия, в 9 утра, Рождерсон предупредил — кончина близко. Павел с женой и сыновьями встали у изголовья умирающей. Часы пробили четверть десятого, и Екатерина отошла ко Всевышнему…

Кстати, а кто и когда назвал Екатерину Великой? Петру I еще при жизни, после победы над Швецией Сенат преподнес титулы Отца Отечества, Императора Всероссийского и добавку Великого. Монархам XIX в. Сенат присваивал титулы-прозвища посмертно: Благословенный, Незабвенный, Освободитель, Миротворец. Но для Екатерины никакого правительственного решения никогда не было! Лишь в начале правления, при созыве Уложенной комиссии депутаты вздумали подольститься, обратились с прошением принять звания Великая, Премудрая и Матерь Отечества.

Императрица подхалимаж с негодованием отвергла. Ответила: «Премудрая — никак себя таковой назвать не могу, ибо один Бог премудр». Насчет «Матери Отечества — любить Богом врученных мне подданных я за долг звания моего почитаю, быть любимою от них есть мое желание». А что касается «Великая — о моих делах оставляю времени и потомству беспристрастно судить». Вот они и рассудили. Без всяких официальных постановлений! Эпитет Екатерина Великая стал внедряться как бы сам собой. В переписке, в литературе, в народе, так и закрепился в истории. Как тут не вспомнить пословицу: глас народа — глас Божий…