Проводив служащего банка, я первым делом вернулся в кабинет и тщательно осмотрел оставленный Лори конверт с письмом. Сургучная печать с изображением пикирующего сокола — моей личной эмблемой — была целой и без каких-либо следов чужого вмешательства. Невидимый обычному глазу маячок, который сработал бы, попади письмо к кому-либо, кроме адресата, также был на месте. Не то чтобы я сомневался в Лори, но многолетний опыт и набитые граблями шишки научили меня осмотрительности и готовности ко всевозможным сюрпризам. Конверт не вскрывали, значит, сведения о сумме оплаты за поиски старика Альваро были взяты из единственно возможного источника — моей головы.

Великие Древние, в какое дерьмо я умудрился вляпаться⁈ Я с силой сжал подлокотники кресла так, что костяшки пальцев побелели, и шумно выдохнул.

Рывком поднялся из кресла и скривился от боли — всё ещё сказывались последствия прерванного режима Будхи, — затем решительно направился в гардеробную.

Пойду проветрюсь, пока не заявился очередной гость со сногсшибательными новостями.

Накинув плащ — северные ветры уже вовсю хозяйничали на улицах Рузанны — я подошёл к стоявшему в углу гардеробной резному комоду и открыл верхний ящик. Внутри на подстилке из зелёного бархата покоилась трость. Золотисто-соломенные тона, сплетаясь с голубовато-зелёными разводами, создавали причудливые узоры на гладкой, безупречно отполированной поверхности дерева. Я взял её бережно, словно любимую женщину. Изготовленная по специальному заказу под мои параметры, эта коварная красотка стоила целое состояние. Я провёл рукой по шафту, ощущая прохладную тяжесть лунного эбена. Рукоять, выполненная в виде разинувшей пасть змеи, как нельзя более точно отражала суть аксессуара: молниеносный выпад — укол — смерть. Секрет трости составлял зуб василиска, постоянно генерирующий особый яд. Попав в кровь живого существа, он вызывал мгновенный паралич. Достаточно было малейшей царапины, чтобы вывести из строя практически любого противника, разумеется, обладая должными навыками обращения с подобным оружием. Я ласково называл трость Апатой [1] и относился к ней с большим трепетом: боевая подруга не раз спасала мою задницу в критических ситуациях.

Вооружившись и погасив в доме освещение, я вышел на улицу. Жадно вдохнул прохладный осенний воздух, наполненный ароматами аптекарских трав и булочек с корицей, запер дверь и без колебаний двинулся в направлении манящих запахов.

Прогулки по городу были для меня отдушиной, и я пользовался малейшей возможностью размять ноги и заодно проветрить голову. С каждым шагом тело оживало, впитывая из окружающего мира образы, звуки, ароматы и одновременно раскрываясь навстречу громадному и непостижимому существу, коим на самом деле являлся город.

Иногда — по своему усмотрению — Рузанна передавала мне собственное состояние, позволяя на краткий отрезок времени стать ею. Это поразительное ощущение, которое трудно передать несовершенным человеческим языком. Границы моего существа расширялись до размеров вселенной. Внутри них нечто постоянно двигалось, бурлило, вспыхивало. Меня самого вся эта бешеная круговерть ничуть не волновала, я воспринимал её словно лёгкую рябь на поверхности бездонного океана. Я и был этим океаном — всеобъемлющим и безмерно спокойным.

При этом я не потерял человеческого восприятия мира и вёл себя вполне адекватно: подмигнул эффектной незнакомке, проезжавшей мимо меня в экипаже; поприветствовал кивком часовщика, закрывавшего мастерскую на обеденный перерыв.

Наслаждаясь прогулкой и на удивление хорошим настроением, я сам не заметил, как вышел на Садарскую площадь. Воздух, казалось, уплотнился от обилия запахов: булочек с корицей, жаренного на огне мяса, дыма от фейерверков, благовоний и Древние знают чего ещё. Передо мной, удобно раскинувшись на обширном пространстве площади, гудела Осенняя ярмарка. Обычно я избегаю шумных сборищ, предпочитая тихие уютные места, но сейчас ярмарка как нельзя лучше соответствовала моей цели: на время отрешиться от ситуации, связанной с делом Альваро. Поэтому, недолго думая, я нырнул в этот бурлящий весельем улей.

Одно дело — наблюдать, как развлекаются другие. Совершенно другое — быть полноправным участником действа. Находясь среди шумной толпы, я умело сочетал обе позиции: был вовлечённым, не вовлекаясь. Этот архиважный для сновидца навык приходит с годами практики и железной самодисциплины, позволяя сохранять трезвый рассудок и адекватное восприятие реальности, в которой пребываешь в данный момент времени. В противном случае сновидца ожидают страстные и несокрушимые объятия гипнозии [2].

Мимо меня пронеслась стайка орущей ребятни. Бегущий первым держал в руке сахарный бублик, выхваченный у менее расторопного товарища, судя по возмущённым выкрикам преследователей. Справа надрывался зазывала, настойчиво предлагая отведать лучших в Арсии натуральных мясных деликатесов. Я не был голоден, поэтому спокойно прошёл мимо источающей аппетитные ароматы лавки. Вдалеке, над шатрами, то и дело взмывали в небо монгольфьеры, парапланы и небольшие дирижабли, охотно катающие желающих насладиться чувством полёта и лицезреть столицу с высоты.

Краем глаза я приметил неброскую вывеску возле одного из шатров, скромно гласившую: «Напитки обители Сейтуса».

А сюда, пожалуй, загляну.

Обитель Сейтуса входила в состав ордена траппов — закрытого сообщества исследователей трансцендентных материй и состояний. Я не особо интересовался их научно-экспериментальной деятельностью, а вот эль члены ордена варили отменный, за что и были горячо любимы истинными ценителями этого напитка.

Отодвинув полог, я вошёл в шатёр и осмотрелся. В центре стояло кольцо барной стойки, гости могли подойти к ней с любой стороны. По пространству шатра были разбросаны немногочисленные деревянные столики с лавками, сейчас полупустыми. Публика здесь собиралась солидная и вполне приятная, что немудрено: траппский эль — удовольствие не из дешёвых, и до него ещё нужно дорасти. Обычному городскому работяге или клерку милее простое, как две шульди [3], пиво низового брожения, которое пивные аристократы глумливо именовали «шульдским пойлом».

— Добрый день, господин! Что вам налить? — вежливо, но с достоинством поинтересовался дородный представитель обители Сейтуса из-за барной стойки.

— Денёк и впрямь хороший, но уж больно прохладный, — поёжился я. — Хочется чего-нибудь плотного и согревающего. «Ришфор десятый» есть?

— Вижу настоящего ценителя сейтусского эля, — трапп слегка улыбнулся, что в его случае было равносильно безмерному радушию. — К сожалению, закончился, завтра подвезут. Попробуйте «Штрас Хенрек» — он тоже из квадров, сваренный аккурат к Осенней ярмарке. Вполне достойный аналог «десятке».

— Уговорили. Пинту, будьте любезны.

Выверенными, отточенными до автоматизма движениями трапп подхватил с полки фирменный бокал, промыл его под струёй ринзера и наполнил тёмно-шоколадным элем, покрыв сверху обязательной пенной шапкой.

— Прошу вас, — мужчина поставил передо мной бокал, предварительно подложив бирдекель.

— Благодарю.

Я взял бокал и направился к столику в углу шатра, откуда был хороший обзор помещения, удобно уселся там и принялся за дегустацию эля. В аромате преобладали тона сливы, карамели и мускатного ореха с лёгкими нотами цитрусов. Сделав большой глоток, я зажмурился от удовольствия: сильные солодовые ноты дополнялись нюансами тёмных сухофруктов и пряностей. Сладость была хорошо сбалансирована острыми нотками горького шоколада и ржаного хлеба, оставшееся послевкусие — гладкое, сухое, затяжное. Напиток, достойный Древних!

Не без сожаления я покатал на языке последние капли божественного сейтусского эля и поднялся, готовый продолжить прогулку. Тепло густой приятной волной растеклось по телу, голова при этом осталась ясной — верный признак подлинного траппского напитка.

— Братия постаралась на славу — эль превосходный! — Я отблагодарил траппа щедрыми чаевыми. — Благополучия и процветания вашей обители!

— Да услышат вас Древние, господин! Заходите ещё, мы тут до окончания ярмарки будем.

— Непременно, — я приподнял трость в знак прощания и, развернувшись, пошёл к выходу.

У самой стенки шатра я внезапно остановился, уловив боковым зрением нечто странное: словно легчайшая рябь прошла по пространству, всколыхнув ткань реальности. Я обернулся, чтобы развеять закравшиеся подозрения… и едва не отлетел от неожиданного удара в плечо: в шатер стремительно шагнул незнакомый мужчина.

— Прошу прощения, господин, я не заметил вас, — его глубокий баритон завораживал. — Вы в порядке?

Потирая ушибленное плечо, я обернулся, чтобы взглянуть на своего невольного обидчика. Обладатель баритона был примерно моего роста, худощав, седые волосы и борода выдавали зрелый возраст, глаза… Два пылающих угля буквально пригвоздили меня к полу. Я не мог даже моргнуть, не то что пошевелиться. Казалось, время и пространство застыли глыбой льда, и всё, что оставалось, — глядеть в эти глаза-угли… всегда… вечно…

«Через час в Нижнем парке Мон-Мартэ возле фонтана. Дело Альваро», — прозвучало в моей голове.

Мир снова ожил, хлынув на меня бурным потоком, мне едва удалось сохранить равновесие. Проморгавшись и с силой потерев руки, как после затяжного сновидения, я начал приходить в себя. Загадочный незнакомец, оказавшийся сновидцем-телепатом, как сквозь землю провалился. Более того, окружающие, похоже, даже не заметили происшествия: брат обители Сейтуса увлечённо протирал бокалы за стойкой, немногочисленные посетители были заняты поглощением эля и беседами.

Проклятье!

Бережно выстраиваемый карточный домик моего хорошего настроения в мгновение ока сдуло порывом ветра. Злополучное дело Альваро совершенно не считалось с моими чувствами и не собиралось давать мне передышку.

Назвался Гераклием — вычищай дерьмо из Авгуровых конюшен.

Покинув шатёр обители Сейтуса, я неспешно зашагал в случайно выбранном направлении, размышляя на ходу. Неведомая сила, устранившая во сне Туана Альваро (во внезапную естественную кончину аристократа я не верил) и выкравшая перстень и письмо его отца, скорее всего, не имела отношения к инциденту с телепатом. Иначе какой смысл покупать моё бездействие столь весомой суммой? Нелогично. Значит, сновидец-телепат, назначивший мне встречу, — представитель другой заинтересованной стороны. Которая тоже в курсе моей причастности к этой истории и, по-видимому, желает распутать клубок, причём с моей помощью. Или лучше сказать — моими руками? Да тут Древние зубы обломают!

Я вынул из жилетного кармана цепочку с золотыми часами и взглянул на циферблат: десять минут третьего пополудни. До предполагаемой встречи с телепатом оставалось чуть менее часа. Решение нужно принимать сейчас же. В общем-то, я уже его принял, осталось договориться с собственными опасениями. Чем я рискую? Максимум потерей нескольких часов времени в компании не самых приятных личностей. Как-нибудь переживу. Если дело дойдёт до драки, у меня найдётся чем удивить противников — кем бы они ни были. Зато, рискнув, я мог получить весьма ценные сведения и, возможно, приподнять завесу тайны над исчезновением старика Альваро и скоропостижной смертью его сына. Кто знает, когда и где это может пригодиться. В любом случае этим людям что-то от меня нужно и вряд ли они так просто отвяжутся, так что лучше сразу расставить все точки над «ё».

Старый дворец Мон-Мартэ — забытая Древними глухомань на северной окраине Рузанны. Добираться туда на экипаже не менее часа при условии, что водитель не будет плестись, как черепаха, страдающая подагрой. Нижний парк с трёх сторон окружён озером, и единственная возможность попасть в него, не замочив ног, — дорога через Верхний парк. В общем, если воспользуюсь экипажем, у фонтана я буду в лучшем случае часа через полтора. Поздно.

И тут мой взгляд упал на поднимавшийся в небо монгольфьер с очередной восторженной группой любителей высоты.

Чем Древние не шутят! Я поспешил в сторону площадки, откуда стартовали аэростаты.

Приметив чуть в стороне небольшой дирижабль ярко-оранжевого цвета, я подошёл к его, казалось, скучающему пилоту.

— Приветствую, уважаемый. Что не летаете?

— Дак перерыв у меня, милостивый господин. Вот отсижу чутка задницу — и снова в небо, — зевнув, лениво процедил мужчина.

— А если я предложу вам слетать до Мон-Мартэ? — я бросил на пилота лукавый взгляд.

— В такую даль не полечу, — веско заявил тот. — Это ж полчаса только в одну сторону!

— Какой у вас дневной заработок? — как бы невзначай поинтересовался я.

— Ну-у-у… — мужчина замялся. — Курайсов двадцать, поди, наберётся.

Сумма была завышена как минимум вдвое, но я и глазом не моргнул.

— Плачу шестьдесят, если доставите меня ко входу в Верхний парк. Вылетаем сию минуту, — я протянул ошарашенному пилоту четвертак. — Это аванс. Остальное получите, когда прибудем на место.

Мужичонка вскочил, будто ошпаренный, засуетился, пряча полученные монеты в карман линялых штанов, и вот он уже застыл у гондолы, придерживая пассажирскую дверцу:

— Милости прошу, добрый господин. Доставим в лучшем виде!

Пилот и вправду оказался мастером своего дела. Побуждаемый звонкой монетой, он не давал дирижаблю спуску, выжимая всё, на что был способен его летательный аппарат.

Подходя к условленному месту встречи, я сверился с часами: стрелки показывали ровно три. Отлично. В вопросах времени и своевременности я тот ещё педант. При этом вполне снисходительно отношусь к опозданиям других — в пределах разумного, конечно.

Мой сегодняшний визави пока не обнаружил себя, поэтому я обратил внимание на фонтан, стоявший в центре небольшой поляны, отделённой от остального парка густым лиственником. В центре круглой чаши из потемневшего от времени белого мрамора, скрестив ноги, восседала огромных размеров статуя обнажённой женщины. Непривычно вытянутый гладкий череп и многочисленные жгуты-щупальца, выходящие из её спины, указывали на принадлежность женщины к расе меруанцев. Запрокинув голову и подняв вверх руки, Древняя словно обращалась с мольбой в вышние сферы, устремившись туда всем своим существом…

— Символично, не находите? — прозвучал за моей спиной знакомый баритон.

— Что именно? — я не обернулся, продолжая смотреть на статую и давая возможность телепату поравняться со мной.

— Статуя канувшего в Лету божества в заброшенном парке.

— Да вы настоящий философ! — я позволил себе лёгкую улыбку.

— Поживёте с моё — тоже станете философом, — хмыкнул мужчина. — Человечество, скажу я вам, недооценивает любовь к мудрости, которая, по сути, является основой для науки.

— Что вы подразумеваете под философией?

— Логику, — серьёзно ответил телепат. — А без неё, как вы понимаете, не может жить ни одно существо, включая человека. Если у человека нет логики или она сильно искажена — он умственно отсталый либо сумасшедший. Но, мастер Харат, даже у сумасшедшего есть своя логика.

— Мастер…

— Рилас Атейн — к вашим услугам, — представился мой собеседник.

— Мастер Атейн, вы ведь пригласили меня не для того, чтобы устроить философский диспут?

— Это было бы чересчур даже для меня, — усмехнулся телепат, отвечая на мою иронию. — Давайте прогуляемся, здесь чудесное место — тихое и уединённое, в самый раз для беседы, которая нам предстоит.

Мы прошли сквозь завесу лиственниц, оказавшись на одной из парковых аллей — слегка заросшей, но вполне пригодной для прогулки. Телепат молчал, вероятно, собираясь с мыслями.

— С Сореном Альваро мы познакомились, ещё будучи студиозусами Сновиденной академии, — наконец заговорил он. — Сдружились практически сразу, хоть и были совершенно разные: он — идеалист-романтик, витающий в облаках и мечтающий о великих открытиях, я — до мозга костей прагматик, к тому же редкостный зануда. Неудивительно, что наши профессиональные интересы разошлись: Сорен выбрал научно-исследовательское направление, а ваш покорный слуга, как вы уже поняли, стал сновидцем-телепатом. Тем не менее мы сохранили тёплые дружеские отношения, хоть и виделись после распределения довольно редко. После выпуска, благодаря блестящей рекомендации ректора академии, меня пригласили на королевскую службу. При дворе мои навыки оказались весьма востребованными, и я быстро пошёл в гору. И так же стремительно скатился на самое дно… — Атейн помолчал, напряжённо всматриваясь вдаль, затем встряхнул головой, будто отгоняя призраков прошлого, и продолжил: ­– Впрочем, я уже давно на пенсии, и придворные интриги, хвала Древним, меня больше не касаются. Во всяком случае, мне приятно так считать.

— Всем нам свойственно заблуждаться и находить в этом утешение, — понимающе кивнул я.

— А теперь, мастер Харат, попрошу вас быть предельно внимательным, — неожиданно сменил тон телепат. — То, что я расскажу дальше, касается вас самым непосредственным образом.

Сновидец придирчиво осмотрел меня и, по-видимому, удовлетворившись результатом, продолжил:

— Две ночи назад ко мне в сон пришёл Сорен. Он выглядел как затравленный зверь, что держится из последних сил. От моих обеспокоенных вопросов Сорен отмахнулся и протянул мне платиновый перстень. Его речь напоминала горячечный бред. Он твердил об охотниках, идущих по его следу, меруанских руинах Дор-Астан и какой-то чудовищной ошибке, которую он совершил. Сорен схватил меня за плечи и принялся трясти, требуя исправить его промах, и не успокоился, пока я не взял кольцо и не пообещал во всём разобраться. Тут же его напряжённое, почти безумное лицо расслабилось, черты стали мягче, а во взгляде я прочёл благодарность и тихую грусть. Сорен хотел ещё что-то сказать, но вдруг начал таять, словно облако под взором сновидца-стихиаля. В считанные секунды мой друг растворился, будто и не было его вовсе, — лишь ощущение остывающего жара в плечах и отпечатавшийся в памяти взгляд подтверждали его недавнее присутствие.

­– Занятно… — протянул я. — Тогда каким образом кольцо оказалось у покойного господина Туана?

— Я самолично отправил его в особняк Альваро, — неожиданно ответил телепат.

Я изумлённо взглянул на Атейна, но воздержался от комментариев.

— Из короткой, но весьма содержательной встречи с моим старым приятелем стало ясно, что Сорен влип в прескверную историю и, судя по всему, его уже нет в живых. За сновидцем-учёным, вернее, за перстнем, что он мне передал, ведётся охота. Чтобы понять, с кем придётся иметь дело, мне нужно было временно выйти из игры. И я пошёл на уловку: подбросил перстень в дом Альваро и развернул сеть круглосуточного наблюдения за ним с помощью союзников-дублей.

— Вы и глазом не моргнув подвергли смертельному риску семью вашего друга? Королевская служба, несомненно, сделала из вас настоящего джентльмена! — не удержался я от сарказма.

— У меня были на то свои причины, — отрезал Атейн без намёка на смущение. — В данный момент я предпочёл бы обойти эту тему.

Глядя перед собой, я кивнул, давая понять, что готов слушать дальше.

— Охотники не проявляли себя до тех пор, пока Туан не обратился к вам за помощью в поисках отца.

— Так это ваше присутствие в сновидении господина Альваро не давало мне покоя?

— Всё-таки учуяли меня, — усмехнулся Атейн. — Что ж, от сновидца-искателя с репутацией лучшей ищейки королевства меньшего я и не ждал.

— Досужие сплетни, — без тени улыбки ответил я. — Лучше скажите, вас не смутило отсутствие личной охраны во сне господина Альваро?

— Я списал это на нежелание Туана обсуждать столь деликатный вопрос при посторонних. Ну и ваше деловое реноме безупречно, поэтому, полагаю, он и доверился вам.

— Он не знал, что я приду к нему в сон, — ответил я, внимательно наблюдая за реакцией телепата.

— Хм… — поднял брови Атейн. — Туан был не из тех, кто легкомысленно относится к вопросу личной безопасности. Не возьму в толк, что могло заставить его поступить столь опрометчиво…

— Или кто, — сделал предположение я. — Но, боюсь, сейчас нам не под силу это выяснить. Давайте вернёмся к вопросу с перстнем.

Телепат кивнул, соглашаясь.

— Передавать кольцо кому бы то ни было ещё, особенно вам, в мои планы не входило. Поэтому сразу же после вашей с Туаном договорённости я открыл портал, переместился в его спальню и забрал кольцо, попутно прихватив письмо Сорена.

— Вам доступны Тайные пути? — уважительно произнёс я. — Редкий дар. Признаться, я вам завидую.

— Уверяю вас, оно того не стоит, — спокойно отреагировал Атейн. — У всего есть своя тёмная сторона, и порой мы обнаруживаем там совсем не то, на что рассчитывали.

Я решил вернуть беседу в прежнее русло, пока телепата снова не занесло на землю философии.

— Когда вы перенеслись в покои господина Альваро, он был ещё жив?

— Разумеется. И заявлял об этом недвусмысленно, оглашая громоподобным храпом весь дом.

— Тогда непонятно, зачем охотники убили его, ведь кольца при нём уже не было…

— Очевидно, чтобы смерть заказчика отбила у исполнителя охоту соваться в это дело.

— Сегодня на мой счёт в банке «Аристани» была зачислена сумма вдвое больше той, что я планировал взять с Туана Альваро, — я поведал телепату подробности утреннего разговора со служащим банка.

— Красиво сработано: заплатили за молчание и наглядно продемонстрировали возможные последствия вашего вмешательства в эту историю, — задумчиво покачал головой Атейн. — Это подводит нас ко второй части разговора и, собственно, к тому, зачем я пригласил вас.

Какое-то время мы прогуливались в молчании, слушая шелест листьев и хруст мелких веток под ногами.

— Я твёрдо намерен разобраться в этой истории, мастер Харат, — спокойно начал телепат, но было ощущение, что внутри него всё бурлит и клокочет. — И дело даже не в обещании, данном Сорену. Я обязан ему своей жизнью, а этот долг не из тех, что можно благополучно выбросить из головы и с чистой совестью жить дальше. Поэтому, с одной стороны, я безумно рад, что представилась возможность вернуть долг, пускай моему другу это ничем уже не поможет. С другой стороны, отдаю себе отчёт, что шансы на успех невысоки, учитывая возможности силы, с которой он на свою беду столкнулся. Меня это не пугает — во время королевской службы повидал многое, — но даже я, старый самоуверенный хрыч, понимаю, что в одиночку дело не вытянуть. Почту за честь, если вы разделите со мной это бремя и поможете обрести старику душевный покой.

— Сожалею, мастер Атейн, но вынужден отказаться от столь заманчивого предложения, — серьёзный тон не смог скрыть нотки иронии.

— Если дело в деньгах…

— Деньги здесь ни при чём, — я с ходу отмел аргументы телепата. — Дело Альваро не просто с душком, от него за лигу разит крупными неприятностями. Я и так имел неосторожность погрузиться в эту помойную яму, но усугублять своё положение и ждать, пока накроет с головой, — увольте.

— Боюсь, вы не вполне трезво оцениваете положение, в котором оказались, — по-отечески заботливо, будто сопереживая, ответил Атейн.

— Просветите меня, будьте так любезны, — его покровительственный тон задел меня, подняв волну раздражения.

— Судите сами, — пропустив мой ядовитый выпад, продолжил телепат. — Член влиятельной аристократической семьи скоропостижно умирает во сне. В ту же ночь бесследно исчезают два ценных предмета, хранившиеся под замком в спальне почившего. Дверь заперта изнутри, окна — закрыты, тайные ходы в комнате Туана отсутствуют — можете мне поверить. Очевидно, что вор и, скорее всего, убийца — не обычный человек и связан с магией сновидений. И тут является посыльный от известного сновидца-искателя с просьбой передать ему те самые пропавшие артефакты, о чём он якобы договорился с покойным господином Альваро. Занятная цепочка совпадений, не находите? — Атейн испытующе смотрел на меня.

— Хорошо. Предположим, я — убийца и вор. Но тогда зачем мне так глупо подставляться, отправляя на место преступления гонца со столь нелепыми инструкциями?

— А это, мастер Харат, никого волновать не будет, в особенности ищеек из Тайной канцелярии. Все улики указывают на вас. И не удивлюсь, если в этот самый момент — пока мы беседуем — ловчие обшаривают ваш дом и вот-вот возьмут нужный след.

— А на ваш ночной визит в спальню Альваро-младшего они, значит, закроют глаза? — Я продолжал хорохориться, однако проклятый червь сомнения упорно подтачивал мою уверенность.

— Я уже далеко не мальчик, — обезоруживающе улыбнулся мой визави, — и умею за собой убирать. А вот вы порядочно наследили в сновидении покойного Туана, в чём я лично убедился этим утром.

— Вы были в особняке Альваро? — заявление телепата меня изрядно огорошило.

— Зашёл принести соболезнования госпоже Люцерне и заодно осмотреть тело почившего и его покои.

— Так и говорите, что зашли замести следы, оставленные ночью, — вставил я очередную шпильку.

— Отнюдь, — Атейн и бровью не повёл. — Привычка подчищать за собой давно стоит на рефлексе — спасибо службе при королевском дворе. Я надеялся обнаружить следы наших загадочных могущественных противников.

— Надо полагать, безуспешно…

— Почти. Явных следов они, разумеется, не оставили… Но я уловил некий отголосок — слабое эхо связи между ними и перстнем Сорена, — задумчиво, будто пытаясь поймать то самое ускользающее эхо, произнес телепат.

— Какого рода связь?

Ответить Атейн не успел. Низкий раскатистый гул заполнил пространство. Казалось, завибрировал воздух, отдаваясь болезненными толчками в ушных перепонках.

— Ловцы уже здесь, — бесстрастно констатировал телепат, хищно прищурив глаза и вглядываясь в пространство за моей спиной. Затем перевёл взгляд на меня и протянул руку ладонью вверх. — Ваш выбор, мастер Харат?

Я собрался было послать Атейна к Древним и, подчиняясь инстинкту, ринуться в заросли (куда бы я ни побежал — всё равно выйду к озеру, а вода собьёт ищеек со следа). Но что-то блеснуло в его ладони, и, присмотревшись, я узнал перстень, который ночью видел на пальце призрака отца в сновидении Альваро.

— Чёрт бы вас побрал, Атейн, — выругался в сердцах я и накрыл ладонь телепата. Взглядом впился в его лицо, замерев в ожидании.

Глаза Атейна полыхнули синим огнём. Пламя вырвалось из глазниц, затопило пространство между нами и вспышкой взорвалось внутри моей головы. Я сгорал, как сухой лист, стремительно сворачиваясь при этом в трубочку. Вспышки света, безумная круговерть, и наконец мягкая обволакивающая тьма приняла меня в свои объятия.

Молча, быстрым шагом мы направлялись в дальний конец пристани: Атейн шёл первым, я — позади. Плотная иссиня-чёрная завеса туч надёжно скрывала лунный свет. Газовые фонари в этой части порта отсутствовали — уже много лет она стояла заброшенной, отданная на откуп голодранцам и прочим низам общества. Деревянные местами влажные доски настила время от времени поскрипывали, заставляя меня морщиться, словно от зубной боли. Справа во тьме среди огромных ящиков кто-то надсадно перхал, перемежая приступы кашля пьяной матерщиной. Телепат прошёл мимо, даже не повернув головы.

Вдали проявился силуэт корабля — цель нашего визита в порт Рузанны. По мере приближения очертания судна приобретали всё большую резкость, отчётливо выделяясь в окружающем полумраке. Корабль оказался колёсным пакетботом длиной около двухсот футов. Между двумя мачтами аккурат над машинным отделением возвышалась труба, из которой густо валил сизый дым. Паровой двигатель монотонно урчал — судно готовилось к отплытию. Мы поднялись на борт по короткому трапу, который тут же был поднят вахтенным матросом.

— Доброй ночи, господа! — скрипучий, подобно ржавым петлям, голос принадлежал седовласому поджарому мужчине в чёрном кожаном плаще. — Реджинас Горт — капитан этой резвой посудины. — Не дав нам возможности представиться, он тут же продолжил: — «Фарун» отплывает тотчас же. Гривс, — рядом с капитаном нарисовался молодой матрос, — покажет ваши каюты и поможет с вещами. Через полчаса, когда встанем на курс, заходите ко мне пропустить по стаканчику перед сном. — Сказано это было столь сухо и буднично, словно речь шла о погоде или справлении малой нужды.

— Благодарим вас, господин Горт, — вежливо кивнул Атейн. — С удовольствием воспользуемся вашим приглашением.

Без интереса оглядев нас, капитан развернулся и направился в рулевую рубку.

— Дозвольте ваши сумки, господа, — оставленный сопровождать нас Гривс потянулся было к вещмешкам.

— Уверяю вас, я способен справиться самостоятельно, — телепат мягко осадил матроса.

— Тогда, будьте так любезны, захватите мой, — я сбросил со спины вещмешок и передал его Гривсу, трость оставил при себе. — Хочу подышать воздухом.

— Прошу за мной, — закинув на плечо мою поклажу, обратился к Атейну слегка смущённый матрос.

Телепат пристально взглянул на меня и, убедившись, что я в порядке, последовал за провожатым.

Липкую тишину прорезал корабельный гудок.

Я вздрогнул.

— По места-а-а-м! — зычный голос боцмана выстраивал работу команды.

Палуба ожила, заполнившись топотом десятков ног, криками и руганью матросов. Я отошёл к фальшборту, чтобы меня случайно не зашибли в этой рабочей суматохе.

— Отдать швартовы, выбрать якорь! — скомандовал боцман.

Затарахтел брашпиль, поднимая якорь со дна. Вкупе с металлическим грохотом цепи, медленно ползущей сквозь клюз, звук напоминал перестук колёс паровоза.

— Якорь панером! — проорал боцман.

Я выглянул за борт: цепь стала отвесно, значит, пароход дошёл до якоря. Через несколько минут лапы якоря, все в иле и глине, показались из воды.

Раздался пронзительный свисток боцманской дудки и вслед за ним хриплый окрик капитана:

— Малый вперёд!

Зашумели лопасти гребных колёс, и «Фарун», постепенно выправляясь, стал набирать ход.

Я облокотился о перила фальшборта, вперив невидящий взор в постепенно отдаляющиеся огни столицы, и погрузился в собственные думы.

Три дня, проведённые в убежище Риласа Атейна, показались мне вечностью. Пока телепат улаживал дела с нашим отъездом на север, я был предоставлен сам себе. Он сразу дал понять, что моя помощь не требуется, и порекомендовал насладиться впрок спокойствием и благами цивилизации — «в ближайшие несколько месяцев, мой друг, вам будет не до этого».

Я подолгу гулял в парке на территории убежища — укромного загородного имения Атейна, о котором знали лишь несколько доверенных лиц. Многоуровневая сеть магической защиты и грамотно продуманные пути отхода на случай неблагоприятного развития ситуации делали поместье надежным схроном. Хозяин в шутку предложил мне провести здесь всю оставшуюся жизнь:

— Зачем вам эти убогие декорации внешнего мира, когда перед вами открыты врата в Иное? Явь — не более чем социально устроенное сновидение, и устроено оно достаточно примитивно, если хотите моё мнение. Общественный договор, заключённый нашими предками на заре человечества, пора пересмотреть. Он напоминает мне попытку родителей втиснуть ребёнка в одежду, которую тот давным-давно перерос.

Шутка Атейна грозила перерасти в многочасовую философскую беседу.

— По-вашему, человечество кардинально изменилось?

— Для человека, которого разыскивает Тайная канцелярия, у вас прекрасное чувство юмора, — рассмеялся телепат. — Говоря о переменах, я, безусловно, имел в виду окружающий мир. Времена меняются, дорогой Амадей. А люди — они всё те же, — легкая грусть мелькнула в глазах телепата. — Так что подумайте над моим предложением! — уже из коридора донёсся его раскатистый баритон — Атейн удалился по очередным делам.

Тем же вечером он вернулся серьёзный, предельно собранный, с азартным блеском в серых глазах.

— Готовьтесь, — коротко бросил на ходу, — сегодня ночью отбываем.

План был предельно прост. Сначала мы плывём на корабле до Цвейта — крайнего форпоста Арсийского королевства на севере. Оттуда на экипаже добираемся до руин Дор-Астана, где работает группа учёных из отдела исследований меруанского наследия. Дальше — по ситуации. Атейн продумал всё до мелочей. Пользоваться общественным транспортом было неразумно — слишком велик риск угодить в западню ловчих либо стать жертвами охотников за кольцом Альваро. В два часа пополуночи из района Забытых доков нас заберёт почтовое судно частной компании, владельцем которой является давний приятель телепата. Также Атейн раздобыл два именных жетона инспекторов-аудиторов Королевской академии и заверенные на высшем уровне лицензии проверки деятельности на раскопках в Дор-Астане. Воистину: в бюрократическом обществе связи и деньги решают всё.

— Вы точно уверены, что мы справимся вдвоём? — неожиданно спросил я Атейна, когда мы присели на дорожку.

— Я не пророк, мастер Харат, — телепат открыто смотрел мне в глаза, — и, по правде говоря, не хотел бы им быть. Но я твёрдо убеждён в двух вещах: сила в данном случае не тот фактор, что способен склонить чашу весов на нашу сторону; и любое дело должен закончить тот, кто его начал, — и никто другой. Поэтому — выше нос, мой друг, будет праздник и на нашей улице! — телепат хлопнул меня по плечу. — Однако нам пора выдвигаться, время не ждёт…

— Дорогой Амадей, вы практически упорхнули вслед за собственными мыслями — того и гляди развеетесь дымкой над морем, — спустил меня с небес на землю Атейн.

— Уж и помечтать нельзя, — притворно-ворчливо ответил я. — Между прочим, вы пропустили отплытие судна — незабываемое действо, скажу я вам!

— Охотно верю! — кивнул мой спутник. — А не пора ли нам заглянуть на огонёк к капитану? Гривс только что передал, что господин Горт любезно ожидает нас.

— Капитан не произвёл на меня впечатление радушного человека, — покачал я головой с сомнением. — Тем не менее эта встреча может оказаться для нас отнюдь небесполезной.

— Золотые слова!

Вскоре мы уже сидели за небольшим круглым столом, заставленным кувшинами с элем и нехитрой снедью. Двух керосиновых ламп, подвешенных к потолку, было вполне достаточно, чтобы рассмотреть внешность хозяина каюты. Заострённый с горбинкой нос, резко очерченные скулы и цепкий взгляд узких карих глаз вызывали ощущение хищной птицы, выслеживающей очередную жертву.

Капитан разлил густой тёмный эль по серебряным кубкам и жестом пригласил нас угощаться.

— Лирийский имперский стаут, господа, — прокомментировал Горт. — Не Древние весть что, конечно, но вполне приличное пойло в наших условиях.

— Зря вы так, господин Горт, — я с удовольствием причмокнул, оценивая послевкусие пива, — вполне достойный напиток. Слегка переборщили с жжёным солодом, зато сливочно-шоколадные ноты бесподобны.

— Мы не успели представиться… — начал было Атейн, но морской волк бесцеремонно перебил его.

— Не утруждайте себя, — всё тем же безучастным тоном произнёс Горт. — Здесь, на «Фаруне», это не имеет никакого значения. Да и, признаться, ваши имена — последнее, что я хотел бы знать. Мне достаточно того, что я должен доставить двух джентльменов из Рузанны в Цвейт — по возможности в целости и сохранности, — он впервые улыбнулся, демонстрируя желтоватые от табака зубы.

— Что ж, нас это вполне устраивает, — телепат отправил в рот тонкий слайс солонины. — Изумительный подбор специй!

Повисло минутное молчание. Капитан, не стесняясь, нахально разглядывал нас. Атейн, казалось, был всецело поглощен закуской. Я крутил головой, будто рассматривал интерьер каюты, а на самом деле следил за входной дверью. Дурных предчувствий у меня не было, но сохранять бдительность в любой ситуации стало уже привычкой, которая благополучно перекочевала в явь из мира снов.

— Мы хотели бы получить кое-какие сведения об экипаже корабля, — нарушил молчание телепат, по-прежнему занятый своей тарелкой. — Если вас не затруднит.

— Смотря какого рода сведения вас интересуют, — плотоядно осклабился Горт.

— Ничего такого, что бросит тень на вашу репутацию преданного и ответственного сотрудника компании, — поспешил успокоить его Атейн и, не дав капитану времени на раздумья, продолжил: — Вы набирали в команду новых людей за последние несколько дней? — телепат оторвался от тарелки и не мигая уставился на хозяина каюты.

Капитан было дёрнулся, но тут же застыл изваянием, устремив остекленевший взор прямо перед собой. О, я прекрасно знал, что сейчас ощущает этот видавший виды моряк.

— Будьте так любезны ответить на вопрос, — ласково промурлыкал Атейн.

— Экипаж не пополнялся с весны, — ровным тоном отрапортовал Горт. — Все члены команды — проверенные люди.

— Замечательно, — протянул телепат. — А есть ли на борту, кроме меня и моего спутника, другие пассажиры?

— Был приказ: посторонних в рейс не брать. Вы — единственные гости на корабле.

— Признателен вам за искренность, — Атейн отпил из кубка. — А вы были правы, мой друг, пиво и в самом деле недурственное, — телепат лукаво подмигнул мне.

Я перевёл взгляд на капитана. Тот встряхнулся, словно промокший пёс, и недоумённо потряс головой.

— Прошу прощения, господа, — с виноватым видом рассеянно произнёс Горт, — кажется, я задремал.

— Должно быть, у вас был трудный день, капитан, — посочувствовал Атейн. — Вам нужно как следует отдохнуть. Не смеем больше злоупотреблять вашим гостеприимством, — мой спутник поднялся, и я последовал его примеру.

— Доброй ночи, господа! — проводил нас капитан.

— И вам крепкого сна, господин Горт! — попрощался я.

Наша каюта не могла похвастаться просторностью, что, впрочем, было ожидаемо от почтового судна. Слева от входа располагалась двухъярусная кровать. Поверх матрасов были аккуратно сложены стопки постельного белья, хотелось надеяться, чистого. Рядом с кроватью у дальней стены пристроилась тумбочка с металлической раковиной, над которой висел, отсвечивая жёлтыми боками, латунный рукомойник. Справа от входа сиротливо ютились крошечный, покрытый лаком, деревянный столик и два стула. В тесноте, да не в обиде. Атейн умышленно отказался занять отдельную каюту — в нашей ситуации малейшее пренебрежение правилами безопасности могло стоить жизни.

Телепат уселся за стол, предоставив мне возможность подготовить ложе ко сну.

— Надо полагать, капитан чист? — поинтересовался я, заправляя полы простыни под матрас.

— Как стёклышко, — эхом отозвался Атейн.

— Вас это не смутило? Он оценивал нас, как парочку откормленных баранов, прикидывая, кому повыгоднее продать. Причём даже не пытался скрывать свои намерения.

— Душонка у него и впрямь низкая — что есть, то есть, — но в нашем случае господин Горт не держит камня за пазухой. По крайней мере на текущий момент времени.

Закончив возню с постельным бельём, я повернулся к столу. Переливаясь серебром в свете лампы, на нём лежал перстень. Тот самый, который я уже дважды лицезрел в не самых приятных для себя ситуациях и по вине которого я теперь находился здесь. Я перевёл взгляд на телепата — тот уставился на меня немигающим взором, и блеск в его глазах заставил меня поёжиться.

— Ваш выход, мастер Харат, — мой спутник поднялся со стула. — Нам позарез нужны зацепки.

Поравнявшись со мной, Атейн сжал моё предплечье — электроподобная волна пробежала по коже, а тело охватило уже знакомое оцепенение. В голове раздался гулкий баритон телепата:

«На случай, если нам придётся разделиться до прибытия в Цвейт, — идите в таверну „Сонный мерин“ и ждите меня там трое суток. Если не появлюсь — вы вольны поступать по собственному усмотрению».

Атейн отпустил мою руку и как ни в чём не бывало принялся заправлять постельное бельё. Меня подмывало задать уточняющие вопросы, но я сдержался, давая себе отчёт в том, что мой спутник не зря прибегнул к бессловесному способу общения. И, надо полагать, дал мне исчерпывающие инструкции.

Я занял освободившийся стул и принялся рассматривать кольцо, не прикасаясь пока что к нему. Крупный, я бы даже сказал, чрезмерно массивный перстень-печатка с первого взгляда напоминал увесистые кольца благородных аристократов, которым только дай волю — обвешают себя с ног до головы нелепыми побрякушками. Однако данный экземпляр отличался несвойственной дворянским перстням простотой, граничащей с заурядностью. Ни тебе искусной гравировки, ни драгоценных каменьев — девственно гладкая поверхность металла.

Ну и что в тебе такого особенного, что стоило жизни двум высокородным джентльменам столицы?

Венчавшая кольцо печатка показалась мне занимательной, и я взял перстень, чтобы получше рассмотреть её. Вытянутая овальная форма являла собой не что иное, как широко распахнутый глаз. Вот только я ни разу не встречал подобных глаз среди людей. Из зрачка в разные стороны выходило восемь зигзагообразных линий. Они простирались за пределы радужки, пересекали белки и упирались в края глазного яблока. Линии напоминали воспалённые капилляры, вот только их рисунок был необычайно симметричным.

«Хм…» — я попытался вспомнить, видел ли ранее подобный символ, однако память беспомощно развела руками.

Глаз с печатки подмигнул мне. На мгновение платиновое веко закрыло его и тут же поднялось.

«Что за?..» — я приблизил кольцо и вгляделся в края печатки, пытаясь отыскать скрытый выдвижной механизм.

Увы. Форма печатки не давала ни малейшей возможности спрятать подобную конструкцию. Тогда что я только что видел? Или дни тягостного ожидания в имении Атейна выжали меня настолько, что уже мерещится всякая дурь?

Я прикрыл глаза, сделал глубокий вдох, задержал на несколько секунд и начал медленно выдыхать, ощущая, как вместе с воздухом меня покидает отупляющая липкая усталость, а сознание проясняется. Так-то лучше. Я не торопился открывать глаза, наслаждаясь разливающимся по телу приятным тягучим ощущением. Мыслеобразы в голове на время стихли, даря вожделенный покой.

Моё внимание привлёк слабый приглушённый звук — будто ветер шелестел палой листвой или шумел в отдалении водопад. Звук постепенно нарастал, и, когда он обрёл явственную, чёткую форму, — я внутренне похолодел…

«Великие Древние, откуда?..»

Это был шёпот. Сбивчивый, невнятный, меняющий диапазон звучания от пронзительного фальцета до гудящего баса. Шёпот раздавался то сзади, то слева, а порой одновременно со всех направлений, тревожа разум и лишая самообладания. Он червём забирался под кожу, вызывая нестерпимый зуд, от которого хотелось разодрать одежду и расчесать тело до крови.

Насилу, через режущую боль, я распахнул глаза — веки, казалось, были пришиты к глазницам — и уставился на печатку, багровым пятном мерцавшую на моей ладони. Око в центре налилось кровью и теперь напоминало безумный глаз инфернального обитателя Той стороны. Густая багряная жидкость толчками выплёскивалась из него, стекая по шинке, моим пальцам, кистям…

Руки задрожали, я выронил перстень, и он с влажным шлепком плюхнулся на пол, тут же утонув в алой луже. Я смотрел на свои пальцы, по которым медленно — будто в заторможенном сне — стекала кровь и тяжёлыми каплями срывалась под ноги.

«Всё, как тогда… в тот проклятый день…»

Кап. Кап. Кап.

Каждый звук падающей капли отдавался в висках жгучей болью. Меня замутило. Ноги подкосились, я рухнул на колени, но не ощутил удара о твёрдую поверхность. Влажная тёплая субстанция приняла меня в свои объятия.

Оторвав взгляд от тошнотворно-завораживающего блеска крови, в которой увяз по локоть, я уставился прямо перед собой. На расстоянии нескольких шагов от меня распластались два тела. Одно мужское, другое женское. Они почему-то не тонули в разливающемся озере крови, а качались на его поверхности, будто набитые соломой чучела, которые ребятня пускает по водам Маджори в день праздника Жатвы.

Я перевёл взгляд на их лица, уже зная, что там увижу. Решительные волевые черты мужчины оттенялись мягкими изящными линиями женского облика. Они были совершенно разными и в то же время похожими друг на друга. Так похожи люди, прожившие вместе не один десяток лет, сроднившиеся настолько, что это становится заметно со стороны.

Я не отрываясь смотрел на их лица, узнавая каждую чёрточку, каждый изгиб или родинку. Прошла бездна лет, но каждый раз они встают передо мной такими вещественными и осязаемыми, будто это случилось вчера…

В уши ударил мерзкий шёпот, погружая меня в очередную круговерть кошмара. В ответ на эту сводящую с ума разноголосицу забурлила кровь, выбрасывая вверх горячие красные брызги. Казалось, они были заодно, эти двое — кровь и шёпот, шёпот и кровь.

Медленно, как в киселе, стали подниматься оба тела. Движения их были странными, нечеловечески рваными и корявыми, словно у несмазанных ярмарочных автоматонов-марионеток. Кое-как укрепившись на ногах, они подняли головы и вперились в меня невидящими пустыми глазницами, в которых пузырилась алая жидкость.

— Амаде-е-ей… — визгливо просипела женщина, изрыгая вместе со звуками склизкие бордовые сгустки.

— Ты-ы-ы… — басом прорычал мужчина.

— … маленький подлый убийца, — надрывалась женщина.

— … убил нас, — грохотал её спутник.

Они перебивали друг друга, как нетерпеливые рассказчики, их голоса смешивались, образуя чудовищную какофонию, разрывающую пространство.

— Замолчите, — прошептал я, глядя вниз на пузырящуюся красную жижу под ногами. А затем, преисполнившись внутреннего огня, гаркнул что есть мочи: — Во имя всех Древних, заткнитесь!

Эта вспышка, видимо, иссушила меня досуха: в глазах потемнело, и я стал заваливаться набок.

Я дёрнулся, едва не расшибив себе лоб о столешницу.

Осмотрелся.

Всё та же каюта, что и несколько минут назад, керосиновая лампа на столе, платиновый перстень лежит ровно там же, где его оставил Атейн.

«Всемогущие Древние, — выругался я в сердцах, — я даже не брал кольцо в руки!»

Покойный старик Альваро оставил нам тот ещё подарочек, нечего сказать. А по словам Атейна, был таким тщедушным мужичонкой, душа едва в теле держалась — кто бы мог подумать, что его кольцо способно на такие фокусы.

Мой взгляд упал на спальное место у противоположной стены — койка телепата пустовала. Занятно, и когда это он успел покинуть каюту, ведь прошло всего лишь…

Дверь за спиной коротко скрипнула. Обернувшись, я с изумлением уставился на Риласа Атейна, застывшего с улыбкой на пороге.

— Дорогой Амадей, — бодро воскликнул телепат, — давным-давно уже пробило восемь склянок [1]. Надеюсь, вы не собираетесь пропустить наш первый завтрак на борту?

Моё взбудораженное состояние не укрылось от него, однако же не стёрло улыбки с лица, лишь в глубине глаз появилась едва уловимая заинтересованность.

— Вижу, вам есть чем поделиться по поводу этой занимательной безделушки, — Атейн кивнул в сторону лежавшего на столе кольца. — Потерпите ещё полчаса? Господин Горт великодушно пригласил нас разделить с ним завтрак. А ничто так не приводит в чувство, как хороший завтрак на борту корабля!

Я криво ухмыльнулся, ощущая, что желудок будто свернулся тугим узлом. Но улыбка телепата была чертовски заразительна, посему, умывшись и оправив одежду, я в компании моего спутника направился в каюту капитана.

— Господа, — с порога проскрипел Горт, — где вас Древние носят? Клянусь моей покойной маменькой, такого завтрака я с роду не видел на этой посудине! Старина Борти превзошёл самого себя!

В центре стола дымилось блюдо жареного картофеля и другое — с печёными яблоками; вокруг них скромно примостились холодные закуски: студень, ветчина, солонина и сыр. Гвоздём же программы выступало окутанное паром блюдо с целой горой мяса.

Аромат стоял восхитительный, и я, вопреки недавно пережитому кошмару, ощутил дикий голод.

Не дожидаясь особого приглашения, мы с Атейном заняли два пустующих стула и принялись заполнять тарелки. Капитан любезно наполнил наши бокалы элем насыщенного соломенного цвета.

— Охмелённый с юга, — прокомментировал Горт, наблюдая, как внимательно я разглядываю цвет и вдыхаю аромат эля. — Самое то, чтобы взбодриться с утра.

— Ваше здоровье, — я отсалютовал бокалом капитану и сделал пробный глоток.

Ноты тропических фруктов, коими изобиловал аромат напитка, совершенно не ощущались во вкусе. Мягкое солодовое начало переходило в яркую хмелевую горчинку, приятно оседавшую на языке.

— И вправду бодрит, — я с удовольствием выдохнул и отправил в рот ломоть ветчины.

— Эти южане — хитрые бестии, — усмехнулся Горт. — Продают то, что досталось им, можно сказать, даром. Слыхали, как они открыли этот сорт эля?

— Не доводилось.

— Пиво, которое они перевозили в отдалённые земли, не выдерживало условий транспортировки и всё время скисало. Южане уже хотели поставить крест на торговле элем, но тут вмешался его величество случай. Однажды бочки с пивом перевозили вместе с мешками хмеля, и во время шторма некоторые бочки откупорились и туда сыпануло хмеля из развороченных мешков. Под конец плавания кто-то случайно отхлебнул из такой бочки и с удивлением отметил, что пиво не скисло. Горечь, конечно, была ощутимой, но главное — эль добрался пригодным для питья. Новость разлетелась как пожар, и вскоре уже все южные пивовары перед отплытием щедро сдабривали эль сухим хмелем. Пока плыли, пиво настаивалось, чрезмерная горечь уходила, а заказчики получали лёгкий освежающий напиток, чем были весьма довольны и, не торгуясь, пополняли мошну южан.

— Бьюсь об заклад, — подал голос Атейн, — вся эта в высшей степени курьёзная история была придумана кем-то из находчивых южных купцов с единственной целью: привлечь внимание к своему товару.

— Что не отменяет качеств самого эля, — я пригубил бокал.

— Безусловно, — поддержал меня телепат и с удовольствием сделал глоток.

Какое-то время мы молчали, отдавая должное стряпне корабельного кока, которая оказалась очень даже недурственной. А когда утолили первый голод, Атейн поинтересовался:

— Господин Горт, у нас планируются остановки на пути в Цвейт?

Капитан отхлебнул эля и несколько секунд глядел на телепата, будто пытаясь уловить подоплёку вопроса.

— Заскочим в Лоран, — как бы нехотя ответил Горт, — выгрузим часть почты и груза. А затем уже без остановок к самому Цвейту.

— Благодарю, — лаконично отозвался Атейн и вновь занялся своей тарелкой.

— Уже соскучились по земле? — не удержался от язвительности капитан.

Телепат неспешно прожевал и только затем счёл нужным ответить.

— Уверяю вас, я прекрасно чувствую себя в любой обстановке, — широко улыбнулся он. — И борт вашего славного «Фаруна» не является исключением. Просто хочу представлять наш маршрут.

Капитан хмыкнул, но продолжать не стал.

Остаток завтрака мы провели в молчании. Горт, видать, не решался заводить новый разговор, а мой спутник всецело сосредоточился на блюдах. Я же хотел поскорее уединиться с Атейном и обсудить ночное происшествие.

Насытившись, мы поблагодарили капитана за угощение и, наконец, поднялись на палубу.

— Любопытно… — задумчиво протянул Атейн, выслушав рассказ о моих ночных злоключениях. — Кольцо оказалось защищено даже лучше, чем я полагал.

Я с недоумением взглянул на телепата.

— Хотите сказать, вы не пытались проникнуть в его секрет? Держать кота в мешке рядом с собой не в ваших принципах, если я успел правильно разглядеть ваш характер.

— Разумеется, я изучил эту безделушку, — без тени улыбки ответил Атейн. — Однако всё, что мне открылось, — та самая ловушка памяти, в которую угодили и вы. Никаких временных казусов со мной не происходило. Но даже этот защитный механизм мне миновать не удалось. Скорее всего, дело в наличии определённых способностей, коими в силу моей специализации я не обладаю. Поэтому я и вышел на вас. Всё же у вас с Сореном несравнимо больше общего в этом плане.

— Вы могли бы меня предупредить…

— И лишить вас добычи в разгар погони? — лукаво сверкнул глазами телепат. — Вы бы ни за что мне этого не простили! Знаю я вашу охотничью натуру.

— Какая нечеловеческая проницательность! — с наигранным удивлением прокомментировал я. — А ещё, признайтесь, вы хотели понять, чего я стою. Слухи слухами, но мы не на загородный променад всё же выбрались…

— Какая восхитительная… наивность! — хохотнул Атейн. — Если бы я не был уверен в вашей компетенции, дорогой Амадей, разговора в Мон-Мартэ не случилось бы. Или вы думаете, что старый хрыч настолько спятил от страха, что ухватился за первую попавшуюся соломинку?

— Бросьте, Рилас — отмахнулся я. — Для сбрендившего старика у вас чересчур острый взгляд и прекрасный аппетит.

— О, это у меня с детства, — расплылся в улыбке телепат. — Маман любила за чаем рассказывать историю, как у неё родился до странного тихий младенец, который и не думал плакать, а только глядел на всех так серьёзно, будто это они несмышлёные дети, а он — повидавший жизнь мудрец.

Мы неспешно прогуливались по палубе. Погода выдалась хоть и прохладная, но солнечная, и я с наслаждением подставлял лицо ещё тёплым лучам и освежающему ветру, пахнущему солью и влажной древесиной. Монотонно гудела паровая машина, весело шумели гребные колёса, унося корабль всё дальше от беспокойной Рузанны, но, увы, навстречу отнюдь не безмятежному будущему.

Мы проследовали мимо рулевой рубки, где за штурвалом дежурил уже знакомый нам Гривс. Он приветственно помахал нам и вновь обратился во внимание, вглядываясь в приборную панель. Мы остановились на корме, где было не так шумно, и какое-то время стояли молча, занятый каждый своими мыслями и созерцая колышущуюся лазурную гладь.

— Те двое из вашего кошмара — близкие вам люди? — огорошил меня вопросом Атейн.

Я продолжал смотреть на море, стараясь не выказывать охватившей меня досады, и лишь сильнее сжал планширь фальшборта.

— Были близкими…

— Прошу прощения, что разбередил старые раны, — мягко произнёс телепат. — Мне показалось это важным в контексте нашего с вами дела. Предощущение, ничего более… Впрочем, выбросьте из головы, — резко свернул тему Атейн. — Одержимость распутать этот узел лишила меня остатков такта, которые не успела похоронить служба при дворе.

— Я думал, подобная деятельность, напротив, обостряет чувство такта, — непосредственность телепата вызвала улыбку. — Как иначе выжить в этом рассаднике лицедейства и подковёрных игрищ?

— Вы ошибаетесь, мой друг, — ответил телепат, и лёгкая тень скользнула по его лицу. — Но, право, не хотелось бы отравлять такой прелестный день ядом давно минувшего.

Я смотрел на его открытую улыбку, резко очерченные скулы, искрящиеся жизнью пронзительно-серые глаза и не мог отделаться от чувства, что передо мной стоит отец. Внешностью Атейн мало чем походил на того отца, образ которого сохранился в моей памяти. Но нечто другое, проявившееся в нём в этот миг, до боли напомнило рано ушедшего родителя.

— Мы с родителями жили в небольшом имении на южной окраине Рузанны. В ту ночь я очнулся в полумраке на полу гостиной. Стояла гробовая тишина, лишь слабый не то шелест, не то шёпот нарушал её. Ночная рубашка промокла и неприятно липла к телу. Тяжёлый металлический запах в носу вызывал дурноту. Я попытался встать, но поскользнулся и едва снова не растянулся на полу. Весь паркет подо мной был в чём-то тёмном и склизком на ощупь. Странный звук усилился, и теперь я чётко различал шепчущий на разные лады голос. Я огляделся, чтобы найти его источник, но в комнате никого не было. Зато я заметил другое. Слева в нескольких шагах от меня неподвижно лежали два тела. Отец и мать. Я не сразу понял, что они мертвы, — Древние побери, мне было всего лишь пять! Я начал окликать их, а видя, что они не реагируют, подошёл и стал тормошить. Они болтались в моих руках как тряпичные куклы, а я всё звал их, пока не охрип и слёзы не заволокли дымкой очертания их тел. Мои руки были по локоть в крови, а невыносимый шёпот, казалось, сейчас разорвёт мою голову. Затем я, видимо, потерял сознание.

Пришёл в себя оттого, что меня грубо трясли, светили чем-то ярким в глаза и задавали непонятные вопросы. Оказалось, что это были полицейские. Когда поняли, что в таком состоянии от меня ничего не добиться, посадили под присмотром констебля в спальне. Через какое-то время появился мой дядя, который в то время находился по делам в столице. Он переговорил с глазу на глаз с инспектором и увёз меня в гостиницу. Затем мы несколько раз ездили в управление полиции, беседовали со следователем. Увы, я ничем не мог помочь, память о событиях той ночи до моего пробуждения в луже крови напоминала чистый лист. После похорон дядя забрал меня с собой в Карель, надеясь оградить от пережитого ужаса.

Я умолк, словно запас воздуха, набранный мною для погружения в болезненные пучины прошлого, иссяк.

— Но в итоге вы вернулись в Рузанну… — едва слышно проговорил Атейн.

— Вернулся, — эхом отозвался я. — Не мог иначе. Всё это время я мысленно возвращался в ту ночь, пытаясь понять, что же произошло. Это было убийство, но полиция так и не смогла взять след преступника и закрыла дело.

— И тогда вы решили стать сновидцем-искателем, — Атейн читал в моей душе, как в раскрытой книге.

— Что-то сместилось в моём сознании после той ночи, и я стал путать реальность и сон. Обеспокоенный моим душевным здоровьем, дядя отвёл меня к знакомому сновидцу-лекарю. Тот уверил дядю, что никакая это не гипнозия, а стихийное проявление способностей сновидящего, и порекомендовал отдать меня в столичную академию. Собственно, так и решилась моя судьба.

— Трагичное детство часто взращивает выдающихся профессионалов, — вздохнул Атейн. — Впрочем, как и безумных чудовищ, в которых от человека остаётся лишь оболочка. Я рад, что вы выбрали первый путь. Хоть вы и не мой сын, но я горжусь вами.

Я вздрогнул от его последних слов, но так и не решился повернуть голову и посмотреть на телепата. Боялся, что наваждение рассеется и образ отца, который я увидел в моём спутнике, исчезнет без следа.

— Увы, я так и не отыскал убийцу родителей, — с горечью обронил я, вглядываясь в линию горизонта. — Это единственное нераскрытое дело в моём послужном списке. И, наверное, единственное, что заставляет меня каждый день просыпаться и с одержимостью браться за любой заказ, набирая опыт и оттачивая навыки.

— Месть не самая лучшая мотивация, чтобы жить, — глухо сказал Атейн. — Но кто я такой, чтобы судить? У самого рыльце в пушку.

— Кстати, Рилас, — я наконец нашёл в себе силы повернуться лицом к телепату, — а что показало кольцо Сорена вам?

Атейн помрачнел, чего я раньше не наблюдал за ним. На несколько секунд он ушёл в себя, а затем будто встряхнулся и вновь надел личину благодушного джентльмена.

— Пожалуй, на сегодня хватит трагичных историй, — как ни в чём не бывало улыбнулся он. — Не отведать ли нам чаю со специями?

Согревшись после прогулки пряным чаем, несколько пачек которого телепат благоразумно прихватил с собой в дорогу, мы растянулись на койках. Атейн, по всей видимости, уснул, а я вертел в руках перстень Альваро, гадая, как лучше подступиться к его секретам.

Что бы там Атейн ни говорил о защитном механизме кольца, вскрывающем подспудные страхи, я чувствовал: дело не только в этом. Призрак отца, явившийся мне во сне покойного Туана Альваро, явно на что-то намекал. Он не был похож на то кошмарное подобие родителя, что терзало меня по ночам, а значит, его природа — иная. И она как-то связана с этим злосчастным перстнем. Тайна этой безделушки может вывести меня на убийцу родителей.

Я сжал кольцо так сильно, что острые края впились в ладонь. Год за годом я нырял в глубины своего сознания в надежде отыскать хоть какой-то намёк на события той ночи. Но всё было тщетно. Словно кто-то вырезал кусок моей памяти, вытравил его кислотой. Но я продолжал, как одержимый, рыскать закоулками души — уже не веря в успех, но не вправе отступиться и признать своё поражение. Иначе зачем всё это? Чего стоит искатель, не способный найти убийц собственных родителей?

И вот, наконец, я получил зацепку. Эфемерный, но всё же шанс приблизиться к разгадке события, ставшего моим повседневным кошмаром и делом моей жизни. И пускай меня пожрёт Бездна, если я упущу его.

Я набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул, распределяя по телу бурлящую тонкую субстанцию и выравнивая состояние. Работать нужно с горячим сердцем и холодной головой — и никак иначе. Придя в надлежащее состояние, я мысленно вернулся к секрету перстня.

Вряд ли эманации печатки были закольцованы на одном Сорене Альваро, ведь кто-то же был её хозяином и до него. По всей видимости, есть какая-то тонкая составляющая, которую перстень принимает за свою, родственную, и открывается её носителю.

«…у вас с Сореном несравнимо больше общего в этом плане», — всплыли в голове слова телепата.

Старик был сновидцем-исследователем, я — ищейка… И неважно, что он искал древние артефакты, а моя специализация — люди: мы оба заточены на поиск… поиск…

Я надел на палец кольцо и, сложив руки на животе, прикрыл глаза. Едва слышно шепнул одно-единственное слово: «Дор-Астан».

Тело после чая размякло, как после хорошей бани, что мне в данном случае было только на руку. Поддавшись обволакивающей дремоте, я опрокинулся сознанием внутрь и завис на границе между сном и бодрствованием.

Мысленно издал серию коротких свистящих звуков. Ответ пришёл тотчас же. Где-то надо мной заклекотало часто-часто, и через несколько мгновений на мою руку опустился сизокрылый сапсан. Птица недовольно била крыльями и косилась на меня чёрным кружком глаза, а когда я попытался погладить её, едва не цапнула клювом.

Я осуждающе уставился на сапсана, но его это, похоже, ничуть не трогало. В такие моменты я с сожалением констатировал, что этого дубля я, судя по всему, создал из той части своего сознания, куда сам старался заглядывать пореже. Уж больно своенравной и обидчивой получилась птица. Такой взгляд мне доводилось не единожды наблюдать в отражении большого овального зеркала в своём кабинете.

— Ладно, не ворчи, — примирительно сказал я и материализовал в руке кусок свежего, сочащегося кровью мяса. — Держи.

Гордая птица сделала вид, будто ничего не заметила, но, покрутив головой, всё же соизволила притронуться к угощению.

Природа дублей — свет чистого сознания, выделенного его хозяином ради определённых узконаправленных задач, как-то: поиск, защита, передача информации и прочее. Рарога я создал прирождённым охотником, способным выследить кого угодно и найти пути там, где на первый взгляд их не было вовсе. В моей профессии такой помощник был ощутимым подспорьем, позволяя вести дело в режиме многозадачности. И, как всякий дубль, он не нуждался в ужимках типа словесного общения и овеществлённой пищи. Это я разбаловал его своим чересчур человеческим отношением, и птица с удовольствием села мне на шею. Что поделать, слаб человек, особенно в замкнутом кругу одиночества. Всё норовит утащить свои привычки туда, где им вовсе не место…

Мясо исчезло из моей руки с поразительной скоростью, и теперь Рарог деловито чистил перья.

— Ну всё, дружок, — одёрнул я птицу, — будет тебе наводить красоту, самочки твоего вида здесь не летают.

Сапсан протяжно заклекотал, высказывая всё, что думает обо мне, однако же подобрался и теперь выжидательно глядел на меня.

— Ищи! — я подбросил Рарога вверх, и тот стремительно понёсся куда-то в зыбкую серую даль.

Я тут же слился сознанием с дублем и теперь взирал на окружающее его глазами. Пространство междумирья, которое для меня выглядело грязно-белёсой однообразной массой, обрело цвет и движение. Под нами бурлило фиолетовое море, вскидываясь редкими протуберанцами. Хоть до нас они ощутимо не дотягивались, Рарог осмотрительно держал дистанцию. Впереди отбрасывала нестерпимо яркие блики громадина, напоминающая исполинскую стену. Защитный механизм кольца Альваро приобрёл на Этой стороне поистине причудливые формы, которые, признаться, сбивали меня с толку. Благо Рарог уверенно летел по следу поставленной мною задачи.

Издав пронзительный клёкот, сапсан резко начал снижаться, словно почуяв добычу. Миг стремительного падения, и вот я уже стоял на твёрдой земле, а птица топталась на моём плече.

— Спасибо за своевременный массаж, дорогой, — я ласково погладил сапсана по голове, — я уже в полном порядке.

Рарог негодующе взмахнул крыльями, но перестал вонзать в меня когти и застыл молчаливым изваянием.

Я перевёл взгляд прямо перед собой и даже позабыл дышать от увиденного зрелища.

В нескольких десятках ярдов от меня вздымались циклопические врата. Покрытые копотью створки поглощали даже тусклый свет здешнего пространства, отчего врата казались провалом в хтоническую Бездну. По обеим сторонам, словно привратники, высились две исполинские статуи. Вытянутые гладкие черепа и огромные круглые глаза выдавали в них меруанцев. Однако меня смутила болезненная худосочность их тел, будто иссушённых неведомым недугом, а также отсутствие спинных жгутов-вибрисс. Что-то неправильное было в облике этих застывших вечными изваяниями Древних, что-то противное самой их природе…

Рарог сжал когти, напоминая, что нам следует двигаться дальше, и я медленно, будто преодолевая увеличившееся в несколько раз сопротивление, зашагал к вратам. Когда до них оставалось несколько шагов, створки гулко лязгнули и с невыносимым металлическим скрежетом, от которого, чудилось, сейчас выпадут все зубы, начали отворяться. Проход открылся ровно настолько, чтобы в него мог свободно пройти один человек. В открывшемся проёме ничего нельзя было разглядеть. Там царил мрак настолько плотный, что я физически ощущал его давление на кожу — пускай нас и разделяло расстояние. Вдохнув поглубже, я сделал шаг в чернильную хлябь, затылком ощущая провожающие взгляды окаменевших истуканов.

Кабинет дышал влажной, густой, подобно дымному чаду, тьмой. Чудилось, что стены, пол и потолок были вместилищем этого живого трепещущего мрака, его заботливым и в то же время строгим надзирателем. Единственное, что нарушало покой клубящейся черноты, — слабый рассеянный свет, проникающий в помещение через солидных размеров круглое окно, покрытое тонировочной плёнкой.

У окна застыл силуэт человека. Пятно бледного света давало представление лишь о его внушительной атлетической фигуре, одетой в классический мужской костюм, да вьющихся до плеч волосах. Человек, опираясь на трость, глядел в окно, и казалось, что он стоит так уже целую вечность, не решаясь беспокоить окружавшую его темноту.

Мужчина даже не шелохнулся, когда в дверь робко постучали. Мгновением позже створка бесшумно отъехала в сторону, посетитель тенью шмыгнул внутрь и замер у стены. Дверь тут же встала на место, восстанавливая нарушенную идиллию.

Вошедший, казалось, слился со стеной, в звенящей ватной тишине не было слышно даже его дыхания. Хозяин кабинета продолжал смотреть в окно, не обращая на гостя ни малейшего внимания.

— Подойди сюда, Шао, будь так любезен, — спустя вечность прозвучал тихий, с едва уловимой хрипотцой, бесконечно спокойный голос.

Звук этого голоса удивительным образом не нарушил царящую в кабинете атмосферу, словно они были единым целым.

Тень отделилась от стены и скользнула в пятно рассеянного света, поравнявшись с мужчиной. Снова замерла.

— Взгляни в окно, — в том же тоне продолжил великан в костюме. — Что ты видишь?

Сквозь толстое круглое стекло, не пропускавшее ни единого звука, открывался вид на гигантских размеров ангар. В его центре, закреплённый в специальных металлических держателях, покоился остов дирижабля. Он развалился как матёрый кашалот, дрейфующий после обильной трапезы. Вокруг дирижабля непрестанно сновали руки механических манипуляторов, на глазах наращивая «мясо» на скелет корпуса. Устройства работали слаженно и не мешали друг другу, подчиняясь незримому дирижёру.

— Аэростат нового поколения? — вкрадчивый полушёпот гостя взбудоражил тьму кабинета. Он больше напоминал змеиное шипение, нежели нормальный человеческий голос.

Его визави зацокал языком, выражая своё неудовольствие.

— Ты преданный слуга, Шао, и к тому же превосходный лазутчик. Но твоя близорукость и неспособность видеть скрытое за привычными формами порой огорчает меня.

Гость остался спокоен и молчалив, видимо, подобные откровения ему приходилось выслушивать не единожды.

— Ты смотришь на оболочку, а надо проникать глубже, к идеям и смыслам, стоящим в основе каждого предмета и явления, — менторским тоном повёл речь хозяин кабинета. — Возьмём, к примеру, этот летательный аппарат. Это не просто дирижабль нового поколения, мой бедный Шао, это торжество человеческого гения! Гения, взращённого знаниями Древних, наших великих предшественников, которые благосклонно оставили для человечества маяки на пути развития.

Ты ещё бессовестно молод и не помнишь, как выглядел наш мир пятьдесят лет назад — до вскрытия первого меруанского комплекса Дор-Ултар. Паровые машины? Газ? Электричество? Мы ездили на лошадях и освещали дома масляными светильниками. Всемогущие Древние, когда я вспоминаю те времена, мне чудится, будто я подхватил раздвоение личности! Каких-то полвека — и мир изменился до неузнаваемости.

Мы несёмся вперёд семимильными шагами, мой дорогой Шао, и когда я представляю, что ждёт нас в будущем, моё стариковское сердце замирает от восторга и благоговения. Хвала Древним, сделавшим нам поистине королевский подарок — прогресс!

— Смею заметить, многие из технических благ цивилизации всё ещё остаются привилегией высшего сословия, а в некоторых государствах по-прежнему царит эра угля и копыта…

Великан в костюме лишь раздражённо отмахнулся.

— Вот поэтому, мой верный Шао, — бесцеремонно перебил он гостя, — нам и нужен Реформатор, тот, кто сметёт устоявшиеся веками предрассудки и заплесневевшие истины и поведёт человечество к свету прогресса. Увы, слабость и тленность человеческого сознания не в силах справиться с этой миссией. Но, на наше счастье, меруанцы предусмотрели и это. Спящий в Дор-Астане пробудился, нам нужно лишь помочь ему обрести новую форму.

— Прошу прощения, гроссмейстер, но почему вы так уверены, что Пробудившийся станет делать то, чего вы от него ждёте?

На несколько мгновений повисла оглушающая тишина, а затем раздался приглушённый дребезжащий смех.

— Он приходит ко мне во снах, мой глупый Шао, — снисходительно пояснил мужчина. — И мы говорим, долго и обстоятельно… И он понимает меня как никто другой… И готов помочь нам в обмен на свободу…

Гроссмейстер повернул голову к собеседнику, и сквозь затемнённые стёкла очков блеснули два ярко-зелёных глаза.

Величественный амфитеатр поражал воображение. Громадины безупречно подогнанных гранитных валунов каскадом спускались к алтарю — идеально круглой площадке в центре сооружения. Крыша амфитеатра являла собой поистине удивительное зрелище: множество тончайших каменных лучей сходились в центре купола. Их окольцовывали поперечные линии, образуя конструкцию, напоминающую меридианы и параллели на трёхмерной модели планеты. Сверху крышу покрывали заросли хмеля, которые, обвиваясь вокруг каменных лучей и заполняя собой прорехи, создавали живой зелёный навес. Он легко пропускал солнечный свет и воздушные потоки, при этом не позволяя знойному светилу раскалить плиты, а ветру развеять приятное тепло.

На площадке между двумя ярусами по всему периметру высились базальтовые троны — числом девять. Грубая, топорная работа вызывала диссонанс с ювелирной изящностью прочих деталей амфитеатра. По всей видимости, это было напоминанием восседавшим об их временной участи и не позволяло впасть в искушение и задержаться на троне дольше положенного.

Девять престолов — девять существ, занявших их. Худощавые фигуры, скрытые ниже пояса набедренными повязками у мужчин и длинными юбками у женщин. Вытянутые гладкие черепа, охваченные золотистыми обручами. Большие круглые глаза, светящиеся призрачным голубоватым светом, внимательно уставились в центр алтаря.

Утопая ступнями в жёлтом песке, там стоял их собрат — меруанец. Он глядел прямо перед собой, а его щупальца-вибриссы плавно покачивались, демонстрируя спокойную уверенность хозяина. Древний, по-видимому, ждал знака от сидящих сверху. Спустя несколько мгновений его взгляд стал осмысленным, глаза засияли ярче, а вибриссы начали причудливый танец.

«Досточтимые старейшины народа Меру, — губы Древнего остались сомкнутыми, — я призвал вас в Небесный храм в час Аль-Зуа́ла, дабы испросить позволения и поддержки в исследованиях человеческого генома и сознания с целью разрешить нависшую над нами угрозу».

«Говори, Ул-Закка́р, — загудел в общем телепатическом поле рокочущий бас, — Совет слушает тебя».

«Благодарю, старейшина Ул-Ридва́й, — меруанец склонил голову в знак почтения. — Как все вы знаете, вопрос продолжения рода особенно остро встал в последнее время, когда в Забвение ушли целые поколения тех, кто устал жить в бесконечной закольцованности. И это только начало. Обретя дар власти над временем, мы утратили нечто важное: возможность творить новую жизнь. Мы, как древние арахниды, сплели вокруг себя паутину и сами же увязли в ней».

«Что ты предлагаешь, юный Ул-Заккар? — прожурчало весенним ручьём. — Обменять бессмертие на возможность воспроизводства себе подобных?»

Одно из щупалец меруанца дёрнулось, выдавая охватившее того раздражение.

«При всём уважении, старейшина Ду-Лайнэ́, возможность выбора в данном случае — лишь иллюзия. Если не разомкнуть этот круг, в скором времени от нашего народа останется лишь память да пустые города».

«Твои глаза ещё не обрели должной глубины, чтобы зреть так далеко, — негодующе лязгнуло металлом. — Пять сотен лет не тот возраст, чтобы делать подобные заявления».

Вибриссы Ул-Заккара встопорщились подобно шипам, но он сдержал негодующие мысли.

«Я лишь прошу согласия на исследования по взаимодействию меруанских и человеческих составляющих — телесных и душевных. Привлечём только тех, кто согласится пройти эксперимент. В случае успешных результатов у нашего народа будет как минимум альтернатива сложившемуся положению. А как максимум — надежда на возрождение…»

«Похвальное рвение для сына старейшины Ул-Ридвая, — пахнуло жаром пустыни. — Радеть о будущем своего народа — редкий дар. Предлагаю начать голосование: кто за то, чтобы удовлетворить прошение Ул-Заккара?»

«Не стоит торопить светило к горизонту, уважаемая старейшина Ло-Фатти́, — зашелестело в пространстве, будто ветер играет в кронах деревьев. — Сперва я хотел бы прояснить один существенный момент. Все мы предварительно ознакомились с твоим проектом, юный Ул-Заккар, и нам предельно ясны суть и поставленные задачи. Вот только там весьма туманно говорится о потенциальных рисках и последствиях, если эксперимент пойдёт не по плану. Прежде чем отдать свой голос, я хотел бы знать, чем обернётся для нас твоя затея в случае провала. Чем вынуждены будут платить наши братья и сёстры за твою ошибку?»

Резкий, пронзительный звук ворвался в развернувшуюся передо мной картину, частью которой я незаметно для себя стал. Образ мира дрогнул, пошёл трещинами, и через мгновение помпезный амфитеатр со всеми заседающими старейшинами и зачинщиком собрания канул в небытие.

Занавес.

Когда мир собрался вновь, я обнаружил себя стоящим перед чёрной громадиной врат. Створки с противным скрежетом смыкались, закрывая проход.

Заклекотал над головой Рарог, и тут же острые когти сапсана впились в мои плечи, отрывая от земли. Отсюда я не мог проснуться, и верный спутник молнией нёс моё сознание к месту перехода. Последнее, что я запомнил, — как сапсан разжал хватку, и я низринулся в мутное серое марево.

Подняв веки, я поначалу решил, что очутился между образами сновидений: ватная тьма баюкала меня в своих объятиях, а тела я не чувствовал вовсе. Перемещаясь по пластам сна, сновидцы иногда теряют привычные толкователи, что сказывается на их восприятии мира и самих себя. Поначалу это пугает, иные даже начинают паниковать. Но время и регулярная практика исцеляют каждого от этого воображаемого недуга. Время и опыт. Два беспристрастных мерила и верных помощника на пути сновидящего. Впрочем, как и на жизненном пути любого человеческого существа.

Меж тем в мои размышления вклинились смутно знакомые образы, проявившиеся в постепенно тающей завесе мрака. Тяжёлый навес над головой, угловатые силуэты у стены слева, едва различимая полоска света откуда-то снизу. Через какое-то время глаза окончательно привыкли к полумраку, и я понял, что нахожусь в нашей с Атейном каюте на корабле.

Я предпринял попытку встать и с удивлением обнаружил, что тело не слушается. Раз за разом я повторял намерение — и всё впустую. Словно моё сознание разом утратило контроль над плотью. Я было подумал, что меня разбил паралич и хотел позвать на помощь Атейна, но губы свело судорогой, а из горла вырвался лишь невнятный хрип. Всё, что я мог, — хлопать веками и слегка шевелить пальцами рук и ног. Препротивнейшее ощущение.

Мысленным взором я пробежался по телу, прошёлся незримой волной по тканям и органам, «оживляя» и пробуждая их после длительного погружения в сон. Тело отозвалось покалываниями, как бывает, когда отлежишь во сне руку. Не обращая внимания на не самые приятные ощущения, я продолжил воздействие и вскоре уже мог худо-бедно двигать конечностями. Тело постепенно оттаивало, превращаясь из неподвижного булыжника в живой податливый организм.

Великие Древние, сколько же времени я провёл во сне, что настолько утратил контроль над телом? Очередной временной казус от кольца Альваро? Тогда почему телепат не разбудил меня?..

Я поднялся и взглянул на верхнюю койку — пусто. Подошёл к столу и потряс керосиновую лампу — не хлюпало. Странно: в последний раз Атейн заправлял её при мне. За всё время, что мы провели на корабле, телепат с особым тщанием следил за поддержанием освещения в каюте. А успев немного изучить его характер, я был уверен, что скорее небеса обрушатся на землю, нежели этот матёрый лев допустит небрежность в делах.

Видения из памяти кольца всё ещё маячили перед внутренним взором, но я отмахнулся от них. Займусь ими позже, благо доступ у меня теперь имелся в любое время. Сейчас важнее разобраться в происходящем наяву.

Наспех освежившись ледяной водой из рукомойника, я растёр полотенцем шею и принялся одеваться. Накинув пальто, я на мгновение задержался у двери. Нащупал на пальце перстень Альваро, повертел его, а затем снял и убрал в жилетный карман. Лишнее внимание мне сейчас без надобности.

В длинной кишке коридора стояла душная тишина. Света от двух керосиновых ламп, свисающих с потолка на приличном расстоянии друг от друга, едва хватало, чтобы не прокладывать себе путь на ощупь. В левой части располагался камбуз, склады с припасами и подсобные помещения. Путь направо упирался в лестницу, ведущую на палубу.

Поднявшись по ступенькам, я уже протянул руку, чтобы толкнуть входную дверь, когда та отворилась, впуская нестерпимо яркий дневной свет, солёный морской воздух и человека. Щурясь, я оглядел встречного и опознал в нём Гривса.

— Хороший сегодня день, господин, — матрос неловко улыбнулся. — Решили подышать воздухом? И верно, морской воздух — он полезен для здоровья, вмиг поправитесь.

— Прошу прощения?..

— Капитан обмолвился, что вы захворали, три дня не выходили из каюты, — посочувствовал Гривс. — Это бывает, господин, море, оно такое — не всех сразу принимает…

— Три дня⁈ — опешил я.

— Ну… — замялся матрос, — вроде, капитан сказал так… Горячкой, поди, мучались?

— Э-э-э… она самая, — я постарался взять себя в руки. — Скверная штука, скажу я вам. Только и спасался спиртовыми растираниями каждые несколько часов да травяными настоями, кои мой спутник бессердечно вливал в меня. Кстати, вы его не встречали?

Гривс призадумался, а затем отрицательно качнул головой.

— С тех пор, как отчалили от Лорана, точно не видал.

— А когда это случилось?

— Да сегодня в третьем часу ночи.

— Ясно, — буркнул я, хотя ничего ясного не было и в помине. — Пойду прогуляюсь, может, встречу его на палубе.

— Разомните косточки, — поддакнул Гривс, — вам после долгого лежания всяко на пользу.

Я кивнул и, переступив порог, шагнул на залитую солнцем палубу.

Я обшарил все закоулки корабля, переговорил с матросами и даже заглянул к капитану — тщетно. Никто не видел Атейна со вчерашнего вечера. Второй штурман, который нёс «собачью вахту» [1] сегодняшней ночью, вспомнил, что перед самым отплытием из Лорана застал телепата прогуливающимся по палубе. Вскоре тот скрылся из виду, и штурман решил, что пассажир ушёл досыпать (в такую рань спится слаще всего). Капитан заверил меня, что лично приложит все возможные усилия, чтобы выяснить судьбу моего спутника, в конце концов, пока мы на его корабле — он отвечает за нашу безопасность. И, дабы хоть как-то поднять моё настроение, Горт пригласил меня на ужин — глядишь, к тому времени что-то прояснится.

Чтобы привести в порядок мысли и чувства, а заодно поразмыслить над сложившимися обстоятельствами, я примостился на лавочке в укромном закутке. Кожух гребного колеса защищал от пронизывающего ветра, а монотонный шелест перемалываемой лопастями воды способствовал медитативному состоянию. Я перевёл взгляд за линию горизонта, мягко расфокусировал зрение и слегка погрузился в изменённое состояние сознания, не теряя связь с явным миром. Отпустил мыслепоток и стал отстранённо наблюдать.

Исходя из сведений экипажа, в которых у меня нет причин сомневаться, я провёл в снопутешествии около трёх суток. Атейн объяснил моё отсутствие недомоганием, чтобы не привлекать лишнего внимания, что вполне разумно. Всё это время он присматривал за мной, но не вмешивался, понимая, что, во-первых, я добываю нужные нам сведения, и, во-вторых, моей жизни пока ничего не угрожает. Но что-то случилось на подходе к Лорану или даже во время стоянки в порту, что вынудило телепата спешно ретироваться. Причём настолько безотлагательно, что он даже не успел меня разбудить. Или не посчитал нужным?..

Замешан ли в его исчезновении кто-то из команды «Фаруна»? Возможно, сам капитан Горт? Пока неясно, но, судя по тому, как побледнел этот морской волк, узнав о пропаже моего спутника, новость его шокировала. Следовательно, капитана можно пока вычеркнуть из списка подозреваемых. Впрочем, посмотрим, как он будет вести себя за ужином. Насчёт остальных членов экипажа такой уверенности нет. Проверять сны каждого матроса — дело хлопотное и требующее солидных ресурсов. Попробуем зайти с другого бока и заглянуть в отпечаток сна корабля, ориентируясь на вибрации телепата. Но это ночью, когда большая часть команды уснёт и помех в пространстве от внимания нескольких десятков человек станет меньше. Хотя сначала я попытаюсь связаться через сон с самим Атейном. Как показывает практика, человек очень часто стремится усложнить ситуацию, тогда как ларчик открывается до нелепости просто.

И тут меня пронзила вспышка. Я будто перенёсся на несколько дней назад, в ночь отплытия из Рузанны, увидел нашу каюту в дрожащем свете керосиновой лампы, явственно ощутил холодные пальцы телепата на своём предплечье и услышал его мысленный посыл: «На случай, если нам придётся разделиться до прибытия в Цвейт, — идите в таверну „Сонный мерин“ и ждите меня там трое суток. Если не появлюсь — вы вольны поступать по собственному усмотрению».

Я мигом выскочил из полудрёмы, поспешно поднялся и зашагал в каюту. В голове набатом громыхала единственная мысль: он знал⁈

Первым делом я наполнил и зажёг лампу. Когда тени пристыженно забились по углам, осмотрелся в поисках вещей Атейна. На виду ничего не лежало, и тогда я отодвинул заслонку ниши под нижней койкой. Вещмешок телепата подмигнул мне хромированными застёжками на кожаных ремнях. Было не похоже, чтобы его хозяин впопыхах что-то вытаскивал из вещмешка, — тот стоял ровно, бок о бок с моим собственным. Что ж, это подтверждает мою догадку о внезапном обстоятельстве, вынудившем Атейна срочно покинуть корабль. Возможно, содержимое вещмешка прольёт свет на загадочное исчезновение его владельца. Я терпеть не мог копаться в чужих вещах без весомой на то причины, но в данном случае было не до церемоний.

Один за другим я извлекал из вещмешка свёртки, упакованные самым аккуратнейшим образом. Три пачки патронов для карманных револьверов «Уэлби», коими телепат снабдил нас в дорогу. Я хоть и не был поклонником огнестрельного оружия, но, учитывая обстоятельства, счёл этот жест весьма предусмотрительным. Коробки спичек так же, как и патроны, содержались в специальных резиновых чехлах во избежание попадания влаги. Набор простых карандашей (не замечал, чтобы во время пути телепат делал записи или зарисовывал что-то). Далее на свет появились фляжка, судя по запаху, с чистейшим спиртом, и вторая ёмкость с антисептическим раствором. Несколько пачек элитного чёрного чая со специями, который я имел удовольствие дегустировать несколько дней назад: согревает не хуже сейтусского квадра или имперского стаута. Походный цирюльный набор, состоящий из клинковой бритвы, помазка, куска мыла и лосьона из листьев вишнёвого лавра. Ниже располагался свёрток со сменным бельём и более объёмный — с вязаным свитером-гернси, незаменимым в краю стужи и крепких морозов, куда мы и направляемся. Лицензию Королевской академии на своё имя, а также именной жетон инспектора-аудитора телепат, вероятно, носил с собой.

Собственно, вот и весь джентльменский набор Риласа Атейна. Телепат счёл его достаточным и необременительным в недельном пути до Цвейта. Всем остальным, что могло потребоваться в дороге до комплекса меруанцев, он планировал запастись уже в самом городе.

И ни одной зацепки, намекающей, куда мог подеваться мой спутник. Я уже разочарованно выдохнул, ощупывая пустое дно вещмешка, когда рука наткнулась на уплотнение под слоем парусины. Сбоку, у самой стенки, обнаружилась застёжка-молния. Потянув за неё, я открыл второе дно, а заодно и его содержимое. Им оказалась довольно увесистая книга, обтянутая плотной кожей пурпурного оттенка. В центре обложки, отливая золотом, красовался львиный профиль, увенчанный короной. Снизу его подпирал вычурный вензель, состоящий из двух букв: «Р» и «А».

Мгновение я колебался, не решаясь открыть дневник, словно под обложкой таился хищный провал в забытые Древними глубины мироздания. Чужие секреты. В силу профессии я как никто знал их подлинную цену. Порой за них приходится дорого платить: временем, благосостоянием, собственным здоровьем и даже жизнью. Благодаря одному из таких секретов я сейчас плыву на этом проклятом корыте к Древним на кулички без надежды когда-нибудь снова вернуться домой. И лишь отблеск возможности найти убийцу родителей и снять с души терновый венец даёт силы идти вперёд. Криво ухмыльнувшись, я открыл первую страницу дневника.

Лист был заполнен уверенной рукой предельно разборчивым почерком. В желтоватом свете лампы чернила резко выделялись на бумаге. Я пробежался взглядом по тексту и перелистнул страницу. Здесь буквенная вязь перемежалась формулами и уравнениями с развёрнутыми комментариями. Насколько я смог вникнуть в суть, Атейн проводил опыты с Тайными путями. В частности, он искал решение, как сделать перемещения устойчивыми и предсказуемыми в так называемой «нестабильной зоне» — территории вокруг меруанских комплексов, подчас достигающей тысячи лиг в окружности.

Об ограничениях Тайных путей я узнал от телепата ещё во время добровольного заточения в его имении. Когда Атейн сообщил, что добираться мы будем по морю до Цвейта, а затем на лошадях до руин меруанцев, я не мог сдержать изумления.

— Право слово, Рилас, к чему все эти окольные маршруты, требующие целую прорву времени и сил? Что вам стоит провести нас Тайными путями прямо к Дор-Астану?

Телепат хмыкнул, но великодушно пояснил:

— Видите ли, дорогой Амадей, Тайные пути — не панацея и в нашем случае, увы, бессильны. Комплексы меруанцев вносят определённые возмущения в окружающее пространство, внутри которого сходит с ума техника, а также ведут себя непредсказуемо некоторые умения сновидящих, в том числе и Тайные пути. Я уже долго бьюсь над разгадкой этого феномена, но пока безрезультатно, — развёл руками телепат. — Поэтому добираться будем старым проверенным способом. Вы же не хотите вдруг очутиться в нескольких сотнях футов под водой или же выйти из портала прямиком над часовой башней Цвейта?

Я бегло просматривал вереницы формул и сопровождающий текст и листал дальше. Тема, безусловно, занимательная, но здесь я, скорее всего, не найду ответов на свой вопрос. Местами чернила сменялись карандашными записями — по-видимому, телепат делал пометки в дороге. Впрочем, почерк от этого не становился менее разборчивым, лишь более строгим и лаконичным. На каком-то этапе уравнения оборвались, и дальше пошли чистые страницы. Я просматривал каждую, боясь упустить незначительную деталь, которая могла оказаться решающей.

Спустя треть дневника я добрался до следующей записи. Сверху страницы, отчёркнутая горизонтальной жирной линией, стояла надпись: «Прогрессоры». Ниже шёл список имён и прилагалась краткая биографическая справка. Наряду с неизвестными мне личностями, в списке фигурировали высокопоставленные чиновники Арсийского королевства, владельцы крупнейших промышленных корпораций, влиятельные банкиры, выдающиеся деятели научно-технической сферы. Напротив одних имён стояли знаки вопроса, другие были и вовсе зачёркнуты. Среди последних неожиданно для себя я обнаружил Туана Альваро.

Список был предельно странным и, на первый взгляд, выглядел набором случайных фамилий, объединённых лишь высоким статусом их носителей. Если бы не то обстоятельство, что составлял его Рилас Атейн — сновидец, владеющий редчайшим набором талантов, и отставной телепат королевского двора Арсии. Он не уточнял, чем именно занимался на службе, но, учитывая его навыки и манеру держаться, можно предположить его причастность либо к Тайной канцелярии, либо к Ведомству внешних связей — второй вариант даже более вероятен. И занимал он там далеко не последнюю должность.

Список личных врагов, которых Атейн успел нажить за свою карьеру? Как вариант. С родственниками господина Сорена у телепата, судя по оговоркам, отношения были не самые радушные. Одна его выходка с подброшенным перстнем чего только стоит. Зачёркнутые имена можно было объяснить кончиной их хозяев. Пример Туана Альваро наводил именно на это предположение. Мысль о том, что телепат сам мог приложить руку к смерти господина Туана, я пока отмёл: даже если он солгал мне, в данном случае это роли не играет.

А вот как трактовать знаки вопроса?.. Сомнения Атейна по поводу принадлежности носителей этих имён к списку? Или он не был уверен, живы ли эти люди? Или таким образом телепат отметил своих дальнейших жертв? Пока ясно одно: все эти люди как-то связаны, и связь эта имеет отношение к прогрессу, к некоему поступательному развитию… Вот только чего?

Я потёр виски — от напряжённого всматривания в буквы начало ломить голову. Напомнили о себе и затёкшие ноги — я настолько увлёкся содержимым дневника, что так и остался сидеть на корточках у койки, не удосужившись дойти до стола. Медленно поднявшись со стойким намерением размять ноги и глотнуть свежего воздуха, я не удержался и перелистнул страницу — какие ещё загадки скрывает дневник Атейна? Моему взгляду предстал ещё один список имён, озаглавленный как «Наследники Древней крови». Я бегло пробежался по нему и уже собирался захлопнуть дневник, когда внимание зацепилось за знакомый порядок букв. Мне словно плеснули ледяной водой в лицо. Я стоял, не в силах отвести взгляд от двух слов в самом конце списка — имени и фамилии. Моих имени и фамилии.

Стук в дверь вывел меня из оцепенения. Я убрал дневник во внутренний карман пальто и лишь затем отреагировал.

— Входите!

Скрипнула дверь, пропуская знакомую фигуру. Гривс смущённо потоптался на пороге, не решаясь его переступить.

— Простите великодушно, господин… Капитан велел справиться о вашем самочувствовании и передать, что ужин стынет.

Я потянулся в карман за часами, но тут же вспомнил, что не заводил их с момента пробуждения. А ещё каким-то образом умудрился пропустить склянку к ужину. Велико было искушение сослаться на недомогание или срочные дела и продолжить распутывать записи Атейна — упоминание моего имени разожгло нешуточный азарт в душе. Мой внутренний охотник рвался вперёд, как гончая, учуявшая следы зайца. Но я предпочитал действовать с холодной головой, поэтому ужин в компании капитана будет как нельзя кстати.

— Благодарю, Гривс, — кивнул я матросу. — Совсем заработался. Передай господину Горту, что через пять минут я буду у него. Пускай готовит лучший эль!

Гривс понимающе улыбнулся и прикрыл дверь, стук сапог и скрип половых досок постепенно удалился, затихая.

Спустя несколько минут, проверив в кармане револьвер, покинул каюту и я.

Ужин прошёл преимущественно под звон столовых приборов. Капитан был хмур и неразговорчив, налегал на эль и ковырял вилкой в тарелке. Несмотря на все его усилия, дополнительных сведений о пропаже телепата господину Горту добыть не удалось. По всей видимости, капитан был в курсе нашего с Атейном особого статуса и отдавал себе отчёт, что подобный инцидент мог стоить ему карьеры, а то и довести до судебного разбирательства.

Я как мог успокоил господина Горта, заверив, что подозревать его и команду «Фаруна» в злых умыслах у меня причин нет. И добавил, что в силу особого рода службы мой спутник мог внезапно сойти в Лоране, не предупредив никого, в том числе и меня. Поэтому строить мрачные прогнозы относительно его судьбы — бежать впереди паровоза и только даром накручивать себя, лишая здорового аппетита и сна. Всевидящие Древние, и кто кого должен был воодушевлять в сложившейся ситуации⁈

Дневник Атейна, чудилось, жжёт меня через одежду, мешая в полной мере насладиться блюдами и выдержанным барливайном, который был весьма недурственным и расходился по телу согревающей густой волной. Посему я не стал злоупотреблять обществом капитана дольше положенного, поблагодарил за компанию и удалился к себе.

Заперев дверь на засов, я снял пальто, вытащил из кармана дневник и устроился за столом — поближе к источнику света. Отыскал нужную страницу и ещё раз внимательно прошёлся по списку. Первые десять имён, равно как и краткие досье на их владельцев, мне ни о чём не сказали, а вот одиннадцатым значился не кто иной, как Сорен Альваро. Так-так, ещё один член этого семейства значится в дневнике телепата. Любопытно… Как я не заметил его в предыдущий раз? Возможно, из-за того, что его имя было перечёркнуто. Или я настолько был под впечатлением от собственной фамилии в конце списка, что больше ничего не видел?

«Непозволительная слепота для искателя с твоим опытом, Амадей, я бы даже сказал, возмутительная», — сделал я мысленный выговор самому себе.

Связь между Альваро-старшим и его сыном в контексте записей телепата я решил оставить на потом. Тем более, что они числились в разных списках, которые могли совершенно не пересекаться между собой.

Что ж, попробуем выявить сходство между двумя фигурантами из второго списка, которых я более-менее знаю: собой и господином Сореном Альваро.

Как я отметил ранее, мы оба специализировались на поиске: старик разгадывал тайны меруанских развалин, я же распутывал обыденные дела, зачастую связанные с не самыми возвышенными человеческими качествами: ненавистью, жаждой наживы, завистью, тщеславием и им подобными.

Что касается общественного положения, тут я был не чета Альваро-старшему. Наше семейство хоть и принадлежало к благородному сословию, но таким состоянием, связями и влиянием похвастаться не могло. Что, на мой взгляд, было скорее преимуществом, нежели недостатком: многие богатства — многие печали.

Темперамент, характер, привычки… Пожалуй, это не то, на чём следует заострять внимание в данном случае. Да и, если верить рассказам телепата, мы с господином Сореном в этом плане были разного поля ягодами. Возможно, даже более далёкими, чем они с Атейном.

А теперь, пожалуй, главная неизвестная составляющая этого уравнения: Древняя кровь, наследниками которой, как гласит запись, мы с Альваро-старшим являемся. Хотя в моей принадлежности, судя по знаку вопроса, Атейн сомневался. Но всё же включил меня в список, а значит, у него были на то веские основания…

Насколько мне было известно, кровное родство с Альваро у нашей семьи отсутствовало. По крайней мере, в пределах ближайших семи поколений, чью историю я худо-бедно успел изучить. Если копать глубже, возможно, что-нибудь обнаружится, но это седьмая вода на киселе, и вряд ли телепат объединил нас исходя из этого сомнительного родства.

А если предположить, что «наследники крови» — это метафора и воспринимать её нужно не буквально? Атейн выделил слово «Древней» прописной буквой, хотя оно стояло в середине фразы. Явное указание на то, что речь не просто о какой-то старой крови, а о крови Древних, то бишь меруанцев.

Я вспомнил своё недавнее погружение в память кольца Альваро.

Старик напрямую был связан профессией с наследием Древних и даже владел артефактом, предположительно созданным кем-то из их расы, хотя в это и трудно поверить. Но при чём тут я? Сновидец-искатель, которого исследования в руинах Меру интересовали далеко не в первую очередь, а всё моё знание о Древних основывалось на общеизвестных фактах и преданиях. И даже в снопутешествии я ни разу не посещал их комплексов — не было такой необходимости. А любопытство — не самая сильная моя черта.

Режим Будхи помог бы ответить на многие вопросы, но я берёг ресурсы для сегодняшней ночи: первым делом я попробую достучаться до телепата или хотя бы пойму, жив он или нет. Атейн, и я трезво отдавал себе в этом отчёт, выступал движущей силой нашего предприятия. Я был скорее вынужденным участником, хотя три дня назад у меня появился серьёзный стимул раскрыть это дело. Если окажется, что телепата больше нет в живых, — придётся пересмотреть свои дальнейшие действия и, возможно, озаботиться поиском новых союзников. Впрочем, я забегаю вперёд.

Решив, что на сегодня с меня достаточно загадок, я закрыл дневник Атейна, сунул его обратно во внутренний карман пальто и стал готовиться ко сну. Вернее, к той стороне жизни сновидца, в которую мы опрокидываемся каждый раз, как только смыкаем веки. Жизни не менее, а порой и гораздо более реальной, нежели то, что привыкли считать реальностью все остальные. В этом плане мы, ходящие-во-снах, смотрим на окружающий мир яви (который мы зовём опорным сном) как на определённую точку отсчёта в своих странствиях. Да, она важна, так как в данный отрезок времени мы привязаны к ней, и глупо было бы отрицать влияние закономерностей плотного мира на наши существа. С другой стороны, начиная с определённого этапа, каждый из нас с лёгкостью может сбросить опостылевшую «одежду» телесности и облачиться, скажем так, в новый «костюм». Безусловно, это не отменяет чувства привязанности, которое многие из нас питают к своему воплощённому проявлению. Любимый костюм на то и любимый, что носить его одно удовольствие.

Покончив с ночным туалетом, я облегчённо растянулся на нижней койке, предварительно положив в изголовье заряженный револьвер. Перед тем как отправиться на поиски телепата, дал себе установку на мгновенное пробуждение в случае опасности извне. Я не ощущал угрозы от капитана и его команды, но в любой момент всё может измениться, и нужно быть начеку.

Сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, распуская напряжения и размывая ощущение плотности тела. Паровоз мыслеобразов, как обычно, проносился в сознании на полном ходу, движимый своими внутренними принципами. Начинающие сновидцы героически пытаются его остановить, таким образом достигнув, как им представляется, состояния полного безмыслия. Увы, это ошибочный подход, и хорошо, если рядом окажется опытный коллега, который словами, а то и крепкой затрещиной донесёт до юного дарования бесполезность подобных действий. Всё, чего можно добиться таким способом, — вытеснить внутренний диалог в более глубокие слои психики и порядком усложнить себе жизнь. Как говорят опытные интриганы при дворе: недоброжелателей лучше держать на виду, тогда их действия не застанут вас врасплох.

Я самую малость замедлил несущийся на всех парах локомотив, вычленил из общего потока нужный мыслеобраз и нырнул в него. Невидимый ветер Той стороны тут же подхватил меня, словно пылинку с городской мостовой, и стремительно унёс за собой. Я целиком отдался на волю потустороннего аэростата, зная, что трепыхаться бессмысленно, и стал ждать своей остановки.

Удар.

Словно из лёгких вышибли весь воздух.

Восприятие поплыло, я едва успел собраться и удержать сознание внутри сна.

Хоть я и ощущал себя так, будто меня пропустили сквозь гигантскую мясорубку, всё же порадовался возникшей из ниоткуда преграде. Вне сомнений, что я столкнулся с защитным механизмом Атейна, блокирующим доступ в его сновидение. И раз он сработал, можно с уверенностью заключить: старый лев ещё блюдёт свои охотничьи угодья.

Ломиться напрямик в попытке продавить защиту — дело неблагодарное. А в случае, когда её поставил такой мастер, как Рилас Атейн, и вовсе безнадёжное. Можно было бы поискать окольные пути, но я не видел в этом особого смысла: телепат мог намеренно поставить щит, чтобы подобные гости не отвлекали его от важного дела. Тот факт, что мой спутник жив, уже столкнул огромную глыбу с моего сердца.

Что ж, заглянем теперь в память корабля и поищем там следы Атейна. Возможно, удастся выявить причины, побудившие его к столь внезапной отлучке.

Память хоть живого существа, хоть любого материального объекта или предмета можно представить в виде книги, в которой запечатлены абсолютно все эпизоды его существования. Мастерство сновидца-искателя как раз и состоит в том, чтобы быстро отыскать нужный эпизод. С людьми такой фокус не всегда удаётся в силу их природных защитных механизмов, а вот с неживыми объектами — очень даже.

Память «Фаруна» являла собой внушительного вида фолиант, покрытый толстым слоем пыли. Судя по всему, в него давно никто не заглядывал, если заглядывал вообще. Я открыл том в произвольном месте и всмотрелся в начавшую постепенно проявляться картинку.

Толкотня у причала. Гремят фанфары. Статный усатый мужчина в сверкающем белом кителе и фуражке разбивает бутылку игристого о борт «Фаруна». Собравшиеся аплодируют. Сам же пакетбот, почудилось, явно не разделяет всеобщей радости. Кому, скажите на милость, понравится, если его огреют чем-то тяжёлым?..

Порядочно промахнулся. Я не стал досматривать эпизод и перелистнул страницу.

Солнечный погожий день. Бескрайний океан вокруг. Две фигуры на корме «Фаруна».

«Так-так, это уже гораздо ближе», — констатировал я, признав в фигурах Атейна и себя, и вспомнив нашу беседу на второй день плавания.

«…Я рад, что вы выбрали первый путь. Хоть вы и не мой сын, но я горжусь вами.» — долетели до меня слова телепата, сказанные, казалось, вечность тому назад.

«Древние бы вас побрали, Рилас!» — не сдержался я и поспешил закрыть страницу, чтобы окончательно не поддаться так не вовремя нахлынувшим чувствам.

Образ книги передо мной затуманился, пошёл рябью, начал искажаться. Я отвёл взгляд и пробежался по произвольным предметам обстановки сновидения — чтобы обновить настройку и заодно лучше закрепиться в самом сне. Старинная подвесная люстра с множеством коптящих свечей. Этажерка из тёмного дерева, прислонённая к одному из книжных стеллажей. Разинутая пасть агатово-чёрной змеи над порталом входа. Неожиданно — пихта в глиняной кадке, сиротливо застывшая в углу, словно наказанный сорванец, источающая ароматы хвои и дождевой свежести. Я медленно вдохнул, наполняясь этой бодрящей, очищающей субстанцией, и вернулся к увесистому фолианту.

Видимость стала предельно чёткой, словно я поймал резкость в зрительной трубе. Я замечал неоднородность поверхности бумаги, различал оттенки цвета и даже наблюдал пористую структуру материала. Зажав между пальцами часть книги, я стал быстро пролистывать страницы, внимательно прислушиваясь к шелесту бумаги. В какой-то момент раздался хруст, и я тут же остановился. Раскрыл оказавшуюся между пальцами страницу и вгляделся в набирающие яркость образы.

Ночь. Редкие огни города вдалеке. «Фарун» примостился у причала, размеренно покачиваясь на неторопливых волнах. У трапа застыла фигура в дымчато-сером пальто с поднятым воротом. Я сместил ракурс обзора, чтобы видеть лицо стоявшего. Рилас Атейн напряжённо всматривается куда-то в полумрак пристани. Черты его лица заострились, делая похожим на готовящегося к прыжку хищника. Плещется вода, лениво ударяя в борта пакетбота, скрипят, растягиваясь, пеньковые швартовы, где-то вдалеке глухо брешут собаки. В какой-то момент звуки стихают — разом и напрочь. Тени на пристани, мерещится, становятся ещё гуще и подступают к судну. Я пропускаю момент, когда телепат начинает движение. Серый всполох мелькает перед глазами — и вот Атейн уже спускается по трапу и вальяжной походкой направляется вглубь причала. Темень и возникший из ниоткуда туман поглощают его фигуру, и лишь звук шагов ещё какое-то время волнует мёртвую тишину. Но вскоре угасает и он.

— Наш мальчик уже близко, — вкрадчивое старческое дребезжание выдавало крайнее возбуждение. — Я чую его запах… Он сводит меня с ума…

— Подотри слюни, дряхлая блудница, — лязгнул металлом сильный женский голос. — Я вплетала нити в его узор не для того, чтобы насытить твою бездонную утробу. По крайней мере, не сразу…

— Но его запах такой сладкий… и так манит меня… Не уверена, что смогу сдержаться…

— Тебе придётся умерить свой аппетит, — прозвучал категоричный ответ. — Иначе просидишь в Глубинах, пока мы не уладим наше маленькое, но очень важное дельце.

— Нет! — взвизгнула старушенция. — Только не в Глубины! Я не выдержу Их присутствия… Они, как корабельные черви, буравят моё сознание, выпивая молодость и красоту… Погляди, во что Они меня превратили!

Гулкий раскатистый хохот заполнил пространство.

— Я не ослышалась? Ты сказала: «молодость и красоту»? — давясь смехом, переспросила женщина. — Не хочу тебя расстраивать, но эти каравеллы затонули ещё во времена оны, когда по земле бегали смешные голые обезьяны с палками и камнями в руках.

— Какие были времена, — причмокнула губами старуха. — Какие благодатные были времена… Обильная жирная пища, молодое нежное мясо… Не то что сейчас… Мой нежный желудок страдает от тех отбросов, которые я вынуждена потреблять… До чего мы докатились…

— Тебе лишь бы пожрать, — укоризненно заметила женщина. — Наш мальчик, между прочим, недурён собой. Я бы с удовольствием поиграла с ним перед тем, как…

— И ты туда же, — звонкий девичий голос дрожал от негодования. — Ладно эта старая перечница с её гурманскими замашками, но ты-то ещё в своём уме.

— Явилась, — недовольно пробурчала старуха.

— Тебе не понять меня, милая, — снисходительно откликнулась женщина. — На радость, или на беду, жар любви не коснулся тебя. Твоё лоно навеки останется девственным, а чрево пустым, как барабан.

— Бездонные Глубины… — вздохнула девочка. — Жизнь среди этих нелепых двуногих созданий окончательно помутила наш разум. Взгляните на себя! Вы выглядите как они, думаете как они, чувствуете как они, ваши желания пропитаны ядом тлена. Я удивляюсь, как мы вообще умудрились сохранить нашу природу…

— Ишь, как разошлась, — поцокала языком старушенция. — Ты жизни не видала, соплячка, а вещаешь, как тот профессор, который потчевал меня в прошлом месяце. Впрочем, мне быстро наскучили его мудрёные речи… А вот мозги у него были сахарными… Давненько таких не вкушала…

— Угомонись уже! — раздражённо бросила женщина. — Или вали в свою нору. Сколько можно трепаться о еде⁈

Старуха пробубнила что-то невнятное, но спорить не стала.

— Он точно придёт к нам? — требовательно и властно спросила девочка.

— Будь спокойна, малышка, мои нити сами выведут его куда нужно. Остальное — дело техники.

— С чего ты решила, что он отдаст нам эйги́лль добровольно? — продолжала наседать девчонка.

— Какая же ты всё-таки неискушённая, девочка моя, — усмехнулась женщина. — Играть на струнах чужих слабостей — не твоё призвание.

— Кончай паясничать.

— Всё просто, как аппетит нашей старушки, — ничуть не смутилась женщина. — Мы дадим ему то, от чего он не сможет отказаться.

Цвейт встретил меня снегопадом, лёгким морозцем и непривычным для жителя столицы запустением. Ни деловитой суеты матросов, ни радостных возгласов встречающих, ни снующих туда-сюда грузчиков, ворчащих на нерасторопных пассажиров. Слева, рассевшись на мешках, лениво курили два мужичка в замусоленных ватниках. Чуть поодаль возница накрывал брезентом гружёную телегу. Приземистая лохматая лошадка часто фыркала, выпуская клубы пара из ноздрей.

Я запрокинул голову и некоторое время наблюдал за причудливым танцем снежинок. Медленно падающие с неба белые хлопья, чудилось, заразили своей неторопливостью город и его жителей. И вот теперь в их чары попался и я. Душа наполнялась умиротворением и лёгкостью, о существовании которых я успел позабыть за последнюю неделю.

— Вы уже бывали в Цвейте? — обратился я к идущему рядом Гривсу, которого капитан выделил мне в сопровождение. — Здесь всегда так малолюдно?

Матрос прочистил горло и лишь затем ответил:

— Почитай, всегда так, господин. Городишко небольшой, от торговых путей далёкий, да и с промыслом тут негусто: рыбная мануфактура да угольный завод — на них всё и держится. Народ тут степенный, суеты не любит.

— Оно и видно, — хмыкнул я, провожая взглядом еле плетущуюся телегу. — Полагаю, до таверны мы быстрее доберёмся пешком.

— Зачем пешком? — изумился Гривс. — Паровики в Цвейте, конечно, роскошь, но какой-никакой шарабан уж поймаем, за то не волнуйтесь.

Обогнув нагромождение складских помещений, мы вышли на широкую площадь, от которой лучами тянулись в разные стороны улицы. Однотипные обшарпанные домишки из красного кирпича производили гнетущее впечатление. Сизый дым из труб пронизывал снежную пелену и терялся где-то в хмурой бесцветной вышине. Мороз, хвала Древним, скрадывал запахи, и ядрёная смесь навозного и рыбного зловония, пропитавшая всё вокруг, ощущалась не так остро.

Оживления здесь было больше, чем у причала, но ненамного. Проскрипела мимо пара торговых повозок, важно процокал копытами наряд конных констеблей. Один из них бросил взгляд в нашу сторону — от чего я внутренне напрягся — но быстро потерял интерес. Наверняка мои приметы уже разосланы по всем полицейским управлениям королевства, так что нужно быть осмотрительнее и лишний раз не светиться. Тем более сейчас, когда я лишился поддержки телепата. Хотелось верить, временно.

Неподалёку остановилось ландо с поднятым верхом. Из него выбралась семья, судя по виду, купеческого сословия и направилась в сторону пристани. Возница, моложавый мужчина, с довольным видом закурил папиросу и развалился на козлах в ожидании следующих пассажиров.

— Майтуш, чертяка! — воскликнул Гривс. — Ты ли это?

— Ба-а-а, — выдохнув дым, протянул извозчик, — кого я вижу? Никак сам Гривси-свисток пожаловал в нашу дыру.

— Не мели языком при людях, — осадил его смутившийся матрос. — Ты свободен?

— Для тебя — завсегда, — подмигнул возница. — Залезайте.

Я забрался в салон, пристроил в ногах свой вещмешок. Гривс закинул рядом рюкзак Атейна и заскочил на облучок к Майтушу.

— В таверну «Сонный мерин», будьте так любезны.

— Не вопрос, господин, — Майтуш затянулся, щелчком отправил окурок в полёт и хлестнул лошадь вожжами. — Пошла, родимая!

Ландо тронулось и неспешно, как и всё живое в этом городе, поколесило на одну из улочек. Я запахнул пальто — мороз, хоть и небольшой, но колючий — и прислушался к разговору своих спутников.

— Надолго к нам? — поинтересовался возница.

— Завтра утром отчаливаем, — вздохнул Гривс. — У капитана дела на юге.

— Так у нас прорва времени! — подбодрил его Майтуш. — Соберу наших, устроим вечером знатные посиделки в «Прелестях Молли».

— Только без этих твоих «гениальных» придумок, — проворчал матрос. — А то в прошлый раз капитан всыпал мне по первое число за «несоответствующий внешний вид и состояние».

— Так весело же было, а? — заржал возница. — Твои свистели до сих у меня в ушах стоят.

Гривс пихнул его локтем в бок.

— Любезный, — пришёл я на помощь матросу, — а долго нам до «Сонного мерина» ехать?

— У нас тут всё рядом, господин, — тут же откликнулся Майтуш, — чай не столица. За полчаса управимся.

— Замечательно. — Я откинулся на мягкую спинку сидения и сделал вид, что рассматриваю городские пейзажи.

— И давно ты стал завсегдатаем солидных забегаловок? — вполголоса поддел возница Гривса.

— Иди ты, — шутливо отмахнулся тот. — Лучше расскажи, что нового в вашей глуши?

— А ты ещё не заметил?

— Смердит сильнее, — отыгрался матрос за подначки Майтуша.

— В точку, Свисток! — гоготнул возница. — Только вонь эта никак не связана со сточными канавами, тухлой рыбой и лошадиным дерьмом. Давеча к нам пожаловали высокие гости, — Майтуш указал пальцем в небо, — из самой Рузанны.

Я превратился в слух.

— Во дела! Это ж кого занесло в это забытое Древними захолустье? — оживился Гривс.

— Да ты сегодня хренов прозорливец, — Майтуш хлопнул матроса по плечу. — Поговаривают, делегацию по науко-технарьским делам, в том числе и по развалинам меруанцев, где они уже невесть сколько год копошатся. То ли сперементы какие ставить хотят, то ли фабрику новую открывать удумали…

— Фабрику? В Цвейте? — усомнился Гривс. — Что им тут выпускать, автоматонов-рыбаков?

— То мне неведомо, — пожал плечами возница. — Да только полицейская управа, почитай, всех констеблей выгнала на улицы приглядывать за порядком. Видать, что-то такое затевается, и власти боятся народных волнений.

— Тебе всюду мерещатся заговоры, — отмахнулся Гривс. — Просто бургомистр решил слегка «прибраться», чтобы не шокировать столичных гостей. Обычное дело.

— Тьфу на тебя, Свисток, — обиделся Майтуш. — Помяни моё слово: твоя беспечность сведёт тебя в могилу.

— Не раньше, чем тебя одолеет помешательство, — оскалился матрос. — Ладно, забыли. Как там Эльза?..

Семейные дрязги моих спутников, равно как и унылые виды по бокам ландо меня не интересовали, посему я со спокойным сердцем прикрыл глаза, отпуская мысли на волю.

Оставшиеся после пропажи Атейна три дня плавания прошли на удивление спокойно и даже, не побоюсь этого слова, скучно. Дневник телепата больше не преподнёс сюрпризов, впрочем, и тех загадок, что он оставил, было за глаза. Я вертел в сознании образы имён из списков, вспоминал имеющиеся у меня сведения на их владельцев, сопоставлял, выдвигал предположения… но, увы, не продвинулся ни на йоту. Слишком мало было точных данных и чересчур много пробелов. И заполнить их мог лишь один из известных мне людей — Рилас Атейн. Использовать будхический режим я поостерёгся: свежа была телесная память последствий нарушенного недавно погружения. Если что-то снова пойдёт не так, меня можно будет брать голыми руками. Не самая заманчивая перспектива. Или во мне говорит вдруг проснувшаяся осторожность, граничащая с мнительностью?..

Размышлял я также и над загадкой кольца Альваро-старшего. Древний амфитеатр, меруанские старейшины на тронах, одинокая фигура учёного на арене, обсуждение генетических экспериментов, призванных решить задачу выживаемости Древних… Судя по тому, что меруанцы исчезли с планеты невесть сколько веков назад, эксперимент провалился. Но, великие Древние, какое это имеет отношение к Альваро и его исследованиям? Или старику удалось найти нечто связанное с теми опытами? Дальше шёл необузданный полёт фантазии, который я всерьёз не воспринимал. Нужны были дополнительные сведения. Но при этом я не мог отправиться туда самолично, памятуя о временных казусах и своей неспособности хоть как-то на них повлиять.

И тогда как нельзя кстати я вспомнил о своём дубле. Задача была вполне по силам Рарогу, ведь именно для таких случаев я его и создавал. Время для дубля не имело никакого значения: ему не нужно было спать, есть и справлять прочие естественные нужды; он не болел, не уставал — в общем, был лишён недостатков вещественной природы, а значит, идеально подходил для этой задачи. Задобрив прожорливую птицу мыслеформой свежатины, я отправил Рарога добывать следующий фрагмент загадки Альваро. Судя по тому, что в прошлый раз на это ушло трое суток, я ждал дубля со дня на день.

Ландо тряхнуло, я невольно подался вперёд, но удержался на сидении.

— Куда прёшь, шпана мелкая⁈ — разразился негодованием Майтуш. — Задавлю к Древней матери!

Трое хулиганистого вида мальчишек шмыгнули на другую сторону улицы прямо перед нашим экипажем. Оказавшись вне досягаемости гнева возницы, один из шалопаев продемонстрировал Майтушу всё, что думал о его угрозах.

— Совсем от рук отбились, — ворчал извозчик. — И куда эти дармоеды из полицейской управы смотрят⁈

— Брось, Майтуш, — успокаивал его Гривс. — Мелкие озорничают, подумаешь, оказия. Чего ты взъелся?

— Оказия, говоришь⁈ Чёрта лысого! В последнее время голодранцы совсем оборзели: грабят внаглую, не скрываясь, избивают горожан, насильничают девок. И никакой управы на них нет! Видать, Мать купила полицию с потрохами, раз те закрывают глаза на бесчинства отребья. Дождутся, пока народ сам за них примется…

— Опять эти ваши городские байки, — фыркнул Гривс. — Один идиот ляпнул, а теперь весь город повторяет. Ничего не скажешь, удобно: можно валить на неё все беды и горести. Плохой улов? Это Мать всю рыбу распугала, чтобы богатеи не жировали. Который день льёт как из ведра? Это Мать вызвала ненастье, чтобы скрыть тёмные делишки своих приспешников. У бургомистра чирей на жопе выскочил? Это Мать наслала порчу за то, что не поделился награбленным из государственной казны. Совсем вы ошалели тут, в своём захолустье, того и гляди начнёте кланяться ей да жертвы приносить, чтоб задобрить.

Майтуш повернулся, чтобы достойно ответить на тираду матроса, но я его опередил:

— Позвольте, любезный, а что за история с Матерью? Признаться, ранее не слыхал.

Возница метнул в Гривса многообещающий взгляд, мол, с тобой мы ещё поговорим, дружок, и переключился на меня.

— Как вам сказать, господин, — осторожно начал Майтуш. — Поговаривают, что Мать держит теневую сторону Цвейта: ворьё, барыги, шлюхи, убивцы, попрошайки — все под ней ходют. Все они, как бы сказать, её детишки, за всеми она пригляд ведёт и сама зыркает на город их глазами. Поэтому и ведает, что где творится и где можно выгодное дельце провернуть.

— Прямо серый кардинал Цвейта, — уважительно кивнул я.

— Серый аль какой другой, но кардиналит она знатно, — хохотнул возница и тут же понизил голос: — Без её ведома и мышь не пёрнет, а бургомистр наш, шепчут, едва ли не каждый чих с Матерью согласовывает.

— Занятно, — протянул я. — И ни один ревизор из столицы ничего не заподозрил?

— А почём я знаю? — поправил картуз возница. — Мож, они там все повязаны, кто ж их разберёт, этих казнокрадцев. Нынешний бургомистр уже пятый год протирает штаны в ратгаузе, значится, всё у него в меду.

— А что говорят про саму Мать, — вернул я разговор в первоначальное русло, — какого она происхождения и как ей удалось добиться такого положения?

— Э-э-э… всякое бают, господин, — замялся Майтуш. — Кто говорит, что она пришла к нам из-за моря, опальная дочка Эрсерского господаря. Другие — что она бывшая столичная штучка из секретного ведомства. А третьи и вовсе — будто не человек она, а ведьма древняя и живёт уже тыщу лет.

— Провинциальные бредни, — хмыкнул Гривс. — Дремучий у вас народишко на севере.

— Поговори мне тут, — зло буркнул Майтуш. — То, что ты рассекаешь по миру на своей лоханке, ещё не значит, что самый умный.

Матрос демонстративно отвернулся.

Остаток пути провели в молчании. Возница фальшиво тянул под нос скабрёзный мотивчик, Гривс клевал носом, а я грел руки в карманах пальто и мечтал о горячем обеде и пинте густого эля.

— Тпру-у-у, — натянул вожжи Майтуш. — Приехали, господин. Вот он ваш «Сонный мерин», — он махнул рукой в сторону трёхэтажного каменного дома с неприметной вывеской на входе.

Гривс вынырнул из дрёмы, ловко спрыгнул с облучка и принялся доставать из салона вещмешки. Следом выбрался я, нащупал в кармане пальто мелочь и сунул извозчику несколько блестящих кругляшей.

— Весьма признателен за содержательную поездку, — благодарно кивнул я Майтушу.

Тот, завидев щедрую плату, расплылся в улыбке:

— Нема за что, господин. Коль ещё понадоблюсь, отправьте за мной — Майтуша у нас каждая собака знает. — Затем перевел внимание на стоявшего с хмурым видом Гривса. — Свисток, кончай уже дуться. Жду тебя в «Прелестях Молли» после заката. Бывайте! — Он щёлкнул вожжами, ландо затарахтело по брусчатке, и ещё какое-то время густой морозный воздух разрывало фальшивое: «Ах ты душечка, красна девица, мы пойдём с тобой, разгуляемся-а-а-а…»

Незамысловатые, но душевные рулады Майтуша вызвали невольную улыбку, и на душе стало чуть светлей. Сколь мало некоторым надо для счастья. Признаться, на мгновение я даже позавидовал однообразной и до скуки простой жизни возницы. Многие знания — многие беды. Похоже, эта мудрость постепенно становится моим жизненным кредо. Старею, что ли?..

Сморгнув снежинку, я повернулся к Гривсу. Тот терпеливо дожидался рядом, согревая ладони дыханием и косясь на вход в таверну.

— Пойдём, — окликнул я его и шагнул к тяжёлой потемневшей от времени двери.

Ещё раньше, чем я успел хоть что-то разглядеть внутри, в нос ударил одуряюще аппетитный аромат жареной рыбы. Желудок отозвался тянущим чувством, давая понять, что всецело готов к приёму «гостей». Я прошёл немного вперёд, уступая место следовавшему за мной Гривсу, и встал, осматриваясь.

«Сонный мерин» вполне оправдывал своё название. Просторное квадратное помещение с низкими потолками заполнял уютный полумрак. Подвешенные к балкам и на стенах керосиновые лампы в решётчатых оправах давали мягкий приятный глазу свет. Справа у стены лениво потрескивал камин.

Углядев рядом с ним свободный столик, я решительно направился в ту сторону. Тепла было вполне достаточно, поэтому я снял пальто, повесил на стоявшую рядом вешалку и с удовольствием разместился на стуле. Гривс пристроил рюкзаки у стены и теперь неловко переминался с ноги на ногу. Скрипнула подсобная дверь, пропуская в зал миловидную кельнершу в традиционном цвейтском сарафане с глубоким декольте. Она мигом оказалась у нашего столика и радушно улыбнулась.

— Чего изволите, господа? — Несмотря на обращение, глядела светловолосая девица исключительно в мою сторону.

Гривс шумно сглотнул — то ли от аромата жареной рыбы, то ли от соблазнительных прелестей кельнерши. Я понимающе улыбнулся.

— Вы меня обяжете, если разделите со мной трапезу, — обратился я к матросу. — Порции здесь, полагаю, внушительные, а я хоть и голоден, но достаточно умерен в еде.

При этом я выразительно взглянул на кельнершу. Девица оказалась сметливой.

— Обещаю, господа, голодными я вас из «Мерина» не выпущу, — томно промурлыкала она, чем вогнала бедного Гривса в краску.

Буркнув что-то нечленораздельное, матрос всё же примостился на стуле напротив меня. Не желая усугублять и без того неловкое положение моего визави, я взял дело в свои руки.

— Что у вас нынче на кране из плотных сортов?

— Сейчас в ходу двойной пшеничный бок, — не задумываясь ответила кельнерша. — Сезонный сорт, поэтому пользуйтесь случаем.

— Замечательно. Две пинты для начала.

— Закуски?

— На ваше усмотрение. А вот на второе подайте ту самую рыбу, чей аромат будоражит нас вот уже несколько минут.

Я достал из кармана сюртука несколько курайсов и опустил их в кармашек на переднике кельнерши.

— Я мигом, — просияла девица и, озорно подмигнув мне, заспешила в сторону кухни.

Тепло камина приятно дышало в спину, обволакивало и настраивало на расслабляющий лад. Я обвёл взглядом помещение. Посетителей — всего ничего. Слева от входа троица местных бюргеров потягивала пиво, заедая колбасками, и живо обсуждала достоинства некоей Сабрины. Через несколько столов от них сосредоточенно жевал рыбу худощавый клерк, время от времени бросая на компанию взгляды, полные осуждения и зависти одновременно. В углу справа от нас укрылась парочка: мужчина, судя по костюму, из заезжих и девушка в ярком и не по погоде открытом платье — наверняка из местных профурсеток. Мужчина что-то увлечённо рассказывал своей спутнице, та же не отрывала от него взгляда, периодически ахала и нарочито громко смеялась.

Вернулась кельнерша, поставив перед нами два запотевших бокала, тарелку с копчёным сыром, фирменные цвейтские солёные крендели и тушёную капусту с охотничьими колбасками.

— Приятного аппетита, господа, — обворожительно улыбнулась девица. — Скажете, когда подавать рыбу.

— Ждать ни к чему, — заверил её я. — Прогулка по морозу пробудила в нас зверский аппетит. Так что несите по готовности.

Кельнерша понимающе кивнула и умчалась на кухню.

— Прошу вас, — указал я Гривсу на стол и, чтобы развеять стеснение матроса, первым взял бокал.

Глянул на просвет. Тёмно-коричневый с рубиновым отливом, мутноватый от пшеничного солода. Аромат хлебный с нотами засахаренных фруктов, дуба, тостов и гвоздики.

— Ваше здоровье! — я сделал большой жадный глоток.

Тягучее бархатистое тело, неожиданно высокая для эля карбонизация и сложный насыщенный вкус, в котором улавливаются сладкие тона черешни, сливы, карамели и пикантная остринка.

Я с наслаждением выдохнул и отправил в рот ломтик копчёного сыра.

Гривс, поначалу несмело крошивший брецель, заразился моим примером и уже вовсю налегал на капусту с колбасками.

Минут через десять подоспела рыба, и я попросил кельнершу повторить эль. Несмотря на раскрепощающее действие напитка, матрос не заводил разговоров, и я, признаться, был ему благодарен. Не хотелось разрушать магию этого уютного заведения пустой болтовнёй.

Когда тарелки и бокалы показали дно, Гривс поднялся из-за стола.

— Хорошо тут, — мечтательно протянул он, — но пора и честь знать. Спасибо вам, господин, за обед! Надеюсь, надолго в этой дыре не задержитесь.

— Древние ведают, — уклончиво ответил я. — Благодарю за компанию! Господину Горту моё почтение.

Гривс кивнул и зашагал к выходу, бросив тоскливый взгляд на пробегавшую мимо кельнершу.

Я меж тем раздумывал, не заказать ли ещё пинту, когда на самой периферии сознания уловил знакомый звук. Рарог вернулся с задания, и ему не терпелось поделиться со мной увиденным.

Я жестом попросил кельнершу рассчитать меня и, когда она подошла за платой, поинтересовался:

— У вас имеются свободные комнаты дня на три?

— Конечно, господин, — обрадовалась девица. — Я позову Рихарда, он всё уладит.

— Благодарю! — Я выложил на стол монеты. — Сдачи не надо.

— Вы так щедры, — заулыбалась кельнерша. — Я — Марта. Если что, обращайтесь.

Она задержала на мне взгляд фиалковых глаз чуть дольше пристойного и, забрав оплату, неспешно продефилировала в подсобку.

Я проводил взглядом стройную фигуру Марты, отдавая должное её гибким и плавным движениям. Увы, дорогая, на сегодня у меня другие планы. Клёкот Рарога в голове становился нестерпимым.

— Ну и чего было так орать? — выговаривал я дублю в пространстве личного сна, где мы с ним по обыкновению встречались. — Я пока ещё не страдаю глухотой.

Рарог горделиво задрал голову, что означало высшую степень презрения.

— Кончай ерепениться, — пригрозил я сапсану. — А то запру на несколько месяцев в клетку и лишу подпитки.

Тот уставился на меня яростным взглядом, но смолчал — и то хлеб.

— Показывай, что принёс.

Рарог, казалось, застыл на моей руке, превратился в чучело. Несколько мгновений ничего не происходило, а затем сапсан резко сорвался и ударил когтистой лапой мне в лицо.

Я инстинктивно зажмурился, а когда открыл глаза, уже стоял в полутёмном помещении, похожем на лабораторию сновидца-лекаря, в коей мне довелось однажды побывать. Разумеется, во сне. Приглушённый рассеянный свет исходил от круглых шаров, которые висели в воздухе и едва уловимо перемещались. По одной из стен, как по громадному экрану, постоянно шли надписи на незнакомом мне языке. Низкий мерный гул из неизвестного источника заполнял помещение, отдаваясь дрожью в теле.

В центре зала, облачённые в прозрачные капсулы, покоились два тела — человека и меруанца. Глаза закрыты, черты расслаблены, видимо, оба без сознания. Присмотревшись, я обнаружил, что их тела погружены в особую жидкость, заполнявшую пространство капсул. Иногда жидкость пузырилась, покрывалась рябью, а затем меняла и цвет, становясь то голубой, то красной, а то и вовсе непроницаемо чёрной.

«Не понимаю… — зазвучал в моей голове голос. — Почему трансмутационные реагенты не действуют? Где я просчитался?..»

Только сейчас я заметил стоявшую поодаль пару меруанцев. Уже знакомый мне сын одного из старейшин, просивший одобрения для генетических опытов, и неизвестная женщина в изумрудного цвета накидке с вереницей браслетов на запястьях и лодыжках.

«Я проверила цепочку вычислений — ошибки нет, только если сознание подопытных меруанцев отвергает вводимые реактивы…»

«Извечный свет, — в голосе мужчины промелькнули нотки горечи, — это крепче, чем я полагал… Зараза бессмертия въелась в наши души чересчур глубоко… Сознание автоматически отторгает всё, что несёт угрозу вечной жизни… Вот цена, которую мы платим за некогда принятые решения…»

Меруанец отошёл к экрану и пристально вгляделся в пробегающие символы. Подсветка высветила синюшные круги под его глазами, сетку сосудов, обвившую гладкий череп, лихорадочный блеск в глазах.

«Нужно ещё раз всё проверить, сменить испытуемых, усилить взаимодействие на уровне тонкоматериальных составляющих…»

«Боюсь, мы не сможем продолжить исследования, — телепатическую речь меруанки пронизало сожаление. — Я была на закрытом заседании Совета…»

Мужчина даже не шелохнулся, лишь сильнее вспухли жилы на черепе и помрачнел взгляд.

«Отец тоже голосовал за свёртывание проекта?» — холодно спросил он.

Глаза меруанки подёрнулись мерцающей пеленой.

«Мне жаль, Ул-Заккар…»

Мужчина не ответил. Стоял, вперившись невидящим взглядом в экран, сквозь бегущие по нему формулы, сквозь стены помещения, куда-то за грани видимого мира. Наконец он нарушил тишину, и его мыслеречь почудилась мне гласом не обречённого, но решившего идти до конца.

«Сколько у нас времени до официального вердикта?»

«Собственно, как я и думал», — размышлял я, нежась в горячем источнике внутри «песочницы». Благие намерения юного учёного разбились о рифы ошибочных ставок, сделанных его предками. Прошлое никуда не девается, как бы нам этого ни хотелось. Оно всегда стоит за спиной и время от времени хлопает нас по плечу, гадко шепча: я здесь, я с тобой, тебе от меня не избавиться…

Я погрузился с головой в обжигающую воду и тут же вынырнул. От жара тело распирало, голова же, напротив, становилась лёгкой и воздушной, а мысли упорядоченными и кристально ясными. Когда груз явного мира начинал тяготить сильнее обычного, я приходил сюда — в этот уютный и тихий уголок внутри моего сознания. Вода и пары источника растворяли налипшие оболочки, и душа вновь обретала естественную для неё прозрачность и невесомость. Здесь я снимал все личины и просто был самим собой. Полезное, между прочим, занятие: способствует душевному и телесному здоровью.

Сведения, добытые Рарогом, снова оказались лишь осколком мозаики. То ли кто-то намеренно закодировал кольцо так, чтобы нельзя было извлечь всю картину целиком, то ли здесь требовался иной подход. Что ж, поглядим на досуге. А пока буду пользоваться тем, что есть: работает — уже хорошо. Дам сапсану восстановить светимость [1] и зашлю его за очередным эпизодом о несбывшейся мечте юного меруанского учёного. Возможно, прояснится связь тех давних событий с ситуацией Сорена Альваро, которая по-прежнему оставалась за кадром. Не говоря уже о причастности ко всей этой истории моего отца, что, признаться, интересовало меня несравнимо больше тайны учёного-исследователя.

Булькнув, всплыл из глубины большой пузырь. За ним второй. Третий.

Я насторожился. Жемчужные ванны в мои планы не входили.

Очередной пузырь лопнул, разлетевшись алыми брызгами. Я провёл ладонью по лицу и недоумённо воззрился на густую красную жидкость, прилипшую к пальцам. Попробовал на вкус. Солёная. Древние, откуда здесь кровь?..

Медленно, будто из вязкого раствора, я поднялся из воды. Грудь, живот, бёдра были густо покрыты кровью. Багровые дорожки стекали по телу, срывались каплями в бассейн.

Я попытался выскочить из сна, но кровь не пустила. Она цепко держала моё сознание, словно хороший актёр — внимание зрителя.

«Смотри, Амадей, — шептала мне кровь, — эта постановка лишь для тебя, ты — мой единственный и самый преданный зритель».

И я смотрел, ибо не мог пошевелиться или хотя бы закрыть глаза.

Бурление в бассейне нарастало, и вот уже вся поверхность бесновалась кровавыми пузырями. Хлоп. Хлоп. Хлоп.

«Ну где же вы? Где⁈ Покажитесь!» — орал я про себя.

И они не заставили себя ждать. Два кровяных сгустка на моих глазах обрели человеческие формы. Мужчина и женщина. Всё те же знакомые до боли черты. Всё та же пробирающая до костей чуждость искажала родные образы. Всё как раньше… Всё как всегда…

Отец и мать сделали шаг в мою сторону. Первый, неуверенный, будто пробовали опору под ногами. Их качало, словно пьяного вдрызг матроса на палубе в разгар шторма. Рты открывались в попытке что-то сказать, но вырывалось лишь невнятное бульканье да брызги кровавой слюны. Безумно медленно всплывали наверх руки. Скрюченные, сведённые судорогой пальцы мелко подрагивали.

Из каких тёмных закоулков моего сознания вышли эти мары [2]? Из чувства вины, что не уберёг, не защитил, не спас? Или из недостатка любви, заботы, тепла? А может, из навязчивого желания отомстить за их гибель?..

Ко мне разом вернулась свобода движений. В безотчётном порыве я распахнул объятия навстречу ковыляющим марам и прошептал:

— Идите ко мне. Ну же, смелее! Я чертовски соскучился.

И в момент, когда наши руки вот-вот должны были соприкоснуться, я проснулся.

Блёклый сероватый свет пробивался сквозь неплотную занавеску. Я потянулся к часам, оставленным рядом на тумбочке. Шесть утра. Сна ни в одном глазу. Настроение преотвратное.

Выстывшая за ночь комната и холодная вода из рукомойника привели меня в чувство. Захотелось горячего чаю и тостов с маслом и малиновым вареньем. Я спустился в общий зал наудачу, хотя не был уверен, что кухня уже работает.

К моей радости, камин уже разожгли, и зыбкое, ещё несмелое тепло заполняло помещение. Я уселся за вчерашний столик, поближе к очагу. На звук передвигаемого стула вышла из подсобки Марта. Сладко зевнула, улыбнулась, завидев меня, и неспешно приблизилась. Я всё ещё пребывал под впечатлением от ночных наваждений, поэтому высокая грудь и очаровательные ямочки кельнерши оставили меня равнодушным.

— Не спится? — взглянув на моё хмурое лицо, посочувствовала Марта.

— В комнате достаточно свежо, — я выдавил из себя подобие улыбки. — Решил погреться у камина.

— Позавтракаете? Клаус уже растопил печь.

— Чуть позже. А вот от крепкого чёрного чая и нескольких тостов с маслом не откажусь.

— Варенье к тостам подать? — хитро прищурилась Марта.

— Малиновое, если найдётся.

— Сразу видно, что вы из столицы, — усмехнулась кельнерша. — Местным подавай мясо, да пожирнее — в любое время дня. А где мясо — там и кружка доброго пива.

— Двойной бок, признаюсь, меня покорил, — покивал головой я. — Но ничего не поделаешь: привычка — вторая натура.

— Добавлю в чай немного сухих трав? — поинтересовалась Марта. — Для бодрости.

— Если только для бодрости, — я уставился на кельнершу тяжёлым взглядом, отчего та смутилась и поспешно ретировалась.

Завораживающий танец языков пламени и треск поленьев в камине унёс меня в сон-наяву. Вздыбился деревянный настил пола, пошли трещинами оштукатуренные стены, начало капать с потолка. Повседневная реальность готова была обрушиться под напором запредельных образов, но я с силой ущипнул себя, и мир успокоился. Только раздвоения сознания мне сейчас и не хватало вдобавок ко всем прочим прелестям бытия, так нежданно свалившимся на мою голову.

Частота приступов кровавых наваждений откровенно беспокоила. Пять дней назад на корабле, и вот сегодня… Да ещё каким-то образом мары проникли в пространство источника, чего ранее не случалось. Или в свете последних событий я дал слабину, или что-то неподалёку провоцирует приступы… Перстень Альваро, например? Я нащупал в кармане кусок прохладного металла, повертел его в пальцах, но так и не вытащил. От греха подальше.

Подоспели тосты с кубиками сливочного масла, чай и розетка малинового варенья. Марта наполнила чашку и, пожелав приятного чаепития, скрылась на кухне. Я вдохнул терпкий аромат напитка, приправленный древесными тонами, и сделал глоток. Насыщенный вкус чайных листьев и чуть горьковатые пряные нотки неизвестной мне травы. То, что нужно с утра, особенно после встречи с марами. Я размазал кубик масла по зажаренному пшеничному тосту, полил сверху вареньем. Что ж, раз не задалась ночь, будем поднимать себе настроение маленькими дневными радостями…

— Прошу прощения, что прерываю ваш завтрак, господин, — деликатно кашлянули за моим плечом.

Рихард Штайн, управляющий таверной, застыл рядом со столиком с конвертом в руках. Улыбаться он, судя по всему, не умел и взирал на меня с таким видом, будто я собираюсь устроить дебош в его заведении.

— Да, господин Штайн?

— Вам тут письмо, — протянул он мне конверт. — Просили лично в руки.

Я мельком взглянул на конверт и, не заметив снаружи надписей, отложил в сторону.

— Когда его принесли?

— Вчера ночью, мы уже закрывались. Вас беспокоить не решились, оставили до утра.

— Срочных посланий я не жду, — успокоил я Штайна, впрочем, он вряд ли особенно волновался по этому поводу. — Благодарю вас.

— Приятного завтрака, — сухим тоном произнёс управляющий и собрался было уходить.

— Минутку, господин Штайн, — остановил я его. — Не припомните, как выглядел посыльный?

Управляющий пожевал губами, словно подыскивая нужные слова.

— Щуплый молодой человек среднего роста, одет в чёрный потёртый плащ с капюшоном, двигался так, будто стелется по земле…

— Лицо разглядели? — прервал я Штайна, полнясь нехорошим предчувствием.

Управляющий взглянул на меня так, будто я ляпнул полнейшую глупость.

— Да обычное у него лицо было, таких на улице пруд пруди.

Что-то знакомое скользнуло в глазах и тоне Штайна, что-то, чему я был свидетелем совсем недавно…

— Ещё раз спасибо, господин Штайн. — Я понял, что больше деталей от этого сурового господина не добиться. — Не смею вас задерживать.

Управляющий вежливо склонил голову и гордой походкой зашагал в сторону барной стойки.

«Отвод глаз! — осенило меня, пока я наблюдал за удаляющимся мужчиной. — Точь-в-точь как со служащим банка „Аристани“».

Значит, письмо не от Атейна: во-первых, щуплый юнец — явно не про внешность телепата, во-вторых, ему не было резона скрываться, да и подобных способностей я за ним не замечал. Что, впрочем, не говорит об их отсутствии. Рилас Атейн — та ещё шкатулка с сюрпризами.

Я с сожалением посмотрел на так и не початый тост — подтаявшее масло вперемешку с вареньем растеклось по тарелке. Ароматная струйка пара поднималась над чашкой с чаем. Аппетит как рукой сняло. Надеюсь, Марта не обидится. Я бросил на стол несколько монет, забрал письмо и поспешно зашагал к лестнице на второй этаж.

В номере я первым делом зажёг керосиновую лампу, затем подсел к столу, чтобы как следует осмотреть письмо.

Плотная иссиня-белая бумага, сургучная печать в виде распахнутого глаза… Великие Древние! Я вытащил из кармана перстень Альваро и впился глазами в печатку. Затем перевёл взгляд на кружок сургуча. Один в один!

Искушение взломать печать, чтобы скорее добраться до сути, было велико, но я продолжал вертеть письмо в руках, прислушиваясь к ощущениям. Кольнуло в солнечном сплетении, а в кончиках пальцев появилась лёгкая пульсация. Ага! Ещё и маячок прицепили. Предусмотрительные господа. К тому же знающие толк в нашем сновидческом деле. Я был заинтригован дальше некуда, поэтому тут же хрустнул печатью и развернул письмо.

'Дорогой мастер Харат! — гласила первая строка, написанная размашистым, хорошо читаемым почерком. — За неимением в данный момент возможности лично встретиться, вынужден обращаться к вам письменно. Хотя, не скрою, в другой ситуации был бы весьма рад пообщаться и обсудить некоторые вопросы. Увы, часто наши желания расходятся с течением жизни.

Представляться не буду, хоть это и верх бестактности. Но, поверьте, это в ваших же интересах. Лишние сведения, знаете ли, часто лишают их обладателей крепкого здорового сна. Уверен, вам такая перспектива вряд ли пришлась бы по вкусу.

Будем считать, что с формальностями покончено, посему перехожу к сути.

Увы, вы не вняли моему дружескому совету и продолжили копаться в деле господина Альваро и его семейства. Прискорбно. Хотя, допускаю, в этом отчасти моя вина, так как послание, переданное через банк «Аристани», выглядело неоднозначно. Но я рассчитывал прежде всего на ваше чутьё охотника, о котором весьма наслышан. Что же, спишем это на обоюдное недопонимание, которое, впрочем, легко исправить.

Так уж сложилось, что у вас есть то, что мы ищем, а именно: перстень покойного Сорена Альваро. Вдаваться в объяснения не буду по причинам, изложенным в начале письма. Просто прошу вас передать нам кольцо, выбросить из головы эту историю и жить дальше как вашей душе угодно. В конце концов, в Рузанне ваши дела, если не ошибаюсь, идут отлично, вот и продолжайте ими заниматься. В знак доброго отношения мы, в свою очередь, удвоим ранее полученную вами сумму. Четыреста тысяч курайсов — неплохое подспорье для сновидца-искателя, согласитесь?

Не хочу на вас давить, поэтому давайте поступим следующим образом. Пятнадцатого руяна [1] в девять часов вечера мой поверенный будет ожидать вас в «Сизом дыме». Не беспокойтесь, он сам вас отыщет. Полагаю, двое суток — вполне достаточный срок, чтобы всё взвесить и принять решение. Очень надеюсь, что правильное — к нашему обоюдному удовольствию.

Не в моих правилах запугивать людей, но уверяю вас, что намерения имею самые что ни на есть серьёзные. Если вы сомневаетесь в этом, то вспомните скоропостижно скончавшегося господина Туана Альваро. Я буду первым скорбеть, если вас постигнет та же участь и общество лишится такого профессионала, но, как говорят предприниматели, ничего личного, только бизнес.

Засим позвольте откланяться. Уповаю на ваше благоразумие.

Искренне ваш, З. У.

p.s. Будьте бдительны в отношении вашего спутника, он не тот, за кого себя выдаёт'.

Я бросил письмо на стол и, запустив руки в волосы, откинулся на стуле. Какое-то время так и сидел, уставившись в никуда. В голове роилось, бурлило, стучало, но я не позволял вниманию соскользнуть в эту адскую круговерть. Дашь слабину — и мысленный смерч разорвёт тебя на куски, собирай потом. Нет, лучше пережду. Пыль осядет, горизонт прояснится, там и поглядим, что да как. Подключил дыхание: глубокий вдох — задержка на пределе возможного — медленный шумный выдох. Один подход, второй, третий…

Как только мысли перестали метаться и реветь загнанными козерогами, я вновь придвинулся к столу, взял письмо и внимательно перечитал его несколько раз, попутно делая мысленные засечки в самых интересных местах. Затем резко вскочил и сделал условный выпад тростью. Пронзив сердце собственной тени, удовлетворённо хмыкнул, выпрямился и пустился наворачивать круги по комнате.

Ну что же, попробуем теперь насколько возможно трезво и беспристрастно оценить послание господина З. У.

И начнём, пожалуй, с имени, которое, без сомнения, подложное. Надо полагать, меня почтил своим вниманием не кто иной как господин Зорай Ульхем — тот самый благодетель, чьё имя не значится в банке данных «Аристани». И кто прекрасно умеет отводить глаза. Хм, не он ли и передал письмо господину Штайну? Описание внешности, конечно, разнилось, но, когда имеешь дело со сновидцем-мистификатором, судить о его подлинной внешности по словам жертв — верх наивности. Сам господин Ульхем в письме утверждает, что возможности встретиться со мной у него нет, значит, письмо передал его подопечный. С другой стороны, отчего я должен верить незнакомцу, о чьих мотивах не имею ни малейшего понятия? Только потому, что он пополнил мой счёт на двести тысяч курайсов?..

Проходя мимо окна, я приоткрыл занавеску и выглянул на улицу. Крупными хлопьями валил снег. Протарахтела гружёная дровами телега. Несколько поленьев проскользнули через прореху в брезенте и выпали на дорогу, возница даже не обернулся. Величественно прошествовала дородная мещанка. Облепленный снегом полушубок делал её похожей на снежную бабу, недоставало только морковного носа.

«Итак, — я задёрнул штору и снова зашагал по комнате, — пойдём дальше».

Господин Ульхем просит передать ему кольцо старика Альваро. При этом называет господина Сорена покойником. Атейн, помнится, отделался уклончивым «скорее всего, мёртв» — то ли не был уверен, то ли не хотел открывать мне всей правды. Зорай Ульхем же прямо обозначил положение бывшего главы семейства Альваро. Однако не упомянул своей причастности к этому событию в отличие от смерти господина Туана. Надо будет самолично прояснить этот вопрос через сон. Странно, что я не подумал об этом раньше…

С кончиной Туана Альваро дело обстоит ещё занятнее. По сути, господин Ульхем признаётся, что сам (либо через доверенных лиц) устранил аристократа. Бравирует? Прибавляет себе веса, чтобы я проникся и без раздумий отдал ему перстень? Кто знает, кто знает… Но, если и вправду он отправил к Древним Альваро-младшего, мои дальнейшие перспективы видятся весьма сомнительными. Бодаться с человеком, который обладает столь значительными возможностями и с лёгкостью идёт на убийство члена влиятельной семьи, всё равно что выйти с голыми руками против гаура — затопчет и даже не заметит. Я ещё не настолько выжил из ума, чтобы бросаться под паровоз. К тому же лишённый поддержки телепата…

Кстати, об Атейне… Наконец я подошёл к вопросу, который занимал меня более всего и вызывал настоящую бурю чувств.

Приблизившись к буфету, я распахнул створки, плеснул в стакан воды из графина и жадно выпил. Скривился. От холодной жидкости заломило зубы. Горячий чай от Марты был бы более кстати…

Значит, Атейн… Который, по словам господина Ульхема, не тот, за кого себя выдаёт, и которого мне следует остерегаться. Первый вопрос, который напрашивается: откуда он узнал о моей связи с телепатом? Охотники Тайной канцелярии вряд ли успели разглядеть нас в Мон-Мартэ. После же я безвылазно находился в имении Атейна до самого отплытия. Проследили за нами по дороге в порт? Но для этого нужно было как минимум знать время и место. Маловероятно. Тогда остаётся наше пребывание на «Фаруне». Причём до того, как Атейн покинул судно. Лазутчик среди членов команды? Горта телепат проверил сразу же. Перед отплытием экипаж не пополнялся. Шансов солгать, находясь под воздействием Атейна, у капитана решительно не было. Значит, привлекли кого-то из проверенных матросов? Кого-то простого, малозаметного, который частенько мелькал рядом… Гривс⁈ Древнее дерьмо! Неужели я проглядел шпика прямо под носом⁈

Я едва не хватил кулаком по столу, но вовремя сдержался. Спокойнее, Амадей. Доказательств, что Гривс — лазутчик, у меня нет. Им мог оказаться кто угодно из команды. В любом случае сейчас это не имело значения. А вот предполагаемая двуличность Атейна…

Несомненно, господину Ульхему была бы на руку наша с Атейном размолвка. Телепат — слишком серьёзная фигура, чтобы сбрасывать её со счетов. Сомневаюсь, что его удалось бы запугать или каким-то образом на него надавить. Именно поэтому господин Ульхем передал письмо сегодня. Наверняка он осведомлён, что телепата со мной нет, и решил воспользоваться положением. Так что его слова насчёт вероломства Атейна вполне могут оказаться намеренной ложью.

С другой стороны, что я вообще знаю о Риласе Атейне помимо того, что сообщил мне он? Ровным счётом ни-че-го. Как ни прискорбно, но вынужден признать: я доверился человеку, чьё прошлое оставалось для меня тайной за семью печатями. Поступок в высшей степени опрометчивый, но — Древние побери — какой у меня был выбор⁈ Когда рядом раздаётся гудок ловчих Тайной канцелярии, которые идут по твоему следу, тут не до раздумий…

«…в Рузанне ваши дела, если не ошибаюсь, идут отлично…» — встала перед глазами фраза из письма. Либо господин Ульхем откровенно издевается, либо… ловчие шли не за мной?..

Рилас, Рилас, где вас Древние носят, когда больше всего вы нужны здесь?

Я переступил порог таверны и нырнул в морозную цвейтскую ночь. Сделал несколько шагов в направлении газового фонаря, достал карманные часы: стрелки показывали ровно половину девятого. Можно было не торопиться. До трактира «Сизый дым», где должна была состояться встреча с поверенным господина Ульхема, двадцать минут пешком умеренным шагом.

Незадолго до выхода я позвал к себе в комнату Марту. Завидев моё серьёзное выражение лица и сообразив, что мои намерения далеки от приятного времяпровождения, кельнерша посмурнела. Но после непродолжительного разговора покидала комнату довольная, с гордым выражением на лице. Хотелось надеяться, в этот раз я доверился правильному человеку.

Я поудобнее перехватил трость и зашагал вправо по улице. Карман пальто приятно оттягивала тяжесть револьвера. Навряд ли господин Ульхем доверил это дело единственному человеку — какими бы способностями тот ни обладал. Так что надо рассчитывать, что вероятных противников будет несколько: один на виду, остальные на подхвате. Впрочем, если всё сложится удачно, до стычки не дойдёт. Но как метко сказал руманский военный историк Флавиус Вегерий: «Хочешь мира — готовься к войне». Поэтому в руках — Апата, а в кармане — малыш «Уэлби».

Вечер хоть и выдался прохладным, зато перестал валить снег, что существенно улучшало видимость. Желтоватой головкой сыра глядела с небес луна, ей вторили бесчисленные глаза-звёзды, которые здесь, на севере, казались гораздо ближе и крупнее. Газовые фонари располагались на довольно большом расстоянии друг от друга (провинция как-никак), так что безоблачное небо было весьма кстати.

На первом же перекрёстке я свернул налево. За те два дня, что оставались в моём распоряжении с момента получения письма до назначенной встречи, маршрут до «Сизого дыма» я выучил досконально. Не один час и не одну милю я намотал вокруг месторасположения трактира, изучая подходы и намечая пути отступления. Зато теперь ноги сами несли меня по выбранной дороге, а внимание отслеживало обстановку.

С наступлением темноты и без того малоприметная жизнь обитателей Цвейта и вовсе становилась неуловимой. Любители ночной жизни разбредались по кабакам и борделям разного уровня достатка, домоседы предпочитали греться у печей и каминов с чашкой чая или бокалом глинтвейна. Да и погода, будем честны, не способствовала променаду. Я подтянул кашне, чтобы холод не забирался под ворот, и оглядел шагающего навстречу мужчину. Приземистый, круглолицый, в котелке, с портфелем в одной руке и бумажным пакетом в другой. Судя по виду, мелкий конторщик, спешащий после трудового дня в уютную, полнящуюся запахами ужина и визгом детей квартирку. Не мой кандидат.

На перекрёсток вырулил пустой экипаж. Я хотел было кликнуть извозчика, но передумал и зашагал быстрее: разомнусь, заодно и согреюсь. В закоулке справа кто-то вяло переругивался, споря, куда податься: к Хансу или толстой Молли. Я усмехнулся, вспомнив словоохотливого Майтуша и его приглашение в «Прелести Молли». По всей видимости, прелести у госпожи Молли и вправду были выдающимися, что, несомненно, сказывалось на посещаемости её заведения. Вот и невидимые спорщики сошлись на том, что сперва навестят «сисястую Молли».

Спустя десять минут я вышел на Гаупт-Плац. Слева пронзал небеса шпиль здания ратгауза — едва ли не единственного добротного строения из тех, что попадались мне на глаза. Напротив, скромно потупившись, примостился кафедральный собор Древних Владык. Сразу видно, кто заправляет городом, хмыкнул я и нырнул в одну из боковых улочек. В самом её конце, рядом с небольшим сквером, и расположился «Сизый дым» — лишённое напускного лоска, но вполне себе пристойное заведение, где обыкновенно обретались служащие среднего звена, не самые бедные мещане да заезжие торговцы.

Прежде чем зайти внутрь, я осмотрелся. На другой стороне сквера скучали в ожидании пассажиров извозчики. Рядом с трактиром ошивалось несколько мальчишек — эти наверняка работали в паре с возничими, направляя подвыпивших господ куда следует.

Зачесалось между лопатками. Я обернулся, но увидел лишь тёмный зев подворотни. Соглядатай, если он там и был, успел скрыться. Игра началась, отчего-то развеселился я, переложил револьвер из кармана пальто в сюртук и толкнул окованную железом дверь трактира.

Как я и думал, внутри было людно. Шумели посетители, проворно сновали между столами кельнерши с пивными кружками и подносами. Пахло жареным мясом, копчёной рыбой и табаком. Я поймал взглядом одну из девиц и поманил к себе.

— Приветствуем вас в «Сизом дыму», господин, — с достоинством произнесла уже немолодая, но ещё крепкая женщина. — Столик заказывали?

— Боюсь, нет, — развёл руками я. — Хотя…

— Как ваше имя? — кельнерша подошла к деревянной конторке и заглянула в книгу записей.

— Амадей Харат.

— Столик номер тринадцать на девять вечера, — подтвердила женщина. — Прошу за мной, господин Харат.

Древняя дюжина, несмотря на дурную славу и прочие предрассудки, была моим любимым числом. Что ж, примем это совпадение за благоприятный знак, подумал я, следуя за ловко лавирующей в толпе кельнершей.

Тринадцатый столик оказался аккурат в углу зала. Я снял верхнюю одежду, которую женщина тут же подхватила и повесила рядом на вешалке, и устроился так, чтобы видеть зал и входную дверь. Апату пристроил рядом, уперев в соседний стул. Заказал для виду сезонный пряный эль и, когда кельнерша умчалась, принялся разглядывать посетителей.

Шумная компания бюргеров за соседним столиком с аппетитом поглощала жирного поросёнка, запивая литровыми кружками светлого, и травила скабрёзные анекдоты. Я вгляделся в их лица, прощупал незримыми ниточками на причастность к сновидческому сообществу. Чисто. Обычные мещане, скорее всего глубоко женатые, выбрались глотнуть воздуха свободы в чисто мужской компании.

Справа за столом вдоль стены расположилась троица дородных купцов в сопровождении молодых особ с кричаще-ярким макияжем. Девушки всё время хихикали, не забывая, впрочем, подливать своим ухажёрам пиво. Купцы чинно обсуждали дела, время от времени отвлекаясь на прекрасных дам. И здесь ничего подозрительного.

— Ваш эль, — кельнерша поставила передо мной бокал.

— Благодарю, — кивнул я, мельком взглянул на манящий тёмно-вишнёвого цвета напиток и тут же перевёл взгляд обратно в зал.

К моему столику приближалась фигура в чёрном. Глубокий капюшон и скудное освещение не позволяли рассмотреть черты лица. Незнакомец мягко плыл по залу, обтекая препятствия, словно змея.

«Проклятье!» — выругался я про себя. Откуда его Древние принесли? Я же отвлёкся только на мгновение…

Как бы невзначай я положил ладонь на набалдашник трости, вторую сунул в карман сюртука и сжал рукоять револьвера. Одновременно выбросил вперёд незримые щупальца…

Древние боги! Я подался вперёд, не веря своим ощущениям. Что за?..

— Выньте руку из кармана, мастер Харат, — полный иронии знакомый голос раздался из-под капюшона. — Не хочу, чтобы вы ненароком меня пристрелили.

Незнакомец уселся напротив меня и скинул капюшон: соломенного цвета взлохмаченная шевелюра, хитрый прищур ореховых глаз, лёгкая полуулыбка на губах и крупная родинка на левой щеке.

— Во имя всех Древних! — выдохнул я, даже не собираясь убирать руку с оружия. — Тебе придётся объясниться, Лори.

— А чего тут пояснять, мастер? — нахмурившись, буркнул мой посыльный. — Опосля того, как вы сквозь землю провалились, ко мне в сон зашёл один господин — выряженный весь, в костюме с иголочки и лакированных туфлях…

— Зорай Ульхем! — не сдержался я. — Тот самый, что заходил в банк «Аристани»…

— Зорай чи не Зорай — то мне неведомо, — развёл руками Лори, — он не назвался. Зато в оборот взял меня с ходу — я и пикнуть не успел. И ваша наука не спомогла…

— В твоём же сне?

— Как есть в моём, — подтвердил мой посыльный. — Я с такими умельцами раньше делов не имел, только вы меня так шпыняли, как слепого кутёнка.

— Давай дальше.

— Скрутил он меня, значится, и говорит так вкрадчиво, спокойно: «Мастеру Харату помочь хочешь?». И, не дожидаясь ответа, дальше вещает: «Отправишься в Цвейт, заберёшь у него перстень Альваро, передашь мне — и свободен. И ты, и твой мастер». Я хотел было отповедь дать, да этот чёрт приложил свой надушенный палец к моим губам, — Лори сплюнул на пол, — и сказал, что коли откажусь, то наутро обнаружат мой трупешник, а там и ваш черёд настанет.

— И ты так легко согласился, — недоверчиво посмотрел я на Лори.

— Вы не перший год меня знаете, мастер, — не отвёл тот взгляда. — Мне плевать на свою жизнь, кажный день хожу по краю. Но вас подвести не мог, долг — он, знаете, не пустые слова — жжётся почище калёного железа.

Я придирчиво оглядел своего посыльного. Вроде не лжёт, хотя Древние знают этого уличного плута.

— Как ты попал в Цвейт? — продолжил я разговор.

— Так на столичном дирижабле и прилетели, — сразу ответил Лори. — Вместе с этими важными господами по науке да промыслу.

— Письмо в «Сонный мерин» ты принёс? Как узнал, где меня искать?

— Зорай этот ваш наводку дал. А откель ему ведомо — знать не знаю.

«Неужели всё-таки Гривс шпионил?» — пронеслось в голове. Во всемогущество господина Ульхема, несмотря ни на что, не верилось.

Я побарабанил пальцами по столешнице, взглянул на уже осевшую пенную шапку в бокале. Пробежался взглядом по залу — никто не наблюдает? — и вернулся к Лори.

— Допустим, я тебе поверил, — я внимательно следил за реакцией посыльного. — Что предлагаешь в сложившейся ситуации?

— Если вы не собираетесь отдавать кольцо…

— Исключено.

— Оно сейчас с вами?

— За кого ты меня держишь? — поднял я бровь.

— Что ж, — усмехнулся Лори, — вот как я мыслю… — Он склонился ко мне и в полголоса продолжил.

Дослушав посыльного, я молча кивнул, взял из подставки салфетку, сунул в карман, скомкал хорошенько и передал Лори импровизированный бумажный шарик. Тот якобы проверил содержимое, кивнул и спрятал салфетку за пазуху. Бесшумно поднялся из-за стола и, не прощаясь, двинулся к выходу.

Я проводил его взглядом и взял на прицел дверь. Почти сразу вслед за Лори трактир покинуло двое на первый взгляд не знакомых между собой мужчин: здоровяк из шумной компании у входа и субтильный субъект в очках, похожий на канцелярскую крысу.

Я засёк время, расплатился за нетронутый эль и спустя десять минут тоже вышел на улицу.

У входа поймал одного из мальчишек, отвёл в сторонку.

— Майтуша-извозчика знаешь?

— Как не знать, господин, — малец поправил картуз явно на пару размеров больше его головы.

— Отыщи его как можно быстрее, — я сунул ему монету, — пускай ждёт меня у «Сонного мерина».

— Считайте, он уже там, — мальчишка собрался было бежать, но я придержал его за рукав.

— Управишься за полчаса — получишь ещё одну.

В лунном свете глаза мальца алчно блеснули, он кивнул и свистнул остальной шайке. Наспех что-то обсудив, они разбежались в разные стороны.

Я огляделся, перешёл на другую сторону улицы и стремительно зашагал в сторону своего временного пристанища.

В «Сонном мерине», несмотря на название, обстановка была очень даже бодрой. Не настолько суетливо, как в «Сизом дыме», но всё же порядочно людно. Марта стрекозой порхала меж столами, одаривая пивом и улыбкой завсегдатаев таверны. Сегодня ей помогала вторая кельнерша — пышная, словно сдобная булочка, с сильными руками, в которых ухитрялась поместить аж по шесть литровых кружек эля.

Завидев меня, Марта тут же оказалась рядом.

— Поужинаете, господин Харат?

— Не сейчас. Будь так любезна, принеси мне в номер твоего фирменного чаю с травами, — я усилил интонацию выразительным взглядом.

Марта на мгновение застыла, затем, будто вспомнив что-то важное, просияла и заговорщически подмигнула мне.

— Через пять минут занесу.

— Жду.

Миновав кутивших гостей, я поднялся по лестнице на второй этаж и скрылся в своей комнате.

В моё отсутствие сюда никто не заходил, чего я, признаться, опасался. Значит ли это, что предусмотрительный господин Ульхем поверил, что я добровольно отдам ему перстень? Кто знает, но, благодаря моей фотографической памяти, я с уверенностью констатировал: все вещи лежали на своих местах — в точности как я их оставлял.

Сверился с карманными часами: если мальцы не подведут — Майтуш будет у меня минут через пять. Есть время собраться. Впрочем, было бы что собирать. Я снял с вешалки сменный сюртук, рубашку, свернул и уложил в свой вещмешок. Бросил сверху туалетные принадлежности и застегнул молнию. Готово. Вещмешок Атейна так и лежал непотревоженным в шкафу. Срок, назначенный телепатом, истёк сегодня пополудни, так что, увы, дальше мне придётся рассчитывать только на себя. Лори — отличный курьер и лазутчик, но всерьёз надеяться на его помощь в противостоянии с Зораем Ульхемом не приходилось. Скорее наоборот, парнишка мог невольно стать моим уязвимым местом.

В дверь осторожно постучались.

— Заходи.

Марта уверенно прошла к столу и поставила поднос с чайником и чайной парой. Заметив сложенные у двери рюкзаки, сникла и обиженно бросила:

— Уезжаете, значит?

— Увы, — вздохнул я. — Срочные дела.

Кельнерша стояла, кусая губы и нервно теребя край передника. Я приблизился.

— Марта, — как можно мягче сказал я, — ты сберегла то, что я просил?

Кельнерша пронзила меня полным немого упрёка взглядом, сунула руку в декольте и достала перстень Альваро, протянула мне.

Я бережно забрал кольцо, задержал её ладонь в своей и прикоснулся губами в знак признательности.

— Спасибо, дорогая, — я слегка стиснул пальцы Марты. — Не стоит печалиться, всё у тебя будет замечательно.

Тусклый свет лампы не смог скрыть румянца, залившего щёки кельнерши. Она подняла на меня свои огромные волнующие глаза, затем порывисто обняла, и я ощутил касание её мягких горячих губ. А в следующее мгновение хлопнула дверь. Марта сбежала, оставив после себя чувство пьянящего недоумения и вишнёвый привкус поцелуя на губах.

Заржала за окном лошадь. Я выглянул: Майтуш дожидался на козлах, не выпуская вожжи из рук.

Я окинул взглядом комнату на предмет забытых вещей. Прежде чем уйти, вытащил из рюкзака небольшой кошель с монетами и оставил на столе. Я знал, что после моего отъезда Марта заглянет сюда. Это самое большее, что я мог для неё сделать. Закинув на плечи вещмешки, в самых противоречивых чувствах я покинул номер.

Майтуш беспокойно ёрзал на козлах и косился на стоявших рядом с ландо мальчишек.

— Ждут вас, господин, — кивнул в их сторону возница. — Я пытался шугануть, да ни в какую.

— Всё в порядке, Майтуш, — успокоил я его. — Сейчас поедем.

Я вытащил из кармана пригоршню монет, отсчитал пять — по числу топтавшихся рядом мальцов — и вложил каждому в руку.

Те молча сунули монеты в карманы, но даже не думали расходиться. Будто приросли к брусчатке и вовсю глядели на меня не по-детски серьёзными немигающими взглядами. Словно за шиворот бросили пригоршню снега. Я поёжился, передёрнул плечами и отвернулся к ландо. Закинул рюкзаки, следом забрался сам и бросил Майтушу:

— Гони в порт!

Майтуш, видать, и сам был рад поскорее убраться отсюда. Тут же хлестнули вожжи, раздалось зычное «Ну, пошла!», и ландо непривычно быстро для размеренного ритма городка покатило по улице.

Я оглянулся. Пятёрка странных мальчишек так и стояла на своих местах и пялилась нам вслед.

— Шустрые мальцы, — обронил я, лишь бы сбросить неприятный осадок, оставшийся после разговора с Лори, прощания с Мартой и пустых глаз мальчишек.

— Тю-у-у, — протянул Майтуш, — это ж их хлеб. Они вам и чёрта, не будь к ночи помянут, за хвост притащут, только платите.

От простодушного тона возницы гнетущие тиски немного ослабли, и я даже невольно усмехнулся. Давненько я не влипал в подобные истории… Пожалуй, с того самого случая, когда ко мне обратились сотрудники Тайной канцелярии за помощью в разоблачении заговора против короны. Жаркое вышло дельце. Сколько народу не проснулось после ночной облавы… Сколько корзин с отрубленными головами унесли с эшафота после казни зачинщиков… Вот только их предводителя мы так и не достали, хотя глава Тайной канцелярии отмахнулся тогда от моих предостережений: «Мастер Харат, мы высоко ценим вашу помощь, но не стоит искать чёрную кошку в тёмной комнате. Вы славно потрудились, корона вас не забудет…» Как же, как же, догонит и ещё раз отблагодарит, скривил губы я.

— Домой, господин? — выдернул меня из воспоминаний вопрос Майтуша.

— В гости, — уклончиво ответил я, не собираясь посвящать извозчика в наши с Лори планы.

Тот покосился на вещмешки, но спросил о другом:

— Соскучали, небось, по столице? У нас тут шибко не разгуляешься.

— Не скажи, любезный, — покачал головой я. — Цвейт весьма симпатичный городок, со своими преимуществами. Здесь я отдыхаю душой от столичного гама и суеты.

— То есть, — поддакнул Майтуш. — У нас тут тишь да гладь, самое оно для… Что за чёрт⁈

В двадцати шагах перед нами на перекрёсток с соседней улицы выкатился паровой экипаж. Он встал посреди дороги, перегораживая проезд. Возница — в котелке и чёрном пальто — так и остался на козлах. Едва слышно гудел паровой двигатель — модель не из бюджетных.

— Чего встал? Проезжай! — попытался взять нахрапом Майтуш, но возница паровика даже не пошевелился.

Открылись дверцы, и на мостовую спрыгнул мужчина в таком же наряде, как у возницы. Из-за паровика вынырнул второй, и они, не сговариваясь, двинулись в нашу сторону.

Я молча наблюдал, не торопясь с поспешными действиями. Лишь крепче сжал рукоять Апаты да нащупал в кармане револьвер.

— В чём дело⁈ — не унимался Майтуш. — Вы кто такие, черти вас дери?

— Умолкни, — бросил ему походя один из незнакомцев и, обогнув ландо, встал справа от меня. Его напарник занял такую же позицию с левой стороны.

Майтуш начал подниматься, зажав в руке хлыст.

— Спокойно, Майтуш, — осадил я его и, повернувшись в сторону левого незнакомца, холодно поинтересовался: — Что вам угодно, господа?

Ближайший фонарь стоял за перекрёстком, что было на руку неизвестным — черты их лиц терялись в полумраке.

— Столичное управление Тайной канцелярии, — деловито отчеканил левый. — Мастер Харат, покиньте экипаж.

— Меня в чём-то обвиняют? — как можно естественнее изумился я, даже не думая следовать приказу.

— Вы задерживаетесь по подозрению в хищении ценного имущества покойного господина Туана Альваро, а также пособничестве государственному преступнику Риласу Атейну, — на одном дыхании выпалил левый. — Покиньте экипаж, иначе мы будем вынуждены применить силу.

Меня бросило в жар, и, хотя на улице стоял порядочный мороз, я ощутил испарину на лбу. Атейн — государственный преступник⁈ Так вот о чём предупреждал меня в письме господин Ульхем… Древнее дерьмо на мою голову! Я сделал глубокий вдох-выдох и, стараясь держаться как ни в чём не бывало, обратился к левому.

— Не ранее, чем вы предъявите мне ордер на арест. Я знаю закон и не потерплю произвола.

Незнакомец ответил не сразу. Я потянулся к нему незримыми щупальцами и уловил его колебание, которое, впрочем, он тут же подавил.

— Вы не в том положении…

Совсем рядом раздалось цоканье копыт, из-за поворота показалось двое конных констеблей. Один из них остался у паровика, второй же подъехал к ландо и по-хозяйски поинтересовался:

— Что здесь происходит? Почему перегородили дорогу?

— Тайная канцелярия Рузанны, — сухо ответил левый. — Проводим задержание преступника.

Хвала Древним, констебль хорошо знал закон, а родная земля придавала куражной дерзости.

— Будьте любезны, ваш значок и ордер на арест, — не спешиваясь, протянул он руку.

— Констебль, вы превышаете свои полномочия, — угрожающе произнёс левый. — Это дело нашего ведомства, езжайте своей дорогой.

Полицейский, однако, попался не робкого десятка.

— Здесь вам не столица, милейший, — он навис над незнакомцем в котелке. — Предъявите значок и бумаги либо проваливайте.

Воздух наэлектризовался настолько, что, казалось, малейшая искра — и прогремит взрыв. Я поудобнее перехватил трость, аккуратно вытащил из кармана «Уэлби» и принялся ждать развязки.

— Вы осознаёте свои действия, констебль? — проскрипел незнакомец и сунул руку в карман пальто.

— Бесспорно! — гаркнул полицейский, тыча рукой едва ли не в лицо мужчине. — Значок и…

Грохнул выстрел.

Дебелый констебль пошатнулся, завалился набок и выпал из седла.

Заржали напуганные выстрелом лошади.

Его напарник потянулся к кобуре, но тут же упал, пронзённый второй пулей. Возница паровика, озираясь, не спешил убирать револьвер.

— Надо уходить, — поторопил он напарников. — Пока мухи не слетелись на мёд.

Я окинул взглядом обстановку. Майтуш словно прирос к облучку с хлыстом в руках. Правый та́йник в пяти шагах от ландо с револьвером на изготовку. Левый аналогично. Да ещё вооруженный возница. Не успеть… Древняя кровь, никак не успеть! И укрыться негде, сижу как на сцене…

Левый тайник смачно ругнулся и направил на меня револьвер.

— Мастер Харат, бросьте оружие и выходите из экипажа. Живо!

Правый тут же взял меня на прицел.

Я бросил «Уэлби» на пол, медленно поднялся и, открыв дверцу, спустился на мостовую.

— Трость оставьте в салоне, — потребовал левый.

— Позвольте, — возмутился я, — это слишком ценный для меня аксессуар, чтобы оставлять его без присмотра.

— На вашем месте я бы волновался сейчас о другом, — едко ухмыльнулся тайник и кивнул напарнику по другую сторону экипажа. — Прихвати вещи мастера Харата.

Я недоверчиво оглядел обоих мужчин, но всё же положил трость на сидение.

— Прошу вас, — левый сделал приглашающий жест в сторону паровика. — Не будем мешкать.

Я прошёл мимо него, старясь не наступить в кровь, растекающуюся из-под тела застреленного констебля. Возница паровика следил за каждым моим движением. Приблизившись к экипажу, я дёрнул ручку дверцы и забрался в салон. Следом влез левый тайник и занял место напротив меня. Дуло револьвера продолжало смотреть в мою сторону. Его напарник объявился спустя секунд десять. Забросил сначала вещмешки, запихнул их под сиденье, затем забрался сам и устроился рядом со мной с Апатой в руках.

Сидевший напротив меня стукнул несколько раз в перегородку, отделявшую салон от возницы. Паровик дёрнулся и начал набирать скорость. В окне промелькнуло ландо Майтуша, извозчик так и сидел на козлах, провожая экипаж хмурым взглядом.

— Ну и к чему весь этот спектакль, господа? — нарушил молчание я. — Да ещё со смертоубийством. Навряд ли господин Ульхем обрадуется двум трупам полицейских.

Колеблющийся свет керосиновой лампы позволял более-менее рассмотреть черты похитителей. Мой визави оказался владельцем самого что ни на есть деревенского типа лица: крупного носа и жабьих — навыкате — глаз. Орлиный профиль его подельника портила выпяченная вперёд челюсть. В высшей степени занятная парочка. В другой ситуации я бы позволил себе улыбку. Револьверы в руках мужчин, увы, не способствовали непринуждённому настроению.

— Отдаю должное вашей проницательности, — криво усмехнулся лупоглазый. — А что до гибели двух не самых расторопных стражей порядка, то она полностью на вашей совести. Зря вы затеяли эту игру, мастер Харат. Её исход был предрешён задолго до начала.

— Застрелите меня, как тех бедолаг, а труп выбросите в канаву? — не удержался от сарказма я.

Лупоглазый смерил меня насмешливым взглядом.

— Я бы с радостью, — признался он. — Но господин Ульхем велел избегать крайних мер. И чего, интересно, он так носится с вами?

— Не поверите, задаюсь тем же вопросом, — пожал плечами я. — Неожиданный прилив милосердия? Или на самом деле ваш покровитель не такой уж бессердечный и жестокий, каким хочется показаться.

Мой визави прыснул от смеха, и даже сидевший истуканом его напарник удивлённо хмыкнул, словно я завернул отличный анекдот.

— Клянусь Древними кишками, — утирая слёзы, выдавил лупоглазый, — лучшей шутки я в жизни не слыхал! У вас определённо талант. Глядите, даже Тильма проняло.

Какое-то время он смаковал вслух мою фразу по поводу благородства и сострадательности господина Ульхема, не забывая, однако, держать меня на мушке.

Убивать меня не собираются. Что ж, это даёт мне некоторое преимущество при попытке сбежать. С другой стороны, терпение лупоглазого не бесконечно, может и в спину пальнуть сгоряча. А перед господином Ульхемом уж как-нибудь оправдается, знаю я таких вёртких беспринципников.

— Куда мы едем? — решил прояснить я обстановку.

— Да так, — зевнул лупоглазый, — катаемся по городу в ожидании, когда же вы наконец соизволите передать нам перстень.

— Прискорбно, — я сделал разочарованное лицо. — Надеялся на личную встречу с господином Ульхемом.

— Не мните о себе слишком много, — не поддержал моего тона лупоглазый. — Господину Ульхему нет до вас дела. Отдайте кольцо — и катитесь на все четыре стороны.

Я потянулся нитями сна к моему визави, нащупывая бреши в его защите, которую разглядел ещё при первом контакте. Сновидящий из него никакой — на уровне обывателя. А вот защита поставлена мастерски. Никак сам господин Ульхем озаботился? Что ж, попробуем подобрать ключик…

— Чем оно так ценно для господина Ульхема, — продолжил я отвлекать внимание лупоглазого, — что ради этой безделицы он идёт на преступления?

— Не вашего ума дело, — отрезал мой визави.

Он вдруг напрягся, прислушиваясь к чему-то.

«Мягче, Амадей, мягче, — укорил я себя за поспешность. — Рыбка не должна почуять подвох и сорваться с крючка».

Узелок завяжется, узелок развяжется.

— А с чего вы вообще взяли, что перстень у меня? — невинным тоном поинтересовался я.

Лупоглазый на мгновение замер, будто вопрос застал его врасплох, а затем растянул рот в омерзительной улыбке.

— Не заговаривайте нам зубы, мастер Харат. Помощи всё равно ждать неоткуда. Единственное ваше спасение — отдать кольцо. Признаться, я начинаю терять терпение…

Я практически нащупал ключевую фигуру защиты. Ещё немного, ещё чуть-чуть…

— Лори у вас? — я добавил беспокойства в голос. — Пока вы его не отпустите, о кольце даже не мечтайте.

— Этот жуликоватый гадёныш из столицы? Сдался он нам, — отмахнулся лупоглазый. — Я сразу сказал, что он улизнёт при первой же возможности, но господин Ульхем настоял на его участии в деле — начальству виднее. Попадись мне этот мелкий засранец… — мой визави сделал кровожадное лицо. — Но, увы, ушёл из-под носа, будто сквозь землю провалился.

Я мысленно выдохнул с облегчением. Лори не попался — уже хорошо. Значит, есть надежда. Хотя в данной ситуации…

Есть! Я ухватился за эфемерный кончик защитной сети и зафиксировал его. Теперь ты никуда не денешься, моя прелесть. И сразу, не давая себе передышки, потянулся к соседу. Ага, здесь всё то же самое. Определённо, защиту ставил один и тот же сновидец. Это мне на руку.

— Больше вопросов нет? — с нажимом спросил лупоглазый.

Я отрицательно качнул головой, почти целиком уйдя в тонкую работу.

— Дайте мне несколько минут на раздумье.

— У вас пять минут, — категорично заявил мой визави, с подозрением оглядывая меня. — И без глупостей, мастер Харат, — он качнул револьвером для пущей убедительности.

Подсветить, растеплить, ага, есть зацепка. Здесь слишком плотно, уйдём в сторону. Вот и слабина: размыть, распустить — отлично. Тут не давить, а то почует, тоньше, мягче. Время есть, не торопимся…

Через пару минут я держал в незримых руках ключевые нити защиты своих похитителей. Бросил снисходительный взгляд на лупоглазого, затем на его товарища и уже собирался дёрнуть за концы…

Экипаж резко ушёл в сторону, скрипнули тормоза.

Меня бросило вправо, я с силой влетел плечом в своего соседа. Тому, судя по глухому звуку удара, повезло меньше: он встретил дверцу головой. Выронив револьвер, распластался на сидении лупоглазый.

Ощутимый удар сотряс салон: паровик налетел на преграду. Я успел сгруппироваться, плотнее прижавшись к боку соседа. Того мотало безвольной куклой — видимо, потерял сознание. Наполовину свесившись с сиденья головой вниз, стонал лупоглазый. На полу в тёмной луже среди осколков стекла плясали языки пламени. В нос ударил запах керосина.

Древние боги! Я забрался с ногами на сидение и стал лихорадочно шарить вокруг соседа, пытаясь отыскать трость. В набирающем силу пламени блеснула стальная рукоять Апаты — на полу у самой дверцы. Я схватил трость и дёрнул ручку дверцы. Не поддалась. Чёрт! Видать, заклинило после удара. Противоположный выход уже закрывало пламя. Жар становился нестерпимее, в глазах плыло, к горлу подкатывала тошнота. Я пнул дверцу — раз, другой — не помогло. Взгляд упал на треснутое стекло окна. Рукоятью Апаты я высадил стекло, счистил острые осколки по краям и, ухватившись за края крыши, полез наружу. Бросил трость на мостовую, протиснулся в окно — благо размер был подходящий — и спрыгнул на заметённую снегом брусчатку.

Набрал пригоршню снега, растёр лицо. Стало чуть легче.

— Мастер, вы как? — прозвучал рядом знакомый голос, и тут же я ощутил осторожное прикосновение. — Идти можете?

Лори склонился, участливо глядя на меня.

— Я в порядке, — подымаясь с колен, прохрипел я.

— Тогда уходим, — поторопил мой посыльный. — Сейчас здесь всё долбанёт.

— Вещмешки! — запоздало вспомнил я, глядя на охваченный пламенем экипаж.

— Чёрт с ними! — отмахнулся Лори. — Кольцо при вас?

Я кивнул.

— Отлично. Старушка Апата тоже уцелела, — усмехнулся мой посыльный. — Считай, все в сборе. А шмотьём ещё разживётесь — дело нехитрое.

— Шевелитесь! — раздалось грубое с противоположной стороны улицы. — Или хотите изжариться, как куропатки?

Лори резво зашагал на голос, я последовал за ним, осматриваясь.

Под ногами разливался сплошной каток. Неудивительно, что паровик занесло. Вокруг валялось несколько перевёрнутых саней, ломаные доски, гранитные булыжники. Паровик воткнулся передком в чугунную ограду набережной. Возницы видно не было. Чуть поодаль, где дорога шла в гору, стояло несколько человек с факелами: чумазые, с сальными спутанными волосами, одетые в какое-то рваньё — и как только не дрожат на таком морозе? Когда мы приблизились, нищие расступились, давая дорогу. Ещё выше, в проходе между домами, нетерпеливо топтался мужчина в душегрейке и картузе.

— Быстрее! — махнул он рукой и, не дожидаясь, утопал в темноту.

Лори рысью взлетел на пригорок и скрылся вслед за ним.

Меня же что-то дёрнуло обернуться.

На фоне пылающего вовсю экипажа застыли фигуры нищих. Поначалу я не понял, что меня в них смутило. Но присмотрелся и… оторопел, будто ледяные пальцы пробежались по спине. Оборванцы — все как один — глядели на меня. В их пустых, сомнамбулических глазах отражался мертвенный свет луны. Точно такие же глаза час назад я лицезрел у мальцов возле «Сонного мерина»… Какого Древнего творится в этом захолустье⁈

Я бросился в тесный проулок и вскоре нагнал своих спутников. Мужичок в фуфайке мельком взглянул на меня, одобрительно хмыкнул и зашагал дальше. Лори пропустил меня вперёд и устроился в хвосте, прикрывая тылы.

— Глянулись вы Матери, господин хороший, — не оборачиваясь, бросил провожатый. — Вона сколько деток своих отправила спасать вашу задницу.

— Кгхм… — кашлянул я, вдохнув большую порцию холодного воздуха. — Прошу прощения, чьей именно матушке я приглянулся?

Мужичок хрипло забулькал, что, видимо, означало смех.

— Да не матушке, а Матери, — выделил он интонацией последнее слово, — Благодетельнице нашей. Али не слыхали?

— А, вы о той загадочной госпоже, которая, по меткому выражению одного местного извозчика, держит за причинное место бургомистра?

— О ней самой, — совершенно серьёзно подтвердил мужичок. — Держит крепко, не сумливайтесь!

— Упаси меня Древние от такого святотатства! — отозвался я, но провожатый то ли не уловил, то ли не обратил внимания на ироничный тон. — А вы, случаем, не знаете, чем я удостоился такой чести?

— То не моего ума дело, господин хороший, — отрезал мужичок. — Моё дело нехитрое: сказали, как сделать, — я делаю. А какие у Матери на вас виды — звыняйте, не знаю.

Дойдя до конца проулка, провожатый остановился и какое-то время вглядывался в тёмные силуэты зданий впереди, нюхал воздух, словно охотничий пёс.

Далеко позади громыхнуло, посыпалась сверху кирпичная крошка. Мужичок даже не оглянулся, продолжая изучать пространство впереди.

— Дальше топаем молча, — распорядился он полушёпотом. — И глядите в оба.

Он выудил из-за пазухи обрез и щёлкнул предохранителем. Я перехватил Апату, готовый в любой момент нанести парализующий укол. Лори неуловимым движением извлёк из-за голенища засапожник.

Провожатый шагнул из переулка и дал нам знак следовать за ним.

В этой части Цвейта с освещением было туго. Редкие закопчённые фонари напоминали островки жизни в этом царстве могильного холода, мрака и запустения. Полуразвалившиеся каменные дома и те вскоре остались позади, и мы вступили в скопище деревянных лачуг и сараев. Под ногами, несмотря на морозную погоду, чавкало. Снег больше напоминал грязно-серую кашу. Невыносимо воняло испражнениями и помоями. Я поморщился и натянул на нос кашне. Куда, Древние побери, нас ведут — в обитель королевы помойки?

Чем дальше мы углублялись в этот, на первый взгляд, безжизненный лабиринт, тем чаще нам попадались следы человеческого присутствия. Поскрипывали время от времени двери, кто-то чавкал по снежной каше, из тёмных закоулков доносилось невнятное бормотание и надсадный кашель. Смутные тени жались к хибарам и прогнившим деревянным заборам. Иногда я ощущал на себе взгляды, но не мог определить, откуда они исходят. Хотелось засыпать провожатого вопросами, но я прикусил язык, памятуя о его наставлении.

Из подворотни выползло нечто. Бледное измождённое тело пестрело россыпью бордовых и коричневых пятен. Добравшись до места, где слой снежной каши был гуще, существо, кряхтя, перевернулось на спину и принялось елозить из стороны в сторону, издавая утробное урчание вперемешку с хрипом. Я поднял Апату в боевое положение, но провожатый махнул рукой, призывая двигаться дальше.

Спустя какое-то время я перестал ориентироваться в пространстве. Провожатый всё время сворачивал, менял направление, но антураж оставался прежним: нищенские халупы, отличавшиеся разве что степенью разрухи. Звуковое сопровождение из шепотков, сопения, шуршания, скрипов начинало сводить с ума. Несколько раз я на полном серьёзе проверил реальность, ибо чем дальше, тем явственнее чудилось, что попал в один из архетипических лабиринтов сна. Я с ужасом представил, как бы выбирался отсюда без проводника. Упаси меня Древние от такой участи!

Вскоре после очередного из бесчисленных поворотов провожатый остановился напротив ржавой калитки. Пронзительный скрип железа разрезал тишину подобно горну, будящему заспавшихся солдат. Я скривился как от зубной боли и шагнул во двор. И без того тесный, он был завален досками, колёсами от телег, гнутой арматурой и спутанными рыболовными сетями. Днищем вверх лежала прогнившая дырявая лодчонка. Справа у забора стояло несколько железных бочек — таких же ржавых, как и калитка.

Провожатый обогнул меня и направился к неказистому деревянному строению — чему-то среднему между сараем, амбаром и убогой крестьянской хижиной. Толкнул дверь, пропуская нас с Лори, постоял на пороге, всматриваясь в ночь, и зашёл следом. Протопал куда-то влево, скрипя половицами.

— Обождите, — буркнул из темноты, — сейчас свечку запалю.

Зашуршало, заскрипело, стукнул задвинутый ящик. Чирк — и в комнату ворвался несмелый огонёк спички. Через несколько секунд появился и второй источник света. Провожатый подошёл к нам, вручил мне самодельный жестяной подсвечник с огарком и попросил:

— Сюда посветите, господин хороший, — тут где-то ещё одна завалялась…

Я проследовал за ним к высокому комоду в углу, где и вправду обнаружился точно такой же подсвечник. Огарок в нём, надо признать, был длиннее. Провожатый поджёг фитиль и принялся знакомить нас с убранством хижины.

— Растопка и дрова для буржуйки — вона в том закутке, — посветил он в дальний угол, где высилась изрядная поленница и несколько крытых коробов.

Затем подошёл к грубо сколоченному буфету слева от входа, открыл верхний ящик и продемонстрировал свёртки серой бумаги.

— Тута спички и свечи.

Распахнул дверцу. На полке стопкой стояли железные миски, рядом — кружки, из которых торчали приборы.

— Посуда, — бросил коротко. — Не столовое серебро, так что не обессудьте.

Я промолчал, хотя вопросов накопилось предостаточно. И месторасположение столовых принадлежностей было даже не в середине списка.

Мужичок по-своему расценил мой хмурый вид и тут же поспешил ободрить.

— Без пропитания не оставили вас, господин хороший, не волнуйтесь, — он свечой указал на корзины под столом. — Там хлеб, крупы, соль, травы для чая. — Протопал в другой конец комнаты и постучал ногой по люку в полу. — В погребе колбаса, соленья, сыр. Найдётся и хреновуха, чтоб, так сказать, взбодрить душу, — хохотнул он.

Лори вальяжно прогуливался по комнате, самолично заглядывал в немногочисленные ящички, шкафы, комоды и, казалось, слушал провожатого вполуха.

— Питьевая вода, — указал мужичок на четыре десятилитровых канистры в углу справа от входа. — Умываться — из бочек на улице. Нужник там же, не пропу́стите.

Провожатый огляделся, вспоминая, что ещё забыл озвучить.

— Одеяла…

— Благодарю вас, любезный, — перебил его я, еле сдерживаясь от накатившего вдруг раздражения, — с остальным мы как-нибудь сами разберёмся. Лучше поведайте, сколько нам здесь торчать? И какие планы у вашей Матери на мою скромную персону?

Мужичок и не думал тушеваться под моим взглядом.

— Дня два пересидите тут, пока шумиха не уляжется — степенно ответил он. — А там подшукаем для вас более пристойное обиталище. Что до интересу Матери, то станет ясно в скором времени. Пока велено укрыть вас от столичных молодчиков и местных полицаев. А тут самое надёжное место, уж поверьте мне. Синие мундиры по доброй воле сюда не полезуть, а заезжие тем паче.

— Вы контактируете с Матерью лично? — уже более спокойно поинтересовался я.

Мужичок лишь отмахнулся.

— Куда мне, убогому? Через деток еённых приказы получаю.

— То есть через нищих? — опешил я.

— Почему нищих? — не понял провожатый. — Кого Мать пометит, тот и будет её дитём. Барон али купец, или шлюха распоследняя — все едины, коли Милостивицей отмечены.

— Хм… — продолжал недоумевать я. — А как же вы отличаете её детей от прочих горожан? Вот, к примеру, я скажу вам, что меня Мать отправила…

— Не-е-е, господин хороший, — гоготнул мужичок, — не прокатит. Глаза у вас не такие и голос обыкновенный. А у её деток… Да что говорить, чай сами недавно видали их возле разбитого паровика.

Я будто в мгновение перенёсся туда. Жар в спину от занявшегося паровика, кучка оборванцев с факелами… и глаза — застывшие, пустые, глядящие сквозь меня…

Хлопнула дверь.

Я вздрогнул, возвращаясь обратно в стылую, сырую лачугу.

— Ну… — как-то вдруг сник провожатый, — если ничего не надобно, пойду я. Завтра наведаюсь ещё…

— Конечно, милейший, — рассеянно ответил я. — Ступайте, мы уж как-нибудь разместимся.

— Бывай, Арчи! — попрощался мой посыльный.

Мужичок опустил глаза, кашлянул и опрометью выскочил во двор.

Когда я задвинул щеколду и повернулся, Лори уже возился у «толстобрюшки» [1]. В объятиях языков пламени весело затрескотали дрова. Лори наполнил из канистры чайник и поставил на печку.

Я скептически оглядел наше временное прибежище.

— Я, конечно, не ожидал королевских покоев, но твои приятели сумели меня удивить.

— В тесноте, да с головой на плечах, — весело откликнулся мой посыльный, доставая из корзины мешочек.

— Вы порядочно наследили, — продолжал ворчать я. — Хотя это вряд ли усугубит ситуацию. После убийства констеблей полицейское управление уже и так на ногах.

Лори снял с плиты булькающий чайник, развязал мешочек и бросил щепотку в кипяток. Комнату заполнил аромат сушёных трав, среди которых я уловил мелиссу, чабрец и лаванду.

— Я не ждал такой прыти от этих котелочников, — признался мой посыльный. — Когда скинул хвост и двинул к месту встречи, думал, дело в шляпе…

— Твои предположения стоили мне сгоревших вещей и револьвера, — буркнул я. — Господин Ульхем не тот человек, чьи возможности можно недооценить дважды. Считай, в этот раз нам дико повезло.

— Мастер, кашу будете? Или перебьёмся чаем с бутербродами?

— Какая тут еда после такого… — отмахнулся я. — Хотя… наш проводник упоминал хреновуху — рюмка-другая была бы сейчас очень кстати.

Лори понимающе улыбнулся и направился к погребу. Через минуту вернулся с двумя кольцами колбасы, головкой сыра и запотевшей бутылкой с мутноватой жидкостью внутри. Я принёс из буфета тарелки и кружки, Лори нарезал хлеб, сыр, колбасу, и, подтащив небольшой столик поближе к печке, мы сели ужинать.

— За то, что мы уделали этого напыщенного засранца Ульхема, — предложил мой посыльный тост.

Звякнули кружки, и я залпом опрокинул в себя жидкость. Горло обожгло, а следом по пищеводу разлилось приятное тепло.

— Забористая, — выдохнул я и потянулся к ломтю колбасы.

— Ядрёная, зараза, — подтвердил Лори, закусывая импровизированным бутербродом.

Когда утолили первый голод и распили ещё по две порции хреновухи, я обратился к Лори.

— Мне любопытно, как вы выследили наш экипаж, а главное, успели его перехватить?

Мой посыльный дожевал, шумно отхлебнул горячего чая и, откинувшись на стуле, повёл рассказ.

— Мы с Арчи, как и было условлено, пересеклись у часовой башни в районе доков. Времени оставалось вагон, так что заняли свои места и спокойно ждали вас. Не прошло и пяти минут, гляжу: к нему подбегает какой-то голодранец и начинает что-то втирать. Арчи дослухал его, кликнул меня, и мы пошустрили за этим малым. Оказалось, там недалече — минут десять рысцой. Завёл он нас в тёмный проулок на границе с бедняцким кварталом, а там уже стоят наготове забитые камнями сани да стрёмные людишки рядом ошиваются. Арчи отвёл меня в сторонку, сказал, мол, так и так, передали, что твоего мастера перехватили заезжие шляпники и везут не пойми куды. Проезжать будут аккурат по этой улочке вдоль набережной — тут мы их и возьмём тёпленькими. Ток предупредил, чтобы я на рожон не лез, они всё сами устроят. Ну а дальше вы и сами представляете, как оно… На подъезде вашего экипажа столкнули одни сани, за ними другие — да так метко и с такой силищею, что сразу в десятку. Возница ажно в канал улетел, горемычный.

— Меня не боялись угробить? — усмехнулся я, откинувшись на спинку стула с кружкой чая в руках.

— Рисково, — признал Лори. — Но кто знал, что эти гады хотели с вами сотворить? Мешкать не можно было!

— Логично. Вы ж не могли знать, что в тот самый момент, когда сани катились на экипаж, я как раз собирался усыпить своих пленителей.

— Вы распутали их защиту⁈ — у Лори загорелись глаза. — Я как углядел узор, сразу понял: не осилю.

— Что-что, а трезво оценивать противника ты всегда умел, — одобрительно покивал головой я. — Защиту ставил искусный сновидец, возможно, сам господин Ульхем.

— Свиное рыло ему в задницу, — зло бросил мой посыльный и закинул в рот ломоть сыра.

Какое-то время мы сидели молча. Я впитывал тепло от печки и старался отогнать на время мысли о завтрашнем дне. Лори с аппетитом поглощал очередной бутерброд (до чего же он, оказывается, прожорливый! А по внешнем виду и не скажешь).

— Что за птица этот твой Арчи? — спустя несколько минут вернулся я к наболевшему. — Ему можно доверять?

Лори наконец наелся и сидел, уставившись на пламя свечи.

— Арчи? — переспросил он, будто не расслышал. — Тёртый калач. Он в Рузанне связником промышлял долгое время. А потом вдруг сорвался на север ­– поговаривали, что за наследством покойной тётки ломанулся. А тут я, можно сказать, случайно на него вышел, когда по рынку шарился. Вспомнил меня, старый пройдоха. Ну и за кружкой пива выяснилось, что он у Матери, местной заводилы, крутится. И, как я понял, усем доволен, в столицу вертаться не думает. Ну и перед нашей с вами встречей попросил я его подстраховать на такую вот оказию. Не зазря вышло.

— А что сам думаешь про эту Мать? Больно много странностей и тумана вокруг её личности. Да и глаза её деток, признаться, наводят на подозрения…

— Из вашего сонного брата, мыслите?

— Телепат. Причём уровня Риласа Атейна как минимум.

— А это что ещё за фраер?

— Лори, — устало одёрнул я посыльного. — У меня от твоих речевых оборотов несварение желудка будет.

Я вкратце пересказал ему историю наших с Атейном похождений.

— Кремень мужик, — уважительно присвистнул Лори. — А по Матери из бесед с Арчи да шушуканий по углам уяснил я одно: её боятся и разом с тем почитают. Даже шёпотом кличут её не иначе как «наша благодетельница». Либо она взаправду такая заботливая, во что я ни в жисть не поверю, либо дело тут нечистое…

— Из огня да в полымя, — вздохнул я. — Как бы почтенная Мать не запросила за моё спасение непомерную цену. Кто знает, что на уме у столь эксцентричной особы…

Я поднялся, подошёл к окну с облупившейся краской на рамах, вгляделся сквозь грязное стекло на улицу. Мрак и туман укутали хижину непроницаемым пологом. Чудилось, мы — единственный островок жизни посреди бескрайнего океана мглистой ночи. Ночи, длящейся вечно. Которая рано или поздно поглотит наше хлипкое обиталище, задует его словно пламя огарка, на которое пялится Лори.

— Что дальше, мастер? — негромко спросил мой посыльный.

Я ответил не сразу. Стоял, вглядываясь в молочную тьму за окном. Такая же мгла окутывала меня самого, путая мысли, пряча желания и стремления, подсовывая вместо них фальшивки.

— Посмотрим, — отстранённо произнёс я. — Пока сидим в этих трущобах — будет время подумать.

Пока я знал одно: я не успокоюсь, пока не выясню всю подноготную этого чёртового кольца и в особенности какое отношение оно имеет к отцу. Долг телепата меня не заботил — это он дал слово старику Альваро, вот пускай и расхлёбывает. К тому же формально наше соглашение расторгнуто — с того момента, как он не явился в условленный срок в таверну. Это я ещё не брал в расчёт заявление Ульхема о двуличности телепата и то, что его люди назвали Атейна государственным преступником…

— А на кой-чёрт вы вообще попёрлись на север с этим стариканом? — будто прочитав мои мысли, удивлённо воскликнул Лори. — Жирдяй Альваро сдох, денег от него вы не получили… Не припомню, чтобы вы раньше работали задарма…

— По-твоему, у меня был выбор⁈ — взвился я. — Атейн выдернул меня из-под самого носа ищеек Тайной канцелярии. Разумеется, он преследовал свои цели, но, если бы не его помощь, я бы сейчас гнил в казематах королевской тюрьмы в ожидании казни.

— Это ж когда вы успели натворить делов, чтобы вами заинтересовались тайники? — продолжал недоумевать Лори, ничуть не смущённый моей вспышкой.

— Ты на редкость несообразителен сегодня, — поморщился я. — Мы с покойным Туаном Альваро встречались во сне. Наутро обнаружили его труп. Как полагаешь, чьи следы нашли охотники Тайной канцелярии в последнем сне почившего?

— А кто сказал, что они вообще искали? Я как раз подивился, чой это всё так тихо и никто в ус не дует, — шутка ли, самого мошновитого борова столицы замочили!

— То есть… — обескураженно выдавил я, — … хочешь сказать, меня не искали, не перерывали мой дом в поисках улик, не объявляли награду за мою голову или за сведения о моём местонахождении?..

— Ну, пока этот сучий потрох Ульхем не пригнал меня сюда, всё было спокойно. Дом я сам проверял два раза — ни одна мышь с улицы там не шастала.

Словно в тумане, я опустился на самодельную лежанку, стоявшую у окна. Упёр локти в колени, опустил голову на руки и замер.

Очнулся, когда Лори осторожно подёргал меня за плечо.

— Эй, мастер, вы в порядке?

Я поднял на него глаза — и посыльный отшатнулся, будто узрел демоническое создание.

— Единственное, что я хочу сейчас знать, — ледяным тоном произнёс я, глядя сквозь моего подопечного, — за кем, Древние побери, гнались ищейки Тайной канцелярии в Мон-Мартэ…

Невзирая на то, что сегодняшние перипетии вымотали меня в край, найти отдохновение в объятиях сна никак не выходило. Проклятые мысли о подлости Атейна жгли душу и резали по живому.

«Он не тот, за кого себя выдаёт», — шептал в одно ухо вкрадчивый голос господина Ульхема.

«Вы обвиняетесь в пособничестве государственному преступнику Риласу Атейну», — вторил ему бойкий тенор лупоглазого.

«Тайникам вы на фиг не сдались, мастер», — подливал масла в огонь ехидный смешок Лори.

Я непрестанно ворочался, вскакивал и ходил из угла в угол, не находя себе места. В итоге довёл себя до того, что, вопреки здравому смыслу, ринулся в сон Атейна. Разумеется, нарвался на поставленную им защиту и, как умалишённый, принялся колотить в неё всем, что подворачивалось под руку. Хоть эффект и был заранее предсказуем, я не сдавался и в порыве слепой ярости бросался на преграду снова и снова. Я требовал объяснений. Я жаждал правды… А получил изнеможение, потерю осознанности и, как следствие, утратил контроль над телом сновидения. Потоки сна подхватили лишённое воли сознание, закружили в хороводе случайных образов.

Сначала я блуждал по нескончаемым лабиринтам комнат — эдакому монстру Франкенштейна, сшитому из ошмётков воспоминаний о родительском доме, особняке дяди, общежитии Сновиденной академии и десятках иных опочивален, прихожих, анфилад и гостиных.

Затем я очутился в компании незнакомых людей, каждый из которых пытался мне что-то втолковать. Одни жаловались, другие требовали, третьи причитали и заламывали руки, четвёртые всё время норовили утащить меня за собой… Брюзжание, мольбы, угрозы, посулы — всё это настолько подавляло меня, что я не нашёл ничего лучше, кроме как закрыть глаза и уснуть — прямо посреди этого сводящего с ума галдежа.

Проснулся от пробиравшего до костей холода. «Толстобрюшка» на ощупь еле тёплая, а Лори дрых без задних ног, будто это его вчера сначала чуть не застрелили, затем едва не угробили в аварии и напоследок самую малость не сожгли. Я открыл заслонку и забросил несколько поленьев, аккуратно раздул ещё теплящиеся угли. Пламя воскресло и с удовольствием облизало новое подношение. Ну вот, скоро разгорится, и можно будет согреть воды для чая.

— А ты забавный, — прожурчало сзади, и меня будто накрыло порывом студёного мистраля.

От этого голоса, напоминавшего одновременно шум падающей воды и лязг металла, меня взяла оторопь. Медленно-медленно, переставляя враз отяжелевшие ноги, я повернулся.

Девчушка, совсем ещё юная, босая, в одной ночной сорочке, глядела на меня, склонив чуть набок черноволосую головку. Странно так глядела, будто рассматривала только что пойманную букашку. От её въедливого взгляда мне стало не по себе.

— Ты кто такая и как сюда попала? — разлепил я наконец губы.

Девчушка даже не моргнула, продолжая буравить меня взглядом.

Я шагнул ей навстречу, намереваясь схватить за руку, но в глазу резко защипало.

«И откуда здесь мошкара средь зимы, хотел бы я знать?» — ворчал я, потирая веко.

Когда резь унялась, я поднял голову, чтобы продолжить допрос.

Никого.

Гудела печка, разливая вокруг себя тёплый воздух, сопел в подушку Лори.

На самом пороге слышимости прорезались то ли птичьи трели, то ли писк, но тут же смолкли.

— А ты и вправду хорош, — томно промурлыкало позади. — Породистый жеребец.

Я повернулся. На этот раз быстрее.

Раскованно облокотившись на стену, передо мной стояла женщина в самом расцвете сил. Короткая ночнушка не скрывала стройных ног, пышная упругая грудь едва не сбегала из плена глубокого выреза. Женщина, кокетливо прикусив палец, откровенно рассматривала меня, будто решая, достаточно ли я хорош для постельных утех.

— Кто вы такая, Древние вас дери? — вспылил я, чтобы скрыть охватившее меня вожделение. — Если это какой-то нелепый розыгрыш…

Незнакомка приложила палец к губам.

— Тш-ш-ш… не разбуди её… — прошептала, бросив опасливый взгляд мне за спину.

Глаза женщины округлились, будто она увидела позади меня чудовище.

Я молниеносно обернулся.

Опять никого.

Снова, будто из небытия, всплыл диковинный звук, и я различил в нём птичий клёкот. Однако его тут же заглушил раскатистый каркающий смех за моей спиной.

— Что на этот раз⁈ — рявкнул я и повернулся к источнику хохота. — Древняя холера…

Прямо на меня, ковыляя, пёрла тощая старуха. Сморщенное, как чернослив, лицо и обвисшая морщинистая грудь с усохшими косточками сосков вызывали омерзение. Глаза-щёлочки азартно блестели, беззубый рот кривился в усмешке; старуха шумно дышала, облизывала чёрные потрескавшиеся губы и вожделенно тянула ко мне руки с обломками ногтей на скрюченных пальцах.

— Пошла прочь! — отмахнулся я, пятясь от ошалевшей старой фурии.

Мой окрик и жест, однако, не произвели на неё никакого впечатления. Старуха продолжала наступать, тесня меня к стене. Не видя других вариантов, я уже готов был остановить её затрещиной…

Сильные нежные руки обвили мой живот. Я ощутил жар упругого женского тела, прижавшегося ко мне. Горячее дыхание обожгло шею.

— Расслабься, мой хороший, она не причинит тебе вреда, — прозвучал шёпот, — она просто играет.

Старуха внезапно встала, опустила руки, недовольно поцокала языком и, развернувшись, поковыляла обратно. Скрывшись в тёмном углу, затихла.

Руки незнакомки меж тем уже вовсю хозяйничали по моему телу, лаская живот, плечи, грудь. Жар её тела перекинулся на меня, охватил разум, вскипятил кровь. Где-то далеко надрывалась птица, но я не обращал на неё внимания, отдавшись умелым рукам незнакомки. Одна скользнула по животу вниз, проникла под брючный ремень…

— Хватит, — резануло детским вскриком. — Ты убьёшь его!

Незнакомка остановилась. Я еле подавил разочарованный стон.

— Мы ещё поиграем… — прикоснувшись губами к моему уху, прошептала она вкрадчиво. — А сейчас просыпайся — тебя ждут, — и оттолкнула меня с такой силой, что я со всего маха влетел в противоположную стену.

Я запоздало вскинул руки. Что-то ткнулось в них.

Я открыл глаза.

Засапожник Лори завис в считанных дюймах от моего лица. Спасли только выставленные вовремя руки. С абсолютно бесстрастным лицом мой подручный давил сверху, пытаясь воткнуть нож мне в горло. Сила у парнишки оказалась недюжинной, я еле сдерживал напор, руки дрожали.

Упёршись в руки Лори, я крутнулся влево, и нож вонзился в матрас. Мой посыльный по инерции ткнулся носом в подушку. Я выдернул нож, тут же вскочил на Лори, прижал его голову к подушке.

— Какого Древнего ты творишь? — тяжело дыша, прохрипел я.

Молчание.

Я сильнее вдавил его голову в подушку и повторил:

— Какого чёрта, Лори⁈

Тот повернул ко мне лицо с застывшими стеклянными глазами.

Я отшатнулся и тут же схлопотал под дых. Выронил нож и согнулся, ловя дыхание. Получил увесистый пинок и распластался на полу. Краем глаза отметил, как Лори неспешно поднялся с лежанки, подобрал засапожник и, пошатываясь, двинулся ко мне.

Всё ещё задыхаясь, я попытался отползти, но ноги предательски дрогнули. Лори поравнялся со мной, навис, поигрывая ножом. Его губы растянулись в оскале — чужом, не свойственном моему подопечному. Глаза оставались холодными и пустыми.

Мне конец, пронеслось в голове.

— Фа́та, — на пределе сил выдохнул я.

В глазах помутнело, мир подёрнулся полупрозрачной дымкой. Воздух уплотнился до предела, каждым вдохом я будто втягивал густую желеподобную массу.

Лори, казалось, застыл, словно парализованный. Но я знал, что это не так. Присмотревшись, отметил, что он всё же двигается, только на редкость медленно и вяло, точно старик на последнем издыхании.

«Сработало, — обливаясь потом, на грани изнеможения подумал я. — Хвала Древним, сработало. Теперь бы только успеть…»

Руками потустороннего двойника я потянулся к Лори, пытаясь нащупать его сознание. Погружаться в сон было недопустимо, иначе я бы утратил контроль над этой реальностью и имел все шансы больше в ней не проснуться. Ладно, попробуем зацепить Лори из пограничья.

Рука моего посыльного с зажатым ножом поднялась на уровень пояса.

Я забросил невидимые сети в пространство сна Лори, чутко прислушиваясь к отклику. Глухо. Здесь тоже нет. Ну, где тебя носит, мальчишка?.. Неужели именно сегодня тебе приспичило прогуляться во внешний сон⁈

Рука Лори была уже на уровне головы. В тусклом свете свечи отливал серебром засапожник.

Я расширил охват, пропуская материю сна моего подопечного сквозь огромное незримое сито. Куда же ты забрался, Древних тебе в задницу⁈ Или — и тут меня прошиб озноб — подселенец намеренно запер твоё сознание в укромном месте? Да ещё и приглушил эхо… Ищи, Амадей, ищи лучше! Других вариантов у тебя нет. С точки зрения законов этой реальности, мы с Лори находились сейчас в равных условиях, так что преимущество было на его стороне: я физически не успел бы добраться до него быстрее, чем он поднимет нож и нанесёт удар. Состояние временного кармана позволяло мне работать на прежней скорости лишь на тонком плане. Не так и мало в моём положении…

Нож в руке Лори пошёл в обратную сторону — аккурат в мою грудь.

Есть! Я уловил слабый отзвук сознания моего подопечного. Блуждает где-то в первом нижнем мире. Недалеко ушёл, это хорошо. И не заперт, у меня прям от сердца отлегло. Времени, пускай и текущего в разы медленнее, взломать узилище мне бы уже недостало. Нащупав связь, я покрепче ухватил её…

Нож завис в футе надо мной.

Что было мочи я дёрнул нить, втаскивая сознание Лори в его же тело. Рывком вышел из состояния сонного кармана, не в силах больше сдерживать рвущееся из оков время.

Мир рванулся навстречу, сталь блеснула перед глазами и… замерла в нескольких дюймах от моей груди. Рука, сжимавшая нож, задрожала, а затем ушла в сторону. Лори бухнулся на пол рядом со мной. Расширившиеся от ужаса глаза и бисер пота на лбу свидетельствовали, что передо мной сидел Лори, а не подселенец в его оболочке. Я откинулся на доски пола, измождённый до предела.

— М-мастер, — заплетающимся языком выдавил мой подопечный, — к-какого чёрта тут т-творится?..

— Ничего особенного, — тихо откликнулся я, продолжая лежать на полу и приходить в себя. — Видимо, моё лицо настолько тебе осточертело, что ты решил его подправить.

— Дурацкая шутка, мастер, — не разделил моей иронии Лори.

Я повернул голову и взглянул на своего посыльного: бледный, как смерть, он сидел и пялился на свои руки, словно видел их впервые в жизни. Засапожника в них не наблюдалось.

— Когда твой подопечный пытается зарезать тебя во сне, трудно удержаться от иронии.

Лори грязно выругался, продолжая глядеть на руки.

— Меня спасло лишь то, что подселенец не успел как следует освоиться в твоём теле — видать, слишком торопился и не хотел упускать возможности. Ну и Фортуна, надо отдать ей должное, продолжает баловать меня своим прелестным видом анфас.

Лори посмотрел на меня с мрачной решимостью.

— Что будем делать, мастер? Такое не должно повториться.

От лежания на неровном полу затекла спина. Я поднялся, морщась, отполз к буфету и привалился к дверце. Так лучше.

— По крайне мере теперь мы знаем, зачем господин Ульхем притащил тебя в Цвейт. Полагаю, он не питал иллюзий, что тебе удастся повлиять на моё решение отдать им перстень, и предпочёл использовать тебя, как связанного со мной человека, к тому же неплохого медиума. Что лишний раз свидетельствует о выдающихся способностях нашего противника. Он знатно покопался в твоём сознании, да так, что у тебя не закралось и тени подозрения. А я, признаться, даже не подумал проверить твою «песочницу», не до того вчера было…

Я нехотя поднялся, доковылял до лежанки и бухнулся на жёсткий матрас.

— Чего расселся? — подстегнул я Лори. — Иди ложись, пойдём в твой сон искать лазутчиков. Иначе один из нас точно не доживёт до утра. А у меня, знаешь ли, прорва неоконченных дел, и тащить их с собой на Ту сторону я вовсе не намерен.

— Какой там сон, мастер? — отмахнулся Лори. — Тут не знаешь, куда себя деть, до сих пор колотит…

— Это уже не твоя забота, — оборвал я стенания Лори. — Сам уляжешься или мне тебя уложить?

— Только колыбельную не пойте, — съязвил мой подопечный, направляясь к своей лежанке, — с детства их не перевариваю.

«Раз язвит, значит, приходит в себя, — подумал я, наблюдая за тем, как Лори мостится на узкой лежанке. — Это хорошо. Меланхолия во сне будет ох как некстати».

Сам улёгся, поёрзал, устраиваясь поудобнее.

— Может, свяжете меня? — виновато предложил Лори. — От греха подале…

— Вряд ли это надолго задержит такого юркого парнишку, как ты, — усмехнулся я и тут же поспешил успокоить подопечного: — Спи давай. Я буду рядом.

Лори шумно вздохнул, но не проронил больше ни слова.

Я погрузился в себя, постарался расслабиться, насколько позволяло измученное тело и взвинченное бурной ночью сознание. После того, как более-менее выровнял состояние, потянулся ощущениями к Лори. Вошёл в резонанс с его сущностью, подстроил его раздёрганные вибрации под свои и, фигурально выражаясь, держа его за руку, опрокинулся в сновиденную бездну.

Хоть Лори и не был моим учеником в привычном понимании, но в ходе общения некоторые мои качества непроизвольно передались и ему. Что было мне только на руку, учитывая характер нашего взаимодействия. Вот и сейчас мир его внутреннего сна распахнулся, радушно приглашая войти. Что свидетельствовало о безграничном доверии ко мне со стороны хозяина сна. А доверие — вещь не просто умозрительная, когда дело касается сновидения. В данном случае оно развязывало мне руки и давало ощутимое преимущество перед непрошенными гостями.

Я очутился на перроне железнодорожного вокзала в самый разгар дня. Суета царила невообразимая. Одни пассажиры торопились на посадку, несясь как угорелые к вожделенному вагону. Другие, напротив, только прибыли и с многочисленными баулами встали прямо посреди перрона, вертя головой в поисках встречающих родственников. Изворотливые портеры каким-то образом ухитрялись прокладывать себе путь в этой разношёрстной толкотне.

Первым делом я поискал глазами Лори. Тот скользил в толпе, явно присматривая потенциальную жертву, чей карман тяготило портмоне или дорогие часы, а платье кичилось не по месту надетой вычурной брошью. Я поймал его за локоть в тот самый момент, когда мой подручный выуживал из кармана дородного франта туго набитый бумажник.

— Оставь, — одёрнул я Лори и повёл его за колонну, где было не столь людно. — Всё равно не сможешь им воспользоваться.

Мой подручный было возмутился, но я прижал его к каменному столбу, одновременно насыщая светимостью. Через несколько секунд взгляд Лори стал осмысленным.

— Шустро вы, мастер. А меня уже потащило по сюжету, — пожаловался он.

— Попрактикуешься в следующий раз. Сейчас мы здесь за другим. Нужно отыскать и обезвредить детонаторы, которые господин Ульхем оставил в твоём сознании. В противном случае ты так и будешь взрывоопасным снарядом, который может рвануть в самый неожиданный момент. Работаем быстро и по возможности незаметно. Точнее, работаю я. Твоя задача — держаться рядом и не мешать. Вопросы?

— А… это… — замялся Лори. — Тот урод не вселится в меня снова, пока мы тут шаримся?

— Для этого ему или вложенной им установке надо взять под контроль твой личный сон, — покачал головой я. — Так что мимо нас они в любом случае не проскочат. Доверься мне и, главное, не позволяй сновидению растаскивать твоё внимание. Я не смогу всё время подпитывать тебя.

Лори кивнул.

— Тогда идём. — Я оторвался от колонны и нырнул в толпу.

Тени сознания Лори (а именно ими являлись носившиеся вокруг люди), чувствуя осознанного хозяина сна, обходили нас, так что проталкиваться сквозь толпу не приходилось. Я внимательно глядел по сторонам, ощупывая ткань сна на предмет чужеродностей. Детонаторами могло быть что угодно: во-о-он тот верзила-носильщик, потёртый саквояж на его тележке либо металлический замок самой багажной сумки. Величина объекта роли не играла, обычным зрением его всё равно не обнаружить. Мастерство сновидца как раз и заключалось в том, чтобы органично встроить подкидыша в ткань чужого сна. И мистификаторам здесь не было равных. А учитывая, что против нас действовал весьма искусный представитель этой специализации, на лёгкую прогулку я не рассчитывал.

Бом-м-м…

Часы на привокзальной башне пробили полдень.

Я поднял голову и тут же сощурился от бившего в глаза света. Что-то меня насторожило. Мы обошли часовую башню, и я снова взглянул на циферблат: яркий свет по-прежнему слепил, будто солнце нарочно сменило положение, чтобы светить нам в глаза… и мешать разглядеть часы.

Так-так, кажется, первый детонатор обнаружен. Мистификатор не особо пытался его скрыть, а сделал расчёт на труднодоступность места, где он располагался. Мне не составило бы труда взлететь подобно птице и достать из механизма проклятый крючок. Однако не всё было так просто. Подобное вопиющее нарушение закономерностей сна, в котором подобные фокусы не предполагаются, грозило неприятностями. Привлечённые моей выходкой тени начали бы паниковать, что тотчас же отразилось бы на устойчивости сновиденного мира Лори, и, скорее всего, он просто-напросто развалился бы на части, выбросив нас в явное. Пришлось бы начинать всё сначала, но уже совсем в других декорациях, не факт, что более благоприятных. Наш противник досконально всё просчитал, однако не учёл одного…

— Не отставай, — бросил я Лори и торопливо зашагал к туалетному павильону.

— Мастер, — хохотнул мой посыльный, — вам внезапно приспичило отлить?

Я пропустил незамысловатую шутку мимо ушей и принялся спускаться по ступенькам. Нам повезло: мужская половина ретирады пустовала. Я втолкнул ухмыляющегося Лори в кабинку, зашёл следом и задвинул защёлку.

— Сделаешь как я скажу, — зашептал я, чтобы не привлекать внимание. — И без дурацких вопросов.

Лори мгновенно стёр с лица улыбочку.

Через несколько минут Лори вышел из ретирады. Я в облике сокола примостился на его предплечье и пытался свыкнуться с позабытыми ощущениями. Давненько мне не приходилось оборачиваться. Когда под рукой дубль-сапсан, надобность менять форму сновиденного тела возникала редко, поэтому мой талант анималиста пылился в самом тёмном углу потустороннего чулана. Почти никто из коллег, насколько мне известно, не был в курсе моей способности к обращению. Не проведал о ней и Зорай Ульхем.

Сфокусировав наконец оба глаза на циферблате часов (солнечные лучи соколиному глазу не помеха), я легко заприметил лазутчика, замаскированного под часовую стрелку.

«Жди здесь», — дал мысленный наказ Лори и, оттолкнувшись от кожаной перчатки, взмыл ввысь.

Я и так неважно управлялся с новым телом, а когда поднялся выше и столкнулся со встречным ветром, едва не потерял контроль окончательно. К счастью, обошлось. Приноровившись к воздушным потокам и собственным крыльям, я сделал несколько кругов вокруг башни, закрепляя навык, и понёсся наверх к часам. Выцелил на подлёте часовую стрелку и, пролетая мимо на скорости, вырвал её когтями из пазов.

Холодный металл тут же обернулся живой шершавой плотью и зашипел. Хитро, мастер Ульхем, снимаю шляпу. Вот только со мной этот номер не пройдёт. Я сдавил тело змеи когтями и рванул в разные стороны, раздирая на части. Детонатор ярко вспыхнул, и я с удовольствием впитал заключённую в него светимость. Лишним точно не будет.

С высоты я прекрасно видел границу сна. «Песочница» Лори ограничивалась зданием вокзала с прилегающей территорией и крытой частью перрона, представляя собой вытянутый треугольник. Границы клубились туманом — проходом во внешний сон. Можно сказать, нам повезло, что сегодня личный сон Лори принял достаточно скромные размеры. Шастать по целому городскому кварталу или заброшенным штольням было бы утомительно.

Я приметил разросшийся куст жасмина во внутреннем дворике вокзала и спикировал аккурат между ним и стеной здания. Выбрался на дорожку уже в человеческом обличье, смахнул листья и благоухающие лепестки, оправил сюртук и зашагал к поджидавшему возле туалетного павильона Лори.

— Первый готов, — ответил я на немой вопрос подопечного.

— Работает мастер, — победоносно улыбнулся Лори, но от меня не укрылось облегчение в его голосе. Чувство вины за случившееся терзало его душу, хоть он и старался держаться непринуждённо.

— В любом деле главное — начать, — я ободряюще хлопнул Лори по спине. — Избавим тебя от этой напасти. И прекращай себя грызть, — сделал я внушение подопечному. — Против Ульхема у тебя шансов не было. Зато теперь, когда нас двое, они несомненно выше нуля.

— Коль доведётся пересечься с этим гадом на улице, верну ему должок, — зловеще процедил Лори.

— Сомневаюсь, что такие особы, как господин Ульхем, будут гулять в одиночестве, — усмехнулся я. — Впрочем, жизнь — дама в высшей степени непредсказуемая. Ладно, пойдём искать следующий детонатор.

Увы, лёгкость первого успеха не торопилась сопутствовать нам дальше. Чёртову прорву времени мы кружили по локации без результатов. Ощущения твердили, что детонатор у нас под носом, но я лишь впустую скользил взглядом по пространству.

— Древние угодники! — в сердцах бросил я. — Господин Ульхем определённо знает толк в мистификации.

— В преисподней я видел таких знатоков, — мрачно буркнул Лори и полез в карман плаща, где обыкновенно держал горсть семян для успокоения нервов.

Выудил немного и хотел было закинуть одно в рот.

— Замри.

Лори послушно застыл, не донеся руку до головы, и вопросительно уставился на меня.

— Руку, — приказал я и, не дожидаясь реакции подопечного, схватил того за ладонь, между большим и указательным пальцами которой была зажата семечка.

Аккуратно извлёк её, приговаривая:

— Каков прохиндей! Воистину: хочешь что-то спрятать — положи на самое видное место. Первое правило мистификатора, как я мог забыть?

Я чувствовал недоумение Лори, но не спешил с объяснениями. Сначала нужно обезвредить детонатор.

Семечко дрогнуло, зашевелилось, и вот уже в моей руке копошился мучной хрущак. Недолго думая, я сжал пальцы. Едва слышно хрустнуло, пошёл серый дымок, а несколько секунд спустя жука и след простыл.

— Так-то, — назидательно сказал я, сдувая с пальцев несуществующую пыль. — Прекрасный урок нам обоим, Лори!

— Какого чёрта детонатор делал в моём кармане? — наконец выплеснул изумление мой посыльный.

— Полагаю, господин Ульхем заранее внедрил его в твоего сновиденного двойника, — охотно пояснил я. — Детонатор лишь принял наиболее естественную форму, чтобы не выделяться.

— Но ведь он всё равно фонил, разве нет? Почему тогда вы его сразу не засекли?

— Потому что, мой дорогой Лори, детонатор создал мистификатор экстра-класса и он целиком подстроился под твои вибрации.

Мой подопечный нахмурился, бросил подозрительный взгляд на оставшиеся в руке семена и с омерзением отшвырнул их.

— Все яйца в одну корзину не кладут, — успокоил я Лори. — Итак…

Пронзительный гудок уведомил пассажиров об отправлении состава. Я недовольно оглянулся, ища взглядом излишне громогласный паровоз. Однако все они занимали положенные места у перронов и, судя по отсутствию дыма над трубами, отнюдь не собирались отправляться.

— Странно, — рассеянно буркнул я. — Лори, ты видишь, чтобы хоть один паровоз… Какого Древнего⁈

Когда я повернулся, мне в лицо оскалился тёмный проулок с одиноко раскачивающимся на ветру фонарём.

Скрип-скрип.

Единственный звук в застывшей вокруг неестественной тиши.

— Холера! — выругался мой подопечный.

Лори при переходе не потерялся, что несказанно порадовало. Чего нельзя было сказать о смене обстановки. Для обывателя, который плывёт по течению сна, стремительная смена локации — вещь вполне закономерная. В случае же, когда хозяин сна осознан (да ещё и с дополнительным фактором устойчивости в моём лице), такой скачок означал одно: некто взял под контроль его сновидение и управляет им в обход приказов хозяина. Случай не то чтобы рядовой, но, учитывая неопытность Лори и мастерство господина Ульхема, вполне вероятный. Самое отвратительное, что, подменяя локации и смешивая пространства, противник мог незаметно завести нас на свою территорию, а такого исхода мне бы хотелось меньше всего. Здесь, во сне моего подопечного, перевес, как ни крути, был на моей стороне. И я был намерен сохранить за собой эту привилегию.

— Так-так, — заинтересованно протянул я. — Похоже, господин Ульхем сделал ответный ход.

— Приссал, что мы раскрыли его закладки? — скорчил злорадную гримасу Лори.

— Сомневаюсь…

Лори больше не контролировал свой сон, посему охота за детонаторами лишалась всякого смысла. С одной стороны, это облегчало задачу, но в то же время давало шансы противнику. Прямое противостояние — не мой конёк. Утешало только, что и мистификатор — не боевой сновидец. Во всяком случае, если судить по его манере действовать…

Однако же для моей задумки тесный полутёмный переулок совершенно не годился.

— Лори, — обратился я к посыльному, — узри Садарскую площадь аккурат после Осенней ярмарки. — И прищёлкнул пальцами.

Пространство сна дрогнуло и поплыло. Несколько мгновений мы с Лори пребывали в размытом всё время движущемся мареве, а затем из него проявились очертания обширного открытого пространства, мощёного квадратами плит. Образы постепенно сгущались, набирали яркость и вещественность. Вынырнули из небытия невысокие каменные здания, окружавшие площадь, показались клёны, растущие в дальней её части. Ветер гонял по плитам жёлто-красные листья, мишуру из хлопушек, бумажные пакеты, фантики от конфет. В центре площади вдруг объявился полосатый шатёр, где обыкновенно размещался заезжий цирк.

Я с упрёком взглянул на Лори, но тот лишь пожал плечами.

— Вы сами сказали: «площадь после Осенней ярмарки». А циркачи сидят до первых морозов.

— Кгхм… — кашлянул я. — Недооценил твою наблюдательность. Ладно, сойдёт и так. Главное, что пространство просматривается со всех сторон. А теперь позови нашего доброго знакомого, господина Ульхема, пускай отбросит всяческое стеснение и заходит к нам в гости.

Я снова щёлкнул пальцами, активируя заклинание призыва.

— Эй, ты, зализанный мудила в блескучих бабских черевичках, — заголосил Лори, — выходь к нам, поговорить надо.

С минуту ничего не происходило, лишь ветер шумел в кронах деревьев да трепыхался цветастый флаг на верхушке шатра.

Затем полог откинулся, и на площадь вышел мужчина. Подтянутый, в бежевом костюме-тройке, тёмные волосы зачёсаны назад, на лице играет загадочная улыбка. Беспечной вальяжной походкой он зашагал к нам. Приблизившись на расстояние ярдов десяти, мужчина остановился. Лицо у него было породистое, холёное, мало свидетельствующее о возрасте: с равным успехом ему можно было дать и тридцать, и пятьдесят.

Продолжая фальшиво улыбаться, мужчина поднял руки и напоказ зааплодировал.

— Браво, мастер Харат, — хорошо поставленным голосом с ноткой издёвки произнёс незнакомец. — Восхищён вашим умением и находчивостью!

— Мастер Ульхем, надо полагать?

— Имена — точно такие же оболочки, как и наши тела, а значит — преходящи, — философски заметил мужчина. — Так стоит ли заострять на них внимание? Впрочем, если вам так удобнее, можете обращаться ко мне по уже известному вам имени.

«Интересно, — подумалось вдруг, — когда-нибудь я тоже превращусь в такого же зануду, как Атейн и Ульхем? Если цена за могущество — склонность к непрестанному философствованию, увольте».

Вслух же произнёс:

— Что ж, пускай будет по-вашему.

— А оно в любом случае будет так, — пожал плечами Зорай Ульхем. — Я привык получать то, что хочу. Любыми способами, как вы уже убедились.

— Спешу напомнить, что перстень всё ещё у меня.

— О, это ненадолго, — самонадеянно усмехнулся мой визави. — Я и так потратил непозволительно много времени на вас. Я уважаю принципиальных людей, мастер Харат, но, боюсь, здесь тот случай, когда упрямство граничит с глупостью и недальновидностью.

— Возможно, если бы вы удостоили меня объяснений, я бы пошёл вам навстречу, — продолжил я диалог, одновременно потянувшись к Ульхему ощущениями.

Для сновидца его уровня светимость весьма посредственная. Либо мастер Ульхем маскируется, либо передо мной — фантом. Если второе, то, скорее всего, он отвлекает внимание — нужно быть начеку. Я скосил глаза вбок — Лори стоял справа.

«Будь готов», — мысленно предупредил я его.

«Кранты дяде», — посулил мой подопечный.

Ох, хотел бы я иметь такую уверенность.

Мастер Ульхем вздохнул, словно вынужден был по нескольку раз повторять одно и то же неразумному ребёнку.

— Если мне не изменяет память, в письме был дан исчерпывающий ответ на этот вопрос. Не сочтите за грубость, но мои намерения насчёт кольца Альваро вас не касаются совершенно. И вам предлагалась вполне приличная сумма за то, чтобы вы передали кольцо и не задавали лишних вопросов.

— Ваша осведомлённость, признаться, впечатлила меня, — почти не покривил я душой. — В таком случае вам должны быть известны мотивы, побудившие меня сохранить перстень.

Зорай Ульхем скривился, будто надкусил кислый плод.

— Обещание, данное человеку, который сперва вас подставил, а затем бросил на произвол судьбы? Не смешите меня!

Ещё вчера это задело бы меня. Но, хвала Древним, я уже выпустил пар, так что ваш выпад, мастер Ульхем, мимо. Значит, об отце и его возможной связи с перстнем Альваро вы не в курсе. Это обнадёживает. В таком случае роль обманутого компаньона будет здесь в самый раз.

— Что вам известно о Риласе Атейне? — сжав кулаки, как можно более яростно прошипел я.

— Спокойнее, прошу вас, — Зорай Ульхем поднял руки в притворном испуге, — не нужно так горячиться. Вы даже не выразили согласие сотрудничать, а уже требуете ответов — поразительное нахальство!

Похоже, подействовало. Я шумно вдохнул, будто спокойствие стоило мне громадных усилий, едко улыбнулся и вызывающим тоном продолжил:

— Добавьте к вашим условиям сведения об Атейне, и я подумаю над предложением.

— Увы, моё предложение более не действительно, — покачал головой мастер Ульхем. — Я дважды давал вам шанс, и оба вы благополучно прошляпили. Третьего не будет.

«Внимание!» — мысленно бросил я Лори.

— Слишком смелое утверждение для того, кто находится в чужом сне, — насмешливо заметил я, подспудно готовя удар.

— Думаете, отыскали парочку детонаторов — и обезвредили всю сеть? — недобро усмехнулся мой визави. — Что ж, тогда вам предстоит пренеприятнейшее открытие…

Тяжёлая рука легла на моё плечо. Я дёрнулся — безрезультатно.

— Стойте смирно, мастер, — холодно произнёс за моей спиной Лори. — Скоро всё кончится.

— Ты что творишь, поганец⁈ — зашипел я, рванувшись изо всех сил, но даже на дюйм не сдвинулся.

— Не утруждайте себя, мастер Харат, — буднично произнёс Зорай Ульхем, поправляя и без того идеально сидящий галстук. — Я замкнул все токи этого сна на вашего подопечного и добавил немного от себя. Вам не порвать эти путы.

— Гнусный предатель! — выплюнул я с отвращением. — Я тебе доверял…

— Если это вас утешит, — снисходительно добавил мастер Ульхем, — мальчишка здесь ни при чём. Вы искали снаружи, а крючок оказался внутри. Ну и ваша вторая ошибка в том, что вы сами позвали меня сюда, на готовенькое, так сказать. Проникнуть в ваш сон у меня не было возможности из-за специфического воздействия перстня Альваро, о котором вы не догадывались, но по наитию носили кольцо при себе. Я, признаться, не рассчитывал, что вы так безрассудно броситесь в сон вашего подопечного, но вы смогли меня удивить. Вы сами загнали себя в ловушку. Бесценный опыт для сновидца, который, к сожалению, вам не пригодится, — чуть ли не с тоской проговорил мистификатор. — Засим позвольте откланяться, господа! Меня ждёт одно малоприятное, но нужное дельце. Мастер Харат, постараюсь избавить вас от оболочки максимально быстро. Считайте это цеховой солидарностью.

Сновиденный двойник Зорая Ульхема потускнел и начал постепенно таять, растворяясь в пространстве.

Сцепившись, точно фирамские близнецы, мы с Лори так и стояли посреди опустевшей копии Садарской площади. Канул в небытие цирковой шатёр, осыпались трухой клёны, стих даже вездесущий ветер, утащив с собой огрызки яблок и шуршащие пакеты. Лишь отшлифованный неимоверным количеством ног камень незыблемо устилал землю.

Зорай Ульхем переиграл меня подчистую. Просчитал всё до мелочей. Внешние детонаторы были лишь отвлечением внимания от главного крючка, которым оказался Лори. Проклятье! Куда я смотрел⁈ Почему не углядел очевидного? Знал ведь, что Ульхем поработал над мальчишкой. Почему не проверил его сразу по приходу в сон?

Вопросы. Вопросы. Вопросы. Вразумительных ответов на которые я не находил. Профессиональная несостоятельность — вот как это называлось. Что там Атейн твердил о лучшей ищейке королевства? Телепат не льстил мне, нет, он попросту заблуждался. Но вовремя разглядел свой промах — и ушёл по-арсийски.

«Поздравляю вас с завершением карьеры, мастер Харат, — со злорадным отчаянием ухмыльнулся я. — Для такого неудачника и тупицы, как вы, вполне заслуженная участь».

Я с горечью поднял глаза вверх, в бесцветную муть неба. Что хотел я там разглядеть? Проблески нежданного спасения? Или едва заметные следы приближающейся смерти? Скоротечной и неотвратимой, как удар сапсана…

Сапсана?..

Сапсана⁈

Я задрал голову и что есть силы заклекотал, пронзая звуком ткань сновидения. Насколько хватило дыхания. Затем набрал новую порцию воздуха и снова закричал, подражая клёкоту сапсана.

— Мастер, вы, часом, не тронулись умом? — обеспокоился Лори.

Я не ответил, продолжая, как обезумевший, орать по-птичьи. Кричал до тех пор, пока не охрип, а мир не поплыл перед глазами.

— Знаете, мастер, — тихо заговорил Лори, после того как я успокоился. — Вам следовало научить меня хоть чему-то из вашего сонного ремесла. Глядишь, и не попали бы как индюшки на праздничный стол.

Сил отвечать не было. Да и желания тоже.

— Вы не подумайте, что я понтуюсь, — не смущаясь моего молчания, продолжил Лори. — Нас затянуло в эту жопу по моей вине. Я оказался той драной клячей, которая сгубила целый город. Если бы я что-то смыслил в вашем сонном деле… Эх… Чувствую себя гондоном, в который этот ублюдок Ульхем кончил и выкинул на помойку.

— Лори, меня сейчас стошнит от твоих метафор, — поморщился я. — Но в данном случае всецело с тобой солидарен.

Мы рассмеялись — тихо и самозабвенно.

— А пожалуй, я возьму тебя в обучение, — успокоившись, заявил я. — Дело за малым — пережить эту ночь.

— Ловлю на слове, — живо откликнулся мой подручный. — И не говорите потом… Мастер⁈

Я захрипел, словно невидимая рука сжала моё горло. Видать, мерзавец Ульхем в теле Лори добрался до моей оболочки.

— Мастер, держитесь! — гаркнул в самое ухо Лори. — Я что-нибудь придумаю…

Частью себя я отрешился от болезненных ощущений: они — там, далеко, в телесной оболочке материального мира; я же — чистый свет сознания, вездесущий и неудержимый.

Прав был старый Фардос, когда первым делом учил нас растождествляться со своей телесностью. На миг я снова перенёсся в зал для занятий, увидел тщедушного старичка в мышиного цвета костюме с горящим взором, услышал надтреснутый тихий голос: «Абсолютная свобода духа — вот что является истинной целью и благородным стремлением каждого сновидца, а не то баловство с временными карманами, что вы нам только что продемонстрировали, Амадей. Не жду, что вы сейчас осознаете смысл моих слов, но зарубите себе на носу: сновидение — это ваш билет к свободе. Тело — лучший учитель, который постоянно проверяет вашу готовность отправиться в дальнее плавание. Чем меньше вы к нему привязаны — тем ближе вы к свободе. А выпускной экзамен каждый из нас сдаёт на пороге смерти. Надеюсь, у вас хватит времени хорошенько подготовиться…»

Что же, сейчас и проверим, как я усвоил ваш урок, учитель…

С оглушительным треском разверзлись небеса, нас с Лори накрыла исполинская тень. Жуткий неистовый клёкот взорвался внутри головы. А в следующее мгновение мир померк, словно кто-то дёрнул рубильник.

Я вскинулся, жадно вдохнул сухой холодный воздух. Мир перед глазами ходил ходуном, в голове неистово кружилось, будто меня прокатили на свихнувшейся карусели. Я прикрыл глаза и размеренно задышал: вдох — задержка — выдох, вдох — задержка — выдох. Через пару минут болезненная слабость поотпустила, а мир перестал крутиться, как сбрендивший волчок.

— Очнулись, господин хороший, — послышался рядом знакомый голос. — Вот, хлебните водички, полегчает.

Я разлепил глаза, перевалился набок и, превозмогая слабость, уселся на лежанке. Передо мной с кружкой в руке стоял Арчи. У дальней стены, скрученный двумя крепкими молодчиками, потерянно замер Лори.

— Мастер, вы живы⁈ — дёрнулся мой подручный, но тут же получил под дых от одного из пленителей.

— Закрой хлебальник, пацан, — сделал ему внушение Арчи, — с тобой погутарим позже.

Я жадно припал к кружке. Глотать было больно — подселенец в теле Лори знатно придушил меня, — но я не успокоился, пока не осушил всю.

— Отпустите его, — хрипя, обратился к державшим Лори крепышам, — он уже в себе.

Те даже не моргнули.

Я многозначительно уставился на провожатого.

— Уверены, господин хороший? — смерил меня подозрительным взглядом Арчи. — Поганец хотел удавить вас во сне. Вы уже синевой пошли, когда мы сняли этого паршивца.

Я провёл ладонью по шее, поморщился.

— Его телом управлял подселенец. После того как мы проснулись, он ретировался. Взгляните на его глаза, неужели не видите разницу?

— Нам как-то не до зенок его было, — пробурчал Арчи, — рычал и рвался, точно бешеная псина, — насилу скрутили.

— Тогда поверьте слову профессионала, — холодно отчеканил я. — Сейчас Лори не опасен.

Арчи нахмурился, но махнул рукой — молодчики отпустили Лори, но продолжали следить за ним бесстрастными, пустыми глазами.

«И здесь не обошлось без Матери, — вздохнул я, сетуя на нежданное появление спасителей. — Ненавижу влезать в долги».

Чудесное избавление от смерти почему-то вовсе не трогало, словно я уже смирился со своей участью, сделал шаг в её объятия, а меня внезапно выдернули обратно. И вместе с биением ожившего сердца проявилось какое-то ледяное безразличие и глухая досада: я почти освободился… и вот опять мытарства в телесной оболочке…

Отбросив не к месту пробудившиеся экзистенциальные переживания, я, пошатываясь, подошёл к канистре с водой, зачерпнул кружкой, отёр лицо и шею, сделал несколько глотков. Ву-у-ух… вроде отпустило.

— Что, не дали поспать вам, любезный? — кивнул я в сторону замерших «деток».

— Грех пенять, господин хороший, — махнул рукой Арчи. — Мать воздаст сторицей. Не перший год под её началом.

— Надо признать, вы как нельзя вовремя, — криво ухмыльнулся я. — Пришла беда, откуда не ждали…

— Я ещё давеча говорил, положила на вас глаз Благодетельница наша, — отчего-то обрадовался провожатый. — Бережёт как никого другого.

«Это-то меня и тревожит», — подумал я, но озвучивать не стал.

— Какие наши дальнейшие действия? — испытующе посмотрел я на Арчи. — Мать дала вам указания?

Провожатый не успел раскрыть рот, как один из крепышей приблизился ко мне, лукаво сверкнул глазами и внезапно бархатистым женским голосом проворковал:

— Заходи в гости, красавчик, ждём с нетерпением.

Тут же его взор снова сделался пустым, здоровяк отступил на прежнее место и застыл там как ни в чём не бывало.

Я стоял ни жив ни мёртв. Древняя кровь! Это же голос развязной дамочки из неосознанного сна, которая так вовремя пробудила меня. Неужели она и есть пресловутая Мать?.. Но во сне их было трое: девочка, женщина и старуха. Причём воспринимал я их одновременно. Или мне так только казалось?.. Вполне вероятно, девчонка и старуха были её двойниками, но какой смысл устраивать подобное представление? Если только она не выжившая из ума сновидица, ехидно подсказал внутренний голос.

— Вот вам и отповедь, — гоготнул Арчи, напяливая на голову картуз. — Ну что, не будем мешкать, господин хороший, собирайтесь да двинем, пока ещё темень на дворе.

Поднялся с лежанки Лори, доселе сидевший там с понурым видом.

— Тебя не звали, — грубо осадил его провожатый.

— А я без приглашения, — ухмыльнулся мой подручный, поигрывая засапожником (когда только успел вытащить?). — Мастера одного не брошу.

— Так ты первый ему нож в спину всадишь, коли та хреновина опять подселится в твою башку, — не унимался Арчи. — Не кумекаешь, что ли?

— Благодарю за заботу, любезный, — остудил я пыл провожатого, — но Лори пойдёт с нами. Это не обсуждается.

— Как знаете, — сплюнул Арчи, избегая глядеть на меня. — Собирайтесь, что ли, — буркнул он и, присев, завозился в котомке.

Я надел пальто, проверил наличие кольца и дневника Атейна в кармане, подхватил прислонённую к стене Апату и шагнул к двери.

— Нам сюда, господин хороший, — окликнул меня Арчи.

Удивлённый, я повернулся и застал провожатого рядом со спуском в погреб с закопчённой керосиновой лампой в руке. Вторую такую же держал один из крепышей. Глухо ударилась о доски тяжёлая крышка — из тёмного зева потянуло сыростью и влажной землёй. Арчи спустился вниз и утопал во тьму. Спустя несколько секунд послышался отдалённый скрежет, перемежаемый крепким словцом, а следом раздался окрик провожатого:

— Спускайтесь.

Первым полез Лори, за ним я, «детки» замыкали шествие. В погребе было тесно, пришлось пригнуться и, аккуратно ступая по смёрзшейся земле, пробираться на свет лампы. Арчи поджидал нас у приоткрытой железной двери, ржавая поверхность которой блестела от налипшей корки льда. Сзади бухнуло — люк встал на место. Я отнюдь не страдал клаустрофобией, но в этом стылом узком пространстве чувствовал себя не в своей тарелке. Проклятая сырость!

Арчи дождался крепышей и затем обратился к нам с Лори:

— Глядите под ноги — тут много выбоин и трещин.

Он развернулся, пыхтя и поминая нелюбимых родственничков, протиснулся в узкий проём. Лори кивнул, пропуская меня вперёд, за что я был ему признателен: идти с ощущением тяжести в затылке от взглядов «деток» — сомнительное удовольствие. За дверью свод подземного хода оказался гораздо выше, и можно было идти не сгибаясь. Я прикоснулся к шершавой заиндевевшей стене — земля вперемешку с песком и мелкими камнями.

На перекрёстке провожатый уверенно свернул направо. Сухой треск гравия под ногами усиливался эхом и вскоре начал действовать мне на нервы.

— Что это за катакомбы, любезный? — спросил я у Арчи, чтобы хоть как-то отвлечься от невыносимого шуршания пяти пар ног.

— А чёрт его знает, господин хороший, — хриплый голос провожатого отразился от сводов подземелья. — Сколько себя помню — завсегда тут были. Мы ещё мелкими тут лазали — сокровища шукали и приключениев на задницу.

— Успешно?

— Пусто тут, — качнул лампой Арчи. — Если чего и было, то давно уже вынесли кто пошустрее нас. А с оборванцев, кои частенько тут лёжки устраивают, чего возьмешь? Ток огребали, коли на их ватагу нарывались.

— И насколько обширная сеть ходов?

— Почитай, под усем Цвейтом проходит, — ответил провожатый и отбросил ногой булыжник с дороги. — Но многие ходы завалены, не пройти. Особливо под центром и где богатеи живут. Видно, сами и закидали, шоб кто попало не шлялся там, не тревожил достойных мещан.

Подошли к очередному перекрёстку. Арчи остановился, придирчиво осмотрел проходы.

— Ну где же ты, родимая, — бормотал он, шаря рукой по стене. — Ага, — удовлетворённо крякнул, видимо, отыскав метку, и зашагал в левый проход. — Сюда!

Издалека докатился глухой протяжный треск.

— Где-то привалило, — констатировал Арчи. — Хорошо, что нам в другую сторону.

Какое-то время шагали молча. Гравий под ногами сменился глинистым песчаником, за что я мысленно возблагодарил Древних.

— Значит, Мать поселилась в этих катакомбах? — озвучил не дающий мне покоя вопрос.

— Скажете такое, — прыснул Арчи. — Будто она матка термитов или паучиха какая.

— Судя по многочисленности её «деток» и превосходной координации действий — вполне закономерное предположение, — аргументировал я, не разделив веселья провожатого.

— Обоснуй понятный, — согласился Арчи, — но в корне неверный. Сюда не каждый голодранец спустится на ночлежку, особливо по зиме, а уж про постоянное обиталище и говорить нечего. Мы тут проходом, шоб наверху лишний раз не маячить. А опосля за город поколесим — там-то сами всё и увидите, господин хороший.

Темнит этот ловкач и явно недоговаривает. Секта у них там, что ли? А я — перспективный кандидат, вот и боится спугнуть раньше времени? Мать, судя по всему, прекрасно осведомлена о личности моих преследователей. И всё же смешала планы господина Ульхема по поводу моей персоны. Либо она и вправду настолько серьёзная фигура и чувствует себя хозяйкой в Цвейте, либо игра стоит свеч… Но что могло понадобиться королеве местных маргиналов и по совместительству могущественному телепату от заезжего столичного сыскаря?..

Погружённый в свои мысли, я едва не налетел на провожатого, который невесть с чего остановился.

— В чём дело, любезный?

— Нас ждут, — двусмысленно ответил Арчи. — Сейчас узнаем, кто такие.

Он трижды поднял и опустил лампу. Светлое пятно в дальнем конце прохода в точности повторило движение.

— Свои, — резюмировал провожатый и смело зашагал вперёд.

Я последовал за ним, однако перехватил Апату на случай столкновения. У бокового прохода нас поджидал коренастый бородатый мужичок в фуфайке и меховой шапке.

— Где ваш Древние ношят? — недовольно прошамкал он. — Чай не ш Ружанны топаете.

— Не ворчи, Шептюх, — беззлобно ответил Арчи. — Пришлось задержаться.

— Кошти ломит от дубака — пожаловался мужичок.

— Не заливай мне, старый пройдоха, — вывел его на чистую воду Арчи. — Ты, небось, чекушку хреновухи успел в себя влить, пока нас ждал. По духу твоему чую.

Бородатый закашлялся.

— Что же мне — околеть тут, пока ваш черти ношят не пойми где⁈ — взбеленился он. — Не в мои годы по мёржлым пещерам лажить!

— Ладно-ладно, — примиряюще поднял руку Арчи, — угомонись уже, старик. Пошли давай скорее наверх, а то точно сосульками станем.

Шептюх стрельнул в провожатого глазом, но перепалку продолжать не стал. Развернулся и поплёлся в боковой ход, бурча себе под нос. Возле деревянной лестницы остановился, пропуская нас. Первым полез Арчи, за ним я.

В небольшой бедно обставленной комнатушке, куда мы поднялись, было тепло и даже по-своему уютно. Я мельком оглядел обстановку, сел на табурет рядом с «толстобрюшкой», протянул озябшие ладони к источающей живительный жар печке. Лори пристроился рядом, наблюдая за остальными. Впрочем, долго рассиживаться нам не дали.

— Экипаж готов? — поинтересовался Арчи у старика, как только тот опустил крышку лаза.

— Давно, — сердито бросил Шептюх, не глядя на провожатого. — Штупайте, неча тут штаны протирать — Мать ожидает.

— Хлебосольство так и прёт из тебя, — укорил шепелявого Арчи. — Хоть бы чарку хреновухи предложил, пень ты старый, — чай не ты один по стылым подземельям шастал.

— Идите ш Древними, — махнул рукой Шептюх. — На вшех ваш хреновухи не напашёшшя.

Я поднялся, не желая больше находиться в присутствии склочного старика.

— Пойдёмте, любезный, — позвал я провожатого. — Не будем заставлять вашу госпожу ждать.

Тот метнул свирепый взгляд на старика, но смолчал и широким шагом двинулся к выходу.

На улице нас поджидала карета: выкрашенный чёрной краской корпус, занавешенные чёрной тканью оконца, вдобавок запряжённая двойкой вороных. Надо ли говорить, что одеяние возницы также было цвета угля. Эпикаж в хтонические Бездны — не иначе.

Арчи пропустил нас с Лори вперёд, забрался сам и закрыл дверцу. Скрипнули рессоры — кто-то запрыгнул на запятки, и тут же донёсся второй звук с облучка. «Детки», по всей видимости, сопровождали нас и дальше. Охраняют или же следят, чтобы я внезапно не отказался от любезного приглашения их хозяйки?..

Возница молчаливо хлестнул вожжами, и карета тронулась, увозя меня, пожалуй, на самое экстравагантное свидание в жизни.

Через некоторое время дорога стала забирать в гору, и карета пошла медленнее. Я выглянул в окно, пытаясь определить, в какую сторону мы едем, но в разыгравшейся пурге ничего нельзя было разглядеть. Арчи, поджав губы, смотрел под ноги, а потом и вовсе заклевал носом. Лори протирал тряпкой и без того блестящую поверхность клинка. Подручный хотел было что-то сказать, но подозрительно глянул на дремавшего Арчи и передумал.

Завывала метель за окном, покачивалась в такт неспешному ходу карета. Я на мгновение прикрыл глаза…

— Приехали, господин хороший, — прозвучало где-то рядом, но словно в тумане.

— Просыпайтесь, мастер, — сквозь сонную пелену просочился второй знакомый голос. — Успеете ещё надрыхнуться.

Кто-то осторожно коснулся рукава моего пальто.

Я вынырнул из липкой опьяняющей дремоты.

— Что, уже? — проскрипел сонно. — Я ведь только прикрыл глаза…

— Битый час ехали, — удивлённо воззрился на меня Арчи. — Эк вас сморило…

— Ночка бессонная выдалась, — подавил я зевок. — Ну что, на выход, господа?

Я спрыгнул со ступеньки кареты и утонул по щиколотку в рыхлом снегу. Буря разыгралась нешуточная, и я, признаться, опасался по поводу обратной дороги. Впрочем, думать мне сейчас полагалось совсем о другом…

Рядом с экипажем нас поджидали двое уже знакомых крепышей с керосиновыми лампами. В желтоватом свете фонарей посреди снежной бури их немигающие глаза выглядели совсем удручающе. Провожатый кивнул, и «детки», развернувшись как по команде, потопали к смутно видневшейся полосе деревьев. Мы двинулись следом.

— Ваша госпожа, случаем, не фрау Холле [1]? — пытаясь перекричать бурю, полюбопытствовал я у Арчи. — Видать, давненько никто не встряхивал её перины — уж больно свирепо метёт.

— Холли? Мамка Холли из «Услады бюргера»? — то ли не расслышав, то ли оказавшись незнакомым с местным фольклором, переспросил он. — Не шутите так, господин хороший. Мать у нас многие почитают, а кто нет, те боятся — и не зря, скажу я вам.

— Запугиваете? — прищурился я.

— Упаси Древние! — замахал руками Арчи. — Добра вам желаю. Мать хоть и справедлива, но не терпит непочтительности. Знавал я таких шутников, кто за языком не следил, а потом находился в сточной канаве или на городской помойке крыс кормил.

— Будем надеяться, сия чаша меня минует, — в притворном ужасе отшатнулся я и добавил полным иронии тоном: — Всё-таки ваша благодетельница спасла мою шкуру трижды — вряд ли для того, чтобы после собственноручно удавить за неудачную шутку.

Арчи неопределённо хмыкнул, но отвечать не стал, закрывшись рукой от метущего в лицо снега.

Миновав жидкую сосновую рощицу, мы уткнулись в железную решётку ограды. Скрип калитки утонул в беснующихся снежных потоках, а едва я ступил за ограду — буря стихла как по щелчку пальцев. Не веря своим ушам и глазам, я так и застыл у калитки, удивлённо осматриваясь.

Медленно, как во сне, падали на землю снежинки. Непривычная звенящая тишина казалась невозможной в ещё секунду назад ревевшей пурге. Стройные ряды пушистых елей тянулись вдоль аллеи, в конце которой проглядывал силуэт особняка. Вздымались к небу шатровые башни-близнецы. Внизу, над входной аркой, желтело пятно фонаря — маяк забредшим в эту затерянную лесную обитель. Его мягкий и какой-то домашний свет до того убаюкал меня, что я вздрогнул, ощутив касание.

— Пойдёмте, мастер, — потянул меня за локоть Лори. — У Матери, небось, найдётся лишняя койка. А то спите на ходу…

— Д-да… — как из дрёмы вынырнул я, — надо идти.

Арчи как-то странно поглядел на меня, но промолчал и зашагал вслед за крепышами вглубь аллеи. Мы с Лори последовали за ними. Я старался не подавать виду, но буквально валился с ног от накатившей вдруг усталости. Ноги отяжелели, будто к ним привязали по двадцатифунтовой гире. Веки то и дело смыкались, норовя утащить в вожделенное забытьё.

Я остановился, набрал пригоршню снега и с усилием растёр лицо и шею. Вдохнул на всю глубину лёгких, ощущая, как морозные потоки наполняют тело. Похоже, мой внутренний ресурс был на исходе и остро нуждался в восполнении. Добраться бы до кровати, да что там, хоть до соломенного тюфяка — и прямиком к горячему источнику: уж там-то я быстро приведу себя в надлежащее состояние. Закинув ком снега в рот, так что заломило зубы, я поднялся и продолжил путь. Лори, как верный пёс, тенью плыл рядом.

Арчи с «детками» поджидали нас у ступеней. Крепыши стояли, как обычно, с невозмутимым отсутствующим видом. Провожатый же нервно топтался, то и дело косясь на входную дверь.

«Не так-то ты и обожаешь свою благодетельницу, раз так трясёшься», — отметил про себя я, но тут же мысль улетучилась под грузом всепоглощающей усталости.

Громада особняка из тёмно-красного кирпича ещё сильнее прижимала к земле, нависая, точно туша горного тролля. Ажурные решётки в виде растений чертополоха забирали окна первого этажа, в одном из них теплился слабый мерцающий свет.

«И откуда такое помпезное здание в Древними забытой глуши? — вяло подумал я, но тут же осёкся, прикрыв ладонью зевок. — Плевать, пускай там хоть логово Безликого Ужаса [2], лишь бы прилечь…»

— Кгхм-кгхм… — прочистил горло Арчи. — Вам пора, господин хороший.

— Не составите мне компанию? — для порядка поинтересовался я, предвосхищая ответ.

Провожатый помялся, избегая глядеть на меня.

— Велено только вас…

— Я вас не оставлю, мастер, — поравнявшись со мной, твёрдо заявил Лори. — Чёрт знает, что там внутри и что ихняя матка замыслила.

Верзилы, как по команде, встали у ступеней, преграждая проход. Глаза их оставались столь же безучастными.

Резкая перемена в поведении Арчи настораживала, но деваться было некуда: я сейчас не в состоянии даже связно мыслить, что уж говорить о стычке с тремя подручными Матери, двое из которых амбалы-марионетки. Лори, конечно, держится молодцом, но ему тоже досталось за эту долгую суматошную ночку…

— Лори, отойдём на минуту, — кивнул я подопечному и удалился за пределы светового круга к ближайшей ели.

— Мастер… — возмущённо начал он, но я приложил рукоять Апаты к его груди, призывая замолчать.

Лори послушно умолк, но продолжал сверлить меня негодующим взглядом.

— Послушай сюда, — полушёпотом заговорил я, указывая на мрачную громадину особняка, — там, внутри, ты мне ничем не поможешь — это первое. Во-вторых, крючок господина Ульхема по-прежнему в тебе, а меньшее, чего мне сейчас хочется, — проснуться с ножом в горле, — я прервался, понимая, какую глупость ляпнул. — В общем, ты понял.

— Но, мастер…

— Я не договорил, — я легонько стукнул тростью по груди Лори. — С этой Матерью что-то неладно, и наверняка в особняке творится чёрт знает что — видал, как занервничал твой приятель, стоило зайти за ограду?

— Сроду не видел Арчи таким, — недоумённо подтвердил мой подопечный.

— То-то и оно, — вздохнул я. — Но ей от меня что-то нужно, так что есть шансы договориться. Ты же нужен мне здесь. Попытайся вызнать о Матери то, о чём остерегаются говорить даже про себя, — я протянул Лори мешочек с курайсами. — Хватит надолго, если будешь рачителен. Сними комнату в «Сонном мерине» — мы с Атейном должны были встретиться там, вдруг он пришлёт весть или объявится самолично. Если к тому времени не вернусь — расскажи ему всё как есть.

— Но ведь старый пердун вас кинул! — глаза Лори полыхнули гневом.

Я подставил лицо падающим снежинкам и на миг перенёсся в то утро, когда мы с Атейном прогуливались по палубе «Фаруна» и его улыбка, так напомнившая отца, разбередила мне душу. Неужели телепат мог предать меня? Он сразу показался мне порядочным человеком, а в людях я ошибался редко. Или во мне сейчас говорит проклятая сентиментальность?..

— Хоть поведение Атейна и выглядит подозрительно, но у нас пока нет явных доказательств его подлости, — сказал я вслух, будто пытался убедить самого себя. — Слова господина Ульхема не вызывают доверия, учитывая его заинтересованность. А твои сведения из Рузанны…

Вопросов к телепату накопилось изрядно, и я с большим удовольствием задам их при встрече… если таковая состоится.

— … считай это чутьём или же придурью, если тебе так угодно, — я смахнул с плеча упавший с ветки снег. — Но пока не выяснится обратное, я склонен считать Атейна союзником. И очень рассчитываю на его скорое возвращение.

— Вам виднее, — недовольно буркнул Лори. — Если поймаю старика, а вы к тому времени не вернётесь, — притащу сюда, пущай разнесёт эту стрёмную домину к ебёне матери!

Грубоватое проявление заботы со стороны моего подопечного было как нельзя кстати. Когда кажется, что весь мир летит к Древним, поддержка хотя бы одного близкого существа — дар богов. Я усмехнулся, положил руку на плечо Лори, взыскующе заглянул в глаза.

— Обещай мне ни при каких обстоятельствах не соваться в особняк Матери! Что бы со мной ни случилось! Если я не вернусь, а деньги будут заканчиваться — садись на первое попавшееся судно до Рузанны и выброси эту историю из головы, как дурной сон.

— Ещё чего! — набычился Лори.

— Обещай! — надавил я голосом.

— Обещаю, — нехотя процедил мой подручный, и тут же в его глазах вспыхнул плутовской огонёк. — Но вы точно вернётесь.

— Откуда такая уверенность? — поднял я бровь.

— Вы обещали взять меня в ученики, если вырвемся из ловушки Ульхема, — подмигнул мне Лори.

Мгновение я стоял, будто заторможенный, а затем расхохотался, не сдерживаясь.

— Ну ты, братец, и ловкач, — хлопнул я Лори по плечу.

— За язык вас не тянул, — наигранно обиделся тот.

— Что ж, слово джентльмена — не воробей, — я протянул подопечному ладонь.

Лори крепко пожал руку, продолжая хитро ухмыляться.

— Береги себя. — Я прервал рукопожатие и широким шагом двинулся к крыльцу.

Проходя мимо Арчи, задержался.

— Любезный, — тихо произнёс я, держа во внимании обоих крепышей, — если в моё отсутствие с Лори что-нибудь случится, я нанесу вам визит во сне. — И, нависнув над съёжившимся провожатым, добавил: — И это будет вовсе не визит вежливости.

С невозмутимым видом я прошествовал мимо «деток», которые застыли подобно колоннам, поднялся по ступеням и взялся за дверной молоток в виде морды свирепого пса. Трижды ударил.

Гулкий стук разорвал неестественную тишину поместья. Дом, чудилось, вздрогнул, закряхтел, заворочался, как исполинский медведь после спячки. И тут же всё стихло, будто строгий хозяин приструнил не к месту разошедшегося питомца.

Бесшумно приоткрылась массивная дверь.

В прихожей вместо ожидаемого лакея меня встретила горничная. Совсем ещё юное создание в чёрном платье в пол, белом складчатом фартуке и чепце. Девушка присела в книксене и почтительно поприветствовала меня:

— Добро пожаловать в Тотервальд, мастер Харат. Как добрались?

Голос её был подобен метели за оградой особняка — холоден и бесстрастен.

— Благодарю, дорога вполне сносная.

Хлопнула входная дверь.

Трепыхнулось всполошённое сердце. Я обернулся, но позади никого не было.

— Сквозняки в эту пору — обычное дело для наших краёв, — поспешила развеять мои опасения горничная. — Полагаю, вы утомились с дороги? Ваши покои готовы. Прошу за мной.

Её лицо казалось смутно знакомым, но я не успел как следует его рассмотреть. Девушка подошла к высокому комоду, аккуратным движением подхватила лампу и направилась к лестнице на второй этаж. Я последовал за ней, предвкушая долгожданное отдохновение.

Ступени широкой лестницы устилал узорчатый ковёр бордовых тонов, что делало подъём бесшумным и комфортным. Перила балюстрады тёмного дерева отсвечивали глянцем. На втором этаже имелся небольшой балкон, выходивший как раз на прихожую. Лестница тянулась выше, но горничная свернула в левый коридор и засеменила по ковру. Стены вдоль всего коридора глазели на нас портретами неизвестных особ — сплошь женскими. Меня поселили на женской половине дома? Признаться, в данный момент это волновало меня меньше всего.

Отворив последнюю дверь по правой стороне коридора, горничная жестом пригласила меня в покои.

«Тепло», — блаженно выдохнул я, как только ступил за порог.

Справа от входа уютно потрескивал камин. У противоположной стены разместилась немыслимых размеров кровать с балдахином — предел мечтаний изнеможённого путника. Оба окна скрывали плотные шторы из тёмно-синей ткани, украшенные понизу золотистой тесьмой с кисточками. Я прошёлся по комнате, осматриваясь. Моё внимание привлёк гобелен, занимавший практически всю стену над камином. Мотивы, надо отдать должное, были весьма подходящими для опочивальни, однако не в моём положении. На берегу горного озера в полупрозрачной рассветной дымке танцевали обнажённые девицы. Прелестные нимфы ни капли не стеснялись своей наготы, выгибаясь самым бесстыдным образом. Несмелые лучи едва проснувшегося светила, пробиваясь сквозь туман, окутывали гибкие тела прелестниц светящейся шалью. Те отдавались солнечным ласкам со всей страстью неуёмной женской натуры…

— Мастер Харат, — выдернул меня из навязчивого любования девичьими прелестями ледяной голос горничной. — Я согрела вам воды на случай, если захотите умыться перед сном.

Девушка указала на ширму в углу комнаты, за которой, по-видимому, находилась туалетная зона.

— Вы голодны?

— Нет, благодарю. — Хотелось поскорее избавиться от общества не самой располагающей к себе особы и завалиться спать. — Горячая вода и мягкая постель — всё, что мне сейчас нужно.

— Тогда доброй ночи, — пожелала она всё тем же безучастным тоном и удалилась, аккуратно прикрыв дверь.

Великие Древние, таким голосом только заупокойные молитвы читать или отваживать излишне назойливых ухажёров.

Я с облегчением снял напитавшуюся холодом одежду, умылся ещё горячей водой из таза и забрался под одеяло. Кольцо Сорена Альваро на всякий случай положил под подушку. Врал мастер Ульхем, что оно защищает мой сон от вторжения, или нет — особого значения не имело, мне так было спокойнее. Слишком многим я пожертвовал ради этой безделицы и расставаться с ней в ближайшее время не собирался.

Я погасил прикроватный торшер и уставился на висевший как раз напротив кровати гобелен. Мерцающий свет камина, мерещилось, оживил картину. Задвигались упругие тела красоток, послышался плеск воды и звонкий девичий смех.

«Источник», — дал я себе установку, перед тем как журчащие переливы унесли меня за собой в страну заповедных образов.

— Древние, как же хорошо, — простонал я, положив голову на упругий бортик источника.

Закрыл глаза и всецело отдался горячей обволакивающей субстанции, так напоминавшей обычную воду. Шумел вдалеке водопад, неназойливо щебетали птицы, невидимый арфист неспешно перебирал струны… Если в мироздании и существовало место для подлинного отдохновения, оно было именно здесь, внутри безграничного пространства моего сознания.

Легчайший порыв воздуха нарушил идиллию.

Я завертел головой, пытаясь уловить направление, откуда пожаловал незваный гость.

— А хочешь, будет ещё лучше? — грудной бархатный голос всколыхнул пространство, подавляя прочие звуки.

В противоположном конце источника, фривольно облокотившись о края, восседала незнакомка из недавнего сновидения. Восседала поистине величественно и непринуждённо, будто древняя царица в собственном мраморном бассейне. Загорелая, как у южанок, бронзового оттенка кожа лоснилась на солнце; поверхность воды едва скрывала пышную налитую грудь, пронзительно-голубые глаза глядели с вызывающим интересом.

«Бессовестный вы лжец, мастер Ульхем», — успел подумать я, прежде чем незнакомка перешла к активным действиям.

Изящным решительным движением распустив волосы, она игриво подмигнула, и тут же я ощутил, как что-то мягкое коснулось левой ноги.

— Как я погляжу, вы решили не ждать утра? — стараясь сохранять самообладание, обратился я к незнакомке. — Чем обязан такому… м-м-м… в высшей степени любезному приёму?

Женщина многообещающе усмехнулась, неспешно двигая стопой вдоль моей голени. То, что она сидела в нескольких ярдах от меня, ничуть её не останавливало: материя «песочницы» позволяла и не такие фокусы.

— Предпочитаю, чтобы право первой ночи было за мной, — властно улыбнулась она. — Старушка перебьётся.

«Мать — гетера [3]? — улыбнулся я про себя. — Весьма неожиданно. С другой стороны, такая могла внушить беззаветную любовь и обожание».

Незнакомка расценила мою улыбку по-своему. Продвигаясь уже вдоль моего бедра, настойчиво устремилась к низу живота. Я нехотя перехватил её стопу, провёл рукой по бархатистой гладкой коже и недвусмысленно отвёл в сторону.

— Не сочтите за оскорбление, прекрасная госпожа, но я сейчас не в форме, — я изобразил усталость. — Перипетии последней ночи выжали меня досуха.

Я и моргнуть не успел, как незнакомка оказалась на мне.

— Неужели? — хитро прищурилась она. — А я чувствую, что вы полны сил, мастер Харат.

Проклятая гетера! Если не остановить её сейчас — потом будет поздно.

Я привлёк незнакомку к себе, провёл рукой по шелковистым волосам, опустился на спину, ощущая, как выгибается её тело в такт моему движению.

— Если вы не прекратите, — ласково шепнул на ухо, — я буду вынужден превратить воду в лёд и продержать вас здесь, пока не остынете. Уж поверьте, на это мне сил достанет.

И в подтверждение своих слов прошёлся ледяными пальцами вдоль спины женщины.

Та зашипела, впилась ногтями в мои плечи и в мгновение ока перенеслась на прежнее место.

Кожу на плечах обожгло. Пять кровоточащих отверстий на одном и пять на другом — словно я обнимался с рассерженной дикой кошкой. Впрочем, в некотором смысле так оно и было. Я погрузился в бассейн по шею, а когда вынырнул — раны бесследно затянулись. Один из приятных побочных эффектов, когда находишься в собственной «песочнице».

Незнакомка облизала палец, причмокнула.

— Как я и думала: у тебя совершенно особая кровь.

Её развязность и фамильярность начинали выводить меня из себя. Но, памятуя о том, что гетерам свойственно пробуждать в людях сильные эмоциональные всплески, которыми они затем пользуются, взял себя в руки. В конце концов, сейчас мы в моём сне, значит, задавать направление буду я.

— Извольте соблюдать манеры приличия, — как можно более холодно бросил я. — Мы с вами даже не знакомы.

Моё требование настолько рассмешило её, что женщина долго не могла успокоиться.

— Какой вы занудный педант, мастер Харат, — надула губки незнакомка. — К тому же порядочный лицемер. Не вы ли минуту назад сжимали меня в объятиях?

Сущая дьяволица! Древние, дайте мне сил выстоять!

— Как говорит один мой знакомый, лейтенант гвардии Его Величества: близость — не повод для знакомства.

— Каков нахал! — негодующе всплеснула руками женщина. — У вас в столице вопиющие нравы!

— Однако же дамы в Рузанне обыкновенно не набрасываются голышом на незнакомых усталых мужчин, — принял я игру гетеры.

Та сморщила носик, словно дохнуло зловонием.

— Это потому, что они такие же ханжы, как и мужчины. Сдерживают свои естественные порывы, а потом страдают от бесплодия и ходят с таким лицом, будто весь мир виновен в их трагедии. Взять хотя бы Фриду, нашу горничную, вы ведь с ней уже встречались?

Я неопределённо кивнул, не понимая, к чему весь этот разговор.

— Вы с ней поаккуратнее, — в полголоса напутствовала гетера, словно Фрида могла нас подслушать. — Бедняжка не в себе. И упаси вас Древние заводить разговоры о близости и детях при ней!

— Кхм… даже в голову не приходило, — стараясь не выказывать удивления, ответил я.

Гетера внезапно нахмурилась, словно мой отказ интересоваться личной жизнью горничной оскорбил её чувства.

— Чёртова развалина! — яростно прошипела женщина. — Она поджидает вас. Мне нужно уходить…

— Минуточку… — только и успел произнести я, как незнакомка буквально испарилась.

Вода в источнике даже не всколыхнулась, лишь дымка горячего пара окутала место, где ещё мгновение назад сидела гетера.

— Белинда, — томно выдохнула белёсая пелена, отвечая на мой невысказанный вопрос.

— Белидна, — повторил я, набрал воздуха и с головой погрузился в источник.

Выспавшийся, в замечательном расположении духа, я бодро вышагивал по коридору в сторону лестницы. Время давно перевалило за полдень, так что я проспал никак не меньше девяти часов. Учитывая моё положение — несусветная роскошь. Тем не менее будить меня не стали, за что я был признателен хозяйке особняка.

— Доброе утро, мастер Харат, — застала меня врасплох изысканно одетая пожилая леди. — Как провели ночь? Надеюсь, вас не беспокоили?

Женщина стояла на балкончике, пытливо изучая меня сквозь стёкла фигурных очков на тонкой золотой цепочке. Благородный овал лица, хоть его и подточили годы, всё ещё сохранял свою аристократическую породистость. Пышные седые волосы, уложенные в высокую причёску, густые элегантные брови и длинный прямой нос привели бы в зависть многих светских львиц Рузанны, чей облик не мог похвастаться столь выразительными чертами.

В первое мгновение я подумал, что меня подводит зрение. Моргнул несколько раз, но женщина с едва различимой улыбкой продолжала стоять напротив. Древние боги! Это же та самая омерзительная старуха из моего сна! Выглядит моложе и не в пример ухоженнее, но я мог поклясться, что это она. Примечательная россыпь морщинок в уголках глаз, тонкая линия губ, слегка оттянутые мочки ушей. Но самое главное — алчущий с едва уловимой безуминкой взгляд, который я не спутаю ни с чем.

— Мастер Харат, вы в порядке? — обеспокоилась женщина. — У вас такое лицо, будто вы увидали нечто в высшей степени отвратительное. Надеюсь, у меня не съехал парик, — она принялась проверять свою причёску и делала это настолько нарочито-комично, что вывела меня из замешательства.

— Прошу меня простить, призраки сновидения не отпускают, — я постарался сгладить неловкость момента.

— Какие назойливые у вас призраки, — осуждающе покачала головой женщина и протянула руку. — Аделаида Рейнхольм, хозяйка этой скромной обители.

Я секунду колебался, глядя на её морщинистую, усеянную тяжёлыми перстнями кисть, однако манеры перевесили брезгливость и дурные воспоминания.

— Рад знакомству, госпожа Рейнхольм, — я едва коснулся губами руки, отметив ухоженность кожи и лёгкий аромат сандала.

— Просто Аделаида — отмахнулась хозяйка дома. — Не терплю излишней церемонности там, где можно её опустить. Надеюсь, вы не против, дорогой Амадей?

— Всецело одобряю, — слегка склонил голову я. — Общество и так полно условностей, так почему не облегчить себе жизнь хотя бы в своём собственном доме?

— Приятно встретить понимающего человека в этом захолустье, — просияла госпожа Рейнхольм, тут же по-свойски взяла меня под руку и повела вниз по лестнице. — Надеюсь, вы нагуляли во сне аппетит? Нас ждёт плотный завтрак.

В просторной светлой столовой с одним огромным окном и камином нас поджидал сервированный блюдами стол. Аромат печёных овощей, яичницы и бекона напомнил о том, как давно я не вкушал привычного завтрака.

— Вы не держите прислуги? — удивился я, помогая госпоже Рейнхольм устроиться за столом.

— В этом нет необходимости, дорогой Амадей, — заверила меня хозяйка дома, — Фрида прекрасно со всем справляется. Я, знаете ли, ценю уединённость Тотервальда и не собираюсь устраивать здесь проходной двор. А поднять клош или положить себе салат я, хвала Древним, ещё в состоянии.

С этими словами госпожа Рейнхольм открыла свою тарелку, на которой отливал румяной корочкой омлет, обильно посыпанный зеленью.

— Амадей, будьте так любезны наполнить наши бокалы, — указала на запотевшие кувшины Аделаида. — Негоже принимать пищу всухомятку.

Я разлил мутный карамельного цвета напиток, поднял свой бокал.

— За знакомство!

Аделаида изящно отсалютовала мне со своего места и пригубила напиток. Я последовал её примеру.

Прохладный вайценбок был превосходен. Ароматы банана и груши предвосхищали яркий вкус пшеничного солода и лёгкую кислинку. Что ещё нужно для правильного завтрака по-арсийски? Пожалуй, только подходящая закуска, которая на этом столе имелась в изобилии. Я отставил клош и принялся за омлет с сыром и беконом. Добавил свежих овощей, ложку фасоли, томлёной в томатном соусе, и маринованных грибов. Настоящий праздник для желудка!

— И не скучно вам здесь одной? — утолив первый голод, ненавязчиво поинтересовался я. — Горничная навряд удовлетворяет вашу потребность в общении.

Госпожа Рейнхольм смерила меня тяжёлым взглядом, но затем выражение её лица смягчилось.

— Не мелите ерунды, дорогой Амадей, — с напускной суровостью ответствовала хозяйка дома. — Вы сами предельно разборчивы в связях и не слишком-то нуждаетесь в обществе себе подобных, не так ли?

— Вы правы, но…

— Не нужно разыгрывать удивление, — осекла меня Аделаида. — Уверена, вы давным-давно догадались, что я имею некоторое отношение к вашей профессии. Тогда вам не нужно объяснять, почему я предпочитаю покой и затворничество бурному общественному подобию жизни. Моя настоящая жизнь — как и ваша — совсем в другом месте. За это и выпьем!

Я молча поддержал тост, ибо возразить мне было решительно нечего. Госпожа Рейнхольм читала в моём сердце как в распахнутой книге — или просто мы с нею так похожи?

— Ежели вы хотели узнать, живёт ли кто ещё в особняке, помимо меня и Фриды, — отхлебнув эля, продолжила Аделаида, — то так бы и спросили. Я ведь говорила, что в этом доме лишние светские ужимки ни к чему.

— Признаюсь, нелегко вот так сразу перестроиться, — улыбнулся я. — Привычка — вторая натура.

— Привыкайте, дорогой Амадей, привыкайте, — многозначительно добавила хозяйка дома. — Это в ваших же интересах. Так вот, — вернулась она к прежнему вопросу, — иногда меня навещает племянница. В данный момент она как раз гостит в Тотервальде, так что, уверена, вы скоро познакомитесь. Белинда прекрасно воспитана, её скромность уступает лишь её красоте. К тому же она талантливая сновидица. Думаю, вы отлично поладите.

Я подавился тостом и вынужден был покинуть стол, чтобы прокашляться. Если бы старушка лицезрела свою «скромную» племянницу в моём сегодняшнем сне — бедняжку хватил бы удар. Не ожидал от могущественной и загадочной Матери такой близорукости по отношению к собственной родственнице. Что ж, на каждого сновидца найдётся свой страж.

Я вернулся за стол. Аделаида строго оглядела меня и назидательно посоветовала:

— Чаще запивайте пищу, мой дорогой, не хватало ещё, чтобы вы скончались от пшеничного тоста за моим столом.

Я, признаться, так и не понял, пеклась хозяйка дома обо мне или о чистоте собственной столовой.

После мы пили чай в кабинете госпожи Рейнхольм, что расположился под самой крышей одной из башен особняка. Стрельчатое окно в стилистике пылающей готики сразу обращало на себя внимание. Орнамент в форме языков пламени в сочетании с витражной композицией пожара надолго приковал к себе мой взгляд. Окно выходило как раз на запад, и лучи закатного солнца, смешиваясь с архитектурным шедевром, творили подлинное волшебство. Пламя жило, играло, плясало, озаряя пространство кабинета. Ему вторило отражение на полу. Оба источника пламени, чудилось, слились в единый бушующий пожар — завораживающий и безопасный для наблюдателя. Я с головой утонул в этой фантасмагории и очнулся лишь под дребезжащий смех Аделаиды.

— Теперь и ваше сердце принадлежит Тотервальду, — загадочно проскрипела хозяйка дома. — Вы ещё спрашивали, не скучно ли мне здесь одной… Пожалуй, лучшего ответа не сыскать. Знаете, дорогой Амадей, я могу сидеть здесь часами, созерцая пляску огня. Она меня успокаивает и в некоторой степени примиряет с собственной судьбой.

Повеяло чем-то древним, чужим и до того леденяще-тоскливым, что даже танцующие языки пламени не могли заглушить это чувство. Я поёжился и пригубил ещё горячий чай.

— Почему вас называют Матерью? — задал я давно мучающий меня вопрос, чтобы хоть как-то разогнать гнетущую атмосферу.

Аделаида, будто не расслышав вопроса, замерла в кресле с отсутствующим взглядом. Я уже стал беспокоиться, как вдруг она заговорила — тихо, с едва прорывающейся хрипотцой.

— Потому что все они — мои дети, каждого я люблю, о каждом пекусь. Они все здесь, — Аделаида дотронулась до медальона в центре груди, — всех я чувствую, всех вижу так же отчётливо, как сейчас вас: их чаянья, заботы, страхи, радости… Вместе с ними я радуюсь и ликую, печалюсь и страдаю, прихожу в ярость или впадаю в уныние. А когда кто-либо уходит, — она возвела глаза наверх, — моё сердце разрывается от утраты. Признайтесь, дорогой Амадей, — хозяйка дома лукаво, но с затаённой грустью посмотрела на меня, — вы едва ли рассчитывали застать здесь такое тщедушное существо, как я. Властную жестокосердную мегеру, паучиху-интриганку — да кого угодно, только не выжившую из ума старуху, которая твердит о любви к нищим, убийцам и продажным девкам.

— Откровенно говоря, я вообще плохо представлял себе образ серой королевы Цвейта, — я ковырнул вилкой кусочек шоколадного пудинга. — Если сложить всё, что о вас судачат, получится эдакое чудовище Франкенштейна — уродливое, противоречивое и совершенно нежизнеспособное.

— Человек всегда пытается втиснуть непонятное в привычные для себя рамки, — снисходительно заметила госпожа Рейнхольм, — это, знаете ли, спасает от страха неизвестности. Не нужно осуждать людей за их ограниченность, дорогой Амадей, кто-то ведь должен поддерживать устойчивость этого мира, чтобы таким, как мы с вами, было куда вернуться после ночных странствий.

Я усмехнулся, вспомнив философские сентенции телепата.

— Знаете, это впервые, когда подобного рода разговоры не вызывают у меня чувства досадной неловкости.

— Погостите ещё немного в Тотервальде — сами станете сбрендившим философом, — хихикнула Аделаида.

— Упаси Древние! — отшатнулся я в притворном ужасе. — Кстати, о цели моего приезда…

— О нет, — остановила меня жестом хозяйка дома. — Не позволю вам испортить такой прекрасный день деловыми пустяками. Они меня утомляют сверх всякой меры. А я и так позволила себе поддаться мечтательной меланхолии в вашем обществе.

— Прискорбно, что я так влияю на вас.

— Это комплимент, дорогой Амадей, — стрельнула глазами хозяйка дома. — Найдите Белинду и прогуляйтесь по парку, здешний горный воздух весьма благоприятен для расшалившихся нервов. А завтра на свежую голову обсудим наше маленькое дельце. Вы ведь никуда не торопитесь?

Хороший вопрос, на который я бы и сам не прочь получить ответ. Насторожила утвердительная интонация, с которой Аделаида произнесла его, будто моё длительное пребывание в особняке — дело решённое и не требующее обсуждений.

— Благодарю за чудесный завтрак и не менее чарующую компанию, — поднялся я из-за стола. — Пожалуй, воспользуюсь вашим предложением и разомну ноги.

— Бессовестный льстец, — отмахнулась хозяйка дома, но было видно, что комплимент ей приятен. — Ступайте, молодая кровь требует движения, от этого она становится ещё слаще.

Я не придал значения последней фразе госпожи Рейнхольм, списав её на эксцентричное чувство юмора пожилой сновидицы. Кто знает, просиди я сам в этой глуши столько лет, не стал бы похож на сбрендившего угрюмого старикашку, с серьёзным лицом отпускающего сальные шуточки?

Уже разворачиваясь, я боковым зрением уловил странное движение, будто госпожа Рейнхольм плотоядно облизнулась. Перед глазами встала приснопамятная старуха из сна: пунцовый язык, больше смахивающий на упитанного слизня, то и дело вываливался из приоткрытого рта. Я вздрогнул, усилием воли отогнал тошнотворный образ и поспешно вышел из кабинета.

У покоев меня поджидал сюрприз в образе госпожи Белинды. Роскошное вечернее платье с глубоким декольте хоть и было мало уместным в этой обстановке, всё же приковывало взгляд к выдающимся формам гетеры. Собранные в высокую причёску волосы открывали длинную шею, подчёркнутую элегантным колье из насыщенно-синих сапфиров в белом золоте. Всё это великолепие дополнял вечерний макияж — яркий, но не вызывающий.

Я внутренне собрался, приготовившись отражать очередные попытки гетеры склонить меня к любовным утехам, однако выражение её лица ввело меня в недоумение. Белинда кусала губы, теребила манжеты и то и дело бросала тревожные взгляды мне за спину.

— Нам нужно поговорить, — пролепетала она и, едва я распахнул дверь, влетела в комнату.

Задвинула защёлку, но так и осталась стоять у двери, дожидаясь, пока я усядусь в кресло. На лице гетеры проступал лихорадочный румянец, а в глазах колыхалось беспокойство. Полноте, та ли это женщина, что накануне ночью, не терзаясь сомнениями, вскочила на меня подобно заправской наезднице?

— Госпожа Белинда, я весь внимание, — сгорая от любопытства, начал я беседу.

— Вам нужно покинуть Тотервальд, — срывающимся голосом произнесла гетера. — Немедленно!

Вот так поворот!

— Позвольте узнать, с чем связано это, надо полагать, требование? — поднял я брови.

— Вам грозит опасность, — выпучив глаза, громко зашептала Белинда, — неужели не видите⁈

Играет чертовски убедительно, усмехнулся я.

— И кто же, с вашего позволения, угрожает мне в поместье вашей тётушки?

— Она мне не тётка! — выпалила гетера, но тут же испуганно зажала ладонью рот. Оглянулась на дверь и, помедлив, продолжила дрожащим от волнения голосом: — Вы представить себе не можете, кто она такая! Она чудовище! Самая настоящая тварь из Бездны!

Подобное заявление племянницы госпожи Рейнхольм порядком обескуражило меня. Признаюсь, я начал опасаться за её душевное самочувствие.

— Дорогая Белинда, вам не дурно? — Я поднялся навстречу гетере.

— Не подходите! — взвизгнула та и отступила назад, уткнувшись спиной в дверь. — Если старуха узнает, что я к вам приходила, она меня убьёт!

— Успокойтесь, — как можно мягче проговорил я, — здесь вам ничто не угрожает. Я не дам вас в обиду. Но для этого мне нужно знать, что в этом доме происходит.

Шаг за шагом я медленно приближался к Белинде, неся какую-то чепуху для отвлечения внимания и попутно воздействуя на неё псевдозвуком [1]. Гетера притихла и словно погрузилась в полудрёму. Сблизившись, я прикоснулся к ней и едва не отдёрнул руку — ладонь Белинды была горячей. Неестественно горячей.

— Древние угодники, да вы вся горите! — обеспокоился я. — Вам не здоровится?

— Пустое, — тихо произнесла она, — скоро утихнет.

— Проводить вас до покоев?

— Не стоит, — гетера мягко, но уверенно высвободила кисть, потупилась и, развернувшись, завозилась с защёлкой.

Та не поддавалась, Белинду всю колотило, будто в приступе лихорадки. Наконец совладав с замком, она резко распахнула дверь и вихрем унеслась из комнаты, бросив на прощание:

— Убирайтесь отсюда!

«Вот так номер…» — недоумевал я, принюхиваясь к шлейфу духов гетеры: вызывающе приторный аромат с яркими нотами восточных пряностей на миг перенёс меня в пустыню — знойную и обжигающую, как и сама хозяйка этих духов.

Я ни коем разе не принимал имевшую место беседу за чистую монету. Как бы натуралистично ни выглядело поведение Белинды — лихорадочный румянец, срывающийся от волнения голос, округлившиеся от испуга глаза, — я понимал, с кем имею дело. Гетеры — прирождённые актрисы, они меняют личины с такой же лёгкостью, как светские модницы — платья. И ты никогда не сможешь понять, кто перед тобой, если она сама этого не захочет. А самое потрясающее, что этой способностью гетеры прекрасно владеют не только во сне, но и наяву.

Безусловно, я не знал истинных отношений госпожи Рейнхольм с племянницей, но, судя по беседе за завтраком, Аделаида очень тепло относилась к ней. Отчего же Белинда назвала тётку чудовищем? Да ещё и добавила, что та её прикончит, если узнает, что мы встречались. Не сама ли хозяйка поместья не ранее как четверть часа назад рекомендовала мне прогуляться с Белиндой по парку? Всемогущие Древние, для полного счастья мне не хватало только оказаться в эпицентре чужих семейных дрязг! Особенно между двумя особами прекрасного пола.

Надев пальто и прихватив Апату, я тем не менее последовал совету госпожи Рейнхольм и спустился вниз. В прихожей никого не было, я толкнул дверь и вышел в бодрящий морозный вечер. Солнце уже скрылось за снежными отрогами гор, залив на прощанье небо лужицей багрянца, постепенно переходящего в лиловый, а затем и фиолетовый оттенок. Вековые ели на фоне всей этой цветастой мистерии выглядели пришельцами из других миров, вынырнувшими из портала величиною с небесный купол. Будто я сплю и мне вздумалось посетить один из причудливых уголков мироздания, где царствует коллективный разум вековечных лесов. Кстати, о сне…

Быстрым шагом я пересёк аллею и приблизился к железной ограде высотой в два человеческих роста. Сквозь прутья с облупившейся зелёной краской я лицезрел точно такой же спокойный тихий вечер, какой окружал меня на территории поместья. Впрочем, это могло быть наведённой иллюзией. Я потянул на себя калитку. В стылой предвечерней тишине пронзительный скрип несмазанных петель прозвучал угрожающе, будто передо мной распахивались те самые циклопические врата в глубины памяти кольца Альваро.

Непроизвольным движением я вытащил из внутреннего кармана перстень и надел на средний палец левой руки. Тут же в пальце возникла приятная пульсация, которая постепенно расходилась по телу тягучей волной удовольствия. Иногда сознание даёт нам подсказки, смысл и польза которых открываются гораздо позже. Главное, уметь воспринимать его знаки и не препятствовать телу следовать им.

Я встал в открывшемся проёме, внимательно оглядывая пейзаж и сличая его с обстановкой по эту сторону ограды. То же затухающее сизо-лиловое небо, то же отсутствие ветра и снегопада, одинаковой высоты снежный покров. Решительно ничто не указывало на то, что это разные пространства, объединённые неумелой рукой сновидца-дилетанта. Но ведь я прекрасно помнил, как утихла вчера метель, стоило мне ступить на территорию поместья. Конечно, я едва держался на ногах от усталости и всё время норовил соскользнуть в дрёму, но разительную смену погоды зафиксировал чётко.

Я вышел за ограду, прошёлся до сосновой рощицы, которую мы вчера пересекали в потёмках при свете фонарей, тщательно осмотрел снежный покров. Нечего было и надеяться, что вчерашняя буря оставит хоть какие-то следы, но я хотел удостовериться лично. Не отыскав ничего подозрительного или хотя бы занимательного, я вернулся к ограде. Потоптался ещё пару минут, осматриваясь, а затем уверенно зашагал в сторону особняка.

Перед крыльцом я остановился, порылся в карманах пальто и, выудив мелкую монету, щелчком отправил её в воздух. Медный кругляш подлетел на высоту нескольких ярдов, а затем, так же вращаясь, опустился в подставленную ладонь. Никаких странностей в его полёте я не отметил, что, впрочем, ещё ни о чём не говорило. Так, первая проверка реальности. Если я и оказался незаметно для себя втянут в сновидение, то такой банальный трюк вряд ли сработает. И всё же лишним не будет. Что ж, пока причин сомневаться в том, что я бодрствую, не было. Что не давало гарантий на то, что вскоре таковые не появятся.

Ужинал я в одиночестве, не считая Фриду, которая иногда объявлялась, чтобы забрать пустое блюдо либо подлить эля. Движения её были скупы и точны, как разрезы хирурга, а выражение лица — совершенно бесстрастным. Наконец-то я смог рассмотреть горничную, и мои подозрения оправдались: она как две капли воды походила на девчушку, посетившую мой сон в заброшенной хибаре Арчи. Вот и замкнулся круг. Понять бы ещё, что сие значит… Аделаида и Белинда хотя бы были сновидицами, и далеко не последними, в чём я успел неоднократно убедиться. Но Фрида… Я совершенно не ощущал в ней эманаций, характерных для людей моей профессии или хотя бы имеющих задатки к сновиденному ремеслу. И это не давало мне покоя весь вечер…

Видимо, прочитав в моих глазах вопрос, но трактовав его по-своему, нелюдимая горничная всё же снизошла до ответа.

— Госпожа Аделаида велела не беспокоить её, сказала, вы вполне справитесь с ужином в одиночку.

Надо признать, отсутствие за столом госпожи Рейнхольм волновало меня сейчас меньше всего.

— А что же госпожа Белинда? — спросил я первое, что пришло в голову, чтобы хоть как-то поддержать неожиданно завязавшуюся беседу.

— Госпожа Белинда изволила сегодня ужинать в своих покоях, — сухо ответила горничная.

— Весьма прискорбно, — вздохнул я. — Она хорошо себя чувствует?

Фрида смерила меня укоризненным взглядом, будто я поинтересовался фасоном пеньюара, в котором молодая госпожа расхаживает по утрам в будуаре.

— Учитывая её положение, вполне удовлетворительно.

Горничная поняла, что сболтнула лишнее, засуетилась у стола, собирая посуду, и заспешила к выходу. Соскользнув с пустой тарелки, звякнула о паркет вилка.

— Позвольте вам помочь. — Я поднялся, подобрал упавший прибор и аккуратно пристроил его на тарелку в руках Фриды. И, не дожидаясь реакции горничной, тут же спросил: — Не подскажете, где располагаются покои госпожи Белинды? Хочу её проведать и убедиться, что с ней всё в порядке. Во время нашей последней встречи она была на редкость бледна.

Фрида будто не расслышала вопрос, уставившись на перстень Альваро на моей руке. На мгновение показалось, что в глубине её равнодушных глаз мелькнули алчные всполохи. Впрочем, она тут же пришла в себя и, поджав губы, хмуро посмотрела на меня.

— Боюсь, сейчас это невозможно.

— Отчего же? — Я вскинул брови, продолжая играть заботливого простака. — Я кое-что смыслю в целительстве и, вполне вероятно, смогу быть полезен госпоже.

— Только не во время обострения болезни, — стояла на своём горничная. — Сейчас ваша помощь сделает только хуже.

— Могу я поинтересоваться диагнозом госпожи Белинды? — продолжал напирать я, отчего-то вдруг посчитав эти сведения важными для себя.

Фрида несколько секунд пристально всматривалась в меня, словно оценивала, можно ли раскрыть незнакомцу столь интимные сведения.

— Гипнозия, — как ножом резанул её ответ, и, пока я пытался осмыслить услышанное, горничная скрылась за дверью.

Чай я допивал в полном одиночестве и давящей колючей тишине. Будто сам дом спешил поскорее выдворить чужака, проникшего в святая святых его хозяев. Ответ горничной — всего одно слово — поверг меня в шок, сменившийся опустошением и подавленностью. Будто гипнозия постучалась в мою дверь, а не к этой бедняжке Белинде.

«Бич сновидцев», пожалуй, единственное явление, способное вызывать подлинное сочувствие у коллег по цеху. Каждый из нас даже если не показывает, то подспудно боится подобной участи, почитая за благо покинуть оболочку, нежели попасть в лапы этого страшного недуга. По этой причине почти все знакомые мне сновидящие охотно жертвовали средства на содержание лечебниц для пострадавших коллег, видимо, полагая, что таким образом откупаются от злосчастного рока. И хотя жизнь не единожды опровергала эти чаяния, они упорно предпочитали не замечать несоответствия и щедро спонсировали специализированные учреждения для больных гипнозией. Вносил свой вклад и я, но совершенно по другим причинам.

До сих пор помню одно из своих первых дел, когда я вышел на след серийного убийцы детей. Им оказался мастер Фардос — человек, который был мне больше чем просто наставник. Он не только учил нас сновиденному ремеслу, о нет, он радел за каждого студента так, словно мы были его внезапно обретёнными детьми, коих мастеру не подарила жизнь. Он вкладывал в каждого из нас частицу своей души, свято веря, что нам уготованы великие судьбы. Когда я настиг Фардоса, он сидел, прижавшись спиной к лачуге в подворотне Нижнего города. Сидел прямо в грязи, ничуть не заботясь о своём дорогом костюме, и качал на руках запелёнатого младенца. Как оказалось — бездыханного. На мой полный боли и недоумения вопрос «зачем?» учитель спокойно ответил: «Амадей, они сами приходят ко мне во сне и просят избавить от этого жалкого бытия. Как я могу отказать этим невинным душам?». Впоследствии выяснилось, что мастер Фардос уже долгое время страдал гипнозическим расстройством, но благодаря замкнутому образу жизни и покладистому нраву это не бросалось в глаза. До тех пор, пока он не начал исполнять свою чудовищную миссию. Когда гипнозия овладевает близким тебе человеком и ты становишься свидетелем глубины его падения — это действует почище этических норм или страха за собственную шкуру. В тот день я поклялся, что сделаю всё возможное, чтобы оградить общество от своих помутившихся сознанием коллег, а их самих — от участи мастера Фардоса.

Как в тумане я поднялся на второй этаж и поплёлся в свои покои. Портреты женщин из галереи, мнилось, шушукались за моей спиной, но мне было не до них. Причины недавней эксцентричной выходки Белинды оказались совершенно из другой области, нежели я полагал. И это ошибочное суждение было, увы, не из тех, которым радуешься, несмотря на уязвлённое самомнение. Но какого Древнего Аделаида позволяет племяннице расхаживать на свободе? Сегодня та просто закатит истерику, а завтра состояние ухудшится, и может случиться что угодно — с её-то даром гетеры. Госпожа Рейнхольм упоминала, что Белинда изредка навещает её. Возможно, это происходит в период ремиссии, но в любом случае необходим регулярный присмотр, который хозяйка дома, при всём её влиянии, в одиночку обеспечить не в состоянии. Неужели она не осознаёт риски? Или считает, что ситуация полностью под её контролем? Проклятье! Надо будет завтра поговорить с ней.

Я в глухом раздражении толкнул дверь и шагнул в комнату — да так и замер, холодея.

На месте спального ложа с балдахином стояла ржавая металлическая кровать с облупившейся белой краской. На грязном дырявом матрасе, поджав колени к груди, сидела Белинда. Её запястья и лодыжки окольцовывали массивные браслеты, от которых тянулись цепи к четырём внушительным скобам, вмонтированным в стену. Сухие, словно выцветшие волосы закрывали лицо. Обняв руками худосочные коленки, гетера раскачивалась, тихо подвывая. Ей вторили цепи и пружины кровати, образуя самое чудовищное на моей памяти музыкальное трио.

С трудом передвигая одеревеневшие ноги, я шагнул к кровати.

Звуки оборвались, будто незримый дирижёр дал соответствующую команду.

— Белинда, — растерянно проговорил я, — что, во имя всех Древних, здесь происходит?

Молчание.

Уткнувшись головой в колени, гетера застыла, точно восковая кукла из столичного музея живых манекенов. Даже плечи не вздымались в такт дыханию. Это совершенно вывело меня из себя: в несколько шагов я преодолел разделявшее нас расстояние и потянулся к плечу Белинды.

Лязгнули цепи, и тут же тяжёлый браслет врезался в мою руку.

— Про-о-очь! — резануло по ушам исступлённым нечеловеческим воплем.

Я отпрянул, потирая ушибленную кисть. Гетера вперилась в меня безумными, едва не вылезающими из орбит глазами. Сосуды лопнули, заполнив белок размытой алой мутью, зрачки расширились до размеров радужки.

Я попятился. Вместо спасительной рукояти Апаты пальцы нащупали пустоту. Боковым зрением я углядел свою трость, торчащую из подставки слева у стены. Как неудачно! Могу не успеть. А длины цепей вполне хватит, чтобы настигнуть меня на этом расстоянии. Что ж, остаётся единственный вариант: выход из комнаты. Дверь я закрыть не успел, и это было как нельзя кстати.

Осторожный шаг спиной вперёд. Плавный, аккуратный, чтобы не спровоцировать наблюдающее за мной исчадие Бездны в человеческом обличье. Зрительный контакт! Как бы ни хотелось отвести взгляд от этого кошмарного зрелища, я лишь сильнее выпучил глаза. И сделал ещё один шажочек — небольшой, но приближающий спасительный порог. Я отвёл руку назад, щупая пространство. Дверца, родимая, ну где же ты⁈

Пальцы нащупали прохладный металл ручки. А в следующий момент я уткнулся спиной в массивную дубовую дверь. Которая, Древние бы её побрали, почему-то оказалась запертой! Так, спокойно, Амадей, сейчас мы повернём ручку, и вожделенный проход откроется. Главное, держать себя в руках и не давать гетере повода для атаки…

Проклятая ручка ни в какую не поддавалась. От внутреннего напряжения на лбу выступила испарина, а руки постоянно соскальзывали с полированного металла. Древнее дерьмо! Белинда словно понимала моё положение. Её некогда полные, правильной формы губы, напоминавшие теперь упитанных лиловых слизней, растянулись в торжественном оскале. Чернота напрочь заволокла глаза, превратив их в пульсирующие сгустки мрака. Продолжая вскрывать меня взглядом, гетера села на корточки и принялась шумно нюхать воздух.

Руки неистово дёргали ручку двери, глаза гипнотизировали спятившую Белинду, а я лихорадочно перебирал в голове варианты, как выйти из положения. Желательно живым и по возможности с наименьшим ущербом для здоровья. На периферии сознания что-то зудело — неуловимое и в то же время навязчивое ощущение, словно я что-то упускаю, будто смотрю не в ту сторону. Я «вгляделся» в этот зудящий сгусток, и он тут же начал обретать очертания и плотность.

«Кровать! — вспыхнуло в сознании. — Скобы в стене! Облупившаяся побелка!»

Озарение вот-вот должно было всплыть на поверхность и облечься в конкретные образы…

Гетера прыгнула.

Звякнули цепи, скрипнула кровать, я инстинктивно бросился на пол. Глухой удар сверху и одновременно вспышка боли в голове. Мир свернулся в трубочку и скрылся в подступающей волне черноты.

Очнулся я от ноющей боли. Что-то твёрдое и горячее упиралось в темечко, правую руку я совершенно не чувствовал. Кряхтя и упираясь в пол левой рукой, я сел и прислонился к стене. Прохлада камня, пробиваясь сквозь обои и штукатурку, приятно холодила. Я начал разминать правую руку, которую, судя по всему, отлежал, пока валялся без сознания.

«Гетера!» — молнией ударила мысль, на мгновение пригасив тупую боль в затылке.

Я поднял отяжелевшую голову, осматриваясь. Дверь закрыта, кровать с балдахином на своём месте… Секунд десять я отупело пялился на резко сменившуюся обстановку, а затем начал ругаться, не выбирая выражений, костеря себя и свою несообразительность. Какой же я идиот! Конечно, это был сон! Никто не сумел бы столь быстро и кардинально сменить интерьер в покоях, а затем вернуть прежнюю обстановку. Вот что подспудно смущало меня во время последней встречи с Белиндой, и всё же я поддался её наваждению и позволил задурить себе голову.

Ярость придала сил, я поднялся и поковылял к туалетному закутку. Смочил холодной водой полотенце и приложил к саднящему затылку. Отнял, проверяя: кровь не идёт — уже хорошо. Добрался до кровати и не раздеваясь рухнул прямо на покрывало — так паршиво я не чувствовал себя с той ночи, когда мастер Ульхем вознамерился покончить со мной руками Лори. Древние, ведь это было всего ночь назад, а кажется, что минула целая вечность…

Вместе с влажной прохладой полотенца в голову закрадывались новые вопросы. Белинда — однозначно гетера и навести на меня морок, да ещё так умело, точно не смогла бы. Мастеру Ульхему такое, пожалуй, под силу, но, хвала Древним, дорога в Тотервальд мистификатору, похоже, была заказана. Значит, меня затянули в сон гораздо раньше, вот только когда?.. Когда я был излишне беспечен либо пребывал в благоприятном для такого трюка состоянии? Вспомнилось, как меня сморило в карете по дороге в поместье; как я тёр снегом лицо и шею, лишь бы не лишиться чувств от усталости, когда шагали по аллее; моя первая сумбурная ночь в Тотервальде; и наконец заявление о гипнозии госпожи Белинды, которым огорошила меня сегодня за ужином горничная. Чёрт, слишком много набиралось удобных случаев! С другой стороны, среди известных мне постояльцев Тотервальда не было ни одного мистификатора, чтобы провернуть этот фокус. Одно из трёх. Либо госпожа Рейнхольм обладала более широким сновидческим диапазоном, либо лгала насчёт присутствия в особняке кого-либо помимо неё, племянницы и горничной, либо… Фрида… Я так и не сумел разглядеть в ней проблесков сновиденного дара, что, впрочем, не говорило о его отсутствии. Юная барышня вполне могла оказаться талантливым мистификатором, а такому пустить пыль в глаза — всё равно что поправить причёску.

Вопросов к Аделаиде (а подозревал я прежде всего хозяйку дома) накопилось в избытке. Что ж, попробую проснуться и задать их ей лично. А заодно погляжу, как пресловутая Мать выглядит на самом деле.

Я смежил веки и дал себе команду проснуться в явном мире.

Открыл глаза.

Всё те же желтоватые отсветы на шторах, всё то же потрескивание поленьев в утробе камина, всё тот же сон…

Я снова зажмурился с намерением всплыть из чужого сна.

И вновь меня встретило знакомое убранство покоев Тотервальда — один в один, как до этого.

Опасение, что я внезапно утратил свои навыки, выглядело безосновательным. А значит, хозяин или, скорее, хозяйка сна не хочет меня выпускать. Если предположить, что за всем этим стоит госпожа Рейнхольм, то, во имя всех Древних, зачем ей понадобилось запирать меня в её собственном сне? Чтобы, выслушав её деловое предложение, я тотчас же не сбежал из поместья? Или сделался более сговорчивым и принял её условия? Что же такого старая ведьма хочет мне предложить, если решила так подстраховаться?..

В затылке заломило, и я перевернулся на бок, прижимая мокрое полотенце к ушибленному месту.

Сбежать из этого сна, судя по всему, не выйдет, и это не вопрос личной силы. Конечно, будь я боевым сновидцем, попытался бы пробить брешь в ткани сновидения, но, увы, подобными ресурсами, равно как и способностями я не обладал. И тот, кто заманил меня в эту ловушку, прекрасно об этом осведомлён.

Позвать на помощь Рарога? Дубль спас мне жизнь, вытащив из западни Ульхема. Но там рядом со мной находился Лори — хозяин сна, — и, выбив его в явное, Рарог уничтожил сковывающие меня путы. Мой подопечный даже не сопротивлялся, хотя, будь иначе, финал вышел бы ровно таким же. С обитателями Тотервальда, в особенности госпожой Рейнхольм, этот номер, увы, не пройдёт.

А раз так, я займусь тем, что лучше всего умею и в чём, судя по внушительному послужному списку и рекомендациям знатных семей Рузанны, преуспел как никто другой.

«Хочешь узнать секреты сна — нырни в него поглубже, — поучал нас престарелый мастер Фардос, лукаво подмигивая и тихонько посмеиваясь над смущёнными рожами студиозусов кафедры сыска. — Вы, подобно дотошному прозектору, должны вскрыть тушку сновидения и тщательнейшим образом изучить его изнанку. Поверьте, вы узнаете много прелюбопытного о самом сне и его хозяине. И, при должном уровне навыка и доле везения, сможете взять его под контроль».

Помещение, в котором я проснулся, напоминало мои покои в Тотервальде — идеальный на вид квадрат десять на десять шагов. На этом сходство заканчивалось. Облупившиеся стены с дорожками глубоких борозд, словно здесь держали крупного представителя семейства кошачьих. Просевшие доски пола, усеянные обвалившейся штукатуркой и кирпичным крошевом, жалобно скрипели при каждом шаге. Комната была совершенно пустой, за исключением привинченной к полу железной кровати, стоявшей аккурат на месте шикарного ложе с балдахином. На этот раз кровать пустовала, лишь прохудившийся, в бурых подтёках матрас, ржавая цепь да вырванная с мясом скоба из стены напоминали о бывшем хозяине этого скорбного ложа.

Древние силы, что это за место?

Понимая, что здесь ответов не найду, я пересёк комнату и толкнул покосившуюся деревянную дверь с заслонкой смотрового окна сверху. За дверью потянулась влево кишка коридора. Обшарпанные с зияющим нутром стены, мерещилось, сжимаются с каждым шагом. Я осторожно ступал по мутным лужам, предварительно прощупывая дно тростью — не хватало ещё наступить на острый камень или торчавший из деревяшки гвоздь. Время от времени с потолка срывались капли и с оглушительным бульком вторгались в грязно-серую муть.

Из ближайшего проёма коридор заполнял жидкий рассеянный свет, позволяя хоть как-то ориентироваться в этой обители разрухи, сырости и запустения. Походя я заглянул в помещение, дверь которого была сорвана с петель и притулилась к единственному окну, забранному толстыми прутьями решётки. В центре комнаты стояла уже знакомая мне железная кровать, только изрядно покорёженная, с порванной пружинной сеткой. Видать, тот, кто её занимал, страдал бессонницей и в отместку решил отыграться на ни в чём не повинной кровати. Здесь ничего занимательного я также не обнаружил, поэтому, не заходя внутрь, зашагал дальше по коридору.

Промежутки между падающими каплями заполнял какой-то странный звук, похожий на гул от включённого парогенератора. Звук периодически срывался на всхрип, затихал на время, а затем снова продолжал своё монотонное брюзжание. Я щёлкнул наудачу пальцами, пытаясь осветить эту мрачную неуютную каверну. Сырая, провонявшая гнилью и плесенью утроба в ответ лишь осклабилась дырами в потолке да зияющими проёмами комнат. Я особо и не надеялся, что сходу смогу взять под контроль чужой сон, но попытаться стоило. Блуждать в полумраке по этому пристанищу застывшей безысходности не то удовольствие, которое хочется продлить.

Сновиденная изнанка особняка госпожи Рейнхольм определённо походила на заброшенную богадельню или даже доллгауз [1]. Благо призраки бывших постояльцев не торопились встречать меня с распростёртыми объятиями. Впрочем, ещё не вечер. Я пока сам не знал, что конкретно ищу. Ключи к разгадке сна могли оказаться чем угодно, но пока я не наткнусь на них, гадать смысла не было. Ещё где-то здесь блуждал страж сновидения, которого опытные сновидцы оставляют специально для таких непрошенных визитёров, как я. В том, что Аделаида озаботилась защитой, сомневаться не приходилось, так что бродить здесь ротозеем-экскурсантом чревато скорыми неприятностями.

Я поравнялся с дверьми, из-за которых доносилось загадочное гудение. Видят Древние, меньше всего мне хотелось познакомиться с его источником, но пройти мимо я не мог. Взял наперевес Апату и, готовый нанести стремительный укол, толкнул приоткрытую дверь.

Центр комнаты занимало громоздкое кресло-транквилизатор. И оно не пустовало. Скованный по рукам и ногам специальными манжетами, перехваченный на груди толстым кожаным ремнём, с надетым на голову деревянным шлемом в кресле восседал человек, судя по крупной фигуре — мужчина. Он нёс какую-то околесицу, монотонно бубня и время от времени всхрапывая. Его руки мелко подрагивали будто в унисон к бессвязному бормотанию. В очередной раз дёрнувшись и всхрапнув, мужчина затих. Я медленно приблизился, чтобы рассмотреть детали.

«Страж?» — прикинул я, обходя кресло по кругу и держа трость наготове.

Судя по тому, что от человека исходили волны страха и безумия, навряд ли. Но следует быть осмотрительным, кто знает, что могло прийти в голову отшельнице-телепату, подмявшей под себя весь теневой Цвейт.

Мужчина вскинулся, пытаясь освободиться из плена кресла. Стукнули деревянные ножки, заскрипели, натягиваясь, кожаные ремни. Вздулись вены на предплечьях и шее, но бездушный механизм выстоял. Второй рывок. Третий. Осознав, что его попытки тщетны, человек завопил — истошно, душераздирающе, вложив в крик всю боль и ужас обречённого, но не сломленного существа.

Волосы на моей голове зашевелились, и, не дожидаясь кульминации этого чудовищного представления, я поспешил покинуть помещение. Захлопнул дверь и ещё некоторое время стоял рядом, прислушиваясь. Дребезжание и вопли стали тише и вскоре вернулись к первоначальному состоянию неразборчивого бормотания. Утерев выступивший на лбу пот, я с облегчением двинулся дальше.

Вне сомнений, я находился в психиатрической лечебнице. Вот, значит, что скрывается под вычурностью и лоском Тотервальда. Приют для душевнобольных, а госпожа Рейнхольм, надо полагать, его главврач? А если дело не в ней, а в несчастной Белинде? Может, хозяйкой сна была вовсе не Аделаида, а её захваченная гипнозией племянница. Не скажу, что эта мысль меня утешила, но всё же иметь дело с сознанием гетеры, пускай и лишившейся разума, чревато меньшими хлопотами, нежели с расчётливой маститой телепаткой.

Тем временем я вышел в холл, по правой стороне которого змеилась лестница. Как раз по её не в пример более симпатичному отражению я давеча спускался в столовую и поднимался в кабинет хозяйки особняка. Я застыл, осенённый внезапной догадкой. Ну конечно! Кабинет госпожи Рейнхольм — святая святых Тотервальда в первичном сне. Если остановиться на гипотезе, что именно Аделаида — хозяйка сна, то ключ к нему с большой вероятностью может находиться в отражении её кабинета. За неимением других идей стоило проверить эту, поэтому я решительно зашагал вверх по лестнице.

Помещение на месте кабинета хозяйки дома встретило меня рядами стеллажей и шкафами с множеством мелких ящичков. Я прошёлся вдоль полок, где под слоем пыли стройными рядами стояли раздутые от бумаг папки. Похоже, здесь располагался архив, а значит, можно поискать документы, способные пролить хоть немного света на историю поместья и его обитателей. Где-то должен быть алфавитный указатель. Отыскав нужный мне стеллаж, я вытащил из него все папки на букву «р» и взгромоздил на письменный стол в углу помещения аккурат под круглым оконцем. Взял из стопки верхнюю папку, смахнул пыль. Света было недостаточно и приходилось напрягать глаза в попытке разобрать надписи.

«Королевская лечебница Тотервальд» — гласила надпись на титульном листе папки. Распустив завязки, я выудил ближайший документ. Им оказалась медицинская карта некоего господина Раудхоффе, определённого на длительное лечение с диагнозом «множественное расстройство личности». Не мой пациент. Идём дальше.

Я бегло просматривал карты пациентов, обращая внимания лишь на две строки: имя и диагноз. Последняя папка подходила к завершению, но ни единой пациентки с фамилией Рейнхольм или диагнозом «гипнозия» мне так и не попалось. Также не удалось обнаружить никого с именами Аделаида, Белинда и Фрида. Вполне возможно, что женщины представились другими именами, но тогда мой поиск имел все шансы на провал, так как фотографии пациентов в картах отсутствовали.

Перерывать все подряд стеллажи представлялось затеей сомнительной и не стоящей потраченного времени и сил. Я поднялся из-за стола и ещё раз обошёл помещение, окидывая цепким взглядом шкафы и полки. Моё внимание привлёк небольшой комод-картотека из тёмного дерева, стоявший в противоположном углу. Видимость со стороны стола перекрывал длинный стеллаж, поэтому я и не заметил комод раньше. Сразу бросилось в глаза отсутствие пыли и лоснящийся лаковым покрытием бок.

— Так-так, — заинтересованно пробормотал я, — поглядим, что ты скрываешь в себе, мой деревянный дружочек.

Я выдвинул ящик с пометкой «р», забрал аккуратную стопку карт и уселся за столом, где какой-никакой свет позволял разглядеть написанное. Карты этих пациентов выглядели не в пример новее, были заполнены вполне разборчивым почерком, а также — о счастье! — выделялись наличием небольшой фотокарточки, вклеенной в правом верхнем углу. Выцепив глазами диагноз первого попавшегося пациента, я понял, что попал в точку: «гипнозический синдром». Преисполнившись воодушевления, я стал перебирать карты в поисках знакомых имён и лиц и вскоре был вознаграждён за внимательность и терпение.

«Белинда Рейнхольм, 1813-го года рождения, сновиденная специализация: гетера. Поступила в лечебницу в 1845-м году с диагнозом „острый гипнозический синдром“ и оставлена на принудительное лечение. Скончалась в 1848-м году после затяжной болезни».

Не веря своим глазам, я ещё раз перечитал текст. Госпожа Белинда умерла сорок лет назад? Что за бред? Тогда кто приходил ко мне в сон в лачуге Арчи, затем в «песочницу» и наконец в мои покои сегодня днём? Тень сновидения? В особняке такой номер ещё мог пройти, но только не в моём сне и особенно в пространстве источника. Тени попросту не способны самостоятельно перемещаться по пластам сна, а тем более вторгаться в сновидения других людей. Так что госпожа Белинда — самое что ни на есть живое существо из плоти и крови. Вот только дата смерти…

Надо поискать карты остальных — возможно, они смогут прояснить это чудовищное несоответствие. Вскоре я выудил из стопки бланк со знакомой фотографией. На меня покровительственно взирала та самая госпожа Рейнхольм, которую я имел удовольствие лицезреть вчера за завтраком, только самую малость моложе — или это недостаток света скрывает морщины?

Значит, вы вовсе не главврач, дорогая Аделаида, а такой же пациент Тотервальда, как и ваша племянница. Занятно.

«Аделаида Рейнхольм, 1774-го года рождения, сновиденная специализация: телепат с широким диапазоном воздействия…»

Учитывая, что госпожа Рейнхольм держала под контролем весь Цвейт, я ничуть не удивился этим сведениям. Им с Атейном определённо было бы что обсудить, случись такая встреча.

Я вернулся к тексту:

«В 1847-м году поступила в лечебницу с диагнозом „начальная стадия гипнозии“. Прошла успешное лечение. В 1848-м году скончалась от внезапного рецидива».

Превосходно! Я отложил карту и размял затёкшую шею. Второй покойник сорокалетней давности, с которым по необъяснимому стечению обстоятельств мне довелось общаться буквально вчера. Да что там! Эта покойная госпожа уже несколько десятков лет держит за причинное место захолустный городишко, а все нищие, воры и убийцы молятся на неё, как на свою благодетельницу. Культ мёртвого божества — не иначе.

Отбросив эмоции, я взялся перебирать оставшуюся стопку карт в хрупкой надежде на то, что оная Фриды сможет дать внятные ответы. Таковая отыскалась почти в самом конце и озадачила меня уже с первой строчки:

«Фрида Рейнхольм…»

Ну надо же… Юная Фрида, оказывается, родственница Аделаиды, кто бы мог подумать! Правда, вызывал недоумение тот факт, что девица находится в доме в качестве прислуги. Вероятнее всего, Фрида не могла похвастаться высоким происхождением. Аделаида по каким-то причинам дала ей свою фамилию и кров, однако недвусмысленно подчеркнула разделяющую их пропасть. Однако горничная, судя по высокомерному поведению, считала себя полноправным членом семейства и во всём пыталась подражать своей покровительнице. Любопытно было бы взглянуть на её манеры в присутствии хозяйки дома. Впрочем, я отвлёкся…

«…1835-го года рождения, сновиденная специализация: не определено. В 1848-м году поступила в лечебницу с диагнозом „скрытый гипнозический синдром“. Лечение видимых результатов не принесло. В 1848-м году скончалась от остановки сердца».

«Хм», — побарабанил я пальцами по столешнице.

Специалисты лечебницы также оказались бессильны определить сновиденные склонности Фриды. Но всё же поставили ей диагноз «гипнозия» — значит, были характерные проявления таланта. Можно было бы наведаться в её сон… Впрочем, в данный момент это не имело существенного значения.

Я поднялся из-за стола и принялся расхаживать вдоль стены, приводя в порядок мысли. Если буквально следовать полученным сведениям, то получалась из ряда вон выходящая ситуация. Три сновидящие, почившие от гипнозии сорок лет назад, являются в мой сон. При этом одна из них оказывается Матерью — загадочной покровительницей маргинального мира Цвейта. Она вырывает меня из лап Ульхема и заманивает в своё логово, которое оказывается наведённым сновидением. И вопрос «зачем?» я сейчас даже не рассматриваю. Госпожа Рейнхольм любезно озвучит его утром. Вот только до этого времени хотелось бы понять, с кем на самом деле мне довелось столкнуться и чем это чревато.

Версию с усопшими я отмёл сходу как несостоятельную, да и попросту невозможную в нашем мире. Я не слыхал ни об одном сновидце, которому бы удалось вернуться из-за черты и полноценно существовать здесь достаточно длительное время. Да ещё и оказывать такое масштабное влияние на живых, как в случае с Матерью. Добыть бы сейчас сведений из явного мира: о самом поместье и о женщинах семейства Рейнхольм… Но до Лори мне не достучаться, хозяйка сна позаботилась, чтобы её гость чувствовал себя здесь как за каменной стеной — в буквальном смысле слова.

«Минуточку…» — нащупав мысль, я резко остановился возле одного из стеллажей, непроизвольно провёл рукой по полке, собирая пыльную массу.

Все три сновидицы скончались в один и тот же год, и вряд ли это было простым стечением обстоятельств. Кому-то позарез понадобилось отправить их в мир иной… Кто-то, вероятно, надел личины почивших и упорно выдаёт себя за них… Но чего добиваются самозванцы? Я прокрутил в голове все встречи с обитателями Тотервальда и застыл, поражённый догадкой. Хрустнула деревянная полка под моими пальцами.

— Древний сон… — оторопело произнёс я, глядя куда-то вдаль между рядами стеллажей. — Я никогда не видел их вместе, или хотя бы по двое… Но ведь тогда получается…

Грохнул удар.

Второй.

Кто-то ломился в дверь — беззастенчиво и неотступно, словно имел на это полное право. Словно он — хозяин этого места, а я — нахальный воришка, пробравшийся в святая святых и узревший неположенное.

«А вот и страж пожаловал, — ухмыльнулся я, поглаживая змеиную голову рукояти Апаты. — Надо отдать ему должное, он и так отпустил мне много времени».

Пружинистой походкой, держа трость наперевес, я неспешно зашагал к двери.

— Ам-маде-е-ей… — оглушительный утробный рокот разорвал пространство.

Я пошатнулся, но успел схватиться за ближайший стеллаж. Виски ломило, будто голос звучал внутри головы и усиленно рвался наружу.

— Не может быть… — прохрипел я, мгновенно покрывшись испариной и еле держась на ногах.

— Мы зде-е-есь, сыно-о-ок, — окончательно добил меня второй голос — надрывный, бьющий по ушам вопль. — Мы пришли-и за тобо-о-о-ой!

«Мары, — опёршись на полку и хватая ртом воздух, подумал я. — Как они пробрались сюда?..»

Рождённые искалеченной частью сознания человека, мары навеки привязаны к родителю и не в состоянии покинуть своё обиталище. Если только…

Дверь буквально взорвалась, точно в неё угодил артиллерийский снаряд. Брызнула щепа, грохнуло по ушам, я присел, закрывая руками голову. Сверху на меня валились папки, где-то совсем рядом, судя по звуку, рухнул стеллаж. Я отнял руки и быстро осмотрелся, готовый отскочить в сторону.

Пространство архива заволокло едким дымом. В нос ударило вонью жжённых волос и обгоревшей плоти. Меня замутило. Древние боги, с превеликим удовольствием снизил бы сейчас натурализм этого сновидения! Уткнувшись носом в рукав сюртука и выставив перед собою трость, я стал пробираться к выходу. Проснуться с изнанки сновидения я мог только из того места, где попал в неё, а значит, нужно прорываться к покоям в конце коридора на втором этаже.

Видимость по-прежнему была скверной, глаза слезились от дурманящего чада. Рукоять Апаты потеплела — хороший признак: трость обретала заложенные в неё свойства, а это означало, что ткань сновидения стала более податливой мне.

— Амадей! — взвизгнуло в тумане слева.

Я ткнул Апатой наугад. Огненная вспышка пронзила густую молочную пелену. В ответ тишина — похоже, промахнулся. Нащупав стеллаж, я пошёл вдоль него, напряжённо вслушиваясь в пространство. Шаг. Второй. Третий. Носок сапога уткнулся во что-то твёрдое. Нагнувшись, я ощупал предмет: увесистая папка с больничными бланками. Поднял её и зашвырнул в противоположную от выхода сторону. Дождался глухого удара и сделал несколько осторожных шагов в направлении двери.

— Иди ко мне, сынок, — прогудело справа.

Очередная вспышка разорвала дымную завесу и ушла в никуда.

«Да что они, эфемерные, что ли⁈ — разозлился я. — Они ведь стражи, а не подлинные мары, так какого…»

За спиной что-то бухнуло, и я не думая ринулся вперёд. Туман колыхнулся, приоткрывая спасительный проход. Пять шагов. Четыре. Три.

В проёме возникла фигура. Не замедляясь, я выставил вперёд плечо и со всего маха влетел в противника. Меня встретила пустота, затянула в себя, и, не удержав равновесие, я повалился наземь. Перекатился на спину и выставил перед собой Апату — трость мелко подрагивала от распиравшего её заряда.

Но стрелять оказалось не в кого. А если точнее, то химеры — не те противники, на которых стоить тратить светимость. Похоже, я переоценил дальновидность хозяина сна. Вместо полноценного стража он оставил жалких химер, способных лишь запугать непрошенного гостя. Правда, химеры попались с сюрпризом — умели считывать потаённые страхи визитёра и принимать их облик. Неплохо. Но недостаточно для того, чтобы вывести из равновесия опытного сновидца.

Я поднялся и шагнул навстречу химерам в обличье покорёженных детским сознанием образов моих родителей. Окровавленные, уродливые, они ковыляли ко мне, протягивая изломанные руки и вопя на разные лады. На мгновение мне стало жаль их — не родителей, а эти убогие искалеченные иллюзии, единственный смысл существования которых — досаждать мне, дабы выжать хоть крупицу светимости и тем самым продлить своё жалкое подобие жизни.

С любовью к родителям, которая всегда была со мной и грела в суровые жизненные стужи, я потянулся одновременно к химерам и к их чистым незамутнённым первообразам внутри себя. Мама улыбнулась — лучезарно и заразительно, как умела только она. Когда она улыбалась мне так, все сомнения, страхи и печали тут же растворялись в потоке света и любви её сердца. Отец лукаво подмигнул, как делал всегда, когда мне казалось, что я слабак и неумёха. И этот мимолётный бесхитростный жест каждый раз вселял в меня такую веру и наполнял такой решимостью, что, казалось, я мог двигать горы.

Я улыбнулся в ответ маме и подмигнул отцу, вложив всего себя в это выражение любви и признательности. Химеры встали, не дойдя нескольких шагов до меня. Опустили алчущие руки, притихли и уставились на меня серьёзными осмысленными глазами.

— Отпускаю, — одними губами произнёс я.

Кожа на их искажённых болью и страхом лицах вспучилась и начала сползать струпьями, вспыхивая оранжевыми искрами. Пученье перешло на шею, плечи, грудь — и вскоре тела химер целиком покрылись чередой мелких частых вспышек. Они лопались с громкими хлопками, будто воздушные шары, приземлившиеся на рассадник колючек. Хлоп-хлоп-хлоп. А когда мини-канонада стихла, на месте химер стояли мама и отец — такие же молодые, прекрасные и счастливые, какими я храню их в глубине своего сердца. И буду хранить всегда, несмотря ни на что.

— Теперь вы свободны, — прошептал я чуть слышно.

Образы родителей начали блекнуть, истончаться, словно следы на песке, умытом волной.

Я не стал дожидаться их окончательного исчезновения. Теперь можно было спокойно возвращаться в свою комнату, чтобы проснуться в первичный сон и наконец-то расставить все точки над «ё».

Запульсировал перстень Альваро.

Нечто тёмное навалилось, подмяло и потащило за собой. Сопротивляться не хотелось, словно меня разом лишили воли к жизни. Я отдался этому бурному течению, обвис в его цепких и несокрушимых объятиях, постепенно погружаясь в забытьё. Последнее, что я запомнил, перед тем как сознание погасло, — доносившееся издалека неразборчивое бормотание.

Я нёсся вперед на огромной скорости. Вернее, меня несли. Сам я болтался безвольной тушкой над пропастью, схваченный за шиворот цепкими лапами Рарога.

Что происходит? Где я? Куда сапсан меня тащит?

Рарог укоризненно заклекотал, сетуя на мою несообразительность. Когти сильнее сжали ворот рубашки, оцарапав кожу на шее. Я скривился от боли и хотел уже высказать несносному дублю всё, что думаю о его манерах. Но сознание внезапно прояснилось. Липкая дурманящая пелена слетела, и до меня дошло, что Рарогу каким-то образом удалось выдернуть меня из чужого сновидения, и сейчас мы мчимся на встречу с очередным фрагментом загадки кольца Альваро.

— Ты очень вовремя, мой пернатый друг, — поблагодарил я дубля.

Вместо ответа Рарог разжал когти, и я низринулся в бушующий океан памяти. Последнее, что услышал, перед тем как волна воспоминаний захлестнула меня, был его победоносный клёкот.

Когда волна схлынула, моему взору предстала умилительная картина. Двое меруанцев, мужчина и женщина, склоняются над детской колыбелью. Они самозабвенно улыбаются, счастье плещется в их сияющих голубых глазах, заполняя собой всё вокруг. В колыбели, смешно шевеля ручками и ножками, лежит младенец. Он глядит широко распахнутыми глазами, впитывая каждой клеточкой тела новый для себя мир, в который он пришёл и где его встречают любящие существа. Младенец тянется крохотными вибриссами к родителям, те устремляются навстречу своими; в какой-то момент вибриссы всех троих сплетаются в единый клубок, и их связь становится прочнее и глубже.

Меня резко перекидывает в другой образ воспоминаний.

Группа меруанских детишек играет на лужайке. Одни лазают по деревьям, цепляясь вибриссами, раскачиваются и перепрыгивают с ветки на ветку. Другие носятся друг за другом в попытке поймать и повалить на траву; проигравший затем сам становится преследователем. Кто-то, сцепившись щупальцами, меряется силой. Те, кто поспокойнее, с любопытством рассматривают растения и, кажется, безмолвно общаются с ними. Если отгородиться от их облика и привыкнуть к отсутствию криков и визгов, можно принять за резвящихся человеческих детей.

Одна из девочек резко останавливается, замирает на месте. В этот момент время будто растягивается. Я вижу, как меняется выражение её лица, как милые детские черты искажаются демонической гримасой, а голубые глаза заволакивает пульсирующая краснота. Сзади к ней приближается мальчик. Он тянется вперёд вибриссами, чтобы заключить девочку в объятия. «Стой!» — хочу крикнуть я, но понимаю бессмысленность своего порыва. В этом сне я лишь наблюдатель. Медленно-медленно существо в облике меруанской девочки оборачивается и втыкает заострённые концы щупалец в глаза мальчику. Боль. Безмолвный крик. Тьма.

Из мрака выныривает амфитеатр — тот самый, в котором юный сын старейшины некогда просил разрешения на генетические опыты. Те же девять базальтовых тронов и девять фигур, восседающих на них. Вот только арена в этот раз пустует, а жёлтый песок кажется серым от нависших над амфитеатром туч.

«Старейшина Ул-Заккар, — проскрежетало металлом в телепатическом поле, — мы больше не в силах сдерживать заражённых. Нужно немедленно приступать к упокоению и исходу, пока ещё остался хоть кто-то, не подвергнувшийся пандемии».

Ул-Заккар — уже не тот вдохновенный юнец с горящими глазами, что до последнего боролся за свою идею. Облачённый в синюю набедренную повязку, с золотым обручем на голове, он хмуро взирает куда-то в запределье, и печать обречённости застыла на его лице.

«Старейшина Ул-Заккар! — хлестнуло порывом ветра. — Не время предаваться отчаянию, мы ещё можем спасти наш народ. Придите в себя и примите, наконец, верное решение. Хотя бы раз в жизни!»

«Не смей так говорить, Аз-Сутр! — обрушилась водопадом мыслеречь старейшины в зелёной накидке со множеством тонких браслетов на запястьях и лодыжках. — Тебе неведомо, что он пережил!»

«Старейшина Ул-Ридвай, твой отец, поплатился жизнью за твою ошибку, — гудело смерчем. — Тебе этого мало⁈»

Ул-Заккар вернулся в себя, ожёг взором говорившего, но тут же уронил голову на грудь, словно эта вспышка стоила ему последних сил.

«Берите здоровых и уходите, — его голос был подобен угасающему костру. — Я останусь и сделаю что должно».

Взмах исполинского крыла мгновенно стёр образ амфитеатра и всех заседавших в нём. Рарог пронзительно вскрикнул. Видимо, предупреждал, что память кольца вскоре схлопнется и нам нужно убираться.

— Ещё один образ, ещё один, — уговаривал я дубля. — Мы уже близко.

Острый утёс, кинжалом рассёкший морскую пучину. Беснующаяся у его подножия стихия. Фиолетовые небеса вспарывают зарницы, высвечивая две застывшие на вершине фигуры. Меруанка в зелёной накидке протягивает человеку кольцо.

«Это последняя воля Ул-Заккара. Сбереги его. Когда мир взойдёт на новый виток спирали, эйгилль освободит его из плена вечного сна».

Мужчина надевает кольцо на палец и подносит к губам, словно ценнейшую в мире святыню.

«Мы будем хранить эйгилль… и ждать вашего возвращения».

«Мой верный Суламейн, — меруанка касается вибриссой щеки мужчины. — Ступай. Время на исходе».

Голубое пламя выплёскивается из глаз человека, охватывает его фигуру, и спустя несколько секунд Древняя остаётся в одиночестве.

«Дальше, — мысленно подгонял я событийность, — крути дальше! Причём тут Сорен Альваро и отец?»

Но образ с застывшей на утёсе меруанкой не собирался уступать дорогу следующему.

А затем меня рвануло так, что я позабыл обо всём на свете.

Кап. Кап. Кап.

Сознание возвращалось медленно, по капле, словно просачиваясь сквозь незримое сито. Разбитый на тысячи осколков, поначалу я не мог понять ни где я, ни даже кто я. Единственное, что ощущал явственно и несомненно: я есть. Постепенно фрагменты сознания начали сливаться в нечто цельное, и плотину забвения прорвало. Я захлебнулся стремительным потоком образов, рванулся, пытаясь всплыть на поверхность, и окончательно пришёл в себя.

Открыл глаза. Тьма под веками, чудилось, выплеснулась наружу и затопила видимый мир. Я распахивал и снова закрывал глаза, усиленно моргал, но эффект оставался неизменным: окружающее продолжало оставаться для меня беспросветной завесой мрака.

«Я ослеп⁈» — уколола подлая мысль, но я тут же отринул её как преждевременную.

Глаза, судя по ощущениям, были в полном порядке, возможно, что-то мешало им, нечто снаружи заслоняло от меня свет…

Я попытался пошевелиться, чтобы понять, где нахожусь, и с удивлением обнаружил, что ограничен в движениях. Шея была жёстко зафиксирована, и крутить ею не получалось. Что-то широкое — верёвка или ремень — впивалось в грудь, вжимая меня в жёсткую поверхность. Предплечья покоились на такой же поверхности, скованные в области запястий. Лодыжки также были схвачены тугими манжетами. Похоже, что меня усадили в огромное и жутко неудобное кресло, да ещё и крепко привязали к нему.

Послышалось шарканье ног по кирпичной крошке, и тут же к нему прибавилось тихое монотонное бормотание. Где-то я уже слышал этот звук… причём совсем недавно…

— Умница, Вихт, — прозвучал совсем рядом глубокий женский голос с лёгкой хрипотцой. — Прекрасный улов. Пожалуй, сегодня ты можешь погулять. Всё равно твоё кресло пока занято.

В уши ударил пронзительный вопль, похожий на прерывающиеся звуки горна в сочетании с рёвом элефанта. Я поморщился.

— Ну-ну, не надо так кричать, милый, — успокаивающе проговорила женщина, — своим рёвом ты разбудишь мастера Харата. Впрочем, он и так уже очнулся, не правда ли, дорогой Амадей?

— Отдаю должное вашей наблюдательности, госпожа Рейнхольм, — прохрипел я, выталкивая каждое слово из сухой сжавшейся глотки.

— Мы снова вернулись к официозу? — удивлённо поинтересовалась Аделаида, но я уловил в её тоне фальшь.

— Кгхм-кгхм, — прочистил я горло. — Вам не кажется, что моё положение несколько затрудняет тёплое дружеское общение?

— Дорогой Амадей, — хозяйка дома была сама любезность, — вы сами всё испортили своим неуёмным любопытством и жаждой контроля. Скажите на милость, ну на кой-чёрт вы полезли в изнанку моего сна? Вам недостало выдержки дождаться утра и задать мне мучающие вас вопросы?

— Меньше всего я ждал подобных откровений от человека, который без ведома затянул меня в свой сон. Кстати, что с моим телом?

— Это в ваших же интересах, — жёстко отрезала хозяйка поместья. — Если память меня не подводит, за вами охотятся весьма могущественные господа из столицы. Физические стены Тотервальда навряд бы их остановили. А вот в мой сон им ходу нет, что делает его лучшим из возможных для вас убежищ. Что касается вашей телесной оболочки, будьте покойны, с ней ничего не случится.

— Только не делайте вид, что заботились о моём благополучии, — добавил я яду в голос. — Терпеть не могу лицемерия.

— Куда подевались ваши манеры, дорогой Амадей? Негоже хамить старшим, да ещё и в вашем положении.

— О, прошу просить меня, госпожа, — я хотел сделать шутовской поклон, но кандалы беспощадно пресекли сие намерение, — что позволил себе отозваться об усопших без почтения. Как известно: о покойниках либо хорошо, либо ничего… кроме правды, разумеется.

— Прекратите паясничать, мастер Харат, — одёрнула меня Аделаида.

— Такому интеллигентному красавчику, как вы, это не к лицу, — закончил фразу томный женственный голос.

— Госпожа Белинда, какой приятный сюрприз! Рад, что вы превозмогли свои чувства к тётушке и решили почтить нас своим присутствием. Может, и юная Фрида заглянет на наш развесёлый спектакль? Участь служанки в доме родственницы, как мне показалось, чересчур угнетает и делает её несчастной.

— Кончайте этот концерт, — холодно оборвала меня Фрида.

— Что ж, поскольку все в сборе, может, леди просветят меня по поводу своих планов на мою скромную персону?

Троица начала шушукаться на повышенных тонах, непрестанно перебивая друг друга.

— Хватит, — осадила младших женщин Аделаида. — Я сама всё ему расскажу.

— Только не сожри его раньше времени, старая перечница, — недовольно произнесла Белинда, чем поразила меня до глубины души.

— Заткнись! — рявкнула горничная. — Пускай говорит.

Я вздёрнул брови, пребывая в полнейшем замешательстве. Похоже, ситуация ещё более нетривиальная и запутанная, нежели я полагал, ознакомившись с архивными записями.

— Может, вы будете так любезны и развяжете меня для начала? — без особой надежды поинтересовался я.

— Ты мне так больше нравишься, — промурлыкала гетера. — Ещё бы лишнюю одежду снять…

Раздался зубовный скрежет — или это кто-то из женщин шаркнул ногой по полу?

— Во избежание необдуманных действий с вашей стороны предпочту оставить всё как есть, — проигнорировав комментарий Белинды, ответила хозяйка дома. — По крайней мере до окончания нашего разговора.

— Тогда не томите, прошу вас — буркнул я, ёрзая в кресле в поисках наиболее удобного положения. — В отличие от вашего слуги, моё тело не привыкло к подобным экстравагантным способам времяпровождения.

На несколько секунд повисла томительная тишина, будто женщины всё ещё сомневались в своём решении посвятить меня в семейные тайны.

— Начну, пожалуй, с того, — наконец заговорила госпожа Рейнхольм, — как мы втроём…

— Любезная Аделаида, — мягко, но требовательно перебил её я, — за последний месяц меня так накормили ложью, недомолвками и двусмысленными заявлениями, что, боюсь, у меня вскоре начнётся несварение сознания. Хвала Древним, я не просто шлялся по изнанке вашего сна да почитывал старые медицинские карты, но и размышлял в силу своих скромных природных способностей. Позвольте поделиться с вами своими умозаключениями, а вы, если что, после меня поправите.

И, не дожидаясь одобрения хозяйки поместья, с места в карьер заговорил.

— Тайна вашей личности по-прежнему остаётся для меня загадкой, но ясно одно: не существует никаких Аделаиды, Белинды и Фриды. В явном мире вы — один человек, который зачем-то пытался ввести меня в заблуждение с помощью разных сновиденных обликов. Тотервальд, безусловно, просторен, и на первый взгляд нет ничего странного в том, что немногочисленные его обитатели редко пересекаются друг с другом. Один раз — случайность, два — совпадение, три — закономерность… Версию, что двое из вас являются тенями, я отбросил сразу: будь так, появляться по очереди необходимости не было бы. Я пробежался по воспоминаниям наших встреч, начиная ещё с того неосознанного сна в халупе Арчи, и выявил занимательную тенденцию. Аделаида, Белинда и Фрида не просто являлись мне поодиночке, но и всё время делали это в строгой последовательности: от юной Фриды до госпожи Аделаиды и затем по убывающей обратно к горничной. Эта очерёдность не нарушалась ни разу и распространялась на все пласты сна, в которых мы успели повстречаться.

Я остановился, переводя дыхание и собираясь с мыслями.

— Прошу вас, продолжайте, — горячее дыхание Белинды обожгло мне шею. — Сообразительные мужчины меня заводят.

Мучительно хотелось пить, но я не стал отвлекаться — лишь облизнул сухие губы да сглотнул накопившуюся слюну.

— Таким образом, замыкался некий круг, смысл которого, признаюсь, ускользает от меня. А вот истоки всего этого — в протокольно-сухой, но весьма содержательной истории трёх пациенток королевской лечебницы «Тотервальд». Итак, три родственницы разного возраста в разное время попадают в этот приют для душевнобольных. Но не в общее отделение, а в особую часть, предназначенную для сновидцев, страдающих гипнозией. На первый взгляд ничего сверхъестественного: гипнозия может настичь кого угодно вне зависимости от родственных и прочих связей. Но! Все три пациентки внезапно покидают наш мир в один и тот же год. Причём госпожа Аделаида к тому времени практически выздоровела, а Фриду и вовсе настиг сердечный приступ, а не последствия гипнозии. В такие совпадения я, простите, не верю, поэтому пришёл к заключению, что внезапная кончина женщин Рейнхольм была кому-то выгодна и, скорее всего, тщательно спланирована. Причины такой бесчеловечной акции мне неведомы, однако судя по тому, что вы проявили способности как минимум двух сновидиц из этой троицы, намерение завладеть их талантами было одной из побудительных причин. Не имею понятия, как…

— Предельно просто, дорогой Амадей, — захихикала рядом Аделаида. — Фрида, знаете ли, имела весьма редкую склонность — она абсорбент. Правда, глупышка ничего не хотела и преступно прожигала свой дар. Поэтому я забрала его себе. Затем спровоцировала Аделаиду, впитала её воздействие и, таким образом, переняла способности этой дряхлой, но на редкость могущественной развалины. С окончательно сбрендившей к тому времени гетерой и вовсе не пришлось возиться. Она устраивала свои концерты каждый день, я лишь оказалась рядом в нужное время.

— Позвольте, но что значит «забрала его себе»? Так говорите, будто поглотить способность другого сновидящего всё равно что взять его одежду или аксессуар.

— Весьма удачное сравнение, мастер Харат, — промурлыкала сзади Белинда, и я ощутил, как её горячие пальцы пробежались по моим плечам, расстегнули сюртук и проникли под рубашку.

— Прекрати! — гаркнула над самым ухом Фрида, и бесстыжие руки гетеры нехотя убрались от моего тела.

Манера моего пленителя переговариваться так, будто их трое, сводила меня с ума. Головой я понимал, что это лишь игра, правила которой, увы, мне были неизвестны; а вот сознание вопило от подобного противоречия. Терпение, Амадей, терпение, скоро всё встанет на свои места.

— Когда вы поняли, что попали в сон? — небрежно поинтересовалась Фрида.

— Когда обнаружил в своих покоях прикованную к стене госпожу Белинду на видавшей виды койке с панцирной сеткой. Признаться, поначалу я опешил — уж больно диковатым было зрелище, — но вскоре пришёл к соответствующим выводам.

— Какого чёрта тебе вздумалось устраивать подобное представление⁈ — вышла из себя горничная.

— Милая, ты несправедлива ко мне, — нарочито обиженно ответила Белинда. — Мне бы и в голову не пришло таким образом встречать нашего дорого гостя. Скорей уж я бы поджидала его в…

— Избавь нас от подробностей своего распутного воображения, — оборвала её Аделаида. — Если это не твои проделки, значит…

— Шалит наша прелесть, — с придыханием заключила гетера.

Будь я проклят, если понял хоть слово из их перепалки… Древние, всё не могу отделаться от привычки думать об этом человеке во множественном числе.

— Кто ты? — закипая от раздражения, тихо процедил я, а затем не сдержался и выпалил: — Задницу Древних на твою голову, покажись! Хватит играть со мной!

«Ной, ной, ной, ной…»

Мой крик отразился от свода, будто мы находились в гроте, и вернулся повторяющимся эхом. Я хотел закрыть уши, только бы не слышать этого лезущего под кожу звука, но лишь в бессилии сжал кулаки.

— Вы уверены, что хотите этого? — скептически поинтересовалась Аделаида.

— Подумай, сладкий, — шепнула на ухо гетера, — вынесут ли твои чудесные глазки столь… м-м-м… экзотичное зрелище?

— Ну что ж, — проскрипела Фрида, — смотри.

Голове вдруг стало легко, и в тот же миг пронзительный слепящий свет ударил по глазам. Я зажмурился и долго сидел, ощущая расплавленное тепло на внешней стороне век. Затем с опаской приоткрыл слезящиеся глаза. Мир плыл, образы и краски, смешиваясь, создавали подобие вращающегося калейдоскопа. Я усиленно заморгал, чтобы привести в порядок зрение. Постепенно замедляясь, мир останавливался, зрительная каша распадалась на отдельные узнаваемые образы. Обшарпанные зелёные стены, обломки кирпичей и строительного мусора на полу, едва пробивающийся сквозь засохшую грязь окна свет… тот самый, который несколькими мгновениями ранее показался мне ярче солнца. Я опустил взгляд на свои руки, прикованные кожаными манжетами к широким деревянным подлокотникам.

Шаркая, из-за моей спины вышла госпожа Аделаида. Встала в нескольких шагах от меня, загадочно и, как мне показалось, печально улыбнулась.

Я моргнул.

И вот уже передо мной стояла Белинда — босая, в белоснежном пеньюаре до колен. Гетера послала мне воздушный поцелуй, в её глазах плясали черти.

Снова моргнул.

Юная Фрида, скрестив руки на груди, глядела на меня — равнодушно и немного презрительно.

Образы женщин на моих глазах сменяли друг друга, как цветные лампочки семафора: Фрида-Белинда-Аделаида, Аделаида-Белинда-Фрида, щёлк-щёлк-щёлк… В глазах рябило, голова шла кругом.

Облики женщин накладывались друг на друга, черты их смешивались. Сквозь миловидное лицо Белинды проступил беззубый оскал старухи, а выдающийся бюст гетеры вдруг опал, став едва наметившейся грудью Фриды.

Я хотел мотнуть головой, прогнать это сводящее с ума наваждение, но шея по-прежнему оставалась намертво скована, и я только и мог, что хлопать глазами.

Одиозная смесь трёх сновидящих вспучилась, будто нечто распирало изнутри эту уродливую телесную оболочку, стремясь выйти наружу. Голова раздулась до размеров воздушного шарика, накачанного под завязку гелием. Она стала вытягиваться, принимая форму гипертрофированного баклажана. Тело раздалось ввысь, конечности удлинились, а из-за спины показались толстые жгуты-щупальца…

— Великие Древние… — прошептал я, не в силах оторвать взгляд от происходящего на моих глазах перевоплощения.

Приняв свой исконный облик, Древняя распрямилась. Щупальца потянулись в разные стороны, создавая вокруг её тела живой шевелящийся ореол. Её незамутнённая печатью срама нагота была естественна и прекрасна. Я откровенно залюбовался подтянутым, полным скрытой силы и гибкости телом, словно передо мной стояло неведомое животное. И в то же время дыхание перехватило от восхищения, будто ко мне спустилось божество. Тончайшие золотые браслеты на запястьях и лодыжках меруанки горели золотом.

Древняя подняла свои голубые, точно весеннее небо, глаза, лишённые радужки и зрачков. Что-то незримое, но ясно ощутимое заструилось из её глаз и потянулось ко мне. Мягко коснулось головы, щекоткой прошлось по лицу, раскрылось в сердце восторгом и жаждой жить. И знать.

Каждой световой частицей сновиденного тела я ощущал, что передо мной — подлинная меруанка. Не просто принявший божественный лик мистификатор, но само божество, озарившее своим присутствием это заброшенное мерклое сновидение.

«Но откуда?..»

«Иногда мир не то, чем кажется, — зазвучал в моей голове невероятно мелодичный, и звонкий перелив. — Тебе ли не знать об этом, странник-между-мирами?»

«Но ты, Мать, дом душевнобольных, покойные сновидицы… У меня не укладывается в голове…»

«Я лишь пытаюсь сберечь ту часть себя, которая ещё не канула в Бездну, — звон наполнился щемящим чувством затаённой тоски. — Страшно наблюдать, как день за днём, эон за эоном твоё тело истекает светом, а внешняя тьма становится ближе. Хоть я и знаю, что это расплата…»

«Расплата?..» — эхом откликнулся я, не в силах проникнуть в смысл туманных речей меруанки.

«Расплата за то, что я погубила свой народ. Эйгилль раскрывался перед тобой, ты должен был видеть».

Перед глазами встал образ укутанной в изумрудную шаль меруанки рядом с Ул-Заккаром в лаборатории. Его сменил образ, где негодующий перст старейшины в зелёном указывал на одного из членов совета. И наконец увитая браслетами рука, протягивающая человеку кольцо. То самое, которое сейчас сжимало мой палец.

Перстень Альваро встрепенулся. Задрожал, забился, словно запертая в клети птица, почуявшая запах свободы.

Древняя уставилась на кольцо. Чем дольше она всматривалась в него, тем ярче загорались топазы её огромных круглых глаз и тем сильнее перстень жёг мои пальцы, точно пытался избавиться от недостойной его руки.

«Неужели всё… ради него? — пронзённый догадкой, спросил я. — Что такого в этой безделушке, что за ней охотятся сильные мира сего и даже… внезапно ожившие боги?»

Меруанка, насилу оторвавшись от кольца, смерила меня взглядом, полным ярящегося голубого пламени.

«Эйгилль — ключ к свободе, странник. Он освободит мой народ из тьмы тысячелетнего плена. Он освободит моего возлюбленного. И, как прежде, мы воссядем на базальтовые троны в святилище Единого».

«Но твой народ ушёл из этого мира давным-давно. О каком заточении ты говоришь?»

Бешеное голубое пламя выплеснулось из глаз меруанки и накрыло меня с головой. Я дёрнулся, но кожаные манжеты лишь скрипнули, удерживая меня в плену и подставляя потоку ледяного огня. Яростная голубая субстанция проникала в глаза, уши, нос, заполняла распахнутый в безмолвном крике рот. Я остервенело бился, пытаясь сорвать ремни или опрокинуть этот проклятый невольничий трон. Но тщетно.

«Смотри», — зазвенело в моей голове, и паника схлынула, посрамлённая этим неземным звоном.

Исполинская многоступенчатая пирамида подпирала вершиной небесный свод. Картинка приблизилась, и я отметил безупречно ровные базальтовые плиты, в зазоры между которыми не вошло бы и лезвие бритвы. Тёмно-серые глыбы угрюмо молчали, словно хранили какую-то тайну и были не рады непрошенному гостю.

«Дор-Ултар, — пояснила меруанка. — Смотри сквозь камни».

Поначалу я не понял, чего хочет от меня Древняя, но, вглядевшись в идеально гладкую поверхность, только сильнее сжал подлокотники кресла. Под моим взглядом базальт становился прозрачным, словно превращался в призрака. Открылась неимоверных размеров каверна, дно которой укрывали многочисленные статуи меруанцев. Тысячи тысяч замерших в вечном безмолвии изваяний.

«Они спят, — сердито, как мне показалось, ответила Древняя. — Лишь свет эйгилля способен их пробудить».

Я вгляделся в искажённые лица спящих меруанцев, в их изломанные неведомой силой тела… Что, во имя Древних, стряслось с этими богоподобными существами? Какой недуг мог так истерзать их светоносные тела и посеять ужас в их сердцах? И если они спят, то их сновидение — непрестанно длящийся кошмар…

Пепельное демоническое лицо меруанской девочки да слова старейшины о неизвестной пандемии, постигшей их народ, были мне лаконичным ответом.

Тем временем видение подняло меня над пирамидой, и я обомлел. Во все стороны до самого горизонта тянулись такие же ступенчатые саркофаги. И в чреве каждого — теперь я знал наверняка — томились в сонных оковах несметные полчища забытых богов, поражённых страшным недугом. Ждали, что настанет день и придёт тот, кто сдёрнет с них саван смертного сна и скажет, как Древний вершитель Иссаил своему почившему спутнику: «Встань и иди!».

Картинка сменилась. Теперь я взирал на четырёхугольную гладкую пирамиду, сложенную из красного гранита.

«Дор-Астан», — не замедлила пояснить меруанка.

Тот самый комплекс Древних, в котором пропал Сорен Альваро. Что такого старик обнаружил там? И чего так испугался, что, будучи на пороге смерти, пришёл в сон телепата и передал ему кольцо?.. Я до рези вгляделся в отполированную красноватую поверхность — и камень стал таять, открывая путь в глубины. Те же застывшие ряды меруанцев, те же покорёженные тела, те же гримасы ужаса и безумия на лицах.

Но вот мой взгляд уткнулся в трон, возвышающийся над головами толпы. Его занимал внушительного вида Древний, облачённый в истлевшую набедренную повязку грязно-синего цвета. Тугой золотистый обруч сжимал его гладкий потемневший от времени череп. Неужели это?.. Вглядевшись, я понял, что не ошибся. На троне восседал не кто иной, как Ул-Заккар. Годы сна-подобного-смерти не пощадили его лица. Серая, стянутая складками кожа, прямая едва намеченная линия рта и впалые провалы глазниц напоминали маску божества майанского племени. Печать обречённости и груз ответственности тенью витали над неподвижным телом. Нелегко, видать, далось старейшине меруанцев последнее деяние. Но, несмотря ни на что, он остался со своим народом до конца. Это вызывало уважение.

Провалы глаз распахнулись, и в их чернильной пугающей глубине забрезжили две тускло-оранжевые искры. С каждым мгновением их огонь разгорался всё сильнее, будто незримый ветер раздувал эти глаза-угли. Вырвавшийся из глазниц нестерпимый жар набросился на меня как изголодавшийся пёс, отхватывая раз за разом по солидному куску плоти. Я хотел отвернуться, но шею стиснул ремень, попытался заслониться, но манжеты на запястьях держали крепко. Дорвавшееся до живой души пламя выедало моё нутро, оставляя после себя одержимую алчущую пустоту. Пустоту безумия. Безумия древнего бога.

Я провалился в бездну и вынырнул в уже знакомой и такой желанной комнате на изнанке сна меруанки. Брезжил между решёток окна мертвенно-серый свет, где-то неподалёку срывались капли с потолка. Так же передо мной стояла Древняя, только голова её склонилась на грудь, будто меруанка задремала. Тело зудело от пота, в глотке поселилась пустыня. Я сглотнул несколько раз, пытаясь смягчить сухость. Видение настолько выбило меня из колеи, что я запамятовал о мыслеречи и зачем-то заговорил в голос.

— Ты сказала… кгхм-кгхм… что хочешь освободить свой народ. Что эйгилль, — я бросил взгляд на перстень Альваро, — способен их пробудить. Но разве ты не видишь, что они больны? Безумие поглотило их души. Это уже не твои сородичи, а порождения Бездны в их оболочке…

Меруанка медленно подняла голову. В её глазах, совсем недавно лучащихся нежной голубизной, плескалось карминное пламя. Она открыла рот и начала безудержно смеяться, срываясь на разные голоса, среди которых я узнал Аделаиду, Белинду, Фриду, Лори, Атейна и десятки других людей, когда-либо встречавшихся мне по жизни. Лишённый возможности зажать уши, я зажмурился, чтобы хоть как-то отстраниться от этой какофонии, но, взвизгнув будто лопнувшая струна, она вдруг оборвалась.

«Что ты можешь знать о Бездне безумия, смертный⁈ — искажённым, пробирающим до дрожи голосом пророкотала в моей голове меруанка. — Далеко ли ты спускался в Глубины? Выходил ли ты своим ограниченным сознанием за пределы Явленного, где материя тоньше волоса, а время течёт одновременно во всех направлениях? Ты сидишь здесь, передо мной, отравленный ядом сомнений и не способный усмирить даже порождения собственного сознания».

Каждое слово её мыслеречи прессом вжимало меня в кресло, а пламя округлившихся глаз беспощадно жгло душу.

«Я чувствую в тебе Древнюю кровь, кровь Суламейна, — приблизилась ко мне меруанка. — Но в тебе нет и доли благородства и преданности моего ученика. Верни мне эйгилль, странник, и ступай на все четыре стороны. Мне больно видеть, как низко пал род человеческий».

— И поэтому ты решила выпустить из клетки этих тварей, твоих бывших сородичей, чтобы раз и навсегда очистить планету от недостойных людишек? — я вложил в голос побольше сарказма. — Похоже, души бедняжек Рейнхольм заразили тебя людскими пороками. Ведь обвинять других в своих собственных прегрешениях — это так по-человечески. Что бы сказал Ул-Заккар, принёсший себя в жертву во имя спасения своего народа, узнав, что возлюбленная попрала его завет и добровольно предалась безумию?

«Замолчи, жалкий червь! — нависла надо мной разъярённая Древняя. — Твой ничтожный рот не смеет произносить его имя, а твоя низкая душонка не стоит даже ногтя Ул-Заккара. Отдай эйгилль, или, клянусь его памятью, я разорву твоё сознание на куски и скормлю тварям Бездны».

Повеяло ледяным ветром, словно кто-то распахнул двери в морозную горную стужу вокруг особняка. Разом заиндевевшие плиты пола обожгли босые ступни. Я внутренне сжался, но продолжил делать хорошую мину при, что уж говорить, дрянной игре.

— Тем самым, что томятся под пирамидами? Боюсь, я слишком худосочный, и наваристый бульон из меня не выйдет.

«Кольцо!» — протянула ко мне руку меруанка.

— Я бы и рад осчастливить вас, госпожа Древняя, да только моё положение не очень способствует этому.

«Достаточно твоего согласия, глупец».

Так вот почему мастер Ульхем так долго расшаркивался передо мной. Вероятно, перстень можно получить лишь с согласия его нынешнего хозяина. Любопытно, насколько у меруанки достанет терпения?

— Вынужден вас огорчить, — я сделал удручённое лицо. — Эта безделица нужна мне самому. Она, видите ли, как-то связана с моим отцом. И расстанусь я с ней не раньше, нежели выясню подробности. Если вы способны удовлетворить мой интерес — возможно, мы придём к соглашению.

«У меня есть предложение получше, странник, — промурлыкала Древняя, гипнотизируя меня мерцающими глазами. — Тот груз, что ты носишь в себе с самого детства, что гложет червём твою душу и является безлунными ночами, ты ведь жаждешь его сбросить?»

Я внутренне напрягся, понимая, о чём говорит меруанка, но не ведая, к чему она клонит.

— Допустим.

«Отдай эйгилль — и я раскрою тебе имя, за которым ты бесплодно охотишься всю свою жизнь. Имя убийцы твоих родителей».

Меня бросило в пот, а по спине пробежала электроподобная волна.

— Откуда… тебе… знать? — протолкнул я слова сквозь комок в горле.

Заливистый журчащий смех заполонил пространство.

«Я ведь вернувшееся из пределов смерти божество, — насмешливо произнесла меруанка. — А у жизни нет секретов от своей второй половины».

— Не…

«Не торопись с ответом, странник, — прервала меня Древняя. — У нас впереди целая вечность. А чтобы ты не маялся скукой, оставлю тебе хорошую компанию. Думаю, вам есть о чём поговорить».

— Стой!

Крик разрывает пустоту.

В глазах темнеет.

Я слышу своё учащённое дыхание и гулкий стук сердца.

Прикосновение к руке. Холод. Жар.

Я невольно дёргаюсь и открываю глаза.

Мары родителей, склонившись надо мной, доверительно заглядывают в глаза. Кровь сочится из их глазниц и капает на мои руки и колени.

— Сынок, ты ведь хочешь отомстить за нас? — вкрадчиво сипит мама.

— Узнать имя убийцы и отправить его в Бездну, — тихо гремит отец.

Я сглатываю и медленно моргаю — единственный жест, доступный мне сейчас.

— Отдай ей эту безделушку, — окровавленной изломанной ладонью мама проводит по моим пальцам, не касаясь перстня.

— Она приведёт тебя прямиком к этому мерзавцу, — сжимает моё плечо отец.

От их близости меня трясёт и едва не выворачивает наизнанку. Я размыкаю непослушные губы и выдавливаю два слова:

— Пошли вон…

Раз за разом всплывая из болезненного забытья и открывая глаза, я видел перед собой их — истекающие кровью образы моих родителей. Безумная Древняя отыскала в моей душе ту самую рану и непрестанно давила на неё в надежде, что я стану сговорчивее.

— Тебе наплевать на нас⁈ — истерично визжало подобие мамы.

— Ты — неблагодарный мальчишка! — потрясая изуродованными руками, громыхал отец.

— Мы для тебя — пустое место⁈

— Ты никогда не любил нас!

Я кричал на них, велел заткнуться, но это их только раззадоривало. В итоге, измученный, выжатый до предела, я забывался в горячечном бредовом сне. А выныривая из него, сталкивался с молчаливыми взглядами проклятых химер, которые терзали душу почище словесных ударов. И спасения от них не было. Эти взгляды проникали сквозь закрытые веки, ввинчивались в оголённое сознание и сводили меня с ума. Час за часом. День за днём. Год за годом?..

«Одно слово — и ты свободен, — шелестел где-то рядом голос меруанки, и, мне чудилось, я чувствую влажную щекотку в ухе от прикосновения её раздвоенного языка. — У тебя будет то, к чему ты неистово стремился все эти годы. Ты ведь ради этого стал искателем — чтобы найти и покарать убийцу родителей. Ты поставил всё на эту карту, ты подчинил себя и свою жизнь долгу. Так неужели из-за мнимого благородства и навязанным извне принципам ты лишишь себя заслуженной награды?»

Поначалу я находил в себе силы и желчь отвечать на сладкоголосые посулы Древней. Я ставил под сомнение её заявления, обвинял в лукавстве и стремлении задурить мне голову, чтобы только заполучить вожделенное кольцо. Я убеждал самого себя, что безумная меруанка нагло лжёт и у неё нет ответа на мучающий меня вопрос. Чёрт возьми, она просидела в Тотервальде невесть сколько веков, прикованная непостижимым для меня образом к этому месту и вынужденная пожирать чужие души ради собственного выживания. Откуда ей знать о моих родителях⁈

«Милый Амадей, — с придыханием шептала Древняя голосом Белинды, — ты, верно, не придал значения моим словам о Древней крови, бурлящей в твоём аппетитном теле. Зря, мой дорогой, очень зря! А меж тем она связывает тебя с Суламейном — твоим предком и моим учеником, а через него — со мной. И, будь уверен, я могу расписать твою жизнь по минутам — от первого крика и до сегодняшнего дня. А чтобы ты не сомневался… Припоминаешь ту вульгарную девицу с татуировкой крыльев на спине, с которой ты стал мужчиной? О, ты думал, что она ангел и дарит тебе неземное блаженство! Или, может, напомнить тебе…»

— Довольно! — яростно, чтобы скрыть смущение, прохрипел я. — Если ты рассчитываешь впечатлить меня дешёвыми ярмарочными фокусами — не выйдет. Эти образы ты могла вытащить из моей головы. Но имени убийцы там нет, можешь не стараться.

Самодовольный раскатистый смех взорвался внутри черепной коробки, едва не вышибив меня из сознания.

«Если ты не можешь добраться до этого слоя, это не значит, что он отсутствует, — загадочно пропела меруанка. — Впрочем, я не настаиваю, мы ведь только начали».

И она исчезла из поля моего восприятия, оставив меня наедине с собственными мыслями и двумя осточертевшими до зубовного скрежета палачами. И ещё неизвестно, кто из них угробит меня раньше.

Мысли короедами подтачивали намерение во что бы то ни стало держаться и не позволить меруанке выпустить в мир полчище голодных обезумевших сородичей. Они утратили свою божественную суть, но сохранили способности, а значит, человечество будет обречено, и смерть — отнюдь не самая страшная участь. Я видел, что стало с Ул-Заккаром, я чувствовал на себе его алчущие липкие щупальца. Когда я задумываюсь, до каких глубин пали души Древних, меня пробирает озноб, а сердце сжимается, скованное призрачной рукой запредельной стужи. Отдать человечество на растерзание этим тварям⁈ Это даже не предательство… Это равносильно отречению от своей человеческой сути и естества. Обречь себя на муки совести здесь, а после вечно терзаться бестелесным призраком, выедающим собственное нутро, но не имеющим сил прервать эту агонию и получить желанное забвение. Если где-то и существует человек, способный вынести подобное, то это точно не я.

«А как же убийца родителей? — негодовала другая часть меня. — Ты решишься отказаться от того, за чем охотился всю сознательную жизнь? И, главное, простишь ли ты себя, оказавшись по Ту сторону? Свобода сновидящего — пугливая пташка. Достаточно малейшего сомнения или пятнышка на душе — и она упорхнёт навсегда. Готов ли ты поступиться собственной свободой ради спасения людишек, которые даже не узнают о твоём самопожертвовании?»

И я метался затравленным зверем, бился в кресле, пытаясь его опрокинуть, вгрызался в толстую кожу ремней и рычал от бессилия. Опустошённый и сломленный, я наконец тянулся рукой к Древней, и та с победоносной ухмылкой стягивала с пальца кольцо. А затем я пробуждался, весь в холодном липком поту, и понимал, что это был очередной кошмар — один из многих, но далеко не последний…

А когда бред и сны смешались настолько, что я перестал их различать и ощутил, как безумие приобняло рассудок, я решился. Обессиленным, но ещё не утратившим контроль сознанием отдал команду: уйти. Натянулись светоносные нити, связывающие мою душу с телом и миром, перед глазами стали мелькать образы далёкой, уже чуждой мне жизни. Они проносились всё быстрее и быстрее, как этикетки на конвейере, и с каждым витком я чувствовал необычайную лёгкость, наполнявшую моё существо. Мир отпускал ещё одну душу, отчалившую от его надёжной пристани в поисках новых вселенных и новых форм проявления.

Когда осталась последняя зыбкая нить, я потянулся к перстню, отливавшему платиной на пальце у человека, которым когда-то был я. От прикосновения очертания кольца подёрнулись дымкой и начали таять, впитываясь в мою призрачную руку.

«Прости, мама, прости, отец, — мысленно обратился я к химерам родителей, стоявшим подле кресла с моим сновиденным телом и тупо взиравшим на происходящие с ним метаморфозы. — Это мой выбор».

Подобие понимания промелькнуло в их налитых кровью выпученных глазах, и они вдруг сникли, словно смирились. Словно поняли и приняли, что иного выхода здесь быть не могло.

Последняя ниточка истончилась до размеров человеческого волоса, а перед моим взором распахивался усеянный звёздами коридор. Я уже было шагнул в него, когда громоподобный окрик меруанки дёрнул меня назад.

«Стой! Стой, проклятый отцеубийца!»

Почти истлевшая нить вмиг налилась силой, обретя крепость железного троса, и потащила меня обратно — в мир плоти и крови, в мир расплаты за содеянное.

Звёздный коридор схлопнулся.

Володе, без которого не только эта книга, но и я, как писатель, не состоялся бы.

Моей дорогой Лючии за ангельское терпение, безграничную веру и подлинную ведьминскую любовь.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.