Юрий Антонян, Виктор Гульдан

Глава I. Криминальная патопсихология как отрасль научного знания 1. Предмет и значение

Современные процессы взаимодействия, взаимопроникновения и взаимообогащения наук отразились прежде всего на тех отраслях научного знания, которые связаны с познанием человека. В итоге появились новые науки двойной, даже тройной природы со сложным предметом и новыми междисциплинарными связями, со столь же сложной методологией, разнообразными конкретными методиками, неоднозначными теоретическими и практическими выходами. Достижения таких наук способны обслуживать различные социальные нужды.

Не ставя перед собой задачи анализа всех процессов интеграции научных знаний, в результате чего образуются новые «синтетические» науки, отметим, что, например, формирование и развитие такой науки, как криминология, было немыслимо без изучения личности преступника, а следовательно, ее психологических особенностей, в том числе связанных с патологическими явлениями. Вначале, на первых этапах ее существования, данный процесс был как бы «приглушен» определением предмета, методологии и пределов исследований этой сравнительно молодой науки. Однако и тогда (вспомним Ч. Ломброзо) интерес к тем, кто совершает преступления, был достаточно велик. Сейчас, вне всякого сомнения, личность преступника занимает одно из ведущих мест в криминологических исследованиях. Интерес к ней исключительно велик, тем более что от результатов ее познания зависит эффективность борьбы с преступностью. Не случайно наиболее бурные научные дискуссии ведутся именно вокруг личности преступника.

В нашей стране на протяжении десятилетий криминология развивалась в основном как социологическая наука с ее конкретными методами познания, подходами к решению основных проблем, интерпретацией результатов исследований и самими этими результатами. Социологический аспект в изучении личности преступника превалирует и сейчас. Однако теперь уже ясно, что с помощью только социологических подходов и методов невозможно объяснить преступное поведение, а следовательно, предложить эффективные меры его предупреждения. Личность преступника должна стать объектом междисциплинарного познания: философского, социологического, психологического, этического, экономического, демографического, правового, психиатрического.

Сейчас в юридических и смежных науках возникла сложная система научных исследований личности преступника, которые стали одним из главных центров развития этих наук, например, исправительно-трудовой психологии. Дифференциация в данной системе специальных дисциплин должна переплетаться с синтетическим подходом, комплексным объединением отдельных частных учений в общую теорию познания личности преступника. Интеграция этих дисциплин должна сочетаться с дальнейшим развитием их специализации, в немалой степени определяемым прогрессом всех наук «человеческого цикла», философского учения о человеке. Целесообразность междисциплинарного исследования личности преступника, неразрывно связанная с осознанием нерешенности ряда ее проблем, вместе с тем опирается на фундамент накопленных научных знаний и относительного решения некоторых вопросов. Важно здесь и стремление изучить взаимодействие, взаимное влияние, взаимное проникновение научных теорий и методов.

Из всех наук, с помощью которых можно раскрыть природу и специфику личности преступника и объяснить преступное поведение, а это и является целью изучения данной личности, наибольшее значение имеют психология и психиатрия.

Во-первых, потому, что психология – это наука о закономерностях, механизмах и фактах психической жизни человека, изучающая процессы активного отражения человеком объективной реальности в форме ощущений, восприятий, понятий, чувств и других явлений психики. Психиатрия же – наука о проявлениях, этиологии и патогенезе психических болезней, их предупреждении, лечении и организации помощи[6]. Таким образом, и та и другая наука изучают психику человека; вторая – ее нарушения, причем как болезненные, так и более легкие изменения психики, без расстройства отражения реального мира и существенного изменения поведения.

Этот последний аспект нас интересует в первую очередь, так как преступниками могут быть только вменяемые лица. То, что личность преступника, закономерности и механизмы ее формирования, субъективная детерминация его поведения входят в предмет криминологии, является сейчас аксиомой для всех криминологов.

Во-вторых, именно в психологии и психиатрии уже накоплен значительный запас научных знаний о личности преступника, о чем убедительно свидетельствует существование таких дисциплин, как криминальная (юридическая) психология и судебная психиатрия. В последние годы криминология стала широко использовать понятийный аппарат, подходы и конкретные методы психологии и психиатрии.

В-третьих, как показывают эмпирические исследования, в том числе проведенные с нашим участием, среди преступников около 50–60% тех, кто имеет психические аномалии, не исключающих вменяемости. Особенно велика доля таких лиц среди насильственных преступников[7]. Это оказывает существенное влияние на формирование их личности, восприятие и усвоение нравственных и правовых требований, общение, реагирование на те или иные жизненные ситуации, воспитательное и карательное воздействие, возможности исправления и перевоспитания, адаптацию и образ жизни в целом. Вот почему данное обстоятельство имеет исключительное значение и предопределяет необходимость познания психологических особенностей тех, у которых выявлены психические аномалии. Преступность лиц с такими аномалиями – самостоятельная криминологическая проблема, решить которую без привлечения достижений психологии и психиатрии невозможно.

В советской криминологии имеется ряд работ по проблемам преступности лиц с психическими аномалиями, но в значительной части они посвящены несовершеннолетним правонарушителям[8]. Уголовно-правовые аспекты преступлений таких лиц исследованы А. В. Михеевой и Р. И. Михеевым[9]. Отдельные вопросы связи преступного поведения и нарушения психики освещены в работах П. Б. Ганнушкина, К. К. Краснушкина, О. В. Кербикова, О. Е. Фрейерова, Н. И. Фелинской и других отечественных психиатров, которые, естественно, основное внимание уделяли психиатрическим аспектам.

Связь между преступным поведением и расстройствами психики, криминогенность последних отмечали многие выдающиеся психиатры прошлого. Так, Э. Крепелин писал, что «среди немалого количества неисправимых преступников, бродяг и проституток… мы имеем дело с болезненными свойствами и недостатками психической конституции… Здесь можно говорить о врожденных преступниках»[10]. Крафт-Эбинг считал, что «преступность, как явление нравственного вырождения, и помешательство, как явление вырождения органического, остаются в социологическом смысле противоположностями. Общие точки соприкосновения этих двух явлений даются только тем, что помешательство и в клинических чертах своих может иногда обнаруживаться в виде болезненного извращения нравственности»[11]. Другой видный ученый, Е. Блейлер, отдавая должное криминологической роли психических расстройств, в то же время предостерегал от ее преувеличения. В связи с этим он критиковал Ч. Ломброзо, хотя и признавал его заслуги в том, «что нужно исследовать и лечить преступников, а не лишь наказывать за преступления»[12].

Психологические особенности личности и поведения преступников с патологией психики в криминологической литературе сейчас еще не выделены в самостоятельную проблему. В этом смысле не составляет исключения и работа Ю. М. Антоняна и С. В. Бородина, в которой дана лишь общая психологическая характеристика таких лиц и психологические характеристики алкоголизированного, психопатизированного и умственно отсталого типов. Вообще криминологи достаточно редко обращаются к этой проблеме, поскольку, с одной стороны, познание ее сопряжено со многими объективными трудностями, в первую очередь связанными с необходимостью диагностики психических нарушений, а с другой – нужны знания и использование специальных психологических методик. Психиатры, как отмечалось, главные усилия направляют на изучение медицинских аспектов, что, разумеется, совершенно оправданно. В криминальной психологии изучаются лишь отдельные категории правонарушителей, имеющих расстройства психики, в основном психопаты и алкоголики. Дальнейшее познание преступного поведения лиц с психическими аномалиями ставит перед необходимостью перехода от уголовно-правового и социологического уровней к психологическому исследованию (характерологии, мотивации и т. д.).

Задачи познания личности преступников с психическими аномалиями в должном объеме не может решить судебная психиатрия, поскольку круг изучаемых ею вопросов иной. К ним в первую очередь относятся:

• экспертное освидетельствование и дача заключений о вменяемости или невменяемости лиц, привлекаемых к уголовной ответственности и вызывающих сомнение в их психическом здоровье у следственных органов и суда, а также о психическом состоянии этих лиц в период производства экспертизы;

• предупреждение общественно опасных действий психически больных, в том числе путем применения мер медицинского характера в отношении невменяемых и заболевших после совершения преступления;

• освидетельствование и дача экспертных заключений по вопросу о дееспособности лиц, вызывающих сомнение в их психическом здоровье у суда в гражданском процессе;

• определение в необходимых случаях психического состояния свидетелей и потерпевших, а также осужденных в период отбывания наказания?[13]

Как мы видим, практические задачи, решаемые судебной психиатрией, и связанная с этими задачами научная проблематика достаточно близки к криминологическим интересам. Вот почему данные судебной психиатрии, ее научные подходы и результаты исследований широко используются при изучении проблем личности преступника, преступного поведения и его предупреждения. Однако эта отрасль медицины не ставит своей задачей познание криминогенных черт личности, механизмов, мотивов и других субъективных обстоятельств, порождающих преступное поведение. Поэтому она, являясь отраслью медицины, сама не разрабатывает вопросы его предупреждения.

Личность и поведение преступников с психическими аномалиями не исследуются сексопатологией, имеющей своим предметом изучение клиники, терапии и профилактики многообразных расстройств половой сферы[14]. Она тесно связана с рядом биологических и гуманитарных наук, пользуется их достижениями, в частности психологии и права. Однако сексопатология остается медицинской клинической дисциплиной, объектом изучения которой могут быть как вменяемые, так и невменяемые люди. К тому же, что очень важно, даже если в орбиту ее интересов и попадают лица, преступное поведение которых связано с половыми нарушениями, это только часть преступников, причем сравнительно небольшая. Тем не менее данные сексопатологии очень важны для криминологии и практических нужд предупреждения половых преступлений.

По кругу интересов и решаемых задач проблематика психологии личности и поведения преступников с психическими аномалиями наиболее близка криминальной психологии, составляющей часть судебной (юридической) психологии. По мнению М. И. Еникеева, криминальная психология охватывает психологию преступления и личности преступника, а также группового преступного поведения. Здесь особое значение приобретает научно-психологический анализ структуры криминального поведения, исследование иерархической системы его детерминантов, психологическая диагностика криминально значимых качеств личности, психологическая классификация типов личности преступников. Он же справедливо отмечает совершенно неоправданное игнорирование судебной психологией аномалий психики отдельных индивидов[15]. Однако и в криминальной психологии исследования личности преступников с такими аномалиями заметного развития не получили. В основном этим занималась криминология, а поэтому в основном изучалась преступность правонарушителей с патологией психики и социологические аспекты их личности и поведения. Естественно, что и выводы носили социологический характер.

Следует отметить, что в прошлом личность преступника становилась предметом такого комплексного изучения. В этой связи вызывает интерес работа Л. И. Айхенвальда, в которой содержится, как поясняет сам автор, схематическое изложение книги немецкого исследователя Е. Бирнбаума аналогичного названия[16]. При этом криминальную психопатологию оба автора понимают как науку, изучающую связь между психическими нарушениями и криминальностью. Они делят криминальную психопатологию на три области.

1. Криминальная психопатология в узком понятии: сюда относят взаимоотношения между психопатологией и преступлением – особенно психопатологические основы, источники и составные элементы преступных явлений.

2. Психопатология кары изучает взаимоотношения между психопатологией и наказанием, карой, влияние или отражение карательных мер на психике патологических преступников.

3. Судебно-медицинская психопатология выявляет отношения между психопатологией и уголовными нормами, дает оценку психопатологических явлений в связи с этими нормами.

Из этих трех областей Л. И. Айхенвальд и Е. Бирнбаум первую признают основной, причем ее методологией считают изучение не абстрактного понятия преступления, а самого правонарушителя, принимая во внимание такие факторы, как этиология анормальности, совокупность признаков (симптоматология), диагноз, предсказание и лечение. Оба автора исходят из того, что психопатологические явления представляют собой объект криминологии, рассматривают криминальную патологию симптомокомплексов и криминогенность бредовых идей, причем толкуют их роль чрезвычайно расширительно. Большой интерес представляет предпринятый указанными исследователями анализ криминальной патологии болезненных (по терминологии авторов) типов, в связи с чем они дают характеристику различных типов преступного поведения и преступников, пытаясь вскрыть связь между отдельными видами психических нарушений[17].

В интересующем нас аспекте – определении предмета и содержания криминальной патопсихологии – первостепенное значение имеет патопсихология, которая представляет собой отрасль психологической науки, пограничную с психиатрией. Ее историческое развитие уходит своими корнями в исследования И. М. Сеченова и В. М. Бехтерева. Однако, как самостоятельная отрасль знания она оформилась в 30-х годах XXв. Патопсихология изучает закономерности распада психической деятельности и свойств личности в сопоставлении с закономерностями формирования и протекания психических процессов в норме. Большое значение для развития патопсихологии имели работы С. С. Корсакова, П. Б. Ганнушкина, В. Н. Мясищева, Л. С. Выготского[18].

С. С. Корсаков, в частности, писал, что случаи психических аномалий представляют интерес не только для специалистов-врачей, но и для психологов вообще и внимательное изучение признаков душевных болезней, несомненно, может доставить профессиональным психологам большую пользу даже в области чисто теоретических воззрений[19]. Л. С. Выготский применительно к клинике шизофрении писал, что здесь психолог находит единственный и исключительный случай такого психологического развития и изменения сознания и его функций, который проливает свет на нормальную организацию сознания и, главное, на нормальную организацию отношений сознания к его функциям и нормальный ход развития eгo[20]. Все исследователи, изучавшие психологию лиц с психическими аномалиями, подчеркивают научную и практическую значимость такого рода работ.

Можно обоснованно предположить, что патопсихологические исследования в криминологии помогут ответить на многие еще неясные вопросы субъективной стимуляции и механизмов преступного поведения лиц не только с психическими аномалиями, но и здоровых. Напомним, что В. М. Бехтерев следующим образом определял предмет патопсихологии: «Изучение ненормальных проявлений психической сферы, поскольку они освещают задачи психологии нормальных людей»[21]. Мы не считаем, что ненормальные проявления психики изучаются только для решения проблем психологии здоровых людей. При всем том, что исследования патологической психологии действительно очень важны для развития психологии вообще, они направлены на познание самой психологии, практическим результатом чего должно быть оказание помощи лицам с психическими нарушениями.

В современной советской психологии наиболее весомый вклад в патопсихологию внесла Б. В. Зейгарник. Именно благодаря ее трудам патопсихология окончательно выделилась в самостоятельную научную дисциплину. Для нас, исследующих проблемы криминальной патопсихологии, этот факт имеет особое значение, тем более что мы намерены представить указанную научную дисциплину как часть патопсихологии в целом.

Отмечая, что патопсихология является психологической наукой, Б. В. Зейгарник считает, что она исходит из закономерностей развития и структуры психики в норме. Эта дисциплина изучает закономерность распада психической деятельности и свойств личности в сопоставлении с закономерностями формирования и протекания психических процессов в норме, она изучает закономерности искажений отражательной деятельности мозга. Следовательно, при всей близости объектов исследования психиатрия и патопсихология отличны по своему предмету. Всякое забвение этого положения (т.е. положения о том, что патопсихология является психологической наукой) приводит к размыванию границ этой области, подмене ее предмета предметом так называемой малой психиатрии. Проблемы и задачи, которые патопсихология должна решать своими методами и в своих понятиях, подменяются проблемами, подлежащими компетенции психиатров. Патопсихолог должен быть прежде всего психологом, вместе с тем хорошо осведомленным в теоретических основах и практических нуждах психиатрической клиники и клиники неврозов[22].

Б. В. Зейгарник выделяет разнообразие практических задач, стоящих перед патопсихологическими исследованиями. Особенно большое значение приобретают данные экспериментальной патопсихологии при решении вопросов психиатрической экспертизы в том числе судебной. За последнее время в патопсихологии на первый план выступает направленность на психокоррекцию. Делается попытка обоснования психологических рекомендаций при проведении психокоррекции (например, при лечении неврозов, алкоголизма). Эта направленность должна базироваться на углубленном анализе и квалификации психического состояния больного человека[23].

Психокоррекция представляет огромный интерес для решения многих научных и практических задач борьбы с преступностью. Думается, она должна занять свое место в индивидуальной профилактике преступлений, исправлении и перевоспитании преступников. Здесь в полной мере необходимо использовать такую важную характеристику современной патопсихологии, как ее направленность на восстановление измененной психической деятельности, направленность на возвращение человеку с психическими нарушениями его социального статуса, возможности полноценного труда, предотвращение подобной утраты как у взрослых, так и особенно у несовершеннолетних.

Известно, какое значение для криминологии и практики борьбы с преступностью имеет познание мотивов преступного поведения. Патопсихологические исследования могут дать в этой области ощутимые результаты. Б. В. Зейгарник отмечает, что психическое заболевание, разрушая и искажая иерархию мотивов, снижая их смыслообразующую функцию, представляет ценнейшие реальные факты для доказательства и проверки теоретических положений общей психологии. Это возможно потому, что душевная болезнь приводит часто не только к распаду сформировавшихся процессов, мотивов, потребностей, но и к формированию новых (пусть патологически измененных) мотивов, появлению новых качеств, черт личности. Поэтому использование патологического материала может оказаться полезным при разрешении вопроса о соотношении биологического и социального в развитии психики[24]. В целом патопсихологические исследования чрезвычайно важны (подробнее об этом мы скажем ниже) для познания личности преступника, причин и механизма преступного поведения.

В психологической и психиатрической литературе оживленно обсуждалась проблема соотношения понятий «патопсихология» и «психопатология». Б. В. Зейгарник по этому поводу пишет, что смешение этих понятий «происходило из-за отсутствия четкой дифференциации задач психологии и психиатрии в период первоначального накопления фактического материала в конкретных исследованиях аномалий психики, тем более что исследователи, как правило, в одном лице совмещали и психиатра, и психолога»[25].

В настоящее время большинство исследователей признают, что это разные, хотя и внешне сходные понятия. В. М. Блейхер и И. В. Крук отмечают, что психопатология, т.е. общая психиатрия, занимается описанием признаков психического заболевания в динамике, в течение болезни. Например, А. В. Снежневский, пишут указанные авторы, видит основное отличие психопатологии от психологии в том, что первая оперирует понятиями медицинскими (этиология, патогенез, симптом, синдром) и использует общепатологические критерии (возникновение болезни, исход болезни). Однако следует заметить, что патопсихология также использует эти клинические критерии, так как без постоянного соотношения с ними она бы утратила свое практическое, прикладное значение. Данные патопсихологического исследования в обязательном порядке должны соотноситься с психическим статусом больного, со стадией течения заболевания, с его динамикой. Если патопсихология изучает психические расстройства методами психологии, считают В. М. Блейхер и И. В. Крук, то психопатология в основном прибегает к методу клинико-описательному[26].

На наш взгляд, утверждение о том, что патопсихология изучает расстройства психики, страдает неточностью, хотя несомненно, что она использует собственные методы. Расстройства психики – медицинская, психиатрическая проблема, а патопсихология изучает их лишь на психологическом уровне, т.е. психологию этих психических расстройств, у которых могут быть и иные аспекты изучения, например биохимические. Наша точка зрения подтверждается и следующей позицией тех же В. М. Блейхера и И. В. Крука: изучая одни и те же проявления психической патологии, «патопсихологи исследуют их психологическую структуру, а психопатологи дают клиническое описание этих признаков, прослеживают особенности их возникновения и связь с другими наблюдаемыми в клинике расстройствами…»[27]

Патопсихология является разновидностью медицинской психологии, предмет которой Н. Д. Лакосина и Г. К. Ушаков определяют следующим образом: «Многообразные особенности психики больного и их влияние на здоровье и болезнь, а также обеспечение оптимальной системы психологических целебных влияний, в том числе всех обстоятельств, сопутствующих обслуживанию больного, которое правомерно объединить в систему врач-пациент»[28]. В. М. Блейхер и И. В. Крук уточняют этот момент, рассматривая патопсихологию как часть клинической психологии, которая, в свою очередь, является областью медицинской психологии. В. М. Блейхер и И. В. Крук согласны с тем, что клиническая психология ставит перед собой более непосредственные диагностические задачи и что составными ее частями являются патопсихология, нейропсихология и соматопсихология[29].

Поскольку объектом нашего исследования являются психологические особенности личности и преступного поведения лиц с психическими аномалиями, представляется необходимым определить, что понимается под такими аномалиями. К ним следует отнести структурные или функциональные отклонения стабильного характера, обусловленные нарушениями дородового развития, например олигофрении и ядерные, или конституциональные, психопатии. К таким аномалиям могут быть отнесены краевые психопатии, патохарактерологические развития, остаточные явления органического поражения центральной нервной системы травматической этиологии и т. д. Строго говоря, психические аномалии на этом исчерпываются. Однако среди преступников большой удельный вес занимают лица с алкогольной зависимостью, значительно меньший – наркоманы, еще реже эпилептики и шизофреники в стадии стойкой ремиссии, лица, на момент обследования, страдающие реактивными состояниями и другими расстройствами психической деятельности. Эти нарушения могут приводить к стабильным личностным изменениям, не носящим психотического характера. Поэтому все указанные расстройства можно условно объединить в единую группу психических аномалий в целях специального научного изучения, уяснения их роли в преступном поведении и на этой основе разработки мер профилактического и иного воздействия. В целом под психическими аномалиями мы предлагаем понимать все расстройства психической деятельности, не достигшие психотического уровня и не исключающие вменяемости, но влекущие личностные изменения, которые могут иметь криминогенное значение. Такие аномалии затрудняют социальную адаптацию индивида и снижают его способность отдавать отчет в своих действиях и руководить ими.

Сказанное позволяет дать общее определение понятия криминальной патопсихологии и ее предмета. Криминальная патопсихология – это самостоятельная научная дисциплина, возникшая на стыке патопсихологии, судебной психиатрии и криминологии, использующая подходы, понятийный аппарат и методы каждой из них в целях решения научных и практических проблем борьбы с преступностью. Каждая из названных наук входит, как известно, в соответствующие группы наук (психологических, медицинских, юридических), и поэтому криминальная патопсихология не может не испытывать на себе их влияния. Это предопределяет ее широкие междисциплинарные связи и постоянное взаимодействие с другими отраслями научных знаний, являясь одним из существенных условий их взаимообогащения.

Предметом криминальной патопсихологии являются особенности психологии личности и преступного поведения лиц с психическими аномалиями, имеющими криминогенное значение, и разработка мер профилактики такого поведения. Она, следовательно, изучает психологическую природу, психологические закономерности и механизмы влияния подобных аномалий на совершение уголовно наказуемых действий, обеспечивая тем самым объяснение этих действий, а значит, и расширение и укрепление междисциплинарных связей криминологии.

Отметим, что криминальная патопсихология участвует в познании именно преступного, а не какого-либо иного поведения, поскольку только такое поведение входит в предмет криминологии. Антиобщественное поведение, совершение мелких правонарушений также интересуют криминологию (а стало быть, и криминальную патопсихологию), но лишь постольку, поскольку они связаны с совершением преступлений, выступают одним из криминологически значимых условий.

Выдвижение криминальной патопсихологии в качестве самостоятельной научной дисциплины происходит в основном не по предметному признаку, когда в процесс познания вовлекаются новые области и стороны действительности. Как и большинство современных наук, эта отрасль знания возникает на базе проблемной ориентации, т. е. в связи с появлением новых крупных теоретических и практических проблем, совместно решаемых психологией, психиатрией и правом. Со стороны права, например, это проблема предупреждения преступного поведения лиц с психическими аномалиями.

Однако не следует в этом смысле преувеличивать значение проблем, возникающих в практической деятельности. Как отмечает Г. И. Рузавин, всякое подлинно научное исследование постоянно связано с решением проблем и поэтому оно представляет собой проблемно ориентированный процесс. Недооценка этого обстоятельства приводит к неадекватным моделям развития научного познания и тем самым собственно процесса научного творчества. Хотя сами ученые обычно связывают свои достижения именно с решением проблем, тем не менее в традиционной методологии, ориентирующейся в особенности на эмпиризм, считается, что исследование и поиск начинаются после обнаружения новых фактов, нуждающихся в объяснении. Такое объяснение может быть дано с помощью гипотезы, закона или теории. Однако наличие эмпирических фактов само по себе еще недостаточно для выдвижения даже правдоподобной гипотезы, и исследование не может начинаться с простого накопления эмпирической информации. Чтобы собирать факты, надо располагать либо гипотезой, либо некоторой общей теорией, с помощью которых можно отличать релевантные факты от нерелевантных[30].

Данное положение можно проиллюстрировать на примере криминологического изучения преступного поведения. То, что преступления нередко совершаются лицами с психическими аномалиями, известно очень давно. Более того, существовали и существуют теории, в основном антропологического направления, объясняющие такое поведение исключительно или преимущественно расстройствами психики. Однако до сих пор еще не выдвигалась идея создания самостоятельной теоретической дисциплины, предметом которой было бы познание психологических особенностей преступников с психическими нарушениями и тем самым объяснение их преступных действий. Таким образом, оказывается, что в данном случае одних эмпирических фактов недостаточно для осуществления комплексных научных исследований. Чтобы объяснить их, нужны научные гипотезы, некоторые общие теории, которые могут возникнуть на базе максимального сближения психологии, психиатрии и криминологии. К этому сближению приводит логика развития каждой из названных наук. Следовательно, криминальная патопсихология формируется как из запросов практики, так и из потребностей самой науки.

2. Междисциплинарные связи

Сказанное о предмете и значении криминальной патопсихологии позволяет сделать предварительный вывод, что изучение психологии и поведения преступников с психическими аномалиями представляет собой междисциплинарное исследование. Вывод этот носит предварительный характер, потому что нуждается в дополнительных теоретических аргументах, которые мы и хотели бы здесь рассмотреть.

Междисциплинарное исследование «есть объединение знаний, методов, средств и профессиональных навыков специалистов различных дисциплин в изучении некоторого общего для них объекта»[31]. Организация таких исследований – вещь далеко не простая, поскольку каждая научная дисциплина имеет свой собственный язык, специальные методы и теории, разработанные для решения задач именно этой науки, свои проблемы, эмпирический базис, стандарты строгости, точности, доказательности, схемы объяснения, формы законов и т.д. Основная трудность на первом этапе междисциплинарного исследования состоит в «концептуальном не понимании», сложности построения целостной картины изучаемого объекта или проблемной ситуации. Поэтому очень важно сформировать предмет междисциплинарного исследования, что требует постоянного акцента на объединении средств различных дисциплин в изучении данного фрагмента реальности[32].

Нисколько не преуменьшая сложностей, возникающих при междисциплинарном изучении преступников с психическими аномалиями, отметим тем не менее, что организация и осуществление такого изучения во многом облегчается тем, что процессы сближения психологии, психиатрии и криминологии начались давно, хотя в основном и эпизодически. Действительно, невозможно объяснить преступное поведение вне рамок познания психологии действующих субъектов, в том числе тех, у которых имеется патология психики, что вызывает острую необходимость объединения соответствующих знаний. Хотя криминология и имеет свой собственный язык, для изучения психологических проблем она неизбежно должна обращаться к языку понятийному, категориальному аппарату психологии, а когда это необходимо – и психиатрии. Адекватными, в данном случае психологическими, должны быть и конкретные методики, используемые для познания психологии личности преступника. Применяемые в этих целях социологические методики – печальное недоразумение, хотя и свойственное многим криминологическим работам, а поэтому приводящее к искажению действительной психологической картины. В свете сказанного понятно, как важно определить предмет криминальной патопсихологии, ее методологию, конкретные методы, которые следует применять в соответствующих исследованиях.

Каждая из трех названных наук, делегировавших свои «фрагменты» криминальной патопсихологии – патопсихология, судебная психиатрия и криминология, – должна быть в достаточной мере представлена в ней. Каждая из них должна вносить то, в чем она наиболее преуспела, обеспечивая оптимальное достижение цели данного междисциплинарного исследования – обогащение теоретических знаний о личности преступника и преступном поведении и решение на этой базе актуальных практических задач в сфере борьбы с преступностью. Следовательно, криминология здесь определяет цели междисциплинарного исследования, патопсихология и судебная психиатрия – его методы и формы организации, все они предоставляют свой описательный и объяснительный аппарат, но ни одна из них не должна выступать в роли второстепенной науки. Вместе с тем то, что может дать каждая из них, должно быть скорректировано с учетом общей цели.

Криминальная патопсихология, дисциплина по преимуществу психологическая, теснее всего связана с психологией личности, широко использует ее достижения в познании закономерностей возникновения, развития и проявления психики человека, его внутреннего мира, его особенностей как субъекта и объекта общественных отношений. Эти достижения находят свое отражение в построении теории личности и поведения преступников с психическими аномалиями, в определении основных подходов к познанию этих явлений, раскрытию и объяснению их сущности.

Тесно связана криминальная патопсихология с социальной психологией, изучающей закономерности поведения и деятельности людей, обусловленные их включением в специальные группы, а также психологические характеристики самих этих групп[33]. Для криминальной патопсихологии важны все четыре основные стороны структуры общественной психологии, а именно: 1) социальной психологии личности; 2) психологии социальных общностей и общения; 3) психологии социальных отношений; 4) психологии различных форм духовной деятельности[34]. Вместе с тем для содержания и целей нашего исследования очень важно мнение, что центральным явлением в социальной психологии следует признать общение. Общение порождает такие феномены, как восприятие и понимание людьми друг друга; подражание, внушение, убеждение; лидерство и руководство, сплоченность и конфликтность; отношения и установки[35].

Ценность социально-психологических данных для криминальной патопсихологии состоит в том, что психические аномалии, хотя и могут способствовать преступному поведению, приобретают криминогенный характер лишь в связи с антиобщественным заражением личности в ходе ее социализации, общения в малых социальных группах. В результате в личности складываются нежелательные социально-психические структуры, могущие иметь криминологически значимые последствия. Существенно отметить и то, что многие преступные группы, особенно совершающие насильственные действия, складываются и действуют под руководством лидеров, имеющих психические нарушения, например психопатов. Их влияние на других членов группы обычно является достаточно сильным и в значительной мере предопределяет особо циничный, жестокий характер совершаемых ими преступлений. Вот почему мы считаем, что патопсихология преступных групп – объект самостоятельного научного изучения. От глубины его познания зависит успешность предупреждения групповой преступности.

Из всех многообразных междисциплинарных связей криминальной патопсихологии особого внимания заслуживает вопрос о ее соотношении с криминальной психологией. Как мы уже упоминали выше, ссылаясь на М. И. Еникеева, эта научная дисциплина изучает психологию преступления и личности преступника. Можно поэтому утверждать, что связь между криминальной психологией и криминальной патопсихологией является наиболее тесной. Но, как представляется, последняя не является лишь частью первой хотя бы потому, что она выходит за рамки собственно психологии (тем не менее оставаясь по своей природе в основном психологической наукой), опираясь на судебную психиатрию и криминологию. Поэтому представляется целесообразным рассмотреть вопрос о соотношении криминальной психологии и криминологии, сделав в конечном итоге науковедческие выводы, непосредственно относящиеся к криминальной патопсихологии и ее предмету.

Данный вопрос, как справедливо отмечает А. Р. Ратинов, это «не абстрактно-академический, а важный практический вопрос, от решения которого зависят границы компетенции наук, перспективы исследований, пределы пригодности научных рекомендаций, организация учебного процесса и профессиональной подготовки специалистов»[36].

Еще С. В. Познышев в годы, когда советская криминология не определилась в качестве самостоятельной науки, считал, что криминальная психология должна заниматься «психологией борьбы с преступностью», изучать «различные стороны личности по данным истории ее жизни», т.е. проблемы формирования личности преступника. Он рассматривал преступление «как проявление психической конституции личности», а в предмет криминальной психологии включал «личность в известном круге ее проявлений, относящихся к области преступления или борьбы с последним»[37]. С. В. Познышев отмечал также, что «психология раскаяния и психология заключенного составляют две частные проблемы криминальной психологии, среди многих других подлежащие самому тщательному изучению»[38].

В дальнейшем проблемы юридической, в частности криминальной, психологии наиболее активно разрабатывали А. В. Дулов и А. Р. Ратинов, которые высказали противоположные точки зрения по интересующему нас вопросу, в рамках какой науки – криминологии или юридической психологии – должна изучаться личность преступника.

По мнению А. В. Дулова, весь круг вопросов, определяемых в «криминальной психологии», является неразрывной частью науки криминологии, в связи с чем нет необходимости в существовании еще дополнительной науки об изучении личности преступника[39]. С ним категорически не согласен А. Р. Ратинов, который считает, что психологию преступника в целом должна изучать юридическая психология, а в криминологическом аспекте – криминальная психология. Если согласиться с А. В. Дуловым, отмечает А. Р. Ратинов, «в криминологию можно было бы включить все науки, изучающие человеческую личность, а из предмета психологической науки изъять все психические явления, порождающие асоциальное поведение»[40].

На наш взгляд, позиция А. Р. Ратинова представляется спорной. Прежде всего личность преступника действительно входит в предмет криминологии, и это теперь практически никем не оспаривается. Изучение же личности преступника без изучения ее психологии бессмысленно: криминология сможет решать поставленные перед ней задачи только тогда, когда она будет глубоко изучать проблемы мотивации и психологического механизма преступного поведения, условия социально-психологического и нравственного формирования личности правонарушителя, закономерности отражения социальных условий в психике и т. д.

Между тем опасение, что включение психологии преступника в криминологию может привести к выводу о необходимости включения в нее наук, исследующих личность, не лишено некоторых оснований. Так, И. С. Ной считает, что криминология «должна включать в себя социологию, право, психологию, патопсихологию, психиатрию, генетику»[41]. Это ошибочное и ничем не аргументированное положение проистекает из игнорирования И. С. Ноем процессов взаимообогащения и взаимопроникновения наук, а также общей еще слабости разработки науковедческих проблем в советской юридической науке. Конечно, не может быть и речи о том, чтобы криминология, являющаяся, как известно, одной из юридических наук, включала в себя социологию и другие названные И. С. Ноем крупные отрасли научного знания. Криминология не включает в себя другие науки, а лишь широко использует их достижения, без чего, собственно, невозможно ее существование и развитие.

В рамках данной проблемы рассмотрим и такой важный вопрос, как соотношение криминологии и социологии. Весьма распространенной в настоящее время точкой зрения является следующая: криминология «укладывается» в рамки социологии, преступность как социальное явление, ее причины, личность людей, совершающих преступления, и предупреждение преступности – это одновременно и социологическая проблематика[42]. Эта точка зрения нуждается в существенном дополнении. Личность преступника, механизм и мотивация преступного поведения не могут быть познаны без психологического изучения (преступников с психическими аномалиями – без патопсихологического). Но такое изучение дает возможность выхода на более высокий социальный уровень для уяснения природы и причин преступности в целом. В свою очередь, и предупреждение преступлений, особенно индивидуальное, включая сюда исправление и перевоспитание осужденных, должно строиться с учетом психологии преступников. Неудовлетворительные сейчас результаты предупредительной деятельности во многом связаны с явно недостаточной психологической обеспеченностью этой деятельности.

Специфика криминологии (и криминалистики) как комплексной науки, интегрирующей в себе достижения других наук, в том и состоит, что она объединяет эти достижения, обеспечивает их взаимопроникновение и сочетание для решения собственных задач на качественно ином уровне. Применение названных достижений в криминологии и криминалистике, как и в других науках, всегда носит аксиоматический характер. Так, исследуя психологию и патопсихологию преступника, криминология разрабатывает не «чисто» психологические или патопсихологические проблемы, а для своих нужд и практики борьбы с преступностью использует уже имеющиеся достижения в психологии и патопсихологии, положения, доказанные ею, рассматривая их как аксиомы. Вот почему психологии не грозит опасность, что ее растащат по частям другие науки, особенно прикладные.

Личность преступника в криминологии предстает как предмет междисциплинарного исследования. Если же отдельные аспекты этого явления будут изучать разные, не объединенные единой основой и целью борьбы с преступностью науки (психология, социология и т. д.), то не будет обеспечен системный подход и комплексное решение таких сложных проблем, как личность преступника и индивидуальная профилактика преступлений. Подобное объединение как раз и осуществляет криминология. Отметим, что психология и патопсихология личности преступника в большей степени исследованы не криминальной психологией и криминальной патопсихологией, а в основном криминологией, что является достаточно объективным свидетельством того, кто в действительности занимается изучением данного явления. Это и понятно, поскольку задачи борьбы с преступностью в целом, даже имея в виду и другие юридические науки, все-таки призвана решать в первую очередь криминология.

Если считать, что не криминология, а криминальная психология и криминальная патопсихология должны (соответственно) изучать психологию и патопсихологию преступников и преступного поведения, то, соблюдая последовательность, можно прийти к выводу, что социологию этой личности должна исследовать криминальная социология, демографические проблемы – криминальная демография, нравственные – криминальная этика и т. д. Тем самым из криминологии личность преступника будет полностью изъята и эта наука будет заниматься лишь общими закономерностями преступности, ее общими причинами и общими мерами борьбы с ними, что самым отрицательным образом скажется на индивидуальной профилактике преступлений, являющейся неотъемлемой и важной частью предупредительной деятельности.

Эти опасения не случайны, поскольку некоторые ученые считают, что криминальная психология должна не только исследовать психологию личности преступника, но и разрабатывать психологические рекомендации по предупреждению преступлений[43]. Криминальная психология до сих пор не исследовала вопросы профилактики, предупреждения преступлений, и этим давно занимается криминология, то же самое можно сказать и о патопсихологии. Совершенно очевидно, что невозможно успешно предупреждать преступления, если будут разрабатываться лишь меры психологического характера. Именно криминология призвана сконцентрировать воедино психологические, экономические, демографические, культурные, педагогические и иные меры предупреждения преступлений, обеспечить научные рекомендации по их взаимодействию и взаимодополняемости, комплексному применению, в том числе на индивидуальном уровне.

Если психология преступника будет разрабатываться только криминальной психологией, а патопсихология – криминальной патопсихологией, то в корне следует пересмотреть предмет и содержание науки криминологии, что, как мы уже отмечали, может принести только вред делу борьбы с преступностью.

Мы приходим к выводу, что криминальная психология, как и криминальная патопсихология, является междисциплинарной научной отраслью, причем последняя даже в большей степени, чем первая, поскольку она опирается и на судебную психиатрию. Однако еще раз подчеркнем, что криминальная патопсихология является преимущественно психологической дисциплиной, обслуживая вместе с тем юридические научные и практические нужды. Ее отношения с судебной психиатрией, медицинской психологией и криминологией мы склонны рассматривать не как межнаучные связи, поскольку она без них попросту не может существовать, они, так сказать, как бы вписаны в ее ткань, в ее сущность. Поэтому есть основания утверждать, что криминальная патопсихология является отраслью научного знания тройной природы, но в основном психологической. Криминальная патопсихология – это система разнородных по своей дисциплинарной принадлежности знаний и методов, образующих специфическую целостность. В ее рамках осуществляется особая междисциплинарная научная деятельность, направленная на познание личности преступника с психическими аномалиями.

В качестве междисциплинарных связей криминальной патопсихологии прежде всего выступают те науки, которые наряду с составляющими ее дисциплинами входят соответственно в юридические, медицинские и психологические науки. Это, если можно так сказать, связи первого порядка, и реализуются они как через свои дисциплины (например, с другими психологическими науками с помощью патопсихологии), так и напрямую (например, с наукой уголовного процесса). В целом многообразие междисциплинарных связей криминальной патопсихологии является логическим следствием синтетического характера самой этой дисциплины.

Поскольку криминальная патопсихология призвана обслуживать потребности борьбы с преступностью, целесообразно особенно внимательно рассматривать ее отношения с другими юридическими науками, также участвующими в этой борьбе. Это тем более важно сделать, что в дальнейшем мы намерены показать значимость криминолого-патопсихологических исследований для совершенствования уголовного и исправительно-трудового законодательства, возможности использования их результатов в деле повышения эффективности предупреждения и расследования преступлений.

Прежде всего остановимся на связи криминальной патопсихологии с наукой уголовного права, поскольку криминология вышла из недр этой науки и тесно связана с ней. Однако между ними есть и существенные различия: уголовное право изучает преступления как правовое явление, его правовые признаки, а криминология – преступное поведение и только она изучает преступность[44]; уголовное право исследует преступника как субъекта преступления, его юридические свойства, а криминология – личность преступника, преимущественно те ее особенности, которые порождают преступное поведение. Криминальная патопсихология не обращается к познанию преступности лиц с психическими аномалиями, ее интересы лежат на уровне индивидуального преступного поведения и личности преступника с такими аномалиями. В силу этого результаты исследований в области криминальной патопсихологии должны представлять значительную ценность для науки уголовного права, особенно для таких проблем, как субъект преступления, субъективная сторона состава преступления, вменяемость, невменяемость и т. д.

Криминальная патопсихология связана с наукой уголовного процесса, определяющей формы расследования уголовных дел и их рассмотрения в суде. Криминолого-патопсихологические исследования могут быть полезны этой науке в вопросах выявления и устранения процессуальным путем причин и условий преступлений, совершенных лицами с психическими аномалиями, обеспечения процессуальных прав этих лиц, защиты их законных интересов, индивидуализации ответственности с учетом психического здоровья, выявления и оценки доказательств. Весьма важны указанные исследования в деле назначения и проведения судебных психиатрических и психологических экспертиз.

Должны быть достаточно тесными связи криминальной патопсихологии с криминалистикой, которая разрабатывает тактические приемы и технические средства раскрытия и расследования преступлений, проблемы сбора и анализа доказательств по уголовным делам. Такие существенные для криминалистики вопросы, как построение и проверка следственных версий, тактика допроса подозреваемого, обвиняемого, свидетеля, потерпевшего, не могут решаться без учета того, что некоторые из таких лиц имеют психические нарушения.

Представляется очевидной связь криминальной патопсихологии с науками исправительно-трудового права, исправительно-трудовой психологии и исправительно-трудовой педагогики. Исправительно-трудовое законодательство предписывает осуществление воспитательно-карательного воздействия на осужденных с учетом их личности и характера совершенного преступления. Если у конкретного осужденного обнаруживаются аномалии психики, то вся воспитательная и иная работа с ним, в том числе его трудовое и бытовое устройство, должны строиться с поправкой на это важное обстоятельство. Следует также иметь в виду, что такая патология могла сыграть немаловажную роль в его преступных действиях и может выступить в той же роли после освобождения от наказания. Последнее обстоятельство должно влиять и на характер постпенитенциарных мероприятий, направленных на обеспечение успешной адаптации после отбытия наказания. Отметим, что данные, полученные нами, свидетельствуют о том, что с увеличением длительности преступной деятельности и пребывания в местах лишения свободы увеличивается число лиц, имеющих психические нарушения. Таким образом, криминолого-патопсихологические исследования могут быть полезны для борьбы с рецидивной преступностью.

Можно констатировать связь криминальной патопсихологии с юридическими науками некриминального профиля, но данные которых важны для успешного предупреждения преступлений. Выше мы уже отмечали, что анализируемая научная дисциплина изучает и такое непреступное поведение, которое способствует совершению преступлений, предшествует им. Поэтому следует считать, что имеются точки соприкосновения криминальной патопсихологии, например, с наукой административного права. Необходимо проверить, есть ли такие нарушения в сегодняшнем законодательстве. Например, уклонение от общественно полезного труда) административные правонарушения, как мелкая спекуляция, мелкое хулиганство, систематическое пьянство, бродяжничество, попрошайничество, нарушение правил пожарной безопасности и некоторые другие, нередко совершаются лицами, у которых есть психические аномалии.

Известно, какое криминогенное значение имеет ненадлежащее воспитание детей и подростков, пренебрежение родителей своими родительскими обязанностями, невыполнение их, антиобщественная нравственно-психологическая атмосфера в семье, побеги несовершеннолетних из дома и т. д. Очень часто такие явления связаны с психическими расстройствами родителей или детей. Поэтому обоснованно предположение о межнаучных контактах криминальной патопсихологии с семейным правом и гражданским правом. Такие контакты можно обнаружить и с трудовым правом, поскольку нарушения трудовой дисциплины, что часто связано с преступным поведением, могут быть обусловлены нарушениями психической деятельности.

Как мы видим, междисциплинарные связи криминальной патопсихологии весьма разнообразны и это отражает богатство связей самой психологии. Видный советский психолог Б. Г. Ананьев писал, что современная психология представляет собой сильно разветвленную систему теоретических и прикладных дисциплин, развивающихся на границах многих наук. Благодаря этому разветвлению и все более расширяющимся связям с другими науками о человеке, обществе и труде достигается высокая эффективность исследования человека в различных видах его деятельности и на разных фазах развития, в различных условиях существования. Подобной разносторонности и комплексности изучения человека наука не знала еще десятилетие назад. Огромный прогресс в этом отношении связан с успешным развитием междисциплинарных связей психологии с другими науками и исследованиями широчайшего круга проблем – от элементарных психических процессов до сложнейших интегральных образований, психологической структуры личности, мотивации поведения и динамики взаимодействия людей в различных сферах деятельности. Психология становится важным орудием связи между всеми средствами познания человека, объединения различных разделов естествознания и общественных наук в новом синтетическом человекознании[45].

Мы не случайно так подробно приводим высказывания Б. Г. Ананьева по столь сложному науковедческому вопросу. Криминология – наука, в центре внимания которой находится человек, причем не только преступник (хотя в первую очередь именно он), но и потерпевший. Это с неизбежностью предопределяет комплексное использование достижений о человеке всех других наук, осуществление собственных исследований, которые в основном должны быть психологическими.

Отдельно рассмотрим сложный и спорный вопрос о том, должна ли криминология и соответственно криминальная патопсихология изучать личность и общественно опасное поведение душевнобольных людей. В советской криминологии этот вопрос традиционно решается отрицательно. Однако сейчас, в условиях наращивания криминологических знаний, расширения границ этой науки и применения ее рекомендаций, ее обогащения достижениями других научных дисциплин, по данному поводу возникают некоторые сомнения.

Прежде всего напомним, что всегда и во всех случаях четко и точно провести грань между вменяемостью и невменяемостью достаточно трудно. Нередки случаи, когда одного и того же человека одна судебно-психиатрическая экспертная комиссия признает вменяемым, другая – нет (или наоборот). Даже если названная грань и проводится в конце концов, а это необходимо для решения уголовно-правовых и уголовно-процессуальных задач, вопрос для научного криминологического осмысления остается. Иными словами, черта проводится на уголовно-правовом, а не на криминологическом уровне. Особенно зримы здесь интересы криминологии, если иметь в виду проблемы предупреждения общественно опасных действий душевнобольных. Сейчас эти проблемы относятся в основном к компетенции психиатрии, что представляется недостаточным, поскольку именно криминология разрабатывает систему предупредительных мер, систему, давно апробированную на практике. Поэтому мы полагаем, что криминология, точнее, криминальная патопсихология должна изучать личность и поведение тех психически больных лиц, от которых можно ожидать совершения общественно опасных действий.

Если согласиться с нашим решением поставленного выше вопроса, то это означает признание еще более тесной связи криминальной патопсихологии с психиатрией и теми отраслями правовой науки, которые изучают проблемы обращения с душевнобольными.

3. Основные методологические подходы

Подлинно научное изучение личности преступника, в том числе имеющего психические аномалии, возможно лишь на методологической базе учения о социальной природе личности. Эта ее природа выражается в том, что человек не рождается, а становится преступником и в качестве такового действует как общественное существо. Поэтому при анализе преступного деяния необходимо исходить из того, что всякое проявление жизни индивида, «даже если оно и не выступает в непосредственной форме коллективного, совершается совместно с другими, проявления жизни являются проявлением и утверждением общественной жизни»[46]. Деятельность, совершение каких-то действий «совместно с другими» следует понимать так, что особенности личности, детерминирующие деятельность или отдельные поступки, складываются под воздействием внешних социальных условий начиная с первых дней жизни индивида.

Конечно, социальные качества человек получает от общества, но это отнюдь не означает, что он не развивает их сам в себе в ходе воспитания и самовоспитания, самопознания, самообразования и т. д. Профессия предоставляется человеку обществом и предопределяется общественным разделением труда, но, во-первых, то же общество дает возможность ее выбора и жестко не диктует, особенно в современных условиях, только это занятие, а не какое-либо другое. Во-вторых, сегодняшняя жизнь (особенно) убеждает в том, что сам человек способен творить профессии (разумеется, в соответствии с существующими социальными условиями в самом широком смысле), например научные, в результате им же сделанных открытий. Непонятно также, почему «исходя из отдельного человека» нельзя прийти к общественным свойствам людей как членов классов или носителей различных социальных отношений. Разумеется, изучение отдельных людей не единственный и, по-видимому, не основной путь познания человека, но показанный упомянутыми авторами подход, в сущности, исключает социальную типологию личности, отрицает то, что отдельные личности являются типичными представителями какой-либо общественной группы.

Нет сомнений, что именно социальная среда формирует личность, она является первичным и определяющим моментом ее сознания и поведения. Но в то же время личность не только объект общественных отношений, но и активный субъект, наделенный сознанием и волей, способный преобразовывать действительность, изменять свое поведение, регулировать его в соответствии с изменяющимися обстоятельствами, т.е. осуществлять целеполагающую деятельность[47]. Важнейшими элементами социальной среды являются люди, которые могут изменять среду, вносить в нее желаемые для себя коррективы.

Жизнедеятельность личности протекает в формах, которые созданы в процессе развития человеческого общества, причем сама жизнедеятельность предполагает постоянное формирование и развитие личности. В ходе взаимодействия со средой у человека возникают потребности, а природные, физиологические потребности приобретают социализированную форму, т. е. удовлетворяются способами, принятыми, одобренными обществом. На формирование и развитие личности существенное влияние оказывает не только ее классовая принадлежность и даже не только широкая социальная среда, но и господствующие в ней идеология и нормы морали. Огромное воздействие на личность, формирование ее установок, ценностных ориентаций, способы реагирования на ситуации, ролевую структуру оказывает непосредственное социальное окружение, микросреда.

Это отчетливо проявляется, например, при анализе индивидуальных различий между отдельными людьми. Такие различия в решающей степени порождаются разными микроусловиями существования конкретных лиц, а также спецификой восприятия, овладения и усвоения этими лицами социального опыта. Этим в значительной степени объясняется, почему в рамках одной и той же микросреды (и, конечно, одного и того же общественного строя) возможно формирование антиобщественных черт личности, которые затем могут выступить в роли субъективных причин преступного поведения. Следовательно, именно микросоциальные влияния выступают в качестве источников формирования подобных черт. Вот почему социальную среду следует рассматривать как совокупность стимулов и ситуаций, воздействующих на людей.

Действие внешних причин через внутренние условия рассматривается в психологии в качестве ее центральной задачи. По этому поводу С. Л. Рубинштейн писал: «Раскрытие внутренних психологических условий, опосредующих эффект внешних воздействий на субъекта и внутренних закономерностей внешне обусловленной психической деятельности, составляет основную задачу психологической науки»[48]. Отмечая, что психическое существует прежде всего как процесс или деятельность, С. Л. Рубинштейн писал, что «это положение непосредственно связано с рефлекторным пониманием психической деятельности, с утверждением, что психические явления возникают и существуют лишь в процессе непрерывного взаимодействия индивида с окружающим его миром, непрекращающегося потока воздействий внешнего мира на индивида и его ответных действий, причем каждое действие обусловлено внутренними условиями, сложившимися у данного индивида в зависимости от внешних воздействий, определивших его историю»[49].

Развивая это положение, Е. А. Будилова пишет, что особенность взаимодействия человека с внешним миром заключается в том, что детерминация здесь не исчерпывается внешним толчком, который запускает действующую затем по своим внутренним законам систему, а непрерывно воспроизводит детерминацию, что и определяет развитие процесса. Сам процесс представляет, таким образом, постоянно действующую связь психики с внешним миром, постоянное его отражение, которое совершается путем преобразования внешних воздействий согласно закономерностям – физиологическим и психологическим – рефлекторной деятельности мозга. Отражая действительность, психические процессы имеют своим результатом то или иное психическое образование (в процессе восприятия возникает образ, в мышлении – понятие), которое включается в дальнейший ход психического процесса, поскольку он никак не ограничивается своей отражательной характеристикой. Результаты познавательной деятельности, ее идеальные продукты выполняют регуляторную функцию по отношению к действиям человека[50].

Лица и институты, реализующие «программу» воспитания, в первую очередь родители, семья, включенные в межличностные отношения с данным индивидом, выступают в роли «организаторов» личности, передают ей массу необходимых для существования в обществе знаний и навыков. Но по этим же межличностным коммуникациям осуществляется и передача антиобщественных норм и взглядов, образцов ненадлежащего поведения, нежелательных обычаев и традиций.

Общетеоретические положения о личности являются исходными для решения проблем личности преступника. Правы авторы монографии «Личность преступника», когда пишут, что решение этой проблемы находится, в частности, в прямой зависимости от того, какой признается природа человека, его нравственная сущность. Одно решение вытекает из признания того, что человек «от природы зверь», что в нем всегда есть (как нечто естественное, врожденное) определенный «заряд» зла, жестокости, порочности, который в соответствующих условиях проявляется в преступлении. Принципиально иное решение надо принять, если считать, что такие свойства, как жестокость, злобность, склонность к стяжательству и т. д., – порождение определенных социальных условий формирования личности.

В первом случае проблема личности преступника будет решаться с позиций биологизма, врожденной асоциальности, различных «комплексов» и т.д. Во втором случае решение этой же проблемы будет основываться на признании социальной обусловленности того, что характеризует личность преступника, будет направлено на раскрытие социальной природы, социальных связей и зависимостей, приводящих к превращению человека в преступника[51].

Здесь мы не намерены подробно рассматривать сложнейшую проблему соотношения социального и биологического в преступном поведении лиц с психическими аномалиями. Отметим лишь некоторые принципиальные моменты, и прежде всего то, что объяснение такого их поведения должно осуществляться, на наш взгляд, в рамках советской криминологической теории. Последняя, как известно, не отрицая роли биологического, решающее значение придает социальным факторам[52], поскольку именно они формируют антиобщественную направленность личности, ее установки, ориентации и т. д. Вместе с тем криминологическая наука еще не располагает эмпирическими данными относительно действительной роли биологического. При этом, говоря о «действительной роли», мы отнюдь не подразумеваем, что эти еще неизвестные нам факторы обязательно должны определять преступное поведение. Вопрос заключается в том, как они действуют, на что влияют, каковы их механизмы.

Независимо от их детерминистической значимости биологические факторы, как и социальные, не могут быть в должной мере оценены и поняты вне личности, ее психологии, поскольку именно психология является той ареной, на которой осуществляется их взаимодействие. К сожалению, очень часто криминологи и дажс психологи не учитывают этого важного обстоятельства. В то же время, как справедливо отмечает Л. Л. Рохлин, «при анализе проблемы соотношения биологического и социального в человеке необходимо выяснить место и роль психического в этом соотношении, с надлежащей его дифференциацией. Здесь следует подчеркнуть следующие наиболее важные положения.

Во-первых, при таком выяснении надо учитывать сложную структуру психического, в котором имеются подструктуры, по своему генезу и характеру связи входящие то в систему биологического, то социального.

Во-вторых, обе эти разновидности психического как подструктуры психики находятся в сложных динамических отношениях, то синергичных, то противоречивых и переходящих друг в друга. Значение и роль этих подструктур психического в целостном функционировании психики находятся в тесной зависимости от конкретной ситуации в более широкой системе биологического и социального, включающей психику.

В-третьих, при анализе элементов общности в психике нормального и психически больного человека, сосуществования при психической болезни психических и психопатологических форм функционирования необходим учет также качественных отличий каждой из них в сложных соотношениях биологического и социального в целом»[53].

Психология «аномального» правонарушителя по сравнению со здоровым как объект научного познания является более сложной, поскольку здесь наряду с социальными и биологическими компонентами необходимо учитывать и сами расстройства психики, а точнее, взаимовлияния, взаимопроникновения всех трех. Это тем более важно, что при любом психическом расстройстве, даже при выраженном психозе или стойком психическом дефекте, одновременно сосуществуют психическая патология и нормальное психическое функционирование.

Некоторые психические аномалии, особенно наследственные, явно биологического происхождения, в генезисе же многих других переплетается действие социальных и биологических факторов, причем декомпенсирующая, провоцирующая роль первых достаточно велика тогда, когда они по своей интенсивности превышают адаптационные возможности человека. Некоторые психические расстройства вызываются чисто социальными обстоятельствами, например неблагоприятными условиями развития.

Юридической ответственности, образно говоря, подлежат только личности. Но мы сейчас не будем предпринимать попытки определить понятие личности. Отметим лишь, что таких понятий в советской философии, социологии и психологии множество. При известных различиях всех их без исключения связывает одно: личность немыслима без общества, человек приобретает свойство личности благодаря общению с другими людьми. Именно из общения «берет» индивид те негативные нравственные установки и нормы, которые затем включаются в детерминистическую систему его преступного поведения.

Не вызывает сомнений, что социальные условия и актуальные внешние влияния опосредствуются индивидом через его психику и ее особенности, лишь таким образом проявляясь в поведении. Это отражает признание относительно самостоятельной роли личности в преступном поведении, ориентирует на всесторонний учет ее специфики, особенно порожденной психическими аномалиями. Конечно, есть теоретическое понятие личности преступника как обобщенной категории и объекта научного познания, что делает возможным понять и преступность в целом. Но нет «среднего» преступника, тем более если иметь в виду практические нужды борьбы с преступностью, которая всегда должна быть конкретной и целенаправленной. Поэтому есть все основания говорить о личности преступника с психическими аномалиями, ее особыми психологическими чертами как о самостоятельном криминологическом типе, а следовательно, самостоятельном объекте познания.

Понятие личности преступника с психическими аномалиями ни в коем случае не совпадает с понятием ненормального преступника, которым широко оперируют ряд буржуазных криминологов и психиатров. С позиций криминологии такое понятие бессмысленно. «Если лицо, нарушающее уголовный запрет, психически ненормально, оно невменяемо и не является субъектом преступления, его нельзя назвать „преступником“. Если же это преступник в уголовно-правовом значении данного понятия, то, следовательно, его психические аномалии (если они имеются) не достигают такой степени, при которой лицо было бы неспособно руководить своими действиями и отдавать себе в них отчет. Заметим, что для закона безразлична медико-биологическая природа соответствующих болезненных состояний: генетическая она или приобретенная»[54].

Для понимания личности преступника вообще и личности преступника с психическими аномалиями в частности большое значение имеет исследование проблем формирования этих личностей. Мы придаем этой проблеме самостоятельное методологическое значение, поскольку, только раскрыв ее, можно установить, почему человек с аномалиями или без них может стать на преступный путь. Если формированию личности преступника вообще посвящена значительная криминологическая литература, то этим же вопросам применительно к лицам с расстройствами психики – лишь отдельные фрагменты. Между тем неблагоприятная социализация играет существенную роль в развитии психических расстройств и патопсихологических особенностей, может быть непосредственной причиной алкоголизма и наркомании.

Особого внимания заслуживает воспитание в родительской семье, которое Л. С. Выготский, например, расценивает в качестве едва ли не самого важного момента во всем том материале, которым может располагать исследователь детского развития[55].

Нисколько не абсолютизируя влияние среды и стремясь к раскрытию взаимообусловленности детского развития, выделим в качестве важного криминогенного фактора семейное неблагополучие.

Под семейным неблагополучием мы имеем в виду не такие явления, традиционно анализируемые в отечественной криминологии, как неполная семья, антиобщественное поведение родителей, материальные затруднения и т.п., а скрытое или явное эмоциональное отвергание родителями ребенка, непринятие его[56]. Именно этот фактор семейного воспитания, препятствуя надлежащей социализации личности, в большей степени, чем любой другой, несет в себе, как показывают исследования, криминогенный потенциал[57].

Следует остановиться на таком существенном аспекте последствий отвергания ребенка в детстве. Речь идет о влиянии отвергания на возникновение и развитие акцентуаций и расстройств психической деятельности, препятствующих успешной адаптации в жизни. Исследовавший эти вопросы А. Е. Личко пишет, что при эмоциональном отвержении ребенок и подросток постоянно ощущают, что ими тяготятся, что они – обуза в жизни родителей, что без них им было бы лучше, свободнее и привольнее. Еще более ситуация усугубляется, когда есть рядом кто-то другой – брат или сестра, особенно сводные, отчим или мачеха, кто гораздо ближе и любимее (воспитание по типу «Золушки»).

Скрытое эмоциональное отвержение, считает А. Е. Личко, имеет место тогда, когда мать или отец сами по себе не признаются в том, что тяготятся сыном или дочерью, гонят от себя подобную мысль, даже возмущаются, если им указывают на это. Силами разума и воли родители подавляют в себе эмоциональное отвержение к детям как недостойное и обычно даже обнаруживают гиперкомпенсацию в виде подчеркнутой заботы, утрированного внимания. Однако ребенок и особенно подросток чувствуют искусственную вымученность таких забот и внимания и ощущают недостаток эмоционального тепла.

Исследования А. Е. Личко показывают, что положение менее любимого и желанного члена семьи неодинаково сказывается на подростках с разным типом характера. При гипертимной и эпилептоидной акцентуациях ярко наступает реакция эмансипации: первые из них борются за самостоятельность и свободу, вторые – за имущественные права. Истероиды в этих ситуациях в подростковом возрасте продолжают обнаруживать выраженную детскую реакцию оппозиции. И хотя формы ее выявления с возрастом меняются, но все поступки: и непонятные кражи, и показной интерес к алкоголю и другим дурманящим средствам, суицидальные демонстрации, и самооговоры в распутстве – используются как сигналы родным, как требование внимания, любви и заботы. Другие истероиды, отчаявшись в попытке привлечь любовь к себе, погружаются в мир фантазий или начинают искать внимание на стороне. Шизоиды на подобную ситуацию, как и на другие трудности в жизни, реагируют уходом в себя, возводя духовную стену между собой и нелюбящей их семьей. Неустойчивые не склонны тяжело переживать эмоциональное отвержение близких, они и без того ищут отдушину в подростковых компаниях.

Положение «Золушки» оставляет неизгладимый след при некоторых акцептуациях характера – сензитивной, лабильной и астеноневротической. Здесь акцептуация может превращаться в психопатическое развитие по соответствующему типу, а для лабильной – и по неустойчивому типу. А. Е. Личко подчеркивает особую опасность для психического здоровья тех случаев, когда эмоциональное отвержение сочетается с жестоким отношением родителей. Это может выражаться как в суровых расправах за мелкие проступки, так и в полном пренебрежении к детям в семьях, где каждый может рассчитывать только на себя, не ожидая ни помощи, ни поддержки, ни участия. В подобных условиях влияние среды может способствовать тому, что психопатия достигает тяжелых степеней[58].

Как видно из результатов наших исследований, среди дезадаптированных правонарушителей, отвергнутых в детстве родителями, больше, чем среди других, лиц, страдающих психическими аномалиями.

Следует отметить, что в советской психиатрии всесторонне учитывается роль внешних социальных факторов. Не случайно появление в психиатрической литературе утверждения, что современную психиатрию с полным основанием следует считать наиболее яркой представительницей социальной медицины, поскольку предметом ее исследований и практических действий является главным образом психическая деятельность человека, формирующаяся на биологической основе, но преимущетсвенно под влиянием социальных условий и одновременно социальная по своему содержанию. Поэтому в психиатрии из всех медицинских специальностей особенно сильно отражаются методологические и теоретические противоречия, возникающие в науках о человеке, о биологических и социальных формах его существования. Именно здесь особенно ожесточенно ведутся дискуссии о проблемах соотношения морфофункционального субстрата (головного мозга) и сознания, биологического и социального, эндогенного и экзогенного в структуре жизнепроявлений человека и личности в норме и патологии, а также взаимодействия человека с окружающей его природой и социальной средой[59].

В связи с рассматриваемым вопросом следует отметить в психиатрической литературе недостаточную четкость в определении объекта психиатрии. Так, Н. Е. Бачериков, В. П. Петленко, Е. А. Щербина считают, что «объектом психиатрии является человек в состоянии здоровья и болезни, характеризующийся диалектическим взаимодействием присущих ему организменного, психического и социального жизненных уровней, рассматриваемый всегда как субъект и личность и в самом жизненном процессе определяемый социальными условиями. Человек как объект психиатрии может быть рассмотрен как диалектическое единство двух подструктур – организменной (биологической) и личностной (социальной). Организм как личностная подструктура может находиться в двух биологических состояниях – нормальном (норма) и патологическом (патология). Личность как социальная подструктура тоже может находиться в двух социальных состояниях: здоровом (здоровье) и больном (болезнь). Следовательно, мы не отождествляем норму и здоровье, патологию и болезнь, несмотря на их единство, взаимосвязь»[60].

Не вызывает сомнений, что организм как биологическая подструктура может находиться в двух упомянутых биологических состояниях, что не следует отождествлять норму и здоровье, патологию и болезнь, несмотря на их единство и взаимосвязь. Многие же из остальных приведенных здесь положений вызывают существенные сомнения.

Так вначале упомянутые авторы в качестве объекта психиатрии называют три уровня – организменный, психический и социальный, а затем две подструктуры – организменную и личностную (социальную). Создается впечатление, что психический уровень (или подструктура) не входит в объект психиатрии, с чем никак нельзя согласиться. Еще большие возражения вызывает утверждение, что личность может быть в здоровом или больном социальном состоянии. Мы считаем, что социально больной или здоровой личности не существует и об этом можно говорить лишь в переносном смысле и при этом объясняя, что имеется в виду. Больным или здоровым может быть только человек. Для криминологии данное обстоятельство имеет особое значение, так как, если согласиться с мнением названных исследователей, следует признать преступников социально больными личностями.

Следовало бы несколько уточнить и объект психиатрии в том плане, чтобы показать, что здоровье всегда интересует психиатрию, поскольку оно всегда взаимосвязано с болезнью, находится с ней в диалектическом единстве (противоположностей), и понять, что такое болезнь, невозможно, если не знать, что такое здоровье, и наоборот. Разумеется, психиатрия, как и другие медицинские науки, исследует теоретические и практические проблемы обеспечения здоровья.

Обратим внимание еще на один существенный методологический момент – соотношение психиатрии и патопсихологии, – существенный именно в методологическом отношении потому, что любая теория должна быть адекватна какой-то определенной реальности, претендуя на ее описание и объяснение. Если объектом психиатрии является личностный (социальный) уровень человека, то непонятно, какой компонент его (человека) должна изучать патопсихология. Представляется, что личностную информацию о психически больных или психически аномальных лицах должна давать именно психопатология. Другое дело, что психиатрия не может обойтись без личностных данных, которые ей необходимы для обеспечения и феноменологического и нефеноменологического уровней исследований.

Рассмотрим в общеметодологическом плане криминогенную роль психических аномалий в преступном поведении в аспекте мотивов такого поведения (специальные вопросы мотивации будут рассмотрены ниже). Прежде всего отметим, что мотивы имеются не только в действиях вменяемых лиц – психически здоровых или с нарушениями психики. Они могут быть обнаружены и у психически больных, общественно опасные поступки которых не влекут уголовной ответственности (например, сверхценные идеи установления «мировой справедливости» у больных шизофренией). Можно предположить, что чем тяжелее заболевание, тем уже мотивационная сфера и она совсем исчезает при наиболее тяжких формах (например, при идиотии). Содержание, развитость, иерархия мотивов, наконец, их наличие обратно пропорциональны состоянию психического здоровья.

Однако мотивы всегда социального происхождения, и психически больные, невменяемые люди не составляют в этом исключения, т. е. наличие мотивов у них указывает на определенный, хотя и недостаточный, конечно, уровень их социализации в связи с душевной болезнью. Сами по себе расстройства, которые мы обозначили здесь как психические аномалии, а также психические болезни не являются мотивами. Особенно четко это проявляется в том случае, если понимать мотив не просто как некий побудительный субъективный фактор или стимул, им может быть и физиологическая потребность, а как такое внутреннее побуждение, в котором заключается личностный смысл, личностное значение поведения.

Сказанное не означает, что психические аномалии не имеют никакого отношения к мотивам и мотивации. Напротив, они влияют на формирование мотивов, активно участвуют в процессе мотивации, в частности в иерархизации мотивов, принятии решений и т. д., тем самым помогая понять личностный смысл, но не составляют этот смысл, его содержание. В целом для всех форм психических расстройств, в том числе психических болезней, установление мотивов является задачей не психопатологии, а патопсихологии. Основной же методологический вывод применительно к рассматриваемым нами проблемам, т. е. объяснению преступного поведения лиц с психическими аномалиями, состоит в том, что понять такое поведение без анализа мотивов невозможно. Иными словами, нужно постоянно обращаться к таким психологическим образованиям социального происхождения, как мотивы, изучая тем самым и весьма существенную «часть» патологической психологии.

4. Проблема криминогенности психических аномалий

Важной методической посылкой нашего патопсихологического исследования является проблема о месте психических аномалий в детерминации преступного поведения. По этому поводу в советской литературе высказаны различные соображения, наиболее типичными среди них являются следующие. Так, Н. Ф. Кузнецова считает, что:

1. у преступников имеет место сдвиг по сравнению с контрольной группой в сторону увеличения доли лиц с невротическими и психопатическими нарушениями;

2. преобладающая часть аномалий связана с психопатическими чертами и остаточными явлениями после травмы;

3.у лиц, имевших аномалии, тем не менее отсутствовала фатальная предрасположенность к преступлению[61].

Н. Ф. Кузнецова присоединяется к мнению Г. М. Миньковского и А. Р. Ратинова, которые считают, что психические аномалии выступают в качестве катализирующего фактора взаимодействия в механизме преступного поведения при ведущем факторе – нравственной невоспитанности. Они усугубляют социальную неадаптированность лица, неадекватность его реакции, но не определяют социальной направленности их конкретных действий[62].

С последним утверждением трудно согласиться, поскольку эмпирические исследования убедительно свидетельствуют о том, что среди преступников значительно преобладают те, которые совершили насильственные, а также дезадаптивные преступления[63], т. е. эти аномалии существенно влияют на социальную направленность их конкретных действий.

В ряде наших работ (Ю. М. Антонян) подчеркивалось, что психические аномалии не представляют собой субъективную причину преступного поведения, т. е. не могут рассматриваться в качестве главного источника такого поведения, а могут выступать лишь в качестве внутреннего условия. С учетом результатов последних эмпирических исследований и их теоретической интерпретации мы хотели бы внести некоторые коррективы в эту концепцию, несколько уточнить отдельные позиции.

Не психические аномалии сами по себе активно способствуют такому поведению, а те психологические особенности личности, которые формируются под их влиянием, поэтому правильнее говорить о криминогенности вторых, а не первых. Эту же мысль можно выразить так: как и внешние социальные условия, психические расстройства не ведут напрямую к преступлению, не преломляясь через психологию субъекта. По этой причине и возникает необходимость проведения патопсихологического, а не только психопатологического исследования. Если названные расстройства непосредственно вызывают общественно опасные поступки, минуя психологию личности, то совершивший их человек должен считаться невменяемым, поскольку именно в психологии «хранятся» его возможности оценивать и контролировать свои действия, руководить ими. Вне личности, в том числе и нравственных установок, «вписанных» в ее психологию, как единодушно считают ведущие советские криминологи, антиобщественное поведение не может расцениваться как преступное. Однако у «аномальных» субъектов, как можно предположить, сфера психологического, личностного сужена по сравнению с психически здоровыми людьми и соответственно шире, действеннее, активнее сфера нарушенной психики. Это соображение можно расценивать как одно из оснований установления в уголовном праве ограниченной (уменьшенной) вменяемости.

Здесь мы будем рассматривать сложнейший вопрос о соотношении психических процессов, свойств, состояний, психических функций, механизмов их протекания с собственно личностными образованиями, поскольку эти вопросы требуют самостоятельного и обстоятельного анализа. Отметим лишь, что для понимания человеческого поведения в равной степени важно познание и того и другого, тем более что они теснейшим образом связаны и переплетаются друг с другом. Нельзя не согласиться с Е. В. Шороховой, что «различные психические явления, составляющие духовный мир человека, опосредованы личностью. Таким образом, все реакции человека на внешние воздействия, выражающиеся в определенных видах его практической деятельности, имеют личностный характер. Личностная проблематика в психологии не навязывается ей извне, ибо личность находится в центре, исходя из которого только и можно решать все проблемы психологии. К личности при таком понимании не следует обращаться лишь в начале и конце психологического исследования человека»[64].

Поскольку психологические изменения вызываются расстройствами психики, последние в этом смысле (только в этом), очевидно, должны быть признаны субъективными причинами преступного поведения. Однако такое признание условно, поскольку надлежащее воспитание, необходимые коррекционные мероприятия способны нейтрализовать криминогенный эффект психических аномалий. Но если такие усилия отсутствуют, преступное поведение становится весьма вероятным. Эта вероятность тем более важна, что в наших условиях психиатрическая помощь населению недостаточна, выявляемость психических нарушений невысока, а традиция обращения к врачу-психиатру практически отсутствует. Особенно пагубно отсутствие коррекционных усилий для детей и подростков, в первую очередь тех, которые живут в так называемых неблагополучных семьях. Здесь сочетание психических расстройств с ненадлежащим отношением родителей к ребенку приобретает качество мощного криминогенного заряда.

Возникает вопрос: почему вопреки эмпирическим данным часто отрицается самостоятельное криминогенное значение психической патологии?

В этой позиции сказывается прежде всего убежденность многих психиатров в биологической сущности психопатологических расстройств. При этом вопреки дипломатическим оговоркам не учитывается роль личности и сознания, опосредующих любые формы болезненной патологии. Игнорируется тот факт, что поведение человека, в том числе и лиц с психическими нарушениями, всегда определяется психологическими механизмами, неисправность которых вовсе не отменяет их общего действия. Психиатрия длительное время предпочитала быть непсихологической. Дискуссии о биологическом и социальном в психике человека не затрагивали основных положений биологически ориентированной психиатрии. Патопсихология занимала скромное место в ряду дисциплин, обеспечивающих параклинические методы исследования.

Эти установки психиатров не могли не найти отражение в позиции криминологов. Коль скоро психические аномалии относятся к биологическому фактору, то признание их в качестве возможных детерминантов преступного поведения противоречит социальной сущности преступления. Этот вывод прямо связан с игнорированием роли психологических механизмов в поведении лиц с психическими аномалиями.

Большинство известных попыток изучения криминогенности психической патологии заключалось в поиске непосредственной связи между психопатологическими и преступными явлениями. Эти поиски были начаты Ч. Ломброзо, который, используя клинический и статистический методы, разработал первую классификацию преступников. Им были выделены: 1) прирожденные преступники; 2) душевнобольные преступники; 3) преступники по страсти; 4) случайные преступники. Прибегая к антропологическим, анатомическим, психофизиологическим, клиническим исследованиям, Ч. Ломброзо «сконструировал» основной для его концепции тип «прирожденного преступника», по первоначальной версии «скрытого эпилептика», а затем «психопата», который якобы отличается от непреступного человека по своим анатомическим и физиологическим признакам, а также патологическими личностными чертами: отсутствием раскаяния или угрызений совести, цинизмом, склонностью к предательству, тщеславием, мстительностью, жестокостью, леностью, любовью к оргиям и азартным играми[65].

Дальнейшие исследования не подтвердили специфичности для преступников тех признаков, на которые указывал Ч. Ломброзо. Подробный критический анализ его теории проделан в ряде работ[66]. Ч. Ломброзо критиковали и криминологи, и психиатры, отмечая односторонность и тенденциозность его теории, отсутствие в ней каких-либо реальных прогностических критериев. Вместе с тем не следует забывать, что Ч. Ломброзо автор первой криминологической концепции и первый, кто поставил вопрос о роли психической патологии в преступном поведении.

Находясь при создании своей концепции под очевидным влиянием французской психиатрии, Ч. Ломброзо сузил подход психиатров к психическим аномалиям (вырождению) как результату совместного воздействия биологических и средовых факторов. Внешние материальные и социальные факторы Ч. Ломброзо оставлял в стороне, его интересовала биология, а не социология преступника. Однако следует отметить, что в последующих работах этот пробел отчасти был заполнен: он определенное внимание уделил социальным детерминантам преступного поведения.

Одним из основных направлений современной буржуазной криминологии является конституционально-наследственный подход к преступности. Сторонники этого подхода, непосредственно воспринявшие и в модернизированной форме разрабатывающие идеи Ломброзо, исходят из того, что преступление – результат проявления физико-конституциональных особенностей человека, в том числе и имеющихся у него психических аномалий. В основе разрабатываемых ими типологий преступников лежат морфологические, физиологические и психопатологические характеристики, такие, как физическая неполноценность, дисфункция эндокринной системы, умственная отсталость, психопатические расстройства.

Наиболее сильное влияние на развитие конституционально-наследственного подхода оказала монография Э. Кречмера «Строение тела и характер»[67]. Сам Э. Кречмер вопреки мнению А. А. Герцензона[68], который находил в его монографии отдельные характеристики особенностей совершения преступных действий циклоидами, шизоидами, эпилептоидами, не занимался криминологическими проблемами. Однако использование его типологии в криминологических исследованиях получило самое широкое распространение.

Непосредственным преемником концепции Э. Кречмера в криминологии стал В. Шелдон, который в нескольких работах установил связь между физической конституцией, свойствами личности (темпераментом) и преступным поведением. На основании четырех тысяч наблюдений В. Шелдон выделяет три типа физической конституции: эндоморфный, эктоморфный и мезоморфный, соотносимые с кречмеровскими типами. Этим трем физическим типам соответствуют, по его мнению, три вида темперамента: эндоморфия – висцеротония, мезоморфия – соматотония, эктоморфия – церебротония. На материале 200 правонарушителей В. Шелдон сопоставил типы темперамента и виды преступного поведения, сделав вывод о том, что последнее обусловлено физической конституцией человека и зависит от ее типа. При этом среди преступников преобладают лица мезоморфного склада. Выделенные им три типа преступника: дионисиевый (преимущественно с нарушениями моральных устоев), параноидный и гебефренический, свидетельствуют о поиске «преступной личности», смешении клинических и криминологических понятий[69].

Кречмеровская типология была положена в основу «Опыта психиатрического построения характеров у правонарушителей» Е. К. Краснушкина[70]. В более ранней работе Е. К. Краснушкин писал об определенной корреляции физического типа и криминала: бандиты в большинстве атлетически сложены, воры – недоразвиты, дегенеративного, евнухоидного сложения[71].

Физические недостатки, связанные с врожденными чертами, расцениваются некоторыми психиатрами как важный фактор «отклоняющего поведения» и преступности[72]. Поведение, направленное на то, чтобы как-то компенсировать физические дефекты, часто принимает формы преступного[73]. Американские авторы исследовали фотографии большой группы преступников и нашли, что уродов среди них больше, чем в населении. Они полагают, что «комплекс Квазимодо» может иметь значение для формирования преступного поведения[74].

Среди криминологических теорий, опирающихся на связь преступного поведения с нарушениями психики, вызванными наследственными, биологическими факторами, можно выделить получившую распространение эндокринную теорию[75], в соответствии с которой у воров и «преступников по страсти» часто встречается гиперщитовидный тип, у насильников и убийц – гипернадпочечный, у половых преступников – гиперполовой. Однако во многих клинических работах на эту тему какая-либо связь между эндокринными нарушениями и преступностью не была подтверждена.

На практике иногда встречаются случаи, когда психические аномалии формируют гипертрофированные социальные установки, искаженные, утрированные представления и взгляды, которые при столкновении с реальностью приобретают криминогенное значение.

Приведем наблюдение из нашей практики. М., 45 лет, образование высшее, инженер; обвиняется в убийстве соседа по дому и нанесении тяжких телесных повреждений его жене и знакомой. О М. известно, что в детстве он в связи с болезнью матери в течение пяти лет воспитывался в детском доме. Отличался замкнутостью, раздражительностью, страдал ночными страхами, кошмарными сновидениями. В школе учился удовлетворительно, мечтал получить высшее образование, был активным, деятельным, настойчивым в достижении поставленной цели. После службы в армии поступил на заочное отделение института, старался материально обеспечить мать и младшего брата, был очень привязан к родным, особенно к матери.

Вместе с тем он отличался излишней резкостью, вспыльчивостью, особенно когда считал, что нарушается справедливость, установленный порядок, конфликтовал с сослуживцами, обвиняя их в распущенности и цинизме. Не переносил разговоров на сексуальные темы, считал их пошлыми и грязными; в институте, где работал, добился создания специальной комиссии по разбору таких разговоров. Старался придерживаться установленных им для себя высоких морально-этических правил, не курил, не употреблял спиртных напитков, высказывал намерение посвятить свою жизнь уходу за престарелой матерью. Друзей не имел, общался лишь с близкими родственниками. В брак не вступал, так как должен был заботиться о матери, считал низким и недостойным сходиться с женщинами без цели заключения брака. Придерживался определенной диеты, режима дня, занимался физическими упражнениями. Ложился спать в 8–9 часов вечера, не переносил шума, доносившегося из соседних квартир, конфликтовал с соседями, считая, что они мешают им с матерью отдыхать. Дважды обращался в милицию, обвиняя соседей в шуме, хулиганстве.

В ночь на 8 ноября (ноябрьские праздники) долго не могли с матерью уснуть, так как якобы соседи над ними шумели. М. поднялся к соседям, чтобы «утихомирить их». Заявил соседке, что они шумят, безобразничают, хотя, со слов потерпевшей, у них с мужем в гостях была лишь одна знакомая с девочкой и они вели себя тихо. Она ответила М., что уже расходятся, и закрыла дверь. Однако, когда соседи провожали гостью и, спустившись по лестнице, прошли мимо его квартиры, дверь в которую была приотворена, М. выскочил оттуда и стал кричать, что они топают у его двери, ударил соседа. Из квартиры выбежала мать М., соседка оттолкнула ее. Тогда М. забежал в свою квартиру, схватил топор и стал наносить удары соседу, его жене и знакомой. При нанесении ударов топор соскочил с топорища и упал этажом ниже. М. спустился вниз, закрепил топор и продолжал наносить удары потерпевшим, крикнув ребенку: «Иди отсюда». От нанесенных ударов потерпевший скончался, двум женщинам причинены тяжкие телесные повреждения.

В процессе следствия М. объяснял содеянное длительными конфликтными отношениями с потерпевшими, состоянием эмоционального возбуждения, в котором находился, подробно описал момент правонарушения. В камере следственного изолятора требовал от сокамерников соблюдения дисциплины, добивался у администрации наказания нарушителей распорядка, во избежание расправы с ним был переведен в другую камеру. Находясь во ВНИИ общей и судебной психиатрии имени проф. В. П Сербского, М. постоянно конфликтовал с соседями по палате и медицинским персоналом, добивался выполнения установленного им распорядка дня, поучал их, во все вмешивался, требовал от врачей «принять меры к хулиганам и разоблачить симулянтов». Соседи по палате угрожали ему расправой, просили перевести его в другое место.

Во время беседы М. настойчиво подчеркивает, что жил, придерживаясь высоких морально-этических требований к себе и другим. С эмоциональной охваченностью перечисляет причины конфликтов с соседями, обвиняет потерпевших в пьянстве, безнравственности, аморальности, с возмущением говорит, что они «хулиганили», «не давали им с матерью отдыхать». Жалости к потерпевшим не испытывает, жалеет мать, которая осталась без его ухода. Не отрицает своей вины, в то же время находит для себя много оправдательных моментов, считает, что приговор будет не очень суровым. При экспериментально-психологическом исследовании каких-либо расстройств памяти, операционной стороны мышления, умственной работоспособности у М. не обнаружено. Мышление отличается обстоятельностью, склонностью к детализации. Уровень формального интеллекта, по данным теста Равена, достаточно высок: за 20 минут выполнил 46 заданий из 60.

По данным личностных методик обнаруживаются неадекватная самооценка, утрированные представления и установки, которые вместе с тем во всех случаях носят просоциальный характер. Отмечается искаженная оценка особенностей своих межличностных отношений. Так, М. вопреки объективным данным считает, что его любили сотрудники, что его отличает умение ладить с людьми, что отличался от сослуживцев «чувством долга, пониманием дела и чувством ответственности». Главным в своей жизни считает необходимость ухода за матерью, создание ей условий, которые продлят ей жизнь. Этим определяется установленный режим, диета, ограничение контактов, отсутствие личной семейной жизни. В рассказах по картинкам тематического апперцептивного теста (ТАТ) мать занимает центральное место, мотивируя отношения персонажей рассказов с окружающими. Так, в рассказе на четвертую картинку: «ссора… может быть, она что-то сказала о его матери, это его обидело…», на шестую картинку: «…он сделал какой-то серьезный проступок, и ему приходится оправдываться перед матерью, возможно, он нашел подругу жизни, к которой хочет перейти, а у матери это вызывает чувство неудовлетворения…» В методике «незаконченные предложения» зарегистрирована фраза: «Моим скрытым желанием в жизни… чтобы мама пережила своих сыновей».

Утрированные установки М. распространяются на все сферы его жизни, определяя иерархию мотивов и ценностей, мотивацию его поведения. Экспертная комиссия пришла к заключению, что М. является психопатической личностью с сочетанием признаков паранойяльной и эпилептоидной психопатии. Об этом свидетельствуют выраженная дисгармоничность его психики, проявляющаяся в сочетании эгоцентризма и гиперсоциальных установок, повышенной раздражительности, обидчивости и конфликтности, связанной с повышенными, неадекватными требованиями к окружающим. О психопатии говорит также неадекватная самооценка, искаженная иерархия мотивов, склонность к сверхценным образованиям. Аномальными являются мотивационная, эмоционально-волевая сферы личности, вязкое и обстоятельное мышление.

Однако ни выраженность психопатических расстройств у М., которые не сопровождаются болезненными нарушениями мышления, интеллекта, психопатическими расстройствами, ни эмоциональное возбуждение, в котором он находился при совершении преступления, не лишали его возможности отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. Относительно содеянного М. был признан вменяемым. При оценке выраженности эмоционального возбуждения были учтены активная роль М. в конфликте, наличие признаков самовзвинчивания, сохранность интеллектуального контроля поведения (велел ребенку отойти, насадил на рукоятку упавший топор), последовательность его действий, достаточно полное воспроизведение событий на допросах. Все это позволило прийти к выводу, что эмоциональное возбуждение, в котором находился М. при совершении преступления, не сопровождалось выраженными нарушениями интеллектуального и волевого контроля поведения и, следовательно, не достигало степени физиологического аффекта.

При анализе этого наблюдения не возникает сомнения, что выявленные при психолого-психиатрическом обследовании патологические черты личности М. сыграли ведущую роль в создании длительной конфликтной ситуации, в мотивации и реализации преступных действий. Повышенные требования к окружающим, навязывание им своих утрированных представлений и установок определили характер отношений с будущими потерпевшими. С течением времени конфликтные отношения усугублялись, объективно малосущественные раздражители, с которыми так или иначе справляются жильцы многоквартирных домов, приобретали особую значимость, усиливалось их фрустрирующее значение. Ригидность М., застревание на отрицательно окрашенных переживаниях, нетерпимость к противодействию, неадекватная оценка своей роли в конфликте затрудняли рациональное разрешение сложившейся ситуации.

При анализе мотивов, совершенных М. преступлений не может не привлечь внимания то, что он весьма слабо адаптирован в среде, точнее – дезадаптирован. Об этом убедительно свидетельствует то, что М. никогда не имел семьи, друзей, постоянно конфликтовал с окружающими. Главным адаптационным каналом с внешним миром является его мать, дефицит общения с которой в детстве (он пять лет воспитывался в детском доме) при, как можно предположить, его низких прирожденных адаптационных способностях в связи с психопатией предопределил именно такую ее роль. Мать поэтому стала стержнем его существования, и без нее его жизнь субъективно ощущается им как находящаяся под угрозой. Это дает основание думать что, защищая мать, от которой он психологически не отделился, М., собственно говоря, защищает сам себя от бессознательно воспринимаемой, но субъективно вполне реальной для себя угрозы. Это, на наш взгляд, является мотивом его преступного поведения.

Специального рассмотрения заслуживает факт крайне разрушительного и «расширительного» характера агрессивных действий М.: жестокое убийство, нанесение тяжких телесных повреждений двум женщинам на глазах у ребенка. Данный факт может быть объяснен в свете сказанного о мотиве преступлений М., а именно тем, что ощущение безопасности для него может наступить (но лишь временно!) тогда, когда будет уничтожено все то, что угрожает его весьма хрупкому в силу дезадаптации существованию. Немаловажное значение в этом плане имеет и то, что у него с соседями конфликты существовали длительное время и постоянно нарастали в данной связи травматические переживания. Разумеется, восприятие потерпевших как источников угрозы связано с патопсихологическими особенностями личности М., наличием у него психопатии.

В формировании и реализации мотивов преступного поведения М., в процессе самой мотивации существенную роль, помимо патохарактерологических особенностей его личности, сыграло эмоциональное возбуждение, в котором он находился. Просоциальная направленность М., проявляющаяся в разных, в том числе экстремальных, обстоятельствах, не послужила препятствием совершению преступлений именно потому, что просоциальной она выглядит лишь внешне. Патологический модус реагирования, определяемый структурой психической аномалии, возобладал в данном случае над утрированно гиперсоциальной установкой. Вместе с тем патохарактерологические особенности личности М. и его утрированные гиперсоциальные установки не существуют порознь, изолированно друг от друга. Гиперсоциальность М. тесно связана с искаженной иерархией мотивов, системой ценностей, патологическим мышлением. Попытки вычленения дистиллированных просоциальных или антисоциальных установок из структуры психической аномалии и опора на них при прогнозировании просоциального или антисоциального поведения не дают возможности в случае с М., а значит и в других случаях, объяснить его поведение.

Установки М., в сущности, не просоциальны, а антисоциальны, поскольку ориентированы на значительное сужение нормальных человеческих контактов, исключение из них дружбы, брака, любви, на гипертрофированное отношение к матери и, что очень важно, чрезмерное оберегание своего «Я», патологически эмотивное реагирование на внешние воздействия.

В целом мы придерживаемся того мнения, что психические аномалии с неизбежностью не приводят к совершению преступлений.

Эти аномалии, так же как, например, отсутствие семьи и постоянной работы, пьянство и т. д., выступают в роли «неизбежных» криминогенных факторов лишь на статистическом, а не на индивидуальном уровне.

Криминогенная значимость психических расстройств может быть прослежена как на разных этапах жизни конкретного правонарушителя, его воспитания, социализации, так и в его отдельных действиях в конкретных жизненных ситуациях.

1. Психические отклонения препятствуют усвоению социальных норм, регулирующих поведение людей, затрудняют получение высокой квалификации и образования, выполнение отдельных социальных ролей. Если значительная часть преступников находится в социально-психологической изоляции от общества, микросреды, малых социальных групп и их ценностей, отчуждены от них, то «аномальные» преступники отчуждены еще больше, так как расстройства психики во многих случаях встают барьером между ними и обществом. Эти расстройства не дают им в должной мере устанавливать дружеские связи, необходимые отношения с представителями противоположного пола (особенно олигофренам), успешно адаптироваться в новой среде, трудовых коллективах, семье и т. д. Поэтому можно утверждать, что преступники с психическими аномалиями – наиболее дезадаптированная, отчужденная часть правонарушителей.

Перечисленные обстоятельства оказывают существенное, подчас определяющее влияние на образ жизни таких людей, их поведение и социальные связи, которые, как правило, фрагментарны, случайны, весьма неустойчивы, а очень часто попросту отсутствуют. Следовательно, необходимы новые решения теоретических и практических задач предупреждения правонарушений со стороны указанных лиц, их исправления и перевоспитания, приобщения к нормальной жизни, вовлечения в общественно полезную деятельность.

2. Наличие психических аномалий предопределяет особенности реагирования на конкретные жизненные ситуации. Реакции лиц с такими аномалиями более острые, более быстрые, чем у здоровых лиц, они «проще» вовлекаются в преступную деятельность, в том числе групповую. Поводами, актуализирующими преступные действия, могут выступать ничтожные обстоятельства, которые остальными обычно не принимаются во внимание. Насильственные преступные действия преступников с психическими аномалиями, часто спровоцированные ими же, носят, как показывают исследования, особенно разрушительный, уничтожающий характер, причем жертвами могут быть и лица, не имевшие отношения к конфликту. Гораздо чаще, чем у здоровых, мотивация преступного поведения у таких лиц является бессознательной, а само поведение менее опосредовано. Последнее обстоятельство связано с тем, что ими слабо усвоены правовые и нравственные требования и правила. Оно определяет исключительную сложность предотвращения их преступных действий, например, на стадии покушения.

Кроме того, как свидетельствуют многочисленные беседы с осужденными, имеющими психические отклонения, у подавляющего большинства из них отсутствует самоупрек по поводу содеянного и здесь нередки ссылки оправдательного содержания на состояние своего психического здоровья, чем они нередко злоупотребляют. Понятно, что подобное отношение к совершенному преступлению самым серьезным образом затрудняет их исправление и перевоспитание, а иногда и исключает его.

3. Как известно, выбор поведения, преступного или непреступного, даже осуществляемого бессознательно, зависит от возможности выбора тех или иных средств, ведущих к разрешению проблемы, достижению поставленной цели. Возможности выбора субъектом путей и средств в силу тех особенностей, которые сформировались у него под влиянием психических аномалий, более ограниченны, иногда весьма существенно. Происходит это не только в силу недостаточного усвоения нормативных ценностей, но и потому, что имеют место нарушения сознания, восприятия, памяти, мышления, умственной работоспособности, а также нарушения самой личности. Так, можно отметить слабые аналитические способности таких лиц, отсутствие у них достаточных представлений о наличии различных вариантов решений возникших жизненных задач и т. д. Все эти вопросы будут детально рассмотрены ниже.

4. Как мы только что отметили, «аномальные» преступники чаще всего совершают насильственные преступления, несколько реже – дезадаптивные (в первую очередь систематическое занятие бродяжничеством). Первые представляют собой активно-разрушительные реакции на среду, вторые – пассивные, но оба они своим личностным смыслом чаще всего имеют ее неприятие и отвергание, хотя и в разных, диаметрально противоположных формах. Поэтому можно предположить, что психические расстройства больше всего отражаются на адаптационных механизмах человека. Не случайно преступники с психическими аномалиями почти не встречаются среди расхитителей и взяточников (за исключением алкоголиков, похищающих материальные средства в незначительных размерах для приобретения спиртных напитков), деятельность которых почти всегда теснейшим образом связана с окружающими. Познание того, как и почему разрушаются адаптационные механизмы и возможности человека при психических отклонениях, и разработка необходимых рекомендаций по их предотвращению и компенсации – актуальная задача патопсихологического исследования.

Сказанное позволяет предпринять попытку системного анализа субъективных факторов, детерминирующих преступное поведение лиц с психическими аномалиями. Для этого мы будем оперировать понятиями симптома и синдрома, которые в психиатрии и патопсихологии носят функции основного строительного материала. Симптом – это отдельный признак патологического состояния, нарушений психической деятельности. Синдром – определенное сочетание признаков, объединенных единым механизмом возникновения и функционирования. В психиатрии «диагностическое значение синдрома обусловлено тем, что входящие в него симптомы находятся в закономерной внутренней связи. Любой психической болезни свойственны определенные синдромы, которые видоизменяются и сменяются в определенной для каждой болезни последовательности»[76]

Для классификации психиатрических симптомов в клинической литературе используется принцип, названный психиатрами психологическим[77], в котором, однако, не выдерживается определение симптома как отдельного признака. Наряду, например, с такими симптомами, как снижение чувствительности или зрительные галлюцинации, выделяется симптом бреда, который наряду с нарушениями мышления содержит аффективные расстройства, нередко обманы памяти (искажения воспоминаний) и другие изменения психической деятельности. По сути дела, многие психиатрические симптомы являются сложными симптомокомплексами, и при таком содержании от синдромов их отличают лишь большая нозологическая неопределенность (одни и те же симптомы могут наблюдаться при разных заболеваниях, синдромы более специфичны) и внутренняя статичность (синдромы могут обогащаться новыми симптомами). Психиатрам не удалось пока создать принцип выделения и классификации однородных по объему элементов и понятий.

Накопление данных об особенностях нарушений психической деятельности: мышления, интеллекта, памяти, внимания, воли, эмоциональных, мотивационных процессов – у больных различных нозологий привело на определенном этапе развития медицинской психологии к попыткам выделения патопсихологических симптомокомплексов или синдромов.

В. М. Блейхер и И. В. Крук под патопсихологическим синдромом понимают патогенетически обусловленную общность внутренне взаимосвязанных симптомов, признаков психических расстройств. Рассматривая различия между психопатологическими (клиническими) и патопсихологическими синдромами, авторы относят их за счет разницы между психопатологией и патопсихологией, отражающей специфику присущих этим двум областям знаний методов – клинико-описательного, которым пользуется психопатология, и экспериментально-психологического, взятого на вооружение патопсихологией. Клинические синдромы, по их мнению, являются опосредованным выражением сложившихся нарушений психической деятельности, тогда как патопсихологические синдромы в значительно большей мере отражают непосредственные, присущие этим нарушениям причинно-следственные взаимоотношениях[78].

Патопсихологические синдромы различаются степенью своей обобщенности. Развитие патопсихологии шло от выделения «узких» симптомокомплексов, не выходящих за пределы тех или иных психических процессов (мышления, памяти и т.д.), к многозначным полифакторным нарушениям психической деятельности. Типичным примером «узких» патопсихологических синдромов являются выделенные Б. В. Зейгарник типы расстройств мышления: нарушения операционной стороны мышления, нарушения динамики мыслительной деятельности, нарушения личностного компонента мыслительной деятельности. Каждый из этих синдромов представляет собой совокупность отдельных патологических признаков. Сочетание резонерства, разноплановости мышления, соскальзываний складывается, например, в симптомокомплекс нарушений целенаправленности мыслительной деятельности[79].

Одну из первых попыток выделения обобщенных патопсихологических синдромов предприняли Н. Н. Станишевская и В. В. Гульдан. Авторы исходили из задач дифференциальной диагностики, возникающих в судебно-психиатрической практике при решении вопроса о вменяемости – невменяемости лиц с психическими нарушениями. С помощью комплекса патопсихологических методик, направленных на изучение различных сторон познавательной деятельности, эмоционально-волевых процессов и позволяющих получить данные о личности подэкспертных, авторы выделили следующие патопсихологические симптомокомплексы (синдромы): шизофренический, органический, психопатический, олигофренический, психогенной дезорганизации психической деятельности[80].

Каждый из этих патопсихологических синдромов включает в себя ряд признаков, относящихся не к одной какой-либо сфере личности, а описывающих совокупность нарушений психической деятельности и личностных расстройств.

Шизофренический симптомокомплекс складывается из личностно-мотивационных расстройств, к которым относятся изменения структуры и иерархии мотивов, их побудительной и смыслообразующей функции; из расстройств мыслительной деятельности с преимущественными нарушениями целенаправленности мышления и смыслообразования (резонерством, соскальзываниями, разноплановостью, патологическим полисемантизмом) при относительной сохранности операционной стороны, способности к выполнению формальных мыслительных операций; из эмоциональных расстройств, включающих уплощение и диссоциацию эмоциональных проявлений, их знаковую парадоксальность. Шизофренический симптомокомплекс включает в себя и нажитые патохарактерологические расстройства, изменения самооценки и самосознания. Сюда входят нарастающие аутизм и сензитивность, отчужденность и повышенная рефлексия. Отличительной особенностью патопсихологического синдрома от клинического является возможность его формализации и описания в целом и каждого его элемента в отдельности в системе психологических понятий. Шизофренический патопсихологический симптомокомплекс неоднороден при различных типах течения и формах заболевания. Структура нарушений познавательной деятельности и личностных расстройств при параноидной шизофрении значительно отличается от таковых при простой форме шизофрении. Вместе с тем он специфичен и по отдельным, составляющим его признакам, и по общему рисунку.

В структуру органического патопсихологического симптомокомплекса входят: общее снижение интеллекта (измеряемое с помощью психометрических методик), распад имевшегося запаса сведений и знаний, мнестические расстройства, затрагивающие как долговременную, так и оперативную память; нарушения внимания, умственной работоспособности, операционной стороны и целенаправленности мышления; изменения эмоциональной сферы с аффективной лабильностью, неустойчивостью, эксплозивными и слабодушными реакциями, нарушения критических способностей, самоконтроля.

Патопсихологический симптомокомплекс умственной отсталости (олигофренический) состоит из: неспособности или недостаточной способности к обучению и формированию понятий, дефицита интеллекта, измеряемого с помощью психометрических методик, дефицита общих сведений и знаний; примитивности, конкретности мышления, неспособности к абстрагированию, нарушений произвольности в организации психических процессов и поведения; повышенной внушаемости, несформированного самосознания, эмоциональных расстройств, нарушения критических способностей.

Авторами выделяется обобщенный патопсихологический симптомокомплекс психопатических расстройств, включающий не только патохарактерологические и эмоционально-волевые расстройства, но и нарушения структуры и иерархии мотивов, неадекватность самооценки и уровня притязаний, искаженное самосознание, нарушения мышления в виде «относительного» и «аффективного слабоумия», нарушения прогнозирования и опоры на прошлый опыт. В дальнейшем для каждого клинического варианта на примере психопатий патопсихологический симптомокомплекс уточняется и наполняется конкретным содержанием. Однако общая его структура отражает все варианты психопатических расстройств.

Патопсихологический синдром психогенной дезорганизации психической деятельности, описанный психологами при реактивных состояниях, включает в себя динамичные, преходящие расстройства аффективной сферы, восприятия, памяти, мышления, мотивации.

Содержание каждого из патопсихологических симптомокомплексов не исчерпывается перечисленными симптомами. Список симптомов может быть и расширен, и детализирован. В выделении обобщенных патопсихологических синдромов самым важным был новый принцип полифакторности для патопсихологического описания и классификации расстройств психической деятельности.

Прогностическая ценность патопсихологического симптомокомплекса намного выше, чем отдельного признака психического расстройства. Это касается и диагностической значимости симптомокомплексов по сравнению с симптомами, и прогноза тех или иных форм поведения, включая криминальные. Оценка того или иного психического расстройства как криминогенного становится возможной, с нашей точки зрения, только на уровне симптомокомплексов, а не отдельных признаков. Низкий интеллект, например, сам по себе в отношении криминальности нейтрален. Криминогенным он становится в сочетании с высоким уровнем побуждений, расторможенностью влечений, эмоционально-волевыми расстройствами, нарушениями социального контроля.

Вместе с тем определение патопсихологического синдрома, модус его построения должны принципиально отличаться от медицинского (психиатрического) синдрома. Эти различия связаны с разницей в предмете патопсихологии и психиатрии (психопатологии). Психиатрический синдром конструируется как совокупность признаков болезни. Патопсихологический синдром включает в себя как признаки нарушений психической деятельности, так и индивидуально-типические признаки, присущие субъекту.

Под патопсихологическим синдромом мы понимаем сочетание признаков нарушений, сохранных сторон и индивидуальных особенностей психической деятельности (характерологических, памяти, эмоциональной сферы, установок, ориентаций и т. д.), объединенных психологическими механизмами функционирования личности. Предлагаемое понятие патопсихологического синдрома исходит из того, что он состоит из трех элементов, каждый из которых представляет собой отдельную группу признаков, т. е. проявлений определенных качеств, присущих индивиду. Поэтому можно сказать, что этот синдром отражает три группы явлений, объединенных, что исключительно важно, психологическими механизмами функционирования личности. Именно поэтому в криминологическом аспекте личность занимает ведущее место во взаимодействии всех названных групп, является системообразующим фактором. Вместе с тем каждый из трех элементов участвует в детерминации преступного поведения, внося в него, образно говоря, свою долю при определяющем влиянии личностных особенностей. Поэтому говорить о криминогенно значимых личностных чертах можно лишь с определенной степенью условности, помня при этом о нарушениях психики и ее сохранных сторонах.

Например, такие черты, как внушаемость или агрессивность, хотя и свойственны немалому числу преступников с психическими аномалиями, не являются специфическими только для них. Однако под влиянием имеющихся психических расстройств и нравственных установок, сформированных путем воспитания, они приобретают криминогенное значение. Иными словами, последнее усиливается в связи с психическими нарушениями: не случайно поводом для совершения преступных действий лицами с психическими аномалиями могут служить объективно ничтожные обстоятельства, на которые другие попросту не обращают внимания, принятие решений по сравнению со здоровыми значительно чаще происходит мгновенно, насильственные, например, поступки очень часто носят особенно разрушительный характер, многие из этих лиц легко вовлекаются в преступную деятельность и т. д.

Наш подход позволяет преодолеть узкоспециальный, психиатрический принцип систематики нарушений психической деятельности, работающий в основном на задачи дифференциальной диагностики и не прогностичный в отношении социальных аспектов психической патологии. Этот подход позволяет видеть в двух эпилептиках – князе Мышкине и Смердякове – совершенно разных людей, в том числе и в криминологическом плане, тогда как, с точки зрения психиатра, они ничем не отличаются.

Неудачи в попытках построения криминальной психопатологии у разных авторов связаны, с нашей точки зрения, со стремлением установить прямую связь между психиатрическими симптомами и синдромами, патологическими состояниями, психическими болезнями и криминальностью.

В одной из первых монографий, посвященной этому вопросу, написанной известным психиатром К. Бирнбаумом и вышедшей на русском языке в пересказе Л. И. Айхенвальда, криминальная психопатология определяется как наука о взаимоотношениях между психопатологией и преступлением, психопатологических основах, источниках и составных элементах преступных явлений[81]. В монографии детально рассматривается криминогенное значение отдельных психиатрических симптомов, симптомокомплексов, психопатологических типов. Психиатрическая модель преступности здесь получила достаточно серьезное обоснование. Вне рассмотрения остался лишь один серьезный вопрос, но, как нам кажется, именно он и ставит под сомнение всю предложенную криминальной психопатологией схему детерминации преступлений. Дело в том, что значительная часть лиц с психическими нарушениями при всех вариантах психической патологии не совершает преступных действий. Психиатрические симптомы и синдромы вне личностного, социального контекста не являются теми элементами, из которых можно строить прогностические модели преступного поведения.

В судебно-психиатрической практике описаны двое больных шизофренией с одинаковой симптоматикой: императивными галлюцинациями – «голосами», требовавшими убить членов семьи. Один из больных, выполнив «приказ», совершил убийство. Другой совершил самоубийство, оставив записку, в которой описал свое состояние и объяснил, что покончил с собой, чтобы не выполнять «приказа». Эти случаи можно интерпретировать так: в обоих наблюдениях именно психопатологическая симптоматика определила тяжкие общественно опасные действия, однако получившие разную направленность. Тем не менее как в этих, так и в других наблюдениях психопатологическая симптоматика не прямым образом влияла на поведение, а опосредовалась сохранными сторонами психики, установками и смысловыми образованиями личности.

Изучение мотивации поведения психопатических личностей показало, что мотивы психопатической самоактуализации, в которых сосредоточен основной мотивационный потенциал личностной дисгармонии при психопатиях и психопатоподобных состояниях, могут реализоваться в зависимости от социальных обстоятельств как в антисоциальных, так и в социально приемлемых формах. Истерический психопат может стать и известным мошенником, и одаренным артистом, паранойяльный – и клеветником-сутягой и несгибаемым борцом за справедливость, психопат возбудимого круга может стать хулиганом и убийцей, а может и проявить себя героем.

Прогнозирование социально приемлемого или антисоциального поведения лиц с психическими нарушениями может осуществляться только на основе комплексного, системного изучения факторов, детерминирующих преступные действия.

Сущностью общественно опасного деяния лиц с психическими нарушениями Ф. В. Кондратьев[82] считает интегративный результат неблагоприятного стечения социально-психологических, ситуационных обстоятельств и психопатологической симптоматики. Автор считает, что не может быть вообще социально опасных больных, а может быть социально опасным больной с тем или иным нозологическим диагнозом, когда сочетание его индивидуальных личностных особенностей с определенным синдромом (и его фабулой) в конкретных ситуационных обстоятельствах интегрируется в вектор социальной опасности. Вместо прямой связи между психопатологией и преступлением предлагается комплекс «синдром – личность – ситуация», который рассматривается как система, внутри которой могут формироваться детерминанты социально приемлемого или социально опасного поведения лиц с психическими нарушениями.

Безусловно, подход к проблеме противоправных действий лиц с психическими нарушениями, содержащийся в формуле «синдром – личность – ситуация», значительно усовершенствовал психиатрическую модель преступления. Тем не менее и в нем остается непреодоленным разрыв между психопатологией и личностью, психопатологией и сознательной регуляцией поведения, разрыв, характерный для психиатрического подхода.

Надо отметить, что формула «личность – ситуация» давно исследуется в советской криминологии. Так, В. Н. Кудрявцев пишет: «Реагируя на сложившуюся ситуацию, человек действует в соответствии с особенностями своего характера и взглядов. Именно здесь лежит узловой механизм совершения конкретного преступления. Непосредственным источником волевого акта, а следовательно, и самого преступления является взаимодействие конкретной жизненной ситуации и свойств личности. Человек поступает в соответствии со своим представлением о ситуации, с ее субъективным значением»[83]. Эта точка зрения на ситуацию в целом была поддержана многими отечественными криминологами[84]. Данная схема полностью применима, конечно, и к преступному поведению лиц с психическими аномалиями. Однако она, на наш взгляд, вызывает необходимость некоторых уточнений.

Совершенно справедливо, что, совершая преступление, человек всегда взаимодействует с окружающими его конкретными условиями, причем даже в тех случаях, когда они совершенно нейтральны. Но представляется неточным утверждение, что именно взаимодействие личности с ситуацией представляет собой источник волевого акта и, следовательно, самого преступления. По-видимому, таким источником является только личность, что особенно наглядно видно, когда ситуация отнюдь не провоцирует на совершение преступных действий. Она поэтому никогда не может быть причиной этих действий, хотя и может заключать в себе способствующие им условия. Нет сомнений в том, что каждая ситуация воспринимается субъектом в зависимости от его личностных особенностей и в этом состоит ее субъективное значение.

Патопсихологический синдром представляет собой неразрывную в реальности совокупность взаимосвязанных нарушений, сохранных сторон и индивидуально-типических особенностей психической деятельности личности. Можем ли мы получить полноценное представление о человеке, прогнозировать его поведение, в том числе криминальное, зная о нем лишь то, что он перенес черепно-мозговую травму, у него ухудшилась память, появились элементы конкретности мышления, отмечаются истощаемость и раздражительность? Патопсихологический синдром строится не путем добавления к психиатрическому портрету травматика сведений о его личности. Патопсихологический синдром представляет собой рисунок функционирования личности с учетом результирующего взаимодействия сложившихся внутренних условий. При этом для оценки криминогенности патопсихологического синдрома решающее значение будет иметь мотивационный потенциал тех или иных его составляющих (они могут быть и признаками болезни, и сохранными сторонами личности) в их отношении к социальному, интеллектуальному и волевому контролю поведения.

Преступное поведение лиц с психическими нарушениями может быть связано со стойкими сознательными антисоциальными установками, формирование которых опять-таки, в свою очередь, связано с определенным внутриличностным контекстом и историей жизни. Сохранные и нарушенные стороны психической деятельности в этих случаях найдут отражение в особенностях реализации преступных действий. Это будет проявляться в спланированных или ситуационно-импульсивных преступных действиях, в адекватности оценки сложившейся ситуации, находить отражение в субъективной оценке вероятности достижения преступной цели, в особенностях сокрытия следов преступления и способах ухода от ответственности, в адекватности прогноза всех возможных последствий своих действий, особой жестокости содеянного, отсутствии жалости и сопереживания. Рисунок преступного поведения психопатической личности, больного олигофренией, наркомана или больного шизофренией в этих случаях будет различным. Различия связаны со структурой патопсихологического синдрома. Принятие решения олигофрена отличается от принятия решения психопатической личности. В первом случае оно основывается на недостаточном осмыслении всех аспектов ситуации, неспособности к оперированию отвлеченными понятиями, нарушении прогноза отдаленных и ближайших последствий своих действий. Во втором – на стремлении к немедленному удовлетворению возникшей потребности, неадекватном ощущении вседозволенности и безнаказанности, изъятии из прогноза возможных последствий его отрицательных аспектов.

На другом полюсе континуума механизмов преступного поведения лиц с психическими нарушениями располагаются различные варианты отказов социального, интеллектуального и волевого контроля над поведением, детерминированным патологическими мотивами, личностной дисгармонией и другими психопатологическими детерминантами. В этих случаях ведущую роль играют не антисоциальные установки лиц с психическими нарушениями, а, например, повышенная возбудимость и нарушения волевого контроля в аффективно насыщенных ситуациях, повышенная привлекательность чужой вещи и нарушения способности к прогнозированию возможных последствий своих действий, сформировавшиеся в определенных условиях сверхсильные патологические мотивы-«суррогаты» и неспособность их контролировать в соответствии с социальными нормами, императивные галлюцинации и невозможность им противостоять.

Между этими двумя полюсами располагаются все известные нам варианты детерминации преступного поведения лиц с психическими нарушениями.

Глава II. Личность преступника с психическими аномалиями 1. Общая характеристика

Вопрос о личности преступника с психическими аномалиями давно привлекает внимание исследователей. Однако в подавляющем большинстве работ еще очень мало патопсихологических данных, а превалируют уголовно-правовые, социально-демографические и психопатологические их характеристики. С помощью подобных характеристик предпринимаются в основном попытки объяснить преступное поведение таких лиц, но объяснительные схемы обычно не выглядят убедительными как раз в силу явной недостаточности патопсихологической информации. Более того, некоторые объяснения страдают психиатризацией проблемы и даже биологизаторским подходом к ее решению. Типичными в этом плане следует признать, например, работы В. П. Емельянова, в которых отсутствует стремление проникнуть в психологию преступников с отклонениями в психике и детерминация их преступных действий сведена лишь к таким отклонениям.

Так, В. П. Емельянов пишет: «На практике неучет биологического фактора приводит к бесполезности воспитательных мероприятий в отношении психически неполноценных, совершивших преступления, поскольку шаблонными методами воспитательного воздействия пытаются исправить того, кто прежде всего нуждается в медицинском вмешательстве и чье поведение в значительной степени детерминировано аномалией психики»[85].

Изучение личности преступников с психическими аномалиями позволит установить удельный вес представителей отдельных нозологических групп среди них, связи между видами аномалий и видами преступного поведения, между возрастом правонарушителей и распространенностью, и видом патологии, влияние последней на занятость, наличие и уровень квалификации, семейное положение, рецидив преступлений и мелких правонарушений, совершение преступлений в группе и т. д. Однако, подобно тому как отсутствие специальности, семьи, постоянное употребление алкоголя и др. еще далеко не полностью объясняют причины совершения преступлений, так и учет психических аномалий еще не может дать удовлетворительный ответ на тот же вопрос. Дело не столько в том, чтобы учесть все эти факторы в комплексе. Из них нужно выделить и адекватно оценить тот, который играет системообразующую, ведущую роль. Сделать это без обращения к психологическим особенностям личности невозможно, а применительно к тем, у кого нарушена психика, всегда следует ориентироваться на те психологические черты, которые детерминированы этими нарушениями, в совокупности с теми, которые не затронуты ими.

В отечественной криминологии наиболее обстоятельно изучена личность психопатов и алкоголиков, несколько хуже – тех, у которых выявлены остаточные явления травм черепа, органические заболевания центральной нервной системы, а также олигофренов в степени дебильности. Это не случайно, поскольку именно они составляют основную массу преступников с психическими аномалиями. Представителей других нозологических единиц значительно меньше.

Особенно «повезло» психопатиям, криминологические аспекты которых изучались не только юристами, но и многими психиатрами. Вообще надо отметить, что ни в одном из своих разделов психиатрия не смыкается так тесно с психологией, социологией, юриспруденцией, как при изучении психопатий. Изучение уродств, аномалий личности вызвало необходимость определения личностной нормы, ее критериев и патологии в личности (П. Б. Ганнушкин, 1908; Ю. В. Канабих, 1913), стимулировало психологические исследования в этом направлении, создание различных типологий, классификаций нормальных и патологических личностей. В клинических работах появились детальные патопсихологические портреты аномальных личностей с оценкой их нравственных, моральных качеств, особенностей мотивации поведения.

Рассматривая историю изучения психопатий, можно заметить, что первоначальный интерес к проблеме во многом определялся запросами юридической практики. В отечественной литературе диагноз «психопатия», как считает О. В. Кербиков[86], впервые прозвучал в 90-х годах прошлого столетия в судебно-психиатрических экспертных заключениях В. X. Кандинского, И. М. Балинского и О. А. Чечотта, в монографии В. М. Бехтерева (1886 г.), посвященной судебно-психиатрической оценке психопатий. Поэтому не случайно уже в первых клинических описаниях аномалий личности, относимых в настоящее время к психопатиям, авторы обращали особое внимание на характерологические черты, которые могут иметь значение для формирования преступного поведения. Отмечались жестокость по отношению к людям и животным, эгоизм, отсутствие чувства сострадания, наклонность ко лжи и воровству, расстройства влечений.

В дальнейшее развитие представлений о повышенной криминогенности психопатий, связанной с врожденными свойствами личности, внесли свою лепту и психиатры, и криминологи. Эта точка зрения легко подкреплялась клинической и криминологической казуистикой, закреплялась в различных определениях и классификациях психопатических личностей.

По мнению О. В. Кербикова, под психопатиями следует понимать «патологические состояния, характеризующиеся дисгармоничностью психики, связанной главным образом с нарушениями в области эмоционально-волевой при относительной интактности интеллекта. О психопатии говорят как о патологическом варианте характера, от особенностей которого страдает сам больной и окружающие (К. Шнейдер). Психопатии отграничиваются на основании трех важнейших, обоснованных П. Б. Ганнушкиным критериев: выраженность патологических черт личности до степени, нарушающей адаптацию; тотальность психопатических особенностей, определяющих весь психический облик индивида; их относительная стабильность, малая обратимость»[87].

Такое понимание психопатий нас привлекает в первую очередь тем, что в нем отражены патопсихологические, в том числе социально-психологические, особенности личности. Необходимо отметить, что в определения психопатий наряду с клиническими характеристиками нередко включаются социальные оценочные категории, моралистические сентенции, что не может не способствовать расширению понятия этой аномалии и дальнейшей ее криминализации. Для многих зарубежных и отечественных авторов главным признаком психопатии являлась и является асоциальность, столкновение психопатических личностей с законом.

По мнению J. Lamontagne, психопатия является результатом неспособности усвоить определенное поведение, необходимое для нормальной жизни. Причины делинквентного поведения психопатических личностей он видит в «слабом потенциале социализации, экстравертированности, невротизме и импульсивности»[88].

Американская психиатрическая ассоциация (1960г.) определяет психопата как «личность, поведение которой преимущественно аморальное и антисоциальное, характеризующееся импульсивными, безответственными действиями, направленными на немедленное удовлетворение возникающих нарцистических интересов, без учета возможных последствий этих действий и без последующего чувства тревоги и вины»[89].

Конечно, как установлено многими исследователями, психопатия представляет собой существенный криминогенный фактор. Однако, если целиком принять точку зрения об особом сродстве психопатий и преступлений, остается непонятным, почему значительная часть психопатических личностей никогда не сталкивается с уголовным законом. Поэтому нам представляется обоснованной точка зрения Е. А. Попова, что отождествление психопатов и преступников совершенно недопустимо, так как преступное поведение психопатических личностей является следствием не психических аномалий, а социально-психологических, точнее, антисоциальных установок личности. Социальная установка личности может быть положительной или отрицательной при одних и тех же особенностях характера, и сама по себе установка не может служить основанием для оценки личности как психопатической или непсихопатической[90]. Психопатия не может быть результатом неспособности усвоить определенное поведение, соответствующее норме, напротив, неспособность такого усвоения является следствием психопатии.

Если признать значение личности в формировании индивидуального преступного поведения, то и патология личности также не может не находить отражение в особенностях совершения противоправных действий лиц с психическими аномалиями. У психопатических личностей имеется комплекс эмоциональных, волевых, интеллектуальных особенностей, благодаря которым внешние факторы среды могут облегчать совершение преступления. Психопатическая структура личности проявляется в легкости включения в криминальное поведение, выборе способа совершения преступления, поисках средства самозащиты и т. п.

Данные клинико-криминологического исследования дают возможность прийти к выводу, что психопатии и другие виды нервнопсихических расстройств могут нарушить социальную адаптацию индивида, способствовать совершению преступлений, а антиобщественный образ жизни в микросреде преступников и приобретение в этой связи вредных привычек, отчуждение от нормальных связей и отношений могут усугубить психические расстройства.

В связи с криминогенностью психопатий не могут не представлять интереса результаты осуществленного нами эмпирического изучения патопсихологических особенностей психопатов из числа преступников.

Самую большую группу среди обследованных составляли психопатические личности возбудимого круга – 45,6%. Они характеризовались прежде всего вспыльчивостью, раздражительностью, легким возникновением приступов гнева, ярости, аффективными разрядами по любому, даже незначительному поводу, периодически возникающими расстройствами настроения с преобладающей дисфорической его окраской (эксплозивный вариант). Многих из них отличали обидчивость, жестокость, угрюмость, склонность к накоплению отрицательных переживаний, злопамятность, злобнораздражительный фон настроения (эпилептоидный вариант).

Уровень интеллектуального развития в этой группе испытуемых был различным: от пограничной умственной отсталости до высокого интеллекта с достаточным запасом общих сведений и знаний, хорошей ориентацией в практических вопросах, осведомленностью в правовых нормах; немалую часть составили те, которые имели высшее, среднетехническое и среднее образование. Мышление возбудимых психопатов независимо от их интеллектуального уровня в значительной степени подвержено влиянию аффективных моментов. Это проявляется в аффективно окрашенном рассуждательстве, пристрастных оценках, «аффективной логике», искажении хода рассуждений, особенно в зоне личностно-значимых тем. При эпилептоидном варианте возбудимой психопатии отмечаются вязкость, обстоятельность мышления, застревание на темах, связанных с аффективно окрашенными переживаниями. Принятие решений в нейтральных ситуациях может происходить у этих лиц с учетом обстановки, прошлого опыта, в соответствии с интеллектульными способностями. В эмоциогенных, конфликтных ситуациях, спектр которых для психопатических личностей возбудимого круга чрезвычайно расширен, действия часто принимают импульсивный характер, прогноз их возможных последствий минимальный либо отсутствует совсем. Главной особенностью возбудимых психопатов является эксплозивно-брутальный («взрывчатый») модус реагирования на внешние препятствия, преграды, противодействие их притязаниям. 42% противоправных действий, совершенных ими, были направлены против личности (убийства, нанесение телесных повреждений, изнасилования). Корыстные и корыстнонасильственные преступления составляли в этой группе 35%, преступления против общественного порядка, включая хулиганские действия – 21%, иные – 2%.

Истерические психопаты (18,7%) отличались прежде всего специфической интрапсихической переработкой переживаний, формирующей внутренне пустую «оболочку личности», постоянно заполняемую новыми внешними впечатлениями и маскируемую с помощью разнообразных ухищрений. Из этого вытекали основные признаки истерической психопатии с эгоцентризмом, театральностью, демонстративностью, «жаждой признания», лживостью, склонностью к фантазированию, внушаемостью. Наряду с облигатными (основными) признаками, составляющими «ядро» истерической психопатии, у этих лиц отмечалась и факультативная симптоматика с эмоциональной неустойчивостью, обидчивостью, вспыльчивостью, возникновением сверхценных идей ипохондрического и сутяжного содержания.

Интеллектуальные проявления истерических психопатов характеризовались поверхностностью и отрывочностью знаний, маскируемыми в ряде случаев красочностью речи, необычайностью и экстравагантностью суждений и интересов. Среди них немало лиц с высшим, среднетехническим и средним образованием (55%), тогда как среди возбудимых их около 30%. Мышление истерических психопатов образное, с невысоким уровнем обобщений, незрелостью и поверхностностью суждений, преобладанием эгоцентрической трактовки событий, опорой на неожиданные признаки предметов и понятий, аффективными «соскальзываниями». Поведение определяется в основном ситуативными моментами, какое-либо планирование, реальное прогнозирование подменяется нереалистическими фантазиями, исключающими, в частности, отрицательное развитие событий. 58% преступных действий, совершенных истерическими психопатами, составляют преступления против государственного и личного имущества граждан, среди них большой процент приходится на мошеннические действия. Преступления, направленные против личности, включая сексуальные, составляют в этой группе 28%, против общественного порядка – 8, иные – 6%.

Психопатические личности тормозимого круга составляли 15%. Эта типологически весьма полиморфная группа, объединяемая на основании критериев, предложенных О. В. Кербиковым и Н. И. Фелинской (1965 г.), включает астенических, шизоидных и психастенических психопатов.

Астенические психопаты отличались общей «нервной слабостью», повышенной утомляемостью, робостью, чрезмерной чувствительностью и впечатлительностью, неуверенностью в себе, чувством собственной неполноценности, застенчивостью, слабохарактерностью.

Основной признак шизоидной психопатии – аутизм, проявляющийся в отгороженности, замкнутости этих лиц, погруженности в себя, высоком уровне рефлексии и интроверсии (ориентации на свои переживания). Шизоидных психопатов отличали повышенная чувствительность, ранимость, мимозоподобность (особенно при сензитивном варианте шизоидной психопатии), сочетающиеся с внешней холодностью, отчужденностью, недостаточностью эмпатии, сопереживания. Эмоциональные реакции часто носили парадоксальный, неожиданный для окружающих характер. Среди шизоидных психопатов выделялась группа экспансивных шизоидов – эмоционально холодных, настойчивых в достижении своих целей, с преобладанием стенического аффекта, сближающихся по психическому состоянию в ряде случаев с паранойяльной психопатией.

Главными чертами психастенических психопатов были неуверенность в правильности своих поступков и решений, постоянная готовность к реакциям тревоги, робость, нерешительность, застенчивость, трудность принятия самостоятельных решений, особенно в ситуациях неопределенности.

Наряду с облигатными чертами каждого из вариантов тормозимой психопатии у них наблюдалась факультативная симптоматика с эксплозивными, истерическими формами реагирования.

По уровню интеллектуального развития это более однородная группа, чем группа возбудимых. Формальнее показатели интеллекта были средними и высокими. Половина испытуемых имела высшее, среднетехническое и среднее образование. Лиц с начальным образованием в группе тормозимых психопатических личностей нами не обнаружено. Группу тормозимых психопатов в целом отличало своеобразие мышления с трудностью выделения существенного, главного, использованием латентных, так называемых маловероятных признаков предметов и понятий (особенно в группе шизоидных психопатических личностей), склонность к рассуждательству, которое иногда принимало отвлеченный, псевдоабстрактный характер. Принятие решений сопровождалось длительным обдумыванием сложившейся ситуации и своих действий, перебором возможных вариантов, при этом часто чем длительнее и основательнее было обдумывание, тем более нелепым с житейской точки зрения оказывался избранный вариант поведения. В наибольшей степени страдал прогноз развития событий, возможных последствий своих действий. 35% противоправных действий в группе тормозимых были направлены против общественного порядка, половину из них составляли различные «уходы» – уклонения от общественно полезного труда, нарушение паспортных правил, дезертирство и т. д. Преступления против личности составляли 30%, при этом насильственные преступные действия отличались тяжестью содеянного по сравнению с другими группами, а сексуальные преступления в основном носили перверзный характер. Преступления против социалистической и личной собственности составляли 29%, иные – 6%.

Большую группу (16,4%) составляли неустойчивые психопаты. Основными их признаками были неорганизованность, легкомыслие, безволие, внушаемость, непереносимость какой-либо внешней регламентации их образа жизни, неспособность к целеустремленной деятельности, жажда новых впечатлений и развлечений. Поведение неустойчивых психопатов носит преимущественно ситуационный характер, они живут одним днем, не имеют каких-либо отдаленных планов, не задумываются о будущем. «Люди среды», они и преступления совершают преимущественно в группе. Интеллектуальные способности в этой группе испытуемых были различными: 38% из них имели высшее, среднетехническое и среднее образование. Социальная их судьба независимо от интеллектуального уровня и образования во многом зависит от внешних воздействий и обстоятельств. При неблагоприятных условиях, даже при наличии высшего образования, они не удерживаются на достигнутом уровне, меняют места работы, дрейфуя в сторону неквалифицированных профессий. Психопатические личности неустойчивого круга совершали преимущественно корыстные преступления (71%), преступления против общественного порядка составляли 12% (три четверти из них – бродяжничество, тунеядство и нарушение паспортных правил). Преступления против личности составляли 8%, иные – 9%.

Паранойяльные психопаты, в том числе лица с паранойяльным развитием личности, составляли на изученном материале 2,5% случаев. Для них были характерны ригидность аффекта и мышления, застреваемость на определенных идеях и представлениях, эмоциональная напряженность переживаний, нетерпимость к субъективно трактуемой несправедливости, односторонность, узость интересов и увлечений, склонность к формированию неккоригируемых, логически неправильных умозаключений, нетерпимость к противодействию. Аффективная ригидность способствовала не только застреванию на отрицательно окрашенных переживаниях, враждебности к определенным лицам, но и длительному переживанию собственных успехов и достижений. Поэтому этих лиц отличали повышенная самооценка, неадекватно завышенный уровень притязаний. Эгоцентрические притязания, не находящие отклика у окружающих, способствовали постоянному переживанию несправедливости, эти лица отличались повышенной обидчивостью, подозрительностью. Лицам с паранойяльным развитием (сутяжным, ипохондрическим) были свойственны охваченность доминирующими переживаниями, некорригируемость сформировавшихся сверхценных и бредовых идей и представлений. Интеллектуальный уровень испытуемых этой группы был выше, чем в других группах психопатических личностей. Противоправные действия в 64% были направлены против общественного порядка, в 27% – против личности и носили тяжкий насильственный характер, иные противоправные действия составляли 9%.

В 1,5% случаев, когда психопатическая структура личности состояла из разнородных психопатических проявлений, они были отнесены к так называемой мозаичной психопатии.

Рассмотрим психопатические особенности преступников-алкоголиков. Эта категория неоднократно привлекала внимание юристов, поскольку связь алкоголизма и преступности сейчас ни у кого не вызывает сомнений. Другое дело, что криминологическая оценка этой связи может быть различной. Между тем влияние алкоголизма на преступное поведение в советской криминологии, собственно говоря, не исследовалось, если иметь в виду содержательные отношения между этими явлениями через психологические черты алкоголика. Патопсихологическая эмпирическая информация о преступниках-алкоголиках отсутствует, а поэтому нет и ее теоретической интерпретации. Есть лишь самые общие рассуждения на данную тему, нисколько ее не раскрывающие.

Характерным в этом отношении является следующее положение: «Если пьянство выступает условием, способствующим проявлению вовне и объективированию в преступном поведении антиобщественных нравов и привычек, то алкоголизм уже оказывается одной из причин преступлений. Направленность на систематическое употребление спиртных напитков морально разложившейся личности алкоголика становится его главной ценностной ориентацией. Для ее удовлетворения алкоголик готов на совершение корыстных преступлений. Алкоголизм выступает причиной агрессивности, грубости и цинизма, порождающих насильственные и хулиганские преступления»[91].

Можно полагать, что явно недостаточная изученность проблем личности преступников-алкоголиков является одной из главных причин неэффективного предупреждения преступлений с их стороны, высокого уровня рецидива преступного поведения среди них.

Патопсихологические исследования на стыке психологии и психиатрии, как отмечает Б. С. Братусь, шли главным образом по линии изучения личностного (мотивационного) компонента в структуре мышления, памяти, восприятия. Эти работы имели большое значение для общей психологии и психиатрии. С одной стороны, были получены экспериментальные данные, которые доказывали, что рассмотрение всех психических процессов должно включать и изучение личности. С другой стороны, эти исследования преодолевали до сих пор существующие в психиатрии и идущие от старой ассоциативной психологии взгляды на психику как на набор, конгломерат функций. Они убедительно показали, что мышление, память, восприятие не «уменьшаются» во время болезни, но происходит сложный процесс их изменения как различных форм психической деятельности. Другой особенностью патопсихологических работ является преимущественная направленность на изучение уже сложившихся выраженных психических нарушений. Остается, однако, малоисследованным сам процесс деградации, приводящий к патологическим изменениям психики. Между тем подобный анализ отвечал бы одному из основных принципов отечественной психологии, согласно которому к психологическим явлениям нельзя подходить как к «готовым» формам. Чтобы понять их природу, их следует изучать в становлении, в развитии. Генетический подход может не только более полно раскрыть природу аномальной личности, но и дать ценный материал для решения некоторых теоретических вопросов общей психологии[92].

Такой подход необходим и в криминологических исследованиях, поскольку по мере алкоголизации постоянно изменяются конкретные формы противоправного поведения, образ жизни правонарушителей, их связи, общения, статусы. Очень важно отметить, что мотивы преступного поведения алкоголиков (как, впрочем, и всех других преступников) не могут быть познаны, если личность не анализируется в развитии, динамике, в аспекте индивидуальной жизни, начиная с первых этапов социализации. Поэтому столь важен принцип криминогенетического исследования, методология которого сейчас активно разрабатывается[93].

Одна из самых распространенных тем при исследовании алкоголизма – распад, деградация личности алкоголика, что особенно актуально для криминологической теории и практики. Однако некоторые суждения в этой области опираются на то, что возникает качественно иная личность, с чем трудно согласиться. Наши наблюдения показывают, что под влиянием болезненного злоупотребления спиртными напитками новая личность не формируется. Это влияние, образно говоря, накладывается на личность преморбидного, «доболезненного» периода, развиваются, обостряются или, напротив, разрушаются, блокируются те ее черты и особенности, которые у нее существовали ранее. Начинается их новое движение, но на основе того, чем уже «обладал» человек, тем более что алкоголизация – длительный процесс.

Сходных позиций придерживаются многие психиатры. Так, Е. М. Холодковская применительно к алкоголикам с церебральным атеросклерозом пишет: «Присущие хроническому алкоголизму черты, выражающиеся в легковесном, поверхностном характере суждений, эмоциональном снижении, благодушии, в соединении с симптомами церебрального атеросклероза (раздражительности, ухудшения памяти, слабодушия и т.д.), могут создавать ложное впечатление глубоких изменений личности, что не подтверждается тщательным обследованием испытуемых. Особенно сложные в этом отношении картины могут возникать у лиц с вазососудистыми нарушениями. Выраженные расстройства памяти, забывчивость, безынициативность в сочетании с алкогольной деградацией бывают очень похожи на корсаковский психоз. Однако стационарное наблюдение вскрывает у них правильную ориентировку и наряду с внешней вялостью, апатичностью заинтересованность в личных, конкретных делах»[94].

В. Г. Козюля и В. К. Очнев, обследовавшие большую группу правонарушителей-алкоголиков, отмечают, что в начальной стадии алкоголизма у некоторых из них преобладает повышенная возбудимость, несдержанность, нетерпеливость, придирчивость, нерезко выраженная утомляемость со снижением работоспособности. У других выявляются легкие депрессивные нарушения настроения. Во второй, развернутой стадии алкоголизма со всей отчетливостью формируется так называемый алкогольный характер, усиливается аффективная окраска всех переживаний со склонностью к полярным аффектам. Характерны повышенная эмоциональная откликаемость и зависимость настроения от внешних влияний. Особенности усиленной аффективности, повышенная внушаемость с легко возникающими реакциями оппозиции, лживость с подкупающей непосредственностью в манере общения, нередко чрезмерная моторика и вообще повышенная живость позволяют сближать черты алкогольного характера с особенностями детской и подростковой психики.

В последней, конечной стадии алкоголизма усиливаются прежние и появляются новые личностные изменения. Аффективные и волевые расстройства приобретают все более брутальные формы (грубость, злобность, агрессивность и цинизм), либо преобладают состояния вялости, апатии, тупой эйфории, беспечности и сниженно-слезливого настроения. Резкое обеднение личности проявляется в стирании прежних характерологических черт, в том числе и приобретенных психопатоподобных изменений.

По данным тех же авторов, среди аномалий психики у правонарушителей-алкоголиков значительное место занимают расстройства, возникающие вследствие черепно-мозговых травм. Практически у 50–60% из этих правонарушителей обнаруживаются в анамнезе травмы головы различной степени выраженности. Их последствия в основном проявляются различными формами астении (психической слабости), психопатоподобными изменениями личности, явлениями посттравматической энцефалопатии. Эти изменения психики могут сочетаться с другими видами психических аномалий (психопатия, олигофрения и т.д.), образуя сложные по своим клиническим проявлениям симптомокомплексы и изменения характера. Из всего многообразия посттравматических изменений психики наибольшее значение в плане криминогенности имеют психопатоподобные расстройства (травматическая энцефалопатия с эйфорией и некоторым снижением критики или с эксплозивностью)[95].

Для целей криминологического исследования следует особо выделить такие черты алкоголиков, отмеченные многими авторами, как подозрительность, недоверчивость, повышенная мнительность, необоснованная ревность, готовность к болезненной фиксации ошибочных утверждений. Эти патопсихологические особенности лежат в основе многих насильственных преступных действий.

Спецификой отличается женский алкоголизм. Наблюдения показывают, что он развивается по преимуществу у лиц с узким кругом интересов, ограниченными семейно-бытовыми связями. Не случайно женщин-алкоголиков часто можно встретить среди бродяг. Вообще же динамика течения алкоголизма у женщин оказывается более злокачественной, с быстрым развитием морально-этической деградации, резким сужением круга интересов, огрублением, утратой черт женственности в сочетании с циничностью, угасанием родственных привязанностей, интеллектуальным снижением, патологической лживостью[96]. Изучение многократно судимых женщин, страдающих алкоголизмом, показывает, что многие из них не знают, где находятся их дети, живы ли их родители, не имеют планов на будущее. Их успешная ресоциализация чрезвычайно трудна, а в некоторых случаях попросту невозможна.

В. Г. Козюля и В. К. Очнев обследовали правонарушителей и с другими психическими аномалиями (психопатией, остаточными явлениями черепно-мозговых травм и т. д.) с помощью методики многостороннего исследования личности (ММИЛ) и клинико-психиатрических методов, включающих изучение анамнеза, объективной медицинской документации и психофизиологического состояния. Все обследуемые по поведенческим характеристикам были разделены на две группы. В первую группу вошли лица, отличающиеся внешней пассивностью, безынициативностью, бездеятельностью и подчиняемостью, а во вторую – те, кто проявлял достаточную активность, в том числе в организации неформальных групп с антиобщественным поведением и объединением вокруг себя других правонарушителей, склонных к подчинению.

Изучение позволило установить, что среди всех обследованных можно выделить лиц с преобладанием астенических или стенических особенностей. У первых из них обнаружены такие черты, как неуверенность, повышенная обидчивость, ранимость, эмоциональная лабильность (быстрая смена хорошего и плохого настроения), сниженная сопротивляемость отрицательным ситуационным воздействиям в сочетании с выраженными признаками общей дезадаптации. Психологическое изучение второй группы показало, что им свойственно открытое пренебрежение к социальным нормам, игнорирование правил поведения, реакции протеста. У них не возникают переживания о совершенных неблаговидных поступках, снижены, а порой отсутствуют способности к эмоциональному отклику, повышенные же самооценка и активность помогают сплачивать вокруг себя группы.

В клиническом отношении первая группа представляет собой довольно сложный конгломерат психических отклонений, явившихся следствием воздействия на центральную нервную систему многочисленных вредоносных факторов (черепно-мозговые травмы, инфекционные заболевания, хронический алкоголизм). Негативно действовал на них и сам образ жизни, включающий систематическое пьянство, чередующиеся правонарушения, часто бездомное существование и т. п. При более длительном клинико-психиатрическом рассмотрении все обнаруженные психические отклонения можно расценивать как психопатоподобные расстройства, т. е. личностные психические изменения, сходные с таковыми у психопатических личностей. У некоторых обнаруживалось и интеллектуальное снижение.

У лиц с астеническими особенностями указанные отклонения органического происхождения характеризовались психической раздражительностью, сочетающейся с быстрой психической и физической истощаемостью. Вспышки раздражения в результате психотравмирующих воздействий, как правило, носят непродолжительный характер и быстро заканчиваются раскаянием и сожалением по поводу случившегося. Психическая утомляемость почти всегда сочетается с физической слабостью и неспособностью переносить даже обычные физические нагрузки. Отмечается нерешительность, легко возникают различные тревожные опасения и реакции слабодушия с проявлением обидчивости и слезливости. У таких лиц часты и расстройства вегетососудистого характера (головокружения, рассеянность, забывчивость, головные боли, бессонница и др.).

Вышеописанные состояния связаны с внешними воздействиями. Перепады барометрического давления при изменениях погоды, жара, психотравмирующие и другие моменты изменяют их состояние, усиливают указанные симптомы, приводя к нарушению адаптации. Об этом свидетельствовали и данные психологического обследования, указывающие на наличие признаков дезадаптации. Последние выражаются в состоянии декомпенсации – срыве, «поломке» приобретенных в течение жизни защитно-компенсирующих функций, обеспечивающих временное уравновешивание между личностью с астеническими особенностями и средой, и перестающих выполнять эту роль, – или в психогенных реакциях. В одних случаях дезадаптация и как следствие возникающая декомпенсация объяснялись переменой окружающей обстановки, в других – истощением имеющихся психофизических ресурсов личности в процессе взаимодействия со средой, в-третьих – нарушением сформировавшегося стереотипа поведения.

В 70% случаев под влиянием психотравмирующих обстоятельств признаки декомпенсации достигали степени психопатологических расстройств и перерастали в реактивные состояния с преобладанием в клинической картине депрессий, вялости, апатии, суицидальных мыслей. Внешне это проявлялось в уединении, нежелании общаться с окружающими, двигательной заторможенности, склонности к слезливости и высказываниям о бесперспективности дальнейшего существования. Такие лица становились вялыми, замедленными в движениях, апатичными, они избегали общения с окружающими, уклонялись от участия в трудовых процессах или работали крайне непроизводительно.

В. Г. Козюля и В. К. Очнев отмечают, что при клинико-психиатрическом обследовании лиц с наличием ряда стенических особенностей (в рамках первой группы) были выявлены психические расстройства несколько иного содержания. В их основе также лежали сложные психические изменения травматического поражения центральной нервной системы, нередко сочетающиеся с последствиями хронического алкоголизма.

Однако обнаруженные психопатоподобные расстройства чаще всего определялись взрывчатостью, нередко в совокупности с истерическими проявлениями. Эти особенности также способствуют дезадаптации личности.

Клиническая картина характеризовалась выраженной возбудимостью и несдержанностью, готовностью к бурному реагированию с возможной агрессивностью. При сочетании с истерическими проявлениями в структуре вышеуказанных расстройств проявлялось стремление к оригинальности, превосходству, признанию со стороны окружающих и желание казаться больше, чем есть на самом деле. Но все это оказывалось не более чем фасадом, за которым скрывалась свойственная травматическому поражению центральной нервной системы астения с характерной повышенной утомляемостью и истощаемостью. Последняя, приводя к дезадаптации, оказывала заметное влияние на поведение таких лиц. Личностные реакции, как правило, были кратковременными, эмоциональный заряд быстро истощался и сменялся нерезко выраженными депрессивными расстройствами с подавленностью, унынием, слезливостью, повышенной обидчивостью, опасениями за свое здоровье. Вообще они отличались конфликтностью, неуживчивостью и вместе с тем внушаемостью и невозможностью к длительному волевому напряжению[97].

Своеобразное поведение лиц с нарушениями адаптации нередко воспринимается окружающими как непонятное и странное и служит основанием для насмешек и обидных высказываний в их адрес. При этом безропотность, боязливость и подчиняемость, фиксация на своих внутренних переживаниях или внешне немотивированная раздражительность, вспыльчивость используются некоторыми лицами с отрицательной направленностью поведения в целях подчинения их своему влиянию, что способствует совершению ими правонарушений в составе группы. Не менее важным является и то, что астенические личности при наличии дезадаптации обнаруживают способность к накоплению различных психотравмирующих переживаний и изменению свойственных им подчиняемости, повышенной ранимости, восприимчивости и недостаточной инициативности в черты повышенной возбудимости, злобной раздражительности и внешне немотивированной агрессивности. Последние являются нередко пусковыми моментами в механизме противоправных действий этих лиц, которые иногда могут быть направлены не на объект притеснения, а на случайных людей.

Среди лиц с аномалиями психики велика доля тех, кто совершил преступления в состоянии алкогольного опьянения. Так, проведенное нами изучение показало, что половина (52%) психопатических личностей совершили противоправные действия в состоянии алкогольного опьянения. Наибольший процент пьяных (в разной степени опьянения) на момент совершения преступления был среди возбудимых (66%), наименьший – среди паранойяльных, шизоидных, мозаичных психопатов. Процент находившихся в состоянии опьянения при совершении преступления менялся и в зависимости от характера преступных действий: максимальным он был у психопатических личностей при совершении особо тяжких убийств (85%), наименьшим – при совершении мошеннических действий.

Остановимся на патопсихологических особенностях преступников-олигофренов, напомнив, что из числа насильственных преступлений ими чаще всего совершаются изнасилования и хулиганские действия, а корыстных – мелкие кражи. Многие из них легко подчиняемы, внушаемы и поэтому нередко выступают в качестве исполнителей преступлений.

Для объяснения преступного поведения подобных лиц необходимо учитывать, что их мышление характеризуется такой особенностью, как конкретность, которая выражается в том, что они устанавливают связи между явлениями действительности по формальным признакам и, как правило, неспособны к абстрактному мышлению. Ими в основном усваиваются и используются понятия, имеющие конкретно-предметное значение. Такие мыслительные операции, как анализ, синтез и обобщение, а также вероятностное прогнозирование, для них труднодоступны. Поэтому они очень плохо, односторонне усваивают содержание социальных, нравственных норм, регулирующих отношения между людьми. Это затрудняет адаптацию олигофренов, приводит к конфликтам со средой, которые они обычно разрешают с помощью самых «простых» и приводящих к мгновенному результату средств, например, насилия. К тому же в связи с нарушениями мыслительных процессов они не всегда способны адекватно оценить складывающиеся ситуации и предвидеть последствия своих поступков.

Память олигофренов недостаточна как для запоминания, так и для воспроизведения. В связи с этим они редко строят свое поведение с опорой на прошлый опыт, который плохо усваивают и который обычно состоит из конкретных знаний примитивно-бытового характера. В этом, как представляется, можно видеть одну из главных причин их рецидивного преступного поведения, повторных нарушений режима в период отбывания наказания в местах лишения свободы.

Интеллектуальное снижение, находящее, в частности, выражение в скудном запасе знаний, дефектах речи, манере вести себя, внешнем облике и т. д., существенно ограничивает социально-психологические контакты олигофренов, нередко вызывая их озлобление и замкнутость. У них формируется аутичность (уход в себя) как способ психологической защиты, параноидальные ригидные установки, при которых окружающий мир воспринимается как непонятный и даже враждебный. Эти установки имеют под собой реальные основания вследствие отношения к ним окружающих, особенно в подростковом возрасте. Между тем аутизация у олигофренов имеет свою специфику. Это не просто уход в себя, как в других случаях, а бессознательное формирование дистанции между собой и средой. Но последняя для них обладает большой мотивирующей силой, и поведение поэтому приобретает полевой характер, т. е. в значительной мере управляется внешними воздействиями. Это существенное противоречие, конечно, не осмысливается олигофренами, но весьма затрудняет усвоение и аккумуляцию социального опыта, подавляет его регулирующие функции, способствует нарушениям интеллектуального и волевого самоконтроля, а также, что очень важно, детерминирует конфликты с внешним миром.

В структуре олигофренического дефекта нужно учитывать не только глубину интеллектуальных нарушений, но и всей личности в целом, особенно тип эмоционально-волевых и характерологических расстройств, имеющих большое значение в криминальном поведении олигофренов и их социальной дезадаптации.

В литературе предлагаются различные типологии олигофренов. Из них мы выделим типологию А. А. Чуркина, поскольку она построена на материалах судебно-психиатрического экспертного изучения олигофренов, совершивших общественно опасные действия, и в зависимости от преобладающих эмоционально-волевых и характерологических расстройств. Из числа приводимых им типов рассмотрим два: дисфорический и психопатоподобный, так как представители первого из них составляют в выборке 25%, а второго – 39%, т. е. значительное большинство среди тех, кто прошел судебно-психиатрическую экспертизу.

А. А. Чуркин отмечает, что для олигофренов дисфорического типа наряду с интеллектуальным дефектом характерными являются частые колебания настроения, легкая возбудимость, расторможенность, импульсивность. В некоторых случаях – импульсивные влечения с расторможенностью (гиперсексуальность, дромомания (стремление к бродяжничеству), повышенный аппетит и т. п.). Под дисфориями следует понимать преимущественно спонтанно возникающие, относительно кратковременные расстройства настроения, чаще тоскливо-злобной окраски, нередко сочетающиеся на высоте приступа с состоянием неясного сознания. Указанные расстройства настроения внешне не мотивированы и сочетаются с повышенной возбудимостью, невыносливостью к сильным раздражителям, недостаточно ясным восприятием окружающего и чувством страха.

Среди умственно отсталых лиц психопатодобного типа с асоциальными тенденциями наиболее часто встречаются два основных варианта олигофренического дефекта: истеро-возбудимый и астено-дистимический. Среди патопсихологических особенностей представителей первого А. А. Чуркин отмечает грубость, резкость, недифференцированность аффектов, порой неадекватных вызвавшей их причине. Эти лица повышенно обидчивы, эгоистичны, несколько вязки и назойливы, настроение их лабильно. Состояния аффекта протекают со злобой, негодованием, яростью, сопровождаются демонстративными угрозами окружающим, кратковременным двигательным возбуждением, утрированной примитивной мимикой. Они слабо учитывают ситуативные факторы. При более легких степенях олигофрении в поведении зачастую прослеживаются элементы произвольности, самопопустительства, учет возможной безнаказанности. Кроме того, лица рассматриваемой группы склонны в сложных конфликтных ситуациях к реактивным состояниям.

При астенодистимическом варианте типичны недифференцированные формы поведения с явлениями робости, смущения, нерешительности, пугливости, страха, непереносимости сильных раздражителей, растерянности в непривычных ситуациях, тоски, подавленности. На фоне общей торпидности (заторможенности) у ряда лиц этой группы наблюдаются периодические маломотивированные состояния возбуждения, протекающие по типу бурных аффективных разрядов, настоящего исступления, примитивной ярости с бурным моторным разрядом и разрушительными, агрессивными тенденциями. Доминирующие у них в мотивационной сфере элементарные потребности (гедонистической направленности) не могут реализоваться из-за различных препятствий, что способствует усилению аффективно-отрицательных переживаний и реакций активного и пассивного протеста, принимающих зачастую антиобщественный характер (кражи, бродяжничество, пьянство и т.д.)[98]

2. Тревожность

В качестве одной из объяснительных схем причин преступного поведения может быть предложена идея о том, что оно детерминируется неблагоприятными условиями формирования и развития личности в детстве в родительской семье. Они в основном заключаются в психической депривации ребенка, его эмоциональном отвергании матерью и отцом. В дальнейшем это приводит к возникновению необратимых психологических особенностей: общей неуверенности индивида в жизни, ощущении неопределенности своих социальных статусов, тревожных ожиданий негативного, даже разрушительного воздействия среды[99]. По мнению Е. Г. Самовичева, отвергание создает у ребенка психологическое образование – полностью не осознаваемый страх смерти. Это не клинический симптом, его очень редко можно наблюдать в форме прямого, открытого высказывания преступника. Страх смерти связан с наиболее глубоким онтологическим основанием бытия индивида – чувства, права и уверенности в существовании, своей самоидентичности, автономии «Я» от «не-Я»[100].

Можно высказать следующую гипотезу: на самом высшем уровне тревожности вызывается страх смерти, который преодолевается, компенсируется путем агрессивных действий, носящих характер защиты от внешней агрессии[101]. В этом, на наш взгляд, состоит личностный смысл большинства насильственных преступлений. Не составляет исключения и значительная часть изнасилований, мотивация которых также может заключаться в утверждении себя как биологического существа. Все это, образно говоря, охрана своего биологического бытия. На низшем же уровне тревожность порождает общую неуверенность человека в своем социальном существовании, месте в жизни, в своей социальной определенности, ощущение угрозы ему. Совершение корыстных преступлений путем реального приобретения материальных благ позволяет снять, но часто лишь временно, как и в первом случае, названные фундаментальные, имманентные состояния и психотравмирующие переживания[102]. Можно сказать, что в этом заключается охрана своего социального бытия. Если в первом случае тревожность осознается весьма редко, то во втором – несколько чаще. Действительность, конечно, не столь однолинейна. Убийства, телесные повреждения, изнасилования, хулиганские действия могут совершаться и для защиты своего социального существования, преодоления связанных с ним неуверенности и беспокойства, например, в случаях оскорбления, унижения человеческого достоинства. При этом важно не то, что унижения и оскорбления в действительности имели место, главное, что они субъективно воспринимаются таковыми. Возможны и другие варианты сочетаний, когда, например, убийства совершаются ради приобретения материальных благ. В целом же социальные и биологические аспекты защиты теснейшим образом переплетаются и взаимодействуют друг с другом.

Таким образом, охрана, защита, подтверждение собственного бытия – биологического и социального – представляют, как можно полагать, личностный смысл большинства преступлений и это можно рассматривать в качестве гипотезы о причинах преступности в целом. Биологические особенности отдельных людей могут предрасполагать к повышенной тревожности, но это отнюдь не означает фатальности преступного поведения, поскольку ее неблагоприятные последствия вполне можно «снять» надлежащим воспитанием. Следовательно, ненадлежащее, неправильное воспитание, прежде всего эмоциональное отвергание родителями ребенка, и есть основная причина криминогенного проявления тревожности. Иными словами, такого рода проявления не биологического, а главным образом социального происхождения, поскольку заключаются в социальных условиях формирования личности. Именно эти обстоятельства объясняют, почему не совершают преступлений те лица, которые также могли испытывать страх смерти и неуверенность.

Однако, как показывают эмпирические данные, полученные в результате многочисленных криминологических исследований (они приводятся в работах, на которые мы здесь ссылаемся), именно среди преступников значительно больше тех, кто был отвергнут в детстве родителями, и тех, кто отличается высоким уровнем тревожности. Данные обстоятельства позволяют думать, что если человек был отвергнут родителями в детстве, тем самым начинается его дезадаптивное существование, закрепляются соответствующие отношения к среде, людям, обществу. Нравственное воспитание, во всяком случае в нынешнем его виде, является неэффективным именно потому, что оно, в частности, не в состоянии преодолеть страх смерти и тревожность.

В настоящей работе мы не будем подробно исследовать названные общетеоретические проблемы криминологии, имеющие, кстати говоря, прямое отношение к человеческому поведению вообще. Наша задача здесь уже – показать, что тревожность у преступников с психическим аномалиями выражена сильнее, чем у здоровых, в первую очередь потому, что они, как мы попытаемся доказать ниже, более дезадаптированы.

Несомненно, что выраженность тревожности у них связана и с самими психическими расстройствами, но очевидна ее обусловленность и эмоциональной депривацией в детстве. В целом же приведенные теоретические соображения о природе преступного поведения мы будем использовать в качестве важной исходной концепции.

В советской психологии тревожность определяется как «индивидуальная психологическая особенность, состоящая в повышенной склонности испытывать беспокойство в самых различных жизненных ситуациях, в том числе и таких, общественные характеристики которых к этому не располагают»[103]. Это «один из основных параметров индивидуальных различий. Тревожность обычно повышена при нервно-психических и тяжелых соматических заболеваниях, а также у здоровых людей, переживающих последствия психотравмы, у многих групп с отклоняющимся поведением. В целом тревожность является проявлением субъективного неблагополучия личности. Современные исследования тревожности направлены на различение ситуативной тревожности, связанной с конкретной внешней ситуацией, и личностной, являющейся стабильным свойством личности, а также на разработку методов анализа тревожности как результата взаимодействий и ее окружения»[104].

Тревога – эмоциональное состояние, возникающее в ситуациях неопределенной опасности и проявляющееся в ожидании неблагополучного развития событий. В отличие от страха как реакции на конкретную угрозу тревожность представляет собой генерализованный, диффузный или беспредметный страх. Она часто бывает обусловлена неосознаваемостью источника опасности. Тревожность не только предупреждает субъекта о возможной опасности, но и побуждает к поиску и конкретизации этой опасности, к активному исследованию окружающей действительности с установкой определить угрожающий предмет. Она может проявляться как ощущение беспомощности, неуверенности в себе, бессилия перед внешними факторами, преувеличение их могущества и угрожающего характера. Поведенческие проявления тревоги заключаются в общей дезорганизации деятельности, нарушающей ее направленность и продуктивность. Тревога как механизм развития неврозов, формирующаяся на основе внутренних противоречий в развитии и строении психики человека (например, из-за завышенного уровня притязаний, недостаточной нравственной обоснованности мотивов и т.п.), может привести к неадекватному убеждению о существовании для личности угрозы со стороны других людей, собственного тела, собственных действий и др.[105]

Результаты изучения тревожности зарубежными исследователями во многом совпадают с выводами отечественной психологии. Так, X. Хекхаузен приводит следующие соображения Спилбергера: «…состояние тревожности (Т-состояния) характеризуется объективными, сознательно воспринимаемыми ощущениями угрозы или напряжения, сопровождаемыми или связанными с активацией или возбуждением автономной нервной системы. Тревожность как черта личности (Т-свойство), по-видимому, означает мотив или приобретенную поведенческую диспозицию, которая предрасполагает индивида к восприятию широкого круга объективно безопасных обстоятельств как содержащих угрозу, побуждая реагировать на них Т-состояниями, интенсивность которых не соответствует величине объективной опасности»[106]. В приведенном высказывании наше внимание привлекает тот момент, что тревожность как свойство личности может выступать в качестве мотива. По-видимому, она становится мотивом тогда, когда вызывает необходимость защиты от людей или явлений, субъективно воспринимаемых как угрожающие или деструктивные. Искаженное восприятие реальности особенно характерно, как мы попытаемся показать ниже, для лиц с психическими аномалиями именно в силу этих аномалий.

X. Хекхаузен, обобщая данные ряда исследований, приводит сведения, весьма любопытные с криминологических позиций: «…в ситуациях, которые вызывают боль или таят какую-либо иную физическую угрозу, индивиды с высокой Т-диспозицией не имеют никакого более выраженного Т-состояния по сравнению с обладающими менее высокой Т-диспозицией. Этого нельзя сказать про ситуации общения, когда другие ставят под сомнение самоуважение или авторитет индивида… Будут ли индивиды, отличающиеся друг от друга своими Т-диспозициями, отличаться также по интенсивности или экстенсивности Т-состояния, зависит от того, насколько данная ситуация воспринимается индивидом как содержащая угрозу, что, в свою очередь, существенно зависит от его прошлого опыта»[107].

Исследование тревожности у преступников, осуществленное В. В. Кулиничем с помощью методики Спилбергера, показало различное ее содержание в разных группах. Оказалось, что у воров тревожность носит, так сказать, ровный характер. Это позволяет многим из них постоянно чувствовать опасность, быть готовым к ней, что субъективно необходимо для «успешного» совершения краж в тайне от окружающих. В отличие от них у убийц тревожность носит характер вспышек, скачкообразна, актуализируясь в определенных, обычно травмирующих ситуациях, что часто приводит к дезорганизации поведения, игнорированию внешних обстоятельств. Не случайно столь значительная часть убийств совершается в условиях очевидности. И у тех и у других тревожность выше, чем в норме, что дает основание говорить о типичности для них этой черты как личностной диспозиции.

Тревога и тревожность могут быть рассмотрены в аспекте стресса. В современной науке этот термин используется как обозначающий следующие понятия: 1) сильное неблагоприятное, отрицательно влияющее на организм воздействие; 2) сильная неблагоприятная для организма физиологическая или психологическая реакция на действие стресса; 3) сильные как неблагоприятные, так и благоприятные для организма реакции разного рода; 4) неспецифические черты (элементы) физиологических и психологических реакций организма при сильных экстремальных для него воздействиях, вызывающих интенсивные проявления адаптационной активности; 5) неспецифические черты (элементы) физиологических и психологических реакций организма, возникающие при всяких реакциях организма[108]. В настоящее время сравнительно хорошо изучена первая стадия развития стресса – стадия мобилизации адаптационных резервов («тревога»), на протяжении которой в основном заканчивается формирование новой «функциональной системности», адекватной новым экстремальным требованиям среды[109].

Мы используем результаты исследований стресса в связи с тем, что стрессогенные воздействия быстрее, чем у здоровых, вызывают антиобщественные поступки у лиц с психическими аномалиями, поскольку их адаптационные возможности ниже. Не случайно, как показывают наши исследования, период после возникновения конфликта до начала преступных действий короче у вторых по сравнению с первыми. Кроме того, названные воздействия, особенно длительные, способствуют развитию психических расстройств, тем самым нарушая и поведение. Так, постоянно возникающие стрессогенные ситуации в местах лишения свободы могут приводить осужденных к новым правонарушениям. Думается, что воздействия подобных ситуаций являются одной из причин того, что число аномальных среди них растет по мере увеличения срока пребывания в исправительно-трудовых учреждениях.

Тревожность и тревога наблюдается в рамках большинства психиатрических синдромов: позитивных (продуктивных) психопатологических, в том числе в астеническом (состояние повышенной утомляемости, раздражительности и неустойчивого настроения), депрессивном (подавленное настроение, снижение психической и двигательной активности), деперсонализационном (расстройство самосознания, проявляющееся ощущением измененности некоторых или всех психических процессов – чувств, мыслей, представлений и т.д.), дереализационном (расстройство самосознания, сопровождаемое чувством измененности одушевленных и неодушевленных предметов, обстановки, явлений природы), растерянности (мучительное непонимание ситуации и (или) своего состояния, которые представляются необычными, получившими какой-то новый, неясный смысл), параноидном (особенно бред преследования), двигательных расстройств (обездвиженность, возбуждение или их чередование), помрачения (расстройства) сознания (клинического определения термина «помрачение сознания» нет) и т.д.,– а также ряда негативных (дефицитарных) психопатологических синдромов[110].

Как мы видим, тревога и тревожность не являются специфическими явлениями, присущими только некоторым синдромам. Они носят более или менее общий характер. Это позволяет предположить, что тревога и состояние тревожности могут рассматриваться в качестве общей синдромальной характеристики большинства психических болезней и аномалий. Небезосновательна поэтому гипотеза, что подобная их значимость связана с тем, что нарушения психики порождают ощущения субъективной дезадаптированности, повышенные, значительно более острые по сравнению со здоровыми переживания страха, неуверенности, беспомощности, уязвимости. Это иногда вызывает уход в себя или из общества, от людей («биологический» – самоубийство, «социальный» – систематическое бродяжничество) либо активную защиту в виде агрессии и т. д. В подавляющем большинстве случаев источники, природа, смысл названных переживаний не охватываются сознанием, что особенно характерно для лиц с нарушенной психикой. Тревожность, если она биологического происхождения или связана с эмоциональной депривацией ребенка в детстве, может быть, по-видимому, фактором, благоприятствующим развитию психических расстройств.

В свете сказанного криминологический интерес представляют собой выделенные К. Леонгардом в качестве самостоятельного типа тревожные (боязливые) личности из числа акцентуированных. Конечно, они не являются людьми с психическими аномалиями, но, по К. Леонгарду, акцентуация – это индивидуальные черты, обладающие тенденцией к переходу в патологическое состояние, образно говоря, предпатологические. По этой причине акцентуированные тревожные личности здесь не могут не привлечь наше внимание.

О подобных личностях К. Леонгард пишет, что в детском возрасте чувство страха у них нередко достигает крайней степени. Они боятся, например, засыпать в темноте или когда в помещении никого нет, заходить в неосвещенные комнаты и коридоры. Боятся собак. Трепещут перед грозой. Боятся других детей, поэтому те их часто преследуют и дразнят. Они не решаются защищаться от нападений, что как бы провоцирует других, более сильных и смелых детей поиздеваться над своим боязливым товарищем, ударить его. Это «козлы отпущения», как их обычно называют, или «мишени», как предлагает называть их К. Леонгард, ибо они постоянно «вызывают огонь на себя». Любопытно, что сверстники сразу распознают их слабое место.

У взрослых картина несколько иная, страх не столь полно поглощает их. Окружающие люди не представляются им угрожающими, как в детстве, а поэтому их тревожность не так бросается в глаза. Впрочем, неспособность отстоять свою позицию в споре остается. Достаточно противнику выступить поэнергичнее, как люди с тревожно-боязливым темпераментом стушевываются. Поэтому такие люди отличаются робостью, в которой чувствуется элемент покорности, униженности. Наряду с этим различают еще ананкастическую робость, спецификой которой является внутренняя неуверенность в себе. В первом случае человек постоянно настороже перед внешними раздражителями, во втором – источником робости служит собственное поведение человека, именно оно все время находится в центре внимания. Эти два типа робости можно дифференцировать при простом наблюдении. В обоих случаях возможна сверхкомпенсация в виде самоуверенности или даже дерзкого поведения, однако неестественность его сразу бросается в глаза. Временами к робости присоединяется пугливость, которая может иметь чисто рефлекторный характер, но может быть и проявлением внезапного страха. Чем ярче выражена пугливость, тем более вероятна сопровождающая ее повышенная возбудимость автономной нервной системы, усиливающая соматическую реакцию страха, которая через систему иннервации сердца может сделать страх еще более интенсивным[111].

В этом достаточно тонком описании тревожности (задачу вскрыть причины этого явления автор не ставит) для нас важен ряд моментов. Такие психологические особенности, как боязливость, пугливость, эмоция страха, когда они становятся неконтролируемыми субъективно, могут быть причиной совершения преступлений, например дезертирства, самовольного оставления части в боевой обстановке, добровольной сдачи в плен и некоторых других воинских преступлений. Дерзкое же поведение, могущее принять форму хулиганских действий, представляет собой психологическую компенсацию тревоги.

До тех пор, пока человек может осуществлять субъективный контроль над эмоциями опасности и страха, адекватно ситуации проявлять свои защитительные механизмы, его действия обычно не выходят за рамки социально допустимого. Потеря контроля как раз и может приводить к общественно опасным действиям. Такой контроль меньше способны осуществлять лица с психическими аномалиями и именно в силу таких аномалий.

Тревожность наличествует и в отдельных психических болезнях и аномалиях. Она наблюдается при шизофрении (напомним, что очень небольшая часть больных в состоянии стойкой ремиссии признаются вменяемыми), психических расстройствах вследствие черепно-мозговых травм. Весьма заметны страхи, тревоги, тревожность при психопатиях, которые, как известно, очень интересуют криминологию. В первую очередь это происходит потому, что в клинической картине психопатии, например, возбудимого типа наблюдается повышенная раздражительность, возбудимость в сочетании со взрывчатостью, злобностью, злопамятностью, склонностью к колебаниям настроения с преобладанием угрюмо-злобного его фона, мстительностью, вязкостью аффективных реакций и бурными проявлениями аффекта гнева в ответ на часто незначительные поводы. Психопаты паранойяльного типа чрезвычайно чувствительны к игнорированию их мнения, склонны к преувеличению значения разногласий, крайне обидчивы и злопамятны. Присущие им эгоизм, бескомпромиссность, желание в любой ситуации поступать по-своему, безапелляционная категоричность суждений, как правило, мешают поддерживать ровные отношения в семье и коллективе[112].

Конфликтность и враждебные действия психопатов, конечно, можно объяснить их агрессивностью. Но, на наш взгляд, этого объяснения недостаточно, поскольку сама агрессивность имеет свои причины. Необходимо поэтому задуматься над тем, что психологически стоит за ней, в чем субъективное значение конфликтности, агрессивности, враждебных поступков, ради чего они совершаются, тем более что их могут совершать и неагрессивные личности. Иными словами, нужно поставить проблему мотивации указанного поведения, в ходе решения которой ответить на вопрос, что внутренне, психологически, хотя и бессознательно, выигрывает индивид, действуя подобным образом. Именно в этом заключается специфика патопсихологического, а не психопатологического (могущего ограничиться лишь описанием) подхода.

Поэтому есть основания считать, что злобность, агрессивность во многом связаны со страхом и тревогой, постоянным ожиданием угроз, нападения, неприятностей, непонимания, в целом неблагоприятного развития событий, ощущением своей уязвимости. Не случайно исследователи отмечают, что «на фоне конфликтных отношений у психопатических личностей паранойяльного типа особенно обостряются недоверчивость, подозрительность, мнительность. Аффективная охваченность в таких случаях определяет одностороннюю оценку действительности, своеобразный отбор и интерпретацию различных событий в плане подтверждения собственной точки зрения. Вследствие этого возникающие подозрения все более укрепляются, обрастают „доказательствами“, приобретают бредовую окраску»[113]. Все это «заставляет» психопатов все время «держать» оборону, давать отпор, защищать себя.

В социально-психологическом плане это можно охарактеризовать как состояние дезадаптации, при которой значительно ослабляются и искажаются эмоциональные, интеллектуальные и иные психологические связи с окружающим миром. Л. М. Шмаонова, например, пишет, что у психопатических личностей шизоидного типа вследствие замкнутости и нарушения контакта с реальной действительностью она воспринимается весьма субъективно и неточно, как «в кривом зеркале». У этих лиц нет эмоционального резонанса с чужими переживаниями, им трудно найти адекватную форму контакта с окружающими. В жизни их обычно называют оригиналами, чудаками, странными, эксцентричными. Причудливость их интеллектуальной деятельности проявляется в особом обобщении фактов, образовании понятий и их сочетаний, неожиданных выводах, резонерских рассуждениях[114]. А. Е. Личко относительно подростков с умеренной психопатией отмечает, что срывы у них обычно ситуативно обусловлены, их глубина и продолжительность пропорциональны психической травме. Социальная адаптация неустойчива, снижена или ограниченна. При неустойчивой адаптации легко возникают срывы. При сниженной адаптации подростки учатся или работают явно ниже способностей. При ограниченной адаптации резко сужен круг интересов или жестко определена область, где возможна продуктивная деятельность и где иногда достигаются выдающиеся результаты. При выраженной психопатии у подростков социальная адаптация бывает неполной и нестойкой. Работу или учебу то бросают, то возобновляют. Отношения с родителями полны конфликтов или отличаются патологической зависимостью[115]. Все это не может не оказывать разрушающее влияние на поведение психопатов, порождая его антиобщественные формы.

Подводя итоги дифференцированного анализа основных форм пограничных нервно-психических расстройств, Ю. А. Александровский делает вывод о том, что эти расстройства, имеющие общие этиопатогенетические звенья и клиническую феноменологию, отражают ослабление возможностей адаптированной психической деятельности[116].

Таким образом, агрессивные, насильственные действия в значительном числе случаев своим субъективным источником могут иметь тревожность как состояние или как фундаментальное свойство личности, теснейшим образом связанную с нарушениями психической деятельности. Тревожность, порождаемая конфликтами и враждебностью, сама является следствием дезадаптированности индивида. Конфликты и враждебность не снимают тревожности, а, напротив, усиливают ее, создавая порочный круг, который и отражает механизм дезадаптации, возникающей на этой основе. Причины дезадаптации, конечно, следует усматривать в субъективных особенностях его отношений к окружающему миру. Но не следует игнорировать и обратное – отношение микросреды к конкретному человеку. Наблюдения показывают, что к психопатам, алкоголикам и особенно к олигофренам многие люди, даже близкие, относятся недоверчиво, презрительно, иногда и враждебно, «аномальные» личности часто «выталкиваются» из среды, нормальных связей и контактов, а это не может не вызывать ответных реакций. Поэтому можно утверждать, что тревожность и дезадаптированность лиц с психическими аномалиями объективно-субъективного происхождения, а поведение во многом носит полевой, реактивный характер. Данные обстоятельства необходимо всемерно учитывать при осуществлении мероприятий в рамках криминологической профилактики, в деле исправления и перевоспитания осужденных.

Попытаемся выяснить роль тревожности в преступном поведении алкоголиков.

Как известно, эти лица относятся к числу наиболее дезадаптированных, причем их дезадаптация сильнее, если алкоголизм усугубляется другими психическими аномалиями, чаще всего психопатией и расстройствами вследствие черепно-мозговых травм. Именно те лица, у которых имеется подобное сочетание психических аномалий, часто совершают насильственные преступления. В. А. Гурьева и В. Я. Гиндикин отмечают, что наиболее «агрессивный характер» острого алкогольного опьянения наблюдается как у возбудимых и неустойчивых психопатических личностей, так и у лиц с травматическим поражением центральной нервной системы. При психопатиях тормозного круга прием алкоголя дает кратковременное «облегчение», но затем появляются тоска, тревога, беспокойство, усиливаются вспыльчивость, раздражительность, на утро появляется раскаяние, усиливаются болезненная чувствительность, мнительность[117]. При абстинентном синдроме у алкоголиков аффективные расстройства имеют выраженный тревожный оттенок и могут сопровождаться фобиями с конкретно-житейским содержанием, нестойкими идеями отношения и обвинения в рамках тревожно-параноидной установки. Наблюдаются истощаемость, раздражительность, тревога, апатия, истерические проявления[118].

Алкоголь обладает способностью, особенно в неблагоприятных, психотравмирующих ситуациях, выступать в качестве средства снятия неуверенности, тревоги, неопределенной тоски, плохого настроения, налаживания и улучшения социальных контактов, создавая субъективное ощущение адаптированности. Однако это действие алкоголя носит сугубо временный характер: указанные симптомы появляются вновь и вновь требуется употребление алкоголя. Для того же, чтобы его приобрести, больные алкоголизмом особенно те, деградация которых значительна, все чаще «вынуждены» прибегать к совершению имущественных преступлений.

В свете сказанного характерным является рассказ осужденного У.: «Надо было выпить, чтобы успокоиться, снять напряжение, поскольку не знал, куда девать себя, особенно когда жена окончательно ушла от меня. Пил „по-страшному“. Трезвым никогда не воровал, было боязно, а вот выпью и становлюсь смелым, все даетлегко».

Известную тягу алкоголиков к общению с себе подобными также можно оценивать в аспекте стремления преодолеть тревожность и неуверенность. Именно с ними и обычно ни с кем больше алкоголики чувствуют себя в своей стихии, нужными, понятыми, принятыми, ощущают общность интересов, некоторую спаянность, отсутствие привычных раздражителей. Здесь действует двойной успокаивающий фактор: принятие спиртных напитков и при этом общение с теми, кто тоже постоянно пьет, а поэтому может «понять тебя», разделить «твои взгляды и стремления». Естественно, что совершение противоправных действий в таких группах становится субъективно приемлемым даже для тех, кто ранее таких действий не допускал.

Не у всех алкоголиков выражена тревожность. Многие из них внешне уравновешенны, благодушны, часто с оттенком эйфории. Однако, как отмечал Б. С. Братусь, благодушие алкоголика носит особый характер. Так, в шутливых, казалось бы, высказываниях больных нередко сквозит элемент агрессивности, направленности против окружающих их людей. Недаром поэтому «алкогольный юмор» называют иногда в психиатрической литературе «мрачным юмором алкоголиков». Больные высмеивают своих близких, их успехи, не стыдятся раскрытия интимных сторон семейной жизни. Нередким объектом высмеивания становятся и сослуживцы больных, их бывшие друзья[119]. Как мы видим, благодушие может скрывать агрессивность, которая в ряде случаев своим источником имеет тревожность, выполняет функции защиты, о чем было сказано выше.

Таким образом, алкоголизация во всех ее многообразных проявлениях в основном представляет собой способ адаптации, пусть и ненадлежащий, обретения своего «я», преодоления тревожности, неуверенности, социальной неопределенности и даже самоутверждения, а в целом реакцией на неблагоприятные условия жизни. Пьянея (с помощью алкоголя, наркотических или токсических веществ), человек снимает тревожность, как бы уходит от травматичной, внутренне неприемлемой для него действительности, отгораживается от нее, преодолевает ее диктат и контроль. Он пытается таким путем снять этот контроль (в виде социальных норм, предписаний и ориентаций) и в себе самом, отключая с помощью алкоголя свое сознание, в котором эти нормы и предписания хранятся, приобретенные из общественной среды. Если она в лице норм, требований, принципов и т. д. ощушается субъективно неприемлемой, индивид «отталкивает» ее независимо от того, существует ли она вовне или внутри его. Быть может, в этом одна из наиболее важных причин того, что многие больные алкоголизмом, даже несмотря на собственные заверения, обещания и клятвы, упорно, на протяжении длительного времени фактически избегают лечения, негативно реагируют на воспитательные усилия и продолжают употреблять спиртные напитки. Обычно такое сопротивление психиатры расценивают как слабоволие алкоголиков, но, как видно, тут возможно и другое объяснение.

Могут возразить, что очень часто социальная среда объективно не содержит в себе ничего, что могло бы вызвать тревогу или страх и связанные с ними переживания и состояния, что это вызывается психическими нарушениями или иными особенностями человека. С этим нельзя не согласиться, но представляется, что это не имеет существенного значения: главное, что среда представляется, ощущается таковой. Отметим также, что мотивы поведения, связанные с преодолением тревожности, обычно носят бессознательный характер, они не становятся предметом интеллектуальной деятельности, сознанием не охватывается личностный смысл конкретных поступков.

Следовательно, наиболее эффективный путь борьбы с пьянством и его следствием – алкоголизмом в первую очередь заключается в изменении социальных условий жизни наряду и наравне с совершенствованием индивидуальной воспитательной работы. Все остальные меры, хотя и необходимы, носят частный характер.

Как отмечалось выше, тревожность может выступать в качестве причины совершения имущественных преступлений. Противозаконное приобретение денег и иных материальных благ помогает снимать тревожность, обрести некоторую уверенность, спокойствие. Однако, как и после употребления спиртных напитков при абстинентном синдроме у алкоголиков, неуверенность, тревога, непонятное беспокойство наступают вновь. Поэтому еще раз актуализируется потребность путем совершения краж и хищений преодолеть названные состояния и переживания. Сказанное особенно выпукло прослеживается на примере клептомании.

Термин «клептомания» был введен в психиатрию Марком, который описал осознанное безмотивное желание совершить кражу, по природе своей непреодолимое, несмотря на стремление индивида противостоять побуждению[120].

Существуют различные точки зрения на генезис и мотивы клептомании. Психиатры рассматривали вопрос, в какой степени можно говорить о самостоятельном инстинкте присвоения, сходном с инстинктом самосохранения или половым. В связи с этим обращалось внимание на частое сочетание клептомании с другими расстройствами влечений у психопатических личностей: сексуальными перверзиями, дромоманией (склонностью к скитаниям, бродяжничеству) и т. д.

Авторы психоаналитического направления рассматривали клептоманию как один из вариантов сексуальных перверзий, как «клапан для садомазохистских тенденций». J. Wyrsch связывает клептоманию с сексуальными конфликтами и подсознательным стремлением преодолеть что-то запретное[121]. W. Stekel, М. Aggernacs предполагают символическое значение клептоманического акта[122]. V. Student в качестве главного фактора клептоманических действий называет агрессивные тенденции, которые под влиянием сдерживающих моментов приобретают способность к трансформации[123].

М. И. Лукомская (1974г.) вслед за V. Student и другими чешскими психиатрами предпочитает пользоваться термином «патические кражи». К ним относятся кражи, целью которых является не материальная выгода, а сам процесс похищения[124]. В качестве побудительных причин этих краж могут выступать такие мотивы, как самоутверждение, месть, стремление привлечь к себе внимание и др. В большинстве описанных ею случаев мотивы краж носят хотя и необычный, но психологически понятный характер. В этом плане понятие «патические кражи» шире понятия клептомании. Часть «патических краж» совершается по аффектогенным, импульсивным, суггестивным мотивам, мотивам психопатической самоактуализации. Однако наряду с ними психопатические личности совершают кражи, причины которых сам похититель не всегда может осознать и объяснить. Эти мотивы различались по содержанию, различными были и степень их осознания субъектом, мотивировки, способность к рационализации своего поведения. Объединяло их то, что все они были мотивами-«суррогатами», замещающими адекватное опредмечивание какой-либо потребности.

Нами было изучено 10 психопатических личностей с клептоманическими проявлениями. Преобладали среди них истерические психопаты.

В ряде случаев связь между мотивом-«суррогатом» и лежащей за ним потребностью осознавалась самим субъектом и установление этой потребности не вызывало затруднений. Так, например, при фетишизме совершались кражи предметов, удовлетворяющих сексуальную потребность. Испытуемый Н., 50 лет, длительное время похищал у сотрудниц и незнакомых женщин бывшую в употреблении губную помаду, пользуясь которой, вызывал у себя сексуальное возбуждение. Во время исследования подробно рассказал, каким образом возник и сформировался мотив противоправных действий.

В других случаях похищаемые предметы, часто однородные, имели, по-видимому, символическое значение, связь между ними и какой-либо определенной потребностью субъектом не осознавалась. Так, Д., 40 лет, инженер, ранее не судимый, после смерти матери, заходя в различные учреждения, стал совершать мелкие кражи. Украденные вещи «копил» в своем письменном столе, никуда не реализуя.

Вся сложность вопросов, связанных с генезисом клептомании, ее механизмами, аккумулирована, с нашей точки зрения, в следующем наблюдении.

П., 34 лет, привлечена к уголовной ответственности за ряд совершенных краж. Ее наследственность психопатологически не отягощена. Мать – по характеру ласковая, очень аккуратная, ревнивая, «правильная», любила настоять на своем, запасливая, хозяйка в доме. Отец – вспыльчивый, но отходчивый, общительный, откровенный. П. воспитывалась в домашних условиях по типу «кумира семьи». В школу пошла семи лет, училась хорошо, была очень аккуратной, всегда имела с собой несколько запасных комплектов письменных принадлежностей. Во 2 – 3-м классах все свои карманные деньги тратила на приобретение всевозможных канцелярских товаров, которыми не пользовалась, но содержала их в образцовом порядке. В школе была активной, любознательной, занималась общественной работой, спортом. По характеру была общительной, но дружила только с девочками из «благополучных семей». С подросткового возраста была недовольна своей внешностью. Мечтала сделать пластическую операцию носа. Прижигала кислотой родинки, мучилась от боли, но была довольна результатом. По окончании 10 классов устроилась работать продавцом, одновременно училась в заочном торговом институте. Была неравнодушна к вещам (белью, туфлям, сумочкам), понравившуюся вещь доставала во что бы то ни стало, однако быстро теряла к ней интерес и, пользуясь своим служебным положением в магазине, обменивала ее на что-либо другое.

Летом 1968 г. познакомилась с женатым человеком намного старше себя, сблизилась с ним. Переживала случившееся, самостоятельно зашила себе промежность, с тем чтобы больше не допустить близких отношений, однако через день из-за невыносимой боли сама сняла швы. Продолжала встречаться с этим человеком, хотя тяготилась внебрачными отношениями. Ревновала сожителя к жене, а после его развода – к другим женщинам, выслеживала его, устраивала сцены. Стала раздражительной, вспыльчивой, появились головные боли, быстрая утомляемость. На фоне продолжающихся напряженных отношений с этим мужчиной познакомилась со своим будущим мужем и в 1970 г. вышла за него замуж. Первое время отношения в семье были хорошими, но после рождения сына начались конфликты, упрекала мужа за внимание к другим женщинам, в том, что он ей не помогает. После одного из конфликтов с ним за одну ночь вывезла из квартиры все принадлежащее ей имущество, распределив его по знакомым. Тяжело переживала развод, много плакала, тосковала, стала задумчивой, одинокой, плохо спала, с трудом справлялась с работой, уволилась из магазина, устроилась работать стрелком охраны на завод. Сначала ее травмировало такое социальное снижение, затем перестала обращать на это внимание. Ночами, когда сын засыпал, бродила по тем местам, где когда-то бывала вместе с мужем, следила за тем домом, где он проживал. Постепенно с 1976 г. стала возвращать в квартиру свои вещи, вывезенные после конфликта с мужем. Делала это поздно вечером, так как стеснялась окружающих. Перевезя все, продолжала ночные прогулки. Иногда, возвращаясь домой, «прихватывала» с собой «что-нибудь» (оставленные без присмотра вещи, белье, сушившееся на дворе, и т. д.). Постепенно появились стереотипно повторяющиеся состояния: она внезапно просыпалась ночью с чувством тревоги, при этом появлялось желание выйти на улицу, «как будто что-то толкало». Во время таких прогулок брала «все, что плохо лежит»: висевшее на веревке белье, ведра, бутылки, если видела плохо закрытую дверь или окно, уносила что-нибудь из вещей (телефонные аппараты, детские коляски, пишущую машинку, пальто, сапоги, оргстекло и т. д.). Принося все это домой, испытывала чувство облегчения, сразу засыпала. Утром было ощущение чуждости содеянного. Принесенные вещи не пыталась реализовать, складывала их в пустующие комнаты. Зачем брала все эти вещи, объяснить не могла, мысль, что совершает кражу, никогда в голову не приходила.

Подрабатывала в лаборатории, приносила оттуда «все, что давали» – колбы, трубки, реторты. Собирала и заспиртовывала дождевых червей, собирала коллекцию бабочек, сделала гербарии. Накопила огромные запасы продуктов. Летом ездила ночью на велосипеде собирать ягоды на чужих садовых участках, «сваливала» ягоды дома толстым слоем на пол, не пытаясь их реализовать. Была задержана при «сборе» ягод. Якобы даже обрадовалась аресту, так как «иначе не смогла бы остановиться», «не понимала, что ворует».

После привлечения к уголовной ответственности была направлена на судебно-психиатрическую экспертизу. При проведении исследования охотно вступает в контакт, подробно, обстоятельно рассказывает о себе, в речи много слов с уменьшительными суффиксами. Себя характеризует обидчивой, неуверенной в себе, малообщительной, вспыльчивой, любящей определенность, «дотошной», очень аккуратной и педантичной. Отмечает, что настроение у нее меняется по любому, часто незначительному, поводу. В моменты волнения чувствует комок в горле, немеют руки и ноги, «всю трясет». Сообщает, что с детства любила вещи, часто ненужные, накапливала их в большом количестве и, хотя не пользовалась ими, держала в образцовом порядке, всегда было трудно с ними расставаться. Считает, что с детства была «собственницей», требовала, чтобы подруги дружили только с ней, сожителю и мужу запрещала смотреть на проходящих женщин. После развода с мужем стала тоскливой, утратила интерес ко всему, казалось, что перестала любить сына. После каждого приезда мужа к сыну бывала так взволнована, что приходилось уходить из дома ночью и долго ходить, чтобы успокоиться. Постепенно такие уходы из дома перестали быть связанными с приездами мужа, приобрели спонтанный характер, сопровождались чувством тревоги, которая проходила только после того, как она что-то приносила домой.

При психологическом исследовании обнаруживаются признаки эгоцентризма, черты театральности, демонстративности. Мышление испытуемой конкретное, со склонностью к детализации, актуализации малосущественных признаков предметов, суждения незрелы. Экспертная комиссия пришла к заключению, что П. является психопатической личностью мозаичной структуры со склонностью к сверхценным образованиям и декомпенсациям. В условиях психотравмирующей ситуации у П. развилось состояние декомпенсации, которое сопровождалось заострением присущих ей патохарактерологических особенностей, депрессией с тревогой, расстройством влечений в виде клептоманических проявлений и плюшкинства, истерическими формами реагирования, с невозможностью корригировать свое поведение, значительной социальной дезадаптацией, снижением критики и возможности прогнозировать последствия своих действий. Относительно содеянного П. была признана невменяемой.

Однако сложность этого случая заключается не в экспертной его оценке, а в вопросе о мотивации противоправных действий. Кречмер вслед за 3. Фрейдом считал, что в основе возникновения патологии влечений, в том числе клептомании и дромомании, лежат энергетические превращения полового влечения, и различал два типа таких превращений: конверсию и сублимирование. Причем, если сублимирование Кречмер понимал сугубо в психоаналитическом плане, то конверсию определял более широко и включал в нее не только превращения либидо в телесные механизмы, но и «элементарные превращения аффекта»[125]. В. А. Гиляровский, описывая все виды патологии влечений у психопатических личностеий и объясняя некоторые из них актуализацией «архаических влечений», не дал своего объяснения происхождению клептомании[126]. П. Б. Ганнушкин описал механизмы формирования и фиксации у психопатических личностей импульсивных навыков, включая и клептоматические, которые рассматриваются автором как своеобразная привычная форма разрядки эмоционального напряжения[127]. К этой точке зрения присоединяется и М. И. Лукомская, которая считает, что возникновение подобных импульсивных краж на фоне нарастающего аффективного напряжения и состояние облегчения, успокоения, возникающее после их совершения, свидетельствуют о том, что эти действия служат в качестве своеобразного «клапана» и становятся привычной формой эмоциональной разрядки[128]. И все же клинические описания не отвечают на вопрос о выборе «способа» разрядки аффективного напряжения в этих случаях, о потребности, лежащей в основе клептомании.

Разнообразие патогенетических факторов исключает однозначное сведение генезиса клептомании к трансформации только лишь сексуальной потребности, как это делается в психоаналитических работах. В приведенных выше наблюдениях заблокированной для адекватной реализации была не только сексуальная потребность. Затронутыми оказались различные потребности «я». В примере с Д. расстройства влечений с клептоманией возникли у него после смерти матери. В случаях клептомании у психопатических личностей тормозимого круга отмечались нарушения межличностных контактов, отгороженность, замкнутость, дезадаптированность в целом, которые усугубляли тревожность, беспокойство, неуверенность и могли служить основой для формирования мотивов-«суррогатов». Важным для понимания механизмов формирования клептомании признаком может оказаться обнаруженное на профилях ММИЛ этих лиц независимо от клинического варианта психопатии повышение на 3-й и 1-й шкалах, свидетельствующее обычно о механизме «соматизации тревоги». Между тем, по данным самооценки, испытуемые не предъявляли жалоб на соматическое здоровье. Можно поэтому предположить, что высокая степень эгоцентризма, обнаруживаемая в этой группе психопатических личностей, блокирует в каком-либо звене обычное фрустрирование этого механизма. «Соматизация тревоги» трансформируется в поиск специфических ситуаций «опредмечивания» тревоги с формированием мотива-«суррогата» в виде клептомании.

На примере П. ясно прослеживается ее постоянное стремление снять тревожность путем постоянного, внешне бессмысленного, но внутренне глубоко мотивированного совершения многочисленных краж и хищений. В данном случае не представляется принципиальным то, что она признана невменяемой. Для нас здесь важно проследить механизм и субъективные источники совершения общественно опасных действий лицом, у которого тревожность является ведущей психологической чертой.

Криминогенность тревожности заключается не только в том, что она включает в себя беспокойство, субъективное ощущение своей уязвимости, незащищенности, личностной неопределенности. Она детерминирует специфическое, точнее, соответствующее мироощущение, восприятие окружающей среды тоже как неопределенной, расплывчатой, неясной, чуждой и даже враждебной. Поэтому непонятны и чужды ее нормы, предписания и запреты, перестающие играть регулирующую роль. Именно совокупность этих двух моментов образует тревожность не только как состояние, но и как психологическую черту, личностную диспозицию, формирующую в конечном итоге дезадаптированность индивида как его отношение к миру. Очень важно подчеркнуть, что тревожная личность бессознательно проецирует свои состояния и переживания на среду и воспринимает ее уже таковой.

3. Внушаемость

Внушаемость, хотя и никогда не подвергалась специальному криминологическому анализу, относится к числу тех внутренних обстоятельств, которые активно участвуют в детерминации преступного поведения. Ее криминогенную роль можно проследить при совершении самых разнообразных преступлений: хищений, краж, убийств, нанесении телесных повреждений, хулиганства, бродяжничества и т. д. Она наиболее очевидна в групповом преступном поведении, и можно утверждать, что внушаемость представляет собой одну из психологических основ такого поведения. Именно внушаемость способствует противоправным действиям несовершеннолетних, которые в большинстве случаев совершаются в группе. Этот фактор достаточно заметен и при совершении преступлений в одиночку, если человек действует под влиянием каких-то людей (о чем некоторые из них могут и не подозревать) либо идей и представлений, имеющих в его глазах значительную ценность. Внушаемость может выступать и в качестве барьера, существенно препятствующего реализации воспитательных, профилактических усилий, в том числе в деле исправления и перевоспитания осужденных. В этих ситуациях часто можно наблюдать, что подобные усилия блокируются воздействиями тех лиц, престиж и авторитет которых оцениваются как более предпочтительные.

Внушение представляет собой механизм психологического воздействия на личность, в результате которого субъект усваивает внешние для него побуждения, оценки, формы поведения. Очевидно, что внушение может явиться существенным фактором мотивации поведения, в том числе противоправного. Этому способствуют главные признаки состояния внушения, которыми считаются некритичность субъекта, невозможность произвольной коррекции внушенного содержания[129]. Внушение как особый психический процесс представляет интерес для различных разделов психологии: общей, социальной, медицинской. Тем не менее многие аспекты данного вопроса, особенно касающиеся патопсихологии, и тем более криминальной патопсихологии, остаются малоизученными.

Одним из дискуссионных вопросов является существование внушаемости как личностной черты. Большинство авторов связывают внушаемость с общей личностной и интеллектуальной незрелостью, отводя ей определенную функциональную роль в онтогенезе, как фактору первичных, еще не интериоризированных, интерпсихических отношений между людьми[130]. В клинических работах на основании наблюдения подражательных форм истерического поведения внушаемость единодушно относят к чертам истерической личности[131]. Внушаемость связывают также и с интеллектуальной недостаточностью, и с отрицательным отношением субъекта к себе, с неуверенностью в своих силах, низкой самооценкой, определяющими ориентацию в поведении на мнения других людей.

Существует точка зрения, согласно которой внушаемость является не устойчивой, а относительной чертой, проявляющейся только в соответствующих, различных для каждого индивида ситуационных условиях. На внушаемость субъекта влияет повышение значимости ситуации, при этом личностно-значимое чаще принимается на веру[132].

Изучение внушения и внушаемости как личностной или ситуативной черты привлекает внимание к одной из важных проблем криминальной патопсихологии, а именно к необходимости исследования особенностей общения лиц с психическими аномалиями между собой и с психически здоровыми людьми, различных форм суггестивных воздействий, которые при этом возникают. О необходимости применения социологических, социально-психологических методов к изучению пограничных состояний писал еще О. В. Кербиков[133]. Именно с их помощью можно в полной мере оценить роль внушения в формировании некоторых форм поведения, в том числе и противоправного у лиц с психическими нарушениями. Из этого следует, что продуктивным подходом к изучению проблемы внушения в криминальной патопсихологии будет не только решение вопроса о внушаемости как личностной или ситуативной черте, но и исследование группового взаимодействия при совершении преступных действий, поскольку внушение чаще всего возникает и проявляется в процессе непосредственного общения. Вместе с тем, как показывает отечественный и зарубежный исторический опыт, внушение и внушаемость по отношению к персонифицированным источникам, определенным идеям могут быть существенным фактором в поведении не только малых, но и больших групп, охватывать за редким исключением резистентных к внушению лиц, целые страны, побуждать огромные массы людей к совершению противоестественных и преступных действий.

Мотивы преступных действий лиц с психическими нарушениями, связанные с повышенной внушаемостью, делающие поведение объективно необоснованным, оторванным, по внешним оценкам, от реальных потребностей субъекта, установлены, по данным эмпирических исследований, у 7% психопатических личностей[134] и у 40,5% умственно отсталых с олигофренией в степени дебильности[135].

В качестве примера преступных действий, совершенных под влиянием внушения, приведем следующее наблюдение. Б., 29 лет, обвинялась в хищении денежных средств. С детства отличалась усидчивостью, прилежностью, исполнительностью. Окончила 8 классов и медицинское училище с отличием. В 23 года вышла замуж, от брака имеет двоих детей. Длительное время жила у родителей мужа, отношения с которыми были конфликтными. Сильно уставала, настроение было подавленным, часто плакала, была раздражительной, плохо спала, похудела. Устроилась работать кассиром в парикмахерскую, намеревалась в последующем работать по специальности. По дороге с работы к Б. на улице подошла женщина, которая сказала ей, что она «плохо выглядит», спросила, где и с кем она живет, где работает, обещала «гаданием» помочь ей. Следующую встречу она назначила в день получения Б. из банка крупной суммы денег. При этом присутствовали соучастницы, две другие женщины, «ассистирующие» лидеру, подтверждавшие ее «возможности». Через 10 дней Б., получив деньги из банка и отвезя их на работу, отправилась на встречу с этой женщиной. Узнав, что Б. пришла без денег, соучастницы стали требовать деньги, необходимые для «гадания», угрожали ей ухудшением состояния ее здоровья и отношений с мужем. Б. вернулась в бухгалтерию, взяла из сейфа деньги в сумме 10 415 руб. На улице в процессе «гадания» она отдала деньги одной из женщин, после чего все трое скрылись. Была привлечена к уголовной ответственности за хищение.

В период следствия обвиняла себя в случившемся, говорила, что «гадалка» так подействовала на нее своей внешностью и поведением, что она была готова выполнить любое ее приказание. При проведении комплексной судебной психолого-психиатрической экспертизы, назначенной с целью установления ее вменяемости, а также определения индивидуально-психологических особенностей личности, в частности внушаемости, и того, какое отражение они могли найти в ее поведении при совершении преступных действий, сообщила, что, когда «гадалка» подошла к ней на улице и с участливым лицом осведомилась о ее самочувствии, пообещав помочь, у нее не возникло сомнений в искренности слов «гадалки». В этот момент рядом оказалась женщина, которая была намерена принести «гадалке» за уже оказанную якобы ранее услугу значительную сумму денег. Была так «заворожена» словами «гадалки», что согласилась исполнить ее условия. Первые два дня после встречи самочувствие ее улучшилось, в последующие дни она с тревогой чего-то ждала, часто вспоминала о происшедшем с ней, охотно пошла на повторную встречу. При встрече ощущала некоторую тревогу, волнение, сказала «гадалке», что не может принести деньги, но та стала угрожать ей, что из-за этого ее ожидают несчаться. То же самое твердили и «ассистенты». Б. испугалась, пошла за деньгами и отдала их «гадалке». Затем по ее распоряжению закрыла глаза и стояла так три минуты. Открыв глаза и не увидев «гадалку», некоторое время считала, что так и должно быть, затем поняла, что ее обманули, у нее «внутри все оборвалось», она стала метаться по улице, искать «гадалку» и ее спутниц, но их уже нигде не было. Вернувшись на работу, сообщила о случившемся в милицию. Хорошо помнит все детали событий того периода, свои действия и ощущения.

Суждения Б. во многом примитивны. Наивна, доверчива, суеверна, верит во все «истории» и сплетни, которые рассказывают на работе. Запас сведений мал, круг интересов беден, однако она достаточно хорошо ориентирована в вопросах практической жизни, понимает противоправный характер и тяжесть инкриминируемого ей деяния. Озабочена своей дальнейшей судьбой, тяжело переживает случившееся, винит себя в излишней доверчивости, раскаивается в совершенном. При исследовании интеллекта в тесте Равена правильно выполнила за 20 минут 30 заданий из 60. Уровень интеллекта невысок (нижняя граница нормы), однако выраженных интеллектуальных расстройств не обнаружено. Справляется с мыслительными операциями сравнения, обобщения, установления причинно-следственных связей. По данным теста ММИЛ, настроение снижено, высокий уровень тревоги, отгорожена, замкнута, чувствительна, ранима. По сравнению со средней линией профиля (70Т) очень низкие (40Т) показатели по 5-й шкале (идентификация с женской социальной ролью), свидетельствующие о стремлении к защищенности, опеке, подчинению. Себя характеризует «очень податливой, мечтательной, уступчивой». Самооценка, уровень притязаний снижены. Решения в семейных проблемах всегда принимает муж, так как «он чаще всего оказывается прав».

В тесте Роршаха отчетливые показатели тревоги, сниженного настроения, невысокого интеллектуального уровня. По суммарным данным личностных методик, у Б. выявляются признаки эмоциональной неустойчивости, повышенная тревожность, низкая самооценка, трудность принятия самостоятельных решений, невысокий интеллектуальный уровень, недостаточность прогнозирования возможных последствий своих действий, особенно в стрессовых ситуациях, внушаемость, пассивная подчиняемость субъективно авторитетным лицам. Перечисленные признаки складываются в патопсихологический синдром, в который наряду с указанными патохарактерологическими чертами входят и нормально психологическая доверчивость, и мягкость, и гиперсоциальные установки личности. Криминогенность синдрома связана с рядом признаков, ведущим из которых является внушаемость. Экспертная комиссия пришла к заключению, что Б. психическим заболеванием не страдает. В период правонарушения она не обнаруживала признаков и какого-либо временного болезненного расстройства психической деятельности, могла отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. По судебно-психиатрической оценке, Б. вменяема относительно содеянного. На основании вышеизложенного с этим нельзя не согласиться. Медицинских предпосылок невменяемости в этом случае не имеется. Вместе с тем выявленные при исследовании патохарактерологические особенности личности Б., и прежде всего внушаемость, нашли отражение в ее поведении при совершении преступления, в процессе формирования суггестивного (внушенного) мотива противоправных действий. Свойственные ей особенности личности, психическое состояние, в котором Б. находилась при совершении преступления, ограничивали ее способность предвидеть возможные последствия своих действий и оказывать активное сопротивление внушающему воздействию со стороны соучастников. По-видимому, это один из вариантов психических аномалий, одна из ситуаций, к которым применимо понятие ограниченной вменяемости[136].

Преступления, совершенные под влиянием внушаемости и внушения, обнаруживались не только в групповых преступлениях, но и в противоправных действиях лиц с психическими нарушениями, совершенных в одиночку, по тем же механизмам суггестивного воздействия субъективно авторитетных образцов поведения, литературных или киногероев и других персонифицированных и неперсонифицированных источников. В отдельных случаях внушаемость лиц с психическими аномалиями носила настолько тотальный характер, что весь жизненный путь субъекта представлял собой цепь различных отождествлений и имитаций. Так, Д., 36 лет, с диагнозом «психопатия истеро-возбудимого круга», в 17-летнем возрасте, посмотрев фильм «Жестокость», в котором герой покончил с собой, решил тоже застрелиться. Со слезами на глазах написал прощальные письма друзьям, думал о том, как его будут жалеть, плакать о нем. Выстрелил из самодельного пистолета себе в висок, но остался жив. К психопатическим расстройствам у него присоединились последствия перенесенной черепно-мозговой травмы. Неоднократно привлекался к уголовной ответственности за различные преступления. Отбыв последний срок наказания, работал киномехаником, женился. Отношения с женой были хорошими. Однажды услышал рассказ о том, будто сосед по дому живет со своей сестрой. Был расстроен, так как решил, что и его жена может сожительствовать со своим братом. Нанес ей в связи с этим ножевое ранение. И в этом случае внушаемость была одним из основных признаков, определившим криминогенность патопсихологического синдрома.

Повышенная внушаемость лиц с психическими нарушениями, чаще всего умственно отсталых, деградированных алкоголиков, истерических, неустойчивых и безвольных психопатов, сознательно используется лидерами преступных групп, отводящих этим лицам роль наиболее уязвимых исполнителей, бесправных помощников, а то и заведомых «козлов отпущения», на которых в случае разоблачения пытаются свалить основную вину. Наиболее криминогенными в этом плане являются сочетания внушаемости и трудности осмысления событий, неспособности к прогнозированию возможных последствий своих действий; внушаемости и демонстративности, стремления произвести впечатление на окружающих; внушаемости и отсутствия каких-либо самостоятельных нравственных ориентиров; внушаемости и агрессивности.

Повышенная внушаемость умственно отсталых используется не только преступниками, но и в ряде случаев, к сожалению, органами следствия. Зарегистрирован ряд уголовных дел, возбужденных, как правило, в связи с особо тяжкими преступлениями, чаще всего убийствами, сопряженными с изнасилованиями, совершенными в условиях неочевидности и трудных для расследования, где в качестве обвиняемых привлекались олигофрены, дававшие в процессе следствия признательные показания, подробно рассказывающие о содеянном, показывающие место и орудия преступления. На более поздних этапах следствия либо в судебном заседании выяснялась непричастность этих лиц к содеянному. Приведем одно из таких наблюдений.

Так, В., 26 лет, с диагнозом «олигофрения», обвинялся в изнасиловании и убийстве гр-ки А. В раннем детстве развивался с задержкой. Говорить начал в 5 лет. Рос болезненным, физически слабым ребенком, по характеру формировался малообщительным, обидчивым. Школу начал посещать своевременно, но школьный материал не усваивал, на уроках был неусидчивым, невнимательным. Дублировал 1 класс. По заключению медико-педагогической комиссии в 10-летнем возрасте с диагнозом «олигофрения в степени выраженной дебильности» был переведен для дальнейшего обучения во вспомогательную школу-интернат. К окончанию 8 класса считал только в пределах 100. Хорошо запоминал и правильно пересказывал содержание прочитанного учителями текста, но сам читать не любил, читал плохо, по слогам. Правильно без ошибок переписывал тексты, но писать под диктовку не мог. По характеру замкнутый, стремился к уединению. Трудовые навыки были развиты слабо, простейшие операции мог выполнить только под контролем взрослых. В работе и учебе медлительный, делал все без желания. По окончании 8 классов работал в совхозе вместе с матерью разнорабочим, а затем скотником. Работал всегда под присмотром матери, она же получала за него заработную плату.

Соседями и родственниками характеризовался добрым, отзывчивым, безотказным, безвредным, общительным, не злопамятным, но легко обидчивым. В ответ на обиду мог легко вспылить, становился злым, агрессивным, мог бросить в обидчика всем, что попадало ему под руку. Свидетели отмечают его повышенную внушаемость, считают, что его «можно было подбить на любое дело, если подойти к нему правильно, по-доброму». При приказах, сделанных в грубой форме, раздражался, отказывался работать. В разговорах с товарищами мог прихвастнуть, но быстро сознавался во лжи. Алкогольные напитки употреблял редко, после употребления спиртного не буянил, сразу шел домой спать. Очень любил маленьких детей, мог подолгу возиться с ними на улице. В августе 1977 г. (за 9 лет до настоящих событий) несовершеннолетний А. (брат будущей потерпевшей) совершил неосторожное убийство младшей сестры В., последний переживал гибель сестры, плакал. Несмотря на это, продолжал общаться с семьей А., при встречах с ними здоровался. Каких-либо обид либо угроз в их адрес никогда и никому не высказывал.

25 октября 1985 г. около деревни, в которой проживал В., было совершено изнасилование и убийство гр-ки А. Во время следствия проверялись различные версии по установлению лица, совершившего преступление. Состоялись и беседы с В., однако он конкретно ничего не пояснил. Поскольку В. в убийстве А. не подозревался, проверка его показаний не проводилась. 13 марта 1986 г. В. был вызван на допрос, где его спросили о гибели его сестры в 1977 г. В. сразу же замкнулся, стал плакать, односложно отвечал на вопросы. Ему был задан вопрос, не послужило ли это причиной убийства А. В. долгое время не отвечал, затем дал признательные показания, ссылаясь, что убил ее из-за мести семье А. В. был задержан в качестве подозреваемого. На следующий день при проверке его показаний на месте происшествия В. точно показал место утопления трупа и дал пояснения по обстоятельствам убийства. В дальнейшем он давал более подробные показания, однако в его поведении замечались странности, во время допроса не к месту шутил, пел песни, вел себя развязно, кривлялся, давал искаженные показания, угрожал убийством другим родственникам А. В последующем В. в течение одного и того же допроса то признавался в убийстве, то отрицал свою вину. Затем вновь стал давать показания по обстоятельствам убийства. При выезде на место происшествия тщательно искал пальто и сумку потерпевшей, которые он якобы спрятал в кустах, искал нож в яме с водой. После того как эти предметы не были найдены, заявил, что будет отрицать свою вину, так как у следствия мало доказательств.

Давая показания об убийстве А., он описывал разные ножи, указывал на разные места, где в настоящее время находится нож, откуда брал камень для утопления трупа. Ряд показаний В. подтвержаются материалами дела. Мать В. считает, что подробности повреждений у А. ее сын мог узнать со слов односельчан, так как после обнаружения трупа в деревне «было мною разговоров». В связи с умственной отсталостью В. у следствия возникли сомнения в правдивости его признательных показаний, и он был направлен на судебную комплексную психолого-психиатрическую экспертизу.

При обследовании речь нечеткая, косноязычная, в основном отвечает на вопросы, самостоятельно беседу не поддерживает. Ответы его противоречивы, во многом зависят от характера вопроса. Во время беседы постоянно неадекватно улыбается, потягивается, при расспросах легко приходит в замешательство, часто не по существу отвечает на вопросы, с упорством отстаивает противоположное тому, о чем совсем недавно говорил. Психически больным себя не считает, высказывает недовольство тем, что его не призвали в армию, говорит, что хотел бы служить в танковых войсках. Категорически отрицает причастность к убийству А. Поясняет, что относился к погибшей хорошо, сожалел, когда узнал о ее гибели, был на похоронах, помогал нести гроб. Слышал много разных слухов о том, что с ней случилось. Заявляет, что на допросе 13 марта 1986 г. говорил неправду, признаваясь в убийстве. Не мог вспомнить, где находился в период времени, относящийся к убийству, поэтому указывал на разные места. Признательные показания объясняет и тем, что «интересно было попасть в тюрьму». При выезде на место происшествия пытался найти нож, сумочку, пальто потерпевшей, чтобы помочь следствию найти настоящего убийцу. Утверждает, что не помнит подробностей своих признательных показаний, «повторял слухи». Себя считает невиновным, благодушно улыбаясь, повторяет: «Суд разберется».

В отделении подчинялся режиму содержания, однако был внушаем, легко попадал под влияние других подэкспертных, нарушавших требования персонала. Речь изобилует штампами, заученными фразами. Ориентация в практической жизни ограничена сугубо бытовыми вопросами. Критическая оценка своих поступков, высказываний, сложившейся ситуации явно снижена. При экспериментально-психологическом исследовании выявлена выраженная интеллектуальная несостоятельность (неспособность к абстрагированию, установлению причинно-следственных связей) при хорошей механической памяти. Установлено сочетание повышенной внушаемости с упрямством и пассивной подчиняемостью. Комиссия пришла к заключению, что у В. имеются признаки олигофрении в степени выраженной дебильности. Учитывая особенности его психической деятельности (повышенную внушаемость, склонность к вымыслам, подчиняемость), В. не мог правильно воспринимать обстоятельства, имеющие значение для дела, и давать о них правильные показания, не исключена возможность самооговора.

Уголовное дело в отношении В. было прекращено из-за отсутствия доказательств. Данные им признательные показания были получены без применения следствием недозволенных средств, если не относить к ним использование беспомощного состояния больного олигофренией, связанного с его умственной отсталостью и повышенной внушаемостью.

В другом случае признание в изнасиловании и убийстве у больного олигофренией было получено в обмен на обещание «поехать в Москву и службу в армии на генеральской должности». При этом обвиняемый при психологическом обследовании радостно утверждал, что «конечно же, справится с этой работой». В нашу задачу не входило изучение вопроса, сколько уголовных дел такого рода прошли все этапы следствия и суда, закончились обвинительным приговором.

Единственной гарантией, страхующей в этих случаях от ошибок и злоупотреблений, может быть участие адвоката на начальных этапах следствия и проведение тогда же комплексных психолого-психиатрических экспертиз. Без соблюдения этих условий суды не должны принимать во внимание признательные показания лиц с психическими нарушениями. Повышенная внушаемость этих лиц, как ни одно другое нарушение или свойство личности, ограничивает их способность и право на осуществление самостоятельной защиты, препятствует выяснению истины по делу.

Внушаемость как личностная черта может претерпевать при особых обстоятельствах удивительные превращения. В зависимости от структуры психической аномалии, от особенностей интрапсихической переработки переживаний внушаемость психопатических и акцентуированных личностей, лиц с психопатоподобными расстройствами способствует возникновению не только описанных выше суггестивных форм поведения: пассивной подчиняемости, имитации, конформности, но и появлению совершенно противоположных психических и психопатологических новообразований: стойких, некорригируемых идей и представлений. В этих случаях на основе внушаемости возникают психические структуры, отличающиеся повышенной резистентностью, не поддающиеся какой-либо внешней коррекции.

На парадоксальную связь внушаемости и паранойи обратил внимание Е. Блейлер[137]. В ряде работ изучались механизмы психогенной индукции, взаимодействия, ведущего к переносу некорригируемых идей и представлений. При этом определенное значение придавалось личностным особенностям как индуктора, так и индуцируемого лица: стеничности, настойчивости, интеллектуальному превосходству у первого и эмоциональной неустойчивости, эгоцентричности, внушаемости у второго[138]. Парадоксальное сочетание внушаемости и упрямства обнаружено у психопатических личностей различных клинических форм, в структуре которых имеются признаки инфантилизма[139]. Даже паранойяльные психопаты с их большой эффективностью, охваченностью, способностью «заражать» окружающих своими идеями и подчинять их своему влиянию при определенных обстоятельствах могут обнаруживать повышенную внушаемость[140].

Несмотря на установление связи между внушаемостью и возникновением стойких сверхценных или бредовых идей в клинических наблюдениях, психологические механизмы этой трансформации остаются неизученными. Каким образом недостаточная резистентность к внешним воздействиям преобразуется в непроницаемую для внешних влияний, некорригируемую систему взглядов и убеждений? Эта проблема не только криминальной патопсихологии, очевидно, она имеет и общее значение.

Ответ на этот вопрос, как нам кажется, был получен при клинико-психолого-криминологическом изучении группы лиц, участвовавших в организации и работе религиозной секты «пятидесятников», среди которых были психически здоровые лица, душевнобольные, психопатические и акцентуированные личности, больные алкоголизмом в состоянии стойкой и длительной ремиссии. К уголовной ответственности были привлечены руководители секты К. и Ц. (оба психически здоровы). В процессе предварительного следствия и судебного разбирательства дела возникла необходимость в проведении членам секты (потерпевшим и свидетелям по делу) судебной комплексной психолого-психиатрической экспертизы с целью установления у них расстройств психической деятельности и возможной связи их возникновения с пребыванием в секте и исполнением практикуемых в ней экстатических обрядов, а также установления характерологических и патохарактерологических особенностей личности этих лиц, возможной их трансформации, связанной с пребыванием в секте, установления психологических мотивов вступления в секту и пребывания в ней.

При исследовании характерологических особенностей, мотивационной сферы психопатических и акцентуированных личностей было обнаружено, что всех их отличает сходная личностная динамика, связанная с появлением нового ведущего мотива (участие в жизни религиозной секты) и заключающаяся в изменении ценностных ориентаций, иерархии мотивов, особой трансформации, имевшейся у них ранее внушаемости.

Новый период жизни у обследованных нами лиц с психическими аномалиями, связанный с их пребыванием в секте, характеризуется сужением и обеднением круга интересов по сравнению с более ранними этапами, избирательностью и ограничением контактов и социальных связей по признаку единомыслия, появлением несвойственных им ранее ригидности, стойких, некорригируемых, трафаретных, некритично воспринятых в готовых формах концепций и суждений.

Приведем соответствующие наблюдения. Р., 47 лет, свидетель по делу. Наследственность психическими заболеваниями не отягощена. На втором году жизни перенес полиомиелит, после которого сохранйлось укорочение одной ноги с нарушением походки. В связи с Великой Отечественной войной в школе начал учиться только с 11 лет, проявлял средние способности. Закончил 4 класса, после чего продолжал учиться в школе рабочей молодежи, где получил неполное среднее образование. Был активным, общительным, стремился всегда быть в центре внимания. Любил поразить окружающих своей эрудицией. Для этого специально вычитывал из книг и журналов малоизвестные сведения и во время занятий в классе старался блеснуть своими познаниями, задавая учителю «каверзные» вопросы. Отличался повышенной впечатлительностью, склонностью к ярким образным представлениям, умел увлечь окружающих своими рассказами, изображая все «в лицах». Тяжело переживал свою хромоту, старался компенсировать физическую неполноценность развитием своих интеллектуальных способностей. В 16-летнем возрасте был признан в связи с хромотой инвалидом 3-й группы, что расценил как свидетельство «неполноценности» и болезненно переживал. Стал часто употреблять спиртные напитки, вступать в случайные половые связи, играть в азартные карточные игры и на бегах, проигрывал большие суммы денег. В этот период забывал о своем физическом дефекте, «чувствовал себя героем». В дальнейшем злоупотребление алкоголем приняло систематический характер, стал допускать прогулы на работе. Был период, когда длительное время не работал. К моменту обследования работал электросварщиком на заводе. Женат вторым браком, имеет от этого брака двоих детей, отношения с женой хорошие.

С 29-летнего возраста состоит в секте пятидесятников «христиан евангельской веры». Со времени вступления в секту прекратил употреблять спиртные напитки, бросил курить. Свободное от работы время проводит в семье, посещает собрания секты, общается с единоверцами. При обследовании вначале беседует неохотно, на вопросы отвечает односложно, однако увлекается своим рассказом, становится оживленным, многословным, говорит с речевым напором, не позволяя себя перебить. Речь изобилует выспренными выражениями, которые часто употребляет не к месту. О себе говорит с переоценкой, заявляет, что ему «не было равных» в знании литературы, спортивных новостей, в организации досуга. Однако при уточняющих вопросах выясняется, что с момента вступления в секту он прочел всего одну художественную книгу, кино, театры, концерты не посещает. Запас общеобразовательных сведений у него беден. Обнаруживая свою неосведомленность в некоторых общеизвестных вопросах, Р. не смущается, с многозначительностью и пафосом, поучительным тоном рассуждает на банальные темы. Не скрывает самодовольства в связи с проявленным к нему вниманием присутствующих и предоставленной ему возможностью высказаться, особенно когда беседа переходит на религиозную тему.

Свой приход в общину объясняет тем, что «встретил очень хорошего и правильного человека», захотел быть таким же, как он. Поверил, когда тот сказал, что все его «достоинства» объясняются тем, что он «верующий», и пришел вместе с ним в общину. Утверждает, что «поверив в Бога», он стал совсем другим человеком: «Бросил пить, играть в карты, перестал прогуливать работу, сделался хорошим семьянином, стал общаться в основном с „братьями по духу“ и жить как „предписано верующему“». Высказывания Р. перемежаются с цитатами из Евангелия, временами речь приобретает характер монолога. При этом дает понять, что он относится к «избранникам божьим». Благодаря силе его веры он обладает особыми, не свойственными большинству верующих способностями. Рассказывает, что во время молитвы он слышит «голос божий», который подсказывает ему ответы на все его вопросы, предостерегает от неверных шагов. Приводит пример, как однажды при посадке в автобус он услышал его голос: «Не ходи!», а потом узнал, что автобус перевернулся.

С гордостью говорит о том, что он обладает даром «иноговорения». Во время молитвы ощущает особый подъем, чувствует приятный запах, «божье воздыхание», «любовь огромную ко всем». В этот момент за него начинает говорить кто-то другой. Голос особый, нежный, без упреков и укоров. Содержание передать не может, так как для этого нужен особый дар «толкования». Сообщает, что однажды во время молитвы вдруг увидел «свет, превосходящий солнце», почувствовал на голове «тяжесть возложенных рук», потом увидел пламя от своих рук, тело его поднялось над землей и некоторое время плавало в воздухе. На эту тему может говорить долго, с удовольствием, подчеркивая свою исключительность. Утверждает, что вера в Бога «спасла» его, оградила от пьянства. При исследовании личности обнаруживает невысокий интеллектуальный уровень (в тесте Равена справился лишь с 19 заданиями из 60) в сочетании с переоценкой своих возможностей, самодовольство, склонность к рисовке и позерству, стремление к самоутверждению, желание быть в центре внимания окружающих, избирательную внушаемость. Сопоставление анамнестических сведений и настоящего состояния позволяет установить трансформацию личностных черт с перестройкой ценностных ориентаций, сужением и обеднением интересов до монотематических, избирательностью и ограничением круга контактов и социальных связей, появление новых для Р. оценочных критериев в интерпретации субъективных переживаний и происходящих событий, появление несвойственных ему ранее ригидности, стойких трафаретных, воспринятых в готовой форме, некорригируемых суждений при снижении способности к собственным умозаключениям, изменения поведения с появлением монотонной и узконаправленной активности.

Экспертная комиссия пришла к заключению, что Р. психическим заболеванием не страдает, а является психопатической личностью. Анализ динамики психического состояния Р. показал, что к моменту обследования у него наряду с заострением присущих ему психопатических особенностей личности наблюдается трансформация некоторых черт (в частности, неустойчивость и внушаемость трансформировались в сочетание избирательной внушаемости по отношению к узкому кругу лиц и идей и повышенной толерантности к обширному кругу внешних стимулов, потерявших для него свое значение), а также усложнение структуры психопатии за счет присоединения сверхценных идей религиозного содержания. Формирование и содержание указанных личностных новообразований связано с пребыванием Р. в секте.

Членами секты были люди с разным образованием, разной судьбой; мотивы, по которым эти лица вступили в нее, также были различны. Однако благоприятной почвой во всех случаях служило наличие заблокированных, значимых в период времени, предшествующий вступлению в секту, мотивов: коммуникативного самоутверждения, стремления быть в центре внимания окружающих и др.

Реальная или условная блокада значимых мотивов занимала определенное место в структуре личностной дисгармонии. Появление нового ведущего мотива (участие в жизни религиозной секты), воспринимаемого в качестве универсального способа разрешения актуальных жизненных трудностей, снимающего необходимость логического анализа, активных самостоятельных действий, полностью перестраивало прежнюю иерархию мотивов, приводило к определенной личностной трансформации.

Так, К., 31 года, сотрудница научно-исследовательского института, свидетель по тому же делу, в своих показаниях сообщила: «Как личность я была очень незащищенная, очень слабый тип, неуверенная в себе. Мне приходилось преодолевать большие трудности. Внутри всегда было желание считаться с интересами других людей, не попирать их, может быть, поэтому мне всегда было так сложно. Мне было 4 года, когда я впервые задумалась, что я умру. Как это может быть, я хочу жить, я не могу умереть. Что это за черта, через которую я должна перейти? Это очень взволновало меня. На уровне разума это не работает. Для меня это был вопрос жизни и смерти, слишком серьезная вещь. Религия для меня – это стремление жить честно. Это приятно каждому человеку считать себя порядочным. Я отгородилась от других людей, потому что очень боялась потерять то, что нашла. Избавилась от многих своих привычек, которые мне были приятны. Например, курила и мне это нравилось. И не пью совсем. Чтобы поступать по правде, нужно поступиться своими интересами. Обижают – хочется отомстить, отбирают – хочется вернуть. Мне всегда хотелось быть хорошо одетой, я раньше любила это. Но это не тот путь. Это мелко, но на каждом шагу приходится жертвовать своими интересами, чтобы поступать по правде. Это непросто. А критерий истины один – он в слове божьем».

Еще одна история прихода в секту Г., 60 лет, окончившей философский факультет МГУ, редакционного работника: «Человек в определенный период начинает понимать, что он грешник и нуждается в спасении. Почему я почувствовала себя грешником? Моя дочь перенесла менингит, умственная отсталость с детства, имбецильность. Сейчас ей 31 год. К кому бы я ни приходила, мне никто не мог сказать ничего утешительного. Я потеряла веру во врачей, надежду на исцеление никто не давал, а Бог дает. Самое главное, что Бог принес на землю, это спасение. В моей жизни ничего не изменилось, но появилась надежда, я думаю и прошу, я верю в это. Моя надежда приобрела почву. Встреча с Богом – встреча любви. Я чувствовала, что я виновата в болезни дочери, я считала, что это из-за того, что я делала аборты, считала, что дочь страдает по моей вине. Что изменилось в моей жизни? Да, раньше я много читала, следила за журналами „Новый мир“, „Иностранная литература“, поэзия, театр. Сейчас нет надобности. Что такое литература? Поиски истины. Когда у меня появился неисчерпаемый источник истины, когда я стала читать Слово, отпала необходимость в другом чтении. Нет нужды. Когда человек читает Слово, он входит в поток жизни, тут дается нечто такое, что не может дать ни одна книга».

Иллюзия универсального разрешения всех проблем в приведенных случаях повышает субъективную значимость нового ведущего мотива, приводя к концентрации вокруг него аффективности, построению ригидных, жестких концепций и суждений, снижению критичности. Внушаемость становится узкоизбирательной и проявляющейся только по отношению к лицам и источникам, связанным с ведущим мотивом.

Для проверки предположения об избирательной внушаемости у этих лиц на основе использования теста Роршаха был проведен специальный эксперимент, процедура которого была разработана нами для этих целей. Члену секты Р. предлагались таблицы теста Роршаха, фиксировались ответы. Затем в присутствии Р. таблицы показывались еще двум людям: одному из экспертов (постороннему для Р. человеку) и руководителю секты Ц. В заключительной фазе эксперимента Р. повторно предъявлялись таблицы теста и регистрировались все изменения в его ответах. Был обнаружен отчетливый сдвиг детерминантов ответов Р. под избирательным влиянием мнения Ц., значимого и авторитетного для него лица.

Полученные данные позволили подойти к изучению суггестивных воздействий не только через исследование внушаемости как личностной или ситуативной черты, но и через раскрытие механизмов группового взаимодействия, перестраивающего структуру и иерархию мотивов его участников, среди которых могут быть и психически здоровые и лица с психическими аномалиями.

Лидером преступной группы с мощным суггестивным воздействием может быть и душевнобольной. Среди наблюдений такого рода выделяется «экстрасенсорная» группа «астрального каратэ», члены которой, вызволяя своего лидера из психиатрической больницы, совершили покушение на убийство должностного лица. Окружение больного шизофренией А., среди которых были и психически здоровые люди, и психопатические личности, копировало болезненные неологизмы, разорванность речи своего лидера, воспринимало и транслировало идеи величия, другую психопатологическую симптоматику. Трудности дифференциальной диагностики, которые возникают при этих обстоятельствах, – это особая проблема. Наибольший интерес представляли межличностные отношения в этой группе, строящиеся в соответствии с требованиями лидера, его болезненными притязаниями, нарушенным мышлением и парадоксальными эмоциональными реакциями и в силу этого носившие особый патологический характер. Формировалась и поддерживалась патология отношений, патология общения. Носителем патологии был уже не один – больной человек, а довольно большая группа лиц, среди которых были формально психически здоровые люди. В психиатрии описаны случаи индуцированного бреда, в том числе и ведущие к совершению групповых общественно опасных действий. В наших случаях речь идет о более широком феномене, о формировании на основе внушения и внушаемости устойчивой патологической системы отношений с выраженной тенденцией к экспансии и социальной агрессивностью.

За счет чего психически больной человек становится лидером группы? Это кажется абсурдным, противоречит житейским представлениям о психических заболеваниях и социальных отношениях. Тем не менее охваченность доминирующей идеей, некорригируемая убежденность в своей исключительности, паталогичность, маскируемая парадоксальностью и афористичностью высказываний, отражающие нарушения мышления и эмоциональной сферы, для внешнего наблюдателя могут складываться в облик необычности, силы, призванности, стойкости, могут оказаться привлекательными для определенной категорий лиц.

На основе внушения и внушаемости совершались тяжкие преступления лицами, у которых для этого, казалось бы, не было ни субъективных оснований, ни иных личностных предпосылок.

В ночь с 10 на 11 февраля 1985 года в г. Вильнюсе, в центре города, в квартире художника А. Ка-са, в присутствии четырех человек (все с высшим образованием) А. Борубаевым, М. Кымбатбаевым, В. Пе-вым, И. С-вым, Г. Бу-ным было совершено убийство с особой жестокостью известного киноартиста Т. Нигматулина. В течение нескольких часов, с перерывом на чаепитие, Т. Нигматулина избивали руками и ногами, причинив ему 119 телесных повреждений. Смерть наступила от несовместимых с жизнью повреждений внутренних органов, травматического шока. Т. Нигматулин, чемпион Узбекистана по каратэ, не оказывал сопротивления убийцам. Присутствующие при убийстве лица не помешали избиению, не пытались остановить убийц, не пытались звать на помощь. Расследование показало, что все участники этой трагедии были хорошо знакомы друг с другом, уже несколько лет их объединяла вера в «экстрасенсорные способности» А. Борубаева и М. Кымбатбаева и идея создания лаборатории по исследованию «скрытых способностей человека». В реализации этой идеи в той или иной степени принимали участие десятки людей, среди них научные сотрудники, врачи, писатели, инженеры, студенты.

В процессе следствия и суда термины «внушение» и «внушаемость» употреблялись наиболее часто, ими пытались объяснить поведение всех участников событий. Для установления их роли в содеянном в отношении всех обвиняемых по делу были назначены психолого-психиатрические экспертизы.

Первое, что бросается в глаза при работе с «экстрасенсами» (это относится и к членам упомянутой ранее группы «астрального каратэ», и к другим группам), это набор приемов привлечения внимания и интереса, рассчитанный на доверчивость аудитории. Делаются заявления о возможности диагностики и лечения даже на расстоянии, по фотографии, различных заболеваний, розыска преступников. Сообщается о якобы имевших место положительных результатах, о контактах с научными лабораториями, о помощи правоохранительным органам. Предъявляются протоколы загадочных экспериментов, например, неизвестно кем выполненные записи электроэнцефаллограммы с изменениями, якобы вызванными психическими воздействиями на расстоянии. При этом любые попытки экспериментальной проверки под разными предлогами категорически отвергаются. Следует подчеркнуть, что ни одно из сделанных «экстрасенсами» заявлений не удалось проверить. Так, например, один из «экстрасенсов» заявил, что «при выходе в астрал человек теряет в весе 200–300 грамм, это и есть вес души». Предложение немедленно проверить с помощью напольных весов этот сенсационный факт, меняющий всю материалистическую картину мира, было отвергнуто с мотивировкой: «Мне не нужна проверка, я знаю, что это так». Не удалось экспериментально проверить и очень заинтересовавшую экспертов способность одного из «экстрасенсов» угадывать выигрышные номера в «спортлото». Оказалось, что для этого нужно выполнить невыполнимое к моменту обследования условие – собрать в одном помещении всех членов группы, которые бы усилили «биополе» до нужной величины.

А. Борубаев и М. Кымбатбаев, обвинявшиеся в мошенничестве и убийстве, при проведении экспертизы отрицали наличие у себя каких-либо особых способностей – это была позиция, занятая ими в процессе следствия и суда. Но и тщательное клинико-психологическое исследование не обнаружило у них каких-либо особенностей восприятия, памяти, мышления, позволяющих предположить какие-то особые их свойства, в том числе и «экстрасенсорные». Оба были признаны вменяемыми относительно содеянного, А. Борубаев – с диагнозом «психопатия», М. Кымбатбаев – с выявленными у него «последствиями перенесенного органического заболевания головного мозга, интеллектуальной ограниченностью». И все же в процессе экспертного исследования особые свойства и навыки у А. Борубаева были обнаружены. Они относятся к его личности и способности манипулировать окружающими людьми, оказывать на них внушающее воздействие, использовать все это для достижения своих целей.

Набор приемов, которым пользовался А. Борубаев, включал в себя: использование повышенного интереса окружающих к восточной культуре, восточной философии, к идее развития своих психологических способностей путем какого-либо специального тренинга. Знания его в этой области были более чем поверхостные. На суде в качестве вещественного доказательства обозревалась изъятая у него библиотека, состоящая всего лишь из научно-популярных брошюр. Тем не менее почерпнутых из них сведений оказалось достаточно, чтобы большинство свидетелей говорили о том, что А. Борубаев мог поддерживать на любом уровне любую беседу, говорил всегда о том, что было интересно именно этому конкретному собеседнику, производил впечатление глубоко эрудированного человека. Детально разработанный «имидж», в котором все имело значение: внешний облик, легенда «молодого ученого», изучающего природный уникум – М. Кымбатбаева, не говорящего по-русски дервиша в экзотической одежде, увешанного бусами и значками, принимающего картинные позы и продуцирующего «биополе». Этим же целям служили ненароком предъявляемые «вещественные доказательства», свидетельствующие о высоком рейтинге среди посвященных и специалистов: рекомендательное письмо, подписанное А. Софроновым, бывшим главным редактором «Огонька», фотография «экстрасенса № 1» Е. Давиташвили (Джуны) с надписью: «Моему учителю Абаю», книги с дарственными надписями известных писателей и ученых. Самым эффективным для преступников образом эксплуатировалось свойство столичных «салонов» передавать по эстафете «модную достопримечательность», мотивированное стремлением «быть на уровне», что, во-первых, постоянно расширяло сферы общения, во-вторых, придавало качество апробированности. Мотивы поведения А. Борубаева, установленные судом, сводились к самоутверждению, борьбе за первенство и власть в неформальном объединении «экстрасенсов», корысти. Все сподвижники давали деньги на будущую лабораторию по изучению «особых свойств человека». Обманным путем А. Борубаевым и М. Кымбатбаевым было получено от разных лиц более 10 тыс. руб.

Одним из наиболее примечательных парадоксов ситуации, сложившейся на судебном процессе в г. Вильнюсе, было то, что многочисленные потерпевшие от мошеннических действий А. Борубаева и М. Кымбатбаева, таковыми себя не считали. Денег, которые они давали на организацию лаборатории, им было не жалко. Они не считали себя обманутыми, они получили от «экстрасенсов» то, что искали. Среди них были люди разного возраста, образования, с различным жизненным опытом, психически здоровые, психопатические и акцентуированные личности, душевнобольные. Их всех объединяло то, что в течение длительного времени они жили в мире как бы с иными физическими законами: с возможностью «выхода в астрал» и перемещением в нем во времени и пространстве, с общением на уровне «взаимодействия биополей», медицинской помощью путем «коррекции биополя». И как следствие в мире с другими психологическими и социальными законами: самосовершенствованием через «просветление», верой в особые способности лидера группы и беспрекословном ему подчинении, игнорировании существующих социальных и морально-этических норм. Сектантская картина мира позволяла строить и свою систему отношений в группе, организованной по принципу секты. Окружение «экстрасенсов» формировалось из людей с нереализованными, но значимыми для них мотивами: самоактуализации, общения, психологического комфорта, приближения к идеальному «Я», с внушаемостью, усиленной в зоне действия значимых для них мотивов. В мире, выстроенном А. Борубаевым, эти мотивы начинали действовать.

Посмотрим на случившееся глазами потерпевших и свидетелей. Из стенограммы судебного заседания: И., 40 лет, филолог, преподаватель одного из московских вузов: «В 22 года я перенесла психическую травму. Пятнадцать лет была в тяжелом состоянии. Главное – это неуверенность в себе. От меня не было пользы ни себе, ни другим. В 1983 году на вечере в Политехническом музее увидела Абая и Мирзу. Абая представили как молодого ученого. Поехала в Каракалпакию. Меня поразило, как живет Мирза, поразила обстановка дома. Увидела, что можно быть другим – свободным, относящимся к людям с состраданием. Увидела себя иначе, чем раньше, поняла, что я самоуверенный человек, появилось желание быть скромнее, просто честно жить. После поездки избавилась от болезни. Раньше всегда было подавленное состояние, теперь почувствовала цель в жизни. Хотелось больше работать, быть более требовательной к себе. Раньше была депрессия, тяжелое состояние, врачи не понимали, что со мной, таблетки не помогали. Теперь, уже три года, этого нет. Защитила диссертацию, работаю в полную силу, у меня благодарности от декана. Абай скромный человек, располагал к себе знаниями, чувствуется, что человек знает. Они помогают людям, они мне помогли. Как я могу сказать, что они мне не помогли? Я хочу жить здоровой, работать нормально, я не хочу жить как во сне. Книжки – это ерунда, что там книжки читать, нужно жизнь менять. Как я оцениваю их после случившегося? Я не понимаю, что значит дать оценку. Все виноваты, живем неправильно. Все виноваты, все люди. В мире война, люди убивают друг друга, почему же каждый не отвечает за это? Жить надо по-другому».

К., 23 лет, фельдшер-лаборант: «Долгое время я не мог найти себе друзей. По своим качествам характера я трудно схожусь с людьми. На работе, дома постоянное напряжение. Моральное одиночество. Если вдруг появляется возможность с кем-то общаться, то это ценишь. Целью моих поездок в Каракалпакию было общение, продолжение общения. К Абаю отношусь с большим уважением. Я не чувствовал к себе раздраженного отношения, чувствовал тактичность, симпатию. Видите ли, если есть возможность с человеком общаться и продолжать общение – это и есть главное. Я приехал к ним, меня там приняли, значит, общение возможно. Я считаю и уверен, и так оно и есть, что ни Мирза, ни Абай не виновны в убийстве. Талгат Нигматулин был чемпионом, это была проверка на выносливость, и он не выдержал».

Так видели Абая Борубаева и Мирзу Кымбатбаева потерпевшие и свидетели. Следует ли из этого, что все видели их такими глазами? Нет, как видно из протокола судебного заседания, находились люди, которые ясно понимали происходящее. Свидетель А., 50 лет, бригадир колхоза, в котором числился М. Кымбатбаев: «Я был сосед Мирзы, вместе росли, родились в одном кишлаке. В детстве Мирза с детьми не общался, никогда не играл, держался за юбку матери. Хотел – шел в школу, не хотел – не шел. Отец был слепой, мать не работала. Мирзе пришлось их кормить. Продавал на базаре дрова, траву, возил их на ишаке. Так кормил родителей. Потом стал в колхозе работать. Часто пропускал, но ему прощали, т. к. должен был заботиться о родителях. После наводнения все переселились в поселок. Все дома построили, он не мог построить дом. Построил времянку, там и сейчас живет. Пропалывал хлопок, помогал соседям. В 1973 году перестал работать. Не выполнял требования бригадира, не хотел или не умел. Например, надо в 6 часов выйти, а он приходит в 8–10. Ишака, корову продал. Зарабатывал тем, что боролся на свадьбах, тоях. Победителю дают барана, бычка, костюм, деньги. Стал чаще ходить в Султан-Бабу („святое“ место, где собирались „дервиши“), приносил оттуда пищу, чай, потом стали давать ему деньги. Мирза не молился, только просил. Так и стал собирать милостыню. Сначала избегал своих односельчан, прятался от них, потом перестал стесняться. Односельчане считали, пусть ходит, ничего плохого не делает, своих родителей нужно кормить. Аксакалы сказали, Мирзу нормальным считать нельзя, он блаженный, не от мира сего. Но он и не верующий, никакой он не дервиш. Мирза простой человек, его можно считать за дурачка. Потом приехал Абай. Он представил себя научным сотрудником Московского университета. Стало приезжать много людей, трое-четверо, восемь-десять. По улицам ходили, взявшись за руки. Появился документ за подписью Софронова: „Надо изучать Мирзу“. Софронов просил помочь обком партии. Я, например, спорил с приезжими: „Зачем вы его изучаете? У него ничего нет. Зачем вам это надо?“ Был один кандидат технических наук. Дал мне болгарский журнал со статьей про старуху-прорицательницу. Этой старухе наши ученые отвезли фотографию Мирзы. Она сказала, что у Мирзы есть большая сила. Они все были кандидатами наук, технических, медицинских, все ученые были. Они меня учили, сейчас век космоса, он может в космосе пригодиться. Даже взяли его в кино сниматься. Мне было стыдно, что Мирзу, этого дурачка, которого мы не уважаем, сделали легендарным героем. Приезжали молодые люди, студенты и студентки, человек по десять. Жили у Мирзы, купались в арыке. Даже порядочная корова не ляжет там, а они лежали. Все были довольны. Кем я считаю приезжих, нормальными или ненормальными? Я думаю, нормальные бы не приехали».

Молодые женщины с высшим образованием из столичных городов ехали на край света, жили там в запущенной хижине-времянке пожилого деревенского юродивого, которого «никто не уважает», и возвращались домой просветленными.

Кандидаты наук высокомерно поучали А. из-за его критического отношения к Мирзе. Здравый взгляд бригадира для них неприемлем. Им интересен не он, не его жизнь, а Мирза, который даже дом себе построить не может. Они ехали за тысячи километров, чтобы приобщиться к деревенскому дурачку, сделали из него «легендарного героя».

Здесь возникает вопрос. Дает ли само по себе образование какие-либо гарантии гармонического развития личности с таким важнейшим его элементом – критичностью? Можно ли быть уверенным, что образование противостоит суеверию, внушаемости, пассивной подчиняемости, и особенно в тех случаях, когда они обусловливают проявления жестокости, агрессивности? В свое время криминологами была выдвинута наивная гипотеза о прямой связи между незнанием законов и совершением преступлений. Для проверки этой гипотезы были изучены группа правопослушных граждан и группа преступников-рецидивистов. Проверялось их знание уголовного кодекса. Первая группа обнаружила минимальные знания, зато вторая, как и следовало ожидать, знала УК почти наизусть. Гипотеза оказалсь слишком наивной. Но ее проверка заставила вернуться к вопросу о нравственном пороге, обеспечивающем действенное правосознание. Заповедь «не убий» – знание или нечто большее, чем знание? Или, как мы скажем сегодня, за счет чего эта формула наполняется личностным смыслом, становится мотивообразующим фактором?

Но есть и другая сторона, касающаяся вопроса о сектантской, с утраченной критикой картине мира, формирующейся на основе внушаемости. Сохраняется ли формула «не убий» с ее четким пониманием смертности человека, хрупкости человеческой жизни в мире биополей, «астральных прогулок»? И не отсюда ли невероятное заявление фельдшера-лаборанта К.: «Талгат был чемпионом. Это была проверка на выносливость, и он не выдержал». Модель мира и мотивы человеческого поведения, его смысл неразрывно связаны. Иная, искаженная модель мира – искаженный смысл. Юродивый в таком искаженном мире становится легендарным героем, убийство – проверкой на выносливость. «Избивая Талгата, мы были уверены, что в присутствии Абая и Мирзы с их особыми способностями ничего трагического произойти не может», – заявил на суде гуманитарий, сотрудник одного из ведущих академических институтов, кандидат исторических наук.

Убийству Т. Нигматулина предшествовало «наведение порядка» путем избиения среди инакомыслящих экстрасенсов, организованное А. Борубаевым. По замыслу А. Борубаева, известный артист кино, считающий, что своим творческим ростом он обязан общению с лидером экстрасенсов, также должен был принимать участие в этих акциях. Не оправдавший этих ожиданий Т. Нигматулин был избит до смерти. Избиение продолжалось несколько часов, начиналось и прекращалось по команде А. Борубаева, завершающие удары нанес он сам. Исполнителями были два московских студента С. и Б., научный сотрудник П. Никто из них не отличался ранее жестокостью и агрессивностью, их объединяла вера в особые способности Борубаева и стремление к безоговорочному выполнению его приказов. Все трое с диагнозом «психопатия», «психопатические черты характера» были признаны вменяемыми относительно содеянного. У всех троих обнаружена внушаемость как одна из ведущих черт личности. Все трое при совершении преступных действий находились под внушающим воздействием А. Борубаева, однако их психическое состояние не было болезненным и не лишало их способности отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. Чтобы лучше понять, как подобное может произойти, приведем результаты исследования одного из них.

П., 41 год. Данных о наличии психически больных среди близких родственников нет. В детстве развивался нормально. В школу поступил своевременно, учение давалось легко по всем предметам, был отличником до 5 класса, однако отличался повышенной обидчивостью и ранимостью. В 12-летнем возрасте заболел гриппом, осложнившимся энцефалитом, болел очень тяжело, более двух месяцев находился на стационарном лечении. Переживал из-за длительного пропуска занятий, однако после выписки из больницы продолжал хорошо учиться в школе. Сам П. рассказывает, что после выписки из больницы его беспокоила головная боль, приходилось выполнять упражнения по устранению косоглазия, оставшегося после болезни. Был освобожден от уроков физкультуры до 10-го класса. Стал «тугодумом», тратил больше времени на выполнение домашних заданий, хуже запоминал и понимал объяснения учителей по точным предметам. При выполнении контрольных работ по этим предметам испытывал ощущение «цейтнота». Отмечает также, что стал более обидчивым и ранимым, застревающим на неприятных переживаниях. Испытывал чувство неполноценности в отношении своих физических данных, видя, как его сверстники играли в спортивные игры, легко выполняли те или иные физические упражнения. Наряду с этим ему приятно было, когда он получал лестные отзывы учителей за успешные ответы по гуманитарным предметам, особенно по истории.

По словам П., похвалы учительницы истории сыграли «важную роль» в выборе им своей будущей профессии. В 1964 году. П. поступил на вечернее отделение исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, однако уже в ноябре того же года был призван на военную службу. В период прохождения допризывной и призывной военно-врачебной комиссии жалоб на состояние своего здоровья не предъявлял, самочувствие было вполне удовлетворительным, отсрочки от призыва, каких-либо ограничений в годности к военной службе у него не было. Службу проходил в танковой роте. Жару, езду в танке переносил вполне удовлетворительно. Однако во время учений он, будучи заряжающим орудия, не справился со своими обязанностями (нужно было быстро подавать тяжелые снаряды), в связи с чем в дальнейшем был переведен в охранную роту. П. отслужил положенный срок и в 1967 г. был уволен в запас. Вернувшись в Москву, продолжил учение в МГУ на вечернем отделении того же факультета. Учебу в университете сочетал с работой, одно время был библиотекарем, затем экономистом, младшим редактором в ряде учреждений. Совмещение работы с учебой требовало, по его словам, необходимости «соблюдать личную дисциплину, иметь определенную физическую подготовку, выносливость». Поскольку считал, что у него неважно со здоровьем, то решил укрепить его с помощью различных физических упражнений. Позднее со своим другом по университету Т. после прочтения в журнале «Сельская молодежь» статьи о комплексе упражнений индийской гимнастики «Хатха-йога» и узнав о существовании в Москве группы, занимающейся по этой системе, приобщился к ней. В 1973 г. П. окончил МГУ и был принят младшим научным сотрудником в Институт экономики мировой социалистической системы АН СССР. Со своими обязанностями он справлялся, через два года был принят в аспирантуру, утвердил тему кандидатской диссертации.

В те годы, по словам П., было «модным заниматься каратэ», и вместе со своим другом Т. стал заниматься в секции каратэ, для того чтобы укрепить здоровье. В последующем по предложению руководителя их секции он сам с 1978 году стал тренировать подростков в секции каратэ, не имея аттестации тренера и официального на то разрешения. Эту секцию в числе других подростков посещали и обвиняемые по настоящему делу Б. и С. После запрещения секций каратэ (1981 год) П. продолжал встречаться со своими учениками, вместе посещали музеи, обсуждали различные вопросы, преимущественно о восточной философии и медицине, экстрасенсорике, других «загадках» человеческой психики. П. рассказывает, что он довольно интенсивно работал над диссертацией, переутомлялся и, по его мнению, на нервной почве в 1979 году появилась на руках экзема. В 1981 году П. успешно защитил диссертацию на степень кандидата исторических наук. Продолжал работать в прежней должности. В официальной характеристике сообщается, что П. выполнял задания, связанные с тематикой института, имеет ряд печатных работ, является членом ДНД, выступал с лекциями, вел занятия пропагандистов РК КПСС, дисциплинарных и партийных взысканий у него не было. Отмечено, что особенностью его характера является замкнутость, близких, дружеских отношений с сотрудниками не поддерживал, был вежлив, выдержан. Несколько раз был командирован в социалистические страны с целью знакомства с работой научно-исследовательских институтов и чтения курса лекций. По сведениям, полученным от П., наряду с выполнением своей основной работы и «занятиями» с учениками он проявлял большой интерес к экстрасенсорике, другим необъяснимым явлениям в природе, в самом человеке, его возможностях. В начале 1980 года у него состоялось знакомство с А. Борубаевым, который произвел на него впечатление своей образованностью, начитанностью и глубокими знаниями в области «народной медицины, нетрадиционных методов лечения, Хатха-йоги и экстрасенсорики». Борубаев, бывая в Москве, периодически проживал в квартире П. По кругу лиц, общавшихся с Абаем, по их отношению к нему П. понял, что Борубаев – «известная личность в Москве», его знакомые восторженно отзывались о нем как об «экстрасенсе». Абай же держался скромно, но не отрицал, что является экстрасенсом, однажды снял у него «физическую усталость, массируя определенную группу мышц». Все это имело на него, по словам П., определенное воздействие. В последующем Абай познакомил П. с «самородком, экстрасенсом по имени Мирза», который, как считает П., «вылечил» у него кожное заболевание – экзему рук. С помощью П. состоялось знакомство его «учеников» Б. и С. с А. Борубаевым и М. Кымбатбаевым.

По сведениям П., с 1981 года он ежегодно ездил к Мирзе в Каракалпакию, с тем чтобы с его помощью как экстрасенса устранить свой недуг (экзему), сменить обстановку, психически отдохнуть от нагрузок в институте, а также «наблюдать за Мирзой, как за экстрасенсом, понять принципы формирования сверхчувствительности, найти для себя методику развить в себе эти способности, научиться устранять разные недомогания с помощью владения биотоками и на этой основе укрепить свое здоровье, повысить на многие годы уровень трудоспособности». Был убежден в способности и возможности А. Борубаева создать «Институт изучения человека», основной задачей которого явились бы отбор и изучение экстрасенсов. По этой причине П. воспринимал частные сборы денег с лиц, приезжавших к Мирзе, как необходимость для создания фонда на нужды еще неорганизованного института или, как его называл Мирза, «конторы». По сведениям П., в середине января 1985 года ему из Вильнюса позвонил А. Борубаев и попросил поехать вместе со своими «учениками», так как возможно ему будет нужна «физическая защита». Прибыв в Вильнюс, по указанию А. Борубаева и с целью доказать ему свою преданность П. вместе с С. и Б. совершил избиение ряда лиц. В ночь с 10 на 11 февраля 1985 года в квартире художника А. Ка-са, где все они остановились, выполняя указание А. Борубаева, совместно со своими «учениками», Борубаевым и Кымбатбаевым участвовал в избиении и убийстве Т. Нигматулина за то, что тот не принял участия в их предыдущих действиях. Будучи привлечен к уголовной ответственности, П. дал признательные показания, раскаивался в содеянном.

При проведении ему комплексной психолого-психиатрической экспертизы подробно сообщает сведения о себе, подчеркивая отдельные значимые для него периоды или эпизоды из своей жизни. В беседе обстоятелен, склонен к самоанализу, пытается анализировать психологические мотивы своего поведения. Самооценка развернута и детальна, фиксирован на проблемах своих взаимоотношений с окружающими, считает себя «ранимым», «обидчивым» и «глубоко переживающим обиду», испытывает чувство неполноценности «своих природных способностей», поэтому «стремился добиться высоких результатов в науке за счет усидчивости, трудолюбия, развития этих качеств», считает, что «запаздывает в своем личностном развитии, все жизненные этапы, обязательные для человека, проходит с опозданием». В связи с «низкой самооценкой» всегда «осознанно» тянулся к авторитетным лицам, более доверял их мнению, чем своему, в окружающих особенно ценил «черты мужского характера», «самостоятельность в выборе решения», «умение убедить других». Сообщает, что при общении с А. Борубаевым чувствовал его интеллектуальное превосходство, большую образованность в вопросах восточной народной медицины и философии. Большое значение в формировании его отношения к Борубаеву имела реакция окружающих: «я чувствовал, что он московская знаменитость», оценки и рекомендательные письма известных писателей и ученых. Общаясь с Борубаевым, чувствовал себя причастным к «делу, имеющему государственную важность», к «людям, имеющим ценность для страны», заявляет, что «ощущение сплоченности, причастности повышало его самооценку». Отмечает, что самооценку повышали и занятия с «учениками», появилось «менторское чувство», «это нравилось», был в этом момент самоутверждения. По его словам, тяжело переживает случившееся, испытывает ужас перед тем, что произошло, содеянное называет «чудовищным». Помнит и достаточно подробно излагает обстоятельства, при которых был избит и убит Т. Нигматулин. Уверяет, что намерения убивать Т. Нигматулина у него не было, думал «вот побьем еще и на этом закончится», но по распоряжению Абая вновь и вновь начинали избивать.

При выполнении экспериментальных заданий П. испытывает затруднения при необходимости быстрых ответов, в работе в условиях дефицита времени жалуется на усталость. При исследовании мнестических процессов кривая заучивания 10 слов – 6, 6, 9, 10. Через 1 час вопроизвел 6 слов. При опосредованном запоминании (пиктограмма) отсроченно воспроизвел все 12 слов. Ассоциативные образы адекватны по содержанию, конкретны. При исследовании мышления улавливает и передает условный смысл пословиц, выполняет операции сравнения, обобщения. Опирается на конкретные, практически значимые признаки предметов и понятий, в ряде случаев испытывает некоторые затруднения при выборе существенного, главного. Стремится во всех заданиях выполнить инструкцию, поэтому в пробе «сравнение понятий» идет на сравнение так называемых несравнимых понятий, уровень ответов при этом снижается, однако не отказывается от выполнения задания. Нарушений операционной стороны мышления не обнаружено. Отмечаются черты обстоятельности, склонность к детализации, некоторая незрелость суждений, склонность к рассуждательству на личностно значимые темы. По данным личностных тестов, обнаруживаются индивидуально-психологические особенности личности с низкой самооценкой, стремлением к гиперкомпенсации, внушаемостью по отношению к субъективно авторитетным лицам, легкостью формирования на основе внушаемости и стремления к гиперкомпенсации сверхценных увлечений и интересов (каратэ, парапсихология, восточные философия и медицина) с дальнейшим использованием их для реализации потребности в лидерстве и самоутверждении.

Экспертная комиссия пришла к заключению, что указанные патохарактерологические особенности личности П. не сопровождаются нарушениями мышления, критических способностей и не лишают его возможности отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. Вместе с тем свойственные ему черты личности, и прежде всего избирательная внушаемость, могли найти отражение в мотивации и особенностях его поведения при совершении преступных действий. Однако психологическая зависимость П. от Борубаева, возникшая на основе внушаемости, не носила характера болезненного расстройства психической деятельности и поэтому ее также нельзя рассматривать как фактор, лишающий П. возможности отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. П. был осужден к 13 годам лишения свободы.

На суде в Вильнюсе к экспертам подходили потерпевшие с вопросом: «Как же вы говорите, что Борубаев и Кымбатбаев мошенники, ведь они нам помогли?» Действительно, «экстрасенсы» на свой страх, риск и вкус пользовались элементами так называемой эмоционально-стрессовой терапии, которую не в таких, конечно, экстравагантных формах применяют и профессиональные психотерапевты[141]. Дело не в приемах. Дело в целях. Цель психотерапевта состоит в разрешении внутренних конфликтов пациента, в увеличении числа «степеней свободы» внутренне мотивированного поведения. Цели А. Борубаева и других лидеров сект – в манипулирований окружающими с помощью приемов доморощенной психотекники, использовании своих «пациентов», людей с психологическими проблемами, с психическими аномалиями, для собственного самоутверждения, выкачивания денег. Психотерапевт помогает и «отпускает», лидеры сект ревностно пасут свое «стадо». Власть над окружающими становится привычной, отказаться от нее невозможно. В нее столько вложено, что начинают верить в свои особые способности, в особое предназначение. Но никакой реальной основы для этой власти нет. Рано или поздно она кем-то ставится под сомнение. И когда кто-то пытается разрушить сложившуюся систему отношений, создается потенциальная возможность преступления. И не случайно, а закономерно, что эти группы порождают тяжкие, насильственные преступления.

4. Жестокость

В большинстве известных криминологических, антропологических, социологических и психологических работ насилие, агрессия и жестокость рассматриваются в рамках теории агрессии (агрессиологии) и теории насилия (вайленсиологии) как рядоположные явления, почти как синонимы, и лишь в отдельных исследованиях предполагается их самостоятельное значение[142]. Выделение жестокости в особую категорию необходимо, по-видимому, в связи с тем, что она придает особую окраску насилию и агрессии, связанную со способом их реализации, причинением жертве особых страданий.

В юридической психологии понятие жестокости применяется для обозначения особо брутальных способов совершения преступления, для обозначения определенных свойств характера преступника и, наконец, как комплексное обозначение всех объективных и субъективных факторов преступления, включая его последствия для общества в целом[143].

В отношении жестокости, так же как и в отношении тревожности, агрессивности, внушаемости и пр., может быть поставлен вопрос о том, личностная это или ситуативная черта, носит ли врожденный или приобретенный характер, принадлежит ли к так называемым нормальным (неболезненным) или патологическим явлениям психики?

Анализируя проявления жестокости, мы видим, что она может быть преднамеренной и непроизвольной, реализующейся в определенных действиях, вербальном поведении (причинении мучений словами) или в воображении – в патологическом фантазировании, оперирующем образами истязаний, мучений людей или животных. Жестоким может быть действие, совершаемое по разным мотивам, и бездействие, связанное, например, с неспособностью к насилию, как в одном из рассказов И. Бабеля.

Жестокость может быть сознательной и неосознанной, поэтому встает вопрос о соотнесении ее с «Я» и с «бессознательным». Жестокость может проявляться в отношении людей и животных, причем широко известны случаи расщепления, сосуществования жестокости по отношению к людям и сентиментальности по отношению к животным. Жестокость может быть тесно связана с законопослушным, социально санкционированным поведением (например, забой скота). Но, как правило, она социально неодобряема и во многих случаях оценивается в качестве преступной, определяя состав таких преступлений, как истязание (ст. 113 УК РСФСР), умышленное убийство, совершенное с особой жестокостью (ст. 102 п. г). Жестокость придает определенную окраску изнасилованиям, хулиганским действиям, нанесению телесных повреждений, доведению до самоубийства, оставлению в опасности и др.

Психология и патопсихология жестокости в нашей стране остается до сих пор преимущественно областью художественной литературы. Авторы отечественных психологических словарей не приводят определения жестокости. Психологи, по-видимому, более склонны вывести жестокость за пределы нормальных, в смысле неболезненных, требующих изучения психологических явлений, с облегчением отдавая ее на откуп психиатрам и криминологам. С этой позицией, учитывая распространенность жестокости, различные формы ее проявления, устойчивость в различных культурах, исторических эпохах и социальных формациях, трудно согласиться. Парадоксальным является сочетание распространенности и устойчивости жестокости с ее неодобрением большинством населения, даже если она проявляется в рамках формально санкционированных действий. Мало кто испытывает положительные эмоции по отношению к лицам, чьи профессии и тем более преступные действия персонифицируют жестокость. Их деятельность или поступки ведут к отчуждению, социальной изоляции, «неприкасаемости» и вызывают у окружающих сложный комплекс ощущений, состоящий из отвращения, страха, острого и часто скрываемого любопытства. Вряд ли психологи должны устраняться от анализа этого феномена.

Попытаемся дать определение. Под жестокостью как личностной чертой мы понимаем стремление к причинению страданий, мучений людям или животным, выражающееся в действиях, бездействии, словах, а также фантазировании соответствующего содержания. Проявления жестокости могут быть преднамеренными или импульсивными, сознательными или неосознанными, особенно по мотивации, официально санкционированными или преступными. Но, как мы полагаем, в поведении она всегда должна быть направлена на причинение страданий и мучений ради страданий и мучений. В противном случае жестокость лишается личностного смысла со стороны причиняющего лица, хотя объективно и имеет место.

Сама по себе возможность этих противопоставлений в контексте разнообразных жизненных ситуаций ставит под сомнение жесткую связь проявлений жестокости с наличием соответствующей личностной черты, присущей индивиду, во всех случаях. Можно ли считать жестоким человека, который не в состоянии добить обреченное раненое животное? Тем не менее его бездействие объективно ведет к мучению и страданию. Проявлению жестокости может способствовать целый ряд психологических свойств и черт личности. Среди них эмоциональная или интеллектуальная неспособность к сопереживанию, эгоцентризм, эмоциональная холодность, интеллектуальная тупость, фанатизм, охваченность доминирующей идеей, внушаемость, пассивная подчиняемость, гипертимность, маниакальный аффект или глубокая депрессия, профессиональные деформации и др. В этом ряду может оказаться и жесткость как личностная черта, прослеживающаяся в разных ситуациях, во многих поступках, на протяжении жизни индивида.

По мнению О. Ю. Михайловой, жестокость является вполне конкретным свойством личности насильственного преступника, носящим диспозиционный характер, которое проявляется в антиобщественном поведении, направленном на причинение страданий. Прослеживая формирование жестокости в структуре личности и ее связь с микросоциальными факторами (неблагоприятными условиями формирования, системой жизненных отношений субъекта), автор утверждает, что в основе актуализации жестокости лежат дефекты ценностно-нормативной сферы человека, а именно нарушение ценности другого человека[144].

В общем виде с этим трудно согласиться, потому что практика показывает, что достаточно часто особой жестокостью сопровождаются аффективные преступления, например, некоторые убийства из ревности, когда у преступника к жертве имелось, напротив, сверхценное отношение, преодолеть которое он смог, только уничтожив объект этого своего отношения. К тому же непонятно, почему нарушение ценности другого человека приводит к убийствам именно с жестокостью и тем более с особой жестокостью, а не просто к убийствам без такого квалифицирующего признака. Между тем нарушение ценности другого человека во многих случаях действительно является необходимым внутренним условием при совершении убийств, но, на наш взгляд, не может выступать в качестве побудителя такого поведения.

Сужение жестокости до свойства личности насильственного преступника не проясняет, с нашей точки зрения, всей проблемы. Достаточно составить доступный каждому наблюдателю список мотивов жестокого поведения, чтобы убедиться, что проблема гораздо шире.

Объективно жестокость может быть функциональной, не сопровождающейся сознательным стремлением причинять мучения и страдания. Сюда можно отнести, например, массовые забои скота, отлов и уничтожение бездомных животных, санкционированное судом исполнение высшей меры наказания. Безусловно, было бы упрощением считать, что эти санкционированные обществом виды деятельности всегда рекрутируют лиц, наделенных особой личностной чертой. По-видимому, во многих случаях жестокость здесь носит отчужденный, с обилием защитных мотивировок, характер. Более того, в некоторых экстремальных случаях, например, на войне, обстоятельства, приказ заставляют совершать жестокие действия отнюдь нежестоких людей.

В этнографических исследованиях, в работах детских психологов можно обнаружить данные о мотивах ритуального жестокого поведения, направленного на сплочение группы. Ритуальные убийства, клятвы кровью и другие жестокие действия парадоксальным образом не разобщают, а связывают их участников. В этом отношении характерны детские игры, связанные с мучением животных, смысл которых может быть понят, как нам кажется, именно в этом ключе.

Жестокость, связанная с познавательным мотивом, может варьировать от поведения ребенка, отрывающего крылья у бабочки, до профессиональной деятельности ученого, ставящего острые опыты над животными.

В садистической жестокости реализуется извращенное половое влечение, когда половое удовлетворение достигается путем причинения мучений половому партнеру. Эти действия могут быть насильственными, но в некоторых случаях реализуются и в «гармоничной» садо-мазохистской паре. Садо-мазохистское поведение может быть и вербальным, лежать в основе устойчивого брачного союза, как это с блеском описано в пьесе Олби «Кто боится Вирджинии Вульф?».

Жестокость как реализация личностной черты встречается не так часто, даже на материале обследования лиц, совершивших убийства с особой жестокостью. Это монстры даже среди тяжких насильственных преступников. Причинение мучений жертве в этих случаях является основной и дополнительной, но все же самостоятельной целью преступных действий. В отличие от аналогичных по составу (ст. 105 УК РФ), но иных по мотивам действий, убийства, связанные с реализацией жестокости как личностной черты, тщательно спланированы, осуществляются с применением специально изготовленных или подобранных орудий. Так, Е., получивший в 70-х годах известность как «убийца женщин в красном», носил с собой набор ножей «для удара в сердце», «для вспарывания животов» и т. п. Диагностика жестокости как личностной черты и соответствующего мотива преступных действий здесь очень непроста, так как даже Е. заявлял в процессе психологопсихиатрического обследования, что нападения на женщин он совершал с целью грабежа, а убивал, чтобы не оставлять свидетелей. Однако продуманность и избыточность его действий, их подготовка, подробные описания мучений жертв свидетельствовали о двойной обусловленности его поведения, но реализация жестокости выступала все-таки на первый план. Сексуальный компонент в действиях и субъективных переживаниях Е. в процессе обследования не был обнаружен.

В качестве примера убийства, совершенного с особой жестокостью, приведем следующее наблюдение. Ч., 45 лет, обвинялся в убийстве пятилетнего ребенка, своего пасынка.

В детстве он был дисциплинированным, послушным, аккуратным, дома охотно помогал по хозяйству, отличался трудолюбием, младших братьев и сестер заставлял во всем слушаться родителей. Если они не выполняли указаний матери, Ч. мог разбудить кого-либо из братьев ночью и заставить выполнить нужную работу. Был крайне экономным, приучал к строгой экономии и своих братьев, проверял карманы их одежды, если находил деньги, становился злобным, наказывал их. Сообщает, что никогда не лгал и не позволял лгать другим.

После окончания школы и службы в армии поступил на экономический факультет Киевского университета. В университете отстаивал права студентов, «боролся за порядок», активно выступал на собраниях с критикой, в связи с чем у него сложились конфликтные отношения со многими сокурсниками. На втором курсе университета напряженно занимался, что привело к бессоннице, повышенной утомляемости. Обратился к врачу и взял академический отпуск. Уехал на север, где работал рыбаком, рабочим на прииске, строителем, экономистом на Чукотке. Состояние здоровья улучшилось. Приехал в Москву, устроился на работу. Со своей будущей женой Ч. познакомился в декабре 1982 года. У нее был ребенок 3,5 лет от первого брака. Долго раздумывал, жениться ли ему, но решил сделать «доброе дело», жениться на женщине с ребенком, при этом поставил ей условие: стать хозяйственной и подчиняться ему во всем. После регистрации брака жена переехала со своим сыном Сашей к нему (Ч. имел комнату в общей квартире), от совместного брака у них родилась дочь. Соседи по квартире в своих показаниях отмечают, что Ч. часто наказывал мальчика, обливал его в ванной холодной и горячей водой, избивал шнуром, заставлял нянчить младшую сестру. В быту он вел себя «возмутительно», устанавливал свои порядки в кухне, брал без разрешения личные вещи соседей.

Сотрудники по работе характеризуют его тихим, незаметным, замкнутым человеком. Работу он выбирал себе полегче, был с «ленцой», жадным, скуповатым. Каких-либо странностей в поведении Ч. они не отмечают. Характеристики на Ч. с места работы положительные. Ч. сообщает, что его неродной сын Саша был трудным, непослушным мальчиком, «запущенным» и он решил его перевоспитать. Вначале он воспитывал Сашу убеждением, многому его научил, приучил к порядку, но мальчик все же оставался непослушным, лгал ему. Тогда он стал применять к нему физические меры воспитания, за любой проступок, невыполнение его указаний избивал мальчика сначала рукой, ремнем, а затем «ввел порку» электрическим проводом. Жену он также заставлял физически наказывать Сашу и, если она отказывалась делать это, тогда «порол и ее». С целью отучить Сашу лгать заставлял его вести дневник, в котором мальчик (умеющий читать и писать) должен был описывать все, что делал. Ч. ежедневно проверял дневник. Замечает, что с февраля по июнь 1985 года Саша исправил свое поведение и Ч. его не наказывал.

8 июня Саша ушел от него на прогулке без разрешения и не возвращался домой более трех часов. Ч. вновь избил мальчика, считая, что только физическое воздействие может его исправить. С 12 июня Ч. запретил Саше выходить из комнаты, три раза в день давал ему скудную пищу (хлеб и воду), заставлял его переписывать в дневник отрывки из произведений М. Горького «Детство Максима», где описываются порки в доме Каширина (деда Горького). Говорит, что 2 июля он пришел с работы и лег спать, сказав Саше, чтобы тот разбудил его в 13 час. Проснулся сам в 13 час. 30 мин. и спросил Сашу, почему он не разбудил его. Мальчик ответил, что «не хотел». Ч. сообщает, что ответ Саши «возмутил» его и он с 14 до 17 час. избивал мальчика электрическим проводом. Когда жена, пришедшая с работы около 15 час., пыталась препятствовать избиению сына, Ч. нанес и ей несколько ударов проводом, затем заставил жену нанести Саше 10 ударов проводом, что она и сделала. Жена Ч. в своих показаниях сообщает, что муж систематически избивал мальчика. 2 июня, когда она пришла домой, Ч. избивал ее сына, лежащего на полу. Затем Ч. заставил мальчика снять колготки и есть кал, который был на колготках сына. Когда она выхватила колготки и унесла их в ванную, муж их принес и заставил Сашу их облизывать. Затем Ч. сказал сыну: «Докладывай маме, в чем ты провинился?», – но сын ответил что-то несуразное, мужу это не понравилось, и он снова стал наносить Саше удары проводом. Затем Ч. отнес Сашу в ванную, помыв его, он принес его снова в комнату и, сказав «он упрямый, так и не хочет говорить слово „пожалуйста“», продолжал избивать раздетого мальчика. Когда она пыталась защитить сына, Ч. нанес ей несколько ударов проводом, а затем заставил нанести сыну 10 ударов, и она выполнила это. На вопрос матери, где ему больно, Саша показал рукой на грудь. Она закричала: «У него болит сердце», – на что Ч. ответил: «Душа у него болит, а не сердце». После этого у ребенка началась рвота, Ч. начал делать ему искусственное дыхание, а затем вызвал «Скорую помощь».

Из материалов дела известно, что Ч. в общей сложности нанес 5-летнему ребенку более 500 ударов электрическим изолированным проводом по различным частям тела. От полученных повреждений мальчик скончался. В материалах дела содержатся черновые записи Ч., а также дневник мальчика. Рукописная продукция Ч. десятилетней давности представляет собой разрозненные выписки из различных книг по искусству, экономике, политике, которые он делал с познавательной целью. Дневники ребенка, которые он вел по указанию Ч., содержат подробное описание событий прошедшего дня, бесед мальчика с Ч., перечисляется количество «порок», причины их, наименование (данное Ч.): «профилактическая», «жесткая», «жестокая». Обращает внимание детализация событий в дневниках мальчика и точное указание времени и часа сделанных записей с приведением температуры воздуха. Ч. объясняет это тем, что приучал Сашу к точности воспроизведения того, что он видит вокруг себя и слышит.

В процессе следствия было вынесено постановление о проведении Ч. судебно-психиатрической экспертизы. При обследовании в начале беседы бывает несколько напряженным, на собеседника не смотрит, однако в дальнейшем становится многословным, охотно отвечает на вопросы, подробно и обстоятельно сообщает о себе анамнестические сведения, с приведением мельчайших деталей, событий своей жизни. Стремится произвести благоприятное впечатление, характеризует себя «справедливым, честным, трудолюбивым», подчеркивает, что эти качества «красной нитью» проходят через всю его жизнь и часто приводят к конфликтам с окружающими. С сожалением говорит, что его семейная жизнь была трудной, так как жена плохо вела хозяйство. Саша был непослушным, лживым, и он вынужден был применять к нему физические меры воспитания. Утверждает, что его методы воспитания изменили жену и отчасти Сашу, который после «порок» прекратил мочиться в постель и, если бы жена ему помогала, стал бы послушным, правдивым, услужливым. Соглашается с тем, что его метод воспитания был слишком жесток, но тут же спрашивает: «А как надо было поступать, если никакие уговоры и беседы не оказывали воздействия на Сашу?»

Подробно рассказывает о дне правонарушения. В этот день мальчик своим непослушанием и упрямством вывел его из терпения, упрямство ребенка, его нежелание сказать: «Папа, перестань меня бить, пожалуйста» – вызвали ожесточенность и гнев. Высказывает сожаление о случившемся, говорит, что не думал о таком трагическом конце. В отделении Ч. в меру общителен, с персоналом угодлив. Тонко улавливает недоброжелательное отношение к себе собеседника, надолго застревает на обидах, постоянно в беседе возвращается к ним. С повышенным вниманием относится к своему здоровью, тщательно следит за выполнением назначений терапевта, требует давать ему только теплую микстуру. При психологическом исследовании обнаруживает патохарактерологические особенности личности с эгоцентризмом, аффективной ригидностью, эмоциональной холодностью, снижением способности к сопереживанию, обстоятельностью и склонностью к детализации в мышлении, искажением системы существенного, значимого, нарушением межличностных отношений, конфликтностью, неустойчивой самооценкой, гипертрофированным уровнем притязаний. Экспертная комиссия пришла к заключению, что Ч. психическим заболеванием не страдает, диагносцировала у него психопатию эпилептоидного круга, осложненную остаточными явлениями органического поражения головного мозга травматического генеза. Диагноз психопатии установлен на основании свойственных Ч. на протяжении всей его жизни таких особенностей личности, как злобность, жестокость, повышенная возбудимость, полярность настроения, установок с сочетанием жестокости и сентиментальных идей, ригидность мышления и аффекта, склонность к сверхценным образованиям. Выраженность личностных расстройств у Ч. не столь значительна, чтобы лишать его способности отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. Поэтому в отношении содеянного Ч. был признан вменяемым.

Однако ни сам по себе диагноз психопатии, ни экспертная оценка вменяемости не объясняют случившееся. Жестокость как черта личности прослеживается у Ч. с детского возраста. Не случаен и выбор объекта жестокости: беззащитный ребенок и зависимая, не оказывающая противодействия его мать. Как и в других случаях, актуализация жестокости здесь полимотивирована. Бросаются в глаза и мотив самоутверждения, и мотив гиперкомпенсации, легко реализуемые на беззащитном окружении эгоцентричным, требующим признания, с фрустрированными притязаниями, находящимся в перманентном конфликте со своим социальным окружением Ч. Жестокость как личностная черта у него в постоянно готовом к употреблению состоянии, однако выбор объекта определяется социальным и интеллектуальным контролем поведения, который у Ч. не нарушен. Формальное сожаление о содеянном связано с тем, что убийство ребенка, наверное, действительно не было сознательно принятым и реализованным решением об убийстве. К тому же убийца не мог не принимать во внимание крайне отрицательную реакцию окружающих на жестокое убийство ребенка. Дополнительную роль сыграл аффект злобы, связанный с неожиданным противодействием ребенка, отказом просить о пощаде, уязвляющим самооценку Ч.

Сталкиваясь с жестокостью, мы готовы для собственного душевного комфорта списать ее на патологию психики. Однако объективные исследования показывают, что это далеко не всегда возможно.

По специально разработанной программе было изучено 500 уголовных дел об убийствах, совершенных с особой жестокостью, представляющих собой репрезентативную выборку этого вида преступлений. В работе участвовали криминалисты, психологи, психиатры. Программа исследования включала в себя широкий круг вопросов, затрагивающих особенности личности преступника, микросоциальных условий, характеристику предкриминальной ситуации, особенности совершения конкретного преступления. Часть лиц, осужденных за убийства, совершенные с особой жестокостью, были обследованы в местах лишения свободы с использованием психологических личностных методик.

Одной из задач исследования было сравнительное изучение особенностей совершения убийств с особой жестокостью психически здоровыми людьми и лицами с психическими аномалиями, не исключающими вменяемости относительно содеянного. Для этой цели были отобраны все случаи, по которым была проведена судебно-психиатрическая экспертиза, – 380 уголовных дел из 500. Из них в 200 случаях был установлен диагноз «психически здоров» и в 180 случаях психиатрами отмечались различные психические аномалии, не исключающие вменяемости: психопатия (53 человека), хронический алкоголизм (88 человек), органические заболевания головного мозга (29 человек), олигофрения (10 человек). Первым результатом исследования, как мы и полагали, был вывод о том, что списать жестокость на патологию психики не удастся. Более чем половину верифицированных психиатрами убийств с особой жестокостью совершили психически здоровые люди.

Были изучены всевозможные обстоятельства, характеризующие микросоциальные условия, личностные особенности, особенности совершения преступления психически здоровыми людьми и лицами с психическими аномалиями. Обследование включало заполнение специально разработанной анкеты с дальнейшей статистической обработкой данных и клинико-психологическое исследование осужденных в местах лишения свободы.

Анкета из 659 пунктов охватывала социально-демографические, личностные характеристики этих лиц, конституциональные факторы, отягощенность наследственности психическими заболеваниями, наличие судимостей у родителей, условия воспитания, начиная с раннего детства, отношения между родителями, период обучения в школе, способности, интересы, проявления асоциального и антисоциального поведения в детском возрасте, жестокости по отношению к детям, женщинам, престарелым, животным. Особое внимание в анкете было обращено на фиксацию перерастания асоциального поведения в преступное, роль неблагоприятных микросоциальных факторов, динамику содержания противоправных действий у ранее судимых (хулиганские действия – нанесение телесных повреждений – убийство с особой жестокостью). Фиксировались особенности ранее совершенных преступлений, результаты проведенных экспертиз, приговоры, поведение в местах лишения свободы, особенности поведения после отбытия наказания, условно-досрочное освобождение и т. п. Детальным образом фиксировались все обстоятельства совершения последнего преступления (убийства с особой жестокостью): место, время, орудие преступления, характеристика предпреступной ситуации, особенности формирования намерения, психическое состояние в предпреступной ситуации, в период совершения преступления и после него, наличие алкогольного опьянения и его степень, совершение преступления в группе или в одиночку, распределение ролей в групповых преступлениях (организатор, исполнитель), характеристика жертвы и т. д.

Проведенное исследование обнаружило, что жестокость не является свойством только лишь патологической психики. Психопатические личности чаще, чем психически здоровые лица, совершали убийства в одиночку. Однако роль организатора в групповом убийстве более характерна для психически здоровых, у них же в большем числе случаев, чем у психопатических личностей, отмечалось совершение убийства с заранее обдуманным умыслом. Жестокие преступления психопатических личностей, так же как и при олигофрении и хроническом алкоголизме, чаще носили ситуационный характер.

И для психически здоровых и для психопатических личностей были выявлены сходные факторы, способствующие совершению особо тяжких преступлений. В первую очередь к ним относится формирование личности будущего преступника в неблагоприятных условиях с усвоением им с раннего возраста антисоциальных форм поведения, в том числе агрессивности, жестокости, связанных с привычным употреблением алкоголя. Весьма значимым является перерастание антисоциального жестокого поведения в преступное, отсутствие эффективных санкций общества на ранние непреступные проявления жестокости. Лишь в меньшем числе изученных случаев жестокость можно считать присущей индивиду, устойчивой чертой личности. Чаще всего преступная жестокость порождается характером отношений.

Основные различия между психопатическими личностями и психически здоровыми лицами, совершившими убийство с особой жестокостью, выявились на уровне субъективного смысла содеянного, порождаемого отношением мотива к цели. При психологопсихиатрическом исследовании осужденных в местах лишения свободы им предлагалось, в частности, четыре формулировки, которые могли «объяснить» их действия: 1) убийство было совершено для устранения конкретного лица; 2) для устранения препятствия к достижению цели; 3) для самоутверждения, демонстрации превосходства над окружающими, повышения самооценки как итога содеянного; 4) из-за невозможности восстановления самооценки (самоуважения) другим путем. В случае несогласия ни с одной из них осужденный мог предложить свою формулировку. Если первые две формулировки встречались и у психически здоровых лиц, и у психопатических личностей, то последние две, особенно четвертая, – преимущественно у психопатических личностей (55%, а у психически здоровых – лишь в 10%).

Даже ретроспективно, в период отбывания наказания, когда можно ожидать переосмысления своих поступков, внутриличностные детерминанты мотивации преступных действий, в том числе и проявлений жестокости, выступили у психопатических личностей на первый план.

С помощью этой довольно простой методики удалось выделить структурный элемент самосознания психопатической личности, динамика которого может являться одним из существенных факторов мотивации преступных действий актуализации жестокости.

Самооценку можно считать гомеостатическим элементом, обеспечивающим психологический комфорт личности. Весьма драматичной представляется история формирования и функционирования личности, у которой приемлемая самооценка достигается жестоким отношением к окружающим. Нужно очень в глубине души не любить себя, чтобы иметь внутренние, не всегда осознаваемые, аргументы не любить окружающих и реализовать эти аргументы в насилии и жестокости, восстанавливая таким образом самоуважение.

Вряд ли сегодняшние методы исправления и перевоспитания преступников с психическими аномалиями могут что-либо здесь изменить. Характерное нарастание тяжести повторных насильственных преступлений подтверждают неэффективность существующих исправительных мер в отношении этих лиц. Мы убеждены в том, что дальнейшее изучение самооценки преступников с психическими аномалиями, ее динамики в зависимости от разных обстоятельств позволит найти такие методы психологической коррекции, которые прежде всего примирят этих лиц самих с собой. Это принесет большое облегчение окружающим.

Подытоживая этот, не очень приятный для чтения раздел, хотелось бы еще раз заметить, что проявления жестокости все же не укладываются в простую схему реализации личностной черты у патологического субъекта. Мотивы жестокости разнообразны, имеет место и жестокость, санкционированная обществом.

Гуманизация всех сторон жизни – единственная, по-настоящему действенная форма профилактики жестокости.

5. Агрессивность

Агрессивное преступное поведение и личность насильственного преступника в отечественной криминологии традиционно исследовались с помощью социологических подходов и методов; естественно, и выводы носили в основном социологический характер. Исключение составляют работы С. Н. Ениколопова, А. Р. Ратинова, Е. Г. Самовичева и некоторых других, которые осуществили содержательные психологические исследования, но это все-таки исключения. Нет сомнений, что социологическая научная информация по названным проблемам необходима, но она совершенно недостаточна и в этом можно видеть одну из главных причин неэффективной работы по борьбе с насильственной преступностью. О личности насильственного преступника имеются преимущественно правовые и демографические данные, об агрессивном преступном поведении – данные о ситуациях и способах совершения насильственных преступлений, потерпевших, криминогенных внешних обстоятельствах. Чрезвычайно мало исследований, в которых содержались бы действительно научные концепции субъективных причин, мотивации таких преступлений, в том числе совершаемых лицами с психическими аномалиями.

Агрессивное преступное поведение не может быть понято, если объектом исследования не станет агрессивность как личностная черта. В то же время нуждается в объяснении тот очень важный факт, почему такое поведение встречается и у тех, кому агрессивность как психологическая особенность не присуща. В качестве черты или особенности личности, а также в поступках она может быть тесно связана с жестокостью, но не совпадает с ней. Если жестокость всегда порицаема и, в частности, уголовно наказуема, то агрессивность очень часто принимает социально приемлемые формы, например, в спорте. Агрессивный футболист или боксер, действующий, конечно, в рамках правил, вызывает не осуждение, а одобрение. Агрессивные действия требуются от военнослужащих, в том числе и от тех, кто не агрессивен по натуре. Поэтому можно сказать, что агрессивность как психологическое явление в нравственном плане нейтральна в том смысле, что она может приводить как к социально одобряемому, так и к противоправному поведению. Представляется, что все зависит от социализации индивида в широком контексте, воспитательных и иных воздействий на него с первых дней жизни, эмоциональных отношений, складывающихся с родителями. Агрессивный человек может быть и не жестоким, если его действие не мотивировано причинением страданий и мучений ради них самих. Жестокий же человек всегда агрессивен. В уголовно-правовом плане жестокое агрессивное поведение может реализовываться и в форме действия, и в форме бездействия, а нежестокое агрессивное поведение – только действия.

Распространенным является представление об агрессивности как реакции на фрустрацию. Некоторые эмпирические исследования позволили рассматривать агрессивность в едином контексте со склонностью к доминированию[145]. Басс и Дарки приводят следующие виды агрессивных реакций: 1) физическая агрессия (нападение); 2) косвенная агрессия (злобные сплетни, шутки, взрывы ярости, проявляющиеся в крике, топании ногами и т.д.); 3) склонность к раздражению (готовность к проявлению негативных чувств при малейшем возбуждении); 4) негативизм (оппозиционная манера поведения от пассивного сопротивления до активной борьбы); 5) обида (зависть и ненависть к окружающим за действительные и вымышленные сведения); 6) подозрительность в диапазоне от недоверия и осторожности до убеждения, что все другие люди приносят вред или планируют его; 7) вербальная агрессия (выражение негативных чувств как через форму – ссора, крик, визг, так и через содержание словесных ответов – угроза, проклятия, ругань)[146].

В целом под агрессивностью мы предлагаем понимать реакцию личности на фрустрацию потребностей и конфликт, выражающуюся в субъективной тенденции к враждебному поведению, направленному к полному или частичному подавлению другого человека или других людей, их ограничению, управлению ими, на причинение им ущерба или страданий. Однако в отличие от жестокости причинение ущерба, страданий или мучений не является самоцелью, т. е. агрессивные действия не планируются и не совершаются ради ущерба, страданий или мучений.

Для лиц с психическими аномалиями агрессивность достаточно характерна в силу их повышенной тревожности, бессознательной неуверенности в своем социальном и биологическом статусе, спонтанно возникающих опасений, ощущения угрозы со стороны окружающих и отчужденности. Из-за этого агрессивность у них чаще приобретает субъективный смысл защиты от враждебной им среды.

В раде работ агрессивность считается основным признаком психопатии и других психических аномалий. Это предположение требовало экспериментальной проверки, тем более что изучение и диагностика агрессивных тенденций имеют большое значение для профилактики преступных и общественно опасных действий.

Наиболее часто для выявления агрессивности используются проективные методики – ТАТ, тест Роршаха, тест Розенцвейга. Одна из основных проблем интерпретации результатов проективных методик заключается в установлении связи между продукцией испытуемых, полученной в опыте, и их реальным поведением. Поэтому нас интересовало, можно ли считать повышение числа вербальных ответов, содержащих в какой-либо форме агрессию, в протоколах испытуемых признаком агрессивности субъекта, того, что эта агрессивность может найти отражение в его реальном поведении.

С целью проверки этого предположения было проведено исследование подэкспертных с различными диагнозами (психопатия, шизофрения, олигофрения), совершивших агрессивные и корыстные преступления и общественно опасные действия[147]. В дальнейшем работа была продолжена и нацелена на изучение психопатических личностей, совершавших и не совершавших противоправных действий.

Процедура исследования заключалась в следующем. Контрольная группа психически здоровых испытуемых (мужчин и женщин в возрасте 18–40 лет, со средним и высшим образованием), не совершавших противоправных действий, в количестве 30 человек была исследована с помощью ТАТ. При анализе рассказов ТАТ было обнаружено, что на 13, 18М и 18Ж таблицы испытуемыми было предложено максимальное количество сюжетов агрессивного содержания. Такие рассказы на эти таблицы были даны в 68% случаев. В дальнейшем с помощью ТАТ было исследовано две группы психопатических личностей, совершивших различные преступления: насильственные – I группа (24 испытуемых) и корыстные – II группа (20 испытуемых). Кроме того, в качестве контрольной группы было исследовано 15 психопатических личностей, не совершавших противоправных действий. По клинической картине психопатические личности основной и контрольной группы не различались между собой, в равных пропорциях были представлены возбудимая, истерическая и тормозимая формы.

В группе психопатических личностей, не совершавших противоправных действий, процент агрессивных сюжетов в рассказах ТАТ на три выделенные таблицы (13, 18М, 18Ж) не отличался от контрольной группы психически здоровых испытуемых – 65%. В группе психопатических личностей, совершивших корыстные преступления, число таких сюжетов снизилось до 54%, различия статистически не значимы. У психопатических личностей, совершивших тяжкие насильственные преступления, среди которых были лица с повторными насильственными криминалами, наблюдалась совершенно иная картина.

В этой группе испытуемых было выделено три типа рассказов: 1) ситуации, изображенные на картинах теста, рассматривались как содержащие элементы агрессии, однако объем рассказов был минимальным, они сводились к описанию картины; 2) персонажи картин не наделялись агрессивными тенденциями, агрессивные элементы картин полностью игнорировались; 3) на картину теста переносилась ситуация собственного преступления. 1-й и 2-й типы рассказов составили в этой группе 92%.

Наиболее интересным оказался 2-й тип рассказов, в котором агрессивные элементы картин полностью игнорировались, отмечалась тенденция к построению «гиперсоциальных» сюжетов, резко контрастирующих с реальным поведением испытуемых. Так, например, испытуемый К. с психопатией возбудимого круга обвиняется в убийстве; по словам свидетелей, «агрессивный и жестокий», 13-ю картину интерпретирует следующим образом: «Студент-заочник всю ночь готовился к экзаменам, наступает утро, скоро ему идти в институт, он одевается, стараясь не разбудить жену, которая все еще крепко спит». Испытуемый О. с тормозимой психопатией обвиняется в нанесении телесных повреждений, предлагает на табл. 18М следующий рассказ: «Пожилому человеку его друзья помогают надеть пальто, он долго засиделся в гостях, может быть, они немного выпили, а теперь его провожают домой».

При объяснении полученных результатов было высказано предположение о возможной связи феномена «гиперсоциальности» рассказов ТАТ у психопатических личностей, совершивших тяжелые агрессивные действия, с активизацией защитных механизмов личности, особенностью перцептивных процессов при психопатиях в условиях восприятия эмоциогенных раздражителей, хорошо изученных в психологических и психофизиологических исследованиях.

Для проверки этого предположения было проведено сопоставление данных ТАТ и теста Роршаха в изученных группах психопатических личностей. Учитывались показатели тревоги в протоколах теста Роршаха. Было обнаружено, что уровень тревоги выше у подэкспертных испытуемых, чем у психопатических личностей, не совершавших противоправных действий. Кроме того, оказалось, что в группах подэкспертных испытуемых уровень тревоги связан как с тяжестью криминала и его направленностью, так и с личностными особенностями испытуемых, клинической структурой психопатии, интеллектуальными и эмоциональными ресурсами личности. У психопатических личностей с феноменом «гиперсоциальности» в рассказах ТАТ показатели тревоги в тесте Роршаха были максимальными. Можно предположить, что «гиперсоциальность» рассказов связана с актуализацией защитных механизмов по типу «перцептивной защиты»[148], ограждающей личность от возрастания уровня тревоги.

Полученные данные подтвердили существование сложной зависимости между содержанием рассказов ТАТ и реальным поведением испытуемых. Увеличение числа агрессивных сюжетов в рассказах ТАТ вовсе не свидетельствует о возможности проявления агрессии в антисоциальных формах в реальном поведении, тогда как «гиперсоциальность» рассказов может быть следствием реакции личности на криминальный опыт и ситуацию исследования. Вопрос о диагностике агрессивности с помощью проективных методов и об агрессивности как облигатном признаке психопатии остается открытым.

Наиболее известной методикой диагностики агрессивности является тест Розенцвейга[149]. Основным выводом, к которому приходит С. Н. Ениколопов, использовавший его при исследовании различных категорий преступников, заключается в преобладании у этих лиц «экстрапунитивных» и «эгозащитных» форм реагирования[150]. При применении теста Розенцвейга в условиях проведения СПЭК было обнаружено значительное сходство результатов в различных клинических группах психопатий. Однако, с нашей точки зрения, эти данные вовсе не свидетельствуют о каком-то едином личностном радикале психопатических личностей, совершающих противоправные действия, которые удается выявить с помощью теста. Сходство направления и типа реакций в различных группах подэкспертных психопатов (преобладают «экстрапунитивные» и «эгозащитные» реакции) обусловлено, по-видимому, тем, что все испытуемые в период следствия, изоляции, проведения экспертизы испытывают повышенную фрустрацию, реакция на которую нивелирует предиспозиционные личностные особенности испытуемых.

По аналогии с тестом Розенцвейга была сделана попытка создания проективной методики для более прицельной диагностики агрессивности, отличающейся от предшествующих стимульным материалом и учитываемыми показателями, способом обработки данных[151].

С помощью методики «незаконченных ситуаций» было обследовано 126 испытуемых, среди которых были психопатические личности и психически здоровые лица, совершавшие и не совершавшие противоправных действий.

В контрольной группе испытуемых, не совершавших противоправных действий, средний балл «агрессивных» ответов достоверно не различался. У психически здоровых лиц (5,2 + 0,3), он был даже несколько выше, чем у психопатических личностей (5,0 + 0,6). В основной группе испытуемых различий между психопатическими личностями и психически здоровыми преступниками также не было обнаружено, средний балл «агрессивных» ответов был в целом выше, чем в контрольной группе, и составил у лиц с насильственными правонарушениями 8,5 + 0,3, у лиц с корыстно-насильственными и корыстными правонарушениями 6,4 + 0,4.

При объяснении своего выбора на втором этапе методики у испытуемых контрольной группы в 30% наблюдалась идентификация с персонажами картин, в половине случаев испытуемыми констатировалась агрессивность – нейтральность изображенных ситуаций, что и определяло их выбор. В основной группе у психопатических личностей в 70% выбор объяснялся субъективными, эмоционально окрашенными моментами: «люблю охотиться, стрелять». Преобладали два типа защитных механизмов: с отрицанием и вытеснением негативно оцениваемых элементов стимульного материала.

Основным результатом исследования было то, что, во-первых, проективные методики с учетом защитных механизмов личности и защитного поведения подэкспертных в судебно-следственной ситуации можно использовать при выявлении личностных факторов, способствующих совершению противоправных действий, и, во-вторых, агрессивность как личностная черта, выражающая определенные мотивы поведения, не является обязательным признаком психопатии, определяющим поведение психопатических личностей. Личностные свойства и состояния, диагностируемые проективными методиками, могут реализовываться в поведении как в социально приемлемых, так и в асоциальных и антисоциальных формах. Решающее значение здесь имеют социальные факторы опосредования деятельности, регуляции и контроля поведения.

6. Ригидность. Некоторые выводы

Ригидность как психологическое явление, имеющее криминогенное значение, лишь изредка привлекает внимание отечественной криминологов. Между тем некоторые исследования показывают, что среди преступников ригидность выражена значительно сильнее, чем у законопослушных граждан. Выборочное эмпирическое исследование репрезентативной группы преступников с помощью Методики многостороннего исследования личности показало, что ригидность (шкала 6 данной методики) наряду с импульсивностью (шкала 4) и социально-психологической изоляцией, отчужденностью (шкала 8) относится к числу самых характерных черт личности преступника. Они наиболее часто встречаются у лиц, совершающих грабежи, разбои, изнасилования, убийства и наносящих тяжкие телесные повреждения[152]. Напомним, что именно среди насильственных преступников, особенно убийц, чаще всего встречаются лица с психическими аномалиями.

В отечественной психологии и психиатрии, а тем более в криминологии, ригидность изучалась мало. Тем более сложно использовать соответствующие теоретические и эмпирические данные для объяснения причин преступного поведения лиц с психическими аномалиями. Г. В. Залевский, автор одной из немногих в литературе крупных работ по ригидности, считает, что трудности проникновения в сущность ригидности, видимо, связаны и с тем, что многие исследователи рассматривали ригидность как некую универсальную психофизиологическую характеристику, как характеристику всей психической деятельности, никак не дифференцируя это понятие. Анализ же самого понятия и его развития в результате экспериментальных и клинических исследований открывает в этой проблеме новые перспективы. В конце 40-х – начале 50-х годов нашего столетия под влиянием все новых экспериментальных данных происходит диалектическое по своему существу «раздвоение единого», т.е. понятия ригидности, и намечается один ее выход в сторону теории личности (догматизм, консерватизм, авторитаризм, конформность, психопатия и т.п.) и другой – в сторону теории состояний (тревога, стресс)[153].

В психологии ригидность понимается как неспособность личности изменять свое поведение в соответствии с изменяющимися ситуациями, как приверженность к одному и тому же образу действий, несмотря на то что внешние условия стали другими. Ригидность предполагает и застреваемость аффекта, субъективную невозможность изменить структуру аффективных проявлений, фиксацию на однообразных объектах, неизменность их эмоциональной значимости. Ригидность часто связана с подозрительностью, злопамятностью, повышенной чувствительностью в межличностных отношениях.

Б. Ф. Березин, М. П. Мирошников, Р. В. Рожанец пишут, что после того, как форма поведения, выражающая эмоцию, реализуется, эмоция угасает. Однако в условиях организованного общества интериоризированные конвенциальные нормы делают невозможным осуществление ряда форм поведения, противоречащих этим нормам. В этих случаях неотреагированная эмоция обычно угасает с течением времени. Если такое угасание происходит у испытуемого значительно медленнее, чем у большинства индивидуумов, неотреагированный аффект немедленно возникает вновь при одной мысли о вызвавшей его ситуации, несмотря на отсутствие ситуации, подкрепляющей переживание[154].

Для понимания детерминации и механизмов многих насильственных преступлений, совершаемых лицами с психическими аномалиями, представляется весьма важным выделить следующие соображения. Как будет показано ниже, ригидность в интересующих нас случаях очень часто связана с тревожностью и именно их взаимодействие приобретает значительную стимулирующую силу в преступном поведении.

К. Леонгард отмечает, что поскольку помехи эгоистическим устремлениям исходят от окружающих людей, то при высокой степени застревания, т. е. у людей параноического типа, наблюдается такая характерная черта, как подозрительность. Человек болезненно чувствительный, постоянно страдающий от мнимого «плохого отношения» к себе, точно так же теряет доверие к людям, как и человек, недоверие которого объективно обоснованно. Ведь подозрительность вполне обоснованна, например, у ревнивца, которого действительно обманывают. Но в то же время как оправданная подозрительность не идет дальше данного случая, подозрительность застревающей личности носит всеохватывающий характер, поскольку болезненная подозрительность порождается не определенными внешними обстоятельствами, а коренится в психике самой личности. Поэтому о подозрительности как свойстве психики можно говорить только при наличии общей настроенности недоверия, распространяющейся на любые области и отношения.

Аффекты, достигающие большой силы и обнаруживающие тенденцию к застреванию, постепенно все больше поглощают мысли больного, что приводит к возникновению сверхценных и даже бредовых, параноических идей. Вне области психиатрии такого рода развитие почти бредового характера можно наблюдать в первую очередь в связи с ревностью. В области эротики больше, чем во всех других, человек постоянно колеблется между надеждой и опасениями, в силу чего аффект все усиливается. Это усугубляется тем, что любовные проявления обычно держат в тайне, так что судить о том, есть измена или нет, бывает затруднительно. К. Леонгард указывает на то, что при параноических и иных развитиях у застревающих личностей часто потенцируется страх[155].

Об аффективных переживаниях, выступающих следствием тревожности, пишут Б. Ф. Березин, М. П. Мирошников и Р. В. Рожанец. По их наблюдениям, сочетание присущей ригидным личностям сензитивности, восприимчивости с тенденцией к самоутверждению порождает подозрительность, критическое, враждебное или презрительное отношение к окружающим, упрямство, а нередко и агрессивность. Лица такого типа честолюбивы и руководствуются твердым намерением быть лучше и умнее других, а в групповой деятельности стремятся к лидерству[156]. Подобное стремление можно часто встретить у психопатических личностей, возглавляющих преступные группы.

Как мы видим, ригидность теснейшим образом связана с тревожностью, а во многих случаях порождается ею. Можно обоснованно предположить, что появление и развитие стойких аффективных переживаний, застреваемость аффекта, аффективная окраска окружающего мира в значительной степени обусловлены тревожностью как личностной чертой, т. е. беспокойством, неуверенностью в себе, своем положении, отношении к себе других людей, в первую очередь тех, на которых в основном строится адаптация данного человека. Например, подозрительность ригидных личностей, о которых упоминают многие исследователи, как правило, отражает неблагоприятные ожидания, тревогу, боязнь отторжения от среды. Аффективные насильственные действия поэтому часто носят характер психологической защиты от действительного, а скорее мнимого недоброжелательного, враждебного отношения. Такие действия сравнительно часты у лиц с аномалиями психики, поскольку из-за аномалий у них затруднено адекватное восприятие реальности и его оценка, ослаблены внутренние сдерживающие механизмы.

К аналогичным выводам приходят и многие другие авторы. Так, Г. В. Залевский считает, что для ригидных личностей характерны тревога и чувство вины, беспокойство, навязчивые сомнения, крайне скованное и ригидное сознание, подавленное жесткое суперэго, недоверчивость, чувство неполноценности. Вместе с тем Г. В. Залевский отмечает и такую черту ригидных личностей, как отчуждение и социальная изолированность[157]. Мы считаем этот момент чрезвычайно важным, особенно в отношении преступников с психическими аномалиями, отчужденность которых значительно выше, чем психически здоровых правонарушителей.

Ригидность присутствует в симптоматике некоторых форм олигофрений, психопатий, остаточных явлений черепно-мозговых травм, органических заболеваний центральной нервной системы. Так, при гиподинамическом (замедленном) типе олигофрении отмечается общая заторможенность психических процессов[158] у лиц с паранойяльной психопатией склонность к сверхценным образованиям сочетается с малой гибкостью психики, подозрительностью и, как правило, повышенной самооценкой. В молодом возрасте такие лица чрезвычайно чувствительны к игнорированию их мнения, крайне обидчивы и злопамятны. Присущие им эгоизм, бескомпромиссность, желание в любой ситуации поступать по-своему, безапелляционная категоричность суждений, как правило, мешают поддерживать ровные отношения в семье и коллективе. С возрастом эти особенности обычно усиливаются. Психопатические личности становятся более косными, консервативными, ригидными; нетерпимость к чужому мнению перерастает у них в открытую враждебность. Утрированная принципиальность превращается в придирчивость, мелочный педантизм. На фоне конфликтных отношений у психопатических личностей паранойяльного типа особенно обостряются недоверчивость, подозрительность, мнительность[159].

Весьма содержательное экспериментальное исследование психопатий осуществил И. Т. Бжалава, рассматривая эту проблему с точки зрения установки – по его выражению, стабильной внутренней опоры поведения субъекта. На клиническом материале И. Т. Бжалава демонстрирует типологическое значение отдельных параметров фиксированной установки, характеризующих своеобразие личности с измененным характером: психопатов истерического круга, эпилептоидных и шизоидных психопатов. Эксперименты показали, что фиксированная установка у последних двух приводит к фиксированным формам поведения. Так, у эпилептоидов превалирует исключительная грубость, инертность, константность и локальность установки. Импульсивная жизнь психопатов этого круга не упорядочена, так как дающая ей направление фиксированная установка отличается патологической инертностью. Человеку с такой установкой вообще, а эпилептоиду в частности, трудно приспособиться к внешней среде, у него отсутствует эластичность поведения, он теряется в критической ситуации и долго не в состоянии сделать шаг, соответствующий новым обстоятельствам. И. Т. Бжалава отмечает, что персеверация, навязчивость, прилипчивость, вязкость чувств занимают столь важное место в симптомологии эпилептоидов, что она находит свое выражение как в интеллектуальной, так и в эмоциальной и волевой сферах[160].

Среди лиц с последствиями травм черепа можно, по данным некоторых авторов, выделить тех, у кого выражены черты характера, как ригидность, аффективная вязкость, бескомпромиссность и категоричность суждений, прямолинейность, отсутствие гибкости в социальных контактах, требовательность к себе и другим, стеничность[161].

Ригидность присуща и лицам, страдающим неврозами и неврозоподобными расстройствами. Так, Е. А. Рождественская приходит к выводу, что наряду с тревожностью ригидность – обязательное качество структуры личности больных основными формами неврозов и неврозоподобными расстройствами экзогенно-органического генезиса. При этом они могут проявляться в качестве как состояний, так и устойчивых черт личности, существенным образом влияя на ее возможности социальной адаптации. При некоторых формах неврозоподобных расстройств неблагоприятное течение с переходом в патологическое развитие личности отмечается при усилении черт ригидности, снижении реактивной и одновременном возрастании личностной тревожности[162].

Для нас особый интерес представляют патопсихологические свойства тех категорий преступников, для которых наиболее характерна такая черта, как ригидность. В этой связи привлекают внимание материалы экспериментального исследования, осуществленного Э. П. Котовой. Она установила, что ригидность оказывает влияние на поведение в момент принятия решения. Среди убийц имеется значительное число лиц, проявивших ригидные установки в критической ситуации (75%), по сравнению с группой расхитителей, где этот показатель оказался значительно ниже (52%). По частоте применения характерных способов совершения преступления осужденные распределились следующим образом: среди расхитителей лиц, действующих стереотипно, применяющих один и тот же способ, оказалось немного – только десятая часть. Подавляющее большинство применяло многообразные комбинации преступных способов (операций, приемов). В группе насильственных преступников наблюдалась обратная тенденция: только десятая часть использовала различные способы действия, а 90% действовали стереотипно, пользуясь однородными приемами. Таким образом, считает Э. П. Котова, можно предположить, что у насильственных преступников выработалась установка на преступный способ разрешения того или иного конфликта, иначе говоря, у них образовалась ригидная операциональная установка. В целом насильственные преступники по сравнению с корыстными менее адекватно воспринимают и оценивают ситуацию, не могут в должной мере корректировать свои действия в ответ на изменения ситуации, чаще действуют шаблонно, стереотипным способом. Это свидетельствует о том, что насильственные преступники менее адаптивны и их установка на определенный способ создает некоторую «инерцию» деятельности[163].

Происхождение и формирование ригидности, в том числе у психических больных и лиц с психическими аномалиями, в отечественной науке еще исследованы недостаточно. В основном имеются отдельные соображения на этот счет, интересны поэтому зарубежные исследования. Так Сарбина выдвинул гипотезу, согласно которой неспособность к перемене роли является результатом фиксации на одной из предыдущих стадий развития «Я»[164]. По мнению многих авторов, например, Кэттела, «ригидность рядоположена с тираничностью, мстительностью и противопоставляется покладистости, дружелюбию, адаптивности»[165]. Действительно, если ригидные личности не умеют корректировать свое поведение в зависимости от изменений внешних обстоятельств, проявляют стойкую приверженность к определенным способам поведения, это неизбежно разрывает их связи с окружающими, осложняет общение, приводит к дезадаптации. У лиц с психическими аномалиями ригидность приводит к еще более тяжким последствиям, так как набор субъективных возможностей к адаптации у них в целом хуже и беднее. Беднее и их социальный опыт, усваиваемый односторонне, слабее опора на него; ниже уровень профессиональных и общих знаний. Многие из них активно отталкиваются средой. Слабые связи со средой оказывают обратное влияние, усиливая ригидность. Таким образом, развитие ригидности у них детерминируется объективными, но в первую очередь субъективными факторами, которые находятся в постоянном взаимодействии.

Рассмотрим некоторые из изложенных положений на примере психопатической самоактуализации.

Эмпирические исследования свидетельствуют о том, что у психопатических личностей паранойяльного круга психопатическая самоактуализация связана с такими патохарактерологическими чертами, как ригидность мышления и аффекта, неадекватная самооценка, повышенный уровень притязаний, тенденция к искажению значимости событий, властность, мстительность, склонность к доминированию, полярность эмоциональных установок, ощущение недоброжелательности, враждебности со стороны окружающих, склонность к восприятию и оценке нейтральных, неопределенных сигналов как несущих отрицательную информацию, повышенное чувство субъективно трактуемой справедливости.

Паранойяльное развитие личности (сутяжное, ипохондрическое, с идеями ревности, изобретательства, реформаторства, религиозного содержания) наблюдалось при различных формах психопатий: паранойяльной, возбудимой, тормозимой и истерической. Во всех случаях имели место определенные пусковые факторы, которыми являлись реальные и «условные» психогении, накладывающиеся на патохарактерологическую структуру личности, оказывающие интенсивное преобразующее влияние на мотивационную сферу этих лиц. Появление соответствующего ведущего мотива самым кардинальным образом перестраивает сложившуюся ранее иерархию мотивов, ведет к значительным изменениям систем существенного, значимого. При этом возникает особая деятельность по реализации своих сверхценных переживаний и притязаний[166].

При сутяжном варианте паранойяльной психопатии и паранойяльного развития личности эти мотивы обнажаются и легко обнаруживаются в ситуациях, ущемляющих притязания психопатических личностей, нарушающих привычный стереотип их поведения, требующих гибкости, учета многозначности событий, перестройки устоявшихся представлений и установок. Именно при формировании сутяжного мотива наиболее отчетливо проявляется «сдвиг мотива на цель», мотивом поведения при этом становится сам процесс борьбы за свои якобы ущемленные права. Так, М., 45 лет, с 7-классным образованием, работал главным инженером мукомольного предприятия. Отличался грубостью, нетактичностью с подчиненными, нетерпимостью к противодействию. Знания не соответствовали занимаемой должности, явно переоценивал свои возможности и права. В 1968 году после избиения мастера, который отказался выполнять его указания, был уволен с работы. В течение последующих четырех лет не работал, писал жалобы в различные инстанции. Требовал восстановления на прежней работе с определенным окладом, утверждал, что уволен несправедливо. В этот же период обнаружил ряд «нарушений законности» в деятельности комбината бытового обслуживания, активно боролся и с ними. Считает своим оружием «перо». Привлечен к уголовной ответственности за клевету, уклонение от общественно полезного труда.

По мотивам, связанным с патологической ригидностью, лицами с паранойяльной психопатией и паранойяльным развитием личности совершались такие противоправные действия, как клевета, а также хищения и другие преступления, смыслом которых было разоблачение беспорядков, несправедливости, стремление привлечь внимание к своему положению. Патологические ревнивцы, психопатические личности с ипохондрическим развитием совершали насильственные противоправные действия.

Подведем некоторые итоги.

Исследование криминогенных черт личности преступников с психическими аномалиями позволяет сделать некоторые важные выводы теоретического характера, объяснить преступное поведение таких лиц. В первую очередь это относится к познанию субъективных детерминантов такого поведения, поскольку мы исходим из того, что причины преступления лежат в самой личности. Тревожность, агрессивность, жестокость, конфликтность, ригидность и некоторые другие черты преступников с психическими аномалиями, теснейшим образом связанные с нарушениями личности, восприятия, памяти, мышления, умственной работоспособности, приводят к образованию нового системного качества – дезадаптированности таких субъектов, их отчуждению от общества, малых социальных групп и их ценностей.

Отчуждение проявляется в общении, которое является одной из важнейших сторон индивидуальной формы бытия человека как общественного существа. Личность формируется в общении, в нем реализуется ее активность, оно теснейшим образом связано с деятельностью. Общение не просто сменяющие друг друга взаимодействия, а специфическая система межличностного взаимодействия. Отчуждение в социально-психологическом плане представляет собой как бы уход человека из такого взаимодействия. Этот уход имеет существенные психологические и социальные последствия, порой необратимые и носящие криминогенный характер.

Психологические последствия отчуждения выражаются в отсутствии эмоциональных контактов с людьми, специфическом восприятии окружающего мира как чуждого и враждебного личности, разрыве между ее ожиданиями, желаниями и действующими социальными нормами, чувстве изоляции, одиночества, что может приводить к совершению правонарушений. Разумеется, недопустима психологизация отчуждения, превращение его в единственную характеристику человеческого бытия без учета социальных условий жизни отдельных людей, которые порождают и поддерживают такую психологическую изоляцию. Нельзя и абсолютизировать криминогенность психологического отчуждения, поскольку многие преступления совершаются отнюдь не отчужденными лицами. Необходимо помнить также, что изменение внешних условий и целенаправленное воспитательное воздействие могут способствовать преодолению этого негативного явления.

Отчуждение, охватывая важные стороны жизни человека, становится причиной его дезадаптации. Это особенно наглядно проявляется в том, что отчуждение предшествует дезадаптации. Последнюю можно определить как неприспособление индивида к социальной среде, социально-психологическое содержание которого – несовпадение целей и ценностей ориентаций группы и личности, когда человек в силу различных причин не может или не умеет полностью либо в необходимой степени усвоить групповые нормы и групповую культуру вообще.

Дезадаптация может быть охарактеризована и как состояние личности, в том числе вызванное расстройствами психической деятельности. В таком аспекте оно близко к отчужденности, которая есть некоторая личностная позиция по отношению к окружающему миру. Отчуждение в целом может быть рассмотрено как родовое понятие по отношению к дезадаптации и отчужденности. Поэтому можно рассматривать дезадаптацию как частную проблему отчуждения.

Разумеется, не все преступники с психическими аномалиями отчуждены от окружающего мира. Однако они больше отчуждены, чем такие же люди, но не совершающие преступлений, поскольку преступное поведение и связанные с ним последствия – мощный отчуждающий фактор, и больше отчуждены, чем психически здоровые преступники, поскольку отчуждающими функциями обладают сами психические расстройства. Это наиболее отчужденная часть преступников, причем, по нашим наблюдениям, можно говорить, хотя и условно, о социальной изоляции некоторых из них. К ним прежде всего относятся преступники-олигофрены, а также те, которые в силу психических недугов длительное время ведут антиобщественное, бездомное существование, не соблюдают правил личной гигиены. Чем в более суровые социальные условия они поставлены, тем глубже и необратимее их отчуждение. Так, с нашим участием была изучена группа осужденных-дебилов, отбывавших наказание в местах лишения свободы. Почти все они находились на низшей ступени неформальной иерархии среды преступников, испытывали презрительное отношение с их стороны, многие были предметом насмешек и издевательств. Их унизительное положение редко менялось даже в результате настойчивых усилий администрации исправительно-трудовых учреждений.

В наибольшей социальной изоляции находятся преступники с психическими аномалиями, которые продолжительное время ведут бездомное существование. Здесь к двум достаточно мощным дезадаптирующим факторам – совершению преступлений и наличию расстройств психики – присоединяется третий – длительные скитания, отсутствие постоянного места жительства и работы, элементарных привязанностей и контактов. Исследования, проведенные Н. А. Орловым, показывают, что среди них особенно велика доля тех, кто имеет низкий уровень образования и производственной квалификации, а значительная часть вообще не имеет ее, кто никогда не создавал собственную семью; многие из них страдают соматическими заболеваниями. Все это позволяет утверждать, что действительное исправление и перевоспитание такой категории лиц недостижимо.

Дезадаптация, отчужденность преступников с психическими аномалиями приводят к тому, что они слабо усваивают нормы и правила, регулирующие поведение людей. Это может приводить к формированию в целом негативного отношения к среде и ее ценностям, к ощущению враждебности окружающего мира. Это способно породить ответную агрессию как способ защиты от чаще всего воображаемого нападения, что, как показывают наши исследования, лежит в основе мотивации многих тяжких преступлений против личности. Восприятие среды как враждебной, чуждой или безразличной затрудняет профилактику преступлений, исправление и перевоспитание преступников. При таком восприятии ценности среды, выраженные в ее нормах, не усваиваются.

Социальная изоляция правонарушителей с психическими аномалиями от нормальных контактов в микросреде обычно приводит к тому, что они ищут признания среди подобных себе. Это выражается в разрыве или значительном ослаблении общественно полезных связей с семьей, трудовыми коллективами и т. д. и уходе в первичные группы антиобщественной направленности, что особенно характерно для алкоголиков и наркоманов. В данном обстоятельстве можно видеть одну из причин существования групповой преступности, особенно если рассматривать группу не просто как объединение тех, кто помогает друг другу совершать преступления, но и как общность, в которой личность получает возможность индивидуального самовыражения, поддержки и признания. Здесь отчужденным становится не только отдельный человек, но и группа, куда он входит, в психологии которой неизбежно репрезентируются черты отчужденности, присущие ее отдельным членам. В то же время групповое сопротивление позитивной среды может быть более упорным, чем сопротивление отдельных людей.

Глава III. Преступное поведение лиц с психическими аномалиями 1. Мотивация Общие подходы к проблеме

Мотивация преступного поведения, по мнению криминологов, является одним из важнейших его элементов, непосредственной причиной преступной деятельности, первым звеном в общей схеме механизма преступного поведения, предшествующим планированию и реализации преступных действий.

Изучение мотивации преступного поведения стало в последнее время одним из приоритетных направлений криминологии, послужило развитию комплексных психолого-криминологических исследований, направленных на поиск внутриличностных факторов, в том числе и психических нарушений, которые могут быть детерминантами преступных действий, определяя их направленность, содержание и особенности реализации. Именно в мотивации поступка проявляются потребности, установки, средовые воздействия, весь опыт личности, обнаруживается роль психических нарушений, если они имеются.

Ценность данных о мотивах преступлений заключается не только в том, что они помогают вскрыть внутреннюю детерминацию на индивидуальном уровне. Она состоит в том, что исследование мотивов способно выводить на качественно иной уровень – уровень социальных обобщений. Происходит это в первую очередь потому, что мотивы противоправного поведения формируются на протяжении всей жизни человека под влиянием тех социальных условий, в которых он находится. Можно сказать, что мотивы отражают эти условия и поэтому дают возможность познать их.

Между тем многие проблемы мотивации преступного поведения в криминологии еще ждут своего решения. Это относится и к общим вопросам мотивации такого поведения, и к определению мотивов отдельных видов преступлений. Еще сохраняются весьма упрощенные, а подчас и неверные представления о мотивах многих распространенных преступлений. Так, большинство криминологов полагают, что корыстные преступления всегда совершаются только из корыстных побуждений. Это происходит потому, что мотивы корысти обычно «лежат» на поверхности и поэтому обращают на себя внимание в первую очередь. Однако поведение человека полимотивированно и наряду с названным мотивом могут существовать и другие, в том числе бессознательные или частично осознаваемые, которые также стимулируют преступные действия.

Одной из причин того, что познание мотивов преступного поведения еще не достигло желаемых рубежей, является то, что соответствующие проблемы еще не решены и в психологии. Это признает, например, А. А. Бодалев. Он отмечает, что «знания, которыми в настоящее время располагает психологическая наука в целом о мотивах, о механизмах их образования, о способах их социально желательного формирования, пока еще не достигли такого уровня, когда опора на них позволяла бы практикам надежно диагностировать характер истинных побуждений людей, определять структуру этих побуждений и безошибочно управлять ее развитием в нужном направлении»[167]. Мы не уверены в том, что безошибочное управление развитием структуры побуждений в нужном направлении принесет несомненную пользу личности, а следовательно, и обществу, поскольку может возникнуть серьезная угроза ее индивидуальности и автономности. Впрочем, мы не думаем, что такое управление вообще возможно. Однако в приведенном высказывании достаточно точно определен достигнутый уровень познания мотивов человеческого поведения.

В криминологии познание мотивов преступного поведения лиц с психическими аномалиями сталкивается с еще таким существенным препятствием, как необходимость использования достижений психиатрии. В некоторых научных исследованиях, а еще чаще на практике выявление мотива подменяется констатацией психической аномалии у преступника, что, как мы попытаемся показать ниже, совершенно не соответствует действительности. Иными словами, установление психиатрического диагноза отнюдь не равнозначно выявлению мотива, хотя несомненно, что нарушения психики участвуют в формировании и развитии мотивов, активно влияют на процесс мотивации.

В нашем исследовании мы будем исходить из того, что мотив – внутреннее побуждение к деятельности, субъективный стимул человеческих поступков, в нем находят выражение движущие силы личности, связанные с удовлетворением ее потребностей. Знание мотивов не только дает ответ на вопрос, почему совершены те или иные действия, но и в чем их смысл для данного индивида, какие его нужды при этом удовлетворяются. Такой подход к мотиву дает возможность понять, на что направлена активность лица, ради чего выбран именно этот вариант поведения, а не другой, т. е. понять мотив как причину, определяющую направленность поведения.

Понимание мотива как личностного смысла активности находит поддержку среди криминологов. Так, К. Е. Игошев определяет мотив преступного поведения как сформировавшееся под влиянием социальной среды и жизненного опыта личности побуждение, которое является внутренней непосредственной причиной преступной деятельности и выражает личностное отношению к тому, на что направлена преступная деятельность[168]. Проведенное нами изучение мотивов преступлений показало, что их личностный смысл обычно ускользает от сознания, слабо или вообще не охватывается им, нося бессознательный характер. Это относится не только к насильственным действиям против личности и хулиганству, но и к корыстным преступлениям.

Здесь необходимо привести еще одно очень важное соображение. У каждого человека есть основная мотивационная тенденция (или ведущие мотивы), составляющая в определенном смысле сущность его личности, как бы пронизывающая всю его жизнь и в целом определяющая поведение. Учет этой тенденции позволяет связать воедино и объяснить во взаимосвязи преступные действия в прошлом, поведение в период отбывания наказания и последующие поступки, а тем самым и прогнозировать поведение, учитывая, конечно, и наличие аномалий психики. Ведущие мотивационные тенденции также редко осознаются личностью.

В связи с этим нужно подчеркнуть, что за последние годы среди отечественных криминологов все большее признание находит важное положение о том, что мотивы многих преступлений носят бессознательный характер[169]. Некоторые авторы лишь вскользь говорят об этом. Так, Б. С. Волков, отдавая дань традиционному представлению о том, что, «по общему правилу, мотив преступления – побуждение осознанное», тем не менее признает, что «мотивы не всегда бывают достаточно четко выражены и ясно осознаны. В отдельных случаях они вообще могут быть не осознанны»[170]. Неосознанность мотивов, в том числе у лиц с психическими аномалиями, нисколько не освобождает от уголовной ответственности за совершение преступных действий, поскольку субъект может и не сознавать их движущие стимулы, но осознает их уголовно наказуемый характер.

Следует отметить, что не все отечественные психологи признают существование бессознательных мотивов (наряду с осознанными). Так, В. И. Ковалев, рассматривая сущность мотивов, определяет их «как осознанные, являющиеся свойством личности побуждения поведения и деятельности, возникающие при высшей форме отражения потребностей»[171].

К изучению механизма общественно опасных действий, включающего и их мотивацию, в последние годы заметно повысился интерес у судебных психиатров, обнаруживших в этом понятии прогностическую ценность. Сегодня можно сказать, что мотивация поведения является ключевым понятием, на основе которого могут быть объединены усилия криминологов, психологов, судебных психиатров по изучению преступных и общественно опасных действий, разработке мер по их предупреждению.

Повышение интереса к проблеме мотивации противоправных действий лиц с психической патологией связано сейчас с решением ряда методологических проблем судебной психиатрии, с постоянным уточнением критериев вменяемости – невменяемости и с более пристальным вниманием к личности правонарушителя, развитием смежных дисциплин: криминологии, психофизиологии, судебной и медицинской психологии.

В настоящее время исследования мотивации поведения при психических аномалиях на основе только клинических гипотез в значительной степени себя исчерпали. Однако, несмотря на достаточно очевидные предпосылки изучения этой проблемы средствами психологической науки, участие психологов в исследовании психических аномалий у нас в стране и за рубежом было минимальным.

Это можно объяснить рядом причин. Во-первых, до определенного времени отсутствовала конструктивная общепсихологическая теория, понятийный аппарат которой можно было бы использовать для изучения патологии личности. Во-вторых, необходимо было учитывать специфику самого объекта, преодолеть трудности построения адекватно направленного психологического эксперимента.

Между тем, несмотря на то что проблема мотивации человеческого поведения пока еще далека от своего окончательного разрешения и до сих пор не создана какая-либо всеобъемлющая теория, которая бы достаточно обоснованно охватила весь круг основных явлений в этой сфере, все же именно психологические исследования мотивации в значительной степени раскрывают наиболее существенные стороны человеческой деятельности. Основные психологические концепции мотивации нашли отражение в подходах патопсихологов и клиницистов к проблемам патологии личности и, безусловно, могут быть продуктивно использованы при изучении мотивации противоправных действий лиц с психическими аномалиями.

В советской патопсихологии сложилось целое направление – школа Б. В. Зейгарник, в центре внимания которой находится анализ мотивационных изменений при различных формах психических заболеваний и психической патологии. Можно сказать, что одним из основных теоретических выводов этой школы является тезис о том, что патология личности и представляет собой в основном нарушения в сфере мотивов. Многочисленные исследования показали различные формы этих нарушений.

В одних случаях заболевание меняет строение мотивов, нарушает их иерархизацию, опосредованность, в других смыслообразующая функция мотива превращается лишь в знаемую. Установлено, что патологические изменения личности состоят в утрате критичности и подконтрольности поведения, выявлено порождение новой ведущей деятельности, изменение прежней при алкоголизме, юношеской психической анорексии (упорном отказе от пищи, сопровождаемом исхуданием и другими симптомами голодания), параноидной шизофрении, различных соматических заболеваниях.

Т. П. Печерникова, Б. В. Шостакович и В. В. Гульдан высказали предположение о том, что за внешне схожими противоправными действиями психопатических личностей и психически здоровых лиц могут лежать совершенно различные механизмы мотивообразования. Эти различия определяются прежде всего нарушением иерархии мотивов у психопатических личностей, появлением в качестве ведущих таких, которые составлют ядро «психопатической» мотивации[172]. Таким образом, впервые проблема криминогенности психопатий была связана с особенностями мотивации психопатических личностей. Дальнейшее развитие гипотезы о том, что криминогенность определяется не какими-либо врожденными индивидными свойствами психопатических личностей, а особенностями формирования мотивационно-смысловой сферы, ведущими к нарушению мотивации поведения, клинико-психологическая и экспериментальная ее проверка легли в основу настоящей работы. В ней делается попытка, опираясь на современные психологические данные о мотивации человеческого поведения, изучить ряд конкретных вопросов, составляющих проблему мотивации противоправных действий лиц с психическими аномалиями.

Существуют ли принципиальные различия между мотивацией преступных действий и мотивацией общественно опасных действий больных и если существуют, то в чем они проявляются?

Большинство авторов работ о мотивации поведения источником активности считают потребности, нужду организма в чем-либо. Множество различных объектов может выступать в качестве предмета этой потребности, т. е. становиться мотивом, обладающим побудительной и направляющей деятельность функцией. Но это множество все же является ограниченным как биологическими факторами, так и социально-правовыми нормами. Социально-правовые нормы регламентируют как условия реализации потребности, так и предмет ее. При нарушении этих норм поведение, направленное на реализацию потребности, становится преступным или общественно опасным.

Основываясь на представлениях о структуре мотивационного действия, можно выделить у лиц с психическими нарушениями разной нозологии три основных типа мотивации поведения, определяющие механизм общественно опасных действий.

Первый из них характеризуется отсутствием (разрывом) связи между потребностью, мотивом и поведением. Механизм их почти совсем не изучен, их называют и беспотребностными, и безмотивными, и общественно опасными действиями по продуктивно-психотическим механизмам. Сюда относятся импульсивные действия при различных нозологиях, агрессивно-разрушительные действия на фоне помрачения сознания при острых экзогенных расстройствах, а также под влиянием императивных («приказывающих») галлюцинаций при некоторых шизофренических синдромах. Психопатологические расстройства, автономные от потребностей, мотивов, установок, сознания, побуждающие поведение вне связи с характером внешних стимулов, относятся к тем мотивационным детерминантам, которые лишают субъекта способности отдавать себе отчет в своих действиях, руководить ими.

Второй тип мотивации общественно опасных действий лиц с психическими нарушениями (при бредовых синдромах различной нозологии) связан с реализацией патологических (бредовых) мотивов, побудительная функция которых в результате болезненной трансформации мотивационной сферы значительно усиливается, приобретая характер сверхсильной мотивации. Ведущий бредовый мотив придает особое содержание всей деятельности больного, поскольку им определяются не только побуждения, но и особенности смыслообразования. Меняется смысл всех стимулов внешнего мира. Образуется порочный круг бредового поведения, заключающийся в том, что под влиянием бредового мотива создается нереальная (часто угрожающая) обстановка, а все внешние события, объективно не несущие угрозу, не являются факторами коррекции, а приобретая иной смысл для больного, только подкрепляют систему бреда[173]. По бредовым мотивам психически больные совершают общественно опасные действия против личности и порядка управления, осуществляют прямую и косвенную «месть» и «защиту», устраняют «преследователей» и «препятствия» для воплощения в жизнь своих идей и притязаний.

В отличие от первого типа мотивации, где в механизме общественно опасных действий полностью отсутствует когнитивное звено (принятие решения, планирование в какой-либо форме, контроль над действиями и операциями), второй тип мотивации не только не исключает, а, напротив, обязательно предполагает подготовку и интеллектуальный контроль над поведением, часто с тщательным планированием и проработкой деталей. Однако расстройства мышления, критических способностей, связанные с нарушением смыслообразования, определяют искаженную оценку ситуации, дефекты целеобразования, принятия решения, прогнозирования возможных последствий своих действий. Указанные нарушения психической деятельности, непосредственно связанные с личностно-мотивационными расстройствами больных, с мотивацией общественно опасных действий, определяют и экспертную оценку в этих случаях.

О третьем типе мотивации противоправных действий у лиц с психическими нарушениями (при психопатиях, психоподобных состояниях различного генезиса, олигофрениях и других психических аномалиях) следует прежде всего сказать, что она подчиняется общим закономерностям поведения человека, формируется в процессе актуализации потребностей субъекта, ставящего перед собой определенные цели, в процессе деятельности, отражающей все стороны личности, в том числе и все ее патологические изъяны, дефекты мышления, интеллекта, эмоционально-волевой сферы.

На материале большой выборки преступников с психическими аномалиями были эмпирически выделены шесть типов мотивов противоправных действий, условием формирования которых является патология личности и изоморфная ей, в свою очередь влияющая на динамику личностных расстройств, патология деятельности. Соотношение различных типов мотивов также приведено для этой выборки.

Основанием для выделения этих мотивов и предлагаемой нами классификации (табл. 1) послужили данные Б. В. Зейгарник[174] о разных вариантах нарушения строения мотивов при личностной патологии. В основе их формирования лежат два психологических механизма мотивообразования, которыми являются нарушения опосредования потребностей и нарушения их опредмечивания.

Нарушение опосредования потребностей заключается в несформированности или в разрушении у этих лиц под влиянием каких-либо факторов (например, аффективного возбуждения) социально детерминированных способов реализации потребностей. Нарушается связь субъективной возможности реализации потребности с сознательно принятым намерением, целью, оценкой ситуации, прошлым опытом, прогнозом будущих событий, регулятивной функцией самооценки, социальными нормами и др. Уменьшается число звеньев в общей структуре деятельности аномальных личностей, что ведет к непосредственной реализации возникающих побуждений. По этому механизму формируются аффектогенные, ситуационно-импульсивные и анэтические мотивы противоправных действий.

2. Когнитивное звено преступного поведения (принятие решения и планирование)

Вслед за формированием мотивов преступного поведения наступает этап принятия решения. Мотивация, планирование и исполнение преступления составляют в совокупности механизм преступного поведения при совершении умышленных преступлений[189].

Применительно к лицам с психическими аномалиями все три этапа (звена) этого механизма изучены пока еще недостаточно. При этом можно с уверенностью сказать, что о когнитивном звене преступления, включающем принятие решения и планирование, мы знаем меньше всего, ни в отечественных, ни в зарубежных исследованиях вопрос о конкретной роли дефектов мышления и интеллекта у преступников с психическими аномалиями в преступном поведении специально не изучался.

В судебно-психиатрических работах, посвященных экспертной оценке психически больных, в разделах, касающихся юридического (психологического) критерия вменяемости, т. е. оценки способности лиц с психической патологией отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими, имеются общие характеристики нарушений познавательной деятельности при шизофрении, эпилепсии, органических заболеваниях головного мозга, психопатии, олигофрении и др., выработаны признаки, дифференцирующие с учетом структуры и глубины расстройств вменяемость – невменяемость. Однако вопрос о том, каким образом нарушения восприятия, памяти, мышления, интеллекта, прогнозирования преломляются в механизме преступного поведения, специально не рассматривался и в таком виде ставится впервые.

Вместе с тем изучение нарушений познавательной деятельности при психических заболеваниях – наиболее разработанный и методически оснащенный раздел отечественной патопсихологии[190]. Благодаря тому, что патопсихологи более 30 лет разрабатывали именно эту проблему, когнитивные разделы криминальной патопсихологии могут строиться не на пустом месте.

Как и в других разделах криминальной патопсихологии, мы попытаемся опираться на структуру патопсихологических синдромов. Для того, чтобы проследить процесс принятия решения, планирования преступления у лиц с психическими нарушениями, недостаточно отметить те или иные нарушения мышления или интеллекта. Реализация преступного намерения происходит с опорой как на нарушенные, так и на сохранные звенья когнитивных процессов. Доказательством этого служит то, что слабоумные больные с глубокой степенью олигофрении или слабоумия, больные шизофренией на этапе слабоумия не совершают общественно опасных действий. Наибольшую общественную опасность представляют, как известно, больные с психопатоподобными синдромами, образующими причудливые и разнообразные рисунки нарушенных и сохранных сторон психики.

Под принятием решения в психологии понимают волевой акт формирования последовательности действий, ведущих к достижению цели на основе преобразования исходной информации. Основные этапы процесса принятия решения включают информационную подготовку решения и саму процедуру его принятия с выбором программы действия, включающей прогнозирование изменений ситуации, возможных последствий своих действий. В принятии решений участвуют различные уровни психического отражения – от познавательно-перцептивного до рече-мыслительного.

На каждом из этих этапов уровни нарушения отражения, составляющие суть психической патологии, определяют особенности принятия решения у лиц с психическими аномалиями.

Психопатия. Уже в первых работах, в которых психопатии были выделены в самостоятельную нозологическую единицу, содержатся данные о нарушениях интеллектуальной сферы при этих патологических состояниях[191]. Однако в центре внимания клиницистов в основном были аффективные и волевые расстройства при психопатиях, ведущая роль которых и нашла свое отражение в соответствующих определениях и классификациях[192].

Первая работа, специально посвященная особенностям интеллекта психопатов, была опубликована Е. Блейлером. Он описал механизм так называемого относительного слабоумия, характерного, как считал автор, для психопатических личностей. По мнению Е. Блейлера, «относительное слабоумие» проявляется в виде разрыва между приобретенными знаниями и практическим их применением. Это слабоумие является результатом неблагоприятного соотношения различных психических функций между собой, а не результатом снижения или недоразвития относительно какого-то среднего уровня нормы. Ни одна из отдельно взятых функций не может быть названа причиной слабоумия. Предполагаемым механизмом «относительного слабоумия» Е. Блейлер считал нарушение соотношения между возможностями интеллекта и целями, которые ставит перед собой субъект под влиянием аффектов и влечений[193].

Название работы «Относительное слабоумие», по-видимому, послужило в какой-то мере поводом для заостренной постановки проблемы. В дальнейшем во многих исследованиях вопрос рассматривался в виде альтернативы: сохранен или нарушен интеллект при психопатиях.

Ряд авторов подтвердили наблюдения Е. Блейлера, однако при объяснении механизмов интеллектуальных нарушений при психопатиях акцент сместился на роль аффективных моментов. Эта точка зрения, закрепленная в определениях «аффективное слабоумие» и «аффективно-волевое слабоумие», получила распространение в руководствах по психиатрии и считается наиболее признанной. Суть ее сводится к тому, что эмоционально-волевые расстройства отражаются и на интеллекте психопатов, на особенностях их мышления, что ведет к непоследовательности суждений, «аффективной логике», нарушениям целенаправленности, резонерству[194].

Альтернативная точка зрения, поддерживаемая рядом авторов, заключалась в утверждении об интактности (сохранности) мышления и интеллекта при психопатиях[195], а в некоторых работах отмечался даже присущий психопатическим личностям «интеллектуальный блеск»[196].

С целью проверки этих предположений нами было проведено экспериментальное исследование мышления при психопатиях, особенностей выбора целей, которые ставят себе психопатические личности, а также влияния аффективных переживаний, спровоцированных условиями эксперимента, на результаты их деятельности, выполнение мыслительных операций[197]. Для решения указанных задач был разработан экспериментальный прием, включающий использование известной методики «исключения предметов», которая представлялась испытуемым в форме исследования «уровня притязаний»[198].

15 карточек методики «исключения предметов», заключающейся в необходимости обобщить три изображенных предмета из четырех, исключив лишний, раскладывались на столе изображением вниз по порядку – от 1 до 15. Хотя объективно трудность заданий не была связана с порядковым номером (это было установлено специально проведенным ранжированием), испытуемым говорилось, что с увеличением номера карточки трудность возрастает, и предлагалось выбрать для выполнения любую из них. Попутно замечалось, что время выполнения ограничено. После каждого задания (выбор каждый раз испытуемый делал сам) давалась оценка результатам. Оценки «верно» или «неверно», включающие в себя «уложился во времени», «не уложился», давались в соответствии со схемой эксперимента и могли не совпадать с истинным уровнем выполнения заданий.

Обследованы психопатические личности, совершившие преступные действия, с возбудимой, истерической и тормозимой психопатией. Контрольную группу составили психически здоровые лица.

При анализе результатов рассматривались следующие показатели: особенности выбора первого задания, диапазон и направление выбора (в сторону увеличения или уменьшения трудности в зависимости от «успешного» или «неуспешного» выполнения предыдущего задания), средний уровень выбираемых заданий (как среднее арифметическое первых 10 выборов), особенности выполнения операций исключения и обобщения (привлекаемые признаки предметов и понятий, уровень обобщений, целенаправленность ответов).

Результаты проведенного исследования показали, что психопатические личности ставили себе более сложные задачи в условиях свободного выбора, чем здоровые люди в сходной ситуации. По-разному действовала на психопатические личности и здоровых испытуемых оценка результатов их действий. Несоответствие притязаний оценке не приводило у психопатических личностей к перестройке действий, как это наблюдалось у здоровых испытуемых, а вызывало аффективные реакции и неадекватные тактики поведения. В 23% сделанных выборов у психопатических личностей отмечался «неадекватный по направлению» выбор заданий: более «легких» после успеха (11%) и более «трудных» после «неуспеха» (12%).

Проведенное исследование обнаружило, таким образом, что аффективно обусловленные изменения поведения психопатических личностей определяются прежде всего особенностями выбора целей, нарушением звена регулятивной связи между уровнем притязаний, возможностями субъекта и предъявляемыми требованиями, т. е. нарушениями регулятивной и прогностической функций мышления.

Подтверждение этому было получено при анализе ответов испытуемых и распределения их в «поле притязаний». 62% операций исключения и обобщения были выполнены психопатическими личностями на основании существенных признаков предметов при достаточном уровне обобщений, в 16% ответов отмечалось снижение уровня обобщений и в 22% – искажение процесса обобщений, опора на несущественные признаки предметов и понятий, нарушение целенаправленности ответов.

При анализе распределения ответов с искажением процесса обобщения, резонерством и аффективно окрашенным рассуждательством было обнаружено, что 67% из них были даны в экспериментально сформированной «зоне повышенных притязаний», с которой у психопатических личностей было связано переживание успеха и неуспеха.

В различных клинических группах психопатических личностей эта связь была выражена по-разному. Наибольшая зависимость нарушений процесса обобщений от аффективно окрашенных переживаний успеха и неуспеха была обнаружена в группах возбудимых и истерических психопатов. У тормозимых психопатических личностей ответы с нарушением процесса обобщений были распределены по графикам уровня притязаний более равномерно.

Таким образом, впервые было получено экспериментальное подтверждение гипотезы Е. Блейлена об «относительном» и «аффективном» слабоумии психопатических личностей, заключающемся в выборе непосильных для собственных возможностей, интеллекта задач и сбоях мышления под влиянием аффективных моментов. В сочетании с переоценкой собственной личности, недостаточностью прогноза возможных последствий своих действий эти особенности мышления психопатических личностей находят отражение в, казалось бы, тщательно продуманных преступлениях.

М., 35 лет, музыкант по профессии, с психопатией истерического круга, совершил убийство своей жены, инсценировав ее самоубийство. Вызванные М. работники милиции обнаружили труп с резаной раной в области шеи, предсмертное письмо, исполненное рукой жены М., в котором она, обвиняя руководителя Дома культуры, где работала, в сексуальных притязаниях, пишет о намерении покончить жизнь самоубийством. После проведенных почерковедческой и (довольно небрежно) судебно-медицинской экспертизы уголовное дело по факту самоубийства было прекращено. После этого М. неоднократно обращался в различные инстанции, требуя наказать руководителя Дома культуры. Многочисленные, изложенные в драматической форме жалобы М. возымели действие. Прокуратура вновь возбудила дело. Повторная судебно-медицинская экспертиза пришла к заключению, что погибшая не могла нанести себе две глубокие резаные раны в области сонной артерии. По заключению психолого-графологической экспертизы, проанализировавшей, кроме характерных особенностей почерка, содержание и стиль предсмертного письма, письменную продукцию погибшей (школьные сочинения, письма) и М., письмо исполнено рукой погибшей, однако стиль письма, обилие высокопарных рассуждений не свойственны ее письменной продукции, но зато являются характерным признаком писем и заявлений М. Эти данные послужили основанием для привлечения М. к уголовной ответственности. В процессе следствия было установлено, что М., ревнуя свою жену, уговорил ее написать «предсмертное» письмо, с тем чтобы использовать его для обвинения директора Дома культуры, с которым находился в конфликтных отношениях. Продиктовав жене текст письма, он затем ночью заранее приготовленной бритвой нанес ей смертельные ранения. Совершив преступление, М., склонный к рисовке и переоценке своей личности, своими демонстративными действиями, сам не желая того, способствовал собственному изобличению.

Подчеркивая слабость, дефектность у психопатических личностей наиболее ценной и сложной функции интеллекта – критических способностей, известный судебный психиатр А. М. Дубинин считал наиболее характерной особенностью интеллектуальной недостаточности при психопатиях то, что она тесно связана с ситуацией, с переживаниями, раскрывающими психопатические черты. Вне этих специфических для данной личности переживаний и особых ситуаций интеллект психопата может представляться полноценным, а в некоторых случаях блистает рядом способностей, скрывающих таящуюся дефектность[199].

С целью изучения возможной связи проявлений некритичности у психопатических личностей с теми или иными мотивами деятельности, которые можно создать в экспериментальной ситуации, нами было проведено специальное исследование. В эксперименте принимали участие психопатические личности истеро-возбудимого круга и тормозимые (астенические) психопаты. Контрольную группу составили психически здоровые лица.

С каждым испытуемым с помощью трех аналогичных по сложности вариантов методики Эббингауза[200] было проведено три серии опытов, направленных на исследование критичности к своим суждениям, действиям, высказываниям. Серии различались между собой содержанием текстов, в которых нужно было заполнить пропущенные слова, и инструкциями испытуемым. В первой серии опытов давалась обычная для этого задания инструкция: «Необходимо вставить в текст пропущенные слова». Во второй серии испытуемым предлагалось выполнить аналогичное задание, так как в предыдущем было допущено большое число грубых ошибок, т. е. вводился мотив «восстановления уязвленного самолюбия». В третьей серии искусственно создавалась ситуация «дефицита времени» с навязыванием испытуемым несвойственного им темпа работы. Результаты опытов у психопатических личностей и в контрольной группе здоровых испытуемых сравнивались между собой.

У здоровых испытуемых характер выполнения заданий в трех сериях опытов, число ошибок существенно не менялись. Во второй серии отмечалось некоторое замедление темпа работы по сравнению в первой серией. В третьей серии темп работы ускорялся, однако при этом полностью сохранялась функция контроля за своей деятельностью.

Психопатические личности в первой серии выполняли задание так же, как и здоровые испытуемые, обнаруживая тенденцию к самоконтролю своих действий. Однако во второй и третьей сериях опытов наблюдались значительные различия в результатах: числе ошибок, особенностях поведения психопатических личностей и здоровых испытуемых. Различались между собой и две группы психопатических личностей.

В группе истеро-возбудимых психопатов во второй серии отчетливо наблюдалась дезорганизация деятельности со значительным увеличением числа ошибок, уменьшением контроля за своими действиями, которые принимали неспланированный, импульсивный характер, сопровождались бурными аффективными реакциями. Условия «дефицита времени» в третьей серии, напротив, мобилизующе действовали на испытуемых этой группы, отмечалось значительное ускорение темпа работы без нарушения процесса самоконтроля.

В группе тормозимых психопатических личностей во второй серии наблюдалось значительное замедление темпа выполнения задания с неоднократным чтением текста, подбором дублирующих слов, которые, по мнению испытуемых, «более глубоко» раскрывают смысловую сторону рассказа, т. е. отмечалось усиление функции контроля за своей деятельностью, проявлявшееся в основном в снижении продуктивности. В третьей серии нарушение привычного темпа работы, внешняя временная регламентация деятельности привели в этой группе испытуемых к значительному ухудшению качества выполнения задания. Часть испытуемых отказалась от работы, остальные допускали грубые ошибки, которые не замечались ими даже после окончания работы, обнаруживалось значительное снижение самоконтроля, способности к адекватной оценке и коррекции своих действий. Судя по самоотчету испытуемых, ведущим мотивом в третьей серии оказалось стремление к сохранению привычного стереотипа действий, неприятие внешней императивной регламентации.

Таким образом, в этом исследовании были получены экспериментальные данные, свидетельствующие о том, что между нарушениями критичности к своим действиям у психопатических личностей и мотивами их деятельности существует тесная избирательная связь. У психопатических личностей истеро-возбудимого круга нарушения критичности проявляются при актуализации мотива «восстановления уязвленного самолюбия», у тормозимых психопатов – в условиях внешней регламентации деятельности, при актуализации мотива сохранения личностной автономии с собственным привычным стереотипом действий.

Поскольку критичность включает в себя и оценку ситуации, и самоконтроль, и прогнозирование возможных последствий своих действий[201], нарушения критичности у психопатических личностей, проявляющиеся в определенных ситуациях, чаще всего при актуализации мотивов психопатической самоактуализации, определяют особенности принятия решений и планирования преступлений в этих случаях.

Так., Г., 46 лет, врач по образованию, кандидат медицинских наук, самолюбивый, мстительный, конфликтный, по словам сослуживцев, «способный создавать невозможную обстановку на работе», стремящийся подчеркнуть свое превосходство над другими, с целью отомстить администрации за плохую характеристику вложил в конверт три ампулы с холерным возбудителем и анонимно отослал их в областной отдел КГБ, сопроводив письмом с критикой дисциплины, обвинениями в халатности дирекции института, где работал. Был привлечен к уголовной ответственности, направлен на судебно-психиатрическую экспертизу, признан вменяемым с диагнозом «паранойяльная психопатия». Психологическое исследование Г. обнаружило у него особенности мышления, которые вполне охватываются понятием «относительного» и «аффективного слабоумия», несмотря на то что формальных нарушений интеллекта у него не установлено.

Особое внимание в современной литературе уделяется способности психопатических личностей к учету прошлого опыта, обучению на собственных ошибках, планированию и предвидению, прогнозированию возможных последствий собственных действий[202].

Предварительное программирование предстоящей деятельности с учетом возможных последствий собственных действий, прогнозирование будущего на основе прошлого опыта – важнейшее условие оптимальной организации человеческого поведения. В полной мере все это можно отнести и к такой специфической форме деятельности, как преступное поведение.

Наиболее существенным признаком в изменениях внешней среды, на который субъект может ориентироваться при прогнозе дальнейших событий, является частота наступления каждого события в его прошлом опыте. На основе сведений о чередовании событий субъект создает внутреннюю модель вероятностной организации среды и предсказывает наступление определенных событий[203].

Прогнозирование будущего дает возможность подготовиться к нему. Биологическая целесообразность опережающих реакций очевидна, так как благодаря им возможна своевременная, не запаздывающая по отношению в изменяющимся внешним условиям организация действий, направленных на достижение какой-либо цели.

Подготовка к действиям, которые надо совершить в предстоящей ситуации, прогнозируемой с определенной вероятностью на основании прошлого опыта субъекта, получила название преднастройки к движениям[204].

Для уточнения способности психопатических личностей к формированию опыта и его использованию для произвольной регуляции поведения при решении различных задач в разных условиях были проведены эксперименты по «вероятностному прогнозированию»[205].

Исследование проводилось с помощью методики регистрации времени двигательной реакции при реагировании испытуемых на разновероятные сигналы, появляющиеся в случайной последовательности. Одним из критериев обучения (формирования опыта) было установление стабильной разницы во времени реакции на частые и редкие сигналы в соответствии с законом Хика[206]. После установления этой разницы условия эксперимента варьировались. Оценивались изменения значений времени реакции при введении повышенной значимости сигналов, изменении статистической структуры их последовательности. Такой методичесий прием обеспечивал получение объективных результатов, деятельности испытуемых и возможность количественной оценки данных.

Как показали результаты проведенного исследования, у психопатических личностей, так же как и у здоровых испытуемых, формируется опыт относительно статистической структуры предъявляемой им последовательности сигналов. Это подтверждает представления клиницистов, что способность к усвоению нового материала, формированию опыта, дифференциации частых и редких событий при психопатиях не страдает.

Различия между здоровыми испытуемыми и психопатическими личностями выявились в звене использования опыта, там, где сформированный опыт необходимо было использовать для регуляции собственных действий. У здоровых испытуемых полученные знания о структуре сигналов использовались ими для выработки определенной тактики поведения, направленной на достижение поставленной цели. У психопатических личностей знания о статистической структуре сигналов не оказывали существенного влияния на тактику поведения. Их реагирование определялось непосредственным подчинением ситуации, при этом прошлый опыт не являлся ведущим в регуляции деятельности.

При изменении структуры предъявляемой последовательности сигналов было обнаружено, что в основе непосредственного подчинения ситуации у психопатических личностей может лежать то, что субъективная вероятность ожидания последующего сигнала определяется у них в значительной степени только последними, предшествующими событиями, тогда как в норме используется больший отрезок прошлого опыта.

С этими результатами хорошо согласуются данные, полученные с помощью Тематического апперцептивного теста ТАТ, касающиеся временной перспективы в рассказах психопатических личностей и психически здоровых лиц. У психически здоровых испытуемых категории прошлого и будущего встречаются в 75% рассказов, тогда как у психопатических личностей они зарегистрированы менее чем в 15% рассказов. Психопатические личности и в рассказах ТАТ и в экспериментах по вероятностному прогнозированию опираются на «укороченный» отрезок прошлого опыта либо вообще игнорируют его в своем поведении в актуально существующей ситуации.

Наиболее значительные различия между психически здоровыми испытуемыми и психопатическими личностями проявились при введении в эксперимент по вероятностному прогнозированию повышенной значимости сигналов, меняющей эмоциональное отношение испытуемых к выполняемой деятельности. Придание повышенной значимости тем или иным сигналам ставит перед испытуемыми новую задачу, которая у здоровых людей приводит к изменениям результатов деятельности в соответствии с новой целью, выбранной тактикой решения поставленной задачи. У психопатических личностей введение повышенной значимости сигналов не только не перестраивало их деятельность в соответствии с поставленной задачей, но даже приводило к обратным результатам: увеличению числа ошибок и времени реакции на значимые сигналы.

Между тремя группами психопатических личностей, участвовавших в эксперименте, были обнаружены и определенные различия. Для возбудимых и истерических психопатов наиболее характерным было непосредственное следование за изменением внешних условий, большая подчиняемость внешним влияниям, что исключало адекватное прогнозирование, регуляцию собственных действий. В группе тормозимых психопатов были обнаружены неудачные попытки прогнозирования, когнитивной регуляции своего поведения, но они лишь усугубляли неадекватность реакций.

В процедуру эксперимента была введена самооценка испытуемыми своей способности к прогнозированию. Мнение психопатических личностей о себе в этом плане достаточно иллюстративно. Например, Г. (возбудимый психопат) говорил: «Я сначала ляпну, а потом уже думаю, что сказал. И вообще я никогда не задумываюсь о будущем, что меня ждет, живу одним днем»; Ш. (возбудимый психопат): «У меня как-то все само собой получается, сперва сделаю, потом подумаю. За это и сел»; Л, (возбудимая психопатия): «Когда я начинаю думать, я уже сижу в тюрьме».

Зато в группе истерических психопатов большинство испытуемых отстаивали максимально высокую оценку своей способности к планированию и прогнозированию. Так, Л., неоднократно привлекавшийся к уголовной ответственности за мелкие кражи, говорил: «Я планирую, причем планирую очень далеко. Я прогнозирую на очень далекое будущее. Мои прогнозы похожи на шахматы. Так же как гроссмейстер видит на несколько ходов вперед, так и я, все, что мне может помешагь, я стараюсь обойти. Вообще у меня в жизни не было таких целей, которых бы я не добивался. Единственно, что могло мне помешать, это тюрьма», 3., обвиняемый в изнасиловании, утверждал: «Почти всегда все, что я делаю, у меня с расчетом на будущее».

Характерной для этих испытуемых была определенная подмена понятий. Под «прогнозом» они понимали, как выяснилось из беседы, «цель, которую ставил перед собой и которой добивался». Так, упомянутый выше Л. считал: «Вообще у меня в жизни не было таких целей, которых бы я не добивался. Будущее – это то, к чему мы стремимся. На пути к целям, которые я ставил перед собой, бывали различные шероховатости, это был долгий или менее долгий путь. Я стремился иметь ребенка, и вот я имею ребенка, самый элементарный такой прогноз. Бывает, что я меняю прогноз, тогда я меняю цель. Если говорить о более далеких прогнозах, ну вот я освободился и задумал поступить в институт. Я шел к этой цели прямым путем. Мне не нужно было много заниматься, мне нужно было только освежить знания по химии, по биологии. Я бы безусловно поступил. Брат благодаря мне поступил в институт». На вопрос: «Так вы поступили в институт?» – Л. ответил: «Ну где же я поступил, если меня посадили».

Подмена понятий прогноза и цели носит, по-видимому, защитно-компенсаторный характер, является попыткой вытеснения, маскировкой «активно-личностной» позицией нарушений прогностической функции мышления.

В группе тормозимых психопатических личностей (астенические, шизоидные, психастеники) все испытуемые с теми или иными оговорками считают, что пытаются заранее продумывать свое поведение. И все единодушно отметили неудачность этих попыток. И., обвиняемый в краже: «У меня всегда были планы, утром я уже знал планировку дня. Но чаще всего получалось не так, как хотелось. Я в последнее время специально делал наоборот, потому что знал, что тогда может получиться как надо».

Многие психопатические личности из группы тормозимых отмечали, что, когда они строят какие-то планы, заранее что-либо продумывают, в этих случаях результат бывает хуже, чем в случае действий без предварительной программы. Так, К., обвиняемый в квартирной краже, рассказал: «Обычно поступаю правильно, когда не думаю, а когда начинаю думать, видимо, переоцениваю шансы, сам себя. Раз попробовал, попрогнозировал, и вот я здесь».

В некоторых случаях испытуемые пытались анализировать причины неадекватности своих планов, прогнозов. Показательно в этом смысле высказывание испытуемого С., обвиняемого в хищении: «Я планирование понимаю как именно осознанное, рассчитанное, взвешенное решение вопроса. Обдумывание выражалось в построении таких надежд, в таких представлениях, до вживания в тот образ, в тот вид деятельности, который мне представлялся в перспективе. Вот именно вживание, а расчет у меня отсутствовал, я уже жил в том мире, который для себя создал, а его еще не было. А поступки уже начинал совершать соответственно созданному миру, фантазиям таким. Зато очень больно было, когда происходило столкновение с реальностью. Она жестоко доказывает, что то, что вообразил себе, еще не означает, что это есть на самом деле».

Несколько по-иному пытался ту же мысль выразить испытуемый Т., участник групповой квартирной кражи: «Да, придумаю, у меня романтика в голове. Но ты понимаешь – романтика, а кто смотрит на тебя, думает— вот дурак завернутый». Испытуемые отмечали, что иногда им легче понять поведение и планы других людей, чем свое собственное. Так, испытуемый И. говорил: «То, что я говорил о других, сбывалось, а о себе я даже не загадываю, потому что знаю, что будет наоборот».

Такая самооценка согласуется с объективными результатами деятельности психопатических личностей тормозимого круга в эксперименте по «вероятностному прогнозированию», в котором у них возрастало число ошибок и среднее время реакции при попытках прогнозирования на основании имеющихся знаний.

Полученный в эксперименте, казалось бы, парадоксальный факт, что именно «программирование», предварительное обдумывание своих действий психопатическими личностями тормозимого круга является в какой-то мере дезадаптирующим фактором, ведущим к явному ухудшению результатов, находит свое подтверждение в материалах уголовных дел этих испытуемых. Их «спланированные» противоправные действия поражали своей вычурностью, недостаточной логичностью, неадекватностью прогноза возможных последствий.

Так, И., 31 года, со средне-техническим образованием, легко ранимый, обидчивый, стеснительный, трудно привыкающий к новой обстановке, скромный и добросовестный на работе, в то же время трусливый и переживающий свою трусость, решил «проверить», как ведут себя люди в критический момент, кроме того, хотелось посмотреть, «как живут люди в уголовном мире». Дождавшись, когда из магазина выйдут покупатели, зашел в магазин, закрыл дверь, достал из кармана хозяйственный нож, прошел за прилавок к продавцу, приставил нож к его груди, при этом повторял: «Хватит, хватит». Был разоружен и привлечен к уголовной ответственности за разбойное нападение. Ничего странного в своем поступке не видит, объясняет свои действия тем, что «интересуется психологией людей».

Как здоровые люди, так и психопатические личности в своей жизни сталкиваются с проблемой выбора между несколькими вариантами поведения, которым необходимо дать сравнительную оценку и предпочесть один из них. Принятие решения основывается по крайней мере на двух моментах: анализе ситуации и учете собственных возможностей.

В последнее время широко развивается исследование принятия решений средствами математических наук, которые позволяют получать обобщенные и формализованные данные, формулировать правила выбора стратегий поведения, правила принятия решений в условиях неопределенности, обеспечивающие оптимальные в данной ситуации результаты[207].

Модели теории принятия решения не только учитывают вероятностные, статистические свойства среды, но и пытаются вскрыть личностные, субъективные детерминанты в поведении выбора. Признается, что выбор субъекта и выгодность ему того или иного исхода определяются не только прогнозами вероятностной структуры ситуации, но и мотивационными моментами: системами вознаграждений, установками, потребностями и вкусами субъекта[208]. Теория принятия решений дает «рецепт» выбора линии поведения в неопределенной ситуации, в тех случаях, когда необходимо принимать решение и действовать, невзирая на ограниченность знаний об условиях деятельности.

Выбор одного из возможных действий и предсказание ожидаемых результатов должны выводиться из логического анализа ситуации. Как считает О. К. Тихомиров, содержание мыслительной деятельности человека, предшествующей принятию им решения, состоит в исследовании ситуации, формировании ее оценки и основанного на этом плана дальнейших действий[209]. Контролируется поведение его результатами, которые могут быть как положительными, так и отрицательными. Такова теоретическая модель, от которой, впрочем, часто отклоняется поведение и здоровых людей. При этом людям свойственно рационально объяснять свои поступки и описывать свое поведение как ясное и последовательное, даже если оно таковым не является[210].

Важную роль в принятии решений, планировании действий играет учет субъектом собственных возможностей. Адекватная самооценка, по мнению А. Г. Спиркина, предполагает критическое отношение к себе, постоянное примеривание своих возможностей к предъявляемым жизнью требованиям, умение самостоятельно ставить перед собой осуществимые цели, строго оценивать течение своей мысли и ее результаты, подвергать тщательной проверке выдвигаемые догадки, вдумчиво взвешивать все за и против, отказываться от неоправдавшихся гипотез и версий[211].

У психически здоровых людей самооценка является важнейшим фактором когнитивной регуляции поведения, она определяет достижимость целей, которые перед собой ставит субъект, осуществляет обратную связь между возможностями субъекта и предъявляемыми требованиями, между планом и результатами деятельности.

Ошибки в принятии решений, неадекватность прогноза у психопатических личностей истеро-возбудимого круга во многом являются следствием односторонней оценки ситуации, зашоренной, доминирующей, требующей сиюминутного удовлетворения потребностью. Из прошлого опыта, имеющихся знаний вычленяются только те элементы, которые могут быть использованы для подтверждения, что цель, диктуемая этой актуальной потребностью, осуществима. Такого рода селекция прошлого опыта в сочетании с неадекватной самооценкой, не выполняющей у психопатических личностей функции звена обратной связи, препятствует полноценному прогнозу последствий собственных действий. Формально психопатические личности понимают противоправность и наказуемость содеянного при совершении преступных действий, ретроспективно невысоко оценивают вероятность ухода от ответственности, однако все эти факторы не учитываются при принятии решения.

У психопатических личностей тормозимого круга нарушения прогностической и регулятивной функций мышления представляются несколько иными, может быть, даже более глубокими и менее зависимыми от ситуации, чем у истерических и возбудимых психопатов. В основе дефектов принятия решений лежат особенности собственной мыслительной деятельности, предварительное «обдумывание», выбор в условиях неопределенности программ поведения на основе искаженных представлений о ситуации, о самих себе, своих возможностях.

Олигофрения. Нарушения интеллекта и мышления – главный признак врожденного слабоумия, или олигофрении. Олигофреническое врожденное слабоумие, отличающееся от приобретенного слабоумия относительной стабильностью (хотя, по наблюдениям клиницистов, некоторые олигофрены с возрастом «умнеют»), заключается прежде всего в низком запасе сведений и знаний, неспособности к обучению, бедном словаре, недоразвитии понятийного, абстрактного мышления, недостаточности высших, произвольных форм психической деятельности: памяти, внимания, нарушениях прогнозирования и планирования собственных действий[212].

Выраженность этих нарушений различна в зависимости от глубины слабоумия. В психиатрической и патопсихологической практике наиболее распространенным критерием группировки олигофрений является количественная оценка интеллектуальной недостаточности. С учетом психометрических показателей различают три степени психического недоразвития: идиотию (глубокая умственная отсталость), имбецильность (резко выраженная умственная отсталость) и дебильность (легкое недоразвитие)[213].

На примере олигофрении можно, как уже отмечалось, заметить парадоксальную на первый взгляд обратную зависимость между сохранностью психической деятельности, достаточной сохранностью личности больных и риском общественно опасных и преступных действий. Чем сохраннее психическая деятельность больных, тем этот риск больше. Больные с тяжелыми степенями олигофрении (идиотией и имбецильностью) практически не попадают в поле зрения ни судебно-следственных органов, ни даже судебных психиатров. Они не совершают противоправных действий, а если такое и случается (поджоги, импульсивные попытки изнасилования), судебно-психиатрическая оценка в этих случаях бывает однозначной[214].

Зато число больных олигофренией в степени дебильности среди преступников, по нашим данным, составляет 3,2%, что, кстати, соответствует распространенности олигофрении среди населения. По данным Всемирной организации здравоохранения, ею поражено от 1 до 3% населения[215]. Примерное соответствие этих цифр свидетельствует о том, что нельзя говорить о какой-то особой криминогенности олигофрении по сравнению с психически здоровыми людьми. Вместе с тем преступное поведение больных олигофренией в степени дебильности имеет свои особенности, значительно отличается от такового у психически здоровых преступников прежде всего в его когнитивном звене.

Вопрос об особенностях принятия решения и планировании преступлений умственно отсталыми в криминологической и судебно-психиатрической литературе до сих пор не рассматривался. Даже его постановка выглядит необычной. Значительная часть преступлений больных олигофренией носит ситуационный, неспланированный характер, в которых звено принятия решения, планирования редуцировано или вообще отсутствует. Однако, по данным О. Г. Сыропятова, у 32% больных с легкой и выраженной дебильностью отмечаются преступные действия, связанные с реализацией корысти, мести, зависти, в которых прослеживаются своеобразные попытки «продуманных» действий, «планов» и «прогнозов». Пример такого «прогноза» имеется и в нашем материале. К., 20 лет, с выраженной дебильностью, обвинялся в том, что разбил несколько тракторов, сбрасывая их в овраг, так как «хотел посмотреть, как они будут падать». После возбуждения уголовного дела разбил еще один трактор, чтобы «затянуть следствие и до осени побыть на свободе».

Большинство авторов, начиная с Э. Крепелина, отмечают «тотальное» недоразвитие психики при олигофрении[216]. Наряду с нарушениями интеллекта и мышления патопсихологический симптомокомплекс психического недоразвития при дебильности включает в себя малый запас общих сведений и знаний, недостаточную осведомленность не только в отвлеченных, но и в житейских понятиях, а также нарушения восприятия, памяти, речи, эмоционально-волевой сферы.

Принятию решения должен предшествовать анализ ситуации имеющимися средствами, опирающийся на данные прошлого опыта. С целью определения способности умственно отсталых к формированию опыта относительно частотных характеристик предъявляемых им сигналов и его использованию для организации ответных действий было проведено исследование с помощью методики регистрации времени двигательной реакции. В литературе имеются указания на замедление времени реакции у олигофренов, при этом многие авторы сходятся в том, что причина этого нарушения кроется не столько в двигательном звене, сколько в замедлении процессов переработки информации[217]. Ленинградские исследователи отмечали, что олигофрены с нерезко выраженной дебильностью обычно правильно оценивают частоты предъявляемых им сигналов. Однако они оказываются не в состоянии учесть связанные со случайным характером предъявлений колебания в числе следующих друг за другом одинаковых сигналов, поэтому предсказывают переход к альтернативному сигналу либо преждевременно, либо с опозданием[218].

Нами были исследованы больные олигофренией в степени нерезко выраженной и глубокой дебильности. Контрольную группу составили психически здоровые испытуемые.

Испытуемым с помощью цифровой лампы предъявлялась случайная последовательность двух световых сигналов – цифры 2 и 3, с частотой предъявления Р₂ = 0,9 и Р₃ = 0,1, т. е из каждых 100 сигналов было 88–90 двоек и 10–12 троек. Одну из предъявляемых цифр (3) испытуемый должен был гасить правой рукой, а другую (2) – левой, нажимая на одну из двух кнопок, расположенных на пульте перед ним. Одновременно с появлением сигнала запускался миллисекундомер, который останавливался при нажатии соответствующей кнопки пульта.

С каждым испытуемым было проведено две экспериментальные серии по измерению времени реакции выбора: предварительная (тренировочная) и основная. Критерием формирования опыта относительно частотных характеристик сигналов было установление разницы во времени реакции на них в соответствии с законом Хика[219]. Измерялось также время простой двигательной реакции.

Регистрировались время реакции (ВР) и субъективный отчет испытуемых. Результаты были подвергнуты статистической обработке.

Глава IV. Прикладные проблемы криминальной патопсихологии 1. Криминалистические и уголовко-процессуальные проблемы

Результаты криминологических исследований наиболее крупных проблем должны максимально использоваться для повышения эффективности борьбы с преступностью. Патопсихологические работы, конечно, не составляют исключения, поскольку содержащиеся в них выводы, обобщения и предложения могут иметь существенное значения для раскрытия и расследования преступлений, исправления и перевоспитания осужденных, решения некоторых важных уголовно-правовых и исправительно-трудовых вопросов. Недостаточное до сих пор применение на практике данных, полученных в ходе изучения преступников с психическими аномалиями, в основном связано с тем, что эти данные носили по преимуществу социологический характер, имеющаяся сейчас научная патопсихологическая информация позволит на качественно ином уровне решать отдельные, но существенные криминалистические, уголовно-процессуальные, уголовно-правовые и пенитенциарные проблемы.

Нельзя сказать, что психиатрические и патопсихологические вопросы в советской криминалистической и уголовно-процессуальной литературе обойдены вниманием, поскольку, как справедливо считает С. П. Щерба, ни по одному уголовному делу расследование и судебное разбирательство не может быть успешным, если не будут выяснены и учтены индивидуальные свойства обвиняемого, страдающего психическими недостатками. Так, при наличии данных о психических недостатках обвиняемого следователю, например, приходится решать вопросы о подследственности уголовных дел, об обязательном производстве предварительного следствия, об обязательном участии защитника на предварительном следствии и т.д. Данные о психических недостатках и их особенностях необходимы для успешного осуществления процессуальной деятельности, для индивидуального подхода к каждому обвиняемому в целях защиты его прав и законных интересов[235].

В целом учет патопсихологических особенностей обвиняемого, а также потерпевших и свидетелей – одна из важных гарантий всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела, быстрого и полного раскрытия преступлений, изобличения виновных и обеспечения правильного применения закона, с тем чтобы наказание было справедливым и ни один невиновный не был привлечен к уголовной ответственности и осужден. Однако патопсихологические проблемы следствия еще изучены плохо.

Многие годы отдельные ученые-криминалисты не придавали должного значения надлежащему психологическому изучению вообще, что не могло не сказаться на практике. Так, Ф. В. Глазырин писал, что криминалистическое изучение личности не представляет последовательного и глубокого исследования всех психологических качеств, свойств и состояний, оно ограничивается выявлением и оценкой тех из них, знание которых необходимо для тактики следствия. Изучение личности обвиняемого на предварительном следствии есть один из видов житейского, практического познания человека. Однако такое познание далеко не всегда базируется на теоретических знаниях, а является скорее эмпирическим[236].

По мнению И. А. Матусевича, «в тех случаях, когда речь идет о личности виновного в совершении определенного, конкретного преступления, нас интересует не просто вся совокупность характеризующих его свойств, а те из них, которые раскрывают особенности личности виновного как общественно опасного субъекта и имеют непосредственное отношение к конкретному преступлению»[237]. Однако трудно согласиться с тем, что в такой личности нас может интересовать только то, что имеет непосредственное отношение к преступлению и раскрывает лишь общественно опасные свойства лица. Этого, конечно, недостаточно для того, чтобы понять причины совершенного преступления.

Противоположную и, на наш взгляд, вполне обоснованную точку зрения по этому вопросу высказывает Н. Т. Ведерников. Он считает, что для решения криминалистических задач необходима оценка личности в целом. Должны быть найдены разумные, с учетом задач судопроизводства и практических возможностей органов следствия и суда, пределы сбора необходимой информации о личности обвиняемого. Хотя исследуется личность субъекта, которому лишь предъявлено обвинение, надлежащее выполнение всех задач расследования и судебного рассмотрения дела требует установления, помимо сведений, имеющих уголовно-процессуальное значение, также сведений, имеющих уголовно-правовое, криминалистическое, исправительно-трудовое и криминологическое значение[238].

Патопсихологическая информация в уголовном процессе весьма важна потому, что в соответствии с законом к числу обстоятельств, подлежащих доказыванию по уголовному делу, относятся факторы, характеризующие личность виновного. Вполне понятно, что психологические особенности личности, обусловленные психическими аномалиями/принадлежат к числу наиболее значимых ее характеристик, а потому подлежащих доказыванию.

Говоря о психологических чертах личности обвиняемого, Н. Т. Ведерников отмечает, что их роль наиболее ярко проявляется при доказывании обстоятельств, составляющих объективную и субъективную стороны, при анализе и оценке доказательственного значения поведения обвиняемого, так называемые улики поведения, т.е. поведения, связанного с преступлением. Проявление характерных для данного человека свойств при совершении преступления может явиться косвенным доказательством его причастности к преступлению в случае достоверного установления этих свойств у него. Например, заявление легко внушаемого и слабовольного человека о том, что он является организатором преступления, вызовет обоснованное сомнение. Жестокость, проявленная при совершении преступных действий и установленная как характерная черта данного человека, в конкретных обстоятельствах преступления может приобрести силу косвенного доказательства[239].

Совершенно очевидно, что событие преступления и личность преступника теснейшим образом взаимосвязаны, поскольку первое есть результат поведения конкретного человека, поэтому по такому поведению во многом можно судить о личности, так же как и по личности о преступлении. Иначе не может быть, поскольку в содержании преступления, его характере, обстановке отражаются свойства личности, ее ведущие мотивы и установки, в том числе связанные с наличием психических аномалий. Следовательно, устанавливая те или иные особенности личности обвиняемого (в нашем случае – обусловленные наличием психических аномалий), тем самым констатируется, уточняется, проверяется информация о совершенном преступлении, его отдельных, наиболее важных обстоятельствах, способствовавших ему условиях.

Как известно, при производстве дознания, предварительного следствия и судебного разбирательства необходимо выявлять причины и условия, способствовавшие совершению преступления, и принимать меры к их устранению. Если у обвиняемого будут обнаружены патопсихологические черты, они, на наш взгляд, должны рассматриваться в качестве внутренних, субъективных криминогенных факторов. Как было показано выше, тревожность, жестокость, агрессивность, внушаемость, ригидность характерны для патопсихологической картины личности преступников с психическими аномалиями и именно они должны приниматься во внимание при оценке таких факторов, тем более что они существенно препятствуют индивиду в должной мере управлять своим поведением, контролировать его. Конечно, устранение подобных условий, способствующих преступным действиям, невозможно путем их «изъятия» из личности, но сделать так, чтобы они чаще находили общественно приемлемые формы в поведении, – вполне реальная задача. Однако решить ее в настоящее время практически невозможно из-за того, что в стране отсутствует психотерапевтическая помощь осужденным и очень слаба психиатрическая.

Расследуя уголовные дела в отношении лиц с психическими аномалиями или рассматривая их в суде, каждый раз нужно ставить вопрос: как повлияли патопсихологические особенности личности обвиняемого на преступное поведение, отдельные поступки, прямо или опосредованно, через систему каких конкретных социальных отношений, в которые он включен? Этим будут решаться не только важные криминологические и уголовно-правовые проблемы, но и криминалистические и пенитенциарные. Как показывают многие эмпирические исследования, значительная часть преступников отчуждена от среды, ее ценностей, от полезного и одобряемого общения. Сюда входят и ценности, закрепленные в законе. Многие из этих лиц воспринимают следствие и суд как нечто чуждое и враждебное им, как некую бездушную машину, которая лишь перемалывает их; при вполне четком понимании того, какой конкретно закон ими нарушен, в чем именно они виновны, они не признают себя виновными. Здесь нет противоречия и даже парадокса, поскольку подобное непризнание не носит юридического характера, оно скорее психологическое, отражающее субъективное отношение к формальным институтам, установлениям и претворяющим их в жизнь должностным лицам. Последние в этом механизме часто воспринимаются не как живые люди, а лишь как носители и исполнители определенных государственных функций. Происходит взаимная имперсонализация, т. е. следователь, прокурор, суд видят в преступнике только обвиняемого (подозреваемого, подсудимого), а он в них – лишь должностных лиц.

Подобное отношение к следствию и суду, процессуальным формам особенно характерно для преступников с психическими аномалиями, общая социально-психологическая отчужденность которых выше, чем у психически здоровых правонарушителей. К тому же большинство из них даже при помощи адвоката далеко не всегда способны до конца уяснить себе многие существенные детали расследования и судебного разбирательства, имеющиеся в деле доказательства, активно и со знанием дела защитить себя. Поэтому для них многое останется психологически непонятным, в том числе своя «личная» вина в содеянном.

Нисколько не игнорируя отчуждающую роль расстройств психики, значение патопсихологических детерминантов в формировании субъективного отношения к миру и мира к человеку, отметим тем не менее следующие обстоятельства.

Человеческий фактор, значительное повышение внимания к которому стало сейчас одним из важнейших условий нашего социального развития, еще не обрел достаточный статус в уголовном судопроизводстве. Внутренний мир обвиняемого как человека, его жизнь, интересы слишком часто выпадают из поля зрения следствия и суда, которые больше всего заняты сбором доказательств его виновности, т. е. изучением и оценкой внешней жизни, поведения. Личность оценивается также через поступки, что в общем-то не может вызывать никаких возражений, если бы при этом столь последовательно не проявлялось пренебрежение к внутренней жизни. Так, изучение репрезентативного числа приговоров по уголовным делам об умышленных убийствах показало, что в подавляющем большинстве из них ничего не сказано о подлинных мотивах этих преступлений, о субъективных особенностях личности виновных. Патопсихологические детерминанты просто не упоминаются.

Практически это происходит так, как отмечает Г. К. Курашвили: «…Следователь обычно уделяет основное внимание установлению обстоятельств преступного деяния, а данные, характеризующие личность обвиняемого, зачастую представляются практическим работникам как обстоятельства в значительной мере второстепенной важности. Поэтому ими занимаются в оставшееся время перед окончанием расследования. Между тем для выяснения достаточно полной и объективной характеристики обвиняемого следователю нередко требуется проводить допросы осведомленных лиц, назначать экспертизы и проделывать другую трудоемкую работу»[240]. Думается, что подобный упрек может быть сделан не только следователю, но и суду.

Уголовно-процессуальный закон оперирует только одним термином, обозначающим состояние психического здоровья обвиняемого, – «психический недостаток», не давая разъяснений по этому поводу. Между тем единообразное понимание психических недостатков имеет существенное значение для обеспечения социалистической законности в ходе расследования и судебного рассмотрения уголовных дел. Мы полагаем, что современные психиатрические, в том числе криминологопсихиатрические и патопсихологические исследования с достаточной точностью позволяют назвать подобные недостатки. Ими являются психические аномалии, определение, структура и перечень которых приведены в начале этой работы. Представляется целесообразным поэтому дать определение психических недостатков в уголовно-процессуальном законе, возможно изменив данное название на «психические аномалии», «психические отклонения», «психические нарушения» и др. Если в законе будет приведено не только определение психических недостатков (или психических аномалий), но и дан их перечень, это исключит возможность таких субъективных ошибок, когда, например, при наличии психопатии в одних случаях защитник на предварительном следствии допускается, а в других нет, или когда к числу психических недостатков относят характерологические особенности личности либо акцентуации характера.

Конечно, при разрешении большинства процессуальных вопросов или при производстве тех или иных следственных действий потребуется не только психиатрическая диагностика нарушения психики, но и конкретная информация о том, какими патопсихологическими чертами обладает данное лицо, разумеется, вменяемое. Отсутствие или неполнота такой информации могут приводить к существенным ошибкам.

Давая оценку значимости психиатрических и патопсихологических сведений, сделаем одно немаловажное дополнение. Выше, определяя психические аномалии, мы отнесли к ним все расстройства психической деятельности, не достигшие психотического уровня и не исключающие вменяемости, но влекущие личностные изменения, которые могут иметь криминогенное значение. Дополнение же заключается в том, что психические аномалии (психические недостатки) имеют не только криминогенное значение – это ограничивает их роль криминологическими рамками, но и криминалистическое, уголовно-процессуальное, уголовно-правовое и исправительно-трудовое.

Так, М. И. Полшков, изучая вопросы защиты по делам лиц, страдающих психическими недостатками, пишет, что они оказывают отрицательное влияние на способность воспринимать, запоминать, воспроизводить обстоятельства дела, а также правильно ориентироваться в происходящих событиях. Вместе с тем М. И. Полшков считает, что для установления психических недостатков чаще всего нет необходимости в производстве экспертизы. Они могут быть удостоверены выпиской из истории болезни и другими медицинскими документами. И только в тех случаях, когда указанными способами невозможно установить наличие недостатка, а у следователя имеются основания предполагать, что недостаток у обвиняемого имеется, он должен прибегнуть к проведению экспертизы[241].

С последними соображениями трудно согласиться. В выписках из истории болезни и других документов в основном может быть указан лишь психиатрический диагноз. Однако для следствия, суда или лица, производящего дознание, этого совершенно недостаточно. Думается, что и законодатель не имел в виду только этот по преимуществу формальный момент. Здесь очень важно знать, какими конкретно патопсихологическими особенностями обладает данное лицо, как это влияет на его поведение, на его субъективные возможности участвовать в уголовном процессе, более того, на само совершение преступления. Поэтому можно поставить этот вопрос еще шире: если не знать указанные особенности, можно допустить тактические ошибки, например, при построении и проверке следственных версий, во время допросов, очных ставок, предъявления для опознания и т. д., что, в свою очередь, чревато нарушениями социалистической законности.

Здесь мы подходим к достаточно крупной проблеме – изучению личности обвиняемого и подсудимого, что давно вызывает интерес исследователей и имеет существенное практическое значение. Разумеется, в данном контексте нас интересуют патопсихологические особенности, но именно они, к сожалению, еще очень мало исследованы в криминалистическом и уголовно-процессуальном аспектах, в первую очередь из-за отсутствия адекватной патопсихологической информации. Между тем знание названных особенностей необходимо для успешного раскрытия преступлений, выбора и применения наиболее эффективных тактических приемов, решения многих процессуальных вопросов, оказания на обвиняемого или подсудимого воспитательного воздействия.

Конечно, патопсихологическая информация может быть получена не только из актов судебно-психологических или судебно-психиатрических экспертиз, но и из других медицинских документов, например материалов психоневрологических диспансеров, медицинских освидетельствований, со слов самого обвиняемого или подозреваемого, потерпевшего, свидетелей, при производстве обыска, осмотра, в результате изучения корреспонденции, сведений, имеющихся в милиции или в исправительно-трудовых учреждениях, и т. д. Следователь, суд или лицо, производящее дознание, непосредственно наблюдают обвиняемого, могут сделать собственные выводы о состоянии его психического здоровья. Однако здесь есть опасность впасть в ошибку, поскольку следователь, например, постоянно общаясь с ним на допросах и при проведении других следственных действий, формулирует в своем сознании определенные выводы о психологических особенностях обвиняемого, избавиться от которых, даже если они неверны, не всегда просто. Если же эти особенности связаны с психическими аномалиями, но недостаточно ярко выражены, следователь попросту может не придать им должного значения, необоснованно расценивая их лишь как странности характера, реакцию на травмирующие условия следствия и т. д. Отсюда ошибки и нарушения законности.

Очень важен вопрос о времени получения такой информации, в частности, для раскрытия преступлений. Так, некоторые предположения о наличии психических расстройств могут возникнуть уже при осмотре места происшествия, когда преступник еще неизвестен, но есть возможность выдвижения и проверки некоторых следственных версий. Этим же целям могут служить показания очевидцев, указывающих на необычные поступки преступника, на их внешне необъяснимый, нелогичный, экстраординарный характер.

Своевременное поступление патопсихологических сведений не ограничивается возможностями их применения только для раскрытия преступления и изобличения виновного. От того, как скоро они будут получены и насколько полно использованы, зависит успешное проведение отдельных следственных действий и обоснованное принятие процессуальных решений.

О том, насколько важно объективно и своевременно выявить наличие психических аномалий у подозреваемого и каких ошибок при этом можно избежать, говорит следующий пример.

М., 26 лет, подозревался в убийстве охранника завода, в чем признался на первом же допросе, но потом отказался от своих показаний, вновь признался и при выходе на место происшествия рассказал, как это произошло. Однако его показания не соответствовали другим важным обстоятельствам, установленным в ходе следствия, например о времени совершения преступления. При проведении судебно-психиатрической экспертизы М. пояснил, что признательные показания давал под воздействием следователя и работников милиции, которые, по его словам, запугивали его, угрожали, убеждали признаться, обещая, что его только направят на лечение. Под влиянием сотрудников милиции он признался и в совершении ряда краж. На допросе у прокурора категорически отказался от всех признаний в совершенных преступлениях.

Об М. известно, что он с детства был малообщительным, робким, не умел постоять за себя. Программу младших классов школы усваивал с большим трудом, во время устных ответов терялся, не мог ответить даже на простейшие вопросы. В 4-м классе оставался дважды, после чего был обследован психиатром и поставлен на учет в психоневрологическом диспансере с диагнозом «олигофрения в степени легкой дебильности». В связи с этим учебу продолжал во вспомагательной школе-интернате, где окончил 8 классов. При ответах в школе держался застенчиво, был послушен, добродушен, дисциплинирован, но пассивен, не мог защитить себя от нападок даже младших товарищей, на замечания старших реагировал болезненно – плакал, терял интерес к любой деятельности. После службы в армии работал слесарем. По работе характеризовался примерно так же, как и в школе. Малообщителен, стеснялся заговаривать с девушками. Часто жаловался на головные боли, был постоянно тревожен и боязлив, в ответ на замечания дрожал или плакал.

При проведении судебно-психиатрической экспертизы М. активности в беседе не проявлял, при необходимости ответить на сложные вопросы подолгу думал, иногда шевелил губами, шептал про себя и только после этого кратко отвечал. Обнаружил определенную инфантильность интересов, рассказал, что любит читать книги о приключениях. Объяснил, что иногда по вечерам не может долго уснуть, не может оставаться дома один, так как испытывает чувство неопределенной тревоги, кажется, что «могут прийти чужие – воры или бандиты». Грубых расстройств памяти у М. не выявлено, запас знаний соответствует полученному образованию, мышление конкретного типа, с недостаточной способностью к абстрагированию, оперированию отвлеченными понятиями, суждения несколько уплощенные, иногда наивные, незрелые, но в целом достаточно последовательные. При экспериментально-психологическом исследовании, в частности, выявлена нерезко выраженная интеллектуальная недостаточность с конкретным мышлением, несформированностью автоматизированных умственных действий, значительными эмоционально-волевыми расстройствами, пассивной подчиняемостью, внушаемостью, тормозными реакциями, растерянностью в сложных ситуациях, неспособностью к активной защите себя, прогнозированию возможных последствий своих действий. Экспертная комиссия пришла к выводу, что М. психическим заболеванием не страдает, но обнаруживает признаки олигофрении в степени умеренно выраженной дебильности. Указанные особенности его личности могли отразиться на его поведении в период расследования, даче им показаний, не соответствующих материалам дела.

М. к уголовной ответственности привлечен не был, поскольку никакого отношения к совершенным преступлением не имел. Его повышенная внушаемость, интеллектуальная недостаточность должны были насторожить следователя, заставить его обоснованно предположить, что подозреваемый в сложных, крайне неблагоприятных для него условиях вполне способен оговорить себя. Если бы следствию вовремя была оказана консультативная помощь психиатра или психолога, можно было бы избежать грубых ошибок и нарушений законности.

Разумеется, чем раньше поступят сведения о наличии психических недостатков, тем лучше. С. П. Щерба предлагает, чтобы психические недостатки у обвиняемого устанавливались с помощью экспертизы[242]. Мы считаем, что судебно-психиатрическая, а еще лучше комплексная психолого-психиатрическая экспертиза должна назначаться, как только возникает сомнение в психической полноценности конкретного человека. Следовательно, экспертиза может быть назначена и произведена уже в отношении подозреваемого.

Если вопрос о вменяемости и невменяемости решается с участием психиатров, возникает вопрос, кто должен давать заключение о наличии патопсихологических особенностей личности обвиняемого, причем это не может быть простой перечень таких особенностей. В соответствующих документах необходимо указывать, как повлияли они на совершение преступления, в чем именно их криминогенная роль, в чем выражается их воздействие на его поведение в период следствия, какие именно патопсихологические черты следует иметь в виду в первую очередь. Иными словами, нужна информация, которая в наибольшей степени помогла бы следствию и суду, а впоследствии органам, исполняющим наказание, в решении конкретных проблем. Конечно, установить некоторые психологические особенности преступников с психическими аномалиями способны и судебные психиатры, но, как показывает специальное изучение, в судебно-психиатрических актах эта специфика упоминается прежде всего в связи с вменяемостью или невменяемостью. Поэтому возникает необходимость в комплексных психолого-психиатрических экспертизах.

Личность подозреваемого, обвиняемого и подсудимого изучается разными должностными лицами: прокурором, следователем, лицом, производящим дознание, и другими работниками полиции, экспертами, адвокатами. Однако значительная часть сведений о личности никак не фиксируется и в конечном итоге попросту утрачивается. Между тем суд очень заинтересован в том, чтобы иметь полную информацию о личности обвиняемого, которая была получена в ходе расследования. В неменьшей степени она нужна и органам, исполняющим уголовное наказание. Поэтому следует поддержать много раз высказывавшиеся учеными и практическими работниками предложения о ее фиксации в процессе расследования и судебного разбирательства. Для исправительно-трудовых учреждений это тем более важно, что далеко не все акты судебно-психиатрических и комплексных психологопсихиатрических экспертиз, в которых раскрываются индивидуальные особенности личности осужденных, поступают в их распоряжение.

Повышению эффективности следствия способствовало бы участие в расследовании преступлений специалистов-психологов, их постоянная консультативная помощь с момента возбуждения уголовных дел, а при наличии психических нарушений – специалистов в области патопсихологии. Проникновение в психологию конкретного лица, в его внутренний мир, выявление и оценка глубинных, бессознательных мотивов поведения, тем более связанных с расстройствами психической деятельности, требуют специальных психологических знаний, применения разнообразных, порой очень сложных психологических методик, к чему совершенно не подготовлены юристы и что является прерогативой психологов. Помощь последних наиболее ценна при расследовании убийств, особенно если они сопряжены с изнасилованиями и иными сексуальными преступлениями, некоторых других насильственных преступлений, а также при длительной преступной деятельности многократно судимых преступников-рецидивистов.

2. Уголовно-правовые и исправительно-трудовые проблемы

На период написания книги тема была чрезвычайно актуальной. УК РФ ввел в оборот статью 22 (ограниченная вменяемость лиц с психическими нарушениями), частично разрешившую эту проблему. Наши публикации на эту тему, возможно, способствовали введению в оборот понятия «ограниченной вменяемости».

Патопсихологическая проблематика имеет важное уголовноправовое значение прежде всего для решения все еще актуального вопроса об уменьшенной (ограниченной) вменяемости. Не случайно этот вопрос давно является предметом самых оживленных и порой острых научных дискуссий в уголовном праве, хотя следует напомнить, что психические аномалии, порождающие патопсихологические особенности личности, в уголовном законе не упоминаются. В то же время о них говорит уголовно-процессуальное законодательство, устанавливая особые правила в отношении лиц с психическими недостатками. Таким образом, получается, что те же самые явления в соответствии с одним законом влекут определенные правовые последствия, другой же закон таких последствий не предусматривает, что не может свидетельствовать о последовательности и полной логической взаимосвязанности законодательства, регулирующего борьбу с преступностью.

Негативное отношение к уменьшенной вменяемости в советском уголовном законе было традиционно: ее не было и в дореволюционной России. Между тем такой институт имеется в законодательстве многих современных государств, что позволяет более гибко осуществлять уголовную политику, дифференцированно применять уголовные наказания в зависимости от личности виновного. Отсутствие в нашей стране подобного института не дает возможности в должной мере обеспечить требования закона о том, чтобы при назначении наказания всесторонне учитывались личностные особенности преступника. Между тем при наличии психических аномалий психологические черты личности существенно изменены по сравнению с нормой, чаще всего внешне ярче выражены, поведение, даже при совершении преступления, нередко выходит за рамки понятного, оно становится малопредсказуемым, в том числе в период следствия и суда. Все это определяет значительные трудности в раскрытии преступлений, совершенных лицами с психическими аномалиями, их расследовании и судебном рассмотрении, исполнении уголовных наказаний. Последнее существенным образом осложняется тем, что осужденные с психическими нарушениями самим законом – уголовным и исправительно-трудовым – не выделяются из общей массы преступников, они автоматически причисляются к некой средней модели без присущих им патопсихологических признаков, обусловливающих индивидуальный облик каждого из них. Закономерно, что многие сотрудники исправительно-трудовых учреждений попросту не знают, кто из осужденных имеет психические расстройства, как это отражается на их поведении, и, конечно, редко задумываются над необходимостью иного подхода к ним при проведении воспитательной работы, применении мер поощрения и взыскания.

То, что закон не выделяет преступников с психическими аномалиями, сказывается и на том, что они не получают какой-либо специальной социальной помощи при освобождении. В целом же это приводит к рецидиву преступлений. Таким образом, можно констатировать, что уголовно-процессуальный закон в отношении лиц с психическими недостатками слабо увязан не только с уголовным, но и с исправительно-трудовым законодательством.

Уголовно-правовой учет психических аномалий, если он будет отражен в законе признанием уменьшенной вменяемости, очень важен и по следующей причине, которая обычно не принимается во внимание: он представляет собой правовую оценку не только личности преступника, но и самого преступления, точнее, говоря уголовно-правовым языком, его объективной стороны, а также мотивов и механизмов преступного поведения. Между тем известно, что содержание, характер, направленность уголовно-правовых поступков, их отдельные, юридически значимые, детали в решающей степени, особенно при совершении умышленных преступлений, зависят от личности. Таким образом, отсутствие института уменьшенной вменяемости не позволет должным образом дать юридическую оценку не только личности виновного, но и самого преступления, во многих случаях правильно квалифицировать содеянное и назначить адекватное наказание. Следствием этого является негативное отношение значительной части осужденных к закону и приговору, отрицание своей виновности при одновременном, но формальном признании вины, о чем мы подробно писали выше.

Возражения противников уменьшенной вменяемости сводятся в основном к следующему: наличием или отсутствием «способности ко вменению» может быть только вменяемость или невменяемость; уменьшенная вменяемость повлечет необходимость совмещения наказания и лечения; достаточно учета наличия психических недостатков в качестве обстоятельства, смягчающего ответственность; трудно отыскать какую-либо конкретную мерку для определения критерия этого понятия, пределы уменьшенной вменяемости слишком слабо очерчены; наличие категории уменьшенной вменяемости может привести к ошибкам и злоупотреблениям; признание уменьшенной вменяемости повлечет снижение наказания злостным преступникам, которые заслуживают применения самых суровых мер наказания; лицо, признанное ограниченно вменяемым, может быть поставленно в лучшие по сравнению со здоровыми преступниками условия отбывания наказания; признание уменьшенной вменяемости неприемлемо потому, что ее можно перенести на любого, даже здорового человека; уменьшенная вменяемость может привести к механической трактовке болезненных растройств психики; такой вменяемости не может быть, так как нет повышенной вменяемости для лиц, «особо хорошо ориентирующихся»; ограниченная вменяемость «запутывает проблему», «свяжет руки суду»[243].

Доводы сторонников уменьшенной вменяемости представляются более весомыми и, в частности, потому, что трудности, о которых говорят противники такой вменяемости, преувеличены. Прав С. В. Бородин, что мнение психиатров по поводу безграничности уменьшенной вменяемости и отсутствия для нее четких клинических критериев связано с представлением об этом виде вменяемости как о промежуточном состоянии между вменяемостью и невменяемостью. Между тем ограниченная вменяемость – это вменяемость, и ее юридический и медицинский критерии вполне определимы. Лица, страдающие психическими аномалиями, обладают способностью отдавать себе отчет в своих действиях (бездействии) и руководить своим поведением, хотя эта способность у них ослаблена. Что касается медицинского критерия, то применительно к ограниченно вменяемым речь идет, как правило, о так называемых пограничных состояниях, которые достаточно исследованы в общей и судебной психиатрии. Конечно, введение нормы об ограниченной вменяемости потребует более углубленной разработки проблемы пограничных состояний, послужит толчком для новых научных изысканий[244]. С. В. Бородин полагает, что ограниченная вменяемость имеет место, если во время совершения преступления лицо вследствие психических аномалий, не исключающих вменяемости, могло лишь частично сознавать фактический характер либо общественную опасность своих действий (бездействия) или частично руководить ими[245].

Некоторые возражения противников уменьшенной вменяемости несколько надуманны. Так, нельзя согласиться с тем, что установление подобной вменяемости может повлечь за собой ошибки и злоупотребления. Ошибки возможны в любом деле, а что касается злоупотреблений, то они имеют место и при назначении и исполнении уголовных наказаний в отношении психически здоровых лиц. Ведь мы же не ликвидируем торговлю и общественное питание по той причине, что в этих сферах слишком много расхитителей и жуликов. Вопрос об уменьшенной вменяемости должен решаться не в связи с тем, что это удобно или неудобно юристам и психиатрам, не в зависимости от того, что трудно определить ее критерии, а с позиций интересов всего общества. Оно же крайне заинтересовано в справедливом и обоснованном назначении наказания и гуманном его исполнении, т. е. в том, насколько это отражает его демократические представления и тенденции, насколько это целесообразно с точки зрения эффективности борьбы с преступностью, насколько, наконец, такое решение обеспечено современной наукой. Поэтому нельзя не отметить, что достигнутый сейчас уровень развития психиатрии и патопсихологии вполне позволяет определить критерии уменьшенной вменяемости.

Между тем, несмотря на внушительный характер аргументации сторонников уменьшенной вменяемости, она страдает одним существенным недостатком и именно он относится к числу первостепенных причин того, что данный институт еще не закреплен в уголовном законе. Дело в том, что эта аргументация носит в основном юридический и психиатрический характер. Здесь явно не хватает психологических аргументов, а как раз они и должны быть основными, поскольку никакие внешние и внутренние, в том числе патологические, факторы не могут порождать никакого поведения, включая преступное, не преломляясь через психику человека. Поэтому можно утверждать, что главным образом патопсихологическое исследование, широко опирающееся на достижения науки уголовного права, криминологии и юридической психиатрии, способно внести вклад в законодательное решение вопроса об уменьшенной вменяемости.

С позиций криминальной патопсихологии уменьшенная (ограниченная) вменяемость должна быть закреплена в уголовном законе. Это не означает снисходительного отношения к преступникам с психическими нарушениями, в том числе злостным, совершившим опасные преступления. Ведь общество вообще освобождает от ответственности невменяемых, невзирая на то, насколько тяжкие общественно опасные действия ими совершены, насколько велик ущерб. Таким же принципом следует руководствоваться в отношении уменьшенно вменяемых лиц. Признание виновного ограниченно вменяемым означает, что исполнение наказания в отношении его будет наполняться несколько иным содержанием, что следует отразить в исправительно-трудовом законодательстве. Эти пенитенциарные проблемы требуют специального анализа, но вначале рассмотрим некоторые характеристики личности осужденных с психическими аномалиями и особенности их поведения в местах лишения свободы.

Прежде всего отметим, что те из них, у которых психические аномалии выражены и заметно влияют на поведение, занимают особое место в среде преступников. Те же, у кого наблюдается интеллектуальное снижение, обычно занимают низшую ступень в неофициальной иерархии среды осужденных, нередко испытывают на себе их презрительное отношение.

В исправительно-трудовых учреждениях нами (с участием психиатра) была изучена группа психопатических личностей, среди которых преобладали возбудимые психопаты. По клинической оценке 60% психопатических личностей находились в состоянии гипокомпенсации, 30% компенсировались в условиях пребывания в НТК и у 10% отмечались признаки декомпенсации, реактивные состояния, в связи с чем они находились и были обследованы в психиатрическом отделении больницы мест лишения свободы.

Состояние гипокомпенсации у психопатических личностей возбудимого круга характеризовалось сниженным фоном настроения и дисфорической его окраской, повышенной раздражительностью, легким возникновением эксплозивных реакций, частыми конфликтами с администрацией и другими осужденными в связи с неудовлетворяемыми притязаниями, невыходом на работу, многочисленными жалобами в адрес администрации по поводу якобы несправедливого осуждения, членовредительством, грубыми нарушениями режима содержания. Некоторые из них отнесены к злостным нарушителям режима.

У истерических психопатов состояние гипокомпенсации характеризовалось подавленностью, тоскливым фоном настроения, склонностью к истеро-невротическим реакциям, повышенной возбудимостью, раздражительностью, попытками демонстративного членовредительства в конфликтных ситуациях. Особенно часто эти состояния возникали при необходимости выполнять монотонную, однообразную работу, при ограничении внешних контактов, пренебрежительном и невнимательном отношении со стороны окружающих. Среди злостных нарушителей режима оказалось два истерических психопата с грубо демонстративными реакциями возбуждения, самовзвинчивания.

Состояние гипокомпенсации у неустойчивых психопатов характеризовалось сниженным фоном настроения, подавленностью, несвойственной им ранее отгороженностью, замкнутостью, сосредоточенностью на витальных функциях, безучастностью и внешней безропотностью по отношению к допускаемым к ним со стороны других осужденных обид и неправомерных действий. Злостных нарушителей режима среди неустойчивых психопатов в изученной группе не было.

Психопатические личности тормозимого круга в состоянии гипокомпенсации отличались депрессивным фоном настроения, подавленностью, замкнутостью, подозрительностью, враждебным недоверием к окружающим, маломотивированными конфликтами с администрацией. Среди злостных нарушителей режима числился один шизоидный психопат, по характеристике администрации «цинично-бессовестный, с какими-то непонятными убеждениями, что его все преследуют, грубый, жестокий», не поддающийся каким-либо корригирующим воздействиям.

В целом среди злостных нарушителей режима, особо выделенных администрацией по критерию частоты и тяжести нарушений, преобладают психопатические личности в состоянии гипокомпенсации.

Анализ нарушений режима у осужденных психопатических личностей показал, что они обусловлены рядом причин: повышенной конфликтностью этих лиц, затрудняющей установление правильных взаимоотношений с окружающими и препятствующей выполнению установленного режима; аффективной неустойчивостью с отчетливым дисфорическим компонентом в структуре депрессивных и субдепрессивных состояний; значительными нарушениями прогнозирования и опоры на прошлый опыт, т. е. во многом связаны со структурой личностно-мотивационных расстройств, особенностями психического состояния. Как правило, одни только меры административного воздействия на психопатических личностей – нарушителей режима оказывались в этих случаях неэффективными, так как они применялись без учета личностных особенностей этой категории осужденных.

Медицинская служба и администрация исправительно-трудовых колоний часто не располагали необходимой информацией об особенностях личности и психическом состоянии этих лиц. Эпизодическая консультативная помощь врача-психиатра, оказываемая в случаях резкого ухудшения состояния, грубого поведения, стойких суицидальных тенденций, бывает недостаточной. Результаты проведенного исследования позволяют ставить вопрос о более целенаправленной психодиагностической и психокоррекционной работе психиатров с осужденными психопатическими личностями, выявлении среди них лиц в состоянии гипо- и неустойчивой компенсации, оказании в случае необходимости медикаментозной помощи, о привлечении медицинских психологов со специализированной подготовкой.

Состояния гипокомпенсации и декомпенсации у психопатических личностей, сопровождающиеся неправильным поведением, нарушениями режима содержания, возникают в связи с различными факторами, к которым, как показало исследование, относятся временные этапы отбывания наказания: первое время пребывания в колонии и приближение срока освобождения; первое или повторное отбывание наказания; структура и выраженность психопатических расстройств; особенности межличностных отношений в бригаде, отряде, в которые входит осужденный; характерологические особенности и стиль руководства бригадира, начальника отряда; содержание выполняемой работы. Учет всех этих факторов, увеличение доли психокоррекционных мероприятий по отношению к осужденным психопатическим личностям сделает более эффективным исправительно-трудовое воздействие на этих лиц.

По полученным данным, 30% изученных психопатических личностей находились в условиях колонии в компенсированном состоянии. Эта компенсация достигалась двумя путями: активной включенностью в асоциальную среду и включенностью в трудовые процессы, внутреннюю общественную жизнь НТК.

К группе лиц, которая идет первым путем, относятся психопатические личности, как правило, неоднократно судимые, для которых в аресте, следствии, суде, нахождении в местах лишения свободы нет ничего принципиально нового. Они быстро осваиваются, образуют обособленную группу, привлекают к себе неустойчивых осужденных, оказывая на них отрицательное влияние. Среди этой группы также часты нарушения режима, заключающиеся в терроризации окружающих, уклонении от работы и т. д., однако они не столь часто, как психопатические личности в состоянии гипокомпенсации, попадают в поле зрения администрации. В этой группе преобладали психопатические личности истеро-возбудимого, эпилептоидного, неустойчивого круга, реже шизоидные и истерические психопаты. Психическое состояние этих лиц, как показало их изучение с помощью MMPI, характеризовалось аффективной напряженностью, враждебным недоверием к окружающим, отгороженностью, дистанцированностью, поверхностной общительностью, жестокостью, злобностью, фиксацией на своих соматических ощущениях и внутренних витальных переживаниях, выраженными антисоциальными установками, большей гибкостью и пластичностью поведения, чем у психопатических личностей, попавших в список злостных нарушителей режима. Высота усредненного профиля MMPI в целом ниже, чем у психопатических личностей в состоянии гипокомпенсации.

Длительность и стойкость компенсации в этой группе психопатических личностей во многом зависела от соответствия структуры личностной дисгармонии, иерархии мотивов сложившимся у них межличностным отношениям, возможности реализации главных для них ведущих мотивов.

Для психопатических личностей истеро-возбудимого круга это была возможность доминирования над окружающими, лидерства в создаваемых ими группировках неустойчивых и отрицательно настроенных осужденных, манипулирования их мнением, поведением, отношениями друг с другом. Психопатические личности неустойчивого круга легко включались в асоциальные группировки, имитировали формы поведения лидеров, некоторые из них даже находили «романтические» аспекты в своей жизни. Шизоидные психопаты стремились к личностной автономии, завоевывая в некоторых случаях авторитет своей независимостью, эмоциональной холодностью, жестокостью. В отдельных случаях даже астенические психопаты с гиперкомпенсацией и такими вторичными чертами личности, как развязность, жестокость, бесстрашие, на патологическом уровне хорошо адаптировались в группах осужденных с выраженными антисоциальными установками.

Психопатов, которые находились в компенсированном состоянии путем включения в трудовую жизнь, соблюдения правил режима, было значительно меньше.

Психопатические личности тормозимого круга отличались исполнительностью, трудолюбием, неукоснительным выполнением всех установленных норм. Сохраняя дистанцированность с другими осужденными, они избегали ссор и конфликтов. Работа, которую они выполняли, носила индивидуальный характер, допускала собственную регламентацию темпа, распорядка.

Ретроспективная оценка содеянного носила у них достаточно адекватный характер, они во всем винили себя, сожалели о случившемся, но считали осуждение несправедливым. Поступив в колонию в состоянии субкомпенсации с наличием депрессивной симптоматики, они с течением времени втянулись в работу, привыкли к новым условиям.

Осужденный Д. с паранойяльной психопатией активно включен в трудовой процесс и в работу органов самоуправления, пользуется авторитетом среди осужденных из-за свойственной ему «справедливости», является арбитром в ссорах и конфликтах, демонстрирует гиперсоциальные установки и планы на будущее, держится с чувством собственного достоинства, не вступает в конфликты с администрацией.

Осужденный К. с психопатией истеро-возбудимого круга отличался высокой активностью, несколько повышенным фоном настроения, оптимистичностью, дружелюбным отношением к окружающим, высокими трудовыми показателями. В процессе исследования К. с трудом соглашался выполнить предложенные ему тесты, так как его отвлекали от работы, был неусидчив, заявлял, что без него в бригаде не обойдутся. К содеянному он относился как к несчастному случаю, без какого-либо чувства вины, хотя совершил убийство своей жены из ревности, с которой познакомился по переписке, отбывая предыдущее наказание. В настоящее время переписывается с другой, ранее незнакомой женщиной, строит планы на будущее, собирается после освобождения жениться на ней.

Психопатические личности этой группы и психически здоровые лица, также положительно характеризуемые администрацией, были изучены с помощью теста MMPI. Полученные результаты свидетельствуют о стремлении осужденных обеих групп произвести благоприятное впечатление в плане неукоснительного выполнения существующих правил, норм, о вытеснении отрицательных аспектов своего положения, декларации гиперсоциальных установок. Усредненный профиль MMPI психопатических личностей расположен выше, чем профиль психически здоровых лиц, у них более приподняты шкалы тревожного ряда, по-видимому, за счет преобладания в группе психопатических личностей тормозимого круга. Несмотря на декларацию гиперсоциальных установок, высота 4-й шкалы (асоциальные тенденции) в обеих группах превышает 70Т. Представителям обеих групп свойственны, по данным теста, отгороженность, замкнутость, формальная, поверхностная общительность.

По данным теста Равена, каких-либо различий между группами не обнаружено: психопатические личности выполнили 31 + 6 заданий, а психически здоровые – 30 + 4 заданий из 60.

По данным проективных методик, в обеих группах на первый план также выступили декларативные гиперсоциальные установки, принятие позитивной ценности моральных качеств – честности, добропорядочности, положительно окрашенные межличностные отношения, социально ориентированные формы поведения в будущем. Типичными фразами в методике «незаконченные предложения» в обеих группах осужденных были: «Я всегда хотел… сделать людям приятное. Знаю, что глупо, но боюсь… что причиню кому-нибудь неприятность. Идеалом женщины (мужчины) для меня является… добропорядочность. Надеюсь на… лучшее, чем живет и дышит весь советский народ. Супружеская жизнь кажется мне… счастьем, ради которого живешь. Сделал бы все, чтобы забыть… свое прошлое. Самое худшее, что мне случилось совершить, это… преступление» и т. д.

Гиперсоциальные формулировки в методике «незаконченные предложения» составляют в обеих группах более 70% законченных фраз. Отношения в, семье, с отцом, с матерью рисуются как идеальные, гармоничные, бесконфликтные. Будущее представлено либо отвлеченно-бессодержательными оценками: «жизнь будет еще прекраснее», «будет добрым, прекрасным и светлым» и т. п., либо положительное представление о будущем связывается с условнодосрочным освобождением, более конкретными формулировками (последнее чаще у психически здоровых, чем у психопатических личностей).

Агрессивность, конфликтность, отрицательные оценки других людей полностью заблокированы при выполнении методики в ответах испытуемых обеих групп. В рассказах ТАТ на 13-ю и 18-ю картины, на которые лица, не совершившие противоправных действий, дают, по имеющимся у нас данным, максимальное количество агрессивных сюжетов (64%), испытуемые обеих групп предлагали сюжеты с избеганием агрессии, пытались приписывать персонажам этих картин социально-приемлемые формы поведения. В рассказах ТАТ в обеих группах часто встречается морализирование, оценочный комментарий, однако временная перспектива редуцирована, категории прошлого и будущего представлены менее чем в 7%.

Оценка прогностичности этих показателей имеет большое практическое значение, так как на основании поведения осужденных, демонстрируемых ими социальных или антисоциальных установок делается вывод об эффективности исправительно-трудовых мероприятий, прогнозируется риск рецидива, решается вопрос об условном и условно-досрочном освобождении. Насколько устойчивы эти установки в группах психически здоровых и психопатических личностей? Становится ли прошлый опыт эффективным фактором самоконтроля и регуляции поведения? Как мы уже отмечали выше, для лиц с психическими аномалиями, в частности психопатов, как раз и характерно то, что они слабо опираются на прошлый опыт и не умеют прогнозировать будущее.

Среди лиц, осужденных за особо жестокие убийства и ранее судимых, 22% психически здоровых и 21% психопатических личностей характеризовались положительно и были освобождены условно-досрочно. Почти пятая часть из всех ранее судимых независимо от поведения в местах лишения свободы совершили убийство в течение одного года после освобождения.

С нашей точки зрения, это можно объяснить особенностями защитных механизмов личности, формирующихся у положительно характеризуемой части осужденных и выявленных при настоящем исследовании. Преобладание вытеснения отрицательных аспектов содеянного, своего положения, идеализированная оценка прежних межличностных отношений, нереалистическая оценка будущего делают весьма уязвимыми этих лиц при столкновении с реальными жизненными ситуациями, которые их ожидают после освобождения. Неадекватность прогноза, основанного на специфически переработанном прошлом опыте, отсутствие реалистических программ поведения и межличностных отношений ведет к аффективному реагированию, конфликтам, нарушениям адаптации.

Вот почему так важно оказание психиатрической помощи осужденным с психическими аномалиями, психотерапевтического воздействия, направленного не только на коррекцию поведения в местах лишения свободы, но и на формирование рациональных программ поведения и межличностных отношений после освобождения. Именно это и должно составлять важную часть самого содержания исполнения уголовного наказания в отношении данной категории преступников. В исправительно-трудовом законодательстве применительно к ним необходимо выделить нормы об исполнении наказаний. В основу этих норм должна быть положена идея о сочетании воспитания и лечения, особых, щадящих условий общения, труда, быта, учебы, чтобы исключить или существенно снизить риск декомпенсации, срывов. Возможно, для них было бы целесообразно установить другие правила участия в труде, воспитательной работе, обучении, поддержании связи с родственниками, несколько иные меры поощрений и взысканий, иной порядок освобождения от наказания. Следует законодательно закрепить постоянное участие и консультативную помощь психиатра (патопсихолога) в осуществлении воспитательных и режимных мероприятий, применении поощрений и взысканий, решении вопросов трудового и бытового устройства, досрочного освобождения от наказания и т. д.

3. Комплексная судебная психолого-психиатрическая экспертиза

Развитие новых областей знаний, совершенствование методов науки создают предпосылки для появления новых видов экспертных исследований. Фундаментальные исследования в области психологии и психиатрии, формирование научных дисциплин двойной природы, таких, как патопсихология и юридическая психология, развитие их прикладных разделов, разработка соответствующих методик создали условия для привлечения специалистов по психологии к решению экспертных задач в уголовном процессе.

Юридическая практика нуждается в научно обоснованном разрешении вопросов психологического содержания, возникающих при расследовании и судебном разбирательстве уголовных дел. Судебно-психологическая экспертиза становится одним из важнейших звеньев психологической службы, создаваемой в стране. Функции судебно-психологической экспертизы, как считает М. М. Коченов, заключаются в точной и объективной оценке многообразных индивидуальных особенностей психической деятельности психически здоровых обвиняемых, свидетелей и потерпевших в связи с задачами уголовного процесса. Общим предметом судебно-психологической экспертизы являются психологические особенности (свойства, состояния, процессы) психически здорового человека[246].

Приведенное определение свидетельствует о том, что весь круг вопросов психологического содержания, касающихся лиц с психическими аномалиями, участников уголовного процесса: обвиняемых, свидетелей, потерпевших, выходит за пределы компетенции судебно-психологической экспертизы, так как психические аномалии не относятся к состояниям психического здоровья.

Однако разрешение экспертных вопросов психологического содержания относительно лиц с патологией психики не может входить и в компетенцию судебно-психиатрической экспертизы, как области применения медицинских, а не психологических знаний. Поэтому научное разрешение этих вопросов может быть обеспечено только развитием и применением пограничной области науки, разработкой теоретических и прикладных аспектов криминальной патопсихологии.

При четкой, казалось бы, границе, отделяющей компетенцию судебно-психологической и судебно-психиатрической экспертиз по предмету (нормальная и патологическая психика), экспертным задачам (оценка индивидуальных особенностей психической деятельности и вменяемость), методам исследования (психологический и клинический), тем не менее, как показывает опыт практической работы, она оказывается не столь легко проводимой, и именно по предмету исследования.

Это легко можно заметить на примере экспертизы аффективных реакций, возникших у субъекта в момент совершения преступления. Сложность отнесения этой экспертизы к компетенции какой-либо одной научной дисциплины обусловлена возможностью разнообразных сочетаний в аффективном преступлении «нормально-психологических» и «патологических» механизмов. Аффективная реакция в момент правонарушения может возникнуть у психически здорового человека и у лиц с различными нарушениями психики, у тех и других может достигать значительной интенсивности, сохраняя при этом свойства нормальной психологической реакции («физиологический аффект») или приобретая форму болезненного психотического состояния («патологический аффект»).

Судебно-психиатрическая оценка аффективных преступлений позволяет отграничить болезненные формы аффективных реакций от неболезненных, оценить характер личностной почвы, на которой возникла аффективная реакция (психическая патология или норма), и вынести заключение о вменяемости – невменяемости подэкспертного. Однако, дав заключение о неболезненном характере аффективной реакции в плане отграничения ее от патологического аффекта, психиатр-эксперт не может, не выходя за пределы своей компетенции, оценить ее характер и глубину, влияние на поведение обвиняемого, признанного вменяемым, психологические мотивы содеянного – все то, что может интересовать судебно следственные органы для полного выяснения всех обстоятельств преступления. Для этого требуются познания в области психологии и соответственно проведение судебно-психологической экспертизы.

Ряд авторов считают выходом из положения последовательное проведение экспертиз: вначале судебно-психиатрической и в случае вменяемости подэкспертного – судебно-психологической[247]. В некоторых случаях, там, где речь идет о психически здоровых людях, это возможно.

Однако опыт проведения экспертиз аффективных преступлений показал, что в подавляющем большинстве случаев экспертам приходится сталкиваться с психическими состояниями, в которых норма и патология переплетены и тесно связаны, и соответственно с вопросами, пограничными между психологией и психиатрией, необходимостью применения и совмещения знаний, относящихся к областям обеих научных дисциплин. Чаще всего аффективные реакции, сопровождающиеся агрессивными действиями и ведущие к совершению преступлений, наблюдаются у лиц с психопатическими чертами характера, органическим поражением головного мозга и другими психическими аномалиями, не исключающими, впрочем, их вменяемости относительно содеянного. Но патологическая почва, на которой развиваются аффективные реакции, остается существенным факторов, который нельзя игнорировать при оценке выраженности эмоционального возбуждения, его влияния на преступное поведение.

У лиц с психическими аномалиями: психопатов, травматиков, олигофренов – изменены «пороги» эмоциональной устойчивости, интеллектуального и волевого контроля над поведением, изменен и расширен «спектр» аффектогенных раздражителей. Во взрывной фазе аффекта у этих лиц может появляться особая брутальность, яркая выразительность всех проявлений эмоционального возбуждения, которые внешне, без учета патологии личности, будут восприниматься как показатели глубины аффективной реакции, а на самом деле отражают склонность субъекта с эмоционально-волевыми расстройствами к самовзвинчиванию, являются привычной для него формой реагирования в субъективно сложной ситуации.

Судебно-психологическая экспертиза в этих случаях либо выйдет за пределы своей компетенции, оценивая патологические черты характера и особенности течения аффективной реакции у лиц с психическими аномалиями, либо, игнорируя их значение, может прийти к ошибочному заключению.

Большинство непреодолимых при проведении раздельных экспертиз противоречий разрешается в комплексной психолого-психиатрической экспертизе, на всех этапах которой применяются специальные знания, относящиеся к психологии и психиатрии[248].

К этому выводу пришли и польские авторы. По данным J. Kaflik, судебно-следственные органы Польши в 36% случаев назначают по уголовным делам различных категорий психолого-психиатрические экспертизы. При этом существенно расширился диапазон вопросов психологического содержания[249].

Во ВНИИ общей и судебной психиатрии имени проф. В. П. Сербского как и в других экспертных учреждениях страны комплексные судебные психолого-психиатрические экспертизы составляют в последние годы более 10% всех проводимых амбулаторных экспертиз.

Важная особенность комплексной психолого-психиатрической экспертизы, как считает М. М. Коченов, использование для выработки выводов специальных познаний, относящихся к обеим научным дисциплинам, применение специфических методов, сложившихся в психиатрии и психологии, сопоставление и интеграция в едином заключении данных психологического и психиатрического исследования[250]. Однако эта интеграция остается в значительной степени искусственной, поскольку не предполагает синтеза и выработки новых понятий на основе нового предмета исследования: психологической структуры психических нарушений и патологии личности. При таком понимании комплексной психолого-психиатрической экспертизы психиатр по-прежнему делает свое дело, а психолог – свое. Дальнейшее развитие судебной экспертизы, предметом которой являются психические нарушения, может быть обеспечено ее более тесной связью в теоретическом и методическом отношении с криминальной патопсихологией.

По мнению М. В. Костицкого, такая экспертиза должна была бы называться патопсихологической. Автор считает, что только в связи с недостаточным развитием патопсихологии практика пошла по пути проведения комплексных экспертиз, в которых участвуют психиатры и психологи[251]. С этим можно согласиться относительно тех случаев, когда вопрос о психиатрическом диагнозе и вменяемости решен при проведении судебно-психиатрической экспертизы и судебно-следственные органы заинтересованы в разрешении вопросов психологического содержания относительно лица с психическими нарушениями.

В круг вопросов, относящихся к компетенции комплексной судебной психолого-психиатрической экспертизы в уголовном процессе, входит установление признаков психического заболевания, слабоумия, временного болезненного расстройства психической деятельности у обвиняемых, свидетелей и потерпевших, их способности отдавать отчет в своих действиях или руководить ими, правильно воспринимать факты, имеющие значение для дела, и давать о них правильные показания, оказывать сопротивление преступнику.

На первых этапах экспертизы при диагностике психических расстройств непсихотического уровня, интеллектуальных нарушений, не достигающих степени выраженного слабоумия, правомерна постановка вопросов психологического (патопсихологического) содержания:

1. установление признаков и степени умственной отсталости несовершеннолетних обвиняемых с психическими аномалиями, соответствия их психического развития паспортному возрасту и способности полностью осознавать значение своих действий и руководить ими;

2. квалификация эмоционального возбуждения и его выраженности в момент совершения преступления у лиц с психическими аномалиями;

3. установление индивидуальных личностных патохарактерологических особенностей обвиняемых с психическими аномалиями, характера и структуры нарушений и того, какое отражение они могли найти в их поведении при совершении преступных действий и в судебно-следственной ситуации при даче показаний по делу;

4. установление мотивов содеянного у обвиняемых с психическими аномалиями;

5. установление способности свидетелей и потерпевших с психическими аномалиями правильно воспринимать обстоятельства, имеющие значение для дела, и давать о них правильные показания;

6. установление способности несовершеннолетних потерпевших с психическими аномалиями по делам о сексуальных правонарушениях понимать характер и значение совершенных по отношению к ним преступных действий и оказывать активное сопротивление;

7. квалификация и экспертная оценка психических состояний непсихотического характера (растерянность, тормозные реакции) у лиц с психическими аномалиями, препятствующих выполнению ими своих профессиональных обязанностей, что привело к преступлению;

8. установление индивидуальных личностных патохарактерологических особенностей, психического состояния, психологических мотивов суицида у лиц с психическими аномалиями при посмертной экспертизе;

9. составление по материалам уголовного дела патопсихологического портрета разыскиваемого преступника.

Как и любая новая форма деятельности, комплексная психолого-психиатрическая экспертиза при своем становлении испытывает определенные сложности как организационного, так и психологического характера, заставляет пересмотреть сложившиеся ранее стереотипы взаимодействия психологов и психиатров. И от тех и от других требуется преодолеть отношение к патопсихологическим данным как к сугубо дополнительной информации, приобретающей диагностический и экспертный смысл только в клиническом контексте. Если при проведении судебно-психиатрической экспертизы, как, впрочем, и при патопсихологическом обследовании в общей психиатрии, психолог в своем заключении адресуется к психиатру, то в статусе эксперта его выводы уже без промежуточных инстанций адресованы судебно-следственным органам.

От психолога-эксперта требуется выйти за пределы привычного для него проведения традиционного экспериментально-психологического исследования, найти приемы психологического анализа всей совокупности сведений о подэкспертном, в том числе и о совершенном им противоправном деянии, содержащихся в уголовном деле, выработать обоснованные критерии экспертной оценки по каждому из перечисленных вопросов.

Как и любое экспертное заключение, заключение комплексной судебной психолого-психиатрической экспертизы является одним из доказательств при рассмотрении уголовного дела. Поэтому при составлении актов комплексной экспертизы необходимо во многом пересмотреть словарь психологических заключений, избавиться от профессионального жаргона и усложненных наукообразных формулировок, сделать его доступным судебному разбирательству и оценке. Необходимым условием работы является и соотнесение психологических и юридических понятий, таких, как «физиологический аффект» и «сильное душевное волнение», «неспособность к активному сопротивлению» и «беспомощное состояние» и др.

Рассмотрим методы психологического исследования при проведении психолого-психиатрической экспертизы.

При психологическом исследовании лиц с психическими нарушениями используются весьма различные методологические принципы создания, отбора и использования экспериментально-психологических методик. Отечественная патопсихологическая школа успешно развивала экспериментальное изучение закономерностей измененного протекания (структуры) психических процессов: мыслительных, перцептивных, речевых, эмоциональных и т. д. – при разных видах патологии мозга. Основные приципы построения экспериментально-психологического исследования в психиатрической клинике, сформулированные Б. В. Зейгарник, сводятся к следующему:

1. психологический эксперимент является своеобразной «функциональной пробой», в процессе которой исследуются специфические функции человеческого мозга. Цель этого исследования – выявление конкретных форм нарушений познавательной деятельности, изменений личности, характерных для того или иного заболевания;

2. специфика психиатрической клиники и обусловленные этим задачи исследования требуют качественной характеристики особенностей психической деятельности больных. Важны не только трудность задания и количество допущенных больным ошибок, но и ход его рассуждений, мотивировки ошибочных суждений;

3.результаты, получаемые в процессе экспериментально-психологического исследования, должны быть достаточно объективными – они тщательно регистрируются в повторных опытах, а также при исследовании другими методиками[252].

Другой подход к психологическому исследованию лиц с психическими нарушениями связан с развитием психологической диагностики и использованием в медицинской психологии ее методов классификации и ранжирования людей по психологическим и психофизиологическим признакам[253].

В ходе тестирования, которое применяется для стандартизованного измерения индивидуальных различий, используют набор стандартных вопросов и задач (тесты), имеющих определенную шкалу значений. В отличие от патопсихологического эксперимента с его индивидуальными приемами исследования каждого больного и акцентом на качественной стороне выполнения экспериментальных заданий, в основе тестирования лежит стандартная процедура исследования, количественная оценка результатов, анализ отклонений результатов каждого испытуемого от существующих норм. В настоящее время количество различных тестов и областей их применения достаточно велико. Если первоначально психологическая диагностика сконцентрировала свое внимание на измерении интеллектуального дефицита, то в дальнейшем появились тесты, измеряющие те или иные личностные черты, интересы, специальные способности.

Большое количество разнообразных тестов ставит задачу их классификации[254]. Существующие классификации проводятся на основе различных критериев. В самом общем виде все тесты могут быть подразделены на психометрические и проективные, индивидуальные и групповые. При проведении психолого-психиатрической экспертизы широко применяются как различные психометрические процедуры, так и проективные методы.

Основными показателями психологических тестов являются их надежность и валидность. Под надежностью понимается устойчивость (стабильность) результатов при повторном тестировании либо степень эквивалентности двух одинаковых по форме и цели тестов. Таким образом, чем больше надежность теста, тем относительно свободнее он от погрешностей измерения. Валидность теста – понятие, указывающее на область его применения, на то, что тест измеряет и насколько хорошо он это делает. Например, будучи пригодным для измерения интеллектуальных способностей, тест не годится для измерения экстраверсии – интроверсии. Надежность и валидность психологических тестов характеризуют качество тестирования, адекватность применения тех или иных методик для решения поставленных задач.

Выбор методик психологического исследования при проведении судебной психолого-психиатрической экспертизы зависит от конкретных задач, поставленных перед экспертом, объекта исследования. Полнота и надежность данных могут быть обеспечены широким арсеналом используемых методов, включающих личностные опросники, психометрические и проективные тесты, патопсихологические методики, направленные на исследование восприятия, памяти, мышления подэкспертных.

Личностные опросники (анкетные методы исследования личности) возникли в результате стремления повысить объективность наименее надежного в этом смысле метода – опроса, приблизить его к экспериментальным, сохранив, насколько возможно, его универсальность. Полученные в стандартной форме достоверные анамнестические сведения о типичных тенденциях в поведении подэкспертного в реальных жизненных ситуациях и о лежащих в их основе причинах чрезвычайно ценны для понимания особенностей его личности. Однако задача получения такого рода объективных данных наталкивается на ограничения, связанные с недостаточностью самооценки испытуемых, различными установочными эффектами (агравация, симуляция, диссимуляция). Для минимизации влияния этих факторов необходимо так построить опросник, чтобы диагностическое значение имела лишь корреляция, установленная между частотой высказывания и выраженностью какого-то качества, которое в ряде случаев нельзя вывести из смыслового содержания вопроса. Как правило, в большинстве известных личностных опросников такую связь находили эмпирически посредством статистического анализа. Авторы личностных опросников формулируют вопросы по возможности нейтрально, маскируя их цель и избегая ценностных категорий. В методики вводятся вопросы, специально предназначенные для выявления отношения испытуемого к исследованию. Валидность устанавливается посредством корреляции между личностными признаками, определяемыми независимыми клиническими наблюдениями или ранее проверенными экспериментальными методами, и ответами на вопросы, которыми этот признак должен быть выявлен. Отбираются вопросы, дифференцирующие наличие и отсутствие соответствующего признака с достаточной степенью достоверности. Надежность личностных опросников связана с процедурой стандартизации на репрезентативных группах популяции.

Следует остановиться на некоторых методиках, применение которых достаточно эффективно при проведении комплексных психолого-психиатрических экспертиз.

Миннесотский многомерный личностный опросник (MMPI) был предложен в 1941 году S. Hathawy и J. McKinley и с тех пор в усовершенствованном и адаптированном виде получил самое широкое распространение[255]. Имеются его отечественные модификации – Методика многостороннего исследования личности[256], вариант института имени В. М. Бехтерева[257]. Тест предназначен для оценки психического состояния и характерологических особенностей личности. Может быть использован при обследовании лиц с психическими нарушениями для установления синдромологического диагноза. Нозологическая диагностика на основе MMPI невозможна. MMPI (оригинальный вариант) состоит из 550 утверждений, затрагивающих состояние соматической и неврологической сферы, психологические характеристики, психопатологические нарушения, каждое из которых испытуемый должен оценить по отношению к себе как верное или неверное. При отборе утверждений были использованы типичные высказывания больных, описания, содержащиеся в клинических руководствах. На основе сопоставления реакций контрольной группы здоровых испытуемых с реакциями пациентов восьми специально подобранных групп психически больных была проведена стандартизация и валидизация теста.

MMPI состоит из 13 шкал, три из которых являются оценочными и характеризуют отношение испытуемого к обследованию (шкалы лжи, агравации и симуляции, неадекватности самооценки), 8 клинических шкал (ипохондрии, депрессии, истерии, психопатии, паранойяльности, психастении, шизоидности, гипомании) и 2 психологические (мужественности – женственности, социальной интроверсии). Названия клинических шкал отражают только ту группу больных, носителей определенных признаков, по которым валидизировалась данная шкала MMPI. Интерпретация результатов проводится в терминах психического состояния или личностных черт. Тест эффективен при индивидуальных и массовых обследованиях, широко используется при экспертной оценке индивидуально-психологических особенностей обвиняемых, свидетелей и потерпевших, начиная с шестнадцатилетнего возраста.

Патохарактерологический диагностический опросник (ПДО) для подростков[258] предназначен для определения в подростковом возрасте (14–18 лет) типов характера при различных его акцентуациях, формирующейся психопатии, психопатических развитиях, психопатоподобных нарушениях. Теоретическими предпосылками для создания опросника послужили опыт психиатрии клинико-нозологического направления и концепция психологии отношений. Опросник включает 25 таблиц-наборов («самочувствие», «настроение», «отношение к родителям» и т. д.). В каждом наборе от 10 до 19 предлагаемых ответов. Испытуемому предлагается выбрать наиболее подходящие и неподходящие для себя ответы. Допускается множественный выбор (два-три ответа). Опросник содержит две оценочные шкалы («объективной» и «субъективной» оценки), позволяющие диагностировать самооценку испытуемых, откровенность, диссимулятивные тенденции, соотнесенные с объективной характеристикой. С помощью ПДО диагностируется одиннадцать основных типов акцентуаций характера и психопатий: гипертимный, циклоидный, лабильный, астено-невротический, сензитивный, психастенический, шизоидный, эпилептоидный, истероидный, неустойчивый, конформный, различные варианты смешанных типов. Кроме того, ПДО позволяет оценить такие показатели, как психологическая склонность к алкоголизации, к делинквентному поведению, выраженность реакции эмансипации, соотношение черт маскулинизации – феминизации в системе личностных отношений. ПДО используется при психолого-психиатрической экспертизе несовершеннолетних обвиняемых, свидетелей, потерпевших.

Широкое применение в комплексной психолого-психиатрической экспертизе находят проективные методы исследования личности, с помощью которых могут быть установлены особенности психического состояния подэкспертных, характерологические и патохарактерологические черты личности, устойчивость к аффектогенным раздражителям, привычные способы разрешения конфликтных ситуаций, внушаемость, склонность к патологическому фантазированию, значимые переживания, ведущие мотивы поведения.

Проективные методики представляют собой специальную технику клинико-экспериментального исследования тех особенностей и нарушений личности, которые наименее доступны непосредственному наблюдению или опросу. В класс проективных методик L. К. Frank[259] включил различные психодиагностические процедуры, способные отражать как на экране наиболее существенные аспекты личности в их взаимозависимости в целостном функционировании. Различные проективные методики объединяются общими принципами подбора стимульного материала, поведения психолога при обследовании, постановкой диагностических задач. К ним относятся:

1. неопределенность стимульного материала или инструкции к заданию, благодаря чему испытуемый обладает относительной свободой в выборе ответа или тактики поведения;

2. обследование протекает при полном отсутствии оценочного комментария к ответам испытуемого со стороны психолога; это условие, а также то, что испытуемый обычно не знает, что в его ответах диагнастически значимо, приводит к максимальной проекции личности, не ограничиваемой нормами и оценками;

3.проективные методы измеряют не ту или иную психическую функцию, а своего рода модус личности в ее взаимоотношениях с социальным окружением[260].

Тест Роршаха[261] является наиболее известным и широко распространенным приемом проективного исследования личности. Он применяется в различных областях психологической диагностики при изучении расстройств поведения, неврозов и психозов, используется при проведении судебно-психологической, психолого-психиатрической экспертиз, психолого-криминологических исследований[262]. Стимульный материал теста состоит из десяти таблиц с пятью полихромными и пятью одноцветными изображениями симметричных пятен. Таблицы предъявляются испытуемому в определенной последовательности и положении. Инструкция формулируется следующим образом: «Что бы это могло быть? На что это похоже?» Психолог не должен задавать в процессе исследования наводящих вопросов, оценивать предлагаемые ответы. Регистрируются время реакции, положение рассматриваемой таблицы, все ответы испытуемого, эмоциональные реакции. На втором этапе исследования ответы уточняются, фиксируются признаки пятна, на основании которых был дан каждый из ответов. При обработке протокола каждый ответ испытуемого формализуется по четырем категориям в определенной последовательности: локализация, детерминанты, содержание, оригинальность – популярность.

С помощью этой схемы оценивается каждый из ответов испытуемого. Затем подсчитываются основные показатели: общее число ответов, суммарные временные показатели (на хроматические и ахроматические таблицы отдельно), сумма и процент целых ответов, другие показатели локализации, сумма цветовых ответов, соотношение ответов чистого цвета и формы-цвета, цвета-формы, сумма ответов движения и т.д. Полученные таким образом суммарные показатели можно представить в графическом виде. Каждая из психограмм будет иметь индивидуальную форму распределения основных детерминант. Интерпретация данных заключается в построении непротиворечивой системы гипотез относительно различных аспектов личности с учетом множественности значений каждого отдельного показателя. Данные теста позволяют оценить интеллектуальные способности испытуемого, особенности эффективности, характер социальных контактов, такие черты личности, как экстравертированность-интровертированность и др. Тест Роршаха широко применяется и для целей дифференциальной диагностики. Он описал триаду симптомов (по данным теста), характерных для больных шизофренией: резкие колебания уровня формы как на одну, так и на разные таблицы, контаминации – слияние двух или более различных образов, которые относятся к одной или различным частям пятна, позиционные реакции – неоправданное приписывание пятну числовых или геометрических значений[263]. Z. Piotrowski выделил десять показателей, которые могут свидетельствовать об органическом поражении головного мозга: число ответов меньше 15, увеличение времени реакции (свыше 1 минуты на ответ), отсутствие ответов, подразумевающих движение, называние цвета, снижение процента ответов с четкой, адекватной пятну формой ниже 70%, число популярных ответов меньше 25%, персеверации, беспомощность, неуверенность, стереотипные обороты речи. Безусловно, диагностическую ценность имеет выделенная в ходе обследования совокупность этих признаков. У больных с органическим поражением головного мозга часто встречается в ответах озабоченность соответствием формы и цвета, не характерная для лиц, страдающих шизофренией.

Показателями невротических состояний, психогенной дезорганизации психической деятельности при реактивных состояниях являются возрастание времени реакции, числа цветовых ответов с преобладанием ответов чистого цвета, сочетающееся со снижением уровня формы ответов. В ряде случаев наблюдается «цветовой шок» – интеллектуальный ступор при экспозиции полихроматических таблиц.

Тест Роршаха с успехом применяется в экспертной практике, так как при его выполнении нельзя симулировать или агравировать, процедура исследования не дает для этого никаких ориентиров.

Тематический апперцептивный тест (ТАТ) был предложен как прием экспериментального исследования фантазии в рамках психоаналитически ориентированной психодиагностики и психотерапии[264]. В дальнейшем Н. Murray расширил область его применения и писал о нем как о методе выявления потребностей, эмоций, переживаний, комплексов и конфликтов личности[265]. В настоящее время ТАТ зарекомендовал себя как одна из наиболее известных психодиагностических процедур широкого профиля, стал использоваться в криминологических исследованиях[266]. Применяется обычно вместе с тестом Роршаха. Используемый в настоящее время стимульный материал ТАТ состоит из стандартного набора таблиц с изображением относительно неопределенных ситуаций. Каждая из таблиц допускает возможность неоднозначной интерпретации. Испытуемому предъявляют набор из двадцати картинок и предлагают составить по каждой из них небольшой рассказ, в котором должны быть описаны мысли и чувства персонажей, их настоящее, прошлое и будущее. Предполагается, что, создавая рассказы, испытуемый наделяет персонажей, идентифицируясь с некоторыми из них, своими переживаниями, своим прошлым опытом, конфликтами, присущими им способами их разрешения, своими потребностями, мотивами, установками и интересами, психопатологической симптоматикой. Это основное допущение Н. Murray о изоморфности рассказов ТАТ и значимых переживаний испытуемых дискутировалось во многих работах, тем не менее общепринято, что ТАТ является ценным психодиагностическим инструментом, предоставляющим информацию для интерпретации.

Существуют различные подходы к обработке протоколов ТАТ: качественные и количественные, хотя это разделение несколько произвольно. Количественный метод используется обычно при проведении научных исследований с помощью ТАТ, качественный – в клинической психодиагностике и экспертной практике. Многие авторы сходятся в том, что производить различные подсчеты для целей клинической диагностики нецелесообразно, так как результат этих подсчетов минимален по отношению к затраченному на них времени.

Y. Lindzey сформулировал десять принципов анализа рассказов ТАТ:

1. при интерпретации неопределенной ситуации испытуемый может обнаружить свои собственные устремления, предрасположенности и конфликты;

2. в процессе создания рассказа испытуемый обычно отождествляет себя с одним из персонажей, желания, побуждения и конфликты этого воображаемого лица могут отражать желания, побуждения и конфликты испытуемого;

3. потребности, конфликты, побуждения испытуемого предстают иногда не в прямой, а в символической форме;

4. не все рассказы имеют равное значение для диагностики импульсов и конфликтов испытуемого. Определенные ключевые рассказы могут дать обилие материала, важного в диагностическом отношении, другие могут дать незначительную информацию либо ничего не дать;

5. темы или элементы рассказа, вырастающие непосредственно из стимульного материала, обычно бывают менее существенными, чем темы или элементы, непосредственно с этим материалом не связанные;

6. темы, повторенные в целом ряде рассказов, с большей вероятностью отражают конфликты испытуемого;

7. в рассказах испытуемого могут отразиться не только устойчивые предрасположения и конфликты, но и ситуационные переживания;

8. рассказы могут отражать события из прошлого испытуемого, в которых он активно не участвовал, а был случайным свидетелем, например уличная сценка, рассказанная кем-то история, просмотренный кинофильм;

9. в рассказах может найти отражение групповая принадлежность испытуемого, социально-культурные детерминанты, а не только индивидуальные личностные факторы;

10.предрасположенности и конфликты, логически выводимые из содержания рассказов, не всегда находят прямое отражение во внешнем поведении и сознании испытуемого[267].

Наиболее широко ТАТ применяется в экспертной практике при исследовании испытуемых с пограничными состояниями: психопатических личностей, невротиков, больных вялотекущей шизофренией, для выявления аффективных конфликтов и их сферы, ведущих мотивов, отношений, ценностей, индивидуальных способов разрешения конфликтных ситуаций, механизмов психологической защиты, импульсивности – подконтрольности, эмоциональной устойчивости – лабильности, эмоциональной зрелости – инфантильности. Результаты ТАТ позволяют оценить интеллектуальные возможности под экспертного, нарушения восприятия и мышления, повышенную агрессивность, депрессивные переживания, суицидальные намерения.

Важное значение для комплексной психолого-психиатрической экспертизы имеют психометрические методы исследования интеллекта, позволяющие объективизировать данные о степени интеллектуального недоразвития или снижения.

Тест Векслера[268] представляет собой наиболее известную стандартизованную методику оценки интеллекта, различные модификации которой предназначены для исследования взрослых, детей и подростков. При создании своего теста Векслер сформулировал понимание интеллекта как некой глобальной способности, связанной с функционированием всей личности в целом. Созданная им система различных заданий подбиралась таким образом, чтобы отразить как интеллектуальные, так и личностные факторы, влияющие на эффективность интеллекта.

Тест Векслера состоит из одиннадцати отдельных методик субтестов. Все субтесты разделены на две группы – шесть вербальных и пять невербальных.

К вербальным субтестам относятся:

1. общая осведомленность (оценка памяти испытуемого, круга его интересов, образования);

2. общая понятливость («социальный и культурный фонд», «здравый смысл», объем практических знаний);

3. арифметика (результаты свидетельствуют о способности концентрации активного внимания и оперирования материалом);

4. нахождение сходства (упрощенный вариант методики «сравнение понятий», результаты свидетельствуют о логическом характере мышления);

5. воспроизведение цифровых рядов (результаты отражают состояние оперативной памяти, активного внимания);

6. словарь (служит для оценки словарного запаса; результаты субтеста отражают образовательный уровень; считается, что словарь наиболее устойчив к возрастным изменениям, влиянию болезненного процесса, поэтому по его показателям можно судить о преморбидном уровне испытуемого).

К невербальным субтестам относятся:

1. шифровка (оценивается способность к обучению, зрительномоторная координация);

2. нахождение недостающих деталей в картине (результаты свидетельствуют о способности испытуемого выделить существенные признаки предмета или явления);

3. кубики Кооса (субтест направлен на исследование конструктивного праксиса; результаты свидетельствуют о зрительно-моторной координации, преимущественном способе действия: проб и ошибок, предварительном планировании, настойчивости, хаотичности действий);

4. последовательность картин (оценивается способность к пониманию и схватыванию ситуации в целом);

5. сложение фигур из отдельных деталей (результаты свидетельствуют о способности к симультанной оценке сложных ситуаций, состоянии зрительно-моторной координации, праксиса).

Результаты выполнения каждого субтеста оцениваются в баллах. Затем по специальной таблице первичные «сырые» оценки переводятся в унифицированные, позволяющие анализировать разброс, шкальные оценки. С коррекцией на возраст подсчитываются отдельно вербальный и невербальный показатели, а затем общий показатель. В диагностических целях используется не только общий интеллектуальный коэффициент, но и соотношение «вербального» и «невербального» интеллекта, анализ распределения оценок выполнения каждого субтеста. Тест Векслера используется не только для определения уровня интеллектуального развития, структуры психического дефекта, но и в дифференциально-диагностических целях. Широко применяется при психолого-психиатрической экспертизе несовершеннолетних.

Заключение

Можно отнестись к этой работе как к более или менее удачной попытке сблизить две науки – криминологию и патопсихологию с гарантией интересных находок, как это не раз бывало в «зоне стыка». Авторы придерживаются иной точки зрения. К моменту возникновения замысла, а тем более выхода книги, название «криминальная патопсихология» приобрело более глубокий и интегрированный смысл. Все чаще в повседневной жизни мы сталкиваемся не с психологическими, а с патопсихологическими явлениями. Может создаться впечатление, что психология как наука, такие ее разделы, как психология личности, социальная психология, должны отмереть, а их место должны занять патопсихология, социальная патопсихология и т.д. Перефразируя название известной работы 3. Фрейда[269] можно утверждать, что мы пришли к повсеместной «патопсихологии обыденной жизни». Патология окружающей среды, архитектуры, общежития, очередей, средств массовой информации, отношений между людьми, возникающих в этой среде, формируют патологические личности, которые, в свою очередь, культивируют и развивают патологию среды и отношений.

И что не менее существенно, эти отношения все более криминализируются. Только криминализированно-патологическим сознанием значительной массы населения можно объяснить происходящие в стране события, начиная от убийства трех священников и голода в наиболее урожайный год и кончая зарегистрированными преступлениями погибших в дорожно-транспортных происшествиях в прошедшем году.

Самое страшное, с нашей точки зрения, может произойти в том случае, если явления и механизмы поведения, описываемые нами пока еще как патологические, в силу их распространенности и привычности, станут восприниматься в качестве нормы, а патологическими будут считаться формы поведения и черты личности, отклоняющиеся от этих норм. Этот процесс уже происходит. Достаточно взглянуть на кинохронику любой давности, фиксирующую реакцию людей, вспомнить поведение окружающих и свое собственное в связи со многими общественно значимыми событиями, чтобы в этом убедиться.

Центральным понятием нашей работы является понятие патопсихологического синдрома, включающего в себя как нарушения психической деятельности, так и сохранные стороны личности, а также индивидуально-психологические особенности. Это понятие богаче и прогностичнее с точки зрения науки о поведении людей, медицинского понимания синдрома как совокупности болезненных расстройств. Оно позволяет разглядеть в больном человека и не позволяет списать на болезнь те мотивы и формы поведения, за которые может и должен отвечать субъект. Криминогенность патопсихологического синдрома определяется не только патологическими сторонами психики, выраженностью нарушений психической деятельности, но и сформировавшимися смысловыми структурами личности, установками, интериоризированными нормами и пр.

Определенные личностные черты (внушаемость, тревожность, ригидность) в рамках такого подхода приобретают криминогенное значение не сами по себе, а будучи включены в контекст других личностно-мотивационных характеристик субъекта, сохранных и нарушенных сторон социального, интеллектуального, волевого контроля поведения.

Тем самым преодолевается представление о некорригируемой или даже врожденной криминогенности, связанной с теми или иными чертами личности, той или иной психической аномалией. Область психической патологии не паноптикум злодеев – это одна из основных мыслей работы, хотя, судя по тексту, от этой мысли и самим авторам было трудно избавиться. Но мы готовы обсудить вопрос и о социально приемлемом, социально одобряемом поведении лиц с психическими аномалиями, когда патохарактерологические особенности в определенных условиях не только не препятствуют адаптации, но и приобретают особую социальную ценность.

Один и тот же человек со сверхценным отношением к социальной несправедливости, с идеями общественного переустройства вчера мог рассчитывать только на диагноз «паранойяльная психопатия» со всеми вытекающими последствиями, а сегодня он может стать общепризнанным выразителем общественных интересов.

Не так уж сложно представить условия, при которых может быть востребована в качестве социально одобряемой любая личностная черта, в том числе и патологическая. В плюралистическом обществе с достаточным числом степеней свободы каждый человек может найти себе экологическую нишу. Но если самореализация в социально приемлемых формах заблокирована, то в этом случае как для психически здоровых, так и для лиц с психическими аномалиями в особенности, возрастает вероятность совершения противоправных действий.

На это могут возразить, что уровень преступности в тоталитарных государствах всегда ниже, чем в демократических, и это достаточно серьезный контраргумент идее свободной самореализации как условию, способствующему снижению преступности. Традиционное объяснение этого факта заключается в жестком внешнем контроле поведения, жестких санкциях по отношению к преступникам, превентивных ограничительных мерах по отношению к лицам с психическими аномалиями. Порядок, устанавливаемый таким образом, для многих выглядит привлекательным, хотя цена его общеизвестна.

Можно предположить, однако, что дело не только в эффективности внешнего контроля поведения, но и в том, что тоталитарное государство осуществляет его преступными средствами. Индивидуальная и организованная преступность граждан отступает перед преступным государством. Это напоминает порядок в тюмерной камере, устанавливаемый «ворами в законе». Достаточно просуммировать преступления тоталитарного государства и его отдельных граждан (по всем статьям УК), чтобы не обращаться к мифу о его преимуществах, хотя бы и в отношении контроля над преступностью, перед демократическим устройством общества.

Возвращаясь к проблемам криминальной патопсихологии, можно утверждать, что преступность лиц с психическими аномалиями в нашем сегодняшнем обществе представляет серьезную проблему. И мы не видим пока даже предпосылок для ее практического разрешения. Сказывается отсутствие скоординированной программы деятельности различных институтов и учреждений, обоснованной государственной политики, направленной на социальную адаптацию этих лиц, межведомственная разобщенность, отсутствие специальных служб и подготовленных специалистов: медицинских психологов, социальных работников. До сих пор не решен вопрос о введении в законодательство понятия уменьшенной вменяемости лиц с психическими аномалиями, которое могло бы стать базой для качественно нового уровня коррекции поведения и социальной реабилитации этих лиц.

Проведя наше исследование, мы попытались в какой-то момент взглянуть на мир глазами нашего контингента, попытались понять, как воспринимаются им процессы, происходящие в обществе, нормы, которые должны регулировать их поведение, дискуссии в парламенте, новое законодательство о психиатрии, референдумы, свободные цены и т. д. Когда-то У. Фолкнер в своем романе «Шум и ярость» сконструировал картину мира глазами больного олигофренией. Нельзя забывать, что около 3% населения воспринимают окружающий мир аналогичным образом. Не приходится удивляться растерянности, трудностям социальной адаптации весьма значительной части населения. Главный вывод, к которому мы пришли: никого нельзя сбрасывать со счета, даже тех, кто не понимает слов «консенсус» и «парадигма». Уменьшенная вменяемость, институт социальных работников, медикопсихологические консультации, реабилитационные центры – это не прихоть переучившихся специалистов, а условия выживания и стабилизации общества при открывшихся, благодаря проведенным исследованиям, обстоятельствах.

В настоящей работе мы попытались определить границы новой научной дисциплины, поставить ряд проблемных вопросов, касающихся социализации, нормативной регуляции поведения, мотивации преступных действий лиц с психическими аномалиями. Намечена возможная связь патопсихологии с решением криминологических криминалистических, уголовно-правовых, уголовно-процессуальных и пенитенциарных задач.

Надеемся, что будущие исследователи найдут в данной монографии некоторые отправные моменты для дальнейших научных поисков.

Примечания

1

См.: Кузнецова Н. Ф. Преступность и нервно-психическая заболеваемость // Вести. МГУ. 1977. №3; Антонян Ю. М., Виноградов М. В., Голумб Ц. А. Преступное поведение лиц с психическими аномалиями и его профилактика // Вопросы борьбы с преступностью. М.: Юрид. Лит., 1980. Вып. 32; Дубинин Н П., Карпец И. И., Кудрявцев В. Н. Генетика, поведение, ответственность. М.: Политиздат, 1982; Антонян Ю. М., Бородин С. В. Преступность и психические аномалии. М.: Наука, 1987.

2

Руководство по судебной психиатрии. М.: Медицина, 1977.

3

Печерникова Т. П. Психические аномалии в судебно-психиатрической практике // Психические расстройства, не исключающие вменяемости. М.: ВНИИ общей и судебной психиатрии имени В. П. Сербского, 1984. С. 11–20; Закалюк А. П., Коротченко А. И., Москалюк Л. Н. Допреступное поведение и механизм совершения преступления при нарушениях психики пограничного характера // Проблемы изучения личности правонарушителя. М.: ВНИИ МВД СССР, 1984. С. 145.

4

См., например: Тарарухин С. А. Преступное поведение: Социальные и психологические черты. М.: Юрид. Лит., 1974. С. 19–20.

5

Фрейеров О. Е. О так называемом биологическом аспекте проблемы преступности // Сов. государство и право. 1966. № 10. С. 110.

6

См.: Кербиков О. В., Коркина М. В., Наджаров Р. А. и др. Психиатрия. M.: Meдицина, 1968. С. 5.

7

См.: Антонян Ю. М., Виноградов М. В., Голумб Ц. А. Преступность и психические аномалии // Сов. государство и право. 1977. № 7. С. 100.

8

См.: Емельянов В. П. Преступность несовершеннолетних с психическими аномалиями. Саратов, 1980; Королев В. В. Спорные аспекты проблемы кпиминогенности психических нарушений несовершеннолетних // Вопросы борьбы с преступностью. М.: Юрид. лит., 1981. Вып. 35.

9

См.: Михеев Р. И., Михеева А. В. Значение психических аномалий для совершенствования уголовно-правовых мер борьбы с преступностью // Проблемы правового регулирования вопросов борьбы с преступностью. Владивосток, 1977; Михеев Р. И. Основы учения о вменяемости и невменяемости в советском уголовном праве. Владивосток, 1980; Он же. Проблемы вменяемости и невменяемости в советском уголовном праве. Владивосток, 1983; см. также: Чечель Г. Н. Об учете психических аномалий виновного в совершении преступления при определении его ответственности // Учен. зап. Сарат. юрид. ин-та. 1970. Вып. 19. С. 174–177.

10

См.: Крепелин Э. Учебник психиатрии для врачей и студентов. М., 1910. С. 121.

11

Крафт-Эбинг. Учебник психиатрии. СПб., 1897. С. 216.

12

Блейлер Е. Руководство по психиатрии. Берлин, 1920. С. 481.

13

См.: Судебная психиатрия: Учебник/Под ред. Г. В. Морозова: M.: Юрид. лит., 1986. С. 3–4.

14

См.: Портнов А. А. Предисловие // Проблемы современной сексопатологии. М.: Минздрав. РСФСР, 1972. С. 5. Г. С. Васильченко следующим образом определяет предмет частной сексопатологии: описание конкретных форм сексуальных нарушений, их этиологии, патогенеза, клиники, диагностики, лечения и профилактики. См.: Частная сексопатология: (Руководство для врачей) / Под ред. Г. С. Васильченко. М.: Медицина, 1983. Т. 1. С. 3.

15

См.: Еникеев М. И. О современном состоянии и перспективах развития юридической психологии // Психол. журн. 1982. Т. 3, № 3. С. 109, 114.

16

См.: Айхенвальд Л. И. Криминальная психопатология. Л., 1928.

17

См.: Там же. С. 7–75.

18

См.: Хрестоматия по патопсихологии. M.: Изд-во МГУ. 1981. С. 3.

19

См.: Корсаков С. С. К психологии микроцефалов // Хрестоматия по патопсихологии. С. 5.

20

См.: Выготский Л. С. К проблеме психологии шизофрении // Хрестоматия по патопсихологии. С. 60.

21

Бехтерев В. М. Объективная психология. СПб., 1907. Вып. 1. С. 8.

22

См.: Зейгарник Б. В. Патопсихология. 2-е изд. М.: Изд-во МГУ, 1986. С. 5.

23

См.: Там же. С. 6–7.

24

См.: Там же. С. 10.

25

См.: Там же. С. 11.

26

См.: Блейхер В. М., Крук И. В. Патопсихологическая диагностика. Киев, 1986. С. 5–6.

27

Там же. С. 6.

28

Лакосина Н. Д., Ушаков Г. К. Медицинская психология. 2-е. изд. М.: Медицина, 1984. С. 5.

29

См.: Блейхер В. М., Крук И. В. Указ. соч. С. 5.

30

См.: Рузавин Г. И. Проблемы методологии научного поиска // Вопр. философии 1985. № 10. С. 43.

31

Мирский Э. М. О предмете междисциплинарного исследования // Системные исследования: Ежегодник. М.: Наука, 1980. С. 70.

32

См.: Горелов А. А. Социальные и методологические проблемы междисциплинарних исследований // Вопр. философии. 1985. № 9. С. 112.

33

См.: Андреева Г. М. Социальная психология. М.: Изд-во МГУ, 1980. С. 9.

34

См.: Парыгин Б. Д. Основы социально-психологической теории. М.: Мысль, 1971. С. 50.

35

См.: Социальная психология: История. Теория. Эмпирические исследования/Пол ред. Е. С. Кузьмина, В. Е. Семенова. Л.: Изд-во ЛГУ, 1979. С. 47.

36

Ратинов А. Р. О предмете юридической психологии // Вопросы борьбы с преступностью. М.: Юрид. лит., 1977. Вып. 26. С. 81.

37

Познышев С. В. Криминальная психология. Преступные типы. Л., 1926 С. 9–10.

38

Там же. С. 11.

39

См.: Дулов А. В. Введение в судебную психологию. М.: Юрид. лит., 1976. С. 96.

40

См.: Ратинов А. Р. О предмете юридической психологии. С. 84–86.

41

Ной И. С. Методологические проблемы советской криминологии. Саратов, 1975. С. 34.

42

См.: Курс советской криминологии: Предмет. Методология. Преступность и ее причины. Преступление.: М.: Юрид. лит., 1985. С. 61.

43

См.: Ратинов Л. Р. Судебная психология как наука // Сов. государство и право. 1965. № 5. С. 54.

44

Поэтому представляется ошибочным утверждение, что «теория советского уголовного права изучает преступность и меры борьбы с ней» (Курс советского уголовного права. М.: Наука, 1980. Т. 1. С. 23). Это доказывается прежде всего самой жизнью: и до выхода в свет Курса и особенно после этого изучением преступности и вопросов борьбы с ней занималась и занимается только криминология.

45

Cм.: Ананьев Б. Г. О проблемах современного человекознания. М.: Наука, 1977. С. 40–41.

46

Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1965. С. 590.

47

См.: Курс советской криминологии. Предмет. Методология. Преступность и ее причины. Преступление / Под ред. В. Н. Кудрявцева и др. M.: Юрид. лит., 1985. С. 249.

48

Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. М.: Изд-во АН СССР, 1957. С. 229–230.

49

Там же. С. 225.

50

См.: Будилова Е. А. Философские проблемы в советской психологии. М.: Наука, 1972. С. 267–268.

51

См.: Личность преступника/Под ред. В. Н. Кудрявцева и др. M.: Юрид. лит., 1975. С. 15–16.

52

См., например: Дубинин Н. П., Карпец И. И., Кудрявцев В. Н. Генетика. Поведение. Ответственность: О природе антиобщественных поступков и путях их преодоления. М.: Политиздат, 1982.

53

См.: Рохлин Л. Л. Соотношение биологического и социального в психиатрическом аспекте // Биологическое и социальное в развитии человека. М.: Наука, 1977. С. 181–182.

54

Курс советской криминологии: Предмет. Методология. Преступность и ее причины. Преступление. С. 253.

55

См.: Выготский Л. С. Диагностика развития и педологическая клиника трудного детства // Хрестоматия по патопсихологии. М.: Изд-во МГУ, 1981. С. 77.

56

См.: Лангмейер Й., Матейчек 3. Психическая депривация в детском возрасте. Прага, 1984.

57

См.: Антонян Ю. М. Психологическое отчуждение личности и преступное поведение. Ереван, 1987.

58

См.: Личко А. Е. Психопатии и акцентуации характера у подростков. Л., 1983. С. 195–199.

59

См.: Бачериков Н. Е., Петленко В. П., Щербина В. П. Философские вопросы психиатрии. Киев, 1985. С. 6.

60

Там же. С. 12.

61

См.: Кузнецова Н. Ф. Проблемы криминологической детерминации. M.: Изд-во МГУ, 1984. С. 163.

62

См.: Миньковский Г. М., Ратинов А. Р. О роли биологического в личности преступника и преступном поведении // Соотношение биологического и социального в человеке. М.: Наука, 1975. С. 495.

63

См.: Антонян Ю. М., Бородин С. В. Указ. соч. С. 55–67.

64

Шорохова Е. В. Психологический аспект проблемы личности // Теоретические проблемы теории личности. М.: Наука, 1974. С. 26.

65

Lombroso С. L’homme criminal. Р.: F. Alcan, 1895. Т. 2.

66

См., например: Герцензон А. А. Против биологических теорий причин преступности // Вопросы борьбы с преступностью. М.: Юрид. лит., 1966. Вып. 5, 6.

67

Кречмер Э. Строение тела и характер. М.; Пг.: Госиздат. 1924.

68

См.: Герцензон А. А. Указ. соч.

69

Sheldon Jr., Hartl F., Mac Dermot E. Varieties of delinquent youth; an introduction to constitutional psychiatry. N. Y.: Harper, 1949.

70

Краснушкин E. К. Опыт психиатрического построения характеров у правонарушителя // Преступник и преступность. М.: Мосздравотдел, 1928. С. 7–33.

71

Краснушкин Е. К. Криминальные психопаты современности и борьба с ними // Преступный мир Москвы. М., 1924. С. 192–197.

72

Banav R. Physical disfigurement as the factor in delinquency and crime // Feder. Probat. 1943. V. 7, N 1. P. 20–24.

73

Barues E., Teeters N. New horizons in criminology. 3 ed. New Jarsey, 1959.

74

Masters F., Greaves D. The Quasimodo complex // Brit. J. plast. Surg. 1967. V. 20. N. 2. P. 204–210.

75

Schlapp M., Smith E. The new criminology. N. Y.: Wiley, 1928; Pende N. Endokrinologie: Dizinario de criminologie. Milano, 1950. T. 1.

76

Морозов Г. В. Основные синдромы психических расстройств // Руководство по психиатрии / Под ред. Г. В. Морозова. М.: Медицина, 1988. Т. 1. С. 85.

77

См.: Снежневский А. В. Клиническая психопатология // Руководство по психиатрии/ Под ред. А. В. Снежневского / М.: Медицина, 1983. Т: 1. С. 16–97.

78

См.: Блейхер В. М., Крук И. В. Указ. соч. С. 280.

79

См.: Зейгарник Б. В. Патопсихология. М.: Изд-во МГУ, 1986. С. 280.

80

См.: Станшиевская Н. Н., Гульдан В. В. Значение психологических исследований в судебно-психиатрической экспертизе // Теоретические и организационные вопросы судебной психиатрии. М., 1977. С. 96–104.

81

См.: Айхенвальд Л. И. Указ. соч. С. 6.

82

См.: Кондратьев Ф. В. Судебно-психиатрический аспект функционального диагноза и индивидуализированные программы профилактики общественно опасных действий психически больных // Профилактика общественно опасных действий психически больных. М., 1986. С. 16–24.

83

Кудрявцев В. Н. Причинность в криминологии: (О структуре индивидуального преступного поведения) М.: Юрид. лит., 1968. С. 39.

84

См.: Механизм преступного поведения/Под ред. В. Н. Кудрявцева. М.: Наука, 1981; Саркисов Г. С. Объект индивидуального профилактического воздействия в теории предупреждения преступности. Ереван, 1985.

85

Емельянов В. П. Преступность несовершеннолетних с психическими аномалиями. Саратов, 1980. С. 52.

86

См.: Кербиков О. В. Избранные труды. М.: Медицина, 1971. С. 37–77.

87

Там же. С. 190.

88

Lamontagne J. Presentation de divers modeles theoriques // Diagnostic et prognostic dtfferentiels de i’etat dangereux et trantment de la delinquance juvenile. Montreal, 1974. P. 27.

89

Цит. по: Фелинская H. И. Психопатии: Руководство по судебной психиатрии. M.: Медицина, 1977. С. 292.

90

См.: Попов Е. А. К уточнению понятия «психопатия» // Проблемы судебной психиатрии. M., 1961. Вып. 11. С. 121–125.

91

Криминология: Учебник. М.: Юрид. лит., 1976. С. 314.

92

См.: Братусь Б. С. Психологический анализ изменений личности при алкоголизме. M.: Изд. – во МГУ, 1974. С. 14–15.

93

См.: Антонян Ю. М., Самовичев Е. Г. Неблагоприятные условия формирования личности в детстве и вопросы предупреждения преступлений: (Психологические механизмы насильственного преступного поведения). М.: ВНИИ МВД СССР, 1983; Самовичев Е. Г. К методологии криминогенетического анализа // Личность преступника: Методы изучения и проблемы воздействия. М.: ВНИИ МВД СССР, 1988.

94

Холодковская Е. М. Особенности опеки и попечительства лиц с явлениями хронического алкоголизма, осложненного церебральным атеросклерозом // Проблемы алкоголизма. М.: ЦНИИ судебной психиатрии им. проф. В. П. Сербского, 1971. С. 19–20.

95

См.: Козюля В. Г., Очнев В. К. Некоторые психологические особенности личности правонарушителей, способствующих их дезадаптации // Личность преступника и предупреждение преступлений. М.: ВНИИ МВД СССР, 1987. С. 90–91.

96

См.: Лукомский И. И. Особенности клиники и течения хронического алкоголизма с учетом факторов возраста и пола // Проблемы алкоголизма. С. 73.

97

См.: Козюля В. Г., Очнев В. К. Указ. соч. С. 92–96.

98

См.: Профилактика общественно опасных действий умственно отсталых лиц: Me тодические рекомендации. М., 1980. С. 6, 10–12.

99

См.: Лангмейер Й., Матейчек 3. Психическая депривация в детском возрасте Прага, 1984; Антонян Ю. М. Психологическое отчуждение личности и преступное поведение. Ереван, 1987. С. 36–98.

100

См.: Самовичев Е. Г. Личность насильственного преступника и проблемы преступного насилия // Личность преступника и предупреждение преступлений. С. 81.

101

См.: Антонян Ю. М., Самовичев Е. Г. Указ. соч. С. 20–57.

102

См.: Антонян Ю. М., Голубев В. П., Кудряков Ю. Н. Личность корыстного преступника. Томск, 1989. С. 74–85.

103

Психологический словарь. М.: Педагогика, 1983. С. 374.

104

Краткий психологический словарь. М.: Политиздат, 1985. С. 361.

105

См.: Там же.

106

Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. M.: Педагогика, 1986. Т. 1. С. 247.

107

Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. M.: Педагогика, 1986. Т. 1. С. 247.

108

См.: Китаев-Смык Л. А. Психология стресса. M.: Наука, 1983. С. 23.

109

См.: Там же. С. 13.

110

См.: Руководство по психиатрии / Под ред. Г. В. Морозова. М.: Медицина, 1988. Т. 1. С. 95–180.

111

См.: Леонгард. К. Акцентуированные личности. Киев. 1981. С. 131.

112

См.: Руководство по психиатрии / Под ред. Г. В. Морозова. M.: Медицина, 1988 Т. 2. С. 308–310.

113

См.: Там же. С. 310.

114

См.: Справочник по психиатрии. М.: Медицина, 1985. С. 244.

115

См.: Личко А. Е. Психопатии и акцентуации характера у подростков. Л.: Медицина, 1983. С. 14–15.

116

См.: Александровский Ю. А. Состояния психической дезадаптации: (Пограничные нервно-психические расстройства). М.: Наука, 1976. С. 102.

117

См.: Гурьева В. А., Гиндикин В. Я. Юношеские психопатии и алкоголизм. М.: Медицина, 1980. С. 160.

118

См.: Алкоголизм: (Руководство для врачей) / Под ред. Г. В. Морозова и др. М.: Медицина, 1983. С. 90–91.

119

См.: Братусь Б. С. Указ. соч. С. 74.

120

Marc С. С. De la folie, consideree dabs ses rapports avec les questions medico-judiciaires. P.: Bailliere, 1840. T. 2.

121

Wyrsch J. Gerichtliche Psychiatrie. Bern: Haupt, 1955.

122

Stekel W. Impulshandlungen. B.: Urban, 1922; Aggernaes M. A. study of kleptomania with illustrative case // Acta psychiat. scand. 1961. V. 36. P. 1–46.

123

Student V. Prispevek k problematice patickych kradezi // Cs. Psychiat. 1971. T. 67.

124

См.: Лукомская М. И. О так называемых патических кражах и их судебно-психиатрической оценке // Вопросы судебно-психиатрической экспертизы М., 1974. С. 147–149.

125

Kretchmer E. Der triebhafte Verbrecher und sein Diagnostik // Arch. Psychiat. Nervenkr. 1953. Bd. 191. N. S. 1–33.

126

См.: Гиляровский В. А. Психиатрия. М.; Л.: Медгиз, 1938.

127

См.: Ганнушкин П.Б. Клиника психопатий, их статика, динамика, систематика. М.: север, 1933.

128

См.: Лукомская М. И. О так называемых патических кражах и их судебно-психиатрической оценке // Вопросы судебно-психиатрической экспертизы. М., 1974. С. 147–149.

129

См.: Бехтерев В. М. Внушение и его роль в общественной жизни. СПб.: Риккер. 175 с.; Кравков С. В. Внушение. Психология и педагогика. М.: Русский книжник, 1924. 44 с.; Березанская Н. Б. Роль внушаемости и критичности в процессе целеобразования // Психологические механизмы целеобразования. М., 1977. С. 123–142.

130

См.: Куликов В. Н. Вопросы психологии внушения. Иваново, 1972. 164 с.

131

Якубик А. Истерия. М.: Медицина, 1982. 342 с.

132

См.: Кравков С. В. Указ, соч.; Бакеев В. А. Экспериментальный анализ психологических механизмов внушаемости: Автореф. дис… канд. психол. наук. М., 1970. 24 с.

133

См.: Кербиков О. В. Микросоциология, конкретно-социологические исследования и психиатрия // Вести. АМН СССР. 1965. № 1. С. 7–16.

134

См.: Гульдан В. В. Психологические механизмы формирования суггестивных мотивов противоправных действий у психопатических личностей // Психические расстройства, не исключающие вменяемости. М., 1984. С. 90–99.

135

См.: Сыропятов О. Г. Клиническая оценка умственно отсталых в судебно-психиатрической практике // Актуальные вопросы неврологии, психиатрии и нейрохирургии. Рига, 1985. Т. 1. С. 427–430.

136

См.: Уголовный закон: Опыт теоретического моделирования. M.: Наука, 1987 С. 74–80.

137

См.: Блейлер Е. Аффективность, внушаемость и паранойя. Одесса, 1929. 138 с.

138

См.: Печерникова Т. П. Случай индуцированного помешательства в судебно-психиатрической практике // Практика судебно-психиатрической экспертизы. М., 1960. № 2. С. 73–77.

139

См.: Белов В. П., Чахкиева О. Л. Инфантилизм в клинической картине психопатии // Психологические исследования в практике врачебно-трудовой экспертизы. М., 1972. С. 127–141.

140

См.: Косачев А. Л. К вопросу о роли индукции в клинике паранойяльной психопатии // Практика судебно-психиатрической экспертизы. М., 1972. Вып. 19. С. 61–68.

141

См.: Рожнов В. Е. Руководство по психотерапии. Ташкент, 1979.

142

См.: Ратинов А. Р., Михайлова О. Ю. Жестокость как правовая и нравственно-психологическая проблема // Вопросы борьбы с преступностью. М.: Юрид. лит., 1985. Вып. 42. С. 8–17.

143

См.: Михайлова О. Ю. Изучение психологических мотивов преступлений, сопряженных с особой жестокостью // Юридическая психология: Материалы симпозиума на VI Всесоюзном съезде Общества психологов. М., 1983. С. 52–54.

144

См.: Михайлова О. Ю. Указ. соч. С. 53.

145

См.: Экспериментальная психология / Под ред. П. Фресса, Ж. Пиаже. М.: Прогресс, 1978. С. 227.

146

Приводится по: Ениколопов С. Н. Некоторые результаты исследования агрессии // Личность преступника как объект психологического исследования М., 1979. С. 101.

147

См.: Станишевская Н. Н., Гульдан В. В., Владимирская М. Т. Применение проективных методик при диагностике типов реакции личности // Вопросы диагностики психического развития. Таллинн, 1974. С. 158–159.

148

Brunner J., Postman L. Emolional selectivity in perception and reaction // J. Personality. 1947. Vol. 16. P. 69–77.

149

Rosenzweig S. The picture association method and its application in a study of reactivs to frustration // J. Personality. 1945. Vol. 14. P. 3–7.

150

См.: Ениколопов С. А. Агрессивность как специфическая форма активности и возможности ее исследования на контингенте преступников // Психологическое изучение личности преступника: (Методы исследования). М., 1976. С. 83–114.

151

См.: Шостакович Б. В., Гульдан В. В., Сургуладзе С. А., Таранда 3. П. Использование метода незаконченных ситуаций при диагностике агрессивных тенденций у больных шизофренией и психопатических личностей // Новые методы диагностики, лечения, профилактики основных форм нервных и психических заболеваний. Харьков, 1982. С. 216–217.

152

См.: Антонян Ю. М., Голубев В. Н., Кудряков Ю. Н., Бовин Б. Г. Некоторые отличительные психологические черты личности преступника // Личность преступника и предупреждение преступлений. С. 16–18.

153

См.: Залевский Г В. Фиксированные формы поведения. Иркутск, 1976. С. 62.

154

См.: Березин Б. Ф., Мирошников М. П., Рожанец Р. В. Методика многостороннего исследования личности. М.: Медицина, 1976. С. 77.

155

См.: Леонгард К. Указ. соч. С. 76–78.

156

См.: Березин Б. Ф., Мирошников М. П., Рожанец Р. В. Указ. соч. С. 80.

157

См.: Залевский Г. В. Указ. соч. С. 68–69.

158

См.: Судебная психиатрия: Руководство для врачей / Под ред. Г. В. Морозова. M.: Медицина, 1988. С. 260.

159

См.: Там же. С. 280.

160

Приводится по: Залевский Г. В. Указ. соч. С. 73–74.

161

См.: Насруллаев Ф. С. К вопросу об изменениях личности в отдаленном периоде черепно-мозговых травм // Вопросы клиники, терапии и социальной реабилитации психически больных. М., 1973. С. 169.

162

См.: Рождественская Е. А. Тревожность и ригидность в структуре личности больных неврозами и неврозоподобными расстройствами: Автореф. дис… канд. психол. наук. Л., 1988. С. 18–19.

163

См.: Котова Э. П. Об одном из адаптивных качеств преступников // Личность преступника как объект психологического исследования. М., 1979. С. 95–98.

164

См.: Мейли Р. Структура личности // Экспериментальная психология. М.: Прогресс, 1975. Вып. 5. С. 225.

165

См.: Там же. С. 230–232.

166

См., например: Ганнушкин П. Б. Клиника психопатий, их статика, динамика, систематика. М.: Север, 1933; Блейлер Е. Указ. соч.

167

Мотивация личности: (Феноменология, закономерности и механизм формирования). М., 1982. С. 4.

168

См.: Игошев К. Е. Типология личности и мотивация преступного поведения. Горький, 1974. С. 88.

169

См., например: Костенко А. Н. Принцип отражения в криминологии: (Системное исследование психологического механизма криминального поведения). Киев, 1986. С. 76–91; Зелинский А. Ф. Осознаваемое и неосознаваемое в преступном поведении. Харьков, 1986; Дженебаев У. С., Рахимов Т. Г., Судакова Р. Н. Мотивация преступления и уголовная ответственность. Алма-Ата, 1987. С. 39–101; Криминальная мотивация. М.: Наука, 1986. С. 156–188.

170

См.: Волков Б. С. Мотивы преступлений: (Уголовно-правовое и социально-психологическое исследование). Казань, 1982. С. 9.

171

Ковалев В. И. Мотивы поведения и деятельности. М.: Наука, 1988. С. 42.

172

См.: Печерникова Т. П., Шостакович Б. В., Гульдан В. В. К вопросу о мотивации противоправных поступков у психопатических личностей // Судебно-психиатрическая экспертиза. М., 1978. Вып. 31. С. 9–17.

173

См.: Шостакович Б. В., Литвинцева М. С., Гульдан В. В. Клинические и психологические особенности мотивации поведения больных шизофренией // Вопр. психологии. 1977. № 1. С. 143–146.

174

См.: Зейгарник Б. В. Личность и патология деятельности. М.: Изд-во МГУ, 1971.

175

См.: Сыропятов О. Г. К вопросу о мотивации общественно опасных действий умственно отсталых // II респ. конф, молодых ученых-медиков, посвящ. 40-летию Великой победы. Рига, 1985. С. 178.

176

См.: Сыропяпюв О. Г. Указ. соч. С. 179.

177

См.: Чхартишвили Ш. Н. Установка и сознание. Тбилиси. 1975.

178

См.: Арсеньев С. И. Импульсивные психопаты и их судебно-психиатрическая оценка: Рукопись депонированной статьи. M.: ВНИИ общей и судебной психиатрии им. В. П. Сербского, 1948. 23с.

179

См.: Шавгулидзе Т. Г. Аффект и уголовная ответственность. Тбилиси, 1973. С. 65–67.

180

См.: Антонян Ю. М., Самовичев Е. Г, Психологический подход к типологии личности убийц // Изв. Ан ГССР. Сер. экономики и права. Тбилиси, 1981. № 1. С. 90.

181

См.: Гульдан В. В., Иванников В. А. Особенности формирования и использования прошлого опыта у психопатических личностей // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1974. Т. 74, вып. 12. С. 1830–1836.

182

См.: Гульдан В. В. Тактики поведения больных шизофренией и психопатических личностей в вероятностной среде // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1978. Т. 78, вып. 12. С. 1845–1850.

183

См.: Проблемы современной сексопатологии / Под ред. А. А. Портнова. M.: Моск. НИИ психиатрии, 1972; Частная сексопатология / Под ред. Г. С. Васильченко. М.: Медицина, 1983; Кон И. С. Введение в сексологию. М.: Медицина, 1988; Нохуров А. Нарушения сексуального поведения. 3-е изд. М.: Медицина, 1988.

184

См.: Васильченко Г. С., Решетняк Ю А. Психопатии // Частная сексопатология. С. 126–136.

185

Крафт-Ебинг Р. Половая психопатия. СПб., 1909. С.69.

186

См.: Кон И. С. На стыке наук // Вопр. философии. 1981. № 10. С. 49–50.

187

Quay Н. Psychopathic personality as pathological stimulation seeking // Amer. J Psychiat., 1965. V. 122, N 2. P. 180–183.

188

См.: Чеснокова И. И. Проблема самосознания в психологии. M.: Наука, 1977. С. 7.

189

См.: Механизм преступного поведения. M.: Наука, 1981. С. 8.

190

См.: Зейгарник Б. В. Патология мышления. М.: Изд-во МГУ, 1962; Поляков Ю. Ф. Патология познавательной деятельности при шизофрении. М.: Медицина, 1974.

191

См.: Бехтерев В. М. Психопатия (психонервная раздражительная слабость) и ее отношение к вопросу о вменении. Казань, 1886; Кандинский В. X. К вопросу о невменяемости. М., 1890; Крепелин Э. Введение в психиатрическую клинику. М., 1923. С. 1.

192

Schneider К. Die psychopathischen Personlichkeiten. Leipzig: Denticke, 1923. S. 963; Ганнушкин П. Б. Клиника психипатий. Их статистика, динамика, систематика. М.: Север, 1933; Кербиков О. В., Фелинская Н. И. Психопатии // Судебная психиатрия. М., 1965; Смулевич А. Б. Психопатии // Руководство по психиатрии. М., 1983. Т. 2. С. 387–441.

193

Blenler Е. Verhältnisblödsinn// Allg. Ztschr. Psychiatrie. 1914, H. 4–4, Bd. LXXL S. 537–586.

194

См.: Ганнушкин П. Б. Резонирующее помешательство и резонерство // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1905. Кн. 3/4. С. 627–639; Дубинин А. М. Об интеллектуальной недостаточности психопатов // Тр. Ин-та им. Ганнушкина. М., 1939. Вып. 3. С. 267–277; Фрейеров О. Е. О нарушениях мыслительной деятельности при психопатиях // Проблемы общей и судебной психиатрии. М., 1963. вып. 25. С. 136–148.

195

Gurvitz М. The Intelligence Factor in Psychopathic Personality // J. Clin. Psychol. 1947. Vol. 2. P. 194–196.

196

Henderson D. Psychopathic states. Norton, 1947. N 4.

197

См.: Гульдан В. В. Два похода к экспериментально-психологическим исследованиям при психопатиях // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1980. Т. 30, вып. 12. С. 1841–1846.

198

См.: Рубинштейн С. Я. Экспериментальные методики патопсихологии и опыт их применения в клинике. М.: Медицина, 1970. С. 105–108, 181–187.

199

См.: Дубинин А. М. Указ. соч. С. 270.

200

См.: Рубинштейн С. Я. Указ соч. С. 129–130.

201

См.: Шостакович Б. В., Гульдан В. В. К вопросу о критических способностях при психопатиях // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1976. Т. 76. Вып. 11. С. 1678–1682.

202

Levine М. Dynamic conception of psychopathic personality// Ohio state med J. 1940. Vol. 36. P. 848; Clecklev H. Psychopathic State // American Handbook of Psychiatry / Ed by S. Iriety. 1959, N 4. Vol. 5. P. 567–587.

203

См.: Фейгенберг И. М. Вероятностное прогнозирование в деятельности мозга // Вопр. психологии. 1963. №2. С. 59–67; Леонтьев А. Н., Кринчик Е. П. Переработка информации человеком в ситуации выбора // Инженерная психология. М., 1964.

204

См.: Фейгенберг И. М., Иванников В. А. Вероятностное прогнозирование и преднастройка к движениям. М.: Изд. – во МГУ, 1978.

205

См.: Гульдан В. В., Иванников В. А. Особенности формирования и использования прошлого опыта у психопатических личностей // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1974. Т. 74, № 12. С. 1830–1836.

206

Hick W. On the rate of information // Quart J. exp. Psychol, 1952. Vol. 4, № 1. P. 11–26.

207

Estes W. К. Toward a statistical theory of learning // Psychol. Bull. 1950. №57 P. 94–107; Edwards W. Theory of decision making // Psychol. Bull. 1954. №51 P. 380–417; Буш P., Мостеллер Ф. Стохастические модели обучаемости. M. Физматгиз, 1962.

208

См.: Лефевр В. А. Конфликтующие структуры. М.: Высшая школа, 1967; Линдсей П., Норман Д. Переработка информации у человека. М.: Мир, 1974 С. 498–520; Жуков Ю. М. Ценности как детерминанты принятия решения: Социально-психологический подход к проблеме // Психологические проблемы социальной регуляции поведения. М., 1976. С. 254–277; Конопкин О. А. Психологические механизмы регуляции деятельности. М.: Наука, 1980.

209

См.: Тихомиров О. К. Психология принятия решения // Принятие решения человеком. Тбилиси, 1967. С. 40–41.

210

См.: Бейтсон Г. Некоторые особенности процесса обмена информацией между людьми // Концепция информации и биологические системы. M.: Мир, 1966. С. 166–176; Акофф Р, Эмери Ф. О целеустремленных системах. М.: Сов. радио, 1974. С. 106–123; Шибутани Т. Социальная психология. М.: Прогресс, 1969. С. 74.

211

См.: Спиркин А. Г. Сознание и самосознание. М.: Политиздат, 1972. С. 149.

212

См.: Бенда К. Олигофрении (нарушения психического развития и состояния слабоумия) // Клиническая психиатрия. M.: Медицина, 1967. С. 609–677; Блейхер В. М. Клиническая патопсихология. Ташкент: Медицина, 1976. С. 228–237.

213

См.: Вроно М. Ш. Задержки психического развития // Руководство по психиатрии. М.: Медицина, 1983. Т. 2. С. 442–508.

214

См.: Фрейеров О. Е. Олигофрения // Руководство по судебной психиатрии. М. Медицина, 1977. С. 278–290.

215

См.: Вроно М. Ш. Указ. соч. С. 445.

216

См.: Крепелин Э. Клинические лекции. М., 1923; Сухарева Г. Е. Клинические лекции по психиатрии детского возраста. М.: Медицина, 1965. Т. 3; Фрейеров О. Е. Легкие степени олигофрении. М.: Медицина, 1964.

217

См.: Важнова Т. Н. Нервные механизмы принятия решения у больных олигофренией // Проблемы биологической психиатрии: (Нейрофизиологические исследования). М., 1979. С. 107–117.

218

См.: Бажин Е. Ф., Меерсон Я. А., Тонконогий И. М. Об особенностях вероятностного прогнозирования при некоторых психических и нервных заболеваниях // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1973. Т. 73, вып. 5. С. 701–705.

219

Hick W. Op. cit.

220

См.: Костандов Э. А., Рещикова Т. Н., Шостакович Г. С. Время принятия решения у человека // Журн. высшей нервной деятельности. 1974. Т. 24, вып. 6. С. 1123–1130.

221

См.: Блейхер В. М., Крук И. В. Патопсихологическая диагностика. Киев, 1986. С. 89–92.

222

Jaspers К. Allgemeine Psychopathologie. В., 1923.

223

Рубинштейн С. Я. Указ. соч. С. 84.

224

См.: Механизм преступного поведения, С. 165.

225

См.: Снежневский А. В. Симптоматология и нозология // Шизофрения: Клиника и патогенез. М.: Медицина, 1969. С. 5–28.

226

См.: Наджаров Р. А, Смулевич А. Б. Клинические проявления шизофрении. Формы течения // Руководство по психиатрии. М.: Медицина, 1983. Т. 1. С. 304–355.

227

См.: Шмаонова Л. М., Либерман Ю. И. О некоторых особенностях течения приступообразной шизофрении: (По данным эпидемиологического изучения) // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1979. № 6. С. 770–780.

228

См.: Шумаков В. М. Клинические и социально-демографические характеристики больных шизофренией, совершивших общественно опасные действия: Автореф. дис…д-ра мед. наук. М., 1975.

229

См.: Мохонько А. Ф., Шубина Н. К. Особенности экспертной оценки больных шизофренией: (По данным экспертных комиссий) // Судебно-психиатрическая экспертиза: (Особенности психиатрической оценки шизофрении): Сб. науч. тр. М., 1981. № 36. С. 12.

230

См.: Морозов Г. В., Боброва И. Н., Печерникова Т. П., Шостакович Б. В. Некоторые актуальные аспекты проблемы вменяемости // Теоретические и организационные вопросы судебной психиатрии. М., 1977. С. 3–8.

231

См.: Поляков Ю. Ф. Исследования нарушений психических (познавательных) процессов // Шизофрения: Клиника и патогенез. М.: Медицина, 1969. С. 205.

232

См.: Зейгарник Б. В. Патология мышления. М.: Изд-во МГУ, 1962. С. 106.

233

См.: Лебединский М. С., Мястиев В. Н. Введение в медицинскую психологию. Л.: Медицина, 1966. С. 147.

234

См.: Шипковенски Н. Основни проблеми на съдебната психиатрия. С., 1973.

235

См.: Щерба С. П. Расследование и судебное разбирательство по делам лиц, страдающих физическими и психическими недостатками. М.: Юрид. лит., 1975. С. 7–8.

236

См.: Глазырин Ф. В. Изучение личности обвиняемого и тактика следственных действий. Свердловск, 1973. С. 40.

237

Матусевич И. А. Изучение личности обвиняемого в процессе предварительного расследования преступлений. Минск, 1975. С. 5.

238

См.: Ведерников И. Т. Личность обвиняемого и подсудимого: (Понятие, предмет и методика изучения). Томск, 1978. С. 41–43.

239

См.: Там же. С. 57–59.

240

Курашвили Г. К. Изучение следователем личности обвиняемого. М.: Юрид. лит. 1982. С. 63.

241

См.: Полтков М. И. Осуществление защиты по делам лиц, страдающих физическими или психическими недостатками: Автореф. дис… канд. юрид. наук. М. ВЮЗИ, 1981. С. 13–14.

242

См.: Щерба С. П. Указ. соч. С. 33.

243

См.: подробнее: Антонян Ю. М., Бородин С. В. Преступность и психические аномалии. М.: Наука, 1987. С. 139–148.

244

См.: Уголовный закон: Опыт теоретического моделирования. М.: Наука, 1987. С. 78.

245

См.: Там же. С. 74.

246

См.: Коченов В.М. Введение в судебно-психологическую экспертизу. M.: Изд-во МГУ, 1980.

247

См.: Ситковская О. Д. О психологических критериях оценки физиологического аффекта // Вопросы борьбы с преступностью. М.: Юрид. лит., 1975. Вып. 23. С. 172–178.

248

См.: Фелинская Н. И., Станишевская Н. Н. Использование психологических знаний в уголовном процессе // Сов. юстиция. 1971. №7. С. 5–7; Фелинская Н. И., Печерникова Т. П. Компетенция комплексных судебно-психиатрических и судебно-психологических экспертиз // Соц. Законность. 1973. №12. С. 44; Печерникова Т. П., Гульдан В. В. Актуальные вопросы комплексной психолого-психиатрической экспертизы // Психол. журн. 1985. Т. 6, №1. С. 96–104; Кудрявцев И. А. Судебная психолого-психиатрическая экспертиза. M., 1988.

249

Kaflik J. Diagnoza Psychologiczna w procesie karnym. Doswiadczenia wtasne // Psychiat. Pol. 1977. T. 11. № 6. S. 669–676.

250

См.: Коченов M. M. Комплексная психолого-психиатрическая экспертиза: (К постановке проблемы) // Вопросы борьбы с преступностью. М.: Юрид. лит., 1978. Вып. 29. С. 114–126.

251

См.: Костицкий М. В. Судебно-психологическая экспертиза. Львов, 1987. С. 44.

252

См.: Зейгарник Б, В. Патопсихология. M.: Изд-во МГУ, 1986. С. 24–40.

253

См.: Кабанов М. M, Личко А. Е., Смирнов В. М. Методы психологической диагностики и коррекции в клинике. Л.: Медицина, 1983.

254

См.: Анастази А. Психологическое тестирование. М.: Педагогика, 1982. Т. 1, 2.

255

Hathawy S., McKinley J. Minnesota Multiphase Personality Inventory // Mannal for Administration and Scoring. 1967. № 4.

256

См.: Березин Ф. Б., Мирошников M. П., Рожанец Р. В. Методика многостороннего исследования личности. М.: Медицина, 1987.

257

См.: Беспалько И. Г., Гильяшева И. Н. О некоторых методических и диагностических возможностях применения MMPI // Журн. невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 1971. Т. 71, № 12. С. 1850.

258

См.: Личко A Е., Иванов Н. Я. Тест ПДО для подростков и основные контрольные величины // Патохарактерологический диагностический опросник для подростков и опыт его практического использования. Л., 1976. С. 30–43.

259

Frank L. К. Projective methodes for the study of personality // J. Psychol. 1939, № 8 P. 389–415.

260

Ropaport D. Diagnostik psychological testing. Chicago, 1945–1946.

261

Rorschach H. Psychodiagnostik. Bern, 1921.

262

См.: Антонян Ю. M… Гульдан В. В. Использование теста Роршаха в криминологическом исследовании // Личность преступника: Методы изучения и проблемы воздействия. М.: ВНИИ МВД СССР, 1988. С. 17–25.

263

Rorschach Н. Psychodiagnostik. Bern; Stuttgart: Verlag Hans Huber, 1962. S. 154–164; Bohm E. Lehrbuch der Rorschachpsychodiagnostik, Bern; Stuttgart: Verlag Hans Huber, 1967. S. 297–301; Piotrowski Z. The Rorschach Inkblot Mathod in Organic Disturbances of the Central System // Nervous and Mental Disease. 1937. Vol. 86. P. 525–537.

264

Morgan С, Murray Н. I metod for investigating fantasies: The thematic apperception test // Arch. Neurol. Psychiat. 1935. Vol. 34. P. 289–306.

265

Murray H. Thematic apperception test. Cambridge, 1943. 20 p.

266

См.: Антонян IO. M. Методика TAT в изучении личности преступника // Личность преступника: Методы изучения и проблемы воздействия. С. 4–16.

267

Lindrey Y. The Thematic Apperception Test: Interpretive assumptions and related empirical evidence // Psychol. Bull. 1952. № 49. P. 1–25.

268

Wechsler D. Manual for the Wechsler adult intelligence scale. N. Y., 1955.

269

См.: Фрейд 3. Психопатология обыденной жизни // Психология бессознательного. М.: Просвещение, 1989. С. 202–309.