Поручение комитета комсомола повергло Ваню в смятение.

У него не было младших братьев, он никогда не общался с младшими ребятами и поэтому почувствовал себя очень неуверенным. Справится ли он? Будут ли малыши его слушаться?

На перемене Ваня пошел посмотреть на доверенных ему пионеров. Он ощущал смутную потребность как-то подготовиться к первой встрече с ними.

И вот он стоит на пороге четвертого класса «Д». Только что окончился урок английского языка, и преподавательница ушла. На стоящего в дверях Ваню мальчики, поглощенные собой, не обращают внимания. А кто из них и посмотрел на него — равнодушно отвернулся: какой-то старшеклассник заглянул на перемене в их класс — что же тут такого?

С любопытством и невольным беспокойством Ваня оглядывал класс. Мальчики показались ему маленькими, меньше, чем он ожидал. Все они двигались, говорили, что-то делали.

Один светловолосый мальчик (это был Коля Ломов, как он потом узнал) стоял у парты и старательно вколачивал в ранец, и так набитый доотказа, еще одну книгу. Другой, крутолобый и темноглазый, молча надувал щеки, таращил глаза и как-то странно хлопал губами. Зачем он это делал, Ване было совершенно непонятно. Двое мальчиков, обнявшись, стояли у доски. Сблизив головы, они о чем-то таинственно шептались, и у обоих было на лицах хитроватое, озорное выражение. Что они замышляли? Рыжеватый, веснушчатый мальчонка внезапно наставил на товарища палец и сказал «замри», и тот застыл с приподнятой ногой и раскинутыми в стороны руками. Оба были при этом очень серьезны.

Все эти мальчишки, подскакивающие, шепчущиеся, серьезные, смеющиеся, показались Ване непонятными и сложными. Внезапно его охватил страх: «Они ни за что не будут меня слушаться! Я не смогу, нет…» Он поспешно ушел с мыслью попросить комитет комсомола дать ему другое комсомольское поручение.

Но он этого не сделал. «Какой же я тогда комсомолец? Даже не попробовал преодолеть трудности…» — раздумывал Ваня, идя из школы домой. И со свойственной ему добросовестностью он принялся за порученное дело.

Ваня внимательно перечитал «Письма к пионерам» Крупской, «Книгу вожатого», «Пионерскую правду», стал аккуратно посещать семинары, которые проводила для отрядных вожатых старшая пионерская вожатая Валентина Ивановна. Все, что он читал и слышал, было правильно, умно и хорошо. Постепенно он стал понимать, что и как ему как вожатому следует делать. Однако стоило Ване переступить порог четвертого класса «Д», как ощущение неуверенности охватывало его с такой силой, что временами он переставал различать лица ребят и часто, отвечая на вопросы мальчиков, не знал, отвечает ли он Коле или Игорю, Мише или Сереже.

Все беседы в отряде, все сборы Ваня проводил обязательно вместе с учительницей четвертого «Д» Анной Афанасьевной. Ему казалось, что если он останется один на один с ребятами, то не сможет произнести ни слова.

— Да ты смелее, Ваня! — не раз подбадривала его Анна Афанасьевна. — Если не сможешь сразу ответить на какой-нибудь вопрос, не смущайся. Скажи: «Отвечу тебе завтра». Если на какой-нибудь вопрос затруднишься ответить, приходи ко мне: посоветуемся и вместе решим, что и как сказать. Ты, главное, проще с ними разговаривай…

Но просто разговаривать с мальчиками Ваня не мог, и рассказать кому-нибудь о своем состоянии стыдился. Даже Пете он не признавался, что мучительно стесняется, почти боится своих пионеров.

Уже первая четверть подходила к концу, а Ваня попрежнему приходил в отряд лишь по обязанности и рад был бы никогда больше там не появляться.

Пете было легко, приятно и весело с «мелюзгой», как он называл своих пионеров. Знакомство с ними он начал с вопроса:

— Кто из вас любит путешествовать? Поднимите руки!

Вопрос был неожиданным, и мальчики замерли в предвкушении чего-то необыкновенного. Подняли руки все. Только Костя Гуров, хмурый, болезненного вида мальчик, сказал тихо и неуверенно:

— Я еще никогда не путешествовал, поэтому не знаю, люблю или нет. — Но и он, подумав, поднял руку.

Петя стал рассказывать пионерам о Стэнли и о Семене Дежневе. Ни пионеров, ни самого Петю нимало не смущал тот факт, что они с головокружительной быстротой перебрасывались из дебрей Африки в безбрежные просторы Крайнего Севера, с гор Тянь-Шаня на Черное море. Петя с увлечением пересказывал ребятам содержание любимых книг о путешествиях, выбирая самые захватывающие моменты и не слишком строго соблюдая последовательность событий. Пламенный рассказ Пети протекал при полной тишине и внимании.

Потом ребята задавали вопросы, которые Петя, как заправский лектор, записывал на бумажке, хотя особенной надобности в этом не было, так как он тут же на них и отвечал. Без тени сомнения Петя обещал пионерам, что со временем все они тоже пойдут в дальнее плавание, полетят на самолетах и спустятся в бездонную пропасть.

— А скоро полетят на Луну?

— А вы море видели?

— А львов как теперь ловят? — продолжали ребята задавать свои вопросы.

И Петя не уставал на них отвечать. Он очень удивился, увидев поднявшуюся с задней парты молодую, с пышной прической: женщину в бордовом платье, украшенном маленькой изящной брошкой.

Ксения Львовна, учительница четвертого класса «А», всю Петину «лекцию» просидела на задней парте, проверяя тетради, и Петя о ней забыл.

— Вы беседуете уже больше часа, — сказала Ксения Львовна, — пора домой. На все ваши вопросы Петя ответит в другой раз. Сейчас пойдем в раздевальню.

Мальчики стали неохотно строиться в пары, а учительница подошла к Пете и сказала, понизив голос:

— Я вижу, ребятам понравилось. Хорошо, что вы их сумели так заинтересовать. Но, Петя, надеюсь, что в следующий раз мы поговорим и о пионерских делах, а не только об Африке.

Петя кивнул.

— Да, ребята! — поднял он руку. Все головы с готовностью повернулись к нему. — Я забыл вам сказать: кто не будет хорошим пионером, не будет хорошо учиться и все такое, тот не станет настоящим путешественником, имейте в виду!

Ксения Львовна опустила глаза и слегка улыбнулась.

…В четвертом «А» Петя с помощью Ксении Львовны провел сбор на тему «Наше счастливое детство». Пионеры рассказали на сборе о том, как живут и учатся дети в Советской стране, читали стихи. Потом состоялся сбор об успеваемости. По мнению Пети, все это было очень мило, полезно, но… скучно. Полеты на Луну, путешествия в Африку, езду на собаках по Заполярью пришлось оставить: для них просто не оставалось времени.

Свой отряд Петя посещал аккуратно и покорно выполнял все советы и указания Ксении Львовны. Однако старался непопадаться на глаза Валентине Ивановне, опасаясь справедливых упреков. И неизменно в школьном коридоре он встречался со старшей вожатой.

— Васильев, ты опять пропустил семинар для вожатых! — едва завидев Петю, с огорчением говорила ему Валентина Ивановна. — Почему ты опять не пришел?

— Я был очень занят, — виновато отвечал Петя.

— Чем ты был занят?

— Я…

Валентина Ивановна стояла перед ним стройная, миловидная, в безупречно выглаженном алом галстуке, ярко и весело выделявшемся на синей вязаной кофточке. Сколько веселых «детских» воспоминаний было у Пети связано с Валентиной Ивановной!

У Пети язык не поворачивался сказать Валентине Ивановне, чем он был занят. Но каким-то чудом — и это наполняло Петю безграничным к ней уважением — вожатая обо всем догадывалась сама.

— Ты играл в волейбол?

— Да! Но мне Белухин расскажет обо всем, что было на семинаре.

— Через передатчиков — это совсем не то! — сердилась Валентина Ивановна. — Семинары бывают два раза в месяц. Это не часто. Мог бы их и не пропускать!

Признаться Валентине Ивановне в том, что семинары кажутся ему скучными, Петя считал прежде всего невежливым и потому молчал. Однако работать с пионерами Пете нравилось. Ему было приятно, что ребята тянутся к нему, весело смеются его шуткам, приходят в восторг от каждой его выдумки. Смешные малыши! Пете хотелось сделать для них что-нибудь хорошее, обрадовать их. А что может быть лучше путешествий! Но далеко с четвероклассниками, конечно, не уедешь. Особенно зимой! Притом каждое утро ровно четверть девятого надо быть в школе. Где уж тут! Вот разве в парк культуры и отдыха с ними пойти или на каток, а то просто по улицам погулять, поговорить по душам о чем захочется?

И вот, как только выдавался свободный вечер, когда не предвиделось ни комсомольского собрания, ни волейбольной секции, ни «учительского» сбора отряда, — так называл Петя пионерские сборы, которые он проводил в отряде вместе с Ксенией Львовной, — Петя предупреждал ребят: «Сегодня в четыре часа сбор у школы». Больше девяти-десяти пионеров сразу Петя с собой не брал. Ему было все равно, кто именно с ним пойдет. Одно время он подумывал не водить на прогулку пионеров, получивших плохие отметки. Но пожалел их: «Не нарочно ведь они двойку схватили! Небось, и сами не рады! А тут я им еще буду прибавлять огорчение, беднягам!»

Ребята обожали эти внеплановые прогулки со своим вожатым и сами строго соблюдали очередность. И уж тут, на свободе, они обсуждали и грядущие полеты на Марс, и прочитанные Петей научно-фантастические романы, и мечтали о том, в какие страны они отправятся путешествовать, когда вырастут, и о многом-многом другом.

Любил эти прогулки и Петя. Он не сообщал о них ни Ксении Львовне, ни Валентине Ивановне, так как считал, что они к пионерской работе не имеют никакого отношения.

Звеньевой Митя Огурцов, решительный, бойкий мальчуган, пожаловался Ване:

— Ну что это такое! Я велел Вадиму пойти к Шестакову проверить, как он выполняет режим дня, а Вадим говорит: «Не пойду! Ты мне не указ». Мало ли что он председатель, но он же входит в мое звено!

— Хорошо, я с ним поговорю.

Ваня нашел Вадима Семенова в коридоре у окна. Тот стоял с глубокомысленным видом и о чем-то размышлял.

— Ты что же не подчиняешься звеньевому? — сказал ему Ваня и с ужасом почувствовал, что голос его звучит крайне неуверенно. Перед этим волевым, немножко суровым мальчиком, который умел — кто знает, как? — заставить ребят себя слушаться, он смущался особенно сильно.

Рыженький, остроносый, с лицом, усеянным крапинками веснушек, Вадим был в свои десять лет непоколебимо серьезен. Учился он отлично. Второй год подряд товарищи выбирали его председателем совета отряда.

Вадим искоса взглянул на Ваню:

— Огурцов плохой звеньевой. Вчера он получил на уроках пять замечаний. Я не обязан подчиняться звеньевому, которого не уважаю.

— Но ведь Огурцова выбрали звеньевым! И ты выбирал. И он вовсе не такой плохой звеньевой…

— Неправильно выбрали! Вообще у нас в отряде в этом году только шесть ребят положительные. Из них и надо было выбирать. — И Вадим назвал шесть фамилий, среди которых отчетливо прозвучала и его собственная.

Ваня опешил. На его месте Петя, несомненно, расхохотался бы и отпустил бы по адресу самовлюбленного мальчика какое-нибудь насмешливое замечание, вроде: «Ну, брат, от скромности ты не погибнешь!» Но Ваня, помедлив, спросил только озадаченно:

— Как ты сказал? Ты, кажется, сказал положительные? А… а ты знаешь, что значит положительные?

— Положительные — значит, хорошие. Моя сестра в девятом учится; она всегда говорит, когда литературу учит: положительный образ, положительный тип. Вот Павка Корчагин: из «Как закалялась сталь» очень положительный герой, потому что Павка очень хороший, верно?

— Конечно, Павка хороший. Он был стойким, мужественным комсомольцем! А ты что, уже «Как закалялась сталь» читал?

— Конечно, читал!

— Так вот, Вадим, Павка никогда сам себя не называл положительным, так как это… Это очень нескромно…

— Просто к слову у него не приходилось. Но Павка знал, что он положительный. Мог бы и сказать об этом. — Ни капли смущения не было в серых глазах Вадима.

Рассуждения Вадима были настолько неожиданными, что Ване надо было собраться с мыслями, прежде чем возразить ему более убедительно.

Звонок спас Ваню. Вадим заторопился в класс.

«Совсем не так я с ним говорил», — сокрушенно думал Ваня, идя по коридору, и даже покраснел от досады на самого себя.

Огорчивший Ваню разговор с Вадимом произошел на большой перемене, а на пятом уроке у Вани произошла неприятность похуже.

В восьмом классе шел урок алгебры. Два ученика один за другим отошли от доски с красными лицами, смущенно счищая мел с пальцев. Оба не могли решить продиктованные учителем примеры, потому что не выучили формулу, заданную накануне.

Павел Сухов сразу признался:

— Не знаю… Не выучил…

А Матвей Ливанов сначала на что-то надеялся. Стоя вполоборота к доске, он настороженно ловил легкий шопот, доносившийся к нему с крайней парты.

Учитель раздраженно потянул себя за ус:

— Я слышу, а он нет! Не трудитесь напрягать слух понапрасну. Садитесь, Ливанов. В конце урока не забудьте дать дневник, чтобы я в нем поставил двойку. В журнале уже красуется. Сейчас пойдет к доске Миркин. И попробуйте только подсказать!

Математик, толстый, с моржовыми усами, обычно добродушный, любивший пошутить с учениками, на этот раз так сердито сверкнул глазами, что мальчики притихли.

Как могло случиться, что после такого грозного предупреждения Ваня все-таки подсказал? Он сделал это нечаянно: не столько подсказал, сколько подумал вслух. У доски стоял Сережа Миркин, кроткий мальчик, хороший товарищ, и такими безнадежно-унылыми глазами смотрел на класс, что у Вани как-то само собой вырвалось начало формулы.

Учитель математики произнес тихо и отчетливо:

— Только что я просил, чтобы подсказок не было. Вы уже достаточно взрослые — да! — и обязаны понимать, что подсказки, кроме вреда, ничего не приносят. Белухин, немедленно выйдите из класса.

Побледнев, Ваня встал и вышел в коридор. Дверь за собой он прикрыл не совсем плотно, оставив щелку, сквозь которую можно было слушать урок. От стыда у него горели уши. Ваня встал сбоку так, чтобы голова его не торчала над дверным стеклом, и стал жадно вслушиваться.

Запинающимся, неуверенным голосом Сережа Миркин отвечал формулу. Значит, все-таки вспомнил! Молодец!

Чьи-то шаги раздались в конце коридора. Они были частые — топ-топ-топ! — и то затихали, то возникали вновь.

Ваня оглянулся и почувствовал, что сердце его упало. По коридору шел его пионер Степа Птицын, один из самых шаловливых в отряде. Возле каждой двери он останавливался, приподнимался на цыпочки и, вытянув шею, с интересом заглядывал в чужой класс. Потом опять быстро шел вперед. Встреча была неизбежной.

Поравнявшись с дверью восьмого класса, Степа, конечно, заметил своего вожатого и, конечно, остановился. Лицо его расплылось в улыбке.

— Ты почему не на уроке? — строгим шопотом спросил его Ваня, прежде чем Степа успел открыть рот.

— Меня Анна Афанасьевна послала за мелом, а нянечки на нашем этаже нет, — весело ответил Степа. — А ты почему не на уроке?

— Я… меня послали за картой.

— Так пойдем вместе, — радушно предложил Степа. — Тебе в учебную часть? Значит, на второй этаж.

— Нет, ты иди один. Я… по другой лестнице пойду.

— Почему по другой? Лучше вместе! У вас какой урок?

— Алгебра… То-есть география, конечно. Раз карта — значит, география.

Синие глаза Степы смотрели так бесхитростно, что Ваня отвернулся:

— Беги, а то Анна Афанасьевна рассердится, что ты так долго.

Этот совет Степа понял буквально: он прижал локти к бокам и во весь дух помчался по коридору.

— Степка! Уроки же! — испуганно крикнул вслед ему Ваня. И вздохнул с облегчением: «Пронесло».

Он опять стал прислушиваться к тому, что говорилось в классе. Однако не прошло и пяти минут, как в противоположном конце коридора снова послышались шаги. Сомнения не было: Птицын возвращался.

Что делать? Убежать? Нет, уже не успеть! Что будет, если Птицын поймет, что его, вожатого, выгнали из класса, и скажет об этом ребятам? Как сможет он, вожатый, посмотреть своим пионерам в глаза?

Топот неумолимо приближался. И Ваня вдруг решился. Он открыл дверь класса и срывающимся, полным мольбы голосом проговорил:

— Извините, пожалуйста, Иван Павлович! Даю слово, что больше подсказывать не буду. Разрешите мне присутствовать на уроке!

Учитель внимательно посмотрел на Ваню.

— Садитесь, Белухин, — сказал он просто. Затем легкая, вопросительная усмешка тронула его лицо: — Что это у вас такой вид, точно вы в коридоре тигра увидели?

Мальчики засмеялись.

— Нет, Иван Павлович, — серьезно ответил Ваня, — это был не тигр.

— Да ну! — деланно удивился учитель.

Восьмиклассники опять засмеялись.

Но Ване ни капли не было обидно. Испытывая к учителю чувство огромной благодарности, он сел на свое место.

Петя весь урок поглядывал на Ваню с любопытством. Едва прозвенел звонок, он дернул друга за рукав:

— Что с тобой, Ванюшка? Знаешь, у тебя был такой вид, когда ты просился в класс, точно… точно ты и правда увидел в коридоре тигра. Что случилось?

Ваня молчал. Не поднимая на Петю глаз, он складывал в портфель книги и тетради: алгебра была последним уроком.

— Может, ты болен?

— Здоров я. Отстань! — И с необычной для него поспешностью Ваня вышел из класса.

В пионерской комнате — просторной, светлой, нарядной от ярких флажков и лозунгов, от картин и стендов — было оживленно. Те мальчики, у которых занятия кончились, не торопились уходить домой. Учившиеся во вторую смену пришли пораньше, чтобы также побыть в пионерской комнате.

За длинным столом, стоявшим посредине комнаты, мальчики читали: одни, сосредоточенно устремив глаза на страницу книги, забыв все окружающее, другие — по двое, по трое, склонившись над журналом, сблизив головы, смеясь и переговариваясь. Три пионера звонким шопотом горячо о чем-то спорили, разглядывая какие-то мятые, исписанные листки бумаги. В одном конце комнаты за небольшим столиком несколько мальчиков играли в настольную игру. То взрывы смеха, то возгласы досады доносились оттуда. В другом конце шахматисты напряженно вглядывались в фигурки, расставленные на клетчатой доске. У стенда с надписью «Наши туристические маршруты» трое о чем-то совещались, разглядывая фотографии прошлогодних походов.

В пионерскую комнату несмело вошли два малыша из второго, а может быть, даже из первого класса. Взявшись за руки, они медленно шли по комнате, с молчаливым восхищением разглядывая знамена, горн, барабан — все убранство пионерской комнаты.

Ваня вздохнул: надежда застать Валентину Ивановну одну оказалась напрасной.

Валентина Ивановна сидела за небольшим столиком и внимательно слушала вожатого отряда седьмого класса девятиклассника Валю Морозова.

— Ты ко мне? — спросила она подошедшего Ваню.

— Да, — тихо ответил он.

— Подожди немножко, я скоро освобожусь.

Валя Морозов рассеянно взглянул на Ваню, севшего в сторонке на диван, и продолжал свой рассказ.

Не знаю, что делать? Пять пионеров получили по разным предметам двойки, многие ведут себя как первоклассники: разговаривают, балуются на уроках.

— Сравнил! — засмеялась Валентина Ивановна. — Первоклассники — это еще кроткие и нежные существа! — Потом «просила серьезно: — На сборы хорошо приходят?

— В том-то и дело, что нет! — покраснев, признался Валя. — И почему — не пойму. В прошлом году они все хорошо работали в отряде. А сейчас одно звено так и вовсе ничего не делает… Предложил им в Русский музей пойти. Говорят: «А мы в прошлом году два раза были». Начали макет морского дна делать для географического кабинета, да бросили. Говорю: «Вы что же, ребята, начатое дело до конца не доводите?» А мне Перепелкин говорит: «Да что я, маленький, на картонного ската глядеть? Вот бы на настоящее дно моря слазить — это я бы хоть сейчас!»

— А чего они хотят, ты знаешь?

— В комсомол они вступить хотят! Только об этом и говорят. А у нас только три комсомольца. Хотели еще четверых принять в комсомол, так двое схватили двойки по геометрии.

— Да, этим придется подождать! Но ты не огорчайся, Валя. Что-нибудь придумаем такое, что всех заинтересует! С семиклассниками бывает трудновато. Ребята считают себя уже взрослыми, более взрослыми, чем они есть на самом деле. — Валентина Ивановна лукаво улыбнулась. — Вспомни, каким ты был в седьмом классе!

Валя засмеялся:

— А как же! Помню. Еле дождался, когда четырнадцать лет исполнится. Тоже о комсомоле мечтал…

— Ну вот, видишь! То, что увлекает пионеров пятого и даже шестого класса, семиклассникам кажется скучным. В ближайшее время создадим в седьмом «Г» комсомольскую группу… Комсомольцы и пионеров подтянут.

К столу подошли три шестиклассника.

— Валентина Ивановна, мы пойдем в Этнографический музей?

— Пойдете! Завтра ровно в четыре соберетесь в раздевальне.

Словно из-под земли перед столом вожатой возник шустрый пятиклассник. Он вскинул руку в салюте и с удовольствием отчеканил:

— По вашему приказанию явился за билетами во Дворец пионеров.

Его отстранили. Пять мальчиков обступили пионервожатую. Перебивая друг друга, они торопливо стали ей рассказывать.

— Валентина Ивановна, вы только послушайте, какой у нас был вчера сбор! К нам пришел старший лейтенант… — начал один.

— Из Суворовского училища! — подхватил другой. — Он нам рассказывал…

— Как они там учатся и живут… — перебил его третий. — Валентина Ивановна, мы хотим съездить на экскурсию в Артиллерийский музей!

— А сейчас мы решили, Валентина Ивановна… Мы хотим…

Поглядев на ребят, Валентина Ивановна слегка вздохнула, и сказала:

— Ну, хорошо! Давайте говорите, только по очереди. Начинай ты, Силантьев.

Не только старшей вожатой, но и Ване, и Вале Морозову, и пятикласснику, пришедшему за билетами, было ясно, что пока эти не выговорятся, ни о чем другом говорить будет нельзя. Пятиклассник сел рядом с Ваней на диван и приготовился ждать. Валя со вздохом поглядел на часы. Оказалось, что пионеры из отряда пятого «Б» решили прочесть и обсудить книгу «Счастливый день суворовца Криничного».

— Очень хорошо, — одобрила их Валентина Ивановна. — Обсуждайте эту книгу. — Затем она достала из стола несколько билетов и передала их пришедшему за ними пионеру. — Лекция во Дворце пионеров начнется в семь часов. Скажи ребятам, чтобы не опаздывали!

«Как она может целые дни вот так? Все ее дергают, спрашивают, чего-то от нее хотят… — думал между тем Ваня, с уважением, удивлением и даже с некоторой жалостью поглядывая на старшую вожатую. — У нас в школе двадцать пионерских отрядов. И в каждом вожатый, а сколько пионеров! Их всех надо знать, всем помочь, проконтролировать. И когда она еще успевает в пединституте заниматься? На третьем курсе уж она! Заданий всяких, должно быть, будь здоров! Если б она хоть математикой или физикой занималась! А то, говорят, литературой! Это уж совсем…»

Самым трудным делом на свете Ваня считал писать сочинения. Он писал их медленно, просиживал над ними целые вечера и все-таки больше четверки никогда за них не получал. Ваня задумался о том, что будет делать в школьной мастерской, когда закончит работу над полиспастом, и уже не слушал, о чем говорила Валентина Ивановна с Морозовым.

При кабинете физики была мастерская, где под руководством учителя физики мальчики делали различные физические приборы и пособия. Ваня начал работать в мастерской, когда учился еще в пятом классе и по праву считался одним из лучших техников школы.

…В комнате между тем стало потише. Пионеры, занимавшиеся во вторую смену, разошлись по классам. Валя Морозов, окончив разговор со старшей вожатой, ушел, размахивая портфелем.

Валентина Ивановна встала:

— Мальчики, идите по домам. Через полчаса здесь будет сбор, а нужно еще комнату проветрить.

— Какой сбор, Валентина Ивановна? — Ребята обступили вожатую.

Нет, выставить их было не так-то просто!

— Шестой класс будет проводить сбор «За что мы любим русский язык». Живее, мальчики! Вас, наверное, дома заждались. А ты, Белухин, иди сюда, к столу.

Пионеры, наконец, покинули комнату. Валентина Ивановна села по другую сторону стола и сказала:

— Я тебя слушаю. — Ее серые глаза внимательно смотрели на вожатого.

Под выжидающим взглядом этих добрых глаз Ваня смутился. Все убедительные слова, которые он приготовил для разговора со старшей вожатой, мгновенно улетучились у него из головы.

— Я… не могу работать вожатым, — опустив голову, только и вымолвил он.

Брови Валентины Ивановны удивленно взлетели;

— Что случилось?

Воспоминание о том, как он врал Птицыну, стоя за дверью класса, ожгло правдивого Ваню. «Если б она только знала, какой я трус!» — подумал он и еще ниже опустил голову.

— Я… вижу теперь, что не могу…

Подождав, не скажет ли он еще что-нибудь, Валентина Ивановна спрашивает:

— Почему же не можешь? Ведь ты уже работаешь в отряде почти целую четверть. Анна Афанасьевна говорит, что ты неплохо справляешься с работой. Что-нибудь случилось?

«Конечно, случилось! Но рассказать об этом невозможно, немыслимо».

— Ничего… такого… — отвечает Ваня. — Вот сегодня я вдруг заметил, что один пионер у нас зазнайка. Значит, я допустил, что он стал зазнайкой. Не умею я… У меня нет способностей быть вожатым. У других вот есть способности…

— Ох, что-то ты не то говоришь, голубчик! — покачала головой Валентина Ивановна, испытующе глядя на Ваню. — Зазнайку тебе надо было без всякого стеснения поставить на место. А способности постепенно развиваются. И потом есть у тебя способности! Вот уверенности в своих силах у тебя маловато! И напрасно. Ты не хуже, а лучше многих можешь работать. Ты очень… — «застенчив», — хотела она сказать, но закончила иначе: — Ты мог бы действовать решительно, если б захотел. Желание работать у тебя есть?

Ваня молчал и думал.

Конечно, желание работать у него есть. Он очень хотел хорошо работать, хорошо выполнить комсомольское поручение. Правда, он сразу испугался: а вдруг не получится? Но все-таки, хоть не очень-то ладно, работу начал. И вдруг он снова вспомнил о Степе Птицыне.

Ваня скривился и подавил стон.

— Что с тобой? — встревожилась Валентина Ивановна. — У тебя что-нибудь болит?

— Зуб, — взялся Ваня рукой за щеку.

«Да что же это? — ужаснулся он мысленно. — Что со мной делается? Вру и вру! Нет, надо немедленно, раз и навсегда все решить».

— Сейчас у меня уже, кажется, и желания работать нет!

При этом возгласе, в котором прозвучало смятение, Валентина Ивановна насторожилась.

— Сейчас? — живо переспросила она. — Значит, прежде желание было, но почему-то пропало! Ваня, ну скажи мне по-товарищески, что произошло?

Лицо Вани стало вдруг такое замкнутое, что Валентина Ивановна поняла: «Не скажет. До чего скрытный мальчик! И медлительный, застенчивый. Вот товарищ его — огонь! — Открытая веселая физиономия Пети Васильева всплыла в памяти вожатой. — Тому все легко, даже слишком! Но ведь и Ваня Белухин тоже хороший мальчик: добросовестный, вдумчивый, трудолюбивый. Настаивать не надо, потом сам скажет!»

— Ну, хорошо, — сказала Валентина Ивановна. — Не хочешь говорить, не говори, не надо! Наверное, и особенного-то ничего нет! Навыдумывал чего-нибудь…

Ванино лицо продолжало оставаться замкнутым, и, легонько вздохнув, вожатая продолжала:

— Так вот, Ваня: освободить тебя от комсомольского поручения, разумеется, не могу. Это может сделать только комитет комсомола. Ты это знаешь. Уверена, что тебя не освободят. Сейчас, среди года, вожатого подобрать трудно — комсомольские поручения распределены. А главное, нет оснований тебя освобождать… Кстати, сначала мы все не умеем работать. И ты не хуже других для начала работаешь… Знаешь, Ваня, когда я пришла в школу, то через несколько дней тоже хотела бежать в райком комсомола и просить, чтобы меня освободили от работы старшей пионервожатой…

— Вы? — не поверил Ваня.

— Да, да! Чтобы освободили или, в крайнем случае, перевели в женскую школу. Мне казалось, что мальчики ни за что не будут меня слушаться, что я не сумею их заинтересовать, что голос у меня слишком тихий… Помню, увидела как-то в углу коридора двух дерущихся. Говорю им: «Перестаньте!» А они точно и не слышат… Скажу тебе по секрету, — Валентина Ивановна улыбнулась лукаво и чуть виновато: — я даже плакала дома не раз. А вот третий год работаю и… — в голосе ее прозвучало скрытое волнение, — и не представляю теперь, как бы я жила без всех вас!

«Возможно ли! Валентина Ивановна, всегда такая оживленная, энергичная, веселая Валентина Ивановна, которую все пионеры любят и беспрекословно слушаются, думала когда-то, что она не справится с работой вот так же, как теперь он — Ваня? Даже плакала?..»

Ваня не мог скрыть своего изумления.

— Удивляешься? — засмеялась вожатая. — Не удивляйся! У меня две сестренки младшие. И подруги все были девочки. С мальчишками мне вообще никогда не приходилось дела иметь. Вот я и испугалась на первых порах.

— У вас маленькие сестренки?

— Одна в седьмом, другая в пятом. Не маленькие уж, дома и маме и мне помогают. — И подумала радостно: «А ведь и верно, подрастают быстро. Люда в этом году уже семилетку кончит».

Валентина Ивановна взглянула на ручные часики:

— Сейчас мальчики начнут собираться!

Ваня встал.

— До свидания, Валентина Ивановна. Спасибо!

— Ты непременно заходи ко мне. Просто поговорить о том, что тебя волнует. Ну, и работай… не придумывай лишнего.

Когда за Ваней закрылась дверь, Валентина Ивановна записала в своей записной книжке: «Белухин, вожатый четвертого «Д», йогов, с Анной Афан.», и поставила сбоку жирный вопросительный знак.

Петя возбужденно шагал по отцовскому кабинету. Затем резко, в вызывающей позе остановился перед диваном, на котором спокойно, с обычным для него задумчивым видом, сидел Ваня. Ноги у Пети были широко расставлены, руки упирались в бока.

— По-моему, ты совершаешь преступление! Они у тебя задохнутся без воздуха! От недостаточного кислородного питания твой Вадим получит двойку на первом же уроке физики!

— У них еще нет физики, — негромко сказал Ваня, и в его голосе прозвучало сожаление.

— Ну, за таблицу умножения этот отличник схватит двоечку! Не все ли равно? Дело в принципе. Нет, я заставлю тебя водить их на экскурсии!

— Каждый день? — улыбнулся Ваня, и его серьезное, задумчивое лицо сразу стало очень добрым.

Взглянув на друга, Петя вздохнул: трудно сердиться на человека, у которого такое кроткое и ясное выражение глаз. Но как ни трудно, а сердиться на Ванюшку необходимо! И Петя сурово сдвинул брови:

— Каждый день — это гипербола. А гипербола — это риторическая фигура преувеличения. И она не делает чести тому, кто ее употребляет.

— Что такое риторическая фигура?

— Гм! Которая, значит… преувеличивает.

— А делает ли честь человеку употребление слов, которых юн не понимает?

Петя покраснел. Потом закричал:

— Ты думаешь, я не знаю, что такое риторическая фигура? Да риторическая фигура — это ты, когда учишь уму-разуму своих пионеров! Я уверен, что у вас на сборах мухи дохнут от скуки.

Ванины щеки порозовели.

— А твоим пионерам и уроки готовить некогда! — сказал он дрогнувшим от обиды голосом. — Загонял их совсем. Сегодня прогулочка в парк, завтра — на каток, послезавтра еще куда-нибудь. Этак у них весь ум в ноги уйдет. Влетит тебе в конце концов от Валентины Ивановны. И как учительница твоего четвертого позволяет эту беспрерывную беготню устраивать, не понимаю!

— Так она тебя не спросила! Чудак человек! Я весь отряд сразу не беру. Я частичками.

— Частичками… Какая в твоем отряде успеваемость?

— Нормальная.

— Сознайся уж, что не знаешь, какие отметки у твоих пионеров, сверчок!

— Кто сверчок? Это я сверчок? — завопил Петя, хохоча, кинулся на Ваню и принялся награждать его тумаками. — Эх ты, физика без кислорода! Я тебе покажу сверчка!

Ваня слабо оборонялся.

— Отстань, Петька! Отстань, тебе говорят!

Прижав Ваню лопатками к сиденью дивана, Петя, красный и довольный, отпустил его.

— Мускулатура ниже среднего! Требует тренировки. Ну, как? Поведешь завтра куда-нибудь своих малышей?

Ваня подумал, вздохнул:

— Не вижу в этом необходимости.

— На колу мочала — начинай сначала! — воскликнул Петя. — Несчастный! Ты хочешь, чтобы у тебя, как у Бориса Годунова, мальчики кровавые замелькали в глазах?

— При чем тут Борис Годунов? — засмеялся Ваня.

— А вот как иссохнет какой-нибудь пацан от твоих четырехстенных комнатных сборов, так узнаешь при чем!

— Подумай сам! — миролюбиво сказал Ваня. — Перегружать ребят нельзя. Поэтому время надо с пользой употребить. Провести сбор, книгу хорошую почитать…

— Докладиков с десяточек сделать, — подхватил Петя. — Твоя испорченность, оказывается, глубже, чем я предполагал!

Ваня пожал плечами:

— На-днях мы провели викторину на русские пословицы. Мне кажется, им понравилось.

— Тех же щей, да погуще влей! Такой пословицы не было в вашей викторине?

— Неостроумно! — Ваня встал. — Дай мне, пожалуйста, «Бедную Лизу», и я пойду.

Петя схватил друга за рукав:

— Постой! Все равно мать тебя без чая не отпустит. И там, кажется, уже бренчат посудой.

Скрипнула дверь.

— Мальчики, идите чай пить!

Мать у Пети — Галина Петровна — кареглазая, статная украинка. На смуглом лице ее выделяются темные, изогнутые, выразительные брови. Черные косы уложены на затылке. В уголках полных губ смешливые складочки.

За матерью вбежала пятилетняя Талочка с красным бантом на светлых кудряшках. Она бросилась к Пете и со звонким смехом обхватила руками его ноги. Петя поднял сестренку на руки и заплясал с ней по комнате, напевая:

Птичка польку танцевала На лужайке в ранний час!

— Как поживает твоя мама, Ваня? — спросила Галина Петровна.

— Спасибо. Хорошо.

— Передай ей от меня привет.

— Придумал! — вдруг пронзительно вскрикнул Петя и высоко подбросил сестру, завизжавшую от радости и страха.

Мать кинулась к ним:

— Сумасшедший! Уронишь!

Но Петя благополучно поймал Наталку, поставил ее на пол и с сияющим лицом шагнул к Ване:

— Эврика! Так воскликнул Архимед, когда ему на голову свалилось яблоко. Он, говорят, тогда в ванне сидел под яблоней.

— Ты все перепутал. Яблоко упало на Ньютона. Архимед же сидел в ванне и открыл закон плавания тел. Яблоко тут было ни при чем, — спокойно пояснил Ваня.

— А может, он ел яблоко, сидя в ванне, и оно ему вдохновенья придало? Почем ты знаешь? А ну его… Слушай, что я тебе скажу!

Петя обнял Ваню за плечи и торопливо зашептал ему что-то на ухо.

— Ну, что ты выдумал, Петька! — раздался удивленный и растерянный голос Вани.

— Зато мы проверим! Узнаем, что им больше нравится! И станет ясно, кто из нас прав, — громким шопотом убеждал Петя. — Да мы же ненадолго! В виде опыта…

Валентина Ивановна шла по широкому светлому школьному коридору. Шумела перемена. Со всех сторон вожатую приветствовали:

— Здравствуйте, Валентина Ивановна!

— Валентина Ивановна, здравствуйте!

Руки взлетали в салюте, на мгновение мальчики вытягивались в струнку.

— Здравствуйте, здравствуйте, мальчики!

Сколько их! Одни прохаживаются не спеша; другие снуют взад-вперед, задевая товарищей, шалят, хохочут; третьи сбились кучками у стены, о чем-то разговаривают, спорят; иные скачут козликами — из восьмого класса тоже умеют, а семиклассники и подавно! А есть и такие, что тузят друг друга подальше от учительских глаз. Светловолосые, темноволосые, русые головы. Веселые, серьезные, озорные, задумчивые лица. На каждом — свое выражение. Вон тот горделиво сияет — определенно получил пятерку! А этот, красный, вспотевший, виновато-расстроенный, — должно быть, двойки не миновал… Выражение ребяческих физиономий о многом говорило вожатой.

Внимание ее привлек пионер из четвертого «Д» Толя Стуков. Мальчик недавно болел скарлатиной, много пропустил, пришел в школу худенький, с прозрачным бледным лицом, растерянный: боялся, что не сможет догнать класс. Анна Афанасьевна занималась с ним дополнительно каждый день. После этих занятий Стуков частенько забегал в пионерскую комнату. Взглянув сейчас на Толю, Валентина Ивановна обрадовалась его пополневшим розовым щекам и веселому виду. И следа болезни не осталось! Пионервожатая улыбнулась мальчику:

— Да ты стал совсем молодцом! Ну как, Толя, у вас дела в отряде? Нравится вам работать с Ваней?

— В отряде хорошо. Только у нас не Ваня вожатый. У нас Петя.

От удивления Валентина Ивановна слегка покраснела.

— Но ведь ты в четвертом «Д» учишься?

— Да.

— Так ведь у вас вожатый Ваня Белухин из восьмого «А»…

Ваня Белухин! Какое у него тогда в пионерской комнате было замкнутое, несчастное лицо! На другой же день она расспросила о нем Анну Афанасьевну и классного руководителя восьмого «А» — в отряде ничего не случалось, плохих отметок Ваня не получал. Иван Павлович не записал в журнал и никому не сказал о том, что выставлял Белухина из класса. По математике Белухин был неизменным отличником, и происшествие носило чисто случайный характер. Оба учителя тогда гадали, что могло так расстроить Белухина.

— Нет, у вас Ваня вожатый! — повторила Валентина Ивановна.

— Был Ваня, а теперь Петя. Он с ребятами ходил уже в парк. Я тогда не ходил.

— Почему Петя? Какой Петя? — Валентина Ивановна была в недоумении.

— Петя Васильев. Я еще не ходил с ним! Я скоро пойду?

«Васильев? Веселый «путешественник», обрушивший в начале года на головы четвероклассников каскад сведений о разных экспедициях?! Тогда еще четвертый «А» очень озадачил школьного библиотекаря Марию Степановну: все ребята, как один, требовали книги только о путешествиях…»

Кто-то из учителей окликнул Валентину Ивановну, и, ласково кивнув Толе, вожатая отошла от него.

«Что же это такое? Не мог же Ваня самовольно оставить отряд! Он дисциплинированный комсомолец. А кто же работает в отряде Васильева? Или он сейчас в двух отрядах? Энергии у него, пожалуй, и на пять отрядов хватит! Да только не всегда он свою энергию употребляет с пользой!»

Валентина Ивановна вернулась в пионерскую комнату недоумевающая и озабоченная.

В тот же день на последней перед шестым уроком перемене Петя Васильев стоял в коридоре и раздумывал вслух:

— Кого же мне взять сегодня с собой на каток?

Вокруг него толпились пионеры четвертого «Д».

— Меня, Петя! Возьми меня!

— И меня! Я умею в хоккей играть!

— Петя, я клюшки приготовил!

— Да, да, мы клюшки припасли!

— И мячик! Петя, и мячик!

Выражение надежды и волнения на мальчишеских лицах забавляет Петю. «Кого же из ребят все-таки осчастливить? Кого взять на каток?»

Вот Вадим Семенов — остренький нос сплошь обсыпан веснушками. Вот рослый плотный Миша Рузанов. Коля Ломов с ребячески пухлой физиономией. Степа Птицын протискивается поближе к вожатому и умоляюще глядит на него. Вот Толя Стуков: он еще ни разу с ним не ходил.

— Много-то я с собой не возьму. Человек семь, не больше! Я в своем отряде всегда так поступаю, — говорит Петя.

— Я поеду! Петя, я хочу!

— Говори скорей, кого возьмешь, а то звонок будет, — раздавались голоса.

— Толю Стукова возьму, Рузанова, Ломова.

Коля Ломов рванулся к Пете:

— Митя Огурцов очень хорошо умеет в хоккей играть. Его возьми!

Петя взглянул на крепкого, ладного мальчугана в синей курточке, на его открытое румяное лицо, на глаза, словно два веселых огонька.

— Огурцова возьму, — кивнул Петя.

— Лучше запиши, кого берешь, — посоветовал Вадим. — А то еще позабудешь.

— Дельное предложение. — Петя пошарил в кармане брюк и вытянул клочок бумаги. — Карандаш у кого есть?

У Вадима нашлись и карандаш и записная книжка, которую он протянул Пете:

— На ней и пиши. А то об воздух разве обопрешь бумагу?

— Значит, Толя Стуков поедет, Коля Ломов, Ваня Корзинкин, — начал записывать Петя. — Ты, Вадим, прошлый раз ездил.

— Я председатель. Мне бы надо, — недовольно нахмурился. Вадим.

— Ездил ты уже. А председатель тут ни при чем.

— А я? А я? Петя, запиши меня! — умолял Степа Птицын. Выражение мольбы было у него не только на перепачканном лице, но и во всей маленькой подвижной фигуре. Он подскакивал у Петиного локтя, поднимался на цыпочки, два раза наступил Пете на ногу.

— Будешь на любимые мозоли наступать — не возьму! Птицын, значит, — записал Петя, не зная, что совершает в эту минуту величайшую ошибку. — Огурцов, Рузанов… Кто еще?

В четыре часа семь четвероклассников под предводительством Пети чинно вошли в трамвай на остановке недалеко от школы. Они заплатили за проезд и поехали, посматривая в окна, болтая, крепко зажимая подмышкой коньки и хоккейные клюшки, на которые некоторые пассажиры опасливо косились безо всяких, впрочем, протестов.

В Таврическом саду было тихо. Сюда доносились лишь отдаленные гудки автомобилей и троллейбусов. Из снега торчали черные стволы деревьев. Они будто разбежались по саду и застыли, растопырив обнаженные ветки, в ожидании весны. Дорожек в саду было меньше, чем летом. Их легко было различить, так как, притоптанные, они были темнее остального снега. Дышалось легко.

«Все-таки природа!» — с удовольствием подумал Петя.

Игра в хоккей не удалась. Ловко управляли клюшками только рослый, сильный Миша Рузанов и Митя Огурцов, который гонялся за мячом, как заправский хоккеист, и знал приемы игры лучше самого Пети. Толя Стуков и Петя Лапин, тихий, медлительный мальчик, еще плохо держались на коньках. То и дело их приходилось поднимать со льда, сконфуженных и хохочущих, и оттаскивать от них Птицына. Вместо того чтобы помочь упавшим товарищам подняться, расшалившийся Степка волочил их за ноги по льду, а то и нарочно, чтоб упали, подставлял клюшку. Коля и Митя охотно поддерживали Степу в этой возне.

Настроение у всех было отличное. Всем было жарко и весело. Вокруг катка загорелись фонари. Лед заблестел. За пределами покрытой льдом площадки сгустились синеватые сумерки.

Появились и взрослые конькобежцы.

— Скажите, пожалуйста, который час? — обратился Петя к девушке в короткой шубке и красной вязаной шапочке — студентке, как он решил. — Ого! Уже пять минут восьмого! Отправляемся домой, — заявил Петя.

Степа подскочил к нему и изо всех сил стукнул клюшкой об лед у его ног:

— А я еще хочу!

— Что-то ты, братец, многое себе позволяешь!

Петя схватил Степу за плечо, завертел его на одном месте, потом остановил, нахлобучил шапку ему на нос и слегка подтолкнул в спину:

— Ну, пошли.

Некоторое время ему еще пришлось отбиваться от повисшего на нем с хохотом Степы.

— Прекрати! — грозно прикрикнул, наконец, Петя на не в меру расшалившегося мальчика. — А ты, Толя, застегни пальто!

До трамвайной остановки дошли быстро и без шалостей. На ребят подействовал сердитый окрик вожатого. В вагоне была изрядная теснота. Теперь пассажиры делали мальчикам замечания, чтобы поаккуратнее держали свои клюшки, чтобы не шумели и не кричали. А когда мальчики сошли с трамвая на той же остановке, где и садились, оказалось, что Степы Птицына нет.

— Что такое? — Петя пересчитал мальчиков, хотя и так было видно, что Степы нет.

Миша Рузанов, Толя Стуков и Ваня Корзинкин уверяли, что они видели Степу у подножки трамвая. Он уже держался рукой за металлический столбик-поручень, толкал Мишу кулаком в спину и кричал ему: «Лезь скорей!»

— Он одну ногу уже поставил на подножку, — сказал Толя.

— В трамвае, что ли, он остался? — недоумевал Петя. — Может, вылезти не успел?

— В трамвае, что ли, он остался? — недоумевал Петя.

Проверить предположение было невозможно: трамвай уже ушел. Покинувшие его пассажиры исчезли в мглистой синеве улицы. На остановке в ожидании трамвая стояло несколько человек. Они с любопытством посматривали на взволнованных мальчиков, толпившихся вокруг своего вожатого.

— Что, товарища потеряли? — спросил высокий немолодой мужчина в пальто с меховым воротником. — Заявите в милицию, живо найдут! — посоветовал он.

Значит, к их разговору прислушивались.

— Что-то одного нет, — ответил Петя, и тревога вдруг закралась ему в сердце: «Конечно, потеряли! Я потерял Птицына!»

Он взял за плечо Толю.

— Пошли на тротуар! — И еле успел ухватить за рукав и дернуть к себе Колю Ломова — «Победа» стремительно прокатилась в каком-нибудь полуметре от рванувшегося на мостовую мальчика.

— Глядеть надо! — сердито крикнул ему Петя и снова задал себе вопрос: «Что делать? Где же Степа?»

Он старался не показать свою тревогу мальчикам, однако заметил, что они поглядывают на него с любопытством. Он ведь не знал, что лицо у него откровенно испуганное.

— Со Степкой всегда что-нибудь случается! — сказал Коля Ломов и вдруг ляскнул зубами от холода.

— Не надо было его брать! — подхватил Миша Рузанов.

«А что же вы мне не сказали, что его не надо брать?» — хотелось крикнуть Пете, но он промолчал. «Не пацанов же теперь винить!» — И вдруг заметил, что Коля дрожит всем телом. «Еще и этих простудишь…»

— Бегите, ребята, по домам! Да поживее!

— И ты иди домой, — посоветовал Митя Огурцов. — Степка сам приедет. Что он, дороги не знает?

— Я подожду! Он, наверное, на следующем трамвае подъедет. Влезть не успел… Ну, отправляйтесь немедленно!

Ребята поняли, что Пете не до шуток, и не стали возражать. Четыре фигурки замелькали по мостовой — это Коля, Митя, Толя и Миша. Вот они уже на противоположной стороне улицы скрылись за поворотом. Двое убежали, не переходя дорогу.

Проспект, уходивший вдаль, тонул в туманных отсветах фонарей. Он казался Пете огромным, неуютным, холодным. По обеим сторонам его высились темные, строгие и тоже удивительно холодные и равнодушные громады зданий, усеянные яркими прямоугольниками освещенных окон. Одно окно было густо рубинового цвета — наверное, лампу затянули красной бумагой: фотографией занимаются. За этим проспектом тянется другой, потом третий. От них идут улицы вправо и влево. И все они полны быстро несущихся машин, трамваев, троллейбусов…

«Ехать обратно к Таврическому саду совершенно бессмысленно! Если что-нибудь случилось, то Степку давно отвезли куда следует. Вот ужас! Нет, Степка, конечно, жив и здоров! Но куда ж он девался?»

Петя стиснул зубы и зашагал взад-вперед по тротуару, засунув руки в карманы куртки и вглядываясь в проходившие трамваи.

«А вдруг Степа уже дома? Прибежал какой-нибудь другой дорогой. Пойти узнать, может, он действительно вернулся? Но какой его адрес? Надо было спросить у ребят… Но и их адресов он ведь тоже не знает!

В школе, где-то в списках, непременно есть адрес ученика четвертого класса Степы Птицына. Но канцелярия давно закрыта… Учительница четвертого «Д», наверно, знает. Может быть, и Валентина Ивановна — тоже. Она удивительно многое знает о каждом пионере.

Лицо вожатой в облачке светлых кудрей отчетливо возникло перед Петей. Оно было явно укоризненным: «Васильев, ты опять не пришел на семинар!»

«Семинар пропустить — это что! А вот пионера потерять… Может быть, Степкин адрес знает Ваня? — Петя вздрогнул. — Но итти к Ване с такой новостью… Нет! А что же делать?»

Если и Ваня не знает адреса Степки, они вместе пойдут к секретарю комитета Толе Новикову, возьмут у него домашний телефон Валентины Ивановны…

Опять подошел трамвай.

Нет! Ни один мальчишка с трамвая не сошел. Только взрослые. Но что это такое? К буферу трамвая прицепился мальчик. Не Степка, нет! Но школьник, ясное дело! Портфель болтается через плечо, ловко привязанный на ремешке. Видно, нарочно его так приладил, чтобы руки освободить.

Точно кто-то подтолкнул Петю. Метнувшись с тротуара, он подскочил к тронувшемуся трамваю, схватил мальчика поперек живота и поставил его на мостовую. По росту это был тоже ученик четвертого класса.

Он был ошеломлен внезапным нападением Пети и испуганно повторял:

— Чего ты? Ну, чего ты?

Петя отвел мальчика на тротуар.

— Ты в какой школе учишься?

— А тебе какое дело? Ты что — учитель или милиционер?

— Вожатый! И знай, если будешь еще цепляться к трамваям, об этом узнают в совете дружины.

— Да ладно, часто я, что ли, цепляюсь? — с неожиданным миролюбием отозвался мальчик.

— Смотри же!

Деловито нахмурившись, точно и не он висел только что на буфере трамвая, мальчишка рысцой побежал прочь. Портфель смешно подскакивал у него на спине.

В другое время Петю непременно рассмешил бы забавный вид убегавшего мальчишки. Но сейчас он без улыбки смотрел ему вслед и думал: «Почему же раньше я проходил равнодушно мимо «колбасников», мимо драк и возни мальчишек на мостовой? Почему? А ведь тут одна секунда — и без ног. Что если… Люди добрые, схватите Степку за шиворот, стащите его с трамвайной подножки, если прицепился!»

Если бы Петя доподлинно знал, каков есть Степа Птицын, то беспокоился бы еще больше. Маленький Степка всюду лазил, вечно падал, но почему-то никогда сильно не разбивался. В прошлом году он немало досаждал своим поведением Анне Афанасьевне. Правда, шалости были небольшие: беготня со всех ног по коридору, валянье по полу на переменах, болтовня на уроках… В этом году, вступив в пионеры, Степа вел себя в школе более прилично. Он хорошо учился, любил географию и историю, не болтал на уроках. Но зато, выйдя из школы, Степа отводил душу. Он любил, привязав жестянку, наполненную камешками, к хвосту кота, гонять его по комнате, наслаждаясь диким грохотом, а потом гладил и кормил перепуганное животное котлетой. Он делал воздушные пистолеты из арбузных корок и стрелял с помощью ключа и гвоздя так оглушительно, что соседи слышали на другом конце квартиры.

Мать Степы, бойкая женщина маленького роста, работающая дворником, при особенно «удачном» выстреле молча кидалась к Степе, шлепала его на полный размах руки и стонала: «Горе мое! Изводитель! Уморишь когда-нибудь! Ступай на улицу, пока я тебе уши не оторвала!»

На улицу Степка убегал охотно. Он ездил по всему городу, вечно скитался возле стадионов и ЦПКО, куда попадал большею частью на трамвайной подножке.

Всего этого Петя не знал, поэтому и не понимал, что ждать Степу бессмысленно. И он продолжал ждать его, трясясь от внутреннего напряжения и от пробиравшего холода. Наконец закоченевшими губами он спросил у какого-то прохожего, который час.

Без десяти девять? Почти два часа он торчит здесь! А может, все-таки, Степка уже пришел домой? Да, ждать его здесь бесполезно!

Петя медленно побрел по темному переулку в сторону Ваниного дома, оглядываясь на идущий вдали трамвай. Внезапно кто-то сразмаху стукнулся об его колени. Пете было не до вежливости:

— Чего под ноги лезешь?

— У самого глаз нет! — последовало незамедлительно и вдруг: — Петя!.. Вы давно с катка приехали?

Петя вздрогнул, глянул на шарахнувшегося ему в ноги пацана, и ему стало жарко от затопившей его сердце радости. Перед ним стоял улыбающийся, с красно-синими щеками, весь залепленный грязным снегом Степа Птицын.

— Где ты был? Где? — закричал Петя. — Почему ты не приехал с нами? Бессовестный мальчишка!

— Чего ты кричишь? — удивился Степа. — Я остался немножко покататься. Влез в трамвай, а потом думаю: «Рано еще». И опять соскочил.

— Убью! — предельно спокойным тоном вымолвил Петя. Он схватил Степу за плечи и так тряхнул, что у того с головы шапка свалилась.

— А еще вожатый! — испуганно прошептал пораженный Степка, отчаянно вырываясь из Петиных рук.

— Не стыдно маленького трепать? — раздался сзади возмущенный женский голос.

— По такому маленькому ремень скучает! — не оглядываясь, сурово ответил Петя и, стиснув Степину руку в своей, двинулся вперед. — Пошли быстрей!

— Куда? — упирался Степка. — Мне домой надо! Я еще уроки не выучил.

— Домой и идем! — тащил его Петя.

— Так ведь не в ту сторону!

Петя повернул. Он не выпускал из своей руки Степкину руку, мокрую и отчего-то липкую. Степа, подскакивая, бежал сбоку и снизу вверх заглядывал в Петино лицо.

— Как ты кинулся на меня! Хуже… леопарда. Всегда ты веселый, добрый, а тут… Петь, ты за что сердишься-то на меня?

— Я не сержусь, я… тебя презираю.

— Презираешь? — Степа недоуменно помолчал и обиженно шмыгнул носом. — За что?

— Ты обманщик! Совести у тебя нет нисколько! Думали, что ты человек как человек, а ты удрал, как… бессовестный. Мне просто лень… А то отдул бы тебя сейчас хорошенько…

Когда в открытую кем-то дверь Петя втолкнул Степу и дверь за Птицыным захлопнулась, необычайная легкость появилась вдруг во всем его теле, ему показалось, что он мог бы взлететь на воздух. Вот до чего дошло!

…Дарья Ивановна впустила Петю в квартиру с ворчаньем.

— И где тебя носит? Галочка беспокоится! На заседанье ушла вся в волнении!

Она зажгла в передней свет и всплеснула руками.

— Вид-то у тебя какой богопротивный, матушки мои!

Посиневшее Петино лицо словно похудело, глаза провалились. На свитере расплылось серо-грязное пятно — об Степку, должно быть, измазался!

Вода из-под крана показалась Пете почти горячей. Какое наслаждение оттирать мягкой маминой щеточкой застывшие негнущиеся пальцы! Вот он уже сидит за столом и с жадностью ест котлеты, запивая их компотом. Как вкусно!

— Как есть невменяемый, — качает головой Дарья Ивановна, подкладывая ему на тарелку котлеты.

— Да, да! — кивает ей Петя, набивая рот.

Конечно, он достоин порицания. Но как он счастлив!

Петя как бы испытывал чувство благодарности ко всем за то, что со Степкой не случилось беды. Все окружающие казались ему хорошими и добрыми, и ему хотелось всем говорить и делать только хорошее.

О происшествии с Птицыным Петя не только никому не сказал, но старался и сам о нем не думать. При мысли о том, что Степина проделка могла бы окончиться не так благополучно, у него холодок пробегал по спине. «Но ведь ничего не случилось! — торопливо утешал он себя. — А уж Ваню расстраивать и пугать тем более незачем!»

На другой день после истории со Степой Петя был к Ване особенно внимателен.

— Мама новые книги купила — интересные! Я живо их прочту и тебе дам, — весело говорил он другу. — Да, знаешь, я обнаружил у нас в кладовой изрядные куски жести. Приходи, Ванюшка, забери. Тебе пригодятся! Ты ж у нас мастер!

На жесть Петя наткнулся еще недели две назад. Он равнодушно толкнул ее ногой, подумал: «Надо будет Ване показать», и тотчас же забыл об этом. А вот теперь вспомнил.

Была перемена, и друзья прохаживались по коридору.

— Ты сколько раз уже был в моем отряде? — озабоченно спросил Ваня.

— Два раза, кажется! Я потом тебе все расскажу, — торопливо ответил Петя и спросил: — Ты дочитал «Сталь и шлак»? Правда, здорово интересно? Фильм бы по этой книге сделать!

— А я еще ни разу не ходил в твой отряд, — мрачно признался Ваня.

Итти к незнакомым ребятам! Ему надо было набраться присутствия духа, прежде чем на это решиться.

— Да ладно, успеешь! Приходи ко мне сегодня фотопленку проявлять!

Подскочил Игорь Пухов из восьмого «Г», вихрастый, долговязый паренек в очках. Он был членом школьного комитета комсомола, ведал сектором пионерской работы.

— Васильев, Белухин, ищу вас везде! Сегодня у нас комитет. Ваше присутствие совершенно обязательно, — объявил он, запыхавшись. — Так что ждем ровно в три!

— Нас вызывают на комитет? Зачем? — Друзья удивленно переглянулись.

— А как вас не вызывать? — закричал Пухов. — (Обязательно надо, я так и сказал! Новикова и меня Валентина Ивановна еще на второй перемене к себе вызывала, а с учительницами она еще до того говорила. Хотели вас позвать после уроков в пионерскую комнату и поговорить. А Новиков говорит: «Ведь сегодня комитет. Давайте на комитете и поговорим, все и выясним». И я сказал: «Конечно!» Вот и приходите…

— Постой! А что такое? Чего выяснять-то будем? — перебил его Петя.

— А что вы с отрядами сделали? — раскраснелся Пухов. — Вы свои отряды перепутали. Я за пионерскую работу отвечаю и ничего не знаю. Вы чудаки какие-то!

— А-а, вот в чем дело! — сказал Петя. — Ты об этом! Но мы ничего не перепутали. Мы…

Прозвенел звонок.

— Ой, у нас сейчас контрольная по английскому! Континиус Тене! Не опоздайте! Слышите? — И Пухов помчался, не дослушав объяснений.

Петя и Ваня посмотрели друг на друга.

— Я тебе говорил, что не стоит отрядами меняться, — сказал Ваня.

— А что тут такого? — пожал плечами Петя. — Мы ничего худого не сделали.

— Я ведь в твоем отряде не был. Твой отряд брошенный, — уже в дверях класса виновато напомнил товарищу Ваня.

Весь урок истории друзья сидели не шелохнувшись. Не только Ваня, который всегда вел себя на уроках хорошо, но и Петя ни разу не повернулся назад, не подмигнул соседям и не написал никому ни одной записки.

Преподавательница истории рассказывала о революции 1848 года во Франции, и в другое время Петю привел бы в восторг ее рассказ о том, как Луи-Филипп подземным ходом удирал из дворца, но сейчас он слушал рассеянно. Мысли мальчика были далеко от Парижа.

На заседании комитета принимали в комсомол семиклассника Лепехина.

«Волнуется», — подумал Петя сочувственно. Лепехин стоял, подтянуто выпрямившись, учащенно дышал. Голос у него прервался, когда на вопрос «Как учишься?» он ответил:

— Троек в первую четверть в табеле не было. За эту четверть была одна тройка по зоологии. Исправил на четверку.

Потом Лепехин сказал, какую общественную работу он, член совета отряда, выполняет.

Пете вспомнилось, как в прошлом году принимали в комсомол его и Ваню, как они вместе усиленно изучали Устав, спрашивали друг друга о внутренних и международных событиях и волновались вдвойне: каждый за себя и друг за друга. И, наверно, не только Петя, но и все члены комитета комсомола вспоминали сейчас об этих важных минутах своей жизни: все смотрели на Лепехина с задумчивым вниманием, серьезно и дружелюбно.

Его — Петю — спросили тогда на общем собрании о событиях в Корее, а Ваню — об обязанностях комсомольца и о борьбе свободолюбивого вьетнамского народа. Интересно, о чем спросят Лепехина? Может быть, о борьбе за мир во Франции или о структуре комсомола.

Но вопрос, который задал Лепехину секретарь комитета комсомола школы Новиков, высокий, светловолосый юноша, не только для Пети, а и для всех, кроме Валентины Ивановны и Пухова, прозвучал неожиданно:

— Что ты, как член совета отряда, сделал, чтобы ликвидировать в седьмом «Г» двойки?

— Я… — Лепехин машинально разворошил рукой тщательно причесанные волосы. — Мы вызывали всех получивших двойки на совет отряда. Они обещали исправиться, но пока… Как их заставишь заниматься? — сказал он с досадой. — Фунтикова и Миллера особенно. Они такие… просто лодыри!

— Надо заставить, — сказал Новиков. — Для комсомольца мало самому учиться хорошо, он должен добиваться, чтобы и товарищи его хорошо учились. Понял?

Лепехин кивнул.

— Ты должен помочь вашему вожатому Морозову добиться хорошей успеваемости класса. Пора с двойками покончить раз и навсегда! С каждого комсомольца мы спросим за эти двойки. Так и скажи в своем классе!

Все дружно проголосовали за то, чтобы рекомендовать общему собранию принять Лепехина в комсомол. Поднял руку и Петя, хотя Ваня и напомнил ему, что голосуют только члены комитета.

Лепехин пошел к двери счастливый и вместе с тем озабоченный: очевидно, уже прикидывал в уме, как справиться с двоечниками.

И тут Петя с Ваней пришли в сильное волнение, потому что Новиков сказал:

— А теперь поговорим с Белухиным и Васильевым. Разрешите в двух словах объяснить, в чем дело… Белухин и Васильев, вожатые отрядов четвертых классов «А» и «Д», не спросив разрешения ни у комитета, ни у старшей пионервожатой, обменялись своими отрядами.

После нескольких секунд недоуменной тишины поднялось веселое оживление, раздались удивленные возгласы:

— Как так обменялись?

— Зачем?

— Почему обменялись?

Некоторые откровенно засмеялись и громче других семиклассник Савельев, самый младший из членов комитета, державшийся поэтому обычно очень солидно.

Ваня побагровел от смущения. Петя тоже вспыхнул, но лицо его приняло независимое, слегка насмешливое выражение. Он был оскорблен неуместным весельем и готовился защищаться.

Открылась дверь. Вошли Анна Афанасьевна, пожилая, полная женщина в темносинем платье, и Ксения Львовна. Ксения Львовна опустилась на скамью рядом с Валентиной Ивановной и тихонько спросила:

— Мы не опоздали?

Села и Анна Афанасьевна, кивком головы поблагодарив комсомольца, предложившего ей стул.

— Не опоздали, — громко ответила Валентина Ивановна. — Мы только что приступаем к разбору этого факта. Вопрос очень серьезный. И напрасно некоторые члены комитета воспринимают все как нечто забавное.

Петя, который почувствовал, что тон Валентины Ивановны не предвещает ничего хорошего, удивленно задумался. Ваня, поборов смущенье и растерянность, смотрел на всех спокойно и открыто, как бы говоря: «Ругайте, если заслужил!»

Новиков откинул рукой со лба светлую волнистую прядь и продолжал:

— Тут спрашивали, как это Белухин и Васильев обменялись отрядами? А вот так и обменялись! Васильев, вожатый отряда четвертого «А» класса, отправился в отряд четвертого «Д» и стал проводить там работу. Белухин, вожатый отряда четвертого «Д», хотел пойти в отряд четвертого «А» класса, но, как видно, еще не успел до него дойти. Они сделали это совершенно самовольно, ни с кем не посоветовавшись, никого не спросив. Пусть теперь Белухин и Васильев объяснят нам, почему они так поступили? С какой целью?

При напряженном молчании, под любопытными взорами всех присутствующих Петя и Ваня встали и подошли к столу.

— Мы, — начали они в один голос, посмотрели друг на друга, замолчали, потом оба опять разом сказали:

— Подожди! Я лучше… — и снова замолчали.

Послышался приглушенный смех. Ваня покраснел, а Петя торопливо продолжал:

— Я все объясню. Дело в том, что мы дружим уже шесть лет. И нам дали отряды. Мы не думали, что нельзя меняться без спросу! И прошу учесть, что это я во всем виноват!

— Я тоже виноват, — возразил ему Ваня.

— Нет, только я. Я надеялся, что его малыши, да и он сам, воспрянут…

Ваня бросил на Петю взгляд, полный укоризны, и пробормотал вполголоса:

— Чего им воспрянывать. Они и так не падали… — Он покраснел еще сильнее, так что многим стало жаль на него смотреть, и, опустив глаза, принялся вертеть пуговицу на куртке.

А Петя уже снова несся на всех парах:

— Мы хотели сделать опыт! То-есть я хотел. Я долго убеждал Ваню, Белухина то-есть. Он не соглашался.

— Мы хотели сделать опыт…

— Однакож согласился! — негромко, но четко вымолвил Ваня.

— Какой опыт? — спросил Новиков. — Говори яснее.

— Поэтому виноват я один, — продолжал Петя. — А опыт такой. Я хотел доказать Белухину, что для ребят лучше, если физкультура, прогулки и все такое. А он их все в комнате держит — четырехстенные сборы проводит!

Улыбки снова замелькали на лицах.

— И я уговорил его поменяться отрядами — ненадолго, на несколько раз только, для опыта. Я займусь с его пионерами, как хочу, а он с моими — на свой лад. А потом мы бы спросили ребят, что им больше нравится. И после всем бы рассказали — даже на совете дружины поделились бы своим опытом. Скрывать мы не хотели.

— Да разве в школе что скроешь? — вставил Пухов.

— Конечно! Да мы и не хотели скрывать. Наоборот, ценным опытом надо обмениваться, мы же знаем.

— Опытом — да, но не отрядами! — насмешливо заметил кто-то.

— Не сбивайте его! — сказал Новиков.

— Но виноват один я. Ваня, то-есть Белухин, только моя жертва.

Пухов фыркнул и, чтобы скрыть это, торопливо откашлялся. Ксения Львовна стала пристально разглядывать Петю. Валентина Ивановна и Толя Новиков переглянулись.

— Ты кончил? — спросил Толя.

— Сейчас. Нам в голову не пришло, что надо непременно просить разрешения. Мы не подумали… Свежий воздух и физкультура — залог здоровья!

— Это мы и без тебя знаем, — не без язвительности сказал Новиков. — Говори ты, Белухин.

Ваня переступил с ноги на ногу и еще крепче зажал в руке пуговицу, которую успел-таки отвертеть.

— У нас… у нас разная точка зрения на то, как надо работать в отряде, — начал он медленно. — Мы много спорили по этому поводу. Васильев считает, что вся работа должна заключаться в движении всяком. Ну, там лыжи, коньки, легкоатлетика. И что вся работа на воздухе проходить должна. Он даже сборы не признает. Он меня упрекал, что мои пионеры задохнутся без кислорода, то-есть без воздуха. А я тоже… не молчал… — Ваня замолчал, подыскивая слова.

Молчал он так долго, что девятиклассник Свиридов не выдержал и посоветовал ему:

— Так ты и теперь не молчи!

Снова приглушенный смех всколыхнул сидящих за столом.

— Ты мне говорил, что ум у ребят в ноги уйдет, — с готовностью подсказал ему Петя, страдавший за медлительность друга. Это с Ваниным-то характером так париться перед всеми!

— Да-а! — протянул Ваня. — Поэтому я на опыт согласился. И мы не подумали, что надо спросить разрешения…

— Положим, ты подумал! — перебил его Петя. — Белухин мне говорил: «Ничего, что без спросу?» Но я его убедил!

— Можете друг друга не выгораживать! Мы и так уже догадались, что автор затеи — Васильев, — сказала Валентина Ивановна. — Но, разумеется, ответственность не снимается и с Белухина.

— Какие будут к Белухину и Васильеву вопросы? — спросил секретарь.

— На сколько времени вы устроили этот… «отрядообмен»? — поинтересовался Свиридов.

— На две-три недели, — ответил Петя, а Ваня, вздохнув, промолчал.

— Белухин, когда ты заходил ко мне… помнишь? — спросила Валентина Ивановна, — у вас с Васильевым уже было решено поменяться отрядами?

— Нет! Это мы потом решили. И… когда я к вам тогда приходил, я… ни с кем о том не советовался…

Во взгляде Вани была просьба: «Не говорите, зачем я приходил!» И Валентина Ивановна поняла ее и взглядом успокоила Ваню: «Не скажу, не бойся!»

— Васильев, сколько человек ты брал на прогулку одновременно? — задала вопрос Ксения Львовна.

— Не больше десяти.

— Но ты водил их один. Обычно с младшими пионерами, кроме вожатого, идет кто-нибудь из старших. Скажи, пожалуйста, и ты не боялся? А вдруг бы кто-нибудь из твоих пионеров отстал, потерялся?

— Потерялся и нашелся! — горячо воскликнул Петя. — Я потерял Степу Птицына, когда ехал с ребятами с катка.

Чистосердечное признание вырвалось у Пети неожиданно для него самого. И в ту же секунду он почувствовал облегчение. Он и не знал, до чего его мучит то, что он скрывает эту историю со Степкой.

— Ни-иче-го себе! — протянул кто-то.

— Вот так так!

— Да как же это? — раздались удивленные возгласы.

И вдруг Петя увидел Ванины глаза, которые смотрели на него изумленно и негодующе.

— Да ничего же не случилось! — поспешно и весело крикнул Петя. — Он потом нашелся, Степка! Ваня, ты напрасно так…

— Как ты мог не сказать мне об этом? — тихо вымолвил Ваня. И даже побледнел.

— Ваня, я все тебе расскажу…

— Моего пионера потерял! — перебил Ваня. — Я тебе их доверил.

— Белухин, Васильев! Вы что, забыли, что находитесь на заседании комитета? Прекратите разговор! — строго окликнул их Новиков.

Петя, вспотевший от волнения, растерянно оглянулся.

Все с негодованием смотрели на него. Анна Афанасьевна с порозовевшими морщинистыми щеками говорила что-то Валентине Ивановне, наклонившись к ее уху. Ксения Львовна неодобрительно качала головой.

Но вот Валентина Ивановна повернулась к Пете.

— Васильев, расскажи всем толково и четко, что случилось у вас на прогулке? Как ты потерял пионера?

Как мог короче и яснее, Петя рассказал о происшествии.

— Так, — сказал Новиков. — Есть еще вопросы к Васильеву и Белухину? Нет? Тогда будем говорить. Кто хочет слово?

Первым выступил Снетков, редактор стенной газеты. Откинув рукой назад густую шевелюру, он сказал:

— Как третьеклассники меняются фантиками, а пятиклассники перышками, ножичками, поясами и другой дребеденью, так два комсомольца поменялись отрядами! Не сообщив об этом ни совету дружины, ни комитету, ни руководству! Ничего себе обмен! Позорное явление! Очевидно, Белухин и Васильев не понимают, что отряд — не фантик!

Десятиклассник Комаров сказал еще короче:

— Конечно, им надо было посоветоваться, прежде чем меняться. — Потом, подумав, добавил: — Неладно получилось с Птицыным. Хорошо, что все обошлось. А ведь могло бы и иначе повернуться…

Семиклассник Савельев сказал всего две фразы:

— Меняться, конечно, нельзя. Но ведь они не знали! — И багрово покраснел.

Пухов не встал, а вскочил с места.

— Нехорошо, ребята! Я ведь отвечаю за пионерскую работу и даже не знал, что вы у меня под носом так… поступаете. Хоть бы вы со мной-то посоветовались! — Он обиженно шмыгнул носом и сел.

— Плохо, значит, глядел! — подмигнул Пухову Свиридов.

— А что я? — развел руками Пухов. — Разве о таком догадаешься?

— Ты же видишь, Игорь, что они ни с кем не посоветовались, а не только с тобой, — утешил его Новиков. — Тише! — постучал он карандашом по столу. — Кто еще хочет слова?

Поднялась Анна Афанасьевна.

— Васильев, а ты знаешь, почему от тебя удрал Птицын?

— Ясно почему! Потому что он очень бедовый, — не задумываясь, ответил Петя.

— Нет, не потому, что бедовый! А потому, что ты не знал пионеров, которых с собой брал. Если б знал, то все предвидел бы. Того же Степу ты либо совсем не взял бы, а если бы взял, то глаз с него не спускал бы. Вожатый обязан знать своих пионеров. Меня очень огорчает беззаботность и легкомыслие, с которыми Васильев относится к обязанностям вожатого. Поверь, Васильев, если бы ты ко мне обратился, я бы тебе охотно посоветовала, кого из мальчиков можно, а кого не следует брать на прогулку. Но ты не счел нужным ни разу поговорить со мной. Ведь мой класс — это мой дом, мой и моих учеников. И вот ты входишь в дом и даже не здороваешься с хозяйкой.

Пете стало так стыдно, что, красный, он опустил голову и невнятно произнес:

— Простите, Анна Афанасьевна.

— Ты думаешь, я не знала, что ты ходил с моими ребятами в парк? Конечно, знала. Знала от своих учеников, которые привыкли делиться со мной всеми своими переживаниями и новостями. И можешь быть уверен, что если бы не было у нас сегодняшнего разговора, то уже завтра я бы сама к тебе подошла, чтобы узнать, как тебе работается с моими учениками и чем вызвана переброска вожатых? И пойми нас правильно. Мы тебя не отговариваем водить ребят на экскурсии и на прогулки. Водить их необходимо! Можно и одному вожатому! Но прогулку и экскурсию следует организовать так, чтобы ничего не могло случиться. Необходимо предусмотреть все. Ты должен быть уверен в том, что пионеры будут тебя слушаться, будут хорошо себя вести в общественном месте. А уверенным можно быть в этом только тогда, когда хорошо знаешь каждого из ребят.

Петя покосился на своего друга. Ваня был бледен и задумчив. «Мне-то поделом — я все затеял, — а Ванюшка за что страдает?»

Слово взяла Ксения Львовна. Начала она, к изумлению Пети, с похвал ему:

— Все время я была довольна Васильевым как вожатым. Даже можно сказать, очень довольна. Ребята его любят. Я только и слышу: «Петя да Петя!», «Как Петя скажет!», «Что Петя думает?» Я знала, что и после школы мальчики часто встречаются с Васильевым. Вот, думаю, молодец, как подружился с пионерами, даже гуляют вместе. А недавно мальчики мне говорят: «У нас Пети пока не будет, другой вожатый придет». Я подумала, что Петя заболел, ему дают замену, и искренне пожалела его. А этот предприимчивый молодой человек, оказывается, просто-напросто отправился в другой отряд наводить там свои порядки! Он забыл о комсомольской дисциплине, и ему следует напомнить, что она существует.

— Я не бросил отряд, Ксения Львовна! Что вы! — не вытерпел Петя. — Я только на время!

— Молчи уж! Не ожидала я от тебя такого легкомыслия, — махнула Ксения Львовна рукой и села.

Толя Новиков встал, откашлялся:

— Если никто больше не хочет говорить, разрешите мне… Вот тут все очень порицали Васильева и Белухина. И в основном, конечно, правильно. Я только думаю, что у Васильева и у Белухина намерения были добрые. Они поспорили, хотели сделать лучше, значит, болеют душой за свою пионерскую работу. Но до чего же неумело они проявили свою инициативу! Мало сказать неумело, просто возмутительно! Что было бы, если бы все вожатые стали так себя вести? Переходили бы из отряда в отряд, устраивали бы всякие экскурсии когда вздумается, не посоветовавшись с классными руководителями и со старшей пионервожатой! По-моему, для всех ясно, что это была бы не работа, а сплошные недоразумения. Предлагаю указать комсомольцам Белухину и Васильеву на неправильность их поведения. И пусть немедленно возвращаются в свои отряды и своей работой доказывают, что они дисциплинированные комсомольцы.

Новиков сел. Встала с места Валентина Ивановна. Слова ее были лишены снисходительности, хотя в глазах таилась улыбка:

— Васильев и Белухин, как вы думаете, может человек, не знающий астрономии, обучать этой науке другого? Нет, конечно! Можно ли вообще научить другого человека тому, чего сам не знаешь? Ответ на этот вопрос очевиден. А теперь скажите мне: как вы научите ваших пионеров дисциплине, если сами страдаете недисциплинированностью? А ведь без дисциплины невозможно работать организованно. Конечно, в пионерской работе все нужно: и физкультура, и экскурсии, и сборы, и обсуждение книг, и каток, и лыжи. Все нужно, но в должном количестве, в должное время и в зависимости от возраста… Вы думали, как оживить работу в отряде, как улучшить ее — это хорошо. Но напрасно вы не поделились своими спорами и мыслями с товарищами — не пришли в комитет, ко мне, к Анне Афанасьевне, к Ксении Львовне. Уверяю вас, что кое-что мы бы вам сумели посоветовать. Вот я бы, например, посоветовала вам устроить совместный сбор отрядов.

— Совместный сбор? Это идея! — прошептал Петя, подтолкнув Ваню локтем.

Кажется, совсем тихонько он это сказал, но Валентина Ивановна услышала.

— Тебе понравилось? Я рада, — сказала она. — Готовясь к совместному сбору, вы очень помогли бы друг другу. И учти, Васильев, у других головы, может быть, не меньше твоей на выдумки способны.

Петя сконфуженно улыбнулся.

— Мы обязательно проведем совместный сбор! — твердо сказал Ваня.

Снетков предложил дать Васильеву и Белухину выговор за нарушение дисциплины. Но его не поддержали. Решено было просто указать Васильеву и Белухину на неправильность их поступка.

Тиша Колесниченко, комсомолец из девятого «А» класса, писавший протокол, записал: «Указать П. Васильеву и В. Белухину, что они вели себя недисциплинированно, так как не имели права без разрешения меняться отрядами».

Оба друга хорошо запомнили это заседание комитета комсомола. И еще долгое время Петя и Ваня вынуждены были выслушивать иронические шутки своих товарищей, вроде: «Ну, как дела? Нового отрядообмена не произошло?», «Меняю десять пионеров четвертого класса на двадцать первоклассников», «Слушай, друг, если задумаешь меняться отрядами, посоветуйся с Васильевым из восьмого «А». У него по части обмена богатый опыт». И так далее.

В нижнем коридоре, ведущем в раздевальню, Пете повстречался Степа Птицын. После того памятного вечера они еще не виделись.

Степа покосился на Петю, бормотнул какое-то приветствие и шмыгнул мимо. Петя ответил: «Здравствуй», неопределенно усмехнулся и, сделав два-три шага, оглянулся. Степа, оказывается, стоял и тоже смотрел ему вслед. Петя шагнул к нему.

— Ну, как поживаешь?

— Ка-ак ты меня тогда! — с непонятным для Пети удовольствием протянул Степа. — У меня чуть голова не оторвалась.

— Заслужил! И еще мало от меня получил!

— А чего я сделал-то? Ну, чего? Скажи! — пожал плечами Степа. — Я всегда повсюду бегаю. Может, по всему Ленинграду! И хоть бы что!

— То ты сам бегаешь… А мать тебе позволяет?

Степа с независимым видом шмыгнул носом.

— Когда и позволяет… А что ж!

— Ну вот… А тогда я за тебя от-ве-чал. Пойми, чудак! И ты меня очень подвел.

— А я и не знал, что ты отвечал, — неуверенно промолвил Степа. И, подумав, заявил решительно: — Ладно, я от тебя в другой раз нипочем не убегу.

«Дудки! Так я тебя и возьму в другой раз», — подумал Петя.

— Ни от меня, ни от кого не смей убегать, раз идешь организованно! Понял?

Вместо ответа Степа вдруг продекламировал:

и убежал.

Петя озадаченно посмотрел ему вслед и вдруг рассмеялся: «Ай, батюшки! Да ведь это же я сам вот так же люблю декламировать, что на ум подвернется. Неужели это Степка мне подражает?»

Но тут на Петю налетела гурьба ребят из четвертого класса «Д».

— Петя, здравствуй!

— Здравствуй, Петя!

— Петя, ты что к нам не приходишь? — закричали они.

— К вам опять Ваня придет! Ведь вожатый ваш он!

— А ты не придешь?

— Никогда? — растерялись ребята.

— Почему же никогда? Вместе с Ваней приду. И очень скоро… — И, предвидя «почему» и «отчего», скороговоркой продолжал: — Так что ждите к себе Ваню! Учитесь получше и всякое такое! Примите мои пожелания! Пишите, как говорится!

У мальчиков стали такие разочарованные лица, что Пете стало жаль их покидать. И вместе с тем ему приятно было сознавать, что ребят так огорчает его уход.

«Про совместный сбор говорить пока рано, — подумал он. — Ведь мы еще пока не выдумали ничего».

А мальчики все теснились к Пете и, перебивая друг друга, спрашивали его:

— А ты обещал нас в волейбол как следует научить? Как же теперь?

— Про Миклуху-Маклая, значит, не расскажешь?

— Новые песни хотели выучить! Которые за мир. Эх!

И Петя вдруг почувствовал себя обманщиком; «И когда это я успел столько наобещать?»

— Слушайте, ребята, — сказал он в замешательстве, — но ведь вы же знали, что я пришел к вам временно, ненадолго!

— Мы думали, на три месяца! — выпалил Коля Ломов, вероятно придумав это внезапно, просто от огорчения.

— Никто такого срока не устанавливал! — И, взглянув на раздосадованную физиономию Коли — его щека была украшена большим чернильным пятном, — Петя поневоле усмехнулся: — Как это ты ухитрился щеку в чернильницу обмакнуть? Ну, бегите, ребята! Скоро увидимся!

Вернувшись в восьмой «А», Петя накинулся на Ваню:

— Когда же мы начнем, наконец, подготовку к сбору? Просто невозможно больше ждать! Ты придумал, какой устроить совместный сбор?

— Думаю. — Ваня невозмутимо продолжал складывать в портфель тетради.

Петя отбил на парте костяшками пальцев нетерпеливую дробь.

— Думай скорей! Понимаешь, это должно быть очень интересно — раз! Всех должно увлечь — два! Должно принести пользу…

— Я тебе предлагал провести сбор «Дети разных народов», а ты не захотел!

— Такой сбор только что был в пятом «В». Зачем обезьянничать? И потом недавно был дружинный сбор. На нем и о жизни детей за рубежом говорили.

— Может, викторину арифметическую устроим, а?

— Еще скажешь по физике викторину? Ты свою физико-математическую тенденцию оставь. Пошевели мозгами, подумай.

— А я точно не думаю? Каждый день думаю…

— Организовать такой сбор, конечно, труднее, чем просто на прогулочку сводить! — наставительно сказал Петя.

— Уж не я ли только и делал, что ребят на прогулки таскал? — ехидно прищурился на друга Ваня.

— Не все ли равно кто? Но думать давай вместе!

Случалось, что Петя подсовывал под Ванин локоть на уроках записочки такого содержания: «Не обмозговать ли географические загадки?» или «Не устроить ли все-таки сбор о советской песне? Чем плохо?»

Ваня, прочитав записку, обычно только страдальчески морщился, а после звонка на перемене говорил: «По географии они еще слишком мало знают». Или отвечал: «А о песне… может, и не плохо, но я петь не могу. А ведь тут же петь надо!» — И опять предлагал: — «Давай научим их что-нибудь мастерить! Интересно, и полезные трудовые навыки они приобретут!»

На воспитательском часе Пете досталось от классного руководителя, преподавательницы химии Антонины Петровны, за то, что вчера на уроке геометрии он читал «Собор Парижской богоматери». Математик нажаловался — ясно! Но Петя не мог долго переживать свои огорчения и, когда воспитательский час окончился, побежал в пионерскую комнату и принялся рассматривать материалы «В помощь вожатому». Делал он это поспешно и довольно бестолково: то листал альбомы, то хватался за планы работы отрядов, то, ероша волосы, перебирал вырезки из газет, то просматривал журналы.

Валентина Ивановна с улыбкой наблюдала за ним издали. Потом спросила:

— Петя, ну что ты мучаешься?

Петя поднял на старшую вожатую удивленные глаза:

— Разве я мучаюсь? Я не мучаюсь, а… да, впрочем, вы правы: конечно, мучаюсь! Никак мы с Ваней не можем придумать тему совместного сбора.

— А планы работы отрядов, которые вы с пионерами составляли на этот месяц, вы совсем решили не выполнять?

— Но ведь этот сбор должен быть особенный! А в планах что? То, что на каждый день…

— Особенный? — переспросила Валентина Ивановна и задумалась, глядя в окно. Потом повернулась к Васильеву: — А знаешь, Петя, ведь сбор всегда должен быть особенным.

— Ну, уж каждый вряд ли…

— Именно каждый! Каждый сбор для ребят должен стать открытием. Петя, ты о ребятах думай, а не о себе.

— Я о ребятах и думаю, — покраснел Петя.

Валентина Ивановна улыбнулась.

— Тебя-то тянет и на Эльбрус, и на Камчатку, и на Памир! Думаешь, я не знаю? А ребятам вовсе не так уж обязательна забираться в дальние края, хотя бы это и доставляло большое удовольствие их вожатому. Полезного, важного, интересного сколько угодно здесь, вокруг нас, умей только найти! Вот ты сказал, что в плане все, что на каждый день. Как это понимать?

— Ну, такое, что уже бывало не раз…

— Как ты думаешь, Петя, заинтересует ли восьмиклассника такой опыт: ты берешь монету и проталкиваешь ее между двумя гвоздиками, вбитыми в доску. Потом нагреешь монету и уже не можешь протолкнуть ее между теми же гвоздиками? Конечно, нет! А четвероклассника поразит этот простой опыт. Для него будет открытием тот факт, что тела от нагревания расширяются. Или другой пример. Семиклассник с волнением разглядывает карту Кавказа — ему очень хочется туда поехать. Третьеклассник же останется равнодушным к поездке на Кавказ, потому что он еще ничего не знает о нем. А вожатый… вожатый должен уметь смотреть глазами и слушать ушами то третьеклассников, то семиклассников, а не только своими. Понимать, что то, что уже видел и слышал он, вожатый, пионеры видят и слышат в первый раз.

— Они — в первый раз… — повторил Петя. — Ну конечно! Как это мне никогда раньше в голову не приходило!

— Что же касается планов, — продолжала Валентина Ивановна, — то их можно, в случае надобности, дополнять и углублять, — вообще изменять. Кстати, какой сбор был намечен в твоем отряде до того, как вы с Ваней… гм… занялись экспериментами?

Петя вздохнул.

— Ох, неинтересный… О дисциплине.

— Неинтересный? — Валентина Ивановна с удивлением посмотрела на Петю. Потом спросила: — А зачем же вы такой сбор наметили, если он вам кажется неинтересным?

— Так ведь надо, — пожал плечами Петя. — В четвертом «А» Дидько ничего-ничего, да вдруг как начнет стрелки на уроках пускать! На той неделе три раза пришлось его к доске ставить, чтобы другим не мешал. И Сизова с Пурманом еще в начале четверти пришлось рассадить из-за болтовни: на одной парте сидеть им никак невозможно. Надо о дисциплине поговорить — ничего не поделаешь.

— Значит, сбор о дисциплине необходим?

— Да. И необходимо, и важно это, конечно, но…

— Но «неинтересно»? Не так ли? Кстати, ты знаешь, Петя, что такое дисциплина?

— Да что я, маленький? — обиделся Петя. — Правда, мы с Ваней нарушили дисциплину, сделали глупость, поменялись отрядами. Но вообще-то я, конечно, понимаю, что такое дисциплина!

— И вовсе я сказала так не потому, что вы отрядами поменялись. Но ты мне так и не ответил на мой вопрос: что такое дисциплина? Хотя так сразу ответить на этот вопрос, конечно, трудно. Я бы, например, прежде чем дать ответ на этот вопрос, пошла на заводы, на фабрики, на железную дорогу, в научно-исследовательские институты и только после этого сказала бы: «Да, я знаю, что такое дисциплина!»

— На железную дорогу, в институты… — Глаза у Пети удивленно раскрылись. — Валентина Ивановна, подождите… вы что-то очень интересное говорите…

В дверь заглянули:

— Валентина Ивановна, вас к телефону.

— Хорошо… Сейчас! Петя, мы с тобой еще поговорим об этом. А сейчас пока до свидания!

— До свидания, Валентина Ивановна.

…Петя шел домой в глубокой задумчивости.

Петя сидит с ногами на диване, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. Верхний свет потушен. Настольная лампа под стеклянным зеленым абажуром уютно освещает комнату. Над столом висит фотография. На ней простираются жаркие сыпучие пески Кара-Кумов. На фотографии они выглядят бесцветными. Но Петя живо воображает слепящую желтизну песка. В группе геологов, заснявшихся, должно быть, в полдень — тени под ногами совсем короткие, — стоит отец. Он в широкополом бриле, увешан планшеткой, биноклем, полевой сумкой, стоит и смеется — белые зубы сверкают на темном загорелом лице. Ему и горя мало, что Петя о нем здорово соскучился!

Уже четыре месяца прошло, как отец уехал в экспедицию. А когда вернется, все еще неизвестно. В последнее время Пете почему-то особенно не хватает отца.

Когда отец уезжает в экспедицию, мама отдает папин кабинет в распоряжение Пети. Тогда он спит на диване отца, занимается за его большим письменным столом, принимает здесь товарищей — словом, чувствует себя совершенно самостоятельным человеком. Но теперь даже это не радует Петю.

«Как хорошо было бы с папой сейчас посоветоваться! В том, что говорила сегодня Валентина Ивановна о дисциплине, конечно, есть смысл. Железная дорога… Заводские цеха…» Какие-то туманные замыслы роятся в Петиной голове. Но как все это практически связать с дисциплиной, Петя пока себе не представляет.

Взгляд его падает на раскрытую книгу, лежащую на столе. Это «Заповедники СССР». «Мама — умница, купила сразу два тома». И третий вечер Петя их читает. Оказывается, в СССР много заповедников! Вот побывать бы в каждом!

Сладкие мечты заставили чаще забиться Петино сердце. И вот он уже в Кавказском заповеднике. Стоит на горном склоне, прислонившись к толстому корявому стволу дуба. Какая кругом красота! Белые снеговые шапки горных вершин облиты нежным розовым светом. Зарево заката постепенно тускнеет. Лучи уже невидимого солнца скользят по верхушкам буков и дубов, догорают кое-где на стволах. Обрызганная золотыми отблесками листва не шелохнется.

Глубокая чуткая тишина разлилась над горными просторами. Утесы, скалы, лес — местами такой густой, что в нем всегда царит полумрак, — чащи и буреломы точно прислушиваются к чему-то. И все многочисленное звериное и птичье население заповедника тоже притихло. Олени и туры, косули, серны и кабаны, медведи, лисы, волки, куницы, рыси, горные тетерева и клесты, снегири и зяблики ничем не выдают своего присутствия. Ни клекота, ни щебета, ни крика, ни свиста… Тишина! И только горные речки, извилистые, проворные, как ящерицы, неумолчно болтают, шепчутся о чем-то своем…

Петя всей грудью вдыхает горный воздух, такой чистый, прозрачный и ароматный! Он слушает тишину, которую нарушает лишь журчанье бегущей по камням воды… Ему хочется расправить руки, словно крылья, подняться в небо и лететь туда, в манящую неизведанную даль…

— Петя, еще не лег?

Мальчик вздрогнул. Это мама.

«И как она заметила свет?

В другой раз надо еще плотнее закрывать дверь!»

— Может, спит, только свет забыл потушить… — отозвалась из глубины коридора Дарья Ивановна и сладко зевнула.

В светлом кругу на столе, рядом с «Заповедниками СССР», разметались тетради и книги, лежит раскрытый учебник геометрии. «Ух, эта теорема — пришлось с ней повозиться!» Как далеки были от него минуту назад теорема, учебники, книжные полки, отцовский кабинет…

Неизъяснимое чувство охватывает Петю. Это смесь удивления, радостного ожидания грядущих событий, пока неизвестных, но непременно хороших, беспокойное ощущение, что вот сейчас где-то происходит уже что-то замечательное. Происходит без него — Пети. Так бы вскочил и помчался и увидел бы своими глазами все, что делается на белом свете!

В самом деле, разве это не удивительно? Вот он сидит здесь в тепле, на широком кожаном диване, в мирный ночной час. Штора отдернута. За окном сыплется сырой ленинградский снег. В детской спит Талочка, по квартире ходит мама — того и гляди, сюда придет… А в это время по склонам горы Пшекиш Кавказского заповедника бредет стадо туров, погружая копыта в легкий пушистый снег. Вот в эту самую минуту, может быть, поднялся ветер, завихрился снег, лес наполнился треском ломаемых ветвей, стоном и гулом. Притаились в норах звери, укрылись в гнездах и птицы… Начинается ураган…

А в Африке в эту минуту палящий полдень… В Кара-Кумах рассвет. Папа проснулся, вылез из спального мешка, потянулся и… подумал о нем, Пете. Может быть, вот в эту самую минуту…

— Петя, ты знаешь, скоро час ночи!

«Ну, так и следовало ожидать — пришла мама!»

— Ты выучил все уроки?

Вопрос прозвучал тревожно, Петя снисходительно улыбнулся: мама до сих пор считает его маленьким. Вот она стоит у дивана в пестром азиатском халате, который в прошлом году привез ей из Туркмении папа. Косы переброшены на грудь и свисают двумя черными змеями.

— Что же ты не отвечаешь! Ты что, спишь сидя?

— Выучил, успокойся. Кто такие гурии?

— Гурии — это красавицы в мусульманском раю. Немедленно ложись спать! Час ночи, пойми!

— Уж полночь близится, а Германа все нет, — пропел Петя, стараясь извлечь из горла басовые ноты. — А сейчас всего на один час больше. Что же тут особенного? Мама, в этом халате ты похожа на гурию.

— Петя! Прекрати болтовню! Я рассержусь серьезно. Вообще ты стал невозможный! — Галина Петровна присела на край дивана. — Сегодня же в письме нажалуюсь на тебя отцу.

— Сегодня же? Значит, сама еще не ляжешь? А меня заставляешь. Непедагогично!

— Что ты сравниваешь?

Петя помолчал, потом сказал просительно:

— Мамочка, сделай стойку, только одну! Тогда я сразу лягу. Ну, пожалуйста!

— Ты хочешь, чтобы я встала на голову? — спросила Галина Петровна и прикусила нижнюю губу.

— Не на голову, а на руки! Полы халата заколи булавкой, чтобы не мешали. Ты ведь была отличной физкультурницей, папа сколько раз говорил. И сейчас ты на лыжах и на коньках здорово катаешься. Это же легко. Вот так! — Петины ноги заболтались в воздухе, чуб коснулся пола.

Галина Петровна засунула поглубже руки в рукава халата, поглядела на свалившегося на ковер сына и задумчиво проговорила:

— Папа у нас человек, как человек. Я как будто тоже… Отчего же все-таки наш сын такой…

— Трепач? — с готовностью подсказал Петя.

— Не употребляй жаргонных слов.

— Да чем же худое слово?

— Ну, довольно! Что-то я хотела сказать… Да, вот что. На-днях вас с Ваней вызывали на комитет комсомола. А зачем, ты мне еще не сказал. Случилось что-нибудь?

Петя встал с ковра, машинально одернул рубашку, отряхнул брюки и сразу стал серьезным.

— Видишь ли, мама… Знаешь, я лучше потом тебе скажу.

— Но все-таки? Что-нибудь серьезное?

— Нет, нет, ничего плохого. Нас с Ваней отчитали за одно дело. Мы… осознали свою вину. Ты не беспокойся. И потом, правда, поздно уже. Ты уж не пиши сегодня папе, устала ведь…

Галина Петровна следит, как Петя складывает в портфель книги, напевая вполголоса:

Сегодня в доках не дремлют французы…

Беспокойство сквозит в ее взгляде. «Совсем уже большой мальчик стал. У него уже появились какие-то свои дела. И не так-то просто с ним теперь разговаривать. Вот раньше бывало сам придет и все-все откровенно расскажет. Отец вечно в экспедициях. А мальчику нужна мужская рука. Отцу, наверно, рассказал бы…»

Галине Петровне было и радостно оттого, что ее сын так повзрослел — высокий-то какой! ловкий! складный! — и грустно: она сознавала, что он от нее отдаляется.

— Мне хотелось помочь тебе, Петя…

— Я знаю, — серьезно ответил сын. — Ты не беспокойся! Правда, ничего плохого не случилось… Я сейчас лягу.

Ласковая рука, от которой так по-родному пахло, погладила его по затылку.

— Спокойной ночи, мамочка!

Петя почувствовал вдруг, что у него слипаются глаза. Потянулся, зевнул. «Следовало бы еще раз просмотреть алгебраические формулы. Но сейчас это неосуществимо!»

Через минуту он уже лежал в постели. И последняя его в этот день мысль была: «А все-таки я буду путешествовать!»

На другой день Петя проспал и чуть не опоздал в школу. Все восьмиклассники были уже в сборе, и Ваня удивлялся, отчего нет Пети. Но вот он, сияющий, ворвался в класс, вихрем налетел на Ваню и, ткнув его кулаком в грудь, крикнул:

— Придумал! Придумал!

— Васильев, вот бы тебя поставить на пароход вместо сирены! — сказал ему Леня Орлов. — Ты все-таки немножко потише ори, а то у нас барабанные перепонки лопнут!

На перемене Петя втолковывал Ване, как он все замечательно придумал.

— Ну-ка, что вы там, братцы, снова надумали? — подошел к ним Игорь Пухов.

— Боишься теперь… — засмеялся Петя.

Пухов пожал плечами.

— Я даже не боюсь, если ты пошлешь ребят исследовать Арктику. Первый же встречный милиционер их задержит! А может, вам в чем помочь надо?

— Можешь прийти на совещание, — милостиво разрешил Петя. — Сегодня после уроков станем излагать свои проекты Анне Афанасьевне и Ксении Львовне. Мы ведь теперь ученые! — подмигнул он и воскликнул с торжествующим видом: — Понимаешь, Валентина Ивановна навела меня на блестящую мысль! А потом я сам кое-что придумал. Верно, Ваня, здорово будет?

— Не знаю, — вздохнул Ваня. — По-моему, сложно очень…

После занятий обе учительницы, Валентина Ивановна, Игорь Пухов, Петя и Ваня собрались в пионерской комнате. Все они сидят и внимательно слушают Петю.

— Пионеры должны путешествовать! — горячо говорит он. — В двух отрядах у нас семь звеньев. Пусть одно звено пойдет на завод, другое — на железную дорогу, третье — в порт, к морякам, четвертое — к летчикам на аэродром…

— Постой, постой, Петя! — останавливает его Ксения Львовна. — Объясни толком, зачем пионерам итти во все эти прекрасные места?

— Как зачем? Чтобы посмотреть, какая там дисциплина. Ведь сбор-то на тему «Что такое дисциплина?». Вот каждое звено и расскажет на сборе о том, что оно видело. Я уверен, что без дисциплины нельзя водить корабли и самолеты, конструировать машины…

— Мы в этом тоже не сомневаемся, представь! — насмешливо заметил Игорь. — А мысль вообще неплохая…

— Пятое звено отправится на какую-нибудь фабрику…

— А почему не в типографию? — спросил Ваня.

— Можно и в типографию, — охотно согласился Петя. — Ах, да, там ведь твоя мать работает. Отлично! К ней и пойдут пионеры. Шестое звено — в научно-исследовательский институт. Седьмое звено… еще не придумал куда. Но профессий так много!..

— А в школе ты никого не хочешь оставить? — спросила Анна Афанасьевна. — Всех разошлешь по городу?

— Разумеется, оставить в школе одно звено необходимо, — сказала Ксения Львовна.

— Но что они станут в школе делать? — удивился Петя.

— Придумаем им работу, — улыбнулась Анна Афанасьевна.

— А газету разве вы не выпустите совместно к сбору? — спросила Валентина Ивановна.

— Гм! — нахмурился Петя. — А ведь верно!

— По-моему, и дома надо оставить одно звено, — заявил Пухов.

— Ну, еще дома — придумал, нечего сказать!

— Напрасно ты, Петя, возмущаешься, — поддержала Игоря Анна Афанасьевна. — Конечно, надо, чтобы ребята поняли, что дисциплина нужна и в домашней обстановке.

— Тогда уж и на улице! — подхватил Петя. — Разве это не важный вопрос — дисциплина на улице?

— Ну, уж с этим я не согласен! — решительно запротестовал Ваня. — Нечего ребятам на улице торчать. Пусть лучше подберут вырезки из «Пионерской правды» и «Ленинских искр» о дисциплине.

Петя покосился на него и с сожалением сказал:

— Неисправимый человек! Это он говорит так, чтобы ребят в комнате удержать.

Все засмеялись, а Ваня покраснел.

— Вырезки может подобрать звено, которое останется в школе, — утешила Ваню Анна Афанасьевна. — А теперь давайте уточним, куда же все-таки пойдут пионеры.

…Через два дня Петя и Ваня собрали председателей советов отрядов, звеньевых, пионеров-активистов обоих отрядов и рассказали им о предстоящем сборе. Они окончательно уточнили, как будет проходить подготовка к нему и план его проведения. Потом Петя написал на бумажках «завод», «типография», «железная дорога», «институт», «школа», «дом» и, свернув их в трубочки, положил в коробку. Звеньевые по очереди, пошарив в коробке, вытаскивали из нее бумажные трубочки. Жребий решено было тянуть, чтобы никому не было обидно: ведь каждому звену, конечно, хотелось пойти на завод, на железную дорогу или в институт, а не оставаться в школе и тем более — дома!

На этом небольшом собрании Степы Птицына не было. Поискав его глазами среди ребят, Ваня спросил Вадима:

— А Птицына отчего нет?

— Он не актив, — невозмутимым тоном отозвался председатель совета отряда.

Ване стало обидно за Степку. Ему хотелось сказать Вадиму что-нибудь такое, что бы поубавило у этого не по возрасту солидного и забавного десятилетнего гражданина сознание своего превосходства над другими. Но, так ничего и не придумав, Ваня только вздохнул.

«И потом Вадим, в сущности, прав! — размышлял он. — Степка и верно — не актив!» Ему вспомнились синие озорные глаза Степки, его вздернутый нос, почему-то всегда исцарапанный — с котом, что ли, дерется? — его круглую, коротко остриженную голову, его подвижную, вертлявую фигурку. И вдруг Ване очень захотелось повидать Степку, «разглядеть» его хорошенько. С недавних пор Ваня присматривался к мальчикам своего отряда с неожиданным для него самого любопытством. Вот Анна Афанасьевна тогда на заседании комитета комсомола упрекнула Петю, что он не знает своих пионеров. А он, Ваня, знает своих? Нет! Он и понятия не имел, что Степа такой озорной! Нет, он, конечно, не знал Степу и не задумывался никогда о том, какой он есть!

— Ваня, ты о чем так задумался? — ласково шепнула Белухину Анна Афанасьевна.

— Ни о чем… так… Анна Афанасьевна, вы не скажете мне: что за те дни, что я не был в отряде, ребята получали двойки?

— Вчера Птицыну пришлось поставить двойку за контрольную по арифметике.

Анна Афанасьевна произнесла это с таким огорчением, что Ваня сначала удивился, а потом вдруг отчетливо понял: «А ведь как учителям, наверное, неприятно, если приходится нам двойку ставить!»

— Надо бы мать Степы вызвать, — продолжала Анна Афанасьевна. — Но не хочется по некоторым соображениям… Самой, конечно, следует к Степе домой зайти, поговорить с ним…

— А если я зайду? — вырвалось у Вани, и краска смущения залила его щеки.

Анна Афанасьевна, словно не видя вспыхнувших Ваниных щек, обрадованно сказала:

— Это было бы превосходно! Поговори с ним по душам. По арифметике Степа шел неплохо. Что случилось? Я буду тебе очень благодарна, если ты его навестишь…

— Я охотно бы с тобой поменялся, — заявил Петя Ване. — Повел бы твое звено в железнодорожное депо. А ты бы с моим звеном остался в школе.

Ваня отрицательно замотал головой.

— Даже и не заикайся! Меняться не буду!

— Да шучу, шучу, — расхохотался Петя. — А ты уж испугался!

Ваня тщательно подготавливал посещение пионерами железнодорожного депо. Он побывал у начальника депо. Волнуясь, изложил он суть дела седоватому хмурому человеку в погонах с молоточками и получил от него разрешение на посещение депо. Повидался и с машинистом. Молодой белозубый парень, перемазанный мазутом, пришел в кабинет начальника, вызванный телефонным звонком. Сначала он удивился Ваниной просьбе поговорить с пионерами о дисциплине, а потом засмеялся и сказал:

— Ладно уж! Правильное вы, ребята, дело затеяли! А ты меня здорово поймал! Послезавтра отправляюсь в рейс!

В красный уголок депо Ваня и привел после трех часов свое звено. Все прошло как нельзя более удачно. Ребята были от экскурсии в восторге. Комсомолец-машинист не только рассказал им много интересного, но и показал стоявшие на ремонте паровозы разных марок и даже позволил слазить в паровозную будку. И только одно обстоятельство испортило настроение вожатого: к звену самовольно присоединился Вадим.

В раздевалке Ваня услышал, как один из мальчиков сказал Вадиму:

— И ты с нами? Ты ведь не в нашем звене!

— Мне можно в какое я хочу звено! Я председатель, — последовал спокойный ответ.

Ваня возмутился: «Что за нахальный мальчишка! Но как поступить? Сказать Вадиму: «Ты с нами не пойдешь»? Он будет спорить, а затевать с ним разговор некогда! Да и ронять авторитет председателя совета отряда перед пионерами не следует».

Да и чего греха таить! Главное, что удержало Ваню от разговора с Вадимом, было одно простое соображение: он был не уверен, что Вадим послушается его приказания и останется.

И все же, когда звено подходило к депо, Ваня подошел к Вадиму и тихо сказал ему укоризненно:

— Не дело, что ты пошел с нами! Всем бы хотелось на железную дорогу. Надо соблюдать дисциплину.

Вадим и ухом не повел, точно не слышал. Он преспокойно осматривал паровоз и задавал больше всех вопросов.

Опять он спасовал перед этим самоуверенным мальчуганом! От недовольства собой Ваня даже плохо спал в эту ночь.

«Здравствуй, дорогой папа!

Давно тебе не писал, потому что было очень некогда. Но мне известно, что тебе каждые 4–5 дней пишет мама, поэтому у тебя нет оснований для беспокойства о твоем сильно соскучившемся семействе, в том числе и о сыне, с которым происходят сейчас очень интересные события.

Дело в том, что у нас будет совместный сбор двух отрядов, моего и Ваниного. Сбор будет о дисциплине. Мы-то с Ваней давно понимаем, что такое дисциплина, а вот четвероклассники — нет. Знаешь, папа, я теперь всегда стараюсь и их глазами взглянуть на то, что делается в отряде, а не только своими. Мы теперь бываем во всяких замечательных местах. На-днях ходили в типографию. Здорово получилось, что ребята видели, как печатаются детские книги и учебники — для них же. А про учебники им Евдокия Степановна — Ванина мать — сказала:

«Представьте себе, что мы выпустили бы «Грамматику» с ошибками, например, такую, где напутали бы про имя существительное. Сколько тысяч детей выучили бы правило неверно? Ну-ка, сообразите, что значит в нашей профессии внимание и четкость!» А на прощанье она подарила нам две металлические пластинки, те, что вылезают из линотипа. На пластинках было набрано:

Работай, учись: и живи для народа,

Советской страны пионер!

Пластинки были горячие, и мальчики удивлялись. Им очень нравилось, что они горячие. А один мальчишка сказал: «Вот не думал, что каждая страница книги сначала бывает такая горячая, как из печки!»

А вчера я с одним из моих звеньев ходил в научно-исследовательский институт, и мы там увидели много ценного. Одна сотрудница показала нам эксперименты, с помощью которых исследуют, различают или нет животные цвета. Мы вошли в комнату и сидели очень тихо, в сторонке. Ребята старались даже не шевелиться и совсем не болтали. Вот молодцы! В этой комнате на полу стоит длинный ящик и в нем пять круглых отверстий. Над отверстиями висят на гвоздиках фанерные диски, покрашенные в разные цвета. Собаки и хорек получают еду — печенье и кусочки мяса — только тогда, когда входят в отверстие с зеленым клапаном и выходят из него обратно. Цветные диски каждый раз перевешиваются научными сотрудниками на новые места.

Ребятам очень понравилась черная Жучка, она такая ласковая, очень быстро отыскивала зеленый диск и входила в нужное, отверстие. А вторая собачонка, Кокошка, была слабонервная и визгливая. Она не могла сразу сосредоточиться и приняться за работу. Нам говорили, что она всегда сначала бегает по комнате, заглядывает во все углы, а то садится перед ящиком и начинает чесаться. Теперь, когда кто-нибудь из мальчиков отвлекается от дела, ребята ему говорят: «Ты, как Кокошка».

Ты представляешь, сколько терпения и выдержки нужно с такой Кокошкой? Кричать на животных нельзя, бить также, даже замахиваться на подопытных животных нельзя. Поэтому эксперимент с ними приходится повторять сотни раз, прежде чем получается результат.

От хорька наши ребята прямо в восторг пришли. Хорек подбегал к нам, нюхал ботинки и смотрел на нас черненькими блестящими, очень умными глазками. Витя хотел его погладить, но хорек не дался и пулей взлетел на шкаф. Взбирался он туда очень потешно, упираясь хвостом. А «работает», то-есть отыскивает нужный диск, хорек еще быстрее собак — как стрела. Раз — и нет его! Только хвост пушистый вильнет из отверстия.

А Ваня был со своими пионерами на железной дороге, в депо и на завод пойдет. Живем мы все хорошо. Видишь, какое мощное письмо я тебе написал — в километр длиной!

Будь здоров! Пиши почаще. Видел ли ты варана? Ты знаешь, что все тебя обнимают и целуют и желают всяческой удачи, поэтому об этом не пишу.

Твой сын Петр Васильев».

Подняться на третий этаж и, не позвонив, снова спуститься на самую нижнюю площадку — что может быть глупее!

И все-таки Ваня это сделал! Наконец, разозлившись на самого себя, он снова поднялся на третий этаж и нажал пальцем кнопку звонка.

Наверно, Степы-то и дома нет, шатается где-нибудь!

Какая-то женщина — лица ее Ваня не видел от смущения — открыла ему дверь и показала комнату Птицыных.

Степа оказался дома. Он сидел на корточках перед тазом с водой и бумажкой ворошил зачем-то воду.

— Гляди! — воскликнул он с восхищением, даже не оглянувшись на того, кто вошел. — Гляди!

Из-под бумажки, наполовину погруженной в воду, пошел густой белый дымок. С этого дымка Степка не спускал глаз, горевших жадным любопытством.

— Почему идет дым? — удивился Ваня. — Или это пар? Что это?

Степа не отвечал, поглощенный созерцанием. Вдруг на поверхности воды вскочил матово-белый пузырь. Он быстро увеличивался, потом лопнул. И тут же возник другой пузырь и тоже лопнул. Затем еще и еще…

Радостно хохоча, Степа двигал в воде бумажку. Лицо у него было возбужденное и счастливое.

— У тебя какое-то вещество в бумажке… Покажи. — Ваня протянул руку. Степа оттолкнул ее плечом.

Ваня машинально расстегнул пальто и тоже присел перед тазом на корточки.

— Так что же это все-таки?

— Искусственный лед!

— А-а! Вот оно что! Дай-ка взглянуть! — Ваня решительно опустил руку в воду, и в это время размокшая бумага расползлась и… в ней ничего не оказалось.

— Все! Маленький очень был кусочек. — Степа огорченно вздохнул. — Пожалела тетя Аня! — Он посмотрел на Ваню так, точно только что его увидел: — Здравствуй! К матери пришел?

Ваня поднялся, вытер мокрую руку о полу пальто, и у него возникло странное ощущение, будто он шел и вдруг споткнулся на ровном месте. Мучительная неловкость сковала его.

Снизу вверх на него настороженно смотрели синие глаза Степы.

— Что же ты молчишь? — спросил он, наконец, удивленно. — Ну, говори скорее, а то я гулять хочу. «Птицын, ты получил двойку по арифметике. За контрольную. Стыд и позор! Пионер должен хорошо учиться. А ты забыл свою первейшую обязанность…» Ну и дальше такое…

— Зачем же я буду говорить, когда ты уже сам все сказал? И, знаешь, не плохо… — Внезапно Ваня неудержимо расхохотался.

Уж очень не соответствовала поза Степки — он все еще сидел перед тазом на корточках — его назидательному тону. Как всегда, когда Ваня улыбался или смеялся, лицо его стало очень добрым, и, глядя на него, Степа тоже невольно заливисто рассмеялся.

— А кто это тебя так… воспитывает? Мама? — с любопытством спросил Ваня.

«Анна Афанасьевна никогда так нотации не бубнит, — подумал он, — а Степа ясно кому-то подражает».

Степа отрицательно замотал головой, быстро вскочил на ноги и сокрушенно оглядел свою мокрую куртку.

— Мама такое не говорит. Мама кричит: «В могилу меня сведешь! Безотцовщина! Горе мое горькое!» — И, помолчав, деловито добавил: — Сегодня она непременно меня бить будет!

— Как бить? — переспросил с недоумением вожатый.

— Обыкновенно как, ремнем! Не видал разве?

«А где я мог видеть?» — подумал Ваня.

Ни отец, погибший на фронте, ни мать пальцем его не трогали.

«А где же у Степки отец? Тоже на войне убили? А может быть…» — Ваня вспомнил, что Анна Афанасьевна сказала как-то про Птицына: «Нет у него отца, без отца растет. Так неудачно все получилось…» Он подавил вздох внезапно нахлынувшей жалости к Степке. Потом спросил:

— А за что мама тебя бить будет?

— Как за что? — удивился Степка. — А за двойку-то! Ты же ей скажешь, что мне за контрольную двойку поставили!

«Так вот почему Анне Афанасьевне не хотелось вызывать Степину мать! — сообразил Ваня. — Она, значит, знает, что мать его бьет».

— И вовсе я не собирался твоей матери про двойку говорить! — сказал он.

— Правда? — радостно удивился Степа. — Хоть она меня не больно бьет и ремень у нее никудышный, — заговорил он оживленно. — И не боюсь я ее нисколечко. Мне… ее жалко! Она меня бьет, а сама всегда плачет.

— А ты? — вырвалось у Вани.

Но вопрос ничуть не оскорбил Степу.

— У меня слез мало выкатывается. Я только кричу для вида! А ты верно не скажешь?

— Да конечно, нет!

— Ну тогда дело! А двойку-то я исправлю — чего там! Постой, — глянул он на Ваню исподлобья, — а зачем же ты тогда пришел? И сам не воспитываешь и матери, говоришь, не скажешь…

— А кто же все-таки тебя воспитывает? Кто тебе «позор», «стыд», «пионер должен хорошо учиться», ну и всякое такое говорит? Может быть, Петя?

— Ну, что ты! — захохотал Степа. — Петя нас совсем не воспитывал. Петя просто нам про джунгли рассказывал. — И с наивной откровенностью Степа прибавил: — Вот жалко, что не он будет у нас вожатым, а опять ты!

— Я очень плохой вожатый, да? — упавшим голосом спросил Ваня и присел на краешек стула.

— Зачем — плохой. Ничуть не плохой! — удивился Степа и пытливо впился глазами в помрачневшее лицо своего вожатого. — Петя, знаешь, рассказывает как занятно! И ты ничего, тоже не плохой! — Степа положил маленькую грязную сырую руку на плечо Вани и тоном взрослого, утешающего ласково и снисходительно ребенка, сказал: — Не расстраивайся… Чего там!

Ваня засмеялся, неловко притянул к себе Степу и легонько покачал его из стороны в сторону:

— Эх ты, химик!

«Был бы у меня братишка вот такой! Ух, выучил бы я его арифметике!» — промелькнуло у него в голове.

И Ване вдруг стало грустно, оттого что нет у него ни братишки, ни сестренки. А Степа уперся руками ему в плечи с возгласом:

— А вот поборю!

Он оказался довольно сильным мальчиком, и Ваня, не ожидавший такого натиска, еле удержался на стуле и чуть не свалился на пол.

— Ну, ладно, ладно… Подожди! Где же ты взял искусственный лед?

Раскрасневшийся Степка затих и привалился к Ване.

— А в магазине на углу у продавщицы выпросил. Только она жадная. Ма-а-аленький кусочек дала! А у самой холодильный шкаф, доверху набитый! — Степа потрогал Ванин комсомольский значок. — А я свой пионерский два раза в неделю теряю. Мама ругается, а все равно опять покупает!

— Ну, это, знаешь, безобразие — пионерский значок терять! — начал Ваня и вдруг запнулся. — Так кто же тебе все-таки нотации читает: «позор, стыд!» и всякое такое?

— Да мало ли кто… — пожал плечами Степа, теребя молнию на Ваниной рубашке. — Англичанка всегда… Ну и Вадим так говорит.

«А ведь Вадим действительно так говорит!»

Внезапно Ваню осенило:

— Ты знаешь, зачем я к тебе пришел?

— Зачем?

— Забирай свою контрольную, тетрадку, задачник…

— И в школу на дополнительные? — скорчил гримасу Степа.

— Не в школу, а ко мне! Позанимаемся немножко, а потом я тебе реактивную тележку покажу.

— Что это за тележка такая?

— А это и тележка и пушка одновременно. И стреляет и откатывается. У меня дома мастерская. Небольшая, конечно. Вот я эту тележку и сделал.

— Я — мигом! — Степа заметался по комнате, отыскивая сумку с книгами. — А клещи у тебя есть?

— Чудак! Какая же мастерская без клещей?

— Здравствуйте!

Маленькая круглолицая плотная женщина в белом шерстяном платке стояла в дверях. По синим глазам и вздернутому носу — как у Степки! — Ваня сразу признал в ней Степину мать.

— Здравствуйте! — встал и поклонился он.

— Воды-то кругом налил! — укоризненно, вполголоса, видимо стесняясь постороннего, проговорила женщина. Но тут же вскрикнула раздраженно: — Таз-то чем ты загваздал, несчастье мое! А он чистый, белье кипятить! — И уже тише: — Ох, горе мне с ним!

— Мама, это наш вожатый, — пояснил Степа, кивая на Ваню, — я к нему пойду уроки учить. Он мне объяснит, чего не пойму.

Женщина с уважительным любопытством взглянула на вожатого:

— То-то я и смотрю, что уже большой! Из четвертого не должно быть. Вы, наверно, в седьмом учитесь?

— В восьмом.

— Ну, как там мой Степан учится и ведет себя? — с легким вздохом спросила она осторожно.

За спиной матери Степа отчаянно замахал руками, подмигивая Ване.

— Все будет хорошо, обойдется! Вы не думайте, — стараясь не смотреть на Стёпку, сбивчиво ответил Ваня. — До свидания! — И, поклонившись два раза подряд, краснея от неловкости, он поспешно направился к двери.

Степка с сумкой через плечо радостным козликом выскочил за ним.

Степка с сумкой через плечо радостным козликом выскочил за ним.

Огненный квадрат завалочного окна так ослепительно ярок, что все вокруг него сливается в один черный фон. И лишь угадываются закопченные стенки мартеновской печи, перила площадки и множество каких-то железных стропил, перекрытий и цепей над головой. Все это для Степы Птицына пока не существует: реально живет для него сейчас только этот поразительно яркий квадрат.

Ваня предупредил пионеров, чтобы они не смотрели в упор в открытое завалочное окно печи.

— Дадут тебе синее стеклышко в деревянной обкладке — сквозь него и смотри. А простым глазом в печь не глядят: заболят глаза.

Степа слышал предупреждение, но разлившееся, колыхающееся белое пламя властно притягивает его взор. Чья-то заботливая рука подносит к вытаращенным Степиным глазам синее стекло.

— Ух, ты-ы! — вырывается у мальчика изумленный возглас.

Он видит настоящее огненное море. Где еще, как не в море, переливаются, скользят, набегают друг на друга такие синие волны! И вдруг море закипело, забурлило, заклокотало. Так вот как кипит сталь!

Синее стеклышко у Степы отобрали.

Вот стоит у пышущего жаром окна так красиво освещенный пламенем высокий человек в брезентовой спецовке, в широкополой шляпе, в толстых синих очках-консервах. Это сталевар. Длинным, в два с лишним человеческих роста, металлическим багром он шурует в печи. Затем он тянет багор на себя, и горячие шматки шлака падают в огромное корыто-шлаковницу.

Степа не спускает со сталевара восхищенных глаз. Бесстрашный человек, покоритель огня и металла! Как спокойны, уверенны и неторопливы его движения! Раскаленное дыхание печи, от которого Степу и на расстоянии пот прошибает, будто его и не касается. В эту минуту Степа по-мальчишески влюблен в сталевара. «Поговорить бы с ним! Но что ему за дело до нас!»

Вот он выпустил из рук багор, который быстро подхватывает и оттаскивает в сторону его подручный, а сам неторопливой походкой идет к боковой стенке печи и повертывает какие-то винты. Ровное шипящее гуденье внезапно обрывается. В наступившей тишине неожиданно отчетливо звучат слова мастера, объясняющего пионерам работу сталевара:

— Клапаны перекрывает!

И снова возникает гул: точно гигантский шмель носится в воздухе. Сталевар шагает к другому завалочному окну, закрытому тяжелой черной металлической крышкой. Из-под краев крышки бахромой вылезают оранжево-красные огненные язычки. Они лижут кирпичные стенки печи, льнут к ним. Посредине крышки-заслонки светится круглое отверстие — это «гляделка». Сталевар сквозь очки, прикрывающие верхнюю часть его лица, смотрит в нее с минуту.

И вдруг Степу осеняет:

«Да ведь у сталевара каждая секунда на счету! Ни одно движение его не пропадает зря. Где уж ему тут обращать внимание на каких-то мальчишек…»

И как раз в этот момент сталевар повертывается, сдвигает на лоб очки и, улыбаясь, смотрит на ребят. Лицо у него широкое, открытое, взгляд добрый. Покраснев от радости, Степа устремляется к нему: «Спрошу… хоть чего-нибудь!» Но чья-то рука удерживает его.

Сталевар уходит за печь. Интересно, что он там делает? Раздается звон: кто-то бьет металлом об металл. Стоящий рядом со Степой мальчик дергает его за рукав и показывает куда-то вверх.

Степа поднимает голову и замирает. Потолок над ними движется, движется вместе с паутиной переплетов, свисающими и перемещающимися тяжелыми цепями, на концах которых болтаются толстые крюки, словно опрокинутые вопросительные знаки невероятных размеров. Поставьте-ка такой в тетрадочку!

— Это, ребята, мостовой кран, — поясняет мастер. — Вон, смотрите, как та тетенька в будке им управляет.

Степа смотрит на будку, висящую сбоку двигающейся части потолка. Из ее окошка высунулась женщина в платочке. Она глядит вниз и чему-то весело смеется.

— Видали сталевара? — спрашивает мастер. — После работы умоется, переоденется, и не скажешь, что сталевар. А прежде, до революции, за десять шагов сталевара узнавали. Почему? Сталевар всегда обожженный ходил! По ожогам и узнавали: с мартенов парень. Сейчас, видите, техника безопасности действует, кругом охлаждение: вода бежит по трубкам. Каждое окно в кольце холодной воды. А раньше ничего этого не было. Вот и обжигались люди!

— Видали сталевара? — спрашивает мастер.

«Вот хорошо-то, что теперь вода по трубкам бежит», — думает Степа. У него сердце сжалось при мысли, что и этот замечательный сталевар, работу которого он только что наблюдал, не будь водяной защиты, ходил бы весь обожженный.

Степа и не уходил бы из мартеновского цеха, да пришлось уйти. Однако в кузнечном цехе не менее интересно. Там тоже дышат жаром нагревательные печи. Паровой молот тяжело опускается на желтый брусок, который держат клещами кузнец и подручные. Брусок так податливо мнется, сдавливается, что Степа с трудом верит, что это раскаленный металл. Когда шеститонный молот обрушивается на поковку, ощутимо подпрыгивает пол.

Освоившись, Степа решает получше рассмотреть все эти болтики, шайбочки, всякие колобашечки, грудами лежащие у «малых» молотов. И не только рассмотреть, а и потрогать их. Но как только он делает шаг в сторону, его удерживает за плечо все та же рука — рука вожатого. И так все время. Степе не удается отойти от вожатого ни на шаг.

— Чего держишь? — не выдерживает он наконец.

— Значит, заслужил! — невозмутимо отвечает Ваня.

В механическом цехе мальчики наблюдают работу токарей. Здесь уже спокойно — огонь не полыхает, канавы под ногами не попадаются. В этом цехе стоят бесконечными рядами станки, на которых вращаются блестящие детали, подчиняясь разумной воле токарей.

…Ваня страстно любит технику. Он не знает большего удовольствия, чем рассматривать машины и приборы. Экскурсии на завод, в лабораторию — для него всегда настоящий праздник. Но сейчас — вот странно! — он смотрит не на машины, — с живым интересом он наблюдает ребят.

Рядом с мощными печами, ковшами, станками и кранами мальчики кажутся совсем крошечными. Глаза у всех у них блестят от любопытства и изумления, а иногда становятся откровенно испуганными. А за Степкой только гляди! Он готов каждый чан, каждый кран, каждую деталь изучить не только зрительно, но и на ощупь!

Со Степкой Ваня чувствует себя по-свойски. Степа теперь частый гость в семье Белухиных. В первый же вечер он подружился и с Евдокией Степановной. А через два дня принес и сложил в уголке Ваниной «мастерской» железки, винтики, колесики от сломанных часов, всякие «штучки» — все свои сокровища.

…Когда вышли из завода, Ване пришлось отвечать на множество «почему». Он отвечал охотно, без смущения. Ему весело было говорить с ребятами о машинах, объяснять то, что он понимал и любил. Даже на другой день на большой перемене мальчики все еще забрасывали Ваню вопросами о заводе, делились друг с другом тем, что им особенно понравилось.

Ваня чуть было не стал жертвой любознательности своих: пионеров: еще немного, и он опоздал бы на урок анатомии. Но, к счастью, он успел вскочить в класс, когда учитель еще подходил к двери, и последним сел на свое место.

— Сегодня мы поговорим о различных инфекциях, — начал урок преподаватель анатомии.

— Ванька, тебя радуют инфекции? — шепнул пораженный Петя, увидев счастливую улыбку на лице друга.

Ваня только отмахнулся. Он действительно был счастлив. Счастлив от сознания, что ни вчера, ни сегодня ни разу не почувствовал, разговаривая с пионерами, стеснения, и твердо надеялся, что и впредь так будет. Он обрел, наконец, с ребятами, общий язык и общие интересы.

Ощущение уверенности и свободы в обращении с пионерами, обретенное на заводе, не покидало Ваню. Он любил теперь бывать в обществе ребят и бегал в четвертый «Д» почти каждую перемену.

За неделю до сбора Ваня созвал совет своего отряда и звеньевых, чтобы выяснить, как идет подготовка к сбору и что еще остается сделать.

Оказалось, что ребята, побывавшие на заводе, еще не записали в отрядный дневник свои впечатления.

— Кому вы поручили записать? — строго осведомился Вадим у звеньевого.

— Птицыну и Великанову.

— Ладно. Я им прикажу! У меня живо запишут. Сбор о дисциплине — так и подготовка должна быть дисциплинированной.

Командирский тон Вадима покоробил Ваню. «В десять лет так разговаривает. Что же с ним дальше-то будет?» И вдруг пришло решение: «Вот сейчас я тебя и проучу!»

— Да, кстати, ребята, — сказал он, — у меня есть дело к совету отряда. Одному человеку срочно требуется помочь.

— Кому?

— В чем?

— Председателю нашего совета отряда Вадиму Семенову, — четко выговорил Ваня.

— Вадиму?

— Да он же отличник, Вадим! — послышались удивленные возгласы.

— Да, Вадим отличник, — спокойно ответил Ваня. — Но не только в учении приходится помогать товарищам. Вадиму, например, надо помочь так же хорошо замечать свои недостатки, как он замечает их у других. Мы готовим сбор о дисциплине, а Вадим дважды нарушил дисциплину и притом серьезно.

Мальчики с недоумением смотрели на Вадима. Тот встал. Веснушки ярче выступили на его побледневшем лице, губы подергивались.

— А ну, докажи! — бросил Вадим вожатому.

— Как раз это я и собираюсь сделать! — хладнокровно, почти весело ответил Ваня, хотя сердце у него и забилось сильнее. — Один раз Вадим отказался подчиниться своему звеньевому Мите Огурцову и за него поручение звена пришлось выполнить другому. Верно, Огурцов?

— Верно, — подтвердил Митя. — Помнишь, Вадим, как ты не захотел пойти к Шестакову проверить, когда он учит уроки?

— Второй раз Вадим нарушил дисциплину, когда пошел не со своим звеном на железную дорогу. Случайно я договорился с машинистом, что приведу одиннадцать человек, а не десять; думал, что председатель совета дружины с нами пойдет. Но он, к счастью, не пошел. — Этот довод Ваня выдумал по внезапному вдохновению. — А вы представляете, что могло бы получиться? Нас могли бы вообще вернуть. Из-за одного пострадало бы все звено.

Вадим в упор смотрел на вожатого. Ваня твердо выдержал его оскорбленный, негодующий взгляд и веско добавил:

— На транспорте порядки строгие!

— На транспорте, это да-а! — с уважением протянул кто-то шопотом.

Именно слова «на транспорте» доконали Вадима. Он сел и опустил глаза, его лицо залила краска стыда. И Ване довелось увидеть, как совсем по-ребячьи у зазнайки дрогнули губы.

«Подействовало!» — торжествующе подумал он.

— Так вот я считаю, что мы должны помочь Вадиму быть к себе самому таким же строгим, как он строг к другим, и даже еще строже. Согласны, ребята?

— Согласны! — хором ответили мальчики.

— А как мы будем ему помогать? — спросил Митя.

— Да очень просто! Вот увидим, что он себе свои ошибки прощает, и сразу немедленно ему об этом скажем. Остановим его.

— Критиковать, значит, будем? — глубокомысленно заметил Вася Прохоров.

— Правильно, критиковать! Критиковать смело и открыто! И не только председателя нашего совета отряда, но и всех, кто неладно поступает.

Ваня выждал. Но все молчали, хотя Ваня знал, что ребята нередко бывают недовольны властными окриками своего председателя. Боятся его или жалеют? «Ладно, постепенно разберемся!»

— А теперь проверим, как у нас проходит подготовка к сбору. Митя, как готовится твое звено? Расскажи нам, — предложил вожатый.

Заседание совета отряда подходило к концу, когда Вадим поднял руку, попросил слова и сказал:

— Я не знал, что на железную дорогу могли бы не пустить из-за лишнего человека все звено.

Тон его был виноватым, и это было настолько необычно для Вадима, что все мальчики посмотрели сначала на него, потом на Ваню. Ваня еле сдержал улыбку. «Дошло, наконец!» — подумал он.

«Сегодня ночью мы замерзали в спальных мешках в своих палатках. Ударил морозец градусов на 17. Вскочили все на рассвете и поспешили делать зарядку, чтобы согреться. А днем солнце жарило вовсю. Снег растаял, будто его и не бывало. Небо было такое высокое, лучезарное, что хотелось в него погрузиться и поплыть. Топограф Лунев занимался съемкой, сняв рубаху. Забавное зрелище: полуголый человек зимой на вольном воздухе. Впрочем, разве это зима? Ночью и на рассвете была зима. Утром Лунев уверял, что весной пахнет; днем пустыня вокруг нас определенно дышала летним зноем, а к вечеру потянуло осенним холодом. Так мы за одни сутки пережили все времена года…»

Петя читает письмо отца, и ему представляются причудливые волны барханов, саксауловый лес, в котором прячутся напуганные шумом моторов вараны. Временами ему даже кажется, что он чувствует запах незнакомой листвы, слышит шуршанье шин по песку и крик беркута. Петиному воображению нет конца! Он мысленно лезет в шурфы, составляет топографические карты, прокладывает на них трассы новых дорог. Цепкая память послушно подсказывает все, что он слышал и читал.

Дарья Ивановна сидит по другую сторону стола, с которого еще не убрана после вечернего чая посуда, и, нацепив очки, читает газету.

— Скоро уже Каховскую ГЭС построят, — говорит она.

— Ага! — отзывается Петя и в третий раз начинает читать письмо.

Галина Петровна говорит в передней по телефону:

— Да, да. Думаю, что скоро можно будет выписать!

«Видно, звонит кто-то из родственников больного», — думает Петя.

— Мама, это какая тетенька звонит? — спрашивает Талочка. Слышно, как она карабкается на стул. — Это больничная тетенька звонит?

— Ишь, и моря делать научились… Сделают Цимлянское море… — Дарья Ивановна вздыхает.

Она очень боится, что не хватит воды, и хочет поговорить об этом с Петей.

— Выходит, что две реки хотят разлить по нескольким морям, как кисель по глубоким тарелкам, — начинает она осторожно.

— Папа огромного удава видел! — восхищенно перебивает ее Петя. — Слышишь, няня?

— Ты уже рассказывал про удава… — отвечает Дарья Ивановна. — Ты вот географией-то все занимаешься. Как ты считаешь, достанет ли водички-то?

— Водички? — Петя отрывается от письма и с удивлением смотрит на Дарью Ивановну. — Какой водички?

— Ну, какой? Ясно, какой. Известно, откуда вода пойдет в Цимлянское… и во всякие там другие моря.

— А-а! — Петя смеется. — Не бойся, нянечка, хватит воды. Весной, знаешь, сколько ее прибывает! — Он подходит к Дарье Ивановне и двумя руками гладит ее голову. — Вон мою нянюшку какие проблемы волнуют!

— Ну, разве что весной… Отвяжись, баловник!

Раздается звонок.

— Я, я открою! — кричит Талочка и бежит к входной двери.

Через минуту в комнату входит Ваня.

— Здорово! Вот молодчага, что пришел! — радуется Петя. — Тебя-то мне как раз и не хватает! Уж, думаю, придется одному над химией корпеть. Чаю хочешь?

— Здравствуйте, Дарья Ивановна. Нет, не наливай! Только что пил! Так что ж, займемся химией?

— Придется, — вздыхает Петя и оглядывает стол, стулья, диван, заглядывает под стол.

— Ты что ищешь?

— Химию ищу! Вот только что здесь была. Няня, где моя химия? По закону постоянства веса и вещества она должна находиться тут.

— Будешь на место класть, так и вес сохранится. Как за уроки садиться, так всегда «где». Непутевый!

— Да, Петя очень разболтался, — говорит, входя, Галина Петровна. — Вот приедет папа…

— И я его попрошу купить мне… — подхватывает Петя.

— Раньше, чем перейдешь в десятый класс, велосипеда не получишь. И чтобы ни одной тройки в табеле! А до десятого класса и не думай о велосипеде!

— Понимаешь, Ваня, — подмигивает Петя товарищу, — мама убеждена, что если я поеду по Второй Советской или по Конной улице, то все трамваи, даже те, которых там нет, сойдут с рельсов и сомкнутым строем кинутся меня давить. А уж про Невский проспект и говорить нечего! Все троллейбусы так на меня и бросятся!

— Ваня, отчего чай не пьешь? — спрашивает Галина Петровна и садится на диван с вышиванием в руках.

— Спасибо, Галина Петровна, дома пил, не хочу.

Тал очка вертится вокруг Вани, дергает его сзади за пиджак и быстро отворачивается, будто и не она. Ваня гладит девочку по голове.

Вдруг Петя разражается громким хохотом.

— Уважаемая Дарья Ивановна, зачем же вы сели на химию? Чтоб не убежала?

Дарья Ивановна недоуменно привстает.

— Тьфу, пропасть! Подсунул, что ли? — И она басовито смеется вместе со всеми.

— Пошли, Ваня, заниматься, пока на нас с тобой не сели! — говорит Петя и тянет друга в отцовский кабинет.

Едва прикрыв за собой дверь, Петя сообщает Ване:

— Знаешь что! Я, кажется, решил стать физиологом.

— А-а, понятно! Ты ведь в институт ходил с ребятами?

— Да! Я, знаешь, нарочно там, — Петя махнул рукой на дверь, ведущую в столовую, — не сказал о своем намерении. И мама и Дарья Ивановна ворчат на меня вечно…

— Ты зачем свою мать так с велосипедом… вышучивал?

— Ну, это ничего. Я же любя. Она меня знает и не обижается.

— Нет, ты уж очень. Я так с матерью не могу.

— Ты тихоня. И потом твоя мать — другое дело.

Петя вспомнил экскурсию в типографию. Перед ним возникла сухощавая женщина в очках, очень прямо сидящая на стуле перед линотипом. Как легко она подчиняла себе эту умную машину! Легкое прикосновение ее проворных пальцев, и сбоку уже ползет по жолобу металлическая пластинка с выпуклыми литерами. Это Ванина мать. Она водила тогда ребят по типографии и немногословно, но очень понятно объясняла, как делаются книги. Ну, как же можно вышучивать такую стахановку?!

— Ну, а как твои пионеры? Бегаешь к ним каждую перемену! С тобой и поговорить некогда!

— Пионеры ничего… — И Ванины губы невольно растянулись в улыбку.

— Чему ты радуешься?

— Да так… понимаешь… вообще…

— Вообще? Ну и хорошо, если вообще! — Петя не совсем понимает, чему радуется друг, но ему приятно, что он доволен и оживлен. — Понимаешь, Ваня, там, в институте, делают замечательные эксперименты…

— А не думаешь ли ты, что без химии физиологу не обойтись?

— В самом деле? — поморщился Петя. — Ну, если так — открывай учебник!

…Часа через полтора Петя, проводив Ваню, возвращается к себе. Он отбивает ногами дробь, напевая вполголоса:

Не к лицу бойцу кручина, Места горю не давай! Если даже есть причина, Никогда не унывай!

Кажется, у него для «кручины» нет ни малейшей причины, почему же так свербит на душе? Уроки выучены, только геометрию немножко повторить… Но это успеется! Так что же это? Да вот оно! Поймал причину беспокойства: он недоволен собой и очень! Но почему?

Петя порылся в верхнем ящике письменного стола, предоставленного ему пока, — остальные, папины, заперты. Извлек из него свой дневник. Как много раз он начинал его писать и бросал! Не хватало терпения вести систематические записи: так, записывал иногда кое-что, вырезки из газет наклеивал, стихи переписывал, песни… Вот она, вырезка из «Пионерской правды», которую он хотел найти!

Петя читает:

«Правила поведения из дневника Ушинского.

1. Спокойствие совершенное (по крайней мере, внешнее).

2. Обдуманность действий.

3. Решительность.

4. Не говорить о себе без нужды ни одного слова.

5. Не проводить время бессознательно. Делать то, что хочешь, а не то, что случится.

6. Ни разу не хвастать ни тем, что было, ни тем, что есть, ни тем, что будет».

Как твердо он решил следовать всем этим отличным правилам! Но разве не нарушает он их постоянно? Он, например, решил заниматься математикой, а вместо этого упивается книгами о путешествиях. Несколько вечеров он посвятил заповедникам: любовался горными вершинами, реками, ущельями… А не лучше ли было совершить путешествие по… страницам геометрии и со всей тщательностью изучить теоремы?

Но он добьется, обязательно добьется того, что будет делать то, что считает нужным, а не то, что ему хочется в данный момент!

Петя постоял в раздумье и вышел из кабинета. Мать укладывала Талочку. Стоя над кроваткой девочки, она приложила палец к губам, когда Петя показался в дверях спальни, поправила одеяло и легкими шагами пошла навстречу сыну.

— Что тебе, милый?

— Мама, — шопотом спрашивает ее Петя, — а для чего все-таки надо знать, различают ли животные цвета?

— Это очень важно для изучения высшей нервной деятельности.

Мать и сын долго в этот вечер сидели на диване в кабинете. Петя слушал рассказ матери об учении Павлова, и перед ним раскрывался новый, неизъяснимо интересный мир науки.

— Мама, — вдруг сказал он виновато, — а ведь ты, наверно, замечательный врач! Ты… это самое… не обращай внимания, когда я над тобой подшучиваю.

За свою двадцатилетнюю жизнь Валентина Ивановна видела много самых различных пионерских сборов. Да что видела! Была их непосредственной участницей и руководительницей. Казалось, могло бы и надоесть. Ведь темы сборов повторялись: об успеваемости, о дисциплине, о пионерском долге… Однако не было на ее памяти двух одинаковых сборов. И каждый сбор по-новому волновал, радовал, а иной раз чем-нибудь и огорчал вожатую и непременно доставлял ей много всяческих переживаний.

Вот и сейчас, с каким интересом она слушает пионера Славу Мезенцова!

Сбор проходит в зале, так как два отряда и гости не поместились бы в классе или в пионерской комнате. Слава стоит на сцене в темных, длинных, тщательно отутюженных брюках, в белой рубашке и красном галстуке, нарядный, подтянутый, и звонким голосом рассказывает:

— Из Ленинграда в Каховку надо было точно в срок доставить ценные грузы. Малейшая задержка в пути могла поставить под угрозу выполнение графика. Вы, наверно, догадываетесь, куда направлялись грузы? Конечно, на строительство Каховской ГЭС! И вот на каждой дистанции пути все железнодорожники — машинист, его помощник, кочегар, вся поездная бригада, все осмотрщики, смазчики — работали отлично, соблюдали полную дисциплину во всем. Они точно выполняли все правила железнодорожной службы, были очень внимательны и ни секунды времени не тратили понапрасну.

Петя Васильев сидит впереди Валентины Ивановны, рядом с Ваней Белухиным. Он подталкивает друга локтем. До вожатой долетает его шопот:

— «Дистанция пути!» «Под угрозой выполнение графика!» Слова-то какие! Определенно, ты ему написал, а он выучил. Сознайся, Ванька!

По залившей шею Белухина краске Валентина Ивановна догадывалась, что он смущен.

— Сам он написал, я только чуть подправил…

— Наше пионерское звено побывало на железной дороге, — говорит между тем Слава. — Машинист сам нам рассказал, как он вел состав с машинами на строительство. Он всегда смотрит в окошечко на правую сторону дороги, а помощник его — на левую. Паровоз у них должен быть всегда в полном порядке и чистоте. А чтобы решетка не засорялась и ровное горение было, уголь нужно понемножечку в топку подбрасывать, а не кучей валить.

— Вот это он от себя чешет, — со смешком говорит тихонько Петя.

— Молчи, не мешай!

— Мы были в депо. Машинист нам все показывал, и мы лазили вовнутрь паровоза…

«Какие они разные, эти двое! — думает Валентина Ивановна, поглядывая на мальчишеские затылки. — Белухин — скромный, застенчивый до крайности, нерешительный, но честный, правдивый и, в сущности, очень стойкий мальчик». — Она вспоминает, как через несколько дней после заседания комитета комсомола, на котором тогда отчитывали этих комсомольцев, она остановила Белухина в коридоре и спросила: «Ну как, Ваня? Может быть, ты хочешь, чтобы я все-таки поговорила с членами комитета об освобождении тебя от работы вожатым?» Ответ был поспешен и без тени колебаний: «Нет, нет! Я буду работать!»

А теперь Птицын души в Белухине не чает. Это он, Птицын, уговорил прийти на сбор мать Вани Белухина. Он уже успел похвастаться: «Это я Евдокию Степановну привел! Она сперва не хотела: некогда, говорит».

Не зная всего, что произошло между Ваней и Степой, Валентина Ивановна, однако, о многом догадывалась. «Да, Белухин стал неузнаваем! Даже говорит громче. А этот другой — Петя… Ох! Сплошные увлечения, энергия бьет ключом. Способный, пылкий и добрый; душа настежь открыта для каждого. Но если он будет так разбрасываться, это может ему повредить. Надо постоянно в узде держать — одно спасенье! Его и похвалить-то опасно — живо занесется. А Ваню, наоборот, следует почаще поощрять…»

— Слово имеет пионер третьего звена отряда Юра Великанов! — провозглашает Вадим Семенов.

Председатели советов обоих отрядов, Вадим Семенов и Сережа Липатов, по очереди объявляют, кто будет выступать, а объявив, отходят в сторону и скромно стоят в глубине сцены.

На сцену выходит Юра Великанов, и все взрослые невольно улыбаются. Великанов очень маленького роста, его большие карие глаза смотрят испуганно. Голос у него тоненький и на редкость пронзительный.

— Слава рассказал, как машинист вел состав на строительство. А мы видели, как делают те машины, которые вез машинист. Не те самые, но такие же, — поправляется Юра. — Рассказав о цехах завода, которые они осматривали, Юра Великанов заканчивает свою речь так: — Дисциплина — это прежде всего честное отношение к труду. И не просто честное, а сознательное. В нашей стране все рабочие, инженеры, конструкторы и все люди понимают, для чего они трудятся. Чтобы жилось у нас всем хорошо, вот для чего! А в Америке этого вовсе не понимают. Там капиталисты эксплуатируют рабочих, чтобы побольше себе прибыли получить…

Великанов немножко подумал, повертел головой и убежал со сцены под усердные аплодисменты всех присутствующих.

Затем Сережа Липатов объявил, что говорить будет Витя Сазонов, пионер первого звена отряда.

— Наконец-то! — воскликнул Петя так громко, что на него оглянулись.

А Валентина Ивановна даже погрозила ему:

— Тише ты! Путешественник!

— Вот сейчас все удивятся! — повернул к ней Петя оживленное улыбающееся лицо.

Взобравшись на сцену, Витя Сазонов громко и важно заявил:

— Дисциплина — это терпение!

В зале, ярко освещенном лампами, установилась выжидательная тишина. Пионеры Витиного звена улыбались, довольные произведенным эффектом. На их горделивых лицах было ясно написано: «Вот мы какие умные, до чего додумались!»

Всем очень понравился рассказ Вити об опытах ученых с животными.

— И мы даже гладили слабонервную Кокошку! — закончил Витя торжествующе.

Петя исчез из зала. Валентина Ивановна знала: ему надо одеть «домашнее» звено в костюмы для показа небольшой сценки-сказки и исценировки стихотворения «Лодыри и кот».

После рассказа о типографии в зале поднялось некоторое смятение. Митя, размахивая пачкой небольших листков, неожиданно сбежал со сцены. Ребята вскакивали с места, тянули руки, пробирались навстречу Мите Огурцову.

— Это оттиски, оттиски! Мы сами их напечатали! — кричал Митя, раздавая листки.

Получивший листок неизменно прочитывал напечатанное вслух. Со всех сторон зала неслось:

Работай, учись и живи для народа, Советской страны пионер!

— Это из пионерской песни слова!

— Буковки какие хорошие!

— Жалко, одна буковка немножко неровная вышла.

Валентина Ивановна подошла к Мите.

— Потом раздашь! Ступай к отцу!

На Митиного отца, плотного, загорелого, несмотря на зимнее время, человека в морской форме, поглядывали многие мальчики. Он только что вернулся из дальнего плавания, и по этому случаю Митя и все его дружки сияли.

Валентина Ивановна поднялась на сцену и шепнула председателям:

— Вадим! Сережа! Дайте слово гостям. Пора!

Токарь-скоростник Алексей Васильевич Терехов, молодой, статный, мускулистый, подошел к краю сцены, зорко оглядел зал и заговорил негромко, но так отчетливо и выразительно, что тотчас водворилась напряженная тишина:

— Слышали, ребята, как ваш товарищ о заводе рассказывал? Хорошо рассказывал, мне понравилось. Вот слушал я и думал: да, разная работа у сталевара, у кузнеца, у токаря. Разная-то она разная, а есть в ней общее, одинаковое. Что же одинаковое? А вот что! И сталевар, и кузнец, и токарь, и слесарь, и модельщик, да каждый рабочий внимательно работает, не отвлекается от работы, попусту время свое рабочее не тратит. Беречь каждую минуту — в этом и заключается дисциплина труда каждого рабочего: будь он сталевар, будь диспетчер на железной дороге или формовщик — все равно. Ох, и дорогая же это штука — минута! Сотни тысяч готовых деталей, снятых со станков, тысячи новых автомашин, сошедших со стенда, целые рулоны тканей, тонны зерна, засыпанного в элеваторы, сотни отошедших от станции поездов — вот что такое минута! Вы скажете: да как же это можно за одну минуту такую уйму работы переделать? Не сказки ли, товарищ Терехов, рассказываешь? А сколько у нас, в нашем необъятном Советском Союзе заводов, шахт, фабрик, железных дорог, вы представляете? Вот и окиньте-ка их взглядом: что происходит везде в течение одной минуты? То-то! Теперь вообразите себе, что на каждом заводе нашлось по одному ротозею, который упустил из-за невнимательности, ну, скажем, пять минут за смену. Сложим все эти минуты, и получатся целые часы простоя, а это уж тонны недобытого угля, тысячи метров невытканной материи — словом, очень много недоданной продукции. Видите, беда какая! Вот почему так важно соблюдать трудовую дисциплину неукоснительно. Выполнение производственной программы — первая, как говорится, заповедь каждого рабочего. А ведь школьники производственное задание не выполняют. Так, пожалуй, если школьник часочек-другой прогуляет, ну, там, например, урок пропустит, или сидит в классе да совсем не слушает, так что его там как будто и не было, — это, пожалуй, и ничего. Вреда нашему общему главному делу — строительству коммунизма это не приносит? Как вы думаете?

— Нет, приносит!

— Приносит вред! — послышались протестующие голоса ребят.

— А почему же это вред приносит? — с веселым недоумением спросил Терехов. — Ведь ребята машины не делают, поезда не водят, платья не шьют… — Он хитро прищурился, поглядывая, как поднимаются руки, сначала несмело — одна-вторая, а потом сразу несколько. — А ну-ка, объясни нам! — обратился он к коротенькому толстому мальчику в первом ряду, который, подняв руку, привстал от нетерпенья.

Мальчик вскочил и взволнованно произнес:

— Из лодыря хороший рабочий не получится. — И сел с заалевшимися ушами.

— Это, конечно, верно, — сказал Терехов. — Так ведь когда он еще рабочим станет, если он, например, в четвертом классе… Он до тех пор может исправиться. А ты что хочешь сказать? В предпоследнем ряду пионер, крайний. Давай, не стесняйся!

По всему залу разнесся звонкий голос Андрюши Кустова из четвертого «А»:

— Вот у нас один мальчик занятия пропустил, а нам по арифметике и по географии новое объясняли как раз в этот день. И потом ему часа… может быть, четыре пришлось просидеть, чтобы самому все выучить, потому что он объяснений Ксении Львовны не слышал и никак не мог задачи понять. А если бы он… — Андрюша глотнул воздуху, потому что дыхания у него не хватило, так он частил, и осекся.

— Не пропустил, — подсказал Терехов.

— Да, если бы он не пробегал на своем одном коньке целое утро на чужом дворе, чтобы мама его не увидела, тогда и…

— Опять запнется, — сказал Петя Ване, но мальчик закончил решительно:

— …и понял бы все задачи!

— Тоже верно, — кивнул Терехов. — Из-за прогула получилась у этого мальчика непроизводительная трата времени. Своего, да, может быть, и товарища, потому что, наверно, ему кто-нибудь объяснял непонятные задачи. И надо этому лентяю поскорее исправляться, чтобы стать впоследствии хорошим работником. Но знайте, ребята, что плохие отметки учеников наносят большой материальный ущерб государству уже теперь, сразу, несмотря на то, что пионеры еще не строят дома и пароходы и в шахты не спускаются. Как-то мы с приятелем подсчитали, во сколько обходятся стране два второгодника. Только два, но мы уже все сосчитали: и часы преподавательские, и стоимость ремонта школы, и тетради, которые он лишний год изводил, — словом, все, что на ученика тратится. Ну, и вышло… — Терехов назвал такую сумму, что по залу вздох прошел. — Что? Удивились? Вот и сообразите, что для школьника — коли любит он свою Родину! — выполнение учебной программы такое же дело чести, как для рабочего — выполнение производственного плана. А без дисциплины учебную программу не выполнишь!

Напоследок Терехов рассказал о том, какое огромное значение придавал дисциплине замечательный советский летчик. Чкалов. Говорил он со знанием дела, употребляя «летные» термины.

— Откуда вы так хорошо знаете про самолеты? — смело спросил его Вадим. — Вы ведь не летчик?

— А я вот уже три года в аэроклубе занимаюсь, — ответил Терехов. — И о Чкалове всю литературу прочитал.

Потом вышел на сцену Митин отец — капитан Огурцов — и красочно описал борьбу моряков со штормом, и все ребята поняли: вот где нужны мужество, выдержка и беспрекословное подчинение дисциплине!

Во время перерыва все осматривали стенную газету, выпущенную к сбору.

— А ты написал что-нибудь в газету? — ревниво допрашивала Степу мать. Птицыну пригласила прийти на сбор сама Анна Афанасьевна.

— Все писали, и я писал! — небрежно отвечал Степа, увертываясь из рук матери, которые все тянулись к нему: то воротничок и галстук расправить, то рубашку одернуть.

Отчаявшись удержать возле себя сына, Птицына стада разговаривать с Евдокией Степановной. Растроганно, с радостно бьющимся сердцем слушала она похвалы своему сорванцу.

— Душевный, хороший паренек ваш Степа. Он в старших классах отличником будет, вот увидите!

Птицыной бесконечно хотелось верить тому, что говорила Белухина о ее сыне.

— Степан мой и то говорит: «Двойки изничтожили, теперь тройки в отряде изничтожаем», — сказала она умиротворенно, но тут же привычно нахмурилась, заприметив, как Степа по-дружески двинул кулаком в бок какого-то мальчика, едва устоявшего на ногах. И это здесь, на сборе.

Показанная после перерыва инсценировка вызвала смех и бурное одобрение зрителей. Сочинил ее Петя сам. Называлась она: «Сказка о том, как один мальчик уроки учил». Содержание ее было таково.

Одному мальчику — Петя нарочно оставил его без имени, а то обязательно найдется кто-нибудь, кого так же зовут, и ребята его дразнить будут! — мешали учить уроки кот, щенок, футбольный мяч и шахматы. Все эти предметы, одушевленные и неодушевленные, все маскарадно разодетые, скакали вокруг мальчика и выхватывали у него из рук учебники. Мальчик на них сердился. Однако всем было совершенно ясно, что он сам кругом виноват. Когда поднялся занавес, все предметы и животные спокойно лежали или сидели на своих местах, а мальчик учил уроки — никто ему не мешал. Но вскоре мальчику наскучило учить уроки, и он начал развлекаться: подразнил щенка, дернул за хвост кота, толкнул ногой мяч, потрогал шахматы, и в конце концов все они «напали» на него. Мальчик спасся бегством, крича: «Мне не дают заниматься!» На этом сценка и кончалась.

После инсценировки пионеры спели песню и председатели объявили сбор закрытым. Все весело расходились переговариваясь.

К Валентине Ивановне подошли Петя, Ваня и Игорь Пухов, который хохотал над Петиной пьесой громче четвероклассников.

— Ну как, хорошо прошел сбор? — спросил вожатую Петя.

И по блестящим, мечущим искры глазам Пети она поняла: он считает, что все превосходно, и ждет заслуженной похвалы.

— Ничего, по-моему, — сдержанно ответила Валентина Ивановна.

— Только «ничего»? — плачевным тоном спросил Петя.

— Молодцы! Молодцы! Мне понравилось! — шумно одобрил Пухов. — Подумайте, Валентина Ивановна, два самых недисциплинированных вожатых, и провели такой хороший сбор о дисциплине! Игра судьбы! Да шучу, шучу! — отскочил он от Пети, который состроил свирепое лицо.

— Разумеется, мы далеко не исчерпали тему, — сказал Петя с сожалением. — Можно было и о спортсменах поговорить, и о циркачах. Всем нужна дисциплина. А географы, геологи… У-у-у!

— Все профессии все равно не охватить, — негромко промолвил Ваня. — И не в этом дело!

— Конечно, не в этом, — поддержала его Валентина Ивановна. — Продолжай, Ваня. Ты что-то хотел сказать…

— Главное, по-моему, чтобы какая-то очень важная мысль утвердилась у ребят в головах. Дело не в количестве сведений, ими полученных, хотя и это важно, а в том, чтобы они задумались о дисциплине, сознательнее стали бы относиться к учению, пионерским поручениям. Ну… Я не умею объяснить…

— Нет, почему же? Ты правильно говоришь, — одобрительно кивнула Валентина Ивановна.

— Я нахожу, что мы с Ваней определенно поумнели после этого сбора, — заявил Петя. — Пока пионеры готовились к сбору, на сколько вопросов нам пришлось им ответить и для этого сколько книг почитать, со сколькими людьми поговорить!

— Ну, ты вряд ли поумнел! — хихикнул за его спиной Пухов.

— У нас поразительно несознательный член комитета по пионерской работе, — не поворачиваясь, меланхолическим тоном отпарировал Петя. — Вы не находите, Валентина Ивановна?

— Я надеюсь, — сказала Валентина Ивановна, — что с течением времени все вы поумнеете. Я твердо надеюсь на это!

Задумчиво, ласково и заботливо смотрела она на стоявших перед ней подростков: «Мальчики вы, мальчики! Как много хорошего, радостного и трудного, очень трудного еще будет у вас впереди!»