Айви Фокс

Перевод тг-канала: stellarsbooks

Пара: Кольт Тернер & Эмма Харпер

С огромной любовью, Айви

Ночь Хэллоуина — месяц назад.

Я приближаюсь к торговому автомату в самом конце длинного коридора, а свет над головой то включается, то выключается, придавая узкому пространству зловещую атмосферу. Полагаю, любой пустой темный коридор в библиотеке, что стоит уже без малого сто лет, может показаться до жути пугающим, если дать волю воображению. С его скрипучими половицами и неестественным ветром, бьющимся о хрупкие окна с одинарными стеклами, заставляющем древние стены здания вибрировать, любой пытливый ум может быть склонен вызвать в воображении парочку призраков, чтобы объяснить столь жуткую обстановку — особенно в такую Хеллоуинскую ночь, как эта.

Однако, я не склонна к подобным опасениям и глупым сверхъестественным подозрениям. Мой логический ум цепляется за реальные, суровые факты, чтобы оправдать все в моей жизни, даже нечто столь обыденное, как вопрос о причине, по которой Публичная библиотека Шарлотта обладает всеми чертами из зловещих характеристик дома с привидениями.

Доски под моими каблуками в четыре дюйма скрипят под тяжестью шагов; старому деревянному полу отчаянно не хватает хоть какой-то заботы и ухода. К сожалению, использование общественных средств на поддержание старой библиотеки — это последнее, на что, по мнению городского совета, следует тратить деньги. Вой, доносящийся снаружи, — всего лишь ветер, возвещающий жителям города о приближении зимы; они были избалованы теплой погодой так долго, что уже позабыли, как вообще звучит ветер. Все это — совершенно логичное объяснение тому, почему эта уединенная часть библиотеки ощущается так, будто зловещая сила готова напасть на тебя в любой момент.

Но это не роман Стивена Кинга, а я не беспомощная героиня, стоящая на пороге неизвестной ужасной судьбы в канун Дня Всех Святых. Я просто девушка, которая настолько увлеклась своими исследованиями, что даже забыла поужинать, пока желудок не начал недовольно урчать. Отсюда и эта прогулка в уединенную часть библиотеки в поисках хоть какой-то пищи.

Я склоняю голову набок, изучая сегодняшнее меню, и ритмично постукиваю телефоном по бедру.

«Это чертовски депрессивно, Эмма», — корит меня мое подсознание, пока я пытаюсь выбрать между разными пустыми калориями, запечатанными в маленькие упаковки по ту сторону стекла.

Я отгоняю от себя эту самоуничижительную мысль, просовывая долларовую купюру в щель, но автомат тут же выплевывает ее обратно. Я разглаживаю купюру и пробую свою удачу второй, а затем и третий раз.

— Даже торговый автомат считает, что твой выбор ужина на сегодняшний вечер жалок, — бормочу я себе под нос после четвертой неудачной попытки.

К счастью, с пятого раза автомат проглатывает купюру. Я отступаю на шаг и снова высматриваю еду, и мой взгляд падает на ванильный кекс с розовой глазурью. Он, наверное, недельной давности, но нищим выбирать не приходится.

— А почему бы, черт возьми, и нет? — пожимаю я плечами и жму на комбинацию кнопок.

Я скрещиваю руки на груди в ожидании, когда торговый автомат выкашливает мне жалкое подобие праздничного торта. Когда же тот начинает заикаться, останавливая свои рычаги на полпути и намертво захватывая мое лакомство, я с досадой вздымаю руки к потолку.

— Да ты, должно быть, издеваешься надо мной?! — стону я.

Я несколько раз бью по стеклу, но он по-прежнему не поддается. Я начинаю пинать эту чертову штуковину, яростно сжимая в руке телефон так, что костяшки пальцев белеют, но кекс лишь глумится надо мной, оставаясь в автомате. Поверженная, я бьюсь лбом о стекло, и по какому-то чуду рычаги разжимаются, опуская упаковку в нижний лоток. Я наклоняюсь настолько, насколько позволяет моя серая юбка-карандаш, и забираю свой кекс. Я должна бы испытывать чувство триумфа от того, что наконец держу свой перекус в руках, но праздновать столь малую победу чертовски грустно.

Не будучи той, кто подолгу задерживается на самобичевании или вещах, которые от меня не зависят, я разворачиваюсь и направляюсь обратно ко входу в библиотеку, где меня ждет долгая ночь работы. Я уже на полпути к дверям, когда мобильный в моей руке начинает вибрировать, и на экране всплывает имя моего редактора.

— Хэй, Дженна. Дай мне секунду, — говорю я, не дав ей вставить и слова, чтобы выйти на улицу, где можно говорить свободно. — Хорошо, я слушаю.

— Эмма! — радостно приветствует она меня, и я с облегчением выдыхаю.

Я могу понять, как пройдет разговор с моим редактором, Дженной Миллер, уже по тому, как та произносит мое имя. Сегодняшний звонок явно не из тех, когда она донимает меня требованиями нового материала или напоминанием о дедлайнах. Она звучит слишком бодро, а это значит, что прочла мое последнее письмо и довольна моей работой.

— Я так понимаю, тебе понравились недавние главы, что я отправила.

— Не просто понравились, я в них ВЛЮБИЛАСЬ!

Я вытираю вспотевшую ладонь о бедро, осознавая, как же сильно боялась этого звонка.

— Это все еще сыро, но пока мне очень нравится то, что тебе удалось раскопать, — добавляет она, и вмиг мои плечи, только что испытывавшие облегчение, поникают.

Сыро.

Другими словами, она все еще хочет, чтобы я многое либо изменила, либо расширила, либо вовсе стерла. «Сыро» — на языке Дженны значит «ты на правильном пути, но что еще ты можешь мне дать?».

Вздох.

Учитывая, как переживала из-за ее реакции на мои последние главы, я приму это как победу. С «сырым» я справлюсь. Я начинаю волноваться, когда она использует такие слова, как «неприемлемо» или «не соответствует стандартам издательства Айвори». Дженна столько раз заступалась за меня перед издательством, что я и счесть не могу. Она даже дошла до того, что выбила мне дополнительное время на книгу, идею которой я предложила ее начальству почти четыре года назад, в этот самый день, поэтому я терпеть не могу чувство, что подвела ее.

Четыре года. Неужели прошло так много времени?

Кажется, будто я только вчера решила закончить то, что начал он.

— Мне кажется, все наконец складывается как надо. Не удивлюсь, если в это же время в следующем году твое имя будет в списке бестселлеров New York Times, — продолжает она весело.

— Мне нравится твой оптимизм, — бормочу я, будучи менее уверенной.

— Эмма, мы с тобой обе знаем, что я не оптимистка. Я из Нью-Йорка. В этом городе нет места пустым мечтаниям. Если я говорю, что ты определенно на верном пути, это не лесть — это мое честное мнение.

— Разве в обязанности редактора не входит подбадривать писателя?

— Нет. Это работа литературного агента. Не моя. — Она смеется. — Моя работа — сделать так, чтобы все прочли труд, над которым ты корпела последние четыре года. И поверь, они прочтут. Возможно, я даже смогу выбить контракт на экранизацию. Я знаю множество студий на Западе, которые жаждут подобного материала.

— Это не любовный роман, Дженна.

— Нет, но из этого выйдет чертовски хороший документальный фильм. Ты заговоришь по-другому, когда эта книга принесет тебе деньги от Netflix, — напевает она.

— Для меня это никогда не было вопросом денег. Ты же знаешь, — парирую я мрачно, ни капли не воодушевленная обещаемой славой.

— Да, знаю, — отвечает она, и в ее голосе становится меньше веселья. — Он бы очень гордился тобой, Эмма. Ты же это знаешь, не так ли?

Я прикусываю нижнюю губу и смотрю на затянутое облаками небо Северной Каролины, скрывающее полную луну.

— Нева-а-а-жно, — тянет Дженна, чувствуя, что нужно сменить тему. — Я не поэтому позвонила тебе. Не думай, что я забыла, какой сегодня день.

Я опускаю взгляд на закуску в руке и вздыхаю.

— Спасибо, — говорю я, пока она не успела раздуть шумиху из-за моего дня рождения.

— Итак, что ты планируешь? Хороший ужин с друзьями? Заглянешь в пару баров и клубов? Я бы с ума сошла, если бы мой День Рождения пришелся на Хеллоуин. Я бы всегда устраивала тематические вечеринки.

— Хм, — неопределенно бормочу я в ответ на ее идеи о том, как следует отметить мой двадцать девятый день рождения.

Нет смысла говорить моему редактору, что с тех пор, как я переехала в Северную Каролину, она мой самый близкий друг. Озвучить это — еще трагичнее, чем тот кекс, что я держу в руке.

— Эмма…

— Да?

— Где ты сейчас?

Я могла бы солгать. Могла бы. Но к чему?

— В библиотеке.

— Боже правый, Эмма! Это же твой День Рождения, детка — последний перед тридцатилетием. Сходи куда-нибудь и развлекись. Работа никуда не убежит до утра.

Работа всегда ждет меня с утра. Она мой постоянный спутник дольше, чем мне хотелось бы признать. Даже если бы я и захотела забросить работу и просто повеселиться один вечер, как того так жаждет Дженна, куда бы, черт возьми, я вообще пошла?

— Даже твой дедушка понял бы, если бы ты взяла выходной в свой День Рождения.

— Это грязный прием, Дженна, — упрекаю я ее без особой злобы. — И поверь, мой дедушка бы не понял. Он был таким же трудоголиком, как я.

Я имею ввиду, от кого, по ее мнению, мне это передалось?

— Знаешь, как говорят — сплошная работа и отставки развлечений делают Эмму чертовски скучной. Я имею ввиду, когда ты в последний раз просто выпускала пар? Или, что еще лучше, когда у тебя в последний раз был хороший оргазм?

— Как раз сегодня утром, — уверенно заявляю я, надеясь, что этого хватит, чтобы унять ее беспокойство, но по ее преувеличенному выдоху очевидно, что не сработало.

— Если ты получила свой «О» от чего-то на батарейках, это не считается. Серьезно, Эмма. Тебе тоже нужна передышка. Знаю, эта работа важна для тебя, и как твой редактор я превозношу твою трудолюбие, но как твой друг я считаю, что тебе правда нужно чаще выходить в люди. Развлечься. Встретить в баре милого незнакомца и просто развлечься с ним. Ты удивишься, как хорошая разрядка может сказаться на твоей энергии. И готова поспорить, что сейчас ты работаешь на последнем издыхании.

— Ты для этого позвонила? Беспокоишься о моей личной жизни?

— Нет, конечно нет. Я просто забочусь о тебе и хочу видеть тебя счастливой.

— Я буду счастлива, когда уложусь в дедлайн.

— И это тоже. — Она смеется. — Я вот что скажу — последние главы, что ты прислала, меня просто потрясли. Появилась какая-то новая информация о «Обществе»? Я имею в виду, ты переехала в Эшвилл, потому что уверяла нас, что это место их происхождения, но до сих пор у тебя нет ни одного источника, который мог бы подтвердить твои выводы.

— Я очень стараюсь. Это не из-за недостатка попыток. Клянусь, — я выдыхаю с раздражением. — В этом городе они словно призраки.

— Хм. Возможно ли тогда, что его не существует? Что это тайное общество — не более чем городская легенда? — спрашивает она с мрачной озабоченностью.

Я слышу по ее тону, как те самые деньги от Netflix, о которых она говорила минуту назад, медленно ускользают в ее сознании, и она этому совсем не рада.

— О, оно существует, Дженна, — невозмутимо заявляю я. — Я знаю, что существует. Мой дедушка потратил большую часть жизни, пытаясь это доказать. Теперь мне предстоит продолжить с того места, где он остановился, и я не сдамся, пока не подтвержу его существование.

— Тише, тигрица. — Она хихикает, но я не пропускаю предшествующий этому вздох облегчения. — Если кто и может доказать существование Общества, так это ты. Я в этом не сомневаюсь. Но все же, было бы неплохо иметь живой источник, подтверждающий твои находки. Как насчет основателей города, которых ты упоминала в своих записях, Ричфилдов? Тебе удалось поговорить с кем-то из них?

— К сожалению, нет. Коллин Ричфилд не отвечает на мои звонки. Поверь, я пыталась.

— Ты могла бы просто запросить встречу с Фондом Ричфилд. Уверена, она не отказала бы тебе под предлогом написания хвалебной статьи о благотворительной организации ее семьи.

— Я уже пробовала. Мне удалось взять интервью только у их представителя по связям с общественностью. Это был полный провал и пустая трата времени. — Я фыркаю, с досадой пиная воздух у своих ног.

— Хм. А как насчет одного из ее детей? Разве ты не говорила, что ее сын учился на одном из твоих курсов?

— Кольт Тернер. Да, это так, но я сомневаюсь, что он имеет какое-либо отношение к Обществу. Он слишком замкнут и эгоцентричен, чтобы быть вовлеченным в такую организацию.

К тому же, у этого парня в голове только собственные интересы. И под «интересами» я подразумеваю переспать с каждой женщиной в радиусе пятидесяти миль. Его ненасытность даже стала сочной темой для сплетен в преподавательской. Я очень сомневаюсь, что такой эгоист, как Кольт, является вдохновителем такого секретного клуба, как Общество.

— Не сомневаюсь, — мурлычет Дженна, словно читая мои мысли. — Звание короля мира на любого мужчину так подействует. Поверь мне. Я встречала тех, кто мнил себя богом, но у них не было банковского счета Кольта, чтобы подкрепить свои притязания.

Или его дьявольски красивой внешности, но эту деталь я оставляю при себе.

— А что насчет его кузена? — продолжает Дженна. — Разве ты не говорила, что он золотой мальчик этого городка или что-то вроде? Погоди, дай мне секунду, — бормочет она себе под нос, перебирая какие-то бумаги. — А, вот оно. Линкольн Ричфилд-Гамильтон. Ты пыталась поговорить с ним о его возможной причастности? Он похож на того, кого Общество бы завербовало.

Она права. Так и есть.

В отличие от своего кузена, Линкольн Гамильтон был бы идеальным кандидатом для Общества.

Он соответствует всем критериям.

— Он действительно в моем списке потенциальных источников. Но, к сожалению, он не учится ни на одном из моих курсов, так что у меня еще не было возможности встретиться с ним лично. И никто в Эшвилле не приглашает меня на те вечеринки Нортсайда, которые он посещает, чтобы я могла с ним сблизиться. Я могла бы, стиснув зубы, постучаться в его дверь и попросить интервью, но это было бы неловко, учитывая, какой у него выдался год.

— А, точно. Ограбление, в котором убили его родителей. Да, полагаю, с ним придется обращаться крайне деликатно. Но не волнуйся, Эмма. Ты что-нибудь придумаешь. Ты всегда это делаешь. — Пытается успокоить Дженна, слыша раздражение в моем голосе. — Но сегодня ты все равно ничего не сможешь с этим поделать. Мой тебе совет — выбирайся из этой душной библиотеки и развлекись. Сходи в бар, выпей чего-нибудь и найди самого симпатичного парня, чтобы пригласить его к себе домой.

— Конечно, — лгу я, закатывая глаза от ее предложения.

— Хорошо. Надеюсь, к следующему моему звонку ты переспишь с обворожительно горячим южным незнакомцем, — подначивает она с прямотой истинной жительницы Нью-Йорка. — И я не отстану от тебя, пока ты этого не сделаешь.

Бесполезно напоминать Дженне, что в Шарлотте нет тех преимуществ, к которым она привыкла в большом городе. Я никак не могу подцепить совершенно незнакомого парня на одну ночь с уверенностью, что больше никогда его не увижу. Этот городок слишком мал для такого. Рано или поздно наши пути пересекутся, как бы я ни старалась этого избежать. А лично мне не нужны такие проблемы в жизни. Мне и без того их хватает.

Мы прощаемся, прежде чем я кладу трубку и возвращаюсь к своему столу, заваленному неоконченной работой. Я приехала в Северную Каролину в поисках ответов, и именно на этом мне нужно сосредоточиться. Эта работа слишком важна, чтобы отвлекаться на личную жизнь — или ее отсутствие.

Как говаривал мой дедушка, ты либо плывешь по течению, либо ломаешь рамки привычного. И никто, достигший величия, не делал этого, тусуясь в клубах каждую ночь. Он провел большую часть жизни в погоне за Обществом, и даже в свои последние дни одержимо пытался разгадать их загадку, пока рак не забрал его. После всего, что он для меня сделал, меньшее, что я могу, — это завершить дело всей его жизни.

Я смотрю на кекс на столе, постукивая кончиком карандаша по блокноту.

Двадцать девять.

Куда утекло время?

Большинство женщин моего возраста либо выходят замуж, либо заняты рождением детей, а я все еще стараюсь плыть против безжалостного течения, пытаясь оставить свой след в мире. Дедушка с ранних лет позаботился о том, чтобы привить мне такую независимость. Он был убежден, что друзья и возлюбленные непостоянны как ветер, но твои достижения — осязаемое доказательство настойчивости. Я работала не покладая рук, чтобы оказаться там, где я есть сейчас, хотя большинство сочтет, что я даже не достигла своего пика.

Признаю, я чувствую себя истощенной. В этом Дженна права.

Одна лишь работа без развлечений действительно делает жизнь скучной.

Но чего она не понимает, так это мотивации, стоящей за каждым моим решением. Мой дедушка, будь он сейчас со мной, понял бы мои жертвы. Он знал, что для достижения величия приходится отказываться от части счастья.

Бывает ли мне одиноко?

Да. Да, бывает.

Я бы не против разделить свою жизнь с кем-то, кто понимает меня как личность. Но для этого мне пришлось бы открыться возможности встретить кого-то, а я слишком занята, чтобы даже пытаться впустить кого-то нового в свою жизнь. Это последний год моего контракта на преподавание в Ричфилде, и я не уверена, оставят ли меня в колледже на следующий год. Так что, как я вижу, время истекает. Я не хочу возвращаться домой с пустыми руками. Я не могу. Мне просто нужно раскрыть тайну Общества, и тогда я смогу вернуться и начать жить своей жизнью.

По крайней мере, я на это надеюсь.

Я смотрю на издевательский кекс и вздыхаю.

Может, мне стоит последовать совету Дженны и сходить в бар или клуб, и кого-нибудь подцепить, просто чтобы проветрить голову. Правда, я не могу использовать Tinder. Я пробовала это приложение, когда только приехала, и получила сообщения от своих студентов, которые думали, что могут воплотить свои фантазии о сексе с профессором. Это не то, чем я хотела бы прославиться в кампусе. Я слишком много работала, чтобы запятнать свою репутацию таким образом, и никакая одинокая ночь в потребности теплого тела рядом не станет достаточным стимулом, чтобы разрушить все, что я построила.

У каждого своя жизнь, я полагаю. Будь то осознанный выбор или же результат наших неверных решений. Я смирилась со своей. Жить жизнь одной лучше, чем иметь компанию того, кто ее не заслуживает, — еще одна крупица мудрости, подаренная мне дедушкой. Но, кроме меня, он и сам большую часть жизни прожил в одиночестве, так что я не уверена, что именно у него мне стоит учиться. Но в те времена мы были друг у другом, и этого было достаточно.

Я ужасно по нему скучаю. Особенно сегодня.

Теперь у меня остались лишь воспоминания и надгробие, у которого можно просить совета.

— С Днем Рождения, Эмма, — бормочу я, разламывая кекс пополам, даже не смущаясь отсутствию свечки, чтобы задуть.

Я уже собираюсь откусить кусочек, когда куча входящих сообщений на телефоне привлекает мое внимание.

Дженна: Выбирайся из библиотеки, Эмма!

Дженна: Одна ночь веселья — это еще не конец света.

Дженна: Твоя киска скажет тебе за это спасибо.

Дженна: Слушай свою киску!

Мой нос брезгливо дергается, когда я смотрю на жирные буквы на экране, а затем и на многочисленные эмодзи баклажанов, что она прислала следом.

Возможно, Дженна права. Возможно, один вечер наедине с собой пойдет мне на пользу. Сегодня Хеллоуин, так что, уверена, в городе полно приезжих парней. А если и нет, то несколько часов танцев уж точно поднимут мне настроение. Работа никуда не денется до утра.

Какой вред может принести один выходной?

Есть только один способ выяснить это.

Ночь Хеллоуина — месяц назад

— Налей, — приказываю я, продвигая свой стакан к центру стойки для повторной порции.

Барменша с глазами, полными мечтательных искорок, движется ко мне плавно покачивая бедрами и лукаво улыбаясь, с бутылкой виски в руке. Она наклоняется над стойкой достаточно низко, чтобы продемонстрировать отчетливый вид на своего декольте, пока наливает напиток.

Пятый размер.

Неплохо. Совсем неплохо.

Жаль, что ненастоящая. К сожалению, это не совсем то, что мне сейчас нужно. С меня на всю жизнь хватит всякого фальшивого дерьма, я отчаянно нуждаюсь в гребаной передышке от привычного. Сегодня мне нужно что-то настоящее — что бы, черт возьми, это ни значило.

Прости, милая.

Бесполезно совать эти великолепные сиськи мне в лицо, но я ценю твои старания.

Как только она заканчивает наполнять мой стакан, я игриво подмигиваю ей за ее труд. Она делает то, что делают все девушки, когда чего-то хотят, — соблазнительно хлопает ресницами, думая, что это вызовет у меня интерес. Не вызывает. Однако, когда она поворачивается в своем костюме пиратки и ее попка в форме сердечка удаляется от меня, я на мгновение пересматриваю свое решение и записываю ее как план Б на сегодняшний вечер.

Я разворачиваюсь на барном стуле и откидываюсь на стойку, обводя взглядом ночной клуб в поисках кого-нибудь, кто достоин согреть мою постель этой ночью. Ничто не избавит меня от того скверного настроения, в котором я оказался, лучше, чем возможность затеряться между женских бедер.

Мой взгляд падает на двойника Мэрилин Монро в другом конце зала, с пухлыми алыми губами, обхватившими соломинку, давая мне небольшое представление о том, на что способен ее ротик. Ее взгляд кричит: «Иди сюда и трахни меня уже», и, хотя предложение заманчиво, я по возможности предпочел бы избегать блондинок. Вообще-то, если бы я мог разом избавиться ото всех золотоволосых женщин в моей жизни, это сделало бы меня самым счастливым ублюдком на свете. Все они по-своему мне невыносимо надоели — начиная с моей упрямой лучшей подруги и моих до безумия идеальных сестер-дебутанток, заканчивая, конечно же, проклятием моего существования — самой Снежной Королевой — моей матерью.

Да, сегодня мне нужен отдых от блондинок в целом, так что мисс Мэрилин не подходит.

Мой взгляд продолжает блуждать по переполненному ночному клубу, пока не останавливается на рыжеволосой девушке в сверкающем красном костюме Джессики Рэббит, которая напоминает мне сногсшибательную хозяйку заведения «Латунная Гильдия» — место, где Истон в последнее время проводит большую часть времени, исполняя поручения Общества. Оглядываясь назад, я мог бы отправиться туда сегодня в поисках женского общества, ведь там есть на что посмотреть. Однако, поскольку я знаю, что мой отец имеет привычку часто посещать этот тайный клуб, «Латунная Гильдия» потеряла для меня всю свою привлекательность.

Кроме того, я никогда в жизни не платил за киску. Черта с два начну сейчас.

Приехать в Шарлотт в поисках того, с кем можно было бы трахнуться, — это, безусловно, новая низшая точка для меня, но мне позарез нужно было сменить обстановку. Эшвилл лишь напоминает мне о том дерьме, в котором оказались я и мои друзья. Рано или поздно Истон закончит со своим заданием, а это значит, что Общество обратит свой взор либо на Линка, либо на меня. К несчастью, моя интуиция подсказывает, что эти ублюдки придут за вашим покорным слугой раньше, чем мне хотелось бы, так что хочу развлечься в последние дни оставшейся свободы, которые у меня еще есть, прежде чем стану послушной сучкой Общества.

Я прочесываю помещение в охоте за кем-нибудь, кто привлечет мое внимание, но минуты идут, а я так и остаюсь ни с чем. Хотя танцпол, судя по всему, полон прекрасных женщин, я не могу как следует разглядеть их с того места, где сижу. Я мог бы просто поднять свою задницу со стула, чтобы посмотреть поближе, но это потребует слишком больших усилий. Я предпочту, чтобы партнерши сами подошли ко мне, чем приложу лишние усилия, чтобы подойти к ним. Последние двадцать два года эта схема работала, так зачем же менять формулу успеха?

Раздраженный тем, что, вероятно, проделал двухчасовую поездку зря, я разворачиваюсь на своем месте и делаю большой глоток своего напитка. Музыка в клубе начинает действовать на нервы, разрывая барабанные перепонки своим повторяющимся высоким ритмом.

Что еще хуже — мне начинает становиться скучно. Такое случается часто.

Когда ты прожил всю жизнь, получая все, что только хочешь, становится до чертиков утомительно придумывать новые способы хоть чем-то заинтересоваться. И если уж быть совершенно откровенным с самим собой, то появление Общества в моей жизни стало большим облегчением после бесконечных скучных дней в статусе наследника Ричфилдов.

Конечно, это не отменяет того факта, что я по-прежнему хочу, чтобы эти ублюдки были уничтожены и получили по заслугам. Мне не по себе от мысли, что кто-то знает, что произошло той ночью с тетей Сьеррой и моим гребаным дядей-ублюдком. Я всегда жажду новых острых ощущений, но перспектива быть шантажируемым угрозой провести остаток жизни в тюрьме меня не возбуждает. Вообще-то, это напрочь убивает мое либидо. А никто не любит вялый член.

Я снова бросаю взгляд на барменшу, которая покачивает бедрами туда-сюда, чтобы привлечь мое внимание, занимаясь своими делами. Если ничего получше не подвернется, сойдет и она. Как правило, я стараюсь не связываться с барменшами или персоналом любого рода. На ум приходит фраза «не гадь там, где ешь». Это создает плохую репутацию, когда я говорю им, что не ищу ничего серьезного и что быстрый перепихон — это все, на что у меня есть время. Конечно, под мое определение «быстро» может попадать киска, находящаяся на моем лице три дня подряд, но это очень далеко от начала многообещающих отношений. Нет ничего хуже, когда потом кто-то жалуется прессе, что им не удалось вцепиться в тебя когтями. Большинство женщин ценят мой уровень честности. И тех, кто ценит, я щедро вознаграждаю за понимание таким количеством оргазмов, сколько их гибкие тела способны выдержать. Но всегда находятся несколько человек, которые закатываются истерику. Те, что проводят дни, мечтая заполучить наследника Ричфилдов, чтобы он унес их в закат и окунул в пучину роскоши, словно они какая-то Золушка или вроде того, а я, блядь, Прекрасный Принц.

Но я не Прекрасный Принц.

Прекрасный Принц — это гребаная киска.

Золотоискательницы, которые полагают, что могут обманом затащить меня в свою постель, не заслуживают даже того, чтобы я трахнул их пальцами, не говоря уже о моем члене. Они быстро осознают это факт и начинают поносить меня во всех существующих социальных платформах, лишь бы получить от меня хоть какую-то реакцию — или, что хуже, — от моей семьи. Не то чтобы мне не было плевать, кто и что обо мне думает. Меня вполне устраивает роль холодного мудака, коим я и являюсь. Это помогло мне выжить под тем грузом, что несет с собой моя фамилия. Но если хочу избежать мигрени от ворчания матери, что снова сунул свой член не в ту дырку, то должен принимать меры предосторожности. Следовательно, я встречаюсь только с теми женщинами, которые не поднимут лишнего шума, когда я объявлю им о нашем расставании. Мои превентивные меры до сих пор хорошо мне служили, оставляя довольных женщин тут и там, готовых похвастаться, что краткий роман со мной лучше, чем всю жизнь трахаться с кем-то еще.

Возможно, это и делает меня холодным.

Или эгоцентрично бесчувственным.

Я предпочитаю термин «выживает сильнейший».

И только мое мнение имеет значение. Так что вот так.

Я с хрустом разминаю шею, снимая напряжение в плечах. Одним быстрым движением я опустошаю стакан, готовый к следующей порции. Если сегодняшняя вылазка в Шарлотт окажется безрезультатной, то по крайней мере опьянение смягчит разочарование от возвращения в гостиничный номер без спутницы. Я предпочитаю пустую кровать тому, чтобы спать с кем-то, кто не стоит моего времени. Именно эта мысль проносится в моей голове, когда я слышу низкий хриплый голос, от которого мой член моментально дергается в знак узнавания, вселяя надежду, что сегодняшняя вылазка все таки не закончится полным провалом.

— Воды, пожалуйста.

Ну, приветик.

Симпатичная брюнетка-барменша проходит мимо с бутылкой воды, и я внимательно слежу за каждым ее шагом, чтобы увидеть, куда именно она направляется. Мой пристальный взгляд больше не прикован к ее многообещающему покачиванию бедрами, а полон любопытства — узнать, принадлежит ли этот глубокий нью-йоркский акцент той самой невозмутимой женщине, которую я представлял под собой больше раз, чем могу счесть.

— Спасибо, — говорит профессор Харпер, протягивая девушке десятидолларовую купюру, прежде чем открутить крышку и сделать долгий глоток прохладной жидкости.

Я возвожу взгляд к небесам и благодарю большого парня наверху за посланное мне лакомство. Я осторожно откидываюсь на своем месте, чтобы мои глаза могли в полной мере оценить наряд профессора. Сегодня она решила променять свой обычный образ сексуальной библиотекарши на наряд горячей госпожи. Дыхание перехватывает, когда я впиваюсь взглядом в короткое черное кожаное мини-платье, которое доходит до середины ее бедер и облегает все ее изгибы, словно вторая кожа. Две тонкие бретельки, которые якобы удерживают платье, только для виду, тогда как на самом деле именно грудь третьего размера удерживают провокационную ткань на месте. Ее длинные ноги и рельефная попка выглядит чертовски потрясающе в этом обтягивающем платье, но именно ее смертоносные шпильки с шипами по-настоящему заводят меня.

Дзинь! Дзинь! Дзинь!

Кажется, мы нашли победительницу.

Я поднимаюсь с барного стула и преодолеваю небольшое расстояние, отделяющее меня от адски сексуальной профессорши. Ее виски покрыты легкой испариной, свидетельствующей о недавнем энергичном танце, и я не могу не задаться вопросом, так ли она будет выглядеть после долгой и жаркой ночи. Она все еще пьет свою воду, устремив взгляд на танцпол, и совершенно не замечает моего приближения. Когда я подхожу достаточно близко, чтобы встать позади нее, у меня текут слюнки от чувственного аромата жасмина в сочетании с теплой амброй, подернутым лишь легкой ноткой сладкой ванили. Эмма Харпер не только выглядит достаточно аппетитно, чтобы захотеть ее съесть, но и пахнет чертовски восхитительно.

— Профессор, какая неожиданная встреча, — шепчу я ей на ухо.

Любая другая женщина вздрогнула бы заметив незнакомца, склонившегося к ней так близко. Однако милашку профессора, похоже, это нисколько не беспокоит. Вероятно, это потому, что половина мужчин в этом заведении так или иначе уже к ней подкатывали, и я просто очередная назойливая муха, которая отвлекает ее от танцпола.

Она делает шаг назад и слегка задирает голову, чтобы взглянуть в лицо нового надоедливого насекомого. Когда ее невозмутимый бронзовый взгляд наконец, встречается с моей волчьей ухмылкой, она сдержанно кивает мне в знак приветствия, прежде чем снова вернуться к созерцанию танцующих.

— Мистер Тернер, — отзывается она пренебрежительно.

Мой член моментально начинает пульсирует от ее безразличия. Любой другой преподаватель, встретивший ночью своего студента, неуклюже придумал бы миллион оправданий, почему он здесь оказался. Однако моя преподавательница по этике относится к другой категории академических педагогов. Ей плевать на мнение студентов, когда дело касается лично ее, и она не стесняется дать им это понять. Она полностью признает свою стервозность, из-за чего большинство студентов не понимают, то ли они хотят ее убить, то ли трахнуть, то ли стать на нее похожими. Что до меня, я всегда колебался между первыми двумя вариантами, поскольку в последнем уже преуспел.

— Не думал, что вы любительница Хэллоуина, — продолжаю я, восхищенный перспективой позаигрывать с чопорной профессоршей.

— Я и не любительница.

— Неужели? Я не видел вас здесь раньше. Так что, либо вам сегодня нужно было выпустить пар, либо вы что-то празднуете.

— Очень проницательное наблюдение. Жаль, что вы не используете такое же аналитическое мышление в моей аудитории.

— Это не ответ, профессор. Так что же? Вы почувствовали внезапную потребность дать себе волю, или решили что-то отпраздновать?

— Скорее второе, — сурово отвечает она, ни разу не взглянув на меня.

Хотя больше всего на свете я хотел бы снова рассмотреть поближе ее потрясающие глаза цвета виски, прямо сейчас я не против того, что она делает все возможное, чтобы игнорировать меня. На самом деле, мне это даже нравится. Так я могу полюбоваться всеми ее сочными изгибами вблизи, без риска, что она снесет мне за это голову.

— И что же вы празднуете? — я наклоняюсь ближе к ее уху и спрашиваю, насытившись видом.

Она косится и поворачивается ко мне, чтобы встретиться с моим взглядом напрямую, не впечатленная моим любопытством.

— Не то чтобы это было ваше дело, но так уж вышло, что сегодня мой день рождения.

— И вы решили отпраздновать его, выпив воды? — цыкаю я языком.

Она смотрит на бутылку в своей руке и хмурится, ее ухоженные брови сходятся на переносице.

— Замечание принято. Полагаю, вода не кричит о празднике, не так ли?

— Нет, черт возьми. Она вопит о старой деве, а вы совсем не такая.

Я забираю бутылку из ее руки и ставлю ее обратно на стойку, щелкая пальцами перед симпатичной барменшей, которая тут же живо подбегает.

— Принеси мне ваш лучший «Периньон».

— В этом нет необходимости, — вставляет Эмма, отрицательно качая головой.

— А я считаю, что есть. Все-таки, вы празднуете свое… сколько вам исполняется?

— Хорошая попытка, мистер Тернер, но я не собираюсь сообщать вам свой возраст, — парирует она, скрещивая руки под своей пышной грудью, отчего соблазнительные округлости ее кремовой кожи становятся еще заметнее.

К концу вечера они будут помечены либо моими зубами, либо моей спермой.

Я еще не решил, чем именно.

— Ладно, справедливо. Но сколько бы вам ни было, такой возраст бывает лишь раз в жизни. Так что стоит насладиться этим сполна.

Она поджимает губы, но все же позволяет мне угостить ее бутылкой шампанского.

— Может, присядем?

— Здесь яблоку негде упасть. Сомневаюсь, что найдется свободное место.

Уголки моих губ вновь трогает хищная ухмылка, потому что это был не тот прямой отказ, которого я от нее ожидал.

— Следуйте за мной, — отвечаю я, вместо этого одаривая ее своей самой обольстительной улыбкой, от которой мокнут трусики.

Я наблюдаю, как она колеблется долю секунды, но в конечном итоге уступает своему любопытству.

— Отправь шампанское в VIP-зону, дорогая, — подмигиваю я барменше.

Ее взгляд мечется между мной и горячей преподавательницей, и похотливый блеск в ее глазах мгновенно гаснет, сменившись осознанием, что ее заменили в качестве главного развлечения на этот вечер.

«Да, детка, сегодня тебе не повезло. Как-нибудь в другой раз», — говорит ей моя улыбка.

Я поднимаюсь по лестнице в VIP-зону, и вышибала, завидев мое приближение, быстро дергает за бархатный канат. Мы попадаем в уединенную зону, и я замечаю, что здесь стало оживленнее, чем час назад, когда я сюда заходил. К счастью, мой угловой столик достаточно изолирован, чтобы гарантировать некоторую приватность, и к тому же с него открывается идеальный вид на танцпол внизу — думаю, уважаемая профессор это оценит. Я устраиваюсь на белом кожаном диване, в то время как Эмма садится напротив, давая четко понять, что мы не вместе.

Во всяком случае, пока.

Всему свое время, профессор.

— Я выпью с вами один бокал, а потом вернусь вниз, — твердо заявляет она, стараясь, чтобы у меня не возникло никаких лишних идей.

Но уже поздно.

Она только что сделала этот вечер по-настоящему интересным, и черта с два я удовлетворюсь теми пятью минутами, что уйдут у нее на бокал шампанского. Тем не менее, я не говорю ничего наперекор и просто откидываюсь на спинку, раскинув руки по обеим сторонам дивана, чтобы она могла как следует полюбоваться моей персоной. Справедливо, ведь я сам не свожу с нее глаз с той самой минуты, как ее увидел.

К сожалению, Эмма не клюет на приманку, предпочитая устремить взгляд на танцпол, вместо того чтобы разглядывать мое мощное телосложение. Она возвращает свое внимание к столу лишь тогда, когда приносят шампанское. Пока официантка разливает напиток, я пользуюсь моментом и незаметно пересаживаюсь к ней. Я нарочно протягиваю руку за ее спину, с удовольствием замечая, как ее обнаженные плечи покрываются мурашками. Она может сколько угодно притворяться, что моя близость никак на нее не действует, но ее тело говорит об обратном.

— Думаю, время тоста, — предлагаю я с озорной усмешкой.

— С Днем Рождения меня, — бормочет она себе под нос и осушает свой бокал залпом, прежде чем я успеваю сделать хотя бы глоток из своего. — Спасибо за шампанское, мистер Тернер. Желаю вам приятно закончить этот вечер, — добавляет она и быстро поднимается с места.

— Значит вот как, да? Пользуетесь гостеприимством мужчины и даже не удостаиваете его легкой беседой в утешение.

Она тяжело вздыхает, упирая руки в бока.

— О чем мы, собственно, могли бы с вами поговорить, мистер Тернер?

— Ну, для начала, ты могла бы начать называть меня Кольт, а не «мистер Тернер». Каждый раз, когда ты так говоришь, мне кажется, будто за спиной стоит мой отец. А я, знаешь ли, терпеть не могу этого старого хрена. Так что ради приятного времяпрепровождения давай отбросим формальности и просто будем обращаться к друг другу по имени. Уверен, одна ночь тебе не навредит, не так ли?

— Хорошо. Будь по-твоему, Кольт.

— Видишь, это было не так уж и сложно, правда, Эмма?

Она закусывает внутреннюю сторону щеки, но не отчитывает меня за то, что я обратился к ней по имени. Все еще сомневаясь в моих намерениях, она снова садится на диван рядом со мной, но старается держать значительную дистанцию.

— Так скажи мне, Эмма, почему ты празднуешь свой день рождения в полном одиночестве?

— А кто сказал, что я одна? — парирует она, доставая бутылку из ведерка со льдом, чтобы наполнить свой бокал.

Я насмешливо приподнимаю бровь, давая понять, что не верю ее намекам на то, что она здесь с кем-то. Любой мужчина, которому посчастливилось уговорить эту женщину пойти с ним потанцевать, не отходил бы от нее ни на шаг всю ночь. А если бы это был девичник, то ее подруги уже примчались бы, как только увидели, что она поднялась в VIP-зону. Как и я, Эмма пришла в этот клуб одна, и, судя по этому сексуальному платью, что на ней надето, я сомневаюсь, что планировала покинуть его так же одна.

— Это был импульсивный порыв в последнюю минуту, — наконец объясняет она.

— Неужели? Ты никогда не производила впечатление импульсивного человека.

— Мистер Тер… то есть, Кольт, не уверена, что ты можешь что-то обо мне знать, чтобы делать такие выводы.

— Верно. Давай это исправим и узнаем друг друга получше, чтобы я мог делать выводы, основанные на фактах. Скажи, какие еще импульсивные порывы были у тебя сегодня вечером?

Ее проницательные янтарные глаза впиваются в мои, и от одного этого взгляда мой член беспокойно наливается кровью, упираясь в ткань слаксов.

— Ты правда считаешь, что это тот вопрос, который уместно задавать своему преподавателю по этике?

— А почему нет? Ты уже поставила мне неуд за последний экзамен, так что не думаю, что моя оценка может стать еще хуже, если я буду говорить то, что думаю.

— Не понимаю, в чем моя вина, что твоя оценка оказалась посредственной, — язвительно парирует она, проводя кончиком пальца по ободку своего бокала.

— Ты удивишься, узнав, насколько это твоя вина.

На этот раз я даже не пытаюсь скрыть, как мой взгляд скользит вверх и вниз по ее длинным ногам. Я облизываю губы, вспоминая, как представлял их сомкнувшимися вокруг моей головы, в то время как пытался сдать этот чертов экзамен. Никакие знания в мире не помоги бы мне сдать тот тест, если бы она находилась в комнате.

— Глупые мальчишки отвлекаются на самые нелепые вещи, — восклицает она, не смущенная моим блуждающим взором.

— Могу заверить, мой нынешний стояк совсем не нелепый.

— Повторюсь, это не то, что следует говорить своему преподавателю, — безразличным тоном парирует она, моя реплика ее совершенно не смущает.

— Мне плевать на приличия, если ты на это намекаешь. И что-то мне подсказывает, что тебе на них тоже наплевать.

Легкая ухмылка, тронувшая уголок ее губ, говорит мне, что я прав.

— Верно. Я всегда считала правила приличия оковами, созданными слабыми мужчинами, чтобы сдерживать свободомыслящих женщин. Лично я никогда не любила, когда мне затыкают рот. По крайней мере, когда речь и дет о том, чтобы высказать свое мнение.

Черт.

Должно быть, она намеренно ввернула эту фразу, потому что теперь я вижу лишь Эмму Харпер, стоящую на коленях, со слезами, струящимися по ее розовым щекам, давящуюся моим членом. Я ерзаю на свое месте, пытаясь взять себя в руки, но блеск в ее глазах говорит мне о том, что она добилась именно того, чего хотела.

Это издевательство надо мной.

Я хотел поиграть с ней и увидеть, как чопорная профессорша смутится, но теперь больно мне.

— Мы закончили? — вызывающе спрашивает она, подтверждая мои подозрения, что намеренно создала в моей голове образ того, как отсасывает у меня, лишь бы посмотреть, как я страдаю.

Хорошо сыграно, Эмма. Чертовски хорошо сыграно.

— Знаешь что? Как насчет того, чтобы выпить еще по бокалу и спустится вниз? Взамен я прошу лишь один танец. Тогда можешь считать, что твой долг выплачен.

— Долг? — смеется она. — Ты правда считаешь, что, купив женщине дорогую выпивку, она становится тебе должна?

— Нет, черт возьми, — фыркаю я, оскорбленный ее намеком. — Но если танец позволит мне провести еще несколько минут в твоей интересной компании, то что в этом плохого?

Я не упускаю, как вспыхивают ее глаза при мысли о танце. Следовало бы догадаться, что это верный путь к ее сердцу. Она не могла оторвать глаз от танцпола почти все время, пока мы здесь были. Я только что купил нам бутылку шампанского за две тысячи долларов, но именно возможность потанцевать заставляет ее пульс учащаться.

— Один бокал. Один танец. И все.

— Большего я и не прошу, — пожимаю я небрежно плечами.

Она закусывает верхними зубами нижнюю губу, и, клянусь, я чувствую, как они скользят по пульсирующей вене на моем члене. Я откладываю эту мысль на потом и наливаю ей новый бокал. На этот раз она не так нетерпелива и ждет, пока я налью и себе.

— С Днем Рождения, Эмма. За импульсивность.

Она пытается скрыть легкую улыбку, тронувшую ее губы, сделав глоток шампанского. Затем ждет, пока я последую ее примеру, в то время как я не отрываю от нее взгляда. Как только я допиваю и встаю, она с энтузиазмом делает то же самое.

— Ну что, пошли?

Она кивает, выходя первой из VIP-зала, но когда я кладу руку ей на поясницу, ее торопливые шаги замедляются. Я чувствую на себе тяжесть ее неодобрительного взгляда, но продолжаю смотреть прямо перед собой, делая вид, что не замечаю недовольства на ее лице.

Я не уберу руку, Эмма. Прежде чем ночь закончится, не останется ни единой части твоего тела, которой она не коснется. Так что тебе лучше просто привыкнуть.

Оказавшись в центре танцпола, ее напряженные плечи начинают расслабляться, она явно с облегчением возвращается в свою стихию. Однако, к ее досаде, следующий трек, который выбирает диджей, оказывается не тем, к чему она была готова. Это медленная композиция, чтобы толпа могла остынь, и, насколько я могу судить, Эмме нравится только тогда, когда жарко. Я бы и сам не смог лучше спланировать выбор песни. В тот момент, когда мои руки обхватывают ее талию, ее глаза сужаются с еще большим неодобрением. Я стараюсь сохранять невозмутимый вид, учитывая, что, наверное, единственный студент, который когда-либо осмелился прикоснуться к ней подобным образом. Я делаю вид, что интересуюсь окружающей обстановкой, а не женщиной передо мной, зная, что только так она сможет расслабиться в моих объятиях. Когда я слышу, как с ее губ срывается напряжений выдох, а ее руки обвиваются вокруг моей шеи, мне требуется все мое самообладание, чтобы не восторжествовать от этой маленькой победы.

Как только она полностью расслабляется, я пользуюсь этим по полной и любуюсь уникальным оттенком ее глаз. В Ричфилде Эмма любит носить свои очки в кошачьей оправе, чтобы скрыть красоту их необычного цвета, и это досадно, ведь золотистый оттенок так прекрасно контрастирует с ее светлой кожей и черными, как смоль, волосами. Но, полагаю, ее образа «железной леди» недостаточно, чтобы удержать похотливых двадцатилетних парней от попыток переспать с ней, поэтому приходится использовать другие атрибуты, чтобы выглядеть суровой и авторитарной. К ее несчастью, меня не так-то просто отпугнуть.

Мы медленно покачиваемся в такт музыке, пока Эмма упрямо пытается сохранять небольшую дистанцию между нашими телами. Но как только мы находим общий ритм и песня начинает воздействовать на ее чувства, она ослабляет контроль, больше не заботясь о нашей интимной близости. Мои губы так близко к мочке ее уха, что она просто не может не чувствовать исходящее от них тепло.

— И все это было просто импульсом, да?

— В последнюю минуту.

— Значит, никаких планов на свой день рождения, вообще? Ах, Эмма, не стоит так пренебрегать некоторыми вещами.

Вместо того, чтобы излить на меня язвительную реплику, которую я так жажду услышать с ее роскошных полных губ, она смыкает их и продолжает танцевать, делая вид, что меня здесь вообще нет.

Да, так дело не пойдет.

— Дай угадаю. Ты пришла сюда, чтобы потанцевать, может быть, выпить стаканчик-другой и подцепить какого-нибудь незнакомца, чтобы трахнуться, и на этом закончить. Я прав?

Когда на ее прекрасном лице появляется раздраженное выражение, я понимаю, что попал в точку.

— Нет ничего зазорного в том, чтобы отпраздновать свой день рождения хорошим сексом. Я сам такое настоятельно рекомендую.

— Разумеется, ты рекомендуешь, — она неодобрительно поджимает губы, оглядывая всех вокруг, кроме меня.

— Я хочу того, чего хочу, и не стану за это извиняться. Думаю, в этом мы с тобой солидарны.

Она морщит нос, но не отрицает этого.

— Ну так кто же он? Кто тот счастливчик, что перевернет твой мир сегодня вечером?

Она с раздражением вздыхает и совершает нечто по-девчачьи инфантильное — впервые за все время, что я ее знаю, она закатывает глаза. Обычно такое меня отталкивает. Кен постоянно делает это пассивно-агрессивное дерьмо. Но давольно мило наблюдать, как Эмма делает нечто столь незрелое, ведь это совершенно ей не свойственно.

— Ты не заткнешься, пока я не сдамся, не так ли?

— Ни за что, — я широко улыбаюсь, и мой возбужденный член слишком уж одобрительно отзывается на слово «сдамся», слетевшее с ее губ.

Она едва заметно наклоняет голову в сторону придурка, который танцует с двойником Мэрилин Монро, запримеченным мной ранее. Его жадные лапы на заднице блондинки красноречиво говорят о том, что он сдался.

— Похоже, он уже занят.

— Видимо, он не смог подождать те тридцать минут, что я потратила на то, чтобы выпить с тобой. Некоторые мужчины так непостоянным, — объясняет она, и ее ни капли не беспокоит, что он не отправится сегодня с ней домой.

— Кто-нибудь еще привлек твое внимание?

Ее взгляд на долю секунды задерживается на моей широкой груди, прежде чем она отрицательно качает головой.

— Как досадно. Было бы обидно позволить этому вечеру закончиться не так, как ты планировала.

— Я привыкла к разочарованиям.

— Да ну нахрен! Такая шикарная женщина, как ты, не должна нести такую чушь.

Это не подкат.

Я действительно так думаю.

Эмма Харпер чертовски сногсшибательна, и любой идиот в этом зале был бы счастлив пригласить ее к себе домой, пусть даже всего на одну ночь. Она была моей фантазией с того самого дня, как несколько лет назад начала преподавать в Ричфилде. Единственная причина, по которой я так и не предпринял никаких действий, заключалась в том, что она дала понять, что вне игры. Однако сегодня вечером она не кажется такой уже неукротимой.

— Это очень мило с твоей стороны, — наконец произносит она, хотя и с оттенком недоверия.

— Мы с тобой оба знаем, что во мне нет ни ничего милого, Эмма. Я просто называю вещи своими именами. Любой здешний ублюдок был бы счастлив заполучить тебя. Включая того, кто сейчас с тобой говорит.

— Ты мой студент, так что этого не случится, — она отмахивается от этой нелепой идеи. Но она и не подозревает, что последние полчаса, проведенные с ней, стали самым ярким моментом за весь мой гребаный месяц. И это о многом говорит. Если я смогу положить вишенку на торт, полакомившись ею — подразумеваю каламбур, — то я иду ва-банк.

Пан или пропал — всегда было девизом Ричфилдов.

— Если это твой единственный аргумент, то тебе нужно придумать что-нибудь получше. Я выпускаюсь через несколько месяцев, так что то, что я студент — вопрос спорный.

— Это не меняет того факта, что сейчас ты мой студент.

— Это будет не в первый раз, когда преподаватель трахается со своим студентом, — я озорно приподнимаю бровь.

— Но для меня это будет впервые. Некоторые границы пересекать не стоит.

— Извини, я не расслышал последнюю часть. Мой член все еще стоит по стойке «смирно», когда ты говоришь, что я буду для тебя первым в чем бы то ни было, — признаюсь я, прижимаясь своим стальным стержнем к ее животу, чтобы прояснить ситуацию.

Она в очередной раз закатывает глаза, от чего мой стояк лишь усиливается.

— Ты всегда говоришь все, что думаешь? — без тени веселья спрашивает она.

— По большей части, да. А почему бы и нет?

— Потому что не всем комфортно от подобной грубой откровенности, — отчитывает она меня.

— Не ты ли сама сказала несколько минут назад, что приличия — это оковы? Не вешай мне лапшу на уши, Эмма. Мы оба знаем, что ты не оскорблена моим признанием в том, о чем мы оба думаем, — отвечаю я со знанием, ведь ее горячая киска с самого начала нашего танца трется о мое бедро.

Я склоняюсь к изгибу ее шеи и шепчу то, что, я уверен, поставит точку в этом споре.

— Никто никогда не узнает.

— Я буду знать, — хнычет она, когда ее нежные груди трутся о мою грудь.

— Всего одна ночь. Одно воспоминание, Эмма. Считай это подарком на день рождения. Одно воспоминание о том, как твой самый горячий студент заставил тебя кончать на его члене снова и снова, наверняка заставит тебя стыдиться твоего следующего дня рождения.

— Ты, я смотрю, уж очень уверен в своих способностях.

— Может, я и завалил последний экзамен, но заставлять женщин кончать и лицезреть Бога — моя специализация.

— Почему-то я в этом не сомневаюсь, — бормочет она себе под нос, уставившись на наши ноги.

Я приподнимаю ее голову, подставляя костяшки пальцев под ее подбородок, и пристально смотрю ей в глаза.

— Что ты теряешь?

Она облизывает губы, и я не могу удержаться, чтобы не провести большим пальцем по ее нижней губе, где только что был ее язык. Такие чертовски мягкие и теплые. Именно такие, какими я их себе и представлял.

— Готова к новой порции правды? Вот она. Каждый раз, когда ты разговариваешь в аудитории, я представляю, как эти губы обхватывают мой член, выжимая из него все до последней капли. Каждый раз, когда ты надеваешь ту белую блузку с глубоким вырезом, из-под которой виден черный бюстгальтер, я представляю, как пачкаю его своей спермой после того, как трахну в нем твои великолепные сиськи. Когда ты наклоняешься над своим столом, я представляю, как вгоняю свой девятидюймовый член в твою киску на глазах у всей группы, заставляя тебя стонать и выкрикивать мое имя, чтобы все услышали. Так что, как видишь, довольно сложно сдать экзамен на отлично, когда все мои мысли лишь о том, чтобы трахнуть тебя так, чтобы ты потом не могла ходить. Это достаточно откровенно для тебя? Ты готова принять мой уровень честности, или он слишком груб для твоих чувствительных ушей?

Ее дыхание становится прерывистым, грудь вздымается в такт образам, что я только что посеял в ее голове. Так ей и надо, ведь она сделала то же самое со мной в VIP-зале, своими фантазиями о том, как она стоит на коленях.

Эмма Харпер действительно была моей влажной мечтой, так что, если уж есть шанс ее осуществить, то, похоже, сегодняшний вечер — лучшая возможность, которая у меня когда-либо будет.

— Итак, я спрошу тебя в последний раз, Эмма, — добавляю я, когда песня, под которую мы танцевали, заканчивается, и мы остаемся стоять посреди танцпола, глядя друг другу в глаза. — Что ты теряешь?

— Ничего, — выдыхает она.

Чертовски верный ответ.

Ночь Хеллоуина — месяц назад

Кольт Тернер.

Эгоистично тщеславный.

Бесстыдно высокомерный.

Эгоцентричный.

Морально опустошенный.

И, в довершение ко всему, чертовски привлекательный — на свою же беду.

Я могла бы потратить остаток ночи на перечисление его многочисленных пороков, но к рассвету едва уловила бы их суть.

«Что ты теряешь?» — спросил он.

В ответ я могла бы обрушить на него множество аргументов. Если бы кто-то узнал, что я переспала с одним из своих студентов, мне пришлось бы здорово поплатиться. Самым очевидным последствием стало бы пятно на моей безупречной репутации, которую я так долго и упорно выстраивала. Я бы поставила под угрозу годы свой работы, если бы хоть кто-нибудь пронюхал, что я даже допускаю подобную мысль. Я бы потеряла не только уважение своих коллег, но и саму работу из-за столь тесного общения со своим студентом. Последствия такого решения бесчисленны.

Так почему же я колеблюсь?

Его темные глаза цвета лесной зелени не отрываются от моих, намеренно учащая мой пульс своим пьянящим, обжигающим взглядом. Я пытаюсь остаться невосприимчивой к его откровенно голодному взору, но сомневаюсь, что мне удастся одурачить его, судя по тому, как реагирует на него мое тело.

Не могу поверить, что я всерьез размышляю над этим безумным предложением.

Ты, должно быть, пьяна, Эмма, если думаешь о сексе со своим студентом.

Но я не пьяна. Я выпила всего три жалких бокала шампанского — определенно недостаточно, чтобы выбить меня из колеи. Следовательно, не могу винить в своей нерешительности опьянение. Да и это не просто какой-то студент.

Передо мной, обхватив меня за талию, стоит не кто иной, как сам Кольт Тернер — наследник Ричфилдов, обладающий самодовольной красотой олимпийского бога. Мужчина, который заставляет большинство моделей с обложек «Vogue» краснеть от стыда, с лицом, способным остановить любого, чтобы полюбоваться и восхититься. Его резко очерченный подбородок, выразительные скулы и изумрудные глаза занимают центральное место на его великолепном лице, а загорелая кожа лишь подчеркивает их красоту.

Но если бы унаследованной красоты было недостаточно, чтобы заставить женщин заискивать перед ним, то смертоносное умение использовать ее себе на пользу гарантирует, что его постель всегда занята новой покоренной добычей.

В этом мужчине все рассчитано и преднамеренно.

Начиная с того, как он закатал рукава на несколько дюймов выше локтей, чтобы продемонстрировать свои мускулистые, с переплетенными венами предплечья, и заканчивая волчьей ухмылкой на его губах, которая сулит исполнение любого эротического желания, какое только может придумать женщина. Даже легкая щетина на его идеальном подбородке достаточно коротка, чтобы вызывать фантазии о том, как она восхитительно скользит по внутренней поверхности бедер женщины, прежде чем его мягкие полные губы найдут ее слабое место.

Что ты теряешь?

Помимо репутации, то, что действительно заставляет меня призадуматься, — это урон, который будет нанесен моему самоуважению. Пустить такого пустого человека в свою постель, несомненно, не лучшее решение. И не сомневайтесь, Кольт мелок как лужица после дождя. Я уверена, что он способен доставить удовольствие в постели, но из-за пустоты, что является его душой, его безупречная оболочка меркнет в моих глазах. Я могу потерять так много, если позволю Кольту получить то, чего он хочет, но именно это заставляет меня по-настоящему колебаться.

К несчастью, мой разум и тело не приходят к согласию.

Я ненавижу, как мое предательское тело поет от восторга от каждого его нежного прикосновения. То, как его большие пальцы скользят по моему животу, обжигая мою чувствительную кожу под платьем. Внутри меня все сжимается даже при мысли о том, что он сдержит свое слово и будет трахать меня до беспамятства.

Но настоящий убийца моего сопротивления — это искра в его драгоценных глазах.

Она напоминает мне о том, зачем я вообще пришла в этот клуб. Всего на одну ночь я последовала совету Дженны и пришла сюда в поисках чего-то, что заставило бы меня что-то почувствовать.

Что-то кроме одиночества.

Я готова была удовлетвориться чем угодно, что помогло бы отвлечься от мысли о том, в какого затворника-трудоголика я превратилась в погоне за осуществлением жизненной миссии моего деда — разоблачением Общества. Жгучее стремление почувствовать себя желанной, необходимой, хотя бы на несколько часов, — вот что заставило меня прийти в этот клуб, и мерцание в зеленых глазах Кольта, наполненное чистой готовностью удовлетворить это самое желание, лишь подливает масла в огонь.

— Ничего, — вот слово, которое в конце концов срывается с моих губ, и хищная ухмылка, которую он мне дарит, мгновенно заставляет мою киску сжаться в сладком предвкушении.

— Хочешь еще потанцевать? — спрашивает он, и его твердый член упирается в мой живот, заставляя глаза закатываться от одной мысли о том, как же, наверное, хорошо будет ощущать его внутри себя.

Тихий смешок, который он издает, когда я отступаю на шаг, просто чтобы его член не дразнил меня еще больше, должен бы взбесить, но на самом деле это придает ему мальчишеское очарование, которое я не думала, что смогу в нем увидеть.

— Хочешь пойти к тебе?

Ага, нет уж, парень, этого не произойдет.

Я бы ни за что не повела его в свою квартиру. Уже один этот разговор — опасно. Закончить эту ночь с тем, что Кольт будет знать, где я живу, — не в моих планах.

— Я могу взять тебя прямо здесь, если хочешь? — добавляет он, понимая по моему молчанию, что вход в мой дом для него закрыт.

Хм, он и впрямь весьма проницателен, когда предмет ему интересен, не так ли?

У меня такое ощущение, что его мало что еще интересует.

Вместо того чтобы сказать, что я хотела бы, чтобы он был таким же проницательным в моей аудитории, каким, похоже, является в понимании устройства женского разума, я насмешливо приподнимаю бровь в ответ на его предложение насчет быстрого секса в туалете ночного клуба или в подсобке для швабр. Конечно, я не могу винить его за ход его мыслей. Такой мужчина, как Кольт, который получает любую женщину по щелчку пальцев, вероятно, повидал не мало подсобок и уборных.

— Как насчет того, чтобы пойти в мой гостиничный номер? — наконец произносит он, и этот глупый огонек в его глазах мешает мне вырваться из охватившего меня сексуального опьянения.

К счастью, момент просветления резко возвращает меня к реальности, и прежде чем он успевает сделать хотя бы шаг, я прикладываю раскрытые ладони к его широкой груди, успешно останавливая его следующее движение. Его темные брови сдвигаются, когда я отступаю от него, высвобождаясь из его хватки на моей талии.

— Благодарю вас за шампанское и танец, мистер Тернер. Вы сделали этот вечер… по меньшей мере, интересным. Приятно вам провести остаток вечера.

Я не жду его ответа и поворачиваюсь к нему спиной, быстро направляясь к главному выходу из клуба. Даже если бы я захотела остаться и потанцевать еще немного, у меня не было бы ни минуты покоя, пока он здесь. Но как только я подхожу к гардеробщице, чтобы забрать свои вещи, чувствую как кто-то легко тянет меня за локоть, останавливая мой следующий шаг. Его насыщенный мужской аромат достигает моих рецепторов задолго до того, как его тело мягко скользит мне за спину.

— Значит, это конец, да?

— Это конец моего вечера, если ты об этом.

Он с почтительным видом перекидывает мои волосы на одно плечо, обнажая мою шею для него. Когда он придвигается ближе, и его теплое дыхание касается моей обнаженной кожи, мне требуется все мое самообладание, чтобы не откинуться назад, прижавшись к нему.

— Жаль. Я совсем не так представлял себе окончание нашего вечера, Эмма. У меня были такие грандиозные планы на нас.

Я сжимаю губы в тонкую, суровую линию, не уверенная, что могу доверять себе настолько, чтобы не отбросить осторожность и просто не заняться с ним сексом, как того требует каждая клеточка моего тела. Как бы я ни отрицала это ранее во время разговора с моим редактором, оргазм, полученный с помощью моего верного вибратора, действительно не может сравниться с настоящим. И признаю, хвастовство Кольта о его девяти дюймах меня заинтриговало. Но, с моим везением, скорее всего, в этом окажется больше болтовни, чем дела.

— Могу я хотя бы проводить тебя до машины? — вежливо спрашивает он, проводя пальцем по моему обнаженному плечу.

Туда и обратно.

Медленно и намеренно.

Уже один этот соблазнительный жест говорит мне, что его бесцеремонное предложение имеет очень мало общего с истинной южной галантностью. И все же я не вижу ничего плохого в том, чтобы он проводил меня к моей машине. Шарлотт, по сравнению с улицами Бостона ничуть не пугает, но компания никогда не помешает, особенно в такой поздний час.

Я коротко киваю ему, чувствуя, как его ослепительная улыбка за моей спиной обжигает мою кожу так же сильно, как его палец секунду назад. Как только мы забираем наши пальто, Кольт удивляет меня, беря меня за руку и выводя из клуба. Мое сердце бешено колотится в груди, пока мы идем рука об руку, и, к моему полному смущению и стыду, я не отпускаю руки из его.

Отпусти, Эмма.

Нет.

Еще нет.

Мне это нужно.

Если я не могу получить оргазм, обещанный Кольтом, то, по крайней мере, не стану отказывать себе в небольшой физической связи, даже если это что-то столь невинное, как держание за руки.

Может, Дженна права. Мне просто стоит начать с кем-нибудь встречаться. Я знаю, что свидания кажутся бессмысленными, поскольку уверена, что вернусь в Бостон сразу после завершения книги, так что привязаться к кому-то здесь, доставит больше хлопот, чем оно того стоит.

Но, с другой стороны, еще до того, как я приехала в Северную Каролину, дома у меня было всего несколько ничего не значащих связей. Ни бывшего мужа, ни бывшего жениха. Ни горы бывших парней, снующих вокруг в ожидании моего возвращения на Бикон-Хилл. Отношения всегда давались мне нелегко. Даже в подростковом возрасте я никогда не была той девочкой, которая теряла счет времени, рисуя в тетрадках имя своего парня. У меня никогда не появлялись звездочки в глазах, и я никогда не падала в обморок от любви к парню. И с годами, по мере взросления, я обнаружила, что предпочитаю легкие, ни к чему не обязывающие отношения на одну ночь, а не запутанные, длительные отношения. Мужчин всегда пугала моя сосредоточенная, агрессивная натура. И быть поставленным на последние место в списке моих приоритетов, никогда не привлекало мужчин. Их самолюбие слишком легко уязвляется, когда те сталкиваются с такой независимостью, а у меня, например, нет ни терпения, ни времени, ни желания ублажать уязвленную гордость какого бы то ни было мужчины. Но от этого становится одиноко.

Как бы я ни ценила свою независимость, она все равно не согревает меня по ночам. Феминистка во мне съеживается от такой мысли, но что есть, то есть.

— Эмма, ты еще со мной? — спрашивает Кольт, когда мы несколько минут не обмениваемся ни единым словом.

Я просто киваю в ответ, слишком боясь, что услышу растерянность в собственном голосе и в конце концов, вопреки здравому смыслу, приглашу его к себе. Кольт неуверенно смотрит на меня, и легонько, утешительно сжимает мою руку.

— Хорошо. Итак, которая из них твоя? — спрашивает он, оглядывая припаркованные машины по обеим сторонам улицы.

— Она в квартале отсюда. Мне, к сожалению, не удалось найти место ближе.

Я уверена, что Кольт нашел без проблем. Бьюсь об заклад, у клуба даже есть зарезервированное парковочное место специально для него — одна из многих преимуществ фамилии Ричфилд.

— Думаешь, ты готова к прогулке на этих убийственных каблуках? — поддразнивает он, его взгляд снова падает на мои ноги.

Я закатываю глазами на его бесстыдный взгляд.

— Почему бы мне просто не дойти до своей машины самой, а ты вернешься обратно и спасешь остаток своего вечера? — отвечаю я, думая, что, возможно, согласиться на его предложение проводить меня до машины было не лучшим решением.

Видит Бог, с каждой секундой моя решимость не принимать предложение Кольта понемногу начинает ослабевать.

— Это исключено.

Я с раздражением выдыхаю, расстроенная его настойчивостью играть роль джентльмена, когда мы оба знаем, что он им не является, и шагаю в направлении своей машины. К моей крайней досаде, тишина, растянувшаяся между нами, лишь усиливает и без того начавшуюся сексуальную напряженность. Его большой палец продолжает нежно поглаживать мой, превращая простое прикосновение в самое чувственное проявление нежности, какое я получала, Бог знает когда. Дело не облегчает и то, что улица пугающе тихая и безлюдная, от чего кажется, будто мы единственные люди на Земле.

Меня переполнят облегчение, когда я замечаю свою машину всего в нескольких рядах впереди, но прежде чем успеваю указать на нее, Кольт разворачивает меня за талию, и наши груди соприкасаются.

— Что ты делаешь? — заикаюсь я, удивленная его внезапным порывом.

Его взгляд падает на мои губы, а руки крепко обхватывают меня за талию, заставляя мою грудь вздыматься и опускаться от близости наших тел. Я сухо сглатываю, когда он прикусывает уголок нижней губы, и этот чертов блеск в его глазах возвращается с удвоенной силой. Когда моя кожа начинает покрываться мурашками в ожидании его следующего шага, последние остатки логики заставляют меня выпрямиться, решив положить этому конец раз и навсегда.

— Уберите от меня свои руки. Я не буду предупреждать дважды, мистер Тернер, — угрожаю я раздраженным тоном, изо всех сил стараясь вырваться из его хватки. Но этот парень — стальной гранит, так что мои попытки бессмысленны.

Вместо того чтобы отпустить меня, как я приказала, Кольт меняет тактику, хватает меня за запястье и тащит в ближайший переулок. Он прижимается ко мне так, что я вжимаюсь спиной в прохладную кирпичную стену, но сохраняю бесстрастное выражение лица, показывая ему, что меня это нисколько не пугает.

— Ты мне отказала.

— Переживешь, — сурово отвечаю я, закатывая глаза.

Мужчины и их эго.

Не имеет значения, сколько им лет. Если они не получают в свои руки новую блестящую игрушку, начинают дуться, как гребаные малыши.

— Скажи это моим синим яйцам, — шутит он, но веселье не отражается в его изумрудных глазах.

— Зачем ты меня сюда притащил? — спрашиваю я, пытаясь увести разговор как можно дальше от его члена. Достаточно того, что я чувствую, как его твердая длина упирается мне в живот.

— Потому хочу услышать, как ты говоришь эти слова.

— Какие слова? — я в замешательстве хмурю брови.

— Я не хочу трахаться с тобой, Кольт. Эти слова.

Я прикусываю щеку изнутри, потому что он решил сыграть грязно. Если я скажу, что ни капельки не заинтересована в том, чтобы переспать с ним, он прочтет ложь, написанную у меня на лбу. А если не скажу этого, значит, я трусиха — та самая трусиха, которая слишком озабочена тем, что подумают люди, если узнают, вместо того, чтобы поддаться своим желаниям.

— Я не буду учительницей, которая станет воплощать в жизнь твои фантазии школьника, — холодно возражаю я.

— Так вот почему ты отступила, Эмма? — он наклоняется ближе к изгибу моей шеи, его горячее дыхание щекочет мочку моего уха, посылая мурашки по коже. — Я уже говорил тебе, что не расскажу ни единой живой душе. Никто никогда не узнает.

— Я тебе не верю.

— Я Ричфилд. Поверь мне. То, что я трахнул тебя, даже не попало бы в ежемесячную рассылку достижений нашей семьи. Трахну я тебя или нет, совершенно несущественно. Так зачем мне кому-то рассказывать? — упрекает он меня таким суровым тоном, что я замолкаю.

Что ж, это был удар по моему эго. Ауч.

Только когда он проводит костяшками пальцев вверх и вниз по моей щеке, я чувствую, как по моему телу разливается тепло.

— И все же... так жаль, что ты не сможешь кончить в свой день рождения. Так чертовски жаль.

Я смеюсь над этим.

— Думаешь, ты единственный, кто может заставить женщину кончить? Умоляю. Я прекрасно справляюсь с этим сама.

— Разве ты не предпочла бы, чтобы это за тебя сделал мужчина?

— Если бы передо мной был мужчина, я бы, возможно, подумала об этом. Прямо сейчас я вижу лишь мальчика, который дуется, потому что не получил того, чего хотел.

— Повтори это, — угрожающе рычит он, хватая меня за затылок и притягивая мое лицо к своему. — Назови меня мальчиком еще раз, Эмма. Давай, блядь, попробуй.

Едва буква «м» успевает сорваться с моих губ, как рот Кольта накрывает мой. Я задыхаюсь от удивления и восторга из-за того, как приятно чувствовать, что тебя снова целуют. Кольт использует мои приоткрытые губы в своих интересах, проникая своим языком сквозь щель между ними, ведя войну с моим. На меня обрушивается множество ошеломляющих ощущений. На вкус он как крепкое шампанское, его теплый язык контрастирует с прохладным воздухом, касающимся моих щек. Он посасывает мою нижнюю губу, покусывая ее с таким наслаждением, что мое естество снова сжимается, напоминая мне о том, насколько пустым оно кажется. Я слышу свой стон, когда одна его рука скользит вверх по моему бедру, а другая все еще лежит на моей шее. Я чувствую, что у меня вот-вот закончится воздух в легких из-за его всепоглощающего доминирования, и все же даже кислород кажется мне не таким жизненно важным, как продолжение этого поцелуя.

— Господи, ты такая вкусная, — бормочет он, прерывая сводящий с ума поцелуй, чтобы прикусить мою нижнюю губу, его твердый член трется о мою жадную сердцевину.

Я не собираюсь трахаться с Кольтом Тернером в переулке.

Я НЕ собираюсь трахаться со своим студентом в богом забытом переулке.

Эмма! Не смей, черт возьми, этого делать!

Я повторяю эти слова, как молитву, чтобы контролировать свои движения, но то, как я трусь о его бедро, говорит о том, что мое тело не слышит ни слова из того, что я ему говорю.

— Ты не хочешь трахаться. Значит, мы не будем. Но позволь мне заставить тебя кончить, Эм. Позволь мне заставить тебя кончить, черт возьми, так, как ты того заслуживаешь, — умоляет он, со стоном впиваясь зубами в мою шею и скидывая с меня пальто.

Задыхаясь и не в силах остановить дальнейшее развитие событий, я откидываю голову на кирпичную стену, изо всех надавливая рука на его плечи.

Это мое молчаливое согласие на это безрассудство.

Кольт даже не дрогнул, поняв просьбу. Он опускается на корточки и нетерпеливо задирает мое платье. Проходит чертова вечность, прежде чем оно приподнимается настолько, чтобы его лицо оказалось именно там, где мне больше всего нужно.

— Это достаточно хорошая альтернатива для вас, профессор? — он вызывающе подмигивает мне, отодвигая мои промокшие трусики в сторону. Устав от его высокомерной, самодовольной ухмылки, я хватаю его за горло, и глаза Кольта расширяются от неожиданности.

— С меня хватит ваших разговоров, мистер Тернер. Такая возможность выпадает лишь раз в жизни. Я бы на вашем месте не стала рушить шансы, говоря что-то, что, черт возьми, заставит меня передумать.

Его глаза слегка прикрываются, прежде чем он впивается зубами во внутреннюю поверхность моего бедра.

— Аргх, — восклицаю я, прежде чем успеваю заглушить свой крик ладонью.

— Мое имя Кольт. Запомни это, Эм, потому что примерно через минуту ты будешь кричать его во все горло.

— Как всегда самоуверенный, — хрипло шепчу я, теребя кончики его волос. — Почему бы тебе не воспользоваться своим ртом, или, в данном случае, языком, для другого? Докажи мне, что можешь найти ему лучшее применение, чем просто надоедать мне своим нескончаемым остроумием.

— Есть, мэм, — говорит он, облизывает губы и делает то, что ему велят. В тот момент, когда его язык касается моего чувствительного местечка, перед глазами вспыхивают звезды.

Господь, помоги мне, ведь я не чувствовала этого так давно.

Кольт проводит языком по моей щелочке, мой клитор набухает с каждым его движением. Он закидывает мою левую ногу себе на плечо, а затем и правую, пока мои пальцы вплетены в его волосы. Кирпичная стена позади — единственное, что удерживает меня от падения. Но Кольт не колеблется. Его сильные руки сжимают мои ягодицы, прижимая мою влажную киску ближе к своему рту, чтобы он мог продолжать поглощать меня с таким же голодом, какой чувствую я. Звуки, с которыми он ест меня, возбуждают не меньше, чем его умелые ласки. Я громко вздыхаю при каждом прикосновении, зарываясь пальцами в его шелковистые каштановые волосы, впиваясь ногтями в кожу головы, когда он царапает мой клитор зубами. То ли из-за того, что я уже целую вечность не была с мужчиной, то ли из-за того, что Кольт — профессионал в использовании своего языка, мой оргазм начинает нарастать, угрожая случиться раньше, чем я ожидала. Я закрываю глаза, сосредотачиваясь, просто чтобы продержаться еще немного. Но это бесполезно. Без моего согласия мое тело начинает дрожать — верный признак того, что я на грани.

— Черт, — рычит он, злясь, когда я испускаю оглушительный вопль от оргазма, пронзающего меня насквозь. — Это не считается, Эм. Ни в коем случае. Считай, что это разминка.

С каждым резким вдохом я приказываю своему сердцу замедлиться, но это невозможно, когда такой мужчина стоит на коленях, намереваясь разорвать меня на части.

Кольт замедляет свои движения, давая моему телу достаточно времени, чтобы прийти в себя, прежде чем снова разожжет пламя, все еще горящее внутри меня. На этот раз его язык проникает глубже, заставляя меня жаждать ощутить его твердый член. То, как он ласкает меня медленными, мучительными толчками языка, заставляет хватать ртом воздух, но для него этого недостаточно. Большой палец Кольта нетерпеливо отыскивает мой набухший клитор, безжалостно дразня его, пока я не начинаю снова задыхаться и извиваться. С моих губ срываются прерывистые стоны, побуждая его ускорить темп. Моя грудь вздымается с каждым неровным вздохом, чувствительные груди жаждут его внимания.

В этот момент я так опьянена, что не сразу слышу оживленную болтовню, доносящуюся с противоположной стороны улицы. Две пары, одетые в Хэллоуинские костюмы, оживленно разговаривают и смеются, совершенно не подозревая, что всего в нескольких футах от них передо мной на коленях стоит мой студент, намеревающийся заставить меня кончить во второй раз за этот вечер.

Мой предупреждающий взгляд падает на Кольта, я упираюсь каблуками ему в спину, чтобы привлечь его внимание. Почувствовав это, его зеленые глаза встречаются с моими. Я наклоняю голову в сторону, предупреждая его о неожиданных зрителях. С высокомерной ухмылкой он проникает двумя пальцами в мою мокрую киску, не отрывая рта от влажного входа. В качестве наказания я сильнее упираюсь каблуками в его спину, кусая костяшки пальцев, чтобы стонами не выдать наше местоположение. Его жесткая хватка на моей заднице лишь помогает ему трахать меня своими пальцами. Когда он вводит в меня еще один, я вся начинаю дрожать. Мои ноги, обхватывающие его плечи, напрягаются, а сердцевина в любую секунду грозит сжаться вокруг его пальцев и умелого языка. Как Кольт и предполагал, меньше всего я думаю о том, кто может наблюдать за нами прямо сейчас. Все, чего я хочу, — это во второй раз свалиться в пропасть, и будь проклят тот, кто это увидит. Моя голова откидывается на кирпичную стену, я прикусываю губу, когда всплеск белого света овладевает всеми моими чувствами.

Он был прав.

Первый оргазм был всего лишь разминкой, потому что этот просто уничтожает меня.

Все мое тело пылает, два оргазма — лишь малая толика того, что обещает стать лучшим сексом в моей жизни. Кольт осторожно опускает меня на землю и встает во весь рост, мое возбуждение покрывает его подбородок. Он наклоняется и целует меня, на его губах чувствуется мой вкус. Как и его первый поцелуй, этот такой же пьянящий и властный. Я запускаю пальцы в его волосы, наслаждаясь тем, как его грудь трется о мои чувствительные соски.

— Блядь, — стонет он, прерывая наш поцелуй. — Я хочу оказаться внутри тебя, Эм. Ты уверена, что я ничего не могу сделать, чтобы ты передумала?

Одной рукой я веду пальцем по его груди, пока не нахожу его напряженный член, готовый и жаждущий именно этого. Он впивается зубами в мое плечо, когда я обхватываю его стальную длину. — Господи, я кончу, если ты продолжишь в том же духе.

— Это не сулит ничего хорошего для твоей репутации, если ты кончишь от одного легкого движения, — дразню я, прежде чем сильнее сжать его член.

— Боже, ты приводишь в бешенство. Чертовски сексуальна, но все равно приводишь в бешенство.

— То же самое можно сказать и о вас, мистер Тернер.

— Держу пари, ты запела бы совсем по-другому, когда твоя киска начала бы сжиматься вокруг моего члена.

— Все, что я вижу, — это мальчика, который умеет хорошо говорить, но, вероятно, не умеет обращаться с настоящей женщиной, — соблазнительно воркую я, мой голос сочится желанием.

Мрачный взгляд возвращается на его лицо, и он одним махом разворачивает меня.

— К черту, — рычит он, нежно прижимая мое лицо к стене. — Ты уже второй раз называешь меня мальчиком, Эм. Положи руки на стену. Сейчас же! — приказывает он, прежде чем прикусить мою мочку, так сладко, что у меня поджимаются пальцы на ногах.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, затаив дыхание.

— Если я не могу трахнуть тебя, то, по крайней мере, использую эту прекрасную задницу, чтобы подрочить себе до самозабвения. Не волнуйся. Я заставлю тебя кончить раньше, чем ты успеешь опомниться.

Мое платье все еще задрано до талии, а голая задница в его власти, когда я опираюсь руками о прохладную кирпичную стену, как он и приказал. Одной рукой он играет с моей киской, в то время как другой держит меня сзади за шею, чтобы удержать на месте, а его член упирается в изгиб моей задницы.

Следующие несколько минут были очень грязными.

И да поможет мне Бог, это именно то, что мне было нужно.

Как он и предупреждал, Кольт заставил меня выкрикивать его имя, и горячие струи спермы забрызгали мои ягодицы. К тому времени, как он заканчивает, мы оба хватаем ртом воздух. Он крепко прижимает меня к себе сзади, так как я едва держусь на ногах от удара последнего оргазма.

— С днем рождения, Эм, — хрипло шепчет он, прежде чем запечатлеть нежный поцелуй на моем обнаженном плече.

И хотя он только что заставил меня кончить трижды, именно этот маленький, нежный поцелуй запомнился мне больше всего.

Мой гневный взгляд натыкается на нахмуренные брови шерифа Тревиса, ясно давая понять, что скептическое выражение, застывшее на его лице, не производит на меня ни малейшего впечатления.

Неужели он всерьез полагает, что может вывести из равновесия Линкольна или меня этой своей глупой надутой физиономией?

Ему бы давно следовало усвоить, что запугать Ричфилда — задача не из простых. Мы росли под пристальными и неодобрительными взглядами всю нашу жизнь, и мысль о том, что какой-то посторонний человек может хоть как-то нас смутить, смехотворна, если не жалка.

— Чего я не могу понять, так это почему вы не сообщили о пропаже оружия, — продолжает он свою тираду о том, как отказ Линкольна заявить об исчезновении отцовского пистолета в ночь убийства его и тети Сьерры вызвал множество подозрений в его расследовании.

— Как я уже говорил вам, шериф, мой отец владел обширной коллекцией оружия. Даже раритетами, восходящими ко временам Гражданской войны. Это было его хобби, в котором я не участвовал, поскольку не питаю интереса к подобным вещам. Я уважаю наши права по Второй поправке¹, но хранение такого большого арсенала противоречит моей натуре. Пока вы не сообщили мне об этом, я не мог с уверенностью сказать, пропал ли пистолет из нашего дома или нет, — спокойно повторяет Линкольн.

Мой кузен непринужденно откидывается на спинку дивана в гостиной, выглядя совершенно безмятежным, в то время как шериф Тревис постоянно ерзает, будто сидит на троне из ржавых гвоздей. Я остаюсь на своем месте, предпочитая стоять у рояля и свысока взирать на человека перед нами. Пока Линкольн делает вид, что мы просто ведем непринужденную беседу с шерифом, я знаю, что это не так.

Это допрос.

— Хм. Но вы должны согласиться, что странно не сообщить об этом постфактум.

— Мне жаль, что вы так думаете, шериф, но, к сожалению, у меня не было возможности узнать, что пистолет был похищен из нашей собственности, поскольку больше ничего не пропало.

— Хм, — снова бормочет шериф Тревис, и я мысленно отмечаю заставить его хорошенькую женушку Бетти Ли напеть тот же мотивчик, пока я буду погружен в ее горло на все девять дюймов, — просто чтобы этот урод знал, как раздражает этот звук. — Да, это еще одно несоответствие, в котором я все пытаюсь разобраться. Если ваши мать и отец были убиты во время ограбления, почему грабители не воспользовались их смертью и ничего не взяли?

— Разве не ваша работа — это выяснить? — вставляю я, одаривая шерифа Тревиса своей самой язвительной ухмылкой.

— Тот, кто проник в наш дом той ночью и взял этот пистолет, должно быть, и был тем же преступником, что убил моих родителей. Неважно, удалось ими ограбить нас или нет. Каковы бы ни были их первоначальные намерения в ту ночь, в итоге они совершили самое ужасное преступление из всех возможных. То, что пистолет, из которого убили моих родителей, оказался у вас, все же зацепка к их убийце, не так ли? — властно вставляет Линкольн, прежде чем шериф Тревис успевает ответить на мою провокацию.

— Да, да. Вы правы. Это зацепка. Пока, боюсь, единственная. Как я уже говорил ранее, баллистическая экспертиза подтвердила, что именно пистолет вашего отца был использован для нападения на ваших родителей в ту раковую ночь. Каким-то образом он оказался у Такера Диксона. Поскольку он находился в тюрьме во время убийства, мы исключили его из числа стрелков. К сожалению, поскольку Диксон также скоропостижно скончался, мы не можем установить, откуда у него вообще появился этот пистолет. Но мы беседуем с известными нам членами его банды из Саутсайда. Мы верим, что под достаточным давлением один из них в конце концов даст нам хоть что-то, с чем можно работать. Хотя бы намек на то, как пистолет вашего отца попал в руки Такера Диксона.

— Это хорошо, — парирует Линкольн с мрачным оптимизмом, играя роль скорбящего сына, нуждающегося в утешении из-за безвременной кончины своих родителей. Если бы прямо сейчас я мог поаплодировать своему кузену за его искреннюю игру, я бы это сделал. Годы притворства, что наше дерьмо не воняет, наконец приносит своим плоды.

— Однако, у меня есть к вам еще один вопрос.

— Если это поможет вашему расследованию и раскрытию убийства моих родителей, то, пожалуйста, задавайте.

— Вам что-нибудь говорит имя Джон Беннетт?

При одном упоминании этого имени моя спина выпрямляется как шомпол.

Блядь.

Я всегда знал, что благородство Линкольна когда-нибудь выйдет нам боком, и вот, старый добрый гребаный шериф как нельзя кстати подтверждает мою правоту.

— Да, он отец моей близкой подруги, — отвечает Линкольн, и хоть бы мускул дрогнул на его лице.

— Вы имеете в виду Стоун Беннетт?

— Шериф, может, перейдем сразу к сути? Потому что это дерьмо становится утомительным.

— Кольт… — предупредительно бросает Линк в ответ на мою вспышку, но мне уже осточертел этот непрошеный пафос.

— Нет, братишка. Сейчас вечер пятницы, и у нас с тобой есть дела поважнее. Некогда нам тут наблюдать, как шериф Тревис раскачивается. Давай, задавай уже свой вопрос, и покончим с этим.

Шериф бросает на меня взгляд, полный презрения, но я его подавляю. Никто не может понизить температуру в комнате лучше чем я, одним лишь взглядом. Когда по его спине пробегает дрожь, мне приходится собрать все свои силы, чтобы не рассмеяться.

— Как я уже начал… — заикается он, — мне стало известно, что фонд Ричфилд взял на себя ответственность добиться освобождения Джона Беннетта из тюрьмы. Со слов окружного прокурора, ваша миссия, судя по всему, увенчается успехом, поскольку губернатор также оказывает давление на прокуратуру, требуя пересмотреть дело.

— Губернатор Питерсон — друг нашей семьи, это так. Но если он и оказывает какое-то давление, то лишь потому, что хочет, чтобы судебная система в Эшвилле работала, а не отправляла за решетку невиновных ради галочки. Джон Беннетт — наглядный пример порочности этой системы, а наш фонд всегда поддерживал дела, которые служат на благо общества.

— С чего вы взяли, что он невиновен? — он с презрением приподнимает он свою лохматую.

Я наблюдаю, как у Линкольна подергивается скула — верный признак, что шериф Тревис его окончательно достал.

Ну вот, ублюдок, ты влип.

Тебе действительно не стоило давить на Линка, шеф.

Никогда не знаешь, чем это для тебя обернется.

Никогда не знаешь, не получишь ли ты из-за этого пулю в лоб.

— А вот с чего, шериф, — начинает он с таким угрожающим взглядом, что даже у меня мурашки бегут по коже. — Ваше управление не имело против Джона Беннетта ни единой улики, чтобы даже допросить его. Все дело строилось на предвзятом ярлыке и слухах, без капли доказательств. Косвенных улик, подтверждающих ваши утверждения, было ничтожно мало, и, насколько мне известно, вы даже не смогли доказать, что он находился на месте преступления в нужное время. Тем не менее, ваше управление и прокуратура рьяно старались упечь его за решетку и принуждали его адвоката к сделке о признании вины, хотя тот все это время твердил о своей невиновности.

Уголок рта шерифа нервно подергивается, пока он вытирает потные ладони о свои брюки.

— На тот момент он был нашим единственным подозреваемым.

— Это не значит, что отец моей подруги виновен в чем-то, кроме как в том, что ему не посчастливилось родиться в Саутсайде.

— Повторюсь, он был нашим единственным подозреваемым.

— Значит, вам надо было работать лучше, — вставляю я.

Он резко поворачивается ко мне, в его глазах полыхает ярость.

— Поверьте, в будущем я намерен выполнять свою работу куда добросовестнее — во всех делах.

Это что, угроза? Этот ублюдок нам угрожает?

— Позвольте спросить, с чего вы вообще интересуетесь отцом Стоун? — вмешивается Линкольн, вновь обретая самообладание и пытаясь прервать нашу с шерифом немую дуэль.

— Как вам должно быть известно, он состоял в той же банде Саутсайда, что и Такер Диксон. Мне показалось странным, что фонд Ричфилд так рьяно стремится освободить человека, который является известным членом той же банды, что, возможно, причастна к убийству ваших родителей.

— Опять это ваше «мне показалось странным», — усмехаюсь я. — А есть что-то, что не кажется вам странным, шериф? Потому что, с моей точки зрения, создается впечатление, что вашу голову может вскружить любая незначительная чепуха.

— Кольт, хватит, — вставляет Линк, бросая на меня свой не слишком-то тонкий взгляд, ясно говорящий «завались нахуй». — Вопрос шерифа справедлив, и я могу заверить вас, что фонд Ричфилд хочет лишь исправить несправедливость. Я не вижу никакой связи между благотворительными инициативами моей семьи, делом моих родителей, Такером Диксоном и его приятелями.

— Но в этом-то и проблема, Линкольн. Мы видим, — безразличным тоном заявляет шериф Тревис. — Видеть, как такой уважаемый фонд использует свои обширные средства для освобождения человека, связанного с преступной группировкой Саутсайда, — ситуация, требующая объяснений.

— Хм, — хмыкаю я, используя против него его же собственный козырь. — Может, вы считаете, что деньги нашей семьи стоит использовать на более выгодные проекты? Скажем, чтобы помочь вам на предстоящих выборах через несколько месяцев? Должен сказать, шериф, ваш сегодняшний визит отдает либо принуждением, либо вымогательством. Вам повезло, что наша семья невосприимчива и к тому, и к другому.

— Я… это никогда не входило в мои намерения, — ошеломленно заикается он, его лицо становится мертвенно-бледным. — Я лишь пытаюсь указать вашему кузену на то, как эта ситуация может выглядеть со стороны.

— Конечно, пытаетесь. Но вы же знаете, что говорят о людях с благими намерениях. Ими заполнен ад.

Моя волчья ухмылка становится лишь шире, когда шериф Тревис достает из кармана пиджака платок, чтобы промокнуть холодный пот, внезапно выступивший на его лысом лбу.

Я чувствую на себе тяжелый, неодобрительный взгляд кузена, но не мог упустить возможность понаблюдать, как шериф извивается.

— Мы понимаем вашу озабоченность, но заверяю вас, она совершенно беспочвенна. Повторюсь, я всегда буду рад помочь, чем смогу, — говорит Линкольн, поднимаясь с дивана, давая понять, что эта беседа окончена.

Шериф понимает намек и слишком поспешно вскакивает со своего места.

— Я ценю это, — бормочет он.

— И вам стоит. Большинство людей не в восторге от таких визитов, особенно когда они заставляют жертв чувствовать себя преступниками. На мой взгляд, мой кузен был очень терпелив, разговаривая с вами. Возможно, в следующий раз на встрече должен присутствовать и наш семейный адвокат, учитывая, что у департамента шерифа не лучшая репутация в том, что касается заключения невинных людей за решетку. Мы бы не хотели, чтобы история повторилась, не так ли?

Лицо шерифа из болезненно-зеленого становится ненавистно-свекольным, но мне плевать.

— Спасибо, что уделили мне время, Линкольн.

— Всегда пожалуйста, — вежливо отвечает мой кузен, уже протягивая руку, чтобы указать доброму шерифу путь к выходу. Шериф Тревис коротко кивает ему и бросает на меня мрачный взгляд.

Как будто это дерьмо меня напугает.

— Еще увидимся, шериф. И передавайте привет вашей восхитительной жене. — Я подмигиваю этому ублюдку, чтобы еще больше его разозлить.

У него не остается времени на ответ, поскольку Линкольн уже захлопывает за ним дверь, но одного беглого взгляда на его багровое от ярости лицо достаточно, чтобы у меня потеплело на душе.

— Тебе обязательно нужно было это делать? — раздраженно бросает Линк, уводя меня из прихожей в сторону кухни.

— Что? — весело хохочу я, слега подпрыгивать на ходу.

Однако Линку сегодня не до шуток. Он замирает на полпути, чтобы пристально посмотреть мне в глаза. Даже если бы на его лице не было этой суровой маски, я бы все равно ощутил, как от него угрожающими волнами исходит раздражение. У моего кузена самое чистое сердце из всех, что я знаю, но если довести его до предела… что ж, мы все видели, что случается, когда он выходит из себя.

— Тебе бы уже пора завязывать с женой шерифа, — делает он мне выговор на глубоком выдохе, снова поворачиваясь к кухне и изо всех сил стараясь не взорваться мне в лицо.

— Что я могу сказать? Она прилипчивая. Не могу же я просто так взять и исчезнуть, правда?

Не сбавляя темпа, Линкольн скользит взглядом по кухне, проверяя, не подслушивает ли кто наш разговор. С тех пор как Финн переехал сюда со своей девушкой, мы никогда не знаем, кого можем встретить за углом. Буквально на днях я застал их за делом в гостевом домике у бассейна. То, что Финна и Стоун однажды поймают за трахом прямо на кухонной стойке, — лишь вопрос времени. К счастью, похоже, сегодня не тот день, а значит, мы с Линком можем говорить свободно.

Линк распахивает дверцу холодильника, но его пустой взгляд говорит мне, что он не видит внутри ни черта — слишком поглощенный хаотичными мыслями, роящимися в его голове. Он все еще зациклен на своем, и это начинает действовать мне на нервы.

— Почему ты, черт возьми, так злишься на меня? Это же ты изначально посоветовал мне переспать с ней.

Он резко поворачивается ко мне, смотря на меня своими ледяными голубыми глазами, и я буквально коченею на месте.

— Я сказал использовать свое обаяние, чтобы сблизиться с Бетти Ли и выяснить, что известно шерифу. А не заводи себе любовницу.

— Во-первых, мое обаяние — это мой член. А во-вторых, сам виноват, что не уточнил.

— Это не шутки, Кольт, — рычит он, захлопывая дверцу холодильника.

— Думаешь, я не знаю? Если бы мы играли по твоим правилам, один из нас уже сидел бы за решеткой.

— Не один из нас. Я! — он тычет указательным пальцем себе в грудь.

— Как-будто я когда-нибудь такое позволю, — фыркаю я.

Черт возьми, я никогда не позволю Линку сдаться властям. Если бы он не прикончил дядю Кроуфорда той ночью, я бы сделал это за него. На мой взгляд, мой кузен оказал миру гребаную услугу, всадив пулю в башку этого ублюдка. Теперь нет смысла лить слезы по этому мудаку. Он получил по заслугам.

— Слушай, не переживай из-за Бетти Ли, ладно? Я же сказал, что не спал с ней сто лет и не собираюсь. У нее достаточно хороший вкус, чтобы сохранять верность. Она же предупредила нас насчет оружия и визита ее мужа, разве нет? Так что остынь и просто выдохни, Линк. Мы справимся, — пытаюсь я его успокоить.

Его верхняя губа недоверчиво подергивается, но у нас есть и другие заботы.

— Ист разобрался с тем пацаном? Он не проболтается? — спрашиваю я, беспокоясь, что саутсайдский отморозок может оказаться проблемнее, чем предполагал Истон.

— Я выписал ему чек, но он его еще не обналичил.

— Тогда, может, Исту стоит навестить Чейза Диксона еще разок. Пусть даст ему понять, что, независимо от того, возьмет он наши деньги или нет, он обязан держать язык за зубами.

— Возможно, — глухо бормочет Линк, погруженный в свои мысли.

— О чем думаешь, бро?

— Думаю, что осталось слишком много незакрепленных концов, которые мы не учли.

— Разберемся с ними по мере поступления. Как всегда, — утешительно парирую я.

— Получится ли, Кольт? Я уже не так уверен.

Я подхожу к нему и сжимаю его плечо, надеясь развеять сомнения и чувство вины, которые терзают его большую часть года.

— У шерифа против нас — ноль улик, братишка. Он некомпетентный шут, который и шнурки-то завязать не в состоянии, не то что раскрыть произошедшее той ночи.

— Я беспокоюсь не о нем.

— А, точно. Я почти забыл про Бугимена, — фыркаю я, отступаю на шаг и облокачиваюсь на стойку.

Я скрещиваю руки на груди и склоняю голову набок, изучая настроение кузена. Следовало бы догадаться, что шериф — наименьшая из его забот, когда настоящая угроза нашей свободе — это Общество.

— Думаешь, они закончили с Истом?

— Я уверен в этом. А значит, следующая цель — ты, — мудро замечает он.

— Да, я думал о том же. Тебя они приберегут напоследок, полагая, что это ты обидел их больше всего, — отвечаю я, с особой саркастичной интонацией выделяя слово «обидел». — Как продвигаются поиски? Удалось подтвердить, что твой придурок-отец был их членом?

Он безнадежно качает головой.

— Я перерыл этот дом сверху донизу и не нашел ни одной зацепки, связывающей его с Обществом. Проверил каждый дюйм его компьютера — тоже безрезультатно. Либо он замел следы, либо это сделало за него Общество. Но он, должно быть, был с ними как-то связан. Это единственное логичное объяснение такой мести.

Воцаряется протяжная пауза, пока мы оба обдумываем эту мысль.

Мы с ним так и не поделились с Истом и Финном своими подозрениями, что покойный губернатор, должно быть, состоял в этом «зловещем клубе для избранных». Последние несколько месяцев они были по горло заняты попытками Общества дергать их за ниточки. Взваливать на их плечи еще и эту тревогу было бы перебором. Кроме того, будучи Ричфилдами, мы с Линком привыкли хранить секреты — даже от своих лучших друзей.

Но это единственное логичное объяснение. Дядя Кроуфорд был не только единственным ребенком в уважаемой семье из Эшвилла, но и, будучи губернатором, запускал руки во множество дел, а главное — в чужие кошельки. С его садистскими замашками и жаждой власти он, должно быть, стал идеальным кандидатом для Общества. Вот почему они сейчас в такой ярости из-за того, что мой кузен прикончил эту сволочь.

— А что у тебя? — Линкольн поворачивается ко мне. — С тобой уже связалась библиотека Шарлотта? Или ты продвинулся с профессором Харпер? Нам нужна эта книга, Кольт.

— Пока нет, — бормочу я уже без прежней уверенности.

Вот тут-то для меня и начинается самое сложное.

Мало того, что библиотека до сих пор молчит, так еще и после всего, что произошло между мной и Эммой в Хэллоуин, я не могу просто так подкатить к ней со своим обаянием и попытаться выманить силой красноречия эту чертову книгу.

Во-первых, потому что Эмма не похожа на тех изнывающих от скуки домохозяек Нортсайда, которые, как Бетти Ли, только и мечтают запрыгнуть на мой член в поисках острых ощущений. У этой женщины есть класс, и она не терпит моего дерьма, даже если ее прелестная киска сочилась на мои пальцы и язык той ночью. Я понимал, что та сделка была на один раз, даже если мой друг ниже пояса до сих пор ненавидит меня за то, что я не настоял на большем.

А во-вторых, если я хоть словом обмолвлюсь Линку о той ночи, он буквально и фигурально оторвет мне яйца. Он взбесится, что я похерил наш лучший шанс раздобыть информацию об Обществе просто потому, что решил переспать с профессоршей по этике. Если я скажу ему, что, увидев ее в клубе в том коротком кожаном платье и на шпильках, кричавших «возьми меня», выкинул из головы все мысли об Обществе и о той дурацкой книжонке — это мне никаких плюсов не прибавит. И уж точно не поможет делу, если признаюсь, что с тех пор почти ни о чем другом, кроме той ночи в переулке, не могу думать.

— Может, мне стоит самому заняться Харпер? — размышляет он вслух скорее для себя, чем для меня.

— Нет! — я с размаху бью ладонью по столешнице. Мой резкий, властный ответ и порывистость удивляют нас обоих, но я быстро маскирую промашку привычной беспечной ухмылкой. — Предоставь ее мне. Я справлюсь.

Но по тому, как он потирает рукой подбородок, я понимаю, что это его не убедило.

— Я сказал, я справлюсь, Линк. Тебе лучше сосредоточиться на поисках хоть какой-то зацепки, которая свяжет твоего засранца-отца с Обществом. Вот о чем тебе надо думать. А с профессоршей я разберусь.

Он преувеличенно вздыхает, но прежде чем успевает возразить мне, телефон в его заднем кармане начинает бешено вибрировать. Я мельком вижу на подсвеченном экране улыбающееся лицо знакомой блондинки — той самой, что одним своим видом способна растопить его ледяную маску.

Кеннеди Райленд — единственная девушка, что может одновременно предложить моему кузену глоток покоя и обречь его на адские муки, и все это — за один вдох.

Пока тело Линкольна расслабляется, когда тот берет трубку, мое собственное напрягается.

Зачем он это делает?

Зачем держать ее рядом, если это причиняет ему такую боль? Сводит с ума? Неужели он всерьез надеется, что его чувства изменятся с годами, если он будет продолжать этот фарс под названием «просто друзья»? Потому что, судя по всему, нихрена не изменятся. Линк любит ее сейчас так же сильно, как и тогда, в шестнадцать, когда его мир рухнул, а сердце разбилось вдребезги.

Я не понимаю.

В нем говорит мазохист, который жаждет быть частью ее жизни любой ценой?

Или в нем говорит мученик?

Кто именно?

Хоть убейте, я не могу понять, почему мой кузен предпочитает жизнь, полную боли, вины и страданий, тогда как мог бы быть вполне счастлив с кем-то другим. Он мог бы выбрать любую, чтобы забыть ту единственную, что для него под запретом, но ничего не делает. Я знаю, он пытался много раз, спал то с одной, то с другой, лишь бы выкинуть Кен из головы, но в итоге всегда придумывает гребаные оправдания, почему эти девушки ему не подходят. Ложь, которой он кормит и себя, и меня. Ему бы просто оттолкнуть ее и покончить с этим. На его месте я бы так и поступил. Кен для меня как сестра, но если бы ее присутствие причиняло мне и толику той боли, с которой мой кузен живет изо дня в день, я бы не задумываясь порвал с ней все связи. Я дорожу своим душевным спокойствием, а Линк уже так долго балансирует над пропастью, что это выше сил любого здравомыслящего человека.

Однажды он сорвется.

И не сможет пережить всего того унижения, что последует за падением.

Когда он кладет трубку, я бросаю на него многозначительный испепеляющий взгляд, ясно давая понять, о чем именно думаю.

— Только не начинай, Кольт, — шепчет он, и стыд уже стирает улыбку, которую вызвал на его лице звонок Кеннеди.

— Тебе пора завязывать с этим дерьмом, Линк.

Его глаза, цвета океанской пучины, прожигают меня такой тоской, что становится трудно дышать.

— Я не могу. Да простит меня Бог, но я не могу.

Любовь — та самая смертельная пуля в сердце — вот что на самом деле не дает ему отпустить ее.

Все из-за этой дурацкой, чертовой любви.

Именно это расточительное чувство заставляет его терпеть самые жестокие муки.

Я не понимаю этого.

Любовь всегда была для меня чуждым понятием. Секс — да, с этим все ясно.

А вот с любовью — не очень.

По пальцам одной руки можно пересчитать людей, кого я, по честному, могу сказать, что люблю. Линк, Кен, Истон и Финн — вот, пожалуй, и все, кто хоть как-то способен пробудить во мне это чувство. Иногда еще и мои сестры, но это сильно зависит от моего настроения. Лишь мои друзья достойны этого чувства, да и то лишь потому, что за ним стоит другое — преданность.

Мое безусловное доверие к ним превосходит любовь — всегда и при любых обстоятельствах.

Они никогда меня не предадут.

Они скорее умрут, чем проявят нелояльность.

Вот что, на мой взгляд, сильнее любой любви, о которой я мог бы когда-либо мечтать или желать.

Мне просто хотелось бы испытывать такую же уверенность в отношении любых других людей в моей жизни, какую я испытываю к ним.

Дело в том, что быть Ричфилдом — значит всегда быть мишенью, и ты никогда не знаешь, кто следующей появится из ниоткуда, чтобы вонзить тебе нож в спину. Жизненный опыт научил меня, что если ты что-то любишь, то становишься уязвим для острого лезвия предательства, которое не преминет нанести свой удар.

Я, может, ничего и не смыслю в любви, но кое-что знаю о предательстве.

И ничто не ранит глубже, чем рана, нанесенная человеком, которого ты любишь.

Услышав, что Линкольн с парнями собираются в «Латунную Гильдию» посмотреть выступление Скарлетт, я тут же заявил, что пасую и займусь своими делами. Смотреть на Финна и Стоун, которые не отлипают друг от друга, на Истона, строящего глазки своей новой подружке на сцене, да еще и на всю эту мозголомку с Кен и Линкольном — все это не совсем мое представление о хорошем времяпрепровождении, где ко всему прочему неминуемо объявится мой отец. Уж точно не так я хочу провести пятничный вечер.

Вместо этого я непонятно почему отправляюсь в единственное место, которое обычно стараюсь избегать, в мой дом — родовой особняк Ричфилдов. Его величают жемчужиной Эшвилла: шестьдесят тысяч квадратных футов на восьмидесяти акрах земли, что делает его одним из крупнейших и старейших поместий в стране. Эта чудовищно пафосная громадина, где мне выпало коротать ночи, — воплощение мечты любого историка.

Меня чуть не тошнит от таких комплиментов.

Это не дом.

Это чертова тюрьма, а фамилия Ричфилд — кандалы, что намертво приковали меня к ней.

Благо, я могу бродить по большей его части, не рискуя столкнуться с кем-то из родителей, — маленькая радость в обмен на жизнь в холодном музее.

Не в силах усидеть на месте с мыслью, что сдался и остался здесь, я решаю надеть плавки и отправиться к нашему крытому бассейну — ночной заплыв должен прочистить голову. В последнее время мой разум перегружен чередой проблем, и я предпочту безмятежность, рассекая хлорированную воду, чтобы хоть на минуту избавиться от удушья мрачных мыслей. Грядущее письмо от Общества, визит шерифа, непоколебимое намерение Кен довести дело до замужества — я не могу думать ни о чем другом.

Ну, не совсем.

Золотистые, словно виски, глаза и соблазнительные алые губы тоже не дают мне спать по ночам, но совсем по иным — куда более приятным — причинам.

Будь я хоть немного помозговитее, махнул бы на два часа в Шарлотт, чтобы проверить, не горит ли прекрасная профессорша повторить нашу встречу в переулке. Но, к несчастью, в течении последнего месяца, когда бы я не приезжал, Эмма Харпер попросту не появлялась в клубе, лишая меня возможности лицезреть ее хорошенькое личико. Я вижу ее только на занятиях, а там никак не могу позволить себе вольностей, когда та пытается выполнять свою чертову работу и делает вид, что не замечает моего присутствия в аудитории.

По пути к бассейну я прохожу мимо кабинета отца, и воспоминание о нежных губах Эммы внезапно разбивает громовый рык, доносящийся из-за двери.

— Я предупреждаю тебя, Тернер! Держись подальше от моего сына!

Так, так так. Что это тут у нас?

Я приникаю к щели меж дверью и косяком, которая открывает идеальный вид на то, как Ричард Прайс с размаху бьет кулаком по письменному дубовому столу моего отца восемнадцатого века. От такого удара непременно останется вмятина, и стоимость этого раритета здорово упадет. Жаль, конечно, что Прайс решил испортить мебель, а не физиономию моего папаши.

— Ты ведешь себя неразумно, — парирует отец почти скучающим тоном.

— Не смей меня так унижать! Я не дурак, ты, самодовольный ублюдок.

Отец принимает выпад, неспешно прихлебывая бурбон и разваливаясь в кресле с видом полнейшего безразличия к угрозам Прайса. Надо отдать должное моему старику, поскольку отчим Истона выглядит так, будто вот-вот устроит здесь кровавую баню.

— Я, черт возьми, не шучу, Тернер. Не играй с моей семьей. Ты же знаешь, я не из тех, кто прощает и забывает.

— О, поверь, я это знаю, — усмехается отец. — И, если память мне не изменяет, это также известно тем мужчинам, которые когда-то причинили вред твоей жене. Я бы с удовольствием спросил у них, но не могу. И почему же, Ричард? Почему я не могу спросить у них, на какие крайности ты готов пойти, чтобы проучить своих врагов?

Жуткая тишина, воцарившаяся в кабинете, отзывается ледяным эхом даже здесь, в коридоре.

О чем, черт возьми, они говорят?

— Ты мне угрожаешь? — выплевывает Прайс.

— Мы друзья. Зачем мне угрожать другу?

— Мы не друзья.

— Еще как друзья, — невозмутимо парирует отец, ни на йоту не повышая голоса. — Ты хороший человек, Ричард. И поскольку я об этом знаю, готов простить подобное обвинение.

— Ты настоящий кусок дерьма. Ты знаешь это? — рычит Прайс сквозь стиснутые зубы.

— Тссс-тсс, — отец укоризненно качает пальцем. — Ну разве можно так со мной разговаривать?

Господи, какой же мой отец мудак.

Что ж, видимо, мудаки узнают друг друга издалека.

Что бы он не натворил на этот раз, я всей душой желаю, чтобы Прайс наконец сорвался и стер с его лица эту самодовольную ухмылку.

Давай же, Прайс. Отрасти уже себе пару яиц.

— Просто держись подальше от моей семьи! — вместо этого рявкает Прайс, и я разочарованно отступаю от двери.

— Это невозможно, и ты это знаешь. Во всяком случае, сейчас, — говорит мой отец, причем последнюю фразу явно больше для себя, и делает глоток.

— Ах. Ты имеешь ввиду Скарлетт? Я могу защитить девочку. Она больше не нуждается в тебе.

Громкий звук кулака, обрушившегося на столешницу, заставляет меня замереть на месте. Отец поднимается с кресла, больше не в силах поддерживать прежнее равнодушие.

— Слушай сюда, Прайс. Я был с тобой более чем терпелив. Но никто, слышишь, никто не сможет защитить ее лучше меня. И ни ты, ни твой сын не удержите меня от нее. Ты понял?!

Прайс отвечает ему презрительной усмешкой, а отец пытается вернуть себе прежнюю стоическую маску.

Но тщетно.

Отец только что раскрыл все свои карты.

Он даже не подозревает, что Прайс не единственный, кто в них заглянул.

— Ты и впрямь необыкновенный человек. Твоя жена, наверное, безмятежно спит наверху в твоей постели, даже не подозревая, что ты тут угрожаешь мне из-за девушки моего сына. Которая, кстати, скоро станет частью моей семьи и, следовательно, моей заботой — а не твоей.

— Она влюблена и свободна в своем выборе. Но это не значит, что она перестала быть моей заботой.

— Вечно ты говоришь загадками, — фыркает Прайс. — Может, ты и можешь играть в эти маленькие игры со всеми остальными, но только не со мной, Тернер. Не забывай, что я тоже вырос в этом городе. Я знаю все твои грязные маленькие секреты.

— Как и я твои. То, что ты отошел от дел, ровным счетом ничего не значит. Не забывай, кому ты на самом деле принадлежишь.

— Я никому не принадлежу! — гремит Прайс, его лицо пылает яростью.

— Еще как принадлежишь. В тот миг, когда пришел ко мне с теми именами пятнадцать лет назад, ты подписал свою судьбу. Ты знал, что это значит, так что не обманывай себя.

— Пошел ты, Тернер.

— Принято к сведению. Итак, еще что-то? — спокойно парирует отец, снова разваливаясь в кресле и всем видом показывая, что вид обезумевшего человека перед ним его ни капли не тревожит.

— Если с моим сыном что-нибудь случится, будь уверен — я приду за твоими детьми, — Прайс обвиняюще тычет пальцем в сторону моего отца.

— Я дал Скарлетт слово, что с мальчиком ничего не случится. Я никогда не нарушал данных ей обещаний и не собираюсь. Так что не утруждай себя пустыми угрозами, когда я уже гарантировал, что с головы Истона не упадут ни один волосок.

Снова наступает тишина. Плечи Прайса заметно расслабляются прямо у меня на глазах, в то время как я сам остаюсь в полном недоумении от их горячего спора.

— Тогда зачем? — спрашивает он, звуча так же озадаченно, как и я в данный момент. — В чем смысл всего этого?

Я пытаюсь прильнуть поближе, чтобы расслышать тихий ответ отца, но к своему раздражению ловлю лишь презрительный фырк отца Истона — каким бы ни было объяснение, оно явно его не устроило.

— Чертовы Ричфилды. Вы всегда в конечном итоге отравляете все вокруг себя. Просто держи свою дурацкую игру подальше от моей семьи.

— К старости ты становишься однообразным, Ричард. Ты это уже говорил, — мой отец надменно приподнимает бровь, допивая свой виски.

В истинно Истонской манере, Прайс демонстративно показывает моему отцу средний палец, тыча им прямо в его бесстыжее лицо.

Так вот откуда у Истона это.

— Не заставляй меня возвращаться сюда, Оуэн. Ты думаешь, что знаешь, на что я готов пойти ради защиты своей семьи, но не имеешь об этом ни малейшего понятия. Я не боюсь испачкать руки.

— А ты не знаешь, через что прошел я, чтобы защитить свою. Так что давай закончим с угрозами, ладно? Это ниже нашего достоинства. Настоящие мужчины не предупреждают. Они действуют.

Прайс бросает на него еще один уничижительный взгляд и устремляется к выходу — прямо ко мне. Распахивая дверь и замечая, что я застыл на месте, он смотрит на меня с такой ненавистью в своих темно-карих глазах, что я невольно отступаю на шаг — на случай, если он вздумает выместить злость не на том Тернере.

— Заходи, Кольт, — раздается голос отца, в то время как Прайс, грубо задев мое плечо, устремляется к выходу.

— И что это было? — без предисловий спрашиваю я, переступая порог кабинета.

— Не то, о чем ты должен беспокоиться.

— Как по мне, не похоже.

— Поверь, так и есть. Мы с Ричардом дружим с детства, так что я не обижаюсь, когда он делает поспешные выводы. Не могу его в этом винить — он всегда был своевольным.

— Истон такой же.

— Да, мне известно, — уклончиво отвечает он, на его губах играет легкая улыбка.

— При чем тут его девушка?

— Чья? — рассеянно переспрашивает отец, подливая себе бурбон.

— Я слышал, как вы говорили о Скарлетт.

— Неужели? Не припоминаю, чтобы ее имя упоминалось. Она ведь племянница пастора Дэвиса? — спрашивает и одним залпом осушает стакан.

От его наглой лжи у меня сами собой сжимаются кулаки — так и хочется вцепиться ему в глотку и заставить подавиться его любимым бурбоном.

Он, блядь, врет мне прямо в лицо, не испытывая ни капли раскаяния.

— Она самая, — скрещиваю руки на груди, не впечатленный тем, что мой собственный отец играет со мной.

— Хм, — пренебрежительно бормочет он, ставя пустой стакан на подстаканник, чтобы взять пиджак, висящий на его коричневом кожаном кресле.

— Куда-то уходишь?

— Да. Мне нужно разобраться с кое-каким делом.

Я прикусываю щеку изнутри от такой наглости.

— Должно быть, дело чрезвычайной важности, раз тебе придется заниматься им после полуночи.

— Вполне, — уклончиво отвечает он.

Зная отца, он, вероятно, собирается утешить свою плоть с какой-нибудь девицей, что сейчас у него в любовницах, и попытаться забыть, что его так называемый друг детства только что угрожал ему и всей его семье.

Гребаный лживый урод.

Он уже проходит мимо, но останавливается рядом, чтобы похлопать меня по плечу.

— Приятного заплыва, сынок. Сегодня прекрасная ночь для этого.

С этими словами он удаляется, оставляя меня одного в своем кабинете — кипеть от ярости в одиночестве.

И именно поэтому я ненавижу проводить здесь время. Оно лишь напоминает мне, что вся моя гребаная семья — сплошная ложь.

На следующее утро я валяюсь в постели, уставившись в потолок и мысленно перебирая обрывки вчерашнего разговора, подслушанного в кабинете отца.

С какой стати Дик Прайс устроил разнос моему отцу?

Судя по всему, мой дорогой папаша позволил себе флиртовать с матерью Истона. Я бы не удивился такому — всему Нортсайду известно, какой он ловелас.

И давайте посмотрим правде в глаза.

Наоми Прайс чертовски привлекательна.

Когда был младше, я был бы не прочь разыграть с ней весь сценарий миссис Робинсон. Конечно, единственное, что мешало мне попробовать свои силы с ней, — это уверенность в том, что если Ист когда-нибудь узнает, он отрежет мне член и заставит своего отчима скормить его мне. У них могут быть разногласия по многим вопросам, но когда дело касается Наоми, они всегда сходятся во мнениях.

Должно быть, приятно иметь что-то общее со своим отцом. Нас с Линком выставили на посмешище в отцовском отделе, так что я не могу сказать, что понимаю, каково это.

Но, когда я пытаюсь вспомнить их загадочный разговор, имя Наоми не упоминалось.

Имя Скарлетт, однако, да.

Но почему?

Я провожу рукой по своему утреннему загривку, пытаясь понять смысл их разговора, но все, что получаю, — это головную боль из-за своих проблем.

К черту все это.

Я не собираюсь тратить прекрасное субботнее утро на размышления о моем дерьмовом отце-прелюбодее и о том, что их с Прайсом связывает.

Я хватаюсь за свой член и закрываю глаза, думая о чем угодно, лишь бы отвлечься от неверного члена моего отца и сосредоточиться на своем собственном. В любом случае, это должно быть единственным, что имеет для меня значение.

Мне не нужно слишком много думать о человеке, которого я хочу. Она была единственной женщиной, о которой я думал с ночи Хэллоуина.

Должно быть, я схожу с ума.

Мой телефон разрывается от предложений горячих перепихонов, и ни один из них не возбуждает мой аппетит так сильно, как мысль о том, что Эмма Харпер снова кончит на мои губы.

Кто бы мог подумать, что я увлекусь этой страстью к преподавательнтце? Я хватаюсь за основание своего члена, представляя, как ее сладкая киска сжимается вокруг него и выжимает его досуха. В моем воображении она здесь, в моей спальне, лежит на мне сверху, водит своими темно-красными ноготками по моей груди, возбуждая меня, причиняя при этом легкую боль. Даже мои фантазии об Эмме лучше, чем какая бы то ни было ловушка для жажды, которая подкидывает мне обнаженных женщин поздно ночью и спрашивает, не хочу ли я встретиться. Я придерживаюсь мягкого ритма, представляя Эмму в одних очках в кошачьей оправе, с волосами, собранными в пучок, выглядящую вполне респектабельно, а ее грязный рот отдает мне приказы.

Такие слова, как «жестче», «быстрее», «глубже» и «больше», произносимые ее сладким голосом, почти заставляют меня сорваться. Когда она обхватывает руками мое горло, душит меня и погружает в забытье, я кончаю, как подросток, который только что наткнулся на Pornhub в своем телефоне.

Блядь.

Было достаточно тяжело находиться в ее аудитории и не мечтать о том, чтобы оказаться внутри нее, но теперь, когда я немного вошел во вкус, каждый раз, когда выхожу из ее кабинета, у меня начинаются приступы тошноты. Не то чтобы она флиртовала со мной или что-то в этом роде. С ее точки зрения, той ночи никогда не было. Жаль, что я не могу так легко отмахнуться от этого, но, с другой стороны, я всегда обожал сложные задачи. Не пройдет и года, как Эмма будет стоять на четвереньках, моя сперма будет стекать по ее бедрам, а мое имя будет слетать с ее губ.

Вот о таком утреннем пробуждении я и говорю.

Но до тех пор, думаю, придется обойтись рукой.

Я встаю с постели и умываюсь, прежде чем надеть спортивные штаны для своей ритуальной утренней пробежки. Люди даже не представляют, сколько труда уходит на поддержание тела в форме. Им нравится глазеть на меня, но на самом деле никого не интересуют ежедневные жертвы, на которые я иду, чтобы так хорошо выглядеть. С другой стороны, никому не интересно заглядывать за кулисы и видеть все, что связано со мной. Все, что им нужно, — это поверхностный образ неприкасаемого наследника Ричфилдов, у ног которого весь мир.

Чертовски смешно.

Если бы они только знали, какова истинная цена того, чтобы быть частью этой семьи.

Черт возьми.

Ну вот, опять я за свое.

Поднимать дерьмо, к которому я уже должен был привыкнуть, — не то, с чего я хочу начинать свой день. Именно тот гребаный разговор, которому я стал свидетелем вчера вечером, заставил меня думать сегодня утром. Мне просто нужно хорошенько пробежаться, чтобы прочистить голову, а затем пойти к Линку и рассказать ему о том, чему я был свидетелем. В отличие от меня, я уверен, что он сможет достаточно легко сложить два и два. Он всегда был мозгом в нашей маленькой компании.

Спускаясь по широкой винтовой лестнице, я слышу, как оживленный смех, доносящийся из столовой, наполняет собой весь просторный холл. Я не поворачиваю к выходу, а направляюсь на звук, и, как и ожидал, хихиканье мгновенно смолкает, стоит мне лишь заглянуть в комнату.

— А вот и альфа-мудак, — напевает моя сестра Айрин, беря стакан апельсинового сока. Ее длинные светлые волосы убраны в строгий хвост.

— Не просто альфа-мудак, а любимый альфа-мудак всего Эшвилла. Доброе утро, дорогой братец, — подмигивает мне игриво Эбигейл.

— Только Эшвилла, Эбби? — ровным тоном парирует Мередит, качая головой. — Зачем скромничать по поводу удивительных достижений нашего брата, когда он так усердно трудился ради них?

Эти трое вечно меня донимают.

Клянусь, они вышли из утробы, уже точно зная, как меня выбесить.

— Мередит, — одергивает мать, но в ее голосе нет ни капли раздражения.

Не дай бог сказать Мер — своей любимице — хоть слово поперек.

Не понимаю, зачем мать вообще решила завести еще детей, когда ей так очевидно и бесповоротно повезло с первенцем. В ее глазах моя старшая сестра Мередит не может ошибаться — а Айрин прочно занимает почетное второе место. Что до меня и малышки Эбби, то с материнским одобрением нам не повезло. Kоллин Ричфилд не терпит глупцом, и, к несчастью для моей младшей сестренки, в этом она вся в меня.

Она сначала говорит, потом думает.

Действует импульсивно, не задумываясь о последствиях.

И чертовски самоуверенна для своего же блага.

Если верить семейным преданиям, мы с Эбби унаследовали не тот генофонд и очень похожи на отца в наши годы. Иными словами, мы не соответствуем безупречному чувству такта нашей матери. Если отец в молодости слыл дикарем и беспечным повесой, то у матушки, кажется, ледяная палка торчит из задницы с самого рождения.

Долг, честь и семья — вот ее неизменная мантра. Ирония в том, что по последнему пункту она проваливалась. У нас с сестрами нет матери — у нас есть генерал, намеренный сохранить имя семьи Ричфилд любой ценой.

От нее веет привилегированным чувством собственной значимости и матриархальной авторитарностью — что, мягко говоря, не соответствует образу южной красавицы. В то время как другие дамы ее круга и возраста ходят на бранч с подругами, чтобы посплетничать и покидаться колкостями за стаканом сладкого айс-ти, моя мать даже не пытается что-либо изображать. С ней вы чувствуете себя ничтожным муравьем, которого она с легкостью может раздавить каблуком, даже не удостоив вниманием после того, как дело будет сделано.

Холодная.

Безразличная.

И не знающая пощады к любым промахам.

Если бы мир рушился у нее на глазах, моя мать хладнокровно дала бы ему пощечину и потребовала «взять себя в руки».

Но у моей младшей сестренки Эбби еще есть шанс заслужить одобрение матери. Она еще учится в школе, и у нее полно времени, чтобы превратиться в этакого бесчувственного степфордского робота, каким ее хочет видеть мать. Я же был списан со счетов как безнадежный случай — вот вам и причина, по которой ее единственный сын не удостаивается даже простого «доброго утра».

— Утро, дамы, — оживленно приветствую я, игнорируя неодобрительный взгляд матери, и беру виноградинку с тарелки сестры, отправляя ее в рот. Эбби лишь отмахивается, но веселый огонек в ее темно-зеленых глазах говорит мне, что она ни капли не против моих проделок.

В этом еще одно отличие нас с Эбби от старших сестер. Мы унаследовали изумрудные глаза отца, тогда как у Мередит и Айрин — аристократические морозно-голубые глаза семьи матери.

Я кладу подбородок на макушку младшенькой и ворую у нее еще одну виноградину.

— И что, черт возьми, такое альфа-мудак? — шепчу я ей на ухо. Эбби уже готова объяснить, но Айрин опережает ее.

— Погугли, братец. Уверена, там будет твое фото, — насмешливо поясняет она, намазывая масло на тост.

— Забавно, — отвечаю я рассеянно, ведь все мое внимание приковано к пустующему стулу отца. — Папа еще не спустился?

— У него была долгая ночь, он решил поспать подольше.

Ну еще бы, скотина.

Мой взгляд скользит к матери — та, кажется, ни капельки не расстроена тем, что ночные похождения отца помешали ему позавтракать с семьей. Не то чтобы я удивлен. Такая женщина, как она, слишком занята более насущными делами семьи Ричфилд, чтобы тратить хотя бы секунду своего времени на внимание к супружеским изменам мужа. Бьюсь об заклад, явись он сюда со своей пассией и трахни ее прямо в их общей постели, мать даже бровью не поведет.

У Коллин Ричфилд вместо сердца — ледышка, а по венам струятся промороженные градины.

Нельзя выжать кровь из камня.

Так зачем же ждать от нее хоть каплю эмоций?

— Ты будешь завтракать с нами, как нормальный человек? — плоским тоном бросает она, окидывая меня с ног до головы взглядом, полным неодобрения к моей одежде.

— Как бы заманчиво не звучало это любезное приглашение, я на пробежку.

— Ну конечно. Боже упаси тебе принять участие в жизни этой семьи.

— Ох, мам, я и не знал, что тебе не все равно, — я прикладываю руку к груди, изображая фальшивую обиду.

— Твои шуточки становятся давольно однообразными, Кольт. Почему бы тебе не менять пластинку время от времени? — вставляет Мередит, используя те самые слова и интонации, которым мать обучила ее в совершенстве.

Я показываю ей средний палец, от чего та с отвращением щурится, а Айрин чуть не давится соком. Моя же младшая сестренка, напротив, весело хихикает в салфетку. В отличие от трех присутствующих здесь женщин, Эбби любит меня, хоть ей и нравится меня донимать. Я взъерошиваю ей волосы и выхожу из столовой, даже не утруждая себя прощанием с матерью. Она от меня этого все равно не ждет.

Вставив наушники в уши, я выхожу на улицу, чтобы размяться перед утренней пробежкой. Я уже готовлюсь к прыжку, когда знакомый черный конверт на лобовом стекле моей машины вдребезги разбивает концентрацию и отправляет все мои утренние планы прямиком к чертям.

Дерьмо.

Похоже, теперь моя очередь.

Ублюдки!

С показной небрежностью я иду к своей машине, стараясь не выдать напряжения. Взгляд скользит по сторонам — не притаился ли кто за углом. Если за мной и следят, то делают это мастерски. Я срываю проклятое письмо с лобового стекла. Черный конверт кажется на этот раз тяжелее, чем предыдущие. Пальцы нащупывают под бумагой нечто твердое, и в животе тут же завязывается тугой узел. Последний раз, когда Общество прилагало к своим требованиям не только письмо, все кончилось плохо.

Я прячу конверт за пояс спортивных штанов и бегу обратно в дом, минуя Эбби, разговаривающей в холле по телефону.

— Так быстро?

— Передумал.

— Эй, ты в порядке? — обеспокоено спрашивает она, хватая меня за предплечье, чтобы остановить. — Ты же понимаешь, что за завтраком мы просто прикалывались, да?

Может, она и прикалывалась, но остальные — вряд ли. Но вместо того, чтобы усугублять беспокойство младшей сестренки, я бросаю ей беззаботную ухмылку.

— Я в курсе, коротышка. Все пучком. Просто вспомнил, что мне надо кое-куда успеть, вот и все.

Я ласково ерошу ее волосы и поднимаюсь наверх, в уединение и безопасность своей комнаты. Заперев дверь на замок, достаю конверт из-за пояса и швыряю его на незаправленную кровать. Красная сургучная печать с символом Общества насмехается надо мной, пока я нервно расхаживаю взад-вперед, взъерошивая волосы, и не свожу глаз с проклятого предмета.

Надо просто переодеться и отнести это Линку.

Так и следует поступить.

Но тогда почему они прислали его лично мне? Почему не отправили в поместье Гамильтонов, как Финну и Истону?

К черту.

Я хватаю конверт, разрываю его, чтобы найти зловещее письмо, и, как я и предполагал, еще одну флешку. Зловещее устройство даже снабжено отдельной запиской с приказом ознакомиться с содержимым в первую очередь. В прошлый раз, когда мы получили нечто подобное, это было пиздецки жестоко. Истон чуть не сошел с ума, вынужденный наблюдать, как трахаются его мать и отчим. Лично я нахожу это даже отчасти возбуждающим, но, опять же, если это не хоум видео моих родителей. Одна только мысль об этом вызывает тошноту.

Блядь!

Неужели это очередное секс-видео? Нет, не может быть. Слишком уж Коллин высокомерна, чтобы позволить снять себя в таком виде. С моей-то удачей, это запись того, как мой отец трахает какую-нибудь шлюху из «Латунной Гильдии», и кому, черт возьми, вообще захочется на это смотреть? Если это все, что у Общества есть на меня, то они могут идти на хуй. Каждый второй в обеих Каролинах в курсе, что мой старик изменяет матери, и что ей на это глубоко плевать. При всей ее выдержке, утонченности, приличном поведении и бесконечных тирадах о гордости семьи Ричфилд, разоблачение в измене не кажется тем, что может вывести ее из себя.

Мое внимание возвращается к флешке на кровати. Я изо всех сил пытаюсь сообразить, что же может быть на чертовом носителе, но ответ ускользает от меня.

Есть только один способ узнать это, и я, черт возьми, не стану смотреть его при всех, как пришлось Истону.

К черту.

Уж лучше я сперва посмотрю его в одиночестве и подготовлюсь, чем рискну потерять самообладание на глазах у всех. Я не такой вспыльчивый, как Истон, но у каждого есть своя грань, и, кажется, Общество — мастера в искусстве находить эти грани.

В отличие от прошлого раза, у меня нет терпения моего двоюродного брата, чтобы покупать новый компьютер на случай, если на флешке окажется вирус. Все равно с жестокого диска моего ноутбука им не получить ничего ценного. Пока Линкольн исправно выполняет свою часть работы в Фонде Ричфилд после смерти тети Сьерры, моя мать считает, что я еще не достаточно созрел для такой ответственности, и это бремя целиком легло на плечи Мередит. Меня это ни капли не задевает. Я не горю желанием становиться очередным винтиком в механизме семьи Ричфилд. Сейчас нежелание матери вовлекать меня в дела семьи означает, что на моем компьютере нет ничего, что могло бы представлять ценность для Общества.

Вставив флешку в ноутбук, я сажусь на край кровати, делаю глубокий вдох и открываю зловещую желтую папку со своим именем. Когда вижу внутри еще одно видео, волосы на моем затылке встают дыбом. Я нажимаю play, и, как и в ролике Истона, появляется черный экран с золотым символом Общества в самом центре.

А потом — ничего.

Просто чернота.

Какого черта?

Я хмурю брови, гадая, что происходит, как вдруг появляется до боли знакомое изображение — та ночь выжжена в моем мозгу раскаленным железом. Видеозапись библиотеки нечеткая, как будто кто-то снимал нас через грязное стекло. Этого достаточно, чтобы подтвердить наши подозрения: тот, кто был там той ночью, смог спрятаться в потайных тоннелях дома, оставаясь незамеченным.

Прежде чем я успеваю сообразить, какой именно момент той ночи передо мной, яркая вспышка размывает изображение — тот, кто держал телефон и снимал весь этот кошмар, на секунду потерял фокус. Изображение немного дрожит, но когда снова приближается к нам, сомнений не остается.

Финн и Истон скрутили дядю Кроуфорда на полу, он рыдает от боли после выстрела в ногу. Моя рука все еще сжимает его пистолет, и я смотрю на дядю с такой ненавистью, что просто чудо, что не прикончил его на месте.

Сердце бешено колотится в груди, я отлично помню все слова, сказанные той ночью, хотя в видео нет звука. Уверен, в оригинале он есть, ведь очевидно, что это вырезанный и смонтированный фрагмент, чтобы сделать акцент на моей роли в той отвратительной ночи. Я сжимаю пальцами пододеяльник, благодарный, что Линкольна и тети Сьерры нет в кадре, пока мой дядя продолжает изрыгать свои мерзости. Но, видимо, ад услышал меня, потому что вскоре в поле зрения появляется мой кузен, медленно направляясь к нам. Я сглатываю ком в горле, вспоминая бурю в его голубых глазах, когда он разжал мои пальцы на пистолете и забрал его. Твердой рукой Линк приставляет пистолет под челюсть Кроуфорда, шепча последние слова, которые тому ублюдку суждено было услышать.

Дыхание перехватывает, когда я во второй раз наблюдаю, как Линкольн нажимает на курок, и мозги моего дяди разлетаются во все стороны, а его горячая кровь на нашей коже навеки обрекает нас четверых на эту неизвестную судьбу.

Я не чувствовал раскаяния тогда и не чувствую его сейчас. Даже пересматривая запись, я не ощущаю ничего. Единственное, что меня беспокоит, это то, что у Общества есть железобетонное доказательство того, что произошло той ночью, а это значит, что нам официально пришел конец. Они взяли нас за горло и отлично это понимают.

А теперь это понимаю и я.

Один неверный шаг — и нам всем конец.

В то время как я снова ощущаю вокруг себя фантомный запах крови и плоти, видео заканчивается. Его сменяет тот же черный экран с символом Общества, на этот раз сопровождаемый зловещим голосом робота из динамиков.

— Кольт Тернер — наследник Ричфилдов и самый печально известный сын Эшвилла. Мы наблюдали за тобой, о чем ты можешь студить по нашему небольшому домашнему фильму. Какую же убийственную паутину вы сплели с друзьями для самих себя. Мы уверены, ты уже понял, что это лишь небольшая записанная часть ваших дурных проступков. Мы держим полную версию при себе, но не волнуйся. Мы не станем использовать ее против вас. Пока. Но только если ты будешь играть по нашим правилам. В отличие от твоих друзей, мы решили, что ты другой и, следовательно, заслуживаешь особого отношения.

— Я вам покажу, какой я «другой», ублюдки, — скрежещу я зубами.

— Как и твоим друзьям, в приложенном письме тебе будет дано задание. Однако имей в виду, что нас интересует не столько его выполнение. Считай это отвлекающим маневром, чтобы не вызывать подозрений у твоих так называемых братьев. Ложь уже должна стать для тебя второй натурой, так что мы уверены, что ты не будешь испытывать дискомфорта, поддерживая видимость даже с ними. Мы даем тебе уникальный шанс искупить свою вину. Финн и Истон провалили свои миссии и были за это наказаны. Ты же, с другой стороны, можешь исправить содеянное ими зло. Если ты сделаешь, как сказано, мы уничтожим эти доказательства.

— Лжецы, — фыркаю я с презрением.

Неужели эти придурки всерьез считают, что я настолько чертовски тупой?

— Помни, что на кон поставлена ваша свобода. Наше терпение на исходе из-за неповиновения твоих друзей, и все же мы предлагаем тебе прекрасную возможность искупить свою вину. Мы не часто проявляем милосердие, но верим, что это задание даст ответы и тебе самому. Ты готов?

— Да, мудила, я готов, — выплевываю я, словно этот тип может меня слышать.

— Тебе лгали.

Мои брови сдвигаются.

— И эту ложь мы хотим раскрыть и обнародовать. В обмен на разоблачение этой тайны мы гарантируем, что ваша останется погребенной. Никто не узнает, что это вы пролили кровь той ночью. Никто не узнает о глубине вашего падения. Все, что тебе нужно — копнуть глубже и раскрыть секрет, который пытались скрыть от тебя самые близкие тебе люди. Считай это обменом: один грязный секрет на другой. Таково наше предложение. Выполнишь миссию — мы простим зло, причиненное тобой и твоими друзьями. Но для этого ты никому не должен говорить об этой сделке. Если расскажешь, мы об этом узнаем, и этот «счастливый билет» аннулируется. Судьба твоих друзей, как и твоя собственная, отныне лишь в твоих руках. Распоряжайся ею, как знаешь. О, и, Кольт, еще один совет. Никому не доверяй.

С этим зловещим предупреждением, повисшем в воздухе, видео заканчивается, и начинаются мои мучения.

Едва я переступаю порог особняка Гамильтонов, как сразу же понимаю, что-то не так. Линк и Ист неподвижно замерли посреди просторного холла, прислушиваясь к жаркой перепалке, доносящейся из комнаты Финна наверху.

— Вижу, в раю проблемы, — замечаю я.

— Тссс! — шипит Ист. — Мы с Линком поспорили, что Стоун вот-вот швырнет в него чем-нибудь.

— Нам нужно дать им уединиться, а не подслушивать, — озабоченно продолжает Линк, но не сдвигается с места.

— И пропустить самое интересное? Ни за что.

Если Исттон явно наслаждается зрелищем любовной склоки, то Линку, похоже, не до смеха. И немудрено. Уокер выложил этой южанке все, что произошло в этих стенах прошлой весной, при первой же возможности. Если Стоун пошлет его к черту, она не только разобьет его доброе сердце, но и унесет с собой все наши секреты. А нам ни к чему, чтобы кто-то посторонний держал наши прегрешения над нами, как дамоклов меч. Общество и так уже сидит у нас на хвосте. Так нам еще не хватало обиженной бывшей, которая подольет масла в огонь.

Здесь во мне бы просыпается циник, и я бы пришел в ярость от того, что Уокер не может держать свою женщину в узде — судя по тому, как она его сейчас отчитывает наверху. Но в отличие от кузена, я ни капли не волнуюсь. Я видел достаточно за последние месяцы, чтобы понять: эти двое созданы друг для друга. Если Стоун не сбежала без оглядки, когда Финн признался ей в соучастии в убийстве, то уж какая-то мелкая перепалка ее точно не спугнет. Эта татуированная южанка из тех, что в огонь, и в воду. Так что Линку не о чем беспокоиться.

— Не волнуйся, кузен. Для них это такая своеобразная прелюдия. Вместо криков мы скоро услышим громкие стоны и вздохи.

— Не уверен. Они уже который час ругаются.

— Значит, и заниматься сексом после этого будут в десять раз жестче.

Я подмигиваю, но мою усмешку прерывает грохот распахнутой двери. Стоун, словно бесноватая, вылетела из комнаты Финна, хлопнув дверью у него перед носом.

— Ааа! — вырывается у нее яростный крик, и в тот же миг из комнаты выскакивает Финн.

— Не сбегай от меня, негодница. Мы должны это обсудить.

— Я уже все сказала. Ты меня не переубедишь.

— А я сказал «нет», Стоун! Я ни за что не позволю тебе этого сделать! — кричит он, сбегая по лестнице вслед за ней.

— Я уже все решила! А твои указания, что мне можно, а что нельзя, выводят меня из себя!

Мы наблюдаем, как Финн буквально рвет на себе волосы, тщетно пытаясь сохранить самообладание, а разъяренная Стоун в нетерпении барабанила каблуком по полу, ожидая его следующих слов. Они так поглощены своей драмой, что даже не замечают внимательных зрителей.

— Стоун, ты не сделаешь этого.

— Сделаю.

— Нет. Этот тип конченный подлец. Как ты вообще можешь соглашаться работать на него?

— Этот тип — один из вероятных кандидатов в президенты на следующий год. Это работа всей моей жизни, Финн! И ни ты, никто-либо другой не заставит меня от нее отказаться.

— О чем вы, черт возьми, говорите? — вмешивается Истон. Его уже занимает не сама перепалка, а предмет спора.

— Ист, объясни моей девушке, что работать на сенатора Максвелла — просто охрененно плохая затея.

— Ты будешь работать на папашу Томми?! — восклицает Истон в ужасе.

— Да. Мама Финна устроила меня в его избирательный штаб, и я согласилась, — объясняет она, уперев руки в боки и бросая на парня вызывающий взгляд.

— Погоди-ка. Максвелл будет баллотироваться в президенты?

— Боже, Ист, обычно ты соображаешь быстрее. Разве я не это сказала? Пока это держится в строжайшей тайне, но сенатор Максвелл уже потихоньку собирает команду.

— И моя мать решила, что было бы неплохо подергать за ниточки и привлечь Стоун в его избирательную компанию, — мрачно вставляет Финн.

— Я думал, твоей маме нравится твоя девушка, Уокер? — спрашиваю я его в замешательстве.

— Нравлюсь! Отсюда и работа! — Стоун в отчаянии вздымает руки к потолку. — Большинство помощников сенатора работают за идею, а Шарлен выбила мне оплачиваемую должность в качестве ассистента его заместителя. Она знает, что в следующем году мне нужно будет оплачивать учебу в юридической школе, и что эта работа для меня просто манна небесная. Почему никто не может этого понять?

— Я же сказал, я могу о тебе позаботиться, — парирует Финн.

— А кто сказал, что обо мне нужно заботиться? Я сама прекрасно справлялась и до тебя, квотербек. Мне не нужен рыцарь в сияющих доспехах. Никогда не была нужен.

— Нет, тебе нужен хороший, крепкий шлепок по заднице, — бормочет он себе под нос.

— Я в этом вопросе на стороне Уокера, — вставляю и я свои пять копеек, тоже не в восторге от ее идеи.

Ее возмущенный взгляд прожигает меня насквозь.

— Пожалуйста, не делай этого, негодница, — умоляет Финн, обнимая ее, пытаясь уговорить.

Ее взгляд смягчается от его нового, нежного подхода к этой дурацкой ситуации, но всем видно, что решение она уже приняла.

— Это всего лишь работа, и платят там хорошо, Финн.

— Я могу найти тебе работу. Линк, найди моей девушке работу, пока ей не пришлось работать на этого подонка.

Линк уже готов что-то сказать, но смыкает губы, когда Стоун молча качает головой.

— Я уже согласилась. Я не могу взять свое слово обратно.

Финн выглядит совершенно разбитым, но когда Стоун обнимает его, прижимаясь головой к его груди, его решимость начинает таять. Однако остальных так просто не убедить.

— Это всего лишь работа, квотербек. Не более того. Почему ты так против?

— Эм, ну, может, потому что сенатор Максвелл, возможно, стоит за Обществом? — замечает Истон, скрестив руки на груди.

— Ты этого не знаешь, — парирует она, отстраняясь от Финна, чтобы посмотреть Истону в глаза. — Ты сам сказал, что Скарлетт видела, как мама Линка садилась в машину Томми. У тебя нет доказательств, что за рулем в тот день был сенатор. С той же вероятностью это мог быть его сын. Что даже более вероятно.

— Верно. Но ты правда хочешь иметь дело с этой семьей? Прекрасно зная, что один из этих ублюдов шантажирует нас? — язвительно парирует Истон, но его тон, кажется, не производит никакого впечатления на южанку.

— Если я правильно помню, Кеннеди вот-вот породнится с этой семьей. И никто из вас даже пальцем не пошевелил, чтобы остановить ее. Работа против пожизненной связи с ними — не такая уж плохая альтернатива, по-моему.

Я пытался ее остановить.

В ночь Хэллоуина я снова пытался отговорить Кен от самой ужасной ошибки в ее жизни. Но я не тот, кто может ее переубедить. Сделать это может лишь один человек в этой комнате, и, к несчастью для всех, он никогда этого не сделает. Мне даже не нужно смотреть на моего кузена, чтобы понять, какими самоуничижительными мыслями занят его разум в эту самую минуту.

Словно сжавшаяся пружина, тишина вокруг становится невыносимой, и я решаю, что сейчас самое время сделать то, за чем я пришел.

— Если девушка Уокера хочет работать на следующего Кларенса Томаса, это ее право. У нас и без этого дел по горло.

И прежде чем Финн или Стоун успевают обрушить на меня язвительную отповедь, вертящуюся у них на языке, я достаю из заднего кармана зловещий черный конверт и показываю его. Поразительно, как один лишь вид этого жуткого письма способен повергнуть любую комнату в гробовое молчание, наполненное страхом.

— Отлично. Я завладел вашим вниманием, — усмехаюсь я.

— Черт. Тебя уже вызывают, да? — бормочет Истон, пытаясь быть, как обычно, остроумным, но в его серым глазам явно плещется тревога. — Так за кем они велят тебе охотиться?

— Не знаю. Я его еще не читал, — пожимаю я плечами и протягиваю дьявольскую штуковину Линку.

Он бережно берет его в руки и проходит в гостиную. Мы все следуем за ним и окружаем его, пока он кладет письмо на крышку рояля. Увидев знакомое имя, тесненное идеальными золотыми буквами, я мысленно бью себя за то, что не прочел это чертово письмо у себя дома, прежде чем приходить.

Библиотека Шарлотта погружена в свою привычную благоговейную тишину. Блаженное спокойствие нарушает лишь изредка далекий кашель или прочистка горла горстки присутствующих душ. В то время как набожные люди проводят воскресное утро на коленях в молитве, а грешники — в постели, отсыпаясь после ночных беспутств, я нахожусь в единственном месте, которое напоминает мне дом. Нет места, где я хотела бы быть больше, чем здесь, окруженная произведениями великих философов, поэтов и историков — их свершения дают мне ту стойкость, что нужна для достижения моих целей.

К несчастью, мой уголок покоя нарушается звуком шагов незваного гостя, приближающегося к моему столу. Я не поднимаю головы, делая вид, что поглощена своими заметками, когда стул напротив отодвигается, скребя по старому полу с единственной целью — привлечь мое внимание.

— Мистер Тернер.

— Профессор Харпер.

Насколько же все плохо, если я поняла, что это он, еще до того, как тот произнес хоть слово?

К моему неудовольствию, я стала слишком чуткой к человеку, сидящему напротив. Это стало моим тайным бременем, которое я несу вот уже добрую часть месяца. Я перепробовала все возможные уловки, чтобы изгнать из головы образ моего раздражающе сексуального студента, но он явно полон решимости не облегчать мне эту задачу.

На лекциях, стоит мне хоть мельком бросить взгляд в его сторону, его нарочито-самодовольная ухмылка рассказывает мне обо всех непристойных вещах, которые он вспоминает. Каждый раз, когда я замечаю, как он закусывает уголок нижней губы, так бесстыже разглядывая мои ноги, я знаю — он представляет их раздвинутыми, а свой язык — ласкающим мой центр. Именно по этой причине я избегаю любого зрительного контакта с ним, но это мало помогает. Мне не нужно смотреть на Кольта, чтобы чувствовать, как его глаза срывают с моего тела каждую деталь одежды. Достаточно одного его дурманящего взгляда, чтобы перенестись обратно в тот заброшенный переулок, где воспоминание о его преисполненных похоти словах становится бесконечной пыткой.

Каждый раз, когда ты разговариваешь в аудитории, я представляю, как эти губы обхватывают мой член, выжимая из него все до последней капли.

Когда ты наклоняешься над своим столом, я представляю, как вгоняю свой девятидюймовый член в твою киску на глазах у всей группы, заставляя тебя стонать и выкрикивать мое имя, чтобы все услышали.

И каждый раз, когда ты надеваешь ту белую блузку с глубоким вырезом, из-под которой виден черный бюстгальтер, я представляю, как пачкаю его своей спермой после того, как трахну в нем твои великолепные сиськи.

Сказать по правде, я выбросила ту блузку при первой же возможности.

Мне потребовалась вся моя сила воли, и даже больше, чтобы делать вид, будто не замечаю его пристального взгляда, или скрывать, как моя кожа воспламеняется всякий раз, когда он рядом. Как сжимается мое нутро в предвкушении того, что он выполнит все свои порочные обещания, и я вновь паду к ногам своих желаний, как в ту роковую ночь на Хэллоуин. И теперь, словно мало было терзать меня в аудитории, Кольт решил явиться в мой святой храм, чтобы досаждать мне и дальше.

Аргх.

Вместо того чтобы выносить вид его богоподобных черт еще хоть секунду, я возвращаю внимание к своим заметкам, делая вид, что они куда интереснее моего нынешнего собеседника.

— Должна признать, я удивлена видеть вас здесь, мистер Тернер. Да еще и в воскресное утро. Вы не заблудились? — заявляю я сдержанным тоном, перелистывая страницу блокнота.

— Нисколечко. Раз вы не появляетесь в клубе, я подумал, что мой лучший шанс снова вас увидеть — прийти сюда. Рад, что не ошибся, — объясняет он своим густым и томным голосом.

Я выпрямляю спину и слишком резко перелистываю еще одну страницу.

— Вы постоянно видите меня в колледже. Не стоило утруждать себя долгой поездкой в Шарлотт ради этого.

Перелистываю.

— Некоторые вещи стоят усилий.

— Не в данном случае. Вы знаете мое время приемов. Ради сохранения окружающей среды, в следующий раз, когда захотите мне досадить, просто пройдитесь до моего кабинета пешком.

Перелистываю.

— И упустить возможность видеть вас такой взволнованной? Я бы и на семейном «Лирджете» прилетел, лишь бы не пропустить это зрелище.

— Разумеется, вы бы так и сделали.

Перелистываю.

Перелистываю.

Перелистываю.

Когда его рука успокаивающе накрывает мою, останавливая мои неугомонные пальцы, это полностью выбивает меня из колеи. Он снова удивляет меня своей несвойственной ему скромной улыбкой. Но больше всего сбивает с толку то, как мягкий зеленый блеск его глаз заставляет мое сердцебиение вернуться к обычному, ровному ритму. Убедившись, что я пришла в себя, он убирает руку и откидывается на спинку стула, словно этого уязвимого момента между нами никогда и не было.

— Так вот как ты проводишь свободное время, м? Читаешь старые книжки?

Он берет одну из многочисленных книг, разложенных на столе, и начинает ее изучать.

— Не понимаю, какое вам до этого дела, мистер Тернер, — парирую я, привставая, чтобы выхватить книгу из его рук.

— Кольт.

— Что? — отвлекаюсь я, все еще пытаясь сориентироваться.

— Ты знаешь мое имя, Эмма, — дразняще отвечает он, явно вернувшись к своему прежнему самодовольному «я». — Или ты намекаешь, чтобы я напомнил тебе, как в прошлый раз?

Он насмешливо приподнимает бровь, намеренно вызывая в моей голове картину того, как я выкрикивала его имя, когда мы в последний раз оставались наедине.

— Кольт так Кольт, — строго огрызаюсь я, молясь, чтобы мой тон удержал его от дальнейших подробностей.

— Отлично. Хватит уже этого бреда про «мистера Тернера». Как я уже говорил, это звучит так, будто ты разговариваешь с моим отцом, а я бы не хотел думать о нем, разговаривая с тобой, если ты не против.

— Ты уже во второй раз говоришь что-то подобное. Полагаю, ты не особо любишь своего отца?

— Его не за что любить, — отвечает он отстраненно, его взгляд падает на открытый блокнот передо мной.

Я протягиваю руки над ним и сцепляю пальцы, стараясь закрыть ему обзор.

— Насколько я слышала, Оуэн Тернер весьма приятный мужчина.

— Если под «приятным» ты подразумеваешь, что он изменяющий подонок, который трахает все, что в юбке, тогда да, мой отец — просто прелесть.

Яблочко от яблони, судя по слухам, недалеко падает.

Но вместо того, чтобы высказать первую пришедшую на ум мысль, я заставляю себя не выдавать внутренних размышлений, слишком заинтересованная в том, чтобы он продолжил. Я стараюсь изо всех сил сохранять невозмутимое выражение лица, чтобы Кольт не понял, как мне на самом деле интересно узнать больше о его семье. Не то чтобы меня сильно волновали внебрачные связи его отца, но никогда не знаешь, какую мелкую деталь Кольт может проронить, что поможет мне в моих поисках ответов.

— Так слухи правдивы, — зондирую я почву дальше.

— Там, где есть дым, всегда есть и огонь, профессор, — отвечает он, откидываясь на стуле и закидывая руки за голову, и блеск в его глазах меняется на обычный хищный оттенок.

Это всего лишь еще один из его фирменных приемов, призванный прежде всего продемонстрировать его мускулистые предплечья и широкую грудь. Интересно, сколько времени он потратил на оттачивание каждого тщеславного жеста, каждого соблазнительного движения? Осталось ли в нем что-то настоящее? Я выдыхаю с раздражением, не впечатленная этой демонстрацией мускулов.

— Приму это к сведению, — разочарованно бормочу я, снова сосредотачиваясь на своих заметках, чтобы не тратить время попусту.

Кольт — как подделка под прекрасную картину. Да, в ней могут быть те же замысловатые цвета, искусные мазки и выразительные текстуры, призванные услаждать чувства, но ей всегда будет недоставать того, что может предложить только оригинал — души. Истинная красота искусства в том, что оно обращается к нашим базовым человеческим эмоциям и находит с ними связь. Оно стимулирует и пробуждает чувства, которые переполняют нас и заставляют измениться навсегда. И хотя Кольт соответствует всем критериям живого, дышащего произведения искусства, все, что я вижу, — это блеклое полотно с красивыми красками, но без глубины.

Скучное.

Бездарное.

Не вдохновляющее и, что хуже всего, — совершенно бездушное.

Помимо мимолетного момента наслаждения, в этом мужчине нет ничего подлинного, что кто-то мог бы по-настоящему пережить или оценить — по крайней мере, ничего, что меняет жизнь. Как жаль, что человек, наделенный такими потрясающими чертами лица, может быть таким до боли пустым внутри.

— Так над чем ты трудишься? — осмеливается спросить он, и в его тоне звучит меньше уверенности, почти как если бы он читал мои мысли.

Но этого не может быть. Кольт слишком самовлюблен, чтобы заботиться о ком-то, кроме себя, не говоря уже о том, чтобы быть задетым моим внутренним осуждением.

— Не дашь мне маленькую подсказку?

— Просто потому, что у тебя нет никаких угрызений совести по поводу разглашения личной информации о себе, не значит, что я готова поступить так же.

— Ах, да ладно, профессор. Куда делся наш принцип «услуга за услугу»?

Я с преувеличенным шумом выдыхаю, потому что он неутомим и не оставит меня в покое, пока я не отвечу. Сейчас я всего лишь хочу, чтобы Кольт вернулся туда, откуда пришел, и позволил мне вернуться к работе. Он, возможно, красивое отвлечение, на которое приятно смотреть, но все же — отвлечение.

— Если я скажу тебе, что делаю, ты уйдешь?

— Если это то, чего ты хочешь.

Я не пропускаю, как сжимается его челюсть — он явно не привык, что кто-то не горит желанием наслаждаться сиянием его присутствия.

— Именно так, — ровно заявляю я.

— Тогда ладно. Я уйду, но только после того, как ты скажешь мне, чем занимаешься.

— Я провожу исследование.

— Исследование для чего?

— Для книги.

— Для книги? — повторяет он, и на его лице застывает недоумение.

— Да, Кольт. Для книги.

— Не знал, что ты писатель.

— Я и не писатель, — качаю я головой. — По крайней мере, пока. Однако я увлекаюсь американской историей, особенно той ее стороной, которую не найти в Википедии.

— Я думал, в наши дни в сети можно найти все что угодно.

— Не всему можно научиться простым нажатием кнопки. Иногда нужно копать глубже. Работать усерднее, чтобы добраться до самой сути вещей.

— Как долго ты уже над этим работаешь?

— Уже четыре года, — признаюсь я, надеясь, что он не услышит в моем голосе нотки отчаяния.

— Это долгий срок, Эм. Должно быть, это очень важно для тебя, раз ты посвятила этому столько времени.

— Так и есть, — я опускаю голову, и мне не нравится звук сочувствия в его тоне.

— О чем она?

— Думаю, на сегодня я ответила на достаточно твоих вопросов, Кольт, — вставляю я, чувствуя себя неловко от того, как его глаза оценивают меня, совсем как мои его несколькими минутами ранее.

— Обещание есть обещание, — улыбается он, поднимаясь с места, но, к моему огорчению, не уходит, предпочитая сначала подойти ко мне с моей стороны стола. — Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, Эм, — шепчет он, а затем наклоняется, чтобы оставить нежный, сдержанный поцелуй на моей щеке.

Верный своему слову, он больше ничего не говорит и уходит, позволяя мне продолжить работу. Но пока я наблюдаю, как его фигура медленно исчезает из виду, возвращая в библиотеку привычную тишину, его прощальные слова вызывают во мне тревожное чувство.

Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, Эм.

Надежда мне ни к чему, Кольт.

Мне нужно чудо.

Я все еще размышляю о вчерашнем неожиданном визите, который произошел в библиотеке, когда легкий стук в дверь моего кабинета выводит меня из задумчивости.

— Войдите, — говорю я, не отрывая головы от плана занятий.

Запах сандалового одеколона проникает в комнату, и я с трудом сдерживаю стон, понимая, кого только что пригласила в свои владения.

— Декан Райленд. Какой приятный сюрприз.

— Эмма. Вы заняты? — спрашивает он своим обычным изысканно-вежливым тоном, прикрывая за собой дверь.

«Если я скажу, что да, ты уйдешь?» — проносится у меня в голове, в то время как на лицо наплывает та фальшивая улыбка, которую он от меня ожидает.

— Для вас у меня всегда найдется время, декан.

— Ну-ну, Эмма. Я уверен, мы знаем друг друга достаточно хорошо, чтобы отбросить такие формальности. Пожалуйста, зовите меня Монтгомери.

Моя фальшивая улыбка причиняет боль каждой мышце лица, пока я растягиваю ее для него.

— Как первый семестр? — допытывается он, занимая кресло перед моим столом.

— Пока все неплохо. Есть несколько студентов, которые испытывают трудности, но все те же, от кого я и ожидала.

— У Джефферсона и Кеннеди, я надеюсь, все хорошо?

— Да.

— Мне приятно это слышать.

— Вы поэтому пришли? Проверить успехи ваших детей в моей группе?

— Вообще-то, нет. Я заглянул, потому что мне было интересно, подумали ли вы о моем предложении. Ну, знаете, насчет ужина со мной?

Черт.

Я совсем забыла, что он приглашал меня несколько недель назад. Обычно я бы не забыла о таком, но мой разум разорван на столько частей, что я не могу держать все в голове. Между дедлайном книги, попытками найти проверенный источник о Обществе и фантазиями о том, как я оседлала Кольта Тернера, словно механического быка, не дававшими мне уснуть по ночам, приглашение декана на ужин полностью вылетело у меня из головы. Теперь вместо простого отказа по смс, мне придется сделать это лично.

Черт.

— Декан…

— Монтгомери.

Да что не так с этими мужчинами из Эшвилла и их именами?!

— Я не уверена, что нам стоит встречаться. У меня сейчас много дел.

— Неужели так много, что нельзя выкроить час-другой, чтобы разделить трапезу с коллегой?

Мы не совсем одного уровня, Монтгомери. Ты мой начальник, а не коллега.

Монтгомери никогда не упускает возможности так или иначе прикоснуться ко мне, когда я вхожу в комнату. Будь то легкое сжатие плеча или касание поясницы, я всегда могу рассчитывать, что его руки так или иначе найдут путь к моему телу. Единственная причина, по которой я это терплю, — его нежеланные ласки лишены похабности. Однако, если приму его предложение пойти на ужин, не уверена, что он не поймет мои намерения превратно и не размоет границы профессиональной этики.

— Эмма, это всего лишь ужин. Не предложение руки и сердца, — игриво добавляет он.

— Разве университет не смотрит на такие вещи с неодобрением?

— Я и есть университет. Разве я выгляжу неодобрительно? — шутит он, но по выражению его лица я читаю, что он верит каждому сказанному им слову.

Нет, Монтгомери, это не так.

Ты не Ричфилд.

Тебе лишь хочется им быть.

Помимо его раздутого самомнения, декан Райленд на самом деле довольно приятен глазу. Хотя его чувство стиля в основном состоит из традиционных твидовых пиджаков с замшевыми заплатками на локтях, русые волосы и светло-голубые глаза заставляют его выглядеть моложе своих сорока с чем-то лет. Всегда чисто выбритый и безупречно одетый, он — вылитый Харви Спектор из «Форс-мажоров», только без его саркастичного репертуара. Будь наши роли иными, я бы, вероятно, не колебалась пойти с ним, хотя бы чтобы поесть с кем-то, кто способен поддержать разумную беседу.

— Мы могли бы сходить в «Альфонсо», если ты не против?

— Это весьма фешенебельный ресторан.

— Так и есть, — уверенно парирует он, полагая, что именно этот дорогой ресторан склонит меня к свиданию. Но не изысканное французское меню заставляет меня рассматривать его приглашение. Слова моего редактора дают тот самый дополнительный толчок, чтобы согласиться.

«Ты переехала в Эшвилл, потому что уверяла нас, что это место их происхождения, но до сих пор у тебя нет ни одного источника, который мог бы подтвердить твои выводы.»

Монтгомери Райленд может и не Ричфилд, но общеизвестно, что его прошлое в некоторой степени переплетено с этой элитной семьей. Рожденный и выросший в Эшвилле, он взобрался по социальной лестнице с такой легкостью, что снискал благосклонность самых элитарных семей Нортсайда. Настолько, что, не будь он столь скромного происхождения, и сам мог бы оказаться достойным кандидатом для внимания Общества, а значит, он может обладать некими знаниями об этой организации, которые будут мне полезны.

— Хорошо. Ужин звучит прекрасно. Но как друзья.

Я добавляю последнюю часть, чтобы он понял, что его представления о «десерте» не входят в меню. Если мой отпор и задел его, он этого не показывает. Вместо этого он встает с места, улыбаясь, словно только что выиграл государственную лотерею. Он уже собирается что-то сказать, когда еще один стук в мою дверь останавливает его на полуслове.

Кольт Тернер, со своим величественным ростом в шесть футов², вальяжно входит в комнату, словно он здесь хозяин. И в отличие от декана Райленда, он и вправду может похвастаться тем, что этот университет — его.

— Я не вовремя?

Когда широкая, радостная улыбка Монтгомери исчезает, сменяясь суровым, авторитарным выражением лица, я не могу не оценить странное напряжение между этими двумя мужчинами с любопытством.

— Кольт.

— Монтгомери.

Учитывая, что семья Кольта имеет власть над деканом, я никак не предполагала, что они в плохих отношениях. Я бы поставила хорошие деньги, что Монтгомери относится ко всем наследникам Ричфилдов как к королевским особам, и вот он опровергает мою теорию, одаривая Кольта этим более чем прохладным приветствием. По мере того как температура в комнате продолжает падать до отрицательных значений, мое любопытство только растет.

Интересно.

— Если вы заняты, профессор, я могу зайти в другое время.

— Я как раз уходил. Эмма, я позвоню вам позже, чтобы все уточнить.

— Жду с нетерпением.

Монтгомери кидает Кольту еще один короткий кивок и проходит мимо. Кольт тут же закрывает за деканом дверь, пробормотав что-то себе под нос так тихо, что мне не расслышать.

— Мистер Тернер, два неожиданных визита за два дня. Чем я могу вам помочь на этот раз?

— Вы сказали, что если мне потребуется ваша помощь, я должен обратиться в часы приема.

— Да, действительно, — я внимательно смотрю на него, и его серьезное выражение заставляет меня насторожиться.

— Вы поставили мне F³ за последний экзамен. Мне нужна как минимум C⁴, чтобы выпуститься.

— Тогда советую вам начать учиться. У вас еще есть время улучшить оценку.

— Есть. Но мне не удается показать лучших результатов на ваших тестах. Я отвлекаюсь. Кажется, я уже говорил вам об этом.

Просто чудо, что моя кожа не заливается свекольным румянцем, но, к счастью, мне удается выглядеть невозмутимой перед его замечанием.

— Да, помню. И что же вы предлагаете в качестве альтернативы?

В мозгу всплывают образы: он на коленях, раздвигает мои ноги, чтобы его язык мог ласкать мой клитор.

Господи, Эмма. Возьми себя в руки.

— Я подумал о книге, которую вы пишете, и всей работе, что вы проделываете в одиночку. Я надеялся, что, возможно, вы рассмотрите возможность взять меня в качестве научного помощника, и это могло бы засчитаться как дополнительный балл для моей оценки.

— Вы хотите помочь мне в исследовании для моей книги? — спрашиваю я ошеломленно.

— Именно. Я подумал, что вам может потребоваться помощь с этой частью проекта, чтобы вы могли сосредоточиться на написании.

— Это очень мило с вашей стороны, — я покусываю кончик карандаша, оценивая этого «бога Эшвилла». — Не думала, что вы способны на такую благородность.

— Разве это благородно — желать проводить больше времени с красивой женщиной и при этом поднять свою оценку? Все мои намерения сугубо эгоистичны. Это я могу гарантировать.

— Это уже больше похоже на вас, — я расслабляюсь, вспоминая, с кем имею дело.

— Так это «да»?

— Минуточку. Если я соглашусь, то должна предупредить: предстоят долгие часы работы. Я не приму никаких отговорок о нехватке времени из-за вашей бурной социальной жизни или других предметов, которые вы, возможно, завалили и которые тоже требуют внимания.

— Единственный предмет, который я проваливаю, — это ваш. И вам не стоит беспокоиться, что моя помощь повлияет на мою социальную жизнь. Я не из тех, кого можно назвать «социальным человеком».

— Я слышала обратное.

— Не верьте всему, что слышите, — он одаривает меня хищной ухмылкой.

— Приму к сведению.

— Хорошо. Так это «да»?

Я постукиваю пальцами по подлокотнику кресла, впитывая каждый дюйм человека передо мной.

— Да, — наконец сдаюсь я.

— Тогда когда мы можем начать?

— Сегодня днем. Встретимся в библиотеке Шарлотта, как только закончатся занятия.

Я почти ожидала, что он будет возмущаться дальней поездкой в Шарлотт, но он снова удивляет меня, не жалуясь.

— Увидимся там.

Когда Кольт покидает мой кабинет, я выскакиваю из-за стола и запираю дверь за ним, зная, что звонок, который мне нужно сделать, не должен быть прерван или подслушан.

— Эммаааааа! — распевает на другой стороне линии Дженна. — Что случилось?

Тяжесть тревоги, которую я несла последние четыре года, начинает рассыпаться, и, как ни чудесно, на ее место приходит новое чувство — надежда.

— Скажи, что у тебя для меня хорошие новости?

— Так и есть, — улыбаюсь я. — Ты хотела источник, Дженна? Как насчет двух?

Я печатаю на ноутбуке, когда знакомая тень заслоняет последние лучи послеполуденного солнца. Поднимаю голову и вижу Кольта, который демонстрирует свою фирменную ухмылку, от которой мокнут трусики, готовый внести хаос в мой рабочий график.

— Мистер Тернер, вы опоздали, — приветствую я, не впечатленная его непунктуальностью, и возвращаю фокус на открытый документ на экране.

— Это было неизбежно, профессор. Поездка сюда была адской. Вы уверены, что мы не можем заняться этим в колледже?

— Нет, мистер Тернер, не можем. Вот, — заявляю я, не давая ему сказать что-либо еще. — Мне нужно, чтобы вы проверили достоверность всего, что написано в этом списке.

— Уже заставляете меня работать, да? — усмехается он.

— Для этого вы здесь и находитесь, не так ли?

Плутовской блеск в его глазах заставляет пульсировать кровь между моих бедер. Пока мой разум твердит, что Кольт не может предложить мне ничего, кроме информации о его семье, мое предательское тело, кажется, придерживается иного мнения.

— Как скажете. Вы здесь главная.

Мои губы сжимаются в тонкую ниточку, пока я возвращаю фокус к своей главе, заставляя себя не обращать внимания на естественную реакцию своего тела на него. Когда Кольт придвигает свой стул к моему, мой позвоночник выпрямляется в струнку от этой нежелательной близости.

— Вы так и не рассказали мне, о чем ваша книга.

— Рассказала. Американская история, помните?

— Американская история, говорите? Не знал, что иллюминаты⁵ приложили руку к становлению нашей страны, — шутит он, указывая на одну из цитат, которые нужно перепроверить.

Понимая, что ничего не сделаю, пока не удовлетворю его любопытство, я прекращаю работу и смотрю ему прямо в глаза.

— Именно поэтому я и пишу о них. Чтобы просветить невежд вроде вас.

— Это то, чем вы хотите занимается? — причмокивает он губами.

— Очень даже, да.

— И вы собираетесь просветить мир написать книгу о… тайных обществах?

То, как его лоб морщится, когда он говорит «тайные общества», словно эта тема для него совершенно нелепа и идиотична, задевает за живое. Мой дедушка терпел такие же насмешки, когда рассказывал людям о своей одержимости. Они хохотали ему в лицо и высмеивали его на каждом шагу. Настолько, что он забрал меня из средней школы и решил учить на дому. Он принял все меры предосторожности, чтобы меня никоим образом не травили и не изолировали за его эксцентричные убеждения. Но пока он изо всех сил старался укрыть меня от такого уродливого поведения, сам мужественно ходил на работу каждый день как профессор колледжа, прекрасно зная, что потерял уважение коллег и стал посмешищем как в кампусе, так и в учительской.

— Не думал, что вы увлекаетесь подобными вещами, — добавляет он с ноткой разочарования, что только усиливает мою оборонительную позицию.

— Я когда-либо давала повод считать меня наивной или легковерной?

— Нет, но…

— Вы считаете меня умственно неполноценной?

— Я этого не говорил.

— Нет, вы лишь намекнули на это.

— Эм, — нежно воркует он, сжимая мое колено, чтобы остановить мою тираду, — я ни за что не посмел бы оскорбить тебя. Я слишком уважаю тебя, чтобы сделать это. Меня просто немного удивило, что это то, над чем ты работала последние четыре года своей жизни. Вот и все. Я не имел в виду ничего плохого.

Искренность в его глазах — единственная причина, по которой я не срываюсь.

— Справедливо, — холодно парирую я, расправляя плечи и резко возвращая взгляд на экран. — А теперь, пожалуйста, ты можешь сделать то, о чем я просила, чтобы я могла вернуться к работе?

Я жду его обычного остроумного ответа, но, к моему удивлению, тот не произносит ни слова. Вместо этого он встает, со списком в руках, готовый взяться за задание. Краем глаза я наблюдаю, как он пытается найти книги из моего списка для проверки фактов, выглядя совершенно потерянным. Я сдерживаю хихиканье, когда вижу, как его лицо озаряется после того, как тот без всякой помощи правильно находит первую книгу.

Сосредоточься, Эмма.

Ты здесь не для того, чтобы глазеть на своего студента или заискивать перед ним.

Эта работа слишком важна, чтобы отвлекаться на таких, как он.

Я отмахиваюсь от этого выговора и возвращаюсь к работе.

Следующие пару часов мы работаем бок о бок в полной тишине, мой фокус прерывается лишь случайными вопросами с его стороны по поводу задания. Когда у меня сводит ногу, я решаю, что сейчас самое время размяться и взять другую нужную мне книгу, которую я забыла добавить в его список. Только на обратном пути к нашему общему столу я понимаю, что большинство женщин в этой библиотеке не могут оторвать глаз от моего нового помощника. Некоторые мужчины — тоже.

Даже в такой унылый понедельник, как сегодня, Кольт выглядит так, будто вот-вот выйдет на съемочную площадку для фотосессии. Я преподавала у достаточного количества парней его возраста, чтобы знать, что их чувство стиля состоит исключительно из джинсов и толстовок, но это совершенно не относится к Кольту. В дизайнерских черных брюках, которые облегают его бедра и идеально очерченную задницу, и в темно-синем свитере, который просто кричит о том, что ты окажешься на седьмом небе от счастья прикоснувшись к его мускулистым бицепсам и прессу, он выглядит так же респектабельно, как любой предприниматель из Forbes. Богатство и привилегии исходят не только от его одежды, но и от того, как он себя держит.

Я старалась не замечать его в Ричфилде, но некоторые мелочи все равно просачивались в мое подсознание. То, как он редко с кем-то разговаривает, за исключением нескольких близких друзей. То, как я иногда вижу его через окно своего класса, лежащим на траве на университетском газоне, с закрытыми глазами, подставляя щеки солнцу, совершенно не обращая внимания на окружающий мир.

И в те редкие моменты, когда наши пути пересекались в коридорах колледжа, он либо углубленно беседовал со своим кузеном, либо был совершенно один. Для человека, известного как «Эшвеллский женоубийца», он, несомненно, чрезвычайно дорожит своим одиночеством, что поднимает вопрос о том: как ему удается заманить так много женщин в свою постель, если он не прилагает к этому видимых усилий? Если не считать Кеннеди Райленд, я никогда не слышала, чтобы он сказал и двух слов женщине при свете дня. Я незаметно прячусь за стеллажом, чтобы рассмотреть его получше.

На него действительно приятно смотреть. Он может быть нелюдимым, но с его высокими скулами и четкой линией подбородка — не говоря уже об остальном рельефном теле — никогда не сможет полностью предотвратить того, что люди будут естественным образом тянуться к нему. С короткими темно-каштановыми волосами сзади и более длинными на макушке, так что шелковистые пряди спадают на виски, и даже я ловлю себя на том, что замираю, восхищаясь потрясающим цветом его пронзительных глаз на выразительном лице. У Кольта мог бы быть самый отвратительный и неприятный характер, и все равно мир был бы очарован им. Так несправедливо, что такие мужчины, как Монтгомери Райленд, — это все, на что я могу рассчитывать, в то время как по земле ходят такие привлекательные экземпляры.

Но, опять же, Кольт придает слову «привлекательный» совершенно новый смысл. Тебе может захотеться откусить от него большой кусок, но в конечном счете это не что иное, как пустые калории.

Но могу ли я действительно винить этих женщин за то, что они глазеют на него?

Ты имеешь в виду, как сейчас это делаешь ты, Эмма?

Я закатываю глаза и возвращаюсь к нашему столу, делая вид, что не слышала своего осуждающего внутреннего голоса. Но когда я пытаюсь сосредоточиться на работе и полностью игнорировать своего нового помощника, его тихий смешок прорывает мою концентрацию.

— Что смешного?

— Вот этот бред, — он указывает на раскрытую книгу перед собой, сжимая мое колено.

В то время как я веду себя максимально профессионально, чтобы сохранить наши отношения чисто деловыми, Кольт не так осторожен. Мне бы очень хотелось, чтобы он перестал это делать.

Нет, не хотелось бы. Иначе ты бы уже что-то сказала.

— Здесь говорится, что тайные общества были самыми что ни на есть инкубаторами нынешней демократии.

— Полагаю, ты не согласен с этой оценкой? — поднимаю я бровь, искренне заинтересованная в том, что он скажет, особенно учитывая семью, в которой он родился.

— А ты согласна? — отвечает он вопросом на вопрос.

— Я с ходу могу назвать два десятка президентов Америки, которые состояли в том или ином тайном обществе. Важно понимать, что эти закрытые мужские клубы сами избирали своих лидеров и писали конституции для управления своей скрытой деятельностью. Так что вовсе не случайность, что такие люди, как Джордж Вашингтон и Бенджамин Франклин — игравшие в этих организациях ключевые роли — занимали столь влиятельные посты и в реальном мире. Было бы наивно полагать, что их образ мышления никак не повлиял на становление нашей демократии.

Он смотрит с недоверием, и я продолжаю:

— Хорошо, вот другой пример. Сила этих обществ заключалась в возможности оставаться анонимными и хранить в секрете свои коммуникации, верно? Разве наше собственное правительство не использует те же модели в своих учреждениях? ЦРУ? ФБР? Секретная служба?

— То есть ты хочешь сказать, что все теории заговора — правда?

— Нет. Я хочу сказать, что в каждой городской легенде есть крупица правды, пусть и крошечная. Меня поражает, что люди предпочитают списывать эти истории на бредовые вымыслы, вместо того чтобы допустить возможность, что эти тайные организации не только существуют, но и обладают ничем не ограниченной властью творить все, что им заблагорассудится.

— Хм, — задумчиво бормочет он, на его лбу залегают морщины. — И как же тогда отличить факт от вымысла?

— Исследования, — поддразниваю я, игриво касаясь его колена своим. — И, боюсь, их понадобится очень много.

— А если ответа на твой вопрос нет ни в книгах, ни в газетных вырезках? Что ты будешь делать тогда?

Мне не нужно долго раздумывать — собственно, именно для этого он здесь и находится.

— Я бы нашла самого вероятного подозреваемого и провела бы тщательное расследование. Попыталась бы отыскать хоть крупицу доказательств в пользу своих подозрений.

Его изумрудные глаза вспыхивают чем-то, чего я не могу определить, мое сердце начинает биться чаще, а во рту пересыхает. Я прочищаю горло и тут же перевожу взгляд на ноутбук, ругая себя за эту страстную тираду.

— Впрочем, моя книга будет абсолютно беспристрастной. Моя цель — докопаться до правды о таких организациях. Не более того.

Он уже открывает рот, чтобы задать следующий вопрос, но в этот момент мой телефон на столе начинает вибрировать. Я быстро поднимаю телефон, вижу, что звонит Монтгомери, и сбрасываю звонок. К моему несчастью, Кольт узнал номер.

— Зачем тебе звонит декан? Учебный день уже закончился, разве нет?

— Не вижу, как это тебя касается, — отрезаю я.

— Окей, — отвечает он, с силой разжимая сжатые челюсти так, что раздается щелчок.

Я прекрасно замечаю, как его тон из заинтересованного и увлеченного нашим разговором стал ледяным. Эта внезапная промозглая стена между нами сдавливает мне горло. Я устремляю взгляд на экран, стараясь не ерзать под его пристальным взглядом, но не могу сдержать холодную дрожь, пробегающую по телу, пока изо всех сил стараюсь остаться невосприимчивой к его ядовитому взгляду. Кольт настолько напряжен, что может сорваться из-за малейшей провокации.

— Уже поздно. Можешь идти, если хочешь, — говорю я отстраненно, молясь, чтобы он понял намек и ушел.

Его стул с грохотом отъезжает от стола, и, не сказав ни слова на прощание, он удаляется. Я выдыхаю воздух, который не замечала, как задерживала, и мои плечи обвисают после его резкого ухода.

Что, черт возьми, это было?

Приди в себя, Эмма.

Он всего лишь средство для достижения цели.

Не стоит тратить время на раздумья, почему его настроение так резко переменилось.

Прошло несколько минут, а я все еще пытаюсь отогнать чувство вины за то, что была с ним так резка, как вдруг кто-то ставит на стол два бумажных пакета. Я поднимаю глаза и вижу, что Кольт вернулся, к счастью, уже не такой угрюмый.

— Я думала, ты ушел.

— С чего бы? Ты сама говорила, что эта работа подразумевает долгие часы, а я обещал, что готов. Я просто сходил за ужином. На сытый желудок работается лучше.

— Я даже не знаю, что сказать, — бормочу я, искренне удивленная его добрым жестом.

— Просто ешь, Эм, — приказывает он, ставя передо мной коробку пасты с креветками и чесноком.

И только когда до меня доходит насыщенный аромат, в животе предательски урчит. Я слишком голодна, чтобы притворяться смущенной, поэтому просто беру свою коробочку и принимаюсь за еду.

Мы едим в молчании, и оно напоминает мне о вопросе, который я давно собиралась ему задать. Раз уж Кольт сейчас явно в лучшем расположении духа, самое время его озвучить.

— Я слышала, у твоей семьи есть собственная, и весьма обширная, библиотека. Это правда?

Он кивает.

— А есть какой-то шанс мне с ней ознакомиться?

Он ставит коробку обратно на стол, вытирает руки салфеткой и только потом отвечает.

— Хочешь ко мне? — он игриво приподнимает брови.

— Я бы не стала формулировать это именно так, но… да.

Он проводит подушечкой большого пальца по своей нижней губе, и меня пронзает парализующий страх — кажется, будто он читает мои потаенные мысли. Дышать становится трудно.

— Я могу предложить тебе нечто получше. Мне нужно лишь получить добро от родителей, и вместо работы здесь, мы сможем поработать у меня несколько дней. Как тебе такое предложение?

Это именно то, что я хотела услышать.

Хотя в воздухе уже витает пронизывающая прохлада наступившего декабря, Монтгомери настаивает, чтобы мы пообедали на террасе. Дело не в холоде — он меня не так уж и смущает. Я все еще не уверена в компании моего собеседника. Если решение взять себе в помощники Кольта уже начинает приносить плоды, то насчет Монтгомери у меня сохраняются серьезные сомнения.

— Я полагал, что свидание за ланчем покажется вам менее пугающим вариантом. Я был прав?

Я отвечаю ему слабой улыбкой, не испытывая особого восторга от того, что он назвал эту деловую встречу «свиданием». Впрочем, если бы я не хотела этого, я бы просто не приняла его приглашение. Единственная причина, по которой я здесь, — мои собственные цели.

— Полагаю, вы не часто ходите на свидания? — спрашиваю я, проглатывая кусочек салата «Цезарь».

— Если быть до конца честным, университет и мои дети отнимают все время, не оставляя его для общения. Но иногда так приятно просто пообедать в компании прекрасной женщины и насладиться изысканной едой — это напоминает мне, что я все еще мужчина.

Знаю, что он ждет, что я расцвету от такого комплимента, но вместо этого я предпочитаю перевести разговор на более нейтральную тему.

— Ваши дети уже взрослые. Полагаю, они не требуют так много вашего внимания.

— Так может говорить только женщина, у которой нет своих детей.

Я прикусываю вилку, чтобы не сказануть ему того, чего он заслуживает.

— Простите. Я не хотел вас обидеть, — поспешно отступает он, видя, что его бестактный комментарий разрушил романтическую атмосферу, которую он так старательно создавал.

В ответ я одариваю его очередной дежурной улыбкой вместо того, чтобы объяснить, куда ему стоит засунуть его снисходительные замечания. Слава богу, через час у меня занятия. Иначе от постоянного притворства у меня просто онемеет челюсть.

— Просто… сколько бы лет им ни было, я всегда буду переживать за них и их будущее. Мой долг как отца — направлять их на верный путь. Уверен, в тот день, когда вы сами станете матерью, вы поймете меня.

Только потому, что я женщина, еще не значит, что мои биологические часики тикают, Монтгомери.

— М-м-м, — уклончиво мычу я, сделав глоток белого вина. Я не планировала пить за ланчем — ведь потом на работу, — но Монтгомрии своими идиотскими ремарками просто не оставляет мне выбора. — И Кеннеди, и Джефферсон производят впечатление очень здравомыслящих молодых людей. Должно быть, вы все делаете правильно.

Его лицо расплывается в широкой улыбке, и я понимаю: если его лесть на меня не действует, то мой комплимент он принял за чистую монету. Я, однако, не добавляю, что оба его ребенка вызывают у меня крапивницу. Джефферсон — невротичный перфекционист, не умеющий проигрывать, а его сестра Кеннеди кажется подозрительно манипулятивной: она говорит только то, что от нее хотят услышать, а не то, что она думает на самом деле.

— Я стараюсь изо всех сил. Воспитывать их без женской поддержки было непросто. Да, я бываю строг с ними. Я знаю. Но это только для их же блага.

Устав от разговора о его детях, я пытаюсь перевести беседу к тому, что интересует лично меня.

— Если вы не против моего вопроса… сколько лет прошло с тех пор, как умерла ваша супруга?

— Уже почти десять лет, да благословит Господь ее душу.

Его глаза наполняются нарочитой печалью. Я прекрасно понимаю, каких слов он ждет от меня дальше — очевидно, что он далеко не первый раз разыгрывает этот спектакль. Что-то вроде: «Как же тяжело должно было быть растить двоих детей в одиночку» или «Это так восхитительно — совмещать блестящую карьеру и образцовую семью». Но раздувать мужское эго — не в моих правилах.

Он что, хочет гребаный парад в честь самого себя?

Почему одиноких матерей, которые растят детей и приносят в дом стабильный доход, хвалят вполовину меньше, чем мужчин, делающий самый необходимый минимум? Да, он справился один. Но и мой дед тоже справился один — и ни разу не ждал за это похвалы.

— Я слышала о ней много хорошего, — говорю я вместо своих истинных мыслей.

— Неужели? — оживляется он.

— Да. Я провожу большую часть свободного времени в библиотеке Шарлотта, и мне не мог не броситься в глаза раздел под названием «Книги Доротеи». Мне сказали, что этот детский уголок был создан в честь вашей супруги.

— Ах, да, конечно, — он сжимает губы в тонкую ниточку, все его внимание теперь поглощено ризотто.

— Я не хотела смутить вас. Мне показалось, что это прекрасный жест — таким образом хранить память о ней.

— Как бы мне ни хотелось приписать эту заслугу себе, я не имею к ней никакого отношения.

Я в курсе.

Как думаешь, почему я заговорила об этом?

Соберись, Монтгомери, давай побыстрее перейдем к делу.

Я сохраняю на лице маску живейшей заинтересованности, хотя уже начинаю терять терпение от того, с какой нарочитой медлительностью он пережевывает пищу, явно пытаясь уйти от темы.

— Почему-то я была уверена, что это ваша инициатива. Или, может, кого-то из семьи?

— В некотором роде, — он отхлебывает вина.

Ох, ну же!

Неужели нельзя дать мне больше?!

Я принимаюсь за салат, ожидая, что сейчас он расколется и выведет наш разговор туда, куда мне нужно. Но с этим человеком словно зубы дергать.

— Тогда родители вашей покойной супруги?

Он тяжело и с досадой вздыхает.

— Нет. Ко времени ее ухода их уже не было в живых.

— Простите, не хотела вмешиваться. Давайте вообще забудем этот разговор, раз он причиняет вам такой дискомфорт.

Я легонько похлопала его по руке и кокетливо хлопаю ресницами. Мне не особо нравятся методы, на которые я готова пойти, но назад дороги нет. И когда его лазурные глаза вдруг заискрились, у меня внутри все оборвалось от той картины, что я в них ясно увидела. Монтгомери уже представил меня голой под собой, и для этого ему хватило всего лишь взмаха моих ресниц.

Ну уж нет. Этому не бывать.

— Все в порядке, — смягчается он, беря мою руку в свою и нежно поглаживая ее. — Я не должен так огорчаться из-за этого жеста. В конце концов, он был сделан от чистого сердца. И, учитывая, кто его совершил, мне следует быть польщенным, что эта особа вообще была на него способна. Но в моей жене была такая особенность — пробуждать очарование даже в самых бессердечных людях.

Хотя он говорил своим обычным мягким тембром, я улавливаю в его словах едва заметную ядовитую нотку.

— Понимаю. Значит, это был бывший возлюбленный?

— Боже упаси! — смеется, что позволяет мне высвободить руку. — Это была ее лучшая подруга, Коллин Ричфилд. Это ее рук дело.

То, как он произнес имя Коллин, казалось, оставило неприятный привкус у него на языке. Ненависть настолько осязаема, что, если бы я протянула руку, то смогла бы схватить ее. Я твердо намерена запечатлеть в памяти каждое слово, но мысленно делаю заметку в следующий раз быть умнее и включить диктофон на телефоне.

— Я и не знала, что ваша семья была так близка с Ричфилдами, — лгу я.

— Не моя семья, а моя жена. Они с Коллин росли вместе и были, как говорят, не разлей вода. Коллин заботилась о моей жене больше, чем о собственной младшей сестре, Сьерре. Но это было неизбежно, ведь Сьерра была совсем другого полета — порывистой, жаждущей познать весь мир. Коллин же и Доротея были куда более сдержанными, приземленными.

Я не могу не заметить, что упоминание младшей сестры Ричфилд вызвало в его глазах куда более живой огонек, который его собственная жена так и не смогла разжечь.

— А как вы познакомились?

— Забавно, но я был студентом Ричфилда, когда встретил всех троих. Чтобы сводить концы с концами, как и многие студенты на стипендии, я подрабатывал официантом в загородном клубе Ричфилдов. Я был представлен им на одном из их светских раутов. Но хватит обо мне, мы же еще ни слова не сказали о вас.

— Обо мне рассказывать особенно нечего, — я приятно улыбаюсь, надеясь, что он поймет намек и вернется к прежней теме.

— Что за скромность, Эмма? Такая женщина, как вы, с вашими достижениями, не должна приуменьшать свои успехи.

— Я и не приуменьшаю. Просто мне не слишком нравится говорить о себе.

— Хм. Мне это знакомо.

Проклятье.

Но я хочу, чтобы ты говорил о себе.

Мне это необходимо.

Если я хочу, чтобы он рассказал о своем прошлом, сама должна стиснуть зубы и приоткрыть свое собственное. Хотя бы чуть-чуть.

— Ну, спрашивайте. Что вы хотите знать?

— Единственное, что я знаю о вас, помимо вашей академический карьеры, это то, что вы из Бостона. У вас там есть семья?

— Нет. Единственный мой родственник умер пять лет назад.

— Мне так жаль, — на его лице появляется сочувствие, и он снова касается моей руки.

— Все в порядке.

— Значит, с Бостоном вас ничего не связывает? Ни друзей, ни бывших возлюбленных? — не унимается он.

Я качаю головой и убираю руку под предлогом поправить салфетку.

— Приятно слышать.

Как бы он ни старался быть обаятельным, на меня это не действует. Да, Монтгомери Райленд, безусловно, харизматичен, если, конечно, позволить себе это признать. С его грязно-пепельными волосами и большими голубыми глазами он, несомненно, привлекателен. Даже когда его слова меня раздражают, я вынуждена признать, что он очень хорош собой. И все же мое тело не отзывается на него так, как ему, вероятно, хотелось бы. Может, со мной что-то не так, но когда я смотрю на него, я вижу лишь работу, и ничего более.

— Расскажите немного о Бостоне. Я бывал там несколько раз на конференциях, но так и не удосужился как следует познакомиться с городом.

До конца обеда мы говорим о моем родном городе, но я ни словом не обмолвливаюсь о своем детстве или о жизни до того, как устроилась к нему на работу.

— Похоже, вы скучаете по нему, — говорит он, заказывая нам два капучино.

— Так и есть. Это город, в котором я выросла, и он хранит мои самые дорогие воспоминания.

— А Эшвилл еще не подарил вам таких?

Внезапно передо мной будто вспыхивает образ горящих зеленых глаз в пустом переулке.

— Я ведь живу не в Эшвилле, верно? — парирую я, молясь, чтобы Монтгомери принял внезапный румянец на моих щеках за реакцию на его общество.

— Да, но почему?

— Мистер декан, вам же известен размер моей зарплаты. Чтобы жить в Нортсайде, мне пришлось бы просить у вас прибавки, а селиться в Саутсайде для женщины вроде меня — не самое разумное решение. Шарлотт — город тихий, спокойный, и здесь нет такого явного разделения на богатых и бедных.

— Да, конечно.

Мы пьем кофе, заполняя паузы разговорами о колледже и других обыденных вещах. Мне же так хочется, чтобы он рассказал подробнее о Ричфилдах, но, пожалуй, для этого придется сходить с ним на еще пару таких «свиданий», чтобы он расслабился и стал откровеннее.

Когда я говорю, что мне пора возвращаться в колледж, чтобы не опоздать на занятия, он оплачивает обед и провожает меня к машине. Я чувствую его руку у себя на пояснице, и меня так и подмывает отпрянуть. Но поскольку мне нужна вторая встреча с этим человеком, я пропускаю это мимо.

— Я прекрасно провел время, — томно говорит он, когда мы подходим к моей машине.

— Я тоже.

Я вижу, как он наклоняется для поцелуя, и отворачиваюсь так, что его губы касаются только моей щеки.

— Спасибо за прекрасный обед. Буду ждать следующего, — быстро говорю я, надеясь, что это смягчит отказ.

— Я позвоню, и мы договоримся, — он широко улыбается. — Может, в следующий раз сходим на ужин?

— Звучит замечательно. Мне бы этого очень хотелось.

Хотя ужин с моим боссом не сулит мне ничего приятного, ради нужной информации можно и потерпеть. Мне нужно набраться терпения. И если с Монтгомери ничего не выйдет, у меня все еще есть Кольт.

Я не знаю, почему искренне улыбаюсь при мысли о моем непредсказуемом студенте, и почему именно он пришел мне на ум, когда декан спросил, есть ли у меня здесь какие-то воспоминания.

Но в одном я уверенна — когда вся эта история закончится, Кольта Тернера мне будет очень трудно забыть.

Впервые за долгое время я просыпаюсь с определенной целью. Сегодня мне предстоит поразить Эмму экскурсией по этому холодному мавзолею, что зовется моим домом. Я надеюсь, что он очарует ее настолько, что она ненароком обмолвится какой-нибудь крошечной деталью о книге, которую пишет, или — что куда важнее — о той информации, что ей удалось раздобыть о Обществе.

Прошло уже два дня с тех пор, как я уговорил ее взять меня в помощники, и пока не получил от уклончивой профессорши нужных ответов, а лишь слегка прикоснулся к ее работе — оказывается, она пишет сенсационный роман о тайных обществах. От меня не ускользает ирония ситуации: Эмма четыре года положила на то, чтобы доказать существование подобных организаций, и первый же помощник, которого она наняла, оказывается живым доказательством того, что одна из них действительно существует.

Не то чтобы я собирался ей в этом признаваться.

Она сдержала слово и дала мне работу — поручила проверить факты о масонах, иллюминатах и Невидимом Колледже. И хотя ее дотошное исследование и железные доказательства их существования повергли меня в изумление, об истинной занозе в моей заднице не упомянуто ни разу. Дело не двигается с мертвой точки еще и потому, что ту самую книгу из библиотеки, где есть кое-что о наших шантажистах, она предусмотрительно прячет от моих жадных рук.

Сказать, что я раздражен, — значит ничего не сказать. С любой другой женщиной у меня уже была бы нужная информация. Достаточно было бы подарить ей несколько умопомрачительных оргазмов — и дело в шляпе. Она бы выложила все свои секреты до последнего, даже те, что успела позабыть.

Однако Эмма Харпер принадлежит к особому классу. Ее не проведешь и не уговоришь просто ослепительной улыбкой, будто из рекламы зубной пасты. Нет. Она не такая, как все. Большинство женщин Нортсайда, которых я доводил до бесчувствия, искали искру в своей унылой жизни и были достаточно жаждущими, чтобы я удовлетворил их тягу к острым ощущениям.

Эмме же, с другой стороны, не нужно, чтобы я наполнял ее жизнь смыслом. Он у нее уже есть. Ее работа дает ей всю необходимую страсть, и для меня это в новинку — я сам никогда ни чем в жизни не увлекался.

Хотя сексуальное напряжение между нами неоспоримо, Эмма, кажется, не готова признавать его дольше, чем на один уязвимый миг, она слишком поглощена работой, чтобы отвлекаться на такие пустяки, как желание или похоть. Не будь я так высокого мнения о себе, мои самолюбие точно пострадало бы от того, как одержимо она сосредотачивается на своем труде, порой забывая, что я сижу рядом.

Так что, если секс — не ключ к ее секретам, я ставлю на знания. Библиотека семьи Ричфилд за годы приняла столько великих историков, что я прекрасно знаю — она пользуется большим спросом для исследователей.

Надеюсь, после сегодняшнего дня сдержанность Эммы поубавится, но для этого мне придется спросить у самой Снежной Королевы, не против ли она, если я приведу «игрушку» домой. Поскольку завтрак — единственная трапеза, которую это семейство разделяет вместе, это прекрасная возможность поднять эту тему.

С этой единственной целью я спускаюсь вниз в столовую и не удивляюсь, что все уже в сборе. Я приветствую своих доставляющих головную боль сестер и родителей коротким кивком и занимаю стул рядом с младшей сестрой Эбби, которая одаривает меня одной из своих ослепительных улыбок. Буду наслаждаться ими, пока есть возможность, — ведь пройдет всего ничего, и мать выбьет из нее эту милую бунтарскую искру. Пока что я у нее в любимчиках, но как только мать закончит с ней, она будет видеть во мне лишь разочарование семьи, как Мер и Айрин.

— Доброе, дорогой братец.

— Доброе, коротышка.

Я широко улыбаюсь ей, игриво дергая за кончик ее хвоста. Устроившись поудобнее, я наливаю себе кофе, косясь глазом на мать во главе стола — нужно оценить, в каком настроении пребывает Снежная Королева сегодня: антарктически-ледниковом или просто стандартно-морозном.

— Ты вчера очень поздно приехал. Горячее свидание? — подначивает Айрин, всегда готовая всколыхнуть воду перед матерью, притворяясь невинной, пока намазывает тост джемом.

— А тебе-то откуда об этом знать? Разве примерным девочкам не положено рано ложиться спать в учебные дни? — ухмыляюсь я, не поддаваясь на ее провокацию.

— Если бы их раздражающие братья позволяли им спать, то да. Это ты меня разбудил. Я слышала, как твоя ужасная тачка подъехала около полуночи.

— Во-первых, мой «Бугатти» не ужасный. Он — ужасно крутой. А во-вторых, я предлагал тебе выбрать спальню подальше от въезда, иначе с твоим драгоценным сном такое будет происходить постоянно.

— Что будет происходить постоянно? — перехватывает Мередит, явно подслушивая наш разговор.

— Твое встревание в чужие разговоры. А, нет. Погоди. Ты же уже и так этим постоянно занимаешься, не так ли?

— Очень смешно, — фыркает она.

— Мне тоже так показалось, — широко улыбаюсь я, всегда радуюсь возможности испортить настроение Мередит с самого утра.

Поскольку мать никак не отреагировала на мою перепалку с ее любимым отпрыском, я решаю, что это мой шанс сделать то, ради чего я пришел.

— Кстати, сегодня я приведу домой кое-кого.

Черт возьми, я что, собираюсь спрашивать у матери разрешения привести кого-нибудь сюда? Ни за что. Но если не хочу, чтобы она не вела себя при встрече с Эммой как настоящая стерва, мне хотя бы стоит сделать вид, что я почтительно ставлю ее в известность.

— А ты не можешь таскать своих подружек-шлюшек куда-нибудь еще? Неужели нам правда придется терпеть твоих пассий в нашем доме? — с отвращением бросает Айрин, пытаясь звучать взрослее своих семнадцати лет в тщетной надежде заработать очки у дорогой мамочки.

— Твой брат не сказал, что приводит девушку, Айрин. Насколько мне известно, он никогда этого не делал. Так что я был бы осторожнее с обвинениями, милая, — серьезным тоном вставляет отец.

— Прости, папочка, — лепечет Айрин, опуская глаза в тарелку, чтобы скрыть покрасневшие щеки.

Хотя и Мередит, и Айрин обожают подлизываться к матери, когда дело доходит до отца, все мои сестры — его без ума обожающие дочки. Строгое слово от матери может вызвать у них дискомфорт, но если оно исходит от отца — те просто теряются. Думаю, дело в том, что суровая дисциплина от матери ожидаема, но не от родителя, который хотя бы притворяется, что у него есть бьющееся сердце.

Как и они, я когда-то считал, что это отец подвешивает на небе луну и звезды. Все мое детство он был моим героем, и никто не мог заставить меня думать иначе. Но все изменилось, когда я своими глазами увидел, кем на самом деле является мой отец.

Он не был героем.

Он был просто еще одним никчемным мужем, который не мог держать себя в руках.

— Линкольн придет? — впервые с моего появления в комнате раздается голос матери.

— Нет.

— Ясно. Я давно его не видела.

Под «давно» она на самом деле подразумевает, что не видела моего кузена со дня похорон своей сестры. Если не считать нескольких деловых писем и сообщений, касающихся Фонда Ричфилд, мать избегала Линкольна как чумы. Ее единственный племянник месяцами неистово страдал из-за смерти матери, а она держалась от него на почтительном расстоянии, ни разу не протянув руку, чтобы утешить его в час скорби.

И эти два придурка, дамы и господа, — мои родители.

Разве удивительно, что у меня есть ген мудака, раз они мои предки?

— Так кого ты приводишь? Это твоя девушка? — весело спрашивает Эбби, ее ярко-зеленые глаза горят романтическими фантазиями, которые могут быть только у пятнадцатилетней девочки.

— Прости, что разрушаю все эти подростковые мечты у тебя в голове, коротышка, но это не девушка. Вообще-то, это мой профессор по этике.

Судя по звуку столового серебра, ударившегося о тарелку, мое завлечение привлекло внимание матери.

— Ты имеешь в виду Эмму Харпер?

— Ее самую.

— Я слышала, она очень хороша. И к тому же молода, — добавляет мать, делая глоток апельсинового сока и пытаясь прочесть мои мысли пристальным взглядом.

— В самом деле? А я и не заметил.

— Нет? Тогда, кажется, ты единственный, кто не заметил. Я слышала, Монтгомери Райленд совершенно очарован ее... интеллектом.

Ублюдок.

Так вот почему этот придурок звонил Эмме на днях. Я пытаюсь расслабить сведенные челюсти, чтобы мать не увидела, что ее комментарий попал в цель. Она ждет от меня реакции, чтобы понять, каковы мои истинные намерения в отношении милой профессорши, но черта с два я расстелю перед ней красную дорожку к своим мыслям.

— Приглашать ее сюда кажется крайне непрофессиональным, тебе не кажется? Когда я училась в Ричфилде, я ни разу не приводила домой профессоров. Но, опять же, я не ты, — не слишком тонкий намек от Мередит заставляет меня сжать кулаки под столом.

Хочу ли я трахнуть Эмму?

Да. Да, хочу.

Хочу ли я, чтобы вся моя семья думала, что единственная причина, по которой профессор может захотеть посетить наш дом, это то, что я трахаю ее всеми возможными способами до потери пульса?

Нет. Нет, черт возьми, не хочу.

Мысль старшей сестры о том, что Эмму можно легко совратить моим обаянием, была бы смешной, если бы не была задумана как оскорбление, чтобы унизить меня. В их глазах я не имею никакой ценности — ничего, что могло бы прославить фамилию Ричфилд. То, что я переспал с половиной Эшвилла, лишь доказывает, что я умею делать только одно, а умение хорошо трахаться не входит в их список почетных достижений.

— Если вам так уж необходимо знать, профессор Харпер взяла меня своим ассистентом. Она пишет книгу по американской истории и слышала, что в нашей домашней библиотеке есть книги на эту тему. А поскольку мы, Ричфилды, известны как гостеприимнейшие люди, я настоял на ее визите.

За столом воцаряется такая тишина, что я почти слышу, как у них отвисают челюсти и падают на тарелки, пока те смотрят на меня так, будто у меня внезапно выросла вторая голова.

— На что вы все уставились? — защищаюсь я, все еще напряженный из-за ремарки сестры.

— Не обращай на нас внимания, сынок. Просто твоя новость нас удивила. Вот и все, — объясняет отец, с хитрой усмешкой на губах. — Признай, академическая деятельность никогда тебя раньше не интересовала.

— Да вообще никакая, кроме определенной деятельности, — критически перебивает мать.

— Но, — продолжает отец, — если твоему профессору удалось увлечь тебя какой-либо темой, я только за.

Я отмахиваюсь от его горделивого замечания и перевожу внимание на настоящую хозяйку дома, которая здесь принимает решения.

— Так это «да» или что? Я могу провести для нее экскурсию и пользоваться библиотекой несколько дней?

Отец смотрит на мою необычно задумчивую мать, и гордый блеск в его глазах выводит меня из себя настолько, что моя нога начинает нервно подрагивать, будто у меня синдром беспокойных ног или что-то в этом роде.

— Я не вижу в этом ничего плохого. Что думаешь, дорогая?

— Если твой отец не видит проблемы, то и я нет.

— Отлично. Это все, что мне нужно было услышать, — резко бросаю я и тут же вскакиваю с места, чтобы уйти, пока они не передумали или пока мне не пришлось выносить гордый взгляд отца еще хоть минуту.

Но прежде чем мне удается быстро ретироваться, этот ублюдочный изменщик останавливает меня своей следующей репликой.

— Я с нетерпением жду встречи с твоим профессором, сынок. Тот, кто способен вызвать в тебе такой энтузиазм, определенно заслуживает знакомства.

Только не в этом случае, мудак. Не в этом случае.

Когда я возвращаюсь в Ричфилд, мое скверное настроение заметно улучшается от мысли, что совсем скоро я превращу невозмутимую профессоршу в мягкий воск в своих руках. Снова и снова приходится напоминать себе: эта женщина уникальна, а значит, мой обычный подход с ней не сработает. Эмма дала понять, что не желает иметь со мной ничего общего. Что ж, тем хуже для нее. Я всегда был слаб перед достойным вызовом.

Заметив Истона и Стоун, поднимающихся по крутой лестнице к аудиториям факультета этики, я окликаю их и спешу догнать. Стоит ли говорить, что моя необычно легкая походка не ускользает от внимания этой не в меру проницательной парочки.

— В аду грянули морозы, или на твоем лице и вправду улыбка?

— Надеюсь, твое хорошее настроение означает то, о чем я подумал, — добавляет Истон к язвительному комментарию Стоун.

— Если ты спрашиваешь, стал ли я ближе к тому, чтобы вычислить ублюдков, пытающихся разрушить наши жизни, то да. Да, стал.

— Слава богу, — выдыхает он с облегчением и хлопает меня по спине, словно я уже решил все его проблемы.

Возможно, я слегка преувеличиваю, но слово «неудача» никогда не звучала в моем лексиконе. Если не показывать слабость, то и воспользоваться ею будет нельзя. Этой нехитрой премудрости меня научила моя дорогая мамочка, когда я еще был в пеленках. Но мне не нужно притворяться — мой план надежен. Может, мне и не удастся сразить Эмму наповал своим обаянием, но я завоюю ее доверие. Мне нужно его ровно столько, чтобы она рассказала все, что знает об Обществе. А уж затем я избавлюсь от нее, как они и велели. Одного звонка декану будет достаточно.

Монтгомери Райленд совершенно очарован ею.

Хм.

Этот мудак может стать проблемой. Не то чтобы я был в восторге от идеи уволить Эмму, но если так хочет Общество, мои руки связаны. Ее равнодушие к моей особе, безусловно, интригует, но не настолько, чтобы я променял на нее собственную свободу. А если Райленд встанет у меня на пути, мне придется напомнить ему его место. Он слишком любит престиж, что приносит ему должность декана такого университета Лиги Поюща, как Ричфилд, чтобы подвергать его угрозам.

Но есть и другая проблема. Та, что я скрываю ото всех своих друзей — та самая задача, которую Общество действительно поручило мне выполнить. Большинство людей легко поддаются угрызениям совести, но, к счастью, меня никогда не обременяли эти тщетные чувства. Признаю, однако, что скрывать нечто столь важное от Линкольна непросто. Он никогда не хранил от меня секретов. Даже тех, что могли его погубить. Как только я пойму, чего, черт возьми, хочет Общество, я расскажу и ему, и остальным ребятам, чем занимался. Ни минутой раньше.

Когда мы входим в аудиторию Эммы, я направляюсь к своему привычному месту в первом ряду рядом с Кен и ее братом, в то время как Истон и Стоун садятся на несколько рядов позади. В кабинете воцаряется тишина, едва лишь появляется Эмма. Она и вправду умеет подчинить себе любое пространство, не произнося ни слова.

И какие же у нее красивые губы.

До нашей маленькой встречи в Хэллоуин мне приходилось отвлекать себя во время ее лекций. Я либо сидел в телефоне, либо листал все доступные соцсети на ноутбуке — лишь бы не показывать, как меня завораживает каждое слово, слетающее с ее губ. Но после того, как узнал, какие они сладкие, я больше не чувствую необходимости скрывать, о чем на самом деле думаю, когда она ведет занятие.

Даже сейчас, пока она говорит о философском изучении морали, моя собственная мораль рассыпается в прах под натиском фантазий о том, как бы я мог обратить эти губы себе на пользу. Когда в голове возникает идея, как снова вкусить их, я начинаю отсчитывать минуты до конца занятия. И когда звонок наконец прерывает мои мучения, я остаюсь на месте, пока все остальные покидают аудиторию. Я не пропускаю любопытный взгляд Кен, который та бросает на меня на выходе. Придется что-то придумать, чтобы утолить ее любознательность.

— Мистер Тернер, вам что-то нужно? — твердо спрашивает Эмма, повернувшись ко мне спиной и вытирая доску перед собой.

Подобно льву, подкрадывающемуся к ничего не подозревающей газели, я поднимаюсь с места и оказываюсь прямо за ее спиной.

— Мне нужно так много всего, Эм, — шепчу я ей на ухо, проводя пальцем вдоль изгиба ее шеи.

Она мгновенно оборачивается, скрестив руки на груди, давая понять, что мои непрошеные ласки ее ни капли не забавляет. Она и не подозревает, что все скоро изменится.

— Но сегодня я тот, кто пришел с даром.

— И каким же? — она поднимает бровь, заинтригованная.

— Считайте библиотеку Ричфилдов к вашим услугам.

Когда ее глаза цвета виски превращаются в жидкое золото, у меня перехватывает дыхание. Любой, у кого есть глаза, знает, что Эмма чертовски хороша, но когда она чем-то увлечена, от нее просто сносит крышу. Мельком я уже видел это в Шарлотте на днях, когда она с жаром рассказывала о своей работе, и видеть ее такой сияющей вызывает у меня странное чувство. И я не уверен, что это за чувство.

— Я осчастливил тебя.

— Невероятно! — сияет она, и ее искренняя улыбка будто проводит прямую линию к моему члену. — Я слышала столько прекрасного о библиотеке твоей семьи.

— Что ж, надеюсь, она оправдает твои ожидания.

— Не сомневаюсь ни секунды.

— Значит, я хорошо себя вел? — спрашиваю я, сокращая расстояние между нами, пока ее спина не упирается в доску.

— Очень хорошо, — она сухо сглатывает.

— Достаточно хорошо, чтобы заслужить награду?

— И какой награды ты бы хотел?

Когда мой взгляд останавливается на ее соблазнительных губах, ее грудь начинает учащенно вздыматься.

— Сейчас должна начаться моя следующая лекция...

Я не могу сдержать усмешку, поняв, куда унеслись ее мысли.

— Не волнуйся, профессор. Я не собираюсь трахать тебя здесь. Когда ты наконец одумаешься и поймешь, что это неизбежно, я хочу не спеша насладиться процессом, и нескольких жалких минут мне будет недостаточно.

— Тогда чего ты хочешь?

Моя ухмылка лишь становится шире от того, что она меня не поправляет. Мы оба знаем, что рано или поздно она окажется подо мной. Теперь это лишь вопрос времени.

— Я хочу всего один поцелуй.

— Поцелуй? — хрипло выдыхает она, и ее янтарные глаза опускаются к моим губам.

Я провожу пальцем по ее сочной, полной нижней губе.

— Для тебя это не должно быть сложно. Мы уже делали это раньше.

— То было иначе.

— Разве?

— Да. Если кто-то увидит нас вместе, я могу потерять работу.

О, Эм, ты все равно ее потеряешь.

— Тогда, полагаю, мне лучше поторопиться.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я заставляю ее замолчать своими губами. В тот миг, когда наши губы соприкасаются, все мысли об ограниченном времени испаряются. Она такая же сладкая, как я помню — податлива моему прикосновению и жаждущая моего обладания.

Мой язык легко размыкает линию ее губ, сплетаясь с ее языком. Не в силах сдержаться, я одной рукой притягиваю ее ближе за затылок, а другой сжимаю ее бедро. Ее тело идеально сливается с моим, словно она была создана специально для меня. Я отбрасываю эту идиотскую мысль и наслаждаюсь каждым мгновением поцелуя. Мой твердый член трется о ее горячий центр, заставляя ее постанывать мне в рот. Ее внутренний огонь достаточно ярок, чтобы растопить лед в моих жилах, и сейчас я начинаю жалеть о своих же словах, что не зайду дальше поцелуя. Я хочу снова услышать, как она кричит мое имя на пике наслаждения. Я хочу чувствовать, как ее киска поглощает меня целиком. В этот момент я хочу так много, что не могу не злиться от того, что не могу это получить. Я опустошаю ее рот, высасывая всю ее сладость в наказание за то, что она заставляет меня чувствовать себя так после одного лишь поцелуя. Когда я нахожу в себе силы отстраниться, пунцовый румянец на ее щеках, припухшие губы и прерывистое дыхание лишь усиливают мое раздражение.

— Довольно, — резко обрываю я, пытаясь взять себя в руки.

Она легонько касается пальцами своих губ, и я не в силах подавить стон.

— Для твоего возраста, ты на удивление хорошо целуешься, — чуть слышно выдыхает она.

— У меня была уйма практики, — холодно парирую я.

— Не сомневаюсь.

Не в силах совладать с порывом, я касаюсь ее припухшей губы своим большим пальцем, и в ее полуприкрытых глазах вспыхивает новый, томно-золотистый отблеск.

— Ты тоже неплоха.

Моя отстраненная реплика должна принизить значимость момента, но это лишь маска — ведь я думаю лишь о том, чтобы снова почувствовать вкус ее губ.

— Учитывая, сколько женщин тебе довелось целовать, я приму это за комплимент, — заявляет она с таким же притворным безразличием, выныривая из одурманенного страстью забытья.

Я наклоняюсь так близко, что у нее перехватывает дыхание, когда она чувствует мои губы в дюйме от своих.

— Не все поцелуи стоят того, чтобы их помнить, Эм, — ровно произношу я. — Как и женщины.

Она выпрямляет плечи — мой ядовитый намек успешно возвращает ее к реальности.

— Буду знать, мистер Тернер.

Она резко отворачивается к доске, чтобы не проводить рядом со мной ни секунды больше. Вот он, момент, когда я должен уйти. Развернуться к чертовой матери и просто выстроить между нами как можно большую дистанцию.

Но я поступаю иначе.

Вместо этого я наклоняюсь так, чтобы она почувствовала мое дыхание на своей коже.

— Жаль, что от твоего останется след.

Я прикасаюсь целомудренным поцелуем к ее шее, за ухом, и затем стремительно выхожу за дверь, оставляя ее в таком же смятении, в каком пребываю сам.

Я плюхаюсь на кожаный диван, пытаясь сделать вид, что ни капли не увлечен этим великолепным созданием, рассеяно прогуливающимся по библиотеке моей семьи. Эмма неспешно обходит каждый уголок этой восьмисотфутовой комнаты, легонько касаясь каждого тома в зоне досягаемости, словно каждый из них — бесценный дар, заслуживающий благоговейного трепета.

Я никогда, даже в самых смелых фантазиях не представлял, что когда-нибудь буду ревновать женщину… к книгам.

Вот же черт.

Вчера днем, когда я впервые привел ее сюда и устроил двухчасовую экскурсию по дому, лишь эта комната полностью лишила ее дара речи. Не наш крытый олимпийский бассейн или домашний кинотеатр. Не вычурная оранжерея и не замысловатый лабиринт из живой изгороди снаружи. Ни одна из этих показных демонстраций богатства не произвела на нее ни малейшего впечатления, и уж тем более не смутила. Но стоило ей лишь взглянуть на нашу библиотеку, как она стала ее любовью с первого взгляда.

Поэтому неудивительно, что когда я предложил отказаться от походов в библиотеку Шарлотта и сделать это место нашим рабочим штабом на пару недель, она ухватилась за этот шанс. Прошло всего два дня с начала нашей работы здесь, а у нее уже появились свои маленькие ритуалы. Стоит Эмме переступить овальный порог этой комнаты, как она не может не уделить несколько минут, чтобы не насладиться окружающей обстановкой, предоставляя мне барабанить пальцами по колену и делать вид, будто я не заворожен каждым ее движением.

То, как загораются ее янтарные глаза, когда она берет в руки книгу первого издания, бережно перелистывая каждую страницу с нежностью, которую обычно дарят новорожденному, зачаровывает меня не меньше. Большинство женщин, взглянув на поместье Ричфилд, тут же начали бы строить планы, как обольстить меня, чтобы урвать кусок этой жизни. Эмма же настолько очарована своим новым уголком счастья, что едва ли замечает мое присутствие рядом. Она была бы на седьмом небе от счастья и от одной-единственной книги из коллекции моей семьи, но ей вполне достаточно благоговейно наслаждаться ею в отведенное ограниченное время. Должен признать, сидеть смирно и читать четырехсотстраничный том — для меня скучища смертная, но наблюдать, как она умиляется над книгой? Что ж, я мог бы заниматься этой ерундой часами напролет и никогда не заскучать.

Но у меня горят сроки, и, как бы мне ни нравился этот вид, ответы сами себя не найдут.

— Не хочу прерывать ваш восторг, профессор, но у нас есть работа, — подкалываю я, вскакивая на ноги и направляясь к рабочему столу, что мы поставили в центре комнаты.

— Что? Ах да, конечно, — она запинается от смущения, и мягкий румянец на ее щеках делает ее очаровательной и притягательной.

Я тихонько усмехаюсь, устраиваясь для очередного послеполуденного марафона изнурительных изысканий.

— Ты смеешься надо мной, да? — говорит она, присаживаясь в кресло рядом.

— Самую чуточку, Эм. Но не волнуйся, я не смеюсь. Мне просто кажется милым, как ты таешь от книг.

— Ты часто меня так называешь, — бормочет она себе под нос, открывая ноутбук.

— Мм? — переспрашиваю я, совершенно не понимая, о чем она.

— Эм. Ты уже несколько раз так меня назвал.

Правда? Я и не заметил.

— Извини. Этого больше не повторится.

Я выпрямляю спину, но моя внезапная скованность рассеивается, когда она накрывает своей рукой мою на столе.

— Нет, все в порядке, Кольт. Мой дедушка тоже звал меня Эм. Я и не осознавала, как сильно мне не хватало этого, пока ты не начал называть меня так же.

— Ты уверена, что для тебя это не слишком лично? Обычно ты так строго следишь за тем, чтобы между нами все оставалось на профессиональном уровне.

— Думаю, этот корабль уже давно уплыл. Не находишь?

Образы нашего вчерашнего поцелуя немедленно атакуют меня, и одно лишь смутное воспоминание о нем заставляет меня напрячься. Она возвращается к своим записям и снова меня игнорирует. Вместо того, чтобы использовать эту ее оплошность, чтобы притянуть ее ближе и повторить тот краткий миг страсти, я сосредотачиваюсь на свой работе, и пытаюсь не зацикливаться на одном-единственном поцелуе.

Это больше похоже Финна.

И хотя я люблю Уокера как родного брата, не позволю вертеть собой из-за такой ерунды, как поцелуй. Я здесь, чтобы работать, и, как бы ни тешила меня эта мысль, срывать зубами трусики с Эммы в данный момент — не входит в мои планы. Да, это станет приятным бонусом, когда я с ней покончу, но сейчас у меня есть дела поважнее.

— Можно задать вопрос?

— Зависит от того, какой вопрос, — отвечает она, вновь обретая свой надменный, непроницаемый вид. Похоже, та крупица душевной слабости, что она выказала, говоря о дедушке, была слишком личной и смутила ее. Теперь она снова вся в работе, и, к моей удаче, ее работа — это как раз то, о чем я и хотел поговорить.

— Не волнуйся, профессор. Вопрос сугубо профессиональный.

— Хорошо. Тогда спрашивай. Я вся во внимании.

Она поворачивается в кресле ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом, намеренно сохраняя между нами дистанцию. Будь моей целью трахнуть Эмму прямо сейчас, я бы усадил ее к себе на колени в назидание — ей не удержать меня на расстоянии, если я чего-то захочу.

Но это не моя конечная цель.

Во всяком случае, пока нет.

— Речь о твоей книге. Я не мог не заметить, что в синопсисе ты написала, что твой исторический роман будет посвящен четырем самым влиятельным тайным обществам в истории страны, однако пока я работал лишь над тремя.

— Я не слышу вопроса, — она поправляет на переносице очки, придающие ей сходство с грациозной кошкой.

— Есть причина, по которой ты не дала мне работать над четвертым?

— Да.

— И ты собираешься мне ее назвать?

— Нет, — отрезает она.

— Я не смогу делать свою работу, если буду оставаться в неведении, Эм.

Вероятно, это был удар ниже пояса — намеренно использовать уменьшительно-ласкательное имя, которым ее называл дедушка. Раньше это срывалось с моего языка неосознанно, но теперь, когда я знаю его значение, почему бы не обратить это в свою пользу?

Она закусывает нижнюю губу и пристально смотрит мне в глаза. Впервые с нашей встречи это я испытываю смущение под тяжестью ее пронизывающего взгляда. Серьезность в ее глазах застает меня врасплох, и мне интересно, что же она пытается отыскать в моих.

— Ты прав, — наконец произносит она, закрывая ноутбук. — Ты слышал об Обществе?

Вот оно.

Это, черт возьми, именно оно.

Я стараюсь сохранять на лице невозмутимое выражение, чтобы она не поняла, как сильно мне нужно, чтобы она раскрыла карты. Если я скажу, что не знаю о них, она может заподозрить неладное. Общество — это байка, которую пересказывают в студенческих братствах между кружками пива, так что мое заявление о незнании сразу же вызовет у нее тревожный звоночек. А этого нам, черт возьми, допустить нельзя, не так ли?

— Это городская легенда Университета Ричфилд, — отвечаю я с каменным лицом.

— А что я говорила тебе о легендах? — она с укором поднимает бровь.

— Что в каждой из них, сколь бы малой она ни была, всегда есть доля правды.

— Верно. Рада, что ты меня слушал.

— Я всегда внимателен ко всему, что ты говоришь.

— А теперь расскажи, что ты о них слышал?

Она отмахивается от моего самоуверенного замечания, словно от назойливой мухи, чтобы мы могли сосредоточиться на главном. Я рассказываю ей все, что знаю, опуская ту часть, где оно с самого начала учебы шантажируют меня и моих друзей.

— Я знаю лишь то, что говорят все эти так называемые тайные университетские общества. Что это якобы сверхзакрытый мужской клуб, который гарантирует богатым и привилегированным исполнение всех желаний, при условии, что те готовы продать душу, чтобы стать его членами, — я смеюсь, словно сама мысль о таком клубе нелепа.

Когда лицо Эммы омрачается, я настораживаюсь. Она начинает терять интерес к разговору со мной, поскольку очевидно, что я не воспринимаю это всерьез. Мне приходится быстро переключиться и исправить ошибку.

— Если я правильно помню, — начинаю я на этот раз более задумчивым тоном, — согласно легенде, каждый первенец мужского пола обещан организации, чтобы сохранить чистоту родословной. Что они следят за тем, чтобы их члены оставались в рамках одних и тех же семей, делая лишь редкие исключения для тех, кого сочтут достойным. Пахнет бандой мизагиничных придурков, упоенных властью, но, с другой стороны, креативное мышление — не их конек. Я имею ввиду, даже их название меня разочаровывает. Взгляни, к примеру, на Йель. Они назвали свое общество «Череп и Кости». А назвать свой культ просто «Общество» — это не то чтобы вселяет страх. Больше похоже на то, что им было лень, если хочешь знать мое мнение. — Я усмехаюсь, откидываюсь на спинку стула и сцепляю руки на затылке.

— Вот в чем разница между теми обществами и этим, — оживленно подхватывает она. — Им не нужно громкое имя, чтобы иметь власть. В этом-то и заключается их гениальность. Только в прошлом веке люди начали называть их «Обществом». В предыдущем веке у них и вовсе не было названия, но их все равно боялись.

— Поэтому ты их и выбрала? Почему бы не взяться за Билдербергский клуб и их влияние на экономику, или за что-то более религиозное, вроде Рыцарей Тамплиеров? Черт, если уж браться за придурков, почему бы не написать материал о Ку-Клуккс-Клане?

Она качает головой.

— О них уже все написали, тогда как «Общество» поставило в тупик большинство историков. Мы знаем об их существовании, но у нас до сих пор нет никаких вещественных доказательств, чтобы это подтвердить. Одни слухи. И именно поэтому я сосредоточена на них больше всего. Эта книга очень важна для меня, Кольт. Я получила контракт на нее, потому что пообещала, что буду первой, кто получит вещественные доказательства и разоблачит их перед всем миром.

Вот же черт.

Этого допустить нельзя.

— Если они столь опасны, как ты говоришь, разве не глупо за ними охотиться? Ты не боишься, что они могут отомстить?

— Нет. Они не причинят мне вреда.

— Как ты можешь быть в этом так уверена? — спрашиваю я, и мне не нравится чрезмерная самоуверенность в ее тоне.

— Просто уверена.

В отличие от Эммы, я знаю Общество и те крайности, на которые они готовы пойти ради достижения своих целей. Самонадеянность Эммы проистекает из того, что она верит, будто действует незаметно и они и понятия не имеют, что она вышла на их след. Но я-то знаю лучше. Они не только уже идут по ее пятам, но и, я уверен, что действительно нанесут ей вред, если она попытается прижать их к стенке.

Блядь.

У меня больше нет времени до первого снега. Мой срок на выполнение задачи только что катастрофически сократился. Мне нужно убрать Эм из Эшвилла как можно скорее. Если я этого не сделаю, эти нетерпеливые ублюдки могут сами прийти за ней, и кто знает, что они с ней сделают, чтобы заставить молчать.

Она встает с места и начинает прогуливаться по библиотеке, поворачиваясь ко мне спиной и открывая мой взгляду свою прелестную попку. Как бы мне ни нравилось то, что она мне демонстрирует, этого недостаточно, чтобы успокоить мою тревогу.

— Теперь моя очередь спросить кое-что у тебя.

— Я — открытая книга.

В ответ она смеется, но даже сладкое звучание ее смеха не может ослабить тяжесть в моей груди.

— Если бы только это было правдой… — бормочет она, но затем отмахивается от этой мысли и подходит к пустому книжному шкафу. — Что это? — она постукивает кончиками ногтей по стеклу.

Я поднимаюсь с места и подхожу к ней, испытывая по какой-то необъяснимой причине потребность быть рядом.

— А на что это похоже?

— На какие-то дневники. Очень старые дневники.

— Точно. Это семейные хроники Ричфилдов, передающиеся из поколения в поколение. Они ведутся с самых первых Ричфилдов, поселившихся в этом доме — Лайонеля и Лоры Ричфилд. С тех пор каждый глава семьи записывает свои впечатления, а затем запирает это здесь для следующего главы.

— Значит ли это, что и ты добавишь что-то в эту коллекцию?

— Эта привилегия достанется кое-кому другому, — холодно парирую я.

— Ты читал их?

— Нет. А вот моя старшая сестра Мередит — читала. Она наследница. Не я. Я, можно сказать, запасной вариант.

— Так ты себя и воспринимаешь?

— Нет. Это был бы слишком мягкий эпитет для моего описания.

На ее переносице, там, где покоятся очки, залегает глубокая складка. Сегодня она уже во второй раз удивляет меня — снова берет мою руку и делает шаг навстречу.

— Полагаю, быть частью этой семьи не так просто, как может показаться со стороны.

— В тюрьме никогда не бывает просто.

Последовавшая за этим многозначительная пауза приковывает меня к месту. Пространство между нами потрескивает, будто невидимый магнитный ток обвил нас с единственной целью — притянуть друг к другу. Я поднимаю ее подбородок костяшками пальцев, чтобы лучше видеть ее лицо. Никакой алкоголь в мире не опьяняет сильнее, чем взгляд глаз цвета виски Эммы. Ее длинные ресницы трепещут с бешеной скоростью под очками в кошачье оправе, и когда ее язык высовывается, чтобы смочить губы, я до боли хочу снова ощутить их прикосновение.

Однако момент испорчен, когда до нас доносятся шаги. Она выпускает мою руку, словно обжигаясь, и отступает на два шага назад, глядя куда угодно, только не на меня.

— Я что-то прерываю? — бархатный голос моего отца разносится по комнате.

— Да. Уходи, — раздраженно бросаю я ему, но этот кретин лишь расплывается в еще более широкой улыбке, направляясь прямиком к Эмме.

— Мы не были представлены официально. Вы, должно быть, та самая преподавательница, которая удивила нас всех, сумев заинтересовать Кольта чем-то менее эгоистичным, чем то, к чему мы от него привыкли. Теперь я понимаю почему.

— Эмма Харпер, — ровным тоном представляется она, протягивая руку для рукопожатия. Я вижу, как ее спина вытягивается в струну, когда мой отец вместо рукопожатия подносит ее пальцы к своим губам.

Сукин сын.

— Оуэн, — представляется он, сияя улыбкой и сверкая изумрудными глазами.

Эмма убирает руку, расправляет плечи и надевает то строгое выражение лица, которое так любит использовать на занятиях.

— Думаю, вы недооцениваете своего сына. Он был мне очень полезен.

— Не сомневаюсь, — отвечает он.

Его более чем прозрачный намек звучит так же громко, как ярость, бушующая у меня в груди. Мне хочется стереть с его лица эту чертову самодовольную ухмылку, но Эмма опережает меня.

— А, теперь я понимаю, откуда это у Кольта, — вставляет Эмма.

— Что именно? — интересуется отец.

— Умение говорить все, что приходит в голову, без лишних раздумий.

Вместо того чтобы оскорбиться, мой отец лишь смеется.

— Да. Совершенно верно, — его непрекращающийся смех действует мне на нервы. — Кольт куда больше похож на меня, чем ему хотелось бы. Не так ли, сынок?

— Если это правда, тогда мне лучше сразу же застрелиться, — я одариваю его своей самой хищной улыбкой.

— Видите? Он точная копия меня в его годы. Но время скоро сгладит его острые углы. Или же это сделает хорошая женщина — достаточно настойчивая и терпеливая, чтобы приручить его.

Мне не нравится, как он смотрит на Эмму, изрекая это свое извращенное жизненное кредо.

— В твоем визите есть какой-то смысл, или мы можем вернуться к работе?

— Кольт прав. Нам действительно стоит продолжить, — поддерживает меня Эмма, ее улыбка фальшива, как фианит, имитированный под бриллиант.

— Конечно. Не дай бог я помешаю научному рвению моего сына.

Он направляется к выходу, но на полпути замирает.

Ну что теперь?

— Профессор Харпер, моя семья каждый год устраивает вечеринку в канун Нового года. Мне сказали, что у вас поблизости нет родных, так что, возможно, вы согласитесь стать гостьей нашей семьи.

— Это было бы чудесно. Благодарю вас, — вежливо отвечает Эмма.

— Рад это слышать. Надеюсь, не слишком бестактно с моей стороны спросить, но это правда, что вы живете в Шарлотте?

— Так и есть, — отвечает она, озадаченная его неожиданным вопросом.

Что ты задумал, старик?

— Так я и думал. Я заметил, что ваши занятия с моим сыном затягиваются далеко за полночь, и меня беспокоило, что вам предстоит такая долгая дорога домой. Если вам когда-нибудь потребуется задержаться здесь подольше, одна из гостевых комнат всегда к вашим услугам. Я буду спокоен, зная, что вы в безопасности.

— Благодарю вас. Это очень предусмотрительно с вашей стороны.

— Что ж, тогда, пожалуй, оставлю вас вдвоем. Приятно было познакомиться, Эмма.

— Взаимно.

Едва отец скрывается за дверью, я тут же поворачиваюсь к Эмме и, сделав три длинных шага, оказываюсь рядом. Я грубо сжимаю ее подбородок, и ее глаза расширяются от тревоги.

— Что ты делаешь?!

— Ты не переночуешь ни одной ночи под этой крышей. Ты меня поняла? — рычу я, как одержимый.

— Отпусти меня! — шипит она, впиваясь ногтями в мое запястье.

— Не отпущу, пока не скажешь, что поняла! Скажи это, Эм, пока мое терпение не лопнуло.

— Да! Хорошо! Я не буду здесь ночевать.

Не в силах остановиться, я наклоняюсь и грубо, почти болезненно приникаю к ее губам.

Это не тот медленный, вопрошающий поцелуй, что она позволила мне украсть у нее вчера в аудитории. Он жесткий и безжалостный, призванный доказать свою правоту. Этот поцелуй говорит ей — не смей со мной шутить. Единственный Тернер, которому позволено вкусить ее, — это я, и ей лучше не забывать об этом. Почувствовав, как ее рука разжимает мое запястье, чтобы упереться мне в грудь, я отстраняюсь.

— Раз с этим разобрались, давай вернемся к работе. Я хочу, чтобы ты убралась отсюда до ужина.

Вместо того чтобы огрызнуться, Эмма молча, словно буддийский монах, опускается в кресло и делает в точности так, как я приказал. Ее неожиданная покорность должна бы радовать меня, но этого не происходит.

Она напускная и совершенно чужда ее натуре.

Но Эмма не глупа.

О, нет.

Она прекрасно знает: когда зверь готов вырваться из клетки, тыкать в него палкой — верный способ разозлить его еще сильнее.

И сейчас она — единственное, во что я жажду вонзить свои зубы.

Тайны — самое ценное наследие моей семьи, а наши многочисленные дома — те самые усыпальницы, что хранят наши лживые секреты. Склонность хранить тайны течет в моих жилах столько, сколько я себя помню, и теперь Общество требует, чтобы я раскрыл одну из многих и вытащил ее на свет. Их единственная подсказка в том, что эту темную, загадочную тайну от меня скрывают самые близкие люди.

Словно это что-то проясняет.

Среди скелетов в шкафу семьи Ричфилдов, что мои родные держат под замком без ключа, как мне угадать, какой именно им нужен, и уж тем более — разыскать те, о которых не говорят вовсе?

А что, если секрет, который они хотят, — Линка?

Я не могу даже допустить такой мысли. Конечно, эти ублюдки многое знают, но вряд ли им известно про эту жуткую историю. А если бы знали, разве они не оставили бы это Линку, чтобы он раскрыл ее в своем собственном задании?

Я сжимаю переносицу, пытаясь облегчить нарастающую головную боль. Не знаю, кто более хреновый — Общество или моя семья, — и кто из них вызывает худшую мигрень. Но если с семейным багажом я имею дело всю жизнь, то только Общество обладает средствами, чтобы уничтожить меня.

Уничтожить нас.

И поскольку вчера Эмма выпустила кота из мешка, заявив, что полна решимости разоблачить их в своей книге и тем самым подставить себя под удар, именно на них мне и нужно сосредоточиться.

Что она говорила мне на днях насчет раскрытия скрытых истин?

Найти самого вероятного подозреваемого и проведи тщательное расследование.

Так что в моем случае на ум сразу приходят лишь двое, и это, конечно, мои родители. Свойственным коварным образом они оба — эксперты в сокрытии правды под искусно сфабрикованной ложью и в том, чтобы заставить всех поверить, будто они — эталон семьи южных элитариев, к которому следует стремиться. Меня до тошноты коробит то, насколько хорошо они оба играют свои роли в этом фарсе идеальной пары.

Я смотрю на часы и вижу, что скоро полдень. В этот час никого не будет дома, так что если хочу провести серьезный шпионаж, это мой лучший шанс.

Как и ожидал, когда я рано возвращаюсь из колледжа, этот холодный мавзолей пуст, если не считать прислугу, снующую туда-сюда, дабы содержать все в идеальной чистоте, как того требует хозяйка. Мой отец должен быть на гольф-поле или заниматься чем он там обычно занимается в это время, а моя мать и Мередит — быть поглощены своими обычными делами в Фонде Ричфилд. Эбби и Айрин вернутся из школы часам к четырем, так что у меня достаточно времени, чтобы обыскать все и посмотреть, не найду ли я чего-нибудь, что даст мне понять, чего же ждет от меня Общество.

Мне даже не нужно думать, с чего начать.

Интуитивно я направляюсь прямиком в любимое укрытие отца во всем доме. Если здесь и есть что-то стоящее, что можно обнаружить, то это в его кабинете. Я вхожу в его святилище и внимательно оглядываюсь комнату, заполненную книгами и семейными реликвиями, в воздухе все еще витает аромат бурбона и его одеколона. На каминной полке — бесчисленные фотографии нас, детей, создающие иллюзию, будто он — примерный семьянин, коим не является.

Я подхожу к его столу и вижу две фотографии в рамках: на одной — я, мои сестры и Линкольн на какой-то вечеринке в поместье Гамильтонов, а на другой — моя мать в день их свадьбы.

Вот же ебаная комедия.

Я сажусь в его кресло и беру в руки фото с матерью, испытывая отвращение к этой показухе. Если бы он что-то к ней чувствовал, то не совал бы свой член во все, что движется. И уж точно не приглашал бы только что малознакомых женщин ночевать в том же доме, где спят его жена и дети.

Каждый раз, когда я вспоминаю его предложение Эмме, у меня закипает кровь.

У этого ублюдка хватило наглости предложить ей одну из наших гостевых комнат у меня под носом, используя в качестве предлога ее же безопасность. Хорошо, что Эмма поняла намек — что даже одна ночь, проведенная здесь, будет уже лишней.

Я знаю своего отца.

Рано или поздно он бы соблазнил ее и нашел бы путь в ее постель. И это предательство добило бы последнюю крупицу любви, что я к нему еще могу испытывать. А что до Эммы? Общество могло бы делать с ней все, что угодно. Мне было бы все равно. Она была бы для меня мертва, как и он.

Бурные мысли продолжают бесноваться в моей голове, пока я смотрю на непривычно улыбающееся лицо матери. Но затем что-то другое привлекает мое внимание, выводя меня из этого мрачного настроения. Свадебная фотография матери выглядит неровной, под небольшим наклоном. Я понимаю, что под ней что-то есть. Перевернув рамку, я открываю заднюю панель, и, конечно же, на стол выпадают две фотографии.

Одна — моей матери.

А другая…

Скарлетт.

По моему телу пробегает волна жара, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не разорвать ее в клочья. Есть лишь одна причина, по которой мужчина будет прятать фотографию другой женщины среди своих самых ценных вещей — он ее трахает.

Пожалуй, мне не понадобилось много времени, чтобы понять, чего хочет Общество. Они хотят, чтобы я унизил свою мать, разоблачив новую любовницу моего отца. Меня переполняет ненависть — не только из-за предательства против женщины, что дала мне жизнь, но и из-за девушки, что выглядит такой невинной в своей простой одежде и больших очках.

Истон любит ее, а она так с ним поступает?!

Гребаная бессердечная сука!

Спокойно, Кольт.

Думай.

Если я приду к Истону с этим, он мне низа что не поверит. Или, что хуже, поверит — и это его уничтожит. Я не могу этого допустить.

У Темного Принца и меня всегда была эта негласная связь в нашей маленькой братской банде. Пока Финн — сплошная доброта, а Линкольн медленно движется к лику святых, Ист и я всегда были белыми воронами, когда дело касалось подлинной чистоты. У нас нет в крови этого гена. Однако я видел перемены в нем с тех пор, как Скарлетт вошла в его жизнь. Та мрачная, темная туча, что, казалось, всегда висела над ним, исчезла, и на ее место пришла любовь. Он сумел обрести покой, тогда как прежде внутри него бушевало лишь поле яростной битвы.

Нет. Я не могу сказать Истону.

Скарлетт — та, кому я должен нанести визит. Я хочу услышать, как она будет отрицать это мне в лицо, а когда не сможет — прикажу ей убираться к черту из Эшвилла, пока Истон не узнал, какая она двуличная змея. Истон, возможно, будет страдать от ее внезапного исчезновения, но это лучше альтернативы. Знание о том, что человек, которому он доверил свою любовь, может так хладнокровно его предать, — то, от чего Истон никогда не оправится.

Я знаю это чувство, и если могу избавить его от этой уродливой, разрывающей душу боли — я это сделаю.

К моей удаче, завтра вечер пятницы. А это значит, что самое время снова нанести визит в «Латунную Гильдию».

Я наблюдаю со стороны, как Скарлетт исполняют свою песню, поражая всех своим вокалом. Как и ожидалось, Истон сидит за своим привычным столиком, не сводя глаз со сцены. Мне нужно поговорить со Скарлетт наедине, но с его присутствием это будет сложно. Я осматриваю зал, пока не нахожу рыжую бестию, которую ищу. Когда Руби заканчивает очаровывать одного из членов «Латунной Гильдии» и направляется к следующему клиенту, я делаю свой ход.

— Мистер Тернер. Какой сюрприз, — приветствует она, одаривая меня двумя поцелуями в щеки, которые наверняка оставят след от ее алой помады. — Кажется, это первый раз, когда я вижу вас здесь без вашей свиты.

— Иногда приходится действовать в одиночку, согласна?

— Вполне. Чем могу помочь вам сегодня вечером? Может, компанией, пока вы наслаждаетесь шоу Ангел?

— Вообще-то, я хотел спросить, нельзя ли мне устроить приватную аудиенцию с вашей звездной певицей.

Я наблюдаю, как ее взгляд перемещается к ее протеже, и выражение ее лица мгновенно меняется с кокетливого на защитное.

— Не думаю, что это возможно, — отвечает она, менее гостеприимно, чем минуту назад.

— Ну же, Руби, я думал, «Латунная Гильдия» как раз о том, чтобы угождать своим гостям.

— Если вам так важно поговорить с Ангел, разве не стоит сначала спросить ее парня? Может, он будет более снисходительным. Он сидит прямо там. Спросить его? — воркует она, кладя голову мне на плечо и указывая на Иста.

— Не вижу причин его беспокоить.

У меня дергается скула, когда я понимаю, что Руби, как и Эмма, невосприимчива к моим чарам, заставляя меня быстро соображать на ходу.

— Тем более, что именно поэтому я и хочу поговорить с ней наедине. Это касается Истона, и я бы предпочел не посвящать его в этот разговор.

Она мгновенно отстраняется от меня, ее брови сходятся от беспокойства.

— Не волнуйся. Он ей не изменяет или что-то в этом роде.

Хотя твоя драгоценная Ангел как раз это и делает.

— Не знаю, в курсе ли ты, но Ист и его семья сейчас переживают нелегкие времена. Я подумал, что если поговорю со Скарлетт наедине, она, возможно, подскажет, как нам, его друзьям, помочь им справиться, не задев его гордость.

— Да, я слышала о том, что случилось с матерью Истона. Скарлетт не находит слов, чтобы восхвалить Наоми Прайс. Истинный позор.

— Так ты поможешь мне, Руби? Ради Истона? Я знаю, это будет много значить для Скарлетт.

Когда взгляд Руби смягчается, я понимаю, что она у меня на крючке.

— Ладно. Я могу выкроить вам пять минут.

— Давай десять, и я постараюсь, чтобы это стоило твоих усилий, — я подмигиваю.

— Это будет означать, что мне придется занять Истона.

— Уверен, ты сможешь что-нибудь придумать, — мои глаза скользят по ее соблазнительным формам.

— Этот парень видит только Ангел, так что если вы намекаете, чтобы я его соблазнила, то вынуждена разочаровать, он на это не купится.

Господи. Неужели я единственный парень в Эшвилле, у кого еще остались яица?

— Скоро Рождество. Может, просто подскажешь ему, что он мог бы подарить Скарлетт? Уверен, он будет благодарен за помощь.

— Пожалуй, это сработает. Но, Кольт, если я узнаю, что вы солгали и как-то донимаете Скарлетт, считайте это своим последним визитом в «Латунную Гильдию». Мы друг друга поняли?

— Как нельзя лучше.

— Тогда идите за мной. — Она фыркает и ведет меня за кулисы. Я следую за ней, и через несколько минут мы оказываемся в комнате, где повсюду развешаны роскошные костюмы и платья.

— Это гримерка Ангел. Она приходит сюда, чтобы привести себя в порядок и переодеться перед уходом. Я могу дать вам минут десять, не больше. Истон обычно заходит к ней после выступления.

— Мне хватит десяти минут с лихвой.

Ее взгляд выдает сомнение, и я стараюсь развеять его своей самой обаятельной улыбкой южного аристократа. Как только она оставляет меня одного, я приступаю к тщательному обыску в надежде найти хоть что-то, что могло бы связать эту комнату с моим отцом. Ничего не найдя, я слышу приглушенные аплодисменты из зала. Пусть я и не нашел вещественных доказательств, связывающих эту парочку, но когда Скарлетт войдет сюда, ее собственного признания будет вполне достаточно.

Я прислоняюсь к ее туалетному столику, скрестив руки на груди, и жду. Когда она распахивает дверь и замечает меня, ее улыбка мгновенно сменяется беспокойством.

— Кольт? Не знала, что ты придешь на сегодняшнее шоу, — она замирает на месте, нервно запинаясь. — Если ты ищешь Истона, он снаружи.

— Я пришел не к нему. Я пришел к тебе.

— Ко мне? — недоумевает она.

Я подношу указательный палец к губам, сокращая расстояние между нами.

— Я не могу тебя разгадать, Скарлетт, и это меня беспокоит.

— Я не понимаю, о чем ты, — парирует она, стараясь не переминаться с ноги на ногу.

— За стенами «Латунной Гильдии» ты ведешь себя как скромная девочка, но на сцене превращаешься в сирену, что выманивает доллары из карманов мужчин.

Ее карие глаза леденеют.

— Ты говоришь обо мне, как о проститутке.

— Что, в общем-то, логично, — пожимаю я плечами, притворяясь скучающим.

— Ты что, пьян?! — отчитывает она, проходя мимо меня к своему столику.

— Как раз нет. Трезв, как судья. Хах. Забавно, что я это сказал, учитывая, что все еще размышляю о наилучшем наказании за преступление, которое ты совершила.

Она швыряет парик на пол и бросает на меня взгляд, полный ненависти.

— Кольт, ты несешь какую-то ахинею, и, если честно, твое присутствие заставляет меня чувствовать себя неуютно. Я вынуждена попросить тебя уйти.

Я издаю мрачный смешок, приближаясь к ней.

— Я не уйду, Скарлетт. Не раньше, чем ты расскажешь мне, что тебя связывает с моим отцом.

Ее большие карие глаза становятся круглыми, как блюдца, прежде чем она успевает придать своему лицу бесстрастное выражение.

— Понятия не имею, о чем ты, — бросает она, отворачиваясь от меня к зеркалу.

Я хватаюсь за спинку ее стула, наклоняюсь к самому ее уху, не отрывая взгляда от нашего отражения.

— Ты с ним трахаешься?

Она швыряет салфетку на столик, и ее взгляд становится ядовитым.

— Мне уже порядком надоел этот вопрос.

— Неужели? — усмехаюсь я, выпрямляясь во весь рост. — И кто, кроме меня, задавал тебе его? Может, Истон?

— Это в любом случае не твое дело.

— Так значит, между вами все же что-то есть, — мои ноздри раздуваются от отвращения.

Ее губы сжимаются в тонкую ниточку, ее решимость сохранить свой тайный роман в секрете непоколебима.

— Ну же, Скарлетт, не упрямься. Просто скажи мне, что за дела у тебя с моим отцом. И не унижай мой интеллект, утверждая, что между вами ничего нет.

— Единственное, что я тебе скажу, это убираться, Кольт.

— Я не сдвинусь ни на дюйм.

— Уходи, Кольт, пока я не велела вышвырнуть тебя не только из моей гримерки, но и из этого клуба!

— Говоришь так, словно обладаешь большим влиянием. С чего бы это, Скарлетт?

Она открывает рот, чтобы ответить, но тут же замирает.

— С кем еще ты трахаешься, что позволяешь себе такую власть?

— Пожалуйста, уходи. Я больше не буду просить, — обиженно отвечает она, притворяясь, что мои слова ее задели.

Но я-то знаю правду.

Это все спектакль.

Она же артистка, в конце концов. Она одурачила Истона, заставив влюбиться в себя, соблазнила человека, который годится ей в отцы, и, если позволю, она и меня обведет вокруг пальца, заставив поверить, что я несправедлив с ней. Устав от ее игр, я хватаю ее за плечи и резко разворачиваю на стуле лицом к себе. Ее громкий вздох эхом отражается от стен.

— Я сказал, что не уйду, пока ты мне не ответишь. Выкладывай! — нетерпеливо требую я, но прежде, чем успеваю встряхнуть ее, чтобы выбить ответ, кто-то резко оттаскивает меня назад и бьет с такой силой в челюсть, что я всем телом падаю на ближайший диван.

— Какого хрена ты творишь?! — кричит на меня Истон.

Я поднимаюсь на ноги и указываю на девушку, которую он заслонил собой.

— То, что должен. А теперь уйди с дороги. Ты не хочешь быть свидетелем этого. Поверь мне.

— О чем ты, черт возьми, говоришь?!

— Твоей подружке нужно кое-что мне объяснить, и я не выйду из этой комнаты, пока она этого не сделает.

Я делаю рывок в ее сторону, но Истон отталкивает меня.

— Кольт, клянусь Богом, ты ней выйдешь из этой комнаты без разбитой рожи, если еще раз попытаешься приблизиться к Скарлетт! Думаешь, я блефую, придурок? Только попробуй тронуть ее хоть пальцем, и я выбью тебе все зубы. Не испытывай меня, Кольт. Только в этом.

Этот ублюдок заставляет меня разбить ему сердце.

Черт бы его побрал!

— Тогда спроси у нее сам. Спроси, какие у нее отношения с моим отцом, — безразлично бросаю я, ожидая, что земля вот-вот разверзнется и поглотит его целиком.

Но, к моему удивлению, Истон даже не моргает.

— Это ты спроси у него сам. Скарлетт не обязана тебе ничего рассказывать.

Какого черта?!

— Так… ты знаешь? — запинаюсь я, отступая на два шага.

Но вместо ответа Истон лишь молча поджимает губы, его кулаки по-прежнему сжаты по бокам.

Что-то здесь не сходится. Если Истон все еще держится и не потрясен связью своей девушки с моим отцом, это может означать только одно — они не крутят шашни за его спиной

Тогда какая, черт возьми, между ними связь?

— Ты должен быть моим лучшим другом. Никаких секретов, помнишь? — обвиняю его я.

— Брат, сейчас я изо всех сил стараюсь вспомнить, почему мы вообще дружим. Хочешь ответов? Тогда спроси у своего грибного отца, как мужчина мужчину. Хватит запугивать Скарлетт. Поверь мне, Кольт. Здесь тебе не победить.

Пока эта угроза повисает в воздухе между нами, я совершаю первый достойный поступок за весь вечер.

Разворачиваюсь и ухожу.

В следующее воскресное утро я оказываюсь в месте, где меньше всего ожидал оказаться, — припаркованным у Первой баптистской церкви Эшвилла, на самой окраине Нортсайда. Я сижу в машине с закрытыми глазами, пытаясь хоть немного вздремнуть — последние ночи я только и делал, что ворочался с боку на бок, — когда стук в стекло заставляет меня вздрогнуть и проснуться.

Скарлетт собирает свои длинные волосы шоколадного цвета в пучок, пока я открываю дверь, чтобы впустить ее.

— Твой парень знает, что ты написала мне и позвала сюда?

— Нет. Он все еще на тебя зол. Я подумала, что лучше будет позвать тебя поговорить наедине.

— Ясно, — бормочу я, откидывая голову на подголовник.

Истон злится на меня не впервые. Если уж на то пошло, мы обычно доводим друг друга до белого каления по несколько раз на неделе. Но я, черт возьми, люблю этого типа, а такое я чувствую к очень немногим в этой жизни. Мне нужно найти способ все исправить, но пока Ист заливается желчью в своем углу, лучше держаться от него подальше.

Скарлетт нервно ерзает на сиденье, вытирая влажные ладони об самую безобразную серую юбку, которую я когда-либо видел на женщине. Сейчас она скорее смахивает на чью-то «духовную сестру», а не на ту роковую женщину, что с душой поет по выходным в подпольном клубе.

— Ты поговорил с Оуэном? — наконец спрашивает она, разрывая повисшее между нами молчание.

Оуэном.

— Ты уже моего отца по имени называешь, да? Давольно интимно, по-моему.

Она тяжело вздыхает и поворачивается ко мне лицом.

— Кольт, я хочу поговорить с тобой, но если ты будешь вести себя как последний мудак, то в этом нет никакого смысла. Ты собираешься вести себя как взрослый мужчина, на что ты, как я знаю, способен, или я зря трачу свое время?

— Ладно. Твоя взяла. Я заткнулся.

— Не мне бы тебе это говорить. Это должен был сделать он. Но я не думаю, что он когда-нибудь соберется с духом, — задумчиво начинает она, и нотка нежности в ее тоне по отношению к моему отцу не остается мной незамеченной.

— Мой отец обожает свои секреты, Скарлетт.

— Да, это я тоже знаю, — более сурово отвечает она.

— Ах, — усмехаюсь я, радуясь, что он подвел не только меня. — Он и от тебя что-то скрывал, да?

— Скрывал, — гневно бросает она в ответ.

— И ты в ярости. Поэтому и написала мне, чтобы я приехал. Хочешь ему отомстить?

Она качает головой, и на ее губах, от природы похожих на лук Амура, теперь играет недовольная гримаса.

— Я на него обижена, да, но знаю, что в конце концов прощу его. Надеюсь, и ты тоже.

— С чего бы мне прощать своего отца-изменщика?

— Потому что ты любишь его. И так поступают с теми, кого любят. Прощают им их недостатки, даже если они причиняют тебе боль.

— Я не тряпка, — фыркаю я.

— Я и не говорю, что ты тряпка. Но ты его сын. И нравится тебе это признавать или нет, но в тебе живет частица, которая хочет понять поступки твоего отца. Поверь, я сама пытаюсь их понять. Но я просто должна доверять ему, потому что он всегда был для меня опорой. И в хорошие, и в плохие времена он оставался тем единственным человеком, на которого я всегда могла положиться. Я не собираюсь отворачиваться от него только потому, что мне не нравятся его поступки.

— И в чем же мой отец был для тебя опорой? — спрашиваю я в полном недоумении.

— Имя Анджела Дэвис тебе о чем-нибудь говорит?

Я качаю головой.

— Она была моей матерью, Кольт. Видишь ли, они выросли вместе, моя мама и твой отец, и были лучшими друзьями с детства. Она рассказывала ему все, а он, в свою очередь, тоже во всем ей доверял. Моя мама уехала из Эшвилла в восемнадцать лет в поисках успеха в Вегас, но всегда поддерживала связь с твоим отцом. Спустя несколько лет, когда она забеременела мной, он стал моим крестным и единственным мужчиной, который был для меня как отец. Я никогда не видела своего отца, но для меня это не имело значения, потому что у меня был твой. Он никогда надолго не пропадал из Вегаса, стараясь навещать нас каждые несколько месяцев. Мы с мамой жили этими визитами, потому что Оуэн был настоящей стихией. Ты во многом напоминаешь мне его. Когда мама умерла, он узнал об этом первым и сообщил моему дяде. Он позаботился, чтобы у меня было все необходимое, когда я приехала в Эшвилл. И я не уверена, что смогла бы справиться без него. Он всегда был для меня как отец, Кольт. Не любовником, как ты предположил, а опекуном, на которого я могла положиться.

У меня перехватывает горло от той любви, с которой Скарлетт говорит о нем. Я тоже когда-то знал это обожание. Но не теперь. У Скарлетт, возможно, глаза все еще застелены пеленой, но я вижу его достаточно ясно. Настоящего Оуэна Тренера.

— Почему он никогда не рассказывал о тебе моим сестрам или мне? Зачем хранить это в секрете?

Она прикусывает нижнюю губу, обдумывая, как лучше ответить.

— Думаю, его дружбу с моей матерью твоя мама могла бы воспринять превратно. Возможно, он не хотел, чтобы твоя мама думала, будто у него роман с моей. Могу заверить, что я никогда не видела между ними ничего интимного, чем несколько объятий и поцелуев в лоб. Моя мать не была разлучницей, — защищается она, пытаясь сохранить образ женщины, которую я никогда не видел.

— Для меня это все еще звучит как измена. Необязательно переспать с кем-то, чтобы изменить своей семье эмоционально.

Она опускает голову и перебирает пальцы.

— Признаю, я тоже так думаю. И, полагаю, Оуэн придерживается того же мнения. Возможно, поэтому он хранил нас в тайне — чтобы пощадить чувства твоей мамы, а также твои и твоих сестер.

— Это уже не имело бы значения. Как и ты, мои сестры, возможно, смотрят на отца сквозь розовые очки, но мы с мамой знаем правду. Однажды обманщик — всегда обманщик.

Выражение жалости на ее ангельском лице заставляет меня сжать кулаки. Я отворачиваюсь, делая вид, что смотрю в окно, лишь бы не чувствовать вины, которую пробуждает во мне ее сочувствие.

— Я просто хотела, чтобы ты знал, но я бы предпочла, чтобы это осталось между нами. Может быть, однажды он сам расскажет тебе обо мне. Но до тех пор, если бы ты мог сохранить услышанное в секрете, я была бы очень благодарна.

— Ист знает?

— Он однажды ходил к твоему отцу, поскольку пришел к тому же выводу, что и ты.

— Отлично, — я язвительно усмехаюсь, и у меня дергается скула, от осознания, что даже мой предполагаемый лучший друг не сказал мне ни слова.

— Не сердись на Иста. Твой отец попросил его ничего не говорить ни одному из нас.

Ист не обязан хранить верность моему отцу, но уж мне-то должен. Понимая, что больше ничего не может сделать, Скарлетт открывает дверь и собирается выйти.

— Скарлетт.

— Да?

— Прости, что был таким мудаком в тот вечер. Ты приняла на себя основной удар моей ярости и совсем этого не заслужила. Я знаю, что облажался.

— Извинения приняты, — робко улыбается она.

— Скарлетт, можно спросить?

Она кивает.

— Почему ты на него злишься? На моего отца, я имею в виду?

— Потому что я устала жить жизнью, наполненной невыскананными секретами. Их единственная цель — причинять боль.

— Эх, но в этом-то и загвоздка, не так ли? Мой отец слишком любит свои секреты, чтобы от них отказаться.

— Я начинаю это понимать, — отвечает она.

Линк: Нам надо поговорить. Заезжай в «Гринд» перед учебой.

Вот и все сообщение, что я получил от своего кузена за все выходные, после того как устроил сцену в «Латунной Гильдии». Больше ему ничего не нужно было писать, чтобы я понял — что он, как и Ист, на меня зол.

Нет, черт возьми.

Хуже.

Он разочарован.

Я откидываю голову на подголовник и думаю о том, до какой степени я все запортачил, если даже Линк мной недоволен. Так было не всегда. Было время, когда Линкольн верил, что я не могу быть неправ. Он сунул бы руки в горящую печь, уверенный в том, что в какую бы дурацкую историю я ни влип, это никогда не было по моей вине.

В памяти всплывает один конкретный эпизод из нашего прошлого, ленивый летний полдень, и, как бы я ни пытался отогнать это воспоминание, бессильно отдаюсь его власти.

Я рассекаю воду, как акула, мои уверенные гребки приближают меня к плавучей доске, на которой она загорает в своем желтом бикини в горошек. Я знаю, что выпендриваюсь, но если хочу, чтобы Кеннеди смотрела на меня так же, как на моего кузена, я должен дать ей для этого повод. Возможно, плавать, как олимпийский чемпион — не самый лучший способ, но я должен что-то попробовать. А вынудить ее поцеловать меня силой не получится — в прошлый раз, когда я попытался провернуть этот номер, она вытолкнула меня из нашего домика на дереве и сломала мне руку. На этот раз она должна сама прийти ко мне, если хочет свой первый поцелуй. Всем известно, что Линкольн тянет резину и не сделает этого.

Меня охватывает чувство вины, когда я думаю о причине, по которой он до сих пор не сделал первый шаг. Он знает, что она мне нравится. И поскольку он меня любит, не станет мне мешать, когда дело касается Кен. Он всегда был таким — самоотверженным.

Я же, с другой стороны, не знаю значения этого слова.

Под грузом этих отвлекающих мыслей я сбиваюсь с ритма и в итоге глотаю озерную воду. Выбравшись на деревянный плотик, я не знаю, радоваться мне или злиться, что никто не заметил, как я позорно провалил свою и без того неидеальную попытку плыть баттерфляем. Хватаю полотенце, чтобы вытереться, и сажусь рядом с девушкой, которую пытался впечатлить. Ее ноги болтаются в воде, а взгляд прикован к Линкольну, который гребет на ее каноэ.

Если Кеннеди находится поблизости от водоема, можно быть уверенным, что ее верное каноэ всегда рядом. Она плавает хуже некуда, но черта с два это ее остановит, когда мы проводим дни на озере. Ее гордость не позволяет ей надеть нарукавники или спасательный жилет; она предпочитает использовать их только когда плавает. И даже тогда она всегда напоминает нам, что даже лучшие пловцы используют их, пока не вырастут.

— Знаешь, я всегда могу научить тебя плавать, — говорю я, замечая, как она с завистью смотрит на моих сестер, которые вовсю веселятся у берега.

— Сомневаюсь. Минуту назад ты выглядел так, будто вот-вот утонешь.

— А, так ты все-таки смотрела на меня, — важничаю я, толкая ее в плечо своим.

— Сложно не смотреть, когда ты постоянно ведешь себя как самодовольный осел.

— Это было больно, — шучу я, прикладывая ладонь к груди.

— Конечно, — смеется она.

— Я могу научить тебя, если захочешь, — вставляет Тедди позади нас, и от его голоса у меня мурашки бегут по коже.

Кеннеди оборачивается через плечо и дарит ему свою дурацкую, фальшивую улыбку.

— Не нужно, Тедди. Если я захочу научиться, я попрошу Линкольна. Но спасибо за предложение, — слащаво отвечает она.

— Как знаешь, — парирует он скучающим тоном, откидываясь на своем пляжном полотенце.

Кеннеди поворачивается и закатывает глаза. Она ненавидит этого извращенца так же сильно, как и я, но поскольку он старший брат Линка, она терпит его ради него. Кеннеди готова на все ради Линкольна, даже притворяться, что ей нравится его жуткий старший брат. Я вижу, как ее передергивает, когда этот козел разглядывает ее похотливым взглядом. Этот ублюдок уже учится на первом курсе, но, видимо, его возбуждают только тринадцатилетние девочки.

Это просто омерзительно.

Но я ничего другого от него и не ожидал. Я уверен, что этот подонок причастен к тому, что случилось с котом моих младших сестер, Усиком, в прошлом месяце. Кот был в полном порядке, а через минуту Айрин нашла его в нашем лабиринте из живой изгороди со сломанной шеей. У нее потом неделями были кошмары, а маленькая Эбби рыдала несколько дней подряд. Даже Мередит, обычно непробиваемая, прослезилась, когда папа хоронил Усика рядом с оранжереей. В тот день у нас дома были только Тедди и Линк — по обычаю нашего воскресного семейного бранча, — а мой кузен и мухи не обидит, не то что убьет питомца своих маленьких кузин.

Это сделал этот ублюдок, я в этом уверен. Просто не могу это доказать.

Я встаю, чтобы взять бутылку воды из холодильника, мои мысли все еще где-то далеко, как вдруг слышу за спиной громкий всплеск. Я кручу головой туда-сюда, и страх сжимает мое сердце — Кеннеди нет на доске.

— Где Кен? — кричу я ее брату, который уткнулся в телефон.

— Что? — рассеяно спрашивает он, листая ленту.

— Тедди, где Кеннеди?!

— Понятия не имею, — бормочет он, закрыв глаза, поглощая солнечные лучи.

Чертовы придурки!

Я осматриваю все озеро и вижу лишь Финна и Иста на гидроциклах вдалеке, в то время как Линкольн медленно подгребает к нам. Грудь сжимается, пока я бегаю по берегу, высматривая ее в воде. Только когда замечаю светлые волосы и протянутую руку, пытающуюся пробиться на поверхность в нескольких метрах от нас, я кричу.

— КЕННЕДИ!!!

Я вижу, как мой кузен бросается в глубину, и на лице Линкольна — чистая решимость добраться до нее. Я сразу же ныряю за ним, ужас делает мои гребки неровными и неуклюжими. Неподалеку от берега я слышу громкий переполох среди наших родителей. Отчим Истона и мой отец бегут к воде, пытаясь успеть. Я уже задыхаюсь, хватая ртом воздух, когда Линкольн наконец вытаскивает ее из воды. Он плывет к берегу, а я изо всех сил стараюсь не отставать. Когда мои ноги чувствуют песок, я несусь к берегу как угорелый. Линк уже вдувает воздух в ее легкие, а мой отец делает непрямой массаж сердца. Слезы наворачиваются на глаза, пока я беспомощно стою и смотрю, как Линк зовет ее.

— Держись, Кен. Оставайся со мной, — отчаянно повторяет он каждый раз, отрываясь от ее губ.

Когда Кеннеди откашливает озерную воду, отец поворачивает ее на бок, чтобы она выплюнула ее всю. Я все еще в шоке, когда чувствую, как в мое плечо впиваются ногти, резко разворачивая меня.

— Это твоих рук дело, не так ли? — кричит на меня моя мать.

Я настолько потрясен, что даже не понимаю, о чем она говорит.

— Думал, твоя дурацкая шутка будет смешной? Кеннеди могла серьезно пострадать, ты, наглый мальчишка! — кричит она прямо перед тем, как я чувствую ее жесткую пощечину.

Все мое тело трясется от гнева, но я не могу вымолвить и слова в свою защиту. Я не шокирован тем, что она ударила меня — моя мать всегда была уверена, что если пожалеть розгу, то можно испортить ребенка. Нет. Больше всего меня парализует то, как ее ледяные голубые глаза сверлят мой череп, словно она ненавидит меня за один мой вид.

— Отвечай мне! — снова кричит она, и когда поднимает руку для нового удара, я просто стою и жду, когда он произойдет.

Но ничего не происходит.

Я открываю глаза и вижу, как Линкольн держит запястье моей матери, не давая ее ладони ударить меня снова.

— Хватит, — грозно приказывает он, вставая между нами.

Ледяные голубые глаза моей матери сужаются, но я вижу, как к ней возвращается самообладание.

— Неужели?

— Да, — безразлично заявляет он. — Ты больше никогда не тронешь Кольта.

Я сглатываю, наблюдая, как они меряются взглядами. У меня подкашиваются ноги, когда я вижу в ее глазах гордость за то, как он только что ей ответил. Я ни разу не осмеливался противостоять матери так, как это делает сейчас Линк, слишком боясь последующей реакции. Но он не выглядит ни капли испуганным. Он выглядит так, будто готов разорвать ее на части. И, к моему крайнему изумлению, моя мать, кажется, довольна его дерзостью.

— И почему это? — парирует моя мать с леденящей душу усмешкой.

— Ты знаешь почему. Кольт — Ричфилд. И ни ты, ни кто-либо другой не будете заставлять его чувствовать себя ущербным.

— Ты быстро учишься, — размышляет она, высвобождая свое запястье из хватки Линка.

— Когда это необходимо. Можешь ли ты сказать то же самое?

Воздух застывает мертвой, гнетущей тишиной. Даже взрослые, стоящие вокруг, затаили дыхание в ожидании, как мать отреагирует на дерзость моего кузена. Я все еще пытаюсь прийти в себя, когда чувствую, как чье то дрожащее мокрое тело прижимается ко мне. Кеннеди смотрит в мое лицо со слезами, навернувшимися на глазах. Она приподнимается на носочках и оставляет невинный поцелуй там, где, вероятно, уже отпечатались пальцы матери. Затем она резко поворачивается к моей матери, ее ноздри раздуваются от гнева и отвращения.

— Кен, не надо, — шепчу я, но бесполезно. Она уже стоит плечом к плечу с Линкольном, готовая бросить вызов моей матери.

— Колт не сделал ничего плохого, тетя Коллин. Ты всегда так спешишь судить его, не разобравшись. Стыдно, тетя. Стыдно!

— Кеннеди! Что на тебя нашло, девочка?! — ужаснувшись, кричит откуда-то сзади ее отец, но Кеннеди даже не вздрагивает.

— Нет, папа. Тетя не права. Она должна извиниться перед Кольтом. Он не сделал ничего плохого.

Я вижу, как изучающий взгляд моей матери переходит с Линка на Кен, погруженный в глубокие раздумья.

— Хорошо. Я извинюсь перед своим сыном, если ты скажешь мне, кто толкнул тебя в воду.

Да, я тоже хочу это знать, потому что Кеннеди никак не могла упасть сама. Кто бы это ни был, я удостоверюсь, что у него не останется ни одной целой кости.

Кеннеди бросает взгляд на деревянный плот в центре озера, где теперь находятся Финн, Истон, Тедди и Джефферсон. Затем она поворачивается к моей матери с решительностью во взгляде.

— Я поскользнулась.

— Неужели?

— Да.

Губы моей матери сжимаются в тонкую линию, она не покупается на ложь, которую только что сказала ей Кен. Затем я замираю на месте, когда моя мать смотрит сквозь две светловолосые головы, преграждающие ей путь, чтобы сосредоточить все свое внимание на мне.

— Прошу прощения, Кольт. Похоже, на этот раз виноват не ты.

Вот и все, что она говорит, прежде чем повернуться ко мне спиной и направиться обратно к дому. Ее извинения так же фальшивы, как и версия Кеннеди о случившемся. Пока силуэт моей матери удаляется все дальше и дальше, я не знаю, на кого я злюсь больше. Я обхватываю руку Кеннеди и притягиваю ее к себе.

— Ты не поскользнулась. Ты врешь.

— Нет, не вру.

— Ты врешь, Кен, — поддерживает меня Линк, скрестив руки на груди, он так же непоколебим.

— Нет. Клянусь, я не вру. Так что просто оставьте это, хорошо? — настаивает она, высвобождая свою руку из моей.

— Неважно, — огрызаюсь я, злясь. — Как знаешь. Но в следующий раз я не хочу, чтобы кто-то из вас вмешивался в разговоры с моей матерью. Она того не стоит.

Я пинаю ногой песок, разъяренный постоянной мгновенной реакцией матери — всегда винить меня во всем, что идет не так в этой семье. И, если честно, я зол и на Линка, и на Кеннеди за то, что они пытались меня защитить, хотя знаю, что ничего из того, что кто-либо говорит или делает, никогда не изменит того, как меня видит моя мать.

— Возможно, она того не стоит, но ты — стоишь, — искренне заявляет Кеннеди. — Я никогда не позволю никому причинять боль моим друзьям. Неважно, кто они.

— Громкие слова для девчонки, которая только что проглотила галлон озерной воды, потому что слишком боится научиться плавать, — дразню я, и ее дерзость начинает растоплять мой гнев.

— Кольт прав, Кен. Ты не можешь одолеть всех, кто против нас.

— О, нет? — вызывающе приподнимает она светлую бровь, уперев маленькие кулачки в бока. — Просто наблюдайте, мальчики.

Я с размаху захлопываю дверь машины, засунув руки в карманы, и перехожу улицу к любимому месту тусовок студентов Ричфилда. Как обычно, здесь царит гомон бариста, исполняющих претенциозные заказы ребят, которые в общаге живут на лапше. Мне не составляет труда заметить Линка, сидящего одного в угловой кабинке. Я скольжу на сиденье напротив него, скрещиваю руки на груди, готовясь к его словесной атаке.

— Давай. Разделайся со мной побыстрее, — говорю я ему.

Он постукивает костяшками пальцев по столу, его оценивающий взгляд заставляет меня чувствовать себя еще более неловко, чем прежде. Под его пристальным взором у меня перехватывает дыхание, а ладони становятся влажными.

Вот в чем дело.

Мне плевать, что я — живое, дышащее разочарование для всей своей семьи. Мне абсолютно наплевать, что кто обо мне думает. Я ценю мнение только одного человека, и этот человек сидит прямо передо мной. Если Линкольн все еще способен разглядеть во мне что-то хорошее, значит, я не так безнадежен, как кажется этому миру.

— Боже, Линк. Давай уже, выскажи все. Я облажался. Я понял, окей?

Он откидывается на спинку сиденья, его губы сжаты в тонкую прямую линию.

— Истон в ярости.

— Да, я знаю, — бормочу я себе под нос.

— Тебе нужно все исправить.

— Это я тоже знаю.

Он наклоняется вперед, раскинув руки на столе.

— Он думает, что ты взорвался на пустом месте. Но я тебя знаю, Кольт. Ты всю жизнь подавлял свои чувства, так что тебя должно было что-то спровоцировать, чтобы сорваться. Хочешь рассказать мне об этом?

У меня дергается скула. Я думаю, что во всем виновато Общество. Именно они стали причиной разлада между мной и Истом. Это они заставили меня рыскать, пытаясь найти то, чему лучше было бы оставить ненайденным. Но я не могу сказать этого Линку. Я зашел слишком далеко, чтобы позволить кому-либо узнать истинные намерения Общества. Я не могу раскрывать их сейчас. Я чувствую, что обманываю единственного человека, который всегда меня прикрывает, но это для его же блага. Еще одна проваленная миссия — и я знаю, мой мягкосердечный кузен сдастся властям, чтобы остальные не понесли наказания. Как самурай, не выполнивший свой долг, он пронзит себя мечом, пожертвовав собой ради тех, кого любит.

Я не могу этого допустить.

Кто будет рядом с ним, если не я?

— Что случилось, Кольт? — наконец требует он.

Поскольку я не могу сказать ему правду, все, что у меня для него есть, — это полуправда.

— Я нашел фотографию Скарлетт в кабинете отца. Он спрятал ее за фотографией моей матери, — объясняю я, намеренно умалчивая, зачем я вообще рылся в его вещах.

— Понятно, — он снова откидывается на спинку сиденья, обдумывая услышанное. — Но это не значит то, о чем ты подумал.

— Разве? — ерничаю я.

Он испускает длинный, преувеличенный выдох.

— Тебе следовало прийти ко мне, Кольт, а не мчаться в «Латунную Гильдию» и не набрасываться на нее. Я серьезно, Истон в ярости. Он боготворит ее и спалит дотла все на своем пути, если кто-то причинит ей вред.

— Да, я уже в курсе, — отвечаю я, потирая побаливающую челюсть. — Этот ублюдок хорошо мне врезал.

— Это уже второй раз за последние пару месяцев, когда вы сцепились. Ты знаешь, почему это происходит?

— Потому что я не могу держать рот на замке? — вызывающе бросаю я уже без особого энтузиазма.

— Нет. Потому что вы слишком похожи, и не в лучшем смысле. Если он — огонь, то ты — лед, и вы оба способны уничтожить все, к чему прикасаетесь.

— Понял, кузен. Держаться подальше от Истона, когда он не в духе.

— Нет, Кольт. Извинись перед Скарлетт. Этого будет достаточно, чтобы он остыл. Но он не станет легко прощать и забывать.

— Я уже это сделал.

— Хорошо.

Я закусываю уголок губы.

— Так ты не собираешься спрашивать, почему у моего ублюдка-отца была фотография девушки Истона?

— Нет, не собираюсь, потому что ты сам этого не знаешь. Чтобы узнать правду, тебе пришлось бы поговорить с отцом, а мы оба знаем, что ты не сделаешь этого. К тому же, дядя Оуэн никогда не отличался особой откровенностью.

— Это мягко сказано.

— Он просто такой, какой есть. У всех нас есть свои секреты, — устало защищает он.

Я ни капли не удивлен, что Линк защищает моего отца. В то время как моя мать в прошлом году старалась держаться от кузена подальше, отец всеми силами поддерживал с ним связь — всегда звонил Линку, чтобы узнать, как дела, и раз в неделю ходил с ним на ланч. Даже до того, как мой мерзавец дядя и тетя Сьерра погибли, у моего отца была слабость к Линку. Он всегда был его любимым племянником, но, опять же, по сравнению с Тедди, тут не было особой конкуренции. Я никогда не ревновал к их дружбе, в основном потому, что губернатор Кроуфорд был к Линку невероятно суров, и если мой отец мог сделать жизнь кузена легче, я был только за. Оуэн Тернер, возможно, неверный двуличный ублюдок, но он никогда не был жестоким. Не таким, каким мог быть Кроуфорд.

Надеюсь, этот ублюдок горит в аду.

— Ну, а как продвигаются другие дела? Твои занятия с профессором, я имею в виду.

— Интересно, — озорно ухмыляюсь я, что вызывает у него еще один протяжный вздох. — Что теперь? — ворчу я.

— Только не говори, что ты трахнул ее?

— Не затягивай резинку на трусах слишком туго, кузен. Нет.

Технически это не ложь. Я не спал с Эммой.

— Но ты хочешь, не так ли? — уличает он, зная меня как облупленного.

— Воспользуюсь правом не свидетельствовать против себя. Честный ответ на этот вопрос доставит мне только неприятности, — смеюсь я.

— Я думала, ты живешь ради того, чтобы попадать в неприятности, — вставляет Кеннеди, давая о себе знать и подсаживаясь ко мне, сияя улыбкой.

— И что ты натворил на этот раз? — Джефферсон занимает место рядом с Линком.

— О, да знаешь, как обычно. Вывожу из себя людей слева, справа, и в центре.

— Значит, просто обычный день в твоей жизни, — дразнит она.

— Я слышал, Истон хочет перекроить тебе лицо. Мы об этом говорим? — спрашивает Джефф, отхлебнув кофе.

Кеннеди резко поворачивается ко мне.

— Прошу, только не говори, что ты что-то пытался провернуть со Скарлетт? — в ужасе вопрошает она.

— Черта с два! Скарлетт — его девушка. Я бы к ней и десятиметровой палкой не притронулся. Ты же знаешь.

— Слава Богу, — с облегчением выдыхает она.

— А чего это ты так беспокоишься о Скарлетт? Она, кажется, не очень-то тебя жалует, — любопытствую я.

— Да, я тоже это чувствую, — озабоченно бормочет она, проводя кончиком пальца по ободку бокала своего макиато.

— Тебе нужно быть менее устрашающей, сестренка. Иначе останешься без друзей, — подкалывает свою близняшку Джефф.

— Я не специально. Мне нужно приложить больше усилий, чтобы принять ее в компанию. Скарлетт просто нужно время. Уверена, как только она поймет, что мы в одной команде, она проникнется ко мне теплотой.

— Как девушка Финна? Не думай, что я не заметил, как ты влезла в дела Стоун, — поддразниваю я, развлекаясь.

Их внезапная дружба может кого-то и озадачить, но только не меня. Южанка тверда как гвоздь, ну а Кеннеди и сама может быть жутко пугающей, когда захочет. У обеих есть хватка и железная воля, чтобы добиваться своего. Скарлетт, с другой стороны, более закрыта. Как и Истон, эта девушка держит всех на расстоянии вытянутой руки, пока не убедится в их намерениях.

— Мне нравится Стоун. Она боевая, — смеется Кеннеди.

— Она сущая заноза в заднице, но неважно. Уокер, кажется, счастлив.

— Теперь все, что нам остается, — это найти кого-то, кто сделает счастливым тебя, — она строит мне глазки.

Внезапно в памяти всплывает образ Эммы, сжимающей кончик ручки зубами, пока та изучает какой-то отрывок в книге. Я отмахиваюсь от этой картинки, пока проницательная Кеннеди не прочитала мои мысли.

— Думаю, у тебя больше шансов подобрать пару Линкольну. Кольт не умеет быть верным, не так ли? — самодовольно вставляет Джефф.

Я стараюсь сохранить расслабленную улыбку и не говорю Джеффу, куда он может засунуть свой совет. В отличие от всех, сидящих за этим столом, я никогда не прыгал на подножку поезда Джефферсона. Я понимаю, почему он важен для Линка, но он слишком похож на своего отца, чтобы мне нравиться. Монтгомери Райленд — голодный до власти зверь без всяких угрызений совести, и Джефф счастлив следовать по стопам своего папаши.

— Так, так, так. Кто это здесь у нас? — томно произносит Томми-бой, давая знать о своем присутствии, уперевшись ладонями в край нашего стола.

Черт! Неужели никто больше не ходит на занятия?

Я могу выпить кофе с одним придурком, но с двумя одновременно — это уже за гранью моего терпения.

— Мои глаза меня обманывают, или это воссоединение «Метровых президентов»? — усмехается он, развлекаясь сам с собой. — О, нет, погодите. Не может быть. Насколько я помню, в клубе состоял Тедди, а не Кольт. Немного запоздалая попытка встать на его место, не находишь?

— Том, — начинает упрекать его Кеннеди, смущенная тем, что ее чертов жених только что упомянул имя Тедди.

— Не будь такой, детка. Я просто подкалываю Тернера. Он же понимает шутки, да?

— Если под «понимать шутки» ты подразумеваешь необходимость смотреть на твое лицо, тогда да, я только за, чтобы посмеяться.

Его самодовольная ухмылка мгновенно исчезает, и прежде чем он успевает бросить в мой адрес какую-то дурацкую остроту, Линк опережает его.

— Думаю, тебе стоит попить кофе со своим парнем в другом месте, Кен.

Щеки Кеннеди заливаются румянцем, словно Линк только что ударил ее. Она, не проронив ни слова, поднимается из-за столика и убирается прочь из «Гринд».

— Я всегда думал, что Кольт — бессердечный в вашей компании. Похоже, я ошибался, — говорит Джефф, прежде чем встать и последовать за сестрой.

Томми-бой лишь улыбается, словно что-то выиграл, и удаляется.

— Какого хрена это было, Линк? — изумленно спрашиваю я.

Мой кузен всегда стоически переносил все прошлые провокации Томми-боя, так что же сейчас произошло?

Линкольн не открывает рта, чтобы объяснить, а вместо этого достает из внутреннего кармана пиджака бледно-розовый конверт и протягивает его мне. Я открываю его и сразу понимаю, почему он ведет себя не как обычно.

Это приглашение с указанием даты свадьбы Кеннеди.

— Пришло по почте сегодня утром. Теперь это стало реальностью.

Дерьмо.

— Мне жаль, братишка.

Страдания в его океанских глазах причиняют мне физическую боль.

— Я знал, что это случится. Наверное, я просто хотел еще немного пожить в отрицании.

— Ты живешь в отрицании с шестнадцати лет. Пора заканчивать, Линк. Тебе нужно двигаться дальше. Отпусти ее и избавь себя от страданий.

— Я не знаю как, — признается он, низко опустив голову и удерживая ее руками, чтобы та не упала на стол.

— Знаешь. Причиняй ей боль. Как ты только что и сделал.

Негодующий смешок, который вырывается из его рта, ранит меня не меньше, чем боль, плещущаяся в его глазах.

— Я не могу. Когда ты по-настоящему влюбишься в кого-то, ты поймешь почему.

Во второй раз за сегодня в моем сознании вспыхивают глаза цвета виски Эммы, и я не знаю, что делать с этой непрошеной мыслью.

Я украдкой бросаю взгляды на невероятно красивого парня, сидящего рядом со мной. Он так поглощен чтением, что совершенно не осознает, что стал пленником моего внимания. Мы уже две недели без остановки работаем вместе, и должна сказать, его трудовая этика меня удивляет. Хотя у меня были свои мотивы согласиться на его предложение стать моим ассистентом, я уверена, что у Кольта тоже была скрытая причина — более корыстная. Что он использует время, проведенное вместе, в своих интересах и попытается пробраться в мою постель. Не знаю, стоит ли радоваться, что он не сделал ни одного шага в этом направлении, или горько разочароваться.

Я не только не думала, что он когда-либо воспримет эту работу серьезно, но даже в самых смелых своих ожиданиях не предполагала, что он окажется таким увеличенным и компетентным помощником. Ненавижу, насколько это делает его сексуальнее в моих глазах. И без того достаточно сложно сосредоточиться на работе, когда он со мной в одной комнате, но добавьте сюда его целеустремленность к моему делу, и я пропала.

— Тебе что-то нужно? — прерывает он мои мысли, не отрываясь от книги перед нами.

— А?

— Я чувствую на себе твой взгляд, профессор, — улыбается он, и эта настолько искренняя улыбка захватывает дух.

— Извини, — сипло шепчу я, смущенная тем, что он поймал меня на откровенном разглядывании.

— Не извиняйся. Мне нравится, когда ты на меня смотришь, — он усмехается, но в этой усмешке нет той бравады и самоуверенности, которую я привыкла видеть на его лице.

Она игрива и беззлобна.

И, Боже правый, невероятно соблазнительна.

— Я просто подумала, — начинаю я, пытаясь взять под контроль свое либидо, — как же, наверное, здорово и удивительно было расти в таком доме, как этот.

Когда его сияющая улыбка сходит с лица, я готов дать себе пощечину за то, что раскрыла рот.

— В этом нет ничего удивительного.

— Как ты можешь так говорить? — изумленно спрашиваю я, окидывая взглядом его прекрасную домашнюю библиотеку, перед которой меркнут многие из тех, что я видела за свою жизнь. — Буквально миллионы людей поспорили бы с тобой и мечтали бы жить в такой роскоши.

— Тот, кто завидует моей жизни, — идиот. Разве тебе никогда не говорили, что счастье не купишь за деньги?

— Хочешь сказать, что ты несчастлив?

Он задумывается на мгновение, что озадачивает меня еще больше.

— Нет. Не думаю, что когда-либо был счастлив.

— Привилегии избаловали тебя, — резко говорю я, недовольная его ответом.

— Я разозлил тебя, хотя сказал правду.

Я поднимаю на него строгий и непреклонный взгляд.

— Как ты можешь говорить, что несчастлив? Оглянись вокруг. Этот дом достоин королей, а тебе все равно на него. Не говоря уже о том, что у тебя есть двое живых родителей и три сестры, но ты продолжаешь быть неблагодарным.

Его улыбка возвращается, отчего мои брови сходятся в недоумении.

— Что?! — рычу я.

— Как тебе это удается?

— Что удается?!

— Жить с такой страстью внутри?

Я закусываю внутреннюю сторону щеки, и его слова сбивают меня с толку.

— Я никогда не встречал такого человека, как ты. Кто вкладывает всего себя во все, что делает. В свою работу, свои занятия, даже в свое мнение.

— Жизнь без страсти — это и не жизнь вовсе.

— Согласен. Ты спросила, счастлив ли я, и я сказал тебе правду — свою правду. Я не такой, как ты, Эм. Во мне нет этой жажды жизни, этого внутреннего огня. Да и откуда бы? Всю жизнь мне давали все, чего я ни пожелаю, при этом постоянно напоминая, что я этого недостоин. Все, что ты здесь видишь, мне не стоило ни малейшего усилия. Но я отдал бы все это вот так, — он щелкает пальцами, чтобы подчеркнуть свою мысль, — за одну лишь крупицу твоего пыла.

— Не может быть, чтобы все было так плохо.

— Поверь, это так. Там, где ты видишь величие, я вижу решетку, что заточила меня в образ кого-то, кем я не являюсь. Там, где ты видишь привилегии, я вижу груз обязанностей соответствовать имени, которое научился ненавидеть. Все указывают, каким мне быть, а я отказываюсь быть кем-либо, кроме себя. Я бы с радостью променял эту жизнь на жизнь обитателя Саутсайда, на его нищету, лишь бы не выносить больше ни минуты этой пытки — попыток оправдать невыполнимые ожидания.

— И в детстве было так же?

— В этом доме — да. Но у меня были друзья и кузен. Они не дали мне утонуть в отчаянии. Они — моя настоящая семья.

— Ты никогда не подавал вида, что несчастен.

— Внешность обманчива.

Я даю его словам проникнуть в меня, глядя в его глаза, похожие на драгоценные камни.

— И снова ты удивляешь меня. Ты не просто симпатичное личико, да?

— Считаешь меня симпатичным? — он язвительно ухмыляется, пытаясь разрядить напряженность. — Хотя бы привлекательным? Я, может, и несчастный засранец, но мое эго размером с Эйфелеву башню.

Я смеюсь.

— Да. Ты очень привлекательный.

Потрясающий, на самом деле, но я приберегу это для себя.

— Рад твоему одобрению, — тихо отвечает он, и его взгляд опускается к моим губам.

Мы на мгновение замолкаем, и натянутая атмосфера между нами сменяется чем-то гораздо более манящим. Я прочищаю горло и возвращаюсь к конспекту на экране, молясь, чтобы этого хватило, чтобы остудить нас обоих. Его тихий смешок дает понять, что я никого не обману.

— А как насчет тебя? Я почти ничего о тебе не знаю.

— Рассказывать особого нечего, — твердо отвечаю я, выпрямив спину.

— Сильно в этом сомневаюсь. Просто расскажи мне один малюсенький факт о своей жизни. Это будет справедливо, после моих признаний, не так ли?

Он прав. Он дал мне много пищи для размышлений. Пока Кольт изливал мне душу, я смогла подтвердить свои первоначальные догадки о нем. У Кольта не только нет связей с Обществом, он вообще не имеет понятия, кто они такие.

— Ну же, профессор. Не томи. — Он сжимает мое колено, посылая по моим венам электрический разряд. Я убираю его руку и кладу ее обратно ему на бедро.

— Ладно. Если уж тебе так не терпится, меня воспитывал дедушка. Мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне было шесть, — говорю я и сама удивляюсь, что выбрала для рассказа именно эту часть своей жизни.

— Мне жаль.

— Не стоит. Я уже почти ничего о них не помню.

— Хм. Это, черт возьми, самая грустная история из всех, что я слышал, Эм.

— Грустнее, чем наследник миллиардного состояния, мечтающий поменяться местами с жителем Саутсайда?

— Тушé.

Я не могу сдержать легкое волнение, что поднимается в груди в ответ на его искреннюю улыбку.

— Ты уже рассказывала о своем деде. Должно быть, он тебе очень дорог.

Я киваю, не решаясь говорить, поддавшись обаянию его нехарактерно сочувствующей улыбки.

— Он живет в Бостоне, откуда и ты?

Я качаю головой.

— Нет. Он умер пять лет назад. Рак.

— Мне правда очень жаль, — повторяет он, убирая выбившуюся прядь волос из моего пучка и нежно закидывая ее мне за ухо.

Между нами снова повисает тишина, в которой мы оба узнаем боль в глазах друг у друга — бессильные скрыть удушающую тоску, которую так старались запрятать поглубже.

— Я… кхм… нам правда стоит вернуться к работе, — я снова прочищаю горло, прежде чем совершить нечто глупое — например, поцеловать своего студента.

Снова.

— Конечно, — уступает он и на этот раз возвращается к своим записям, позволяя и мне погрузиться в свои.

Час спустя Кольт сообщает, что приготовит нам немного перекусить. Для такого нарцисса, каким себя изображает, иногда он бывает на удивление внимательным.

Пока его нет, я встаю с кресла, чтобы размяться, и брожу по библиотеке, где до самого потолка громоздятся книги в первом издании. Но, как всегда, ноги сами несут меня к тому единственному месту, что до сих пор остается загадкой, — запертому витринному шкафу. Кожаные переплеты дневников за матовым стеклом словно насмехаются надо мной, шепча, что именно на их страницах я наконец обнаружу секреты, в погоне за которыми прошла большая часть моей взрослой жизни.

Я знаю, что у меня есть как минимум десять — двадцать минут, пока он не вернется.

Осмелюсь ли я?

Да. Да, конечно.

Я вынимаю из волос шпильку и начинаю работать с замком. После нескольких неудачных попыток раздается желанный щелчок, и я чуть не подпрыгиваю от радости. Достаю первую с верхней полки книгу в кожаном переплете, думая, что лучше всего начать с начала. Я переворачиваю страницу за страницей, предельно осторожно, чтобы не повредить хрупкую бумагу старинного фолианта. Я бы отдала все, чтобы забрать его с собой, но исчезновение такого артефакта вряд ли останется незамеченным. И вот я уже почти готова пойти на риск, как вдруг мое внимание приковывает одна запись…

— Должен признаться, я был удивлен вашему звонку.

— Неужели?

— Да. Хотя наша прошлая встреча и была прекрасна, я предположил, что это была разовая акция, — невозмутимо объясняет Монтгомери, прихлебывая вино. — Вы не казались особо заинтересованной в нашем общении за стенами университета. Или я совершенно не прав?

«Попал прямо в яблочко», — проносится у меня в голове.

Я отвечаю скромной улыбкой, потому что именно таких Монтгомери Райленд любит женщин — сдержанных и учтивых. Я достаточно хорошо изучила декана, чтобы знать это о нем.

— Простите, если произвела такое впечатление. Полагаю, я совсем отвыкла от всего, что связано со свиданиями. Но мне действительно приятно ваше общество.

— Рад это слышать.

Официант приносит наши заказы и расставляет тарелки. В отличие от прошлого раза, я не могла ждать, пока он сам назначит встречу. Я знала: стоит лишь позвонить ему с приглашением на ужин, как он ухватится за этот шанс, даже если для этого придется ехать через весь город в Шарлотт. Я специально выбрала ресторан с гостеприимной южной атмосферой, чтобы оправдать его ожидания от встречи, но избегала намеков на что-то романтическое, вроде ужина при свечах.

Я выжидаю время, поддерживая разговор о работе, пока не появляется возможность ввернуть то, что мне действительно нужно.

— Недавно я слышала кое-что интересное о вас.

— Неужели? Проводили проверку моей биографии? — усмехается он, разрезая стейк.

— Ничего подобного. Это просто всплыло в непринужденной беседе с одним из преподавателей.

— Мое имя упомянули в разговоре, не связанном с работой?

— Разве в это так трудно поверить? Вы очень уважаемый член общины Эшвилла. Я полагала, вы привыкли к тому, что люди постоянно говорят о вас, — пытаюсь я польстить его самолюбию.

— По моему опыту, когда твое имя у всех на устах, не у всех найдется доброе слово. Но признаю, мне теперь крайне интересно, что же вы такое обо мне услышали.

— Мне сказали, что вы родились в Саутсайде. Это правда?

На его губах играет самодовольная усмешка, пока он продолжает резать свой стейк.

— Это вас удивляет?

— Если честно, то да. Редко кому из той части города удается подняться и сделать себе имя в Эшвилле.

Он поигрывает бокалом с вином, не отрывая от меня взгляда.

— Вы совершенно правы. Это было непросто. Однако, как видите, не невозможно.

Я делаю глоток вина, размышляя, будет ли каждая крупица информации добываться с таким трудом. Как и в прошлый раз, Монтгомери тщательно взвешивает каждое слово.

— Должно быть, вы невероятно много работали, чтобы достичь своего нынешнего положения, — наконец говорю я.

— Не стану лгать. Мне пришлось пойти на множество жертв, и не все в этом городе мне в этом помогали.

— Например?

— Скажем так, большинство в Эшвилле предпочитают, чтобы беднота не пересекала невидимую черту между Саутсайдом и Нортсайдом. Полагаю, мне повезло пролезть сквозь эту щель. Когда я получил стипендию в Ричфилде, они уже не могли отрицать мой потенциал, сколь бы скептично многие к нему ни относились поначалу.

Вот и все, Монтгомери. Мы почти у цели.

— Тогда вам очень повезло попасть в такой колледж. Как в профессиональном, так и в личном плане. Если я правильно помню, в прошлый раз вы рассказывали, что встретили свою супругу на одном из светских раутов в Нортсайде.

— У вас прекрасная память, — он хмурится.

О, черт. Только не снова.

Давайте, декан. Ты так близко.

Только не замолкай сейчас.

— Я стараюсь запоминать важные мелочи о тех, кто мне нравится.

Как я и рассчитывала, этого небольшого замечания оказывается достаточно, чтобы пробить брешь в его неприступной крепости и вернуть наш разговор в нужное русло.

— Так скажите же, это была любовь с первого взгляда? — я кокетливо прищуриваюсь, делая вид, что жажду услышать романтическую историю, а не ту самую информацию, за которой охочусь.

— Вы и впрямь не из Эшвилла, верно? — усмехается он, довольный собственной проницательностью.

Нет, Монтгомери, не из Эшвилла.

Хорошо, что я умею скрывать свой бостонский нрав, а то бы я уже давно стерла с твоего высокомерного лица эту самодовольную ухмылку.

— Значит ли это, что в Эшвилле влюбляются не так, как в остальном мире? — парирую я с игривой улыбкой, сжимая кулаки под столом.

— Скажем так, в Нортсайде свои особенные правила, и любовь редко бывает их частью.

— Хм, звучит как-то пугающе холодно.

— Для некоторых так и есть, — его глаза темнеют от неудовольствия.

— Мне кажется, вы говорите это из личного опыта.

— От вас ничего не скроешь, не так ли, дорогуша?

Назови меня «дорогушей» еще раз, и сразу увидишь, чем это для тебя обернется.

Дыши, Эм.

Он всего лишь средство для достижения цели. Если твои сведения не подтвердятся, покажешь ему, что ты о нем на самом деле думаешь.

А пока, стисни зубы и сделай то, зачем пришла.

— Пожалуй, можно и так сказать.

Не могу поверить, что когда-то находила этого мужчину привлекательным. Его напыщенность выводит меня из себя. Сначала его интеллект казался мне обаятельным, но теперь я понимаю, что он использует его не для того, чтобы делиться мудростью, а чтобы заставить других чувствовать себя ничтожными из-за недостатка ума. Я видела, как на совещаниях он язвительно высмеивает коллег и унижает их у себя в кабинете. Сначала я думала, что он перфекционист, как и я, и просто хочет, чтобы все было сделано идеально. Но теперь я разглядела его истинную суть — самовлюбленный задира в замшевом пиджаке.

— Так вы поделитесь своей историей, или мне придется вытягивать ее из вас клещами?

— Как пожелаете, — он смеется, отхлебнув вина. — Как я уже говорил, мне посчастливилось поступить в Ричфилд. Моя жизнь изменилась в первый же день учебы. Занятия были такими сложными и захватывающими, что я был на седьмом небе от счастья. Мир наконец-то распахнул передо мной двери, которые раньше были наглухо закрыты. И тогда же мой мир рухнул вновь — в одну роковую ночь, на светской вечеринке, где подрабатывал официантом, я встретил девушку.

— Вашу будущую жену, — подсказываю я.

— Да, в ту ночь я действительно встретил Доротею, но не она пленила мое сердце. Это была Сьерра Ричфилд, которая привела меня в полнейший восторг.

— О, сюжет закручивается. Честно говоря, такого я не ожидала.

Ожидала. Продолжай, Монтгомери.

— Мало кто ожидает. Лишь немногие до сих пор помнят ту ночь и любят посудачить о ней, когда им не хватает свежих сплетен, чтобы развлечься.

— Полагаю, ваша симпатия была безответной?

— Как раз наоборот. После той ночи мы с Сьеррой стали неразлучны и страстно полюбили друг друга. Настолько, что решили сбежать из Эшвилла и тайно обвенчаться. Я был готов похоронить все свои тщательно выстроенные планы на будущее ради любви к одной-единственной женщине. Но ее семья возлагала на нее другие надежды. Когда ты рождаешься в такой династии, твоя воля тебе не принадлежит. Как, впрочем, и сердце. Я на собственном горьком опыте убедился, что некоторые семьи готовы принять тебя за свой обеденный стол, но не в свою семью.

— Мне так жаль. Это, должно быть, разбило вам сердце.

— Так и было. Ее старшая сестра узнала о наших с Сьеррой планах сбежать и доложила матери. Если Коллин Ричфилд — холодная мегера, то их мать была и вовсе бессердечной стервой. Они воспользовались тем, что я уехал на лето в Атланту, чтобы подзаработать на нашу свадьбу, и втайне организовали брак, который считали более подходящим. Когда я узнал, что Сьерра вышла за Кроуфорда Гамильтона, человека на десять лет старше ее, я испытал такую мучительную боль, что не пожелал бы ее и злейшему врагу. Мне казалось, что мой мир рухнул окончательно. Даже слухи о том, что Коллин ненавидит Кроуфорда едва ли не сильнее, чем меня, не могли исцелить мое разбитое сердце. Но, к счастью, в моей жизни появилась Доротея, и она залечила эти раны. И, к горькому разочарованию Коллин, я все равно стал постоянной деталью в их механизме, ведь моя жена была ее лучшей подругой. Это правда, я не женился на той, в кого был влюблен, но мне досталась достойная замена — подруга и богобоязненная женщина, ставшая прекрасной матерью моим детям.

— Не могу поверить, что Ричфилды и в наши дни устраивают браки по расчету.

— О, уверяю вас, эта практика никуда не делась. Мне неприятно в этом признаваться, но и я приложил руку к чему-то подобному для собственной дочери. Кроуфорд, должно быть, в очередной раз разругался с женой или золовкой, когда однажды вечером ворвался в мой дом с предложением союза между своим старшим сыном и моей Кеннеди. Из чистой злости я согласился на эту помолвку, зная, что Коллин придет в ярость от такого мезальянса.

— Вы имеете в виду Теодора Ричфилда-Гамильтона? — переспрашиваю я, совершенно ошеломленная его признанием.

Этого я никак не ожидала.

— Увы, его самого. Нехорошо говорить плохо об умерших, но я испытал облегчение, когда после его передозировки моя дочь больше не должна была продолжать этот роман. Я знал, что ее сердце никогда не лежало к нему, и мне было больно ставить ее в такое положение. Но моя Кеннеди всегда была послушной девочкой и умела оправдывать мои ожидания. К счастью, на этот раз от нее не потребовалось упорства. Впрочем, если вы спросите Ричфилдов, они изложат события совсем иначе. Они решили, что я снова пытаюсь завладеть их состоянием. Поскольку мне не удалось жениться на Сьерре, Коллин обвинила меня в том, что я использую для этого собственную дочь, выдавая ее за Тедди, — будто я способен опуститься так низко.

— Весьма серьезное обвинение.

— Да. Но, к несчастью, эта семья всегда видит в других врагов. Даже в Кеннеди, которая, к слову, была крестницей самой Коллин. Они холодные, бесчувственные создания, все как один. Ах, моя бедная девочка… Ей пришлось несладко. Моя гордость многого ее лишила. После смерти Тедди она пришла ко мне, умоляя поговорить с крестной и найти другую партию в ком-то из Ричфилдов, полагая, что этого я и хочу. Но я отказался. Ей было чертовски больно осознавать, что она подвела меня, хотя в смерти Тедди не было ее вины. Но я дал ей понять, что покончил с этой семьей раз и навсегда. Я пресытился ими.

— Кеннеди хотела, чтобы вы выдали ее за Кольта? — вырывается у меня, и кажется, будто меня ударили под дых.

— Боже упаси! — смеется он. — В юности моя дочь и правда была увлечена одним из наследников Ричфилдов, но уж точно не Кольтом Тернером. У Кеннеди хватило ума, чтобы не влюбиться в этого напыщенного осла. Я имел в виду Линкольна Гамильтона, его кузена. Я сказал ей, что это исключено, и начал переговоры с сенатором Максвеллом и его сыном как с альтернативной партией для моей дочери.

Я качаю головой, отказываясь верить услышанному.

— Значит, ваша дочь также не хочет выходить за Томаса-младшего?

— Как я уже сказал, Эмма, в Норстайде все устроено иначе. Каждый брак, который вы здесь видите, — деловая сделка. В основе брака редко когда лежит любовь. Даже высокомерная Коллин Ричфилд вышла замуж на тех же условиях. Уверен, она никогда не хотела связывать жизнь с таким человеком, как Оуэн Тернер, известным тем, что переспал с половиной женщин обеих Каролин, но когда пришло время, она выполнила свой долг и вышла за него — из-за его престижной фамилии. Я слышал, Кольт еще более распущен, но, как говорится, яблочко от яблони...

— Это... ошеломляет, — выдавливаю я, разглаживая на коленях льняную салфетку.

— Добро пожаловать в Эшвилл, дорогуша. Это особый мир. Немногим удается здесь устроиться, а те, кому это удается, остаются с шрамами.

— Понимаю. Значит ли это, что вы больше не связаны с Ричфилдами?

— Я декан их университета — пост, который мне предоставили, пока моя дорогая Доротея была еще с нами. Но на этом наши отношения заканчиваются.

— Ох.

— Кроме того, Коллин так и не простила мне моих недостатков в том, что касалось ее лучшей подруги. Должен признать, я мог бы быть лучшим мужем для Доротеи. Она не заслужила и половины тех испытаний, что я ей устроил в начале нашего брака. Но когда говорит сердце, разум не властен.

— Недавняя неожиданная кончина Сьерры, должно быть, причинила вам боль.

Его лицо омрачилось.

— Словно у меня вырвали сердце из груди.

— И это настоящая причина, по которой вы так и не женились снова?

— Я снова поражаюсь вашей проницательностью. Видимо, я всегда надеялся, что однажды Сьерра найдет в себе смелость уйти от мужа и вернется ко мне, особенно после смерти Доротеи. Увы, мне уже не суждено узнать, смогли бы мы обрести свое счастье. Кто-то позаботился о том, чтобы погасить ее прекрасный свет, прежде чем у нее появился такой шанс. Надеюсь, того, кто это сделал, ждет высшая мера наказания. Я обязательно займу место в первом ряду, когда это произойдет.

Я сглатываю комок в горле, не ожидая такой ненависти, исходящей от него.

— Позвольте дать вам совет, Эмма, как выжить в Эшвилле?

Я киваю, изо всех сил стараясь не выдать потрясения его исполненным мести взглядом.

— В этом городе все решает восприятие. У каждого здесь свой взгляд на вещи. Не верьте всему, что видите, всему, что слышите, и не принимай на веру сказанное. То, что видят, слышат или о чем говорят, редко оказывается правдой.

— Поняла. Не вижу зла, не слышу зла, не говорю зла, верно?

— Именно так.

Я примечаю скованность в позе Эммы. Ее спина пряма, как палка, а шея так напряжена, что она то и дело потирает ее, пытаясь снять напряжение.

— Какие планы на Рождество? Оно уже совсем скоро, знаешь ли? — спрашиваю я в надежде, что пустая болтовня отвлечет ее от того, что бы ни засело у нее в голове.

— Вероятно, сделаю то, что всегда. Перечитаю «Грозовой перевал» и закажу китайскую еду, — отвечает она механически.

— Что может быть рождественнее, чем история о мести и еда на вынос.

— М-м-м.

— Ладно, с меня хватит, — заявляю я, захлопывая ноутбук и поворачивая ее стул к себе.

— Что ты делаешь? — она вздрагивает от неожиданности.

— Тебя что-то гложет. Я вижу, как шестеренки в твоей голове крутятся без остановки. Что случилось?

Она закусывает нижнюю губу.

— Нам пора возвращаться в Шарлотт и продолжить наши исследования там. Кажется, здесь я уже перестала быть желанной гостьей для твоей матери.

— С чего ты это взяла?

— Просто догадалась.

Мой взгляд следует за ее взглядом к теперь уже пустому книжному шкафу, где прежде хранились гроссбухи моей семьи. Похоже, Мередит или матушка прибрали их для легкого чтения. Клянусь, я никогда не пойму одну из них

— Кто такой Л. Ричфилд? — неожиданно спрашивает Эмма, возвращая мое внимание к себе.

— Что?

Она опирается ладонями о мои колени, наклонившись ко мне так близко, словно собирается рассказать секрет.

— Кем был Л. Ричфилд, Кольт? Это важно. Пожалуйста.

Мои брови взлетают вверх скорее от отчаяния в ее голосе, чем от самого вопроса.

— Не ожидал внезапной викторины по моему генеалогическому древу, профессор, но почему бы не побаловать тебя. Он был тем самым претенциозным гением, что велел построить этот дом в качестве свадебного подарка для жены. До этого моя семья жила в поместье Гамильтонов, но, полагаю, мой пра-пра — сколько то там «пра» — дед пытался компенсировать либо скромные размеры своего достоинства, либо его не верный характер, раз ему потребовалось нечто столь грандиозное, чтобы осчастливить свою женщину. Бедняга, впрочем, даже не увидел его завершенным. Он погиб в бою во время Гражданской войны. Однако, по легенде, он умер не на поле битвы, как пишут в учебниках, а был убит в Форте-Мейкон своим же командиром, когда тот узнал, что милейший Лайонел попросту сливал секреты конфедератов янки.

Эмма склоняет голову, погруженная в глубокое раздумье.

— К чему все эти вопросы? — спрашиваю я, накрывая ее руки своими и слегка сжимая их.

— Ни к чему, — она откидывается на спинку кресла, высвобождая свои руки.

Окей, с меня хватит этого дерьма.

— Тебе нужно расслабиться, Эм. Ты работаешь без передышки, и это тебя изматывает.

— Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что мне нужно, — парирует она, потирая напряженную шею.

— Неужели? — задумчиво бормочу я, проводя рукой вверх и вниз по ее бедру.

— Кольт, что ты делаешь? — она резко поворачивает ко мне голову, ее янтарные глаза впиваются в мои изумрудные.

— Я же сказал. Тебе нужен перерыв. Ты работаешь на износ. Когда ты в последний раз делала что-то просто для себя? — спрашиваю я, а моя рука продолжает забираться ей под юбку.

Она облизывает губы, ее веки тяжелеют, а взгляд покорно следует за каждым движением моей руки.

— Не помню, — шепчет она.

— Тогда когда ты в последний раз позволяла кому-то сделать что-то для тебя?

— Этого я тоже не помню.

Она издает тихий смешок, но смех быстро замирает на ее губах, когда мои пальцы касаются шелковой ткани ее трусиков.

— Может, в Хэллоуин?

Нежный румянец на ее щеках выдает ее с головой.

— Тебе нужно расслабиться, Эм. Хотя бы на пару минут, чтобы забыть обо всем и почувствовать, как каждая клеточка твоего тела оживает.

— Звучит… заманчиво, — она снова проводит языком по губам, и от одной мысли о том, на что способен этот ротик, мой член мгновенно напрягается.

— Закрой глаза, — приказываю я, едва сдерживая ухмылку, когда послушная преподавательница тут же повинуется.

Ее дыхание замирает, когда я начинаю водить пальцами по ее трусикам, легкими кругами лаская клитор.

— Ты слишком много работаешь, Эм. Жизнь — это не только работа.

— С чего ты взял, что знаешь, как мне жить?

— Думаю, когда ты кончишь на мои пальцы, сразу поймешь, насколько я разбираюсь в этом, — я прижимаюсь к ней ближе, пока мои губы не касаются ее уха. Аромат ее кожи — теплый, солнечный, с тонкими нотами пряностей — опьяняет и сводит с ума. — Раздвинь ноги.

Она повинуется, и ее юбка задирается, обнажая бедра. Я отодвигаю ее трусики в сторону, довольный, что ее киска уже мокрая. Не отрывая губ от ее уха, я продолжаю играть с ее влажными складочками.

— Тебе нравится?

Она кивает, приоткрыв рот, чтобы глотнуть воздуха.

— Скажи, как сильно ты хочешь кончить.

— Очень… — хрипло выдыхает она, прислоняясь виском к моему плечу для опоры.

— Представь, что это мой язык. Я пожираю тебя, и в любой момент нас могут застукать.

Это не ложь. Кто-то действительно может войти. Но в этом и есть половина удовольствия.

— Ммм… — хнычет она.

— Я на коленях, а ты вцепляешься в мои волосы, лишая меня воздуха, но мне все равно — твоя киска для меня лучше любого кислорода.

Она прикусывает нижнюю губу, и мне бы хотелось, чтобы на месте ее зубов были мои. Ее бедра начинают дрожать, когда я усиливают давление на клитор, вводя пальцы глубже. Свободной рукой я обхватываю ее за шею, большой палец легким движением скользит по ее коже. От каждого прикосновения ее соски твердеют, и мне не терпится узнать, какие они на вкус.

— Хочешь, чтобы мой язык был в твоей киске?

— Да… — стонет она, обвивая мою шею руками, пальцы впиваются в короткие волосы.

— А мой член, Эм? Ты хочешь его? Хочешь узнать, каково это — быть оттраханной по-настоящему?

То, как она подается вперед, говорит само за себя.

— Скажи, что хочешь, чтобы я вошел в тебя, и я дам тебе кончить, — я настойчиво тру ее набухший бугорок.

Но вместо ответа она внезапно отстраняется, и в ее золотистых глазах вспыхивает огонь — смесь разочарования и желания. Я откидываюсь назад, упираясь руками в кресло, и с вызовом смотрю на нее.

— Все могло быть проще, если бы ты слушалась.

Мгновение кажется, что она вот-вот сдастся, но она удивляет меня. Вместо того, чтобы умолять меня прикоснуться к ней, она приподнимает юбку еще выше, раздвигает беда — и передо мной во всей красе предстает ее мокрая, дрожащая киска.

Блядь!

А затем она начинает трахать себя пальцами, запрокидывая голову в экстазе, ярости потирая свой клитор. Я еще никогда не был настолько возбужден и взбешен одновременно.

— Думаешь, сможешь справиться лучше меня? — цежу я сквозь зубы, на что маленькая искусительница лишь кивает, не сбавляя ритм.

Я резко отбрасываю ее руку, и слышу в ответ низкое рычание.

Моя Эм — свирепая хищница, когда возбуждена.

Не дав ей опомниться, я ввожу в нее два пальца, и ее глаза расширяются от неожиданности.

— Ты кончишь от моей руки, а не от своей! — рычу я, мои губы так близко к ее рту, что я почти могу вдохнуть весь воздух из ее легких. Я добавляю третий палец, не забывая про клитор, и трахаю ее так сильно, что ее стенки начинают сжиматься вокруг меня. Она такая чертовски тугая, что, я вот-вот потеряю сознание от желания.

— Кончай, Эм! И лучше тебе кончить как следует, если не хочешь проблем! — мой приказ звучит хрипло, а ее влажная, измученная моими пальцами плоть заставляет каплю предэякулята выступить на головке моего члена. Губы Эм приоткрываются, ее тело содрогается в объятиях оргазма, и я стираю последнюю дистанцию между нами, сливаясь с ней в поцелуе. Я поглощаю ее стон наслаждения, наблюдая, как она погружается в один из самых восхитительных экстазов, которые мне доводилось видеть.

Я отрываюсь от ее губ — ее тело теперь расслабленное и обмякшее — и облизываю пальцы, смазанные ее соками.

— И твоя киска, и твой рот сладкие, как мед, Эм.

— Нам не стоило этого делать, — бормочет она, откидываясь на спинку кресла, все еще ловя ртом воздух.

— Кто сказал, что мы закончили?

Ее длинные ресницы трепещут, а взгляд опускается к явственной выпуклости в моих брюках.

— Садись ко мне на колени.

Когда она не двигается, я беру ее за талию и усаживаю сверху.

— Это был не вопрос. Это приказ.

— Я не буду с тобой спать, — твердо заявляет она, хотя ее сердце бьется так же громко, как мое.

— Неужели ты и правда будешь сопротивляться?

Она отказывается отвечать, предпочитая отвести взгляд. Я хватаю ее за подбородок и возвращаю взгляд ее золотистых глаз на себя — туда, где ему и положено быть.

— Хорошо. Будь по-твоему. Хочешь бороться? Борись. Но запомни: то, что между нами, — я жестом обозначаю пространство от ее груди до своей, — уже решено. Это произойдет, Эм. Так что смирись. Рано или ты будешь скакать на мне, и ты это знаешь.

— Нет, не буду, — ровно отвечает она, но маленькая дьяволица уже трется киской о мой член.

— Будешь, — хриплю я, наслаждаясь ее ощущение на себе.

— Продолжай себя убеждать, — дразнит она, расстегивая мой ширинку.

Дыхание перехватывает, когда ее ловкие пальцы высвобождают мой напряженный член. Одно только прикосновение ее руки посылает по мне электрические разряды, но когда она прижимает его к своей влажной щелочке, происходит настоящий взрыв.

— Думаешь, можешь играть мной? — с трудом выговариваю я, сжимая ее ягодицы, ускоряя ее движения.

— Думаю, ты помешан на играх, Кольт. Ты обожаешь погоню. Разве не в этом весь смысл?

— Это зависит от того, за кем я гонюсь, — стону, когда мой член идеально скользит вдоль ее складок.

— И за кем ты гонишься сейчас? — дышит она мне в лицо, прикусывая мою нижнюю губу.

— Сейчас? — резко вдыхаю я, впиваясь пальцами в ее юбку. — За чертовым самообладанием, которое удерживает меня от того, чтобы оттрахать тебя без церемоний.

Она тихо стонет, ее веки сами собой опускаются, прежде чем губы сливаются с моими в самом страстном поцелуе в моей жизни. Эм продолжает тереться голой киской о мой член, а пьянящий запах секса лишь распаляет огонь, который она во мне зажгла.

— Эм… — хриплю я, чувствуя, что вот-вот сорвусь.

— Скажи, насколько сильно ты хочешь кончить? — дразнит она, поворачивая ситуацию против меня. — Насколько сильно ты хочешь войти в меня здесь и сейчас?

— Черт! До безумия сильно.

Ее прерывистое дыхание касается моего уха, и в следующую секунду она кусает мою мочку, заставляя мои глаза закатиться.

— Это, — звучит хрипло ее шепот, а движения становятся быстрее, — все, что ты получишь.

Я откидываю ее голову назад, держа за волосы, вынуждая смотреть мне в глаза.

— Если бы я хотел, я бы уже был внутри тебя на все свои девять дюймов, — рычу я, вне себя от ярости.

— То есть, ты имеешь ввиду, что не хочешь меня?

— Ты же знаешь, что хочу.

— Но ты не возьмешь то, что тебе не дают добровольно, верно?

— Нет, — киплю я, настолько желая эту женщину, что почти не могу думать.

— Хм. Кто бы мог подумать, что за этой наглой бравадой скрывается джентльмен?

— Я сыт по горло твоими речами, Эм.

— Жаль. А я твоими — нет, — она снова целует меня, сводя с ума, и, Боже помоги мне, именно ее бархатный язык сталкивает меня в пропасть. Я кончаю на ее голую кожу, а она продолжает тереться о мой член, пока не достигает оргазма. Я прижимаю ее к себе, мы продолжаем целоваться, и яркие краски нашего оргазма начинают меркнуть, реальность возвращается, погружая нас в скучный мир, что ждет впереди.

Эмма слезает с моих колен, поправляет юбку и начинает собирать свои вещи со стола.

— Что ты делаешь?

— А на что это похоже? Ты прав. Мне действительно нужен перерыв. Мы начнем сначала завтра днем в библиотеке Шарлотта.

— Ты уходишь?

Ее взгляд падает на мой полуобмякший член, тот, что оживает, когда чувствует на себе ее взгляд.

— Да. Думаю, на сегодня мы сделали достаточно. А ты?

Она понимающе приподнимает бровь и, к моему полному разочарованию, оставляет меня одного справляться со своим твердым членом, заставляя все время гадать, кто с кем здесь играет.

— Мистер Тернер, я бы хотела встретиться с вами в моем кабинете после занятий, — заявляет Эмма на следующее утро, когда я собираюсь покинуть ее класс.

— Неужели?

— Я думаю, нам нужно кое-что прояснить, — добавляет она, делая свои объяснения расплывчатыми исключительно для других учеников, которые все еще толпятся в ее классе.

— Конечно. У меня занятия до двух.

— Отлично. Увидимся после, — она отпускает меня коротким кивком.

Достаточно сказать, что остаток моего дня прошел дерьмово. Я уже знаю, о чем Эмма хочет со мной поговорить. Разговор будет о том, что то, что произошло вчера днем у меня дома, было неправильным, и она не допустит, чтобы это повторилось.

К черту это.

Я сказал ей, что это может закончиться только одним способом. Я не виноват, что она непоколебима, как кирпичная стена. Как только заканчивается мое последнее занятие, я мчусь в ее кабинет, намереваясь напомнить ей об этом факте.

— Войдите, — отвечает она после того, как я стучу в ее дверь.

Даже то, как она произносит слово «войдите», уже возбуждает меня.

Я закрываю за собой дверь, стараясь запереть ее так, чтобы она не услышала.

— Мистер Тернер, пожалуйста, присаживайтесь. Я сейчас подойду к вам, — холодно добавляет она, яростно перекладывая какие-то бумаги на своем столе. Очевидно, что она пытается выиграть время, чтобы закончить свою лекцию.

— Я вижу, мы вернулись к мистеру Тернеру? — не могу удержаться от поддразнивания.

— Думаю, так будет лучше. Это очень поможет установить четкие границы между нами.

И вот он — этот разговор.

Обычно мне было бы скучно от предсказуемости всего этого, но я понял одну вещь: Эмма Харпер совсем не скучная. Она хочет этого так же сильно, как и я. Либо ей нужно больше времени, чтобы все это переварить, либо она ненавидит, что кто-то вроде меня задел ее за живое. Должен сказать, мне знакомо это чувство.

Вместо того, чтобы сесть, как она просила, я подхожу к ее столу.

— И что это за границы, профессор?

— Кольт, пожалуйста, сядь, — раздраженно приказывает она, снимая свои очки в кошачьей оправе и бросая их на кипу бумаг.

— Думаю, мне и здесь хорошо, — говорю я ей, облокачиваясь на край ее стола. Когда она скрещивает свои чертовски длинные ноги, мой член дергается в предвкушении того, как я доведу свой план до конца. Эмма качает головой, пытаясь вернуть себе остатки утраченного самообладания.

— Я твой преподаватель, Кольт. И поскольку это так, вчера мне следовало поступить совсем по-другому. Я прошу прощения за то, что позволил своим желаниям взять надо мной верх. Такого больше не повторится, и если ты считаешь, что должен сообщить об этом инциденте в колледж, я тебя полностью пойму. Я буду более чем счастлива сама написать письмо декану и объяснить свои проступки.

— То, что мы сделали, произошло не на территории колледжа, профессор. Не думаю, что декан Райленд или какой-либо другой придурок имеет право голоса в этом вопросе. Ты была напряжена и хотела кончить. Я был рад помочь, — я озорно подмигиваю, расплываясь в волчьей улыбке.

— Ты говоришь так, будто это была деловая сделка.

— Не сделка, а скорее как будто один друг позаботился о другом. Хотя, я чувствую, что ты выиграла в этой игре. Ты кончила дважды, а я с тех пор мучаюсь.

Я обхватываю свой твердый член рукой, чтобы провести ей по всей его длине, и ее взгляд падает прямо на мою эрекцию.

— Думаю, тебе следует загладить свою вину.

— Это что, твоя тонкая попытка шантажа?

— Я здесь не для того, чтобы шантажировать тебя. Я просто хочу сказать, что вкус твоей киски все еще на моих губах, и мой член завидует.

— Я не могу вести с тобой серьезный разговор, когда ты так себя ведешь, — возражает она, отворачиваясь от меня.

— Хорошо, потому что я пришла сюда не для того, чтобы разговаривать, — признаюсь я, прежде чем расстегнуть пряжку ремня.

— Кольт, не смей, — протестует она, когда слышит, как я расстегиваю молнию.

— Нет, профессор. Время разговоров кончилось. Я уже говорила тебе, что не хочу разговаривать. Но я действительно хочу твой ротик, — говорю я ей, высвобождая свой член.

Ее прекрасные золотистые глаза загораются, когда останавливаются на моей впечатляющей твердой длине.

— Можешь оставить свою красивую попку на месте, если хочешь, Эм. Но я кончу, глядя на твой рот и представляя, как твои губы обхватывают мой член. Я все равно не мог думать ни о чем другом с тех пор, как ты начала преподавать здесь, и это правда.

Она сжимает бедра, в то время как я обхватываю свой член рукой и начинаю двигать ею вверх и вниз. Я глажу ее по щеке, пока она не сводит с меня пристального взгляда, в ее глазах читается отчаянный голод.

— Хочешь попробовать?

Она ничего не говорит, но то, как твердеют ее соски, словно бриллианты, сквозь тонкую блузку, говорит мне обо всем.

— Ты боишься, что кто-нибудь может войти?

Она поднимает голову и смотрит мне в глаза, вместо того чтобы ответить.

— Пусть заходят. Я уверен, что половина твоих учеников много раз дрочили, думая о тебе. Просто им никогда не приходилось испытывать удовольствия от того, что ты смотришь на них во время этого.

— Тебе это нравится? Что я наблюдаю за тобой?

— С тобой, Эм, я научился радоваться всему, что могу получить. Что чертовски унизительно, это уж точно. Так что, если я не могу завладеть твоим ртом, то и этого будет достаточно.

Мой член не согласен со словами, слетающими с моих губ, но остальная часть меня знает, что я говорю правду. Она облизывает губы, и я, затаив дыхание, наблюдаю, как ее рука тянется к моей. Когда ее пальцы легонько ласкают головку моего члена, я шиплю.

Блядь.

— Видишь, что ты со мной делаешь?

— Я ничего не делаю. Ты сама делаешь себе больно, — насмехается она, полностью накрывая мою руку своей, следуя медленному темпу моих поглаживаний.

— Эмма, — рычу я.

— Что?

— Если ты не встанешь на колени и не обхватишь своими прелестными губами мой член через пять секунд, я трахну тебя прям здесь. Мне все равно, кто это услышит или увидит!

Она хлопает ресницами и наклоняет голову, дразня языком мою набухшую головку. Из меня вырывается еще одно шипение, моя рука отпускает член, чтобы пальцы могли погрузиться в ее шелковистые волосы цвета воронова крыла. Я обхватываю ее голову, когда она берет меня в свой горячий рот, так глубоко, что я чуть не кончаю.

Черт.

— Я отдал вам приказ, профессор. Перестаньте копаться и встаньте на колени.

То, как она ерзает на своем стуле, говорит мне о том, что озорной профессорше нравится, когда я командую — или, по крайней мере, когда ей этого хочется. Когда она опускает свои голые коленки на пол, ни на секунду не отрывая от меня взгляда, я не могу удержаться, чтобы не похвалить ее.

— Ты такая чертовски красивая, Эм. Иногда у меня перехватывает дыхание от одного взгляда на тебя. Но вот так? Стоя на коленях, отсасывающая мне, ты просто шедевральна.

Я никогда не был из тех, кто говорит подобную чушь в присутствии женщины, но пусть Господь мегя покарает, если Эмма не пробудила во мне скрытого романтика.

Она вздыхает вокруг моего члена, вбирая его в себя, пока я не чувствую, как он упираюсь в ее горло. Я знаю, что я крупнее обычного парня, и что большинство женщин избегают отсасывать мне, потому что не могут справиться с таким размером.

Но только не моя Эм.

Она заглатывает меня целиком, впиваясь ногтями в мои ягодицы, чтобы взять меня глубже.

— Господи, мать твою, Эм, — хриплю я, впиваясь пальцами в ее кожу головы, чтобы удержать себя на месте.

Она едва начала, а у меня уже подкашиваются колени.

— Вам нравится, когда мой член у вас во рту, не так ли, профессор? — поддразниваю я, надеясь вернуть себе немного власти, поскольку очевидно, что она здесь главная, даже когда подчиняется.

Ее бедра трутся друг о друга, а по великолепным щекам стекают разводы от туши. Я никогда не хотел трахнуть ни одну женщину больше, чем Эмму Харпер в этот самый момент. Но моя решимость наконец-то запудрить ей мозги улетучивается, когда та начинает напевать вокруг моего члена, отчего невозможно удержаться и не кончить ей в глотку. Я тяну ее за волосы, заставляя принять в себя все до последнего дюйма, и в три движения она доводит меня до оргазма.

Иисус.

Она отстраняется, облизывая губы, ее янтарные глаза полуприкрыты, когда встречаются с моими. Мне не нужно прикасаться к ней, чтобы знать, что ее тело горит, желая меня. Я поднимаю ее с пола и сажаю задницей на стол, а сам присаживаюсь на корточки. Словно хищные звери, в которых мы превратились, она приподнимает юбку, а я широко раздвигаю ее ноги, ставя ее ноги в туфлях на шпильках на край стола — ее розовая киска радостно приветствует меня.

— Сегодня без трусиков, профессор?

— Да, — хнычет она.

— Как же так?

— В конце концов, они бы промокли. В последнее время это стало повторяться.

Я ухмыляюсь и начинаю ласкать ее половые губки тыльной стороной пальцев.

— Хочешь сказать, что это я виноват?

— Разве не видно?

Приняв вызов, я двумя пальцами разрываю шов на ее колготках, обнаруживая, что она насквозь промокла. Я встаю, хватаю ее за затылок и притягиваю к себе, чтобы она могла посмотреть мне в глаза.

— Тебе понравилось, как я трахала тебя в рот, Эм? От этого ты такая мокрая?

— Да, — выдыхает она.

— Тебе понравилось глотать мою сперму?

— Да.

Черт бы побрал эту женщину.

Я целую ее как обезумевший, в то время как одна моя рука ласкает ее киску, а другая удерживает ее на месте, двигаясь к основанию ее горла. Я освобождаю ее от нашего жестокого поцелуя и опускаюсь перед ней на колени, как она того заслуживает, и начинаю облизывать ее, пока мое сердце не успокоится. Ее сладкий вкус сводит меня с ума, заставляя мой член снова наливаться кровью и подготавливая его к выступлению на бис. Но это оказывается для Эммы непосильным испытанием, и прежде чем я успеваю полакомиться ею, как мне того хочется, Эмма кончает на мои губы. Я встаю во весь рост и завладеваю ее ртом, пока мы оба не начинаем задыхаться от этого поцелуя.

— Так о чем же вы хотели поговорить, профессор? Что-то о границах?

Она обвиняюще приподнимает бровь, но это вряд ли имеет какое-либо значение, поскольку я все еще восхищаюсь тем, как потрясающе она сияет.

— Это не должно продолжаться, Кольт, — пытается она снова. — Мы должны прекратить, пока не дошли до точки невозврата.

— Прекратить? О, профессор, я еще даже не начал.

Я пытаюсь сосредоточиться на своих записях, пока Кольт просматривает свои. С той самой минуты, как переступил порог библиотеки, он вел себя безупречно профессионально. Мне бы следовало быть благодарной, что хоть у одного из нас есть голова на плечах. Пока его ум всецело поглощен работой, и он искренне увлечен моим исследованием, все мои мысли лишь о том, как его губы приникают к моим, а его вкус танцует на моем языке.

Это неправильно, я знаю. Я могу потерять из-за этого работу. Или нечто куда более ценное — например, свое бестолковое сердце.

Не то чтобы за мной раньше не пытались ухаживать студенты. С тех пор как я начала преподавать в Ричфилде, едва ли неделя проходила без того, чтобы какой-нибудь самоуверенный ученик не попытал счастья, приглашая меня на свидание. Их было довольно легко осадить. Но Кольт Тернер… с ним все иначе.

Я нервно тереблю кулон на шее, и кожа мгновенно вспыхивает жаром при воспоминании о том, как он приказал мне встать на колени. Я прочищаю горло, отгоняя сладостную мысль, и он тут же оборачивается ко мне.

— Все в порядке, Эм? — спрашивает он своим низким, томным южным говором.

Боже правый, да почему он настаивает на этом обращении?

Неужели он не понимает, что это со мной делает?

Зная Кольта, он делает это специально.

— Я… эм… я просто пойду возьму эти три книги. Вернусь через минуту.

Он кивает, одаривая меня одной из тех своих улыбок, от которых мокнут трусики, и я стремительно вскакиваю с места. Мне не нужны эти книги прямо сейчас, но определенно необходим глоток воздуха вдали от близости Кольта.

Когда соглашалась взять его в помощники для исследований, я руководствовалась исключительно намерением использовать его знания, а не тело. Хотела вытянуть из заносчивого наследника как можно больше информации о его семье, полагая, что он с радостью будет хвастаться своим происхождением. Я и представить не могла, что он так несчастен от бремени своего наследия. Мое первоначальное впечатление о нем медленно, но верно рушится с каждым днем, что мы проводим вместе. И если раньше я считала его пустым и поверхностным человеком, то теперь вижу его сложность — в нем столько слоев, что мне не под силу разобрать, где настоящий он, а где лишь маска, чтобы защитить себя.

Если бы и этого было мало для моего неподготовленного сердца, его бесстрашная преданность моей книге одновременно впечатлила и пленила. Непостижимо, но дело всей моей жизни — и моего деда — нашло в нем такой глубокий отклик. Кольт всегда создавал впечатление человека, которого все либо бесит, либо смертельно утомляет. Я была уверена, что он вполне доволен возможностью провести всю жизнь в полусне, не питая страсти ни к чему, кроме собственной внешности и очередной покоренной и водворенной в свою постель красотки. Видеть его теперь таким усердным, работающим со мной бок о бок до поздней ночи и жертвующим ради этого всеми другими социальными обязательствами, — невероятно соблазнительно для моей трудоголической натуры.

До наших занятий я бы поклялась, что единственная причина, по которой Кольт мог бы согласиться переступить порог библиотеки, — это возможность переспать с какой-нибудь студенткой в отделе мертвых языков.

Кого я обманываю? Зная Кольта, он, вероятно, потребовал бы целой оргии, чтобы его сюда заманить. И я бы ни капли не удивилась, если бы узнала, что такое уже случалось.

Таков уж его нрав. От него исходит сексуальная магнетическая сила. Она сочится из каждой его поры, даже когда он надевает маску холодности и безразличия. Нужно быть очень смелой женщиной, чтобы устоять перед таким обаянием, и я, очевидно, не из их числа.

Когда в библиотеке начинают мигать лампы, я смотрю на часы — время закрытия. Разочарование бьет меня по лицо: сегодня Кольт не предпринял никаких попыток к сближению.

Эмма, возьми себя в руки. Он же ребенок.

Я медленно слежу за ним взглядом, возвращаясь к нашему столу.

Кольту может быть чуть за двадцать, но ребенком его назвать никак нельзя.

Он — сама мужественность. Вдумчивый, харизматичный, подобный Адонису, воплощенное совершенство.

Я начинаю собирать свои вещи, и мужчина, который не выходит у меня из головы, делает то же самое. Собрав все, мы направляемся к парковке, где мой скромный автомобиль пристроился рядом с его машиной.

— Что ж, доброй ночи, — бормочу я, открывая дверцу.

— Доброй ночи, Эм.

Он наклоняется и оставляет на моей щеке целомудренный поцелуй. Мои плечи тут же бессильно опускаются — на сегодня это все, на что он решается. Я поворачиваюсь, чтобы открыть машину, как меня озаряет грешная, стремительная мысль.

Зачем я сопротивляюсь?

Я и так уже впуталась в это безумие с той самой минуты, как позволила ему прикоснуться к себе в ночь Хэллоуина. Конечно, я, скорее всего, заслуживаю смирительную рубашку за эту очевидную, пропитанную похотью авантюру с одним из моих студентов — к тому же наследником Ричфилдов. Но кто сказал, что я не могу позволить себе немного безумия в этой застойной жизни?

Спина Кольта, широкая и мощная, повернута ко мне, пока он ищет в карманах ключи от машины. Я хватаю его за предплечье, заставляя обернуться. Обвиваю руками его шею, приподнимаюсь на цыпочки и целую его. Его удивление длится всего секунду, прежде чем он отвечает на мой поцелуй со всей страстью. Его руки хватают меня за задницу, притягивая с своему твердому бугру в брюках. Он поднимает меня в воздух, мои ноги мгновенно обвивают его талию, и продолжает пожирать мой рот.

— Я ждал этого весь вечер, — бормочет он. — Черт возьми, ты так долго раскачивалась.

Я впиваюсь пальцами в его волосы, чтобы снова поцеловать, чувствуя пустоту и жажду внутри себя, которые может заполнить только он.

Нас озаряет слабый свет уличного фонаря, и я вижу, что выражение его лица такое же дикое, как, должно быть, мое. Он ставит меня на землю, резко разворачивает и задирает мою юбку.

— Упрись руками в капот.

— Кольт, — шепчу я, покорно выполняя его приказ и озираясь по сторонам в поисках возможных свидетелей.

Но если я ждала ответа или хотя бы намека на беспокойство, что нас могут увидеть, то не дождалась. Вместо этого следующий звук — это щелчок его расстегивающейся молнии, а затем — шелест вскрываемой упаковки презерватива.

— Ты хочешь меня?

Боже, конечно.

Я киваю.

Он впивается сзади зубами в мою шею, жадно посасывая кожу, пока его член скользит между моих ягодиц.

— Насколько сильно ты меня хочешь, Эм?

Я кусаю нижнюю губу, не в силах сдержать жалобный, полный отчаяния стон. Его пальцы касаются моей киски, уже мокрой от желания, — все доказательство у него под рукой.

— Отвечай. Насколько сильно ты хочешь меня сейчас?

— Очень сильно.

— Ты хочешь всего меня? Это твой последний шанс, Эм, попросить меня остановиться. Скажи. Скажи, что хочешь меня.

— Хочу, — умоляю я, больше не в силах бороться.

— Тогда я твой, — стонет он, прежде чем вонзить в меня свой огромный член.

— О боже! — вскрикиваю я, чувствуя, как мое естество с готовностью растягивается, принимая его огромный размер.

— Почти все, детка, — хрипит он, пытаясь двигаться медленнее, понимая, что его длину трудно принять сразу.

— Не называй меня так, — слабо стону я, обожая это чувство наполненности. Он усмехается мне в ухо, входя еще глубже, и я зажмуриваюсь от сладостной боли.

— Никакой детки. Понял.

Когда его член, наконец, входит до упора, мы оба стонем. Выражение лица Кольта становится серьезным, он начинает ритмично двигаться, а его губы приникают к изгибу моей шеи.

— Господи, твоя киска, Эм. Если бы я знал, каково это — трахать тебя, я бы сделал это гораздо раньше.

— Не останавливайся, — это все, на что хватает моего самообладания.

Кольт крепко держит меня за бедра, а я царапаю ногтями краску на его машине, чтобы удержаться. Он трахает меня жестко и безжалостно, вымещая на моем теле недели, месяцы, годы разочарования. Все, что я могу, — это принимать его наказание, впиваясь зубами в губу, чтобы не закричать от неистового наслаждения. Я упираюсь лбом в капот, изгибаясь, чтобы он мог войти еще глубже. И когда он использует эту позу по максимуму, и головка его члена достигает той самой точки, которая была недоступна ни одному мужчине до него, все мои тщетные попытки сохранять тишину исчезают.

— Кольт! — вырывается у меня в крике, все мое тело трепещет, угрожая взорваться в любую секунду.

— Эм, — хрипло выдыхает он, обвивая мои волосы вокруг запястья и оттягивая голову назад, чтобы поймать мой стон своим ртом.

Грубая симфония наших тел, яростно сталкивающихся друг с другом, лишь распаляет мою потребность в разрядке. Я больше не в силах сдерживаться — я с криком отдаюсь наслаждению, и карающий натиск Кольта удваивает силу моих судорог.

— Эм! — рычит он прямо перед тем, как последовать за мной в бездну, и его язык ищет спасения в моем рту. Он тут же разворачивает меня к себе, прижимает спиной к машине и целует с такой жаждой, что я готова взорваться снова. Когда поцелуй обрывается, я остаюсь лежать в луже собственного желания.

— Ты недалеко живешь? — спрашивает он, поправляя мою юбку и приводя себя в порядок.

Я киваю.

— Хорошо. Садись в машину, Эм.

На его губах расцветает великолепная улыбка, от которой все мое тело снова содрогается. Он берет меня за руку и провожает к пассажирской двери своего «Бугатти». Открыв ее, он пристегивает меня ремнем безопасности, касается моих губ своими и стремительно оббегает машину, чтобы сесть за руль. Пять минут до моего дома мы едем в тишине. Единственный звук, который я могу различить, — это бешеный стук собственного сердца, пока рука Кольта покоится на моем бедре. Припарковавшись на моей улице, он наклоняется, чтобы отстегнуть меня.

— Ты и вправду необыкновенная женщина. И я позабочусь о том, чтобы ты не забывала об этом всю ночь.

Мое сердце подскакивает к самому горлу. Я рефлекторно хватаю его за запястье, прежде чем он успевает открыть дверь.

— Если уж мы на это решаемся, нам нужны правила, — говорю я, пытаясь хоть как-то минимизировать последствия этого безумия.

Улыбка, которую он мне дарит, столь же опасна, как и он сам, — безмолвное предупреждение, что у меня нет ни единого шанца отказать ему теперь хоть в чем-либо.

— Что угодно, Эм.

Тот мягкий тон, с которым он произносит мое имя, стирает в прах все мои оставшиеся попытки защититься. Он выходит из машины, открывает мне дверь, и когда мягко тянет меня за руку, чтобы помочь выйти, в меня снова впиваются уродливые когти сомнения.

— Мы ведем себя безрассудно. Я веду себя безрассудно. Может, тебе лучше стоит уехать, Кольт.

— Я мог бы. Но не уеду, — шепчет он на удивление нежно, оставляя между нами лишь крошечную полоску пространства. — Ты боролась с этим достаточно долго. Просто отпусти себя, Эм. Я тебя поймаю. Обещаю.

— Хотела бы я тебе не верить.

— Ты напугана, — шепчет он, лаская мою щеку костяшками пальцев.

— А ты нет?

— Нет.

— Ты молод. Слишком молод. У тебя есть молодость, чтобы оправдывать свои необдуманные поступки.

— Эм, посмотри на меня.

Мой взгляд смягчается, когда я поднимаю на него глаза.

— Возраст не имеет никакого отношения к тому, что происходит между нами. Я хочу тебя. Я не могу выразиться яснее. Ну так что? Ты все еще хочешь меня? Или позволишь такой мелочи, как страх, встать между нами?

— Нет никаких нас. Это просто секс, — лгу я, пытаясь отбросить от себя эту полную страсти мысль как можно дальше.

Кольт тихо смеется, переплетает свои пальцы с моими и нежно целует мое запястье.

— Ты опять смеешься надо мной.

— Нет, красотка. Нисколько. Я смеюсь над тем, как мы похожи. Всю дорогу я тоже твердил себе, что это просто секс. Похоже, мы оба лжецы.

Мои брови сдвигаются в недоумении.

— И не называй меня красоткой.

Широкая улыбка, что озаряет его лицо, заставляет бабочек в моем животе взметнуться ввысь, превращая меня в горячий, иррациональный комок нервов.

— Понял. Никакой «красотки», никакой «детки». Еще какие-то пожелания?

Я качаю головой.

— Отлично. Так что, ты пригласишь меня войти, или мне тащиться обратно в Эшвилл?

Я крепче сжимаю его руку и направляюсь к своему дому. Мне даже не нужно смотреть на него, чтобы почувствовать, как он торжественно улыбается. Подъем на пять этажей на лифте потрескивает нервным напряжением, обещая, что после сегодняшнего вечера уже ничего не будет как прежде. Как только мы поднимаемся на мой этаж, я подхожу к своей квартире, моя рука дрожит так сильно, что я даже не могу вставить ключ в замок.

Возьми себя в руки, Эм.

Это просто секс.

Это просто ничего не значащий, горячий секс.

Видя, как трудно мне попасть в свою чертову квартиру, Кольт осторожно забирает у меня ключ и открывает дверь с первой попытки. Я прижимаюсь спиной к стене, а Кольт занимает центральное место в моей гостиной. По сравнению с его домом моя квартира не отличается роскошью или изысканностью, но почему-то здесь, среди моих скромных вещей, он чувствует себя в своей стихии больше, чем в том месте, где вырос. Мое сердце бешено колотится в груди, когда он направляется в мою спальню, даже не дожидаясь, пока я отведу его туда. Как ягненок на заклание, я с готовностью следую за грешным волком, считая секунды до того момента, когда его острые зубы вонзятся в мою плоть и съедят меня целиком.

Когда я добираюсь до двери своей спальни, Кольт уже сидит на краю моей кровати, ладони опущены по обе стороны от тела, ноги широко расставлены.

— Так чертовски красива, — хвалит он, пока его взгляд скользит по моему телу.

Моя грудь наливается тяжестью от его пристального взгляда, внутри все сжимается в предвкушении повторения на парковке.

— Этот наряд вам идет, профессор. Но сейчас я хочу, чтобы вы его сняли, — приказывает он, прикусывая уголок губы.

Я сохраняю небольшое расстояние между нами и начинаю расстегивать блузку. Не отрывая от него глаз, я стягиваю атласную ткань с плеч и роняю ее на пол, а следом за ней — мою серую юбку-карандаш. Я снимаю туфли на каблуках, его изумрудные глаза сверкают, когда я расстегиваю застежку лифчика.

— Так лучше? — вызывающе спрашиваю я, позволяя ему рассмотреть каждый дюйм моего обнаженного тела.

— Иди сюда, — он хлопает себя по колену.

Я подхожу к нему, и он тут же тянет ко мне свои жадные руки, поспешно притягивает меня к себе. Его пристальный взгляд продолжает блуждать по моему телу, обдумывая все возможные варианты, что бы со мной сделать, заставляя меня желать его еще сильнее. Хотя мне не терпится ощутить тяжесть его тела на себе, у Кольта, похоже, другие планы. На парковке мы трахались быстро и интенсивно. Теперь ясно, что он хочет наслаждаться каждой секундой, придавать значение каждой ласке и поцелую, продлевая это магнетическое притяжение между нами еще немного, прежде чем погрузиться в него и поддаться его силе.

И я позволю ему мучить меня, поскольку больше не в силах сопротивляться.

Я задыхаюсь, когда одна из его рук обхватывает мою грудь, сжимая пальцами сосок. Он сажает меня к себе на колени и начинает посасывать мой чувствительный бугорок. Его зубы сжимают мой нежный сосок так, что перед глазами вспыхивают звезды. Я запускаю пальцы в его густые темные волосы, наслаждаясь их ощущением. Его рот переключается на другую мою грудь, лаская ее с такой же заботой и нежностью, как и ее близняшку. Я хватаю ртом воздух, когда его рука касается моих влажных складочек.

— Так чертовски красива, — бормочет он себе под нос, прокладывая дорожку поцелуев от моей шеи к щеке, а затем к губам. Я позволяю поцелую смыть все остатки логики, которые у меня еще остались, и которые говорят мне, что то, что мы делаем, неправильно. Этого не может быть. Потому что в эту самую минуту все это кажется слишком правильным, чтобы осуждать. Я страстно целую его, повторяя движения его жадного языка, мое естество наполняется желанием. Он играет с моим клитором, усиливая давление, пока я не начинаю хныкать и хватать ртом воздух.

Играя моим телом, как своей личной куклой, он двумя мускулистыми руками поднимает меня со своих колен, чтобы я могла обхватить ногами его талию. Кольт встает только для того, чтобы осторожно уложить меня на матрас, ни на секунду не прерывая нашего жаркого поцелуя. Я кладу руки ему на грудь, чтобы оттолкнуть, и он подчиняется моему приказу не приближаться.

— Сними рубашку, — приказываю я.

На его лице снова появляется хищная ухмылка, когда он слезает с меня и встает на ноги. Он расстегивает рубашку, лениво сбрасывая ее на пол, обнажая аппетитные кубики пресса, которые я намереваюсь облизывать до конца вечера.

— Теперь штаны.

Его сексуальный рывок за верхнюю губу заставляет меня прикусить внутреннюю сторону щеки. Я сжимаю свои груди обеими руками, очарованная зрелищем, которое он мне показывает. Кольт стягивает штаны, под которыми черные трусы с заметной выпуклостью.

— Хочешь, чтобы я продолжил? — дразнит он.

— Да.

Он снимает боксеры и отшвыривает их в другой конец комнаты, его член высвобождается, касаясь пупка.

У него действительно есть все.

Внешность, богатство и член, который заставил бы большинство мужчин плакать от зависти.

Он поглаживает свою стальную длину рукой, его взгляд прожигает меня насквозь.

— Раздвинь ноги, Эм. Дай мне увидеть, какая ты мокрая для меня.

Я ложусь на кровать, приподнимаюсь на локтях и раздвигаю ноги, чтобы он мог как следует рассмотреть, что со мной сделал. Он стонет, когда я начинаю играть со своими половыми губами.

— Попробуй себя на вкус. Скажи мне, какая ты сладкая.

Я делаю, как он говорит, и мычу от удовольствия, обсасывая каждый палец.

— Я тебе не верю, — ворчит он. — Мне нужно попробовать самому.

Опускаясь на колени на кровать, он притягивает меня ближе к себе, и из моего горла вырывается громкий стон, когда его рот касается моей киски. Он ласкает меня длинными, резкими движениями, и моя разгоряченная плоть поет от полного блаженства. Я изо всех сил вцепляюсь в его волосы и удерживаю его голову именно там, где ей и положено быть, прямо между моих бедер.

— Черт, — рычу я, что вызывает у него довольный смешок.

Но он не отступает. Только когда я кончаю ему на язык, он замедляет свою жестокую атаку.

— Ляг на спину, Эм, — приказывает он.

Я передвигаюсь на локтях по матрасу, нетерпеливо ожидая его. Он нависает надо мной, исследуя мое тело, пока его грибовидная головка не достигает моей сердцевины.

— Презерватив, — кричу я, хлопая его по плечу, чтобы он дал мне достаточно места, чтобы открыть ящик прикроватной тумбочки.

Он смеется, достает презерватив из моих запасов и кладет его рядом с подушкой у моей головы.

— В свое время, — насмехается он, скользя своей внушительной длиной по моим гладким складочкам. Головка его члена так восхитительно трется о мой клитор, что к тому времени, как он достает презерватив, я вся на нервах.

— Надень его на меня, — приказывает он, кладя край запечатанного квадратика мне в рот.

Я разрываю обертку зубами и втягиваю его в себя. Я хочу снова попробовать его на вкус, но единственное, о чем я могу думать, — это о том, чтобы он снова растянул меня. Когда его член входит в меня одним быстрым толчком, мы оба вскрикиваем от восторга.

— Черт.

— Господи, Эм. Как ты можешь быть такой чертовски тугой? — ворчит он, входя в меня глубже.

Мои ногти впиваются в его лопатки, когда он начинает медленно трахать меня до потери сознания. Его размеренный темп сводит меня с ума. Неторопливые толчки в сочетании с тем, с каким пылом он продолжает целовать меня, разрушают все мои барьеры. Я никогда раньше не чувствовал себя такой наполненной, такой желанной.

Это не просто секс.

Это обожание.

— Сильнее, — умоляю я, желая вернуться на знакомую почву, которую я могу контролировать.

— Черт, — стонет он, входя глубже.

Все мои чувства поглощены этим мужчиной, когда он проникает в меня не только своим твердым членом.

— Сильнее.

Слезы разочарования стекают на мою подушку, я не в силах удержать свое сердце от наших безрассудных занятий любовью.

— Кольт, пожалуйста.

— Я знаю, детка. Я знаю, — шепчет он, слизывая языком мои слезы.

В тумане мучительного вожделения у меня даже нет желания отчитать его за это прозвище. Понимая, что для меня это уже слишком, Кольт поднимает мои ноги вверх, закидывая их себе на плечи. Он начинает входить в меня с такой силой, что я забываю собственное имя, не говоря уже о безымянных чувствах, бурлящих внутри.

— Вот и все. Отпусти себя, Эм. Я тебя понял. Я держу тебя.

Как он и рассчитывал, в этой позе мыслить становится невозможным делом. Все, что я могу сделать, обхватив его лодыжками за шею, — это отдаться мириадам ощущений, вызванных его полным доминированием.

Что в конце концов доводит меня до точки невозврата, так это прерывистое дыхание Кольта, прижимающегося к моей икре и целующего ее с той же страстью, что и мои губы. Громкий вопль, вырывающийся из моей груди, разносится по всей комнате, мое естество сжимается его, словно в тисках, гарантируя, что мы оба кончим одновременно. Я слышу, как Кольт выкрикивает мое имя, когда снова входит в меня, прежде чем рухнуть на меня сверху. Ослепительный свет, который омывает мое тело и душу, настолько ошеломляющий, что я мысленно протягиваю руку, чтобы ухватиться за него, пока он не растворился в воздухе.

И в этой эйфории, все потрясающие цвета, которые были во мне несколько секунд назад, растворяются в бесконечной черноте.

Не уверена, как долго я проспала, но когда мои глаза наконец открываются, меня охватывает чувство внутреннего покоя. Больше не переживая из-за того, что произошло в моей спальне с моим учеником, я прижимаюсь к шее Кольта, который легонько проводит пальцами вверх и вниз по моей спине.

— А вот и ты, — воркует он, как только понимает, что я проснулась. — Ты заснула на мне, Эм.

— Не стесняйся, Кольт. Я потеряла сознание. Ты можешь это сказать.

— Нет. Это прозвучало бы слишком похоже на хвастовство, — он усмехается, касаясь своим носом моего, прежде чем поцеловать в кончик.

— А как насчет тебя? Ты вообще спал? — спрашиваю я, протирая глаза, чтобы прогнать остатки сна.

— На самом деле, нет.

— Почему?

— Тебе не о чем беспокоиться, — он одаривает меня мягкой улыбкой.

Я глажу его по груди, в то время как Кольт легким, как перышко, прикосновением перебирает мои волосы. Чтобы лучше видеть его лицо, я взбираюсь на него сверху. Я кладу подбородок ему на грудь, пока он играет с прядью моих волос.

— Ты собираешься отправить меня домой, Эм? — спрашивает он, и его нефритовые глаза ясны и безмятежны, как зеленый луг весенним днем.

Я качаю головой.

— Почему нет?

— Ты знаешь почему.

— Да, — ухмыляется он. — Но это не значит, что я не хочу услышать это от тебя.

— Потому что ты был прав. Я устал с этим бороться.

Его изумрудные глаза приобретают совершенно новый блеск, отражая сложные чувства, которым я отказываюсь давать названия.

— Хм, — мурлычет он, проводя большим пальцем по внешней стороне моей щеки.

— Что?

— Мне нравится, что твое лицо, это первое, что я вижу утром.

— И что это должно значить?

— Это должно что-то значить, чтобы быть правдой?

— Нет, — тихо отвечаю я, прекрасно понимая его, хотя и жалею об этом.

Он издает еще один искренний смешок, согревающий меня изнутри.

— Как насчет того, чтобы принять душ?

Я киваю, думая, что это предпочтительнее, чем продолжать разговор в том же духе.

Он стягивает с нас простыню, подхватывает меня на руки и несет ванную. Он ставит меня на ноги, чтобы включить душ, и, как только его устраивает температура, мы оба проскальзываем внутрь. Он наливает немного геля для душа в ладони и начинает мыть мои ноющие конечности, пока вода смывает с наших тел пот прошлой ночи.

— Это приятно, — признаюсь я, закрывая глаза, чтобы насладиться его нежными ласками.

Закончив мыть мое тело, он поворачивает меня лицом к кафелю и переходит к моим волосам, массируя кожу головы до тех пор, пока я не расслабляюсь настолько, что рискую заснуть стоя. Единственное, что заставляет меня быть настороже, — это его твердый член, прижатый к моей заднице.

Думаю, выносливость этого двадцатидвухлетнего парня не превзойти.

Как только он заканчивает смывать весь шампунь с моих волос, я поворачиваюсь к нему лицом.

— Моя очередь, — говорю я, меняясь с ним местами, так что он оказывается под струей воды.

Его кадык бешено дергается, когда я мою каждую клеточку его тела, от роскошных темно-каштановых волос до упругого пресса и впечатляющих мускулистых предплечий. Когда его торс полностью вымыт, я опускаюсь на колени.

— Эм, — умоляет он, пока я массирую его икры и крепкие бедра. Когда я добираюсь до его члена и обхватываю его у основания, он шипит.

— Господи Иисусе, женщина, ты, блядь, меня убиваешь.

Я продолжаю поглаживать его крепкую длину, его член набухает в моей хватке. Вода стекает по его торсу, смывая остатки мыльной пены, и каждый дюйм его тела благоухает, как поле бархатцев, но при этом сохраняет тот мужской аромат, который принадлежит ему и только ему. Не в силах больше сопротивляться, я ласкаю языком головку его члена, прежде чем полностью обхватить ее ртом. Он что-то бессвязно бормочет, его пальцы вцепляются в мои мокрые волосы, и он проталкивает свой длинный, твердый ствол глубже. Я сосу его изо всех сил, мои глаза наполняются слезами, когда кончик его головки касается задней стенки моего горла.

— Посмотри на меня, — приказывает он.

Мои веки трепещут под струями воды, я делаю все, что в моих силах, чтобы не отрывать от него взгляда, пока мой язык облизывает жилку в нижней части его члена, прежде чем снова обхватить его ртом. Я все еще не отрываю от него глаз, когда он подхватывает меня под мышки, поднимает и переворачивает, ударяя меня по ногам, чтобы развести их в стороны.

— Держись за стену.

— Кольт, — начинаю протестовать я, так как мы не взяли с собой презерватив.

— К черту это, Эм, — рычит он, словно читая мои мысли, и хватает меня сзади за горло, так что моя спина прижимается к его груди. — Ты хочешь меня?

— Да, — извиваюсь я.

— Тогда я трахну тебя жестко. Я чиста. Клянусь своей жизнью, это так. Я не кончу в тебя, если ты этого не захочешь, но не остановлюсь.

— Я на таблетках, — это мой автоматический ответ, потому что прямо сейчас я хочу, чтобы он был внутри меня.

Нет, не хочу.

Нуждаюсь.

Как пылающему пламени, которому для выживания нужен кислород, мне нужен Кольт, чтобы вернуть жизнь в мое тело единственным известным ему способом.

Мы задерживаем дыхание, когда его твердый член входит в меня.

— О, боже мой!

— Твою мать!

Я больше не смогу сдерживаться, чтобы не кончить.

— Кольт!

— Я не знаю, что меня возбуждает больше. Трахать тебя вот так, кожа к коже, или то, что ты вот-вот кончишь, только потому, что мокрая и нуждаешься в этом после того, как отсосала мне.

— О, Господи, — это все, что я говорю, когда он врезается в меня так, словно хочет разорвать на части.

Я ударяю раскрытыми ладонями по кафельной стене, безуспешно пытаясь сдержать взрыв, который вот-вот должен произойти. Кольт осыпает мое плечо и шею поцелуями, что полностью контрастирует с тем, как его член выворачивает меня наизнанку.

— Эм, — шепчет он в агонии, сам так близко к тому, чтобы сорваться в пропасть.

Когда он произносит мое имя, я отгоняю сопротивление и позволяю ему столкнуть меня с обрыва, зная, что он будет там, чтобы поймать меня.

— Так чертовски красива. Я никогда не устану видеть это выражение на твоем лице, — говорит он, прежде чем заткнуть мне рот одним крепким поцелуем. — А теперь на колени, Эм, — рычит он после этого, и в его глазах снова появляется дикий блеск.

Я делаю, как он говорит, облизывая губы, пока он поглаживает свой член. Не проходит много времени, как струи спермы стекают по мое груди. Кончиками пальцев он распределяет ее по выпуклостям моей груди, а затем просовывает большой палец мне в рот, чтобы я могла облизать его дочиста. Когда он больше не может выносить вида того, как я сосу его палец, он притягивает меня к себе, чтобы подарить страстный поцелуй, от которого у меня подкашиваются ноги. Он притягивает меня ближе, прижимает к себе и целует каждый дюйм моего лица. Я закрываю глаза и пытаюсь не обращать внимания на эти нежные жесты.

Никому из нас не будет лучше, если я это сделаю.

Закончив мыть меня во второй раз, Кольт выключает воду и заворачивает меня в полотенце, чтобы вытереть. Затем он подхватывает меня на руки, относит в мою спальню и сажает на кровать. Я ложусь на бок, намереваясь понаблюдать, как он вытирает свое великолепное тело, но после нашей прогулки у меня отяжелели веки. Я уже почти засыпаю, когда чувствую, как он прижимается ко мне, гладит мое лицо и убирает влажные пряди волос с моей щеки. Я прижимаюсь к его теплу, мое дыхание становится ровнее, и я погружаюсь в дремоту.

— Теперь пути назад нет, — шепчет он мне в волосы, нежно целуя в висок. Я не произношу ни слова в ответ, слишком боясь того, что его предсказание будет означать для нас обоих.

Прошло два дня с тех пор, как я поселился с Эммой в ее маленькой уютной квартирке. Должен признать, в такой семейной жизни есть определенная привлекательность.

Мы просыпаемся и трахаемся.

Завтракаем, потом снова трахаемся.

Работаем немного над ее книгой, а потом еще немного трахаемся.

Весь день мы либо погружены в исследовательскую работу, либо не отлипаем друг от друга.

Мужчине легко привыкнуть к такой жизни. Всякий раз, когда возникает желание, один из нас тянется к другому, и этого достаточно, чтобы завести нас. Иногда достаточно обжигающего взгляда, робкой улыбки или обольстительного слова, и мы оба валимся на пол и трахаем друг друга до умопомрачения. Я никогда не чувствовал себя таким расслабленным и довольным, как в эти выходные, и во всем виновата моя непослушная преподавательница, которая не может держать свои руки — или рот — подальше от меня.

Думаю, это взаимно.

Эмма тоже пробуждает во мне ненасытную натуру. Я смотрю на нее, и меня охватывает потребность владеть каждым дюймом ее тела и помечать его. Для того, кто привык получать все на блюдечке с голубой каемочкой, Эмма, заставляющая меня работать над каждым прикосновением и лаской, так же удивительна и завораживает.

Я прикусываю нижнюю губу, наблюдая, как она печатает на своем ноутбуке, настолько сосредоточенная на словах, которые записывает, что даже не понимает, что мне уже не терпится уговорить ее сделать еще один перерыв в работе.

— Даже не думай об этом, Кольт. У меня и так все болит, а на этой неделе мне нужно сдать пять глав.

Она сидит боком на диване, укрытая пледом, с дразнящей улыбкой на губах. Я сижу напротив нее в той же позе, положив на колени свой ноутбук, но это не мешает мне играть с ее пальцами.

— Я уверен, что на твоем теле есть много других мест, которые не болят.

Ее щеки тут же розовеют, но огненный огонек, мерцающий в ее янтарных глазах, говорит о том, что она согласна на мое предложение.

— Безусловно, они есть, но если ты не дашь мне закончить эту главу сегодня, не сможешь насладиться ни одним из них.

— Ты ведешь со мной грязную игру, Эм? — рычу я, думая о том, чтобы откусить большой кусок от ее задницы.

— Я поняла, что тебе нравится только грязный образ жизни, — кокетливо подмигивает она.

— Тогда я удовлетворюсь твоим ртом. Один поцелуй, и я обещаю вести себя наилучшим образом.

— Лжец, — хихикает она.

Ее чертово хихиканье.

Клянусь, я никогда не устану от этого звука. Он что-то делает с моими холодными внутренностями, а также заставляет кровь приливать к моему возбужденному члену.

Черт, я даже улыбаюсь, хотя делаю это редко.

— Даю слово, — причмокиваю я губами не так невинно.

— Только один? — она поднимает палец, показывая, что один поцелуй — это все, что я получу. По крайней мере, пока.

— Только один.

— Отлично. Тогда делай со мной, что хочешь, — смеется она.

— Ой. Я намерен это сделать.

Я кладу свой ноутбук на приставной столик, затем хватаю ее и усаживаю поудобнее. Я ползу вверх по ее телу, Эмма мгновенно тает на диване подо мной, нетерпеливо ожидая моего поцелуя, ее большие красивые золотистые глаза блестят в лихорадочном предвкушении. Ее дыхание уже становится поверхностным, когда она чувствует, как моя твердость прижимается к ее чувствительной сердцевине, пока мое дыхание овевает ее лицо.

— Кольт, — выдыхает она.

— Всего один поцелуй, Эм. А потом мы сможем вернуться к работе.

Я наклоняюсь и дразню языком ее нижнюю губу, прежде чем она жадно приоткрывает ее, чтобы впустить меня в свой рот.

Вся Эмма — это сладкий восторг.

Ее запах.

Ее голос.

Ее губительный поцелуй.

Ее поцелуй — тот самый, от одного лишь вида которого мужчины готовы сходить с ума, лишь бы получить крошечную частицу рая, что способна подарить лишь она. В ее поцелуе я обретаю и покой, и ослепляющую, животную потребность прижать ее к земле и овладеть ею грубо и жестко, пока в ее сознании не останусь лишь я — и больше никто.

Я всегда был эгоистичным ублюдком, не из тех, кто готов делиться своими игрушками. Но когда речь заходит о женщине, что сейчас лежит подо мной, так покорно и так, черт возьми, зачарованно отдаваясь мне, я понимаю, что «эгоист» — это самое мягкое из всех, что можно обо мне сказать. Другие слова подходят куда лучше.

Собственник.

Обезумевший.

Одержимый.

Выбирайте любое. Я готов признать их все.

Когда я стону прямо ей в губы, жаждая обладать ею все больше, Эмма прикладывает ладони к моей груди, чтобы оттолкнуть. Хотя она и ставит на нашей ласке точку, ее полуприкрытые глаза пылают тем же огнем желания, что горит и во мне, — а это верная гарантия, что ждать своего часа мне придется недолго.

— Всего один поцелуй. Ты обещал, — выдыхает она, запыхавшись.

— Я помню.

Я с досадой вздыхаю и опускаю голову на ее грудь. Она нежно перебирает пальцами мои волосы, пока я обнимаю ее. Услышав снова ее тот самый сладкий смех, я поднимаю голову, чтобы взглянуть на нее.

— Над чем ты смеешься, профессор?

Она указывает подбородком на мою спортивную сумку на полу.

— Не верится, что у тебя в машине и правда была сменная одежды. Ты что же, знал, что рано или поздно я приглашу тебя к себе? Клянусь, не пойму, чего во мне больше — возмущения твоим нахальством или восхищения твоей самоуверенностью.

Я качаю головой.

— Я не знал. Может, надеялся, но не знал.

— Неужели? — недоверчиво переспрашивает она. — Тогда зачем тебе сменная одежда?

— Скажем так, я научился этому у Уокера. Всегда имей в багажнике запасную одежду. Никогда не знаешь, когда испачкаешься и тебе срочно потребуется переодеться.

Она хмурит брови в недоумении, но некоторые вещи лучше оставить без объяснений. Внезапно ощутив на плечах тяжелую тень Общества и вспомнив ту ночь, когда я усвоил этот урок, я отстраняюсь от нее. Поправив одеяло на Эмме и вернув ей ноутбук, я опускаюсь на пол, прислонившись спиной к дивану, чтобы остаться с ней еще ненадолго.

— Как думаешь, когда ты все закончишь, Эм?

— А что? Уже считаешь дни, когда избавишься от меня?

Я знаю, что это шутка, но она не знает, что наши дни и правда сочтены.

До первого снега, что ляжет на землю Эшвилла.

И как только это случится, у меня не останется выбора — я буду вынужден отослать Эмму как можно дальше отсюда. Одна лишь мысль о том, что такие дни скоро канут в прошлое, причиняет острую боль в груди, от которой перехватывает дыхание.

— Кольт? Я просто пошутила. Не нужно так хмуриться, — мягко говорит она, поворачивая мое лицо за подбородок, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Я знаю. Мои мысли просто были далеко.

— И куда же они тебя увели?

— К Обществу, — признаюсь я.

Морщинки тревоги на ее лбу углубляются, пока она всматривается в мои глаза.

— Ты и правда веришь, что Общество существует, да?

Она прикусывает нижнюю губу и захлопывает ноутбук.

— Я бы не писала о них, если бы не верила.

— Но ты так и не сказала мне — почему? Насколько нам известно, их мог выдумать какой-нибудь студент на пьянке, чтобы пугать первокурсников. У тебя же нет никаких реальных доказательств обратного.

— А с чего ты взяла, что их нет?

Мое горло сжимается, но я заставляю свое лицо оставаться невозмутимым.

— Их нет, Эм. Будь они — я бы уже наткнулся на них в твоих исследованиях.

— Вполне возможно, что я намеренно не даю тебе получить те доказательства, что у меня есть.

— И с чего бы это? Ты что, не доверяешь мне? — в моем тоне звучит упрек, но в глубине души я понимаю: Эмма будет права, если не поверит ни одному моему слову. Я все равно в конечном счете причиню ей боль.

— А мне можно тебе доверять? — в ее вопросе слышится чистая, безропотная надежда.

— Нет, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю соврать.

Мягкая улыбка, тронувшая ее губы, раскалывает мое стеклянное сердце надвое.

— Я как-то обмолвилась тебе, что я сирота. Помнишь? — она бросает мне печальную улыбку, проводя подушечкой большого пальца по моей щетинистой щеке.

— Помню.

Я, черт возьми, помню каждое твое слово, Эм.

— Мои родители умерли, когда я была так мала, что не помню ни их лиц, ни голосов, ни даже запаха. У меня нет никаких воспоминаний о них, кроме тех немногих историй, что рассказывал мне дедушка. Который меня и растил, — в ее голосе звучит ностальгическая боль, пока она продолжает гладить мою щеку. — Моего дедушку можно было бы назвать эксцентричным. Как и я, он был университетским профессором. Он обожал свою работу — жил ею. Но после смерти моих родителей он стал одержим чем-то другим.

Мое горло сжимается от того, на что она намекает.

— Дай угадаю? Общество, — вставляю я.

— Верно. Если ты помнишь, я говорила, что мои родители погибли в автокатастрофе. Но они были не единственными жертвами в тот день. Судья О'Киф — известный в Бостоне магистрат — врезался в машину моих родителей на мосту Лонгфелло ночью, и обе машины погрузились на восемь футов вниз, в реку Чарльз. Глухой зимой ни у моих родителей, ни у судьи не было ни малейшего шанса выжить. Они в любом случае погибли бы либо от падания, либо от переохлаждения.

— Мне так жаль, Эм, — шепчу я, прижимаясь губами к ее запястью.

— Все в порядке. Говорить об этом уже не так больно, как раньше. Но я рассказываю тебе это не за этим.

— А зачем тогда?

— Чтобы ты понял, почему эта книга для меня — не просто книга. Это шанс разгадать загадку, которая преследовала моего дедушку и меня с шести лет. Понимаешь, когда мои родители умерли, полиция списала все на несчастный случай, вызванный неисправной проводкой в тормозах у машины судьи. Они объяснили это какой-то поломкой из-за аномально низких температур, что стояли в Бостоне той зимой. Мой дедушка, однако, никогда не верил в случайности или зловещие совпадения. Он был очень логичным, фактологичным человеком и не особо жаловал выводы бостонской полиции, сделанные для галочки. Он изучил судмедэкспертизу и все остальное, что полиция сочла возможным ему предоставить, но так и не приблизился к объяснению, которое уложилось бы у него в голове.

— Звучит так, будто он был такой же упрямый, как и ты, — без особой уверенности подтруниваю я.

— Еще хуже, если ты можешь себе такое представить, — она с теплой улыбкой вспоминает человека, который ее вырастил. — Поскольку полиция не слишком помогла, мой дедушка решил копнуть поглубже в старые судебные дела судьи О'Кифа, полагая, что виновником неисправных тормозов мог быть кто-то, кого судья упек за решетку.

— И что, нашел?

Она качает головой, и тень омрачает ее потрясающие черты лица.

— Когда дедушка начал изучать старые дела судьи, он провел кое-какое расследование и о нем самом. Он выяснил, что у судьи О'Киф было тревожное пристрастие к юным девочкам.

— К насколько юным?

— Лет восьми.

— Черт.

— Мерзость, да, но это еще не все. Он узнал, что судья активно распространял детскую порнографию, и что его приемная дочь покончила с собой годом ранее, когда некоторые ее фотографии утекли с даркнета на различные порносайты. Видимо, их раздобыли кое-какие ее одноклассники и раскидали по школе. Ей было всего четырнадцать на тот момент. Но несмотря на все уличающие доказательства, что нашел мой дедушка, судья каким-то образом остался безнаказанным. Словно у него была карт-бланш в Бостоне делать все, что ему вздумается, словно он был неприкасаемым.

— Думаешь, тот, кто повредил его тормоза, мстил этому больному ублюдку?

— Я не думаю, Кольт. Я знаю.

— Что ты имеешь в виду?

В ее глазах вспыхивает искра возбуждения, и меня это тревожит.

— Спустя год после аварии вдова судьи выставила их семейный таунхаус на продажу. Мой дедушка воспользовался днем открытых дверей и пришел в дом судьи под видом потенциального покупателя. Из-за обилия народа ему было легко перемещаться по дому, не вызывая ни у кого подозрений насчет его истинных намерений.

Моя тревога нарастает, когда Эмма поднимается с дивана и направляется к книжным полкам на противоположной стороне комнаты. Между собраниями сочинений сестер Бронте и Джейн Остин она берет явно выделяющийся том — «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма. Она извлекает оттуда знакомый конверт, от которого у меня замирает сердце. Она медленно возвращается туда, где я все еще сижу на полу, и опускается рядом со мной, держа в руках эту злополучную вещь. Крайне осторожно она вскрывает его и достает зловещую черную бумагу, что терзала моих друзей и меня все последние месяцы.

— Мой дедушка нашел это среди вещей судьи в его кабинете, — объясняет она, протягивая письмо мне.

Я сглатываю пустоту, словно мою грудь придавило булыжником, и начинаю читать содержимое письма вслух.

Сердце подскакивает к горлу, когда взгляд Кольта, полный ярости, с другого конца улицы пронзает мою душу, словно отточенный клинок.

Черт.

Черт.

ЧЕРТ!!!

— Эмма, что-то не так? Вы вдруг стали ужасно бледной. Все в порядке?

Я хватаю стакан с водой передо мной и делаю большой глоток.

Нет, Монтгомери. Все очень и очень далеко от порядка.

— Вы не дадите мне минутку? Мне нужно в дамскую комнату, — я бросаю ему примирительную улыбку в надежде, что это отговорка предотвратит дальнейшие расспросы.

— Да, конечно.

Как идеальный джентльмен с Юга, каким он притворяется, Монтгомери встает с места, когда я поднимаюсь на дрожащие ноги. Я выскальзываю из зала и направляюсь ко входу в кофейню, где Кольт уже стоит у двери, поджидая меня.

— Какого черта, Эмма?! — рычит он сквозь стиснутые зубы.

— Не здесь, — одергиваю я его и оттаскиваю от кафе в соседний переулок, где он не сможет устроить сцену.

— Что? — он вырывается из моей хватки. — Боишься, что твой парень увидит, как ты опускаешь свое профессорское перо в студенческие чернила?

— Это несправедливо. И он мне не парень.

— Уверена? Потому что то, как он пялился на твою грудь, пока ты говорила, красноречиво намекает на обратное.

— Если бы я встречалась с каждым мужчиной, который смотрит на мою грудь, у меня не осталось бы свободного времени на то, чтобы слушать, как ты несешь всю эту чушь.

— Ах, смотрите-ка, какая самовлюбленная, — язвит он, окидывая меня с ног до головы таким презрительным взглядом, что у меня мутнеет рассудок.

— Можешь просто заткнуться? Дай мне подумать!

— Ты правда думаешь, что сможешь придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное оправдание тому, что ты трахнулась со мной каких-то два часа назад у себя в квартире, а теперь сидишь на гребаном свидании? С твоим гребаным начальником, Эмма?!

Он хватает меня за подбородок с такой силой, что у меня не остается выбора, кроме как податься вслед за его рукой и отступить на шаг назад. Прижав меня к стене, он перемещает хватку с подбородка на мое горло.

— Кольт, ты делаешь мне больно.

На самом деле нет, но я с облегчением выдыхаю, когда его несгибаемая хватка ослабевает.

— Объясни, Эм! Потому что я, блядь, в полном недоумении!

— Все не так, как кажется. Я все объясню дома. Обещаю.

Он яростно трясет головой, прижимает мои запястья к стене над моей головой, и его сладкое мятное дыхание касается моего лица.

— Объясняй сейчас, Эм. Ты трахаешься с ним?!

— Нет.

— Я тебе не верю, — он закрывает глаза, издавая мучительный вздох.

— Кольт, посмотри на меня. Клянусь своими родителями, Монтгомери не притрагивался ко мне и пальцем.

Он морщит нос в отвращении от моих слов.

— Одно то, что ты произносишь его имя, сводит меня с ума. Зачем, Эм? Зачем тянуть меня за собой, если ты хотела его? Ты получала какое-то извращенное удовольствие, трахаясь со своим студентом, пока пыталась заманить в постель еще и декана? В этом был твой главный приз? Или я был для тебя просто вызовом, и теперь ты перешла к следующей цели? Объясни мне это, черт возьми, потому что те причины, которые приходят мне на ум, не рисуют, сука, радужную картину, профессор, — выплескивает он, полный ярости и ненависти.

Не знаю, что сбивает меня с толку больше — то, что Кольт так легко сделал вывод, будто я сплю с Монтгомери, или то, что он выглядит так, будто его мир только что рухнул из-за этого.

— Ты расстроен. Слишком расстроен, чтобы слушать доводы и мыслить здраво. Иди домой, Кольт. Пока не сказал того, о чем мы оба пожалеем.

Он отстраняется, окидывая меня таким холодным взглядом, что у меня по спине пробегают мурашки.

— Поздно. Я уже чертовски жалею, что вообще обратил на тебя внимание.

— Кольт…

— Прощайте, профессор. Желаю вам чертовски потрясающей жизни.

Он разворачивается и оставляет меня стоять там с разинутым ртом и колотящимся сердцем. Мне требуется собрать все свои силы, чтобы вернуться в кафе и снова встретиться с Монтгомери.

— Чувствуете себя лучше? — притворно-озабоченно спрашивает он, как только я сажусь за стол.

— Намного. Спасибо.

— Уверены? Вы все еще выглядите раскрасневшейся.

— Все в порядке, — бросаю я с усмешкой, но тут же беру себя в руки и отвечаю натянутой улыбкой.

— Что ж, раз вы уверены. Может, закажем что-нибудь? — добавляет он, щелкая пальцами в сторону официанта за стойкой.

— Нет. Думаю, на сегодня лучше закончить и пойти домой.

— О? — его глаза оживляются от намека, который он уловил в моих словах.

— Я имела в виду, что мне следует пойти домой. Одной.

— Понятно. Признаю, я подумал иначе. Я полагал, мы достигли той стадии в наших отношениях, когда вы наконец пригласите меня к себе и мы узнаем друг друга… на другом уровне.

«Никаких отношений между нами нет», — кипячусь я про себя, но крепко сжимаю губы. В его самовлюбленном сознании он думает, что раз это наше третье свидание, то секс ему гарантирован.

Этого никогда не произойдет.

— Я пришла сегодня только для того, чтобы лично сказать вам: я считаю, что нам следует полностью прекратить эти встречи.

— Я чем-то вас обидел?

— Нет, ничего подобного. Просто я думаю, что нам лучше общаться в профессиональной среде — как коллегам. И ничего больше.

— Как разочаровывающе. А я думал, между нами возникла настоящая связь.

Единственная связь между нами была в том, что ты хотел переспать со мной, а я — выяснить, не имеешь ли ты какого-то отношения к Обществу. Как только ты сказал, что персона нон грата для Ричфилдов, я поняла, что это невозможно.

— Но я уважаю ваше желание, — он напряженно улыбается.

Словно у тебя есть выбор.

— Надеюсь, по крайней мере, мы сможем остаться друзьями, а не просто коллегами.

— Разумеется, — снова отвечаю я холодной улыбкой. — А теперь, если вы позволите, мне пора. Из-за рождественских каникул скопилось много работ, которые нужно проверить.

— Не мне мешать вам исполнять ваши рабочие обязанности. Позвольте проводить вас до машины.

Мы одновременно встаем и выходим на улицу. К счастью, я смогла припарковаться всего в нескольких метрах от кафе, так что путь недолгий.

— Мне будет не хватать наших скромных встреч, Эмма. Если передумаете — позвоните, — он наклоняется и оставляет влажный поцелуй на моей щеке, слишком близко к губам, чтобы это можно было счесть невинной ошибкой.

Поскольку я уже почти свободна, решаю не ругать его за нежеланный поцелуй. Но когда сажусь за руль, в зеркале заднего вида вижу пронзительные светло-изумрудные глаза, чью красоту омрачает абсолютное страдание, — и мое сердце разбивается на тысячи осколков.

Вернувшись домой, я пытаюсь занять голову чем угодно, лишь бы не думать о том, в каких отношениях мы остались с Кольтом. Не в силах сосредоточиться на работе, я с трудом устанавливаю жалкую елочку в углу гостиной и мысленно хвалю себя за то, что в этом году успела до Сочельника. Пеку имбирное печенье, чтобы усилить рождественское настроение, которое должно меня отвлечь, и в итоге съедаю всю партию на ужин, в прикуску с пинтой ванильного мороженого от Ben and Jerry's. Покупаю онлайн платье на Новый год — чудовищная ошибка, потому что начинаю переживать, стоит ли вообще идти на вечеринку Ричфилдов, зная, что там будет Кольт.

Стоит ли говорить, что, когда я наконец заползаю в холодную постель, мне откровенно тоскливо. Я смотрю на пустую подушку рядом, где последние две ночи лежал Кольт, и мое сердце начинает болеть еще сильнее. Как ему удалось так быстро проникнуть под мою кожу — за гранью моего понимания, но даже если я не могу осознать, как он бесцеремонно пробрался в мое сердце, это не меняет того факта, что теперь он там. Время, проведенное с ним в этом месяце, стало ярчайшим моментом за все мое пребывание в Эшвилле.

Нет. Это ложь.

С тех пор как Кольт ворвался в мою жизнь с волчьей ухмылкой и яркими глазами, во мне будто вспыхнула искра — пламя, которое я готова оберегать любой ценой. Он — глоток свежего воздуха, что вернул непредсказуемость в мою раньше предсказуемую жизнь. Все в ней до его появления было тщательно спланировано и продумано. От того, где я училась, где получила первую преподавательскую работу, и, наконец, шагов, которые приблизили меня к Обществу. Всю мою жизнь ничто не могло меня удивить, потому что я контролировала каждый выбор, каждый исход.

Я не ждала Кольта.

Я даже не заметила, как он появился.

Пока не стало слишком поздно.

Я ворочаюсь в постели, раздумывая, не лучше ли сдаться и почитать, пока меня не одолеет сон, как тихий стук в дверь заставляет сердце бешено забиться. Смотрю на часы — два часа ночи. Не в силах унять надежду, я стремительно бросаюсь к двери. И вижу в глазок того, кто встряхнул мою грудную клетку так, что ее замок не устоял перед ним. Я делаю два глубоких вдоха и открываю дверь.

Его волосы растрепанны, под глазами темные круги — так непохоже на тот собранный образ, что он любит демонстрировать.

— Прости, — говорит он.

Я прислоняюсь к косяку и скрещиваю руки на груди.

— За что?

— Выбирай сама. В основном за то, что вел себя как мудак.

Я прикусываю нижнюю губу.

— Ты вообще когда-нибудь в жизни извинялся?

— В последнее время это становится в порядке вещей. Мне это не нравится.

— Да. Не сомневаюсь.

— Можно войти? — тревожно спрашивает он.

Я отступаю, позволяя ему зайти. Закрываю дверь, надеясь, что он не слышит, как мое израненное сердце простится в его объятия.

— Немного поздновато для визита, Кольт.

— Я не мог уснуть, — отвечает он с грустной улыбкой.

— Я тоже, — признаюсь я, садясь на подлокотник дивана.

— Почему?

— Наверное, по той же причине, что и ты. Мне не понравилось, чем закончился сегодняшний день.

— Мне тоже, — бормочет он, усаживаясь на журнальный столик.

— Кольт… — начинаю я объяснять, но он поднимает руку, останавливая меня.

— Эм, мне нужно сказать первым, ладно? Иначе я могу сорваться.

Я киваю, позволяя ему начать этот неловкий разговор.

— Я не знаю, что у тебя с Монтгомери. Может, вы встретились, чтобы поговорить о работе или еще о чем. Не знаю. Может, я совсем облажался, решив, что это свидание.

— Это было свидание, — признаю я.

— Черт! — восклицает он, нервно проводя пальцами по волосам. — Ладно. Я могу с этим справиться. Должен сказать, я никогда не был в таком положении. Обычно, когда я с женщиной, мне плевать, что она делает, когда меня нет рядом. Честно, мне абсолютно все равно. Но сейчас мне, блядь, не все равно. Я знаю, мы не договаривались быть вместе, и, возможно, то, что между нами, для тебя просто мимолетный роман. Но я хочу, чтобы ты знала: для меня это не так. Я не знаю, кто мы друг другу, но я знаю, что это важно. По-настоящему. И если ты не чувствуешь того же, то я, по крайней мере, должен сказать — Монтгомери Райленд — последний, кто должен меня заменять.

— Кольт…

— Нет, Эм. Дай мне договорить, ладно? Это сжирает меня заживо, и если не скажу, я себе этого никогда не прощу.

Я откидываюсь на спинку дивана, а он наклоняется и берет мои руки в свои.

Вся моя сущность кричит о том, чтобы положить конец его мукам, но я сжимаю губы, позволяя ему высказаться, уважая то пылкое упорство, что читается в его глазах.

— Я здесь не для того, чтобы осуждать твой выбор, Эм. Я понимаю. Со стороны у Монтгомери есть все. Он старше меня, утонченнее, и IQ у него выше. Я даже понимаю, что некоторые женщины могут находить этого говнюка привлекательным, но Эм, не обманывайся. Он гнилой до мозга костей.

— Почему ты так говоришь? — спрашиваю я, на этот раз любопытство пересиливает чувство вины.

Он проводит языком по зубам, и в его взгляде появляется ненависть.

— В моей семье не любят обсуждать такое, предпочитая делать вид, что все забыто, но это неправда. До того как Монтгомери стал одним из уважаемых жителей Нортсайда, он был просто очередным выскочкой с Саутсайда, которому хватило мозгов получить стипендию в Ричфилде. У меня нет проблем с теми, кто пытается улучшить свою жизнь тяжелым трудом и упорством. Черт, у одного из моих ближайших друзей девушка как раз с Саутсайда, и судя по тому, как она работает, я не сомневаюсь, что однажды она будет править миром, — он самодовольно усмехается.

— Ты говоришь о Стоун Беннетт, верно?

Он кивает.

— Она моя студентка. Я всегда находила ее очень умной и невероятно трудолюбивой девушкой. Должна сказать, меня разочаровало лишь то, что она отказалась от работы Watkins & Ellis в Нью-Йорке. Тогда мой редактор встречался со старшим партнером той фирмы, и поскольку Стоун, казалось, нужна была работа для получения стипендии в Колумбийском, я предложила помочь. Мне потом пришлось долго извиняться, когда Стоун отозвала свое согласие.

— Это была не ее вина, Эм, — поясняет Кольт с суровым выражением лица. — Не суди ее слишком строго. Иногда все слишком запутывается, чтобы один человек мог во всем разобраться.

— Хм.

— Черт. Я не хочу больше говорить о девушке Уокера. Мне нужно рассказать тебе, с кем ты собираешься лечь в постель. Блядь, я не могу даже говорить об этом без того, чтобы у меня кровь не закипала.

— Кольт, остановись. Ты все неправильно понял.

— Эм, я, блядь, обожаю тебя до потери пульса, но просто помолчи, пока я говорю то, что должен.

— Ладно, — с раздражением выдыхаю я, но Кольт наклоняется и оставляет целомудренный поцелуй на моих костяшках, успешно улучшая мое настроение.

— Так, на чем я остановился? А, точно. Прилипала Монтгомери. Как бы трудно ни было поступить в Ричфилд, он получил стипендию, и благодаря этому начал вращаться среди многих влиятельных людей. Он знал, что для того, чтобы преуспеть в Эшвилле, ему нужно было заводить связи и показать себя так, чтобы жители Нортсайда приняли его как своего. В противном случае его всегда будут воспринимать как очередного лузера с Саутсайда. Для Монтгомери это было подобно смерти, поэтому он придумал беспроигрышный план. Что может быть лучше для завоевания столь желанного уважения, чем женитьба на одной из любимых дочерей Эшвилла?

— Ты имеешь в виду Доротею?

— Нет, я имею в виду мою тетю Сьерру, мать Линкольна. Когда Монтгомери был на втором курсе, он подрабатывал на разных работах, чтобы оплачивать учебу, в том числе официантом на светских вечеринках. Этот мудак встретил мою тетю на ее балу дебютанток, когда ей было шестнадцать, и промыл ей мозги, чтобы она сбежала с ним, как только достигнет совершеннолетия, и они смогли бы пожениться.

— Промыл мозги? Не слишком ли это сильно для двух влюбленных подростков, которые не ведали, что творили?

— Он никогда не любил тетю Сьерру. А вот состояние Ричфилдов — это уже другое дело. Уверен, ублюдок влюбился в него по уши. Моя тетя была просто глупой девочкой со звездочками в глазах, а у него в глазах были знаки долларов. И ему бы это сошло с рук, если бы моя мать не узнала об их планах. Сначала мама колебалась, рассказывать ли моей бабушке об этом романе — слишком боялась того, что старая карга сделает с ее сестрой. Но когда мама узнала, что Монтгомери поперетрахал каждую юбку в Ричфилде, при этом клянясь в вечной любви ее младшей сестре, не раздумывая вмешалась. Решением моей бабушки для этого цирка стал тайно устроенный брак между тетей Сьеррой и Кроуфордом Гамильтоном. Моя мать была против и этого союза. Она знала, что между Кроуфордом и Монтгомери даже дьявол бы затруднился выбрать, кто из них худшее зло. Она умоляла отца Истона, Ричарда Прайса, жениться на моей тете вместо этого, но в то время Дик думал только о себе. Он не хотел жену, а уж тем более по расчету. Дядя Кроуфорд не был столь нерешительным. Он знал, что получает «испорченный товар», и что время было на исходе, поэтому потребовал щедрую компенсацию за хлопоты женитьбы на моей тете. Моя бабушка подчинилась его воле и даже дала нашему прежнему семейному поместью имя Гамильтон. Все это было сделано, пока Монтгомери, ничего не подозревая, работал летом в другом штате. Конечно, когда он вернулся, он был, черт возьми, в ярости. Настолько, что заморочил голову моей матери и начал тайно ухаживать за ее лучшей подругой.

— Доротеей, — вырывается у меня, и я полностью поглощена паутиной лжи и обмана, которую таит его семейная история.

— Ага, — бормочет он с грустью. — Тетя Дори попалась на его удочку целиком и полностью. Из моих воспоминаний о ней: она в основном держалась особняком, но на ее лице всегда играла хитрая улыбка, словно она знала какой-то секрет, недоступный другим. Ее семья не была очень богатой, но они неплохо жили и имели хорошее положение в обществе Нортсайда. Когда моя бабушка умерла, я знаю, мама назначила Монгомери деканом вместе со щедрой зарплатой, просто чтобы ее лучшая подруга была обеспечена. Тем не менее, ходили слухи, что женитьба на лучшей подруге мамы у нее под носом не была достаточной, чтобы утолить жажду мести Монтгомери. Некоторые говорят, что даже после того, как они поженились, он продолжал постоянную связь с тетей Сьеррой, — его брови сходятся от огорчения своим последним откровением, в то время как я все еще прихожу в себя от всего, чем он со мной поделился. — Так что, думаю, смысл этого небольшого урока истории в том, что декан — не тот мужчина, который тебе нужен. Он змея — волк в овечьей шкуре. Ты заслуживаешь лучшего, Эм. Намного.

— Кого-то вроде тебя, возможно?

— Черт возьми, нет, — сетует он с печалью в голосе. — Ты заслуживаешь лучшего, чем я. Ты заслуживаешь весь гребаный мир, Эм.

— Кольт, — шепчу я, приближаясь к нему, пока не смогу обхватить его щеки руками. — Теперь могу сказать я?

Он кивает, его глаза устремлены в пол.

— Ты даже не посмотришь на меня?

— Не могу. Только не если ты собираешься разбить мое чертово сердце, Эм. Позволь мне хотя бы притвориться, что я принял твой отказ как мужчина, а не как гребаный слабак.

— Кольт, посмотри на меня. Пожалуйста.

Его плечи расправляются, когда он вдыхает глоток храбрости, прежде чем устремить не меня свой взгляд.

— Мне не нужен Монтгомери. Никогда не был нужен. Он был просто средством для достижения цели. Вот и все.

— Тогда кто же тебе нужен? — спрашивает он с надеждой.

— Я сейчас смотрю на него.

— Слава богу, — восклицает он, прежде чем подхватить меня на руки. Его губы сливаются с моими, пока он садится на диван и усаживает меня к себе на колени. — Я сходил с ума, Эм, — признается он между отчаянными поцелуями. — Ты не представляешь, что со мной делаешь.

— Просто целуй меня, Кольт Просто целуй меня, — умоляю я так же отчаянно, мои пальцы уже на краю его футболки, я с силой стягиваю ее через его голову.

Наш поцелуй не нежный. В нем сталкиваются зубы и спорят языки, но он идеально отражает наше отчаяние друг в друге. Потому что это именно то, что мы есть. Отчаянно жаждущие любить и быть любимыми. И никто не может любить меня лучше, чем Кольт.

Я расстегиваю его молнию, его руки уже срывают мою атласную ночнушку и бросают ее на пол. Желание, чтобы наши тела слились воедино, лишает нас разума.

— Кольт! — кричу я, когда он входит в меня так глубоко, что все мое тело становится горящим пламенем.

— Я думал, что потерял тебя, — хрипит он, вгоняя в меня, пока от меня не останется лишь горячая плоть, гибкие конечности и прерывистое дыхание. — Но этого никогда не случится, ведь так? Потому что теперь ты моя. Скажи это, Эм. Скажи!

— Я твоя. Пожалуйста, Кольт. Я твоя, — взываю я о пощаде, пока он продолжает ударять по моей точке G своим членом.

Но он не сбавляет обороты, его рот поочередно посасывает мои чувствительные соски, пока его твердая длина внутри меня грозит стать моим самым сильным пристрастием. Его язык скользит вверх по моей шее, пока его губы снова не доминируют над моими, его пальцы впиваются в мои бедра, поддерживая безжалостный ритм.

— Я не могу. Я не могу, — задыхаясь, кричу я, больше не в силах мыслить.

— Да, ты можешь, Эм. Кончи, детка. Кончи на мой член. Он принадлежит тебе. Так же, как и я.

И когда его слова ласкают мое жаждущее сердце, я делаю, как он говорит, и падаю с обрыва в блаженный восторг, прекрасно понимая, что отныне, куда бы я ни пошла, Кольт всегда будет следовать за мной.

Я чувствую тепло.

Открыв глаза, обнаруживаю, что мое тело обвивается вокруг обнаженной фигуры Кольта на моей кровати, я прижимаюсь к нему, как будто он недостающая деталь, которая составляет мое целое.

— Хм, — хмыкаю я, и его член приветственно набухает от вибрации. — Я долго была без сознания?

— Всего час или около того. Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, проводя костяшками пальцев по моей щеке. — Я забыл, что у тебя все еще болит. Я был слишком груб?

— Нет. Это было прекрасно, — удовлетворенно мурлычу я, проводя пальцем вверх и вниз по его груди. — Если подумать, мне, возможно, понадобится напоминание о том, насколько это было прекрасно.

— Неужели? — он облизывает губы.

— Ага, — киваю я, скользя вверх по его телу, пока не оказываюсь у него на коленях.

— Ты уверена, что готова ко второму раунду?

— Позволь мне показать тебе, насколько я к нему готовая

Когда моя рука обхватывает основание его члена, он шипит, и его веки на долю секунды сами собой закрываются. Я опускаюсь вниз по его телу ровно настолько, чтобы подразнить головку его члена кончиком языка, в то время как моя киска начинает тереться о его бедро. Он откидывается на подушку, закинув руки за голову, и внимательно наблюдает за мной, намереваясь не упустить ни секунды из происходящего. Я провожу языком вверх и вниз по его стволу, уделяя особое внимание сердитой вене рядом с головкой. Когда я чувствую, как мое влажное лоно наполняется желанием, губы обхватывают его член. Мой рот неторопливо двигается вверх-вниз, чтобы еще немного подразнить Кольта. Он наклоняет голову в сторону ровно настолько, чтобы лучше видеть меня. Я поднимаю на него глаза, затягивая его член глубоко в рот, пока он не упирается в заднюю стенку моего горла.

— Черт, — рычит он, вызывая довольную улыбку на моих губах. — Эм, как бы сильно я ни хотел кончить тебе в рот, я бы предпочел сначала попробовать твою киску на вкус. Иди сюда и сядь мне на лицо.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и вместо того, чтобы ползти вверх по его телу, поворачиваюсь, пока моя мокрая киска не оказывается в пределах его досягаемости, не выпуская его твердый член изо рта.

Он кусает меня за ягодицу, прежде чем провести одним долгим движением языка по моим складочкам, чтобы попробовать меня на вкус.

— А-а-ах, — вскрикиваю я, не в силах усидеть на месте, пока он кружит надо мной.

— Ты сама начала, Эм. Теперь я собираюсь это закончить.

И он это делает.

Я обхватываю рукой основание его члена, чтобы не упасть, посасывая его стальной стержень изо всех сил, пока его нежный, мучительный язык ласкает меня. Не успеваю опомниться, как кончаю, и вкус его спермы только усиливает разряд электричества, пробегающий по всему моему телу. Резкий шлепок по ягодицам выводит меня из эйфории и возвращает к нашему изысканному занятию любовью.

— Повернись, — приказывает он.

Все еще дрожа от оргазма, я делаю, как он говорит, и сажусь ему на живот.

— Введи меня в себя.

Я беру его член и медленно ввожу его в свою влажную плоть. Но, в отличие от вчерашнего, Кольт только и делает, что держится за мои бедра и ждет, когда я начну двигаться.

— Это твое шоу, Эм, — насмехается он с лукавой улыбкой.

Я кладу раскрытые ладони ему на грудь и начинаю двигаться сначала медленно, просто чтобы насладиться тем, как он твердеет внутри, но когда этого оказывается недостаточно, чтобы утолить мой голод, я увеличиваю скорость, и в ответ его пальцы восхитительно впиваются в мою плоть. Моя голова запрокидывается, волосы разлетаются во все стороны, когда я впиваюсь ногтями в его торс, оставляя на нем свои отметины.

— Эм, собери волосы, — ворчит он.

— Хм?

— Просто сделай это, детка. Пожалуйста, ради меня.

Я собираю волосы на затылке в ленивый пучок, но, похоже, ему нравится эта неряшливая прическа, если судить по его похотливому ворчанию.

— А теперь надень это, — приказывает он, протягивая руку за моими очками на прикроватном столике.

— Мои очки для чтения? Сейчас, Кольт? Серьезно? — я задыхаюсь, глядя на наши соединенные тела, моя киска поглощает его целиком. Я так близка к тому, чтобы кончить, и готова ко второму оргазму, а этот мужчина хочет показ мод.

— Детка, пожалуйста.

— Боже, ты извращенный засранец, — игриво упрекаю я, выхватывая у него свои очки, чтобы надеть их.

— Хватит болтать этим милым ротиком, продолжай скакать на моем члене.

— Не думайте, что я позволяю этому сойти на нет, мистер Тернер. Я поговорю с вами после.

— Черт! — стонет он. — Черт, Эм. Продолжай. Зови меня мистером Тернером, как делаешь это на занятиях.

Я хочу посмеяться над его извращенным сексом, но должна признать, что меня это тоже заводит.

— С самого первого дня, как ты начала преподавать в Ричфилде, я представлял тебя именно такой — трахающей меня, подпрыгивающей на моем члене, царапающей мою грудь, пока она не истечет кровью для тебя.

— Продолжай. Я так близко, Кольт. Так чертовски близко, — хнычу я, по моей спине стекает струйка пота.

Он начинает ласкать мой клитор, не отрывая взгляда от моего лица.

— Вот так, профессор. Оседлай мой член. Выжми из меня все до последней капли.

— О, Боже мой! — кричу я, достигая врат нирваны.

Звук, с которым Кольт скрежещет коренными зубами, настолько громкий, что достигает моих ушей. Он врезается в меня еще три раза, прежде чем сам падает в пропасть. Как только мы оба достигаем пика наслаждения, я падаю ему на грудь, и его сильные руки мгновенно обхватывают меня. Я сосредотачиваюсь на биении его сердца, напоминающем, что я не одинока в этом неожиданном чувстве, которое проникло в наши сердца. Быстрый звук возвращается к плавному ритму, такому спокойному, что я почти засыпаю.

— Эм? — шепчет Кольт, распуская мой пучок. — Могу я задать тебе вопрос?

— Ты сегодня такой разговорчивый, — я улыбаюсь, но когда он не отвечает остроумным замечанием, я поднимаю голову и смотрю на него. — Что-то не так? — спрашиваю я, отдавая ему свои очки, чтобы он убрал их подальше.

— Что ты имела в виду, когда сказала, что Монтгомери был всего лишь средством для достижения цели?

Кто-то словно щелкнул выключателем, и все мое тело похолодело.

— Эм?

Я прикусываю нижнюю губу, размышляя, стоит ли мне сейчас признаться ему во всем или нет.

— Просто скажи это, Эм. Перестань подбирать слова и просто скажи мне.

— Я подумала, что он может быть членом Общества.

— Монтгомери? Этот идиот? — вскрикивает он, выпрямляясь на кровати и увлекая меня за собой. Выражение его глаз такое же, как у меня, когда я подумала, что декан может быть ключом к разгадке тайны Общества. Но, как и Кольт, я ошибалась в своих предположениях. Мне потребовалось всего два свидания с этим человеком, чтобы это понять.

— Это была моя ошибка. Теперь я знаю, что такой человек, как он, никогда не смог бы стать членом такого клуба.

— Почему ты так уверена? Этот ублюдок соответствует всем требованиям социопата, готового выполнять грязную работу на благо Общества.

Я качаю головой.

— Нет, это не так. И ты ошибаешься, считая его хорошим кандидатом для Общества. Он сам сказал мне, что они не хотят иметь с ним ничего общего.

— Подожди?! Подожди-ка, Эм. Этот ублюдок признался, что знает о них?

— Нет, не буквально, — я прикусываю щеку изнутри.

— Эм, посмотри на меня, — приказывает Кольт, хватая меня за плечи. — Если ты знаешь, кто они, ты должна мне сказать.

— Ты бы мне не поверил, если бы я сказала.

— Я поверю. Я обещаю. А теперь, пожалуйста, Эм. Просто скажи мне.

Настойчивость в его голосе выводит меня из себя.

— Причина, по которой, я думаю, что Монтгомери никогда не смог бы стать членом их организации, кроется в двух других мужчинах, которые, как я полагаю, являются таковыми.

— Хорошо... кто?

Вот оно.

О Господи.

— Я думаю, что твой отец является членом Общества и... твой кузен Линкольн.

Его глаза расширяются, когда он смотрит на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

— Эмма, ты же не серьезно, — выпаливает он.

Понимая, что он не поверит мне, пока не увидит реальные доказательства, я спрыгиваю с кровати и иду в гардеробную. За висящими зимними куртками, платьями и прочим, я достаю книгу, украденную из библиотеки Шарлотта. Я бегу обратно к кровати, где Кольт все так же смотрит на меня в недоумении. Листаю страницу за страницей, пока не нахожу запись, которую он должен увидеть.

— Просто прочти это.

Он забирает книгу из моих рук и начинает читать предложение вслух, слово в слово.

— Рожденное из пепла гражданской розни, восходит новое зарево, а с ним и символ безжалостного будущего, где все злодеи должны быть судимы и наказаны за свои прегрешения. Лишь самоотверженные и искренние могут пожертвовать своими жизнями во имя лучшего будущего человечества и обеспечить, чтобы злу никогда не было позволено восторжествовать. В самом сердце Эшвилла одна семья услышала зов праведности и поклялась собрать единомышленников, чтобы сражаться в нелегкой битве за душу человечества. Их имя столь же богато, как нивы, простирающиеся по обеим Каролинам, а сердца их столь же чисты, как хлопок, что там произрастает.

— Дальше идет бесконечный перечень всех благих дел, что совершило Общество, но взгляни сюда, — воодушевленно указываю я на последний абзац. — Я думаю, это код. Их имя столь же богато, как нивы — Ричфилды⁶. Твоя семья, Кольт. И эта пентаграмма, нарисованная под текстом — я видела подобную в одной из бухгалтерских книг твоей семьи в библиотеке. Ты должен согласиться, что совпадение более чем подозрительное.

— Это ничего не доказывает, — говорит он, с шумом захлопывая книгу и швыряя ее на пол.

— Ты мне не веришь?

— Эм, ты очень усложняешь мне эту задачу. Мой отец и Линк — члены какого-то общества благочестивых праведников? Невозможно. Мой отец — распутный бабник, который не узнал бы доброе дело, даже если бы оно дало ему пощечину.

— А твой кузен? Линкольн?

— Поверь мне, Эм. Он не имеет к этому никакого отношения. И я могу сказать тебе прямо сейчас: все это о самоотверженности и праведности Общества — полная чушь!

— Я так не думаю. Я годами изучала их, и все мои находки говорят о том, что на протяжении всей истории Общество всегда было на правильной ее стороне. Они не плохие. Они просто хотят исправить то, что было сломано.

— Они — самозваные мстители! Скажи мне, кто имеет право быть судьей, присяжным и палачом в одном лице? Потому что это они, Эм. Они — продажное ополчение со своей собственной повесткой, желающее навязать другим свои представления о том, что правильно, а что нет. Что, если они решат, что написание тобой этой книги — зло? Что, выставляя их на всеобщее обозрение, ты ставишь под угрозу все их усилия? Скажи мне, Эм, кто защитит тебя, если они придут за тобой?!

Я прижимаю ладонь к его щеке, и глубочайший страх внутри него разъедает меня изнутри.

— Никто не придет за мной, Кольт. Я никогда не видела тебя таким взвинченным.

— Ну, извини, если мысль о том, что тайное общество с кровью на руках может быть связано с моей семьей, меня беспокоит. Черт! Это даже не худшая часть. Одна лишь мысль о том, что моя девушка может оказаться на их радарах и разозлить их, сводит меня с ума.

— Девушка? — выдыхаю я.

— Я произнес это вслух, да? — он морщит нос.

— Иногда я забываю, какой ты юный.

— Только не опять, — вырывается у него, и он начинает отворачиваться, но я не даю ему уйти, притягивая к себе.

— Я не это имела в виду, Кольт. Это мило. Вот и все.

— Мы оба знаем, что я не милый.

— Нет, я знаю. Но это не значит, что ты не можешь быть милым, когда захочешь.

— Только с тобой, Эм, — искренне признается он, и его зеленые глаза смягчаются.

— Это мне в тебе и нравится, — шепчу я, обнимая его за талию и прижимаясь головой к его груди.

Он обнимает меня крепче, оставляя целомудренный поцелуй в макушку.

— Только никому об этом не рассказывай. Не хочу портить себе репутацию.

— Мой рот на замке, — дразню я, целуя то особенное место, где бьется его сердце.

— Этот разговор не окончен, Эм. Ты же понимаешь?

— На сегодня — окончен. Просто обними меня, Кольт. Общество может подождать.

И когда я уже готова закрыть глаза, его шепот в ответ вызывает во мне беспокойство, и первый тонкий луч страха впивается в мои кости.

— Общество никого не станет ждать, Эм. Даже нас.

После десяти дней отсутствия возвращение домой дарит мне странный, новый взгляд на этот холодный мавзолей. Было время, когда эти стены казались мне безжизненными и бессердечными, но теперь, стоя здесь и вглядываясь в некогда привычное окружение, я вижу нечто куда более зловещее.

Я вступаю в просторный холл своего дома, чувствуя, как Эмма прижимается к моей руке, и все, чего я хочу, — это схватить ее и вернуться туда, откуда мы пришли. Я отдаю себе отчет в том, как сильно ее исследования повлияли на меня и заставили взглянуть на мой родной дом в совершенно ином свете — куда более мрачном.

Даже эта показная демонстрация силы под видом новогоднего бала дышит контролем и доминированием над гостями. Это напоминание о том, что с нашей семьей шутки плохи. Большинство жителей Нортсайда двенадцать месяцев в году пресмыкаются перед нами, Ричфилдами, мечтая увидеть свои имена в списке приглашенных. Все знают: быть в милости у моей семьи — залог выживания в этом городе. Никто не отбрасывает более холодную тень, чем Ричфилды, когда кто-то отказывается склониться перед нашей волей.

До того как Эмма вошла в мою жизнь со своими теориями заговора, я бы и глазом не моргнул, глядя на находящихся здесь людей. Мне было бы смертельно скучно, я считал бы минуты до отъезда, подыскивая теплый рот для развлечения. Теперь же, когда мой взгляд скользит по переполненному дому, где собрался высший свет Эшвилла, я не могу заглушить тягостное предчувствие в желудке, предостерегающее быть настороже. Я не вижу женщин в их лучших украшениях, смеющихся над скучными историями своих спутников в смокингах. Я не слышу праздничного звона бокалов с шампанским или живого оркестра, играющего на скрипках и виолончелях. Я не воспринимаю громкие возгласы восхищения показной роскошью декором или суету официантов, предлагающих закуски.

Куда бы я ни посмотрел, я вижу лишь влияние жестокой и безжалостной силы — Общества.

А вдруг Эмма права?

Неужели моя семья породила того врага, что шантажирует меня и моих друзей с начала учебного года?

И если это так, то зачем нападать на нас? Зачем наказывать потенциальных наследников их же дела?

После той ночи, когда Эмма раскрыла, кто, по ее мнению, стоит за Обществом, я уговорил ее отдать мне рукопись, чтобы самому изучить ее находки. Как бы скептически я ни был настроен, прочитав ее обширное исследование и убедившись, насколько идеально все части складываются в пазл, я не мог игнорировать ее факты. Что удивительно, больше всего меня пробрал до мурашек не ее вывод о том, что моя семья стоит за этим клубом «гнусных парней», а то, как она изобразила этих ублюдков. Эмма описала их как самоотверженных воинов, сражающихся в праведной битве со всем мировым злом.

Но в этой истории хорошие они, то кто тогда я?

Кто мы?

— Кольт, ты в порядке? — спрашивает Эмма, ее золотистые глаза полны беспокойства.

— Все хорошо, Эм, — тепло отвечаю я, целуя ее в висок, чтобы развеять тревогу.

Моя ложь мгновенно расслабляет ее напряженную позу, и когда она одаривает меня одной из своих сияющих улыбок, у меня сводит желудок.

— Как насчет того, чтобы пройтись по кругу и смыться пораньше? — шепчу я ей на ухо, желая как можно скорее вытащить нас обоих из этого дома.

— Разве ты не говорил, что эта вечеринка важна для твоей семьи? Разве твои родители не рассердятся, если мы уедем так скоро?

К черту моих родителей.

Если это они превращают мою жизнь и жизни тех, кто мне дорог, в кромешный ад, то им положено самое долгое плавание с короткого пирса.

Я уже собираюсь открыть рот и привести любую отговорку, чтобы уговорить ее уйти пораньше, как вдруг слышу поблизости девичий визг.

— Кольт! — кричит Эбби, бросаясь ко мне в объятия.

Она обвивает мою талию своими тонкими руками, прижимаясь головой к моей груди, и меня тут же накрывает волной вины. Я так и не ответил на ее бесчисленные сообщения. Я игнорировал единственную сестру, которой небезразличен, и теперь чувствую себя дерьмом.

Черт.

Я даже не купил ей рождественский подарок.

Боже.

Мередит и Айрин были правы. Я и вправду альфа-мудак — или как там это называется.

— Ты до смерти меня напугал. Где ты, черт возьми, пропадал? — набрасывается она на меня, шлепая меня по груди, убедившись, что я цел и невредим.

— Со своей девушкой. Эбби, знакомься, это Эмма. Эмма, это моя младшая сестра, — представляю я их, кивая на женщину рядом со мной.

— Девушкой? — восклицает она взволнованно, с ног до головы оглядывая Эмму. — Ты та самая профессор, да?

— Да, — Эмма краснеет. — Очень приятно с тобой познакомиться, Эбби. Я много о тебе слышала.

— Что бы ты ни слышала, это было вряд ли от моего брата, раз он даже не позвонил мне на Рождество, — притворно надувается Эбби.

— Прости, коротышка. Но я заглажу вину. Все, что захочешь, твое. Просто назови.

— Даже твой «Бугатти»?

Ах ты маленькая вымогательница.

— Ты сказал, что я могу попросить что угодно, большой брат, — она укоризненно тычет пальцем мне в лицо. — И не говори, что я слишком маленькая. У меня уже есть ученические права, и, кстати, не забывай, что это ты предложил научить меня водить.

Иисус гребаный Христос.

Моя семья точно состоит в Обществе. Шантаж у нас в крови, и моя младшая сестра — тому доказательство.

— Ладно. Если хочешь «Бугатти», он твой.

— О БОЖЕ! ПРАВДА?! — снова визжит она, сверля мои барабанные перепонки.

— Да, да, да. Но ключи ты получишь только после того, как сдашь экзамен. Ни днем раньше.

Она снова прыгает ко мне в объятия, счастливее, чем я видел ее за последние месяцы. Тепло, что разливается по моему холодному сердцу от счастья младшей сестры, ощущается странно волшебным.

Я люблю свой Бугатти.

Я, черт возьми, обожаю эту машину, но это как-то меркнет он в сравнении с той широкой улыбкой, что я смог подарить Эбби.

— Спасибо! Спасибо! Спасибо! — она продолжает прыгать от радости, но тут же вспоминает о манерах, когда окружающие гости начинают коситься на нее. — Приятно познакомиться, Эмма. Извини, что не сказала этого сразу.

— Все в порядке, — Эмма сияет улыбкой.

— Должно быть, ты оказала на моего брата большое влияние, раз он стал таким щедрым, — поддразнивает она, играя бровями.

— Можешь прекратить ее разглядывать, Эбби.

— Извини, — усмехается бесстыдница.

— Кто это тут у нас? — один лишь звук голоса моей сестры Мередит за спиной заставляет мой позвоночник вытянуться по струнке

— Это Эмма. Девушка Кольта, — с воодушевлением объясняет Эбби, пока Мередит подходит к нам.

— Неужели? — парирует та с усмешкой.

Пока Эбби смотрит на Эмму с нескрываемым восторгом, моя старшая сестра сверлит ее взглядом, полным злобы.

— Это проблема, Мер?

— Не для меня, — она наклоняет голову, чтобы оценить Эмму с головы до ног. — Но уверена, у мамы может быть другое мнение.

— Не знаю, в курсе ты или нет, но мнение нашей матери меня никогда ни капли не интересовало.

— Да, я вижу. Пойдем, Эбби. Оставим Кольта наедине с его девушкой и найдем Айрин.

Ее язвительный комментарий на прощание заставляет меня захотеть свернуть ей шею.

— Ты был прав. Эбби восхитительна, Кольт. Твоя же старшая сестра, с другой стороны… как бы это сказать?

— Злобная сука? Можешь называть ее сукой, Эм. Боже, да она гордится этим. Вся в мать.

— Уверена, у нее есть и достоинства.

Я смеюсь.

— Если найдешь их, дай мне знать. Потому что я, черт возьми, не нашел ни одного, о котором стоило бы упоминать. Пойдем. Найдем моих друзей. Я хочу тебя с ними познакомить, — я кладу руку на ее поясницу, наслаждаясь тем, что ее черное платье с открытой спиной позволяет мне касаться ее кожи, когда захочется.

— Ты собираешься представлять меня всем сегодня как свою девушку?

— А почему бы и нет?

Она дергает меня за локоть и останавливается у входа в бальный зал, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Давай сделаем этот вечер максимально безболезненным и не будем этого делать.

— И как ты хочешь это сделать? — парирую я, скрещивая руки на груди, не в восторге от того, что она хочет сохранить наши отношения в тайне.

— Ты можешь представить меня как свою спутницу, или даже как свою преподавательницу. Мне все равно. Я просто не хочу причинять тебе лишних проблем с семьей.

Слишком поздно для этого.

Не следовало говорить мне, что они члены того самого общества, что стремится разрушить наши жизни.

— Как скажешь, Эм. Но знай, они все равно поймут, что ты моя женщина, когда увидят, как я страстно целую тебя в полночь.

— Я и забыла, что ты неисправимый, — смеется она.

— Это одно из моих лучших качеств, детка.

Когда она бьет меня в живот за это обращение, я не могу сдержать усмешку.

— Начнем, профессор? — подмигиваю я, предлагая ей руку.

Она тихонько смеется, пока я веду ее в оживленный бальный зал. Когда мы начинаем пробираться через толпу, мои прежние опасения накатывают с новой силой. Каждое знакомое лицо кажется невидимой угрозой, от которой стоит держаться настороже.

Я наблюдаю, как шериф Ли набивает рот икрой и тарталетками с сыром, в то время как Бетти Ли развлекается, бросая томные взгляды на молодого помощника губернатора Петерсона через весь зал. Отец Томми, этот проходимец, окружен целой свитой, пока излагает свои президентские планы. Монтгомери Райленд пытается изобразить, что умеет вальсировать на танцполе с той, которая, я готов поручиться левым яичком, была моим преподавателем физики на первом курсе. Я вижу родителей Уокера, оживленно беседующих с родителями Истона, игнорирующих прохожих, которые бросают грязные взгляды на Наоми Прайс.

Я оцениваю всех их, не в силах отличить друга от врага.

Лишь когда мой взгляд наконец падает на людей, которым я доверяю свою жизнь, мои напряженные плечи начинают расслабляться. Я сжимаю руку Эммы и разрезаю оживленную толпу, пока не оказываюсь в кругу своей настоящей семьи.

— Ну, посмотрите, кто к нам пожаловал. Самое время появиться на своей же вечеринке, — дразнит Кеннеди, ее большие голубые глаза останавливаются на наших сплетенных руках. — Мисс Харпер, не знала, что вы тоже будете здесь сегодня. Какой приятный сюрприз.

— Эмма, это мои друзья, — с гордостью представляю я.

Кеннеди, Стоун и Финн приветствуют Эмму теплыми, радушными улыбками, точно так, как я и ожидал.

— Мы скучали по тебе у Прайсов на Рождество, — добавляет Кеннеди, пытаясь скрыть беспокойство в голосе. — Вы с Истом все еще не помирились, да?

— Все в порядке, Кен. Мы с Эммой решили побыть дома.

— Неужели? — игриво парирует она, ее взгляд сверкает озорством.

— Кто-нибудь видел моего кузена? — спрашиваю я, прежде чем Кен откроет рот и поставит меня или Эмму в неловкое положение.

Я знаю, что бесполезно пытаться сбить ее со следа, что мы с Эммой не вместе. Особенно учитывая, что когда Кеннеди чует неладное, она становится ищейкой и будет преследовать тебя, пока ты не подтвердишь ее подозрения. Эту не проведешь. Гребаное чудо, что нам удавалось скрывать от ее Общество так долго, но, опять же, мы должны были делать это ради ее же безопасности.

— Я видел его сегодня, но потом он пропал, — объясняет Финн, его взгляд тоже мгновенно фиксируется на моей спутнице. Даже у Стоун на губах играет хитрая ухмылка, пока она смотрит на нас.

Эти идиоты ведут себя так, будто никогда не видели меня с женщиной.

Хм. Если подумать. Так и есть.

Но, блядь, ведите себя прилично, придурки!

— Я, эм… я пойду возьму выпить. Сейчас вернусь, — запинается Эмма, явно смущенная тем, как мои трое друзей не могут оторвать от нее глаз.

Я целую ее в щеку, прежде чем она стремительно удаляется по своим делам.

— А не заткнулись бы вы, наконец? Вы пугаете мою спутницу.

— Боже правый! Да ты же трахнул профессор Харпер! — выпаливает Стоун.

— Господи, негодница. Моя мама прямо там, — одергивает ее Финн, по-озорному помахав рукой матери в надежде, что Шарлин не расслышала вспышку его девушки.

Если Уокер думает, что его мама не в курсе, что у его девочки такая похабная речь, то он живет в сказочном мире. Стоун лишь закатывает на него глаза и, с видом знатока, указывает пальцем на меня.

— Признавайся! Ты трахнул нашу преподавательницу этики?!

— Он сделал куда больше, не так ли, Кольт? — раздается сзади меня знакомый хриплый голос.

Я оборачиваюсь, чтобы встретить Темного Принца Эшвилла в его привычном черном одеянии, а рядом с ним — робкую Скарлетт. Та едва заметно кивает мне и направляется поприветствовать девушек. Истон же не двигается с места. Он кладет руку мне на плечо, наклоняясь к самому моему уху, чтобы брошенные им слова услышал только я.

— Ты не только трахнул ее, но и влюбился. Я прав?

— Это не твое дело, — я скрежещу зубами, мне не нравится, что он говорит об Эмме.

Он усмехается, и его хватка на моем плече становится крепче.

— Скажи-ка, мудила. Что бы ты сделал, если бы я прямо сейчас подошел к Эмме и надавил на нее по всей жестокости? Внушил бы ей страх божий — или, в моем случае, дьявольский — и заставил бы почувствовать себя букашкой, которую я могу раздавить каблуком ботинка. Что бы ты сделал, Кольт?

Я сбрасываю его руку и смотрю ему прямо в глаза, без тени сомнения.

— Я бы с гребаной улыбкой на лице переломал тебе все кости в твоем чертовом теле.

— Так я и думал. Это и есть любовь, уебок. Добро пожаловать в наш клуб.

Мое бешено колотящееся сердце успокаивается, когда его стальные глаза теряют адскую ярость и наполняются братской теплотой, к которой я привык с детства. Жгучее желание извиниться за свой поступок со Скарлетт подступает к горлу — теперь я наконец понял его ярость. Однако визг Кеннеди позади нас обрывает мое извинение на корню.

— Дай посмотреть еще раз!

Я оборачиваюсь и вижу, как Стоун и Кен с восхищением разглядывают самый огромный камень на женском пальце, который я когда-либо видел.

— Если бы ты иногда отвечал на телефон, я бы сообщил тебе новости раньше. Я сделал предложение Скарлетт на Рождество. Как видишь, она сказала «да».

— Поздравляю, — бормочу я, огорченный, что не присутствовал при таком важном событии в жизни Истона.

Он с виноватым видом хмурит брови.

— Я не планировал делать это без тебя, Кольт. Честно. Я вообще-то думал сделать предложение только после выпуска, но когда настало Рождество и я увидел, как Скар счастлива... подумал, а чего ждать? Когда знаешь — значит, знаешь. А я знаю это с тринадцати лет. Думаю, я и так ждал достаточно долго.

Пока его слова о любви еще звучат у меня в ушах, мой взгляд скользит по морю гостей в бальном зале и останавливается на женщине, что сжала мое сердце в тисках.

— Да, я понимаю.

Его взгляд следует за моим, и он усмехается, поняв, куда унеслись мои мысли.

— Похоже, так оно и есть, да? — он по-дружески сжимает мое плечо. — Кто бы мог подумать, что под этой холодной оболочкой все-таки бьется сердце?

— Если оно и бьется, то только для нее.

— Ну ты и жесткий, — смеется он, но тут же маскирует это под фальшивый кашель. — Парень, да ты совсем слетел с катушек, раз говоришь такие пафосные вещи. Мазал тов, братан.

— Финн! Финн! Иди сюда, сынок, и вразуми Прайса! — окликает его Хэнк Уокер.

— Спорим, это опять из-за нового раннинбека, которого завербовал Чапел Хилл? — ворчит себе под нос Финн, направляясь к отцу.

— Так Уокер все-таки сдался, да? Снова общается со своим стариком? — спрашиваю я Стоун, наблюдая, как гордый Хэнк Уокер пытается обхватить рукой широкие плечи сына.

— Финн посчитал, что был должен, после всего, что его отец сделал для моей семьи.

Когда на моем лизе проступает растерянность, с предельной ясностью показывая, что я не имею ни малейшего понятия, о чем она, Стоун поясняет:

— Верно. В последнее время ты пропал с радаров, так что не в курсе событий. Шарлин рассказала отцу Финна, что моего отца выпускают из тюрьмы. Слушания через пять дней, и мы все ждем, что он вернется домой — особенно после того, как фонд Ричфилд выставил всю прокуратуру и шерифский департамент беспомощными болванами. Услышав, как Шарлин переживает, что мои родители все еще будут жить в Саутсайде, Хэнк мгновенно перешел к действиям и купил им дом неподалеку от их собственного. Он даже подготовил для моего отца несколько предложений о работе на выходе. Думаю, это был расчет на то, чтобы растрогать квотербека, но это сработало. Помогло и то, что Хэнк принес Финну искренние извинения за свое прошлое поведение.

— Видимо, старина Уокер понял, что облажался, и ему пришлось пойти на крайние меры, чтобы снова заслужить расположение Финна.

— Все совершают ошибки. Важно то, как ты пытаешься их исправить.

— Значит ли это, что вы с Финном переезжаете из дома Линка?

— Мы уже переехали. Нашли миленькую квартирку неподалеку от университета и заселились на прошлой неделе, — сияет она, ее щеки покрывает румянец.

— Ну, вы даете. Совсем взрослые. Новый дом. Новая работа. Или ты все же не приняла предложение Максвелла?

— Нет, приняла. Начала работать несколько недель назад.

— И как тебе на новом месте?

Я не упускаю того, как Стоун украдкой смотрит на Кеннеди, прежде чем ответить.

— Это... поучительно.

Прежде чем я успеваю спросить, что она имеет в виду, в кармане вибрирует телефон.

Линк: Встретимся в твоей комнате.

— Леди, меня призвали. Не присмотрите за Эммой минутку?

Я оставляю их, уверенный, что Эм будет в хороших руках, пока я ищу кузена. Добравшись до спальни, я по разъяренному выражению лица Линкольна и письму в его руках мгновенно понимаю, о чем пойдет эта внезапная беседа.

— Еще одно пришло, я смотрю?

— Тебе, — рычит он, и его взгляд, глубокий как океан, грозит поглотить меня в свою пучину. — Поскольку Общество всегда пользуется случаем оставить письмо во время крупной вечеринки, я счел нужным проверить твою комнату — не появлялся ли кто возле нее, — объясняет он, бросая конверт на мой матрас.

Похоже, придется начать жечь эту хрень.

— И ты никого видел? — спрашиваю я, стараясь держаться на почтительном расстоянии от своего вспыльчивого кузена.

— Нет, — качает он головой. — Когда я пришел, письмо уже лежало на твоей кровати. Но здесь должен был быть ты, Кольт. А не я.

— Ты зол на Общество или на меня, кузен?

— Пока что — на обоих. Почему ты не отвечаешь на мои звонки? Тебя никто не видел несколько дней.

— Я был занят у Эммы, — небрежно пожимаю я плечами.

— Черт возьми, Кольт! — он в ярости вздымает руки. — Пока ты играл в прятки, Общество стало проявлять беспокойство. Читай.

Он хватает зловещий конверт и вручает его мне. Я вынимаю письмо, пытаясь подготовить себя к той гребаной хрени, которую сейчас прочту. Но по мере того как строки расплываются перед глазами, я могу думать лишь о золотоглазой женщине, ждущей меня внизу, и о том, что их угроза означает для нее.

— Эмма, это Линкольн, — представляет Кольт, и в его тоне сквозит настороженность.

— Очень приятно с тобой познакомиться.

Я протягиваю руку для рукопожатия, но он неожиданно склоняется и вместо этого мягко касается ее губами. Я смотрю на Кольта, но его невозмутимое лицо не дает ни малейшей подсказки о том, что он об этом думает.

— Очень приятно, Эмма. Мой кузен рассказывал, что ты уже довольно давно хотела со мной встретиться.

— Неужели? — я кошусь на Кольта, мысленно отмечая про себя необходимость провести с ним беседу о нормах поведения парня по отношению к девушке.

Боже, Эмма!

Ты только что назвала Кольта Тернера своим парнем?

Теперь ты ничем не лучше его самого.

Я отбрасываю эту мысль и сосредотачиваюсь на голубоглазом блондине, который является полной противоположностью тому, кому я отдала свое сердце. Если глаза Кольта — чистые зеленые луга, то его кузен хранит в своих безбрежное, одинокое море. Взгляд Линкольна настолько глубок и синь, что кажется, будто можно утонуть в его бездонной водной пучине.

— Что скажете, если мы втроем пройдемся по террасе? Фейерверк начнется примерно через час. Полагаю, у нас будет достаточно времени, чтобы получше узнать друг друга.

Я сдержанно киваю, сжимая руку Кольта в немом обещании возмездия за его длинный язык. Плечом к плечу мы проходим через большой овальный выход, ведущий на задний двор особняка — если его можно так назвать. Вся эта роскошная обстановка выглядит так, как будто кто-то вырвал страницу из «Великого Гэтсби» и оживил ее. Их задний двор — жемчужина вечера: украшенный изысканным декором, с огнями, мерцающими на горизонте, которые сегодня составят серьезную конкуренцию звездам на небе. Когда Ричфилды устраивают вечеринку, они не делают это спустя рукава, это уж точно. Линкольн направляется в уединенный угол большой террасы и занимает место на одном из плюшевых диванчиков, жестом приглашая нас присоединиться. Мой мозг лихорадочно ищет любую тему, которую можно было бы счесть безобидной светской беседой, когда Линкольн снова удивляет меня, переходя сразу к сути дела.

— Кольт рассказывал, что ты пишешь книгу о тайных обществах. Он также намекнул, что ты считаешь меня возможным членом одного из них. Это правда? — весело вопрошает он, одновременно делая знак проходящему мимо официанту принести нам шампанского.

— Вы, Ричфилды, — усмехаюсь я, качая головой, — всегда так прямолинейны, когда тема вас интересует.

— Если ты считаешь меня частью подобной секретной организации, то моя манера говорить так откровенно должна совершенно противоречить твоим предположениям, а не подтверждать их.

— Лучшие лжецы обычно известны тем, что говорят правду. Именно это позволяет им так искусно обманывать.

Он улыбается. Его улыбка не снисходительна, но весьма красноречива.

— Буду иметь это в виду. Должен сказать, жаль, что я никогда не был на твоих лекциях. Думаю, мне было бы чему у тебя поучиться.

— Я думала, эта беседа — чтобы нам узнать друг друга получше. Мне не нужна аудитория, чтобы преподать урок.

Снова широкая улыбка.

— Теперь я понимаю, почему он в тебя влюбился.

— Похоже, вы с ним здорово побеседовали, — краснею я, не готовая к такому прямому комплименту. — Некоторые вещи не следует обсуждать так открыто.

— Кольт не хранит от меня никаких секретов, — невозмутимо заявляет Линк.

— А он может сказать то же самое о тебе? — парирую я с приподнятой бровью.

Я чувствую, как тело Кольта напрягается рядом со мной, но он не вмешивается.

— Может. Фактически, он единственный, кто может.

Мой лоб морщится от его мрачного замечания.

— Звучит одиноко.

— Иногда так и есть.

На этот раз его улыбка не столь беззаботна. В ней мелькает тень скорби, которая на мгновение берет его в плен, но так же быстро, как овладела его лицом, она исчезает с появлением официанта с бокалами.

— Каким-то образом мы уклонились от темы, которая и вызвала во мне интерес к тебе. Хотя лично я считаю это не более чем городской легендой, мне любопытно, почему ты полагаешь, что я могу быть как-то связан с Обществом? Из-за моей крови? Если это твое единственное обоснование, то разве Кольт не должен быть его членом тоже?

— Я тоже так когда-то думала.

Голова Кольта резко поворачивается в мою сторону после этого признания.

— Не волнуйся, Кольт, — я успокаивающе сжимаю его бедро. — После недели твоего присутствия на моих занятиях я поняла, что ты не мог быть его членом. Весь фундамент Общества держится на самоотверженности. А ты, милый, не разделяешь их ценностей.

— Я — эгоистичный мудак. Я это признаю. И если это делает меня менее желанным для этих ублюдков, то я только рад, — отвечает он, целуя меня в кончик носа.

— Значит, то, что говорил Кольт, — правда. Ты искренне веришь, что Общество по своей сути добродетельно? — с любопытством добавляет Линкольн.

Я не упускаю того, как вдруг Линкольн перестает делать вид, что Общество — это всего лишь очередной миф.

— Да, верю.

— Хм. Это разочаровывает. Я не могу в здравом уме считать морально доброй организацию, которая наказывает людей за их худшие жизненные ошибки.

— Они наказывают лишь тех, кто отказывается искупить свою вину. Милость даруется тем, кто ищет ее.

Пронизывающий взгляд Линкольна пробегает холодной дрожью по моей спине.

— Линк, — строго произносит Кольт.

— Верно, — он прокашливается и делает глоток шампанского. — Я отвлекся. Как я уже сказал, ни я, ни Кольт никогда не имели контактов с подобной организацией. И вот в чем загвоздка. Ты сказала Кольту, что, по твоему мнению, предок Ричфилдов основал Общество. Если это действительно так, то почему ни один из нас ничего о нем не слышал?

— Вы — не первые сыновья, — уверенно объясняю я.

— Кольт — первый сын. Он единственный наследник по мужской линии в ветви своей семьи.

— Это так, но мы уже установили его многочисленные недостатки.

— Повторюсь, я не обижаюсь, — смеется Кольт.

— Значит, ты считаешь, что мой брат Тедди мог быть вовлечен в это.

— Я мало знакома с характером твоего покойного брата, чтобы высказывать обоснованное мнение, но да, это наиболее вероятный вывод.

— И, на твой взгляд, мой дядя Оуэн тоже его член, верно?

— Полагаю, что да.

— Ты ошибаешься, Эм. Мой отец слишком занят тем, что ходит налево, чтобы еще и состоять в Обществе. И потом, это ты говоришь, что они принимают в свой дурацкий мужской клуб только благодетелей. Как в это уравнение вписывается изменщик?

— Даже у Джона Кеннеди были внебрачные связи, и все же его до сих пор вспоминают как одного из величайших президентов этой нации. Его моральный облик никогда не ставился под сомнение.

— Линк? — Кольт бросает на него нечитаемый взгляд.

Линкольн задумчиво потирает подбородок, его длинные волосы падают на глаза, пока он обдумывает мои слова.

Есть еще один момент, который не дает мне покоя. Если Линк и вправду не является членом Общества, как утверждает, то будет правильно, если я поделюсь этим с ним.

— Есть кое-что еще, — начинаю я, надеясь не ранить старые раны тем, что скажу. — Это касается твоих родителей.

И Линк, и Кольт бледнеют при этих словах. Я ожидала этого, ведь с их кончины прошло не так много времени.

— А что с ними?

— Я знаю, что шерифу Эшвилла никак не удается найти зацепки, которые помогли бы раскрыть их убийство. Мне больно говорить тебе это, Линкольн, но, боюсь, убийц твоих родителей так и не привлекут к ответственности.

— Почему ты так говоришь, Эм? — спрашивает Кольт, и ужас омрачает его прекрасные изумрудные глаза.

Я сглатываю сухой комок, обращаясь вместо этого к его кузену, зная, что для него эти слова прозвучат болезненнее, чем для Кольта.

— Если мои исследования верны, то, как и отец Кольта является членом Общества, твой отец, Линкольн, тоже должен был им быть. Его смерть, вкупе со смертью твоей матери — настоящей наследницы Ричфилдов — наверняка вызвала гнев Общества. Говоря прямо, тому, кто убил твоих родителей, осталось недолго. Общество позаботится об этом — если уже не позаботилось.

Неловкое, тяжелое молчание, последовавшее за моими словами, заставляет меня пожалеть, что пришлось быть вестником такой дурной вести. Я знаю, как это ужасно — не иметь возможности привлечь к ответственности виновных в смерти близкого человека. В моем случае я давно простила Обществу его роль в гибели моих родителей, возложив вину на преступления судьи О'Киффа. К сожалению, Линкольну не так повезет. Надеюсь, со временем он исцелится, зная, что кто-то другой добился справедливости для него.

— Знаете что? Давайте поговорим о чем-нибудь другом? — заявляю я, с тревогой желая уйти от этой мрачной темы, поскольку оба мужчины выглядят так, будто их только что ударили под дых. — Я слышала восхитительные вещи о Фонде Ричфилд, Линкольн. Мне чрезвычайно любопытно, каким был твой вклад в его развитие в этом году.

Ему требуется мгновение, чтобы выйти из ступора, но, к счастью, он хватается за спасительную нить новой темы и развивает ее. В течение следующего часа он увлеченно рассказывает о своей благотворительной работе, успешно развеивая прежнюю мрачную атмосферу.

— Линкольн, — раздается мягкий голос.

Мы все оборачиваемся и видим милую брюнетку, которая застенчиво убирает прядь волос за ухо, бросая влюбленные взгляды на наш столик.

— Кто это? — спрашивает Кольт, когда его кузен поднимается на ноги.

— Моя спутница.

— Спутница? — с удивлением переспрашивает Колт. — Кен в курсе, что ты пришел сегодня с кем-то?

— Пока нет. Но сомневаюсь, что это ее побеспокоит, — парирует Линк, допивая шампанское. — Она ведь выходит замуж, верно?

Выражение лица Кольта смягчается, когда он видит стоическое спокойствие кузена.

— Это правильное решение, кузен. Давно пора.

Линк сурово кивает, а затем обращает свое внимание на меня.

— Было приятно познакомиться с тобой, Эмма. Надеюсь, мы будет видеться чаще.

— О, непременно, — Кольт притягивает меня к себе, обнимая за плечи.

Линкольн идет к своей спутнице, дружески целуя ее в щеку, когда подходит.

— Кен сейчас взорвется. Пошли, Эм. Нам не стоит быть рядом, когда она это увидит.

— Куда мы идем? — смеюсь я, пока он поднимает меня с диванчика.

— Мы идем прогуляться, детка.

Кольт берет меня за руку, и мы направляемся к большому лабиринту из живой изгороди в самом центре сада. Зеленые ветви унизаны мерцающими огнями, что придает ему сказочный вид.

— Ты на меня злишься, Эм? — спрашивает он, когда мы заходим внутрь.

— Буду, если не перестанешь называть меня «детка», — дразню его я.

— Тебе это тайно нравится. Просто признай, — шутит он, целуя меня в шею. — Но серьезно, ты разозлилась, что я рассказал Линку о твоих расследованиях?

— Сначала — да. Но потом я увидела вас вместе. Между вами сильная связь, не просто родственная, ведь так?

— Я на него равняюсь. Я знаю, мы почти ровесники, но он все равно лучший человек, которого я знаю.

— Это единственная причина, по которой ты им восхищаешься?

— У Линка была нелегкая жизнь. Тяжелее, чем у меня, если ты можешь это представить. Но он никогда не позволял этому сломить себя. Он всегда был опорой для всех нас, даже когда его собственная жизнь летела к чертям.

— Хм.

— Но хватит о моем кузене. Или ты хочешь, чтобы я начал ревновать?

— Ты вообще способен на ревность? — смеюсь я. — Не похоже на того самоуверенного и дерзкого парня, которого я знаю.

— Ты даже не представляешь, — он игриво рычит, обнимая меня за талию. — Когда дело касается тебя, я могу становиться очень собственническим.

— Неужели?

— Можешь поставить свою красивую попку на это, — кивает он, и его глаза горят желанием.

— Хм. Нельзя быть собственником в отношении того, что тебе не принадлежит, — дразню я, вырываясь из его объятий и пускаясь бежать. — Если хочешь поцелуй в полночь, лучше поторопись и поймай меня.

Я бегу по лабиринту из изгороди, смеясь, а он мчится за мной. Мои каблуки — не соперник его длинным ногам, и вот я уже взлетаю в воздух, заливаясь смехом до боли в животе. Разрез на моем платье позволяет мне обвить его ногами, а его ладонь уже нежно лежит на моей шее.

— Ну и что ты там говорила о том, что не принадлежишь мне? — его пылкий, полный вожделения взгляд так интенсивен, что у меня перехватывает дыхание.

Мои ресницы трепещут, я тону в его любящем взоре, больше не в силах сдерживать чувство, переполняющее мое сердце.

— Я твоя, Кольт. Это безрассудно и глупо — так быстро падать в омут, но я твоя — полностью и безраздельно.

Его взгляд смягчается еще сильнее, а объятия становятся крепче.

— Я люблю тебя, Эм. Не дай мне все испортить, — отвечает он, и в его голосе звучит неподдельная уязвимость.

— Ты не испортишь.

— Как ты можешь быть так уверена?

— Потому что я не позволю тебе. Обещаю.

— Я убежу тебя в этом, детка, — усмехается он, прежде чем приподнять мой подбородок, чтобы поцеловать.

Его губы приникают к моим, и в ночном небе вспыхивают фейерверки, наполняя его светом и красками, но ничто не может сравниться с красотой этого мгновения, где мы обнажаем друг перед другом свои души. Наша любовь может быть порывистой, безрассудной и слишком внезапной, чтобы кто-то другой мог ее понять, но она настоящая.

И она принадлежит нам.

И никто не может этого отнять.

Когда мы наконец разъединяемся, Кольт стонет и ставит меня на землю.

— Давай вернемся на вечеринку, пока я не взял тебя прямо здесь.

Я смеюсь над его несвойственным сдержанным поведением, понимая, что он сдерживается только потому, что не уверен, кто может нас застать. И хорошо, что сдерживается, ведь прежде чем выбраться из лабиринта, мы натыкаемся на сильно опьяневшего Оуэна Тернера, бесцельно бредущего с бутылкой в руке.

— Ну, разве это не отрада для моих усталых глаз — мой любимый сын и его новая победа. Рад видеть, что ты наконец нашел кого-то, кто удержит твое внимание дольше выходных, Кольт. Я уже начал сомневаться, случится ли это при моей жизни.

— Ты пьян, — язвит Кольт, прикрывая меня защищающим жестом.

— Да, да. Возможно, я немного злоупотребил щедростью открытого бара. Но я не настолько пьян, чтобы не дать отцовского совета.

Он икает и игриво похлопывает Кольта по щеке.

— Выкладывай, старина, — Кольт отводит руку отца и отступает на шаг.

Одурманенный взгляд Оуэна на несколько секунд небрежно останавливается на мне, а затем возвращается к Кольту.

— Никогда не люби женщину, которая не может ответить тебя взаимностью. Если уж решишься отдать свое сердце, убедись, что та, кого ты любишь, напоминает тебе, что у тебя все еще есть душа, вместо того чтобы заставлять тебя принести ее в жертву. Поверь, сынок, твоя душа — слишком высокая цена, чтобы расплачиваться ею во имя любви.

— Ты закончил?

— Ах, мой дорогой, милый мальчик, моя жизнь закончилась давным-давно.

Вот и еще один субботний вечером потрачен впустую из-за чертовой вечеринки в загородном клубе Ричфилдов. Как по часам, Эшвилл раз в месяц устраивает эти подхалимнеческие мероприятия. Сегодняшний кандидат, чью сияющую белизной задницу должна расцеловать элита Нортсайда, — новый окружной прокурор, который, по слухам, еще более коррумпирован, чем отбросы, которых он поклялся упечь за решетку. Меня тошнит от необходимости надевать фальшивую улыбку вместе с этим дурацким смокингом только потому, что присутствие моей семьи на этих богомерзких мероприятиях всегда обязательно. Моя кожа покрывается мурашками от отвращения с каждой секундой, что мне приходится терпеть этот фарс, но, к несчастью, моя мать содрала бы с меня шкуру, посмей я сбежать пораньше.

Не хочется это признавать, но иногда я жалею, что не могу быть больше похожим на Мередит. Она всегда знает, как себя вести в таких случаях. Но, опять же, вероятно, поэтому она и мамина любимица. Будь здесь Линкольн, он бы хотя бы развлек меня, и мне не захотелось бы разбить голову о стену от смертельной скуки. Но мой взгляд падает на столик его родителей, где Кеннеди сидит очень близко к Тедди, и я понимаю, почему он предпочел не приходить сегодня.

Даже самый крепкий желудок не выдержит такого зрелища.

Как только заканчивается ужин из четырех блюд — я едва притронулся к еде с тем гребаным видом, что открывался передо мной, — все поднимаются с мест, чтобы пообщаться. Я воспринимаю это как шанс глотнуть свежего воздуха. Он мне, черт возьми, позарез нужен, ведь то, чем я дышал последние два часа, было таким же спертым, как и разговоры, которые мне пришлось слушать.

Проходя через двери клуба, я усмехаюсь, увидев, что Темный Принц уже здесь и тайком курит.

— Если Прайс застукает тебя с сигаретой, он заставит тебя проглотить ее.

— Пусть этот мудак идет к черту, — парирует он, выпуская кольца дыма в воздух.

— Эти штуки тебя убьют, знаешь ли? — читаю я нотацию, не в силах понять, как кто-то может добровольно травить свое тело такой гадостью. Но, опять же, мы говорим об Истоне. Он никогда особо не ценил свою жизнь.

— Пощади меня от нравоучений. Мне их и от Финна хватает.

— Кстати, где Уокер? Я не видел его весь вечер.

— На тренировке по футболу.

Счастливый ублюдок.

— Может, и мне стоит заняться футболом, если это значит, что больше не придется посещать эти мероприятия.

— Словно ты когда-нибудь рискнешь повредить свое личико, — усмехается Истон.

— Верно. Было бы чертовым позором испортить такое совершенство.

— Самовлюбленный мудак, — подкалывает Истон, запрокидывая голову и выпуская в ночное небо идеальные серые кольца дыма.

Звук каблуков, приближающихся к нам, заставляет нас обоих одновременно обернуться, чтобы увидеть, кто еще решил, что с него хватит праздной толпы внутри. Кеннеди дергает за резинку, сковывающую ее светлые волосы в пучок, и ругается себе под нос, когда наконец высвобождает их.

— В чем дело, Кен? Не слишком хорошо проводишь время со своим спутником?

Она бросает на меня испепеляющий взгляд, пытаясь распутать свои золотые пряди.

— Заткнись, Кольт. Сегодня я не в настроении иметь с тобой дело.

— Ай, — я прижимаю ладонь к груди. — Разве можно так разговаривать с твоим любимым будущим кузеном? Судя по тому, что твой отец рассказал всем, у кого есть уши, вы с Тедди уже помолвлены, а не просто мутите.

— Во-первых, мы не мутим. А во-вторых, мой отец любит преувеличивать. Так было всегда.

— Но вы с ним вместе? — напрямик спрашивает Истон, никогда не отличавшийся умением ходить вокруг да около.

— Ага, наверное, да, — уныло выдыхает она, сдаваясь в попытках укротить свои волосы.

— Не сказать, что ты в восторге, — продолжает допытываться Истон, пытаясь выудить у нее подробности.

— Можем мы, пожалуйста, поговорить о чем-нибудь другом?! Прошу? Почему Линкольн не пришел сегодня?

— Спроси у своего парня. Уверен, он в курсе, — язвительно бросаю я.

До сих пор не укладывается в голове, как Кен, из всех людей, могла вообще выбрать этого подонком. И хуже всего — она сделала это сознательно, осознавая боль, которую это причинит Линкольну. Не так давно я думал, что мои чувства к Кен были такими же сильными, как у моего кузена. День, когда я осознал, что у меня была всего лишь детская влюбленность в девушку, которая и внимания на меня не обращала, стал и благословением, и чертовым грубым пробуждением. Потому что в тот же день я понял, что значит по-настоящему любить кого-то.

Любовь, настоящая любовь, — это то, что Линкольн испытывает к Кеннеди.

И из-за этого его жизнь отныне будет полна лишь горя и страданий.

В тот день я поклялся, что любовь никогда не вонзит в меня свои уродливые когти. По крайней мере, я сделаю для этого все возможное.

Когда нижняя губа Кеннеди начинает дрожать, а ее хрустально-голубые глаза смотрят в сторону — чтобы ни Ист, ни я не увидели в них стыда и муки, — это ощущается как удар под дых.

Черт.

Может, мне и не нравится факт, что она встречается с этим засранцем, но она все еще мой лучший друг. Когда кому-то из нас больно, это чувствуем все мы. Так было всегда. И сейчас ничего не изменилось, даже если она связалась с Тедди.

— Иди сюда, Кен, — мягко шепчу я, раскрывая для нее свои объятия.

Сначала она колеблется, но, увидев мою мягкую улыбку, показывающую, что я больше не зол, мгновенно приникает к моему плечу, позволяя обнять себя.

— Жизнь — отстой, — бормочет она.

— Истину глаголишь, дорогая, — произносит рядом Истон со своим богомерзким подражанием южному акценту.

Ее тело продолжает дрожать у меня на груди, и только по ее тихому всхлипу я понимаю, что она плачет.

— Ты плачешь, Кен? — спрашивает Ист, его серебристые глаза расширяются при виде этого.

Кен никогда не плачет.

Даже когда умерла ее мать, она не проронила ни слезинки. Она ненавидит выглядеть уязвимой в любой ситуации. Может, потому что выросла с нами, четырьмя парнями, как с лучшими друзьями, а может, это ее способ казаться сильной в нашей маленькой группе. Какой бы ни была ее причина, плакать для Кен — строжайшее табу. Но когда она поднимает голову, пытаясь стереть потеки туши с румяных щек, невозможно отрицать, что ей больно.

— Черт. Давай приведем тебя в порядок, пока кто-нибудь не увидел. Оставайся здесь, Ист. Если кто-то спросит, где мы, придумай что-нибудь.

— Понял.

Я прижимаю ее к себе, и мы возвращаемся внутрь. Вместо того, чтобы вести ее в общие туалеты на первом этаже, я поднимаю ее наверх, в приватный. Когда мы приближаемся к двери, она кладет руки мне на грудь, останавливая меня.

— Что такое?

Но прежде чем она успевает ответить, я слышу стоны из-за двери, указывающие, что кто-то покинул вечеринку внизу ради перепихона наверху.

— Кольт, — шепчет Кен, потянув меня за руку. — Нам стоит уйти.

— Ты что, шутишь? И пропустить шоу? Тебе не любопытно, какая чопорная светская львица там развлекается? — спрашиваю я, думая, что такая сочная сплетня может поднять Кен настроение.

— Боже, ты просто невозможный похабник, — корит она меня, но в уголке ее губ появляется слабая улыбка, которой там до сих пор не было.

— Да ладно, Кен. Всего один крошечный взгляд, чтобы узнать, кто это.

— Ладно. Только один быстрый взгляд, но я сбегу, если они заметят, что мы подглядываем.

— Не заметят, — подмигиваю я.

Медленно-медленно я поворачиваю ручку, довольный, что в своей поспешности потрахаться парочка забыла запереть дверь. Стараясь не издавать ни звука, я приоткрываю ее ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Увидев в зеркале ванной знакомое отражение, все мое тело каменеет.

Ничто не могло подготовить меня к этому.

С платьем, задранным до пояса, жену нового окружного прокурора долбит сзади не кто иной, как мой гребаный отец. Все мое тело трясется от ярости, пока я слышу, как она стонет от наслаждения, крича, что кончает, в то время как глаза моего отца плотно закрыты, а на его лице — выражение, непохожее ни на что, виденное мной прежде. Он не выглядит так, будто находится в пучине страсти. Он выглядит злым. Настолько чертовски злым, что все, что он может делать, — это наказывать женщину под ним, вгоняя в нее свой член.

Кеннеди отводит мою руку от двери, закрывая ее. Я понимаю, что это теперь я плачу, только когда она стирает слезы с моего лица. Она хватает меня за руку, и в моем кататоническом состоянии я следую за ней вниз.

Помимо Линкольна, я думал, что мой отец не способен на дурной поступок.

Как он мог, черт возьми, сделать такое?

Как он мог сделать это с нашей семьей? С моей матерью?

Со мной?!

Я все еще пытаюсь осмыслить увиденное, когда внезапно сама Снежная Королева появляется перед нами, словно каким-то образом услышала мой мысленный крик о ней.

— Кеннеди. Кольт, — холодно приветствует она. — Ты не видели своего отца? Никак не могу его найти.

В ответ глаза Кеннеди инстинктивно устремляются наверх, по лестнице, а я просто стою в оцепенении.

Я не могу позволить ей подняться туда.

У нас с матерью могут быть сложные отношения, но она все еще моя мать. Я не могу позволить ей увидеть то, что только что увидел сам.

Просто не могу.

Когда она проходит мимо нас, уже положив руку на перила, чтобы подняться наверх, я хватаю ее за запястье, преграждая путь.

— Мама, не надо.

Не знаю, то ли дело в том, что я назвал ее мамой — чего я никогда не делаю — то ли в потрясении, читающемся в моих глазах, но этого достаточно, чтобы она отступила на шаг. Ее голубой взгляд переходит с меня на Кен, и хотя она выглядит как точно та же холодная женщина, что родила меня, за ее ледяным взглядом появляется что-то, что очень похоже на страдание. Кажется, в последнее время все, кто мне дорог, страдают от одного и того же недуга. Настолько, что я стал экспертом в распознавании горя, и сейчас я ясно вижу его в глазах моей матери.

— Неважно, — наконец говорит она, выпрямляя спину. — Уверена, он найдет меня. Рано или поздно.

Без лишних слов она разворачивается и возвращается на вечеринку, словно этой неловкой минуты никогда и не было. Мой разум цепенеет как от ее реакции, так и от поведения отца.

— Как думаешь, она знает? — спрашиваю я нехарактерно молчаливую Кен, стоящую рядом.

Кен переплетает свои пальцы с моими, нежно сжимает мою руку и кладет голову мне на плечо.

— Я успела узнать о тете Коллин одну вещь: она знает все. Даже те секреты, что мы пытаемся скрыть от самих себя.

Я притягиваю Эмму к себе одной рукой, другой сбрасывая с ее лица густые волосы. Она мгновенно тает в моих объятиях, вздыхая во сне, уверенная, что в моих руках она всегда в безопасности. К тому времени, как мы добрались до моей комнаты, она была уже изрядно навеселье и смертельно уставшая. Я бы предпочел два часа ехать обратно в Шарлотт, но она была слишком измотана и нуждалась во сне.

Я откидываюсь на подушку, уставившись в потолок, желая изгнать из памяти воспоминания о прошлом. К несчастью для меня, сейчас мой разум — это минное поле тревожных мыслей, не дающих мне уснуть, и все потому, что мой отец решил поделиться со мной своей гребаной мудростью.

«Никогда не люби женщину, которая не может ответить тебя взаимностью. Если уж решишься отдать свое сердце, убедись, что та, кого ты любишь, напоминает тебе, что у тебя все еще есть душа, вместо того чтобы заставлять тебя принести ее в жертву. Поверь, сынок, твоя душа — слишком высокая цена, чтобы расплачиваться ею во имя любви.»

Когда проходит еще полчаса, а я так и не могу сомкнуть глаз, я сдаюсь. Поцеловав Эмму в висок, я осторожно высвобождаюсь, стараясь не разбудить ее. Подумав, что плавание утомит мое тело и, надеюсь, прояснит голову, я направляюсь к бассейну на раннюю утреннюю тренировку. Но, проходя мимо кабинета отца, замираю на месте, услышав его плач.

— Я больше не могу этого выносить. Я медленно умираю изнутри, Коллин. Прошу, умоляю тебя. Позволь мне поговорить с ними. Объяснить. Мне это нужно, Коллин. Пожалуйста.

Я молча стою в дверном проеме, через узкую щель видя своего отца на коленях, его голова покоится на коленях матери. Кажется, он протрезвел с тех пор, как я видел его в лабиринте, но мука в его голосе так же ощутима, как и тогда. Однако не отец на коленях вызывает у меня недоумение. Меня смущает та нежная любовь, с которой мать убирает волосы с его лица — совсем как я делал с Эммой всего несколько минут назад. За мои двадцать два года жизни я никогда не видел, чтобы они делили хотя бы одно объятие, один поцелуй, что-то, что говорило бы о какой-либо привязанности между ними. С тем, как отец трахал все, что движется, и с равнодушием матери к его похождениям, я всегда предполагал, что их брак — фикция.

Но, глядя на них сейчас, понимаю, что не мог ошибаться сильнее.

— Пожалуйста, — продолжает умолять он, — пожалуйста, милая. Я дал тебе все, чего ты когда-либо желала. Дай мне это. Лишь это.

Она приподнимает его голову со своих колен, ее голубые глаза блестят от непродитых слез из-за страданий мужа.

— Если ты это сделаешь, что подумают о тебе наши дети? Они не поймут. Они возненавидят тебя за это. Ты сможешь жить с ненавистью девочек? Кольта? Потому что я — нет.

— Кольт и так уже ненавидит меня, — фыркает он.

— В этом мы схожи, мой милый муж. Но мы тоже ответственны за это. Ты же знаешь, все могло бы быть иначе, если бы ты просто позволил мне…

Он качает головой.

— Ты обещала мне, что не будешь.

— Обещала, — вздыхает она. — А ты обещал мне, что не будешь против, если Скарлетт и Линкольн будут держаться на расстоянии. Я сдержала все свои обещания, а теперь ты просишь у меня разрешения нарушить свое, — глубокая меланхолия в ее голосе так же загадочна, как и произносимые ею слова.

Он кладет голову обратно ей на колени, и пальцы матери снова с любовью перебирают его волосы.

— Она выходит замуж. И Прайс будет вести ее к алтарю вместо меня. Это должен быть я, Коллин. Я ее отец. Не он.

— А когда Линкольн тоже решит жениться? Ты тоже потребуешь быть рядом с ним?

— Это мое право. Он тоже мой сын.

Мое сердце колотится так громко от их совместного признания, что я боюсь пропустить хоть слово. Затаив дыхание, я прижимаюсь ближе к двери, отчетливо чувствуя, как дрожит все мое тело.

— Ты сможешь исполнить свои отцовские обязанности с нашими девочками, — пытается утешить его мать. — И если Кольт однажды решит жениться, я уверена, он отбросит старые обиды и захочет, чтобы мы тоже разделили его счастье. Судя по тому, что я недавно видела, это может случиться раньше, чем мы оба ожидали.

— Я тоже это видел, — криво улыбается он ей. — Она ему подходит. Мы всегда знали, что та, кто возьмется за нашего мальчика, должна быть сильной женщиной, с характером и страстью. Думаю, профессор поможет ему реализовать потенциал, а не растранжирить его.

— Согласна, хотя…

— Тебе не нужно об этом говорить. Я знаю. Я буду настороже.

— Спасибо, — нежно говорит она, наклоняясь, чтобы поцеловать его в макушку. Я смотрю, как мать ласкает щетину на лице отца, а затем мягко приподнимает его подбородок кончиком пальца. Они смотрят друг другу в глаза, ведя безмолвный разговор, понятный только им двоим.

— А что насчет Скарлетт, мой дорогой муж? Ты будешь довольствоваться ролью премного отца, которую ты так искусно играл все эти годы, или раскроешь правду — правду, которая причинит больше боли, чем исцеления?

Он пытается отвести взгляд, но она возвращает его лицо к себе.

— До самой смерти. Разве не в этом мы поклялись друг другу? Что наши секреты будут жить и умрут вместе с нами? Если мы сделаем исключение и раскроем хотя бы один из них, что последует за этим? Ты хочешь раскрыть всем, чего мы смогли достичь за все эти годы? Так ли сильно твое желание рассказать Скарлетт или Линкольну правду о том, кем они действительно являются для тебя, что ты готов рискнуть тем, за что мы проливали кровь? Шли на жертвы?

Я знаю, что он подчинился ее воле, как только тот расправляет плечи и на его лице появляется выражение глубокой решимости.

— До самой смерти

— До самой смерти.

Я называю шиферу адрес Эммы и затем торопливо усаживаю ее в лимузин.

— Кольт, что случилось? Поговори со мной, — умоляет она уже в десятый раз с тех пор, как я разбудил ее. Ее волосы в беспорядке, золотистые глаза еще затуманены сном, туфли в руках, но сейчас я могу думать только о том, чтобы отправить ее как можно дальше от моего родного дома.

— Я все расскажу, Эм. Но не сейчас. Сначала мне нужно кое-что сделать. Но я обещаю, что вернусь домой как можно скорее и все тебе объясню.

— Мне нравится, что ты называешь мою маленькую квартирку домом, — она мило краснеет, растворяясь в кожаном сиденье и с любовью глядя на меня.

— Дело не в квартире, Эм. Мы могли бы жить под мостом, и я все равно считал бы это домом. Где бы я не был, ты — для меня и есть дом.

Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее, углубляя поцелуй ровно настолько, чтобы почувствовать, как ее доброта омывает мою проблемную душу. С большим сожалением я прекращаю наш поцелуй раньше, чем хотелось бы, закрываю дверь и стучу по крыше машины, приказывая водителю доставить мою любовь домой. Я смотрю, как лимузин отъезжает, и жалею, что не еду в нем, а остаюсь обремененным тем, что мне предстоит сделать.

Но, как и Общество, я сыт по горло ложью и скрытой правдой.

Пора вывести все на свет.

Я сажусь в свой «Бугатти» и еду к Линкольну. Едва рассвело, и после вчерашнего веселья я уверен, что он никак не ожидает такого раннего визита, не говоря уже о бомбе, которую я собираюсь на него скинуть. Я стучу в его дверь и с облегчением вздыхаю, когда он открывает ее всего через несколько секунд. На нем спортивные штаны и ничего больше. Должно быть, он тренировался, прежде чем услышал мой стук. Его грудь и предплечья украшают тату, сделанные в юности в знак бунтарства, и одинокая цветущая роза в память о его матери, которую он набил прошлым летом.

Черт. Это убьет его.

— Одевайся. Мы идем прогуляться.

Он хмурит брови в замешательстве, но делает, как я велю, натягивая ближайшую толстовку. Мы молча идем к дубовому лесу, и я вспоминаю, как эти же деревья были свидетелями всех наших прошлых невзгод. Они также были соучастниками в хранении нашего секрета. Мы идем, пока не добираемся до сарая, к которому приходили в ту роковую ночь, чтобы похоронить наш самый ужасный секрет, и от меня не ускользает ирония: он снова будет местом, где я приложу руку к тому, чтобы навсегда изменить жизнь Линкольна.

— Что случилось, брат?

Моя грудь сжимается от его выбора слова.

Брат.

Вот кем он всегда был для меня.

Братом, на которого я мог равняться. Братом, который защищал меня изо всех сил, когда все остальные лишь осуждали. Братом, который любил меня за то, кто я есть, а не за то, кем меня хотели видеть.

— Кольт?

— Эмма ошиблась, думая, что за Обществом стоит наша семья.

— Да? Вчера ты казался уверенным, что это мы.

— Как бы банально это ни звучало, многое может измениться за одну ночь.

— Кольт, откуда это? Откуда такая уверенность?

Ну, поехали.

— Потому что, когда Общество прислало мне первое письмо, они также прислали с ним видео с другим набором инструкций. Они хотели, чтобы я узнал семейную тайну и поделился ею с миром.

Его лицо остается невозмутимым, но я вижу разочарование в его глазах, как бы он ни пытался скрыть его от меня.

— И ты нашел ее?

— Нашел.

— И?

— Скажем так, наша семья не может быть вовлечена в это, поскольку они не хотят, чтобы то, что я узнал, стало известно. Мы ищем не тех людей.

— Ты уходишь от ответа, Кольт. Что ты узнал? — строго вопрошает он, теряя терпение.

— Я узнал, что мой отец — отец Скарлетт.

— Чего?! — он отступает на шаг, эта новость застает его врасплох.

— Да. Я не вдавался в подробности, но подслушал разговор матери и отца сегодня утром. Она — его дочь.

— Хм, — он потирает подбородок в задумчивости. — Все знают, что дядя Оуэн — не самый верный муж, но для фамилии Ричфилдов стало бы настоящим скандалом, если бы это раскрылось. Определенно то, что семья не хотела бы предавать огласке. Если Общество хочет это обнародовать, то ты прав, это не можем быть кто-то из наших. Тогда в чем их игра?

Я сжимаю кулаки, чтобы набраться мужества, необходимого для продолжения, пока Линк уже пытается расшифровать макиавеллианскую логику Общества, стоящую за их шантажом. Честно говоря, эти придурки — последнее, о чем я думаю. Мои мысли только о Линкольне и о том, как я сейчас его сломлю.

— Она не единственный ребенок, — бормочу я, стараясь не ерзать на месте.

— Что? — рассеяно спрашивает он, его мозг все еще погружен с детективный режим.

— Я сказал, что Скарлетт — не единственный тайный ребенок моего отца.

Его лоб морщится от непонимания.

— Оуэн отец кого-то еще?

Я напряженно киваю.

— Кого?

Я смотрю в его глубокие, как океан, глаза, не в силах выплюнуть эти слова.

— Кольт, кого?! — кричит он, сжимая мои плечи, боль и мучение захватывают его движения. — Нет, этого не может быть, — он начинает яростно качать головой, отступая от меня на шаг.

— Ты всегда знал, что ты не сын Кроуфорда, брат, — запинаюсь я, ненавидя то, что он страдал так долго без всякой причины. — В этих самых лесах ты рассказал мне, как он признался, что ты ему неродной. Нам было по тринадцать, помнишь? Мы сломались. Мы плакали. Но это не имело значения, потому что мы знали, что всегда будем друг к друга, чтобы пережить любую бурю. Это просто еще одна из тех, которую мы не ожидали.

Его тело дрожит так сильно, что я слышу, как стучат его зубы.

— Линк, — всхлипываю я, чувствуя его боль, как свою собственную.

Я пытаюсь приблизиться к нему, но он отступает.

— Этого не может быть. Это невозможно, — бормочет он себе под нос.

— Возможно, брат. Я слышал, как мой отец сам в этом признался. Это правда. Клянусь своей жизнью. Это реально.

— Нет!!! — он прижимает ладони к ушам, не желая слушать.

Я смыкаю губы, зная, что любое мое слово может подтолкнуть его к тому, чтобы сойти с ума. Чувство бессилия остановить его боль, пожирающую его изнутри, разрывает меня на части. Слезы текут по его лицу, пока правда берет свое, его колени подкашиваются, и он падает на землю.

— Они врали мне! — рыдает он, ударяя кулаками о землю. — Они оба врали мне. Они ненавидели меня так сильно, что заставляли чувствовать себя ненормальным уродом. Что, должно быть, со мной с рождения что-то не так. Они позволили мне поверить, что я больной на голову. Извращенец. Ненормальный.

— Я знаю, — я бросаюсь к нему, обнимая его за дрожащие плечи.

— Почему моя мать не сказала мне?

— Полагаю, она слишком боялась реакции Кроуфорда, если бы сказала тебе правду.

— Ты уверен, Кольт? Ты, блядь, уверен?

— Да.

Его голова падает на руки, позволяя жестокой правде проникнуть в сознание. Я обнимаю его, пока годы ненависти к себе начинают спадать с его плеч.

— Они говорили мне, что она моя сестра, Кольт. Моя гребаная сестра! Как они могли сделать это со мной? Какое, черт возьми, удовольствие они могли получить, заставляя меня чувствовать себя развратным чудовищем за то, что я люблю ее?

Я ничего не отвечаю, вместо этого молясь, чтобы Тедди и Кроуфорд горели где-нибудь в аду за причиненную ему боль.

Надеюсь, вы, ублюдки, горите!

Мы, должно быть, сидим, прижавшись друг к другу, на холодной, грязной земле целую вечность, не то чтобы мне было важно. Я провел бы дни, прикованный к этому месту, если бы он нуждался во мне. К счастью, спустя некоторое время его гнев стихает, как и слезы. Потребуется больше одного дня, чтобы он осознал это, но, как и я, он смирился с фактом, что нам всю жизнь лгали те самые люди, которые должны были нас защищать.

— Как ты хочешь разыграть это, брат? — спрашиваю я его. — Ты собираешься допросить его?

Мне не нужно называть имя моего отца, чтобы он понял, о ком я.

— Да, — сурово отвечает он. — Мне нужно знать все. Больше никакой лжи.

— А что насчёт Общества? Теперь, когда мы знаем, что это то, чего они добивались с самого начала, мы должны дать им это. Все, что мне нужно сделать, — это один звонок, и это дерьмо будет транслироваться на каждом новостном канале и во всех соцсетях в течение нескольких минут.

— Твоя жажда мести не принесет нам пользы, Кольт. Даже если это то, чего хочет Общество.

— Ты, как никто, должен понимать, почему мне плевать. Моя мать и наш отец сами навлекли это на себя.

— Даже если так, дай мне сначала поговорить с Оуэном, а потом мы сможем решить, что делать дальше.

Я киваю, уступая его просьбе. По крайней мере, пока.

— Пойдем домой, — говорит он. — Мне нужно подумать.

Я знаю, что он прав, но когда мы выходим из леса и видим сгорбленную фигуру, сидящую на его крыльце и ждущую нас, я не думаю, что Линк будет размышлять о том, что делать с моими родителями.

Кеннеди встает, озадаченная грязным состоянием, в котором мы оба пребываем.

— Уходи, — рычит Линк, прежде чем целеустремленно направиться к ней.

Я внутренне улыбаюсь и направляюсь к своей машине. Садясь на водительское место, я украдкой бросаю быстрый взгляд в зеркало заднего вида и вижу, как Линкольн хватает ошеломленную Кеннеди за затылок и прижимается к ней губами.

Наконец-то, черт возьми.

Разобравшись с Линком, мне осталось нанести еще один визит, и, к моей удаче, ехать до следующего пункта назначения недалеко. Добравшись, я с облегчением замечаю грузовик Истона, припаркованный у небольшого коттеджа. Она определенно будет нуждаться в нем рядом для этого разговора.

После моего настойчивого стука запыхавшаяся Скарлетт открывает дверь, а руки Истона обвивают ее талию сзади.

— Я знаю, что мы снова друзья и все такое, придурок, но ты, похоже, выбрал не самое подходящее время.

— С этим придется подождать, — говорю я ему, задумчиво рассматривая Скарлетт в совершенно ином свете.

— Все в порядке? — спрашивает она, уловив мое настроение.

— Ты однажды сказала мне, что устала от жизни, полной невысказанной лжи, что ее единственная цель — причинять боль, и ты больше не хочешь этого. Ты все еще так думаешь?

— Да, — твердо отвечает она.

— Что ж, тогда тебе лучше пригласить меня внутрь, сестренка. Потому что у меня для тебя есть бомбезные новости.

До смерти, черт возьми.

— Как ты себя сегодня чувствуешь? — шепчу я ему на ухо, легко водя кончиком пальца по кругу на его груди.

— Онемевшим. Изможденным. Взбешенным. Тревожным. Выбирай, Эм, потому что я и сам не знаю, что чувствую.

— Вполне нормально — быть подавленным. На тебя слишком много всего обрушилось разом.

Он тяжело выдыхает, прежде чем перекатить меня на кровать, прижав мои руки над головой.

— Давай просто уедем. Уедем куда-нибудь, где сможем забыть, что Эшвилл вообще существует.

— Это правда то, чего ты хочешь, Кольт? Оставить Линкольна, когда ты нужен ему больше всего?

Его голова опускается на мою грудь, и он ослабляет хватку.

— Нет, — выдыхает он.

— Я так и думала, — парирую я, перебирая его волосы. — Ты собираешься допрашивать своих родителей?

— Я обещал Линкольну, что не буду. Он хочет сначала поговорить со Скарлетт, чтобы объединиться и сделать это вместе.

— Хм. Должна сказать, что, хотя это должно быть болезненно для всех вас, приятно, что ни Линкольн, ни Скарлетт больше не будут чувствовать себя так одинокими. Теперь у них есть семья, на которую можно положиться.

— У них всегда была семья, Эм. Кровное родство ничего не меняет.

— Ты понимаешь, о чем я. Линкольн при таких ужасных обстоятельствах потерял родителей в этом году, а Скарлетт была сиротой почти всю свою жизнь. Узнать, что у тебя есть братья и сестры, — утешает. Теперь они есть друг у друга. У них есть ты. Может быть очень одиноко, когда у тебя нет семьи, которую ты можешь назвать своей.

Он приподнимает голову, его изумрудные глаза сияют любовью.

— Так ты себя чувствовала? Когда потеряла родителей, а затем дедушку? Одинокой?

Я киваю.

— Но я больше так себя не чувствую. У меня есть ты. Теперь ты моя семья.

Едва эти слова срываются с моих губ, как я чувствую, что его член набухает и твердеет у меня в ногах.

— Каждый раз, когда ты говоришь такую романтичную хрень, ты меня заводишь, женщина, — рычит он.

— Я вижу, — хихикаю я.

Волчья ухмылка, вспыхнувшая на его лице, — единственное предупреждение о том, что он сейчас собирается меня трахнуть. Его взгляд падает на халат на полу, прежде чем он наклоняется над кроватью и поднимает его пояс.

— Зачем это?

— Сейчас увидишь, — он соблазнительно облизывает губы.

Он снова прижимает мои руки над головой, связывая мои запястья шелковым поясом. Затем привязывает его к стойке кровати, поворачивая меня набок, чтобы мне было удобнее.

— Мистер Тернер, если вы собираетесь меня трахать, я советую вам уже приступить к делу, — дразню я, нетерпеливо извиваясь под ним.

Искра озорства в его взгляде заставляет меня промокнуть и жаждать его прикосновений. Связанная таким образом, я полностью в его власти, с трепетом ожидая, как он заявит права на каждую часть меня — тело, сердце и душу.

— Кольт, — умоляю я, когда его язык начинает скользить вниз по моему телу.

— Такая нетерпеливая, профессор, — он насмешливо цокает, его зубы царапают мой чувствительный сосок. Когда он слегка покусывает мою грудь, мои ноги сами обвиваются вокруг его бедер, отчаянно желая, чтобы он овладел мной. Он хватает меня за бедра, раздвигая их широко, и его голова теряется между ними. Кольт трахает меня своим ртом, стараясь, чтобы я кончила на его язык хотя бы раз, прежде чем он сделает со мной все, что захочет. Я выкрикиваю его имя, когда он добивается своего, желая прикоснуться к нему, разочарованная тем, что не могу.

— Кольт, — умоляюще прошу я, дергая за связывающий меня пояс.

— Не сейчас. Только после того, как я закончу с тобой.

Одним стремительным движением он переворачивает меня, хватая за беда так, что моя попа оказывается в воздухе, а я остаюсь на коленях. Когда его язык начинает играть с моим задним отверстием, пока он нежно трет мой клитор, я чувствую, что готова потерять сознание от множества ощущений, которые он на меня обрушивает. Я кусаю подушку, чтобы не закричать, но Кольту это не нравится. Он тянет меня за волосы, запрокидывая мою голову назад, чтобы слышать все мои вопли экстаза.

— Я хочу услышать, как ты выкрикиваешь мое имя, профессор. Пусть весь этот чертов многоквартирный дом услышит, как ты кричишь, кому принадлежит эта киска.

Его грязные слова, дополненные непристойной изощренностью нашей прелюдии, заставляют меня подчиниться его воле, бесстыдно задыхаясь от того, как сильно я хочу, чтобы он трахнул меня. Услышав мой зов, одна сильная рука обхватывает меня за талию, а другая отводит волосы назад. Он проникает глубоко в меня, давая мне именно то, чего я хочу.

— Аааах! — вскрикиваю я, когда он растягивает меня.

Он безжалостно проникает в мою киску, а его большой палец играет с моей узкой дырочкой, лишь усиливая мое возбуждение.

— Однажды ты вся будешь принадлежать мне. Твой разум. Твой рот. Все твое тело. Я не успокоюсь, пока ты вся не будешь принадлежать мне.

Я хочу сказать ему, что это уже так. Что на моем сердце и душе выгравировано его имя, но мне не хватает слов. Все, что я могу сделать, это выкрикивать его имя, пока он продолжает подталкивать меня все ближе к пропасти.

— Вот так, Эм. Черт. Вот так, — хвалит он, пока моя сердцевина сжимается вокруг его члена.

Я закатываю глаза, наконец-то поддаваясь его мощному доминированию. В моем мозгу происходит короткое замыкание, когда оргазм разрывает меня на части, разрушая реальность и заменяя ее белым светом.

— Блядь, я люблю тебя, Эм! — кричит он, кончая в меня.

Я все еще в оцепенении после оргазма, когда он развязывает меня, покрывая мои запястья легкими поцелуями, прежде чем прижать к себе.

— Я бы хотела, чтобы мы могли провести в постели весь день, — шепчу я, прижимаясь к нему.

— И почему мы не можем?

Я грустно вздыхаю.

— Я получила электронное письмо от декана с просьбой встретиться с ним в Ричфилде сегодня днем.

— Какого хрена этому ублюдку нужно? Занятия начнутся только через несколько дней.

— Я уверена, что ничего серьезного, но мне все равно нужно сходить.

— Мне это не нравится, — он властно сжимает меня в объятиях.

— Это моя работа, Кольт. Кроме того, мне все равно нужно кое-что сделать в колледже.

— Хорошо, — он сокрушенно выдыхает. — Я отвезу тебя туда, а потом пойду проверю, как Линкольн справляется со вчерашним дерьмом. Напиши мне, когда закончишь с этим уродом, и я заеду за тобой.

— Звучит как план.

Кольт приподнимает мой подбородок, чтобы поцеловать меня, и от обожания в его глазах мое сердце взлетает к небесам.

— Иди прими душ, Эм.

— А ты не пойдешь?

— Я приготовлю что-нибудь на завтрак. Я был немного груб с тобой сегодня. Если приму с тобой душ, то не могу обещать, что не оттрахаю тебя у стены так же жестко.

— Я не против, — флиртую я.

Он смеется и запечатлевает на моих губах еще один поцелуй.

— Иди, пока я не передумал.

Он шлепает меня по заднице, прежде чем встать с кровати. Все еще посмеиваясь, он натягивает боксеры и направляется на кухню. Я еще немного валяюсь в постели, придумывая, как бы оправдаться перед деканом, чтобы не приходить сегодня и просто остаться здесь, в нашем пузыре. Я беру телефон, чтобы посмотреть в календаре, на какое время он назначил нашу встречу, когда кое-что еще привлекает мое внимание.

Один.

Два

Три.

Четыре.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо!

Пять!

У меня пять дней задержки. Мои месячные никогда так не задерживались. Это, должно быть, ошибка. Я снова считаю дни, возвращаясь к прошлому месяцу, чтобы проверить, не ошиблась ли. Но нет, все черным по белому. Накинув на себя простыню, я бросаюсь в ванную и открываю аптечку.

Дерьмо!

Я пропустила несколько таблеток в этом месяце. Из-за всего, что произошло с моими исследованиями об Обществе и Кольтом, это, должно быть, совсем вылетело у меня из головы. Я закрываю шкаф и медленно выхожу из ванной комнаты, ругая себя за безрассудное поведение и беспокоясь о том, как Кольт воспримет эту новость. Вместо того, чтобы быть на кухне, как я ожидала, Кольт стоит перед окном моей гостиной.

— Кольт, — заикаюсь я. — Я должна тебе кое-что сказать.

Но он не оборачивается.

— Колт, это серьезно. У меня задержка. Месячные задерживаются на пять дней.

И хотя в моем голосе слышится паника, он по-прежнему не поворачивается ко мне лицом. Я подхожу к нему и вплетаю свои пальцы в его.

— Кольт, ты меня слышишь? Что случилось? — обеспокоено спрашиваю я, поскольку он не двигается ни на дюйм.

Я сжимаю его руку, ожидая реакции, и внутри у меня зарождается предчувствие, что здесь что-то не так. Наконец, он переводит взгляд с окна на меня.

— Кольт?

— Снег пошел.

— Вы меня увольняете?! — выплевываю я.

— А чего вы ожидали после того, как выставили себя на всеобщее обозрение, появившись со своим студентом на вечеринке в Ричфидов? Вы умная женщина, Эмма. Вы знали о ставках и последствиях, которые могут возникнуть после принятия такого безрассудного решения. Только не говорите мне, что это стало для вас неожиданностью.

— Конечно, стало! В отношении меня не было вынесено никакого предупреждения или каких-либо дисциплинарных мер. Вы не можете вот так просто меня уволить.

— Я могу, и сделаю это. Поскольку было бы несправедливо по отношению к вашим ученикам, если бы вы ушли в середине семестра, вы отработаете учебный год, как это предусмотрено в вашем контракте. Таким образом, вы сможете сохранить лицо и сказать, что ушли, потому что у нас больше не было вакансий, которые могли бы вас удержать. Мы оба знаем, что как только всплывут слухи о том, что вы встречаетесь с кем-то из своих студентов, вам будет сложнее найти работу в другом месте. Считайте благословением, что я так благосклонен к вам и не выставил вас из отсюда сегодня же.

Под кожей закипает ярость, когда его глаза с вожделением скользят по моему телу, хотя выражение его лица говорит о том, что я просто мусор.

— Насколько я понимаю, вы должны поблагодарить меня.

— Поблагодарить? Это то, что я должна сделать? Скажите мне, Монтгомери, как бы ты хотел, чтобы я поблагодарил тебя за этот акт милосердия? Ты бы хотел, чтобы я упала на колени? Это и есть та благодарность, которую ты имеешь в виду?

— Если ты раздвинула ноги для этого избалованного засранца, то для тебя не должно быть слишком сложно открыть рот для меня.

Я плюю ему под ноги.

— Ты мне отвратителен.

Он бросается на меня, сжимая мою челюсть.

— Нет! Это ты вызываешь у меня отвращение. Что я только увидел в такой шлюхе, как ты?

— Ты увидел то, что я хотела, чтобы ты увидел. А теперь убери от меня свои грязные лапы, пока я не подал на тебя в суд за домогательство!

— Как будто тебе кто-нибудь поверит, — ухмыляется он.

— Я могу назвать одного человека, который поверит. Тот самый, который может щелкнуть пальцами и вышвырнуть тебя на улицу так же легко, как ты пытаешься сделать это со мной.

Его ногти впиваются в мою кожу. Я не отрываю от него взгляда, чтобы он знал, что я последняя женщина, с которой ему стоит связываться.

— Я не буду повторять это снова, Монтгомери. Убери от меня свои руки!

Но вместо того, чтобы сделать то, что ему сказали, его хватка только усиливается, когда он прижимает меня к столу, раздвигая коленом мои ноги.

— Ты за это заплатишь, — рычит он.

Я не думаю. Я просто делаю. Я впиваюсь зубами в его шею, пронзая плоть, и как только его хватка немного ослабевает, изо всех сил бью его коленом в промежность. Монтгомери падает на колени, вопя и охая, как маленькая сучка, какой он и является.

— Ты, сука! Убирайся к черту из моего колледжа! Ты никогда больше не будешь работать учителем! Я позабочусь об этом!

Я усмехаюсь, наклоняясь к его уху и хватая его за грязные светлые волосы, чтобы он мог посмотреть мне в глаза.

— Ты ошибаешься. Я собираюсь сохранить свою работу. С другой стороны, твои дни сочтены. Ты связался не с той женщиной, Монтгомери.

Прежде чем встать, я пихаю его локтем в спину, оставляя на четвереньках в моем кабинете. Я хватаю свою сумочку и выбегаю оттуда. Возможно, я преувеличиваю свою угрозу, что он останется без работы, но когда Кольт узнает, что он поднял на меня руку, он будет молиться, чтобы его престижная карьера — это все, что он потеряет.

Я достаю из сумочки телефон, чтобы позвонить Кольту, чтобы тот забрал меня, но, судя по тому, как дрожат мои руки, передумываю. Мне нужно быть спокойной, когда я буду рассказывать ему о том, что только что произошло. Если он увидит, как я расстроена, то выйдет из себя. Нет. Я должна собраться с мыслями, чтобы защитить Кольта от его вспыльчивости. Я направляюсь в свою аудиторию, чтобы выиграть время и остыть, когда очередной Райленд преподносит мне сюрприз.

— Кеннеди? Что ты здесь делаешь?

— Профессор Харпер? — удивленно спрашивает она, как будто не ожидала моего прихода.

— Я могу тебе чем-то помочь?

Она морщит нос, ее взгляд блуждает по аудитории, словно она что-то ищет.

— На самом деле, да, — заявляет она, выпрямляя спину и по-деловому вздергивая подбородок.

— О? — спрашиваю я озадаченно, поскольку все еще пытаюсь понять, откуда она вообще узнала, что я буду здесь.

— Кольт сказал мне, где вас найти, — заявляет она, отвечая на мой невысказанный вопрос. — Я подумала, мы могли бы немного поговорить наедине, как девочки.

— Как девочки?

— Да, — подтверждает она, и непроницаемое выражение ее лица заставляет меня задуматься. — Кольт сказал мне, что вы, возможно, беременны.

— Он сказал, да? — скриплю я зубами.

Мне действительно нужно поговорить с Кольтом о том, чтобы тот хранил наши личные дела в тайне.

— Да. Я и не подозревала, что у вас двоих все так серьезно.

По тому, как она оглядывает меня с головы до ног, у меня возникает ощущение, что она не согласна с нашими отношениями. Судя по всему, мой день будет наполнен придурками Райлендами. Хорошо, что я готова поставить их на место.

— Серьезно. Однако я не понимаю, почему это должно тебя волновать.

— Верно. Пожалуй, вам этого не понять, но для меня это важно. Мы с Кольтом выросли вместе. Он мне как надоедливый старший брат, если можно так выразиться.

— У Кольта и так полно родни.

Больше, чем ты знаешь.

— Это не отменяет того факта, что он — моя семья. А мы своих не бросаем.

— Если бы я не знала вас лучше, мисс Райленд, это прозвучало бы как угроза. Должна предупредить — я не терплю, когда мне угрожают.

Спроси у своего отца.

— Пожалуйста, зовите меня Кеннеди. И нет, я не угрожаю. Я просто хочу убедиться, что ваши намерения в отношении Кольта благородны. Но если этот ребенок — лишь способ привязать его к себе, или если ваши чувства к нему не так сильны, как его к вам, — тогда да, это угроза.

Я ставлю сумку на стол и сажусь на его край, скрестив руки на груди. Я смотрю на девушку, которая решила, что может меня запугать.

— То, что одни считают заботой о друге, другие назовут токсичным чувством собственничества. Детской ревностью или даже завистью к тому, чего им никогда не иметь.

Она запрокидывает голову и смеется, и у меня по спине пробегает холодок.

— Ты всегда была моим любимым преподавателем, Эмма. Будет весело, когда ты будешь рядом, — напевает она и выплывает из класса, подрыгивая на ходу.

Вся их семейка — сплошь чудики.

К счастью, визит Кеннеди отвлек меня от произошедшего в кабинете ее отца. Я почувствовала себя спокойнее и написала Кольту, что закончила на сегодня и он может забрать меня. Поскольку я не уверена, останется ли за мной эта работа, на всякий случай собираю свои нехитрые пожитки.

Собрав книги и папки, я выхожу из класса и направляюсь к парковке. Поместье Гамильтон недалеко, так что Кольт должен скоро приехать. Хотя после вчерашнего снегопада сегодня довольно прохладно, свежий воздух пойдет мне на пользу и поможет успокоиться.

Подойдя к крутой лестнице, ведущей на первый этаж, я жалею о своей блестящей идеи тащить все эти вещи с собой. Я решаю не держаться за перила, лишь мысленно молясь, чтобы не потерять равновесие и не сломать шею из-за каких-то учебников. Я на второй ступеньке, когда вдруг чувствую за спиной чье-то присутствие.

Не успеваю оглянуться, как две сильные руки толкают меня в спину, и я лечу вниз.

Все происходит в одно мгновение.

Я кричу, падая с лестничного пролета.

И в тот миг, когда уже готова удариться о пол, понимая, что через секунду моя голова расколется о каменные плиты, я думаю об изумрудных глазах Кольта — о том, что, возможно, вижу их в последний раз.

Прежде чем все вокруг погружается во тьму, последнее, что я успеваю разглядеть, — темный силуэт и светлые волосы, развевающиеся на ветру.

— Похоже, вы неплохо повеселились, — усмехаюсь я, заходя на кухню Линка и заставая Кеннеди сидящей на столешнице в одной лишь футболке моего кузена и завтракающей хлопьями прямо из пачки.

Черт, не кузена.

Брата.

К этому еще предстоит привыкнуть.

— Я… эм… оставлю вас, парни, поболтать. Я быстренько приму душ и переоденусь, — робко отвечает Кеннеди, спрыгивая на пол. Но не успевает она сделать и шага, как Линкольн ловит Кен за талию, круто разворачивает ее к себе и заключает в объятия, даря тот еще страстный поцелуй. Я отвожу взгляд к потолку, потому что никто не хочет видеть, как твой брат слюнявится с девчонкой, которая для тебя как младшая сестра.

Когда эти два возбужденных придурка не собираются отлипать друг от друга, я кашляю, чтобы напомнить о своем присутствии. Затуманенный взгляд Кен по-прежнему прикован к Линкольну, который что-то шепчет ей на ухо после поцелуя. Когда ее щеки заливает румянец, а его взгляд вновь опускается к ее губам, мне не нужно быть телепатом, чтобы понять, что их мысли все еще заняты сексом. Тот томный взгляд, которым они обмениваются, заставляет меня жалеть, что я не остался в постели с Эммой, чтобы получить то же самое, вместо того чтобы наблюдать за ними.

— Кен, ты же говорила что-то о душе, помнишь?

— Ага, — широко ухмыляется она, вырываясь из объятий Линкольна и выбегая из кухни.

— И сделай воду похолоднее, Райленд! — насмешливо кричу я ей вдогонку.

— Выкуси, Тернер! — доносится ее игривый голос из-за двери.

— Ты, я смотрю, времени зря не терял, — смеюсь я, ударяя Линка по голому плечу.

— Я и так его достаточно потерял. Не хочу терять ни секунды больше, — его лицо светится от счастья, и это тепло согревает мое холодное сердце.

— Мне нравится видеть тебя таким.

— Каким?

— Умиротворенным. Счастливым.

Его глаза, цвета океана, смягчаются, когда он смотрит на меня.

— Я могу сказать то же самое о тебе, брат. Никогда не видел тебя таким довольным.

— Это любовь. Кто бы мог подумать, да? — смеюсь я, и в ответ он одаривает меня таким сияющим взглядом, что становится ясно: он по-настоящему счастлив за меня.

— Блин, я сейчас чувствую себя последней сволочью, но нам еще нужно кое-что решить, прежде чем мы все отправимся в свадебные путешествия или типа того.

— Верно. Общество, — он тяжело вздыхает.

— Оно самое. Не знаю, заметил ли ты, но мой срок истек. Прошлой ночью пошел снег.

— Черт, точно. Видимо, я не придал этому значения, когда увидел.

— Потому что твои мысли, наверное, витали в куда более приятных местах. Мои уж точно.

Я подхожу к кухонному островку, где он стоит, облокачиваюсь на столешницу и поворачиваюсь к нему.

— Они хотят, чтобы я рассказал всем о тебе и Скарлетт. И должен сказать тебе, Линк, что именно это я и собираюсь сделать. Мне лишь нужно твое согласие.

Он на мгновение замолкает, уходя в глубокие раздумья, но в итоге кивает.

— Я позвоню Оуэну сегодня. Но сначала мне нужно поговорить со Скарлетт. Вчера не получилось.

— Наличие любимой женщины в твоей постели — это несколько более приоритетно, чем разговор с сестрой, о существовании которой ты не знал, — шучу я.

Улыбка, что озаряет его лицо, сжимает мое сердце.

Это все, чего он когда-либо хотел. С самого детства Линкольн и Кеннеди тянулись друг к другу — им всегда нужно было быть рядом. Кроуфорд заставлял его чувствовать себя извращенным уродом за эти чувства к ней, но теперь, когда мы знаем, что это была всего лишь жестокая ложь, призванная причинить ему боль, Линк наконец-то может иметь то, чего всегда желало его сердце.

— Как только мы со Скарлетт поговорим с Оуэном и получим ответы, делай все, что считаешь нужным. Но, Кольт, я хочу, чтобы ты хорошенько подумал о том, что собираешься сделать. Как только ты расскажешь миру о нас со Скарлетт, пути назад уже не будет.

— Да плевал я на своих родителей. Они это заслужили — столько лет лгали нам.

— Я не о них. Я о твоих сестрах, о наших сестрах. Вот о ком я беспокоюсь. Для них это будет удар под дых. Оуэн для них — весь мир.

— То, что они сделали, — неправильно. Их ложь исковеркала жизни. Они не могут уйти от ответственности.

— Звучишь прямо как Общество.

— Это несправедливо, — огрызаюсь я, задетый тем, что он сравнил меня с этими ублюдками.

— Я не хотел тебя обидеть. Да, они лгали, и эта ложь определила то, как мы со Скарлетт росли. Но твоя правда — та, что ты хочешь выкрикнуть в прайм-тайм — тоже ранит тех, кого ты любишь. И даже не пытайся говорить, что страдания твоих родителей не причинят тебе боли. Я знаю тебя, Кольт. Как знаю собственное сердце. Если будут страдать они, будешь страдать и ты.

— Ты говоришь так, будто у меня есть выбор. Его нет. Ты видел, что Общество сделало с Финном и Истом. Мы понятия не имеем, что они сделают со мной, если я не дам им того, чего они хотят.

— Тебя вообще волнует, что они придут за тобой? — он многозначительно приподнимает бровь.

— Я не о себе беспокоюсь. Я беспокоюсь об Эмме.

Его взгляд опускается в пол.

— Я не стану рисковать ею ради того, чтобы избежать скандала. И да, сердца моих сестер, возможно, разобьются, когда они поймут, что все эти годы их обманывали. Но я не могу думать о них сейчас. Не тогда, когда Эмма может пострадать.

— Я понимаю. Ты любишь ее.

— Люблю. Да, я люблю ее, но теперь это нечто большее, — хрипло говорю я, вспоминая ее утренние подозрения. — Эмма, возможно, беременна.

— Беременна? — повторяет он, ошеломленный.

— Беременна?! — доносится из входа на кухню голос Кеннеди.

— Как же быстро ты моешься, — ворчу я, гадая, как долго она тут подслушивает. — Мы еще не уверены наверняка, но это вполне возможно.

— И как ты к этому относишься? — Линк пытается понять, что я чувствую.

— Если честно, я еще и сам не понял, — пожимаю я плечами. — Все произошло так быстро, что у меня не было времени переварить эту новость. Я — отец? Почему это звучит как рецепт неминуемой катастрофы? Я испорчу этому ребенку жизнь, еще до его рождения. Я просто это чувствую.

— Не говори так, Кольт. Ты будешь прекрасным отцом, — утешительно заявляет Кеннеди. — Я в этом уверена.

— Не знаю. Не то чтобы у кого-то в этой комнате был лучший пример для подражания в плане отцовства, — уныло бормочу я, но затем стряхиваю это чувство беспомощности, чтобы сосредоточиться на другом. — Кстати, о сволочах, ты не в курсе, зачем твой отец вызвал Эмму сегодня в колледж?

— Понятия не имею. По рабочим вопросам, полагаю. Он — декан, а она — профессор.

— Верно.

Мне не нравится, что Эмма вообще видится с Монтгомери, но, пожалуй, придется проглотить свою ненависть к этому человеку, поскольку технически он ее начальник.

— Когда вы точно узнаете насчет ребенка?

— Я должен заехать за тестами в аптеку позже, перед тем как забрать Эмму из колледжа.

— Мне нужно кое-что сделать в городе, так что, может, я поеду с тобой и помогу? — предлагает Кен, надевая зимнее пальто.

— Было бы здорово.

— Я бы с радостью составил компанию, но у меня тут есть кое-какие дела, — объясняет Линкольн, и его скрытый смысл для меня кристально ясен.

— Позвони, когда закончишь, — говорю я ему, а затем обращаюсь к Кен: — Ну что, ты со мной или как?

— Конечно. Мне просто нужно сначала кое-что сделать, — отвечает она, прежде чем броситься в объятия Линкольна.

Я закатываю глаза и оставляю их наедине, чтобы они могли как следует попрощаться.

Полчаса спустя мы с Кен заходим в аптеку за тестами на беременность. Слава богу, она предложила составить компанию, потому что, когда я уставился на полку, уставленную коробками с младенцами, мое сердце начало бешено колотиться.

— Кольт, ты в порядке? Ты как-то позеленел.

— Кажется, мне нужен свежий воздух. Ты разберешься с этим?

Ее светлые брови сдвигаются в легком недоумении, но она кивает и направляется к кассе, сжимая в руках пять тестов на беременность.

Я выскакиваю на улицу и жадно глотаю воздух, словно тонущий.

Черт!

Как я смогу защитить беззащитного малыша, если не в силах защитить даже своих друзей?

ЧЕРТ ВОЗЬМИ!!!

— Кольт? — звучит встревоженный голос Кеннеди, и она оказывается рядом. В ее руке болтается пластиковый пакет, хранящий ответ на вопрос о моем будущем. — Паникуешь, да?

— Немножко, ага.

Она понимающе вздыхает, и в ее васильковых глазах читается полное сочувствие.

— Пойдем со мной, — приказывает она, увлекая меня за собой через улицу.

— И куда мы?

— Сейчас увидишь.

Мы проходим квартал и останавливаемся у магазина детской одежды. Моя тревога нарастает, когда Кеннеди решительно вталкивает меня внутрь. Я неохотно подчиняюсь, чувствуя себя подавленным от обилия маленьких вещиц вокруг. Кен направляется прямиком к отделу для новорожденных и принимается изучать вешалки, пока не находит то, что искала. Она разворачивает крошечный боди с вышитой надписью «Папина радость» и кладет его мне в руки.

Я поднимаю малюсенькую вещицу, и мое сердце начинает бешено биться о ребра.

— Ну разве это не мило?

— Это чертовски пугающе.

Она хватает меня за плечи и как следует трясет.

— Возьми себя в руки, Кольт. Боже! Можешь ты перестать думать о себе хотя бы на одну грешную минуту? Думаешь, Эмма не напугана так же, как ты сейчас?

— Она сильнее меня.

— Нет, Кольт. Это не так. Поверь мне. Я кое-что смыслю в том, чтобы притворяться, будто у тебя все под контролем, когда на деле ты напуган не меньше любого другого. А теперь хватит распускать нюни и посмотри на этот комбинезон.

Я повинуюсь и рассматриваю ткань.

— Как можно бояться чего-то настолько маленького размера, а?

Я нежно провожу большим пальцем по вышитой надписи.

— А этот и вправду милый, да? — уголок моих губ дергается, пока я представляю себе миниатюрную Эмму в этом наряде.

— Чертовски очаровательный.

— Хм, — я издаю одобрительный звук, замечая на прилавке боди бледно-розового цвета с надписью «Папина принцесса».

Я поднимаю и его, тихонько посмеиваясь при виде маленькой золотой короны.

— Скажи мне, Кольт. Ты любишь Эмму?

— Всем своим чертовым сердцем, — отвечаю я без тени улыбки.

— Тогда ты будешь любить этого ребенка еще сильнее, потому что он — символ ваших чувств друг к другу. Этот малыш будет самым счастливым ребенком на свете, потому что родится у двух родителей, которые любят друг друга так же сильно, как будут любить его.

— Думаешь? — хриплю я, чувствуя, как накатывает волна эмоций.

— Я в этом уверена. А теперь соберись, черт возьми. И когда Эмма будет делать тест, ты будешь рядом с ней, поддерживая любой результат — беременна она или нет. Ясно?

— Ага, — я смеюсь, и мои глаза загораются при виде крошечных пинеток.

— Ты вроде как уже хочешь, чтобы она была беременна, да?

— Еще как! Ты только взгляни на это!

Я показываю ей пижамку с надписью: «Вечеринка в моей кроватке в 2:00. Приносите бутылочку». Мы оба начинаем смеяться, пока я продолжаю изучать детскую одежду. Наш смех прерывает вибрация ее телефона.

— Линкольн уже соскучился по тебе? — подкалываю я, но, взглянув на ее лицо, вижу темную тень. — Кен, все в порядке?

Она убирает телефон в сумку и бросает мне свою фальшивую улыбку.

— Ага, все хорошо. Ты не против, если я тебя оставлю? У меня есть одно неотложное дело.

— Конечно. Без проблем.

Она легонько чмокает меня в щеку и уходит по своим делам. Не уверен, что оставлять меня здесь одного было такой уж хорошей идеей, потому что в итоге я трачу целый час на спонтанный шопинг. Я знаю, Эмма будет смеяться надо мной, ведь мы еще даже не знаем, будет ли у нас ребенок, но я ничего не могу с собой поделать.

Я все еще в магазине, когда получаю сообщение от Эммы, в котором она просит меня заехать за ней. С дюжиной пакетов в руках я прохожу квартал до своей машины. Но когда приближаюсь к «Бугатти», у меня по спине пробегает холодок. Когда я вижу черный конверт, приклеенный к лобовому стеклу моей машины, бросаю все пакеты и бегу к нему. Мои руки дрожат, когда я вскрываю эту чертову вещь, чтобы посмотреть, какой новый ад они хотят мне устроить.

Конец.

Продолжение следует в «Не совершаю зла».