Курочкин поехал к себе, а я задержался, пообещав ему подъехать, как только освобожусь. Из Спартановки мы связались с «пионерами», и товарищ философ получил указание ехать или идти, как получится, в гороно. Григория Андреевича увиденное так вдохновило, что к концу инспекции он даже стал лучше ходить, а когда садился в машину, напевал себе под нос что-то бравурное.

После его отъезда я ещё раз осмотрел лагерь в Спартановке и начавшуюся стройку. Больше всего меня интересовало, можно ли здесь справиться силами черкасовцев, и я прямо об этом спросил Владимира Фёдоровича. Лично я считал, что можно, но очень сложно. Хотя бы один специалист для контроля правильности работ нужен.

Но Владимир Фёдорович был более категоричен.

— Нет, Георгий Васильевич, как надо не получится, даже если я буду тут периодически показываться, — он покачал головой и сложил руки на груди. — Нужна бригада человек пять и на постоянной основе.

— А у вас есть кого с Верхнего направить, хотя бы бригадиром, а пяток рабочих я найду, — предложил я.

— Найдём, — Владимир Фёдорович ответил мне после некоторого раздумья, потерев подбородок. — Завтра я так и быть с зятем поменяюсь сменами и с утра буду здесь с двумя товарищами. Они будут работать сутки через сутки, хотя бы для начала.

— Отлично! Завтра или послезавтра пять рабочих будет, — заверил я его.

Когда я собрался уходить со стройки, наконец-то появился Василий. К моему удивлению, вернулся он без коммунальщиков.

— А где? — я показал рукой в сторону Волги.

— Они пошли обследовать волжский берег, — Василий вытер пот со лба. — Им надо это сделать от устья Мечётки километров на десять вверх по течению.

— Жаль, я рассчитывал с ними пообщаться.

Василий махнул рукой, это видимо означало, что жалеть нечего.

— Что с ними сейчас общаться? Слушать их дебаты? — он усмехнулся. — Погуляют по бережку, определятся, вот тогда и подключитесь. У меня от них, например, голова заболела.

— Ты, друг Василий, умный человек, всегда зришь в корень, — я похлопал его по плечу. — Поэтому даже не пытайся спорить со мной и готовься идти по осени учиться. У тебя ведь среднее?

— Да, — не без гордости подтвердил Василий, распрямив плечи.

— Поэтому я думаю, надо настраиваться на институт.

— Георгий Васильевич, да вы что? — Василий от возмущения даже немного присел. — Это же сколько лет надо учиться!

— Не год и не два, это ты прав, — я поднял указательный палец. — Но надо, Вася, надо. Мне, например, из Москвы, из самой Москвы, пришло указание срочно сдать за среднюю школу экстерном. Представляешь?

— Представляю, — буркнул Василий, опуская голову. — Хорошо, что я маленькая пешка, а не фигура.

Я засмеялся и представил себе картину. Кабинет Виктора Семёновича, звонок из Москвы. На проводе Маленков.

— Товарищ Андреев! Довожу до вашего сведения, что персональное дело товарища Матросова Василия рассмотрено на специальном заседании Государственного комитета обороны. Принято решение об организации срочного получения товарищем Матросовым высшего образования под вашу личную ответственность.

Вот была бы хохма. Жалко, что такое невозможно в реальности.

— Ладно, Василий, давай трудись, — я повернулся к выходу. — Владимир Фёдорович тебе всё расскажет. А мне, извини, надо срочно на стройку, к Гольдману, а затем в гороно.

На стройке всё шло своим ходом: шёл монтаж второго дома и подготовка к началу работ на третьем. Бригада человек двадцать занималась подготовкой следующих фундаментов.

Вокруг первого построенного дома копошилась ещё одна бригада. Их только в поле зрения человек тридцать, а ведь наверняка и внутри кто-то работает.

Как проводить испытания на практике, я подробно не помню. В этом деле мне, то есть Сергею Михайловичу, довелось участвовать только однажды, ещё в студенчестве. Хорошо, что теоретические знания оказались фундаментальными. Скорее всего, после завершения первых испытаний товарищ Хабаров уже не будет в этом деле даже теоретически главным специалистом.

По большому счёту, мне здесь делать нечего, как, собственно, и на заводе. Но есть одно но. Так как сегодня в Сталинграде большой день развития образования, надо обязательно побеседовать с сыном и зятем Смирнова, и конечно с Константином Алексеевичем Соколовым и Владимиром Александровичем Кораблёвым.

Двое последних вообще должны стать одними из важнейших деятелей в воссоздании сталинградского высшего технического образования. Мне в этом отношении сразу же повезло: Соколов только что отправился по производственным делам на завод, и я переговорю там с ними обоими, да и Петра подключу.

На стройке сейчас работает Фёдор Владимирович Смирнов, а их зять отдыхает после ночной смены.

Времени у меня немного, и я сразу же перехожу к разговору по существу.

— Фёдор Владимирович, товарищ Поздняков сказал мне, что вы готовы со своим родственником совмещать работу на стройке с преподаванием в школе, — начал я, присаживаясь на край деревянного ящика. — Я всё правильно понял?

— Правильно, Георгий Васильевич, — кивнул Смирнов, вытирая руки ветошью. — Чтобы не страдало ни одно, ни другое, мы с ним будем поочерёдно вести предмет на усмотрение директора. Вы наверное видели там перечень: черчение, физика, геометрия.

— Отлично, — я поднялся. — Мне больше ничего от вас на сегодня не надо. Но на будущее имейте в виду: может так статься, что ваши преподавательские услуги понадобятся в создаваемом практически с нуля политехническом институте Сталинграда. Там будет в том числе и строительный факультет.

— Мне даже мысли о реальности подобного в голову не приходили, — удивился младший Смирнов, распрямляясь. — Я думал, все эти разговоры так, пустое. Какой институт, кругом разруха.

— К первому июля институт должен начать учебный процесс, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Решение Москвы будет в течение трёх дней, так что держите в уме и этот вариант. Деканом строительного факультета будет наиболее вероятно товарищ Соколов.

— Ну, — Смирнов развёл руками, — это очевидно.

Я тут же отправился на завод и появился там очень вовремя. Константин Алексеевич все свои проблемы уже решил и собирался возвращаться на своё рабочее место. Новости быстро разносятся, и в кабинет Гольдмана, пока я здоровался с ним и Соколовым, пришли Кораблёв и Савельев.

— Как вы, братцы, дружно все пришли, — я улыбнулся, оглядывая собравшихся. — Уважаете начальство, экономите его время и силы. Сразу же со всеми поговорю, а то пришлось бы повторяться.

Говорил всё это я шутливо, не сомневаясь в том, что меня все поймут правильно.

Пётр мою шутливость поддержал и тут же ответил с лёгкой усмешкой:

— Слухами, товарищ Хабаров, земля полнится. Нам сорока на хвосте весточку принесла, что в граде Сталинграде решено создать новый технический институт. И вы, собственной персоной, заняты подбором кадров.

— Сорока к вам прилетала информированная и не соврала, — я присел за стол. — У нас были просто мысли на эту тему. А сегодня под утро позвонили из Москвы. На все юридические дела дано трое суток. Через месяц должны начать учебный процесс. Вам, товарищ Соколов, предлагается возглавить строительный факультет и какую-то из кафедр по совместительству. Товарищу Кораблёву предполагается место заведующего кафедрой высшей математики. С товарищем Савельевым пока не определились. Ну и, скорее всего, тебе, Илья Борисович, тоже придётся совмещать. Отказы, сами понимаете, не принимаются. Так что, товарищи, планируйте свою работу уже завтра так, чтобы в любой момент поехать в Сарепту.

Упоминание Сарепты в разговоре о новом институте было столь неожиданным, что Пётр даже не сдержался и недоуменно спросил:

— А причём тут Сарепта?

— Институт должен будет вернуться на своё законное место в Верхнем посёлке, и его восстановление одна из первоочередных задач, — я встал и прошёлся по кабинету. — А временно политех разместится в помещениях ремесленного училища рядом с судоверфью. Там всё более-менее восстановлено, и коллектив кое-какой сохранился. Он весь войдёт в новый институт. Сталинградский механический институт постепенно вернётся домой, но, сами понимаете, процесс это не быстрый. Поэтому начинать будем своими силами. Вот такие у меня новости и предложения. А теперь, — я развёл руками, — вынужден вас покинуть. Сегодня, завтра надо не только с институтами решить, а их приказано открыть целых четыре, но ещё и разобраться с проблемами среднего образования.

Гольдман хитро прищурился. Он был в курсе моих личных образовательных проблем и задал напрашивающийся вопрос:

— Личных или общественных?

— И тех, и тех.

— Тогда тебе, Георгий Васильевич, успехов, как говорится, в боевой и политической, — Илья Борисович поднял руку в шутливом приветствии.

— Спасибо, Илья Борисович.

Как я ни спешил, но в гороно успел только к концу заседания. И нисколечко не пожалел. Большой городской педсовет всё относительно педагогического института порешал без меня, и я только ознакомился с решениями. Вся работа у них шла в постоянном телефонном контакте с товарищем Андреевым, поэтому мне не пришлось принимать какие-либо решения. Первый раз здесь, в Сталинграде, у меня роль статиста, и это не такая уж плохо на самом деле.

Директором института ожидаемо будет наш философ, товарищ Селезнёв Виктор Емельянович. Он же возглавит и кафедру философии. Сразу же решено создать факультет начального образования, и его деканом предложили назначить Веру Александровну. Она, к моему удивлению, сразу же согласилась. Самая большая проблема сейчас, отсутствие помещения. Временным вариантом, до первого сентября, будет одно из восстанавливающихся зданий девятой школы. Оно в достаточно высокой степени готовности, и если поднапрячься, то к первому июля всё можно успеть закончить.

Это самый оптимальный вариант на самом деле. А так как первое время занятия будут идти в вечернем формате, то группа из тридцати человек вполне может заниматься там и после первого сентября.

Я этого ничего, конечно, не сказал, но по реакции на происходящее Веры Александровны и Анны Васильевны Казанцевой было понятно, что они это отлично понимают.

Когда я зашёл в зал заседаний, Курочкин уже зачитывал принятое решение. За него ещё раз дружно проголосовали, и Маша отправилась его печатать. Оно сразу же будет отправлено товарищу Андрееву, который сегодня отчитается о проделанной работе по пединституту.

Большая часть педагогов тут же начала расходиться, и осталась небольшая могучая кучка, которая должна будет в ближайшие дни принять у меня экзамены за курс средней школы.

Военную подготовку, физкультуру, медико-санитарную подготовку и трудовое обучение мне естественно сразу же решено поставить автоматом отлично. Неожиданно мне уже выставлена отличная оценка по черчению. Оказывается, в нашей чертёжной группе, когда мы разрабатывали проект панельного завода, были школьные преподаватели, и они сказали, что моя подготовка в этом деле более чем достаточная.

Главную скрипку будет играть директор девятой школы Анна Васильевна Казанцева. Она председатель комиссии и один из экзаменаторов. Мне предстоит сдать девять предметов. Шесть гуманитарных: русский язык, литература, история СССР и общие представления о всеобщей, экономическая география СССР и желательно что-то о мировой, анатомия человека и немецкий. И три точные науки: математика, которая представляет из себя курс алгебры и поверхностные знания геометрии, физика и химия, практически только неорганическая и тоже очень поверхностно. Каждый экзамен будет принимать комиссия из трёх человек.

Все эти предложения были уже отпечатаны, и Анна Васильевна предложила мне с ними ознакомиться и самому поставить даты экзаменов. Я всё быстро прочитал и, была не была, решил рискнуть.

— Анна Васильевна, а какие экзамены реально у меня принять прямо сегодня? — спросил я, откладывая листы в сторону.

Товарищ Казанцева была потрясена моим вопросом и не сразу ответила мне. Она пару раз оглянулась на своих коллег, сидящих у неё за спиной, и немного дрожащим голосом ответила:

— Вообще-то все.

— А давайте попробуем, — я посмотрел на часы. — У меня сейчас есть несколько часов свободного времени. Давайте попробуем начать с точных наук: физика, химия и математика. А там как пойдёт. Последним немецкий, и не сегодня, тут мне надо подтянуть.

Анна Васильевна справилась со своей небольшой растерянностью и тут же приняла решение.

— Хорошо, давайте попробуем, — она выпрямилась и сложила руки на столе. — Вы сейчас выйдите, а мы быстро подготовим рабочие столы. Но сразу же говорю: экзамены будут проходить в виде беседы. Вам будут заданы вопросы, — она задумалась, — не меньше трёх и минимум две задачи. Все педагоги, не вошедшие в комиссию, будут присутствовать в качестве наблюдателей. С чего начнём?

— Как я сказал: физика, химия и математика.

Она с удивлением тряхнула своей красивой головой и жестом предложила мне выйти.

Сейчас ровно пять. Ленькина семья приедет после десяти. В моем распоряжении пять часов. Вполне можно успеть и до канадской границы, а потом обратно.

Через двадцать минут Маша пригласила меня для сдачи экзамена. Она, естественно, выполняет роль секретаря.

Человек двадцать учителей, почти все женщины, кроме одного достаточно старенького дедушки, сидят на трёх первых рядах небольшого актового зала гороно. До войны это было Кировское роно.

Перед ними на небольшом возвышении три стола: один для моей подготовки, второй для экзаменационной комиссии, третий для общей комиссии.

За этим столом Курочкин, Вера Александровна и ещё какая-то женщина из директоров. У меня сегодня какая-то мозговая забастовка: никак не могу запоминать фамилии и имена-отчества учителей.

За третьим столом непосредственно первая экзаменационная комиссия по физике: Анна Васильевна, какой-то ещё один седой старичок и невзрачная измученная женщина неопределённых лет.

Зайдя в зал, я здороваюсь:

— Здравствуйте, товарищи! Экзаменуемый Хабаров прибыл для сдачи экзаменов. Разрешите приступить?

Анна Васильевна сразу же видно очень волнуется: она раскраснелась и от этого выглядит даже ещё эффектнее. От моего нестандартного, для всех, судя по общей реакции, поведения она опять немного растерялась и с некоторой дрожью в голосе ответила:

— Да, проходите, товарищ Хабаров.

Я подхожу к столу, и она подаёт мне листок с вопросами и двумя задачами. Я спокойно разворачиваю его и читаю. Первый вопрос: законы Ньютона. Второй: электрические законы: Кулона, Ома, Ампера. Третий вопрос: радиоактивность и рентгеновское излучение. Элементарно, Ватсон, смело можно без подготовки.

Дальше задачи. Одна по механике, а вторая рассчитать элементарную электрическую цепь.

Я довольно улыбаюсь и спрашиваю:

— Разрешите начать ответ?

Ещё раз Анну Васильевну мне смутить не удалось. Она, похоже, уже была готова к чему-то такому и спокойно показала мне на стул:

— Пожалуйста.

Я удобно расположился за столом, мне протянули лист бумаги.

— Разрешите начать. Если комиссия будет не против, я начну по порядку.

Комиссия была не против, я взял лист и начал писать, сопровождая это устным ответом:

— Английский физик и математик Исаак Ньютон сформулировал три основополагающих закона классической механики и закон всемирного тяготения…

Мой ответ на первый вопрос был выслушан полностью, дополнительных вопросов не последовало. Ответ на второй вопрос не потребовался: Анна Васильевна попросила написать формулы электрических законов и тут же предложила перейти к третьему вопросу. Здесь вообще была лёгкость. Она спросила у меня, кто такой Беккерель, супруги Кюри и Рентген. Более подробно расспросила меня о применении рентгеновского излучения. А затем пришла очередь решения задач.

Первая задача была на расчёт скорости предмета, падающего с высоты десяти метров, я её решил очень быстро. Затем была задача на элементарный расчёт электрической цепи: два проводника последовательно и три параллельно. Тоже элементарно.

Через полчаса я закончил ответ. Анна Васильевна посмотрела на своих коллег, есть ли у них вопросы.

Женщина неопределённых лет молча отрицательно покачала головой, а седой старичок тихим дребезжащим голосом попросил:

— Расскажите нам, пожалуйста, о преломлении света.

Мой ответ, естественно тоже без подготовки, длился минуту, не больше. Анна Васильевна с улыбкой остановила меня и подвела итог:

— Считаю, что вы, Георгий Васильевич, великолепно знаете курс физики в рамках программы средней школы. Поздравляю вас с успешной сдачей итогового экзамена.

Подошедшая Маша подала экзаменационную ведомость, и я с большим удовольствием наблюдал, как Анна Васильевна вывела в ней оценку: отлично.

Через полчаса я сдал химию. Это было настолько элементарно, что мне даже в голову не могло прийти, что сейчас настолько низкие требования к её знанию.

С математикой всё тоже оказалось в итоге просто, хотя в начале появились сомнения. Председателем комиссии был второй старенький дедушка. Он выслушал ответ на вопрос о системах уравнений, при этом я увидел, что ему он не очень понравился, и вдруг предложил сначала решить геометрическую задачу. Надо было вычислить стороны треугольника, вписанного в окружность.

Я её решил быстро, геометрия была любимым предметом Сергея Михайловича. Он тут же предлагает ещё одну, намного сложнее, а потом спрашивает про Лобачевского и просит рассказать о тригонометрии, если у меня есть о ней понятия.

В половине седьмого я закончил сдавать математику. Итог: три предмета, три отличных оценки.

К семи часам я сдал анатомию человека, к восьми — историю с географией. В курсе истории был вопрос о Конституции СССР, на него я отвечал почти пятнадцать минут. Осталось три предмета: литература, русский и немецкий.

После недолгих размышлений я решил попытаться сдать и русский с литературой. Сдача литературы свелась к краткому пересказу книги «Как закалялась сталь», затем я наизусть прочитал «Бородино» и стихи Симонова. А потом был диктант по русскому языку.

В начале десятого я закончил писать диктант и с облегчением вздохнул. Всё, остался только немецкий. Его я подучу несколько дней и, надеюсь, без проблем сдам.

Но когда я отложил написанный диктант, ко мне обратилась Вера Александровна.

— Георгий Васильевич, давайте-ка сейчас сдадим и немецкий, — предложила она, подходя ближе. — Я уверена, что вы его знаете.

Это предложение было для меня шоком. Сдавать немецкий сейчас? Нет, это немыслимо. И тут же мне в голову приходит мысль, что я всё сдал на отлично, значит, и иностранный надо сдавать также.

— Вера Александровна, это несерьёзно, — я покачал головой. — На троечку я его, возможно, и сдам, но хочется большего.

Машина мама рассмеялась и предложила мне компромиссный вариант: я сегодня пытаюсь, и если не получается, то будем это считать пробной попыткой.

Я согласился, и она тут же села за экзаменационный стол. Сразу же подошли её двое коллег, и самый страшный для меня экзамен начался.

Сначала меня попросили рассказать немецкий алфавит. Это я, конечно, знал, потом последовал вопрос о родственных по происхождению языках. Это тоже не проблема. А затем меня попросили посчитать хотя бы до десяти, и у меня вдруг досчиталось почти до ста.

Так мы добрались до самого страшного: существительного с его четырьмя падежами, глагола со спряжениями и прилагательного со склонениями. Неожиданно для меня я что-то рассказал.

Вера Александровна, выслушав меня, довольно заулыбалась и одобрительно сказала:

— Зря вы сомневались в своих знаниях. А теперь скажите мне на немецком, как вас зовут, где вы живёте и, — она задумалась и выдала такое, что у меня аж потемнело в глазах, — что вы скажете своей девушке, когда признаетесь в любви.

— Ich liebe dich, — тут же выпалил я.

Вера Александровна улыбнулась ещё шире:

— Отлично! Вы прекрасно справились. Поздравляю вас, Георгий Васильевич, вы полностью сдали все экзамены за курс средней школы. И все на отлично!

В зале раздались аплодисменты. Я поднялся из-за стола, чувствуя лёгкость во всём теле. Неожиданно для себя я это сделал. Все девять предметов за один вечер.

Анна Васильевна подошла ко мне и протянула руку:

— Поздравляю вас! Редко приходится видеть такую подготовку и такую решимость. Вы молодец!

— Спасибо, Анна Васильевна, — я пожал её руку. — Спасибо всем вам за терпение и понимание.

Курочкин тоже подошёл и сжал мне мою руку своими клещами:

— Георгий Васильевич, вы нас сегодня удивили. Честно говоря, я не верил, что так можно. Но вы доказали обратное.

— Просто мне очень надо было это сделать, — ответил я, ощущая приятную усталость. — Да и знания, к счастью, оказались на месте.

Маша принесла все заполненные ведомости, все в них расписались. Теперь официально у меня есть полное среднее образование. Можно двигаться дальше.

Виктору Семёновичу доложить не удалось, он не меньше часа будет чем-то занят. Я вышел из здания гороно уже в начале одиннадцатого. Вечер был тёплый, звёздное небо простиралось над разрушенным городом. Где-то вдалеке слышался шум восстановительных работ, даже ночью Сталинград не затихал.

Я глубоко вдохнул ночной воздух, сел в машину и мы направились домой. Ленькина семья возможно уже приехала, и мне хотелось встретить их в хорошем настроении, с чувством выполненного долга. Сегодня для меня лично был очень большой день.

В начале двенадцатого я вернулся домой, на Блиндажный. Всю дорогу в голове роились мысли о прошедших экзаменах. Гоша, конечно, молодец, но надо смотреть правде в глаза: уровень требований в школе резко снизился. На самом деле хоть что-то требует только программа по физике и математике, да и то та же геометрия пошла фактически по боку. Химия вообще какой-то примитив. Что там по черчению и той же астрономии в реальности даже не имею представления. Но думаю, что тоже печально обстоят дела. Так что надо в своем политехе и рыбой хорошо питаться, и места для сидения должны быть удобными.

Что там с гуманитарными предметами, меня сейчас не волнует. Это примерно, как обучение офицеров бальным танцам. Когда они снова начнут ходить на балы при полном параде, тогда мы их этому делу и обучим.

Так и сейчас, стране нужны грамотные специалисты, в первую очередь высококвалифицированные практики. А когда мы победим и залечим хотя бы самые кровоточащие раны войны, вот тогда можно и нужно будет срочно заняться доучиванием наших зауряд-специалистов, которых сейчас надо клепать как горячие пирожки в столовой в час пик.

Поэтому завтра мне надо прыгнуть выше головы: разобраться с нашей опытной сельхозстанцией и провести совещание в Сарепте по поводу политеха.

Блинов, кстати, во время дороги несколько раз оглядывался и смотрел на меня даже с каким-то восторгом. Я, видимо, его своей сдачей экзаменов поразил до глубины души.

Ленька со своими приехали буквально передо мной, и их конечно, первым делом повели в столовую. Я же попытался позвонить в горком, но Марфа Петровна сказала, что товарищ Андреев еще занят, все протоколы из гороно получены и переданы по назначению и почти наверняка уже доложено в Москву. Мне велено через десять-пятнадцать минут постоянно находиться подле телефона.

Я направил свои стопы в столовую, только сейчас почувствовал, как хочу есть. После чая, которым меня напоила Машенька, во рту не было и маковой росинки, а молодой и еще растущий организм требует энергии. А то, что я продолжаю расти, хорошо видно по одежде.

Когда меня в начале апреля экипировали в новую форму, китель был немного большеват. Сейчас он на мне сидит как влитой, еще немного и надо будет удлинять рукава.

Все распоряжения о семье Леньки я уже отдал заранее, поэтому Иван Петрович не стал дожидаться моего возвращения и всё решил сам.

К моему приходу в столовую они уже поужинали и были отправлены в баню. Надежда Алексеевна Колесникова уже знает, что завтра в шесть часов утра она должна начать принимать детский сад-ясли. Пока там работать будут двое: сама Надежда и её старшая дочь Лена.

Профпригодность товарища Колесниковой была проверена Кошевым во время его сбора информации о подвиге деда. Оказалось, что она когда-то закончила курсы счетоводов и работала перед войной по специальности в какой-то районной конторе. По его мнению, она просто затюканная жизнью женщина, в силу страшных военных обстоятельств оказавшаяся в одиночку с пятью детьми на руках.

Иван Петрович тоже провел с ней собеседование и доложил мне:

— Не переживайте, Георгий Васильевич, Надежда баба правильная и грамотная, с детским садом справится.

— А её гвардейцев куда определил? — спросил я.

— Так ведь завтра Александр Павлович школу открывает, пока там будет летний трудовой лагерь. В школе еще дел невпроворот. В поселке тоже есть где потрудиться.

— Жилье ты им выделил? — уточнил я.

— Конечно, как вы распорядились. Один из новых блиндажей. Там, правда, есть еще недоделки, но в ближайшие дни устраним.

Нашу беседу прервали, позвонили из горкома партии.

— Поздравляю, — радостно загудел в трубке Виктор Семёнович. — Давно бы так. В Москву доложено, и тебя уже поздравили членством в бюро горкома, заведованием объединенным отделом строительства и персональным кураторством за возрождение сталинградских институтов. Решение будет, скорее всего, послезавтра, когда вернется Алексей Семёнович. Предложенные кандидатуры директоров медицинского и педагогического институтов утверждены. Пединститут возглавит твой кандидат, а директором медицинского назначена Ксения Андреевна.

Он помолчал, и я услышал, как он усмехнулся.

— Мои возражения по её кандидатуре отвергнуты. Меня даже удостоили звания женоненавистника и семейного тирана, — Виктор Семёнович неожиданно задорно хохотнул. — Но для тебя это прекрасно, теперь проблемы медицинского института, да и вообще всей сталинградской медицины будут где-то на заднем плане. Она, кстати, уже предложила создать на общественных началах городской медицинский совет, который будет заниматься всеми проблемами в этой области. Так что вот такие у нас пироги.

У Виктора Семёновича, похоже, отличное настроение. Дела ладятся, проколов особых нет, так, мелкие недочеты. Чего же тут не радоваться.

— Так что завтра с утра дуй на опытную, потом проводи заключительное собрание со своим политехом. Задача ясна?

— Так точно, товарищ второй секретарь.

— Вот и отлично. Сегодня у тебя еще есть возможность ночью отдохнуть как человек. Завтра уже не гарантирую. Ориентировочно в полночь встречаем американца.

«Да, дела, — подумал я, положив трубку телефона. — Вот я и начал продвигаться по партийной линии. Даже на фронте молодые люди так стремительно не продвигаются. Молодые комбаты, безусловно, есть, а вот полками в девятнадцать еще никто не командует. Как, например, было в революцию и Гражданскую. Член бюро горкома и заведующий объединенным отделом — это на самом деле круто. Смотри, Гоша, не сверни шею и нос не задирай».

Назначение Ксении Андреевны очень логичный шаг. Она без раскачки включилась в работу и занимается всеми проблемами сталинградской медицины. У нас с ней еще даже толком не получилось побеседовать. Виктор Семёнович практически в горкоме и живет, а у неё, наверное, еще даже нет постоянного спального места. Но благодаря таким, как она, в нашем разрушенном городе не было эпидемий и существует медицина. В некоторых местах врачи работают еще в землянках, но наши люди получают всю возможную сейчас медицинскую помощь.

«Андреевой, глядишь, и какую-нибудь каморку там наконец-то дадут. Общежитие надо будет строить одним из первых», — пришла мне в голову неожиданная мысль в завершение обдумывания услышанных новостей.

Выполнить распоряжение Виктора Семёновича и отдохнуть у меня не получилось. Я лег в постель, и даже простое ночное лежание в постели и в тишине все равно отдых, да только сон решил ко мне не приходить.

Стоило моей голове коснуться подушки, как накатили мысли о Машеньке. Мне вспомнились её стреляния глазами и ямочки на щеках, когда она улыбается. И тут же захотелось снова поехать в гороно, увидеть её еще раз, поговорить. Я даже представил, как она смотрит на меня своими огромными глазами, и сердце забилось чаще.

Заснуть мне все-таки удалось, но в полпятого на смену приехал Кошевой. Сон как рукой сняло, и я решил, что пора вставать.

Выйдя из блиндажа, я увидел, что почти везде вокруг уже сыграли подъем. Хотя наш Блиндажный достаточно удобно расположен более-менее в центре Сталинграда, но основной транспорт у нас пока еще одиннадцатый номер автобуса, а у большинства работа начинается в шесть утра. Поэтому ранний подъём сейчас это норма.

На опытную станцию мы приехали ровно в шесть. Там рабочий день был уже в разгаре. Мне показалось, что с момента нашего знакомства директор сильно изменился, и я не сразу понял чем. Но, приглядевшись, все-таки сообразил, в чем дело: он начал смотреть людям в глаза. Раньше он постоянно смотрел вниз, а когда поднимал голову, то его взгляд постоянно бегал, скользил мимо, а теперь он держал зрительный контакт уверенно, по-хозяйски.

От предложенной мне инспекции станции я отказался.

— Спасибо за приглашение, Владимир Андреевич, но сегодня не судьба. Нет ни одной свободной минуты, — я внимательно посмотрел на застывших в напряженном ожидании трех пока еще бывших ученых, одному из которых выпал жизненный шанс начать жизнь заново.

Времени на самом деле в обрез, задача на сегодня поставлена титаническая. Я должен из ничего, в условиях полного отсутствия кадров и хоть какого-нибудь приличного материально-технического снабжения, создать научно-практический центр, который с места в карьер двинет вперед сельское хозяйство страны. А затем надо закончить создание политеха в Сталинграде. Поэтому начинаем работать быстро и желательно плодотворно.

— Ситуация у нас, товарищи, следующая. Нам поставлена задача возрождения высшего сельскохозяйственного образования в Сталинграде. Институт будет создаваться на базе вашего хозяйства.

Я достал учетные карточки трех сидящих передо мной товарищей и еще раз прочитал на самсоновской карандашную приписку: «На фронт ушёл после конфликта с академиком Лысенко».

— Григорий Яковлевич, вот здесь написано, что на фронт вы ушли после конфликта с Лысенко. Объясните, пожалуйста, что за конфликт.

— Это не ко мне, Георгий Васильевич, — засмеялся Самсонов. — А к тому, кто написал. С академиком Лысенко Трофимом Денисовичем не знаком, никогда не встречался, и даже более того, не пересекались и наши научные интересы. Академик в основном занимается выведением новых сортов, а я в нашем научно-исследовательском институте был, можно сказать, что-то типа белой вороны.

— Это как? Объясните, пожалуйста, — потребовал я.

— Одно из основных направлений деятельности института — это селекция зерновых и отчасти бобовых культур. А моей основной задачей было раскрытие их генетического потенциала. То есть разработка конкретных сельхозприемов, которые должны применяться в колхозах и совхозах. Поэтому мне и удалось уйти на фронт, какой-то товарищ в военкомате сказал, что ума большого не надо, чтобы объяснять, как землю пахать, нашли, мол, ценного специалиста, и с меня сняли бронь. Лысенко вообще в нашем институте появился, когда я был на фронте.

— Отлично, — я радостно потер ладони и вычеркнул эту непонятную карандашную приписку из карточки. — Итак, продолжаю. Первым директором будете назначены вы, товарищ Самсонов. В вашем штате изначально будете вы трое. Организационно это будет выглядеть так. Два отделения: первое — растениеводство, второе — животноводство и птицеводство. Товарищ Самсонов, вы директор института и заведующий отделением растениеводства. Товарищ Антонов Владимир Андреевич, ваш сотрудник и директор станции, то есть за всю производственную деятельность спрос пока будет с него. Надеюсь, вы помните мои слова и слова товарища Андреева. Нужен результат, а это килограммы, центнеры и тонны полученной продукции. Ваше хозяйство подшефное. Наши рабочие и инженеры без сна и отдыха восстанавливали для вас технику, чтобы вы продуктивно работали на своих полях, которые, рискуя жизнями, разминировали наши саперы перед тем, как отправиться на фронт, а потом распахивали эти поля, причем еще не будучи уверенными в том, что не осталось мин.

Проклятые военные воспоминания ожили и начали накатывать на меня. Горло перехватил спазм, и я замолчал.

Собеседники Хабарова увидели, как его лицо исказила судорога, он замолчал, схватился рукой за горло и склонил голову. Несколько минут он молчал, борясь с нахлынувшими образами.

Когда Хабаров поднял голову, его изменившийся внешний вид поразил сидевших перед ним: черты заострились, и выглядеть он стал намного старше. А Антонову показалось, что Золотая Звезда на груди сидящего перед ним офицера вдруг загорелась так ярко, что его обуял страх, что она выжжет ему глаза.

Через несколько минут Хабаров успокоился и продолжил, но голос его еще немного дрожал:

— Только результат, товарищи, и быстрый. В Сталинграде люди недоедают, работая по десять-двенадцать часов, а то и больше, на восстановлении города и его оборонной промышленности. Новые сорта и породы за год-два, даже за три, не выведешь. Поэтому надо работать с тем, что есть. Добиваться максимальной урожайности, рекордных удоев и привесов.

Мне наконец-то удалось полностью взять себя в руки, и я уже спокойно спросил:

— Товарищ Левандовский, как звали вашего отца?

Левандовский понял скрытый смысл моего вопроса и с улыбкой ответил:

— Наши отцы были тезками, у него было достаточно редкое в Польше имя Базиль, поэтому я Васильевич.

— Вы, Станислав Васильевич, пока в единственном числе будете заниматься животноводством и птицеводством. Выглядеть ваша работа будет следующим образом.

Мои собеседники, похоже, почувствовали какой-то подвох в моих словах и насторожились.

«Нет, голубчики мои, вы даже себе не представляете, что вас ждет», — подумал я даже с некоторым злорадством.

— Начинаете работать с тем материалом, какой есть. Но через некоторое время, я думаю, в вашем распоряжении окажутся высокопродуктивные американские сорта зерновых, в том числе кукурузы, бобовых, племенное поголовье высокопродуктивных животных и племенное поголовье для создания отечественного производства бройлерной курятины и индюшатины. Вопросы?

Я вижу, что Антонов что-то хочет спросить, но не решается. И это, скорее всего, не имеет отношения к работе. Прождав немного, я сам спрашиваю:

— Владимир Андреевич, вы что-то хотели спросить?

— Да, но это… — Антонов смутился, и я почему-то подумал, что он сейчас за кого-то попросит.

— Я вас слушаю.

— После моего ареста жена развелась со мной, а дочь отказалась от меня. Поэтому она сохранила работу, а перед самой войной даже повторно вышла замуж. Её муж усыновил нашу дочь, и сейчас они где-то в эвакуации. Но мне написала другая женщина, бывшая сотрудница нашего института. Она работала у нас, но в тридцать девятом году, прямо накануне защиты, из-за болезни матери ушла. Её мать умерла, и она осталась одна. Я могу её вызвать сюда? Мы поженимся, и она будет работать у нас.

Антонов говорил торопливо, словно боялся, что его перебьют. В его глазах мелькнула надежда.

— Честно скажу, не знаю. Но в ближайшие дни отвечу, — я на самом деле не знал правового статуса Антонова, возможно, что и нельзя. Хотя вряд ли. Соглядатая из органов рядом нет, так что, возможно, ограничения в правах уменьшены.

— А я своей жене написал сразу, — мечтательно сказал Самсонов. — Она долго думать не будет и приедет.

— А ваша супруга чем занимается?

— Мы с ней вместе работали, её на мою должность назначили, — в голосе Самсонова прозвучали уважительные ноты.

— А отпустят? — засомневался я.

— Вы, Георгий Васильевич, мою супругу не знаете. Отпустят, — хмыкнул Самсонов. — Еще как отпустят.

— А у вас, Станислав Васильевич, просьбы есть?

— Нет, я здесь один как перст. Сестра не в счет. У неё своя жизнь и своя семья: муж, дети. С соотечественниками я общаться не хочу, и после войны, если, конечно, Советское правительство разрешит, планирую остаться здесь.

Левандовский по-русски говорил практически без акцента и правильно. Только иногда немного ошибался в ударениях.

— Хорошо, товарищи. Еще раз: сейчас нужен результат, большой наукой будем заниматься позже. Подчиняться вы будете городу, а не районным властям. Жду от вас конкретных предложений по разворачиванию сельскохозяйственного института.

Как воссоздать сельскохозяйственный институт, я не знал. Кадров нет. Идеи у меня, конечно, есть, но надо посоветоваться с товарищем Андреевым.

Вернувшись в Сталинград, я направился в ремесленное училище в Сарепте. До войны в нем готовили кадры для судоверфи. Трехэтажный учебный корпус почти восстановлен, рядом заканчивается ремонт сорокаквартирного дома и общежития. Эти работы начались в основном силами завода № 264.

Вот в этих трех зданиях мы и разместим временно наш политехнический институт.

В Сталинградском механическом институте перед войной было около тысячи студентов, которых обучали шестьдесят четыре преподавателя: три профессора, девять доцентов, тридцать старших преподавателей, восемь простых и четырнадцать ассистентов. Это был уже мощный центр подготовки инженерных кадров, а вот с научной работой было так себе, ниже среднего. К началу войны в институте было всего два кандидата технических наук и ни одного доктора.

Мы сейчас имеем в наличии двадцать четыре кандидата в преподаватели из последнего прибывшего спецконтингента, плюс Кораблёв, Соколов и Савельев. Итого двадцать семь. Сразу выводим за скобки философа и частично Кошкина. В уме надо держать Гольдмана, Смирновых и кого-то из преподавателей ремесленного училища. То есть вполне можно рассчитывать на разворачивание достаточно полноценного высшего технического заведения. В тот же Челябинск эвакуировали сорок сотрудников, и они там по факту создали новый вуз, где сразу провели набор студентов, и прошедшей зимой в институте обучалось четыреста человек, восемьдесят из них были эвакуированные из Сталинграда. Преобладали очники, вечерников всего человек девяносто. Челябинцы даже осуществили первый выпуск на новом месте — сорок человек.

С учеными степенями у нас, кстати, тоже неплохо. Два кандидата: Соколов и Сорокин, и один почти. Кораблев защитился, но оформиться не успел, помешала война.

Так что шансы, думаю, у нас неплохие. Мы на четыре сотни, конечно, сразу замахиваться не будем и сделаем больший упор на вечерников.

В спортзале училища были расставлены столы и стулья, за которыми расположилось на первый взгляд человек сорок. Я быстро пересчитал: тридцать семь, из них шесть женщин. Это, надо полагать, преподаватели ремесленного училища. Гольдмана и Смирновых среди них не было, а вот Савельев, Кораблев и Сорокин вместе сидели в первом ряду. Так что получается ровно сорок.

Перед рядами столов стоит председательский, за которым в гордом одиночестве восседает Сорокин.

Я прохожу к нему и здороваюсь:

— Здравствуйте, товарищи! — и тут же добавляю, упреждая предполагаемое действие, увидев, как некоторые дернулись. — Давайте не будем вставать.

В итоге меня приветствуют простым и не очень дружным «здравствуйте».

— Павел Петрович, мне надо говорить вводную речь, или вы уже всех собравшихся ввели в курс дела? Цель собрания, задачи?

— Не надо, это у нас первое рабочее собрание коллектива.

— Отлично. Сегодня у товарища Андреева, второго секретаря горкома, был разговор с Москвой. Наша инициатива поддержана, и поставлена задача в кратчайшие сроки восстановить в Сталинграде высшее образование, в том числе и высшее техническое. Завтра до полуночи должны быть представлены все наши предложения, — я сделал акцент на слове «все». — А первого июля мы должны возобновить подготовку необходимых стране специалистов. Я, Хабаров Георгий Васильевич, инструктор городского комитета ВКП(б), и мне поручено персонально этим заниматься.

Меня слушают внимательно. Заканчивается второй год страшной войны, все понимают, что со дня на день затишье на фронтах закончится и начнется решающая схватка с врагом. Лозунг «Победа или смерть» уже не для нас, мы обязаны и победить, и остаться жить, чтобы восстановить страну, утешить всех вдов и вытереть каждую сиротскую слезу. Почти все присутствующие еще недавно сами держали в руках оружие, но сейчас у нас открывается новый, пусть и небольшой, но важнейший фронт работы на будущее.

— Теперь дальше вести собрание будет Сорокин Павел Петрович. Приказ наркомата будет, я полагаю, в ближайшие дни. Пожалуйста, Павел Петрович.

Я с облегчением сел. Вроде бы и особо ничего не говорил, но почему-то такое чувство, что произнес какую-то программную речь часа на три.

— Спасибо, Георгий Васильевич, — Сорокин пытался сдержать улыбку, но у него это не очень хорошо получалось. Он придвинул ко мне два листа с подробно расписанными предложениями.

— Структура института предлагается следующая. Не два, а четыре факультета, то есть от отделений отказаться. Факультеты следующие: индустриальный или общеинженерный, строительный, судостроительный и энергетический. Общеинститутские кафедры: общественных наук, математики, физики, химии, объединенная кафедра общей и технической механики и деталей машин с курсом сопромата, техническая графика, иностранные языки с техническим переводом, бухучет с экономикой, военная и физическая подготовка.

Сорокин говорил целый час. Вывод из его доклада был оптимистическим. Имеющимся сейчас составом преподавателей мы хоть завтра можем начинать работать. Дело за малым: помещения и студенты. Конечно всем придется совмещать и еще как.

Всего в институте будет двадцать пять кафедр. Кафедры, конечно, укрупненные, по несколько дисциплин. Чего стоит, например, монстр, объединивший общую механику, термех, детали машин и сопромат. Те, кто сейчас сидел передо мной, будут преподавать на всех этих кафедрах, кроме трех: бухучета, военной и физической подготовки. Проблем с их укомплектованием, конечно, не будет, военные кадровики, думаю, направят нам необходимое количество офицеров. Со стороны привлечем и на бухучет. Эти три кафедры не критичны. Как, собственно, и кафедра общественных наук: есть один философ, и хорошо, остальных преподавателей направит горком партии из своих рядов.

Шесть женщин-преподавателей училища идут на общие кафедры: математики, физики, химии, техническую графику и иностранный язык. Деканом индустриального факультета, к моему удивлению, предложен один из мужчин ремесленного училища, Николай Андреевич Исаев. Он был преподавателем довоенного механического института и перед войной получил срок за превышение самообороны.

Освободился за неделю до начала войны и успел вернуться домой. Пошел работать на СТЗ. Затем ополчение, и после окончания Сталинградской битвы, как многие, был демобилизирован. Благодаря его настойчивости и инициативности было отремонтировано здание училища.

Деканом строительного факультета стал, естественно, Соколов. Савельев, Смирновы и Гольдман — преподаватели факультета, какие там будут чисто строительные кафедры, они решат позже. У них есть еще и другие кандидаты.

А деканом судостроительного стал шестидесятитрехлетний бывший инженер из Николаева Орехов Виктор Иванович. Он пенсионер. В сорок первом эвакуировался из Николаева, где всю жизнь проработал на местных верфях, приехал в Сталинград к родственникам жены и пошел на судоверфь. Когда её перепрофилировали в завод № 264, он, конечно, не ушел, но предложение Сорокина принял с удовольствием. Его порекомендовал Орехов.

По его же рекомендации энергетический факультет возглавит Бондаренко Николай Петрович, один из инженеров СталГРЭС, правда, пока по совместительству.

— Ну что, товарищи, по моему мнению, как только будет приказ наркомата, не знаю, правда, какого, можно сразу начинать набор студентов и открывать подготовительное отделение. А до первого сентября, в первую очередь ориентируясь на свои силы, подготовить в этом здании, который будет учебным корпусом, лекционные залы, аудитории и лаборатории. Институту будут переданы два здания рядом, которые уже восстанавливаются: сорокаквартирный дом для сотрудников и студенческое общежитие. В Верхнем поселке в ближайшее время будут начаты восстановительные работы на комплексе зданий механического института. И последнее: как только будет возможность, будет рассмотрена наша просьба о возвращении из эвакуации, из Челябинска, сотрудников механического института. У меня всё, товарищи. Вопросы?

После окончания собрания Сорокин предложил осмотреть помещения учебного корпуса училища. Предложение было встречено с интересом, всем хотелось своими глазами увидеть будущее место работы, оценить масштабы предстоящих трудов. Когда собравшиеся начали выходить из зала, обсуждая между собой увиденное и услышанное, ко мне подошел Савельев. Лицо его выражало озабоченность, и я понял, что сейчас последует нечто важное.

— Георгий Васильевич, у нас, — он кивнул в сторону Соколова, стоявшего поодаль и внимательно наблюдавшего за нашим разговором, — возникла мысль. А стоит ли здесь размещать строительный факультет? Не разумнее ли сразу в наших краях? Ведь там и практическая база будет под рукой, и студентам не придется слишком разъезжать.

Вопрос был резонный, и я мысленно похвалил Савельева за практичность мышления.

— Скорее всего ты прав, но не с первого курса, — ответил я после короткой паузы, быстро прикидывая все «за» и «против». — Специальных дисциплин на первом году обучения нет. А создавать две базы общеобразовательных кафедр нет резонов, да и невозможно при нынешних ресурсах. Преподавателей катастрофически не хватает, как и оборудования. Но эту идею надо будет обсудить на ближайшем заседании, она определенно заслуживает внимания.

Я задумался буквально на мгновение, и решение пришло само собой. Все элементы головоломки вдруг сложились в стройную картину, и я тут же предложил вариант:

— Смотри, программа первого курса у всех факультетов одинаковая. Различия начинаются со второго, да и то существенные только у энергетиков с их специфическими дисциплинами. Поэтому первый год все должны учиться вместе, практически без разделения на факультеты. У нас ведь не будет возможности набрать несколько сотен первокурсников, сам понимаешь таких даже людских ресурсов просто нет. Сотня, думаю, потолок на ближайшие пару лет. Лекции всем вместе, а лабораторные и практические работы, четыре группы по двадцать пять человек. Вполне управляемые коллективы. А вот когда пойдет специальность, тут другое дело. Строительный факультет лучше действительно сразу разворачивать в Верхнем. Тем более надеюсь, за год-полтора мы там что-то успеем сделать, хотя бы базовую инфраструктуру поднять.

— Тут ты, Георгий Васильевич, прав на все сто, — Петр раскинул руки в знак полного согласия, и на его лице появилась довольная улыбка. — Но это всё мы потом обсудим детально, когда сядем за стол с картами и планами. А сейчас нам с Константином Алексеевичем надо спешно на рабочие места, там дел невпроворот. Ты уж тут за родной факультет, — он наклонил голову и с хитринкой посмотрел на меня, прищурив один глаз, — постоишь, я думаю. Или ты на другой пойдешь учиться? Решил инженером-энергетиком стать?

— Договорились, — засмеялся я, оценив его шутку, и протянул ему руку для крепкого рукопожатия.

Савельев ответил столь же крепким пожатием, и в этом простом жесте чувствовалось взаимное уважение и понимание.

Для двух, максимум трех сотен студентов в этом учебном корпусе без проблем можно организовать полноценный учебный процесс. Помещений достаточно, планировка удобная. А вот больше уже очень сложно, начнутся накладки в расписании, теснота в аудиториях, очереди в лаборатории.

Но если его рассматривать, например, как корпус младших курсов, то есть общие предметы, плюс общественные науки и базовую общеинженерную подготовку: техническую графику и термех с сотоварищами, то вполне пойдет. Всё необходимое здесь можно разместить. В идеале здесь бы разместить старшие курсы судостроителей, а возможно, и энергетиков. Им нужны специализированные лаборатории, но это уже следующий этап развития. Но это вопрос, который надо будет решать года через два, когда первые студенты дойдут до старших курсов.

Наверное, похожие мысли были и у других присутствующих, так как в итоге начали распределять помещения именно под эту концепцию. Раздавались голоса, звучали предложения, кто-то уже набрасывал план размещения кафедр на листке бумаги.

Я лично в этом решил не участвовать, мне хотелось самому оценить состояние здания, и быстро прошелся по этажам. Поднимался по лестницам, заглядывал в аудитории, проверял окна и двери. Особых проблем я не увидел. Здание само по себе сейчас в приличном состоянии: стены целые, перекрытия крепкие, крыша не течет. Сделать косметический ремонт, побелить потолки, покрасить полы, вставить недостающие стекла, и можно начинать работать. Вода есть, водопровод функционирует. К существующей, а самое главное, работающей в этом районе канализации здание подключено, что в нынешних условиях уже большая удача. Отопление, как и везде сейчас в Сталинграде, печное, централизованное тепло еще не скоро будет восстанавливаться, и печи в рабочем состоянии.

Ремонтом будущих преподавательском доме и общежития заняты две бригады наших рабочих по десять человек в каждой. Работы, конечно, идут медленно, слишком много объектов на весь город, слишком мало рук. Главное, как и везде сейчас в Сталинграде, нехватка рабочих рук. Каждый человек на вес золота.

Когда я вышел из будущего общежития, вдохнув полной грудью свежий воздух после пыльных помещений, ко мне подошел Сорокин. Он выглядел воодушевленным, но в то же время озабоченным.

— Кафедры первого курса мы расквартировали великолепно, — сказал он, прищурившись на яркое солнце и прикрывая глаза ладонью. — И завтра начнем оборудовать аудитории, лаборатории и лекционный зал. Уже позвонили на завод и договорились о поставке мебели: столы, стулья, доски. Лабораторное оборудование частично сохранилось кое-где на складах, частично будем просить, где пока не знаю. А вот как все будет выглядеть дальше, я представляю слабо. Для начала нужны студенты, которых мы должны обучать. Не сидеть же в пустых аудиториях год и два, ожидая, когда наши студенты придут на эти курсы. Преподаватели должны преподавать, а не бить баклуши.

Он говорил с волнением, и я понимал его беспокойство, человек привык к четкому плану, к ясной перспективе.

— Конечно, нет, — согласился я, стараясь успокоить его. — Но проблемы сейчас, думаю, надо решать по мере поступления. Не стоит забегать слишком далеко вперед. Сейчас задача — запустить процесс, создать основу. А студентов государство найдет откуда перевести, в стране множество институтов, эвакуированных на восток, оттуда и переведут часть контингента. Сначала необходимо создать более-менее нормальную учебную базу, показать, что мы готовы принять студентов. Года через два война закончится, я в этом уверен, и наши выпускники будут нужны уже в мирной жизни. Страну придется восстанавливать, и инженеров потребуется огромное количество. Поэтому, думаю, военной штурмовщины в обучении с нас никто требовать не будет. Я имею в виду ускоренные выпуски, когда учат сего год. Поэтому надо нацеливаться на полноценную, качественную инженерную подготовку, хотя бы такую, какая была до войны. А на самом деле еще лучше.

— В этом вопросе я с вами, Георгий Васильевич, целиком и полностью согласен, — кивнул Сорокин, и на его лице появилось выражение облегчения. — Очная форма обучения должна быть только такой, фундаментальной и основательной. А вот с вечерней вопросов будет больше. Там люди работают днем, приходят уставшие, времени на учебу меньше, да они ведь уже практики. Придется программу адаптировать.

— Так ведь возможен и такой вариант, — мне пришла в голову немного сумасшедшая, но вполне реализуемая идея. — Первый курс очников учится как положено по полной программе. А остальные преподаватели, чтобы не сидеть без дела год или даже больше, занимаются с курсантами. Так я называю слушателей различных курсов доподготовки или усовершенствования — это же устоявшаяся практика. С предприятий будут приходить практики, которым необходимо без отрыва от производства повысить уровень своей подготовки. Заводам нужны квалифицированные инженеры и техники прямо сейчас, а не через пять лет. Можем организовывать даже краткосрочные курсы: три месяца, полгода, по каким-то конкретным направлениям.

— А в вашей идее действительно что-то есть, — согласился Сорокин и задумчиво покачал головой, явно прикидывая возможности. — Надо хорошенько обмозговать её, проработать детали. Поговорю с заведующими кафедрами, они наверняка поддержат.

Я достал из сумки своё заранее заготовленное заявление. Я написал его еще вчера вечером, тщательно обдумав каждое слово.

— Я хочу быть первым, подавшим заявление в наш новый институт, — сказал я, протягивая сложенный вчетверо лист.

Сорокин, наверное, ожидал от меня чего-то подобного, так как моё заявление взял как само собой разумеющееся, без всякого удивления. Развернул листок, пробежал глазами текст. Прочитав его внимательно, он одобрительно кивнул и сказал:

— Как и предполагалось, на строительный факультет. Логично для инструктора строительного отдела горкома, — и аккуратно убрал заявление в свою потертую полевую сумку.

Мне уже было пора уезжать, дел в горкоме оставалось еще много, но оставался еще один важный вопрос, и, к моему удовольствию, его первым поднял Сорокин. Видимо, это действительно было для него первостепенным.

— Георгий Васильевич, мы все понимаем, что направить дополнительных рабочих на наши объекты сейчас можно только оголив другие, — начал он, глядя мне прямо в глаза с выражением твердой решимости. — А этого делать нельзя, у каждого объекта своя важность. Поэтому мы собираемся завершить все ремонтные работы на доме для сотрудников и общежитие своими силами. Так же как и оснащение учебного корпуса: косметический ремонт, расстановку мебели, подключение оборудования. До начала учебного года еще почти три месяца, а это большой срок. Управимся, если засучим рукава.

Это решение, конечно, единственно правильное в сложившейся ситуации. Взрослые мужики, битые жизнью, прошедшие через многое, без сомнения будут землю зубами рыть. Они понимают, что делают это для себя, для своего будущего. Своими руками успеют всё сделать к сентябрю, если будут работать организованно. Тем более что мы им поможем: материалами, инструментом, консультациями и надеюсь, рабочими.

Павел Петрович проводил меня до машины. Мы шли молча, каждый думая о своем. И когда я уже собрался садиться, положив руку на дверную ручку, он задал мне еще один вопрос, ожидаемый мною, и уверен очень волнующий для него:

— Товарищ Хабаров, мы можем начать вызывать свои семьи? — в голосе его звучала едва скрываемая надежда.

Я понимал, как это важно для людей, воссоединиться с родными после долгой разлуки.

— Да, как только у вас появятся минимальные жизненные условия для этого, — ответил я, глядя ему в глаза. — Крыша над головой, постель, хотя бы временная кухня. Вашу семейную проблему я попрошу решить комиссара Воронина, он организует поиски.

— Спасибо, Георгий Васильевич, — в голосе Сорокина послышалась искренняя, глубокая благодарность. — Спасибо вам большое.

Он крепко пожал мне руку, и я увидел, как в его глазах блеснула влага.

Виктор Семёнович ждал меня в своем кабинете, сидя за массивным письменным столом. Он быстро проглядел все материалы по политеху, которые я положил перед ним, перелистывая страницу за страницей, и довольным тоном прокомментировал их:

— По трем институтам поручение ГОКО выполнено в боспрочно. Молодцы. Товарищ Андреева тоже уже провела аналогичное собрание сталинградских врачей, и уже завтра первая черкасовская бригада медиков выходит на разбор завалов в больничном квартале. Дело движется. А что с сельхозом? Там как успехи?

— С ними всё непросто, — вздохнул я, вспоминая встречу на опытной. — Я думаю, надо идти немного другим путем, не административным. Нельзя просто приказать и получить результат. Что мы имеем? Какую базу для выполнения этой задачи? — я вопросительно посмотрел на второго секретаря горкома.

— На мой взгляд, практически ничего, — неуверенно ответил Андреев, понимая, к чему я клоню. — Голое место.

— Вот именно, Виктор Семёнович. У нас трое бывших ученых мужей, которые сидят на голой кочке. Никакой материальной базы, никакого оборудования, ничего. Поэтому я считаю, нам надо организовать их просто работать по специальности, исходя из имеющихся скуднейших возможностей. Дать им возможность заниматься реальным делом, пусть и в ограниченных масштабах. Я предлагаю поступить следующим образом. Юридически мы институт создаем: протокол, приказ, печать. Директором назначаем Самсонова, он человек опытный. В институте будут два отделения: полеводство и животноводство с птицеводством. Полеводство ведут Самсонов и Антонов, руководитель отделения — Самсонов. Антонов остается директором опытной станции, совмещая должности. Поляк возглавляет другое отделение. И всё на сейчас. Это минимальный штат. Задачи я им поставил конкретные, пусть начинают работать. А в процессе работы этот скелет начнет обрастать мясом: появятся новые сотрудники, оборудование, перспективы. Самсонов уже написал жене подробное письмо и утверждает, что она в ближайшее время готова к нему приехать. В Омске его супруга работает в том же институте, то есть плюс один квалифицированный сотрудник сразу. Антонов попросил разрешения вызвать из Москвы одну из прежних сотрудниц его института, они собираются пожениться.

— А что, он разве холост? — удивился товарищ Андреев, приподняв брови. — Я думал, у него семья была.

— Была, — коротко пояснил я. — Она сразу же развелась с ним, когда его арестовали. А дочь от него отказалась, не захотела знать отца врага народа. Дама сразу же заключила повторный брак с каким-то начальником. С аналогичными просьбами обратились и некоторые преподаватели в политехе. Поэтому считаю, нам надо обратиться к Воронину за разъяснениями, есть ли какие-то формальные препятствия для переезда семей к нашим специалистам.

— С этим всё понятно. Я сегодня же позвоню комиссару, выясню ситуацию, — Виктор Семёнович сделал какую-то пометку в рабочей тетради, которая всегда лежала у него под рукой.

— Тогда еще одна просьба: попросите комиссара начать розыск семьи товарища Сорокина. Павел Петрович не знает, где они сейчас, связь потерялась во время эвакуации.

— Всё, Егор, на сейчас закругляемся, — Виктор Семёнович откинулся на спинку стула и посмотрел на меня с выражением усталости, но и удовлетворения проделанной работой. — Ешь, отдыхай хорошенько и готовься к встрече с американцем. Москва подтвердила его вылет к нам в районе полуночи. Вот смотри, кто это такой вообще к нам пожаловал.

Виктор Семёнович достал какую-то карточку из ящика своего стола и положил ее передо мной.

— Билл Уилсон. Полное имя Уильям Джефферсон Уилсон. Какой-то там помощник секретаря посольства, двадцать семь лет. Молодой еще. Чем конкретно в посольстве занимается, для тебя не важно, это их внутренние дела. К нам он приезжает как частное лицо, не по служебной линии. У них всякие Форды и прочие Рокфеллеры не сами по себе, это сейчас целые кланы со множеством, скажем так, дальних родственников. Разветвленные семейства.

— Я примерно всё это так и представляю, — соврал я, хотя на самом деле реально и в подробностях это знаю из книг и фильмов из другой жизни.

— Так вот, этот самый Уильям Джефферсон является двоюродным забором троюродного плетня знаменитых Дюпонов, — продолжал Виктор Семёнович, явно наслаждаясь возможностью поделиться разведывательной информацией. — Семейные связи там запутанные, но существенные. Сейчас Дюпоны — это крупнейшая химическая компания мира, буквально хребет военной промышленности США. Производят всю химию что в мире есть. Президент Рузвельт их не любит, считает слишком влиятельными и независимыми, но без них не может, слишком важны для военного производства. Троюродного брата этого самого Уильяма-Билла Джефферсона Уилсона зовут Генри Делано Эванс. Ему всего двадцать пять лет, и именно он заварил всю эту кашу в США вокруг твоих протезов. Наши товарищи, работающие в США доложили, что он публично заявил на каком-то приеме, что выполнит любое твоё желание, даже если это будет ему стоить, например, половины его личного состояния. А молодой человек не только наследник своих богатых родителей, но уже и сам величина, унаследовал перед войной приличный капитал одного из своих бездетных дядюшек. Конечно, ты понимаешь, что любое желание — вещь довольно-таки условная. Но вроде бы его годовой доход превышает десять миллионов долларов. По последним данным, после того как он опять встал на ноги, благодаря твоим протезам, Генри Эванс уехал в своё имение в Техасе, они их называют ранчо, и собирается там жить до конца своих дней, отойдя от дел. Видимо, инвалидность сильно на него повлияла психологически.

— Интересно как всё, — признался я. Я такого расклада не ожидал и даже немного растерялся от масштаба открывающихся возможностей.

— Да, диспозиция занимательнейшая, — усмехнулся Виктор Семёнович, довольный произведенным эффектом. — Поэтому отдыхай как следует и готовься морально. Да, заодно зайди, познакомься со своими новыми коллегами по отделу. Они уже приступили к работе, надо влиться в коллектив.

Я вышел от Виктора Семёновича удивленным и сильно озадаченным. Информация об американце была неожиданной, и я не совсем понимал, как надо будет выстраивать разговор. Но еще не дойдя до знакомых дверей отдела, я решил, что голову забивать себе всем этим преждевременно не стоит. Познакомимся с господином Биллом Уилсоном, поговорим по душам, и так всё порешаем по ситуации. Импровизация еще никогда меня не подводила. А пока, коллеги, здравствуйте.

Но в отделе меня ожидал огромный сюрприз. Вместе со мной и Андреем, который вольется в отдел после получения диплома и, естественно, вступления в кандидаты в члены партии, должно быть десять человек. Это его полный штат. Направлено уже семеро, то есть почти полный комплект, ждем еще одного. Но когда я открыл знакомую дверь и хотел поздороваться с новым коллективом, то от удивления остановился на пороге: в кабинете отдела был всего один сотрудник, вернее, сотрудница.

Столов теперь в отделе шесть, добавили новых, и стало откровенно тесновато. За новым столом, у самого окна, откуда падал яркий дневной свет, сидела прямо, почти неподвижно, словно ставшая его частью, дама лет сорока. Вид у неё был усталый, измученный, и морщинки возле глаз сразу же бросились в глаза, естественно следы нелегкой жизни.

На ней было темное платье строгого покроя, тщательно вычищенное, с вытертыми локтями, но едва заметно штопанное. Темные, явно крашенные волосы были убраны в низкий тугой пучок, аккуратный, ни одной выбившейся пряди. Никаких украшений, кроме простых часов на тонком кожаном ремешке, признак делового человека.

Перед ней стояла черная печатная машинка, каждый удар клавиши которой звучал сухим, размеренным ритмом служебного времени. Стрекот машинки наполнял тишину кабинета.

Дама оторвалась от работы и поздоровалась первой, подняв на меня усталые, но внимательные глаза:

— Здравствуйте, товарищ Хабаров. Я новый инструктор строительного отдела горкома партии, Вера Афанасьевна Тимошенко. Все остальные товарищи на выезде, знакомятся с ситуацией на объектах. Я ваш заместитель и секретарь-машинистка отдела, — она показала на внушительную стопку папок, уже лежащую на её столе. — По факту получается, что я постоянно буду находиться в отделе: кто-то должен держать связь, принимать звонки, оформлять документы. Эту папку мне только что принесла Марфа Петровна, и все эти документы надо срочно напечатать к кому-то завтрашнему совещанию.

— Интересно, как вы это успеете сделать, — ухмыльнулся я, оценив на глаз объем предстоящей работы, папка была толстая. — Ведь уже скоро вечер. Часов тут ого-го.

— Успею, товарищ Хабаров, — уверенно заявила моя новая коллега, опустив глаза опять в бумаги. — Привычка. Я и не такое успевала.

В её голосе звучала спокойная уверенность человека, знающего себе цену.

— Тогда не буду вам мешать. У меня к вам, Вера Афанасьевна, будет просьба. Составьте, пожалуйста, список сотрудников отдела с указанием, кто чем начал заниматься. Мне нужно быстро войти в курс дела.

— Хорошо, но никакой самодеятельности пока нет, — ответила она, поправляя лист в машинке. — Фронт работ обозначил товарищ Андреев, всем даны конкретные задания. Завтра к утру вас устроит список?

— Устроит. Спасибо. До завтра, Вера Афанасьевна.

Но уйти в эту минуту из отдела не получилось. Резко зазвонил телефон, и так как до аппарата мне было ближе, то трубку поднял я.

— Хабаров слушает, — представился я и услышал знакомый энергичный голос Марфы Петровны.

— Ой, как замечательно, Георгий Васильевич, вы-то мне и нужны! — в её голосе слышалось оживление. — Срочно подойдите ко мне в секретариат. У меня для вас новость.

Зайдя к Марфе Петровне через пару минут, я увидел, что она сияет от удовольствия. Она явно радовалась чему-то и не могла дождаться момента, чтобы со мной поделиться.

— Георгий Васильевич, у вас теперь есть отдельный кабинет! — объявила она торжественно. — Пойдемте, я вам покажу. Всё уже готово.

Недалеко от кабинетов Чуянова и Андреева, в самом конце коридора, находилась небольшая каморка, которая раньше использовалась как склад для бумаг и канцелярских принадлежностей. Когда мы подошли, на её дверях как раз закончивали прикручивать свежую табличку с надписью «Хабаров Г. В.». Один из рабочих, пожилой мастер в залатанной спецовке, открыл дверь, проверил, как она ходит, и молча протянул мне ключ, тяжелый, старого образца.

Я вошел внутрь, и Марфа Петровна последовала за мной, явно ожидая моей реакции.

Кабинет был небольшой, метров десять, не больше. Напротив двери двухстворчатое окно с видом во внутренний двор, перед ним добротный двухтумбовый письменный стол темного дерева. По одной стене стояли два шкафа: двухстворчатый платяной сразу же у входа, за ним книжный, на полках которого аккуратно лежали стопки чистых листов бумаги и десяток папок, вероятно еще пустых. Вдоль противоположной стены три простых деревянных стула. На столе стояли письменный прибор с чернильницей с пером, стопка простых и цветных карандашей в обычном стеклянном граненом стакане, стандартная кабинетная настольная лампа с зеленым абажуром и рядом черный телефонный аппарат.

— Обживайтесь, Георгий Васильевич, — сказала Марфа Петровна с довольной улыбкой. — Вам кабинет приказано выделить как члену бюро горкома и заведующему объединенного отдела. Положение обязывает, — мне стало понятно, что это именно её рук дело, её стараниями всё это организовано.

Кабинет, конечно, маловат по сравнению с кабинетами Чуянова или Андреева, но отдельный и это главное. И в нем можно даже при необходимости провести небольшое совещание человек на четыре-пять. Я подошел к столу и увидел под телефонным аппаратом несколько листов с номерами телефонов, аккуратно напечатанных на машинке. Что же, отлично, у меня есть телефонный справочник Сталинграда, а это почти всё, что сейчас нужно для работы.

А потом я увидел, что сидеть буду за своим столом не на обычном стуле, а, по внешнему виду, в удобнейшем деревянном кресле. Как я сразу не обратил на него внимания!

Кресло явно было не современного производства, а дореволюционное, почти антикварное. Потертые гладкие подлокотники из темного дерева, на одном из которых было, наверное, что-то вырезано, инициалы прежнего владельца и возможно герб, высокая резная спинка искусной работой, вероятно очень удобная, выдавали его почтенный возраст. Темно-коричневый цвет, покрытый потрескавшимся лаком, уже изрядно выцвел от времени, но это только добавляло креслу благородства.

Я осторожно сел в кресло, опасаясь, что оно скрипнет или сломается. Оно было действительно поразительно удобным, причем настолько, что казалось, ты сидишь на чем-то мягком, хотя никакой обивки не было. Спинка по высоте была именно то, что надо, и позволяла комфортно сидеть, откинувшись на неё и расслабив спину. Мастер, делавший это кресло когда-то давно, знал толк в эргономике.

В шести выдвижных ящиках стола, которые я по очереди открыл, лежали стопки чистой бумаги разного формата. Два верхних ящика закрывались на ключи, которые были вставлены в замочные скважины. Я попробовал замки, они работали исправно. Закрыл их и положил ключи в один из карманов кителя, мысленно отметив, что здесь можно хранить важные документы.

Я достал из среднего ящика несколько чистых листов бумаги, взял пустую папку из книжного шкафа, карандаш из стакана и, присев к столу, написал заголовок крупными буквами:

«Что мне лично надо от Америки».

Я остановился, задумавшись. Лично мне ничего не надо, имеется в виду для каких-то моих личных проектов или амбиций. Но для страны, для Сталинграда, для наших проектов и институтов нужно многое. Я взял карандаш покрепче и размашисто начал писать список, записывая всё, что приходило в голову:

Семена овощных и зерновых культур — высокоурожайные сорта. Племенной скот — КРС молочных и мясных пород. Племенные свиньи — для восстановления продуктивного поголовья. Бройлерное поголовье кур и индеек — для быстрого развития птицеводства. Минеральные удобрения и другая сельхозхимия — для повышения урожайности. Сельхозтехника — тракторы, комбайны, сеялки и прочее. Лабораторное и учебное оборудование для наших институтов — микроскопы, приборы, реактивы. Чистая писчая бумага, её катастрофически не хватает; Школьные тетради — дети учатся на обрывках газет; Учебники — новые, современные советские издания.

Написав всё это и еще раз перечитав список, я откинулся в удобном кресле и усмехнулся своим мыслям:

«Фантазер ты, Гоша. Вообще-то сначала нужна губозакаточная машина».

В своих размышлениях я не заметил, как наступил вечер. За окном начало смеркаться, и длинные тени легли на двор. Я решил, что пора поужинать, а потом попробовать отдохнуть перед ночной встречей. Времени оставалось не так много.

В нашем партийном доме на каждом этаже, кроме первого, где находилась столовая и несколько служебных помещений, в коридорах были небольшие ниши, остатки старой планировки. В некоторых из них стояли простые деревянные тумбочки, стулья, и одна из ниш была оборудована телефонной связью.

Именно такая ниша с телефоном была возле моего кабинета, и Кошевой свою «боевую» позицию занял именно в ней: стул и тумбочка, на которой лежала книга. Несколько раз я слышал его размеренные, неторопливые шаги, когда он прохаживался по коридору, разминая затекшие ноги. Для меня это было очень удобно: наконец-то по-настоящему можно уединиться, закрыться от всего мира. И, проведя какое-то время в полном одиночестве в своем небольшом, но отдельном кабинете, я понял, как же это здорово, как необходимо иногда человеку полное одиночество. Возможность подумать, собраться с мыслями.

В столовой я увидел Виктора Семёновича сидящим за дальним столом у окна. Он только начал ужинать, и, увидев меня в дверях, оживленно просемафорил рукой, чтобы я подсаживался к нему. Отказываться было неудобно, да и не хотелось.

— Как на новом месте? — первым делом спросил он, когда я расположился за столом рядом с ним, поставив перед собой тарелку с кашей и кусок черного хлеба.

— Отлично, — я поднял вверх большой палец в знак одобрения. — Кабинет небольшой, но свой. Спасибо Марфе Петровне.

— Готов к беседе с американцем? — спросил он, и мне почему-то на эту тему с Виктором Семёновичем разговаривать желания не было. Но темы для разговора выбирает он, старший по положению.

— Готов, — ответил я с показной уверенностью. — Я собираюсь действовать как Наполеон Бонапарт: сначала ввязаться в бой, а там видно будет. Импровизировать по обстановке.

Виктор Семёнович перестал размешивать сахар в своем граненом стакане с чаем и засмеялся так громко и искренне, что на нас обратили внимание другие ужинающие за соседними столами. Некоторые даже обернулись посмотреть, что за веселье.

— Ну ты, Георгий Васильевич, великий стратег! — выговорил он сквозь смех. — Когда и где ты успел всё это узнать, такие цитаты запомнить? — он опять вооружился ложкой и успешно, с видимым удовольствием закончил размешивание сахара в стакане.

— Я позвонил Александру Ивановичу, — сменил он тему на более практичную. — Никаких ограничений на женитьбу и привоз к нам семей нет. Если, конечно, со стороны жены или дамы сердца нет жестких ограничений по линии безопасности. Каких именно, сам знаешь. Как что, можешь своих подопечных обрадовать этой новостью. Семью Сорокина думаю уже начали искать, я слышал как комиссар тут де отдал распоряжение.

— Спасибо, Виктор Семёнович, — поблагодарил я.

Вернувшись в свой новый кабинет минут через двадцать, я последовал совету товарища Андреева. Позвонил на опытную станцию и в ремесленное училище Сорокину, обрадовав их известием о возможности вызвать семьи. Голос Сорокина в трубке дрогнул от эмоций, когда он услышал новость о уже начавшемся поиске своей семьи.

А потом у меня начался какой-то непонятный, нервный мандраж. Как вести себя с заморским гостем: просить или, может быть, требовать? Торговаться или сразу выкладывать всё? И конкретно что просить в первую очередь? Семена? Оборудование? Или начать с малого?

Я почувствовал, как у меня начинает болеть голова, появилась тупая, давящая боль в висках. Перенапряжение давало о себе знать. Я решил, что надо просто отдохнуть, хотя бы просто полежать час-полтора, набраться сил перед важным разговором. Прикинув размеры кабинета, я решил, что раскладушкой вполне можно было воспользоваться, места хватит между столом и дверью и даже между стеной и шкафами. И дело только за малым, за самой раскладушкой. Как подступиться к этой проблеме, я не знал и поэтому решил пойти по самому простому, проверенному пути: позвонил конечно Марфе Петровне.

В том, что она, несмотря на достаточно поздний час всё еще на «боевом» посту, я не сомневался. Эта женщина, казалось, вообще никогда не уходила домой. Так и оказалось: она сразу же сняла трубку, и без предисловий, прямо и по-деловому, я начал излагать ей суть своей небольшой проблемы.

— Марфа Петровна, скажите, пожалуйста, а какие шансы обзавестись раскладушкой для личного пользования в кабинете? — честно говоря, я был морально настроен на отрицательный ответ и нисколько не удивился бы ему. В конце концов, раскладушки сейчас на вес золота.

Проблемы отдохнуть, собственно говоря, нет: в нашей общей комнате отдыха наверняка есть свободные места на крепких деревянных топчанах. Но каково же было моё искреннее изумление, когда я услышал совершенно другое:

— Стопроцентные, Георгий Васильевич! — в её голосе слышалась радость, что она может помочь. — Наши хозяйственники три дня назад получили ровно сто новеньких раскладушек в комплекте с хлопчатобумажным покрывалом, байковым одеялом и подушкой. Целая партия из Москвы пришла. Я сейчас распоряжусь, чтобы вам её принесли в кабинет. Сдавать её потом не надо, считайте своей. Я думаю, у вас в кабинете место для хранения найдется, можно собрать и просто у стены поставить.

Через пятнадцать минут двое рабочих принесли мне раскладушку. Внешне она была один в один похожа на знакомые мне более поздние советские образцы: стальные тонкие трубки, грубое брезентовое полотнище. Я, приноровившись к механизму, быстро разложил её, постелил чистое покрывало, положил подушку снял протез, аккуратно поставив его рядом, лег на это чудо цивилизации.

Какое же я испытал блаженство, когда, вытянувшись во весь рост на раскладушке и укрывшись одеялом, почувствовал, как напряжение уходит из мышц. И через пару минут почувствовал как я погружаясь в глубокий сон.

В начале двенадцатого ночи я проснулся от какого-то внутреннего толчка, словно будильник сработал в голове. Голова была светлая и ясная, никаких намеков на боль или тяжесть. Во всем теле чувствовалось приятное ощущение силы и бодрости. Не спеша надев протез и застегнув китель, я встал с раскладушки. И в это самое мгновение резко раздался телефонный звонок, пронзительный и требовательный.

— Хабаров слушает, — произнес я, и голос почему-то сорвался на последнем слоге. Гулко, тревожно забилось сердце, волнение перед важной встречей давало о себе знать.

— Американец уже на аэродроме, — услышал я в трубке знакомый голос Виктора Семёновича. дежурного. — Так что будь готов в любую минуту.

Без чего-то час ночи Виктор Семёнович сам пришел ко мне.

— Самолет уже в воздухе. Жалко, что мне приказано быть в горкоме. Товарищ Чуянов тоже не успеет, он в Урюпинске задержался. Там местные новости отличные. Потом расскажу. Да это и к лучшему, что ты с мистером будешь разговаривать один. Ну, что Егор, нипуха, ни пера, — Виктора Семёновича протянул мне руку.

— К черту, — традиционно ответил я на его пожелания.

Я глубоко вздохнул, собираясь с духом. Что же, сначала посмотрим, что скажет мистер Билл Уилсон.

На войне авиация в прифронтовой полосе по расписанию не летает. Это гарантия, что рано или поздно самолет попадет в воздушную засаду и будет сбит немецкими истребителями, которые патрулируют небо в режиме свободной охоты.

Самолет с американцем на борту вылетел из Москвы в час ночи, когда темнота еще надежно укрывала машину от вражеских глаз, а в Гумраке приземлился почти в шесть утра, когда рассвет только окрасил восточный горизонт в бледно-розовые тона. Его сначала от греха подальше посадили в Рязани, дав экипажу передышку и возможность проверить машину, а потом он прошел достаточно далеко восточнее обычной трассы Москва — Сталинград, огибая наиболее опасные участки фронта широкой дугой.

Ожидая прибытия самолета, я невольно вспомнил разговор летчиков, случайно услышанный вчера в столовой партийного дома. Четверка наших ребят по какой-то надобности приехала туда, вероятно, для получения каких-то документов. Сидя за столом рядом со мной, они что-то бурно обсуждали, перебивая друг друга и постоянно бросая взгляды на мою Золотую Звезду, которая вместе с орденами и медалями действительно составляла внушительный ряд на гимнастерке. Все-таки пехотный старлей с таким иконостасом сейчас еще большая редкость, большинство Героев Советского Союза либо летчики, либо танкисты, а пехотинцев среди них можно по пальцам пересчитать.

От меня они не шифровались, видимо, считали, что Герой Советского Союза имеет право знать о делах на фронте, или просто не придавали своим словам особого значения. Я четко услышал последние слова их разговора, хотя сначала лишь вполуха прислушивался к их обсуждению боевой обстановки:

— Не знаю, мужики, что там наша разведка наверх докладывает, а по мне так все признаки того, что они скоро опять попрут, — говорил один из летчиков, капитан с выгоревшим на солнце лицом и прищуренными, словно от постоянного вглядывания в небо, глазами. — И попрут в центре, можете мне поверить.

— А на чем, капитан, твой вывод держится? — спросил его собеседник, майор постарше, с сединой на висках.

— На опыте двух лет войны, товарищ майор, — капитан постучал пальцем по столу, словно подчеркивая каждое слово. — Мы войну сверху видим, у нас перспектива другая, чем у пехоты. И как в воздухе становится тесно от крестов, значит, жди их и на земле — это закон, проверенный не раз. А как немчура активизировалась в последнее время, мы и сами хорошо видим. Вчера только три пары «мессеров» сбили, а позавчера вообще караул, целая стая прилетела прикрывать что-то.

— Да, капитан, с этим не поспоришь. Верное наблюдение, — задумчиво произнес майор.

В Гумраке мы были в три ночи. Темноты почти не было, только какая-то призрачная полутень окутывала степь, в которой различались кое где еще были видны силуэты разбитой техники и воронки от бомб. Приближались самые длинные дни лета, когда ночь становится совсем короткой, почти символической, и это давало свои преимущества нашей обороне, немцам труднее было скрытно перебрасывать войска.

Когда мы выехали из Сталинграда, я с удивлением увидел, что с нами нет машины сопровождения НКВД. Кошевой заметил мой вопросительный взгляд и разъяснил обстановку, когда мы сделали короткую остановку.

— Пока вы отдыхали, Георгий Васильевич, к нам приезжал товарищ комиссар, — начал он, прикурив папиросу. — Он мне все подробно разъяснил, в смысле как будет выглядеть этот визит американца. Это не официальная поездка сотрудника посольства, а частный визит американского гражданина. По крайней мере, так это будет оформлено во всех бумагах. Поэтому никакого сопровождения и обеспечения со стороны органов. Причину моего присутствия ему популярно объяснили. Мистер Уилсон прилично знает русский, насколько я понял из беседы с комиссаром, но переводчик будет наготове на всякий случай. Если он попросит меня отойти, я должен выполнить его просьбу и отойти на такое расстояние, чтобы не слышать ваш разговор.

А вот это плохо. Очень плохо. Оставаться тет-а-тет с гражданином США, да еще и сотрудником посольства, совсем не комильфо. Просто подставляешься во весь рост под возможные обвинения в шпионаже или связях с иностранцами, что в нынешнее время может кончиться очень печально.

Хотя вполне возможно, что все мои опасения окажутся безосновательными и никаких разговоров тет-а-тет не будет.

Когда мы прибыли на аэродром никаких усилений или новых людей в Гумраке я не увидел… Все было тихо и обыденно. Начальник аэродрома с усталым лицом и постоянно бегающими по сторонам глазами, профессиональная привычка следить за небом, сказал, что самолет из Москвы ждут самое раннее к пяти, но скорее к половине шестого, с учетом посадки в Рязани и обхода опасных зон.

Ночь была ясная, почти безоблачная, слышимость и видимость были великолепными, такая погода и благословение для летчиков, и проклятие одновременно, потому что видно не только нам, но и противнику. И приближение самолета к Гумраку мы сначала услышали: характерный гул моторов донесся издалека, с северо-востока, постепенно усиливаясь. А затем увидели, темная точка на посветлевшем небе, быстро увеличивающаяся в размерах. Это был обычный наш советский Ли-2, труженик войны, перевозящий и грузы, и людей, и раненых.

На летное поле быстро, но без суеты спустился человек, в котором всё, от одежды до манеры держаться, выдавало американца. Светлый плащ, явно хорошего качества и пошива, слишком чистый и новый для наших еще повсеместных разрушений, где всё быстро покрывается пылью и грязью. Очки в тонкой металлической оправе, какие у нас носят разве что профессора в институтах. Шляпа настоящая американская федора, которую он еще держал в руке, словно не был уверен, уместна ли она здесь.

Ему было лет двадцать семь, не больше. Лицо открытое и мягкое, без той жесткости, которую накладывает война на всех, кто в ней участвует. В движениях, в том, как он огляделся, ступив на землю, чувствовалась привычка оглядываться и замечать детали, не из страха или осторожности, а из какой-то вежливости к пространству, желания понять и запомнить всё вокруг.

Плащ скрывал худощавую, почти юношескую фигуру, но не мог скрыть напряжение, которое читалось в каждом движении. Плечи были слегка приподняты, будто он всё ещё слышал гул моторов и вибрацию самолета, от которой устаешь за несколько часов полета. Очки он поправлял жестом рассеянным, почти мальчишеским, видно было, что это его привычка в моменты волнения. Однако, подойдя ближе к нему, я увидел, что взгляд за стеклом очков оставался собранным, цепким, внимательным, взгляд человека, привыкшего складывать впечатления в аккуратные внутренние отчёты, анализировать и запоминать, даже если отчёт предназначался только ему самому.

Шляпа в его руках была знаком прежнего, мирного мира, который здесь, рядом с разоренным войной Сталинграде, выглядел совершенно лишним, почти неуместным. В нём не было ничего вызывающего или высокомерного, но именно это и привлекало внимание: человек без военной формы, без знаков различия, без официального статуса, и потому особенно заметный. Он был здесь не потому, что его послали или приказали, не потому, что должен был выполнять какой-то служебный долг, а потому что сам не мог не прилететь. И это чувствовалось в каждом его движении, в каждом шаге по этой незнакомой, чужой и непонятной ему земле, где еще совсем недавно шли ожесточенные бои.

Американец быстро, почти решительно направился ко мне, видимо, его предупредили, как я выгляжу, или он просто определил по Золотой Звезде и количеству наград, что это именно тот человек, которого он ищет. Подойдя первым, он без малейшего колебания протянул руку для рукопожатия, у американцев это обычный жест приветствия, не требующий особого церемониала:

— Билл Уилсон, — представился он четко и внятно, глядя мне прямо в глаза.

— Георгий Хабаров, — рукопожатие у американца было крепким, сильным и открытым, без той вялости, которая иногда встречается у гражданских, далеких от реальной жизни.

Он, похоже, был человеком дела и практического склада ума. Поэтому разговор сразу же, без всяких дипломатических прелюдий, начался по существу.

— Мы, американцы, не привыкли и не любим обращение на «вы», у нас даже к президенту можно запросто обратиться по имени, если он сам не против. Поэтому я предлагаю сразу на «ты», Билл, и Георгий. Так будет проще и естественнее, — он улыбнулся открыто и искренне, и в этой улыбке не было ни тени фальши или дипломатической вежливости.

— Согласен, — я ответил такой же улыбкой, чувствуя, что этот человек мне почему-то симпатичен, несмотря на все различия наших миров.

— А это твоя охрана? — Билл показал на стоящего чуть поодаль Кошевого, который внимательно наблюдал за нами, не вмешиваясь в разговор. — Я знаю, что нацисты пытались несколько раз убить тебя, мне об этом рассказывали в Москве. Поэтому ваш Сталин приказал тебя охранять, и это правильно. У меня очень мало времени, Георгий. Я, вообще-то, сотрудник американского посольства, занимаюсь в основном экономическими вопросами. И ты даже не представляешь, чего мне стоило вырваться сюда на несколько часов, пришлось задействовать все связи в Москве, и даже помощь наших генералов, которые работают здесь по ленд-лизу. Два часа из моего времени уже съели эти чертовы немецкие истребители, пришлось делать крюк и сидеть в Рязани, пока небо не очистилось.

Билл действительно хорошо говорил по-русски: почти правильно и практически без акцента, и даже иногда было сложно понять, что это говорит иностранец, а не наш человек, поживший за границей. Только некоторые обороты речи и интонации выдавали в нем американца.

— Давай мы с тобой сразу же поедем в твое хозяйство, которое ты хочешь поднять из руин, — предложил он. — По дороге я расскажу тебе историю, которая и привела меня сюда. Без этой истории ты не поймешь, почему я здесь и что я могу тебе предложить.

Да, деловой господин и хорошо информированный, даже знает про мои планы по восстановлению опытной станции. Интересно, откуда у него такие подробные сведения?

Мы быстро сели в машину и покатили на опытную станцию, которая была здесь недалеко. Но ехать надо по разбитой дороге, где не разгонишься.

По дороге Билл, устроившись на заднем сиденье рядом со мной и положив портфель на колени, сразу же начал свой рассказ:

— Мой троюродный брат Генри Эванс участвовал в воздушной войне в Европе, — начал он, и голос его стал тише, серьезнее. — Он с юности мечтал стать летчиком, и когда началась война, сразу записался добровольцем. Сначала он почти год летал бомбить Германию в составе английских экипажей, тогда американских частей в Европе еще не было, и наши парни летали вместе с британцами, набирались опыта. А 27 января этого года он участвовал в первом чисто американском налете 8-й воздушной армии США на Вильгельмсхафен — это была историческая миссия для нас. В этом дневном налете участвовала 91 «Летающая крепость», внушительная сила, как нам казалось. Но наши самолеты летели без истребительного сопровождения, и мы потеряли три самолета сбитыми. Несколько «крепостей» были серьезно повреждены, в том числе и самолет Генри. Ему в итоге ампутировали обе стопы, повреждения были слишком серьезными, спасти не удалось, несмотря на все усилия хирургов.

Билл замолчал на мгновение, глядя в окно на проплывающие мимо пейзажи разрухи, словно собираясь с мыслями. А затем продолжил более тихим, почти интимным голосом, в котором явно слышалась боль за родного человека:

— Когда он вышел из госпиталя, то сказал, что потерял то, что ему было дороже всего на свете: небо и любимую девушку. Небо, потому что больше никогда не сможет летать. А девушку, его невесту Элизабет, с которой он был помолвлен перед войной. Она бросила его через неделю после того, как узнала о ранении. Она приехала в госпиталь, посмотрела на него, на его забинтованные ноги, и холодно заявила, что беспомощный обрубок ей не нужен, что она не собирается всю жизнь нянчиться с инвалидом. Просто развернулась и ушла, даже не попрощавшись нормально.

Я представил, в какой страшной, почти невыносимой ситуации оказался этот молодой американец, наверное, даже в еще более кошмарной психологически, чем я после своего ранения. Этот парень потерял сразу всё: здоровье, любовь и будущее, каким он его себе представлял.

У Билла явно была актерская жилка, или просто умение говорить так, чтобы слушатель погрузился в рассказ. Он взял красивую театральную паузу, давая мне время, чтобы я, который был его единственным настоящим слушателем, осознал весь трагизм ситуации, в которой оказался его брат. Слышавшие это Кошевой и Михаил в его понятиях, наверное, не считались, не люди, а просто функции, шофер и охранник, часть обстановки, не более того.

— Мы принадлежим к американской семье Дюпонов, — продолжал Билл после паузы, и в его голосе появились новые нотки, не то гордость, не то просто констатация факта, который определяет всю жизнь. — Наше родство уже настолько разветвленное и сложное, что в нем разбираются только специально обученные люди, у нас есть даже такие, генеалоги семейные, которые ведут всю документацию и следят за связями. Главное в этом всем, что мы все достаточно богаты и можем жить так, как считаем нужным, не оглядываясь на многие вещи, например, финансовые ограничения. Но Генри помимо общего семейного благополучия еще и лично очень богат, независимо от семьи. Перед войной, он унаследовал состояние своего какого-то родственника со стороны матери, кажется, это был ее дядя, промышленник, который не имел прямых наследников. Его мать, кстати, в семью Дюпонов влилась через брак, выйдя замуж за отца Генри, и самое главное, родив сына, который стал связующим звеном между двумя богатыми родами. Точная величина унаследованного капитала держится в секрете, но явно больше ста миллионов долларов, может, даже значительно больше. Это не считая некоторых объектов недвижимости в разных штатах и двух больших ранчо: огромного в Техасе, на несколько десятков тысяч акров, и среднего в Канзасе, но всё равно очень приличного размера.

Билл рассказывал всё это как какую-то увлекательную приключенческую книгу об освоении Дикого Запада, как будто мы не в машине едем по разрушенной войной земле, а сидим в уютной гостиной и слушаем семейные предания. Если бы сейчас в его рассказе появились какие-нибудь апачи или команчи, я бы даже не удивился, настолько он умел погрузить слушателя в атмосферу. Но рассказ пошел по совсем другому руслу, вернувшись от семейной истории к трагедии Генри.

— Генри, оставшись один, без невесты, без будущего в авиации, хотел застрелиться, — голос Билла стал совсем тихим, почти интимным. — Но перед этим он почему-то решил устроить себе последний марафон, в течение месяца каждый день выпивать по литру виски, поставив себе странную, болезненную цель: уничтожить уникальную семейную коллекцию этого напитка, которую начал собирать его дед. В ней были даже образцы старше ста лет, редчайшие шотландские виски, которые стоили целое состояние. До них, кстати, дело так и не дошло, а коллекция в итоге уцелела и теперь бережно хранится. И причиной того, что Генри не допил эту коллекцию и не застрелился, стал ваш протез, Георгий, — Билл повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза. — Я имею в виду тебя лично и твоих товарищей по несчастью, которые показали, что жизнь после такого ранения не заканчивается.

Мы скоро приедем на место, уже видны постройки опытной станции вдали, а рассказу Билла что-то не видно конца. Интересно, конечно, спору нет, и слушать его приятно, он хороший рассказчик. Но уже хочется перейти ближе к делу, к тому, зачем он на самом деле сюда прилетел. Билл же, похоже, вошел в роль и продолжал развивать свою историю:

— Американские летчики, товарищи Генри по военной службе, волею судьбы оказались на вашем Северном флоте, в Мурманске, — продолжал он. — И там они познакомились с удивительным человеком, капитаном Сорокиным. Он тоже потерял обе ступни в бою, почти как Генри. Но этот русский капитан не только не отчаялся, но сумел вернуться в строй и даже начал опять сбивать немцев в воздушных боях, представляешь, вернулся в небо! Он ходил на земле и управлял самолетом в воздухе, используя твой протез, Георгий. Наши летчики были просто потрясены, они никогда не видели ничего подобного. Конечно, они сразу написали Генри об этом русском летчике-герое, который не сдался. И Генри тут же, не раздумывая, поставил своим родителям ультиматум. Дальнейшую историю ты, Георгий, знаешь не хуже меня, по крайней мере, ее основные вехи, — Билл усмехнулся. — Ваши товарищи…

А вот последнее слово — «товарищи» — Билл произнес как-то по-американски, с каким-то едва уловимым, но ощутимым легким негативом в интонации, как будто это слово ему не совсем нравилось или казалось чуждым.

— … мне в Москве подробно рассказали, как всё происходило здесь, у вас в России, какая была переписка и переговоры. Ультиматум Генри был принят семьей и выполнен неукоснительно, со всей возможной скоростью. Семья Дюпонов не может себе позволить отказать в просьбе одному из своих членов, особенно пострадавшему на войне. Это один из главных стержней, на которых всё в ней держится, основа семейного кодекса чести. От твоего имени мой брат получил в подарок два протеза еще до того, как в Америке началось их серийное производство для наших раненых, эти протезы были наверное сделаны специально, вручную, лучшими мастерами, так они хороши. Он сразу же, как только смог ходить на них, чем можно отблагодарить тебя лично, и не только от него самого, но и от имени тех парней, американских летчиков и солдат, кто благодаря твоему изобретению вернется к полноценной жизни. Когда ему передали твою просьбу о помощи в восстановлении хозяйства, то Генри немедленно заявил, что выполнит любую твою просьбу, какой бы сложной или дорогостоящей она ни была. С ним после этого встречался кто-то из русских, и как я понял из его писем, уже подробно передал все твои пожелания и потребности.

Так, думаю я, вечер начинает становиться очень томным и интригующим. Интересно, кто это от моего имени решил так активно поработать с неизвестным мне лично американским мультимиллионером? Причем сделал это, судя по всему, весьма профессионально и результативно. Но надо набраться терпения и дождаться окончания рассказа Билла, видимо, самое интересное еще впереди.

— Неожиданно для всех, кто его знал, выяснилось, что Генри очень любит свои ранчо, особенно канзасское, — продолжал Билл, и в его голосе появилась какая-то теплота. — Он там не раз бывал в детстве и юности, проводил каникулы, учился работать с животными и землей. Это было его убежище от светской жизни Нью-Йорка и Вашингтона, где кипели семейные дела и интриги. Он, встав наконец на ноги, в прямом смысле этого слова, благодаря твоим протезам, решил съездить на свое канзасское ранчо, просто так, без особой цели, может быть попрощаться с той жизнью. А вернувшись, неожиданно для всей семьи заявил, что все свои дела в Нью-Йорке и Вашингтоне заканчивает, всё передает управляющим и отцу, а сам насовсем уезжает жить на ранчо в Канзас. Сказал, что хочет заниматься реальным делом, а не бумажками и биржевыми котировками.

В это самое время, как по заказу, одумалась его бывшая невеста Элизабет, видимо, до нее дошла информация о том, что Генри снова на ногах. Она приехала к нему и попыталась восстановить отношения, изображая раскаяние и любовь. Но Генри холодно отверг её, даже не дал ей толком объясниться, и, более того, спокойно заявил, что место рядом с ним уже занято, кем не знаю.

Так, думаю я, похоже, мы приближаемся к кульминации рассказа Билла и, одновременно, к цели нашей поездки.

Впереди на горизонте уже показались постройки опытной станции, полуразрушенные, но потихоньку восстанавливаемые, а наш американский гость только-только подошел к главному в своем рассказе.

— Генри хочет помочь тебе создать такое же ранчо, как у него в Канзасе, здесь, под Сталинградом, где у тебя есть это подшефное хозяйство, — наконец произнес Билл то, ради чего и затевался весь этот длинный рассказ. — Он приказал своим специалистам сравнить климатические условия, почвы, возможности, и они пришли к выводу, что Канзас и окрестности Сталинграда действительно очень похожи по многим параметрам: степная зона, континентальный климат, плодородные черноземы. То, что работает там, должно работать и здесь.

— И какие размеры его ранчо? Площадь, скольких животных он там держит? — мне стоило очень большого труда говорить совершенно спокойно.

Внутри у меня всё напряглось в ожидании ответа. Цифры, вот что мне сейчас нужно, конкретные цифры.

— Ранчо у Генри немного больше среднего по канзасским меркам, в пересчете на ваши гектары это десять тысяч. У него там две тысячи голов крупного рогатого скота, пополам молочное и мясное, пять тысяч свиней, десять тысяч бройлерных кур и пять тысяч индюков. Продуктивность ранчо: около 250 тонн мяса говядины, 2 200 000 литров молока, 300 тонн свинины, 15 тонн курятины, 45 тонн индюшатины и 3600 тонн зерна на продажу. Для себя производится 6000 тонн кормов.

Билл достал из портфеля три листа бумаги, где все это было отпечатано.

Два листа я убрал в свою сумку: один из них отдам Самсонову и компании, другой Виктору Семёновичу, а в третьем еще раз пробежался по цифрам. 3600 тонн зерна — это четвертая часть того, что за год нам поставит Азербайджан. Вообще цифры продуктивности для нас сейчас фантастические.

— Билл, а что конкретно предлагает нам твой брат? — не знаю даже, каким усилием воли мне удавалось сохранять спокойствие.

— Он за свой счет предлагает сделать все что возможно в вашем хозяйстве, как на ранчо у него в Канзасе, кроме, конечно, учета — это, по моему мнению, у вас изменить пока невозможно. Если мы ударим по рукам, то в ближайшие дни Генри прикажет начать закупки для вашего хозяйства всего необходимого, и сразу же начнутся поставки, в первую очередь техники, стройматериалов, затем, по мере готовности помещений, и животных. Через какое-то время начнутся поставки удобрений и семян под будущий урожай. Пока ваше хозяйство не начнет само производить необходимое количество качественных кормов, будут и эти поставки. У вас, как нам известно, огромный дефицит рабочих рук, поэтому всё на вашем ранчо мы построим сами, нашими американскими парнями, которые приедут сюда работать. Всё, естественно, за счет Генри.

Билл достал еще несколько исписанных листов бумаги и протянул их мне.

— Вот здесь, собственно, все написано.

Он замолчал и внимательно стал разглядывать открывающиеся пейзажи за окном машины. Я попробовал на эти виды посмотреть его глазами и ужаснулся. Мы уже все привыкли постоянно видеть эти ужасные раны войны на нашей земле и многие вещи воспринимаем спокойно. Да, это, конечно, не виды конца зимы или начала весны: убрано много разбитой техники, нет неубранных тел погибших, убраны трупы животных, кое-где идет восстановление и какие-то полевые работы. Даже можно встретить пасущихся коров, как правило грязных и худых, зачастую кожа да кости.

Но если суметь посмотреть на всё это свежим взглядом, то охватывает ужас и пропадает вера, что здесь что-то можно возродить.

Билл оторвался от созерцания и хриплым дрожащим голосом спросил:

— Нам еще долго ехать?

— Нет, мы почти приехали.

Он потряс головой, как бы отгоняя от себя что-то или кого-то невидимое.

— Ты, Георгий, говорят, руководишь восстановлением самого Сталинграда?

— Да, — коротко ответил я.

— А что вам остро необходимо на восстановлении города? — голос Билла по-прежнему дрожал.

Похоже, увиденное его потрясло до глубины души. Что он скажет, когда увидит еще лежащий в развалинах Сталинград?

— Практически всё, но самое необходимое вот это, — я достал из сумки подготовленный список и протянул Биллу.

Он пропустил то, что касается сельского хозяйства, и начал читать вслух:

— Лабораторное и учебное оборудование для наших институтов — микроскопы, приборы, реактивы. Чистая писчая бумага, её катастрофически не хватает. Школьные тетради — дети учатся на обрывках газет. Учебники — новые, современные советские издания.

Закончив, Билл свернул список и спросил:

— Его можно взять с собой?

— Конечно, можно, — у меня всё внутри даже похолодело.

Неужели реальностью станут самые смелые мои мечты?

С Гумрака, вероятно, на опытную позвонили, так как трое будущих светил и передовиков сельского хозяйства ожидали нас возле восстановленной на скорую руку развалюхи, которая носила громкое имя «контора».

— Это американский представитель Билл Уилсон, — представил я американца. — А это наши местные руководители и ученые: Самсонов Григорий, Владимир Антонов и Станислав Левандовский. Они здесь работают, их задача — всё восстановить и создать современное цветущее хозяйство.

— Георгий, мне можно посмотреть это ваше ранчо? — спросил Билл.

— Конечно.

Похоже, виды разрухи, которую Билл лицезрел только что, немного поменяли его шкалу ценностей, и неожиданно для меня ему понравилось то, что он увидел. Это было видно по тому, как он повеселел.

После утренней дойки наше стадо уже выгнали на пастбище, и можно было оценить его состояние в целом. Если оценивать абстрактно, то почти ужас, но если сравнить с несколькими чужими коровами, увиденными на подъезде, то наших коров можно даже оценить на «удовлетворительно». Особенно сильно они выигрывали за счет чистоты, сразу же производя впечатление ухоженных.

Билл на всё смотрел молча, не задав ни одного вопроса. Я только поймал его растерянный взгляд, какой он бросил на наших пастухов, женщин и детей.

Также молча Билл осмотрел наши поля. Они, надо сказать, по сравнению с другими хозяйствами тоже выглядели значительно лучше: видно, что земля разделана лучше и правильно, и посевы более ровные и дружные.

Но в целом осмотр хозяйства был на бегу, очень быстрый и, по большому счету, поверхностный.

Закончив его, Билл спросил меня:

— Георгий, ты покажешь мне сам Сталинград? У меня есть для этого время.

— Конечно, покажу. Поехали.

Осмотр нашей опытной станции, похоже, поднял американцу настроение.

Когда мы вышли с территории станции и направились обратно к машинам, Билл, видимо, решил подытожить всё сказанное ранее. Он остановился, оглянулся, а затем повернулся ко мне.

— Умные и осторожные люди предупреждают Генри, что он совершает большую ошибку, — медленно начал он, подбирая слова. — Говорят, что он хочет взвалить на себя непосильное финансовое бремя. Это, конечно, не так. Его семья и он сам настолько богаты, что миллионы долларов, которые будут потрачены на твоё хозяйство Георгий, даже если речь будет идти о десяти миллионах, никак не скажутся на финансовом положении Генри.

Билл сделал паузу и прищурился, глядя на солнце.

— Другие предупреждают о политических рисках, — продолжил он. — Напоминают об идеологических разногласиях между Советской Россией и США, спрашивают, в каком положении он окажется, если отношения вернутся к довоенному уровню противостояния. Но Генри всем отвечает одинаково: «Плевать, я буду поступать так, как считаю нужным, и не изменю своего решения до конца своих дней».

Американец достал из кармана пиджака конверт и задумчиво посмотрел на него.

— Перед самой поездкой я получил от него письмо. Он написал: «Я отдам всё этому русскому, и мне даже неважно, что у него получится. Он вернул меня к жизни, и для меня главное — моя совесть, а не миллионы долларов, которые будут потрачены».

Похоже, можно было начинать разговор о конкретных вещах, и я осторожно спросил:

— Билл, а как твой брат собирается всё это осуществить? Такие поставки по воздуху не организовать, а морские маршруты постоянно подвергаются атакам немцев и японцев. Конвои несут большие потери.

— Он считает, что самый безопасный маршрут южный, — оживился Билл, явно обрадовавшись возможности перейти к деталям.

Он вернул конверт на место и продолжил:

— В Техасе всё это будет грузиться на транспорты, затем корабли обогнут Африку, выгрузятся в в Персию, или, как её сейчас называют, Иран, и направятся к вам. Англичане не будут препятствовать, у них, во-первых, свои интересы, во-вторых, с нами они сейчас не спорят, а в-третьих, кто же захочет портить отношения с Дюпонами. А когда станет безопасно плавать по прежним коротким маршрутам через Северную Атлантику, мы вернёмся к ним.

Такой маршрут почему-то не приходил мне в голову — я думал только о Северной Атлантике, о том самом пути, по которому идут основные конвои с помощью союзников.

— Билл, а почему Генри поручил всё это именно тебе, а не действует официально? — мне почему-то показалось, что этот момент очень важен, и я решил прояснить ситуацию. — Ведь через официальные каналы было бы проще.

— Всё очень просто, — усмехнулся Билл. — Мы с ним очень дружили в детстве, несмотря на некоторую разницу в возрасте. Но самое главное, он, скорее всего, учитывает мои… — американец снова усмехнулся, — русские связи. Мой дядя по большой любви женился на русской. Я был у них любимым племянником и часто подолгу гостил в их доме. Русский был для них вторым языком, все они хорошо относятся к России в целом и к Советскому Союзу в частности. По этому я, кстати, так хорошо знаю ваш язык и понимаю многое, что недоступно о-чень многим в Америке.

Билл замолчал и уставился куда-то вдаль, явно что-то вспоминая.

— Дядя хорошо знает историю и всегда говорит, что США существуют только благодаря России, — задумчиво продолжил он. — И если мы станем врагами, то тысячелетняя Россия переживёт и это, а Америка погибнет. Россия, по его мнению, — это некая цивилизационная константа: она была, есть и будет до скончания света.

Вот теперь всё стало понятно. Все общие разговоры можно прекращать и начинать обсуждать конкретные детали. Но для этого нужно было срочно ехать к Виктору Семёновичу, откровенно доложить ему обо всём, а он, в свою очередь, должен отчитаться перед Москвой. Такое сотрудничество с американским мультимиллионером было невозможно без санкции Сталина.

Но сначала нужно было набраться терпения и показать Биллу развалины Сталинграда.

Дорога от опытной станции до города была в лучшем состоянии, чем от Гумрака, и мы довольно быстро добрались до окраин. Под влиянием присутствия Билла я острее, чем обычно, воспринимал страшную, но в то же время величественную картину разрушенного почти до основания большого города. Развалины тянулись до самого горизонта, словно окаменевшие волны застывшего моря разрушений.

А Билл был просто раздавлен тем, что предстало его взору. Я видел, как он побледнел и стал чаще дышать, его глаза забегали, и в них появился какой-то животный ужас. Руки американца, лежавшие на коленях, слегка дрожали.

— Георгий, — хрипло произнёс он, — ты со своими товарищами… — он кивнул на Кошевого и Михаила, сидевших впереди, — здесь воевал?

Они перестали быть для него просто функциями, сопровождающими лицами и стали теми, кто сумел выжить в сталинградском аду. А картины за окнами машины действительно были тем, что ещё несколько месяцев назад казались настоящей земной преисподней.

— Да, — я не стал уточнять, где именно, тем более что не знал, где конкретно сражались Кошевой и Михаил.

— Георгий, — Билл тяжело сглотнул, — у меня почти нет времени. От силы час, полтора. Прокати меня просто по вашему городу. Покажи то, что считаешь важным.

Мне, конечно, хотелось показать Биллу Сталинград во всей красе, не только его руины, но и то, как он возрождается, как на пепелище строится новая жизнь. Но не судьба. Я наклонился к Михаилу и тихо сказал:

— Михаил, маршрут такой: центр, обкомовский дом, дом Павлова, Блиндажный, мимо Мамаева кургана и Верхнего посёлка. Успеем за час-полтора?

— Постараюсь, Георгий Васильевич, — отозвался водитель, переключая передачу.

Величие разрушенного центра Сталинграда, похоже, вообще сразило Билла наповал. Он, кажется, несколько раз был на грани обморока, его лицо становилось всё бледнее, и только когда мы подъехали к восстанавливаемому дому обкома, он начал приходить в себя. Дыхание постепенно выровнялось, к лицу вернулся румянец.

Я несколько раз предлагал ему остановиться и выйти из машины, пройтись, подышать свежим воздухом, но он отказывался и только отрицательно качал головой. Скорее всего, Билл просто боялся упасть, сидя в машине, он чувствовал себя увереннее и защищённее.

Несколько минут мы стояли, и он, опустив стекло, внимательно разглядывал рабочих, трудившихся в самом доме и на прилегающих улицах. Его взгляд цеплялся за каждую фигуру, за каждое движение.

— Эти женщины и дети, — Билл указал на работающих «черкасовцев», и его голос окреп, — и есть те жители нынешнего Сталинграда, которые просто так, добровольно, вышли работать? Вы это называете черкасовским движением?

Я даже не сразу понял смысл вопроса, настолько непривычной была его формулировка, в которой слышались недоверие и одновременно восхищение.

— Да, — подтвердил я. — И зачастую они отрабатывают таким образом чуть ли не вторую смену. Днём на заводе или в учреждении, а вечером здесь, на стройке. Я считаю, что город быстро начал восстанавливаться после разрухи только благодаря этим самоотверженным женщинам. Без их героизма мы бы не справились.

После моих слов во взгляде Билла появилось выражение восторга и восхищения. Так, например, смотрят на того, кто совершил невозможное для тебя лично, преодолел то, что ты сам никогда бы не смог.

Увидев работающих пленных немцев, расчищающих завалы под конвоем, он с нескрываемым злорадством спросил:

— Наверное, они боятся, что вы их расстреляете за плохую работу? — в его голосе прозвучала откровенная насмешка. — Они удивительно хорошо работают. Прямо-таки рьяно. И что здесь будет?

— Нет, Билл, — я решительно покачал головой. — С поверженным врагом мы не воюем. Если выяснится, что кто-то из них участвовал в зверствах против мирного населения или военнопленных, его будут судить так же, как и за преступления, совершённые уже здесь, в плену. А хорошо они работают по другим причинам.

Я помолчал, подбирая слова.

— Ударники производства получают дополнительную порцию хлеба и могут отправить весточку домой через нейтральные страны. Это мощный стимул для человека, оторванного от семьи. А работают они на восстановлении здания обкома и горкома партии.

Билл удивлённо хмыкнул и покачал головой:

— Это мудрое решение, — он ещё раз внимательно окинул взглядом пленных немцев, работающих в котловане. — Никто из них даже в самом страшном сне не мог себе представить, что они будут восстанавливать разрушенные ими же русские города. А в Сталинграде вообще обком вашей коммунистической партии. Ирония судьбы.

После обкома мы подъехали к будущему медицинскому кварталу, он находился, по сути, через дорогу, которую как раз расчищали черкасовцы.

— Здесь, — я указал на место будущего медицинского института, где уже шли строительные работы, — мы начали восстановление Сталинградского медицинского института. Осенью здесь начнутся занятия.

— Георгий, то, что вы говорите, невероятно, — Билл растерянно развел руками. — У меня в голове не укладывается. Город лежит в руинах, а вы уже думаете об институтах, об учебе… — он замолчал, а потом тихо добавил: — Теперь я понимаю дядю. Понимаю, о чем он говорил все эти годы.

А потом я показал Биллу посаженный совсем недавно тополь, которому суждено будет стать одним из символов великого города. Слов у нашего американского гостя не нашлось, он только развел руками.

Дом Павлова Билл воспринял уже спокойнее и сдержаннее, лишь сказал мне, что знает, что это за место. Не так давно об этом доме вышел большой репортаж в «Красной звезде», и статья попала даже в западную прессу.

А потом мы приехали в Блиндажный. Времени было в обрез, но мне всё равно хотелось показать его нашему гостю: показать, как мы живём, как обустраиваем быт среди руин.

Билл вышел из машины, с трудом разминая затекшие ноги, и я показал ему нашу школу.

— Вот это, Билл, по сути, первая по-настоящему восстановленная школа в Сталинграде, — я не скрывал гордости в голосе. — Она открылась сегодня. В ней начали набирать детей на новый учебный год. Сейчас, летом, здесь будет летний пионерский лагерь — это как у вас бойскауты. Рядом мы заканчиваем восстановление здания, в котором разместились больница и детский сад. Они тоже уже начали работать, принимают первых пациентов и детей. А вон там, в сторону Волги, — я показал рукой направление, — блиндажи, наши и немецкие. Мы их хорошо отремонтировали и живём в них. В одном из них живу я.

Экскурсия в Блиндажный стала последней каплей, добившей Билла. Он опять наотрез отказался пройтись, покачал головой и задал мне неожиданный вопрос:

— Георгий, это всё, что ты хотел мне показать, или есть что-то ещё?

— Я хочу показать тебе, как мы строим новый Сталинград, — ответил я. — Это не займёт много времени, а оттуда мы сразу поедем на аэродром.

Восстанавливающийся Верхний посёлок Тракторного уже производил сильное впечатление. Площадь Дзержинского была почти приведена в порядок, все развалины разобраны, и почти на всех зданиях, выходящих на неё, кипела работа. Почти завершены были работы над центральным входом на завод и над воротами монтировали новую вывеску.

Два наших новых панельных дома, уже построенный и ещё монтируемый, сразу бросались в глаза. Что это за дома, было понятно без слов, и Билл, скорее всего, прекрасно понимал, зачем я привёз его сюда. Это было будущее, которое уже становилось настоящим.

В Гумрак из Верхнего посёлка мы поехали через Спартановку. Перед отъездом я распорядился позвонить Виктору Семёновичу, чтобы он сообщил на аэродром, что мы возвращаемся и скоро будем на месте.

Пленные немцы очень интенсивно работали на мосту через Мечётку, и по нему, строго соблюдая скоростной режим, без проблем проезжали «эмки». Мост был почти полностью восстановлен, ещё одно такое значимое и полезнейшее достижение.

На съезде с моста я увидел знакомого сержанта, который командовал конвоем в момент нашего знакомства с «юными» мстителями, и приказал Михаилу остановиться.

Сержант узнал нашу машину, видимо, ещё в тот момент, когда мы проезжали по мосту, и, когда я вышел из неё, уже бежал ко мне, на ходу поправляя форму.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — по уставу вытянулся он передо мной, попытавшись щёлкнуть каблуками.

— Здравствуйте, товарищ сержант, — ответил я. — Как служба?

Мне было приятно видеть этого пожилого сержанта, который возможно по большому счету и призыву-то не подлежал. Я вообще всегда радовался, когда снова видел кого-то из служивых, даже если это была какая-то совершенно мимолетная встреча. Человек жив и это уже очень замечательно. В наше время ведь это само по себе маленькое чудо.

— Отлично, товарищ старший лейтенант, — бодро отрапортовал сержант. — Вот охраняем фрицев. Работы много, но справляемся.

— А тех, кого тогда конвоировали, здесь случайно нет? — мне стало интересно, как работают те немцы, которых мы встретили в прошлый раз.

— Да они почти все здесь, товарищ старший лейтенант. Та же группа.

— И как они? Как работают?

— Не покладая рук, товарищ старший лейтенант, — сержант даже оживился. — Почти все в передовиках. Им за ударный труд обещана премия: дополнительная пайка хлеба. Некоторые уже получали эту надбавку.

— Ну что ж, сержант, продолжай служить Родине, — улыбнулся я. — Приятно видеть тебя в добром здравии.

— До свидания, товарищ старший лейтенант! — снова строго по уставу попрощался сержант, отдавая честь.

Когда мы проезжали по Спартановке, Билл так крутил головой, что я даже начал опасаться, как бы он себе шею не свернул. Он, конечно, понял, что в этом полевом лагере живут те, кто возрождает Сталинград, и увиденное его, похоже, тоже потрясло. Ряды палаток, организованный быт, чистота и порядок среди разрухи, всё это складывалось в картину невероятной жизненной силы.

На аэродроме служба была поставлена образцово, военная авиация знает своё дело туго. Когда мы приехали, самолёт был готов к вылету, двигатели уже прогревались.

Билл сидел позади водителя и, быстро выйдя из машины, сделал два шага к двери Михаила. Тот правильно понял желание американца и тоже вышел из «эмки».

— До свидания, — Билл покосился на медали Михаила.

Тот на днях получил медаль «За оборону Сталинграда» и еще одну медаль «За отвагу», которая как-то затерялась и не была вовремя вручена во время боев.

— Желаю, как у вас говорят, здоровья, — добавил Билл и протянул руку.

Михаил крепко, по-мужски пожал ее. Кошевой тоже вышел из машины, и Билл тут же быстро подошел к нему.

— В русских газетах Сталинград называют городом-героем, — медленно произнёс он, подбирая слова. — Но нужно ещё написать, что это город героев. Каждый из вас — герой. До свидания, господин старший лейтенант.

Да, потрясение, которое испытал Билл, было, видимо, настолько сильным, что в простом водителе и охраннике важного русского человека, а я думаю, что изначально его восприятие было именно таким, он увидел не людей-функций, не просто сопровождающих, а героев Сталинграда. Людей, прошедших через ад и выживших.

— Георгий, — Билл повернулся ко мне, — я ещё раз внимательно изучу список, который ты мне передал, и пришлю письмо с просьбой уточнить некоторые позиции и количество. Мы организуем сбор помощи для восстановления Сталинграда.

Он помолчал и нахмурился.

— Меня только смущает твоя просьба помочь с учебниками. У нас в Америке нет русских учебников, да и быть не может. Может, будет лучше, если тебе передадут хорошее полиграфическое оборудование и ты сам организуешь их печать? Современную типографию с необходимыми шрифтами, красками и всем, что там положено.

Такой вариант мне в голову не приходил, и я даже на мгновение растерялся, но быстро сориентировался и дал, на мой взгляд, правильный ответ:

— Возможно. Это интересная мысль. Я тебе точно скажу, когда буду отвечать на твоё письмо. Мне нужно посоветоваться с руководством.

— Семьи многих других лётчиков уже благодарны тебе, — продолжил Билл. — Генри не один такой. Многие хотят помочь. И я уверен, что деньги на типографию соберут быстро. Так что готовь помещение.

Билл резко протянул мне руку и сжал её так крепко, что я чуть не вскрикнул от неожиданности. В этом рукопожатии была какая-то отчаянная благодарность.

— До свидания, Георгий, — его голос дрогнул. — Спасибо, что показал мне Сталинград. Ничего более величественного я в жизни не видел. Никакие наши небоскрёбы и рядом не стояли с его руинами. Так, кажется, говорят в России?

Билл нахлобучил шляпу и, резко развернувшись, почти бегом направился к самолёту. Я заметил, что он на ходу достаёт платок и вытирает глаза.

Мы втроём молча смотрели вслед взлетающему самолёту, пока он не превратился в маленькую точку на горизонте. Кошевой был сама невозмутимость, а Михаил несколько раз хмыкнул, качая головой, а потом всё-таки обратился ко мне:

— Да, Георгий Васильевич, — задумчиво протянул он, — американец, похоже, такого не ожидал. Я так понял, наши бабы поразили его в самое сердце. И то, что мы поднимаемся из руин.

Я ничего не ответил и коротко скомандовал:

— Садись, поехали.

Виктор Семёнович ждал меня в своём кабинете, и я сразу же направился к нему. Но встретил он меня совершенно неожиданным вопросом:

— Ты вот что мне скажи, Георгий, — в его голосе прозвучала укоризна, — почему американского гостя даже не покормили? Это же неприлично!

«Так и знал, что получу за это», — с некоторой досадой подумал я.

— Он категорически отказался от моего предложения, Виктор Семёнович, — оправдался я. — Сказал, что его завтрак и обед сожрали проклятые «мессершмитты», из-за которых ему пришлось познакомиться с рязанским аэродромом. А вот рассвет над Волгой, увиденный с высоты, мистер Уилсон оценил как приз. Он назвал это бонусом.

— А что означает это слово? — нахмурился Виктор Семёнович.

Слова «бонус» в русском языке сейчас ещё не было. Оно появится позже, лет через сорок-пятьдесят.

— Премия, выгода, дополнительное вознаграждение, — пояснил я.

— Хорошо, буду знать, — кивнул он. — Ты сам-то есть хочешь?

И, не дожидаясь ответа, Виктор Семёнович решительно скомандовал:

— Пошли в столовую. По дороге начнёшь рассказывать.

В столовой нам накрыли стол в отдельном уголке, чтобы никто не слышал наш разговор. Когда мы закончили обедать, я успел совместить приятное с полезным: подробно всё изложить секретарю горкома. Я рассказывал методично, не упуская деталей, а Виктор Семёнович внимательно слушал, изредка задавая уточняющие вопросы.

— Дай посмотреть список, который ты передал американцу, — потребовал он, как только я закончил рассказ, отодвигая пустую тарелку.

Второй экземпляр списка у меня, естественно, был, и я сразу же протянул его Виктору Семёновичу.

— Так, всё, что касается сельского хозяйства, опускаем и смотрим, чего ты ещё хочешь, — пробурчал он, читая мой список. — А что? Вполне разумно. Лабораторное и учебное оборудование для наших институтов, то есть микроскопы, приборы, реактивы. Чистая писчая бумага, школьные тетради и учебники, причём современные советские. Ну что, всё по делу. И этот самый Билл говорил о типографии?

— Да, именно о ней, прямым текстом, — подтвердил я. — Говорил об этом вполне серьёзно.

— А знаешь, Егор, — мечтательно произнёс Виктор Семёнович, откинувшись на спинку стула, — было бы здорово. Если всё получится, то можно будет рассчитывать и на хорошую американскую бумагу, и на типографские краски для изданий. Представь: наши сталинградские дети получают новые учебники, напечатанные здесь же, в родном городе!

Несколько минут мы сидели молча, наслаждаясь компотом из азербайджанских сухофруктов. Виктор Семёнович задумчиво смотрел в окно, явно что-то прикидывая в уме.

— Всё, Егор, хорошего понемножку, — решительно встал Виктор Семёнович, прервав молчание. — Тебе нужно составить подробный отчёт о встрече. Озаглавишь его так: «В Центральный комитет ВКП(б) от члена ВКП(б) Хабарова Георгия Васильевича. Докладная записка». А дальше пиши в свободной форме, подробно и понятно, но строго по делу и без воды.

Он подошёл к окну и постоял, глядя на восстанавливающийся город.

— И знаешь что, Георгий, — добавил он, не оборачиваясь, — пиши так, чтобы там, наверху, поняли: это не просто американская помощь. Это признание нашей Победы.

После визита Билла прошло три недели. В тот же вечер в Москву ушла моя подробнейшая докладная и…… Ти-ши-на.

Через неделю я получил письмо от Билла с просьбой расшифровать мой список, что сразу же сделал. Мы успели посоветоваться со всеми заинтересованными лицами, каждая позиция была обсуждена, и на моём рабочем столе лежал отпечатанный на машинке экземпляр. Печатала, естественно, Вера Афанасьевна. Она оказалась машинисткой от Бога и вдобавок ко всему неплохо разбиралась в строительном деле.

Чуянов из поездки по области вернулся через три дня. Я ему, естественно, всё подробно доложил. Он меня похвалил и поздравил с продвижением по партийной служебной линии, а потом сам целых два часа рассказывал нам с Виктором Семёновичем о своей поездке.

Особенно подробным был рассказ о Михайловке и Урюпинске, ещё одном небольшом городке на северо-западе области, который тоже избежал страшной участи немецкой оккупации.

Ценность Урюпинска только в одном. До войны одним из его основных промышленных предприятий был крановый завод. Когда военная гроза стала приближаться к городу, предприятие эвакуировали на восток. И вот теперь его экстренно возвращают и требуют сделать это очень быстро. Завод должен освоить производство нового типа кранов, которые уже получили название: башенные краны строительные монтажные, БКСМ.

Отечественных кранов такого типа ещё нет, но сами краны есть, немного правда, и все они немецкие, купленные в Германии в тридцатые годы. Уже есть концепция создания отечественного производства, воплощение в жизнь которой было намечено на конец третьей пятилетки, прерванной войной. И вот теперь перед поредевшим коллективом Урюпинского завода поставлена амбициозная задача: к началу 1944 года начать выпуск отечественных башенных кранов, причём с индексом не меньше трёх, то есть грузоподъёмностью не меньше трёх тонн.

В Михайловке практически построены цементный и кирпичный заводы. Они с каждым днём наращивают выпуск своей продукции и гарантированно месяца через три-четыре полностью обеспечат все потребности Сталинграда и области в этих строительных материалах и даже начнут их поставки в другие пострадавшие от войны области.

Абвер, структура по-прежнему серьёзная, похоже, не оставляет меня своими «заботами». Об этом свидетельствуют две попытки налёта люфтваффе на Михайловку и Урюпинск. Они даже почти долетели и сумели отбомбиться, правда, в чистом поле. Весь ущерб был в разгоне одного из стад коров под Урюпинском. Испуганных животных потом полдня собирали по окрестностям.

Кроме этих двух районов области, дела в которых у Алексея Семёновича на первом месте, есть ещё и третий. Это расположенный выше по Волге Камышин. Сто сорок километров от линии фронта для авиации не расстояние, и этому небольшому волжскому городу одно время люфтваффе отсыпало полной чашей. Разрушений в нём тоже хватает, конечно, они не идут ни в какое сравнение со Сталинградом.

Камышин восстанавливается, и, как и Сталинград, во многом силами городских черкасовских бригад. Уже можно сказать, вернулись к жизни все его предприятия. Конечно, не везде достигнут довоенный уровень, но очень многое, крайне необходимое нам, поступает именно из Камышина.

Начавшимся разделением полномочий, а самое главное, ответственности, Чуянов очень доволен. Не знаю, что у него в душе, но чисто внешне складывающееся положение дел его устраивает. Номинально он остаётся первым секретарём горкома партии, но спрос за всё происходящее в самом Сталинграде не с него. Прежние заслуги остаются при нём, и отблески наших успехов мимо него не пролетают. Хоть по факту и свадебный генерал, но всё равно штаны с красными лампасами.

Такой вывод я сделал после разговора об опытной станции. Полнейшее по сути равнодушие, просто принял к сведению и всё. И даже более того, Чуянов спросил меня, не забыл ли я о своих подшефных во втором районе области.

Я, естественно, не забыл и, если всё сложится на опытной станции, сразу же займусь и ими.

Забот и хлопот за эти три недели у меня прибавилось. Я кручусь, как белка в колесе, по факту практически занимаясь в Сталинграде абсолютно всем и стараясь организовывать всех вокруг меня также.

Мои коллеги по отделу в партийном доме не сидят. Трое из них работают на область, и я с ними почти не знаком. Общаемся мы исключительно через Веру Афанасьевну, и, наверное, это было неправильное решение, создание объединённого отдела. Хорошо, что это в компетенции Чуянова, и он склоняется к этому же мнению. С остальными коллегами я иногда пересекаюсь на объектах в городе, но основное общение тоже с помощью единственной нашей дамы.

Совершенно неожиданно мне пришлось спасать один из полностью проваленных участков работы в Сталинграде. Сразу же после окончания боёв было принято решение о самом настоящем спасении детей и подростков, оказавшихся на улице. Их было очень много. Были выделены необходимые силы и средства, созданы специальные реальные училища отдельно для девочек и мальчиков, в которых детям-воспитанникам с первого дня постарались создать очень хорошие условия. Выполнение многих задач в этом деле было поручено армии, в частности организация снабжения и обеспечения кадрами.

А вот с созданием обычных ремесленных училищ в самом Сталинграде произошёл полный провал. К первому июня не было создано ни одного, и претензии некоторые были готовы предъявить и мне.

Всё дело в том, что все шансы возродить одно из ремесленных училищ планировалось в Сарепте. Для этого судоверфь, или завод № 264, от государства получила всё: кадры, материалы и деньги. А я, такой красивый, получается, пришёл и отжал для своих целей создание политехнического института.

Если очень захотеть, то здесь можно нарисовать и нецелевое использование выделенных государственных средств. Это в нынешних реалиях сорок третьего серьёзнейшее обвинение. При более внимательном рассмотрении вопроса абсурдность этого обвинения видна невооружённым глазом.

На базе старого реального училища № 4 новое открыть нельзя по одной маленькой причине. Использовать для этого можно только учебный корпус, но исключительно для учёбы. Жить там воспитанникам, конечно, можно, но с такими нарушениями требований, что точно можно пойти по расстрельной статье. Там, например, спать продется на полу. Столовой и кухни нет. Туалеты, правда, в здании есть, но их откровенно мало. Утром там будет столпотворение. И это только то, что сразу бросается в глаза. Спальный корпус есть, но работ на нём не велось, и лишь появление нашей бригады сдвинуло дело с мертвой точки.

Мне претензии не предъявляются по нескольким причинам. Первой задачей ремесленных училищ является обеспечение квалифицированными рабочими кадрами предприятий города, но через два года. В ремесленные училища должен быть организован призыв с четырнадцати-пятнадцати лет, и обучаться там должны два года.

Мне удаётся эту задачу эффективно решать уже сейчас. Ремесленные училища должны создаваться силами заводов и предприятий, и рабочих на это дело надо отвлекать немало. А их и так не хватает, поэтому помещений для ремесленных училищ просто нет физически. И организовать их строительство к началу нового учебного года смогу только я. Кроме этого, во всех школах, где были хоть какие-то пригодные помещения, организованы пионерские лагеря, а в Блиндажном в новую школу набрали полторы тысячи учеников.

В Спартановке строительство новой школы идёт вообще фантастическими темпами. Там уже поднялись стены первого этажа выше окон. И всё это благодаря только одному человеку, Василию Матросову.

За три недели к нам прибыло ещё полторы тысячи пленных и спецконтингента почти две тысячи человек. На этот раз среди них не было ни одного человека, кто мог помочь нам в организации наших вузов.

Пленные немцы направлены в Спартановку, на строительство мединститута и на усиление тех объектов, где они уже работают. Мост через Мечётку скоро будет отремонтирован полностью, и по нему будет открыто полноценное движение. Его грузоподъёмность будет до семи тонн, а это значит, что он выдержит гружённый под завязку «Студебеккер».

Почти пятьсот человек из прибывшего контингента приступили к строительству нового водозабора почти напротив Спартановки, а другая, такая же по численности группа, начала ремонт важнейшей составляющей системы водоснабжения Сталинграда: водо-заборно-фильтровальной станции на вершине Мамаева кургана.

Это два огромных железобетонных резервуара для воды, насосное оборудование, система фильтров и распределения воды, построенные перед войной. Она снабжала чистой питьевой водой большую часть Сталинграда, в том числе его центр и заводы-гиганты. Очень ценным было то, что из них вода шла самотёком и её хватало почти на двое суток.

Во время боёв за неё шли упорные бои, в которых мне пришлось участвовать, и несколько раз она переходила из рук в руки. Станция сильно пострадала, особенно резервуары, а оборудование было полностью выведено из строя.

И вот теперь поставлена задача восстановить станцию и включить в создаваемую новую систему водоснабжения, главным отличием которой является другое расположение главных водозаборов: выше по течению, наискосок от Спартановки. Работ там не на один месяц.

Хотя я отвечаю за восстановление всего и вся в городе, но за жилищное строительство, школы, больницы, возобновление институтов напрямую, без прокладки в виде инструктора отдела. Кроме этого, на мне опытная сельхозстанция.

Её немногочисленный персонал на добровольной основе, без раскачки, включился в работы, начатые тремя нашими учёными, и результат уже есть, особенно у Левандовского. Он уже наладил учёт всего поголовья станции и в один из моих приездов продемонстрировал мне составленную картотеку.

Теперь на станции в любой момент могут ответить какие удои у каждой коровы, жирность её молока, как прибавляют в весе поросята и какая яйценоскость несушек. Кроме этого, им взяты на учёт немногочисленные уцелевшие гуси и утки. Думаю, что Левандовский планирует начать работать и с этими птицами.

Причём Левандовский взял на учёт всё сплошняком, и частное, и государственное поголовье.

Жена Самсонова в процессе переезда, а дама Антонова не только уже успела приехать, но и вступить с ним в законный брак.

Когда я её впервые увидел, то был потрясён, что в этом тонком, звонком и прозрачном создании ещё держится жизнь. Она стояла у окна, и солнечный свет, пронизывая её насквозь, делал почти невесомой. Кожа на руках натянута так, что проступала каждая косточка. Глаза огромные, словно выжженные изнутри. И эта пугающая худоба тех, кто познал настоящий голод.

Сразу видно, что она очень хорошо знает, что такое голод. Для этого надо один раз увидеть, как она берёт, держит в руках и ест хлеб. Вероника Юрьевна, так её звали, взяла ломтик обеими руками, поднесла к лицу, на мгновение замерла, вдыхая запах, а потом осторожно, маленькими кусочками, словно боясь, что это исчезнет, начала есть. Каждую крошку, упавшую на стол, она подбирала пальцем и отправляла в рот.

Я сразу распорядился её освидетельствовать, и Вероника Юрьевна в качестве свадебного подарка получила усиленное диетическое питание: вместе с детьми станции получать дополнительно наш белый хлеб, тридцать граммов масла и изюм. Антонову она помогать стала на следующий день после приезда.

Работа по восстановлению институтов идёт успешно. Все приказы подписаны, но по одной кандидатуре был отказ. Со дня на день возможно даже начнутся вечерние подготовительные занятия в одной из групп политеха. Набрано уже больше тридцати человек.

Некоторые преподаватели уже оформили вызов своим семьям и даже со дня на день ожидают их приезда.

Преподавательский дом ещё далёк от завершения ремонта, но люди готовы жить в спартанских условиях, но в своих семьях. И у меня, естественно, не повернулся язык сказать «нет».

Разыскать семью Сорокина труда не составило. Чекисты быстро выяснили, куда эвакуировались харьковские институты, а дальше было дело техники разыскать его семью в Ташкенте. Он, кстати, тоже уже оформляет разрешение на переезд.

Я по мере возможности уже как студент политеха тружусь в составе одной из черкасовских бригад как раз на восстановлении преподавательского дома. И во время моей работы появляется Маша. Она, оказывается, живёт рядом и тоже работает в черкасовской бригаде, и всегда в те же часы, что и я.

Мы работали бок о бок, передавая друг другу кирпичи, размешивая раствор. Маша закатывала рукава выше локтей, повязывала голову платком и работала не хуже любого мужчины. Иногда наши руки касались, и я чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.

На третий день нашей совместной работы, как из-под земли, выросло несколько мелких сорванцов. Они, как вкопанные, замерли, увидев нас, переглянулись между собой, и вдруг самый маленький, черноглазый мальчишка лет семи, задрал голову и громко запел:

— Тили-тили тесто, жених и невеста!

Остальные дружно его поддержали, повторили это несколько раз, приплясывая и хлопая в ладоши, а потом с хохотом разбежались по развалинам.

В этот момент я понял, что ничего против этого не имею. Маша вся стала пунцовая, опустила голову, уткнувшись взглядом в кирпич, который держала в руках. Но промолчала. Только метнула в меня быстрый взгляд из-под ресниц, и в этом взгляде я прочёл что-то, от чего сердце забилось сильнее.

В нашем панельном домостроении дела идут блестяще. Испытания первого дома почти закончены, вовсю идут на втором и готовятся на третьем. Завод успешно превращается в настоящее опытное производство. У меня душа поёт, когда я туда прихожу и вижу уже настоящий завод, а не полукустарную мастерскую.

Уже видны производственные линии, появляется механизация производственных процессов, на заводе стоит ровный гул работающего оборудования. Пахнет бетоном, работающими машинами и множество различных деревянных запахов. Их почему-то очень.

Илья Борисович руководит всем этим как настоящий дирижёр. Он везде успевает, всё видит, всё контролирует.

Мы прошли с ним на склад готовой продукции, здесь скоро яблоку не где будет упасть. Завод каждый день наращивает производство, готовясь к началу серийного строительства домов.

— Георгий Васильевич! — Гольдман с гордостью показывает на готовые плиты. — Гляди, какая красота получается!

И правда, панели выходят ровные, гладкие. Сразу же видно качество, тщательность и аккуратность их изготовления. На каждой мелом поставлена дата изготовления и правом нижнем углу серийный номер. Они конечо почти везде уйдут под штукатуку, но найти его принеобходимости труда не составит.

А на чётной стороне улицы Дзержинского начался монтаж первого башенного крана, созданного для нас умельцами судоверфи. Кран уже возвышался над развалинами, как гигантский журавль. Металлическая башня, собранная из секций, уходила вверх метров на двадцать. Наверху стрела, способная поднимать тонны груза.

Если всё сложится, он будет передвигаться по рельсам, обеспечивая монтаж сразу трёх панельных домов, и они будут пятиэтажными и, возможно, даже не трёхподъездными.

Из наркомата строительства нам уже сообщили, что правительственная комиссия принимать наш первый экспериментальный дом приедет поездом утром пятого июля 1943 года.

Когда я узнал об этом, у меня заныло в груди. Пятое июля 1943 года, день начала Курской битвы. Интересно что произойдет раньше: приезд комиссии и получение известия об этом?

Вечером двадцать седьмого июня я ехал в партийный дом с восстановления медицинского института. Машина тряслась на разбитых дорогах. За окном мелькали всё те же развалины, но уже с признаками жизни. Где-то горел костёр, у которого грелись рабочие. Где-то уже светилось окно в наполовину восстановленном доме. Город оживал.

Там, на мединституте, наконец-то удалось расчистить необходимую площадку. и во второй половине дня начать работы с возведением фундамента.

Основная ударная рабочая сила пленные немцы. Их всех решено временно снять с обкомовского здания и направить сюда. Лица серые от усталости и пыли. Но работают хорошо, старательно. За ударный труд им обещаны не только дополнительные пайки хлеба, но и, наконец-то, самое главное: приём писем домой, которые будут доставляться каким-то образом в Испанию, с которой у СССР сейчас нет никаких отношений, а затем уже непосредственно в нацистскую Германию.

Мне наконец-то удалось более-менее нормально пообщаться с женой Виктора Семёновича. Мы, конечно, уже знакомы, но самое длительное наше общение длилось до этого максимум минут пять. А тут мы общались целых полчаса!

Когда я собрался уезжать в горком, а Ксения Андреевна в какую-то больницу, она неожиданно призналась мне:

— Вы знаете, Георгий, я сплю и вижу сны, как мы начинаем строить бараки для жилья, как студенты и преподаватели начинают в них заселяться, а мне, как директору института, выделяют отдельную комнату, и у нас с Виктором наконец-то появляется своё жильё. Ведь он же здесь с первого дня живёт фактически в своём кабинете. Как солдат на передовой на своем боевом посту.

Я ехал и думал, что на этом сейчас держится авторитет огромного количества наших руководителей, которые вместе со всем народом несут все тяготы и лишения, обрушившиеся на всех нас. Ведь взять того же товарища Сталина, у которого трое сыновей: двое родных и приёмный Артём Сергеев. Все они ушли на фронт. Двое попали в плен, Яков уже погиб, а Артём сумел бежать, вернулся и опять воюет. Василий, лётчик-истребитель, лично сбивший несколько немецких самолётов. И Виктор Семёнович тоже из таких руководителей.

Зайдя к нему в кабинет, я сразу же обратил внимание на его возбуждение. Вместо приветствия он сунул мне в руки какую-то бумагу и скомандовал:

— Читай!

Я развернул лист бумаги и оторопел от прочитанного. Это было сообщение Наркоминдела. В США группой американских инвалидов войны создан какой-то благотворительный фонд, главной задачей которого является оказание помощи нашему героическому городу. По всей Америке идёт сбор средств, и в Москву уже отправлено два транспортных самолёта. Один со школьными тетрадями, а другой с шоколадом. Предназначено это детям Сталинграда. Одним из организаторов этого дела является Билл, который сейчас находится в Америке, но с одним из следующих самолётов вернётся в Москву.

— Егор, ты даже не представляешь, насколько это отличная новость, — с воодушевлением начал говорить Виктор Семёнович. — Я уверен, что ты получишь добро на сотрудничество с этим самым Генри Эвансом. И что-то мне подсказывает, что сегодня могут быть и ещё какие-нибудь новости из Москвы ближе к ночи. Ты где, кстати, собираешься спать?

— Да могу остаться и в своём кабинете, если это необходимо, — пожал я плечами.

— Останься, — попросил Виктор Семёнович. — Вот сердцем чую, сегодня ещё что-нибудь будет из Москвы. Ты же знаешь, когда все решения там принимаются.

— А где Алексей Семёнович? — Чуянов, как ясно солнышко, я его после того памятного разговора видел только однажды, чуть ли не на бегу. Он каждый день в разъездах по области.

Почему это происходит, я отлично понимаю. Чуянову нужен результат, такой, чтобы его оценил Сталин. От городских дел его практически отстранили, он стремится проявить себя на восстановлении области, и это у Алексея Семёновича получается. Он нашёл тот рычаг, который помогает ему переворачивать то, что надо. Это черкасовское движение, которое ему удалось развернуть в области.

— Товарищ Чуянов в области. Правда, сейчас он занимается не хозяйственными делами, а военными. Ему поручено, учитывая его военный опыт члена Военного совета фронта, проинспектировать наше ПВО на западе области. Что-то последние дни немецкая авиация проявляет на Донбассе непонятную активность. А там рукой подать и до нас.

Ожидание какого-то важного известия с подачи Виктора Семёновича захлестнуло и меня. В итоге в своём кабинете я просидел возле телефона почти до двух часов ночи, изучая накопившиеся различные сводки, справки и прочее.

Без чего-то два я почувствовал, что сон начинает обуревать меня. Бумаги расплывались перед глазами, а цифры путались., Встал из-за стола, потянулся, размял затёкшие плечи и решил всё-таки прилечь. Подошёл к углу, где стояла раскладушка. Но не успел даже разобрать её.

На столе зазвонил телефон, резко, требовательно, разрывая ночную тишину…

«Наверняка Андреев», — промелькнула мысль, и я не ошибся.

— Георгий Васильевич, проходи, — необычайно сухо прозвучал голос Виктора Семёновича.

Когда я зашёл, он сосредоточенно что-то читал и, не посмотрев на меня, проговорил:

— Садись.

Я почему-то очень осторожно опустился на стул и замер, ожидая продолжения. Через некоторое время Виктор Семёнович отложил в сторону своё чтение, поднял на меня глаза и спокойно и буднично сообщил:

— Меня срочно вызывают в Москву, сейчас. К товарищу Сталину.

28 июня 1943 года. 01:45 по московскому времени. Москва. Кремль. Кабинет Председателя Государственного комитета обороны, Верховного главнокомандующего Вооружёнными Силами СССР, Маршала Советского Союза Сталина Иосифа Виссарионовича.

Только что закончилось очередное и очень напряжённое заседание Ставки Верховного главнокомандования. Все последние дни, все заседания и совещания посвящены одному: ожидаемому летнему наступлению вермахта.

О планах немецкой летней кампании было известно почти всё. Наша разведка не дремала, да и союзники на этот раз были на высоте. Англичане постоянно передавали всю полученную ими информацию о планах Гитлера.

Точно не было известно только одно: когда это произойдёт. Сталин внимательно выслушал доклад начальника Генерального штаба РККА Маршала Советского Союза Василевского и мнение своего заместителя Маршала Советского Союза Жукова. Они оба присутствовали на этом заседании Ставки и выступали лично. Василевский говорил спокойно, методично, приводя цифры и факты. Жуков более резко, уверенно. Потом по телефону свои мнения высказали командующие фронтами генералы Ватутин и Рокоссовский.

Все они в один голос говорили одно: ждать, немцы скоро ударят первыми. Наши войска полностью готовы остановить их наступление, измотать и максимально обескровить в оборонительных боях на заранее подготовленных для этого позициях, а потом разгромить, перейдя в наступление на обоих фасах Курской дуги.

О готовности к оборонительным или наступательным боям доложил, конечно тоже по телефону командующий Степным военным округом генерал-полковник Конев. Три полноценные полевые армии уже развернулись в тылу наших фронтов и готовы в любой момент принять участие в будущем сражении. Это первый стратегический резерв Ставки, который может задействовать в течении нескольких часов.

Но небольшие сомнения в правильности этого решения всё равно были, и заключались они по большому счёту только в одном: а что, если мы ошиблись, и немцы вдруг решат также занять стратегическую оборону?

Эта мысль в очередной раз пришла в голову товарищу Сталину во время разговора с командующим Воронежским фронтом генералом армии Ватутиным. Николай Фёдорович докладывал о готовности своих войск, и в его голосе звучала уверенность. Но что, если немцы не пойдут в наступление?

«Не хотелось бы», — подумал Сталин и усилием воли прогнал эту мысль. Он снова посмотрел на карту. Нет, немцы ударят. Им нужна победа, им нужен реванш за Сталинград.

Никаких новых решений принято в итоге не было, подтвердили ранее принятое: ждать. И Маршал Жуков тут же убыл на фронт, где он должен будет координировать действия всех фронтов в ходе предстоящего решающего сражения сорок третьего.

Так как никаких новых решений принято не было, то заседание закончилось непривычно рано, ещё до часа ночи. На обычный поздний ужин Сталин в этот раз никого не пригласил, решив в одиночестве решить наконец-то решить ещё один вопрос, не имеющий отношения к предстоящим военным делам.

Сталин медленно прошёлся по кабинету, остановился у карты, прикурил трубку. Дым поднимался к потолку ровными струйками. На карте красными и синими флажками были отмечены позиции наших и немецких войск. Курская дуга выступала на запад, словно огромный балкон.

Он достал из стола трёхнедельной давности доклад из Сталинграда о поездке туда в частном порядке американского представителя и ещё раз внимательно прочитал его.

Генри Эванс, молодой американский мультимиллионер, из чувства благодарности хочет сделать из опытной сельскохозяйственной станции Сталинградской области такое же преуспевающее хозяйство, причём один в один, как его ранчо в Канзасе. Для этого он готов его полностью финансировать из своих личных средств до конца своих дней, организовав для этого из США поставки абсолютно всего: семян, племенных животных и птиц, удобрений, кормов, техники и всего прочего, необходимого для функционирования хозяйства.

Сталин остановился на этом месте. Поставки из США. Бесплатно. На неопределённый срок. Это было щедро.

«Слишком щедро для капиталиста» — подумал Сталин.

Но её причина была ему известна: советский изобретатель нового протеза стопы, который сам в девятнадцать лет стал инвалидом войны. Эта уникальная конструкция, почти в буквальном смысле созданная на коленке в госпитале, вернула Эванса к жизни, причём в полном смысле этого слова, после ампутации стоп в результате полученных ранений.

Этот изобретатель, Хабаров Георгий Васильевич, сейчас работает в горкоме Сталинграда и лично курирует

Но это ещё не всё. Хабаров во время частного визита по этому поводу родственника Эванса попросил о помощи и городу Сталинграду, его возрождающимся институтам и школам. И в Америке создан фонд помощи, который уже начал сбор пожертвований. Первые два самолёта уже прилетели в Москву, привезя школьные тетради и шоколад для детей Сталинграда. А сейчас они собирают деньги на типографию, чтобы в самом Сталинграде начать печатать так необходимые учебники и различные пособия.

Предложения по опытной станции были столь неожиданны и фантастичны, что с трудом верилось в их реальность. Такое на самом деле просто невозможно, создание по сути капиталистического ранчо в Советском Союзе. Американец, капиталист, будет вкладывать свои деньги в советское сельское хозяйство. Бесплатно. Из благодарности.

Но оно было таким щедрым и перспективным, что как от него отказаться? И поэтому Сталин никак не мог принять решение. Три недели доклад лежал в столе, и каждый раз, перечитывая его, Сталин откладывал окончательный ответ. Но сейчас, ещё раз быстро всё прочитав, он принял положительное решение.

Может быть, усталость от ночного заседания Ставки сыграла свою роль. А может быть, известие о первых двух самолётах с гуманитарной помощью. Дети Сталинграда получат тетради и шоколад. Простые американцы, такие же труженики, как и советские люди, собирают деньги для героического города.

Сталин откинулся на спинку кресла, положил трубку на стол, встал и подошёл к окну. За стеклом ночная Москва, затемнённая, почти невидимая. Где-то там, за тысячу километров отсюда, Сталинград поднимается из руин. И там работают люди, которые заслуживают доверия.

Единственной причиной желания побыть в одиночестве при принятии решения, да и само положительное решение на самом деле была личность товарища Андреева.

С Андреевым Сталин знаком давно, они вместе воевали в Гражданскую. Он никогда не терял из виду своего старого товарища, который ни разу не попытался воспользоваться своим знакомством, даже когда в тридцать восьмом сидел на Лубянке.

Сталин это оценил и приказал несколько месяцев назад все-таки вернуть Андреева на руководящую партийную работу вторым секретарём сталинградского горкома. Хабаров у него инструктор горкома и фактический руководитель восстановления города. Этот тандем оказался очень эффективным, и Сталин решил двигать обоих по партийной линии, предполагая, что Андреев сменит Чуянова, а Хабаров, несмотря на свою молодость, возглавит горком партии.

Только личное доверие, и какое-то уважение, испытываемое к ним обоим, Андрееву и Хабарову, сподвигло сегодня всё-таки товарища Сталина принять положительное решение.

Приняв наконец-то решение, Сталин вызвал Поскрёбышева и приказал:

— Вызовите из Сталинграда Андреева. Срочно.

В Москве Андреев оказался в начале десятого. Он был осведомлён о графике работы Сталина и недоумевал, про себя конечно, почему его привезли в столицу так рано. Если это действительно вызов Сталина, а не что-нибудь другое.

На лётном поле его встретили двое молчаливых товарищей в форме, лица бесстрастны, движения чётки и размеренны.

— Товарищ Андреев? — спросил один из них, майор, который является старшим; второй был капитаном.

— Да, — коротко ответил Андреев, и внутри у него похолодело, сильнее забилось сердце.

Почти так же его встречали в тридцать восьмом году. Только тогда на лётном поле он был не один. Тогда рядом стояли ещё несколько человек, и все они потом отправились в одном направлении. Не все вернулись.

— Предъявите, пожалуйста, документы.

Андреев достал из кармана удостоверение и протянул майору. Тот быстро развернул его, внимательно рассмотрел фотографию, сверил данные и бросил цепкий, оценивающий взгляд на Виктора Семёновича. Секундная пауза показалась вечностью. Вернул удостоверение владельцу и произнёс холодно:

— Следуйте за нами.

Капитан сел на переднее сиденье «эмки», а Андреев и майор расположились сзади. Машина тронулась, выехала с территории аэродрома на московские улицы.

В Москве Виктор Семёнович последний раз был в тридцать пятом, пребывание тридцать восьмого не в счёт. Москва за эти годы изменилась: выросли новые здания, расширились улицы и изменился сам дух города. Но ему было не до архитектурных красот. Все мысли были заняты одним: куда его везут? К Сталину или в совсем другое место, откуда возвращаются не все?

Когда проехали площадь Белорусского вокзала, майор, не поворачивая головы, тихо произнёс:

— Товарищ Сталин сейчас в Кремле.

Эти слова подействовали на Андреева как глоток холодной воды в жару. Значит, всё-таки к Сталину. Значит, не то, чего он боялся. Плечи сами собой расправились, дыхание стало ровнее.

В Кремле Андреев бывал, но очень давно, сразу же после революции, и особых воспоминаний от тех времён у него не осталось. Тогда всё было другим: и страна, и люди, и он сам. На территории Кремля его поразили не красоты древнего центра страны, а образцовый порядок, чистота, тишина и безлюдие. Казалось, что каждый камень здесь вымыт и отполирован, каждая дорожка выметена до идеала. После охраны на въезде он увидел только один патруль, да у входа в 1-й корпус стояли часовые, застывшие как изваяния.

Сразу же после входа его сопровождение сменилось на двух молчаливых капитанов, которые быстро провели Андреева по коридорам с высокими потолками и паркетными полами в приёмную Сталина.

Ночью, сразу же после приказа Поскрёбышева об Андрееве, товарищу Сталину пришлось продолжить работу. Поступили новые разведданные с фронтов, ознакомление с которыми нельзя было отложить. Затем поступили доклады с Дальнего Востока о подозрительной активности Японии в наших водах, которая могла угрожать морским связям с Западным побережьем США.

Итогом всего этого был сбой привычного графика жизни товарища Сталина. Он был вынужден остаться ночевать в кремлёвской квартире, и в итоге следующий рабочий день у него начался непривычно рано. И не на Ближней Даче, а здесь, в Кремле.

Результатом этого было то, что утром у него оказались окна между работой с военными и руководителями различных ведомств, в одно из которых он сразу же принял своего старого товарища по Гражданской войне.

Как вести себя, Виктор Семёнович решил в последний момент, когда перед ним уже открыли дверь в главный кабинет Сталина. Сердце колотилось, но он заставил себя успокоиться. Он сделал два шага вперёд по мягкому ковру и, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и уверенно, произнёс:

— Здравия желаю, товарищ Сталин.

Сталин стоял у окна спиной к входящему и курил трубку, глядя на кремлёвскую стену. Дым поднимался к потолку ровной струйкой. Андреев хорошо помнил, как он выглядел тогда, в годы Гражданской войны: моложе, энергичнее, с пронзительным взглядом, но ещё без этой абсолютной власти в каждом жесте. И сейчас перед ним был совершенно другой человек. И дело было не только во внешних изменениях: в поседевших усах, в углубившихся морщинах, в более медленных движениях. Андреев всё равно бы его узнал, произойди их встреча в других обстоятельствах.

Дело было во внутренних изменениях, произошедших в Сталине за эти двадцать с небольшим лет, когда они в последний раз встречались на Польском фронте. Перед Андреевым стоял уверенный в себе человек, знающий цену себе и другим. Человек, который держит в руках судьбы миллионов и не сомневается в правильности своих решений.

Сталин медленно обернулся, окинул взглядом Андреева, оценивающе, внимательно, и ответил:

— Здравствуйте, товарищ Андреев. Проходите, садитесь.

Он трубкой показал на стул за общим рабочим столом, покрытым зелёным сукном.

Андреев на ставших ватными ногах прошёл через кабинет и сел на предложенное место. Сталин неторопливо вернулся к своему рабочему столу, вытряхнул трубку в пепельницу, постучал ею о край, отложил в сторону и взял доклад о встрече Хабарова с американцем. Полистал страницы, найдя в нём нужное место, отмеченное красным карандашом, он подошёл и сел во главе общего рабочего стола. Положил доклад перед собой, расправил страницы.

— У господина Эванса земли на ранчо десять тысяч гектаров, в пересчёте на наши гектары, — начал Сталин, внимательно и пронзительно глядя на Андреева. — Вы с товарищем Хабаровым коммунисты. Члены партии большевиков. Поэтому через пять лет ваша опытная станция должна давать нашему Социалистическому Отечеству…

Он взял в руки красный карандаш и ещё раз, медленно, обвёл выделенные цифры продуктивности канзасского ранчо Эванса.

— … продукции больше, чем капиталистическое ранчо этого человека, даже если он на деле окажется искренним другом Советского Союза, — продолжил Сталин, поднимая взгляд на Андреева. — Это будет ещё одним подтверждением прогрессивности социализма. Практическим подтверждением, товарищ Андреев, не на словах, а на деле. Никаких специальных постановлений мы принимать не будем. Всё от мистера Эванса мы попросим передавать через фонд помощи Сталинграду, который организовал его брат Билл Уилсон, сотрудник их посольства в Москве. Хороший человек, этот Уилсон, искренне хочет помочь. Никаких препон вам не будет, но опытная станция, как все, будет иметь план госпоставок, который неукоснительно должен выполняться.

Виктор Семёнович почувствовал, как где-то внутри зажглась лампочка надежды, от которой стало тепло и спокойно. Значит, не наказание. Значит, новое задание, новое доверие. Сталин окинул его ещё раз взором, изучающим, оценивающим, и его усы тронула лёгкая, едва заметная улыбка.

— Я уверен, что вы, товарищ Андреев, как старый и опытный член ВКП(б), человек прошедший Гражданскую войну, понимаете всю меру своей ответственности перед партией в этом и других вопросах, — голос Сталина стал чуть мягче. — К вылету в Сталинград готов транспортный ТБ-3 с переданными американцами в дар детям Сталинграда школьными тетрадями и шоколадом. Когда они передадут обещанную типографию, вы должны использовать её исключительно по назначению. Никаких других задач. Идите, товарищ Андреев, и возвращайтесь в Сталинград.

Андреев поднялся, выпрямился, почувствовав, как тяжесть спадает с плеч.

— Служу Советскому Союзу, товарищ Сталин.

Когда Андреев вышел, прикрыв за собой тяжёлую дверь, Сталин подошёл к своему столу, достал из портсигара папиросу и закурил. Задумчиво выпустил дым, прошёлся по кабинету к окну.

Андреева Сталин узнал сразу же. Тот стал, конечно, старше на эти двадцать с лишним лет, заматерел, появилась седина в волосах и морщины, но остался таким же узнаваемым и сейчас совершенно понятным для него человеком. Тот же прямой взгляд, та же выправка, те же привычки держаться.

Он всегда знал, что у Андреева всегда есть своё мнение по всем вопросам, и не всегда оно совпадало с его, сталинским, мнением. Бывало, спорили они на фронтах Гражданской, и Андреев не боялся высказывать своё несогласие. И сейчас он отлично увидел, что в этом плане ничего не изменилось. Тот же взгляд, те же складки губ, выдающие внутреннее несогласие, когда человек с чем-то не согласен.

Но Сталин всегда знал, был уверен с первых минут их знакомства ещё тогда, в Гражданскую, что дисциплина, не важно воинская или партийная, для Андреева превыше всего, и никогда не опасался предательства с его стороны и был уверен в его исполнительности. Если даст задание, выполнит. Если прикажет молчать, будет молчать.

Поэтому Сталин в очередной раз решил судьбу своего старого товарища. Первый раз он сохранил ему жизнь в тридцать восьмом, когда многие другие пошли под нож. Одного телефонного звонка было достаточно тогда. Потом в сорок первом запретил использовать его на фронте, хотя тот просился, сослав комиссаром в тыловой госпиталь, из которого несколько месяцев назад вознёс его опять в кресло партийного работника, отправив в разрушенный Сталинград.

И вот теперь он дал Андрееву шанс совершить прыжок по партийной лестнице, окончательно решив в случае продолжения успешной работы заменить Чуянова именно Андреевым. Он лучше. Проверенный, надёжный, исполнительный.

Никаких постановлений и приказов не будет. У Андреева достаточно власти, чтобы действовать в Сталинграде и области. Второй секретарь горкома это не просто должность. А в Москве достаточно приказа направлять без задержки в Сталинград всё поступающее из США от этого созданного там фонда. И Молотову надо сказать, что, когда его товарищи будут работать уже конкретно с Эвансом, оформить так, чтобы всё это проходило тоже через этот фонд. Пусть американцы видят, что их помощь идёт по назначению.

Сталин затушил папиросу в пепельнице и хотел ещё раз подойти к окну, но в этот момент раздался резкий, требовательный звонок телефона.

Это был прямой телефон с фронтом, особая линия ВЧ. Сталин быстро подошёл к столу и поднял трубку:

— Товарищ Верховный, — услышал он знакомый голос дежурного центрального узла Ставки. — Фронт на ВЧ, срочно. Генерал Ватутин.

— Соединяйте.

Больше никаких отвлечений, только дела фронта. В ближайшие дни всё должно решиться. Курская дуга требовала полного внимания.

Дальше всё происходило в обратном порядке. Офицеры, которые сопровождали его от входа в корпус до приёмной Сталина, проводили Виктора Семёновича до выхода и с рук на руки передали майору и капитану, ожидавшим у служебного входа. Те тут же повезли Андреева на аэродром, той же дорогой, что и привезли.

Там его ждал готовый к вылету ТБ-3, тяжёлый четырёхмоторный самолёт конструкции Туполева, который был создан как бомбардировщик и использовался в таком качестве с 1930 года, но сейчас уцелевшие образцы бороздят небо нашей страны в качестве военно-транспортных.

Из Америки помощь детям Сталинграда была доставлена двумя «Дугласами» и перегружена на один ТБ-3. Самолёт был готов к вылету, моторы уже прогреты, экипаж на местах, ожидали только товарища Андреева. И как только он поднялся на борт, воздушный гигант зарулил на полосу и пошёл на взлёт.

К восьми часам вечера Андреев вернулся в горком. Сутки назад он с Хабаровым обсуждал известие о создании в США фонда помощи Сталинграду, который тут же заработал и уже собрал первые средства. А потом был неожиданный телефонный звонок, вызов его в Москву срочный, немедленный. Ночной полёт на самолёте, когда внизу проплывала тёмная земля. Встреча со Сталиным в его рабочем кабинете, короткая, деловая, но определившая многое. Неожиданное и потрясающее решение о приёме помощи американского мультимиллионера и постановка задачи лично ему. Возвращение в Сталинград на советской легенде ТБ-3, гружёном американскими чистыми школьными тетрадями и шоколадом, предназначенными детям, разгрузка самолёта силами подошедших грузчиков и отправка груза в город на грузовиках.

Виктор Семёнович, едва войдя в кабинет, набрал номер Марфы Петровны. Она, естественно, на рабочем месте и ответила тут же после первого гудка.

— Слушаю вас, товарищ Андреев.

Он уже видел её после возвращения, поэтому сразу же спросил:

— Где Хабаров?

— Едет в горком, — Марфа Петровна была, конечно, на высоте и владела всей необходимой информацией, как всегда знала где кто находится.

— Распорядитесь, чтобы охрана направила его прямо ко мне, и через час соберите бюро, — распорядился Виктор Семёнович. — Всех, кто в городе.

— Будет исполнено, товарищ Андреев.

О возвращении Виктора Семёновича я узнал сразу же. Ранним утром у нас началось совещание в тресте, собрались все начальники участков, прорабы, главные специалисты. Время нас начинает поджимать, до первого сентября остаётся всего два месяца, а работы непочатый край. Нам надо обязательно выполнить все планы восстановления школ, как минимум двух ремесленных училищ, закончить работы на объектах политеха в Сарепте, обеспечить приоритетное восстановление комплекса мединститута и начать восстановление зданий механического института в Верхнем. При том ещё и наращивать темпы восстановления жилого фонда, возвращать людей из землянок в нормальные квартиры.

А мне лично ещё не допустить срыва восстановления других объектов, промышленных и, как будут говорить позднее, инфраструктурных: например, театра и кинотеатра, чтобы люди могли отдохнуть душой, библиотек, чтобы было где книги взять, всяких прачечных и бань, чтобы можно было привести себя в порядок, и ещё многого другого, без чего город не город, а просто скопление развалин.

Итогом нашего совещания, которое затянулось до полудня, была тщательная проверка сделанных расчётов. Считали, пересчитывали, проверяли каждую цифру. Для безусловного выполнения всех планов нам не хватает по всему Сталинграду порядка десяти тысяч рабочих-строителей. Это не просто цифра, это реальная нехватка рук, квалифицированных рабочих рук.

Взяв все расчёты, аккуратно сложенные в папку, я поехал к Соколову в Верхний посёлок. Он был на своём боевом посту: заканчивал испытание второго экспериментального дома, готовил к испытаниям третий и параллельно работал на мосту через Мечётку. Там основные работы были закончены, мост стоял, оставались последние штрихи. Все пленные, работавшие на нём, сегодня уже были переброшены на строительство школы в Спартановке, а доделывать мост будет бригада опытных дорожников.

Константину Алексеевичу надо было провести окончательные испытания моста и подтвердить реальность его грузоподъёмности в семь тонн, чтобы можно было пускать по нему тяжёлые грузовики. Для этого он уже ранним утром отрядил отдельную бригаду испытателей с необходимым оборудованием.

Но я к нему поехал по своему личному делу. Мы с ним обсудили вопрос моей учёбы несколько дней назад, и он предложил мне сдать экстерном за первый, а желательно и за второй курс строительного факультета.

В том, что это вполне реально, я не сомневался. Дело только за малым: организацией самого процесса, и Константин Алексеевич как декан строительного факультета должен всё решить и составить мне график сдачи экзаменов и подготовить экзаменаторов.

Мое местонахождение в течение дня, Марфа Петровна знала. Я в процессе своего передвижения по Сталинграду регулярно ставил её об том в известность, чтобы в случае необходимости меня могли быстро найти.

Виктор Семёнович сразу же после приземления в Гумраке позвонил в горком и распорядился о срочном направлении на аэродром грузовых машин бригады грузчиков. Мне он попросил передать, что его поездка была крайне удачной и что он хочет видеть меня сегодня вечером в горкоме.

Поэтому обстоятельного, подробного разговора о моей учёбе не получилось. Соколов показал мне разработанное им расписание экзаменов, пояснил какие предметы в какой последовательности лучше сдавать, посоветовал на что обратить особое внимание. Я взял у него эти материалы, бегло просмотрел и поехал в Спартановку; намеченную встречу с Василием откладывать нельзя, он ждёт, да и надо посмотреть как идут дела на стройке.

Василий ждал меня возле моста на другом берегу Мечётки. Стоял, прислонившись к перилам, курил самокрутку, явно задумавшись о чём-то своём. Мы осмотрели отремонтированный мост, прошли по нему туда-обратно, проверяя прочность настила, и поговорили с бригадирами дорожников и испытателей.

Дорожник, пожилой мужик с выветренным лицом и натруженными руками, заверил меня, что дней через десять, максимум две недели все работы на мосту будут закончены.

Бригадир наших испытателей сказал мне своё предварительное мнение:

— Мост скорее всего действительно заявленной грузоподъёмности, может даже больше. Немцы работали на совесть. Отремонтирован качественно, простоит лет двадцать, если, конечно, за ним будет надлежащий уход и своевременный ремонт.

Такой результат устраивал на все сто процентов. Теперь у нас есть надёжное прямое транспортное сообщение со Спартановкой, и это очень замечательно, значительно упрощает всю логистику. Крюк, который приходилось делать, объезжая по другим дорогам, составлял более десяти километров, а это время, и лишний расход горючего, излишков которого нет и не предвидится, каждый литр на счету.

То, что на строительстве школы прибавилось рабочих рук, видно сразу даже невооружённым глазом. Среди немцев есть хорошие каменщики, настоящие профессионалы, видно что работали по специальности и до войны, и скорость возведения стен значительно увеличилась. Кладка идёт ровно, быстро, качественно.

— Ну что, Василий, выполнишь свои обязательства, построишь новую школу к первому сентября? — я в этом не сомневался, просто хотел услышать подтверждение, а спросил так, для порядка.

— Перевыполню, Георгий Васильевич, — Василий довольно улыбнулся. — Теперь, когда этих пригнали…

Он показал рукой на пленных, прибывших сегодня утром с моста, которые уже вовсю трудились на стройке.

— … можно рассчитывать и на первое августа. Может даже раньше, если погода не подведёт.

— Замечательно, — я хлопнул его по плечу. — А теперь, друг Василий, скажи-ка мне, что ты решил с учёбой? Я ведь не просто так предлагал, думаю тебе это нужно.

Василий тяжело вздохнул, помялся, потоптался на месте и пробурчал, глядя в сторону:

— Без ножа режете, Георгий Васильевич. Я, может, жениться собрался, семью создавать, а вы тут со своей учёбой. Когда мне учиться-то, если свадьбу играть надо?

— Так одно другому не мешает, — я сразу же предложил Василию выход из ситуации. — Пойдёте вместе учиться, и ты, и невеста твоя. Вместе легче будет, друг друга поддерживать сможете. И образование получите, и семья будет.

— И вы туда же, Георгий Васильевич, — в голосе Василия прозвучали нотки безысходности, но и лёгкой усмешки тоже. — Все вы против меня сговорились.

— А кто же тебе такое уже посоветовал? — спросил я, расценив слова Василия как подтверждение того, что на эту тему с ним уже кто-то разговаривал, и не один раз.

— Константин Алексеевич, — Василий махнул рукой. — Он вчера вечером специально приезжал, прямо сюда на стройку. Полчаса со мной беседовал. Заставил написать заявление на поступление и пообещал составить мне персональную программу на лето для подготовки к учёбе. Говорит, что если буду заниматься, то к сентябрю подготовлюсь нормально.

— Ну видишь, как всё удачно складывается, — я был рад, что Соколов не зря потратил время. — А если жениться надумаешь, то мы тебе поможем в решении твоих проблем, если, конечно, они будут. С жильём поможем, с работой для жены, если надо. Не бросим.

Разговор с Василием поднял мне настроение, и я направился в горком, предварительно известив об этом Марфу Петровну по телефону из конторы строительного участка.

По дороге я ещё раз просмотрел все произведённые расчёты потребности Сталинграда в рабочих-строителях и решил, что реальных путей четыре: дополнительное направление пленных, что зависит от комиссара; спецконтингент, что зависит от тех же органов; комсомольцы-добровольцы со всей страны, что требует обращения в ЦК комсомола; и оргнабор вольнонаёмных, который можно организовать своими силами.

По моему мнению, последнее самое перспективное направление. Моё отношение к рабочим, те меры поощрения, которые у нас есть и которые я настойчиво внедряю, дают очень положительный результат. Люди видят, что их ценят, что их труд уважают, что им платят честно и кормят сытно.

Дезертиров очень мало. По информации товарища Воронина по сравнению с другими у нас считай вообще нет. Единичные случаи. Побегов пленных пока не было ни одного, что тоже показатель отношения. Текучесть кадров в целом по Сталинграду тоже меньше в сравнении с другими городами и областями, люди не бегут, не ищут лучшей доли, а в нашем тресте текучесть вообще считай ноль, люди держатся за место.

Поэтому я очень рассчитываю на привлечение новых рабочих по найму со стороны, из других областей. Уверен, что слух о том, что в Сталинграде в рабочих столовых дают дополнительную пайку хлеба, да ещё и настоящего, не суррогата какого-нибудь, а нормального хлеба, является сейчас огромнейшим стимулом для людей поехать сюда на работу. В стране голод, а у нас кормят.

А обо всех других дополнительных путях привлечения новых кадров надо разговаривать с Виктором Семёновичем.

Дежурный офицер охраны, сразу же, как только я вошёл, сказал, что меня ждёт товарищ второй секретарь, и я, кивнув ему, не задерживаясь нигде, не заходя в свой кабинет, направился прямо к Виктору Семёновичу.

О том, что поездка в Москву была очень удачной, я понял сразу же, когда переступил порог кабинета. Сам воздух был пропитан этим ощущением успеха.

На моё «здравия желаю» Виктор Семёнович ответил:

— Здравствуй, Егор!

Он улыбнулся такой сияющей, широкой улыбкой, что всё стало понятно без слов. Такой улыбки я у него вообще еще не видел.

— Как говорили древние, я вернулся со щитом, а не на щите, — объявил он торжественно.

Он встал из-за стола и пружинисто прошёлся по кабинету, явно переполненный энергией и хорошим настроением.

— А ты садись, садись, — он указал на стул. — С утра ведь на ногах, наверное, ноги гудят уже как паровозные колёса. Думаю, ты это знаешь, что я из Москвы вернулся на гружёном под завязку ТБ-3.

— Наслышан, — невольно улыбнулся я, глядя на радостного, помолодевшего Виктора Семёновича.

— Ишь ты, наслышан, — довольно хмыкнул Виктор Семёнович и опять заулыбался какой-то довольной, почти детской улыбкой. — Я, братец ты мой, привёз три тонны настоящего американского шоколада, представляешь? Три тонны! И чистые американские школьные тетради. Они тоже потянули на три тонны. Всё уже разгрузили и отправили на наши склады под охрану. Вот смотри, как тетради выглядят.

Виктор Семёнович достал из стола толстую тетрадь и протянул её мне.

— Размер 9,75 на 7,5 дюйма, в сантиметрах это будет 24,8 на 19,1, — он явно знал все подробности. — Восемьдесят страниц, представляешь? Целых восемьдесят!

Толстая, действительно целых восемьдесят страниц, тетрадь в плотной чёрно-белой «мраморной» обложке с прошивкой. Качество бумаги отличное, плотная, белая, линии ровные. На обложке в рамочке две чистых строчки, на которых достаточно места для надписи предмета и фамилии и имени ученика. Никаких английских надписей, никаких лишних украшений. Всё очень строго, деловито и даже скромно. Именно эта тетрадь в обычную клетку, стандартную, удобную для математики.

— Так что, думаю, наши школьники и студенты новый учебный год начнут с настоящими тетрадями, нормальными тетрадями, а не сшитыми из старых газет, где чернила расплываются и писать невозможно, — подвёл итог Виктор Семёнович и бережно убрал тетрадь опять в стол. — Это подарок детям Сталинграда от американского народа.

Пройдясь ещё раз по кабинету, он вернулся, расположился за столом и открыл свою рабочую тетрадь.

— А теперь к делу, Георгий Васильевич, — лицо его стало серьёзным. — Я был у товарища Сталина в Кремле, в его кабинете.

Он сделал паузу, давая мне осознать значимость этого факта.

— Больше никого не было, только мы вдвоём. Разговор был короткий, но очень содержательный. Твоя опытная станция должна быть такой же площади, как ранчо этого Эванса, то есть десять тысяч гектаров, и через пять лет мы должны превзойти его по результатам, чтобы делом, на практике доказать преимущества социализма над капитализмом. Понял? Не на словах, а на деле. Никаких отдельных постановлений не будет, всё будет поступать как помощь фонда, организованного этим самым Биллом Уилсоном. Опытная станция будет иметь план госпоставок, как любое советское хозяйство, который неукоснительно должен выполняться. Если поступит обещанная типография, а она поступит, я уверен, использовать её исключительно по назначению. Так что тебе ещё одно поручение: подготовить помещение для её размещения. Найти подходящее здание, отремонтировать, подготовить всё необходимое.

— Знать бы только какое помещение будет необходимо, — усмехнулся я. — Одно дело типография средней руки, комнат на пять, другое дело какой-нибудь полиграфический комбинат на несколько этажей.

— А ты давай на комбинат рассчитывай, — хохотнул Виктор Семёнович. — Американцы люди размашистые, не мелочатся. Точно не промахнёшься. Лучше пусть места будет с запасом, чем потом в тесноте работать. Так что вот такие у нас пироги, Георгий Васильевич. А теперь давай докладывай, что вы там у Сидора Петровича насовещали. Марфа Петровна говорила, что всё утро просидели.

Я молча достал все расчёты, сделанные в тресте, и протянул Виктору Семёновичу. Он придвинул бумаги ближе и несколько минут тщательно изучал все наши цифры. Сделал несколько пометок красным карандашом в своей рабочей тетради и, отложив в сторону наши выкладки, подвёл итог:

— Да, запросы у вас серьёзные. Десять тысяч дополнительно рабочих рук и преимущественно специалистов, не чернорабочих, а каменщиков, плотников, электриков. Это не просто. Хорошо, оставь всё это у меня, надо подумать, взвесить все варианты и поговорить с комиссаром насчёт пленных и спецконтингента.

Виктор Семёнович посмотрел на часы и поднял трубку телефона:

— Марфа Петровна, как насчёт сбора товарищей на бюро? Все на месте?

Выслушав ответ, он кивнул, хотя его не видели, положил трубку и ввёл меня в курс дела.

— Через пятнадцать минут заседание бюро горкома. Надо проинформировать наших товарищей о московской поездке. Потом будешь докладывать о потребности в кадрах.

От бюро горкома, созданного последним пленумом ещё до Сталинградской битвы, остались рожки да ножки. Война внесла свои жестокие коррективы: кто погиб, кто пропал без вести, кого перевели на другую работу, и сейчас в нём всего семь человек: Чуянов как первый секретарь горкома; Андреев — второй секретарь; Пиксин, который был вторым секретарём, но после появления Виктора Семёновича вновь стал секретарём горкома по пропаганде и агитации; Пигалев — председатель горисполкома; Демченко Владимир Харитонович — военный комендант Сталинграда, полковник; Филиппов — редактор нашей газеты «Сталинградская правда» и я. Причём мы с Виктором Семёновичем были в его состав кооптированы уже после битвы, без формального избрания.

Чуянова, естественно, нет в городе, он сегодня с утра опять в Урюпинске, поэтому собралось всего шестеро членов бюро. Это чисто формально неправильно, не кворум по уставу, по-хорошему надо собирать пленум горкома и выбирать бюро нормальной численности, но по большому счёту это никому не надо сейчас. Не до формальностей.

После окончания битвы как-то так сложилось, что все решения принимали товарищи Чуянов и Андреев, работая в тесной связке, а последнее время, вообще один Виктор Семёнович фактически руководит городом. Они потом, конечно, чисто формально оформлялись как решения бюро, для протокола.

С точки зрения существующей административной системы и партийного устава это неправильно, нарушение всех процедур, но ситуация в Сталинграде настолько выламывалась из абсолютно всего, настолько была экстремальной, что главным критерием стало дело, результат, а не соблюдение бюрократических процедур. А у нас как раз всё развивается сейчас неплохо, даже очень неплохо, намного лучше, чем ожидалось и в Москве. Поэтому такая ненормальная ситуация с бюро всех устраивает.

Всё заседание бюро свелось к тому, что Виктор Семёнович проинформировал наших партийных товарищей о своей поездке в Москву, о встрече с товарищем Сталиным, о полученных указаниях, что было просто принято всеми к сведению без вопросов и обсуждения. А после этого я подробно доложил о нашем совещании в тресте и его результатах, о нехватке рабочих рук, о том, что без дополнительных кадров мы рискуем сорвать планы восстановления. И вот после этого началось самое интересное. Виктор Семёнович окинул взглядом собравшихся и задал общий вопрос:

— Товарищи, у кого есть конкретные предложения по поводу доложенного товарищем Хабаровым? Как решить проблему с кадрами?

Как я и предполагал, предложения оказались у Пиксина, секретаря горкома по пропаганде и Демченко, военного коменданта города. А вот у редактора городской газеты их почему-то не оказалось.

Свои предложения первым начал высказывать Пиксин. Он ещё с довоенных времён занимался пропагандой и какое-то время был вторым в горкоме. Появление Виктора Семёновича опустило его опять на должность просто секретаря по пропаганде. Не знаю, что у него в душе, но внешне он никакого неудовольствия этим фактом не проявляет.

— Моё предложение самое простое, — Иван Алексеевич опустил немного голову и оглядел всех, как бы проверяя, внимательно ли его слушают. — Надо обратиться в ЦК ВЛКСМ с просьбой провести набор добровольцев среди молодёжи. Но не всех подряд, а имеющих необходимые строительные специальности, в первую очередь, как я понимаю, нам нужны каменщики. Я это сделаю немедленно.

— Дельное предложение, а самое главное — реальное, — согласился Виктор Семёнович и обратил свой взор на Демченко, военного коменданта Сталинграда. — Вы, Владимир Харитонович, тоже хотите что-то предложить?

Демченко по армейской привычке хотел встать, но, вероятно, вспомнил, что находится не на военном совещании. Немного привстав со стула, он тут же опустился обратно.

— Я обращусь к военкомам, чтобы они изыскали возможность проведения мобилизации на трудовой фронт белобилетников и уже демобилизованных воинов. Естественно, только тех, кого пропустят медкомиссии.

— Я распоряжусь, чтобы кадровики ещё раз просмотрели все наши кадры, но здесь резерв, — подключившийся к разговору председатель горисполкома Пигалёв с сомнением покачал головой, — самое большое несколько десятков, да и то. Если только наши гиганты полностью откомандируют всех своих строителей и тех, кто имеет такой опыт. Но не уверен, что они пойдут на фактический отказ от своих строительных цехов.

— Это в принципе дельная мысль, — поддержал Пигалёва Виктор Семёнович. — Но в этом деле нужна военная хитрость. Я завтра же соберу парторгов заводов. Они, сами знаете, нам особо не подчиняются, но пока мы работали с ними в одной упряжке. Так что поговорю. А у вас, товарищ редактор, — товарищ Андреев обратился к Филиппову, — есть какие-нибудь идеи?

— Мы очередные призывы к трудящимся города, конечно, опубликуем, да только от призывов дополнительно те же каменщики не появятся, — скептически покачал головой редактор нашей газеты «Сталинградская правда».

— Это верно, — без особых эмоций согласился Виктор Семёнович. — Если предложений больше нет, то предлагаю заседание бюро считать закрытым. Если у кого-то появятся другие конкретные предложения, приходите. Всегда рад деловому разговору. На этом всё, товарищи, до свидания. Всем спасибо за внимание.

Я встал и собрался уходить вместе со всеми, но Виктор Семёнович остановил меня:

— Георгий Васильевич, задержитесь.

Я опять постарался поудобнее расположиться за столом и приготовился продолжить работу, так как видел, что Виктор Семёнович что-то быстро пишет в своей тетради. Закончив, он поднял на меня глаза.

— Две-три тысячи специалистов, возможно, мы получим с учётом, конечно, спецконтингента и пленных. Но скажи честно, ты веришь, что это решит наши проблемы?

Виктор Семёнович молодец, зрит в корень. Я ещё на совещании в тресте сидел и думал, что это порочный путь, на который мы ступили. Тем более и речи нет об использовании внутренних резервов, только дай, дай и дай. А где сейчас нам найти лишние рабочие руки? Сколько других разрушенных городов, наша армия начала освобождение Донбасса, и уже есть десятки шахт, которые надо срочно восстанавливать. Так что ищите, батенька, внутренние резервы.

Виктор Семёнович протягивает мне папку.

— Алексей Семёнович распорядился проанализировать организацию по восстановлению. В обкоме была создана комиссия, посмотри их выводы.

Я открываю папку и начинаю внимательно читать, но на первой же странице заканчиваю это дело, остальные просто пробегаю глазами. Всё ясно и понятно. Производительность труда у нас очень низкая, многие организации даже не выполняют план. И причина одна: в целом на строительных площадках города использование механизмов составляло всего двадцать пять процентов. В нашем тресте тридцать пять — сорок девять процентов, но есть и такие организации, где пятнадцать. По городу чуть ли не тотальная нехватка всего: от лопат и вёдер до сложной дорожной техники. Земляные работы выполняются преимущественно вручную, бетон почти везде замешивается таким же способом, вообще отсутствует механизация малярных работ, крайне мало сварщиков.

Проведённая ревизия уцелевшего наследия довоенных строительных организаций показала бедственную картину: больше половины строительных механизмов неисправны и просто ржавеют, стоя под открытым небом. Комиссия, например, обнаружила почти две тысячи лопат, которые со сломанными черенками были свалены в две огромные кучи.

— Да, картинка, — проговорил я, возвращая эти убийственные бумаги товарищу Андрееву.

Но он поднятой ладонью остановил меня.

— Возьми себе, ещё раз прочитай и завтра утром доложи, что ты думаешь по данному поводу, а самое главное: что со всем этим делать?

Я ещё раз открыл обкомовскую записку и нашёл пункт о положении дел на нашем заводе и на строительной площадке. Уровень нашей механизации уже превышает пятьдесят процентов, бетон готовится исключительно машинным способом. Но самое главное не это, комиссия отметила исключительную динамику улучшения ситуации, ещё две недели назад почти четвёртая часть бетона готовилась вручную. Дефицит тех же сварщиков есть, но он тоже неуклонно уменьшается. И происходит это за счёт внутренних резервов. Гольдман сумел наладить ремонт старых бетономешалок и изготовил несколько новых своими силами, а новых сварщиков опытные мастера готовят прямо на рабочих местах.

Есть даже, можно сказать, уникальные примеры развития механизации на заводе. Чего стоит, например, опытный образец вибростенда. Он уже работает, проходит заводские испытания.

Я представил, как на стол кому-нибудь из членов ГКО ложатся две бумаги: одна с нашими просьбами дай, дай, дай; другая с выводами этой комиссии. И сразу же последует вопрос-ответ: товарищи хорошие, вы же собирались упор делать на внутренние резервы, а производительность у вас ниже плинтуса, есть случаи, и их достаточно много, невыполнения плановых показателей, но зато опять просите помощи.

Решение я принимаю почти мгновенно и тут же его озвучиваю товарищу второму секретарю:

— Нет, Виктор Семёнович, ваше поручение я исполнять не буду. Всё и так понятно, надо действовать срочно, не теряя ни одной минуты. Я прямо сейчас еду к Кошелеву. Разборку повреждённой автомобильной техники временно останавливаем. Созданные на заводе мощности и квалификация персонала уже позволят начать выполнение задачи обеспечения строительства Сталинграда необходимой техникой.

— Правильно мыслишь, Георгий Васильевич. Езжай.

Перед тем как ехать, я позвонил Дмитрию Петровичу и попросил его срочно собрать через час всех своих инженеров и опытных мастеров. Потом позвонил Гольдману, его присутствие на совещании, которое я решил провести, будет не лишним.

После этого я ещё раз пролистал результаты обкомовской комиссии. Ничего не скажешь, Чуянов молодец, сумел разглядеть проблему, в корень зрил.

Первым делом надо отремонтировать всё, что должно работать. Форменное безобразие: ржавеет и приходит в окончательно негодное состояние почти треть — сорок процентов — сохранившихся довоенных бетоно- и растворомешалок и ленточных транспортёров, сорок процентов лебёдок, нет ни одной исправной камнедробилки, ржавеют сварочные аппараты, окончательно гибнут необходимые как воздух электромоторы, даже есть хорошо сохранившийся и, вероятно, просто неисправный экскаватор «Комсомолец» и целых три других: «Комсомолец» и два «Костромича», которые считаются не подлежащими восстановлению.

Через час я был на заводе у Кошелева. Он собрал всех, кого я распорядился пригласить, на площадке перед заводской конторой. Она находится под заводской крышей, и если пойдёт дождь, нам будет не страшно. Кошелев вместе с Гольдманом сидели за длинным столом президиума.

Я поздоровался со всеми и без какого-либо предисловия начал читать обкомовскую докладную записку. Почти сразу же установилась какая-то странная гробовая тишина.

Когда я закончил читать и поднял глаза, то увидел поразительную картину. Завод, наверное, встал, по крайней мере, не было слышно звуков работы, а вокруг плотными рядами стояли заводские рабочие. Это было так неожиданно, что я растерялся и не знал, что говорить дальше.

Ситуацию разрядил и выручил меня один из рабочих, стоящих во втором ряду напротив меня.

— Всё понятно, товарищ Хабаров. Нам надо остановить работы с разбором техники и срочно заняться ремонтом того, что гниёт и ржавеет. В первую очередь — экскаваторов. Из того, что есть у нас на заводе, можно собрать много нужных механизмов и машин. Те же бетономешалки, какая проблема?

Одобрительный гул на какое-то время заглушил голос этого рабочего, но он поднял вверх руку, призывая к тишине и требуя внимания.

— Вот я вижу, к нам приехали гости с панельного завода. Их в докладе похвалили. Поэтому я думаю, надо попросить товарища Гольдмана открыть у себя курсы подготовки сварщиков. В цирке вон медведя умеют учить на велосипеде кататься, мы что, хуже медведя? — На этот раз выступающего заглушил дружный смех, прокатившийся по рядам.

Он невозмутимо дождался тишины и вновь продолжил говорить:

— Как я знаю, сварщиков, как говорится, с азов панельщики готовят недели за три-четыре. Они, конечно, не универсалы, но необходимые операции осваивают. Надо разобраться, какое их количество городу необходимо, подобрать быстро народ, и пусть товарищ Гольдман срочно займётся их обучением. Мы можем к ним командировать своих мастеров. У меня, товарищи, такие предложения.

Когда этот рабочий закончил говорить, опять наступила гробовая тишина. Несколько сотен глаз смотрели на меня и ждали моего решения.

Я молчал, потому что не мог говорить. Вернее, боялся, что не смогу сдержаться от подступивших рыданий. Илья Борисович, вероятно, понял моё состояние, встал и начал говорить:

— Обсуждать выступление товарища, — он кивнул в сторону только что говорившего рабочего, — нечего. Золотые слова. Я вернусь на завод, и мы сразу же займёмся организацией таких курсов. Так что уже завтра присылайте своих мастеров и первых курсантов.

Гольдман повернулся ко мне и, увидев, что я совладал с захлестнувшими меня эмоциями, перебросил мне мяч:

— Георгий Васильевич, такой вариант подойдёт?

— Конечно подойдёт, нам не надо бояться, что сварщиков подготовим с избытком. Это нам долго не грозит. Товарищу Кошелеву я предлагаю такой режим работы. Прямо сейчас сформировать пару выездных бригад, которые займутся осмотром и доставкой на завод неисправной техники и механизмов. И сразу, без каких-либо промедлений, начать её ремонт и, при необходимости, восстановление. Это первое.

Краем глаза я увидел, как Дмитрий Петрович что-то начал писать, а потом жестом подозвал к себе одного из инженеров завода. По-видимому, он уже воплощает в жизнь моё указание.

— Сразу же после окончания этого собрания прошу собраться всех, кто считает себя способным к конструкторской работе. Нам надо очень быстро, буквально за считанные дни, разработать и создать образцы необходимых нашему городу строительных механизмов и техники. Нам, товарищи, дорог каждый час. Не заметим, как придёт очередная зима, и половина сталинградцев останутся под открытым небом, — я замолчал и обвёл всех взглядом. — Кто-нибудь желает ещё выступить?

Ответом мне были недружные общие «нет», «что болтать, всё понятно» и прочее подобное.

— Тогда за работу, товарищи, — подвёл я итог и обратился к выступавшему рабочему. — А вас, товарищ, прошу подойти.

Подошедшего рабочего я где-то видел, но никак не мог вспомнить где. Да и голос был мне знаком. И только когда он направился ко мне, я вспомнил.

В том бою на Дону, когда мы удерживали столь важную переправу, от моего взвода остались рожки да ножки. Самое обидное, что о некоторых потом в штабных документах появилась отметка «пропал без вести». Одним из них был командир одного из отделений сержант Степанов. Вместе мы прослужили всего два или три дня. Он пришёл с пополнением, когда нам, изрядно уже потрёпанным, поставили задачу держать переправу. Кроме фамилии я о нём собственно ничего и не знал.

Сержант со связкой гранат пошёл останавливать немецкий танк. Он ли это сделал или, может быть, те же противотанкисты постарались успокоить фашистскую зверюгу из своего ружья, но танк в итоге уничтожили, немцы в очередной раз откатились, а через несколько часов пришёл приказ отходить.

Сержант не вернулся, возможности узнать его судьбу не было, это значило послать кого-то на верную смерть. И он таким образом стал пропавшим без вести.

Степанов ещё на подходе понял, что его узнали, и с довольной улыбкой поприветствовал меня:

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!

— Здравствуй, сержант Степанов, — я шагнул навстречу и стиснул его в объятиях. — Как я рад тебя видеть живым и здоровым. Расскажи, как ты?

Степанов немного отстранился и окинул меня взором. В глазах у него мелькнули слёзы.

— Да что рассказывать, товарищ старший лейтенант? Гранаты я удачно положил прямо под гусеницу. Немца тут же кто-то хорошо угостил, и он взорвался. Меня оглушило и немного засыпало. Ну и, как положено, потерял сознание. Очнулся от того, что кто-то меня сапогом пытается поднять. Это немцы оказались. Я сумел встать, поэтому добивать не стали. Двое суток в каком-то сарае сидел с десятком таких же бедолаг. Кормить не кормили, один раз только по котелку воды дали. А потом мы сумели ночью тихо отобрать две доски и врассыпную к Дону. Может быть, надо было вместе держаться, но как вышло, так вышло. Мне повезло, недаром я на Волге родился и вырос. Дон не только переплыл, а ещё и вниз по течению махнул. Выбрался и спрятался на задах в какой-то станице. Казачка меня не выдала, а спрятала в каком-то погребе. Честно говоря, не верилось, что жив останусь. Рана на боку месяца три не заживала. Оклемался как раз к приходу наших. Документы у меня сохранились, поверили и дали в руки оружие. А когда опять под Харьковом отступали, меня особый отдел начал проверять. Как положено, в лагерь попал. Проверили и сюда. Я на такое и не рассчитывал, что домой вернусь.

— Так ты сталинградский, — удивился я. — И как твои?

— По-разному. Жене с детьми и матери повезло. Немцы буквально метров двести не дошли. У нас дом хороший был, а подвал вообще сказка. Его дед вырыл ещё до революции, вот они там и отсиделись. Дети с женой почти два месяца только иногда ночью выходили осторожненько. Дед погиб, отец пропал. Хорошо, что уходить с развалин дома не стали. Я, как появилась возможность, дом начал восстанавливать. Сейчас можно сказать, своя крыша над головой есть.

Степанов смущённо улыбнулся и махнул рукой куда-то в сторону.

— Мне, товарищ старший лейтенант, идти надо. Мои мужики, вон я вижу, ехать собираются. Нашу бригаду, наверное, на экскаватор направили.

— Ты знаешь, где меня найти? — на всякий случай уточнил я.

— Знаю, тут это все знают.

— Как будет возможность, приходи. А потом в гости пригласишь. Договорились?

— Договорились, товарищ старший лейтенант.

Дома ночевать мне не было судьбы. Всю ночь собранный Кошелевым мозговой центр судил, рядил, спорил, рисовал рисунки и чертежи. К утру разработали два типа растворомешалок: одна небольшая, на мускульной тяге, производительностью около двухсот литров, для небольших бригад, занятых на работах в частном секторе, и другая — с приводом от двигателя внутреннего сгорания.

За основу были взяты доставленные к полуночи на завод неисправные бетономешалки. Кроме них привезли и всё остальное. Сразу же начался ремонт и подготовка к изготовлению новых.

Большую часть лопат со сломанными черенками отвезли в мастерские треста. Дмитрий Петрович быстро привлёк смежников. Вокруг завода уже был целый конгломерат различных артелей, и он без проблем нашёл тех, кто наладит необходимое производство вёдер и строительных тележек. Металл для всего этого естественно подрядился найти наш гений снабжения.

К утру на завод притащили экскаваторы. Неисправный «Комсомолец» на месте был осмотрен нашими специалистами, и они безапелляционно заявили: через два-три дня экскаватор начнёт работать. С восстановлением трёх других проблем как таковых тоже нет, кроме одной — времени. Сроки их восстановления очень туманны.

На заводе было несколько танковых шасси, судьба которых ещё не определилась до нашего совещания. Они будут в ускоренном порядке оборудованы как бульдозеры. Несколько восстанавливающихся немецких большегрузов ждёт участь самосвалов.

Попутным результатом ночного бдения было полнейшее фиаско Дмитрия Петровича, который тайно от меня разрабатывал интересную новинку. Увидев чертежи которой, я просто ахнул от удивления. В СССР об асфальтоукладчиках слышали, но, наверное, мало кто видел, они только начали появляться перед войной в США и в Германии. Кошелев где-то слышал о них и решил попробовать.

Так что после бессонной ночи на заводе я уезжал в великолепном настроении. За ночь сделано столько, что даже не верилось.

Виктор Семёнович был естественно на рабочем месте и с недоумением посмотрел на меня, когда я молча положил перед ним список механизмов и машин, которые в ближайшие дни начнут изготавливаться на нашем ремонтном заводе.

— С тобой, Георгий Васильевич, не соскучишься. Я не совсем понимаю, что это за список, — Виктор Семёнович прочитал его на два раза, но, похоже, не совсем понимал, что это такое. — Я, конечно, могу предположить, что это то, что нам срочно необходимо, чтобы начать выправлять катастрофическое положение с механизацией.

— Ну, с вашим выводом, что это позволит нам выправить катастрофическое положение с механизацией, я согласен. Только небольшая неточность. Это то, что в ближайший месяц будет отремонтировано и изготовлено, — я потряс оттопыренным указательным пальцем, подчёркивая слово «изготовлено», — на нашем заводе.

— Ты, Георгий Васильевич, меня продолжаешь всё больше и больше удивлять. Ты утверждаешь, что после вчерашнего нашего разговора поехал к Кошелеву, вы обсудили ситуацию, и за ночь наладили производство всего этого, — Виктор Семёнович потряс поданным ему списком даже с каким-то возмущением, вроде как подразумевая какой-то обман с моей стороны.

— Немного не так, Виктор Семёнович. Да, я поехал к Кошелеву. Но предварительно позвонил и попросил собрать весь инженерно-технический персонал, и попросил приехать ещё и Гольдмана. На собрании я просто зачитал выдержки из результатов работы обкомовской комиссии. Работники завода — люди все опытные, жизнью хорошо битые, и все всё правильно поняли. У них всевозможных наработок огромное множество. Коллектив завода достаточно многочисленный, как-никак почти пятьсот рабочих и инженерно-технического персонала, очень грамотный и квалифицированный. Работать там, сами знаете, люди привыкли без раскачки, поэтому сразу ремонтные бригады поехали за неисправными механизмами и экскаватором. К полуночи всё это начало свозиться на завод, и всё, пошла работа. Неделю, может дней десять, они решили поработать в авральном режиме. Вот и весь секрет.

— Хорошо, хорошо, — Виктор Семёнович примирительно поднял руки, — признаю свою неправоту. Просто давно уже не было надобности в таком темпе работы, вот и отвык немного. Но объясни, как вы собираетесь ликвидировать дефицит вёдер? Чтобы их произвести, надо банально идёт какое-то количество листового железа.

— Сначала про лопаты. Вы обратили внимание, что большая часть этих обнаруженных комиссией сломанных лопат доставлена в мастерские треста?

— Егор, ну это же понятно. Твои слесаря и плотники их отремонтируют, насадят черенки, и вы раздадите их рабочим. Кстати, а где ты возьмёшь такое количество новых черенков? — Внезапно озадачился Виктор Семёнович.

— Мы, предвидя что-то такое, создали небольшой запас. Вот он и пошёл в дело.

— Не будем отвлекаться. Объясни, где ты возьмёшь нужное железо и кто будет делать вёдра и тележки? — Виктор Семёнович посмотрел на меня даже не вопросительно, а с каким-то недоверием.

— Тут всё просто. У Дмитрия Петровича смежников, одних всяких артелей, чуть ли не сотня. Вот они и будут делать, а кто конкретно, я не вникал.

— Ты мне скажи, где ты возьмёшь железо? — продолжал настаивать Виктор Семёнович.

— Для этого у нас есть товарищ Козлов, которому поставлена задача, и он её, я уверен, сегодня выполнит.

— И где же ваш товарищ Козлов возьмёт листовое железо? — усмехнулся Виктор Семёнович.

— На самом деле всё очень просто. Николай очень коммуникабельный человек и имеет умение разговаривать с людьми, а самое главное — договариваться. Объясняю на примере листового железа. У нас есть в прошлом один из крупнейших его производителей. Вот на «Красном Октябре» он его и берёт.

— Да ну тебя, Георгий Васильевич. Зачем ты мне сказки рассказываешь? «Красный Октябрь» ещё не восстановил его производство, а когда восстановит, неужели какой-то Николай Козлов сможет там что-то себе получить?

— Конечно нет, — согласился я. — Никто на это и не рассчитывает. Но они работают над восстановлением этого производства и уже льют и прокатывают опытные партии, которые никуда не идут, там просто брака выше крыши. А нам оно как раз подходит. Вёдра ведь нужны не для выставки, а для работы.

— Да, ты сам на ходу подмётки рвёшь и всех, кто с тобой работает, этому делу обучил. Молодцы одним словом, хвалю. Какие планы у тебя на сегодня?

— Планы у меня наполеоновские. Собираюсь на станцию ехать. Я имею в виду опытную, а не железнодорожную.

— Это понятно, не объясняй. Мы вчера уже вопрос передачи земель обсудили. Никто не против, даже за. Ты не поверишь, но спросили: а что так мало?

— А чему удивляться, Виктор Семёнович? Работать некому и нечем, а спрос такой же, как в непострадавших от немцев районах. Поэтому удивляться нечему.

Железнодорожное сообщение через Сталинград уже полностью восстановлено. Раз в сутки, около полудня, приходит состав из Москвы. К моменту сдачи наших объектов этот поезд уже не единственный, курсирующий через разрушенный город, но только в нем предусмотрены пассажирские вагоны. Остальные составы исключительно грузовые, они везут строительные материалы, оборудование, продовольствие.

Сегодня на этом московском поезде к нам прибудет правительственная комиссия, которой предстоит принять первые панельные дома нашего производства. К приемке мы подготовили не один, а сразу два здания. Оба стоят на одной стороне улицы, словно близнецы, демонстрируя преимущества типового строительства. А на противоположной стороне уже начата подготовка площадки для монтажа первого пятиэтажного пятиподъездного дома. Я надеюсь, что такая конфигурация в ближайшее время станет стандартом нашего домостроения.

Мы пока не афишируем свои планы широко, но в них заложено не только увеличение этажности и количества подъездов. Главное сроки: всего месяц от начала монтажа до полной готовности дома к заселению. Это революция в строительстве, и я готов доказать, что мы способны на такие темпы.

Московскую комиссию возглавляет сам нарком Гинзбург. Это стало неожиданностью для всех нас, до последнего момента речь шла об одном из его заместителей. Почему так изменились планы, я могу только догадываться. Вернее сказать, это точно знает Виктор Семёнович Андреев.

После визита к товарищу Сталину с Виктором Семёновичем внезапно восстановили отношения его старые партийные «друзья». Один из них умудрился каким-то образом передать якобы конфиденциальную информацию о том, что наверху недовольны нашими обращениями за помощью с кадрами. Особенно раздражение вызвали обращения в ЦК комсомола.

Обращение в военкоматы — это наше внутреннее дело, и к нему претензий нет. Парторгов из ЦК товарищ Андреев передумал собирать. Также он больше не просит дополнительные партии военнопленных и спецконтингент.

А вот к комсомольцам товарищ Пиксин всё-таки обратился, и это вызвало именно то недовольство, о котором мы с Виктором Семёновичем говорили заранее. «Опора только на собственные силы», а сами просят помощи.

Как Виктор Семёнович удержался от открытой ругани в адрес своих старых партийных «друзей», мне осталось непонятным. Всё было шито белыми нитками: кто-то из них явно организовывал подставу для него, пытаясь столкнуть лбами с московским начальством. По крайней мере, в таком гневе я видел товарища Андреева впервые. Лицо его было бледным, скулы желваками ходили, а глаза метали молнии.

Но я лично никаких вопросов комиссии на эту тему не боюсь. Более того, я уверен в нашей правоте. Считаю, что нам есть что показать московским товарищам. Причём такое, после чего всякие вопросы о привлечении комсомольцев отпадут сами собой.

Коллектив ремонтно-механического завода товарища Кошелева творит настоящие чудеса, большие и маленькие. Работники трудятся без выходных, практически не уходя с территории завода. Они отдыхают по нескольку часов прямо на рабочих местах, подстелив под голову ватники, делая только два перерыва по полчаса для приёма пищи. Энтузиазм там невероятный, люди понимают важность момента.

Главный сюрприз для комиссии — это наши экскаваторы. Их два: «Комсомолец» работает вторые сутки без серьёзных поломок, показывая отличную производительность, а один из «Костромичей» успешно восстанавливается в цехах завода и через пару дней выйдет на линию.

Кроме экскаваторов у нас три, целых три! бульдозера на базе трофейного танка Т-III. Сейчас они работают в центре города, на строительстве нового корпуса мединститута. Работы по расчистке квартала сразу же пошли стахановскими темпами. То, что раньше заняло бы месяцы ручного труда сотен людей, теперь делается за дни силами нескольких машин.

Помимо крупной техники начато, можно смело сказать, среднесерийное производство ведёр и строительных тачек. Правда, у тачек есть один существенный недостаток, деревянные колёса вместо резиновых. Но что поделаешь, резину взять негде. Зато темпы изготовления вёдер набираются такие, что недели через две их дефицита у нас в городе не будет вообще. Металлолома для переплавки хватает, его в разрушенном Сталинграде более чем достаточно. На «Красном Октябре» ещё не скоро дадут прокат требуемого качества, завод только начинает восстанавливать свои мощности.

Кроме того, отремонтированы все имеющиеся бетономешалки, включая те, что казались безнадёжными. И уже начато производство новых мешалок собственной конструкции. А у Гольдмана закончены испытания вибростенда для уплотнения бетона, инновационной установки, которая позволяет делать панели без ручного труда более прочными и качественными. Сейчас они ломают головы над тем, как организовать его серийное производство при нашем дефиците всего и вся.

Так что я думаю, всё это снимет любые вопросы к нам. Московские товарищи увидят не просто планы и обещания, а реальные результаты.

Но сейчас, ожидая прибытия поезда на перроне полуразрушенного вокзала, встречаем комиссию мы вдвоём с товарищем Андреевым, без лишней помпы и делегаций, наши думы совсем не об этом.

Сейчас пятое июля, без нескольких минут двенадцать дня. Несколько часов назад, ранним утром, вермахт перешёл в наступление на Курской дуге, ударив, как я и предполагал, с двух направлений, одновременно с севера и с юга. Началось крупнейшее танковое сражение войны.

Кроме экстренного сообщения по спецсвязи, ничего нового не поступало. Я знаю, что где-то там, находится и моя 13-я гвардейская дивизия. Возможно, она уже приняла первый бой, а может быть, сделает это в ближайшие часы. Иначе и быть не может, такие дивизии всегда первые, не важно в обороне или в наступлении.

Я не знаю точно, кто ещё тут, кроме нас с Виктором Семёновичем, в курсе этой новости. Но мне кажется, что все окружающие нас люди очень взволнованы. Что-то витает в воздухе, какая-то тревожная напряжённость. Даже те, кто не получил официального извещения, чувствуют, что-то происходит на фронте.

Нарком Гинзбург ехал в Сталинград в отвратительном настроении. Причиной тому было именно то, чего опасались Андреев и Хабаров. Ему перед самым отъездом прямым текстом сказали на совещании у заместителя Председателя СНК, что в Сталинграде поступают неправильно.

Вместо обещанной опоры на собственные силы, только бесконечные просьбы: дай людей, дай технику, дай материалы. Причём это было сформулировано в гораздо более резких выражениях, с намёком на то, что сталинградское руководство не справляется с задачей. Гинзбург чувствовал, что едет не столько проверять, сколько делать внушение.

Вдобавок ко всему на каком-то полустанке, когда состав стоял для дозаправки паровоза, в вагон наркома поднялись чекисты. Они вручили ему срочную телефонограмму из Москвы о начале немецкого наступления на Курской дуге. Гинзбург читал шифровку дважды, хмурясь всё больше. Он понимал масштабы немецкого наступления, и очень злился, ему надо быть в Москве, а не…

Поэтому, выйдя из вагона на сталинградский перрон и увидев встречающих, только Андреева и Хабарова, он в ответ на их приветствие буркнул что-то нечленораздельное и поспешил сесть в поданный автобус. Со стороны это выглядело так, будто он опасается не успеть занять удобное сидячее место, хотя весь автобус был в его распоряжении.

Члены комиссии недоуменно переглянулись, но последовали за наркомом молча. Настроение у всех и так было неважное из-за непланового выезда наркома, а ту еще его нескрываемое раздражение.

Недовольство наркома было написано у него на лице крупными буквами: нахмуренные брови, поджатые губы, колючий взгляд. Я даже мысленно усмехнулся, представив его скорое удивление при виде нашей «новой» техники в деле. Посмотрим, как быстро изменится эта кислая мина.

Я садился в автобус предпоследним, пропустил вперёд Виктора Семёновича и всех членов комиссии. Последним был естественно Кошевой. Как только я поднялся на ступеньку и дверь за мной закрылась, Гинзбург раздражённо бросил водителю:

— Едем на стройплощадку, и побыстрее, времени в обрез.

Меня так и подмывало сказать: «А вот побыстрее, товарищ нарком, не получится, парадом здесь командую я». Но сдержался, только обменялся понимающим взглядом с Виктором Семёновичем.

Я был уверен, что члены комиссии не очень хорошо разбираются в послевоенной географии Сталинграда, город изменился до неузнаваемости после боёв. И наверняка они не поймут моей маленькой хитрости. Заранее, ещё вчера вечером, я распорядился, чтобы водитель автобуса провёз делегацию по такому маршруту, который пройдёт мимо стройки мединститута. Не прямо к нашим панельным домам, а с небольшим крюком.

Мой расчёт полностью оправдался. Члены комиссии ничего не заподозрили, разглядывая в окна разрушенные кварталы, обсуждая масштабы разрушений. А Виктор Семёнович наградил меня таким выразительным взглядом, смесью одобрения и лёгкого укора за самоуправство, что я даже почувствовал какую-то зябкость в организме. Он понял мой манёвр мгновенно.

На подъезде к строительству мединститута я сделал вид, что дремлю, удобно устроившись на сиденье, опершись подбородком на набалдашник трости. Реакция комиссии превзошла мои самые смелые ожидания и стала для меня огромнейшей неожиданностью по своей силе.

Автобус выехал на уже прилично расчищенную часть дороги перед зданием обкома партии и неторопливо, со скоростью не больше двадцати километров в час, направился вдоль неё к месту будущего строительства корпуса медицинского института.

И вдруг в салоне автобуса раздался громкий вопль:

— Это что такое⁈ Товарищ нарком, смотрите!

Я от неожиданности вздрогнул и даже выронил трость и она с грохотом упала на пол. Водитель, видать, инстинктивно утопил педаль тормоза в пол. Скорость была небольшая, и автобус сразу же встал как вкопанный, слегка качнув всех пассажиров вперёд.

Один из членов комиссии, пожилой инженер в очках, вскочил со своего места и, не обращая внимания ни на что, показывал дрожащей рукой на внезапно открывшуюся в левом окне картину.

Два бульдозера методично расчищали от груд битого кирпича и искорёженного металла строительную площадку будущего института. Их отвалы двигались в унисон, как у хорошо отлаженного механизма, сдвигая завалы в стороны. А экскаватор «Комсомолец» с характерным грохотом тут же грузил всё, что бульдозеры нагребали, в кузова самосвалов. Самосвалы эти были оборудованы на базе восстановленных немецких трофейных большегрузов. Угловатые кабины выдавали происхождение.

Достаточно большая часть территории квартала была уже расчищена, можно было даже разглядеть контуры будущего фундамента. А то место, где по плану должен располагаться угол учебного корпуса, готовилось под метёлочку для начала работ по фундаменту. Мы ещё не знали точно, можно ли привести в порядок старые фундаменты довоенного здания или придётся всё выковыривать и заливать заново.

Но главное, техника работала! Настоящая, стальная, ревущая моторами техника посреди руин Сталинграда.

Гинзбург молча, а это было красноречивее любых слов, поднялся со своего места, вышел из автобуса и направился к ограждению стройплощадки. Я незаметно засёк время по своим часам и спокойно стал ждать его возвращения, не делая попыток следовать за ним. Этой картиной я успел налюбоваться ещё вчера, когда наша техника начала первый полноценный рабочий день после испытаний.

Остальные члены комиссии высыпали следом за наркомом, столпились у ограждения, о чём-то оживлённо переговариваясь между собой. Слышались возгласы удивления, восхищения, недоверия.

В автобус нарком вернулся ровно через двадцать минут. Лицо его изменилось, вместо кислого недовольства на нём появилась смесь изумления и задумчивости. Он тяжело опустился на сиденье и недовольным, но уже без прежней злости, тоном спросил меня:

— Почему об этом не было доложено заранее в Москву? Мы ведь должны были знать о таких успехах.

Я, напустив на себя вид самой простоты и невинности, развёл руками и, стараясь быть максимально равнодушным в интонациях, ответил:

— Так нечего было докладывать особенного, товарищ нарком. Техника фактически только сегодня начала полноценную работу. Вчера, Семён Захарович, была всего лишь проба пера, испытательный выход. Мы не хотели рапортовать о несделанном.

Гинзбург прищурился, внимательно посмотрел на меня, словно оценивая степень моей искренности, и неожиданно скорчил какую-то совсем мальчишескую рожицу.

— Шутник вы, однако, товарищ Хабаров, — в его голосе послышались почти тёплые нотки. — А это единственная ваша проба пера? Или есть и другие сюрпризы, о которых Москва не в курсе?

— Так это смотря что именно как расценивать, — я снова развёл руками, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Определения разные бывают.

— Хорошо, — Гинзбург кивнул, и в его глазах мелькнул живой интерес. — Тогда действуем так: сначала едем на вашу стройплощадку с панельными домами, смотрим основной объект. А потом вы покажете мне все свои пробы пера по полной программе. Без утайки.

Наклоняясь, чтобы поднять упавшую трость, я бросил быстрый взгляд на Виктора Семёновича. Он, естественно, всё понял с полуслова и, отвернувшись к окну, пытался спрятать свою довольную улыбку. Плечи его мелко вздрагивали от еле сдерживаемого смеха.

На строительной площадке с панельными домами Гинзбург молча зашёл в один из подъездов первого здания. Минут через десять он вышел обратно и, не говоря ни слова, направился сразу же во второй дом.

Когда он вышел и из второго дома, то произнёс первую оценку:

— Чисто внешне работа выполнена неплохо. Качество панелей на первый взгляд приемлемое, — он помолчал, а потом добавил: — А на вашем панельном заводе, товарищ Хабаров, есть свои пробы пера? Что там ещё интересного творится?

— Думаю, что есть, — я сделал вид, что припоминаю. — Хотя, честно говоря, дня два или три я у них не был. Работы по подготовке к вашему приезду здесь отнимали всё время.

— Вы, молодой человек, — неожиданно взвизгнул один из сопровождающих наркома, тощий тип в штатском с папкой под мышкой, — хотите сказать, что за какие-то два или три дня на заводе можно сделать что-то такое, что способно поразить товарища наркома? Это же несерьёзно!

Я просто опешил от такого обращения. Этот тип явно был из московских аппаратчиков, из тех, кто войны не нюхал. На него, похоже, никакого впечатления не произвела Золотая Звезда Героя Советского Союза на моей груди, он даже не удостоил её взглядом. Надо же так умудриться обратиться к фронтовику, да ещё и к инвалиду с тростью: «молодой человек»!

Гинзбург, похоже, тоже такой наглости не ожидал от своего подчинённого. Он даже от удивления коротко крякнул, потом поморщился и с нескрываемым раздражением отрезал:

— Давайте-ка, товарищи, делом заниматься, а не сотрясать воздух, — он повернулся к членам комиссии. — Приступайте к детальному осмотру и обмерам.

Затем, подойдя к стоящему поодаль Соколову, спросил его:

— Надо полагать, вы и есть товарищ Соколов, который руководил предварительными испытаниями конструкций?

— Так точно, товарищ нарком, — подтянулся Соколов.

— Ну тогда приступайте к работе, докладывайте комиссии все технические детали.

Когда члены комиссии с Соколовым дружно направились к первому панельному дому, вооружившись рулетками и блокнотами, Гинзбург обратился к нам, к Виктору Семёновичу и ко мне.

— Ну что, товарищи, — в его голосе звучало любопытство, — пойдёмте смотреть пробы пера вашего товарища Гольдмана. Интересно, что там ещё придумали сталинградские умельцы.

Осматривая завод, Гинзбург не проронил ни единого слова. Он молча ходил по цехам, внимательно рассматривал станки, оборудование, заготовки. Задавал короткие вопросы мастерам, кивал на ответы. Его лицо оставалось непроницаемым.

Только когда ему в испытательном цехе продемонстрировали работающий вибростенд, Гольдман лично показывал, как панель уплотняется под вибрацией, нарком наконец-то нарушил молчание. Он долго смотрел на работу установки, потом повернулся к Гольдману:

— Илья Борисович, — распорядился он, — немедленно подготовьте все документы на это изобретение. Полное техническое описание, чертежи, расчёты. Это нужно будет ставить на производство в масштабах страны.

Гольдман облегчённо выдохнул и кивнул. Я видел, как у него заблестели глаза, признание такого уровня дорогого стоило.

Вернувшись на стройплощадку, где комиссия продолжала работу, Гинзбург прошёлся по участку подготовки фундаментов для будущих домов. Остановившись возле одной из бетономешалок, он внимательно её осмотрел и спросил:

— Я вижу, что это что-то новое, а не отремонтированное старое? Конструкция незнакомая.

— Да, совершенно верно, — подтвердил я.

— И каково происхождение этого механизма? Кто изготовил его для вас?

— Мы сами изготовили её на нашем ремонтно-механическом заводе, — ответил я не без гордости. — Там налажен их мелкосерийный выпуск. Старые неисправные мешалки мы тоже все отремонтировали, ни одна не пропала.

— И каковы масштабы вашего производства? — тут же поинтересовался нарком, прищурившись. — Сколько единиц в месяц можете дать?

— Думаю, недели через две потребности города в таких производительных агрегатах будут полностью закрыты, — ответил я. — А дальше сможем помогать соседним областям.

— Ваши слова, товарищ Хабаров, надо понимать так, что у вас выпускается ещё и другой тип бетономешалок? — уточнил Гинзбург.

— Да, товарищ нарком, — подтвердил я, едва сдерживая довольную улыбку. — Мы начали ещё и производство менее мощных мешалок, на двести литров. Они идеальны для работы на небольших объектах, например, при строительстве частных домов, когда стены возводятся каменщиками вручную.

— А кто вам поставляет вёдра и тачки? — Гинзбург продолжил допрос, указав на аккуратную стопку новых вёдер и целую стоянку тачек у склада. — Я такого нигде раньше не видел. Это что, тоже ваше производство?

— Сталинградские артели делают по нашему заказу и из нашего металла, — объяснил я. — «Красный Октябрь» уже провёл несколько пробных плавок на восстанавливающихся линиях прокатного стана. Результат пока, правда, не очень, качество металла нестабильное. Дело это, сами понимаете, непростое, особенно сейчас, когда всего не хватает. Металлолом для переплавки берём с нашего же завода, с разборки немецкой техники. Вот завод нам и передает свой пока ещё брак. Красота, в данном случае, дело десятое. Главное, работать этими вёдрами и тачками можно, они функциональны, а это самое важное.

— А излишки вёдер у вас появятся? — заинтересованно спросил нарком. — Или всё уходит на внутренние нужды?

— Конечно, появятся, и очень скоро, — заверил я. — Да только, — я сокрушённо развёл руками, — их уже товарищ Чуянов, первый секретарь обкома, застолбил за собой. Мы же, сами понимаете, не можем отказать областному руководству. Алексей Семёнович хочет распределить излишки по предприятиям области, там тоже дефицит жуткий.

— Ну, а это что такое? — Гинзбург показал рукой на противоположную сторону улицы, где возвышалась металлическая конструкция монтируемого башенного крана. — Какие планы?

— Собираемся начать пробный монтаж пятиэтажного пятиподъездного дома, — ответил я. — Сто квартир в одном здании. Это будет принципиально новый масштаб для нас.

Гинзбург молча кивнул, на мгновение задумался, затем решительно направился обратно в один из подъездов первого дома, видимо, хотел ещё раз что-то проверить.

Виктор Семёнович, который всё это время молча ходил рядом с нами, дожидаясь, пока нарком уйдёт в подъезд, тихо сказал мне:

— Да, Георгий Васильевич, ты, я смотрю, настоящий стратег. Наркома поразил прямо в самое сердце. И как всё обставил, сначала техника на стройке института, потом наши дома, потом завод. Театральная постановка, не иначе.

Он усмехнулся и добавил:

— Думаю, что за вибростенд Гольдману с товарищами точно светит награда.

— Надеюсь на это, — искренне согласился я. — И это будет абсолютно заслуженно. Они действительно выложились на все сто процентов.

Минут двадцать мы наблюдали, как вокруг наших панельных домов деловито снуют члены комиссии с рулетками, блокнотами, измерительными приборами. Судя по всему, Гинзбург их подгоняет изнутри, чтобы быстрее работали и ничего не упустили.

Когда комиссия полностью переключилась на осмотр второго дома, Гинзбург вышел наружу и вернулся к нам. С ним был один из его сотрудников, молодой инженер с умным лицом, делавший какие-то пометки в толстой тетради.

— Как вы собираетесь распорядиться квартирами в новых домах? — спросил нарком.

Вопрос был задан в пространство, непонятно кому именно. Но я решил, что отвечать на него должен не я, а руководитель города. Я демонстративно сделал шаг назад, оказавшись за спиной Виктора Семёновича. Он правильно понял мой жест и тут же ответил:

— Склоняемся к варианту семейного общежития, товарищ нарком. Слишком остро стоит жилищная проблема в городе, люди живут в землянках, в подвалах разрушенных зданий. Планируем распределить треть квартир заводу и строителям, тем, кто непосредственно создавал эти дома. Ещё треть Тракторному заводу, он ведь помог нам с панельным заводом, да и строительные работы идут на их территории. А треть городу.

— Справедливо, — одобрительно кивнул Гинзбург. — Отопление, конечно, печное, но вы молодцы, что предусмотрели вариант быстрого перехода на центральное. Дымоходы так спроектированы?

— Так точно, — подтвердил я — Я надеюсь, дома дождутся подключения к центральному отоплению.

Гинзбург ничего не ответил на это и жестом подозвал своего молодого сотрудника, что-то коротко ему сказал на ухо. Тот кивнул и отошёл в сторону, продолжая делать записи.

— Виктор Семёнович, — обратился нарком к Андрееву, — у меня, сами понимаете, жёсткий цейтнот. График расписан по минутам. Не могли бы вы показать товарищу ваш ремонтно-механический завод более детально? Пусть зафиксирует все подробности, сделает чертежи некоторых узлов. А мы с товарищем Хабаровым тем временем обсудим перспективы будущего строительства пятиэтажных домов. Нужно согласовать некоторые моменты.

— Конечно покажу, не вопрос, — охотно согласился Виктор Семёнович и тут же направился к своей чёрной «эмке», которая послушно ехала следом за автобусом весь маршрут. — Пойдёмте, товарищ, покажу вам всё.

Когда они отъехали, Гинзбург повернулся ко мне:

— Какие будут реальные сроки строительства? — понятное дело, что речь шла о пятиэтажках.

— Месяц на монтаж и внутреннюю отделку, — чётко ответил я. — Плюс месяц на испытания первых домов под нагрузкой. Как только нам передадут башенный кран в работу, сразу же начнём. Думаю, строители крана через неделю закончат его сборку. Дней пять, максимум неделя уйдёт на проверку, испытания грузоподъёмности. Если не будет форс-мажорных обстоятельств, пятнадцатого-двадцатого июля начнём монтаж первой пятиэтажки.

— Хорошо, давайте так и решим, — кивнул Гинзбург. — Двадцатого октября к вам приезжает новая комиссия проверять первый пятиэтажный дом. Это будет уже государственная приёмка, так что готовьтесь серьёзно. Ваша испытательная лаборатория, такое, кажется, название у подразделения товарища Соколова, к первому августа должна подать все необходимые документы на аттестацию в Москву. Ему объяснят детально, какие именно документы требуются, какие формы заполнять.

Гинзбург замолчал и ещё раз окинул цепким взглядом всю нашу стройплощадку. Потом медленно повернулся ко мне.

— Поздравляю вас, товарищ Хабаров, — нарком протянул мне руку для рукопожатия, и в его глазах я увидел настоящую теплоту. — Вы делаете большое дело. Я вас конечно поддержу.

В Москву Нарком строительства Гинзбург возвращался на самолёте, а все члены комиссии добирались поездом. Каких-либо поводов для того, чтобы он срочно потребовался товарищу Сталину, нарком не видел. По своему статусу у него не было доступа к подробной оперативной информации о положении дел на фронте.

Но и без этого понятно, что события, разворачивающиеся на протяжении нескольких десятков километров огромного, превышающего шесть тысяч километров, советско-германского фронта, окончательно ответят на главный вопрос всей войны: когда она закончится? В том, что не произойдёт повторения катастрофы сорок второго года, Гинзбург был лично уверен до последней клеточки своего существа. Не говоря уже о том, что Победа непременно будет за нами, за Советским Союзом. Весь вопрос заключался лишь в сроках: когда именно?

Нарком хорошо понимал, какие грандиозные задачи скоро будут поставлены непосредственно перед ним, перед его наркоматом. Как только начнётся долгожданное контрнаступление наших войск и, наконец, начнётся освобождение оккупированной Восточной Украины, от него моментально, буквально через считанные часы после освобождения первых населённых пунктов, потребуют немедленно начать восстановление жизненно важных угольных шахт Донбасса. А затем, что ещё более ответственно, предстоит восстановление промышленности оборонного сердца всей Советской Украины, города Харькова, с его мощнейшими заводами и предприятиями.

И вот именно здесь-то и всплывут на поверхность все многочисленные требования настойчивых сталинградцев, которые вышестоящее руководство скорее всего сочтёт чрезмерными и необоснованными. А самое главное, нарушающими их собственные чуть ли не клятвенные обязательства осуществлять свои весьма амбициозные планы преимущественно собственными силами и ресурсами. И вполне могут быть приняты административные решения о своеобразном «наказании» волжских товарищей, не сумевших в полной мере выполнить данные ими обещания перед руководством страны.

Однако то, что своими собственными глазами увидел товарищ Гинзбург в разрушенном Сталинграде, буквально потрясло его до глубины души. Наркома поразили просто небывалые, невиданные доселе темпы восстановления города. Его изумил вызывающий подлинную оторопь трудовой энтузиазм местного населения. И особенно шокировали его лично беспрецедентные успехи в механизации восстановительных работ, достигнутые сталинградцами буквально на пустом месте.

За плечами наркома лежали такие масштабные достижения военного времени, как строительство нового завода в уральском Чебаркуле, прокладка уникального бензопровода по дну Ладожского озера в осаждённый Ленинград, спасшего город от полного паралича, возведение множества новых оборонных заводов на Урале и в Сибири. И везде, абсолютно на всех этих стройках, преобладал огромный, изнурительный объём ручного труда людей.

А вот в Сталинграде нарком увидел совершенно иную картину, причём положительные изменения в лучшую сторону происходили буквально на глазах, день ото дня. Его сотрудник, специально посланный на ремонтный завод, созданный инициативными сталинградцами для восстановления захваченной и повреждённой в боях немецкой строительной техники, вернулся оттуда с горящими от восторга глазами. Два конкретных факта особенно шокировали и буквально потрясли его профессиональное сознание.

Первое: уже через несколько ближайших дней в распоряжении Сталинграда будет целых пять, пять полноценных! работающих экскаваторов. А второе: через пару недель местные умельцы полностью закроют все собственные потребности города в бетономешалках и даже начнут выпускать эти механизмы для нужд восстановления всей Сталинградской области.

А чего стоит смелое, новаторское использование пока ещё бракованного, несовершенного экспериментального проката с легендарного завода «Красный Октябрь»! Металл для переплавки и повторного использования поступает теперь с местного ремонтного завода, а не тот дефицитнейший, что с огромным трудом производится на перегруженных заказами уральских комбинатах. И весь этот пока ещё несовершенный брак местной выплавки немедленно идёт в полезное дело, на производство столь необходимых вёдер и металлических тачек для строителей. Вёдрами сталинградцы уже полностью снабдили весь город и вот-вот начнут массово поставлять их в районы области. Конечно, качество этих изделий пока оставляет желать много лучшего, но их количество более чем достаточно для текущих нужд восстановления.

По работе панельного завода и первым уже смонтированным экспериментальным домам у опытного наркома не возникло абсолютно никаких серьёзных претензий. Напротив, он был искренне впечатлён увиденным. Гинзбург твёрдо уверен, что уже через два ближайших месяца очередная правительственная комиссия непременно даст положительное заключение и по строительству пятиэтажных панельных домов, монтаж первых образцов которых начнётся буквально через несколько дней.

Двух часов, проведённых на продуваемом всеми ветрами аэродроме в томительном ожидании вылета самолёта в Москву, наркому вполне хватило для того, чтобы мысленно составить основные положения заключения комиссии. Детальное же обоснование всех выводов этого документа его опытные сотрудники завершат уже по возвращении в столицу, в стенах наркомата. Но главные выводы комиссии непременно окажутся на столе в секретариате Совнаркома СССР уже ранним утром следующего дня.

В своём заключении он, как Нарком строительства Советского Союза, настоятельно рекомендует незамедлительно начать подготовительные работы по масштабированию ценнейшего опыта сталинградцев. В первую очередь этот опыт следует внедрить на многочисленных стройках Урала, где в ближайшее время намечается развёртывание различного масштабного промышленного и жилищного строительства. И, разумеется, в освобождаемых от немецкой оккупации районах Украины и России, где потребность в быстром восстановлении будет колоссальной.

Непосредственно же в самом Сталинграде, по мнению наркома, можно уже смело приступать к полномасштабному серийному строительству трёхэтажных панельных домов. И одновременно уверенно готовиться к возведению пятиэтажных зданий. Нарком был твёрдо уверен, что по пятиэтажкам тоже не будет абсолютно никаких замечаний со стороны следующей правительственной комиссии, которая приедет в город через два месяца.

Отдельным пунктом нарком планирует дать рекомендацию наградить создателей совершенно нового, уникального образца строительной техники. Речь идёт о вибростенде для уплотнения бетонного раствора при заливке железобетонных плит, изобретённом местными специалистами. Это техническое новшество заслуживает самого пристального внимания и широкого внедрения.

Весьма щекотливым пунктом своего заключения нарком планирует ответить на новые настойчивые запросы сталинградских руководителей о направлении к ним дополнительных рабочих рук. Они просят прислать новые партии комсомольцев-добровольцев, военнопленных и спецконтингента для ускорения работ.

Позиция наркома теперь изменилась кардинально: если у государства есть малейшая возможность, то направить дополнительную рабочую силу в Сталинград определённо надо. Это самым существенным образом ускорит восстановление волжского промышленного гиганта и даст значительный прирост всей промышленной мощи страны в кратчайшие сроки.

Все эти принципиальные выводы и рекомендации нарком успел тщательно продумать и даже частично записать ещё в тряском военном самолёте, летевшем над освобождённой землёй. Переступив порог здания наркомата в Москве, он немедленно приказал своим подчинённым срочно отпечатать подготовленный текст, затем подать ему на окончательную подпись и после этого незамедлительно доставить в секретариат Совнаркома нарочным. А сам тут же распорядился в срочном порядке собрать важное совещание своих ведущих специалистов и главных инженеров. Надо было начинать без малейшей раскачки активно готовиться к предстоящему восстановлению угольного Донбасса и промышленного Харькова, освобождение которых уже было не за горами, с обязательным учётом ценнейшего опыта сталинградских строителей.

Июль пролетел стремительно быстро, словно в каком-то головокружительном вихре событий. Если бы не радостные известия о наших успехах на фронте, которые приходили едва ли не каждый день, то можно было бы с полным основанием сказать, что месяц прошёл как один день, в монотонной череде одинаковых будней.

Конечно же, у нас в Сталинграде произошло одно знаменательное событие местного масштаба, которое тоже вполне достойно было проведения торжественного митинга с обязательным натягиванием красной шёлковой ленточки и её последующим торжественным разрезанием под соответствующее патриотическое музыкальное сопровождение духового оркестра.

Я имею в виду состоявшуюся пятнадцатого июля торжественную сдачу в эксплуатацию самых первых наших панельных домов. Это было настоящее событие для измученного войной города. Как и намечалось изначально нашими планами, эти два первых экспериментальных дома частично будут использоваться как семейные общежития для рабочих. Именно частично, потому что целая четвёртая часть всех квартир, то есть восемнадцать благоустроенных помещений, являются полноценными однокомнатными квартирами. И вот восемнадцать счастливейших семей сталинградцев получают наконец-то своё собственное отдельное жилье с водопроводом и канализацией.

В остальных двух- и трёхкомнатных квартирах этих домов насчитывается сто двадцать шесть отдельных комнат, и каждая из них была торжественно предоставлена отдельной семье строителей. Для людей, живших в землянках и подвалах, это было настоящим счастьем.

Распределилось это драгоценное новое жильё совершенно справедливо, как и планировалось с самого начала, ровно тремя равными частями. Между непосредственными строителями домов, в число которых обязательно включены и все сотрудники панельного завода, изготавливавшие элементы конструкций, рабочими и инженерами Тракторного завода, помогавшими в строительстве и городом. Строители распределяли причитающееся им новое жильё абсолютно гласно, при всём честном народе, и всё было сделано по-настоящему честно. Квартиры и комнаты получили только подлинные семейные передовики производства, ударники труда. Как именно обстояли дела с распределением на Тракторном заводе, я не знаю достоверно, но заселились туда тоже исключительно семейные рабочие. Точно так же, как и от горисполкома, то есть городские служащие.

По крайней мере, не поступило абсолютно ни одной жалобы ни в партийные органы, ни в правоохранительные структуры на якобы несправедливое получение жилья в новых домах по блату или знакомству. Это было важным показателем правильности выбранного подхода.

Монтаж и последующие испытания первого башенного крана были полностью закончены к десятому июля. И вот одиннадцатого июля мы торжественно начали монтаж самой первой пятиэтажки в истории нашего строительства. Если всё сложится по нашим расчётам благополучно, то одним мощным башенным краном с существенной помощью ещё двух автомобильных кранов мы сможем за календарный месяц возводить сразу по два полноценных дома, а не один, как планировалось изначально.

Технология будет следующей: с первого по третий этажи включительно будут одновременно работать ещё и вспомогательные автомобильные краны, поднимая панели. Четвёртый этаж частично можно будет монтировать автокранами, а вот пятый этаж и кровлю придётся монтировать исключительно башенным краном, обладающим необходимой высотой подъёма.

Учитывая накопленный нами бесценный опыт монтажа трёхэтажных домов, мы теперь планируем построить первые два пятиэтажных дома в экспериментальном режиме. Затем провести их полноценные всесторонние испытания на прочность и устойчивость. И торжественно сдать эти дома представительной правительственной комиссии в период с десятого по пятнадцатое сентября текущего года.

Сразу же пятнадцатого сентября мы планируем начать строительство первого уже полностью серийного, а не экспериментального дома. В октябре построить ещё два аналогичных здания. А начиная с ноября месяца мы планируем ежемесячно начинать строительство и сдавать в эксплуатацию по два полноценных пятиэтажных дома.

Пока же не будет получено окончательное положительное заключение правительственной комиссии, на нечётной стороне нашей улицы мы будем продолжать строить проверенные трёхэтажные панельные дома. Но начиная уже с пятого по счёту дома они будут тоже пятиподъездными, то есть в каждом таком здании будет размещаться по шестьдесят благоустроенных квартир вместо прежних тридцати шести. Эти увеличенные дома мы должны строить примерно по две недели, считая от самого начала монтажа первых панелей до официальной сдачи объекта в эксплуатацию. Таких домов мы планируем построить ровно пять штук, а затем полностью и окончательно перейти на строительство исключительно пятиэтажек. Всё это касается нового масштабного строительства в Верхнем посёлке Тракторного завода.

Но помимо этого основного направления мы планируем начать активное строительство ещё в двух перспективных местах разрушенного города. Центральную часть города, от реки Царицы до южной оконечности территории завода «Красный Октябрь», мы пока сознательно трогать не будем. Здесь пока ведётся только кропотливый разбор бесчисленных завалов и постепенное формирование будущего центрального проспекта имени Ленина, точнее, его широкой проезжей части.

Восстанавливаться здесь будут пока только легендарный Дом Павлова и здание НКВД, историческое здание обкома и горкома партии, бывшее до революции гимназией и расположенный рядом мединститут с его учебными корпусами. И, разумеется, наш Блиндажный микрорайон, где уже построены из развалин школа, больница с детским садом и третье здание, которое партийное руководство решило использовать как временное семейное общежитие для восстанавливающих город рабочих.

Западнее территории завода «Баррикады», прямо у южной границы их обширного Верхнего посёлка, будет развёрнуто строительство второго нового панельного микрорайона Сталинграда. Он предназначается преимущественно для размещения рабочих и инженеров заводов «Баррикады» и «Красный Октябрь», нуждающихся в жилье. А на южной окраине города, на административной границе Кировского и Ворошиловского районов, будет построен третий новый микрорайон.

Там тоже будет строиться и сдаваться ежемесячно в эксплуатацию по два пятиэтажных дома в каждом микрорайоне. То есть начиная с ноября месяца город будет получать по шесть новых домов ежемесячно, по сто квартир в каждом здании. Если их рационально использовать сначала преимущественно как семейные общежития, то это даст городу четыреста полноценных однокомнатных квартир и тысячу двести отдельных комнат ежемесячно. В число этих комнат я включаю и восемьсот комнат в двухкомнатных и трёхкомнатных квартирах, которые тоже пойдут под заселение.

Для десятков тысяч измученных сталинградцев, до сих пор живущих в сырых землянках, холодных подвалах разрушенных зданий, блиндажах и прочих совершенно не приспособленных для нормальной жизни условиях, это, конечно же, всего лишь капля в море человеческого горя. Но ведь это только самое начало большого пути. Большего объёма строительства просто физически невозможно выжать из нашего пока ещё экспериментального панельного завода при его нынешних производственных мощностях.

Правда, мы дополнительно ещё будем производить по два полных комплекта панелей в месяц для строительства трёхэтажных домов для районного центра Михайловка. Обделять михайловцев новым жильём было бы просто подло и несправедливо по отношению к ним. Ведь именно михайловские рабочие и специалисты совершили настоящий трудовой подвиг, в кратчайшие сроки построив практически с нуля современный цементный и кирпичный заводы. Эти предприятия уже сейчас практически полностью обеспечивают все наши потребности в цементе и качественном кирпиче.

Успешное претворение всех этих амбициозных планов в реальную жизнь во многом, если не сказать решающим образом, зависит от работы судоверфи. Они должны в ближайшее время изготовить и поставить нам ещё два башенных крана для строительства. Слово «изготовить», впрочем, здесь звучит слишком громко и не вполне соответствует действительности. Речь идёт о сложной переделке и модернизации портовых кранов, серьёзно повреждённых и даже частично затопленных во время ожесточённых боёв за город. Но работа по их восстановлению идёт довольно успешно, и скорее всего эти краны всё-таки будут готовы в срок. Если же нет, то придётся рассматривать какой-то запасной вариант с использованием исключительно автомобильных кранов, хотя это и замедлит темпы строительства.

И конечно в глубине души надежда на возможный трудовой подвиг на крановом заводе Урюпинска, где идет разработка и параллельно изготовление первых советских башенных кранов.

Мы, это наша небольшая, но сплочённая команда единомышленников. Гольдман, директор экспериментального панельного завод. Савельев, начальник заводской лаборатории, отвечающий за качество продукции. Соколов, начальник участка проведения испытаний готовых конструкций и по совместительству декан строительного факультета политеха. Смирнов, опытный начальник монтажного участка. И я, отвечающий за общую координацию всех работ.

Успешно налаженное восстановление, а затем и серийное производство строительных механизмов, в первую очередь жизненно необходимых бетономешалок и ленточных транспортёров для подачи раствора, буквально произвели в деле восстановления города настоящую техническую революцию. К первому августа хронический дефицит бетономешалок был ликвидирован полностью и окончательно. В совокупности за прошедший июль месяц был достигнут рост производительности труда на внушительные пятьдесят процентов по всему без исключения строительству в Сталинграде.

Совершенно неожиданно для всех нас руководство страны обрадовало город прибытием двух тысяч молодых энергичных людей со всех концов необъятной страны. Это были комсомольцы-добровольцы, откликнувшиеся на призыв ехать восстанавливать легендарный город-герой. Дополнительно прибыла ещё одна тысяча военнопленных немцев для тяжёлых работ. И целая тысяча бойцов полностью прошедшего тщательную проверку спецконтингента.

Это пополнение оказалось поистине сверхценным для нас, просто подарком судьбы. К нам направили исключительно опытных рабочих, причём на девяносто процентов строительных специальностей, в которых мы так остро нуждались. Почти половина, пятьдесят процентов прибывших, оказались опытными каменщиками. Десять процентов составили квалифицированные сантехники. А остальные представляли другие важнейшие строительные профессии: штукатуры, маляры, плотники и прочие крайне необходимые нам рабочие специалисты.

Буквально через пару дней после этого радостного события Виктору Семеновичу по телефону из Москвы открытым текстом было твёрдо сказано, что это всё. Больше никакой централизованной помощи рабочей силой от государства не будет, как бы мы ни просили. Сами-сами-сами, рассчитывайте только на собственные силы и изворачивайтесь как хотите.

Трижды за прошедший месяц я специально ездил в наши подшефные сельскохозяйственные предприятия, чтобы своими глазами оценить положение дел. Дела у них идут вполне неплохо, явственно сказываются результаты наших весенних поставок отремонтированной сельскохозяйственной техники и запасных частей к ней. Даже совершенно невооружённым, неспециалистским глазом было отчётливо видно, что у них поля обработаны и засеяны намного лучше и качественнее, чем у их ближайших соседей по району.

Особенно заметны успехи в нашем подшефном опытном хозяйстве. Там уже в полной мере начали срабатывать профессиональные умения и бесценные знания уцелевших остатков довоенного высококвалифицированного научного коллектива. К ним добавились энергия и современные знания нового научного руководства. Местные районные власти уже официально прирезали этому хозяйству дополнительные земли, доведя их общую площадь до десяти тысяч гектаров пашни. И теперь они буквально крутятся как белки в колесе, самоотверженно готовясь к предстоящим ответственным осенним полевым работам и уборке урожая.

В самом начале августа в Сталинград должны приехать технические специалисты от американского мультимиллионера господина Эванса. Они должны будут совместно с нашими провести детальную профессиональную оценку текущего состояния опытной сельскохозяйственной станции. А затем разработать подробный и детальный перспективный план работы этого хозяйства примерно на два года вперёд. Цель амбициозная: за это время необходимо выйти приблизительно на тот же уровень производительности и технической оснащённости, что имеет его образцовое ранчо в Америке.

Просто блестяще идут дела в активно восстанавливающемся политехническом институте города. Без малейшего сомнения будут полностью восстановлены и дом для преподавателей, и столь необходимое студенческое общежитие. Планы такие: к первому сентября текущего года должно быть готово общежитие на сто мест для студентов. К новому, 1944 году ещё на сто мест. А через год, к сентябрю 1944-го, общежитие должно быть восстановлено полностью, на все четыреста мест, как и было до войны.

Полностью расчищен от завалов и качественно отремонтирован фундамент будущего основного учебного корпуса медицинского института. И уже вовсю развернулось возведение его нового монументального здания из кирпича. Работают на этой ответственной стройке пятьсот военнопленных немцев из числа тех, кто прибыл в самой последней партии.

Вообще эти пленные сейчас трудятся на нескольких важнейших объектах города. Они работают на восстановлении представительного партийного дома для обкома и горкома партии. На здании жилого дома НКВД к которому необходимо сделать пристройку. На строительстве новой школы в рабочем посёлке Спартановка. На восстановлении стратегически важного элеватора для хранения зерна. На восстановлении огромных резервуаров для хранения питьевой воды на господствующей высоте Мамаева кургана и на строительстве одной из школ в Кировском районе города.

Всего получается шесть отдельных строительных бригад военнопленных по пятьсот человек в каждой. И одна особо крупная бригада на стратегически важном Мамаевом кургане численностью в целую тысячу человек, где объём земляных работ просто колоссальный.

В целом о восстановлении Кировского района, можно уже смело говорить, как о вышедшем на финишную прямую. Из зданий, выше двух этажей, там осталось восстановить только дом консервного завода. Работы на строительном участке частного сектора переходят в новое качество. Разрушенные дома все восстановлены до довоенного уровня, но среди них есть такие, которые надо просто сносить и строить новые, чем этот строительный участок и занимается.

Пока не решенных проблем в Кировском районе две: строительство двух новых школ и ремесленного училища. Но к новому 1944 году они будут построены. А когда из района съедут жители других районов города, которые нашли в нем временное пристанище, можно будет везде смело рапортовать о его полном восстановлении.

Педагогический институт города, а точнее его факультет подготовки учителей начальных классов, развернул поистине бурную, кипучую деятельность. На его специально организованных ускоренных курсах переподготовки, я уверен, наверняка сумеют подготовить необходимое минимальное количество педагогов начальных классов для всех школ Сталинграда.

Совершенно неожиданно для меня успешно идёт набор студентов в политехнический институт на новый учебный год. Объявлена совершенно фантастическая, на мой личный взгляд, цифра набора на первый курс: пятьдесят студентов на дневное отделение и целая сотня на заочное и вечернее отделения для работающей молодёжи.

Но больше всего меня лично потрясло и обрадовало другое: оказывается, будут сформированы и второй, и третий курсы института! Как выяснилось, в Сталинграде и его окрестностях обнаружились бывшие студенты политеха, ушедшие добровольцами в ополчение защищать Родину в сорок первом и сорок втором годах Как почти всех прочих ополченцев их демобилизовали. К сожалению, этих товарищей не много, всего около сорока человек. Но благодаря целенаправленной работе бдительных товарищей в милицейских погонах все они были выявлены и учтены. С каждым из них была проведена правильная воспитательная и разъяснительная работа.

И теперь все эти молодые люди, прошедшие через горнило войны, возвращаются в стены восстанавливающийся сталинградский технический институт для продолжения прерванного войной образование. Причём около десяти человек будут учиться очно на втором курсе, и пятеро на третьем курсе. Остальные будут совмещать работу на восстановлении города с вечерней или заочной учёбой.

Постепенно начали приезжать в Сталинград семьи эвакуированных преподавателей политехнического института, что очень важно для нормализации жизни. Совсем недавно приехала, наконец-то, жена Самсонова с двумя детьми школьного возраста. Для них это было настоящим праздником воссоединения семьи после долгой разлуки.

Что касается лично меня, то я в полном соответствии с утверждённым графиком Сорокина успешно сдал абсолютно все предметы за первый курс института. Причём сдал естественно всё на отлично, даже немецкий. С ним я наконец-то распрощался. Сейчас иностранный язык только на первом курсе. Сразу началась усиленная подготовка к сдаче экзаменов по программе второго курса, который обещал быть значительно сложнее.

Но все наши местные сталинградские дела и заботы, совершенно меркли на фоне поистине великих новостей, неуклонно приходящих с фронтов Великой Отечественной войны. Виктор Семенович Андреев и первый секретарь обкома товарищ Чуянов, который почти всё своё время проводил где-нибудь в сельских районах области, получали по своему высокому положению немного больше оперативной информации с фронта, чем все остальные граждане. Простые люди довольствовались официальными сводками Совинформбюро, которые передавались по радио.

Товарищ Андреев этой секретной информацией щедро делился со мной. И мы с ним довольно часто, почти каждый вечер, обсуждали приходящие фронтовые новости, пытаясь понять общую картину происходящего на фронте.

Вечером двенадцатого июля он, искренне радуясь как мальчишка, взволнованно сообщил мне потрясающую новость. Войска генерала Рокоссовского десятого июля окончательно остановили наступление немцев в полосе ответственности Центрального фронте. Более того, их вынудили перейти к глухой обороне. А наши войска этим же утром перешли в наступление на севере Орловского выступа.

Утром тринадцатого июля я узнал ещё одну радостную новость: прошедшим днём был окончательно остановлен и фельдмаршал Манштейн, упорно наступавший на южном фасе Курской дуги своими отборными танковыми дивизиями. Пятнадцатого июля началось мощное контрнаступление войск фронта Рокоссовского. А семнадцатого июля в контрнаступление перешли и войска генералов Ватутина и Конева.

Где-то там, на этих решающих направлениях, я был в этом абсолютно уверен, сейчас геройствует и моя родная 13-я гвардейская стрелковая дивизия. И по-другому просто быть не может, ведь это одно из лучших соединений Красной Армии.

В сводках Совинформбюро начали всё чаще упоминаться названия советских городов, потерянных нами в ту проклятую, страшную осень сорок первого года. Двадцатого июля был освобождён древний город Мценск. Раньше, в мирное время, об этом небольшом городе слышали и знали разве что ценители литературного творчества великого Тургенева. В окрестностях Мценска находится родовая дворянская усадьба Лутовиновых, матери писателя. Да ещё была его знаменитая повесть «Леди Макбет Мценского уезда», которую многие читали.

Но в октябре сорок первого года этот тихий провинциальный город неожиданно прогремел на весь мир. Именно здесь танковая бригада полковника Катукова героически остановила на несколько критически важных дней стремительное продвижение танков Гудериана начавших стремительное наступление на Москву с юга. Тогда это позволило выиграть драгоценное время для укрепления обороны нашей столицы. Здесь родилась наша танковая гвардия, о чем напоминает надпись на барельефе в сквере танкистов в центре города, которая, я уверен в этом появится и в нынешней новой реальности. В сорок втором, во время контрнаступления, наши войска не дошли до него всего всего чуть больше километра и вот сейчас этот древний русский город, ровесник самой Москвы, свободен от ненавистных оккупантов и начинает свою очередную новую жизнь.

Весь этот напряжённый месяц я примерно раз в неделю встречался с Машей. Но наши встречи происходили исключительно на восстановлении студенческого общежития политехнического института, где мы оба добровольно работали в свободное время.

Утром четвёртого августа директор нашего политеха Сорокин неожиданно сообщил мне важную новость. Оказывается, из Всесоюзного комитета по делам высшей школы при Совнаркоме СССР пришло специальное распоряжение на моё имя. Согласно этому распоряжению, сложнейший курс теоретической механики вместе с курсом сопротивления материалов и деталями машин мне предстоит сдавать в столице. Причём в престижном Московском инженерно-строительном институте имени В. В. Куйбышева.

У меня от этой неожиданной новости даже болезненно заныло что-то глубоко в груди. Ведь именно МИСИ имени В. В. Куйбышева был родным институтом, alma mater Сергея Михайловича.

Меня там ожидают для первого предварительного собеседования пятого августа ровно в двенадцать ноль-ноль часов утра по московскому времени. По возможности, конечно, учитывая какое сейчас непростое военное время и специфический род моих занятий по восстановлению Сталинграда. В случае объективной невозможности прибыть именно пятого августа, меня просили обязательно известить об этом ректорат института.

Никаких предстоящих собеседований с московскими профессорами я совершенно не боялся и чувствовал себя вполне уверенно.

Анна Николаевна сумела снабдить меня всеми необходимыми учебниками из своей библиотеки. Оказывается уже во время войны из механического института часть библиотечного фонда успели передать в городскую библиотеку и она сумела эти книги и пособия спасти.

Но самым главным для меня было совсем другое обстоятельство. Сергей Михайлович в своё время был единственным студентом на всём своём курсе, кому «за выдающиеся успехи в освоении вышеперечисленных дисциплин» автоматом, без сдачи итоговых экзаменов, были поставлены оценки «отлично» по всем этим предметам. Именно так было написано в специальном приказе ректора института по этому поводу.

Поэтому я, позанимавшись около недели, без особых проблем полностью восстановил в памяти все необходимые знания по этим дисциплинам. Как раз накануне Константин Алексеевич Соколов, декан нашего строительного факультета и по совместительству заведующий именно такой профильной кафедрой, специально пособеседовал меня и авторитетно заявил, что я готов на все сто процентов.

Буквально сразу же после того, как я положил телефонную трубку после разговора с Сорокиным, раздался следующий звонок. Это оказался товарищ Курочкин, заведующий городским отделом народного образования. Вежливо поздоровавшись со мной, он осторожно спросил:

— Георгий Васильевич, я случайно услышал, что вы сегодня вечером летите самолётом в Москву. Можно вас попросить об одном небольшом одолжении, если это не затруднит вас?

— Конечно можно, Григорий Андреевич, — сразу же ответил я, не задумываясь. — Чем могу быть полезен?

— Видите ли, нам крайне необходимо срочно доставить в Наркомат просвещения списки наших курсантов ускоренных педагогических курсов. Это очень важный документ. Если мы не успеем представить их в ближайший день-два, то нам вряд ли удастся официально привлечь такое значительное их количество к полноценной работе с детьми в школах. И тогда у нас опять в течение почти целого учебного года будет острейший дефицит учителей младших классов во всех школах города.

— Хорошо, Григорий Андреевич, помогу обязательно, — согласился я. — Я сейчас немедленно узнаю, насколько реально мне попасть в Москву именно к завтрашнему утру. Сами прекрасно понимаете, это зависит совершенно не от меня, а исключительно от наличия ночного спецрейса в Москву. И как только точно узнаю о возможности вылета, сразу же вам позвоню и сообщу.

— Спасибо вам огромное, Георгий Васильевич, — с явным облегчением произнёс Курочкин. — Мы тогда заранее правильно оформим для нашего товарища абсолютно все положенные по инструкции документы: служебные доверенности, командировочное удостоверение и всё остальное необходимое.

— Конечно оформляйте всё как положено, — подтвердил я.

Я сразу же после этого разговора позвонил Виктору Семеновичу.

— Виктор Семёнович, мне необходимо завтра ровно к десяти часам утра быть в Москве, в МИСИ, для важного собеседования за второй курс института, — изложил я суть проблемы. — Узнайте, пожалуйста, есть ли сегодня ночью самолёт до Москвы. И если такой рейс есть, то попросите взять меня и ещё одного товарища из гороно с важными документами в Наркомат просвещения.

Я был абсолютно уверен, что товарищ Андреев решит этот вопрос быстрее и эффективнее любого другого руководителя. Всё-таки он являлся фактическим руководителем всего города. А самое главное, Виктор Семенович за мою учёбу в институте ратовал, возможно, даже активнее всех остальных.

В последние недели, после начала грандиозной Курской битвы, самолёты в Москву летали из Сталинграда почти каждый божий день, а иногда даже дважды в сутки. Почти всегда это были какие-нибудь грузопассажирские варианты. И почти все эти рейсы выполнялись исключительно в интересах завода «Баррикады», войск Сталинградской группы и иногда судоверфи. А также химического завода № 91 расположенного на самом юге Сталинграда. Он производил различные взрывчатые вещества для фронта и практически не прекращал свою работу ни на один день.

Поэтому я был совершенно уверен, что местечко для меня и товарища из городского отдела народного образования обязательно найдётся на одном из этих рейсов.

Виктор Семёнович Андреев перезвонил мне ровно через час.

— Ровно в полночь тебя вместе с товарищем из гороно будут ожидать в Гумраке, на военном аэродроме, — сообщил он деловито. — Три места вам зарезервировано на борту самолета. Получено разрешение Москвы на ваше прибытие завтра на сутки.

— А почему именно три места? — искренне удивился я, не поняв почему.

— А ты что, собираешься оставить старшего лейтенанта Кошевого, или кто там у тебя сегодня дежурит по очереди, здесь в Сталинграде? — в голосе Андреева прозвучала нотка недовольства. — Мне ещё рано утром специально звонил Воронин и настойчиво напомнил, что абсолютно никаких решений и приказов о снятии твоей личной охраны до сих пор нет. А некоторые товарищи почему-то решили безответственно расслабиться и забыть об этом.

Это был явный камень в мой огород, и я это прекрасно понимал. Я действительно как-то неосторожно высказал своё неудовольствие слишком плотной, навязчивой опекой со стороны охраны. Эта опека в некоторых особо щепетильных личных ситуациях начала серьёзно напрягать меня. Я хорошо видел и чувствовал, что Маше постоянное присутствие рядом со мной вооружённой охраны тоже не очень нравится и смущает её.

— Все твои коллеги, — слово «коллеги» было специально, с особым значением выделено голосом Андреева, — получили строжайшее указание тебя лишний раз не тревожить по пустякам. А ты, Георгий Васильевич, будь любезен как следует отдохнуть от текущих дел и спокойно еще позаниматься своими науками.

Помолчав несколько секунд, он добавил уже другим, взволнованным тоном:

— Только что пришли самые последние сводки с фронта. Ожесточённые бои уже идут непосредственно в Орле и Белгороде. Вполне возможно, что уже завтра наши войска освободят эти города. Держи меня в курсе, как пройдёт твоё собеседование в Москве.

«Хорошо бы поскорее освободили эти города. А позаниматься науками я и сам совершенно не против», — мысленно подумал я про себя, но тут же мне в голову пришла совсем другая мысль. «Интересно, а на каком вообще основании в Москву полетит со мной Кошевой? Надо будет обязательно у него самого уточнить этот момент».

Я тут же набрал телефонный номер Курочкина в гороно.

— Григорий Андреевич, всё в порядке, самолёт есть, — обрадовал я его. — За вашим товарищем я лично заеду к зданию гороно ровно в двадцать два тридцать. Прошу учесть: не должно быть ни единой минуты промедления, задерживать самолёт ни на минуту мы не имеем права.

— Можете совершенно не сомневаться, Георгий Васильевич, — заверил меня Курочкин. — Наш товарищ к поездке будет полностью готов самое позднее уже в двадцать один ноль-ноль и будет терпеливо ожидать вас у входа.

Голос Курочкина почему-то показался мне каким-то странным, необычным, но я не придал этому особого значения в тот момент.

Все эти многочисленные телефонные переговоры я вёл из своего рабочего кабинета в управлении треста. Старший лейтенант Кошевой, как и положено, находился в это время неотлучно в приёмной, выполняя свои обязанности по охране. Положив телефонную трубку после разговора с Курочкиным, я твёрдо решил сразу же задать Кошевому интересующий меня вопрос о правовом основании его поездки в Москву.

Тем более что почти в тот же самый момент, как я положил трубку на рычаг телефонного аппарата, раздался негромкий, вежливый стук в дверь моего кабинета.

— Заходите, — достаточно громко произнёс я, и в кабинет почти сразу же вошла Анна Николаевна. И, естественно, её сопровождал бдительный Кошевой, который в последние дни свои служебные обязанности начал исполнять с каким-то даже нарочито подчёркнутым, преувеличенным рвением.

Анна Николаевна принесла мне официальный письменный вызов в Москву для сдачи экзаменов. Этот документ, видимо, только что был доставлен в трест специальным посыльным непосредственно от Сорокина из политехнического института.

Кошевой собирался было молча выйти из кабинета вслед за Анной Николаевной, но я его решительно остановил.

— Алексей Петрович, задержитесь на минуту, пожалуйста, — попросил я и выразительно показал ему рукой на стул за рабочим столом. — Мне нужно кое-что с вами обсудить.

За последние несколько недель в наших взаимоотношениях с охраной произошли определённые, довольно заметные изменения. Я стал значительно чаще одеваться в обычное гражданское платье вместо военной формы. И не всегда, когда был одет в цивильное, носил на груди свою Золотую Звезду Героя и введённые совсем недавно орденские планки.

Свой полный наградной иконостас с настоящими орденами и медалями я вообще практически перестал носить даже в военной форме. Предпочитая вместо этого значительно более удобные и лёгкие орденские планки с одной только Золотой Звездой Героя, которую снимать было нельзя.

И вот как-то совершенно незаметно, естественным образом, мы начали с моими постоянными сопровождающими из охраны переходить на вежливое обращение по имени-отчеству вместо сухого уставного обращения по званию.

Когда Кошевой расположился на стуле за столом, я совершенно прямым текстом, без обиняков, спросил у него:

— Алексей Петрович, нам с вами сегодня предстоит срочная служебная поездка в Москву, в МИСИ, — начал я издалека. — На улицах столицы вполне возможна ситуация проверки наших документов патрулями. И соответственно потребуется объяснить правовое основание нахождения нас обоих в военной форме на улицах Москвы. У меня для этого будет официально оформленный письменный вызов в институт для сдачи экзаменов.

Я многозначительно показал ему на только что доставленную курьером официальную бумагу с печатями, лежавшую на столе.

Кошевой, ни секунды не раздумывая и не задавая лишних вопросов, молча достал своё служебное удостоверение личности в красной обложке. А также ещё какую-то аккуратно свёрнутую вдвое официальную бумагу. И молча протянул оба эти документа мне через стол для ознакомления.

Осторожно развернув эту загадочную бумагу, я стал внимательно читать напечатанный на ней текст. Это был приказ, гласивший, что старший лейтенант Кошевой Алексей Петрович назначается для выполнения специального задания. А именно: для осуществления им постоянной личной охраны товарища Хабарова Георгия Васильевича.

Далее шёл особенно важный пункт: при возникновении непосредственной угрозы жизни и здоровью охраняемого лица старший лейтенант Кошевой имеет законное право открывать без какого-либо предупреждения огонь из табельного оружия на поражение нападающих.

Старший лейтенант Кошевой обязан постоянно, неотлучно находиться в непосредственной близости от персоны товарища Хабарова таким образом, чтобы в любой момент времени иметь возможность видеть его самого и всех окружающих людей. При официальном предъявлении данного приказа старший лейтенант Кошевой обязан одновременно предъявлять своё служебное удостоверение личности.

На документе стояла дата: первое августа сорок третьего года. А подписан этот грозный приказ был лично начальником Отдела контрразведки «Смерш» Наркомата внутренних дел Семёном Петровичем Юхимовичем. И что особенно потрясло меня, вторая подпись принадлежала самому Наркому внутренних дел, Лаврентию Павловичу Берии.

Медленно положив на поверхность стола эту поистине грозную бумагу, я взял в руки служебное удостоверение Кошевого и стал его внимательно рассматривать. Внешне оно абсолютно ничем не отличалось от обычных удостоверений личности, массово выдаваемых военнослужащим Наркоматом обороны СССР. Только вместо привычной надписи «НКО СССР» было чётко напечатано: «НКВД СССР. Отдел контрразведки 'Смерш».

Удостоверение было совершенно новым, практически не потрёпанным, хотя формально выдано было ещё семнадцатого мая текущего года. То есть сразу же после официального создания органов контрразведки «Смерш» НКВД. Было совершенно очевидно, что его обладатель достаёт и предъявляет его крайне редко, наверное только в самых исключительных случаях.

Внутри удостоверения была вклеена фотография Кошевого в военной форме, написаны его полные паспортные данные и воинское звание: старший лейтенант.

Я, честно признаюсь, ожидал увидеть что угодно, любой служебный документ. Но только не официальный приказ, собственноручно подписанный самим всесильным Берией. Это было нечто совершенно из ряда вон выходящее.

На моём лице было, наверное, абсолютно всё написано крупными чёткими русскими буквами. Потому что Кошевой молча взял обратно свои служебные документы, аккуратно убрал их и как-то особенно грустно, невесело улыбнулся.

— Это уже третий раз по счёту мне выдают такой приказ о вашей охране, — тихо произнёс он, глядя прямо в глаза. — Я, честно говоря, уже серьёзно думал, что, наверное, со дня на день мы с вами окончательно расстанемся. И был совершенно уверен в этом расставании, когда меня неожиданно вызвал к себе комиссар Воронин. А он вместо ожидаемого нового назначения выдал мне новый текст приказа о продлении охраны. И устно, с глазу на глаз, настойчиво распорядился быть особенно бдительным и внимательным. Особенно в те моменты, когда в Сталинград будут приезжать американские специалисты. И, например, во время наших с вами поездок в Москву

Кошевой помолчал, а затем весомо добавил:

— Вас, Георгий Васильевич, германский абвер совершенно не хочет забывать и вычёркивать из списка своих главных врагов. Вы для них, наверное, остаётесь целью номер один в Сталинграде.

Кошевой медленно встал со стула, выпрямился и вытянулся по безупречной стойке «Смирно». И спросил уже официальным, уставным тоном:

— Разрешите идти, товарищ старший лейтенант?

Я в совершенно растрепанных, смешанных чувствах молча посмотрел на него несколько секунд и ответил:

— Да, идите, товарищ старший лейтенант. И спасибо за откровенность.

Перед тем как окончательно отправляться на военный аэродром в Гумраке, я переоделся. Мой добрый ангел-хранитель, тётя Маша, заботливо привела в полный порядок мой уже заметно потрепанный китель.

Я тщательно проверил правильность расположения на кителе орденских планок, Золотой Звезды Героя и нагрудного знака «Гвардия». Покрутившись некоторое время перед большим зеркалом и критически оценив свой внешний вид, я остался в целом вполне доволен результатом.

И вот ровно в двадцать два часа тридцать минут наш автомобиль плавно подъехал к хорошо знакомому мне зданию городского отдела народного образования.

На широком крыльце здания гороно стояли двое людей, терпеливо ожидавших нашего приезда. Григорий Андреевич Курочкин в своём обычном скромном костюме, а рядом с ним Маша, одетая по-дорожному. На ней была изящная светлая шляпка, очень хорошо гармонирующая с элегантным плащом и добротными туфлями на невысоком удобном каблуке. В руках у неё была средних размеров дорожная сумка.

— Здравствуйте, товарищ Хабаров, — как-то уж чрезмерно добродушно и радушно поздоровался со мной Курочкин. Он сделал широкий, театральный жест рукой в сторону Маши. — Вот наш официальный представитель в Наркомате просвещения.

«Представитель» городского отдела народного образования несколько смущённо улыбнулась мне и совсем тихо, застенчиво произнесла:

— Добрый вечер, Георгий Васильевич.

Тем, что «представителем» гороно, которому следует завтра с утра срочно представить в Наркомат просвещения какие-то списки для аттестации будущих учителей начальных классов, оказалась Маша, я, честно скажу, нисколько не расстроился и не удивился. В конце концов, дело надо делать в любом случае, и почему, собственно, документы в Москву не может она отвезти? Девушка уже взрослая, самостоятельная, и наверняка с таким ответственным поручением справится без особых затруднений.

Я, как воспитанный молодой человек, помог Маше устроиться поудобнее на заднем сиденье нашей «эмки». Кошевой в это время аккуратно уложил в багажник её дорожную сумку с важными документами, и мы не спеша, размеренно поехали в сторону Гумрака.

Машина плавно тронулась с места, и я краем глаза заметил, как моя юная спутница счастливо, почти по-детски, улыбнулась. Видимо, перспектива поездки в столицу её радовала.

Какое-то время мы ехали в полном молчании, лишь шум мотора да редкие окрики встречных военных нарушали ночную тишину. Потом Маша, словно решившись, негромко спросила:

— Георгий Васильевич, а вы бывали в Москве раньше?

Я немного задумался, вспоминая.

— Два раза. Первый раз в начале сорок второго года лежал в столичном госпитале после ранения, и второй раз уже совсем недавно, когда сюда, в Сталинград, приехал работать. Вызывали однажды по служебным делам.

Сергей Михайлович в Москве не просто бывал когда-то, а много лет жил в ней, работал, учился в институте, и его жизненный путь в том, допопаданческом времени, закончился именно там, в столице. Но это я, конечно же, Маше никогда не расскажу, да и нынешняя военная Москва совсем не похожа на ту, мирную, 21 века, которую помнил Сергей Михайлович.

— А я ни разу не была, — в голосе Маши послышались грустные нотки. — Папа обещал, что мы обязательно поедем вместе, когда я закончу учиться. Вот учиться я закончила, и в Москву действительно еду, только…

Машин голос внезапно дрогнул и оборвался.

— Только без папы, — едва слышно закончила она.

Девушка торопливо закусила губу, пытаясь сдержать подступившие слёзы, и быстро отвернулась к окну, чтобы я не заметил её расстроенного лица. Я физически ощутил всем своим существом, как ей сейчас стало горько и тяжело при невольном воспоминании о погибшем отце, который так и не успел выполнить своё обещание.

Дальше до аэродрома мы ехали молча, погруженные каждый в свои невеселые мысли. Я старался не нарушать это молчание, понимая, что Маше сейчас нужно время, чтобы совладать со своими чувствами.

В Гумраке, непосредственно перед посадкой на самолет, у трапа нас встретили два офицера: майор и капитан. Оба были в армейской полевой форме, со всеми знаками различия и при оружии. Позади них, на некотором отдалении, стояли два автоматчика с оружием наготове, внимательно наблюдающие за всем происходящим.

Когда мы вышли из машины, майор, высокий сухощавый мужчина лет сорока, быстро подошел к нам решительным военным шагом и официально представился:

— Майор Ивановцов, представитель Наркомата обороны.

Он тут же, без малейшей задержки, достал свою красную книжицу удостоверения. На мгновение задержал её в полуоткрытом положении, давая мне возможность разглядеть надпись на обложке: «НКО Главное управление контрразведки 'СМЕРШ», затем полностью развернул документ и приблизил ко мне так, чтобы я мог без труда прочитать все данные.

«Майор Ивановцов Василий Макарович», успеваю я прочитать фамилию, имя и отчество, прежде чем красная книжица стремительно закрывается профессиональным отработанным жестом и моментально убирается обратно в карман.

— Предъявите, товарищи, ваши документы для проверки, — совершенно бесстрастным, лишенным каких-либо эмоций голосом попросил майор, протягивая руку.

Я первым достал своё удостоверение и передал ему.

— Хабаров Георгий Васильевич, — негромко, но отчетливо произнес майор, внимательно изучая документ, затем поднял на меня взгляд, словно сверяя фотографию с оригиналом, и вернул мне удостоверение.

Затем свои документы по очереди предъявляют Кошевой и Маша. Кошевой, как я заметил, предъявляет только своё обычное служебное удостоверение, а не тот секретный приказ, подписанный самим Берией, который, я знал точно, лежал у него в кармане.

Закончив тщательную проверку всех наших документов и что-то пометив в своём блокноте, майор наконец сделал приглашающий жест в сторону трапа самолета:

— Проходите на борт, товарищи. Рейс вылетает точно по расписанию.

Двигатели самолета Ли-2 сразу же угрожающе взревели, едва только мы поднялись по трапу и расположились в тесноватых креслах небольшого пассажирского салона. Кроме нас троих, в Москву на этом рейсе летят еще двое молчаливых, хмурых товарищей в штатском, которые даже не поздоровались с нами при посадке.

Пять долгих часов полета до Москвы пролетели так незаметно и быстро, что я даже этого толком и не заметил. Мы с Машей всё это время непрерывно разговаривали, обсуждая самые разные темы. Получилось так, что говорили обо всем понемногу: о жизни, о войне, о надеждах на будущее.

Маша охотно и подробно рассказала мне о своем довоенном детстве в мирном Сталинграде, о счастливых школьных годах, о чувстве почти абсолютного, безоблачного счастья, которое она постоянно испытывала до рокового момента начала войны. А потом рассказала и об ужасах, которые ей пришлось увидеть своими глазами за эти два страшных военных года.

Учительский техникум, в котором она училась на педагога начальных классов, из Сталинграда успели эвакуировать заблаговременно, еще до начала ожесточенных боев в городе. На железнодорожном вокзале, когда она в спешке уезжала из родного города вместе с другими учащимися, Маша в последний раз увидела своего любимого отца. Он уже успел вступить в ряды народного ополчения и пришел её проводить в военной форме.

Когда их, педагогов начальных классов, ускоренно выпускали из эвакуированного техникума с сокращенным курсом обучения, Маша уже точно знала страшную правду о том, что отец погиб при обороне города, и без малейших колебаний сразу же вернулась в разрушенный, полумертвый Сталинград к своей маме. Мать всю долгую битву оставалась в осажденном городе, в Кировском районе.

У Маши есть еще младшие брат и сестра, школьники, но их в начале лета сорок второго года, сразу после окончания учебного года, забрала к себе на воспитание старшая сестра отца, их родная тетя. Она вместе с мужем жила тогда в Ленинграде и работала инженером-конструктором на Ленинградском танковом заводе. В марте сорок второго года завод начали в срочном порядке эвакуировать из блокадного города в далекий Омск. Машина тетя в осажденном Ленинграде оставалась до самой последней минуты эвакуации предприятия, голодала вместе со всеми ленинградцами, и из блокадного города на военном транспортном самолете улетела только в мае.

По дороге в Омск, она специально заехала к своим родным в Сталинград и забрала с собой малолетних племянников, чтобы спасти их от надвигающейся войны. Так говорится в народе: как в воду глядела. Тетя с мужем приезжали на Тракторный завод уже в конце февраля этого года, когда только-только началось восстановление разрушенного производства. Они своими глазами увидели все сталинградские ужасы, весь этот кошмар руин и пепелищ, и категорически отказываются отпускать ребят домой, считая, что детям здесь пока не место.

Машина мама, конечно же, очень сильно хочет, чтобы младшие дети скорее вернулись в родной дом, скучает по ним, но Маша её в этом желании совершенно не поддерживает, считая решение тети абсолютно правильным. Младшая сестренка, девочка хрупкая и болезненная от природы, и ей без всякого сомнения пока определенно лучше и безопаснее жить у заботливой тети в более-менее сытом и однозначно спокойном тылу. У тети своих собственных детей нет, и Машина младшая сестра стала у неё настоящей любимицей, балованным ребенком.

Я тоже в свою очередь рассказал Маше кое-что важное о своей непростой жизни. Не все, конечно, далеко не все, а только то, что действительно было реальной жизнью Георгия Хабарова до того самого попадания. О прежней жизни Сергея Михайловича в другом времени я не расскажу никогда и никому, это моя тайна, которую я унесу с собой в могилу.

Разговаривая с Машей откровенно и доверительно, я впервые за все это время без обычного уже почти парализующего ужаса в душе вспомнил начало войны, страшный, кровавый день двадцать четвертого июня сорок первого года и то, как я, контуженный, выбирался из охваченного паникой и горящего Минска. Конечно же, рассказал девушке и кое-что из своей фронтовой военной жизни, о товарищах, о боях.

Она не то чтобы настойчиво настаивала, но сумела как-то так деликатно и мягко попросить рассказать подробнее о моих боевых наградах, что я, не желая её расстраивать отказом, выполнил эту просьбу, хотя обычно не люблю говорить на эту тему.

Как-то совершенно незаметно для нас обоих, естественно и легко, мы перешли на дружеское «ты», и в какой-то момент беседы Маша с любопытством спросила:

— А какое обращение ты предпочитаешь: Егор, Гоша или, может быть, Жора?

Я серьезно задумался над этим неожиданным вопросом. Жора мне определенно и категорически не нравился, это было точно. Егором меня иногда, довольно редко, называет Виктор Семёнович и добрая тетя Маша, Гошей меня ласково звали когда-то в детском доме воспитатели и старшие ребята. И у меня на самом деле не было никаких особых предпочтений в этом вопросе, я как-то раньше над этим не задумывался.

Я неопределенно пожал плечами и после некоторого недолгого раздумья честно ответил:

— Только не Жора, это точно. Честно говоря, даже толком не знаю почему, но только не Жора.

Я задумчиво помолчал еще несколько секунд, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Вообще-то, если честно, больше всего мне, пожалуй, нравится, когда ко мне обращаются полным именем: Георгий. Так как-то более уважительно что ли.

Маша несколько озадаченно посмотрела на меня своими большими глазами и как-то растерянно, даже немного неуверенно спросила, слегка покраснев:

— А ты не будешь против, если я буду называть тебя Гошей? Просто Георгий звучит как-то уж очень официально, казенно, и не во всех жизненных ситуациях подходит для обращения.

Я почему-то сразу подумал, что Маша имеет в виду какие-то возможные интимные ситуации между нами в будущем, потому что она при этих словах заметно смутилась, порозовела и быстро отвернулась в сторону. При этом девушка украдкой бросила осторожный взгляд на Кошевого, который мирно дремал позади нас в кресле наискосок, прикрыв глаза фуражкой.

— Наверное, ты совершенно права в своих рассуждениях, — поспешил я охотно согласиться с ней, чувствуя, как и сам начинаю смущаться. — Я не возражаю, зови меня Гошей.

Маша тут же радостно, по-девичьи заулыбалась, доверчиво прижалась к моему плечу всем телом и тихо, едва слышно прошептала мне на ухо:

— Спасибо тебе, Гоша.

В Москву мы благополучно прилетели около шести часов утра. Комендантский час в столице уже закончился, и вполне можно было, никуда не торопясь, спокойно заняться теми делами, ради которых мы, собственно, здесь и оказались.

Но сначала нам предстояло решить две небольшие, но важные бытовые проблемы с багажом и питанием. Надолго задерживаться в Москве мы не планировали изначально, и с ночным обратным рейсом этого же самолета твердо предполагали вернуться домой в Сталинград.

У нас с Кошевым личный багаж совершенно минимален, всё жизненно необходимое для короткой командировки лежит с собой в армейских полевых сумках. Всё что потребуется для важного собеседования в МИСИ у меня надежно хранится в голове, в памяти. У Маши с собой дорожная сумка, в которой аккуратно уложена папка со списками будущих учителей, которые совершенно необходимо в обязательном порядке представить в Наркомат просвещения, и все сопроводительные официальные документы к ним. Но она всё-таки молодая девушка, и в её сумке лежат некоторые необходимые личные вещи.

Маша достает из сумки свои служебные списки с документами, и я бережно убираю их в свою вместительную полевую сумку для надежности, а её дорожную сумку предусмотрительный Кошевой сразу же отдает на временное хранение своим коллегам по службе на аэродроме. Они же нам любезно организуют сытный ранний завтрак в одной из летных столовых, к которой они по долгу службы приписаны.

По нашим командировочным удостоверениям у нас было законное право на полноценное трёхразовое питание в какой-нибудь ведомственной армейской столовой прямо на территории аэродрома. Но на всякий непредвиденный случай у нас с собой есть неприкосновенный запас провизии: сахар, сухари и две драгоценные банки отличной американской тушёнки по ленд-лизу.

Наркомат просвещения РСФСР расположен на Чистопрудном бульваре в центре города, а Московский инженерно-строительный институт на Шлюзовой набережной в районе Павелецкого вокзала.

Систематических разрушительных немецких авианалетов на Москву уже давно нет. Правда, иногда они всё еще пробуют по ночам единичными самолетами прорываться к нашей столице, но это уже редкие эпизоды, не наносящие серьезного ущерба. Поэтому никаких сбоев в четкой работе городского транспорта нет, и мы решаем с удобством воспользоваться знаменитым московским метрополитеном.

Гостеприимную, радушную столовую мы покинули около семи часов утра, сытые и довольные. Не знаю, честно говоря, всех ли командированных с мест здесь так радушно встречают и кормят почти до отвала, но нас, во всяком случае, встретили и накормили именно так, по-царски. Весь персонал столовой, почти сплошь одни мужчины средних лет, явно все как один обратили пристальное внимание на хорошенькую Машу, засматривались на нее. И, конечно же, немалую свою роль в таком внимательном отношении сыграла и моя Золотая Звезда Героя.

Несмотря на достаточно ранний утренний час, Ходынский аэродром уже вовсю дышит теплым, жарким летним воздухом: взлетно-посадочные полосы еще пустынны и безлюдны, военные и гражданские самолеты стоят ровными рядами на стоянках, готовые к вылету.

Война еще совсем рядом с нами, но уже не висит дамокловым мечом над Москвой так угрожающе, как, например, год назад в это же самое время, хотя немецкая армия, прочно закопавшись в землю, стоит всего-навсего в трёхстах километрах к западу от столицы. Просто появилась у людей и как бы витает в воздухе твердая уверенность в том, что со дня на день врага окончательно погонят на запад здесь.

На территории аэродрома относительно тихо и спокойно, слышны только деловые негромкие разговоры авиамехаников, старательно готовящих самолеты к продолжению их трудной, опасной работы в военном небе. Кругом очень много военных самых разных родов войск, и не только одних летчиков.

На всех входах и выходах с территории аэродрома стоят усиленные военные патрули, которые предельно тщательно проверяют документы у абсолютно всех без исключения, ни одну машину не впускают внутрь и не выпускают наружу без обязательной остановки и детальной проверки.

Нас тоже весьма тщательно проверили на выходе, задав несколько стандартных вопросов о цели нашего прибытия в Москву и месте дальнейшего следования. Все наши ответы были аккуратно записаны дежурным сержантом в специальный журнал, и потом нами самими внимательно проверены и завизированы подписями. Маша предъявила привезенные ею служебные списки, а я показал официальное распоряжение Всесоюзного комитета по делам высшей школы о моей персоне.

Пока мы тщательно проверяли абсолютную правильность записи наших ответов в журнале, начальник КПП, пожилой майор, куда-то настойчиво звонил по полевому телефону, что-то уточняя. Когда наконец закончилась вся эта процедура проверки, он официально напомнил мне:

— Товарищ старший лейтенант, вы и ваши товарищи командированы в столицу ровно на одни сутки.

Когда ранее проверяли наши документы, Кошевой предъявил офицеру охраны не тот секретный приказ, подписанный лично самим Берией, а совершенно обычное стандартное командировочное удостоверение, подписанное всего лишь комиссаром госбезопасности Ворониным.

До ближайшей станции метро «Сокол» идти пешком совсем недалеко, всего минут пятнадцать неспешным шагом, но даже по дороге туда нас еще дважды останавливали бдительные патрули и опять скрупулезно проверяли документы, правда, уже не так тщательно и долго, как на выходе с территории аэродрома. На входе непосредственно в метро нас ожидала еще одна обязательная проверка документов и удостоверений.

Вход на станцию метро «Сокол» встречает нас привычной приятной прохладой подземелья, спасительной от жары. Станция и пути ещё явственно ощущаются как надежное убежище от бомбежек: строгие массивные бетонные своды, тусклое экономное электрическое освещение, тихие, размеренные объявления диктора. Поезда идут четко, точно по расписанию, с идеальной пунктуальностью.

Московское метро ни на одну минуту за все долгие месяцы войны не прекращало исправно выполнять свою основную важнейшую функцию, оставаясь главной транспортной артерией огромной столицы. Но кроме этого своего прямого назначения, во время самых жестоких и разрушительных вражеских авианалетов метрополитен служил основным бомбоубежищем для сотен тысяч москвичей. Не знаю, как именно выглядело довоенное мирное метро, но сейчас оно совершенно определенно воспринимается как уютный уголок нормальной мирной жизни, который внушает людям твердую веру в её неизбежное скорое возвращение.

Несмотря на достаточно ранний утренний час, в вагонах метро уже довольно много пассажиров самого разного вида. Очень много военных в форме всех родов войск, но на удивление немало и молодых студентов. Они одеты совершенно по-разному, многие в военной форме со снятыми погонами и знаками различия, но какое-то особое, характерное «студенческое» поведение и манеры сразу же безошибочно выделяют их среди остальных пассажиров. Почти у всех какие-то потрепанные сумки, старые портфели и прочее, в которых сразу же угадываются тяжелые учебники и толстые тетради. Многие студенты пытаются урывками что-то читать прямо на ходу. Сейчас в столичных институтах нет как таковых летних каникул, большинство вузов еще продолжают интенсивно готовить нужных стране специалистов по особым ускоренным военным программам.

Станции «Горьковской» линии метро пролетают одна за другой, словно в калейдоскопе, особенно сильно впечатляет своей красотой «Маяковская». На ней еще отчетливо видны следы её активного использования в качестве главного бомбоубежища столицы во время налетов. Большая глубина её заложения сделала практически невозможным поражение вражеской авиацией вестибюлей и переходов станции, и она долгое время была местом надежного укрытия многих тысяч простых москвичей и высшего руководства страны. Здесь в самые тяжелые дни проходили важные партийные собрания и даже концерты для поднятия духа москвичей.

Удобного подземного перехода между станциями «Площадь Свердлова» Горьковского радиуса и «Охотный ряд» Покровского радиуса пока еще нет. Он, несмотря на войну и нехватку рабочих рук, активно строится, а пока для перехода пассажиры вынуждены использовать общие наземные вестибюли.

Здесь очень оживленно и многолюдно, всё вокруг наполнено характерным мягким шумом метро, будто огромный город живёт своей особой размеренной подземной жизнью, абсолютно безопасной от страшных боёв, идущих далеко на фронте. От станции «Охотный ряд» нам надо проехать всего одну остановку на восток, до «Дзержинской», и на следующей станции, «Кировской», выходить на поверхность.

Машу столичное метро, наверное, основательно потрясло своим великолепием и масштабом. Она едет, крепко-крепко держа меня за руку, и периодически сжимает её неожиданно с какой-то совсем не женской, почти мужской силой, когда поезд резко тормозит или ускоряется.

Выход на поверхность на Чистопрудном бульваре буквально поразил нас ярким летним солнечным светом после подземной прохлады. Воздух снаружи тёплый, приятный, пахнет городскими тенистыми садами и мелкой пылью от улиц, по которым осторожно, со звоном движутся старые трамваи и проезжают редкие легковые машины. На выходе из метро опять стоят бдительные усиленные патрули, которые выборочно проверяют документы и удостоверения у пассажиров. Никакой особой тревоги или паники в воздухе не ощущается.

Капитан, начальник патруля, проверивший внимательно Машины документы, приветливо, по-доброму улыбнулся молодой девушке и показал рукой на внушительное здание Наркомпроса, массивное, строгих классических линий, с высокими окнами, от которых ярко отражается утреннее солнце.

— Вам сюда, товарищ, — он еще раз дружелюбно улыбается Маше, но сразу же становится подчеркнуто строгим и официальным, как только переводит внимательный взгляд на меня.

Хотя он формально старше меня по воинскому званию на одну ступень, но моя Золотая Звезда Героя и многочисленные орденские планки на гимнастерке, в значении которых он безусловно прекрасно разбирается, заметно возвышают меня над ним в негласной фронтовой иерархии. Капитан почтительно и уважительно козыряет мне по всей форме и торопливо отходит от нас в сторону.

В здании Наркомпроса царит приятная прохлада и одновременно невероятная суета, почти как на шумном восточном базаре. Как и многие другие советские учреждения и ведомства, этот наркомат сейчас находится в активной стадии возвращения из далекой эвакуации. Я сразу же высоко оценил практическую мудрость нашего решения поехать сначала именно по Машиным служебным делам, благо драгоценное время нам это вполне позволяло сделать.

Думаю, что Маша, окажись она здесь совершенно в одиночестве, долго бы сначала терялась и искала нужный кабинет в лабиринте коридоров, а потом бы еще нудно и долго сдавала свои важные документы замордованным огромным объемом работы чиновникам.

Моя Золотая Звезда Героя и угрюмый, суровый вид немногословного Кошевого на сотрудников наркомата произвели какое-то совершенно ошеломляющее, почти магическое впечатление. Наверное, к ним командированные представители с далеких мест не каждый день приезжают с таким внушительным и серьезным сопровождением.

Первая же пожилая дама в очках, к которой я вежливо обратился с просьбой помочь нам сориентироваться, сразу же властно остановила какое-то молодое реактивное создание, стремительно летящее мимо с двумя толстыми папками в руках, и совершенно безапелляционным, не терпящим возражений тоном распорядилась немедленно проводить нас к товарищу Сухову.

Им оказался худощавый мужчина совершенно неопределенных лет, чей внешний вид полностью соответствовал его говорящей фамилии. Он производил странное впечатление когда-то могучего, крепкого дерева, сильно усохшего по какой-то непонятной причине.

Когда реактивное создание скороговоркой, буквально в одной сбивчивой фразе доложило ему о нас и цели нашего срочного приезда в столицу, он медленно поднял на нас свой усталый взгляд, и мне сразу же стала абсолютно понятна истинная причина его внешней болезненной сухости.

У него на выцветшей гимнастерке не было вообще никаких орденских планок, зато целых восемь, восемь! нашивок за тяжелые ранения красноречиво говорили сами за себя лучше любых слов.

Товарищ Сухов молча взял протянутые ему Машей списки будущих учителей, быстро и профессионально просмотрел их опытным глазом, внимательно прочитал приложенную сопроводительную официальную записку и совершенно неожиданно для нас улыбнулся доброй, какой-то застенчивой, почти детской улыбкой.

— Очень хорошо, товарищи, — он придвинул к себе какой-то потрепанный учетный журнал и открыл его на нужной странице. — Ваши списки, это настоящий луч яркого света в темном царстве. Я уже совсем забыл, когда последний раз ко мне в кабинет заходили командированные люди с подобными документами. Обычно все без исключения приходят сюда и твердят только одно и то же: дайте нам готовых учителей, побольше и поскорее. И никто предварительно даже не удосужится спросить, а есть ли вообще у меня хоть какой-то минимальный кадровый резерв для распределения.

Он сосредоточенно заполнил что-то в своем журнале и тут же удовлетворенно продолжил:

— Сесть не предлагаю, сами прекрасно видите обстановку.

Сухов выразительно обвел уставшим жестом свой тесный кабинет, буквально заваленный кипами бумаг и папок.

— Я вам прямо сейчас выпишу официальную справку о том, что ваши списки приняты к рассмотрению и утверждению. Дней через десять, максимум самое большее через две недели, ваше гороно обязательно получит все необходимые официальные документы с печатями, но вы можете уже сейчас спокойно начинать с этими людьми полноценно работать как уже с дипломированными учителями начальных классов.

Такой удивительной оперативности и быстроты решения важного Машиного вопроса я, честно признаюсь, даже близко не ожидал и вышел из здания Наркомпроса слегка удивленный и приятно пораженный эффективностью советской бюрократической машины.

Маша, безмерно довольная таким на редкость удачным и быстрым выполнением ответственного поручения, готова, наверное, от радости плясать прямо здесь, на улице. Вся её прежняя робость и неуверенность мгновенно прошли, словно и не бывало, и она в искреннем порыве чувств даже звонко расцеловала меня в обе щеки, но тут же страшно смутилась своей смелостью и по своей милой привычке, я уже давно заметил эту особенность, что она всегда именно так делает, когда смущается, быстро отвернулась в сторону.

Я же был очень, очень доволен её спонтанным порывом и с огромным трудом сдержался, чтобы не ответить ей совершенно тем же самым. Но вовремя благоразумно передумал, здраво рассудив, что это будет явный перебор и может её смутить еще больше.

Времени у нас впереди более чем достаточно для всех дел. Мы решаем опять с комфортом воспользоваться удобным московским метро. Для этого нам необходимо вернуться на уже знакомую станцию «Охотный ряд», а затем проехать две остановки строго на юг: сначала «Новокузнецкая», потом «Павелецкая». На входе в метро нас, как и следовало ожидать, опять встречает бдительный патруль и очередная рутинная проверка документов.

На станции «Павелецкая» военные патрули заметно усиленные по составу, и их здесь намного, в разы больше, чем в других местах. От выхода из метро мы неторопливо идем пешком по Садовому кольцу до Малого Краснохолмского моста и непосредственно перед ним поворачиваем направо на Шлюзовую набережную Москвы-реки. По ней идти совсем недалеко, метров пятьсот. Нужный нам дом номер восемь расположен не на самой набережной, а как бы в глубине, во дворе дома номер шесть.

Пока мы неспешно дошли до здания института, нас по дороге еще целых три раза останавливали настороженные военные патрули и проверяли документы. Я этому обстоятельству совершенно не удивлялся и не возмущался.

Военных патрулей в этом стратегически важном районе столицы действительно намного, в несколько раз больше, чем, например, на относительно спокойных Чистых Прудах. Что совершенно не удивительно и вполне объяснимо. Здесь рядом расположен огромный автозавод имени Сталина, будущий знаменитый ЗИЛ, выпускающий военную технику. Павелецкий вокзал, с которого, кстати говоря, регулярно идут поезда к нам в разрушенный Сталинград. Этот густонаселенный промышленный район подвергался в свое время очень ожесточенным систематическим бомбардировкам немецких люфтваффе, многочисленные следы которых до сих пор отчетливо видны во многих местах.

Шлюзовая набережная, дом номер восемь, можно без преувеличения сказать, один из по-настоящему исторических адресов Московского инженерно-строительного института. Это место довоенного расположения института, и в далеком двадцать первом веке здесь обязательно появится его мемориальный музей. Война, конечно же, не обошла это замечательное здание стороной, не пощадила его.

После срочной эвакуации основной части института в далекий Новосибирск в опустевшем здании последовательно размещались военный госпиталь, какие-то склады и различные учреждения Наркомата обороны. Институт частично всё же остался в Москве, полноценного учебного процесса со студентами как такового, конечно, не было, но исправно работали специальные курсы повышения квалификации, курсантами которых в большинстве своем были, естественно, военные строители и инженеры.

Институт сейчас тоже находится в активном процессе возвращения из эвакуации, который в настоящий момент в самом разгаре. Ему недавно передано одно из исторических старинных зданий Москвы: роскошный дворец Мусина-Пушкина на Спартаковской улице. Это красивое здание мне, Георгию Хабарову, практически совершенно не знакомо, для Сергея Михайловича оно было родным и привычным. Он учился уже почти полностью на Спартаковской улице. А на Шлюзовой набережной, во второй половине пятидесятых годов, располагался уже совсем другой строительный институт, объединенный значительно потом с МИСИ в единое целое.

Но сейчас, в сорок третьем году, МИСИ еще находится здесь, по крайней мере нужная мне строительная кафедра пока расположена именно в этом здании на Шлюзовой набережной.

Само старое здание института и прилегающая территория вокруг него, похоже, серьезно пострадали во время многочисленных налетов немецкой авиации на столицу. Справа от главного учебного корпуса зияла внушительная воронка от тяжелой авиабомбы. Она была сразу видно достаточно старая, образовавшаяся давно, но до сих пор так и не засыпанная землей, только установлено предупреждающее ограждение. Асфальт вокруг был весь изрыт многочисленными осколками, кое-где лишь наспех заштопан свежим серым бетоном. Значительная часть окон первого и второго этажей была наглухо заколочена листами фанеры, выбитые взрывной волной стёкла ещё не успели вставить. Фасад здания сильно, в множестве мест посечен острыми осколками.

Центральный парадный вход в здание наглухо закрыт, его широкое крыльцо было очень сильно повреждено при бомбежке. У дальнего крыла здания, где имеется еще один запасной вход, стояли в ряд три грузовика. На один из них методично грузили какие-то деревянные ящики, которые постоянно выносили из здания, с другого грузовика в свою очередь старательно заносили обратно почти такие же ящики, а третий грузовик терпеливо ожидал своей очереди, вероятно, на разгрузку привезенного. Между сосредоточенными грузчиками постоянно заходят внутрь и выходят наружу разные люди.

Покосившись с уважением на мою Золотую Звезду Героя и трость, на которую я при ходьбе уже тяжело, с трудом опирался, поскольку нога почему-то вдруг начала сильно ныть и болеть с каждым новым шагом всё сильнее и невыносимее, занятые работой грузчики почтительно и молча пропустили нас троих в здание института.

В просторном вестибюле ощутимо пахло едкой карболкой и свежей, еще не высохшей штукатуркой. У голой стены стояло беспорядочное нагромождение больших ящиков с какими-то техническими приборами, старательно обмотанными промасленной оберточной бумагой для защиты. На ящиках яркой красной краской был четко написан московский адрес получателя груза. Возвращение института из далекой эвакуации шло полным ходом.

— Экзаменационная комиссия находится на третьем этаже, товарищ старший лейтенант, — немногословно пояснил вахтёр, пожилой седой инвалид войны с одной рукой, внимательно изучив мое командировочное предписание.

На лестничной площадке второго этажа ещё явственно виднелись многочисленные следы недавнего присутствия военного госпиталя: широкая выцветшая красная полоса на облупившейся стене, старый указатель «Перевязочная» со стрелкой, нарисованной прямо на стене. В длинном коридоре устойчиво пахло резкой хлоркой и больничной невкусной кашей. Где-то далеко внизу громко скрипели тележки, санитары грузили оставшиеся медицинские койки для вывоза.

Третий этаж здания был почти совершенно пуст и безлюден. В длинном, казавшемся бесконечным коридоре с повсеместно облупившейся старой краской стояла какая-то мёртвая, гнетущая тишина. Только из одной дальней аудитории еле-еле доносились какие-то приглушённые мужские голоса.

Я решительно подошел к нужной двери с табличкой «Экзаменационная комиссия», вежливо постучал в неё и, не дожидаясь ответа, уверенно открыл дверь.

— Здравствуйте, товарищи. Я Хабаров Георгий Васильевич, старший лейтенант. У меня имеется официальное распоряжение Всесоюзного комитета по делам высшей школы при Совнаркоме СССР.

В аудитории за массивным дубовым столом сидели трое. Перед каждым стояла картонная табличка с именем, должностью и учебной дисциплиной.

В центре доцент кафедры теоретической механики Степан Ильич Андреевич, седой, сухопарый, в старомодном пиджаке. Рядом старший преподаватель курса сопротивления материалов Анатолий Андреевич Жуковский, помоложе, в очках, но пиджак почти такой же. И совсем молодая преподаватель курса «Детали машин» Оксана Григорьевна Коваленко, которая, вероятно, будет вести протокол.

Как сейчас обстоит дело с разделением этих дисциплин по кафедрам, я не знаю. Возможно, в условиях войны это одна объединённая. Конечно, главная скрипка принадлежит товарищу доценту.

Он поднимает голову от бумаг и быстро отвечает:

— Да, проходите, товарищ Хабаров, — и показывает мне на стул с другой стороны стола. — А вы, товарищ?

Вопрос предназначен Кошевому, который естественно зашёл следом за мной и сразу же замер у двери, как монумент. Маша осталась в коридоре, где стояло несколько старых расхлябанных стульев.

Кошевой молча прошёл к столу экзаменаторов, на ходу доставая свой грозный мандат с подписью Берии, и протянул его доценту Андреевичу.

Я видел, как тот резко изменился в лице. Оно сразу же стало мертвенно-бледным, на лбу выступили крупные капли пота, задрожали руки.

«Надо полагать, товарищ доцент, воробей стреляный, — подумал я. — И, скорее всего, экзамен я в любом случае сдам».

Эта немая сцена длилась минуты три, не меньше. Надо отдать должное Андреевичу, он быстро взял себя в руки, и когда отдавал Кошевому грозную бумагу с повергнувшей его в ужас подписью наркома внутренних дел, руки у него уже не дрожали, а цвет лица начал возвращаться к обычному.

— Вы, товарищ Кошевой, тогда располагайтесь, где вам удобнее, а мы начнём работать.

Кошевой молча забрал свой документ и сел у входа, где стоял ряд пустых стульев.

— Товарищ Хабаров, — начал вводить меня в курс дела Андреевич, — у нас распоряжение Всесоюзного комитета провести экзамен нескольким офицерам-фронтовикам, изъявившим желание сдать экстерном за второй и последующие курсы. Очень хорошо, — он скосил взгляд на мою трость, по-видимому, зная о моей проблеме, — что вы подошли пораньше и оказались первым. Если вы покажете удовлетворительный результат, то собеседование будет засчитано как экзамен.

Андреевич посмотрел на своих коллег и закончил утвердительно-вопросительно:

— Ну что, приступим к работе, товарищи? — выдержав небольшую паузу, он предложил вариант проведения собеседования-экзамена. — Вы, товарищ Хабаров, получаете четыре вопроса: два по термеху и по одному по сопромату и деталям машин. Готовитесь к ответу прямо здесь, сидя за нашим столом. Мы смотрим, как вы это делаете, и задаём при необходимости вопросы. Вас устраивает такой формат?

Вопрос, конечно, риторический и очень смешной. Устраивает ли меня такой формат? Конечно, нет. Меня устраивает совсем другое. Вы смотрите проникновенно в мои честные глаза и видите в них глубочайшее знание строительного дела. И, потрясённые их глубиной, ставите мне отличные оценки.

Но выбирать мне не приходится. И я, конечно, соглашаюсь.

— Конечно, согласен.

Андреевич кивает мне головой и протягивает лист с написанными от руки вопросами.

«Принцип Даламбера. Уравнение движения материальной точки в неинерциальной системе отсчёта. Система с двумя степенями свободы. Составьте уравнения Лагранжа второго рода», — читаю я с удовлетворением.

Пока проблем не вижу. Что там будет дальше, сейчас узнаем.

«Эпюры напряжений, расчёт на прочность, проверка устойчивости. Отлично. С сопроматом проблем тоже нет. Конструирование, элементы передач, подшипники. По деталям машин вообще легкотня», — удовлетворённо думаю я.

— Вам всё понятно? — спрашивает Андреевич.

— Более чем, — отвечаю я, беру чистый лист бумаги и начинаю писать.

Формулы и их расшифровка ровными строчками начали ложиться на бумагу. Андреевич молча смотрит на мой письменный ответ и никак не реагирует. Так же молча смотрят на выходящие из-под моего пера формулы, чертежи и рисунки двое других экзаменаторов.

Через полтора часа я закончил и спросил у комиссии:

— Мне надо давать устный ответ?

— Нет, — за всех отвечает Андреевич и протягивает мне ещё один листок с вопросами. — Отвечайте без подготовки.

Законы термодинамики. Расчёт КПД цикла Карно. Построение диаграммы p-V цикла Отто. Расчёт теплопотерь через цилиндрическую стенку. Три задачи по сопромату: найти максимальное нормальное напряжение в балке при изгибе, рассчитать крутящий момент в валу и определить прогиб балки по формуле Эйлера-Бернулли. И совершенно лёгкие вопросы по деталям машин: расчёт диаметра вала, определение размера шпонки при передаче крутящего момента и выбор подшипника по нагрузке и скорости.

Собеседование-экзамен длилось более четырех часов. Наконец, Андреевич откинулся на спинку стула и с удовлетворением сказал:

— Достаточно, товарищ Хабаров. — Он переглянулся с коллегами. — По термеху, отлично. Сопромат, отлично. Детали машин, отлично. Возражения есть?

Этот вопрос предназначен, конечно, не мне. Возражений не последовало. Андреевич встаёт и протягивает мне руку:

— Поздравляю. Экзамены сданы. Вам придётся немного подождать, пока мы оформим для вашего института экзаменационную ведомость. А дубликат в Комитет передадим завтра же.

Андреевич как-то по-отечески улыбнулся и спросил:

— Вы завтракали?

— Да, на аэродроме, в лётной столовой. У нас командировочные талоны.

— У нас уже есть буфет, и пока вы будете ожидать ведомость, можете его посетить. Там тоже кормят командированных. Их у нас сейчас много.

— Спасибо, Степан Ильич, — искренне поблагодарил я.

Такое приглашение очень кстати. Я внезапно почувствовал просто зверский голод.

— Вы когда возвращаетесь в Сталинград? — неожиданно спросил Андреевич.

— Сегодня ночью, самолёт после полуночи, — ответил я, слегка недоумевая от неожиданного вопроса.

— О, у вас впереди целых полдня. Как вы смотрите на то, если я вам в качестве награды предложу поход в Большой театр?

В первый момент мне показалось, что я ослышался. Поход в Большой театр, да это фантастика! Но нас вообще-то трое, я не могу пойти один, и даже вдвоём со своим неизменным «оруженосцем» тоже. Машу же не оставишь одну.

— Нас трое, Степан Ильич, — я начал смущённо объяснять ситуацию, но Андреевич, хитро улыбнувшись, остановил меня.

— Вашу молодую даму мы видели. Она, бедняжка, за дверью извелась вся. Очень за вас переживает. Я бы на вашем месте, Георгий Васильевич, пригляделся бы к юной особе, если вы, конечно, это ещё не сделали. У меня есть как раз три премиальных билета на сегодняшнее «Лебединое озеро». Начало в шесть. Так что вы успеете спокойно пообедать, посетить Большой и успеть на ваш самолёт.

Мы действительно успели пообедать в буфете МИСИ. Буфетом это заведение называется, скорее всего, в силу каких-то традиций. На самом деле это хорошая столовая с элементами ресторана. Здесь оказался небольшой, не знаю, как это правильно назвать, коммерческий отдел.

Такие отделы этим летом стали появляться в столице, пока, правда, только в немногочисленных продолжающих работать ресторанах и отдельных столовых и буфетах.

Здесь просто за деньги, без талонов и карточек, можно купить себе обед или ужин. Ассортимент такой же, но если на второе котлета, то за деньги можно взять ещё одну.

Цены откровенно кусаются. Но если бы нас не накормили по командировочным талонам, мы без проблем взяли бы себе по обеду. Что-что, а вот с деньгами у нас с Кошевым было всё в порядке.

Театральная площадь встретила нас предвоенным великолепием, слегка потрёпанным войной. Даже неизменные военные патрули здесь не так бросались в глаза. Большой театр стоял, как крепость: массивный, с колоннами, с квадригой Аполлона на фронтоне. Правда, на крыше торчали зенитные установки, замаскированные брезентом, а окна нижних этажей были заложены мешками с песком. Но всё равно Большой оставался Большим.

У подъезда собиралась особенная публика. Много генералов и полковников при всех регалиях с жёнами или подругами. Многие дамы в довоенных вечерних платьях, зачастую потёртых и перешитых, но всё ещё изящных. Работники наркоматов в костюмах-тройках. Артисты, художники, писатели, московская творческая интеллигенция, которая осталась в городе и выжила. Были и рабочие-передовики, им давали билеты как награду за перевыполнение плана. Они стояли особняком, стесняясь своих ватников и солдатских гимнастёрок.

Сразу же выделялись такие, как я, с Золотыми Звёздами на груди или с солидными иконостасами орденов и медалей. Были и военные практически без каких-либо наград и просто и скромно одетые гражданские, в которых я лично за версту видел обычных инженеров и конструкторов.

В фойе я остановился, поражённый. Люстры горели в полную силу, невиданная роскошь для военного времени. Позолота, лепнина, красный бархат, всё сверкало, как до войны, будто и не было этих двух страшных лет. Гардеробщицы в чёрных платьях и белых передниках принимали пальто и шинели с довоенным достоинством. В зеркалах отражались женщины, поправляющие причёски. Одни ухитрялись сохранить завивку, другие просто гладко зачёсывали волосы назад и закалывали шпильками. Губная помада, дефицит из дефицитов, мелькала на губах у немногих счастливиц. Мужчины в военной форме составляли большинство, ордена и медали на их гимнастёрках блестели в свете люстр. Золотые Звёзды, обладателей которых здесь оказалось немало, ордена Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды, Отечественной войны, медали «За отвагу», настоящий иконостас мужества.

Зрительный зал Большого поразил меня до глубины души. Пять ярусов взмывали к расписному потолку, где в плафоне парили музы и аполлоны. Ложи с золочёными балюстрадами, бархат кресел, малиновый и густой, огромная хрустальная люстра под куполом.

Зрительный зал заполнялся медленно. Мы пришли почти за час до начала. Люди рассаживались с благоговением, оглядывались, переговаривались вполголоса.

Мы сели на свои места в первом ряду амфитеатра почти точно напротив сцены. Я сел в своё кресло и почувствовал, как мягкий бархат подлокотников принимает локти, совершенно роскошное ощущение. Справа от меня устроился авиационный генерал-майор с молодой женой. Она была в чёрном платье с белым воротничком, простом, но сидевшем безупречно. Слева Маша, а дальше, на крайнем месте, Кошевой.

Оркестровая яма постепенно заполнялась музыкантами. Они настраивали инструменты: скрипки пели тихо, виолончели бормотали басом, флейта взвизгивала. Дирижёр вышел в чёрном фраке, и зал ответил ему сдержанными аплодисментами. Он поклонился, развернулся к оркестру, поднял палочку, и зал мгновенно стих. Погас свет. Только огромная люстра угасала медленно, как закатное солнце, и в темноте прозвучали первые такты увертюры Чайковского.

Музыка захлестнула, как волна. Оркестр Большого играл так, будто не было войны, не было голода и бомбёжек, играл с той полнотой звука, с тем богатством оттенков, ради которых люди и ходят в Большой. Когда занавес поднялся и на сцене возникло озеро в лунном свете, декорации замка, лебеди в белых пачках, по залу прошёл вздох. Это была другая реальность, прекрасная, невозможная.

Одетту танцевала Уланова. Я узнал её сразу, хотя сидел не близко: лёгкость её прыжков, эта особенная пластика рук, будто они и правда крылья. Сергей Михайлович в студенчестве видел её однажды. Она вылетала на сцену белой птицей, и казалось, что гравитация на неё не действует.

Уланова ещё находится в эвакуации и только по каким-то неведомым простым смертным поводам иногда прилетает в столицу.

Зигфрида танцевал Мессерер, сильный, благородный. Каждый его жест был точен, как выстрел. Их дуэт во втором акте, Одетта и Принц у озера, заставил забыть обо всём. Музыка Чайковского лилась, страстная и печальная одновременно, а на сцене разворачивалась история любви, проклятия, борьбы добра и зла.

Когда Одетта рассказывала Принцу о своём несчастье, генеральская жена справа от меня тихо всхлипнула, и в этот момент я понял, что плачет не только она. Маша тоже плакала, но очень тихо, почти беззвучно. Мы все сидели в темноте зала, измотанные войной, пережившие ужасы двух лет, потерявшие близких, и эта сказка про лебедей трогала до слёз, потому что в ней была надежда на чудо, на победу любви.

Третий акт, бал во дворце и появление Одиллии, чёрного лебедя, взорвал зал. Уланова танцевала теперь совсем иначе: дерзко, соблазнительно. Её фуэте, тридцать два оборота на одной ноге, вызвали аплодисменты прямо во время танца, что в Большом случалось редко. Кордебалет работал безупречно: девушки в пышных платьях кружились синхронно, как одно целое.

Декорации бального зала сверкали: позолота, канделябры, гости в средневековых костюмах. На миг можно было забыть, что за стенами театра война, что где-то кто-то поднимается в свою последнюю атаку, что Москва живёт по карточкам, что каждый день здесь кому-то приходят похоронки.

В финале, когда Одетта бросалась в озеро, а Принц следовал за ней, и злой колдун Ротбарт был повержен, зал замер в абсолютной тишине. Музыка гремела трагически, занавес медленно опускался, и только тогда грянули аплодисменты. Люди вскакивали с мест, кричали «браво!», хлопали стоя. Уланова и Мессерер выходили на поклоны раз за разом, оркестранты стучали смычками по пюпитрам, а овация не стихала.

Генерал справа от меня хлопал так, что ладони покраснели, его жена плакала, не скрываясь. Маша тоже плакала, но молча, по её прекрасным щекам просто катились слёзы. Мне показалось, что даже Кошевой смахнул слезу. Я сам чувствовал комок в горле от красоты, от музыки, от того, что это чудо случилось здесь и сейчас, в Москве сорок третьего года.

Из театра публика выходила медленно, как бы нехотя. До комендантского часа время ещё было. В фойе люди толпились, делились впечатлениями и не спешили на улицу. Кто-то говорил: «Как до войны, ей-богу, как до войны». Кто-то: «Уланова божественна, не женщина, видение». На улице уже смеркалось и включалась светомаскировка, синие огоньки «светлячков» мигали на углах. Мы шли к метро, и я думал, что пока играет Большой, величественный, несокрушимый, пока Уланова танцует, пока звучит Чайковский, мы не побеждены. Культура наша жива, душа жива. А значит, победим.

На Ходынку мы вернулись примерно без чего-то десять. Всю дорогу Маша молчала, только периодически сжимала мне руку. В этом рукопожатии я чувствовал её благодарность за события сегодняшнего дня.

На аэродроме сразу же бросилась в глаза какая-то немного нервная и напряжённая обстановка. Абсолютно все передвигались быстрее и как-то собраннее, особенно зенитчики, которых здесь было очень много. Мы сразу же направились в общежитие, где перед полётом должен был отдыхать экипаж нашего самолёта.

Пилоты спокойно спали, а бортмеханик читал какую-то толстую книгу. У меня сразу же отлегло от сердца. До этого момента была мысль, а вдруг что-то изменилось и время вылета перенесли на более раннее.

Но бортмеханик меня успокоил:

— Не волнуйтесь, товарищ старший лейтенант. Железяки, которые мы таскаем, уже загружены, а время вылета действительно перенесли. Только на более поздний час. Ориентировочно час ночи, а может быть, и позже.

И тут меня пронзило самым настоящим током. Как я мог забыть! Сегодня же пятое августа, в полночь будет первый с начала войны салют в честь освобождения Орла и Белгорода!

Я тут же посмотрел на часы. Ровно двадцать два. Через полтора часа по радио Юрий Левитан зачитает приказ Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища И. В. Сталина о первом салюте в честь освобождения Орла и Белгорода. Сергей Михайлович читал когда-то текст этого приказа и слышал его запись. И в моей голове сразу же зазвучали чеканные строки, произнесённые Левитаном.

«Сегодня, 5 августа, в 24 часа столица нашей Родины, Москва, будет салютовать нашим доблестным войскам, освободившим Орёл и Белгород, двенадцатью артиллерийскими залпами из 120 орудий».

Полтора часа я не находил себе места, чуть ли не каждые пять минут украдкой поглядывая на часы. Медленно текущее время скрасил поздний ужин, организованный проснувшимися лётчиками.

У них в загашнике тоже была американская тушёнка. Они принесли из столовой положенное им и нам с Кошевым сливочное масло и сахар. В нем необходимости на самом деле не было, но не забрать такую ценность в нынешнее военное время просто грех.

А так как наши сухари были из первоклассного сталинградского пшеничного хлеба, то импровизированный ужин получился на славу.

В двадцать три двадцать девять я кивнул на висевший на стене репродуктор, громкость которого была поставлена на минимум, и попросил бортмеханика:

— Старшина, включи громкость.

На меня все странно посмотрели, но бортмеханик молча встал и прибавил громкость.

Сделал это он очень вовремя. Из репродуктора тут же раздался голос Левитана, который начал зачитывать приказ Сталина о первом салюте за время войны.

Я стоял возле самого репродуктора и не видел, что происходит за моей спиной, и когда сзади грянуло громовое «Ура!», то даже от неожиданности пригнул голову.

Оказывается, в комнату, где мы пировали, успела подойти куча народа. Лётчиков, отдыхающих перед предстоящими ночными полётами, было несколько десятков, и почти все они почему-то пришли к нам.

Тут же начались телефонные звонки. Отцы-командиры распорядились всем экипажам занять свои места в самолётах и быть в любую минуту готовыми к вылету, так как почти все собравшиеся у нас были из экипажей, которым наступающей ночью предстояло куда-нибудь лететь.

Машину сумку Кошевой предусмотрительно уже забрал, и мы решили, что нам тоже пора двигаться в направлении нашего воздушного лайнера.

Новость о предстоящем салюте уже разнеслась, и аэродром мгновенно ожил. Все, кто был свободен от несения службы: лётчики, механики, техники, связисты, зенитчики, врачи и медсёстры из санчасти, такие же прикомандированные, как мы, в едином порыве вышли на улицу, как на праздник. Я видел лица: возбуждённые, счастливые, радостные и недоверчивые, на которых читался вопрос: неужели это правда? Два года не было праздников. Два года Москва жила в затемнении, под угрозой налётов, с пайками и карточками. А теперь салют.

Без нескольких минут двенадцать наступила тишина. Все напряжённо ждали наступления полуночи. Я ждал вместе со всеми. Сердце бешено колотилось, хотя, конечно, это, наверное, глупо, не в бой же идти.

Маша, похоже, так переволновалась, что силы начали покидать её, и она положила голову мне на плечо, доверчиво прижавшись ко мне всем своим телом.

Ровно в полночь грянул первый залп.

Двенадцать зенитных батарей размещенных по всей Москве, ударили разом, небо над Москвой вспыхнуло заревом. Батареи размещены так, что салют перекрывает всё столичное небо и наверняка виден в каждой её точке и наверняка и в ближнем Подмосковье.

Огненные отблески заплясали на крыльях истребителей, на обшивке самолётов и на жестяных крышах ангаров. А дальше, за границей аэродрома, над самой Москвой, там полыхало ещё ярче. Десятки, сотни вспышек по всему городу. Вся столица палила в августовскую ночь.

Вокруг меня люди замерли на мгновение, просто стояли и смотрели, задрав головы. А потом кто-то заорал:

— Ура!

И все подхватили, разом, в один голос:

— Ура! Ура! Ура-а-а!

Я кричал вместе с ними. Орал во всё горло, не стесняясь. Девчонки-связистки визжали, обнимались, плакали от счастья.

Второй залп прокатился мощнее первого. Третий. Четвёртый.

Я сбился со счёта, но не важно было, сколько их. Просто стоял и слушал, как гремит Москва. Как гремит победа. Грохот катился волнами от позиций зенитчиков, дающих салют, отражался от московских зданий и бился о землю. Казалось, что весь мир салютует.

Где-то на пятом или шестом залпе кто-то запел «Священную войну». Подхватили сразу десятки голосов, потом все.

«Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…»

Я пел вместе со всеми, хотя горло сдавило так, что слова выходили с трудом. Эта песня была про нас: про тех, кто отступал от границы до Москвы, кто держался в окружениях, кто поднимался в безнадёжные контратаки и побеждал в них. Про всех, кто прошёл эти два года и дожил до этой ночи. И про тех, кто не дожил.

Небо полыхало не переставая. Оранжевое, огненное, живое. Я видел, как осветились купола церквей вдалеке, крыши домов, даже показалось, а может быть, и на самом деле, шпиль какой-то башни над Москвой. Видел лица вокруг: счастливые, мокрые от слёз, измученные двумя годами войны, но сейчас живые.

Маша стояла рядом, прижав сжатые кулаки к лицу, но после каждого залпа её руки взмывали вверх, как свечки, и она радостно кричала «Ура!»

Кошевой стоял молча с окаменевшим лицом и крепко сжатыми губами, превратившимися в тонкую ниточку.

Залпы шли один за другим. Я перестал их считать и просто слушал. Слушал, как Москва радуется. Как радуемся мы.

Финальный залп, двенадцатый, как объявляли, показался мощнее всех. Земля заходила ходуном, стёкла в окнах аэродромных строений зазвенели, и показалось, что даже задрожали самолёты. Небо вспыхнуло так ярко, что на мгновение стало светло, как днём.

А потом наступила тишина. Странная, почти звенящая. В ушах гудело, в воздухе висел запах пороха: резкий, едкий, но сейчас приятный. Я стоял на лётном поле и не мог отвести глаз от неба.

Мы победили. Ещё не в войне, до её конца было ещё далеко, год и почти ровно девять месяцев. Но мы перемогли что-то главное. Немцы больше не наступают. Они бегут.

Вокруг меня люди медленно приходили в себя. Кто-то смеялся. Кто-то плакал открыто, не скрываясь. И почти все разговаривали: громко, возбуждённо, часто перебивая друг друга. Никто, наверное, не думал о том, что через несколько часов подъём, вылеты, работа, а для кого-то возможно и смерть в каком-нибудь воздушном бою. Никто не думал о войне, которая продолжается.

Маша опять молча и доверчиво прижалась ко мне, а я стоял и смотрел на Москву. Огней почти не было видно из-за затемнения, только кое-где слабые точки. Но я знал, что там сейчас творится то же самое. Люди на улицах, песни, слёзы и объятия. Вся Москва не спит этой ночью.

Над головой звёзды: ясные, яркие, августовские. Ни одного самолёта в небе. Тишина. Почти мир.

Но война продолжалась. Завтра снова полетят самолёты, снова будут бои, потери, похоронки. Но сегодня, сегодня была эта ночь. Ночь первого салюта. Ночь, когда мы поняли, что уже победили и осталось этот факт только оформить.

В половине двенадцатого Левитан объявил по радио о предстоящем салюте, и к полуночи почти весь город высыпал на улицы, сотни тысяч людей. Большинство за эти короткие минуты успели достать убранные два года назад праздничные, нарядные одежды, и вся Москва, измученная двумя годами войны, затемнением, тревогами, карточками и похоронками, вышла встречать первый праздник.

Почти везде была такая давка, в некоторых местах такая, что не протолкнуться. Люди стояли на тротуарах, на мостовых, во дворах и подворотнях, высовывались из окон. Пока говорили негромко: всё-таки ночь и война. Но в голосах слышалось волнение, нетерпение, что-то похожее на счастье, которое боялись спугнуть.

Везде были слышны названия двух областных центров, окончательно освобождённых сегодня. Кто-то уже говорил, что теперь и до Днепра рукой подать.

В центре было особенно многолюдно. На улицах не только жители окрестных кварталов, но есть и те, кто успел приехать сюда на метро из других районов.

За несколько минут до полуночи все притихли, даже самые маленькие дети, которые словно почувствовали, что происходит что-то важное.

Ровно в полночь над Москвой грянул первый залп.

Сто двадцать четыре орудия разом ударили так, что весь город вздрогнул. Небо вспыхнуло оранжевым заревом. Огромные вспышки полыхали по всему горизонту: на Ленинских горах, в Сокольниках, у Кремля, на окраинах. Грохот казался чудовищным, но это было совершенно ещё не привычно, хотя кое-где действительно дрожали стёкла в окнах и звенела посуда.

Люди замерли на мгновение, просто стояли, задрав головы, и смотрели. А потом взорвались криком:

— Ура! Ура-а-а! Ура-а-а-а!

Второй залп прокатился мощнее первого. Москва содрогнулась от грохота. Вспышки осветили кремлёвские башни, купола соборов, фасады домов на проспектах и улицах. На мгновение стало светло, как днём, и снова тьма, и снова вспышка.

Третий. Четвёртый. Залпы идут строго через тридцать секунд.

Люди кричали, пели и плакали. Во многих местах запели «Священную войну», и её подхватывали тысячи голосов. Пели неровно, сбиваясь, перекрикивая грохот орудий, но пели.

«Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…»

Пятый залп. Шестой.

Небо полыхало не переставая. Оранжевые вспышки, словно молнии, били из разных концов города. Грохот сливался в один непрерывный рёв. Воздух дрожал, а земля ходила ходуном.

Седьмой. Восьмой.

Залпы шли один за другим, не давая опомниться. Москва гремела, полыхала, ликовала. Люди забыли обо всём: о войне, о страхе, о голоде и усталости. Сейчас была только эта ночь, этот салют, эта победа.

Девятый. Десятый.

Многие женщины открыто плакали от счастья, и от горя, и от всего вместе.

Одиннадцатый залп прогремел, и Москва на мгновение притихла. Все поняли, что остался последний. Хотелось, чтобы не кончалось. Чтобы длилось ещё и ещё.

Двенадцатый, финальный, ударил мощнее всех остальных. Небо вспыхнуло так ярко, что на мгновение Москва осветилась целиком: Кремль, весь центр, бульвары и площади. Город показался огромным, прекрасным, непобедимым.

Грохот прокатился последней волной и стих.

Тишина. Странная, звенящая. В ушах гудело, в воздухе висел запах пороха. Люди стояли, не двигаясь, и смотрели на небо, тёмное теперь и усеянное звёздами.

А потом продолжили обниматься, целоваться, плакать и смеяться. Незнакомые становились друзьями. Вся Москва была одной семьёй в эту ночь. Во многих местах пели, и не только военные песни, но и старое, довоенное, про любовь и весну.

Москва не спала до рассвета. Люди быстро ушли с улиц в свои дворы, подъезды и коммунальные квартиры. Когда забрезжило тёплое, августовское утро, многие в эту ночь даже и не ложились. Усталые, осипшие от радостных криков, но счастливые.

А война продолжалась. Завтра снова придут похоронки, снова будут потери, снова страх и ожидание. Но эта ночь была, ночь первого военного победного салюта. Ночь, когда не только Москва поняла, она, как и вся страна, никогда в этом не сомневалась, весь мир понял: победим мы.

Август первых двух военных лет казался бесконечным, тянулся мучительно долго, словно время застыло в ожидании перемен. Но нынешний, сорок третьего, пролетел стремительно, почти незаметно растворившись в круговороте дел. Да иначе быть не могло, когда каждый день расписан по минутам, когда забот и хлопот столько, что едва успеваешь перевести дух. Иногда вечером, перед тем как лечь в постель, я вспоминал все сделанное за день и удивлялся тому, сколько всего удается втиснуть в эти восемнадцать часов. Правда, порой рабочий день растягивался и на двадцать.

Из Москвы я вернулся с твердым убеждением, что люблю Машу и хочу всегда быть с ней вместе, идти рядом по жизни, быть одним целым в горе и радости, в будни и праздники. Она стала моей второй половиной, частью меня самого.

Не знаю, я так решил сознательно или это случилось само собой, но окончательно это чувство овладело мной, когда мы возвращались из Москвы. Уставшая и переполненная впечатлениями Маша сразу заснула на моем плече, взяв мою руку, которую не отпускала весь полет. Я смотрел на ее спокойное лицо, слушал тихое дыхание и понимал, что именно она должна быть рядом со мной всегда.

О взаимных чувствах мы пока не разговаривали, никаких конкретных планов не строили, но стали чаще видеться. Маша почти ежедневно приезжала ко мне, когда я по вечерам готовился к сдаче экзаменов за второй курс. Она садилась рядом, листала какую-нибудь книгу или просто молча наблюдала, как я занимаюсь. Ее присутствие успокаивало, помогало сосредоточиться и подготовка шла быстрее, чем я рассчитывал.

Виктор Семенович нанес мне очередной неожиданный удар, организовав обсуждение моей персоны на бюро горкома партии. Причем с привлечением тяжелой артиллерии в лице Чуянова и Воронина, которые входили в его состав, но последнее время не участвовали в работе. Видимо, мой случай показался им достаточно серьезным.

Здесь они приняли самое активное участие, и именно по предложению Чуянова было принято драконовское решение. Мне установили строгий распорядок дня, включающий в себя три, а желательно четыре часа занятий, обязательные шесть часов отдыха, причем желательно ночью, и один выходной раз в две недели. Все расписали, все предусмотрели, словно я несмышленый ребенок, за которым нужен постоянный присмотр.

Контроль за выполнением этого постановления возложили на Кошевого и Блинова, которым это проще пареной репы, так как кто-то из них постоянно находится поблизости. Маша, получается, тоже помогает им в этом «черном» деле, приходя ко мне каждый вечер. Я сначала пытался возмущаться таким надзором, но быстро понял, что бесполезно. Да, честно говоря, на самом деле ничего не имел против.

Правда в первый момент я попытался высказать возмущение таким бесцеремонным вмешательством в мою жизнь, но Виктор Семенович совершенно серьезно заявил, что они, как коммунисты, не могут позволить, чтобы я на их глазах угас от непосильной ноши, которую взвалил на себя. Говорил он это спокойно, но в глазах читалась настоящая забота. Пришлось смириться.

Так что эти двенадцать, а порой и четырнадцать часов рабочего дня я кручусь, наверное, намного быстрее, чем белка в колесе. Успеваю везде, хотя иногда чувствую, что силы на исходе.

Напряженные усилия, предпринимаемые все предшествующие месяцы, начали давать результат. Особенно наши действия по механизации восстановительных и строительных работ принесли ощутимую пользу. Доля ручного труда у нас везде резко упала, и это сразу привело к значительному росту производительности. Люди работали эффективнее, меньше уставали, а главное, появилась уверенность в том, что город действительно поднимается из руин.

В результате первого сентября будет сдан восстановленный дом Павлова, два подъезда дома НКВД, выполнен план по восстановлению школ. В Спартановке Василий успел построить дополнительную школу, и наконец-то в Сталинграде возобновят деятельность два ремесленных училища. Молодежь снова сможет получать профессию прямо в городе, не уезжая в область.

В Кировском районе полностью завершены все восстановительные работы, остались последние штрихи на доме консервного завода и в общежитии политеха. Почти все строительные бригады переброшены в другие районы города, и это сразу отразилось на объемах и темпах работ. Там, где месяц назад только разбирали завалы, теперь возводят стены.

Черкасовские бригады, конечно, не остались без дела. Во-первых, мы сохранили там строительный участок в составе двух строительных бригад, которые продолжают работать преимущественно в частном секторе. Желающих построить новое или улучшить имеющееся жилье достаточно, а государство пока без проблем выдает на это льготные ссуды. Люди хотят обустраиваться, создавать нормальный быт.

Во-вторых, предстоят огромные работы по благоустройству района, одно озеленение чего стоит. Нужно высадить деревья, разбить скверы, создать зеленые зоны для отдыха горожан.

В-третьих, территорию между Кировским и Ворошиловским районами решено ускоренно развивать. Она не очень была освоена до войны, и там много мест, где можно без объемной подготовки начинать жилищное строительство. Земля ровная, коммуникации подвести несложно.

И конечно, часть бригад будет выезжать помогать в другие районы, где рук не хватает.

Замечательно идут дела на восстановлении корпусов наших институтов: медицинского и бывшего механического в Верхнем городе Тракторного, теперь это наш политех. Студенты наверное быстро смогут вернуться в нормальные аудитории, в лаборатории, где можно проводить полноценные занятия.

По графику, уже можно смело так говорить, идут работы на панельном заводе и на наших стройплощадках. Приезжаешь туда, и сердце радуется. Видишь, как растут стены, как меняется облик города, и понимаешь, что все это не зря.

Но главным событием августа стал приезд посланцев Генри Эванса. Мы ждали их давно, готовились тщательно, и вот наконец они здесь.

Уборочная в хозяйствах области, начавшаяся еще в июле, а на небольших площадях злакобобовых смесей вообще в июне, идет полным ходом. Погода благоприятствует, техника работает без сбоев.

К моему глубочайшему удовлетворению даже тот самый минимум помощи, оказанной нашим подшефным хозяйствам, дал ощутимую отдачу. В хозяйствах Красноармейского района, где мы просто помогли с техникой, собирают процентов на тридцать больше, чем соседи. А на опытной станции от восьмидесяти до ста процентов прибавки.

Это совершенно ошеломительный результат, который получен в основном за счет улучшения организации труда, более высокого уровня механизации и резкого уменьшения административного давления. Когда людям дают работать спокойно, не дергают по мелочам, не требуют ежедневных отчетов, производительность растет сама собой.

Об этом открыто никто не говорит, последние глупые и наивные люди закончились с началом войны. Но у тех же Антонова и Самсонова чуть ли не на лбу написано, что это, по их мнению, произошло в огромной степени благодаря тому, что всякие сельхозотделы не указывают им, когда что пахать, сеять и убирать. Они сами знают свою землю, сами понимают, когда что делать.

Я на самом деле целиком разделяю эту точку зрения, но мнение свое держу при себе. Время для таких разговоров еще не пришло.

Эванс ответственно подошел к отбору специалистов, которых послал к нам. Всего их четырнадцать человек: двое общих руководителей и четыре группы по три человека. Полеводство, животноводство, птицеводство и строители. Каждая группа включает русскоговорящего специалиста. Где Эванс их откопал, для меня загадка. Ни один из них никаким боком не лежал рядом с послереволюционной эмиграцией из нашей страны. Хорошо владеет русским и Джо Купер, американец, возглавляющий эту делегацию. Высокий, широкоплечий, с открытым лицом и прямым взглядом.

Оказывается, первый транспорт, снаряженный Эвансом, уже пришел в иранский Бендер-Абас и пока просто стоит там, ожидая разгрузки. Эванс профинансировал строительство небольшого терминала, который будет обрабатывать его грузы и отправлять к нам. Дело серьезное, с размахом.

Корабль стоит на рейде и ждет своей очереди. На нем привезли стройматериалы для строительства терминала и предназначенный уже нам груз: семена и американские удобрения, которые должны быть внесены в почву осенью. Купер показывал фотографии этих мешков с удобрениями, объяснял их состав, расписывал преимущества.

Но основной задачей американцев является оценка ситуации и разработка на месте плана конкретных работ. Они должны посмотреть на все своими глазами, понять специфику нашего климата, наших условий.

Их основное предложение: к весне построить минимум необходимых животноводческих и птицеводческих помещений и по мере готовности начать завоз животных и птицы. Купер говорил об этом уверенно, как человек, который точно знает, что делает.

Американцы приехали к нам семнадцатого августа. Мне очень хотелось как можно подробнее вникнуть в их предложения, самому поработать с ними, особенно со строителями. Интересно было бы узнать их методы, посмотреть на их подход к делу. Но внутренний голос говорил мне: «Гоша, не делай этого». Возможно, придет время, когда эти контакты с американцами попытаются поставить тебе в вину. Времена такие, что лучше перестраховаться.

Поэтому пришлось наступить на горло собственной песне, положиться на профессионализм и обычную житейскую мудрость наших товарищей с опытной станции, а потом полагаться на официальные рабочие документы, которые будут представлены в горком. Антонов и Самсонов люди толковые, надеюсь не подведут.

Но первый результат приезда американцев был совершенно неожиданный и потрясающий. На второй день визита американцев на опытную станцию поехал Николай Козлов, там надо было согласовать что-то по снабженческой части. И вот Джо Купер, увидев его изуродованное лицо, вцепился в Николая как клещ и чуть ли не силой заставил принять подарок: модные солнцезащитные очки с поляризованными стеклами.

Технология разработана еще в самом конце двадцатых годов, и фирма «Полароид» их производит лет пять. Особенно широко они применяются американскими летчиками, защищают глаза от яркого солнца и бликов.

Николаю американец подарил пару таких очков, и он просто стал внешне другим человеком. Полностью, конечно, очки страшное уродство скрыть не могут. Ожоги и страшные раны полностью не скроешь. Но даже та степень маскировки, которую они обеспечивают, великое дело. И это сразу оказало благотворное влияние на Николая. Он быстро стал спокойнее, увереннее, начал пытаться снова улыбаться. Появилась надежда в глазах.

Через неделю почти все американцы уехали, остались только двое полеводов. Договорились, что к пятнадцатому сентября приедут первые американские строители и сразу начнутся работы по возведению целых шести объектов: элеватора, двух комплексов КРС — молочного и мясного, свинарника и двух птицеводческих комплексов для бройлерных кур и индюшек. План амбициозный, но реальный.

Вроде бы идет настоящий процесс: из Америки приезжают деловые люди, заключаются конкретные договоры и соглашения, подписывается куча всяческих бумаг. А мне все равно не верится в реальность происходящего. Слишком необычно, слишком непривычно для нашей действительности.

На дворе всего лишь сорок третий год, еще идет страшная кровопролитная война, а у нас начинает развиваться экономическое сотрудничество с США, как в знакомые Сергею Михайловичу времена конца двадцатого и начала двадцать первого веков. История движется по спирали, что ли.

Посмотрим, что из этого в итоге выйдет. Надеюсь на лучшее.

Рабочий день тридцатого августа у меня начался с приятного. Вчера Маша первый раз осталась ночевать у меня в Блиндажном. Никакого интима у нас не было, мы с ней только-только начали целоваться, да и то еще почти по-пионерски, робко и осторожно. А интим просто невозможен, можно сказать, еще по определению. В моем блиндаже мы ночевали втроем: я, Блинов по долгу службы и Маша за специально поставленной ширмой.

Она расположилась в самом дальнем углу блиндажа, Блинов почти у самого выхода, а я посередине на топчане рядом с телефоном. Так получилось, что достаточно просторный блиндаж, а он был одним из самых больших в нашем поселке, фактически оказался двухкомнатным. Импровизированная перегородка создавала иллюзию приватности.

Блинов проснулся раньше всех, сразу вышел на улицу и расположился возле блиндажа на свежем воздухе. А мы с Машей остались одни в тишине утреннего блиндажа.

Я почти сразу встал, оделся и тоже вышел наружу. В умывальник возле нашего блиндажа вода была налита еще с вечера, и я быстро умылся. Холодная вода прогнала остатки сна, взбодрила. Пока я умывался, кто-то из добровольных помощников, которые всегда крутились рядом, когда мы приезжали, пулей слетал за кипятком.

Я не торопясь побрился, освежился подарочным американским одеколоном, десяток флаконов которого мне подарил Джо Купер. Конечно, подарок тут же разошелся среди товарищей. И у меня лично в итоге осталось целых три флакона. Каждый день пользоваться ими слишком жирно, поэтому я делал это только по особым случаям, как, например, сейчас. А так обычно пользовался «Тройным» или, если повезет по случаю достать, каким-нибудь довоенным одеколоном фабрики «Новая Заря».

Когда я вернулся в блиндаж, Маша уже тоже проснулась и попросила помочь ей умыться. Я быстро добавил в умывальник остатки кипятка, добровольный помощник тут же вызвался принести еще один котелок и умчался как птица.

Я смотрел, как Маша умывается, и вдруг начал представлять, как мы будем жить вместе, когда поженимся. В том, что это рано или поздно произойдет, я не сомневался, хотя мы ни разу еще не говорили о наших отношениях и целовались всего два раза. Но я чувствовал, что она тоже этого хочет, что между нами есть что-то настоящее.

И тут мне в голову пришла шальная мысль: «А чего тянуть? Определенно пора делать предложение».

То, что я инвалид, меня почему-то совершенно не смущало. Если она меня любит, то это не может быть никаким препятствием. Настоящая любовь сильнее любых обстоятельств. И я решил сегодня же, а если сложится, то почти прямо сейчас сделать предложение. Сердце забилось сильнее.

Добровольный помощник быстро принес еще один котелок кипятка, Маша успела привести себя в порядок, посмотрелась в маленькое зеркало над умывальником и с довольным видом повернулась ко мне. Румянец на щеках, глаза блестят.

— Я, мальчики, готова отправляться в путь, — весело объявила она. — Мне перед началом учебного года предоставили два дня отпуска, и если вы не против, я составлю вам компанию.

Маша настояла, чтобы гороно направило ее учительствовать в какую-нибудь школу, но конкретного решения еще нет. Курочкин сказал, что она у него в горячем резерве. Еще совершенно не понятно, что будет с кадрами начальных классов через два дня, в момент начала нового учебного года.

— Давайте просто попьем сладкого чая с сухарями, — неожиданно предложил Блинов. — Мне лично совершенно не хочется есть какую-нибудь кашу с утра.

— Я только за, — мгновенно отреагировала Маша, улыбаясь.

Блинов достал папиросу, и она, показав на нее, предложила:

— Вы курите, а я чай приготовлю, пока кипяток не остыл.

Блинов прикурил, а я решил воспользоваться моментом.

— Ты, лейтенант, кури, а я даме помогу, — сказал я и нырнул в блиндаж следом за Машей.

Она обернулась ко мне, и по выражению моего лица, видимо, что-то поняла. Вся смущенно зарделась, опустила руки и выпрямилась как свечка. Замерла в ожидании.

— Маша, — начал я говорить и вынужден был замолчать. Какой-то непонятный спазм перехватил горло, и меня всего как окатило жаром. Руки вспотели, сердце колотилось как бешеное.

— Маша, — повторил я и как-то мгновенно успокоился. Слова пришли сами собой. — Я тебя люблю и хочу, чтобы ты стала моей женой. Выходи за меня замуж.

Маша улыбнулась счастливой улыбкой и сделала шаг навстречу. Глаза ее заблестели, на ресницах появились слезы.

— Я согласна, — прошептала она и закрыла глаза. Губы дрогнули в ожидании поцелуя.

Я тоже сделал шаг навстречу, обнял ее и поцеловал в губы. Она ответила на поцелуй, прижалась ко мне всем телом. Мир вокруг перестал существовать. Была только она, только мы двое.

Когда мы оторвались друг от друга, я сказал:

— Мы прямо сейчас поедем в ЗАГС. Сегодня же подадим заявление.

— Только давай сначала к маме заедем, скажем ей, — попросила Маша, улыбаясь сквозь слезы. — Она должна узнать первой.

Я кивнул, снова обнял ее и подумал, что, наверное, это самое счастливое утро в моей жизни.

Совершенно неожиданно наши с Машей планы заключить брак пришлось отложить, и виновницей этого оказалась её мама.

Она, конечно, не была «против», я бы даже сказал, была «за». Вера Александровна с самого начала отнеслась ко мне благожелательно, без той настороженности, с какой матери обычно встречают будущих зятьев. Но накануне вечером с ней случился несчастный случай, и когда мы с Машей приехали в Бекетовку, Вера Александровна встретила нас, лежа в постели с наложенной тугой повязкой на левой ноге и категорическим врачебным запретом подниматься в течение минимум недели.

— Георгий Васильевич, — сказала она виноватым голосом, едва мы вошли в комнату. — Простите меня, пожалуйста. Такая глупость вышла.

Её материнское сердце похоже сразу же подсказало в чем мы к ней пожаловали.

Маша сразу же бросилась к матери, присела на краешек кровати, взяла её за руку. Я остановился в дверях, разглядывая обстановку. Меня почему-то сразу же охватывала робость, когда я несколько раз решался принять машино предложение пойти к ним в гости. И в итоге оказался в глупой ситуации, собрался делать предложение, а у своей избранницы ни разу не был дома.

Комната была светлая, чистая, с выбеленными стенами и аккуратно застеленной машиной постелью. На второй расположилась наша пострадавшая. На тумбочке стояла графин с водой, лежали какие-то медицинские бинты. От Веры Александровны, обычно энергичной и подвижной, сейчас веяло каким-то беспомощным страданием, которое она явно старалась скрыть.

— Что случилось, Вера Александровна? — спросил я, подходя ближе.

— Да ерунда какая-то, — она попыталась улыбнуться, но вышло скорее кривая гримаса. — Работали мы в черкасовской бригаде, благоустройством занимались на территории нашей школы. Лестница там временная была, из досок сколоченная. Вот я и ступила неудачно, доска и проломилась. Упала. Голеностоп повредила.

— Мама, — Маша гладила её по руке, и я видел, как у неё дрожат губы. — Тебе же врач велел лежать спокойно. Не надо волноваться.

— Скорее всего там вывих, — продолжала Вера Александровна, словно стараясь убедить саму себя, что ничего страшного не произошло. — И всё бы обошлось несколькими днями ношения тугой повязки. Но я ещё и головой ударилась, когда падала. Вот тут уже похуже дело.

Я перевёл взгляд на Машу. Она смотрела на мать с такой тревогой, что у меня внутри что-то сжалось.

— Что с головой? — спросил я тихо.

— Потеряла сознание, — Вера Александровна говорила теперь медленнее, будто каждое слово давалось ей с трудом. — Потом несколько раз рвота была. Головокружение сильное. На фоне этого головные боли и нога — сущие пустяки, честное слово.

— Мама отказалась от госпитализации, — Маша повернулась ко мне, и в её глазах я прочёл немой вопрос: правильно ли мы поступаем?

Я кивнул, стараясь выглядеть спокойным, хотя внутри забеспокоился. Черепно-мозговая травма, пусть и лёгкая, штука серьёзная. Но госпитализация в нынешних условиях тоже не подарок. Больницы переполнены, медперсонала не хватает, а тут своя крыша над головой, семья рядом.

— У нас есть Леночка, — сказала Вера Александровна, словно угадав мои мысли. — Моя бывшая ученица. Она перед войной успела мединститут закончить, сейчас военврачом служит в одном из сталинградских госпиталей. Живут у нас, временно. Она обещала присматривать, динамическое наблюдение обеспечить.

Я обернулся. В дверях стояла молодая женщина лет двадцати пяти, худощавая, с усталым лицом и внимательными глазами. На ней был выцветший халат, волосы собраны в тугой узел на затылке.

— Здравствуйте, — сказала она негромко. — Елена Сергеевна. Состояние стабильное, но нужен покой. Минимум неделя строгого постельного режима. Если появится повторная рвота, усилится головокружение или начнутся судороги — сразу в госпиталь. Но пока всё под контролем.

— Спасибо вам, — сказал я искренне. — Значит, будем надеяться на лучшее.

Маша всё ещё держала мать за руку, и я видел, как та украдкой смахивает слезу. Вера Александровна тоже плакала, беззвучно, стараясь не показывать вида.

— Ну что вы, в самом деле, — проговорила она сквозь слёзы. — Вот испортила вам праздник. Такой день должен был быть, а я…

— Мама, перестань, — Маша прижалась к ней. — Главное, что ты жива. Всё остальное подождёт.

Я вышел из комнаты, давая им побыть вдвоём. В коридоре столкнулся с Еленой Сергеевной, которая что-то записывала в небольшой блокнот.

— Скажите честно, — попросил я тихо. — Как вы оцениваете её состояние?

Она посмотрела на меня долгим оценивающим взглядом, потом вздохнула.

— Сотрясение мозга. Средней тяжести, скорее всего. Если за неделю не будет ухудшения, всё обойдётся. Но нужен покой. Полный покой. Никаких волнений.

— Понял, — кивнул я. — Спасибо.

Я вышел на крыльцо и закурил. Дом, в котором жили Вера Александровна с Машей, стоял в Бекетовке, недалеко от берега Волги. Добротный трёхкомнатный дом почти не пострадал во время боёв, только однажды где-то рядом что-то дадахнуло, и они отделались лёгким испугом да выбитыми стёклами. Теперь стёкла были вставлены новые, и дом выглядел почти мирно, словно война прошла стороной.

Но внутри дома царила теснота военного времени. Вера Александровна с Машей уплотнились, и у них временно поселились две семьи, оставшиеся без крыши над головой. Одна из них та самая Леночка, Елена Сергеевна, с мужем-военврачом. Вторая семья местные учителя, жившие по соседству. Их дом разрушила та самая бомба, что вынесла стёкла у Веры Александровны. Разрушила серьёзно, но дом восстанавливали, и к десятому числу сентября должны передать хозяевам.

Как ни странно, но я в глубине души из-за задержки оформления наших с Машей отношений не расстроился. Причиной тому были чисто житейские соображения. Если семья учителей-соседей освободит комнату, то у нас с Машей сразу появится своё отдельное пространство. Не сразу после свадьбы вселяться в тесноту, где на каждом шагу натыкаешься на посторонних людей, а сразу же получить нормальную отдельную комнату — это было совсем другое дело.

Маша вышла на крыльцо, остановилась рядом. Я обнял её за плечи.

— Как она? — спросил я тихо.

— Лежит. Старается не показывать вида, но ей плохо. — Маша прижалась ко мне. — Гоша, может, всё-таки в больницу?

— Елена Сергеевна сказала, что пока всё стабильно, — напомнил я. — Врач она хороший, судя по всему. И будет рядом. А в больнице сейчас… Ты же сама знаешь, какая там обстановка.

Маша кивнула. Конечно, она знала. Все знали. Госпитали работали на износ, медперсонал валился с ног от усталости. Лечили прежде всего раненых, а на таких «лёгких» случаях, как сотрясение мозга и вывих голеностопа, никто особо не задерживался. Здесь, дома, под присмотром своего врача, Вере Александровне было бы куда спокойнее.

— У Леночки перспектив на получение своего отдельного жилья пока нет, — сказала Маша задумчиво. — Но с этим можно мириться. Её муж сейчас военный врач, они вместе служат в одном госпитале. Он если за неделю три ночи дома проводит, для них это уже счастье. Так что соседи они, скажем так, ненадоедливые. Глаза не мозолят.

— А у других квартирантов дети есть, — вспомнил я. — Две девочки-подростка.

— Да, — Маша улыбнулась слабо. — Они обещали сейчас помогать маме. Добрые девчонки. Будут за ней присматривать, когда меня нет.

— Тогда всё устроится, — сказал я уверенно. — Главное — покой и время. Через неделю твоей маме станет лучше, а к середине сентября у вас освободится комната. Тогда и сыграем свадьбу. Нормальную, с отдельной комнатой и без спешки.

Маша кивнула, но я видел, что она всё ещё волнуется.

— Конечно, у нас есть вариант начать вить первое семейное гнёздышко в Блиндажном, — продолжал я, больше для того, чтобы отвлечь её от тяжёлых мыслей. — Но, посмотрев на твою маму, которая лежит и молча страдает, я его сразу отверг. Тем более что тебя распределили в ближайшую от дома школу. Зачем тебе каждый день мотаться в Блиндажный, если работа здесь, рядом?

— А ты где будешь жить? — спросила Маша, повернувшись ко мне.

— А я съеду, — ответил я спокойно. — От Андрея пришла телеграмма. Он получил диплом и днями возвращается в Сталинград. Вместе с ним приедут его мама и сестра. Пусть поселяются в нашем блиндаже — это всё-таки его законная жилплощадь.

— Андрей… — Маша задумалась. — Тот самый, кого вы послали домой за дипломом и рекомендациями?

— Именно, — подтвердил я с удовлетворением. — Наши поручения он выполнил. Привезёт три рекомендации Василию для приёма в кандидаты в члены партии. А сам успел вступить ещё дома, возвращается уже с партбилетом. Надёжный товарищ, исполнительный. Потянет лямку инструктора строительного отдела горкома без проблем. Он знает всю подноготную нашего панельного проекта, так что я смело передам ему все эти дела, а сам займусь общим руководством. Для меня это будет огромным облегчением, смогу больше времени уделять другим участкам работы.

Маша прислонилась к моему плечу.

— Значит, недельки две-три подождём, — сказала она тихо. — Главное, чтобы мама поправилась.

— Поправится, — сказал я твёрдо. — Обязательно поправится.

Первого сентября мы решили организовать в Сталинграде небольшой праздник. Идею я позаимствовал из жизненного опыта Сергея Михайловича. Праздник предложил назвать Днём знаний. Во всех школах должны были пройти торжественные линейки, а первоклашки получить подарки: новые чистые тетради.

Оборудование американской типографии уже прибыло в Сталинград, но его ещё предстояло правильно разместить и наладить. Как мы и предполагали, её мощностей должно было хватить, чтобы со временем начать обеспечивать печатной продукцией не только наши школы, но и разворачивающиеся институты. Самый ранний срок, когда типография заработает на полную мощность, начало ноября. Но первого сентября мы могли порадовать детей тетрадями, которые уже прибыли из Америки.

Я наметил для себя посещение двух школ: в Блиндажном и в Спартановке.

Для школы в Блиндажном первое сентября не являлось днём начала работы в строгом смысле этого слова. Детей набрали почти полностью ещё в августе, и ребята занимались благоустройством территории, в частности подготовили всё для осенней посадки деревьев. На школьной территории чуть позже мы планировали заложить ещё и сад, настоящий фруктово-ягодный, чтобы дети могли видеть, как растут яблоки, груши, сливы и ягоды. И конечно лакомиться всем этим.

Когда я подошел к школе утром первого сентября, то сразу почувствовал атмосферу праздника. Все родители постарались, дети были по-праздничному одеты, некоторые родители вообще сумели одеть своих первоклашек почти в новенькую форму. Откуда они её достали в разрушенном Сталинграде загадка, но факт оставался фактом: девочки в тёмных платьицах с белыми фартучками, мальчики в гимнастёрках и брюках выглядели торжественно и трогательно.

Перед входом в школу в ведрах стояло несколько больших букетов полевых цветов: ромашки, васильки, какие-то жёлтые цветы, названия которых я не знал. Военные прислали духовой оркестр, человек двадцать музыкантов в форме, с начищенными инструментами. Дирижёр, пожилой капитан с орденскими планками на груди, давал последние указания оркестрантам.

И действительно получился праздник. Настоящий праздник, несмотря на все тяготы военного времени.

Линейка началась с гимна. Оркестр грянул торжественно, и все: взрослые, дети, учителя дружно запели. Я стоял в стороне, у края площадки, и смотрел на лица людей. Редкий родитель не смахнул набежавшую слезу. Женщины плакали открыто, не стесняясь, мужчины отворачивались, делая вид, что поправляют воротник или смотрят на что-то вдалеке.

Не стесняясь слёз, плакали и некоторые старшеклассники. Особенно навзрыд рыдала одна из девятиклассниц, высокая, худая девушка с косой до пояса. У неё на платье была медаль «За оборону Сталинграда». Почему она плачет, было понятно абсолютно всем. Эта девушка защищала свой родной город с оружием в руках или возможно помогала его защитникам. А теперь она стояла на школьной линейке, слушала гимн и плакала.

Директор школы произнес короткую речь. Говорил просто, без пафоса, но каждое слово ложилось в душу.

— Дети, — сказала он, обращаясь к первоклассникам, которые стояли в первом ряду, широко раскрыв глаза. — Вы пришли в школу в особенный год. Год, когда наш город поднимается из руин. Год, когда мы, взрослые, делаем всё, чтобы вы могли учиться, расти, становиться умными и сильными людьми. Учитесь хорошо. Берегите книги, тетради, карандаши, всё это досталось нам большим трудом. И помните: вы будущее нашего города, нашей страны.

Аплодисменты прокатились по площадке. Оркестр заиграл марш, и первоклассники, взявшись за руки, пошли в школу. За ними потянулись остальные классы.

Школа была переполнена. Начальные классы должны были учиться в три смены, но этот факт вызывал не грусть или досаду, а радость и гордость. Мы молодцы, мы сумели, и наши дети, все без исключения, пошли в школу.

Чуянов провёл большую разъяснительную работу, и все заинтересованные товарищи знали: не дай Бог в Сталинграде обнаружится кто-нибудь школьного возраста, не посещающий школу, ремесленное училище или не оформленный куда-нибудь на работу. Расплатой будет партбилет, а возможно, и интерес подчинённых комиссара Воронина, на которого был возложен личный контроль за выполнением постановления бюро обкома.

В блиндажной школе занятия начались ещё в двадцатых числах августа, но праздник первого сентября они проводили вместе со всем городом. И это было правильно, дети должны были почувствовать себя частью чего-то большого, общего.

Я задержался после линейки, прошёлся по школе. Классы были светлые, хотя и тесноватые. Парты новые, поставленные нам с завода Ермана. Пахло деревом, мелом, краской. На стенах висели самодельные плакаты с буквами алфавита, картами, таблицей умножения.

В одном из классов уже шёл урок. Учительница, молодая женщина лет тридцати, писала на доске крупными буквами: «МИР». Первоклашки старательно выводили эти буквы в своих новеньких тетрадях. Некоторые высовывали от усердия кончики языков.

Я постоял у двери, не входя, чтобы не мешать. Потом тихо вышел и направился к машине.

Праздник в Спартановке был не менее трогательным, хотя и несколько иным по духу. Туда я приехал почти к его завершению, задержался в Блиндажном дольше, чем планировал.

Школа в Спартановке была новенькая, только что отстроенная, но в ней ещё было много недоделок. Строители наверняка проработают здесь ещё месяц, а то и больше, надо было доделывать крыльцо, красить рамы, устанавливать дополнительные печи. Но учебному процессу это не мешало. Главное было сделано: школа стояла, в ней были классы, парты, доска, и дети могли учиться.

Василий, увидев меня, просто засиял. Сиял он, как хорошо начищенный самовар и это было вполне заслуженно. Все и вся знали, что новая, пока единственная школа на этой полностью уничтоженной окраине Сталинграда, целиком и полностью его заслуга. Василий сделал тут всё от него зависящее, ругался упрашивал, требовал, добивался. И добился.

— Георгий Васильевич! — Он бросился ко мне, крепко пожал руку. — Ну как вам школа? Красавица, правда?

— Красавица, Василий, — согласился я искренне. — Ты молодец. Настоящий молодец.

— Да что я, — он смущённо махнул рукой, но было видно, что похвала ему приятна. — Люди старались. Все старались.

В школе тоже был перегруз, тоже планировались три смены. Чуть ли не до последнего дня были сомнения по поводу старших классов, набрать детей оказалось труднее, чем ожидалось. Многие подростки уже работали, помогали семьям, и уговорить их вернуться за парты было непросто. Но в итоге и в Блиндажном, и в Спартановке старшеклассники появились. Четыре небольших класса, самый большой девятый в Блиндажном, двенадцать человек.

Я обошёл школу вместе с Василием, заглянул в несколько классов. Дети сидели за партами, внимательно слушали учителей. В одном классе шла математика, в другом чтение. Учительницы говорили спокойно, негромко, и дети слушали, затаив дыхание.

— Василий, — сказал я, когда мы вышли на крыльцо, — ты большое дело сделал. Спасибо тебе.

Он кивнул, не говоря ни слова. Но я видел, как блеснули у него на глазах слёзы.

Вечером того же дня я сидел в своём кабинете в горкоме и просматривал сводки по институтам. Картина вырисовывалась пёстрая, но в целом обнадёживающая.

Если бы в политехе были старшие курсы, можно было бы говорить о полноценном восстановлении высшего технического образования в нашем городе. Но пока у нас был полноценным только первый курс: пятьдесят очников и семьдесят пять вечерников. По факультетам их ещё не распределили, это предстояло сделать позже. Второй курс ровно пятьдесят студентов, здесь пополам очники и вечерники. Третий курс тоже уже существовал, двенадцать человек с какой-то совершенно непонятной формой обучения: очно-вечерне-заочной. Я сам входил в их число.

В мединституте занятия студентов первого курса начались в каких-то неимоверных условиях. У них не было практически ничего, ни лекционных аудиторий, ни лабораторных классов. Практические занятия по анатомии проходили в сталинградских моргах, необходимый минимум лекций читался поздно вечером в лекционной аудитории политеха и в актовых залах двух школ: блиндажной и одной из кировских. Студенты мотались по всему городу, таскали с собой конспекты и учебники. Преподаватели тоже разрывались на части. Но учеба началась. И это было главное.

Немного проще обстояло дело в пединституте. Там не гнались за показателями и решили двигаться вперёд маленькими шагами. В этом году набрали только сорок человек первого курса, зато обеспечили их всем необходимым, создали более-менее нормальные условия для занятий.

А вот в сельхозинституте всё было просто шикарно. Там вообще начали с малого: десять человек полеводов и десять животноводов. Мечта открыть в этом году факультеты общей биологии и ветеринарии так и осталась мечтой, но то, что было сделано, уже радовало. Двадцать студентов — это немного, но это начало. Прочное, основательное начало.

Я откинулся на спинку стула, потёр уставшие глаза. За окном темнело, фонари ещё не зажгли — электричество в городе еще подавалось с перебоями. Но сквозь окно доносились голоса, смех, чьи-то шаги под окнами. Город жил. Город восстанавливался. И дети наши учились.

Я подумал о Маше, о Вере Александровне, лежащей с забинтованной ногой и больной головой. Подумал о том, что через две-три недели мы наконец поженимся, и у нас будет своя отдельная комната в Машином доме в Бекетовке. Подумал об Андрее, который должен был вот-вот вернуться с дипломом и партбилетом. Подумал о Василии, который сиял, как начищенный самовар, стоя у порога своей новенькой школы.

И подумал о том, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. И это — главное.

Из Москвы позвонили, чтобы мы были готовы встретить первую партию американцев, инженеров и рабочих, которых для нашего строительства нанял Генри Эванс. И из Баку уже позвонили, предупредили, что они выехали к нам.

Поэтому я следующим же утром поехал на опытную станцию. Дела там шли неплохо, но предстояло принять несколько важных перспективных решений.

Антонов закончил докладывать и замолчал, глядя на меня с той особенной смесью надежды и осторожности, какую я уже хорошо умел распознавать в своих подчиненных, когда человек хочет переложить на тебя ответственность, но при этом достаточно честен, чтобы не прятаться за обтекаемыми формулировками.

— Георгий Васильевич, — сказал он наконец, — я понимаю, что ситуация сложная. Но решать всё равно вам. У меня просто не хватает… ну, понимаете.

Я понимал. Агроному со стажем не хватало не знаний, их у него было в избытке, а той особой административной смелости, которая в нашей системе иногда важнее любой компетентности. Антонов мог рассчитать севооборот на десять лет вперёд, но подписать бумагу, которая оставит половину опытной станции под паром, означало подставить голову под очередной удар. А удар, я знал, последует обязательно.

— Значит так, — я прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. — Мощности станции хватит только на половину площадей. Правильно я понял?

— Да. Если обрабатывать землю так, как положено по технологии, а не абы как. — Антонов говорил твёрдо, и я отметил про себя: молодец, не лукавит.

Из коридора донеслись голоса, кто-то из сотрудников станции торопливо прошёл мимо двери. За окном виднелись бескрайние поля, по которым гулял ветер. И мне надо принять решение, которое могло стоить карьеры и Антонову, и мне самому. А при определенном раскладе и свободы, по крайней мере Антонову.

Решение, если честно, я принял почти сразу. Элементарных знаний и чисто житейского опыта хватало, чтобы понимать: отдохнувшая земля на следующий год даст хорошую отдачу. Ничего криминального в этом не было, агрономическая наука знала о чистых парах с незапамятных времён. Но вот как это переживёт административная машина, которая сейчас правит бал в стране?

Наша автономия, вся эта свобода от контроля райкомов и обкомов, существовала пока только на бумаге. Стоило мне подписать такой документ, и «сигналы с мест» тут же полетят в нужные инстанции. Найдутся бдительные товарищи, которые увидят в оставленной под паром земле вредительство, разбазаривание социалистической собственности, недовыполнение плана. Знакомая песня.

— А что если часть земли, — сказал я, останавливаясь у окна, — пустить под чистые пары, а часть засеять зернобобовыми травосмесями? На корма. Следующим летом пойдёт в дело.

Антонов кивнул, и я заметил, как что-то промелькнуло в его глазах, словно он ждал именно этого предложения.

— Разумно, — сказал он осторожно. — Только вот техники соответствующей у нас нет. И вряд ли появится к лету.

— За полгода многое может измениться, — я повернулся к нему. — Техника, может, и появится какая-нибудь. Что-то уберём вручную, если понадобится. Что-то просто под выпас пустим.

Антонов молчал, и в этом молчании я почувствовал подвох. Не просто так он решил поднять эту эту проблему. Не для того, чтобы услышать очевидное решение про пары и травосмеси. У него была своя идея, и именно для её осуществления ему требовался мой авторитет, подпись партийного функционера, которая прикроет его в случае чего.

— Товарищ Антонов, — я сел за стол и посмотрел ему прямо в глаза, — хватит политесничать. Выкладывай, что у тебя на уме. Какая идея?

Он вздохнул, словно сбросив с плеч груз, и вдруг улыбнулся, впервые за весь наш разговор.

— Топинамбур, Георгий Васильевич.

— Что? — я не понял.

— Топинамбур, — повторил он тверже. — Земляная груша. Засеем свободные площади топинамбуром.

Я откинулся на спинку стула, переваривая услышанное. Топинамбур. Простая идея, как всё гениальное. И одновременно идея, которая может обернуться крупными неприятностями, если что-то пойдёт не так.

— Объясняй подробнее, — сказал я. — И быстро. Американцы скоро приедут.

Что такое топинамбур, я знал очень хорошо. Знал не понаслышке и не по книгам. Сергей Михайлович когда-то, серьезно интересовался этим вопросом. Несколько послевоенных кампаний по выращиванию этой культуры тоже не прошли мимо моего, то есть его, внимания. Но я знал и о трагическом «вкладе» этого поистине удивительного растения в несчастную судьбу академика Вавилова.

Сколько же имен дали этому необычному творению природы! Топинамбур, иерусалимский артишок, подсолнечник клубненосный, земляная груша, польская репа, канадский картофель, перуанская астра — все это названия одного и того же удивительного растения, пришедшего к нам из Северной Америки. Его верхушка, высокая и раскидистая, напоминает подсолнечник, те же желтые цветы, похожие на маленькие солнышки. А вот клубни, прячущиеся в земле, внешне похожи на картофельные, только мельче и по форме скорее напоминают грушу, отсюда и одно из народных названий. Природа словно соединила в этом растении лучшие качества разных культур, создав нечто уникальное.

В 1921 году, когда молодую Советскую республику терзал страшный голод, по специальному поручению Совета труда и обороны в Соединенные Штаты Америки отправилась правительственная делегация. Задача была конкретная и неотложная: закупить семена для голодающей России, спасти миллионы людей от голодной смерти. Возглавлял эту ответственейшую миссию молодой, но уже известный в научных кругах Николай Иванович Вавилов, который уже тогда работал над своей революционной теорией центров происхождения культурных растений.

Во время путешествия по Америке Вавилов с почти маниакальной страстью коллекционера изучал флору огромного континента. Он объездил множество штатов, посетил десятки экспериментальных станций и ферм, встречался с индейцами и тщательно собирал семена для своей уникальной коллекции растений со всего мира. Эта коллекция впоследствии станет основой Всесоюзного института растениеводства.

Из той поездки в Америку Вавилов привез то, что искренне считал настоящим спасением, истинным сокровищем для голодной России, иерусалимский артишок, топинамбур. Он был глубоко убежден, что нашел дешевый второй хлеб для своей страны, культуру, которая раз и навсегда решит продовольственную проблему. Неприхотливость этого растения поражала воображение, а его способность расти практически на любых почвах казалась фантастической. А поразительная урожайность, не меньше чем два раза выше, чем у картофеля! все это вместе сулило быстрое избавление многомиллионной страны от страшного голода, терзавшего ее после изнурительной гражданской войны и разрухи.

Надо сказать, что в начале 1920-х годов Вавилов совершенно не обращал внимания на удивительные целебные свойства новой культуры, о которых с благоговением и каким-то особым почтением рассказывали старики из индейского племени ирокезов. Они говорили, что это растение придает сил, помогает при многих болезнях, что их предки выращивали его сотни лет. Но для Вавилова все это было второстепенным, почти несущественным. На повестке дня стояла одна-единственная задача, затмевавшая все остальное, накормить Россию, накормить голодающий народ во что бы то ни стало. Именно поэтому он назвал топинамбур пищей будущего, возможно искренне, всем сердцем веря в эти слова.

После возвращения на родину развернулась активная деятельность по пропаганде заморского чудо-растения. Вавилов с энтузиазмом продвигал идею повсеместного внедрения топинамбура в сельское хозяйство страны. Он выступал на конференциях, писал статьи, убеждал руководителей наркоматов, заражал своей верой коллег и учеников.

В 1933 году состоялась Первая Всесоюзная конференция по подсолнечнику клубненосному, именно так официально, по-научному, называли топинамбур в документах и постановлениях. Конференция прошла с большим размахом и собрала ведущих специалистов со всего Союза. В 1937 году было принято специальное постановление Наркомзема об обязательном выращивании топинамбура колхозами по всей стране. Началась широкая, поистине всенародная пропагандистская кампания. Газеты пестрели статьями о чудо-картошке, в клубах и красных уголках читались лекции о новой культуре, организовывалось даже специальное пионерское движение по сбору и распространению клубней топинамбура. Школьники выращивали его на пришкольных участках, комсомольцы соревновались, кто больше соберет посадочного материала.

Казалось, у этого растения одни достоинства, и о них можно было бы говорить часами. Оно превосходило обычный картофель по множеству важнейших параметров. Урожайность в полтора-два раза выше, и это при меньших трудозатратах! Морозо- и засухоустойчивость просто поразительная, растение переносило заморозки чуть ли до минус сорока градусов, и клубни зимовали прямо в земле. Эта кормовая культура была уникальна своей универсальностью: ею можно было кормить и крупный рогатый скот, и свиней, и птицу, и даже людям клубни приходились по вкусу, напоминая сладковатый орех или артишок. Зеленую массу, достигавшую трех-четырех метров в высоту, охотно поедали коровы, которые после такого корма давали больше молока более высокой жирности. Казалось, найдена настоящая панацея от всех бед сельского хозяйства, решение продовольственной проблемы.

Но, к великому сожалению, и к огромному разочарованию тысяч энтузиастов, грандиозный план Вавилова накормить всю огромную страну ирокезской картошкой потерпел полный и сокрушительный крах. И случилось это по причине совершенно банальной, но изначально никому даже в голову не пришедшей. Оказалось, что кожица клубней топинамбура намного нежнее, тоньше и ранимее, чем у обыкновенного привычного картофеля. Сохранить урожай в погребе или подвале, как это делалось с картофелем веками, оказалось совершенно невозможным. Буквально через месяц, максимум полтора после уборки, клубни начинали портиться, покрываться плесенью, загнивать, превращаться в неприятную склизкую массу. Весь труд по выращиванию шел насмарку.

Выяснилось также, что механизированная уборка урожая по той же самой причине абсолютно невозможна. Обычные картофелекопалки, которыми начали оснащать МТС, наносили нежным клубням топинамбура такие серьезные повреждения, царапины, вмятины, разрывы кожицы, что они не хранились даже три недели, начинали гнить еще быстрее. А ручная уборка на больших площадях, на сотнях и тысячах гектаров, требовала невероятных, фантастических трудозатрат, делала всю затею экономически совершенно нецелесообразной.

Один из критиков Вавилова тогда справедливо и весьма едко заметил: «Потратить более десяти лет на внедрение и пропихивание своих идей в Наркомат земледелия время нашлось, а проверить элементарный, простейший срок хранения клубней — вот на это времени не нашлось». Это замечание било точно в цель, попадало в самую болевую точку, и возразить на него было абсолютно нечего. Действительно, казалось бы, что стоило в самом начале провести простейший эксперимент: положить клубни в погреб и посмотреть, сколько они пролежат?

Проект потихоньку, без лишнего шума и огласки свернули. Постановление Наркомата так и осталось на бумаге, посевные площади под топинамбуром по всей стране быстро сократились до минимума, до нескольких опытных делянок. Энтузиазм угас, пионеры переключились на другие культуры, газеты перестали писать о чудо-картошке. А неудача с этой культурой, это фиаско с топинамбуром, потом всплыла на следствии по делу академика Вавилова, став одним из многочисленных обвинений против ученого. Следователи представили это как сознательное вредительство, как попытку подорвать социалистическое сельское хозяйство. На факт был налицо, не выполнение поручения правительства и нецелевое расходование выделенной валюты. Закеупать посылали зерно, а не топинамбур.

Вавилов умер в саратовской тюрьме совсем недавно, несколько месяцев назад, в начале сорок третьего года. А вот его бывший сотрудник и ученик Антонов, Владимир Андреевич, чудом оставшийся в живых после всех чисток, арестов и репрессий, которые прокатились по институту, еще недавно ожидавший приведение в исполнения своего проговора, сидит сейчас напротив меня в своем кабинете на опытной станции и предлагает опять, снова заняться выращиванием топинамбура.

Я внимательно смотрю на Владимира Андреевича, изучаю его лицо, пытаясь понять, что движет этим человеком. Худой, почти изможденный, с преждевременно поседевшими висками — седина, наверное, появилась в те страшные месяцы, следствия и ожидания смерти. Глубокие морщины прорезают лицо — это следы пережитого, отпечаток страха и горя. Руки чуть подрагивают, когда он раскладывает на столе свои бумаги, нервная система у него естественно не в порядке. Но глаза умные, пытливые, живые, горящие неугасимым энтузиазмом настоящего ученого-агронома, влюбленного в свое дело.

— Товарищ Антонов, — начинаю я осторожно, тщательно подбирая слова, стараясь не обидеть человека, но и выразить свои серьезные сомнения, — вы, надеюсь, прекрасно знаете и помните, что неудача с топинамбуром сыграла крайне отрицательную, можно сказать роковую роль в судьбе академика Вавилова? Это ведь было одно из обвинений на процессе.

Я произношу это медленно, четко, про себя недоумевая и даже возмущаясь. Зачем он вообще поднимает эту проклятую тему? Неужели не понимает, во что это может вылиться? Вероятность очередного провала, очередного фиаско почти стопроцентная, я в этом абсолютно уверен. Растение-то не изменилось, клубни его по-прежнему не хранятся. И спрашивается, зачем добровольно, по собственной воле лезть в петлю, навлекать на себя подозрения? Ведь любая, даже самая маленькая неудача с топинамбуром немедленно вызовет у определенных людей ассоциации с делом Вавилова, с вредительством, а это путь прямиком в подвалы НКВД, а это арест, допросы, лагеря или возможно на этот раз приведение приговора в исполнение.

Антонов выдерживает длинную паузу, смотрит мне прямо в глаза. Он явно обдумывал этот разговор заранее, готовился к нему, предвидел мои возражения и сомнения. Возможно, даже репетировал свои аргументы.

— Я, товарищ Хабаров, ваши опасения не только понимаю, но и полностью, целиком разделяю, — говорит он наконец спокойно и весомо, с той особенной убедительностью, которая появляется у человека, долго размышлявшего над проблемой. — Я отлично, во всех деталях помню всю ту страшную историю. Я ведь был рядом с Николаем Ивановичем, работал под его руководством, видел собственными глазами, как все рушилось, как из триумфа получилась катастрофа.

Он замолкает, и на мгновение в его глазах мелькает боль старой неудачи. Потом он встряхивается, словно отгоняя тяжелые воспоминания, и продолжает уже более энергично:

— Но при всем при этом, товарищ Хабаров, достоинства и потенциал этого растения действительно огромны. Просто огромны, колоссальны! — Он наклоняется вперед, и в голосе появляются страстные, почти взволнованные нотки. — И мы не имеем никакого права от него отказываться только из-за страха, из-за одной неудачи. За него надо бороться, надо продолжать работу, только делать это правильно, грамотно, научно, учитывая все ошибки прошлого. Вся беда Николая Ивановича была в том, что он бросился в массовое внедрение, не проработав технологию хранения и переработки.

Он достает из своего стол тонкую папку с бумагами и осторожно раскрывает ее на столе.

— Я предлагаю начать с малого, с самого минимума. В первый год отведем под топинамбур всего пять гектаров. Понимаете, всего пять гектаров! Это же смехотворно мало по сравнению с теми планами, что были в тридцатые годы. Такую небольшую, крошечную площадь мы без всяких проблем уберем вручную, силами специально подобранной, надежной бригады. И весь собранный урожай пустим в дело немедленно, максимум в течение месяца. Никакого длительного хранения, никаких погребов и подвалов. Часть скормим скоту и посмотрим на привесы. Часть попробуем переработать на спирт. Часть пустим на семена для следующего года. Эти технологию надо обязательно отработать. Все четко, все продумано.

Я качаю головой, все еще не убежденный его аргументами:

— Владимир Андреевич, давайте говорить откровенно. Из-за таких мизерных, просто ничтожных объемов затевать весь этот сыр-бор, поднимать шум, привлекать внимание, разумно ли это? Целесообразно ли? Пять гектаров — это же почти ничего в масштабах области, капля в море. Зачем вообще огород городить ради такой ерунды?

— Именно что разумно! — с внезапной горячностью возражает Антонов, и я вижу, как загораются его глаза. — Именно это и есть единственно правильный подход! Эти пять гектаров будут не производственными, а экспериментальными, опытными. На них мы развернем серьезную селекционную работу. Попробуем вывести новые сорта с более плотной, толстой кожицей клубней, ведь никто этим раньше не занимался! Будем разрабатывать новые, оригинальные агротехнические приемы. Изучим досконально, как лучше, эффективнее использовать зеленую массу в кормлении разных видов скота. Проведем опыты по силосованию. Это будет настоящая, серьезная научная работа, товарищ Хабаров, а не авантюра, не слепое повторение прошлых ошибок.

Он разворачивает перед собой лист с расчетами:

— Смотрите сами. Мы ведем селекционную работу официально, под грифом научного эксперимента. Документируем каждый этап. Никаких обязательств по валовым сборам, никаких производственных планов. Чистая наука. Если что-то пойдет не так — это всего лишь неудачный научный опыт, а не вредительство. Видите разницу?

Я задумываюсь. Логика в его словах есть, и немалая.

— Хорошо, допустим, — медленно киваю я. — Предположим, я соглашусь. Но возникает практический вопрос: а где вы вообще возьмете посадочный материал? Даже для пяти гектаров потребуется немало семенных клубней. Топинамбур ведь сейчас никто не выращивает.

Антонов заметно оживляется, довольная улыбка появляется на его изможденном лице:

— А вот тут, товарищ Хабаров, нам действительно повезло! Можно даже сказать, нам улыбнулась судьба. На наших землях сохранился дикорастущий топинамбур. В тридцать седьмом году здесь тоже, как и везде по стране, пытались его возделывать по указанию сверху. Выделили несколько участков, посадили с помпой. Потом все это дело забросили, когда проект свернули. Так вот, остались заброшенные делянки одичавшего топинамбура. Растение-то невероятно живучее, неприхотливое, вот и переждало оно все эти годы, все передряги, размножилось само собой. Я специально ездил осматривать те участки. Клубней там как раз хватит засеять наши пять гектаров. На большее, конечно, семенного материала пока не будет, но нам сейчас и не надо больше. Начнем с малого, докажем перспективность, потом расширим масштабы.

Я встаю и начинаю медленно прохаживаться по кабинету, заложив руки за спину. Эта привычка у меня стала появляться недавно. Идея, конечно, заманчивая и соблазнительная. Если подойти к делу с умом, грамотно, с научной, академической точки зрения, действительно можно минимизировать риски, снизить их до приемлемого уровня. Оформить все как научный эксперимент, обставить соответствующими протоколами и отчетами.

С другой стороны, любое, даже вскользь упоминание проклятого топинамбура — это как красная тряпка для быка, для определенных людей в органах государственной безопасности. Они ведь сразу, немедленно вспомнят дело Вавилова, начнут искать параллели, копаться, вынюхивать вредительство. А там недалеко и до ареста. В наше время лучше десять раз перестраховаться, чем один раз попасться.

Но с третьей стороны, мы же не можем, не имеем права отказываться от перспективных, многообещающих культур только из-за страха, из-за опасений. Наука должна двигаться вперед, несмотря ни на что. Вот только все нужно продумать заранее, до мелочей, до последней запятой в документах.

— Хорошо, Владимир Андреевич, — останавливаюсь я наконец перед его столом и смотрю ему прямо в глаза. — Давайте попробуем. Но только на тех жестких условиях, которые вы сами обозначили, и даже жестче. Пять гектаров и ни одного метра, ни одной сотки больше. Это абсолютное условие.

— Разумеется, — быстро кивает Антонов.

— Весь проект оформляем исключительно как научно-исследовательскую работу по селекции и агротехнике. Никакого производственного плана, никаких обязательств по валовым сборам. Все строго в рамках научного эксперимента. Каждый этап работы тщательно, дотошно документируем. Протоколы наблюдений, замеры, фотографии, подробнейшие отчеты. Все как положено в серьезной научной работе. Понятно?

— Совершенно понятно, товарищ Хабаров, — радостно и облегченно кивает Антонов.

— И еще одно, очень важное условие, — добавляю я максимально строго, чтобы он понял всю серьезность. — Членов рабочей бригады отберите с особой, придирчивой тщательностью. Мне нужны абсолютно надежные люди, проверенные, которые понимают, что работают на науку, на будущее, а не создают очередную авантюру. И желательно, очень желательно, чтобы у всех была безупречная анкета, чистая биография. Без родственников за границей, без репрессированных родных, без темных пятен. Вы меня понимаете?

— Само собой разумеется, — серьезно кивает Антонов, его глаза превратились в щелочки, еще бы ему не понимать. — Я уже составил предварительный список кандидатов. Все надежные, все идеологически выдержанные.

— Отлично. Ну а теперь, — меняю я тему, возвращаясь к основной цели своего визита на станцию, — давайте переходите к главному вопросу. Докладывайте подробно о вашей готовности встречать гостей из-за океана. Каковы конкретно ваши планы? Где собираетесь размещать американских специалистов? Первая партия, как я понимаю будет человек сто, не меньше.

Антонов с явным облегчением, разговор о топинамбуре явно давался ему нелегко, раскрывает другую папку, на этот раз значительно более толстую, набитую бумагами, и начинает обстоятельный, детальный доклад о подготовке к приему американских специалистов по птицеводству и животноводству.

Слушая его размеренный, спокойный рассказ о планах размещения американцев, о выделенном транспорте, о переводчиках, я мысленно анализирую перспективный план развития станции, который руководство опытной станции подготовило специально к моему сегодняшнему приезду. Крупных, принципиальных недостатков в этом плане я при первом чтении не увидел. Все вроде бы правильно, грамотно, профессионально расписано: сроки, ресурсы и персональная ответственность. Конечно, планы на бумаге — это прекрасно, это необходимо. Но мы-то собираемся заниматься делом совершенно новым, которым в нашей огромной стране еще практически никто толком не занимался.

Отдельные робкие, несмелые опыты в довоенные годы в расчет не идут — это была скорее игра в науку, имитация деятельности, чем настоящая серьезная работа. Несколько небольших птицеферм, где кур держали почти как в деревне, только чуть более скученно. Никакого научного подхода, никакой системы.

А у нас планируется создать первые в Советском Союзе настоящие промышленные бройлерные птицефабрики, куриную и индюшиную. Плюс современную ферму крупного рогатого скота чисто мясного направления, со специализированными породами. Это же совершенно, принципиально новое дело для СССР! До войны у нас вообще не занимались промышленным производством мяса птицы в таких масштабах. Разводили кур в основном для яиц, мясо было побочным продуктом. А теперь должны будем не только давать товарную продукцию для восстанавливающегося из руин Сталинграда, кормить город качественным мясом, но и поставлять племенное поголовье, породистую птицу и скот в хозяйства всей области, обучать специалистов, разрабатывать методики. Задача грандиозная, невероятно масштабная и столь же невероятно ответственная.

— Владимир Андреевич, — прерываю я его подробный доклад о кормах и кормокухнях. — Давайте поступим следующим образом. Мне пора заканчивать, подводить итоги нашей встречи и возвращаться в город. У меня сегодня вечером назначено важнейшее совещание в Верхнем поселке.

Я посмотрел на настенные часы, массивные, с боем, еще довоенные. До начала совещания остается чуть больше трех часов.

— Американцы, по последней информации, прибудут в ближайшие два дня, максимум три, — продолжаю я уже более деловито. — Точная дата пока не известна, зависит от транспорта, но они уже из Баку выехали. Так что времени у нас в обрез. Сегодня же собирайте свой мозговой центр. И еще раз, очень внимательно, придирчиво, — я кладу руку на толстую папку с планом, на обложке которой каллиграфическим почерком было старательно выведено «Перспективный план развития Сталинградской областной опытной сельскохозяйственной станции на 1943–1947 годы», — все тщательно, по пунктам проанализируйте. Пройдитесь по каждому разделу, по каждой цифре. Подумайте критически, что может пойти не так, где у нас слабые, уязвимые места. Что нужно усилить в первую очередь, куда бросить дополнительные силы.

— Обязательно сделаем, товарищ Хабаров, — серьезно кивает Антонов, записывая что-то в блокнот.

— Завтра утром, ровно к девяти часам, жду от вас подробнейшего доклада о полной готовности к работе с американскими специалистами. Доклад должен быть предельно конкретным, с цифрами и фамилиями: сколько людей задействовано, где именно размещаем гостей, какой транспорт выделяем и кто конкретно за него отвечает, кто персонально, пофамильно отвечает за каждый участок работы, за каждое направление. Все до мелочей, до последнего гвоздя. Никаких общих слов и обтекаемых формулировок. Ясно?

— Будет исполнено, товарищ Хабаров, — Антонов встает и мы прощаемся.

Возвращаясь в Сталинград, я размышляю о том, как странно, как причудливо все складывается в моей необычной жизни. Совсем недавно меня терзали навязчивые мысли о том, как реально, практически моя деятельность скажется на ходе истории нашей страны. Скажется ли вообще хоть как-то? Или я просто винтик в огромной машине, легко заменяемый?

Я долго думал над этим и пришел к неутешительному, даже удручающему выводу, что пока скорее всего никак не скажется, во всяком случае существенно.

В глобальном, всесоюзном масштабе я пока не сделал ничего выдающегося, что могло бы реально изменить ход истории или хотя бы заметно ускорить какие-то важные процессы, повлиять на судьбу страны.

Даже моя идея панельного домостроения, которой я поначалу так гордился, считая ее своим главным достижением, пока не имеет особого, принципиального значения. Ну опередил я уральских товарищей с разработкой технологии и запуском производства самое большее на год, может быть, на полтора. Но чтобы панельное домостроение действительно заработало в масштабах всей огромной страны, нужно сделать еще очень и очень многое. Для этого нужны годы. и годы для налаживания производства, строительства десятков специализированных заводов, обучения тысяч квалифицированных кадров и накопления опыта.

А вот если получится и с нашей областной опытной станцией все выгорит, если американцы действительно помогут нам наладить современное промышленное птицеводство и эффективное мясное скотоводство, вот тогда это точно, несомненно, многое изменит в нашей стране.

У противников освоения целины, а эта идея уже сейчас, в 1943 году, вовсю обсуждается в высоких кабинетах и кулуарах, появится мощнейший, неопровержимый аргумент в пользу совершенно другого, альтернативного пути развития сельского хозяйства. Интенсивный путь вместо экстенсивного, который всегда был у нас в крови. Развитие высокопродуктивного животноводства, внедрение передовых технологий, резкое повышение продуктивности уже существующих обрабатываемых земель вместо бездумной распашки миллионов гектаров девственных степей, вместо разрушения уникальных экосистем.

Если мы сумеем убедительно доказать на практике, на цифрах и фактах, что можно производить мясо эффективно, рентабельно, современными промышленными методами, не гоняя огромные стада по бескрайним пастбищам и не растрачивая ресурсы впустую, это коренным образом изменит всю аграрную политику Советского Союза на десятилетия вперед. И вот это уже будет действительно серьезное, ощутимое влияние на ход истории, на судьбы миллионов людей.

Машина резко подпрыгивает на особенно глубокой выбоине, едва не сбрасывая меня с сиденья. Я инстинктивно за ручку двери смотрю в запыленное окно на разрушенные, выжженные пригороды Сталинграда, мимо которых мы проезжаем. Остовы заводов, обугленные руины домов, искореженный металл, воронки от бомб. Сколько же предстоит восстановить! Какой титанический труд ждет нас впереди!

Но ведь восстановим. Обязательно восстановим. Построим все заново, и даже лучше, чем было. И создадим новое, то, чего раньше вообще не было в нашей стране. Лишь бы все получилось. Лишь бы не подвести.

Почему для приезда американцев был выбран такой странный маршрут через Иран, стало понятно лишь тогда, когда они наконец доберутся до нас. В Астрахань делегация прибыла пятого сентября, а к нам попала только десятого. Пять дней на дорогу от Астрахани до Сталинграда — это конечно очень много и не понятно почему.

Вся эта декада у меня выдалась невероятно насыщенной: буквально ни одной свободной минуты. Требования бюро горкома об учёбе я выполнял неукоснительно, и отсутствие этих часов в рабочем графике давало себя знать самым ощутимым образом. День был расписан по минутам, а бумаги всё равно оставались невычитанными.

Моя учёба была, по существу, откровенной профанацией. Сергей Михайлович в своё время занимался по нормальной пятилетней программе, был круглым отличником, в дипломе имел одни пятёрки и заслуженно получил диплом с отличием. Теперь же в технических вузах СССР четырёхлетнее обучение, а в условиях войны сроки и вовсе сокращались. Основной упор делался на прикладные дисциплины и производственные навыки. Я сразу понял, что знаний Сергея Михайловича более чем достаточно, чтобы без труда экстерном сдать за третий и четвёртый курс строительного вуза.

Но делать этого быстро было нельзя: слишком уж непонятно как я сумел за такой короткий срок приобрести такие обширные профессиональные знания. Поэтому я принял решение разыграв очень ответственное отношение к занятиям, к Новому году сдать экстерном за третий курс, а весной за четвёртый. Постепенно, без спешки, как и должно быть у прилежного студента.

Тратить каждый день по нескольку часов на одну лишь имитацию учёбы было непозволительным расточительством. Я быстро придумал выход: во время этих часов буду сидеть дома и разбираться со служебными бумагами, объём которых рос с каждой неделей. Решение оказалось воистину мудрым — я убедился в этом буквально через четыре дня работы в таком режиме. Почти весь рабочий день уходил на горком и трест. Всю бумажную работу я выполнял дома, за исключением той её части, которая требовала обращения с секретными документами или документами для служебного пользования. С ними приходилось работать исключительно в секретной части горкома или в спецчасти треста.

Утром шестого сентября мне позвонил комиссар Воронин и попросил срочно приехать.

Никаких неприятностей я не ожидал и спокойно поехал в областное управление. Воронин ждал меня и принял немедленно, несмотря на добрый десяток сотрудников в приёмной, терпеливо дожидавшихся своей очереди. Когда я вошёл, он поднял глаза от бумаг, жестом указал на стул и сразу взял деловой тон.

— Георгий Васильевич, у меня сегодня полная запарка, ничего не успеваю. Поэтому сразу к делу и без долгих предисловий.

Он придвинул к себе папку и открыл её.

— Сегодня утром пришла телефонограмма из Москвы. Приказ о снятии с вас усиленной персональной охраны. Абверу стало не до вас, и Канарис лично принял решение о прекращении всех операций, направленных против вашей персоны.

Воронин ухмыльнулся и взял в руки бумагу с таблицей. Он подержал её несколько секунд перед собой, внимательно пробежал взглядом по строкам, потом с явным удовольствием вернул в папку и захлопнул её.

— Надо сказать, эта идиотская охота, которую абвер устроил на вас, обошлась им весьма дорого. Они потеряли пять оставленных на нашей территории групп, почти два десятка агентов, притом великолепно подготовленных. Не каждый раз им удаётся так бездарно спустить такие ресурсы. Достоверность сведений о решении Канариса подтверждена по нескольким каналам, поэтому уйдёте от меня сегодня уже без сопровождения. Кошевой и Блинов сегодня же отбывают на фронт, рапорты о переводе удовлетворены. Они ждут вас в приёмной, хотят проститься. Приказ о постоянном ношении личного оружия остаётся в силе.

Комиссар достал из другой папки лист бумаги и протянул мне.

— Ознакомьтесь и распишитесь.

Я взял отпечатанный лист и быстро пробежал его глазами. Стандартная формулировка: ознакомлен с приказом о снятии персональной охраны, претензий не имею. Я расписался. Воронин убрал бумагу, вышел из-за стола и протянул руку.

— До свидания, Георгий Васильевич. И берегите себя, — добавил он, пожимая руку, — не потому что приказано, а по-человечески говорю.

В приёмной меня ждали Кошевой и Блинов. Оба стояли у окна и оживлённо разговаривали вполголоса, но при моём появлении сразу замолчали. Вид у обоих был несколько смущённым: судя по всему, такое резкое изменение в судьбе оказалось для них полной неожиданностью. На погонах у каждого прибавилось по звёздочке, значит, их служба здесь получила отличную оценку.

Мы вышли в коридор. Кошевой как старший по званию заговорил первым. Голос у него был ровный, но в глазах читалось что-то похожее на сдержанную тревогу.

— Прощайте, Георгий Васильевич. Оперативники СМЕРШа на фронте тоже несут потери. А мы едем в самое пекло.

— И когда вы уезжаете? — спросил я, удивлённый такой стремительностью.

— Да почти прямо сейчас. Блинов только к своим заскочит, и вперед на самолёт.

Я повернулся к Блинову. Тот без слов понял, что меня интересует.

— Мои, конечно, здесь остаются. Жена у меня местная. Георгий Васильевич, я скажу жене, чтобы обращалась к вам при необходимости, если вы не против.

— Само собой, какие вопросы, — ответил я. — Обращайтесь без стеснения.

— У меня семьи нет, — коротко произнёс Кошевой, предвосхищая мой следующий вопрос. Он взглянул на вышедшего из приёмной незнакомого майора и коротко кивнул ему. — Ну, давайте прощаться. Нам уже пора.

Мы обнялись крепко, по-мужски. Они втроём направились к выходу почти бегом, на ходу переговариваясь. Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за тяжёлой входной дверью. Дай Бог им живыми вернуться.

Михаил, похоже, был изрядно ошарашен всем произошедшим. Когда я сел на переднее сиденье, он несколько секунд молчал, барабаня пальцами по рулю, потом проговорил:

— Неожиданно как всё вышло. Непривычно будет поначалу. Раньше рядом с нами всегда ребята ехали, а теперь только мы двое.

— Ничего, привыкай, — сказал я. — Это же к лучшему. Охрану не просто так сняли, а потому что нет в ней нужды. Комиссар сказал, что у абвера руки теперь покороче стали.

— Дай Бог, дай Бог, — тихо повторил Михаил, закончил эту тему и принялся заводить машину.

Но сразу попасть на панельный завод не получилось. Не успели мы тронуться с места, как из подъезда областного управления НКВД пулей вылетел молодой лейтенант и, едва не поскользнувшись на крыльце, бросился к нашей машине.

— Как хорошо, что вы не уехали, товарищ Хабаров! Вас разыскивают кадровики группы войск. Просят приехать немедленно.

Начальник кадрового управления группы войск, измотанный подполковник с тёмными кругами под глазами и складками усталости у рта, бросил короткий взгляд на моё удостоверение личности, без лишних слов протянул бумагу и коротко произнёс:

— Ознакомьтесь и распишитесь.

Это был приказ Наркомата обороны. С нуля часов седьмого сентября я становился гражданским человеком. Напоследок мне присваивалось очередное воинское звание капитан. Увольняют меня с правом ношения военной формы. Я внимательно прочитал, расписался и вернул бумагу подполковнику. Тот убрал её в папку с таким видом, словно только что закрыл скучный отчёт.

В штабе группы войск я задержался ещё на некоторое время: нужно было оформить все необходимы е документы, чтобы не тратить потом время на них в военкомате.

Когда я наконец вышел из штаба, солнце уже поднялось достаточно высоко и начало по-сентябрьски припекать. Я стоял на крыльце, смотрел на прохожих и впервые за долгое время чувствовал себя просто человеком без погон.

Строители с опережением графика выполнили свои обязательства, и два дня назад комната в машином доме, которую занимали соседи-учителя, освободилась. Я сразу туда переехал, пока на правах квартиранта и жениха. Весь переезд занял от силы час: личных вещей у меня было ничтожно мало, едва набиралось на небольшой чемодан, который дала мне Маша. Купленные накануне на толкучке два костюма, три рубашки и два галстука мы сразу отнесли к ней. В платяном шкафу они присоединились к сиротливо висящему двум комплектам военной формы старого образца, от которого отказались насколько месяцев назад.

Я это решение понимал и одобрял, но просто носить прежнюю форму естественно без знаков различия как повседневную одежду в самый раз, мне лично очень удобно.

По причине изменения правового статуса поездку на панельный завод пришлось перенести. Я решил сначала заехать домой и переодеться в гражданское: ходить в военной форме, будучи уже демобилизованным, на мой взгляд странно.

Вера Александровна естественно была дома. Она в кровати и что-то читала, отложив книгу при моём появлении. Когда я рассказал ей об изменениях в своей жизни, у неё на глазах выступили слёзы.

— Это ведь так замечательно, Георгий Васильевич. Вы теперь гражданский человек. На фронт вас, конечно, никто бы не послал и раньше, но согласитесь: это свидетельство того, что проклятая война наконец идёт к концу. По-настоящему к концу.

Она помолчала, вытерла слёзы и виновато улыбнулась.

— Вот ведь угораздило меня упасть именно сейчас. Нет никакой возможности достойно отметить такое событие.

— Почему же нет? — возразил я, придвигая к её постели стул и садясь. — Вечером мы с Машей накроем стол прямо здесь, рядом с вашей кроватью, и отпразднуем как следует. Шиковать, конечно, не получится, но бутылку приличного вина на толкучке я найду. Мясного чего-нибудь хорошего куплю, там сейчас появилось кое-что приличное. Масло есть, сахар есть, варенья свежего там же купим. Вот и выйдет настоящий праздничный стол.

Вера Александровна слушала, и лицо у неё постепенно светлело.

— Ну вот и хорошо, — сказала она наконец. — Вы умеете убеждать, Георгий.

Я переоделся в гражданское, не без труда повязал галстук и подошёл к зеркалу. В принципе ничего. Непривычно, но вполне терпимо. Потом снял галстук, посмотрел ещё раз и решил, что хорошего понемножку. Без галстука лучше.

В итоге я остановился на френче довоенного образца. Не потому что мне не понравилось в костюме: причина была проще некуда. Протеза с ботинком у меня не было, только с сапогами.

Золотую Звезду, ордена, медали, нашивки за ранения и знак «Гвардия», как и орденские планки постоянно носить я не собирался. В приказе об увольнении имелся пункт о праве ношения военной формы, и я намеревался воспользоваться им в определённых случаях: в дни государственных и военных праздников, на торжественных мероприятиях, когда это будет уместно.

На парадном мундире, который я непременно закажу, будут все ордена и медали, нагрудный знак «Гвардия» и нашивки за ранения. На повседневном только орденские планки и Золотая Звезда. У меня есть право заказать её дубликат, и я непременно это сделаю в ближайшее время.

Когда я переодетый вышел из своей комнаты, Вера Александровна оглядела меня с нескрываемым удовольствием и покачала головой.

— Мне, как всякой женщине, всегда нравились мужчины в военной форме. Но сейчас я искренне рада видеть вас в штатском, хотя, конечно, старый военный френч с большой натяжкой можно назвать штатской одеждой. Вам он очень к лицу, Георгий.

Михаил на моё переодевание никак не отреагировал, по крайней мере внешне. Он сам ещё в мае перестал носить свои медали и перешёл на гражданскую одежду: видимо, тоже чувствовал, что город потихоньку возвращается к мирной жизни и незачем лишний раз напоминать людям о войне.

Монтаж первой пятиэтажки закончился с опережением графика. Мы были полностью готовы к первым испытаниям её коробки. Из Наркомата пришли все необходимые бумаги, и теперь мы были единственной организацией в стране, имеющей юридическое право на проведение подобных испытаний. То, что мы делали, становилось государственным регламентом в этой совершенно новой области строительства. Мы шли впереди планеты всей, и это накладывало особую ответственность на каждый шаг.

Несколько дней назад из Москвы поступило государственное задание об увеличении производственных мощностей завода. К Первому Мая сорок четвёртого года нам предстояло выйти на производство двадцати комплектов стоквартирных пятиэтажных домов в месяц, а к концу сорок четвёртого не менее сорока. Цифры внушительные.

Свободных площадей для расширения практически не существовало. Тракторный завод немного потеснился и передал нам кое-какие территории на севере своей площадки, но этого для решения задачи явно не хватало. Радикальный выход, перенос завода целиком на другую площадку, в нынешних условиях был нереален: ни времени, ни ресурсов. Поэтому расширение решили вести на пустырях севернее Тракторного, на правом берегу Мокрой Мечётки. Там изначально планировалось разбить парк и возвести проектный и лабораторный корпуса завода.

Проектный и лабораторный корпуса мы там построим — это решение оставалось в силе. А вот парка не будет. Никаких строений там уже не сохранилось: в ходе боёв всё было уничтожено до основания. Территорию нам очистили от взрывоопасных предметов, завалы почти разобраны. Делалось здесь это достаточно просто: всё сгребалось в многочисленные воронки и овраги вдоль берега, трамбовалось, разравнивалось и засыпалось землёй. Непосредственно на берегу Мечётки уже работали озеленители. Они высаживали саженцы различных деревьев, которые через несколько лет подрастут и удержат берег реки. После окончания строительства школы в Спартановке все освободившиеся бригады перебрасывались на расширение панельного завода, в том числе и пленные немцы.

Следующей строительной площадкой для панельного домостроения должна была стать Спартановка. Василий, построив там добротный палаточный городок со всей необходимой инфраструктурой и настоящую капитальную школу, сделал это решение логичным и практически неизбежным. Где есть школа и временный жилой городок, там рано или поздно появится и постоянное жильё.

Тем более что там же, на берегу Волги, уже велось строительство нового мощного водозабора. Его первая очередь была рассчитана на то, чтобы полностью покрыть все нынешние потребности Сталинграда в воде, задача неотложная и первостепенная.

Задача была более чем амбициозной. В первой жизни Сергея Михайловича проблемы с водоснабжением давали о себе знать даже в двадцать первом веке, уже в Волгограде. Зная это и понимая причины, восстановленную городскую сеть водоснабжения в своё время проектировали без расчёта на значительный рост населения, я сделал всё возможное, чтобы новая система закладывалась с большим запасом прочности. В итоге потенциал новых сетей был рассчитан почти на миллион жителей, хотя первая очередь была рассчитана на триста пятьдесят тысяч.

Водозабор станет одним из ключевых промышленных узлов города, а значит, рядом с ним тоже понадобится жильё и инфраструктура. Тем более что в Москве уже задумались над проектами новой гидроэлектростанции в районе Сталинграда. Единственное разумное место для неё как раз здесь, перед устьем Мокрой Мечётки. Именно тут её и начнут строить в начале пятидесятых, хотя теперь, с теми изменениями, которые уже произошли, события могли развиваться совсем по-другому.

Десятое сентября началось с непростой дилеммы. Что поставить на первое место: приём американцев, которые наконец добрались из Астрахани до Сталинграда, или работу с правительственной комиссией, приехавшей принимать первый пятиэтажный пятиподъездный дом? И то и другое было важным. И то и другое требовало моего личного присутствия.

Дилемма, однако, разрешилась сама собой. Большая часть комиссии приехала поездом, а её председатель, один из заместителей наркома строительства Павел Александрович Юдин, с тремя ведущими специалистами прилетел в Сталинград самолётом. Вместе с ними прибыл и Джо Купер, которому Эванс поручил возглавить все работы на нашем опытном объекте. В Гумраке, на аэродроме, мы успели переговорить несколько минут.

Купер прилетел бодрый, явно довольный дорогой и полон впечатлений от иранского маршрута, о которых обещал рассказать подробно. По нему было видно, что он изрядно помотался последнее время: Сталинград, Москва, Иран, опять Москва и вот вновь город на Волге. Договорились быстро: он встречает своих на подъезде к Сталинграду и сразу везёт на место, а я подъеду, как только освобожусь.

Состав комиссии на этот раз был заметно скромнее. Почти все её члены, кроме председателя, входили и в первую. Руководствуясь полученными инструкциями, приехавшие поездом не стали ожидать начальства и сразу принялись за работу.

Поэтому, когда мы с Юдиным подъехали на стройплощадку, работа комиссии уже близилась к завершению. У первого подъезда стояло несколько человек с папками, оживлённо что-то обсуждавших. Константин Алексеевич Соколов, начальник нашего испытательного участка и по совместительству декан строительного факультета, стоял немного в стороне в полном одиночестве и с видом человека, уже знающего результат, наблюдал за происходящим. Я заметил на его лице ту особую сдержанную гордость, которая бывает у человека, сделавшего что-то трудное и сделавшего хорошо. К немалому моему удивлению, на площадке оказалась целая группа фото- и кинокорреспондентов, которые буквально летали по стройке, забираясь то в подъезды, то ложась на землю ради удачного кадра.

— Константин Алексеевич, — спросил я Соколова, подходя к нему, — а эти товарищи каким попутным ветром сюда занесены?

— Да налетели как саранча, — усмехнулся Соколов, кивая на потрёпанный трофейный автобус, стоявший поодаль с открытыми дверями. — Приехали из Урюпинска. У них поручение от товарища Чуянова: сделать большой репортаж о нашем строительстве. Для истории, — добавил он с удовольствием.

— Ну пусть делают, — сказал я, наблюдая, как один из корреспондентов карабкался на кран с фотоаппаратом на шее. — Для истории — это правильно. Здесь и вправду она матушка делается. Главное, чтобы шею никто не свернул.

— У них мандат из Москвы есть, я проверил, — пожал плечами Соколов. — Работа у них такая, Георгий Васильевич.

В это время к нам подошёл Владимир Фёдорович. Поздоровавшись за руку, он тут же спросил о самом главном для него в эту минуту:

— Какое решение принимаем, товарищи? — В голосе его сквозило нетерпение человека, который давно всё приготовил и ждёт только сигнала.

Речь шла о времени начала монтажа первого серийного пятиэтажного дома. Накануне, получив известие о приезде комиссии и не сомневаясь в положительном вердикте, Владимир Фёдорович предложил сразу после окончания работы комиссии, без промедления и в присутствии её членов, начать монтаж первого серийного дома. Символично и убедительно: одна пятиэтажка ещё не принята, а мы уже готова начать монтаж следующей.

— Вы, Владимир Фёдорович, к началу работ полностью готовы? — спросил я, заранее зная ответ.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.