Не враг или недоброжелатель, а именно собственный разум толкает человека на путь зла.

— Гаутама Будда.

Солнце палит мне в спину, пробиваясь сквозь плотную темную ткань одежды, а изнуряющая жара делает этот день еще более безжалостным. Никто не удосужился сообщить солнцу Северной Каролины, что на дворе все еще май, и эта жара, которая так и норовит обрушиться на нас, неуместна. Несмотря на то, что технически сейчас весна, в воздухе нет ни намека на ветерок, который хоть как-то мог бы нас утешить. Только палящее солнце над головой, делающее это отвратительное зрелище еще более невыносимым.

Мрачная толпа проклинает растущую температуру, беспокойно переминаясь с ноги на ногу и обливаясь потом. Некоторые используют зонтики, чтобы обеспечить хоть какую-то тень в надежде, что это их охладит, в то время как другие просто терпят наказание от солнца и молча переживают свой дискомфорт.

Мой нос дергается от отвращения, но это мало связано с запахом человеческих тел, витающим в воздухе, а больше – со сценой передо мной. Мое презрение к этому фарсу огромно, но я старательно хмурюсь, подражая всем остальным.

Чертовы фальшивки, все они. С их фальшивыми слезами и мокрыми, испачканными носовыми платками.

Однако не скорбящая толпа заставляет мою кровь кипеть. Моего крайнего презрения заслуживают парни, стоящие бок о бок перед полированными гробами. Я смотрю на всех четверых, которые кажутся удрученными в своем горе, как будто это не они стали причиной того, что сегодня нам приходится хоронить двух самых уважаемых жителей Эшвилла. Их безупречная игра заставляет всех присутствующих присоседиться к их горю. Меня тошнит от того, как хорошо они играют свою роль в этом отвратительном притворстве, прикидываясь убитыми горем, вместо того чтобы признать, что именно благодаря им эти два тела нашли свое последнее пристанище. Проповедник продолжает свою речь, в то время как тихие, жалобные причитания скорбящих придают его словам особую нотку меланхолии. Чувствую, как мой нос морщится, и приходится прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться над нелепыми словами, произнесенными священнослужителем.

— Ибо, как бы ни было угодно Всемогущему Богу, по его великой милости Святой он принял к себе души нашего дорогого брата и возлюбленной сестры, здесь почивших. Поэтому мы предаем их тела земле, как и было задумано нашим Господом. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху.

Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху.

Верно.

Некоторые из нас сделаны из другого материала. Некоторые из нас родились и выросли во лжи, предательстве и ненависти. Мой взгляд снова останавливается на предметах моего презрения, зная, что они являются доказательством того, что не все мы рождаемся равными и не должны покидать эту землю тем же путем, каким на нее пришли. И если Всемогущий слишком занят, чтобы разобраться с их надоедливыми душонками, тогда мстительная земная рука должна позаботиться об их судьбе.

Я сжимаю кулаки, наблюдая за ними.

Они думают, что им все сошло с рук.

Что никто не знает об их коварных интригах.

Но я-то знаю.

Знаю все.

Не только то, что произошло в ту роковую ночь, но и то, что их жизни – хорошо сфабрикованные сказки, которые изображают безупречную наружность и скрывают порочные внутренности. Они думают, что правят этим миром, но их время вышло. Одного за другим, я разорву их на части и заставлю заплатить за высокомерие.

Я подавляю зловещую улыбку, которая так и просится на мои губы, точно зная, с кем буду играть первым. Мой выбор, может быть, и очевиден, но я все равно испытываю нездоровое удовлетворение от того, что начинаю с самого слабого звена в их извращенном квартете. С того, кто считает себя непобедимым, у кого нет слабых мест, которыми можно было бы воспользоваться, – Финна Уокера.

Я краем глаза наблюдаю, как он проводит пальцами по своим волнистым светлым волосам, выглядя как бог-квотербек, каким он и является, хотя в этот момент находится за много миль от футбольного поля. Ни одна слезинка не скатилась по его бесстрастному лицу, но его голубые глаза задумчиво устремлены на два гроба. Всем, кто собрался вокруг, кажется, что он прекрасно держится при таких удручающих обстоятельствах. Но они не понимают, что струйка пота, стекающая по шее Финна, не от палящего зноя, а от чувства, о котором никто и не мечтал – страха.

Он должен бояться.

Очень бояться.

Они все должны бояться.

Мой изучающий взгляд оставляет стоическое притворство Финна только для того, чтобы упасть на подтянутую фигуру в шесть футов и три дюйма¹ ростом, стоящую рядом с ним, его проницательного друга – Истона Прайса. В своем черном костюме он выглядит как величественный темный принц, которым он себя и считает, но на его лице нет обычного скучающего выражения. Сегодня он просто чистый холст, надеющийся, что никто не сможет разглядеть за его фасадом смятение, царящее в несчастной душе.

Но я вижу тебя. Не так ли?

Ты не сможешь спрятаться от меня, Истон.

Никто из вас не сможет.

Рядом с ним, разодетый, словно только что вышел с фотосессии для журнала Vogue, стоит самый порочный из всей группы – Кольт Тернер. Однако, вместо привычной развязность, которой он славится, его позвоночник прямой, как шомпол, а спина и плечи напряжены. Его самоуверенная ухмылка – та, которая всегда придает ему такой царственный вид, словно он хозяин этого гребаного места – тоже исчезла.

Хорошо.

Эта ухмылка вообще не должна появляться на его губах. Может, серебренная ложка и была у него во рту с самого рождения, но в данный момент он выглядит так, словно ему в рот затолкали что-то слишком горькое и прогорклое, заставив проглотить. От этого его лицо кривится и искажается, становясь уродливым, как и его проклятая душа.

Теперь ты выглядишь не так уж по-королевски, правда, Кольт?

Что случилось? Твоя совесть, наконец-то, взяла верх?

А она у тебя вообще есть?

Он стоит, изо всех сил пытаясь скрыть свою истинную сущность, но я точно знаю, какая грязь течет по его венам. Как и все остальные, он – ничто.

Но ты ведь даже не самый худший из них, не так ли, Кольт?

Неа. Даже близко нет.

Это место на пьедестале достается его кузену и золотому мальчику Эшвилла – Линкольну Гамильтону. Он – настоящий волк в овечьей шкуре. Он выглядит как чертов мальчик из церковного хора, хотя на самом деле такой же порочный, как и все мы. И все же он здесь, серьезный, со слезами на глазах, а мы все стоим и наблюдаем, как хоронят его родителей. Из-за этого ублюдка они стали кормов для червей, но у него хватает наглости выглядеть разбитым.

Но, в отличие от остальных, это не ложь, не так ли, Линкольн?

Его разрывает на части из-за того, что он сделал, из-за того, чему он позволил случиться в своем собственном доме. С помощью шепотков в ночи и хитроумных планов, составленных в тени, он убедил себя и своих гребаных лакеев, что никто никогда не узнает об их преступлении.

И это делает тебя самым отвратительный ублюдком из всех.

Я точно знаю, что произошло. Он думает, что может одурачить весь мир, но ему никогда не одурачить меня. Никогда.

Я знаю тебя настоящего, Линкольн. Темную и уродливую сторону тебя.

Я знаю все его страхи и стремления. Знаю его тайные желания и запретные пристрастия. Его внешность Адониса и хорошо подвязанный змеиный язык могут обмануть всех, с кем он сталкивается, но я никогда не поддавался его чарам. И именно поэтому я оставлю его напоследок.

Ты будешь тем, с кем я буду играть дольше всего. Мне доставит удовольствие наблюдать, как ты корчишься.

Ты украл у меня кое-что, но все равно хочешь больше.

Но я этого не допущу.

В тот день, когда испачкал свои руки кровью, он сделал себя уязвимым и слабым. Я воспользуюсь этой слабостью в полной мере, убедившись, что моя сладкая месть – единственное, что его ждет.

Неужели они действительно верят, что все кончено? Неужели они действительно думают, что, спрятав доказательства своих проступков и своей жестокости, никто не бросится за ними в погоню?

Вы чертовски ошибаетесь.

Вы все дорого за это заплатите.

Я позабочусь об этом.

Я дам им достаточно времени, чтобы развить ложное чувство безопасности. Достаточно, чтобы они никак не ожидали угрозы, притаившейся за углом. А потом я буду наслаждаться каждым вздрагиванием, каждой судорогой, и каждыми разами, когда они будут нервно оглядываться через плечо, гадая, не нанесу ли я удар именно в этот момент. Я не просто превращу их жалкое существование в кошмар, но и позабочусь о том, чтобы все, что они делали с этого момента, было направлено на мою личную выгоду. На этот раз карты будут разданы в мою пользу.

Все таки Бенджамин Франклин был прав – трое могут сохранить тайну, только если двое из них мертвы.

Если бы во всем был виноват только Линкольн, тогда, может быть, я бы проявил милосердие к его друзьям. Может быть. Но он втянул их в эту историю, так что я более чем счастлив наказать каждого из них по отдельности.

Им следовало бы лучше скрывать свои деяния, но самое главное, им следовало бы осознать одну непреложную истину – тайное всегда становится явным. Я всегда знал, что их наглость станет их погибелью. Они должны были быть начеку, оглядываться за спину, но поскольку они этого не делали, теперь будут оглядываться за нее каждую секунду каждого дня, пока я, наконец, не покончу с ними. Раз и навсегда.

Это похороны не только ваших жертв.

Это также и ваши похороны.

Вы обложились, и, поскольку я такой же, как и вы, то тоже не буду брать пленных².

Прежде чем все закончится, они будут жалеть, что наши пути пересеклись. Будут проклинать тот день, когда встретили меня и попытались забрать то, что принадлежит мне. Теперь я заставлю их всех заплатить за то, что они сделали.

Поверьте. Это будет ужасно. Я вам обещаю.

Скорбящая толпа начинает расходиться, эгоистично прерывая мои размышления и возвращая мои мысли к текущему вопросу. Все красивые слова уже были сказаны, и, похоже, было произнесено последнее бесполезное "прощай". Теперь, когда эта прискорбная сцена, наконец, подошла к концу, я решаю передвинуть первую пешку на место и начать свою великолепную шахматную партию.

Я медленно подхожу к человеку, который станет моим главным триумфом, как только я поставлю его на колени. Ласково кладу руку ему на плечо, заставляя его повернуть голову в мою сторону. Линкольн смотрит мне в глаза и расслабляется, как только узнает друга рядом с собой. Я ободряюще улыбаюсь ему и сжимаю его плечо, когда он накрывает мою руку своей, благодарный за утешение.

Такой претенциозный дурак.

Это один из твоих самых больших недостатков, Линкольн. Я никогда не видел в тебе друга, только угрозу. Для меня ты всегда являлся заклятым врагом, но ты был слишком эгоцентричен, чтобы это заметить. Теперь шутки в твою пользу, потому что я тот, кто выстрелит первым. Я заставлю тебя истекать кровью. Истекать кровью так же, как ты заставил их.

Так что наслаждайтесь летом, парни.

Вы не поймете, что вас поразило, когда я закончу.

Они все, сами того не ведая, подписали себе смертный приговор. И как же приятно будет наблюдать за их потрясенными лицами, когда они увидят, что это я нажал на курок и привел их приговоры в исполнение.

Жаль, что они даже не заметили надвигающейся угрозы.

И к сожалению для них, я уже здесь.

Я паркую свой "Порше" перед роскошным особняком, но вместо того, чтобы выйти из машины и броситься внутрь, как делал большую часть своей жизни, я застываю на своем сиденье, вцепившись в руль и изо всех сил стараясь не обращать внимания на тяжесть в груди.

Меня поражает, как место, которое когда-то приносило столько радости, теперь наполняет меня страхом. Я встречал здесь Рождество и Новый год. Играл в футбол на этой самой лужайке в ожидании обеда на День благодарения, и во время безумных вечеринок по случаю Четвертого июля. Я оставался здесь ночевать больше раз, чем могу сосчитать, и это делало меня больше похожим на члена семьи, чем на кого-либо еще. Но, несмотря на все это, это последнее место, где я хотел бы быть.

Я имею ввиду, это ведь вполне естественно, не так ли?

Я не чудовище, раз не хочу переступать порог дома, который хранит большинство моих любимых детских воспоминаний, хотя ни одно из них не может сравниться с последним ужасным, что он мне подарил.

Но, видимо, правду говорят – преступник всегда возвращается на место своего преступления, хочет он того или нет.

Я встряхиваю головой, пытаясь отогнать эти мысли, терзающие меня последние три месяца. Вместо этого беру свой телефон и делаю вид, что копаюсь в нем, на тот случай, если Линкольн увидит, как я припарковался у его дома. Хотя здравый смысл подсказывает мне, что у Линкольна Гамильтона есть более насущные проблемы, чем тратить время на созерцание вида своей подъездной дорожки. И все же я продолжаю притворяться идиотом, надеясь выиграть немного времени, чтобы собраться с духом и постучать в дверь своего лучше друга.

— Черт! – бормочу я, злясь на то, что веду себя как гребаная киска.

Но, черт возьми, к этому дерьму не прилагалась инструкция по общению с сообщниками. Я не видел Линкольна все лето, так что, кто знает, с какой хренью мне придется столкнуться. Прошлым вечером, когда он прислал мне сообщение с просьбой быть здесь с первыми лучами солнца, я всеми фибрами души хотел притвориться, что не заметил его, просто чтобы провести еще один день без необходимости встречаться с ним или с последствиями того, что здесь произошло.

Я не умею правильно считывать чувства.

Никогда неумел.

Всякое трогательное дерьмо – не моя тема, так что я не в восторге от того, что попал в ситуацию, когда мне приходится быть чьей-то поддержкой. Я имею в виду, у меня это плохо получается. Я не такой парень. Может, я и кажусь таким легким на подъем, со своими светлыми глазами и растрепанными светлыми волосами, которые придают мне вид короля бала, но пять минут в моем присутствии – и все узнают, что я чертовски бесчувственный придурок.

Я этого и не скрываю.

Да и зачем?

Мне не на кого производить впечатление, кроме как на себя самого.

Но когда жизнь становится реальной и от меня ждут разговоров о чувствах и прочем дерьме, я чуть ли не крапивницей покрываюсь. Я не люблю взваливать на себя тяжести. Единственная тяжесть, с которой я могу справиться – это столкновение с соперниками на футбольном поле. Или, что еще лучше, когда у меня на коленях сидит стофунтовый боксер, помогающий мне качать пресс. Это настолько тяжело, насколько я могу выдержать.

Назовите меня поверхностным.

Назовите меня грубым.

Мне насрать.

Но это совсем другое дело. Это совершенно другой уровень дерьма. Хуже всего то, что это Линк, мой лучший друг с пеленок, черт возьми. Я знаю, что этот засранец нуждается во мне, нуждается во всех нас. Не только для поддержки, но и для того, чтобы мы держали свои гребаные рты на замке, иначе столкнемся с последствиями. А это не вариант. Я слишком хорошенький, чтобы попасть в тюрьму. В камере я был бы ходовым товаром. А это не совсем тот вид игр с задницами, который мне нравится. Не осуждаю, но мне нравятся упругие, не волосатые, сочные задницы в моих руках, а не наоборот.

— Черт! – снова ворчу я себе под нос, на этот раз бросая телефон на пассажирское сиденье.

Что, если Линк хочет все обсудить? Что, если он рассчитывает разобраться в том, что произошло той ночью? Что, если он передумал и хочет обратиться в полицию?

— ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ!

Я дважды ударяю по рулю сжатыми кулаками, разочарование берет надо мной верх. Это полный пиздец. Наши жизни развернулись на сто восемьдесят градусов всего лишь по щелчку пальцев. Из-за одной паршивой ночи наше будущее теперь висит на волоске. Я провел все лето в гребаном отрицании, просто чтобы не представлять, как этот жуткий инцидент может в конечном итоге полностью разрушить наши жизни.

Вдребезги.

Но это уже случилось. Это случилось, и как бы я ни старался не обращать на это внимания, мы ничего не можем поделать с тем, что сделали. И в результате мой лучший друг остался сиротой.

Хм…

Можно ли считать себя сиротой в двадцать два года? Я имею в виду, что технически он уже взрослый парень. Звание сироты всегда напоминает мне о тех старых фильмах, которые бабушка смотрела по телевизору, когда я был маленьким. Особенно тот, что с кудрявой рыжеволосой девочкой, которая по какой-то причине всегда чувствовала потребность спеть, когда попадала в неприятности. Как же ее звали? Имя вертится у меня на языке. Как же?

Да похрен.

В любом случае, это неважно. Это у Линкольна теперь нет родителей. Мы похоронили их в конце прошлого курса. Возвращаться завтра в Ричфилд и пытаться закончить колледж с этим грузом на плечах будет невесело. Ни капельки.

От сильного удара по капоту машины я подпрыгиваю на месте, возвращаясь в настоящее. Мое сердце тревожно колотится и успокаивается только тогда, когда знакомые, хитрые серые глаза смотрят на меня спереди машины.

— Разобьешь – заплатишь, ублюдок! – кричу я Истону, который лишь беспечно пожимает плечами, демонстрируя свою лучшую дерзкую ухмылку, как будто я одна из его ночных подружек, готовых трахнуться прямо на пороге его дома.

Я бы закатил глаза на этого придурка, если бы уже не был так взвинчен от пребывания здесь. Я наблюдаю, как он прислоняется к моей машине и закуривает сигарету, как будто это самая крутая вещь в мире, а не палочка смерти, сокращающая его жизнь.

Это отвратительная привычка. И я говорю так не потому, что я один из тех спортсменов, которые верят, что их тело – это храм, или что-то в этом роде, а потому, что мой интеллект прекрасно осведомлен обо всех смертельных химикатах, которые мой друг настойчиво вдыхает в свои легкие. Истон ежедневно охотно потребляет ядовитый коктейль из никотина, смолы, формальдегида и мышьяка. И сколько бы я не говорил ему об этом, он просто отмахивается от меня так же быстро, как и от ядовитого дыма из своего рта.

Почувствовав мой обвиняющий взгляд, Истон самодовольно пускает в воздух несколько пышных серых колец. Должен признать, что этот ублюдок похож на мрачного Джеймса Дина³, когда проделывает этот милый трюк, словно это его вторая натура. Некоторые могут подумать, что Истона, выглядящего уставшим от обыденности и непримиримо закрытого от мира и его лекций, ничто не трогает. Только мы четверо знаем, что это не так.

— Собираешься просидеть в своей машине весь день, или как? – спрашивает он, поднимая глаза к небу и наблюдая, как дым растворяется в воздухе.

Меня бесит, что он способен уловить мою нерешительность, даже не глядя на меня. Это еще одна особенность Истона Прайса – он читает людей так, как большинство читают журналы. Ему не нужно вчитываться в мелкий шрифт под каждым фото, чтобы точно понять, что произошло. Достаточно одного взгляда в вашу сторону, и он сможет определить все ваши недостатки. Обычно я завидую этой его черте, но сейчас она меня чертовски бесит.

— Мне просто нужно отправить сообщение отцу, – вру я, беря свой телефон с сиденья и постукивая по экрану, как будто сообщение, которое я притворяюсь, что отправляю, чертовски важно.

— Нет, не нужно, – бесцеремонно парирует он, снова затягиваясь своей раковой палочкой.

Его тон ровный и уверенный. И, как и во всем остальном, что делает Истон, он не торопится произносить каждое слово. Как будто мир должен остановиться, чтобы вращаться вокруг его внутренних часов, и всем остальным стоит последовать его примеру.

Он всегда был темной лошадкой в нашем маленьком братстве. Конечно, у него, как и у всех нас, есть деньги, но если бы вы не знали, что его рваные джинсы стоят несколько сотен, вы бы подумали, что он купил их в секонд-хенде. Возможно, он так и сделал бы – просто чтобы позлить своего отчима, если бы не был таким тщеславным ублюдком.

Может, Исту и нравится излучать аура бунтаря, но еще больше ему нравится хорошо выглядеть. Девчонки из Ричфилда не славятся тем, что трахаются с придурками, похожими на бездомных, но они мгновенно снимут трусики, когда поймут, что у вас та же фамилия, что и у банка, в который их папочки складывают свои еженедельные зарплаты. Ричард Прайс – это реальная версия Папочки Уорбакса⁴ для Истона. Правда, которая возмущает Иста, но и не мешает пожинать плоды.

— Энни! Так звали рыжую! – кричу я, хлопая себя по лбу от внезапного осознания.

— Боже, ты такой странный уродец. Выходи из машины, Финн. Хватит тянуть время.

Вместо того, чтобы защищаться или продолжать врать, я делаю то, что он требует, и, наконец, выхожу из машины. Я не снимаю солнцезащитных очков, потому что палящее августовское солнце нещадно бьет по моим светло-голубым глазам даже в такой ранний час. Но в основном я не снимаю их, потому что не хочу выносить все это дерьмо Истона. Говорят, что глаза – это зеркало души, и в этот момент мне не хочется показывать кому-то, как страдает моя. Даже Исту.

Я подхожу и прислоняюсь к капоту рядом с ним, повернувшись спиной к большому поместью позади нас, которое когда-то казалось мне вторым домом.

— Не знал, что ты будешь здесь, – говорю я вместо теплого приветствия, которое ожидал бы услышать друг после стольких месяцев разлуки.

— Что ж, это ответ на вопрос, скучал ли ты по мне этим летом, – подначивает он, прекрасно зная, что я не из тех, кто впадает в сентиментальность, даже если обстоятельства, в которых мы оказались, требуют этого. Истон тихо смеется и толкает меня плечом, и этого достаточно, чтобы немного успокоить мои нервы.

— Отвали, придурок. Я же писал, не так ли? Не то чтобы мы с тобой встречались или что-то в этом роде. – Поддразниваю его я, вызывая еще один тихий смешок у моего лучшего друга.

— Кого ты обманываешь? Даже если бы мы встречались, ты был бы слишком занят, заглядывая под каждую короткую юбку, которую только могла предложить Флорида, – забавно парирует он, выпуская последнее пухлое кольцо над нашими головами, прежде чем затоптать окурок ботинком.

Я смеюсь над его нелепым комментарием, особенно учитывая, что был слишком занят все лето, чтобы тратить время впустую или даже думать о том, чтобы с кем-то потрахаться. Но Истону необязательно об этом знать.

— Ревнуешь? – насмешливо вскидываю бровь.

— Немного. Лето в Эшвилле было отстойным. Ты мог бы его скрасить.

— Когда это я что-то скрашивал? Я не особенно веселый, – легкомысленно отвечаю я, пытаясь увести разговор от причины, по которой его каникулы оказались совершенно неудачными.

Истон мог отправиться в любую точку мира, куда угодно. Он мог бы проводить летние дни, лежа на пляже в Полинезии и попивать май-тай или сангрию на побережье Испании. Он мог бы отправиться куда угодно, куда бы ему не приспичило, но он остался здесь, просто чтобы убедиться, что все это дерьмо не попадет в вентилятор и не разлетится. Он может быть таким же придурком, как и все остальные, но он предан до предела. А в нашем мире преданность – редкий товар.

— В любом случае, это всегда было прерогативой Кольта. Это он – душа вечеринок, а не я, – добавляю я, отчаянно пытаясь уйти от темы, которая, как я вижу, отражается в его серебристых глазах.

— Да, но этот ублюдок все лето мотался по Европе, так что я не мог рассчитывать на него в плане развлечений. И пока ты хотя бы писал мне, этот мудак совершенно забыл, что у него есть жизнь здесь. Ни одного гребаного звонка или сообщения, – объявляет Истон, выглядя разозленным тем, что наш друг смог так легко отмахнуться от всего этого дерьма.

Я понимаю, почему Истона может злить безразличие Кольта, но таков уж его характер. Он так же предан, как и Истон, хотя иногда и ведет себя отчужденно. Без сомнения, я знаю, в чем заключается его преданность, особенно когда дело касается его кузена Линкольна.

Однако у Кольта есть одно качество, которого нам всем не хватает. Я бы хотел, чтобы все мы могли иметь это достоинство. Возможно, я не умею правильно обращаться с чувствами, но Кольт уметь полностью их переключать. Он может войти в комнату и наполнить ее жизнью и смехом, а может так же легко уйти, наплевав на всех. Он может заставить вас почувствовать себя так, словно вы ходите по воздуху, но если не будете осторожны, он отбросит на вас самую жестокую тень, которая заставит вас содрогнуться от его презрения. Поверьте мне. Никто не хочет находиться рядом с Кольтом, когда он ведет себя как бессердечный мудак. Может, я и бесчувственный ублюдок, но Кольт Тернер может быть в сто раз хуже, когда захочет. Мстительным и садистским во всех мыслимых смыслах.

— Разве можно его винить? – я скрещиваю руки на груди, думая, что Кольт, возможно, просто самый умный из всех нас.

— Нет, не совсем. Думаю, просто некоторым людям легче пережить дерьмо, чем другим, – объясняет Истон, слегка опустив плечи, показывая, какой груз он нес на себе последние несколько месяцев.

— Не думаю, что кто-то способен пережить то, что мы пережили. Мы просто изо всех сил стараемся забыть об этом, – признаюсь я, склонив голову и пиная воздух у себя под ногами.

— Так вот что ты сделал? – спрашивает Истон, поворачиваясь ко мне всем телом.

Я поднимаю голову и снимаю очки, потому что чувствую, что этот засранец хочет устроить один из тех трогательных моментов, которые я презираю. Но я не настолько мудак, чтобы, по крайней мере, не сказать ему прямо в лицо правду, которую он заслуживает.

— Честно? Я пытался. Но некоторые вещи слишком сложно спрятать и просто притвориться, что их нет. Понимаешь, о чем я?

— Да кому ты рассказываешь, – раздраженно выдыхает он, проводя руками по своим непослушным, черным, как смоль, волосам.

— Ты видел его? – спрашиваю я наконец, надеясь, что Истон сможет подготовить меня к худшему.

— Ты имеешь ввиду Линка?

— Ага.

— Немного. Он почти не выходил на улицу, так что мне пришлось зайти и посмотреть, не вышиб ли этот ублюдок себе мозги, как его папаша, – с горечью отвечает он, но злая шутка не удается.

— Это не смешно, придурок, – осуждающе говорю я.

— Так и не должно было быть. Просто говорю как есть. – Он мрачно пожимает плечами, отчего у меня в животе все сжимается при мысли о том, что с Линкольном, возможно, все еще хуже, чем я себе представлял.

— Все настолько плохо, да?

— Было, в самом начале. Было чертовски мучительно наблюдать, как он разваливается на части. Но ему стало лучше. Или, по крайней мере, он пытается, что бы стало. Кеннеди помогла.

— Держу пари, что помогла. – Я вздыхаю с облегчением.

Кеннеди Райленд, вероятно, единственный человек на всем Божьем свете, способный вытащить Линкольна из любой темной ямы, в которую он сам же себя и загнал. Она – его путеводный маяк. Всегда была и всегда будет.

— Ты же знаешь, что все не так, Финн. Ее жениху не понравилось бы, услышь он твои намеки на это дерьмо. Или ее брату Джефферсону. И даже не заставляй меня упоминать о ее гребаном папаше. Не позволяй никому из этих ублюдков слышать, как ты намекаешь на что-то подобное. У Линка и так проблем по горло, – тут же отчитывает меня Истон, как будто я объявил всему миру, что Линкольн как-то не так относится к почти замужней девушке, которая является его лучшей подругой с пяти лет.

— Чувак, остынь, ладно? Я же не идиот. Но перестань, эта помолвка – чушь собачья, и ты это знаешь. И декан, и ее брат, должны знать, что свадьба никогда не состоится. Я имею в виду, Кеннеди Райленд выходит замуж за Томаса Максвелла? Что за гребаная шутка. Готов поспорить на свое левое яичко, что Томми-бой, вероятно, влюблен в Линка не меньше, чем Кеннеди. Ты же знаешь, что она просто его гребаное прикрытие, и рано или поздно она одумается и отменит все это.

— Ну, она до сих пор не сделала этого, не так ли? – возражает Истон.

— Это потому, что Линкольн еще не сделал свой ход. Дружить с ней было самой глупой вещью, которую этот ублюдок когда-либо делал, – выпаливаю я без обиняков.

Однако, оглядываясь назад, можно сказать, что то, что Линк держал Кеннеди на расстоянии, вероятно, было не самым худшим его решением. Если бы он держал ее ближе, то на ее руках была бы та же кровь, что и на наших.

Истон поднимает глаза к небу, вероятно, думая о том же, о чем и я, и наступающая многозначительная пауза действует мне на нервы.

— Одно могу сказать наверняка – сенатор Максвелл не слишком обрадуется, узнав, что его гордость и отрада любит сосать члены так же сильно, как и его любовницы. Томми-бой должен просто признаться и покончить с этим, вместо того чтобы устраивать этот цирк в угоду своему старику, – бормочу я, хрустя костяшками пальцев, чтобы заполнить оглушительную тишину.

— Он просто делает то, чего все от него ожидают. Как и Кеннеди, – защищает Истон, хотя я знаю, что между ним и сыном сенатора нет особой любви.

— Ага, что ж, от нас тоже многого ожидают. Но когда это станет невыносимым, а? Когда мы дойдем до того, что просто помашем белым флагом и сдадимся? – срываюсь я, мои нервы, наконец, берут надо мной верх.

— Нет, Финн. Ты просто стараешься идти вперед изо всех сил. Сдаваться – не вариант. Только побеждать, – невозмутимо говорит он, и его серые глаза становятся еще темнее, показывая, что он настроен серьезно.

Поведение Истона служит напоминанием о том, что мысли, подобные тем, что посещают меня, должны быть подальше от моей головы. На самом деле, это действительно доводит до меня какой-то смысл, поскольку слова, которые Истон решил бросить, он слышал из моих уст бесчисленное количество раз.

Да, сдаваться – действительно не вариант. По крайней мере, не для нас.

— Это и есть то самое дерьмо, с которым ты боролся все лето? – спрашивает он без обиняков. Я сдержанно киваю, признавая моменты своей слабости. — Что ж, сегодня все закончится. Больше никаких сомнений и никакой ерунды про махание белым флагом. На кону не только твоя задница. Помни об этом.

Я сухо сглатываю, но выпрямляю спину, чтобы он увидел, что его слова дошли до меня.

— Ты прав. Наверное, я просто слишком загнался.

— Ну, так прекращай. Я даже отсюда вижу дым из твоей башки, и поверь мне, ничего хорошего из того, что кто-то из нас будет загоняться по всякой ерунде, не выйдет. Просто не буди спящего пса, – твердо заявляет он.

— Ладно, – бормочу я, ненавидя себя за то, что каким-то образом заставил Истона увидеть во мне слабость.

— И вообще, если дело дойдет до драки и нам действительно придется все обдумывать, оставь это дерьмо профессионалам, ладно? – говорит он, показывая большими пальцами на себя с самодовольной ухмылкой.

Я показываю ему средний палец, потому что он, как обычно, ведет себя как самодовольный индюк, и этого достаточно, чтобы напряжение между нами немного спало.

— Рад тебя снова видеть, мужик. Честно говоря, я думал, что у меня не будет возможности потусоваться с тобой и ребятами до завтрашнего возвращения в Ричфилд, – признаюсь я, сжимая его плечо.

— Вчера вечером Линк прислал мне сообщение с просьбой зайти. Если бы я знал, что ты тоже приедешь, то, наверное, не пришел бы, – насмехается он, расплываясь в своей фирменной ухмылке.

На этот раз я бью этого ублюдка локтем в живот, отчего он взвизгивает, как маленькая киска. Его смех затмевает дискомфорт от удара, и я мне становится немного лучше оттого, что я здесь.

— Да, Линкольн тоже прислал мне сообщение. Как думаешь, Кольт появится? – спрашиваю я, поворачиваясь лицом к огромному дому, который выглядит таким пугающе пустым. Думаю, этого и следует ожидать, учитывая, что в нем живет всего один человек.

— Не знаю, но сомневаюсь в этом. Ты же знаешь, Кольт предпочитает проводить воскресное утро между бедер той, с кем перепихнулся накануне вечером.

— Никогда не понимал этого ублюдка. Он слишком надолго остается с одноразовыми цепочками, – игриво шучу я.

Если я – самый неотесанный засранец, а Истон – холодный, собранный мудак, то Кольт, безусловно, Ромео нашей группы. У этого парня больше интрижек, чем у кого-либо из всех, кого я встречал. И дело в том, что ему даже не обязательно их искать. Девушки просто слетаются к нему, как мотыльки на пламя, и даже после того, как он выдает им прощальный билет, у них все равно загораются глаза, когда они видят его снова. Это чертовски странно, ведь я знаю, какой он хладнокровный ублюдок.

— Именно поэтому, друг мой, дамы любят его и ненавидят тебя. Он дает им то, что они хотят, в то время как ты получаешь только то, чего хочешь сам. – Истон смеется, в то время как я хмурюсь еще больше.

— Почему ты говоришь об этом так, будто это что-то плохое?

Мой вопрос вызывает еще один вой у друга рядом со мной, что усиливает мое замешательство.

— Что? – восклицаю я, не понимая, что тут смешного.

Ну да, я парень без обязательств. Что в этом плохого? Я не даю ложных обещаний, так что я не полный кретин. Я стараюсь, чтобы девушки, с которыми общаюсь, получали такое же удовольствие, что и я. Просто я не из тех парней, которые после этого обнимаются или остаются на ночь, изображая интерес ко всему, что они рассказывают. Я действительно не понимаю, в чем тут проблема. Я откровенен с самого начала. Разве это не заслуживает некоторого признания?

— Черт, что я тебе говорил о том, что не нужно слишком загоняться? У тебя скоро от этого морщины появятся, чувак. Просто прекрати. Но если тебе действительно интересно узнать, в чем разница между тобой и Кольтом, просто спроси любую девушку, с которой ты спал, что она думает о тебе, а затем сравни с ответами тех, кто был с Кольтом. Вот увидишь, их ответом будет "весь день и всю ночь", – шутит Истон, находя мою сексуальную жизнь слишком забавной.

— Да мне похрен. Пусть они меня ненавидят – большое, блядь, дело. Все знают, что в моей жизни нет времени на девчонок, – сухо оправдываюсь я.

— Только на интрижки на одну ночь с девушками, чьи имена ты даже не можешь вспомнить во время, не говоря уже после, – бормочет Истон себе под нос.

— Знаешь что? Беру свои слова обратно. Я мог бы прожить еще день или два, не видя твоего всезнайского лица. И, опять же, я не вижу проблемы в отношениях на одну ночь, которые не развиваются дальше. Нам чуть за двадцать, придурок. Мы в самом, мать твою, расцвете сил. Зачем мне тратить больше одной ночи на девушку, если это ни к чему не приведет? По-моему, это бессмысленно. – Я пожимаю плечами.

— Однажды кто-нибудь постучится в твою дверь, и ты подавишься этими словами, – со всей уверенностью отвечает Истон.

— Не думаю, что такое случится в ближайшее время, так что это спорный вопрос. На самом деле, весь этот разговор – пустая трата моего времени.

— Что за пустая трата времени? – спрашивает глубокий, хриплый голос позади нас.

Мы оборачиваемся и видим самого дьявола, вальсирующего к нам с растрепанными волосами, как будто он только что закончил гребаный секс-марафон. Зная Кольта, вероятно, так оно и есть.

На его лице сияет улыбка, а зеленые глаза блестят на солнце. Должен признаться, я так же очень скучал по этому самоуверенному засранцу. Понятия не имею, как ему это удается, но Кольт всегда выглядит так, будто спустился с радуги и все такое. Если бы не знал, что в нем есть злобная жилка, я бы поклялся, что этот парень слишком жизнерадостен, чтобы не иметь проблем с головой.

Сначала Кольт толкает Истона, затем меня, а потом встает по другую сторону и откидывает голову на крышу моей машины, так что солнце целует его и без того загорелое лицо.

— Вы что, придурки, собираетесь стоять там весь день? – раздается голос, заставляя нас повернуться лицом к дому за нашими спинами, и мой взгляд мгновенно фокусируется на друге, которого я так боялся увидеть.

Дыхание, которое я, по-видимому, задержал, покидает мое тело, как только я понимаю, что Линк по-прежнему похож на Линка.

Мы все трое двигаемся с места и идем к дому. Чем ближе я к нему подхожу, тем яснее мне становится, что он совсем не похож на человека, хранящего самый большой секрет. Он не хмурится, под его глазами нет глубоких морщин. Ни впалых щек от недоедания, ни бледной, липкой кожи от недосыпания из-за ужасных ночных кошмаров. Он выглядит совершенно обычно, таким же, каким я запомнил его перед отъездом.

Осматривая каждый дюйм его тела, я не могу обнаружить ни единого следа повреждений. Вместо разбитого друга, которого ожидал найти, я с удивлением замечаю, что он выглядит даже лучше, чем раньше. За лето он подкачался, и, если глаза меня не обманывают, из-под его короткого рукава выглядывает немного чернил.

Он выглядит хорошо.

Даже слишком хорошо.

Если бы большая часть жителей Эшвилла не присутствовала на похоронах его родителей в мае, то они, вероятно, не заподозрили бы, что парень, стоящий передо мной, пережил такое тяжелое испытание и потерю.

Хм…

Потерю? Действительно ли "потеря"– подходящее слово, когда мы четверо приняли участие в их неожиданной кончине? Ведь Гамильтоны не были чем-то вроде связки ключей, которую можно просто положить не на то место и потерять. Просто так двух людей не потеряешь. Неа. Потеря – неправильное слово в данном случае. Они не были потеряны. Их убили. И все в Эшвилле считают, что это было неудачное ограбление. Если кто-нибудь когда-нибудь узнает правду, то единственное, что мы потеряем – это нашу свободу.

— Мы здесь, идиот. Что такого важного, черт возьми, случилось, что это не могло подождать? Реми Петерсон была чертовски зла, когда мне пришлось покинуть ее постель этим утром, – нараспев произносит Кольт, поднимая брови на своего кузена.

— Просто зайдите в дом. Нам нужно поговорить, – слишком резко говорит Линкольн, и я снова начинаю нервничать.

От жизнерадостности Линка давно не осталось и следа. Тоска, которую я ожидал увидеть, внезапно отпечаталась в каждой черточке его лица, и мне, конечно, неприятно это видеть. Но не это тревожит меня больше всего. Мои шаги замедляются, когда его фальшивая улыбка возвращается, сияя, как будто все мы только что не видели, что этот новый и улучшенный Линкольн – не что иное, как маска.

Однако, главный вопрос в том, почему он считает, что она ему вообще нужна?

— Что происходит, Линкольн? – с тревогой спрашивает Истон, который никогда не использует лайковые перчатки, сталкиваясь с проблемой.

Если бы я знал, каким будет ответ Линкольна на этот вопрос, то я бы умолял Истона не задавать его, просто чтобы у меня было немного больше времени подготовиться к предстоящему пиздецу. Потому что слова, слетающие с губ Линкольна – воплощение моего самого страшного кошмара.

— Кто-то знает.

Финн

Может ли эта ночь быть еще более дерьмовой?

Во-первых, Большой Джим сообщает, что сегодня мне придется закрыться, так как Джанет заболела, превратив мою шестичасовую смену в девятичасовую, что определенно проявится завтра утром, в мой первый день в колледже. Не хватит никакого консиллера, чтобы замаскировать мои мешки под глазами. А во-вторых, Джанет ушла в самый неподходящий момент. Если бы не знала ее лучше, я бы поклялась, что эта сучка сделала это нарочно. Всякий раз, когда мой босс объявляет конкурс, в котором можно выиграть несколько баксов, отчаявшиеся и нуждающиеся жители Эшвилла выползают из домов за несколькими бенджаминами, а стервятники наводняют наши двери, жаждая посмотреть на это убогое шоу.

Сегодняшнее жалкое подобие конкурса – давнее увлечение моего работодателя, а также всех извращенцев в радиусе двадцати миль. Вечер мокрых маек в баре "Большого Джима" не похож на те, что показывают по телевизору или в музыкальных клипах про весенние каникулы. Вместо "обезумевших девчонок" это больше похоже на "мамаш без стыда".

Яркий пример тому – Ванда и ее старик трахаются на глазах у всех, в то время как их семилетняя дочь, вероятно, снова крепко спит у своей бабушки. Бедный ребенок должен быть благодарен своим родителям за то, что они не взяли ее с собой в этот раз. Наблюдение за тем, как родители напиваются и устраивают порно в прямом эфире, оставило бы травму на всю жизнь. Но, если говорить начистоту, она, вероятно, видела и похуже.

Большинство детей, которые растут в округе, так или иначе привыкли к подобному дерьму. Я и сама, черт возьми, насмотрелась на всякую хрень, пока росла. Хотела бы я сказать, что подобное дерьмо здесь, в баре, единичный случай, но это не так. Подобное случается почти каждую ночь. Думаю, со временем у тебя просто вырабатывается иммунитет к грязи.

Это побочный эффект жизни в этой части города. Мы привыкли к грязи. Именно блеск и новизна вызывают у нас раздражение. Показательный пример – Финн Уокер и Истон Прайс, сидящие за столиком и осматривающие заведение, словно планируют ограбление. Это странно забавно, учитывая, что отчим Истона владеет одним из самых престижных банков в мире. Он, наверное, мог бы купить этот бар на свои деньги с обедов, так что я не понимаю, почему "Большой Джим" вдруг ему приглянулся.

Однако Истон действует мне на нервы не так сильно, как его хмурый друг. Истон не был рожден в роскоши, как Финн. Его матери просто удалось удачно выйти замуж. Ходят слухи, что до того, как Прайс надел кольцо на палец матери Истона, она заправляла кровати и мыла туалеты в каком-то шикарном отеле, живя со своим ребенком в однокомнатной, кишащей крысами квартирке. По крайней мере, Истон знает, каково это – жить бедно.

Финн Уокер, однако, ничего не знает о самопожертвовании, не говоря уже о том, чтобы беспокоиться о следующем приеме пищи. Вы только посмотрите на него! Он не только потрясающе красив, со своими волнистыми белокурыми волосами и пронзительными голубыми глазами, но и здоровенный, как танк. Этот парень за всю свою жизнь не пропустил ни одного приема пищи. Конечно, наверное, эти стальные мышцы от всех тренировок, которые ему приходится выполнять, чтобы поддерживать форму для футбола, но, черт возьми! Он заставляет устыдиться большинство сидящих здесь парней.

Хуже всего то, что он самоуверенный засранец, и он это знает. Судя по тому, как злорадствовал по поводу своих размеров, он ими гордится, что делает его таким же тщеславным и поверхностным, как я и подозревала. Он обычный качок с мозгами размером с горошину, думающий, что мышцы помогут ему добиться успеха в жизни. Я не могу не испытывать некоторой неприязни к таким парням, как он, потому что в случае с Финном это все, что ему действительно нужно, чтобы преуспеть в этом мире.

Пока я надрываю задницу и учусь как сумасшедшая, пытаясь выбраться из Саутсайда, Финну Уокеру нужно всего лишь потренироваться в частном тренажерном зале и получить несколько ударов по голове, чтобы обеспечить себе будущее. И не похоже, что ему нужны лишние хлопоты. Оба его родителя происходят из южной аристократии. Господи, я уверена, что его предков можно проследить вплоть до Мэйфлауэра¹⁴. Их богатство просто невообразимо, так что красавчик Финн Уокер, прозябающий в трущобах моей части города, вызывает у меня некий трепет. Такие парни, как он, не приходят сюда без веской причины.

Что же, черт возьми, эти двое задумали?

Я ставлю на поднос пять банок пива, собираясь вернуться и угостить нескольких неудачников выпивкой, оставив двух студентов напоследок. Когда я наконец подхожу к их столику, Финн все еще хмурится. Хотя он и пытается замаскировать это под безразличие, его самолюбие явно уязвлено моим безобидным поддразниванием. Я бы рассмеялась, если бы не считала настолько жалким, когда парень его комплекции не способен вынести даже небольшой критики.

— Думаю, мы не с того начали, – говорит его гладкоречивый друг, усиливая свой заученный южный говор, как будто он один из нас.

— Правда? – я отвожу бедро в сторону, гадая, какую тонкую грань собирается провести Истон Прайс.

Если он думает, что добьется от меня чего-то, то глубоко ошибается. Образ "бунтаря без причины", которым живет Истон Прайс, нисколько меня не заводит. Его мрачное отношение к жизни – всего лишь показуха, и в нем нет ничего оригинального. Я знаю плохих парней. Я выросла среди них. Так что Истону чертовски не повезло, если он думает, что сможет уговорить меня купить то, что он продает.

У его голубоглазого друга шансов больше, хотя все, что олицетворяет этот элитарный качок, раздражает меня до усрачки. При всех своих недостатках, Финн обладает некоторыми чертами, которые я могла бы использовать. Тем более что с началом учебы, у меня появился небольшой зуд, который он, безусловно, мог бы помочь устранить. Я бы с удовольствием забралась на это массивное дерево и выяснила, такой ли он огромный, как ему нравится говорить. Ага. Перепихон из ненависти определенно зарядил бы меня на весь семестр. Но, учитывая мою удачу, Финна, скорее всего, переоценивают так же, как и всех остальных придурков из Нортсайда. Лишь разговоры и никакой игры.

— Ты Стоун, верно? Мы с Финном как раз говорили о том, что уже видели тебя в кампусе, – продолжает Истон, впаривая мне дерьмовую ложь.

Черта с два, вы видели.

Такие парни, как они, не обращают внимания ни на что и ни на кого, кроме собственного отражения. Я никогда не привлеку их внимание, так что Истон, внезапно узнавший мое имя, дает понять, что они определенно замышляют что-то нехорошее. Не знаю, каковы их намерения, но мне определенно нужно дать им понять, что я не хочу в этом участвовать. У меня есть дела поважнее, чем тратить время на двух титулованных северян, желающих устроить неприятности в моем районе.

К черту это и к черту их.

— И? – невесело усмехаюсь я в ответ, надеясь, что моего невозмутимого вида стервы будет достаточно, чтобы испортить их игру.

— И, мой друг пытается быть вежливым. Как насчет того, чтобы дать ему поблажку, а? – возражает Финн, и морщины на его лбу становится все глубже с каждой секундой.

— О, так мило, что ты заступаешься за своего парня. Так вот почему вы, мальчики, пришли сюда? Чтобы скрыть свой роман от мам и пап? Выше голову, парни. На дворе двадцать первый век. Никому нет дело до того, нравятся ли вам члены. Признайте это. Мне вот нравятся, – саркастически отвечаю я, подмигиваю им и посылаю воздушный поцелуй Финну, чтобы позлить его еще больше.

Я направляюсь обратно к бару, небольшой выброс адреналина от игры с этими идиотами вызывает у меня улыбку. Вероятно, это единственное развлечение, которое я получу сегодня вечером. Но мое веселье слишком быстро омрачается, когда Финн-гребаный-Уокер перепрыгивает через барную стойку, как крадущийся кот, и прижимает меня к стене с полками для спиртного, как будто этот чертов бар принадлежит ему.

— Ты нечто особенное, ты знаешь об этом, малышка? – рычит он, прижимаясь своей грудью к моей.

Стоя в полный рост, Финн действительно представляет собой зрелище, достойное восхищения. К сожалению, в данный момент я не в состоянии оценить его по достоинству. Моя шея так сильно запрокинута назад, что это причиняет боль. Он вдвое больше меня, как в высоту, так и в ширину, но если он думает, что пугает меня, то это не так. Мне приходилось иметь дело с гораздо худшим, чем этот красавчик.

— Стоун, ты в порядке? Хочешь, чтобы я вышвырнул этого ублюдка отсюда? – спрашивает Ламар, быстро покидая свой пост у двери и направляясь к бару, готовый отработать зарплату вышибалы.

На нас смотрит несколько любопытных глаз, но никто из них не беспокоится о моем благополучии. Это потому, что они знают, что я прекрасно справляюсь со всем сама.

Я протягиваю руку, останавливая Ламара, и с выражением решимости на лице спокойно заявляю:

— Я справлюсь, Ламар. Все в порядке.

Финн слегка высокомерно усмехается, но ни на секунду не отрывает от меня взгляда. Боковым зрением я наблюдаю, как Ламар возвращается на свой пост, все время поглядывая на нас, на случай, если мне придется сдаться и позволить ему разобраться с этим язычником.

Этого никогда не случится. Как уже сказала, я справлюсь.

Большинство привилегированных детишек, учащихся в Ричфилде, только лают, но не кусают, и Финн от них ничем не отличается. Стоит кому-нибудь выступить против него, как он тут же спрячется в свою маленькую раковину, поджав хвост между ног и зализывая раны, потому что девчонка из Саутсайда одержала над ним верх. У него такое же раздутое эго, как и его ненависть к тому, что ему бросают вызов. Печально то, что я уже сталкивалась с подобным видом запугивания – хулиганы полагаются на свой размер, а не на мозги, чтобы терроризировать слабых. Кто-то должен был предупредить его, что я, может, и маленькая, но у меня чертовски большой рот, готовый швырять кирпичи и камни туда, где это принесет наибольший ущерб.

— Ладно, красавчик. Ты привлек мое внимание. И что ты теперь собираешься с этим делать? – насмехаюсь над ним я, ничуть не напуганная его размерами.

Брови Финна сходятся на лбу, выдавая его замешательство. Его озадаченный взгляд раздражает не так сильно, как то, что он теряет немного злости, которая подпитывала его пыл.

Как досадно.

Он уже расклеивается, а мне всего-то нужно было дать ему маленькое прозвище. Я наблюдаю, как дергается его кадык, а глаза все еще прикован к моим, и мне приходится отдать ему должное за то, что он не воспользовался возможностью заглянуть мне под майку. Большинство парней здесь пошли на гораздо большее, чтобы увидеть товар, так что я, по крайней мере, хвалю Финна за его сдержанность.

— Язык проглотил, красавчик? – снова поддразниваю я его же репликой, прикусывая нижнюю губу от того, что в его глазах вспыхивает яростный огонек, готовый вырваться наружу.

— Ты слишком много болтаешь, – наконец ворчит он, и моя улыбка становится только шире от того, какой неудачный предлог он придумал для ответного хода.

— Ох, да? И как же ты собираешься меня заткнуть? – провоцирую я, но прежде чем успеваю поиздеваться над ним еще больше, он хватает меня за затылок и с силой прижимается своими губами к моим.

В любой другой раз, когда какой-нибудь мудак осмелился бы дотронуться до меня без моего разрешения, его бы так быстро ударили коленом по яица, что ему понадобилась бы операция, чтобы снова увидеть свой член. Но я не успеваю среагировать, потому что теплые губы Финна становятся для меня сюрпризом во многих отношениях.

Его пухлые, сочные губы завладевают моими, язык дразнит мою нижнюю губу так, что я не в силах сдержаться и не позволить ему взять все, что он хочет. Но Финн не спрашивает моего приглашения. Вместо этого он впечатляет меня, прикусывая зубами мою нижнюю губу, а затем, чтобы заглушить легкую боль, посасывает ее своим полным, сочным ртом. Его поцелуй – это грубое доминирование и пугающая нежность. Его губы обещают порочные, грязыне приключения, в то время как его язык играет со мной, намекая, что я еще не готова ко всему, что он способен дать.

Что ж, будь я проклята. Этот парень умеет целоваться.

Если это Финн в его самом скромном виде, то я дрожу в предвкушении того, каким он будет в самом необузданном. Когда чувствую, что кончики моих пальцев на ногах начинают сами собой подгибаться – просто для того, чтобы я могла полнее погрузиться в наш поцелуй, – он отстраняется, завершая один из самых жарких поцелуев, которые у меня были за весь год.

А может, и за всю жизнь.

Испепеляющего взгляда, которым он одаривает меня, достаточно, чтобы разжечь во мне небольшой пожар, заставляя желать большего. Я скорее умру, чем покажу, что он так сильно на меня повлиял, поэтому мгновенно отстраняюсь, изо всех сил изображая раздражение. Разыгрывать это шоу становится ужасно трудно, потому что Финн пользуется моментом и проводит большим пальцем по моей нижней губе, отчего мне так и хочется высунуть язык и облизать его. И поскольку стыд не входит в мой лексикон, я поддаюсь искушению и обхватываю палец губами, и его пульсирующий член тут же реагирует на этот жест, упираясь мне в живот. Не сводя с меня глаз, Финн издает сдавленный стон, когда я, наконец, с громким хлюпаньем выпускаю его палец из своего горячего рта. Я почти уверена, что термин "взгляд, плавящий трусики" был придуман из-за сексуального улыбки, подобной той, что расплылась по лицу Финна.

— Еще увидимся, Стоун, – хрипло произносит он, прикусывая губу, словно сдерживаясь, чтобы не украсть у меня еще один поцелуй.

— Сомневаюсь, красавчик, – отвечаю я, облизывая губы, чтобы убедиться, что оставлю его таким же разгоряченным и взволнованным, какой он оставляет меня.

Уголок его рта коварно приподнимается, когда он наклоняет голову, достаточно низко, чтобы я могла почувствовать, как его теплоте дыхание щекочет мою шею. Мое лицо по-прежнему спокойное и собранное, но дрожь, пробегающая по позвоночнику, неизбежна. Уверена, этот ублюдок знает, что завел меня.

— О, мы будем видеться очень часто, малышка. Не сомневайся, – угрожает он, так смачно прикусывая мою мочку, что я закрываю веки, чтобы насладиться этим ощущением.

Когда ко мне, наконец, возвращается рассудок и я открываю глаза, Финн уже стоит у двери, а его приятель Истон следует прямо за ним. У его самоуверенного друга даже хватает наглости заговорщицки подмигнуть мне.

Нортсайдовские ублюдки.

Хм... Интересно, что все это значило? Финн Уокер и Истон Прайс переступили порог "Большого Джима" – такое не каждый день увидишь. Нет. Эти парни определенно что-то замышляют. Не для того, чтобы купить наркотики, поскольку оба слишком чисты для этого. И не для того, чтобы подцепить кого-нибудь, ведь таким парням, как они, приходится отбиваться от девчонок. И это отвратительно. Я постоянно вижу это в Ричфилде. Большинство девушек, учащихся там, не лезут из кожи вон, чтобы получить высшее образование, как я. Их цель – заполучить какого-нибудь придурка с Нортсайда с огромным наследством, которое обеспечит их на всю жизнь. Финн и Истон – два самых востребованных кандидата в кампусе, сразу после своих лучших друзей, Кольта Тернера и Линкольна Гамильтона – кузенов Ричфилдов.

Да, если вы хотите сорвать джекпот в лотерее мужей, то эти двое именно те парни, которых каждая девчонка в Северной Каролине хочет заполучить с пеной у рта, особенно Линкольна. В то время как Кольту придется делить свое наследство на пять частей между ним и его четырьмя сестрами, Линкольну достанется все. Он последний из оставшихся в живых Гамильтонов, поскольку его старший брат погиб, когда он только поступил в Ричфилд, а его родители были убиты в мае прошлого года. Аплодирую храброй женщине, которая готова преследовать Линкольна Гамильтона. Я, например, не могу сказать, что хочу разделить злой рок, постигший его семью.

Но я действительно сочувствую этому парню. Искренне сочувствую. Я прекрасно знаю, каково это – родиться под плохими звездами. Никакие молитвы или каменная соль не помогут изменить твою судьбу. Но, в отличие от Линкольна, я собираюсь разорвать проклятый круг, в котором родилась. Скоро я выберусь из-под этого камня и вдохну свежий воздух вдали от Эшвилла. Я слишком много работала, чтобы сдаться. Такие отвлекающие факторы, как Финн Уокер и его дружки, не помогут мне в этом.

Даже если они забрели сегодня в мою часть леса. Кого это, нахрен, волнует? Это не моя проблема и не моя забота. Я занесу этот сексуальный поцелуй квотербека в картотеку в своей голове под грифом "то, что лучше забыть".

Я касаюсь пальцами губ всего на секунды, вспоминая поцелуй красавчика в последний раз. Конечно, он был собственническим и доминирующим, но в то же время сладким и нежным. А я не люблю сладкое. Сладкое вызывает чувства, а я определенно не испытываю чувств.

Так что, думаю, на этом все.

Финн получил удовольствие от поцелуя с южанкой, а я получила то, что, скорее всего, станет моим последним поцелуем до конца выпускного года. Завтра начинается учеба, и все, о чем я хочу думать, – это о том, чтобы отлично сдать экзамены, а не о горячих квотербеках, которые могут зацеловать трусики монашки. Пусть он развлекается с красотками, похожими на кукол Барби, пускающими на него слюни из-за его игр. Если он думает, что сможет играть со мной или моим временем так же легко, как с теми футбольными фанатками, то сильно ошибается.

Я не игрушка для парней.

Впрочем, мне не стоит слишком беспокоиться по этому поводу.

Вряд ли я когда-нибудь увижу Финна Уокера снова.

Этого не может быть.

Какого черта случилось с Финном Уокером?

Аргх!

Я стискиваю зубы, возмущенно замедляя свой подъем по лестнице, ведущей на лекцию по психологии – на которую, должна добавить, я опаздываю уже на пять минут.

Сам Мистер Квотербек решил именно сегодня совершить смелый ход и встать на страже прямо у двери, чтобы завладеть моим безраздельным вниманием. Из-за его расчетливой позы мне придется обойти его внушительную фигуру, если хочу попасть в аудиторию, а это значит, что не смогу игнорировать его красивое, скульптурное лицо, как я старательно пыталась делать в течение последних нескольких недель. Если только метеорит внезапно не упадет с неба на голову здоровенного придурка из Нортсайда и не вырубит его, у меня не останется другого выбора, кроме как встретиться лицом к лицу с великолепным чудовищем.

Проклятье.

Финн уже несколько недель устраивает подобные выходки. Куда бы я ни пошла в кампусе, он всегда ждет меня, следя за каждым моим движением, сжав челюсти и постоянно хмурясь, лишь изредка издавая раздраженное ворчание, когда я отмечаю его присутствие, отмахиваясь от него. Мрачный взгляд, который он демонстрирует каждый раз, когда совершает эти невыносимые столкновения, почти заставляет меня поверить, что он ненавидит сам мой вид. Но по какой-то нелепой причине Финн не может найти в себе силы держаться подальше и вместо этого мучает меня, посылая ясными голубыми глазами свой обычный тлеющий взгляд.

Я серьезно не понимаю, почему вдруг стала так чертовски интересна звездному квотербеку Ричфилда. Его навязчивое поведение сбивает с толку и, честно говоря, путает меня больше, чем хотелось бы.

Я имею в виду, почему я?

Что такого чертовски захватывающего в том, чтобы гоняться за моей задницей по кампусу, когда половина женского населения этого колледжа в мгновение ока окажется на коленях, если он только щелкнет пальцами в их сторону? Мы с ним оба знаем, что я не совсем в его вкусе. Ведь, давайте будем честными, мы – полные противоположности. Он – капитан футбольной команды, а я – девушка, которая за всю свою жизнь ни разу не посмотрела ни одной игры.

Он – воплощение американского совершенства.

Я – образец отверженных этой стране.

Он – деньги и привилегии старого Эшвилла.

Я – южанка, от которой люди стараются держаться подальше.

Он – воплощение мечтаний об икре и шампанском.

Я – трейлерный мусор, о котором его, вероятно, предупреждала мама.

Сомневаюсь, что это может еще больше отдалить нас друг от друга в социальном плане.

Так в чем же его проблема?

Если только Финн каким-то образом не выполнил свою норму по вагинам дебютанток и не захотел испытать себя на прочность, для разнообразия потусовавшись с южанкой, я не понимаю, чего он от меня хочет. Особенно потому, что он приложил немало усилий, чтобы всегда знать, где я нахожусь. Парни вроде Финна не прилагают таких усилий ради кого попало. Он из тех засранцев, которые ожидают, что девушки будут бегать за ним, а не наоборот.

Так в чем же дело?

И как, черт возьми, он вообще раздобыл мое расписание? Это единственное объяснение тому, почему у него вдруг появился GPS-трекер, показывающий, где я нахожусь в любой момент. За все годы учебы в колледже я, наверное, видела Финна Уокера всего пару раз. А теперь, ни с того ни с сего, он просто появляется и сталкивается со мной три-четыре раза в день.

Ага, я на это не куплюсь. Финн не настолько удачлив. Красавчик сам создает свою удачу, в этом я уверена. Готова поспорить на свое жалкое подобие зарплаты, что этот титулованный качок заполучил в свои руки расписание моих занятий, либо потянув за какие-то ниточки, либо заплатив. Независимо от того, как он этого добился, мне кажется, что теперь Финн – моя постоянная тень, от которой я никак не могу сбежать.

Хуже всего то, что он совершенно не скрывает своих склонностей к преследованию. Он не пытается спрятаться от меня и не ведет себя так, будто это простое совпадение. Это происходило уже больше раз, чем я могу сосчитать, и, честно говоря, меня уже тошнит от этой его игры в кошки-мышки.

— Отвали, – объявляю я в качестве приветствия, когда делаю последний шаг, который ставит меня лицом к лицу с моим новым заклятым врагом. Или, лучше сказать, лицом к груди, потому что Финн чертовски огромен по сравнению с маленькой мной.

— И тебе доброе утро, Стоун. Ты опоздала. – Он высокомерно ухмыляется, еще раз доказывая, что этот ублюдок знает все о моих делах в Ричфилде.

Но его дерзкая ухмылка исчезает, когда взгляд начинает блуждать по моему телу. Я чуть выпрямляюсь, чтобы он мог налюбоваться, и испытываю нездоровое удовлетворение, наблюдая, как он хмурится все сильнее, и его брови сходятся в раздражении.

С тех пор как Финн откровенно признался, что мой выбор одежды ему не по вкусу, я прилагаю дополнительные усилия, чтобы быть как можно более дикой. Сегодня я надела свои любимые черные рваные джинсы, которые облегают мои бедра, как вторая кожа, и черные армейские ботинки с серебряными черепами. Ботинки, пожалуй, моя самая любимая деталь из всего образа, но именно потертый топ от Sex Pistol заставляет Финна нервничать и скрипеть зубами.

— Что? Увидел что-то, что тебе не нравится? – поддразниваю его я, когда он слишком долго пялиться на мое декольте.

Красавчику Финну явно не нравится то, как Мэри Кейт и Эшли гордо выставлены на напоказ, выглядывая из моего топа. Конечно, я могла бы смягчить образ, надев другой бюстгальтер, чтобы дамы выглядели сдержаннее, но тогда в чем интерес? Он так сильно хмурится, что, я уверена, если не расслабится, то у него появятся преждевременные морщины. Я стою с победным видом, наблюдая, как он проводит языком по внутренней стороне левой щеки и делает долгий выдох, прежде чем выдать свой раздраженный ответ.

— Считаешь, что ты милая, не так ли?

— Это ты мне скажи, – невинно отвечаю я, насмешливо хлопая на него ресницами.

Он резко выдыхает и начинает проводить пальцами по своим волнистым золотистым волосам.

Как будто это поможет ему справиться с моей упругой грудью, торчащей перед его носом.

Финн и не подозревает, что благодаря этой невинной привычке сдержать себя в руках, он больше не единственный, кто выходит из себя.

Ага, теперь моя очередь мучиться от дискомфорта.

Он продолжает рассеянно зачесывать волосы назад, а я стараюсь не смотреть на пряди, прикосновение к которым, должно быть, кажется раем. Гладкий шелк ласкает кончики его пальцев, заставляя меня немного завидовать тому, что он может играть со своей темно-золотистой гривой в любое время, когда ему заблагорассудится, а мы, простые смертные, можем только сидеть и смотреть.

Пока Финн рассеянно взирает на небо, пытаясь найти общий язык с тем божеством, которое, по его мнению, услышит его недовольную молитву о моем хардкорном гардеробе, я пользуюсь возможностью и сама любуюсь его величественной фигурой.

Сегодня на нем темно-синяя рубашка от Tommy Hilfiger без рукавов, подчеркивающая его светлые, сапфировые глаза. Финн одержим моим размером одежды, но у него нет никаких претензий к своей собственной, которая облегает его настолько, что я могу сосчитать, сколько кубиков пресса скрывается под мягким материалом – восемь, кстати. Восемь великолепно очерченных, аппетитных кубиков, на совершенствование которых, должно быть, ушли годы. Но больше всего меня восхищают его мускулистые руки. Его рубашка была сшита так, чтобы подчеркнуть выпуклые бицепсы, кажущиеся толстыми, как стволы деревьев. Он может с легкостью поднять девушку и перекинуть ее через плечо, даже не вспотев, как настоящий пещерный человек (здесь должно быть эмодзи со слюнями).

Проклятье.

Я облизываю губы, пока мой взгляд продолжает скользить по его длинному, изящному телу. Вселенная, несомненно, жестокая сука, раз позволяет такому безупречному экземпляру разгуливать по кампусу, когда прекрасно знает, что у большинства из нас нет ни времени, ни денег, чтобы мечтать о подобном совершенстве.

Мой взгляд останавливается на талии Финна, и я замечаю, что на нем джинсы с низкой посадкой. То, как он продолжает играть со своими волосами, позволяет его рубашке слегка приподняться, давая мне лишь небольшой намек на соблазнительную V, которую он прячет под ней.

Милый младенец Иисус! Может, Финн и раздражал меня в последнее время, но, черт возьми, на него приятно смотреть.

Очень приятно.

Я изо всех сил изображаю невозмутимую стерву, притворяясь, что мне безразлично и скучно от одного только его присутствия, прежде чем прочистить горло, чтобы вернуть внимание Финна к себе.

— Двигайся, квотербек. Некоторым из нас нужно успеть на занятие.

Его пухлая верхняя губа подрагивает, прежде чем он взмахивает рукой, словно расстилая для меня красную ковровую дорожку. Я изо всех сил стараюсь не закатить глаза, пока пользуюсь возможностью обойти его, хотя между его твердым, как сталь, телом и холодной кирпичной стеной остается лишь узкая щель. Как можно более незаметней делаю глубокий вдох, надеясь, что кислорода хватит на быстрый проход. Я ни за что на свете не стану снова вдыхать запах одеколона Финна, если только смогу удержаться.

Когда несколько недель назад он подошел ко мне у пикапа, его насыщенный, теплый, древесный аромат преследовал меня часами, не давая сосредоточиться на лекциях. В итоге я потратила драгоценное время на учебу, погрузившись в свои мысли, представляя обнаженные, потные тела, сплетенные вместе у открытого костра посреди темного леса, поглощенные неистовым занятием любовью. Клянусь, некоторые фантазии были настолько захватывающими, что я чуть не пропустила обед, чтобы пойти в свою комнату в общежитии и воспользоваться любимой игрушкой для облегчения боли, вызванной манящим ароматом Финна. Поговорим о мощной сенсорной стимуляции. Феромоны красавчика наносят сильный удар, а я, например, не хочу, чтобы меня снова вырубило. Мои гормоны не выдержат, как и мое влечение.

Я уже собираюсь сделать второй шаг, когда этот придурок кладет руку на стену, преграждая мне путь. Я мгновенно разворачиваюсь, чтобы пробежать с другой стороны, но его предплечье теперь прижато и к этой стороне, делая мою стратегию отступления невозможной. Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на большую гориллу, и не так уж тихо убиваю его в своем воображении кинжалами, летящими из моих глаз.

— Ты начинаешь меня раздражать, Финн, – говорю я ему сквозь стиснутые зубы.

— А, так ты все-таки знаешь мое имя, – дразнит он, его сладкое, мятное дыхание щекочет мне нос, а аромат осенней ночи проникает под кожу, дразня меня тем, что именно он будет играть главную роль в моих сегодняшних фантазиях.

Черт бы его побрал.

Вместо того, чтобы пошутить в ответ, чего, как я знаю, он жаждет, я изо всех сил наношу удар коленом по его яйцам, надеясь, что от этого он расплачется, как ребенок. К моему ужасу, Финн слишком быстр. Он хватает меня за колено, даже не дрогнув, и раздвигает мои ноги, пока не оказывается между ними. Слава богу, на мне джинсы, потому что от жара наших соприкасающихся тел, я начинаю извиваться, как девственница в день свадьбы.

— У тебя нет парня, – хрипит он, его полупрозрачные глаза прикованы к моим.

— Это вопрос?

— Нет. Я знаю, что у тебя его нет.

Ничего удивительного. Он достаточно долго проследовал мою задницу, чтобы понять, что у меня нет времени на еду, ни тем более на свидания.

— К счастью для тебя, поскольку ты поставил меня в довольно компрометирующее положение, – саркастически отвечаю я, указывая на то, как он прижал меня к стене, словно собирается овладеть мной, оттрахав хорошо и жестко прямо здесь, на виду у всех.

Дерьмо.

Похоже, мне придется запастись батарейками, раз уж этот маленький сценарий засел у меня в голове.

Он слегка ухмыляется, но не двигается ни на дюйм. Я остаюсь зажатой между двумя стенами – холодной сзади и горячей спереди. Я точно знаю, к какой из них я бы предпочла прислониться, но делаю все возможное, чтобы не поддаться искушению.

— Ты же знаешь, что это может быть расценено как домогательство, – предупреждаю я, показывая ему колечко в зубах и изображая безразличие к тому, в каком стесненном положении он нас держит.

Ни за что на свете я не подам виду, что его близость заставляет Мэри Кейт и Эшли напрячься. К счастью, его глаза больше не прикованы к моим близняшкам. Нет, эти сапфиры изучают мое лицо, словно запоминая каждую его черточку.

— Я могу отойти от тебя в любой момент, когда захочешь. Только скажи.

В его светлых глазах пляшут огоньки, когда я кладу руки ему на грудь, но не прилагаю никаких усилий, чтобы оттолкнуть.

— Скажи мне кое-что. Я вписала свое имя для участия в какой-то лотерее сталкеров? – вместо этого спрашиваю я, радуясь, что его грудь больше не прижимается к моей чувствительной.

— Что-то вроде этого, – хмыкает он.

Я в замешательстве наблюдаю, как игривый блеск в его глазах сменяется эмоциями, которые я никак не могу разобрать. Как будто моя маленькая шутка его огорчила. Нет, огорчение – не то слово. Это больше похоже на беспокойство. Беспокойство, глубоко укоренившееся беспокойство. Серьезно, этот парень просто умопомрачителен – да, горяч как смертный грех, но читать его все равно чертовски трудно.

— Боже, ты странный. Ты ведь знаешь об этом, не так ли?

— Ты не первая, кто так думает, Стоун. Мои лучшие друзья постоянно говорят мне эту чушь. – Он издает робкий смешок, и кто бы мог подумать, – этот легкий намек на мальчишескую застенчивость заставляет мою душу расплескаться, как гребаный Ниагарский водопад.

— Они так думают, правда? А что твои так называемые друзья думают о том, что ты бегаешь за южанкой по кампусу, словно потерявшийся щенок?

— Я не потерявшийся щенок, малышка, но, как известно, тоже кусаюсь. – Он подмигивает мне.

— Значит, нас двое, – предупреждаю я, щелкая зубами, чтобы показать ему, что могу разорвать его на части, если представится такая возможность.

— Черт. Держу пари, что так оно и есть, не так ли? – хрипло произносит он, опуская страстный взгляд на мои губы.

Я бы сказала своему телу, чтобы оно приняло таблетку от простуды, но моя разгоряченная кожа наслаждается его голодным взглядом. Даже слишком, если хотите знать. Трепещущее ощущение в моем теле усиливается, когда Финн наклоняется, и его губы оказываются в нескольких дюймах от моего левого уха.

— Думаю, нам стоит потусоваться, – хрипит он, проводя зубами по нижней губе.

— Потусоваться или переспать? – отвечаю я, проводя пальцем по его груди, что немедленно вознаграждается легкой дрожью, пробегающей по его телу.

— То, чего тебе больше захочется, – озорно поддразнивает он.

Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы наши губы оказались в дюйме друг от друга.

— Этого. Никогда. Не. Случится. Красавчик, – говорю я так близко к его рту, что он почти чувствует вкус моего отказа на своих сочных губах. — Иди и найди себе надувную куклу, с которой сможешь потусоваться. В Ричфилде полно пластиковых игрушек, чтобы тебя повеселить.

Я отталкиваю его от себя и торопливо бегу в аудиторию, не оглядываясь на ошеломленного, разгоряченного качка, который, должно быть, подбирает свою челюсть с пола.

Профессор Харпер щурится на мое опоздание, но не отчитывает меня за это. Слава Богу. Мои глаза находят несколько свободных мест в дальнем конце аудитории, и хотя я, скорее всего, не услышу ни единого слова из сегодняшней лекции, не сканирую аудиторию в поисках более привлекательных мест. Не хочу злить профессора Харпер, срывая ее урок еще больше.

Как только моя задница оказывается на стуле, я тихонько ахаю от неожиданности, когда рядом со мной с громким стуком садится другой студент. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это, и мои губы презрительно поджимаются, – ярко-голубые глаза смотрят на меня сверху вниз, давая понять, что они со мной еще не закончили, куда бы я ни сбежала.

Отлично. Просто охренеть, как здорово.

Как будто на сегодня мне мало отвлечений. Клянусь, если Финн Уокер не поймет намека, я, скорее всего, убью его. Или пересплю с ним. Честно говоря, шансы в любом случае пятьдесят на пятьдесят.

Я дрыгаю ногой, пока нетерпеливо наблюдаю, как Стоун записывает конспект, делая вид, что меня здесь нет. Знаю, это был смелый шаг – преследовать ее так, но, честно говоря, отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Слежка за ней в аудитории может привести к двум вариантам: либо она, наконец, признает мое существование и выслушает меня, либо отправится к шерифу и добьется судебного запрета на мое приближение, как только закончится лекция.

Смогу ли я винить ее, если она выберет последнее?

То, как я себя веду, просто ненормально. Если бы был на ее месте, я бы не относился к этому с таким саркастическим юмором, как она. Я думал, что смогу изматывать ее до тех пор, пока она не сдастся, но, к сожалению, сегодня у меня появился еще один стимул для продолжения игры со Стоун.

Очевидно, Общество не в восторге от того, как медленно я завоевываю расположение дерзкой девчонки. Сегодня утром я чуть не подавился протеиновым коктейлем, когда мама вручила мне очередной черный конверт с фирменной красной печатью. К счастью для меня, она не стала задавать лишних вопросов, но я видел, что та была достаточно заинтригована, чтобы задержаться на кухне, ожидая, открою ли я его при ней.

Ни за что на свете.

Вместо этого я просто одарил ее, как я надеюсь, искренне невинной улыбкой и сказал, что опаздываю на утреннюю тренировку. Затем быстро чмокнул ее в щеку и выбежал вон.

Когда оказался в безопасности, в своей машине, я разорвал эту проклятую штуку. Думал, что выблюю свой завтрак себе на колени, и придется возвращаться домой, чтобы переодеться. Я четко уловил послание этих ублюдков, хотя мне потребовалось несколько секунд, чтобы полностью осознать его в своем охваченном паникой мозге. Их угроза, написанная жирным золотым шрифтом, пронзила мое сердце, заставив осознать, что все забавы и игры официально отменяются. Если не изменю свою тактику, все станет по-настоящему. И стремительно.

Финн

— Должна сказать, что это не совсем то место, куда я думала, ты меня приведешь, – с благоговением заявляю я, восхищаясь открывающимся передо мной потрясающим видом.

Массивные гранитные колонны беседки, окружающие меня, очень похожи на те, что можно увидеть в Нортсайде. Однако такие беседки обычно находятся на территории богачей, а не в величественных горах Голубого хребта. Похоже, что они заброшены уже несколько десятилетий и нуждаются в особом уходе. Но, на мой взгляд, так же изысканны, как и в пору своего расцвета.

Скрытая беседка обращена к огням центра Эшвилла, из-за чего город выглядит величественнее, чем он есть на самом деле. Яркая иллюминация, святящаяся вдалеке, создает ностальгическое чувство, как будто вы попали в другое время, где когда-то сияли те же огни.

Надо отдать должное красавчику Финну. Он молодец, что привез меня сюда. Действительно молодец.

— У этого места есть своя история? – спрашиваю я, заинтересовавшись историей такой уединенной достопримечательности.

— Разве не у каждого здания на юге есть своя история? – он пожимает плечами и тянется к машине, чтобы взять что-то за сиденьями.

— Не все живут в зданиях, построенных в восемнадцатом веке. Некоторые из нас живут в домах на колесах.

— Ты живешь в трейлере? – спрашивает он, выпрямившись и глядя на меня с ужасом.

— Сбавь обороты, квотербек. Я даже отсюда чувствую твое презрение, – язвительно отвечаю я, подчеркивая каждое слово.

К счастью для Финна, мой пыл смягчается, когда ему, кажется, становится стыдно за свое внезапное предубеждение, и он смотрит на свои ноги, вместо того чтобы встретиться с моим взглядом.

— Прости. Я выставил себя полным придурком, да?

— Не парься. – Я пожимаю плечами. — Я и так знаю, что ты придурок, поэтому нечего удивляться, когда ты ведешь себя соответственно, верно? – я насмешливо приподнимаю бровь.

Он проводит языком по зубам, и озорной блеск в его глазах, к которому я привыкла, возвращается в полную силу.

— Ты вечно ведешь себя как гребаная негодница. В один прекрасный день из-за твоего языка у тебя будут неприятности, малышка.

— Я рассчитываю на это, – поддразниваю я, чтобы позлить его, хотя на данный момент наши перепалки больше похожи на флирт, чем на уколы в адрес друг друга.

Чтобы занять себя и отвлечься от подобных идиотских мыслей, я подхожу к одному из пакетов с алкоголем, и беру своего приятеля Хосе Куэрво. Когда оборачиваюсь, Финн уже устраивается поудобнее на одном из двух спортивных полотенец, которые он расстелил рядом друг с другом на зеленой траве. Уперев руки в бока, я раздраженно вздыхаю и кричу этому дураку.

— Почему ты так далеко уселся? – спрашиваю я, стоя в самом центре монументальной беседки.

— Потому что это лучшее место. Я не хочу упускать этот вид, – объясняет он, и я закатываю глаза так сильно, что мои глазные яблоки рискуют выскочить из орбит.

Серьезно, сколько ударов по голове должны получить футболисты, прежде чем поймут, какому ущербу они себя подвергают? В качестве примера можно привести самого мистера Звездного квотербека, сидящего на открытом поле и глядящего в темноту.

— Вид вон там, Эйнштейн, – кричу я, указывая в направлении городских огней.

— Нет, не там, – беззаботно отвечает он, ложась на полотенце, подложив одну руку под голову, а другой указывая на небо. — Это тот вид, который я не хочу упускать.

Я спускаюсь по двум ступенькам белого монумента и смотрю вверх, чтобы понять, о чем он говорит. И когда я это делаю, моя челюсть падает от изумления.

— Боже мой, Финн. Это прекрасно, – шепчу я, совершенно пораженная, и маленькими шажками направляюсь к нему с бутылкой в руке.

За все свои двадцать один год жизни, я, кажется, никогда не видела столько звезд. Все небо похоже на темно-синюю ткань, натянутую насколько хватает глаз, и исколотую булавкой, отчего лучи великолепного белого света падают во все стороны.

От этого захватывает дух. Просто невероятно.

Все еще не в силах вымолвить ни слова, я усаживаюсь рядом с Финном и вытягиваю шею, чтобы не пропустить ни одной детали захватывающего зрелища.

— Потрясающе, да? – спрашивает он, удивленный моей внезапной немотой.

— Не думаю, что это подходящее слово. По крайней мере, не то, которое бы я выбрала.

— Тогда какое слово ты бы выбрала?

— Трансцендентно²¹, – тихо бормочу я, все еще находясь в ловушке сюрреалистического пейзажа.

Когда молчание Финна затягивается, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него и вижу широкую мальчишескую улыбку, сияющую на его лице, почти таком же потрясающем, как звезды над нами. Должно быть, он чувствует на себе мой взгляд, потому что только что был поглощен пятнышками света над нашими головами, а в следующее мгновение уже смотрит мне в глаза.

— Ты упускаешь прекрасный вид, – шепчет он, облизывая свои внезапно пересохшие губы.

Я так не думаю, красавчик. С того места, где я сижу, открывается просто превосходный вид.

Я наблюдаю, как его кадык дергается, а взгляд все еще прикован к моему, и мой пульс начинает учащаться от одного только взгляда его голубых глаз. К счастью, он разрушает чары, встряхивая головой и отгоняя прочь все знойные мысли, пришедшие ему в голову. Как раз в тот момент, когда думаю, что мне больше ничего не угрожает, он снова обезоруживает меня, одаривая одной из своих искренних, застенчивых улыбок, от которой у меня, кажется, всегда подкашиваются ноги. Не то чтобы я когда-нибудь признаюсь, что этот мальчишка стал моим криптонитом. Скорее в аду пойдет снег, чем я признаю, что Финн Уокер оказывает на меня хоть какое-то воздействие.

— Иди сюда, маленькая негодница, – игриво приказывает он, прежде чем притянуть меня к себе и уложить рядом.

Его бицепс служит мне подушкой, не дающей голове касаться холодной земли, так что я не знаю, благодарить ли мне его за заботу или злиться, что его здоровенная рука, похожая на ствол дерева, зажата подо мной, и я ничего не могу с этим поделать.

— Расслабься, Стоун. Просто впитай все это, – выдыхает он мне в ухо, и мурашки, внезапно охватившие мое тело, не имеют ничего общего с ночной прохладой, а связаны с сильным телом Финна, обжигающим левую сторону моей миниатюрной фигуры.

Вместо того чтобы дать ему понять, какой жестокой пытке он меня подвергает, я делаю, как он говорит, и просто лежу, любуясь каждым дюймом этого чудесного вида. Как раз в тот момент, когда я уже почти расслабилась, Финн нарушает тишину своим хрипловатым низким голосом, тем самым, от которого у меня всегда мурашки бегут по коже.

— Я рад, что ты способна увидеть в этом красоту. Не многим это удается.

Я поворачиваюсь на бок, опираясь локтем о полотенце, а ладонью поддерживая голову, чтобы смотреть на него сверху вниз.

— Должна признаться, сегодня ты меня удивил, а такое случается нечасто, – признаюсь я.

Он берет прядь моих волос и начинает играть с ней, накручивая синие локоны на палец.

— Какая жалость. Такая девушка, как ты, заслуживает того, чтобы ее чаще удивляли.

— Я бы предпочла, чтобы на меня не сваливалось много сюрпризов, если бы это было в моих силах. Большинство сюрпризов, с которыми я сталкивалась в своей жизни, были либо головной, либо сердечной болью. Я предпочитаю обыденность и предсказуемость, большое спасибо.

— Хах, – выдыхает он, похоже, сам удивленный моим маленьким признанием.

— Что?

— Ничего. Просто я бы никогда не употребил слово "предсказуемость" в одном предложении с тобой, – объясняет он, все еще играя с моими волосами, как будто они принадлежали ему.

Хотела бы я еще раз прикоснуться к его волосам, но если сделаю это, то не уверена, что смогу играть только с ними. Нельзя ожидать, что перед лицом голодной девушки будет красоваться дьявольски соблазнительный торт, и она не откусит от него большой кусок. Ни у кого нет такой выдержки. Особенно, если эта девушка слишком долго сидела на добровольной диете. И под "диетой" я подразумеваю секс. А Финн – это секс на палочке, которой размахивают перед моим носом и дразнят, чтобы я ее лизнула.

— Ну, я тоже никогда бы не подумала, что ты астроном. Похоже, сегодня вечером мы оба узнали друг о друге что-то новое, – говорю я вместо того, что на самом деле крутится у меня в голове.

— Узнали, не так ли? – он широко улыбается, заставляя идиотский орган в моей груди совершать кульбиты.

Успокойся, сучка. Он просто симпатичный парень с приятной улыбкой, а не чертов выигрышный билет в Powerball²².

Прежде чем совершить какую-нибудь глупость, например, поцеловать Финна второй раз за день, я поднимаюсь и хватаю бутылку текилы, убедившись, что мои волосы больше не в его распоряжении.

— Сядь, квотербек. Мы собираемся поиграть.

— Во что? – он с любопытством смотрит на меня, его выпуклые бицепсы приподнимают верхнюю часть тела.

— Раз уж ты встал на разведку, что может быть лучше, чем сыграть в игру с выпивкой, чтобы узнать друг друга получше?

— Во-первых, я не вставал ни на какую разведку, – усмехается он, но когда мой насмешливый взгляд фиксируется на его стояке, он выпрямляется, изо всех сил стараясь скрыть очевидность моего заявления. Похоже, я здесь не единственная, чье либидо находится в состоянии повышенной готовности. — А во-вторых, не слишком ли мы стары для игр с выпивкой?

Я зажимаю ему рот обеими руками и качаю головой из стороны в сторону.

— Больше никаких богохульных комментариев. Мы собираемся поиграть, и тебе будет весело. Поверь мне, – говорю я, кокетливо подмигивая.

Я чувствую, как его дерзкая ухмылка касается моих ладоней, и тут же отдергиваю их, как будто солнце только что опалило мою кожу, оставив на ней заметный отпечаток.

— Хорошо, – отвечает он, уступая моим требованиям. — Так во что мы играем? В "правду или действие"?

— Ты можешь быть еще более буржуазным? – зеваю я, изображая скуку.

— Тогда во что? – он весело усмехается и продолжает: — Помни, я не могу напиться, так как везу тебя домой.

— Хм, ты прав, – размышляю я.

Я начинаю постукивать подушечкой пальца по кончику носа, пытаясь придумать альтернативу, которая одновременно и развлечет меня, и отвлечет от желания залезть на Финна, как на дерево. Тем не менее, мне не обязательно прикасаться к нему, чтобы подучить удовольствие от Фиона другими способами.

— Придумала. У меня есть идеальная для нас игра, – объявляю я, садясь скрестив ноги лицом к футбольному богу, со старым добрым Хосе между бедер. Я откручиваю крышку и делаю глоток текилы, чтобы согреться, пока жду, когда Финн устроится поудобнее. Как бы он ни старался сдвинуть свои массивные ноги, чтобы сесть так же, как я, у него это никак не получается. И все же, я отдаю ему должное за попытку. Я имею в виду, его тело – чистая сталь, так что в управлении такой массивной техникой должны быть свои сложности. Но, черт возьми. Если статная фигура Финна так безумна в одежде, могу только представить, насколько сексуальна она выглядит без нее.

— Не знаю, нравится ли мне этот твой взгляд, – объявляет он, когда я слишком долго не отвечаю, думая обо всех восхитительных способах полакомиться его крепкими мышцами.

— Поскольку тебе нельзя пить слишком много, нам нужно придумать альтернативу, которая будет выгодной и справедливой для нас обоих. Предлагаю задавать друг другу вопросы, и если отказываемся выкладывать всю подноготную, то в качестве наказания выпиваем по глотку. – Я стучу по бутылке, о которой идет речь, прежде чем изложить ему свой коварный план, – или снимаем с себя какую-нибудь часть одежды. Однако, если тот, кому был задан вопрос, все-таки отвечает, то выпить или раздеться придется тому, кто задал этот вопрос. И еще один нюанс: нельзя повторять одно и тоже наказани подряд. Понятно? Или это слишком сложно для тебя?

— Ты хочешь увидеть меня без одежды? – спрашивает он, наполовину взволнованный этой идеей, наполовину ошеломленный, полностью игнорируя мой небольшой подкол в его адрес.

— Это твой первый вопрос? Потому что, должна сказать, футболка, которая на тебе, исчезнет раньше, чем я думала. Да, красавчик. Я хочу увидеть тебя без одежды. Если мне придется провести с тобой ночь, то самое меньшее, что ты можешь сделать, – это побаловать меня. А взамен ты получишь удовольствие от моего общества. Разве это не честный обмен?

Он снова посмеивается и забирает бутылку из моих рук, делая большой глоток, вместо того чтобы потрясти мой мир своей обнаженной грудью. Я притворяюсь, что обижаюсь на его неудачный выбор наказания.

— Не лишай меня удовольствия от игры, квотербек, иначе эта ночам будет долгой для нас обоих.

— Я очень на это надеюсь, – поддразнивает он, возвращая мне бутылку. — Моя очередь задавать вопрос.

— Задавай.

— Ты говорила о жизни в трейлере. Ты все еще там живешь?

Я поднимаю глаза к небу, недовольная и немного разочарованная его вопросом.

— Нет. Я живу в общежитии Ричфилда. Не волнуйся, Финн. Тебе не придется ехать в трейлерный парк, чтобы отвезти меня сегодня домой.

— Я спросил не по этому, – заявляет он, похоже, обидевшись.

— Конечно, не по этому. В любом случае, мне все равно. Теперь моя очередь. Твои друзья знают, что ты обожаешь смотреть на звезды?

Он мрачно хмурится, хватаясь за ворот футболки, стягивает ее через голову и бросает на землю рядом со мной. Мое живое воображение не могло сравниться с реальной скульптурной фигурой передо мной.

— Ага, я так и думала, – насмешливо произношу я, пытаясь скрыть, что все эти глубокие выступы и стальные плоскости заставляют меня слегка задыхаться. — Почему?

— Во-первых, я не ответил на твой вопрос. А во-вторых, подожди своей очереди, – указывает он на меня. — Теперь моя.

Я пожимаю плечами, делая вид, что меня это нисколько не беспокоит. Но, конечно, я должна была догадаться, что он не станет тянуть со своим следующим вопросом, поскольку первая начала играть грязно.

— Почему ты уходишь в оборону, когда я спрашиваю тебя о чем-то личном?

Вместо того, чтобы ответить на его чудесный вопрос, я делаю большой глоток текилы и показываю ему язык.

— Отлично, если ты хочешь играть так. Но предупреждаю, пропустишь следующий, и на землю полетит уже твоя футболка.

— Жаль, что тебе придется подождать еще немного, ведь теперь моя очередь.

— Я не боюсь. Постарайся сделать все, что в твоих силах, малышка, – насмехается он, похлопывая себя по щеке и предвкушая метафорический удар.

— У тебя есть другие секреты от твоих друзей?

— Да, – невозмутимо отвечает он, не оставляя возможности для неверного толкования.

— Значит, и в Нортсайде трава не зеленее, да?

— У каждого есть свои демоны, Стоун. Место, где ты родился, не играет особой роли.

— И много ли у тебя демонов, которые не дают спать по ночам? – скептически спрашиваю я.

— Больше, чем у многих. Я только что ответил на три твоих вопроса подряд. Вставай, малышка. Твоя очередь снимать с себя все это, – командует он, его голос такой же резкий и твердый, как и выпуклые мышцы, которые он с гордостью демонстрирует.

Я отвешиваю ему подзатыльник, но все равно встаю. Три вопроса равны трем предметам одежды. Без проблем. Я снимаю кроссовки, и каждый из них приземляется в разных местах, пролетая при этом рядом с его головой.

— Мило, – поддразнивает он, его тон по-прежнему железный.

Затем я расстегиваю свои шорты и начинаю снимать их, стараясь наклоняться ровно так, чтобы моя задница была высоко поднята и находилась подальше от его любопытных глаз. Однако моя футболка с глубоким вырезом открывает ему прекрасный вид на дам. Я поднимаю шорты и швыряю их ему в лицо, но, благодаря своим кошачьим рефлексам, он ловит их прежде, чем они попадают в цель. Затем я снова сажусь и делаю глоток текилы, вместо того чтобы снять еще что-нибудь из одежды.

— Три ответа на вопросы равны двум предметам одежды и одному глотку. Но хорошая попытка, красавчик.

— Ты могла бы с таким же успехом сделать два глотка и снять только кроссовки, – говорит он, сжимая мои шорты у себя на коленях.

— Знаю. Похоже, сегодня я чувствую себя милосердной.

— Милосердной? Ну да. Почему тогда твое так называемое наказание причиняет боль мне, а не тебе? – хрипло признается он, ерзая на своем месте и пытаясь скрыть выпуклость в джинсах.

— Бедный малыш. Тебе больно? – я преувеличенно дую губы, хлопая на него ресницами.

— Господи, ты просто нечто, – говорит он взволнованно, проводя пальцами по своей белокурой гриве и с досадой дергая за пряди. — У тебя вообще нет никаких тормозов, не так ли, Стоун? Ты делаешь все, что хочешь, и плевать на последствия, да?

— А зачем жить по-другому? Жизнь слишком коротка для притворства, – честно отвечаю я, ничуть не беспокоясь о его оценке меня.

— Не все могут позволить себе такую роскошь, как прямота, – ворчит он.

— Ты действительно хочешь поговорить со мной о роскоши, квотербек? Скажи мне, как много тебе пришлось работать, чтобы получить такую тачку? Или одежду? Или даже деньги в кармане? Не читай мне лекций о роскоши, когда сам живешь жизнь, полную роскоши. Быть тем, кто я есть, не считаясь ни с чьим мнением, кроме своего, – одно из немногих прав, данных мне Богом.

— Ты права. Но в то же время глубоко ошибаешься, девочка. Может, я и не работал ни дня в своей жизни ради того, что у меня есть, но не думай, что за это мне не приходится платить, – со злостью в голосе отвечает он, заставая меня врасплох.

Я прикусываю губу, понимая, насколько правдивы его слова. Долгое время мы просто сидим, уставившись друг на друга, создавая странное напряжение в воздухе – густом и тяжелом – окружающем нас. Я с трудом сглатываю, так как стук моего сердца становится слишком громким, чтобы его можно было вынести. С Финном, который ведет себя как мудак, легко иметь дело. А вот когда он сбрасывает с себя свою мудацкую бдительность, проявляя неожиданную уязвимость, я не могу с этим справиться.

Я уже собираюсь извиниться за то, что вышла из себя, чтобы мы могли вернуться на более безопасную территорию, когда Финн кладет большой палец на мою нижнюю губу, высвобождая ее из хватки зубов.

— Прости. Я не должен был на тебе срываться, – бормочет он, его тело внезапно оказывается так близко, что я не могу притворятся, что его обнаженная грудь не находится в нескольких дюймах от меня, и его насыщенный, теплый, древесный аромат не проникает во все мои органы чувств.

— Я большая девочка, красавчик. Чтобы напугать меня, нужно нечто большее, чем просто короткая вспышка гнева. – Я пытаюсь отшутиться, изо всех сил стараясь не потеряться в его прикосновении.

— Держу пари, так оно и есть, – шепчет он, глядя мне в глаза, в то время как его большой палец продолжает мучительно водить по моей губе.

— Что я могу сказать? Меня не так-то просто напугать.

— Ты сильнее меня, потому что сейчас я напуган до смерти, – хрипло смеется он, и в его смехе нет ни капли веселья.

— Чего ты боишься?

— Ты хочешь услышать правду?

— Да.

— Не поцеловать тебя.

Что ж, будь я проклята. Прощайте, сдержанность и логика. Было приятно с вами познакомиться.

Едва его маленькое признание слетает с губ, как я делаю то, что сделала бы любая разгоряченная девушка на моем месте – набрасываюсь на него.

Мне требуется минута, чтобы понять, что происходит, но, к счастью, я быстро прихожу в себя после неожиданного нападения Стоун. Я отвечаю на ее поцелуй, на этот раз позволяя ей взять инициативу в свои руки, поскольку она сделала тоже самое со мной сегодня утром. Но, как и в случае с нашим импровизированным дурачеством в аудитории, ее поцелуй заставляет меня желать большего. Губы Стоун мягче, чем кажутся. Она такая резкая и жесткая, но ее рот теплый и податливый. Я обхватываю ее руками за талию, притягиваю к себе и укладываю нас на землю. С такой крохой это проще простого.

— Ты вкусный, – бормочет она мне в рот и прикусывает мою нижнюю губу, от чего моему члену хочется вырваться из своего заточения.

Он одновременно зол на меня за то, что я до сих пор не выпустил его, и взбудоражен тем, что южанка в своих симпатичных черных трусиках слегка тискает его.

— Это все твой Куэрво. Хотя вкус твоих прекрасных губ после текилы гораздо вкуснее, – выдыхаю я, отчаянно ища ее руками. Одна проходит вверх и вниз по ее обнаженному бедру, в то время как другая обхватывает затылок, удерживая ее губы именно там, где они должны быть всегда – на моих.

— Благодарю. — Смеется она, и этот звук отдается прямо у меня в голове, а также в моем возбужденном члене.

Черт, что же этот звук творит со мной.

Она целует меня с такой страстью, что я утопаю в ней. Я теряюсь в нашем поцелуе, полностью и без остатка. Всякое представление о времени и логике ускользает, когда ее мягкие губы касаются моих, и я не хочу, чтобы было по-другому. Она приоткрывает губы, поэтому я просовываю свой язык в ее рот, чтобы продолжить нашу мучительную битву. Сладостный восторг только усиливается, когда наши языки соединяются, и сталь в ее языке дразнит меня еще больше. Обычно мой разум – это мина из мыслей, беспорядочная каша, мешающая сконцентрироваться. Однако в этот самый момент весь этот белый шум отступает на задний план, и лишь одна связная мысль держит меня в плену – я хочу большего.

— Черт! На вкус ты более чем хороша, – признаю я, притягивая ее ближе к своей промежности, чтобы почувствовать, как ее влажная киска давит на мою твердую, измученную длину. В своих порочных мыслях я втайне надеюсь, что она оставит след на моих джинсах своим возбуждением, даже если мой член возненавидит меня за те страдания, которым я его подвергаю.

— Больше поцелуев, меньше разговоров, красавчик, – хрипит она между горячими вдохами, прикусывая мою губу так, что перед глазами вспыхивают звезды. И не те, на которые я привел Стоуна полюбоваться.

Но когда она начинает танцевать у меня на коленях, вся моя сдержанность испаряется. То, как она трется об меня, растирая мой набухший член своей едва прикрытой киской, сводит меня с ума.

— Господи, как же приятно, – рычу я, оставляя отпечатки пальцев на ее бедрах, ослабляя ритм ее трения. Но только когда слышу голод в своем голосе, понимаю, что, вероятно, со мной не все так гладко, как я предполагал.

Я не из тех, кто любит поговорить, когда дело доходит до перепихона.

Я на собственном горьком опыте убедился, что если парень говорит во время секса, то может ожидать, что девушка, которую он собирается трахнуть семью способами до воскресенья, тоже начнет говорить. Знаю, прозвучу как настоящий мудак, но единственное хорошее применение рту девушек, с которыми я был в прошлом – это отсасывать. Выслушивание их заумных причитаний о том, что они хотят стать порнозвездами, или их непристойных высказываний, никогда не приводило к желаемому результату. Вместо того, чтобы возбудится, мой член становился мягким, как лапша. Не совсем то, что я хотел бы повторять. Так что моим основным правилом для встреч было следующее: если хотите, чтобы вас оттрахали так основательно, чтобы потом еще неделю были проблемы с передвижением, то держите свои чертовы разговорчики при себе. Стоны и призывы к Богу были моим пределом.

Однако в случае со Стоун мне пришло в голову, что я не собираюсь придерживаться этого правила. На самом деле, я полностью за то, чтобы она говорила мне все, что угодно, если этого хочет. В основном потому, что половина слов, вылетающих из ее дерзкого рта, заводят меня, так что, насколько я понимаю, это беспроигрышный вариант для нас обоих.

— Боже, я хочу попробовать тебя на вкус, – выдыхаю я, уговаривая ее заговорить, чтобы еще раз проверить свою теорию.

— Могу помочь тебе с этим, – поддразнивает она в ответ, спрыгивая с моей промежности и приземляясь на мою грудь, медленно продвигаясь вверх, пока не оказывается на моем лице. Она снимает свою футболку, позволяя ей упасть на землю рядом со мной, и озорно подмигивает, хотя все, что я могу видеть, – это ее тяжелые груди, такие близкие к тому месту, где я хочу их видеть, и в то же время такие далекие. — А теперь сделай даме приятно, красавчик, и используй свой рот по назначению, ладно? – провокационно приказывает она.

Черт бы побрал эту девчонку!

— Ваше желание для меня закон, – покорно отвечаю я, оттягивая ее стринги в сторону, и обнажая ее гладкую киску.

Не теряя ни секунды, мой язык делает один большой круг, и нектар, с которым он соприкасается, – не что иное, как чистый сахар. Меня не нужно долго уговаривать, чтобы познакомить ее киску со своим языком. Насколько я понимаю, Стоун только что вручила мне свою сочную киску в качестве приза, и я твердо намерен воспользоваться этим.

Не в силах сдержать неистовую похоть, я хватаю ее за задницу, чтобы удержать на месте, и пожираю, словно она мой любимый десерт. И как бы я ни пытался отрицать это, все мои вкусовые рецепторы говорят мне, что так оно и есть. Ее прерывистые стоны заставляют меня делать все, что в моих силах, отчаянно пытаясь выжать из нее все до последней капли.

— Черт! А ты действительно хорош в этом! – стонет она, ее руки хватают меня за волосы, прижимая мое лицо к тому месту, где ее боль сильнее всего.

Я не могу сдержаться, и мой язык начинает терзать маленький бугорок, спрятанный в глубине, а затем возвращается, чтобы погрузиться в нее, утоляя ее мучительную потребность, которая только усиливает мою собственную. Мой язык повторяет этот безжалостный танец, пока мы оба не начинаем страдать в равной степени.

— Да! Вот так. Не останавливайся, Финн! Не останавливайся! – умоляет она, трахая мой язык с таким пылом, что мне кажется, я вот-вот кончу от того, как она бессовестно скачет на моем лице.

Я шлепаю ее по заднице обеими руками, прежде чем снова сжать их, чтобы поддержать ненасытный темп Стоун, пожирая ее так, словно эта киска – мой единственным источником кислорода.

— Черт! – стону я, когда та издает сладострастный вопль, оповещающий всех в радиусе десяти миль о том, что она кончает.

Отсюда я не могу видеть ее лица, пока она разваливается на части, и это единственный недостаток нашего положения. Поэтому я отстраняю ее от своего лица и переворачиваю нас, оставляя Стоун лежать на земле, а мое громоздкое тело накрывает ее. Она все еще находится на вершине оргазма, ее веки прикрыты, а щеки порозовели, пока я целую каждую клеточку ее плоти. Ее груди вздымаются и опускаются, пока она пытается успокоить свое прерывистое дыхание, но не успеет ночь закончится, как она снова начнет задыхаться. Я позабочусь об этом.

Я целую и посасываю ее шею, опускаясь вниз, пока мои губы не нащупывают сморщенный бугорок под кружевным лифчиком. Я зубами оттягиваю кружево вниз, обнажая идеальную грудь с дерзким соском, который жаждет моего внимания. Я немедленно накрываю его ртом, и этот розовый бутончик на вкус еще слаще. Одновременно играя с другим, обхватываю ртом и пальцами ее идеальную, огромную грудь. Образы того, как я помещаю свой член между ее сиськами и дрочу, пока не покрою их своей спермой, вызывают помутнение рассудка.

— Черт, какие вещи я мог бы сделать с этими малышками, – шепчу я.

Я слегка прикусываю сосок, прежде чем отстраниться от этого искушения, и скольжу языком ниже, чтобы поцеловать ее плоский живот. Когда чувствую запах желания, приближаясь к ее киске, понимаю, что ее жажда овладеть мной так же яростна, как и моя собственная.

— Ты действительно много болтаешь, когда возбужден, – шутит она, потянув за пряди моих волос, показывая, что командует здесь она.

— Хочешь, чтобы я перестал? – спрашиваю я, гадая, не отталкивает ли ее моя непристойная болтовня, как отталкивала меня до того, как я ввел правило "никаких разговоров во время секса".

Не знаю почему, но от одной секунды молчания, которая проходит без ее ответа, у меня внутри все переворачивается.

— И зачем мне этого хотеть? Когда твой рот точно знает, что говорить... и что делать.

Она улыбается мне, и, представляете, комок в моем горле просто испаряется. Не в силах остановиться, я приподнимаюсь и целую ее так, словно от этого зависит моя жизнь. Ее вкус все еще ощущается на моих губах, и от нашего безумного поцелуя мне хочется потерять контроль и оттрахать ее до потери сознания. Однако меня воспитывали так, чтобы я не думал, что только потому, что я возбудил девушку, она сразу же готова трахнуться, поэтому я должен спросить.

— Мне вроде как нужно трахнуть тебя, Стоун. Так что, если тебя это не устраивает, сейчас самое время сказать мне, чтобы я отвалил.

Окей, может, я и не сторонник красивых слов, романтичных жестов и всего такого, но, по крайней мере, я честен. Я вот-вот взорвусь в своих чертовых джинсах, все еще ощущая вкус ее киски и мягкое, податливое тело подо мной. Так зачем же устраивать грандиозный спектакль, будто я ничуть не возбужден?

К счастью для меня, желание в глазах Стоун тоже не выглядит достаточно пресыщенным, поэтому, когда она переворачивает меня на спину, я с радостью подчиняюсь.

— У тебя есть презерватив, квотербек?

Я киваю, снова и снова, как болванчик, а моя рука уже тянется к бумажнику, чтобы достать пачку. Она забирает ее у меня из рук, запечатлевая еще один потрясающий поцелуй на моих губах, в то время как ее руки скользят вниз. Когда ее ловкие пальцы находят мой возбужденный член, она мурлычет от удовольствия.

— Ты должна прекратить издавать эти чертовы звуки, Стоун, – предупреждаю я.

— Почему? – спрашивает она, расстегивая мои джинсы и стягивая их вниз ровно настолько, чтобы видеть мое возбуждение.

Ее пронырливая рука оказывается в моих боксерах и уверенно хватает член. Сам того не желая, я по-девчачьи закатываю глаза, когда она начинает сжимать мою ноющую плоть своими нежными пальцами.

— Финн, ты что, язык проглотил? – снова напевает она, только усиливая мои страдания.

— Перестань быть такой безжалостной, Стоун. Ты заставишь меня кончить, а я очень хочу сделать это внутри тебя, если ты не возражаешь, – умоляю я, и она издает еще один тихий смешок, от которого мой член дергается и начинает течь.

— Не думала, что ты окажешься скорострелом. Не разочаровывай меня, – дразнит она, убирая руку с моего члена и слизывает с ладони немного предэякулята.

— Не разочарую. Не волнуйся, черт возьми, – ворчу я вслух.

Когда моему мужскому достоинству угрожает опасность, а она сексуально демонстрирует, как слизывает мой вкус с со своей кожи, мой член кричит, обещая, что соберется с силами и не посмеет меня подвести.

— Это мы еще посмотрим, – мурлычет она, разрывая зубами обертку презерватива.

— Черт, как же горячо, – вздрагивает мой член.

— Неа. Никаких гребаных обмороков. Это война, – кричу я своему члену.

— Точно. Извини. Просто... черт, это так чертовски горячо.

— Думаешь, я этого не знаю?! А теперь, мать твою, приготовься. Клянусь Богом, если ты кончишь с первого захода, я тебя отрежу, – мысленно кричу я ему.

— Черт возьми, Финн. Не обязательно изображать из себя Генриха VIII с обезглавливанием и прочим дерьмом. Все под контролем. Вот увидишь.

— Лучше бы это было так. В противном случае, единственное, что ты получишь, – это моя правая ладонь.

— Господи, какой же ты мудак, когда возбужден.

— На воре и шапка говорит.

Очередной смешок прерывает мои блуждающие мысли, возвращая меня к девушке, сидящей на мне верхом.

— Знаешь, это так мило, когда ты вот так погружаешься в свои мысли. Я начинаю привыкать к суровой гримасе, которая появляется на твоем лице, когда разговор, который ты ведешь сам с собой, идет не по плану, – поддразнивает Стоун, но сейчас в ее чертах есть то, что редко бывает у суровых девчонок, – нежность. — Не хочешь рассказать мне, что у тебя там происходит? – спрашивает она, нежно перебирая пальцами мои волосы.

— Ты будешь смеяться.

— Не буду.

Вместо того, чтобы удовлетворить ее любопытство, я тянусь погладить ее грудь, но эта несносная девчонка просто отталкивает меня.

— Скажи мне, Финн. Не стесняйся, – дразнит она, ее руки нащупывают застежку лифчика и расстегивают ее, открывая восхитительную грудь.

Я прикусываю костяшки пальцев, потому что готов на все, лишь бы прикоснуться к этим малышкам. Но позволить Стоуну заглянуть в мой безумный разум кажется слишком большой платой.

— Если скажешь, я позволю тебе поиграть с девочками, – подначивает она, перебирая грудь в своих руках, издеваясь надо мной.

— Я говорил своему члену, что если он не перевернет твой мир, то единственное, что он получит, – это мою мозолистую руку, – выпаливаю я, с треском проваливаясь перед ее хитростью.

— Вот как? – отвечает она, заинтригованная.

Я киваю, потому что на данном этапе нет смысла врать больше, чем я уже вру.

— Какую руку? – она приподнимает бровь.

Я киваю на свою правую руку. Она убирает ее со своего бедра и целует раскрытую ладонь.

— На случай, если он не справится с задачей, то, по крайней мере, сможет получить удовольствие, зная, что мои губы тоже были здесь.

— Ну все, детка, – рычу я, шлепая ее по заднице. — С меня хватит разговоров. Прыгай уже на мой член.

Я забираю у нее из рук презерватив и натягиваю на свой жаждущий стояк.

— Такой нетерпеливый, – дразнит она, облизывая губы.

Я начинаю целовать ее, то ли потому, что не могу вынести еще одного дразнящего замечания, то ли просто слишком сильно хочу этого. Когда мы отстраняемся, оба тяжело дышим, наши взгляды прикованы друг к другу, с нетерпением ожидая того, что произойдет дальше.

Я с благоговением наблюдаю, как Стоун скользит своими нежными руками по моей груди, пока одна из них не обхватывает мой возбужденный член. Я пытаюсь вспомнить все малоизвестные факты, чтобы отвлечься, потому что ее руки сами по себе вызывают потрясающие ощущения. Но, черт возьми, ничто – я имею в виду, ничто – не может быть лучше, чем когда она приставляет мой член к своему входу и медленно насаживается на него.

— ЧЕРТ! – кричим мы одновременно.

Я очень стараюсь не быть скорострелом, как она сказала, но блин! Неужели ее киска действительно обладает магической силой или чем-то вроде этого?

Голова Стоун запрокидывается, ее руки прижимаются к моей груди, и она медленно приподнимается и опускается на мне. Это жестокая пытка, а также одно из самых прекрасных зрелищ, на которые я когда-либо смотрел. Ее обнаженное тело, блестящее от пота на фоне ночного неба, навсегда останется в моей памяти. Вся она – это яркие цвета. Темное небо, контрастирующее с яркими звездами, которые целуют ее кожу, делает Стоун похожей на произведение искусства. Как будто она одна из тех чувственных женщин в музее, высеченных из холодного белого мрамора, и кто-то нарисовал на ней радугу цветов, чтобы продемонстрировать ее истинную красоту.

Когда Стоун ускоряет темп, скача на мне, как женщина на задании, мои ногти пронзают ее кожу, и с ее губ срывается тихий стон. Я приподнимаюсь чуть выше, чтобы ее полные груди подпрыгивали у моего лица. Они чертовски аппетитны, чтобы не попробовать. Я обсасываю каждый камешек, уделяя им одинаковое внимание, в то время как она продолжает сводить меня с ума своими движениями.

Боже, как же с ней хорошо.

Слишком хорошо.

— Красавчик, ты выглядишь так, как будто тебе не нравится, – мурлычет она, глубже вбирая мой член и проводя пальцами по моим волосам.

Она наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня, но если я увижу похоть в ее глазах, уверен, что это меня погубит.

— Молчи, Стоун, иначе все закончится слишком быстро, – предупреждаю ее я, прикусывая набухший сосок, прежде чем взять его в рот.

Думаю, я мог бы целыми днями играть с ее грудью и никогда не насытиться. Нет. Я не думаю. Я знаю.

— Я знала, что ты слабак. – Она пытается рассмеяться, но когда я вхожу в нее со всей силой, то наблюдаю, как ее голова запрокидывается, волосы рассыпаются каскадом, и она кричит в ночной воздух.

— Давай посмотрим, кто из нас слабак, – угрожаю я, подхватывая ее уверенный темп.

Ее стоны усиливаются, когда я начинаю играть с ее телом, заставляя его подпрыгивать на мне, пока все, что она чувствует, – это как твердый член раздвигает ее тугие стенки. Одной рукой я обхватываю ее талию, чтобы удержать на месте, а другой собираю волосы цвета воронова крыла в кулак, раздвигая границы боли и удовольствия. Мой рот не отрывается от ее сисек, покусывая и дразня, а сам я слежу за тем, как мой член уничтожает ее киску для любого другого ублюдка, который будет после меня.

— Хорошо, я вижу. Ты умеешь двигаться. – Она тяжело дышит, пытаясь вернуть себе контроль, но этого не происходит.

— Ты еще ничего не видела.

Я продолжаю вколачиваться в Стоун, ее киска сжимается все чаще и чаще. Я так близок к тому, чтобы кончить, что даже не знаю, что с собой делать, не говоря уже о том, чтобы выполнить свою угрозу. Ее тихие стоны, и наши потные тела, скользящие друг по другу, – это все, что я могу вынести. Чувствуя, что на грани потери самообладания, я нахожу ее клитор и тереблю его со всей яростью и решимостью, на которую только способен. Ее крики становятся все громче, сердцевина сжимается вокруг моего члена, словно удушающий плющ, стирая из моей головы все мысли, оставляя лишь ощущения.

— Вот так, Финн. Продолжай трахать меня вот так. Я так близко, – скулит она, впиваясь ногтями в мои плечи.

Эта девушка станет моей погибелью.

Кто бы мог подумать, что Стоун, находящаяся в нескольких секундах от оргазма, может оказаться самым сексуальным существом на свете и движущей силой, толкающей меня за грань? Не в силах сдержаться, я целую ее, чтобы она больше ничего не сказала.

Безумно. Одержимо. Яростно.

Она отвечает на мой поцелуй с такой же пылкой страстью, и когда наши тела полностью соприкасаются во всех отношениях, она кончает. Я следую за ней, поглощая ее крики своими голодными губами, и испытываю лучший оргазм в жизни от ее маленькой тугой киской.

Когда мы заканчиваем, я падаю на землю, увлекая ее тело за собой. От ее удовлетворенного мурлыканья мой член в считанные секунды становится твердым и готовым ко второму раунду. Я все еще пытаюсь отдышаться, в то время как член начинает отсчитывать время, ожидая, когда я начну действовать.

— Ты лучше, чем кажешься, – хрипит Стоун, также пытаясь выровнять свое прерывистое дыхание.

— Ты думала, я не умею трахаться?

— О, я была уверена, что умеешь. Просто не была уверена, что у тебя это хорошо получается.

Я шлепаю ее по заднице, и она снова издает один из тех милых смешков.

— Ты и впрямь негодница. Значит ли это, что я получил твое одобрение? – поддразниваю я в ответ, водя пальцами вверх и вниз по ее обнаженной спине.

— Прости, квотербек. Я здесь не для того, чтобы тешить твое эго. Но у меня было и хуже.

— Спасибо, Господь. – Я закатываю глаза, поскольку она не может дать мне даже этого, но когда слышу еще один легкий смешок, за которым следует чувство порхания бабочек в груди, мои внутренности становится мягким и липким.

Что это за хрень?

Когда я начинаю думать, что, возможно, превращаюсь в киску, Стоун ползает по моему телу, как маленькая нетерпеливая обезьянка, и дарит мне еще один потрясающий поцелуй. Я все еще не могу прийти в себя, когда она слезает с меня и начинает одеваться.

— Эй? Тебе холодно или что? – обеспокоено спрашиваю я, сжимая ее плечо.

— Нет, красавчик. Просто мне нужно домой, – отвечает она, даже не глядя на меня, пока зашнуровывает ботинки.

— Уже? – спрашиваю я, разрываясь от мысли, что все уже закончилось, ведь мой член мечтал о том, чтобы она оседлала его еще раз.

— Некоторым из нас утром нужно на работу. Но было весело, – беззаботно отвечает она, как будто я только что провел с ней ночь игры в "Монополию", а не был глубоко в ней.

Когда она хлопает меня по колену, чтобы я шевелился, это срабатывает как ведро холодной воды.

Теперь я знаю, почему девушку зовут Стоун. Она твердая, как камень, и такая же бесчувственная.

Разве это не охрененная пощечина?

— В чем дело? Ты выглядишь так, будто кто-то угнал твой любимый Порше или что-то в этом роде, – шутит Истон, садясь рядом со мной.

— Ни в чем, пустяки. – Я откидываюсь на спинку стула, поджимая губы в легкой гримасе.

— Что-то не похоже на пустяк. – Он смотрит на меня с подозрением. — Ты получил еще одно письмо? – шепчет он мне на ухо.

— Нет, – бурчу я, отстраняясь от него и ломая карандаш пополам при одном только упоминании об очередном письме от Общества.

Именно из-за этого дурацкого Общества и их писем с угрозами у меня в голове все кувырком. Конечно, я уже был в довольно хреновой ситуации до того, как они появились в этом уравнении, но они, черт возьми, подняли ставки на мой хрупкий рассудок.

— Эй, остынь, Финн. Помни, тот, кто прислал это, наверняка наблюдает за тобой. Наблюдает за всеми нами, – предупреждает Истон, незаметно оглядывая аудиторию, чтобы убедиться, что никто не заметил моего маленького срыва. — Не доставляй им удовольствия знать, что они тебя достали. Помни, что сказал Линкольн – веди себя спокойно, пока они с Кольтом не выяснят, кто, черт возьми, за этим стоит.

— Я спокоен, придурок, – рявкаю я в ответ, злясь на него за то, что он разговаривает со мной так, будто я самое слабое звено в нашей четверке.

Но кого я обманываю? Возможно, так оно и есть, и именно поэтому Общество выбрало мою тупую задницу для выполнения их приказов в первую очередь.

— Спокоен, да? О, я вижу. Ты настоящий гребаный айсберг, чувак, – насмехается он, подталкивая меня плечом, пытаясь разрядить мое мрачное настроение.

Я фыркаю и достаю из рюкзака еще один карандаш, притворяясь, что делаю заметки. Да, притворяясь, потому что мой мозг не в том состоянии, чтобы интересоваться тем, о чем говорит профессор философии, не говоря уже о том, чтобы делать заметки. Но если это поможет отвязаться от Истона, то я готов, по крайней мере, попытаться вести себя как прилежный ученик. Однако, прежде чем я успеваю прикоснуться карандашом к бумаге, он выхватывает его у меня из рук и начинает постукивать им по колену.

— Выкладывай, Финн. Я и отсюда вижу, что твой мозг готов взорваться. Чем бы это ни было, мы можем это обсудить.

— Я не хочу это обсуждать.

— Правда? Хочешь, чтобы я угадал? Ладно, я в игре, – отвечает он, постукивая ластиком моего карандаша по своим пухлым губам в глубокой задумчивости.

Мда, теперь он может оставить его себе. Я ни за что не захочу его вернуть. Кто знает, где побывал его рот? И нет, я не веду себя как придурок. Истон не отличается разборчивостью в своих завоеваниях, и, поскольку я не видел его все выходные, кто знает, где он был. Или, что более важно, с кем.

Я снова роюсь в рюкзаке, чтобы посмотреть, нет ли у меня еще чего-нибудь, чем можно писать, когда Истон начинает излагать возможные сценарии того, почему я так взбешен, что только еще больше выводит меня из себя.

— Твой отец отчитал тебя с самого утра?

— Нет.

— Твоя мама?

Я слегка поворачиваю голову в его сторону, скосив глаза на его абсурдное заявление.

— Ну да, эта женщина просто прелесть. Не представляю, чтобы она кричала на тебя с утра пораньше. Значит, это должен быть твой тренер. У тебя с ним проблемы, верно?

— Нет, придурок. С ним все в порядке. Как и с мамой. Как и с отцом. Все чертовски отлично! – шепчу-кричу я, полностью отказываясь от попыток найти ручку или карандаш.

К черту. Я просто постараюсь запомнить все, о чем профессор Донаван с воодушевлением рассказывает с трибуны внизу. Если, конечно, мой настырный лучший друг когда-нибудь заткнется, в чем я очень сомневаюсь.

— Отлично, да? Я прекрасно вижу, насколько все отлично, судя по вене на твоем лбу, которая вот-вот лопнет. Знаешь, если будешь хмуриться еще сильнее, эти морщины останутся навсегда. К своему двадцать третьему дню рождения ты будешь выглядеть на пятьдесят.

Я преувеличенно вздыхаю и поворачиваюсь лицом к своему любознательному другу.

— Ты можешь просто забыть об этом, Ист? Серьезно, я не в настроении для твоих двадцати вопросов или сарказма.

— Не могу, бро. Это плата за то, что ты мой лучший друг. Я любопытный ублюдок. – Он посмеивается, сжимая мое плечо.

— Подчеркиваю – ублюдок, – с легкой улыбкой отвечаю я, стряхивая с себя его руку.

— Шутишь. Буду считать это прогрессом, – дразнит он.

Несмотря на то, что он самоуверенный придурок, я люблю этого засранца за то, что он пытается поднять мне настроение. Но как бы я ни был благодарен ему за упорство в попытках изменить мой настрой, в равной степени зол, когда он упоминает единственного человека, который постоянно занимал мои мысли последние два дня.

— Я понял! Это южанка, не так ли? Это она заставила тебя нервничать.

Должно быть, мое лицо меня выдает, потому что победоносная улыбка на его лице настолько широкая, что мне хочется сбить ее с него.

— Должно быть, я теряю хватку. Она должна была первой прийти мне на ум. Я знал, что она доставит тебе неприятности. Так что же случилось? Думал, ты наконец-то обрел с ней некоторую свободу действий.

— Ничего не случилось. И я был… То есть я обрел некоторую свободу действий, – бормочу я, расстроенный и сбитый с толку.

— Я вижу. Значит, вечер пятницы прошел не так, как ожидалось, да?

— Все прошло так, как и ожидалось, – отвечаю я сквозь стиснутые зубы, не особо заинтересованный в том, чтобы посвящать Истона в подробности произошедшего со Стоун.

— И это все, что ты мне расскажешь? Да ладно. Должно быть, что-то случилось, раз ты так расстроен. Что она сделала? Ударила тебя булавой? Пнула под зад? Разбила бутылку о твою голову, когда ты попытался ее поцеловать? Что? Потому что с такой дерзкой девчонкой мое воображение может нарисовать любую картину. – Он усмехается, вытягивая свои длинные ноги и закидывая большие черные армейские ботинки на подголовник свободного сиденья перед собой.

Девушка, сидящая рядом с ним, покачивает головой, разозленная его удобной, но неуважительной позой. Я сбиваю его ноги и бормочу жалкое "прости" в макушку девушки, извиняясь за плохие манеры моего друга.

— Перестань быть придурком, Ист, – тихо выговариваю я, но он просто по Истонски пожимает плечами.

Он расслабляет плечи, закидывает сплетенные руки за голову и смотрит в потолок, как будто владеет всем пространством мира, что на самом деле не так. В этих рядах едва хватает места, чтобы я мог удобно расположиться, а Истон, отнимающий у меня драгоценное пространство, будто собирается взлететь. Я ударяю его коленом, приказывая этому ублюдку поджать ноги и освободить место для моих, но он лишь усмехается мне в лицо.

— Не хочешь говорить, не говори. В конце концов, я все из тебя вытяну. Но одно могу сказать точно. Нам повезло с тем, кто пытается нас поиметь. Я могу придумать целый список способов, которыми они могли бы превратить нашу жизнь в сущий ад. Отправка писем с приказом провести время с красотой из Саутсайда не кажется мне одним из них. Я имею в виду, что мы должны молить о пощаде или выполнять для них поручения, настолько отвратительные, что нас бы от них тошнило. По крайней мере, именно так бы я поступил, если бы был на их месте. А не приказывал бы обхаживать хорошеньких девушек, как Стоун Беннетт. Но, эй, это всего лишь мои пять копеек.

— Думаю, нам всем повезло, что не ты здесь командуешь, – бормочу я.

— Эх, но как бы я повеселился, если бы это было так. – Он громко хохочет, не обращая внимания на то, что его глубокий, горловой смех прерывает лекцию.

— Господи, неужели ты не можешь отнестись серьезно хоть к чему-нибудь? – рявкаю я на него, не впечатленный тем, что он так бесцеремонно говорит об этом Обществе.

— Когда дело дойдет до драки, я буду относиться ко всему серьезно. Так ты собираешься рассказывать, или как? С каждой минутой мне становится все скучнее, и, возможно, если ты не начнешь говорить, я начну слушать эту лекцию, – он громко зевает.

— О, Боже милостивый! – восклицает брюнетка перед нами, раздраженно вскидывая руки вверх, прежде чем обернуться через плечо. — Вы двое, когда-нибудь заткнетесь?!

Туго затянутый конский хвост и очки в темной оправе, сдвинутые на кончик носа, делают ее вдвое старше и вдвое суровей. На ней светло-бежевый бабушкин свитер, что выглядит немного нелепо, ведь на улице конец августа и 80²³ градусов тепла. Если девушка стремилась выглядеть непривлекательно и уныло, то попала в самую точку с выбором гардероба и прически, что жаль, поскольку она не так уж уродлива.

— Ох, прости. Мы были слишком громкими? – изображает Истон беспокойство, прижимая раскрытую ладонь к груди. Он как всегда драматизирует.

— На самом деле, да. Некоторые люди действительно пришли сюда учиться, а не слушать, как вы двое препираетесь, словно старая супружеская пара, – ворчит она, поправляя очки на переносице.

— К сожаления для тебя, я не из некоторых. – Истон беззаботно пожимает плечами, возвращаясь к своему мрачному образу человека, которому на все плевать.

Мрачный взгляд, который та на него бросает, становится еще темнее, когда она с силой сжимает ручку и указывает на него так, словно собирается выткнуть ему глаз.

— Просто держите свои разговоры при себе, ладно?

— Зачем? Это ты подслушивала нас, а не наоборот.

Карие глаза девушки превращаются в два больших блюдца, выпучившись до такой степени, что даже очки не смогли бы удержать их на месте.

— Я не подслушивала! Чтобы я могла это сделать, вам двоим нужно было бы вести внятный разговор. А не хрюкать и гоготать каждые несколько секунд, – разъяренно огрызается она.

— Для девушки, которая говорит, что пришла сюда учиться, ты действительно уделяешь много внимания личным разговорам незнакомцев, – возражает Истон, снова вытягивая ноги на свободное сиденье рядом с ней, его ботинки находятся в нескольких дюймах от лица разгневанной девушки.

— Просто будьте потише. – Пробует она снова, не обращая внимания на покачивающиеся рядом с ее головой ботинки.

— Ничего не обещаю, ваше высочество. А теперь будь хорошей девочкой и отвернись. Достала.

Она закатывает глаза, прежде чем выпрямиться, но мы с Истоном отчетливо слышим, как она бормочет себе под нос "козлина".

Дерьмо. Ей действительно не следовало это говорить.

Истон, всегда оставляющий за собой последнее слово, убирает ноги с подголовника и наклоняется прямо к ней. Ее спина заметно напрягается от этого движения, отчего его лицо расплывается в угрожающей ухмылке. Он тянет ее за хвост, чтобы запрокинуть голову, заставляя ее резко вдохнуть, и, прижавшись губами к ее уху, говорит:

— Знаешь, если ты когда-нибудь захочешь вытащить учебник из своей задницы, я мог бы помочь тебе с этим. Несколько оргазмов определенно расслабят твою чопорную натуру.

— Я бы не стала спать с тобой, даже если бы ты был последним мужчиной на Земле, – рычит она с враждебным взглядом, не оставляющим никаких сомнений о том, какого мнения она о моем лучшем друге.

— Ах, разве это не прелесть? Детка, мне стоит только щелкнуть пальцами, и ты прибежишь. Все так делают, так чем же ты отличаешься?

Она издает громкий смешок, глядя ему прямо в глаза.

— Вот еще. Не все хотят заполучить Истона Прайса.

— И все же, ты знаешь мое имя, в то время как я понятия не имею, какое твое. Да мне и неважно. Мне не нужно имя, чтобы заставить тебя увидеть Бога, милая. Но, к сожалению для тебя, я не трахаюсь с чопорными сучками.

— И к сожалению для тебя, я не трахаюсь с заносчивыми козлами. Думаю, нам обоим повезло, – упрекает она, отворачиваясь, заставляя его отпустить ее волосы.

— Дерзкая. Может, я ошибся. – Истон зловеще смеется. — Может, ты все-таки не будешь таким уж паршивым трахом. Раз уж ты захватила с собой эти когти, мы могли бы попробовать. Что скажешь? Хочешь пойти в подсобку и испытать их на прочность? Мне скучно, а ты, похоже, нуждаешься в хорошем трахе. Не волнуйся. Я не буду включать свет.

— Не льсти себе, – без обиняков парирует она. — Как я уже сказала, ты был бы последним мужчиной во всем Эшвилле, с которым я осталась бы наедине в темноте.

Металлические глаза Истона приобретают жутковатый оттенок серого, а верхняя губа подрагивает, словно он доволен вызовом.

— Может, хватит? – вмешиваюсь я, дергая его за плечо, чтобы заставить его сесть обратно, и задаюсь вопросом, что, черт возьми, на него нашло. К сожалению, Истон просто отмахивается от меня, полностью игнорируя, слишком увлеченный своей маленькой игрой в домогательства к бедной девчонке.

— Ты боишься темноты? – шепчет он ей на ухо. — Почему? Тебя пугают твари, которые там прячутся?

Я вижу, как по ее телу пробегает мелкая дрожь, а шея покрывается мурашками, доказывая, насколько сильно Истон ее пугает. И к тому же целенаправленно. После всего дерьма, с которым нам приходится иметь дело, он должен быть более чувствительным и осознавать свои пугающие манеры.

— Хватит, Ист, – предупреждаю я, недовольный его поведением.

Он наклоняет голову в мою сторону, его акулья ухмылка не меняется, мое предупреждение его совершенно не трогает.

— Подожди. Еще кое-что.

Затем он опять поворачивается к брюнетке, чтобы прошептать ей на ухо свой последний, безжалостный, изводящий комментарий. Как бы она ни старалась притвориться, что он никак ее не задевает, тело выдает ее в ту же минуту, как только его дыхание касается ее кожи.

— Ты только что попала в поле моего зрения, милая. Мне неприятно тебе об этом говорить, но это не самый лучший расклад для тебя. Я бы на твоем месте был поосторожнее.

Она поворачивается в его сторону с горящей яростью в глазах, хотя каждая клеточка ее тела ясно показывает, как она напугана.

— Ты меня не пугаешь, – лжет она.

— Ах, – воркует он, беря ее за подбородок, так что их лица оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга. — Но мне кажется, что пугаю, не так ли?

— Мистер Прайс! Есть ли что-нибудь, чем бы вы хотели с нами поделиться? – спрашивает профессор Донаван, подтверждая, что мы привлекли его внимание.

Истон целую минуту пристально смотрит на девушку, вместо того чтобы отпустить ее. Когда она, наконец, подчиняется и отводит свой взгляд, Истон отпускает ее подбородок и откидывается на спинку стула, выглядя совершенно невозмутимым.

— Нет, профессор. Я в порядке. То, чем я могу поделиться, предназначено только для избранных, если вы понимаете, о чем я?

Несколько ухмылок и хихиканий других студентов заполняют аудиторию, и профессору Донавану требуется минута, чтобы восстановить порядок.

— Пожалуйста, постарайтесь воздержаться от повторения подобных вещей, мистер Прайс. Это урок философии, а не полового воспитания.

Раздается еще один взрыв смеха, но профессор Донаван достаточно быстро берет себя в руки и продолжает свою лекцию.

— Что, черт возьми, все это было? – спрашиваю его я, как только мы перестаем быть в центре внимания.

— Не беспокойся об этом. У тебя есть другие дела, на которых стоит сосредоточиться. – Он делает вид, что собирает ворсинки со своего плеча, не заботясь о том, чтобы посмотреть мне в глаза.

Я хмурюсь, внимательно изучая своего лучшего друга. Истон – самоуверенный засранец, но он не злой. Это прерогатива Кольта. Так в чем же дело?

Я киваю в сторону брюнетки, которая теперь съежилась на своем месте, прилагая серьезные усилия, чтобы не привлечь внимание Истона снова.

— Ты знаешь ее, не так ли? – шепчу я, убедившись, что никто больше не слышит. Ист отрывисто кивает, подтверждая мои подозрения. — И как же так получилось, что она попала в твой черный список, позволь спросить?

Он откидывает голову на подголовник, снова задумчиво глядя в потолок.

— Она хорошая. Я – плохой. Нужна ли мне более веская причина?

— Иногда ты можешь быть настоящим мудаком, ты знаешь об этом?

— У тебя есть дела поважнее, чем беспокоиться обо мне, Финн. Я сам разберусь со своим дерьмом.

— Как скажешь, – выдыхаю я, почти не скрывая раздражения.

В конце концов, он прав – моя тарелка и так переполнена. Тратить время на переменчивое настроение Истона или на тех, кто ему не угодил, в любом случае не поможет.

Какое-то время я пытаюсь сосредоточиться на том, что говорит профессор Донаван, но, по правде говоря, меня совершенно не интересует то, о чем он рассказывает. Когда раздается звонок, возвещающий об окончании урока, я испытываю огромное облегчение, бросаясь бежать отсюда. Правда, не так быстро, как брюнетка передо мной. То, как она выбегает из класса, заставляет меня чувствовать себя немного виноватым за то, что я не сдержал Истона.

Я уже собираюсь снова отчитать его за то, что он запугал бедную девушку, когда он обхватывает меня за плечи с широкой улыбкой на лице. Такой жизнерадостный, как будто не он только что вселил страх Божий в одного из наших сокурсников.

— Знаешь, что нам нужно? Большая доза кофеина из Гринд. И, может быть, что-нибудь из их выпечки. Ты со мной?

— Да, почему бы и нет? – киваю я.

В любом случае, я не собираюсь уделять внимание ни одному из своих сегодняшних занятий, так что пропуск одного из них не будет иметь большого значения. К тому же это послужит мне оправданием, чтобы не идти на другой конец кампуса в поисках нынешнего проклятия моего существования – потрясающей зеленоглазой девушки с полными, татуированными бедрами и острым, как бритва, языком.

Последние сорок восемь часов я ни о чем другом не думал, и три вещи стали для меня предельно ясны. Первая – раскрошить камешек будет сложнее, чем я думал. Вторая – я, должно быть, гребаный мазохист, если даже пытаюсь. Третья – это неприятная пилюля правды, которую гораздо труднее проглотить: Общество – не единственная причина, по которой я стремлюсь завоевать расположение Стоун, и я не уверен, что мне нравится, что это значит.

Я не испытываю чувства. И уж точно не испытываю их к болтливым девчонкам, у которых слишком много замашек.

Так какого хрена я чувствую себя подавленным? Почему в последнее время я могу думать только о ней?

От этой девушки будут одни проблемы. Я просто знаю это.

К черту мою жизнь.

Финн

Как и обещал Стоун, я снова сижу у стойки бара в следующий же вечер. Я появляюсь здесь каждую ночь, когда она работает, зная, что единственный день, когда могу держаться подальше от этой дыры – четверг, ее выходной. Так что, к моему несчастью, "Большой Джим" стал моим вторым домом на ближайшие пару недель.

Хотя я здесь, чтобы напоминать о себе, не уверен, что продвигаюсь к цели. Не пойму, играю ли я по правилам Общества, оставаясь примерным солдатиком, или вообще промахиваюсь мимо цели. Пока что они не выдвигали новых требований и не трогали ни меня, ни моих друзей. Думаю, они достаточно ясно дали понять свою позицию в тот день, когда залили мою машину свиной кровью.

Убийца.

Так они меня назвали.

Так меня назовет каждый, если правда всплывет.

Я не могу этого допустить. Если мое покаяние – торчать на этой помойке до скончания веков, так тому и быть. Я сделаю все, чтобы правда осталась под замком. Сначала думал, единственный минус этого "наказания" – проводить время в этом дурацком баре, кишащем тараканами и грязью. Но с каждым вечером находиться здесь становится все тяжелее и тяжелее совсем по другой причине. Той самой, которую навязало мне Общество – Стоун Беннетт.

Я провожу вечера, хмуро оглядывая каждого мужчину в заведении. И когда говорю "каждого" – имею в виду каждого гребаного ублюдка, который не в силах оторвать глаз от Стоун, пока та работает за барной стойкой. И она, черт возьми, совсем не облегчает мне задачу. Каждый вечер она приходит сюда еще более горячей, чем в предыдущий.

Чаще всего на ней короткие шорты или мини-юбки, обнажающие загорелые ноги и татуировку с фениксом, заставляя каждого идиота в баре представлять, как эти ноги обвивают его талию… или, что хуже, его голову. И это я еще не говорю о ее рваных футболках, которые она так любит демонстрировать.

Вот, например, сегодня на ней надето что-то настолько тонкое, что достаточно одного движения – и она окажется полностью голой. Даже усилий прикладывать не придется, ведь на ней почти нет материала. Этот наряд не только открывает ее пупок, подчеркивая плоский живот и узкую талию, но и приковывает внимание к ее полным бедрам, не говоря уже о сочной заднице, в которую так и хочется вцепиться зубами.

Но самое невыносимое – это глубокий V-образный вырез, который вообще не скрывает округлость ее груди. Эта чертова женщина еще и волосы убрала, чтобы продемонстрировать длинную шею, серебро в ушах и брови. Выбившиеся пряди синих волос, все эти тату – она ожившая фантазия для любого мужчины, зашедшего в этот байкерский бар. Включая меня, поскольку вот уже почти месяц она единственная, кого я представляю, когда беру в руку свой член. Она всегда выглядит дико, опасно и – Боже, помоги мне – дьявольски сексуально.

Черт!

Это не просто искупление моих грехов. Это настоящая пытка. Сидеть здесь и ничего не делать, пока все эти ублюдки мечтают затащить ее в постель – выше порога человеческого терпения. Забавно, но я даже не могу их винить. Мое имя стоит на первом месте в списке ее поклонников, ведь я знаю, насколько сладок каждый дюйм ее тела. В отличие от этих придурков, которые и понятия не имеют.

Я не знаю, сколько еще выдержу.

Черт возьми, я даже не уверен, замечает ли она меня здесь вообще.

Иногда Стоун бросает мне кость и проводит со мной несколько минут, а в другие вечера будто не замечает моего существования. И каждый раз, когда я появляюсь здесь, она выжимает из меня последние деньги. Я знаю, что остальным идиотам в этом баре она заламывает не такие цены, но таков ее не слишком тонкий способ сказать: "Убирайся, если не хочешь, чтобы тобой играли".

Она знает, что я готов платить втрое больше, лишь бы она одарила меня одной из своих искренних улыбок. Или просто одним из этих низких, хриплым смешков, от которых у меня сводит живот.

Да, эта стерва превратила меня в жалкого, зависимого дурака. Поэтому сегодня я сменил тактику и прихватил кое-что, чтобы занять свой разум.

— Что это у тебя? – ее пальцы выхватывают книгу у меня из рук, и она изучает обложку. — "Ночной дозор" Теренс Дикинсон, – шепчет она, перелистывая страницы моей книги по астрономии.

Это старый потрепанный экземпляр, купленный лет десять назад. Но время от времени я перечитываю его – и каждый раз нахожу что-то новое.

Стоун аккуратно возвращает книгу, и я жду, когда же она начнет подкалывать меня. Но, к моему удивлению, этого не происходит. Вместо этого она опирается локтями на стойку, подпирает подбородок ладонями и пристально смотрит на меня, в ее взгляде читается чистое любопытство.

— Можно задать вопрос?

Я киваю, потеряв дар речи под напором ее темно-зеленых глаз, прикованных к моим.

— Почему ты так любишь звезды?

Простой вопрос, но мне его редко задают. Кто-то подумает, что мне нужно время, чтобы сформулировать ответ. Но когда дело касается астрономии, раздумывать не о чем.

— Знаешь, когда вот здесь становится слишком шумно? – говорю я, касаюсь пальцем лба. — У меня иногда этот шум настолько громкий, что я едва выдерживаю. Мой разум – неспокойное место, и иногда мне нужно "отключить" его, просто чтобы отдышаться, понимаешь? Астрономия дает мне это. Когда я смотрю на ночное небо, на эти звезды, горящие в бескрайней глубине вселенной, я чувствую тишину, которая существует далеко от этой планеты. Мне нравится это ощущение. Оно успокаивает.

Ее веки чуть прикрыты, а кончик языка с пирсингом слегка зажат между зубами. Она уже открывает рот, чтобы что-то сказать, но какой-то козел орет ее имя, требуя заказ. И вот она уже уплывает прочь, оставляя свои слова при себе.

Разочарованный, я возвращаюсь к книге, надеясь, что ее страницы заглушат мое смятение. Но едва мысли начинают успокаиваться, как голос Стоун прорезает тишину.

— Эй, красавчик! Не поможешь мне с ящиками пива на складе? – кричит она из-за стойки.

— Конечно, — бормочу я, понимая, что таскание тяжестей лучше, чем ее ледяное молчание.

Я наблюдаю, как Стоун говорит коллеге присмотреть за баром, пока она отсутствует. Той самой развратной пуме, которую держат здесь для развлечения клиентов. Ее трудно не заметить – она буквально пожирает меня глазами при любой возможности. Жаль, что моя задница интересуется только одной конкретной девчонкой из Саутсайда, и это явно не она. В любом случае, бар уже почти опустел, так что ей будет не сложно справиться с посетителями.

После того, как помогу Стоун, мне самому пора будет возвращаться домой. Я выпил, но недостаточно, чтобы это стало проблемой. Уже усвоил: Uber сюда не ездит. В прошлый раз пришлось идти пешком несколько миль, прежде чем меня согласились подвезти. Теперь я пью меньше и беру машину брата. Украдут – не жалко, ведь это не моя ласточка.

Стоун ведет меня через плохо освещенный коридор к дальней двери. Когда она распахивает ее, передо мной предстает тесное, душное помещение, не лучше самого бара. Дверь захлопывается за моей спиной, и прежде чем я успеваю попросить включить свет, ее руки прижимают меня к двери.

— Стоун?..

— Заткнись, красавчик. Все будет быстро и жестко.

— Что именно? – тупо спрашиваю я, но когда ее ладонь сжимает мой уже стоящий член, – а чего еще ждать, если рядом с ней я всегда готов, – все сразу становится ясно.

Она расстегивает мои джинсы, стягивая их вместе с боксерами ровно настолько, чтобы мой напряженный член ощутил прохладу воздуха. Стоун опускается на колени, заставляя меня вскинуть голову, ударившись о дверь, и впиться зубами в костяшки пальцев, чтобы не выдать себя звуком – все это время я сгораю от нетерпения, ожидая ее следующего шага. Как только ее мягкий язык касается прорези на головке, я громко ругаюсь, уже не в силах сдерживаться.

— Блядь, как хорошо…

— Обещаю, через минуту станет еще лучше, – дразнит она, прежде чем ее пухлые губы смыкаются вокруг моего члена, заставляя этого негодяя рыдать от блаженства.

Боже, эта девчонка сосет, будто родилась для этого.

Стоун втягивает щеки, отправляя меня в небытие, а ее свободные руки впиваются в мою задницу, безжалостно притягивая меня глубже в свое горло. Не в силах оставаться неподвижным, я нащупываю вдоль стены выключатель – и, когда наконец нахожу его, мне кажется, будто ангелы запели. Я щелкаю им, и внезапный свет заливает темную комнату, но это останавливает ее лишь на полсекунды. Мгновенно оправившись, она возобновляет яростную атаку на мой член.

Мой взгляд невольно скользит по этой черноволосой красавице, стоящей передо мной на коленях. Я хватаю ее за волосы, вынуждая поднять глаза, пока она поглощает меня. Ее светлые радужки тлеют с каждым сантиметром, исчезающим в ее прелестном маленьком ротике, и я уверен, что мои глаза затуманены не меньше. Желание жестко трахнуть ее в рот бушует во мне с неистовой силой, но я сдерживаю рвущегося наружу зверя – не хочу пугать ее в такой уязвимой позе.

Но Стоун, как всегда, усложняет мне жизнь. Она играет с моим членом, словно с любимой игрушкой: исследует каждую венку кончиком языка, прижимает к моей чувствительной коже холодный металл своего пирсинга, сводя меня с ума.

— Черт, Стоун… Ты слишком хороша, – бормочу я, в такт ударам головы о дверь, а пальцами впиваюсь в ее волосы.

Звук ее влажного рта, смачно работающего надо мной, в сочетании с победным мурлыканьем добивает меня не меньше, чем ее дерзость. Но, черт возьми, это лучшее ощущение в мире. Ее теплый рот жадно исследует каждый миллиметр, будто она изголодалась по мне, – и мое самообладание тает, особенно когда она начинает мурлыкать вокруг меня.

— Черт возьми, женщина… – стону я, больше не в силах терпеть эту сладкую пытку.

Я сжимаю ее волосы достаточно сильно, чтобы причинить легкую боль, и ее тихий довольный стон высвобождает во мне дикого зверя. Без предупреждения я вгоняю в нее себя до самого основания, чувствуя, как ее горло сжимается вокруг моего размера. Мой взгляд прикован к ее глазам – я ищу подтверждения, что она выдержит то, что я ей предложу. И лишь двойное движение ее роскошных темных ресниц становится сигналом, приглашающим меня к действию.

Хороший человек предупредил бы ее. Хороший человек попросил бы словесного согласия. Хороший человек повел бы себя иначе.

Но, к ее несчастью, я не хороший человек.

Я потерял право называться так много месяцев назад.

Все, что осталось – это загнанный зверь, притворяющийся покорным, чтобы выполнять приказы тех, кто хуже. Я изголодавшееся чудовище, готовое наброситься на ничего не подозревающую добычу при первом же запахе крови. Жаждущее плоти, жаждущее рвать ее до костей, пока не останется лишь голая страсть. Все, чего я хочу, – вонзить свои клыки в этот драгоценный камень, пока не расколю его на части.

Она сама открыла дверь, впустив монстра, даже не подозревая, какой дьявол сейчас овладеет ею.

Я снова и снова погружаюсь в ее рот, стремясь к разрядке, которой она лишила меня тогда – в ту ночь, когда позволила впервые вкусить ее сладкую плоть, лишь чтобы с тех пор морить меня голодом. Пальцы впиваются в ее кожу, пока я заставляю ее принять всего себя, а звук ее рвотных позывов заставляет больную, извращенную часть меня ликовать.

— Ты этого хотела? – вырывается у меня, когда я вижу, как ее слезы размазывают тушь.

Когда Стоун запрокидывает голову, я готовлюсь увидеть в ее изумрудных глазах отвращение. Но вместо этого – лишь бушующее пламя желания, разожженное моей несдержанностью. Ее ногти впиваются в мои ягодицы, приказывая не сбавлять темп, и я стону.

Эта женщина станет моей погибелью.

— Ох, черт, Стоун. Что ты со мной делаешь? Ты хочешь этого, и я дам тебе это, – искренне угрожаю я. С чем она сейчас столкнется, – это то, чего я никогда не показывал ни одной женщине, с которой когда-либо был. Дебютантки, чирлидерши и фанатки будут притворяться за закрытыми дверьми, что им нравится грубость, лишь бы на людях с ними обращались нежно. Но я знаю, что это все показуха, поэтому они никогда не узнают мою истинную, грубую, непристойную натуру. Они все слишком ванильные и, вероятно, прожужжали бы мне все уши, если бы я оставил хоть один синяк на их безупречной коже. И это как раз та головная боль, от которой я всегда старался держаться подальше.

Но Стоун не такая.

Ее разбитые колени на грязном полу, ее рвение, с которым она заглатывает мой член так, словно завтра не наступит, говорят сами за себя. С другими девушками я никогда по-настоящему не расслаблялся. Им было все равно, что они получат лишь маленькую часть меня, лишь бы их видели со мной под руку на какой-нибудь вечеринке. Для них это было бы достаточной платой за мою маленькую жестокость.

Однако со Стоуном все совсем по-другому. Она никогда не согласится на маленькую часть меня. К тому же, ей наплевать, увидят нас вместе или нет. Она не ждет, что я позвоню ей утром после того, как вытрахаю из нее всю душу. Не хочет разговоров о чувствах или прогулок по пляжу. Она ни черта от меня не хочет. Я даже не уверен, что вообще ей нравлюсь. Прямо сейчас она хочет только одного – чтобы мой член был у нее во рту, чтобы я полностью доминировал над ней. И впервые в жизни я с готовностью подчиняюсь требованиям женщины.

Я отдаю ей все, что у меня есть – без остатка.

Я трахаю ее покорный рот так, словно он последняя дырка, в которую мне суждено войти. По ее лицу катятся слезы, но в ее глазах – не страх, а восторг. Она обожает каждую секунду этого насилия. Меня завораживает, как ее щеки пылают румянцем, пока та без стыда заглатывает меня

У Стоун тоже есть свои козыри. Она продолжает мурлыкать – не только для того, чтобы свести меня с ума, но и чтобы расслабить горло и взять меня глубже.

Последующая похвала в ее адрес удивляет даже меня:

— Как такая плохая девочка умудряется так хорошо выглядеть стоя на коленях, Стоун? Клянусь, я не видел ничего прекраснее.

Она стонет, закрывая глаза, наслаждаясь грязными словами и впивается ногтями в мою кожу так, что, кажется, прорезает плоть. Ее ногти определенно оставят на моей заднице полумесяцы, как боевые шрамы, и я буду носить их с гордостью. Я, черт возьми, потерян в мире, который она для меня создала. Этот маленький кусочек рая спрятан в подсобке грязного бара, где собираются дьяволы.

— Уверен, твоя киска чертовски мокрая от одного только моего члена во рту. Так ведь, малышка?

Она ерзает, сжимая бедра, ища трения, чтобы облегчить собственную боль, подтверждая мои подозрения, не произнося ни слова.

— Ты заставляешь меня быть с тобой жестким, но в самых сладостных формах, – признаюсь я, одной рукой сжимая ее синие пряди, а другой лаская мокрую щеку. — Я кончу тебе в рот, Стоун, и ты проглотишь все до последней капли. А потом я буду ласкать твою киску, пока ты не забудешь все слова, кроме моего имени. Ты поняла?

Легкий покорный кивок, несмотря на то, что ее яростно трахают в рот – настоящее достижение. И я клянусь заставить ее кончить так сильно, что сегодня она увидит своего создателя. Меня охватывает благоговение: я не просто трахаю ее строптивый рот, будто от этого зависит моя жизнь – она сама жаждет заглотить меня целиком, не сдаваясь ни на секунду. И тут меня осеняет: внутри Стоун прячется свое голодное чудовище – с острыми когтями и зубами, готовыми разорвать меня и съесть.

Это озарение мгновенно затмевает мой разум, не оставляя времени предупредить ее. Мои глаза закрываются, ослепленные белым светом — и я изливаюсь в нее так, как никогда раньше. Как истинная богиня, Стоун жадно сглатывает, опустошая мой член своим горячим ртом и бархатистым языком. Не в силах больше вынести ни секунды без ее вкуса, я распускаю ее волосы, оборачиваю их вокруг своего запястья, поднимаю ее на ноги и целую – безумно, жадно, как одержимый.

— Финн, – стонет она, отчаянно выдыхая мое имя, и я наслаждаюсь тем, как оно срывается с ее языка. Хочу, чтобы оно осталось там навсегда – как татуировка, как клеймо.

Я подхватываю ее за талию, не отрывая губ от ее губ, и переношу к дальнему углу кладовой, усаживая на морозильник. Когда мои руки скользят вниз, к ее бедрам, она без тени стыда раздвигает ноги.

Такова Стоун – без запретов, без сомнений. Она знает, чего хочет, и добьется этого любым способом. А я – тот счастливый ублюдок, который вытянул золотой билет и теперь исполняет каждую ее прихоть.

Когда мои пальцы натыкаются на влагу, сочащуюся по ее коже, я теряю остатки самообладания. Опускаюсь на корточки, оттягиваю в сторону ее трусики и притягиваю ее к себе, жадно впиваясь в сладкий, как мед, персик. Ее киска – единственное, что мне нужно для выживания. Я вылизываю ее дочиста, пока язык не находит бугорок, дрожащий от нетерпения. Я играю с ним медленно, дразня, вынуждая ее вцепиться в мои волосы и требовать, чтобы я довел ее до безумия.

Как только она сдается и выпускает на волю своего внутреннего демона, я набрасываюсь на ее тугую дырочку, поедая ее с таким рвением, что ее стоны прорываются сквозь стены кладовой. Когда Стоун уже на грани, я добиваю ее: прижимаю язык к клитору, а пальцы вгоняю глубже, изгибая их так, чтобы нащупать ту самую точку, от которой она увидит весь мир – и даже то, что за его пределами.

— Финн! – кричит она, скача на моем лице, словно отодвигая все свои прошлые оргазмы в конец списка и объявляя этот – единственно достойным.

Я не тороплюсь, давая ей насладиться каждой секундой, пока мой твердый член томится в ожидании второго раунда.

Она пытается выпрямиться, еще не отдышавшись. Но прежде чем она успеет сказать то, что я думаю, я опережаю ее – хватаю за горло и впиваюсь в губы так, что ее дыхание снова сбивается. Прижимая большой палец к ее шее, я цепляюсь взглядом за ее затуманенные глаза и рычу:

— Мы еще не закончили.

Она уже пыталась сбежать однажды – в ту ночь, когда я привел ее в свое убежище. Но если думает, что во второй раз я отпущу ее так же легко, то сильно ошибается.

На этот раз решаю я. Мне не нужны ее дерзкие слова – разве что для того, чтобы шептать их мне в губы. Мне нужно только одно – погрузиться в ее мокрую, дрожащую плоть. И я не выйду из этой комнаты, пока не овладею ею полностью.

Я поднимаю ее и разворачиваю, заставляя наклониться над морозильником. Ее мини-юбка задирается, обнажая упругую попку, по которой я не могу не шлепнуть, обещая однажды уделить ей должное внимание. Второй шлепок оставляет алый след, и мне нравится, как дрожит ее плоть. Может, в следующий раз я отшлепаю ее так, что отпечаток моей ладони останется навечно – метка для следующего ублюдка, который посмеет к ней подойти.

К черту следующих ублюдков! Она моя.

— Финн? – бормочет она через плечо, покорная, с трясущимися ногами, но крепко держится за морозильник, давая мне полную власть.

Боже, я влип.

Ворчливая Стоун безумно меня заводит, но похотливая Стоун просто убивает.

— Тссс, я держу тебя, – говорю я, засовывая пальцы под резинку ее трусиков и разрывая их в клочья.

Но не выбрасываю их – вместо этого заталкиваю ткань ей в рот, прикрывая ладонью.

— Чтобы не шумела, – шепчу, кусая мочку ее уха и чувствуя, как учащается ее дыхание. — Не хочу, чтобы какой-нибудь любопытный мудак нам помешал.

Она кивает, прикрыв глаза, а затем нагло виляет передо мной задницей, словно предлагая снова упасть на колени и впиться зубами в эту сочную плоть.

Но сначала кое-что поважнее.

— Ты чиста, Стоун? Принимаешь таблетки? – спрашиваю я, и в ответ получаю слабый кивок. — Хорошо, потому что я собираюсь взять тебя без защиты. Ты не против?

Ее приглушенный удовлетворительный вздох заставляет мой член одобрительна пульсировать. В награду я шлепаю ее по второй ягодице, на этот раз чуть сильнее.

— Хмф, – бормочет она сквозь кружево в зубах.

Мне нравится, что она чувствует собственный вкус – тот самый, сладковатый, который все еще танцует на моем языке. Я задираю юбку выше и раздвигаю ее ноги шире. Провожу пальцем вдоль влажного входа, проверяя готовность, и ее сдавленные стоны лишь распаяют меня сильнее. Больше нет сил терпеть и я меняю позу, чтобы коснуться головкой ее половых губ. Провожу по ним, смазывая, и без предупреждения вхожу в нее до предела. Ее голова запрокидывается, а мой лоб упирается в ее позвоночник.

Черт! Кожа к коже – она чувствуется еще лучше, чем я себе представлял.

Господи, Стоун.

Я начинаю медленно, давая ей привыкнуть к моим размерам, но уже через мгновение она сама прижимается задницей к моему животу, пробуждая во мне зверя. Я подчиняюсь ее безмолвному приказу и вхожу в нее без жалости. Без пощады.

Ее животные стоны, заглушаемые трусиками во рту, звучат для меня как песня. Я вбиваюсь в нее, шепча, как великолепно она выглядит, когда принимает меня. Я не мастер сладких речей, но сейчас они льются из меня, как водопад желания.

Ощущение ее киски, сжимающей мой член, сводит меня с ума. Чувствуя приближение развязки и не желая оставлять ее без награды, я начинаю тереть ее клитор, не прекращая яростных толчков. Когда она кончает, ее подавленный трусиками крик все равно достаточно громок, чтобы выдать нас, и я успеваю вытащить и кончить ей на спину.

— Блядь, – выдыхаю я, впечатленный лужицей на полу под нами.

Твою мать, как же это сексуально. Эта женщина точно меня погубит.

Ее тело еще дрожит от отголосков оргазма, когда я вынимаю кружевную ткань из ее зубов и вытираю сперму с ее задницы. Она отворачивается после того, как я заканчиваю, хотя я и не старался вытереть все до капли – больная часть меня хочет, чтобы она провела остаток вечера с моими следами на коже.

Я кладу ее трусики в карман, и она приподнимает проколотую бровь, играючи щурясь:

— Что, теперь будем собирать сувениры?

Я поправляю ее одежду, особенно тщательно приглаживая растрепанные волосы, и отвечаю:

— Я не знаю, когда ты позволишь сделать это с тобой снова, так почему бы не оставить небольшой сувенир на память?

Она прикусывает нижнюю губу, хватает меня за рубашку и притягивает к себе, вынуждая меня наклониться, пока ее губы не оказываются в сантиметре от моего уха:

— Возьми те ящики, красавчик, – приказывает она, кивая в угол комнаты, снова превращаясь в свою привычную дерзкую версию.

Она слега прикусывает мою мочку и направляется к двери. Я усмехаюсь – после всего, что я только с ней сделал, она снова превратила меня в своего покорного щенка. И, честно говоря, я не против.

Подняв ящики, я подхожу к Стоун, которая придерживает дверь. Но вместо того, чтобы пропустить, она блокирует путь, встает на цепочки и целует меня.

— Можешь оставить трусики себе, квотербек. Но, чтобы ты знал, это единственные, которые ты получишь. В следующий раз их на мне не будет.

Из меня вырывается еще один громкий стон, а сопровождающий его шлепок уже стал чем-то, что мне нравится. Мои ноги широко разведены, а руки закинуты на бильярдный стол, пока Финн есть мою киску так, как ни один другой мужчина. Никаких жалких трех движений языком, на которые обычно способны парнишки из колледжа. О нет, этот красавчик не из таких. Когда Финн берется за дело, он отдает всего себя. Это чертовски приятно, и хотя понимаю, что должна сидеть в общежитии за учебниками, я снова и снова выкраиваю в своем расписании окошки – лишь бы Финн Уокер мог сводить меня с ума.

Сегодняшним предлогом стала уборка после закрытия. Дважды в неделю на мне лежит обязанность убираться в этом свинарнике перед уходом. Если честно, Большой Джим не ждет ничего сверх естественного – подмести пол, протереть столы, загрузить стаканы в посудомойку. Да и я сама не готова делать больше. Чтобы привести это место в порядок, понадобится уйма сильнейшей химии и как минимум месяц работы – а мне за это не платят. Да и посетителям все равно, так к чему стараться?

Естественно, прошло всего пять минут с начала "уборки", а я уже лежу на бильярдном столе, мои трусики безнадежно испорчены, а этот красавчик не отрывает от меня языка. Надо было сразу догадаться не надевать их – они каждый раз оказываются в его кармане, изорванные в клочья

— О, БОЖЕ! – вырывается у меня, когда Финн слегка прикусывает мой чувствительный бугорок, вводя внутрь палец.

Для человека, который ничего обо мне не знает, он удивительно точно знает мое тело. Я приподнимаюсь, когда он притягивает меня ближе к своей голове, погружаясь глубже.

Черт бы его побрал!

У меня даже нет времени выругаться – мир вокруг рушится, меня разрывает оргазм. Все мое тело напрягается, пытаясь вырваться, но он прижимает ладонь к моему животу, заставляя принять это блаженство, пока я не превращаюсь в дрожащее месиво.

Он поднимает голову, облизывая губы, будто между ними было нечто божественно вкусное. А его хищный взгляд, скользящий по моему телу, ясно дает понять: мы еще не закончили.

И Слава Богу.

Потому что второй раунд от Финна даже лучше первого. Моя грудь вздымается под его жадным взглядом, сердце бешено колотится в предвкушении.

— Видишь что-то, что тебе нравится, красавчик? – шучу я, проводя языком по нижней губе.

— Снимай этот чертов топ, – приказывает он, и от его властного тона у меня между ног становится влажно.

Пятно, которое я оставлю на сукне, потом будет сложно объяснить, но к черту. Оно того стоит – какие бы неловкие разговоры не ждали меня завтра.

Дрожащими пальцами и развязываю тесемку топа и стягиваю его через голову, открывая грудь его оценивающему взгляду. Он грубо сжимает ее в ладонях, и его сдавленный вздох заставляет меня жаждать каждого прикосновения.

— Эти чертовы сиськи весь вечер сводили меня с ума. Твои соски так и просились мне в рот, а я не мог ничего поделать.

— Видимо, у них есть свой разум, – дразню я его, но когда он наклоняется и всасывает один из затвердевших сосков, следующая фраза превращается в стон.

— Мне кажется, тебе нравится доводить меня. Заставлять злиться и жаждать тебя.

Из моего горла вырывается смешок, но тут же переходит в очередной стон наслаждения.

— Почему я тебя злю?

— Потому что, пока ты расхаживаешь здесь со своим соблазнительным телом – без лифчика, в топе, который бы я с удовольствием разорвал зубами, каждый ублюдок в этом зале думает о том же. Фантазирует, как он возьмет эти прекрасные груди в свои руки и будет безжалостно трахать тебя, пока в твоих глазах не засверкает звезды. Ненавижу тебе за это, – говорит он, осыпая другую мою грудь такими же жадными ласками.

— Не похоже, что ты меня ненавидишь, – стону я, чувствуя, как его член давит на мою чувствительную плоть.

— О, еще как. Я чертовски ненавижу тебя, Стоун. До безумия, – шепчет он с нежностью, в то время как я теряю рассудок от его движений.

Я приподнимаюсь со стола, руки лихорадочно скользят по его талии, и лишь нащупав ремень, я снова опускаюсь. Его рот теперь на моей шее – кусает, впивается, давая мне возможность получить то, что хочу. Когда я наконец чувствую его член в своей руке, то готова кончить от облегчения.

— Впусти меня внутрь, Стоун. Дай показать, как я зол, – хрипит он, впиваясь в мое плечо так, что у меня темнее в глазах.

Моя влажная киска не ждет разрешения, она жадно принимает его, словно это ее новая любимая игрушка. Она всегда была маленькой шлюшкой, но последние две недели только и мечтала о том, как снова оседлает десятидюймовый член Финна Уокера. И я ее не виню.

В Фине все превосходно. Широкие плечи, мощные бедра, стальной пресс и член, который выглядит так, будто готов сожрать тебя заживо. В нем все большое, и на несколько коротких мгновений он заставляет меня вспыхнуть. Хотя он и проворчал, что ненавидит меня, то, как он меня трахает, не имеет ничего общего с ненавистью. Это одержимость. Я чувствую, будто он хочет врезаться в меня навсегда, завладеть мной, и от этого его "ненависть" становится самым сладким, что я когда-либо пробовала.

— Финн! – вскрикиваю я, когда он попадает в ту самую точку, от чего все внутри сжимается.

— Черт, эта киска! Я готов разорвать ее на части от наслаждения. Хочу свести тебя с ума, как сводишь ты меня.

Я хочу сказать, что это чувство взаимно, но мой мозг уже не способен на связные мысли, не то что на целые предложения. Мои руки опускаются на его задницу и я радуюсь, что могу втолкнуть его еще глубже, хотя каждый толчок кажется последним.

Квотербек выглядит сдержанным и благородным, но внутри него дремлет зверь. Он вырывается наружу, когда Финн обнажен, уязвим, и ему плевать, что подумают другие. Единственное, что его заботит – трахнуть меня так сильно, чтобы я стала зависимой. Чтобы жаждала этого. Нуждалась. И, Боже, кажется у него получается.

Я чувствую привкус железа на языке – это зубы впиваются в губу, пытаясь заглушить громкие стоны. Но мне плевать. Боль в объятиях Финна – одно из лучших ощущений в моей жизни. Я готова на кровь, синяки и боль, лишь бы снова почувствовать этот огонь, это безумие, охватывающее меня.

Финн замечает ранку на моей губе и с грубой силой поднимает меня со стола. Одна его рука под моей попой, другая – на затылке, язык нежно слизывает кровь, а губы сжимают мои, словно он одержим.

— Все в тебе сладкое на вкус. Даже то, что не должно быть.

В этой позе я чувствую себя такой наполненной, как будто внутри меня была пустота, которую смог заполнить только он.

— Не останавливайся. Не останавливайся, Финн.

— Я остановлюсь только тогда, когда ты прокричишь мое имя с моим членом во рту.

Черт, его грязные словечки еще сильнее меня заводят.

— А потом я трахну эти сиськи и кончу на тебя, как на маленькую негодницу, какой ты и являешься.

Я лишь бешено киваю, задыхаясь, пока он продолжает вколачиваться в меня, заставляя сжиматься вокруг него от каждого грязного слова.

— Ты же все это слижешь, правда?

Да! Господи, да!

— И если будешь хорошо себя вести, то однажды я трахну эту тугую попку. Черт! От одной только мысли об этом я готов кончить, – хрипит он, ритм его движений становится яростнее.

Он попадает точно в цель, и когда небо начинает раскалываться на части, я не удивляюсь.

— Вот так, Стоун. Кончай для меня, – приказывает он, выжимая из меня мощный оргазм, после которого каждая косточка в моем теле обмякает в блаженстве.

Финн ставит меня на ноги и давит на плечо, заставляя присесть ровно на столько, чтобы его член оказался в идеальном положении между моими грудью. Затем он начинает скользить им между ней с бешеной скоростью. Я сжимаю грудь руками, когда он яростно исследует это пространство, пока струи спермы не покрываю мою кожу, рисуя картину, которая захватывает дух. Зная, что это сведет его с ума, я собираю капельку пальцем и пробую его соленоватый вкус, пробуждая в нем что-то дикое, первобытное.

Я уже собираюсь повторить, но Финн пресекает мою попытку, снова поднимая меня, только для того, чтобы страстно, почти яростно поцеловать. Я охотно позволяю ему завладеть моим ртом, его язык лижет мой, поклоняясь ему так же, как и моему телу. Когда мы, наконец, разрываем поцелуй, он прижимает меня к груди, снова и снова целуя в макушку и медленно водя пальцами по моим волосам.

Эта нежность, которая всегда возникает после того, как он получает свое, вызывает во мне странное беспокойство. Его мягкие прикосновения, когда он помогает мне одеться и поправляет волосы, рождают внутри непонятное чувство – и у меня нет ни малейшего желания разбираться, что это. Убедившись, что со мной все в порядке, Финн наклоняет мою голову назад и снова целует, на этот раз нежно-нежно.

Всегда так сладко.

Всегда так пугающе.

Его ясно-голубые глаза смягчаются, когда он смотрит на меня, и от этого становится только тревожнее. Я сглатываю, ощущая сухость во рту.

— Буду скучать по этому на следующей неделе, – шепчет он, проводя большими пальцами по моим щекам и удерживая мое лицо так, чтобы я не могла отвести взгляд.

— О? Ты куда-то уезжаешь?

Он качает головой, слегка опуская плечи.

— В субботу у "Акул" первая игра. Тренировки будут жесткими, так что я вряд ли смогу видеть тебя так часто, как хотелось бы.

— Видеть меня? Или трахать меня, квотербек? – я игриво поднимаю бровь, пытаясь разрядить напряженную атмосферу.

— Видеть. Быть рядом. Трахать. Я буду скучать по всему, – признается он, проводя пальцем по моей губе и задерживая на ней взгляд.

Грудь внезапно сжимается от тяжести, и я, будто шутя, отталкиваю его, чтобы вдохнуть немного воздуха. Подхожу к столу и начинаю переворачивать стулья, возвращаясь к тому, чем должна была заниматься изначально – готовить бар к закрытию. При этом стараюсь не оборачиваться, чтобы не видеть его меланхоличного выражения лица – и чтобы он не заметил, как оно на меня действует.

— Занимайся своими делами, Финн. Ты знаешь, где меня найти.

Мое сердце бьется так громко, что тишина между нами становится невыносимой. Я уже собираюсь перейти к следующему столу, как вдруг его теплые руки обнимают меня сзади, а подбородок уютно устраивается на изгибе моей шеи.

— Я подумал… может, я заеду после игры, и мы куда-нибудь сходим?

Все мое тело напрягается – и он это чувствует.

— Можем перенести на твой выходной, в четверг, если это проблема, – добавляет он, неверно истолковав мою реакцию.

— Не надо, – холодно отвечаю я.

Он резко разворачивает меня, держа за талию, чтобы я не потеряла равновесие.

— Не надо? И что это, нахрен, должно значить?

— Это значит, что я не хожу на свидания.

— Никогда?

— По-крайней мере, пока идет учеба, красавчик.

— Но ты же находила для меня время последние недели, – на его губах появляется уверенная ухмылка.

— Быстрый перепихон – это не то же самое, что ужин и кино. У меня нет на это времени, – твердо заявляю я, скрещивая руки на груди, чтобы он понял: это не обсуждается.

Он отступает на два шага, его черты искажаются недовольством, и копирует мою позу.

— Нет свиданий – нет секса. – Выдвигает он ультиматум, словно это главный козырь в его рукаве.

— Пожалуйста, будто ты сможешь устоять.

— Испытай меня, – без эмоций бросает он, по его взгляду видно – он не шутит.

Я закатываю глаза и качаю головой.

— Ни за что. Свидания – не вариант.

— Тогда и это тоже, – стоически отвечает он, указывая на свою атлетическую фигуру.

— Ладно. Как знаешь. Было весело, но у меня дела, – бросаю я, возвращаясь к уборке этой свалки и снова поворачиваясь к нему спиной.

Я чувствую его взгляд на себе, пока вытираю очередной стол, но он не произносит ни слова. Стараюсь сохранять спокойствие, пока тишина затягивается, но в глубине души надеюсь, что он просто уйдет, чтобы я могла спокойно работать без его давящего присутствия.

— Увидимся, квотербек, – бормочу я, надеясь, что он поймет намек.

Сердце бьется в такт каждой секунде, которую приходится терпеть его молчание. К счастью, Финн – не просто красивая обертка. Под всей этой броней скрывается острый ум.

— Позвони, если передумаешь, – произносит он уже в дверях.

— Сильно не надейся, – огрызаюсь я, даже не взглянув на него.

— Мне и не придется. Ты и так скоро сама заскучаешь.

— Вряд ли, – отвечаю, изображая безразличие и протирая проклятый стол чуть быстрее, всем существом желая, чтобы он наконец ушел.

— Еще как, Стоун. Ты просто еще этого пока не понимаешь.

Я фыркаю, но когда этот наглец наконец исчезает, швыряю тряпку на пол.

Мне ненавистна сама мысль, что этот красавчик, возможно, знает что-то, чего не знаю я. Что он, черт возьми, понимает мои внутренние механизмы лучше, чем я сама. И это пугает меня куда больше, чем его отсутствие.

— Скатертью дорожка, – бурчу я в пустой дверной проем.

Но когда сердце проваливается куда-то в желудок, я ловлю себя на мысли: а вдруг он прав, и первой сломаюсь именно я?

Черт побери. Она пьяна в стельку.

Я должна была догадаться. Черт!

Лучше бы Финн не лез не в свое дело. Зачем он настоял на этой поездке? И почему я так легко согласилась? Я не врала, когда сказала, что не нуждаюсь в его благотворительности. Я бы придумала, как достать деньги. Просто... мне нужно было увидеть ее. Ее истеричный голос в трубке, долгие попытки успокоиться – все это задело меня за живое. Но такова уж моя мать. В одну минуту все хорошо, а в следующую – все плохо.

Я прочитала кучу статей о том, как люди с ее диагнозом могут вести совершенно нормальную жить – главное, подобрать правильные лекарства. Вот только в этих статьях забывают упомянуть, сколько стоит игра в "угадай, какие препараты подойдут миссис Беннетт". Когда растешь в нищете, даже лекарства от простуды – роскошь. А уж экспериментировать с таблетками от биполярного расстройства... Мы не могли позволить себе перебирать варианты, если хотели иметь крышу над головой и еду в холодильнике.

— Доченька! Ты пришла! – счастливо растягивает она слова.

Я оглядываю пустые бутылки из-под виски и банки от пива – похоже, она успела купить выпивку до того, как ее придурок бывший стащил все деньги.

— Просто решила проведать тебя.

— Всегда такая заботливая. Как мне повезло с такой хорошей девочкой? – она широко улыбается и заканчивает речь пьяной икотой. Ее шаги неуверенны, зрачки расширены, и когда она начинает раскачиваться, будто на палубе, я понимаю: дело не только в алкоголе. Она еще и под кайфом. Следовало бы догадаться, что таблетки и выпивка не сочетаются. Прежде чем она рухнет на пол, я подхватываю ее.

— Перебрала, мамуль?

— Совсем чуть-чуть, крошка. Просто чтобы нервы успокоить, – ухмыляется она.

Моя мать невероятно красива, когда улыбается. В свои хорошие дни она улыбается постоянно. Пока папа был рядом, он заботился о ней и всегда находил повод рассмешить ее. Он знал, как сохранить ее настроение, как удержать от крайности. А когда ее накрывало, он хотя бы приглушал шторм – ради меня.

Все изменилось, когда его посадили. Именно тогда мама сорвалась в пропасть, так и не выбравшись. Ее улыбка уже не такая, как при нем. Но последние двенадцать лет это я присматриваю за ней, изо всех сил стараясь, чтобы у нее оставались поводы улыбаться.

— А это кто такой статный? – с любопытством тянет мама, заглядывая мне за плечо.

— Эм... – я запинаюсь, заметив, что Финн стоит в дверях, а не сидит в машине, как я велела.

— Я Финн Уокер, мэм. Друг Стоун, – представляется он, делая шаг внутрь трейлера.

— Друг, говоришь? Больше похож на сердцееда. Ты же не собираешься разбить моей малышке сердце, правда, Финн? – она смотрит ему в глаза, полувшутку-полувсерьез воркуя.

Финн нервно проводит рукой по волосам, явно спущенный.

— Мам...

— Тихо, крошка. У него есть язык – пусть сам отвечает. – Она хихикает.

— Нет, мэм. Я не собираюсь причинять Стоун вред, – тихо говорит Финн, опуская глаза.

Я хмурюсь на то, как он избегает ее пьяного взгляда, но не подаю вида.

— Это ты сейчас так говоришь, – мягко предупреждает она, игриво грозя пальцем и заставляя Финна еще сильнее нахмуриться. — Но в конце концов – причинишь. Как все они.

— Мам, хватит, – тихо умоляю я.

Мама поворачивается ко мне и берет мое лицо в свои ладони. Даже в самые трудные моменты она никогда не могла поднять на меня руку или причинить боль. Когда ей было особенно плохо, она изо всех сил старалась сохранить ясность мысли, чтобы узнавать меня. И в этой внутренней борьбе, даже в те дни, когда не понимала, кто я, она всегда оставалась доброй и ласковой. Возможно, именно поэтому мы с отцом должны были быть такими суровыми. Потому что она не могла, а мы знали – в мире полно тех, кто не прочь воспользоваться такой ранимой душой.

— Мам, пожалуйста, – снова умоляю я, надеясь, что она поймет намек и не скажет при Финне того, что потом не забудется.

Но она лишь качает головой, едва не теряя равновесие, но не настолько, чтобы отказаться от слов, застрявших у нее в горле и рвущихся наружу.

— Моя девочка кажется жесткой, но это не так, понимаешь? Под всей этой бравадой она хрупкая и нежная, очень нежная. Прямо как ее отец. Она самое дорогое, что у меня есть, и я не знаю, что бы без нее делала, – шепчет она со слезами на глазах.

— Мам, ты несешь чепуху. Давай я приведу тебя в порядок и уложу спать. Тебе нужно протрезветь.

— Но как же Ретт? Ты не пойдешь с ним говорить? Пожалуйста, не ходи. Я не хочу, чтобы ты приближалась к нему, – тревожно просит мама, в ее голосе проскальзывает последняя капля трезвости. Она боится, что я брошусь за ее бывшим.

Как будто я собираюсь разыскивать этот мусор. Он, наверное, уже потратил мои кровно заработанные деньги, пустив по вене все, что смог раздобыть. Эти деньги давно улетучились, и я не собираюсь тратить время, пытаясь вернуть их. В этом нет смысла.

— Он может разозлиться, если ты пойдешь. Просто забудь, крошка. Я как-нибудь справлюсь, – продолжает она, ее длинные ресницы слипаются от слез, вызванных тревогой за меня. Боже, как бы я хотела, чтобы она могла позаботиться о себе.

— Давай, мам. Не волнуйся об этом, хорошо? Я оставлю немного денег в нашем тайнике. Но если этот придурок вернется, не впускай его. Слышишь?

— Прости, крошка. Я знаю, что не должна была открывать ему. Просто иногда мне так одиноко.

— Я знаю, мам. Знаю. – Я обнимаю ее за плечи и веду в спальню, в дальний конец трейлера. Прежде чем закрыть перегородку, я киваю в сторону Финна. — Можешь присесть или подождать снаружи. Я быстро.

— Конечно, – бормочет он.

Я вижу, как его глаза скользят по нашему крошечному диванчику, понимая, что ему здесь не будет комфортно. Ожидаю, что он рванет на улицу, но вместо этого он просто смотрит в сторону кухни и остается на месте.

У меня нет времени успокаивать его потребность в комфорте – я хочу убедиться, что мама в безопасности своей кровати. Не хочу волноваться, что в таком состоянии она может оказаться на улице. Не то чтобы она по доброй воле пошла бы гулять, но мне будет спокойнее, зная, что она в безопасности и проспится.

Она не сопротивляется, когда я снимаю с нее рубашку и стираю пот с ее кожи влажным полотенцем. Когда она становится более-менее чистой, я натягиваю на нее майку и укладываю в постель.

— Он очень симпатичный, – вдруг говорит она, и в ее глазах вспыхивает озорной огонек.

— М-мх, – мычу я, поправляя одеяло.

— Он тебе нравится?

— Слегка.

— Думаю, больше чем слегка, – напевает она.

— М-мх.

— Просто будь осторожна, крошка. Первая любовь причиняет боль сильнее, чем все остальные, — добавляет она, и в ее заплетающихся словах звучит предостережение. Она смотрит в потолок, и какая-то мысль смывает улыбку с ее лица, оставляя лишь печальную гримасу. — Я скучаю по твоему отцу, – тихо признается она, наконец раскрывая причину своего состояния.

— Я знаю, мам.

— Может, навести его в следующие выходные? – с надеждой предлагает она, и мне ненавистно гасить этот крошечный огонек в ее глазах.

— Не думаю, что это хорошая идея, – бормочу я, зная, что отец так и не внес ее имя в список посетителей.

В последний раз, когда я навещала отца в тюрьме, он все еще был непреклонен: маме нечего делать в месте, которое может только усугубить ее состояние. Хотя они не вместе уже больше десяти лет, он любит ее так же сильно и не хочет делать ничего, что могло бы нарушить ее хрупкое равновесие.

Как будто оно у нас вообще осталось после того, как его посадили.

— Да, конечно. Ты права, – разочарованно отвечает она, поворачиваясь ко мне спиной.

— Поспи, хорошо? Завтра я приду пораньше, поужинаю с тобой перед работой. И принесу жареной курочки из «Мейблз» – той, что ты так любишь. Договорились?

Она робко кивает, но я знаю: жареная курица не исправит ситуацию. Да вряд ли что-то исправит. Ее психика, помноженная на разбитое сердце, оставила слишком много шрамов, которые ее измученный разум уже не в силах залечить.

Жизнь с ней обошлась жестоко, но, надеюсь, удача повернется к нам лицом. Я пашу в университете именно ради этого. Я сделаю все, чтобы изменить нашу жизнь. Вытащу нас из этой дыры и обеспечу ей достойный уход. Отец старался изо всех сил, но я добьюсь того, что не удалось ему.

Я жду несколько минут, пока ее дыхание не становится ровным и тихим. Убедившись, что она крепко спит, выхожу из комнаты – пора уводить моего красавчика отсюда. Видит бог, он, должно быть, считает минуты, чтобы убраться из этого дома. Однако, я не могу сдержать улыбки, когда вижу его за мытьем грязной посуды моей матери – будто он и правда чувствует себя здесь как дома.

— Не думала, что ты такой хозяйственный, – подкалываю я, подходя сзади.

— Я, эм… То есть… ничего страшного? Просто не мог сидеть сложа руки, – смущенно бормочет он, ставя тарелку на сушку.

— Я заметила. Развлекайся, квотербек.

Он робко ухмыляется и продолжает свое занятие.

— Как она?

— Нормально. Нормально для нее, во всяком случае. Хорошо, что сегодня не один из ее худших дней.

— Что с ней не так?

— А что с ней не так? – вздыхаю я. — Она больна. Телом, разумом, душой. Но если говорить официально, согласно диагнозу доктора, у нее биполярное расстройство.

Его растерянное выражение лица, пока он пытается осмыслить мои слова, бесценно. Лоб в морщинах, ясные голубые глаза прикованы к мыльной пене, а руки яростно скребут тарелку. Кажется, он в отчаянных попытках решить сложнейшую алгебраическую задачу.

— И это, по-твоему, хороший день? – переспрашивает Финн, явно пытаясь собрать больше данных, чтобы понять хаос моей жизни.

— Как ни странно, да. После ее истеричного звонка я ожидала худшего. Но, видимо, бурбон помог. – Вздыхаю, подбираю пустую бутылку и отправляю ее в мусор.

— А ей вообще можно пить? Разве алкоголь совместим с лекарствами?

— Звучишь как истинный северянин. Какие лекарства, красавчик? Думаешь, она может позволить себе хорошие лекарства? – резко бросаю я.

— Я просто спросил, Стоун, – тихо отвечает он, и мне тут же становится стыдно за свою вспышку.

— Знаю, – выдыхаю я, внезапно чувствуя усталость. — Ты закончил? Мне нужно выбраться отсюда и глотнуть воздуха.

— Все еще хочешь поужинать?

— Да. Но что-то мне не по себе от мысли о том шикарном месте, которое ты, наверное, выбрал. Не против пойти в другое?

— Мне все равно, в какое, Стоун, – отвечает он, и в его сапфировых глазах вспыхивает искорка, пока он вытирает руки полотенцем.

Я стараюсь не придавать этому значения, подхожу к шкафу с хлопьями и достаю коробку «Raisin Bran». Это гадость, которую никто не ест, так что если бывший мамы, Ретт, снова заявится, искать деньги здесь не станет. Достаю из кошелька последние двадцать долларов и засовываю внутрь, чтобы у нее были деньги хотя бы на хлеб и молоко. Краем глаза замечаю, как Финн лезет в задний карман за кошельком, собираясь добавить свои.

— Прекрати, – резко останавливаю я, прикладывая ладонь к его груди. — Я же сказала, мне не нужны твои деньги.

Он хватает мою руку и прижимает ее к своему сердцу, отчего я нервно переминаюсь с ноги на ногу под его пронзительным взглядом.

— Знаю, что не нужны, но я оставляю их не тебе. А твоей маме, – тихо объясняет он.

— Как скажешь, – бурчу я, щурясь, и вырываю руку из его захвата.

Когда он опускает в коробку несколько сотен, мои губы сжимаются. Знаю, мама с ума сойдет от такой суммы, но мне от этого не легче. У таких щедрых жестов всегда есть подвох. Никто ничего не делает просто так – не в том мире, где я живу. Все имеет свою цену, даже доброта.

— Ну что, квотербек, выбираемся отсюда? – нервно спрашиваю я, жаждая поскорее увести Финна из дома моего детства.

— Веди. Я последую за тобой куда угодно.

— Еще бы, – огрызаюсь я, не впечатленная его образом рыцаря в сияющих доспехах.

Финна ни капли не смущает, что его напускной рыцарственностью меня не пронять. Напротив, он выглядит почти счастливым. Ну и чудак.

— Ключи, – требую я, едва мы оказываемся на улице.

— А кто сказал, что я доверю тебе свою машину?

— Я сказала. Ключи. Немедленно.

— И это я здесь командую? Да ты олицетворение этого слова, женщина, – смеется он.

— Чтобы ты не забывал, – ухмыляюсь я, ловя на лету ключи от его драгоценного Порше.

Опускаясь в кресло водителя, я мгновенно влюбляюсь в ощущение власти над этой машиной. Не могу сдержать улыбку, когда мощный двигатель оживает с бархатным ревом. Это будет весело.

Финн вечность настраивает пассажирское сиденье, пытаясь уместить свои длинные ноги. Уверена, он просто тянет время, боясь, что я угроблю его малышку на первом же повороте. Никогда не видела, чтобы кто-то так дрожал над автомобилем. Не знаю, то ли это мужская черта, то ли особенность Финна, и мне все равно. Кто знает, когда еще мне выпадет шанс прокатиться на такой тачке? Уж я-то выжму из этого момента все по максимуму.

— Ну что, готов? – поднимаю бровь.

— Как никогда, – отвечает он без тени уверенности.

— Тогда пристегивайся и держись!

Без предупреждения я включаю заднюю и так резко разворачиваю машину, что у Финна хрустит шея.

— Иисус, Мария и Иосиф! Женщина, да ты нас убьешь!

— Не парь свою хорошенькую головку. У меня все под контролем, – хохочу я, выжимая газ до упора.

Проходит несколько минут, и я уже жду, что Финн начнет орать, требуя сбавить скорость. Но, к моему удивлению, он спокоен и расслаблен, будто я не впервые рулю его машиной. Затем он включает музыку и начинается мой любимый трек, и его улыбка становится еще шире, стоит мне подхватить слова. Я опускаю стекла, позволяя ветру бить в лицо, и просто наслаждаюсь моментом. После встречи с мамой это именно то, что мне нужно – ощущение свободы, возможность расправить крылья без груза обязательств.

Всю свою юность я прожила ответственно, поэтому иногда так важно делать глупости – они напоминают, что лучшие годы еще впереди. Быть беспечной хоть изредка – невероятно освобождает. Мы живем один раз, и нужно хватать жизнь за горло, когда выпадает шанс. Жизнь должна быть чередой ярких моментов, а не сожалений.

И следующие двадцать минут я делаю именно это – отдаюсь молодой безрассудности с ветром в волосах, любимой музыкой и легкими смешками Финна. Если бы я не знала лучше, могла бы подумать, что никогда еще не была так близка к ощущению полного счастья.

Я бросаю взгляд на парня рядом и вижу, что его улыбка все так же широка – точь-в-точь как моя, отчего еще глубже утопаю в кресле.

Как только мы добираемся до места назначения, я эффектно торможу, громко объявляя о нашем прибытии всей закусочной. Теперь я понимаю, почему Финн так любит эту машину. Эта серебристая красотка – сплошные соблазнительные изгибы, а ее мощный двигатель так и просит, чтобы его выжали по полной. А как она едет – просто сказка. Я даже чувствую себя немного изменницей по отношению к своему старому убитому пикапу. Да, с виду он не ахти, и от точки А до точки Б тащится целую вечность, зато не подводит. И если выбирать между "Форсажем" и "Шофером мисс Дэйзи", я определенно выберу второе.

Гнать по жизни – себе дороже, а у меня и так проблем хватает. По крайней мере, этому меня научил отец. Быть осторожной. Он был живым примером того, как один неверный шаг может отнять у тебя все, что ты любишь. Так что, как бы ни будоражила кровь эта адреналиновая волна за рулем тачки Финна, я не хочу к ней привыкать. Не хочу становиться зависимой.

Я все еще говорю о машине или о ее владельце?

— Это здесь ты хочешь поесть? – спрашивает Финн, выдергивая меня из раздумий.

— Именно здесь, – отвечаю я, стараясь сохранить невозмутимость. — Что, не нравится, красавчик? – добавляю с привычной дерзостью, упирая руки в бока и высоко поднимая бровь.

Но вместо того, чтобы ответить, Финн просто сокращает дистанцию между нами, наклоняется, хватает меня за шею и целует так страстно, что я, кажется, оставляю под собой лужу.

— Все в порядке, – усмехается он, добившись своего, и его темный взгляд приковывает меня к месту. — Просто сначала хотелось сделать это.

— Теперь доволен? – ухмыляюсь я в ответ, слишком запыхавшаяся, чтобы притворяться, будто этот поцелуй не свел меня с ума.

— Даже близко нет, но пока сойдет.

— Давай, квотербек, уверена, ты голодный как волк.

— Ты даже не представляешь насколько, – флиртует он в ответ, покусывая костяшки пальцев, пока его взгляд скользит по моему телу.

— Ты когда-нибудь прекратишь?! – я хлопаю его по груди, смеясь над его дешевыми намеками.

— Тогда не провоцируй!

— Шевели ногами, – приказываю я, и он снова смеется, шагая рядом со мной к фудтраку, но не забывает при этом переплести наши пальцы.

— Знаешь, ты, пожалуй, слишком пафосно одета для уличной еды.

— И кто это говорит? – дразню его я.

— Ой, прости, ты права. Виноват, – смеется он.

Я заказываю три чили-бургера, картошку и две газировки, пока Финн протягивает продавцу еще одну хрустящую купюру.

Оглядываю его с ног до головы – он и правда принарядился, чтобы отвезти меня в то место, которое выбрал. Меня накрывает легкое чувство вины: может, я своим спектаклем сорвала его планы? Это непривычное для меня ощущение, и, если честно, времяпрепровождение с Финном будоражит во мне и другие эмоции, которые я изо всех сил стараюсь подавить и проигнорировать.

— Эй, ты в порядке? – спрашивает он, когда я замолкаю.

Я киваю и фальшиво улыбаюсь, подводя нас к свободному столику. Он садится напротив, как всегда наблюдательный, его зоркий взгляд заставляет меня невольно опустить голову.

— Стоун, ты точно в порядке? – подозрительно переспрашивает он, когда через пять минут я почти не притронулась к еде.

Я кусаю губу, ковыряя картошку, и мне совсем не нравится это состояние.

— Я просто подумала… Может, это не совсем твой стиль? Ты вообще когда-нибудь ел еду из фудтрака?

— Ты шутишь? Конечно, ел. Думаешь, только ты любишь жирную вреднятину? – он смеется, откусывая огромный кусок бургера.

— Уверен, что не предпочел бы омаров или икру, или что там еще едят богатеи в Нортсайде?

Он делает еще один большой укус от своего бургера, закатывает глаза и стонет так театрально, будто отведал кусочек рая. Потом качает головой и отвечает:

— Все в порядке, Стоун. Еда есть еда. Главное – компания.

Я не могу сдержать смешок.

— Ты такой чудик, – заявляю я со смехом, чувствуя, как уходит напряжение.

— Неважно. Просто ешь свой бургер.

Я снова смеюсь, но послушно подчиняюсь. Тишина, что повисает между нами за ужином, странным образом успокаивает. Время от времени я украдкой поглядываю на него – он с таким довольным видом уплетает свою еду, что я не могу сдержать улыбки.

Когда мы заканчиваем, Финн возвращается к закусочной и заказывает пару мороженых. Он успевает проглотить свое, прежде чем я делаю второй укус. Но, видимо, ему и правда нужно серьезно пополнять запас калорий, чтобы поддерживать такую форму. Закончив с десертом, чувствую, как его пальцы переплетаются с моими, и он ведет меня обратно к машине.

— Ты устала?

— Нет, не особо. А что?

— Хочу отвезти тебя в мое место. Ты не против? – нервно спрашивает он, и его голубые глаза ясны и светлы, как летнее небо.

Я просто киваю и следую за ним, на этот раз позволяя ему сесть за руль. Он включает музыку, и между нами снова возникает та самая умиротворяющая тишина.

— Не привык, что ты так мало говоришь, – замечает он, слегка проводя костяшками пальцев по моей щеке.

Я беру его руку, раскрываю ладонь и прикасаюсь к ней легким, почти невесомым поцелуем. Это мой единственный ответ. Все остальное будет слишком сложно. Объяснять, как он превратил этот неудачный вечер во что-то спокойное и обычное… Нет, не хочу говорить об этом.

Он наклоняется ближе, касаясь своим виском моего, и его древесный аромат заставляет мое сердце биться чаще. Его глаза закрыты, как будто он хочет на мгновение просто вдохнуть меня. Я облизываю губы, тоже прикрыв веки, пытаясь унять безумный стук в груди.

— Просто покажи мне звезды, Финн. Я скучала по ним.

— Они скучали по тебе куда сильнее. Гораздо сильнее.

После вчерашних событий я ворочаюсь в постели, пытаясь придумать, как выпутаться из этой дерьмовой передряги. Но сколько ни бьюсь – ничего в голову не приходит. В итоге я просто смотрю в потолок, снова и снова прокручивая в памяти тот майский вечер, ставший роковой точкой отсчета для всего, что происходит сейчас.

Из-за одного единственного момента – одной ошибки – моя жизнь рассыпалась в прах.

Мало того, что меня шантажирует сам воплощенный Бугимен, так из-за него же я и встретил единственную девушку на этом богохульном свете, которая для меня хоть что-то значит. Как бы там ни было, незнание – действительно блаженство. Если бы эта дерзкая южанка не попала в поле моего зрения, если бы она как-то не умудрилась перейти дорогу Обществу, мне бы сейчас не пришлось чувствовать себя загнанным в угол, вынужденным выбирать между ее жизнью и своей.

Когда наступает рассвет, и первые лучи солнца касаются моего лица, я тут же проклинаю его. Ненавижу, что в Эшвилле снова будет солнечный день, когда внутри меня – лишь мрак и опустошение. Черт возьми, ведь на дворе уже сентябрь. Пора, когда деревья должны сбрасывать пожелтевшие листья, напоминая, что ничто не вечно. Хотя, если честно, я не нуждаюсь в напоминании.

Я прикрываю рукой глаза, пытаясь защититься от света, но в этом нет толка – мой разум уже вовсю работает. Черт! Кого я обманываю? Хаос в моей голове не стихал ни на минуту. Он работает на пределе, без передышки, с того самого момента, как я вернулся домой после провального первого свидания со Стоун.

Не то чтобы все прошло плохо. На самом деле, большую часть времени было чертовски здорово. Вот только финал оказался… сокрушительным.

Черт!

Если продолжу об этом думать, то окончательно свихнусь.

Я сажусь, крепко сжимаю край матраса и опускаю босые ноги на дубовый пол, уставившись на очередной "подарок" судьбы – маленькую черную коробку на тумбочке, которую любезно прислало мне Общество.

Как истинный мазохист, я беру ее и открываю крышку. Внутри – новенький телефон. Если бы кто-то сейчас вошел, то подумал бы, что я его только что купил и еще не успел распаковать. Но это не так. Я даже не хочу к нему прикасаться. Будь моя воля, я бы закопал эту штуковину в дубовых лесах Оукли и забыл бы о ней как о страшном сне. Но мне не так повезло.

Внутри черной коробки, рядом с телефоном, лежит третье письмо от Общества. И если я подчинюсь их требованию, возможно, оно станет для меня последним.

Мазохист во мне сжимает черную бумагу, и золотые буквы сообщают мне их окончательный приговор.

После четырех дней мучительных раздумий о том, как поступить, решение в итоге принимает не разум, а сердце. Я сдаюсь и пишу южанке, которая не выходит у меня из головы с той самой минуты, как я ее увидел.

Смотрю на телефон, перебирая в уме все возможные предлоги, чтобы встретиться, но в итоге мой скудный мозг выдает лишь дурацкую односложную фразу, достойную самого заносчивого придурка.

Я: Не хочешь потусоваться или типа того?

Негодница: Ты серьезно?

Я: Ну… да.

Негодница: У меня нет времени на "типа того", квотербек.

Я: Но у тебя же сегодня выходной?

Я: И у всех есть время на "типа того" *подмигивающий эмоджи*.

Негодница: Да, на работе у меня выходной, но это не значит, что я не занята.

Негодница: Мы же сейчас о сексе, да? С тобой никогда не угадаешь. "Типа того" может быть кодовым обозначением какого-нибудь метеоритного дождя, на который ты хочешь сводить меня посмотреть.

Я: Чем ты занята?

Я: Чтобы не было недопонимания – "типа того" всегда подразумевает, что ты садишься мне на лицо.

Негодница: Учусь. Некоторые из нас занимаются этим в колледже.

Негодница: Приятно знать. И как бы мне ни хотелось прокатиться на твоем симпатичном личике, я все еще занята.

Я: Нужна компания?

Негодница: …

Я: Ну, мне тоже нужно поработать над рефератом.

Я: Стоун?

Негодница: …

Я: Ладно. Обещаю, никакого "типа того".

Я: Стоун?

Я: Я принесу пиццу.

Негодница: Надо было с этого и начинать. Без ананасов, квотербек. Жду через час.

Я: Вечная негодница.

Негодница: Не вздумай забыть.

Спустя сорок минут я уже стою у двери ее общежития с двумя большими пиццами "Пепперони" и шестью бутылками колы. Стоун распахивает дверь после третьего стука, одетая лишь в короткие шорты и обтягивающую футболку с какой-то инди-группой – достаточно облегающую, чтобы я заметил отсутствие лифчика.

Отлично! Это точно не усложнит ситуацию!

— Вижу, ты подготовился, – усмехается она, забирая коробки с пиццей.

— Еда и кофеин. Если уж учиться, то с комфортом, – выдавливаю шутку.

— Полностью согласна. Заходи, квотербек. Устраивайся поудобнее. – Добавляет она, доставая кусок пиццы, но тут же бросает его обратно, обжигая пальцы.

— Вижу, я как раз вовремя, – смеюсь я, пока она пытается откусить горячий кусок, и осматриваю ее комнату.

Комната Стоун крошечная – лишь кровать и письменный стол, но яркие постеры и дерзкий декор выдают ее буйный нрав. Как и ее хозяйка, она миниатюрная, но с характером, который даст фору любому.

— Можешь занять стол, если хочешь. Я люблю заниматься на кровати.

Я киваю и раскладываю вещи на столе. Когда все готово, оглядываюсь и вижу, что Стоун уже погрузилась в учебу. Она сидит на кровати, прислонившись к стене, с ноутбуком на подушке, а рядом – открытая коробка пиццы, откуда я тоже могу спокойно взять кусочек.

Не желая нарушать ее концентрацию, я и вправду берусь за свою работу для профессора Донавана. Да, до срока сдачи еще две недели, но что-то в ее упорстве заставляет и меня взяться за дело. Время летит незаметно, и лишь громкий зевок Стоун, сопровождаемый потягиванием, напоминает мне о позднем часе.

— Я выжата как лимон, – ее слова растворяются в новом зевке.

— Черт. Уже поздно. Мне пора, – морщусь я, глядя на экран телефона. Далеко за полночь.

Как так вышло?

Обычно мой мозг следит за каждой минутой, но сегодня время пролетело незаметно. И что смешнее всего, это произошло, пока я занимался учебой. Вот уж неожиданно. Возможность вырваться из хаоса своей жизни – блаженство. Но еще больше меня потрясает причина этого внезапного спокойствия –Стоун.

Одно ее присутствие усмиряет мой беспокойный разум.

Черт.

— Никуда ты не пойдешь, красавчик, – вырывает меня из раздумий ее голос. — После полуночи здесь строгий запрет на парней. Если кто-то увидит, как ты уходишь, мне конец. Наша старшая – стерва, которая только и ждет повода вышвырнуть меня из общежития. Так что ничего не выйдет.

— Дай угодная, это Мисс Косички с жвачкой? – вспоминаю надоедливую девчонку.

— Угадал, – усмехается Стоун. — И это значит, что ты никуда не пойдешь. Поспишь пару часиков, а когда все заснут – тихо смотаешься. Или… у тебя есть дела в такой час? – добавляет она, отворачиваясь и сбрасывая груду учебников с кровати на пол.

— Если бы я не знал тебя лучше, подумал бы, что ты пытаешься что-то выведать, – подкалываю я без особого энтузиазма.

Она резко оборачивается, уперев руки в бедра, и холодный взгляд портит ее потрясающие черты.

— И что же я пытаюсь выведать?

— Хм, не знаю. Может, хочешь узнать, ждет ли меня какая-нибудь поклонница, стоит мне только выйти от тебя.

— И что же? Ждет? – ее бровь дерзко взлетает вверх.

— А если бы и ждала? Тебе было бы не все равно? – мой голос становится серьезнее.

Вместо ответа она откидывает одеяло и забирается под него, оставляя мне место рядом. Мой нетерпеливый и лишенный гордости член уже велит лечь рядом, но сердце сопротивляется.

— Хм.

— Боишься делить со мной постель, красавчик? – дразнит она.

— Нет.

— Тогда давай, залезай, – в ее голосе звучит игривая нотка.

— Думаю, не стоит, Стоун, – переминаюсь с ноги на ногу.

— Почему?

Мой взгляд упрямо устремлен в пол, я не могу объяснить ей, что мое сердце разбито. Заметив мою неуверенность, Стоун приподнимается на коленях, берет меня за руки и приковывает мое внимание к своему прекрасному лицу, не давая утонуть в тяжелых мыслях.

— Я не стану приставать к тебе. Мы просто поспим, Финн. Обещаю, – ее голос звучит неожиданно мягко, так, как, я уверен, мало кто от нее слышал.

— Ладно, – сдаюсь я тихо, все еще не решаясь взглянуть ей в глаза, но и не в силах отказать.

Я снимаю кроссовки и футболку. Хвала небесам, я переоделся в удобные штаны перед приходом – спать в джинсах было бы пыткой. Хотя лежать рядом с ней в одних боксерах – тоже.

Как только я устраиваюсь, она просит выключить лампу. Кровать узкая, но мне удастся сохранять дистанцию, чтобы не касаться ее.

Единственный свет в комнате – лунный, пробивающийся через небольшое окно. Его холодные лучи выхватывают очертания неподвижной фигуры рядом, напоминая, как она близко – и как далеко.

Пока мы оба были поглощены учебой, тишина в комнате усмиряла мой беспокойный разум. Но теперь мысли вновь несутся вскачь. С каждым ее движением под бледно-голубой простыней, мое сердце бешено бьется, а когда она наконец поворачивается ко мне и кладет ладонь на мою обнаженную грудь, клянусь, оно замирает.

— Я рада, что ты написал. Ну, чтобы позаниматься, – ее голос звучит тише шепота.

— М-м, – выдавливаю я, не в силах подобрать слов.

В воздухе повисает многозначительная пауза, но мне уже не до неловкости – все мои мысли сосредоточены на ее тонких пальцах, скользящих по моей разгоряченной коже.

— На днях я кое-что вспомнила, – начинает она, и во мне тут же просыпается любопытство.

— Что именно?

— Помнишь, у беседки, когда мы играли в нашу игру? Ты рассказал мне два секрета, а я – только один.

— Все в порядке, – бормочу я, не в восторге от воспоминаний о том сокрушительном вечере.

— Но я все же хочу, чтобы ты кое что узнал, – продолжает она, придвигаясь ближе. Ее изумрудные глаза пристально изучают левую сторону моего лица.

Я поворачиваюсь к ней, потому что влюбленный дурак, неспособный устоять перед ее близостью. Тело мгновенно вспыхивает, когда она окончательно стирает дистанцию между нами, оставляя нас в одном вдохе друг от друга.

Обычно дерзкие черты Стоун сейчас мягки, но в них читается нерешительность. В ее зеленых глазах плещется страх – и мне хочется нырнуть в их глубину, чтобы развеять все, что ее тревожит.

— Ты видел мою маму, Финн. Можешь представить, каким было мое детство, но ты должен знать, что оно не было таким уж ужасным. Во всяком случае, не всегда, – объясняет она, сухо сглатывая.

Взгляд Стоун опускается с моего лица к груди, где ее пальцы вяло чертят круги. То, что она хочет рассказать, стоит ей невероятных усилий, и я застываю в немом потрясении.

Она – самый бесстрашный человек из всех, кого я знаю.

И теперь, видя эту крошечную уязвимость, я чувствую, как чья-то мощная ладонь сжимает мое сердце, вытесняя из него жизнь.

Инстинкт защитника оказывается сильнее голоса разума. Не успев опомниться, я уже прикасаюсь к ее щеке, стараясь утешить. Стоун тут же накрывает мою руку своей, прижимаясь к ней крепче, и от этого нежного жеста у меня перехватывает дыхание.

— Ты не обязана говорить то, что не хочешь, – шепчу я, проводя большим пальцем по ее нежной коже.

— Но я хочу. Очень хочу, – она целует мою ладонь, и я прижимаюсь лбом к ее лбу. Наши дыхания синхронизируются, и я молча даю ей понять, что она может поделиться со мной всем, чем захочет. Пока будет в моих объятиях, она всегда будет в безопасности.

Но так ли это?

Боже, как я на это надеюсь.

— Когда-то мы были счастливы. Когда отец еще жил с нами, – глухо произносит она. — У мамы бывали приступы, но папа всегда знал, как с ними справиться. Как уберечь меня от самого худшего. Он делал все для нас. Отводил меня в школу, помогал с уроками. Заботился обо мне. Но главное – заботился о ней. А потом его забрали. И все изменилось.

— Забрали?

— Мой отец в тюрьме, Финн. Жизнь в Саутсайде – не сахар. Ему приходилось заниматься сомнительными делами, чтобы у нас была крыша над головой. Иногда это означало, что ему приходилось заключать незаконные сделки, чтобы мы могли сводить концы с концами. Но однажды он связался не с теми людьми. С придурками, которые не любили оставлять свидетелей. Во время одного из ограблений грузовика, его водитель выжил и дал описание одного из нападавших, под которое идеально подошел мой отец. А так как он уже состоял в банде, которая числилась в списках подозреваемых, полиция даже не стала разбираться. Хотя его там и близко не было.

— Черт, Стоун... – хрипло прерываю я, чувствуя, как волны боли и гнева прокатываются по ее телу, пока она вспоминает этот мрачный период.

— Наша судебная система – настоящий фарс, – продолжает она, и в ее голосе слышится горечь. — Отец взял вину на себя, лишь бы не получить полный срок. Он знал: ни один присяжный не поверит человеку с его прошлым. Предполагалось, что он отсидит пятнадцать лет, либо десять – за хорошее поведение. Но его старые дружки решили, что он может их сдать. Они знали, что он семьянин и готов на все, чтобы вернуться к нам. И эти ублюдки напали на него в камере. Отец защищался как мог… и впервые в жизни по-настоящему убил. Это добавило большой срок к уже немалому. Теперь он, скорее всего, никогда не выйдет на свободу.

Ее веки смыкаются, а рука крепче прижимает мою к щеке, словно ища в этом прикосновении утешение.

— Когда он понял, что не выйдет, то оформил развод. Надеялся, мама начнет жизнь заново, не будучи прикованной к нему. Но она не смогла. Даже сейчас она отказывается отпустить его. Да, у нее есть ухажеры, чтобы скрасить одиночество, но она не откажется от моего отца. Даже если больше никогда его не увидит.

— Когда это случилось, Стоун? Когда его осудили?

— Почти тринадцать лет назад. Мне было восемь, когда мой мир рухнул. Когда отца посадили за преступление, которого он не совершал, мама погрузилась в пучину отчаяния. Я только пошла в третий класс, когда фактически стала взрослой – той, кто должен был собирать осколки ее разбитого сердца и следить, чтобы она совсем не пропала.

— Это слишком тяжелая ноша для маленькой девочки, Стоун.

— Я никогда не была маленькой девочкой, Финн. Я никогда не могла позволить себе такую роскошь.

— Поэтому ты и изучаешь право? Хочешь стать адвокатом?

— Что-то вроде того. Я хочу получить власть, чтобы поменять законы этой страны. Хочу сделать систему справедливее, чтобы невинные люди не думали, что признание вины – их единственный шанс.

Я отбрасываю непокорную прядь с ее лица, и мое сердце наполняется восхищением. Стоун сформирована своим прошлым. Там, где другие согнулись бы под ударами судьбы, она бьет в ответ. Она никогда не отступала – даже в восемь лет.

— Если кто-то и способен на это, то только ты, Стоун. Я уверен в этом, как в том, что звезды загораются по ночам.

— Мне не нужны твои комплименты, Финн. Я рассказала это не для этого.

— Тогда зачем?

Ее глаза медленно открываются, изумрудные глубины сияют влажным блеском, и я снова теряю дар речи.

— Моя мама так и не оправилась после того, как отца посадили, Финн. Такая любовь – редкость, но смотреть, как она разрушается, невыносимо. Любить так сильно, что дыхание другого становится твоим кислородом… Меня это ужасает.

— Я понимаю, Стоун. Все в порядке, – тихо говорю я, стараясь успокоить ее тревогу. — Нам не обязательно говорить о твоих родителях.

— В том-то и дело. Я говорю не о них. Пожалуйста, Финн, просто позволь мне сказать, пока хватает смелости.

— Хорошо.

Она трижды сглатывает, и мое глупое сердце бешено колотится в ожидании ее слов.

— Я никогда не понимала, как один человек может так сильно влиять на другого. Как любовь может калечить так же легко, как и исцелять. Я не хотела этого испытывать, и всю жизнь держала всех на расстоянии, чтобы никто не мог сделать меня такой беспомощной. Мне нравится все контролировать, Финн. Нравится, когда последнее слово за мной.

— Знаю, что нравится, – нежно улыбаюсь я.

Ее глаза расширяются, щеки розовеют, и она хватает мою руку обеими ладонями, прижимая к своей груди.

— Но, кажется, я где-то ошиблась. Кажется, я больше не контролирую ситуацию. В то воскресенье, когда ты ушел… Мне показалось, что ты унес с собой часть меня. И я испугалась, что ты больше ее не вернешь. А потом я четыре дня не получала от тебя никаких вестей и постепенно сходила с ума.

— Правда?

— Да. И, если честно, я ненавидела тебя все эти дни, пока ты держался в стороне. Серьезно, просто бешено ненавидела. Не смей так больше делать, красавчик, – ее голос звучит сердито, но слезы в глазах выдают совсем другие эмоции.

— О чем ты, Стоун?

— Честно? Сама не знаю. Знаю только, что не хочу прожить и дня, не видя тебя. Не будучи рядом с тобой. Понимаешь?

Уголки моих губ расплываются в улыбке.

— Да, понимаю. Я чувствую тоже самое.

Она крепче сжимает мои руки, закрывает глаза и выдыхает – долго, с облегчением.

— Тебя это пугает? – спрашиваю я, придвигаясь ближе.

— Да.

— Не думал, что Стоун Беннетт вообще способна бояться, – пытаюсь пошутить, чтобы разрядить обстановку.

Она открывает глаза – изумрудные глубины все еще блестят от слез – и мое сердце подскакивает к горлу. Я не готов к такой ее беззащитности.

— Но это так. Ты пугаешь меня, Финн. До чертиков.

Я обхватываю ее за шею, и ее голова опускается мне на плечо.

— Я тоже боюсь, Стоун, – хрипло признаюсь я, крепко прижимая ее к себе.

— Правда? – ее шепот растворяется в моей шее.

— До чертиков, – нервно усмехаюсь я.

Она поднимает голову, заглядывает мне в глаза и спрашивает:

— И что нам теперь делать?

Я провожу большим пальцем по ее сочной нижней губе и отвечаю:

— Бояться вместе. Потому что с тобой я чувствую себя как никогда живым.

Ее легкая улыбка сводит меня с ума. Я больше не могу терпеть. И целую ее. Так, чтобы она поняла, как сильно пугает меня. И как я жажду, чтобы это чувство осталось со мной навсегда.

Ее пухлые губы приоткрываются, впуская меня, давая попробовать себя, а пальцы впиваются в мои волосы. Мои руки скользят вниз по ее упругому телу, и нежный поцелуй быстро превращается в вулкан желания.

С Стоун всегда так. Всепоглощающе. Ни с чем несравнимо.

Ее нога обвивает мое бедро, и я знаю – еще секунда, и она окажется сверху, сводя меня с ума. Но я хочу, чтобы сегодня все было иначе. Хочу, чтобы мы прикоснулись к тому, что пугает нас больше всего, и дали этому сжечь нас дотла. Я переворачиваю ее на спину, оказываясь сверху, и ее глаза распахиваются от неожиданности.

Без лишних слов срываю с нее футболку, спускаюсь ниже, чтобы исследовать каждый сантиметр ее тела. Целую и покусываю ее грудь, стаскивая шорты. Ее дрожащие руки тянутся к моим штанам, пока я не скидываю их вместе с боксерами. Прежде чем успеваю накрыть ее тело своим, мой рот берет надо мной верх, и я опускаюсь между ее бедер. Она вздрагивает, едва мой язык касается ее пылающего центра, и вся ее сладость оказывается на моем жадном языке.

— Финн… – стонет она, полная нетерпения.

— Дай мне себя. Дай мне всю себя, – умоляю я, вгоняя язык глубже и впиваясь пальцами в ее бедра.

Не проходит и двух минут, как ее тело приподнимается с кровати, выгибаясь от оргазма, разрывающего ее надвое. Она кончает, пока я высасываю ее возбуждение, капающее на мой подбородок.

На мой взгляд, она кончила слишком быстро, и я мысленно беру на заметку в следующий раз растянуть это на часы. Я заставлю ее ждать. Доведу до исступления. И только тогда позволю кончит.

Когда я поднимаюсь к ее губам, облизываясь, ее взгляд пронзает мою грудь насквозь. Словно она намеренно пробивает брешь в моей броне, чтобы пробраться внутрь и навеки сделать меня своим. Ее звездные глаза стали бездонными омутами, в которых я готов утонуть, желая, что бы эти прозрачные зеленые воды смогли очистить меня и смыли мои грехи.

Я нависаю над ее расслабленным после оргазма телом, но ее ноги тут же обвивают мою талию, словно приглашая меня совершить сладкое безумие. Я вгоняю в нее свой ноющий, твердый член и наши сливающиеся воедино стоны звучат, как ангельская симфония, низвергнутая с небес.

— Вот где я хочу быть всегда. Внутри тебя. Всегда с тобой, Стоун, – хрипло шепчу я, погружаясь в ее влажную киску.

Она стонет, когда я не спеша проникаю глубже, ее ногти впиваются в мою спину, оставляя следы с каждым моим яростным толчком. Я приникаю губами к ее шее, замедляя темп, сводя нас обоих с ума.

— Я мечтаю об этом каждую ночь перед сном. Но когда просыпаюсь, все, чего я хочу, – это лишь услышать твой голос. Только твой голос, Стоун, – признаюсь я.

— Финн! – восклицает она с мучительным стоном.

— Я придумываю поводы, чтобы увидеть тебя. Предлоги, чтобы прикоснуться к тебе. Чтобы вдохнуть твой запах. Ты превратила меня в безумца.

— О Боже, – мурлычет она подталкивая меня пятками, требуя большего. И черт возьми, я даю ей это.

Я вхожу в нее с яростной, неумолимой силой, теряя счет времени и пространству.

— Только когда я внутри тебя, – когда ты позволяешь мне любить тебя так, – все мои страхи исчезают. Я больше ничего не боюсь. Я цельный, Стоун.

Слезы, струящиеся по ее щекам, прекрасны не меньше, чем стоны желания, срывающиеся с ее губ.

— Бойся со мной, Стоун. Будь цельной со мной. Просто будь моей, – умоляю я, вгоняясь в нее с бешеной силой, и ее лоно сжимает меня в тисках наслаждения.

— Да. О Боже! Да, Финн!

Я погружаюсь в нее, требуя большего, и она отвечает мне с той же страстью. Ее желание всегда готово следовать за мной. Но готова ли ее сердце?

— Скажи, что хочешь этого, Стоун. Скажи то, что я так хочу услышать, – приказываю я, и по моему виску катятся капли пота, когда я приникаю к ней ближе, чтобы слизать слезы, скатившиеся на ее шею.

— Я хочу тебя. Я так сильно тебя хочу, – признается она, чувства в ее теле и душе становятся слишком сильными, чтобы продолжать отрицать их.

— И? – настаиваю я, заставляя ее разрушить последние стены вокруг сердца, сжечь их дотла.

— Ты мне нужен. Пожалуйста, малыш. Ты очень мне нужен, – молит она, царапая мою спину.

— И?

— Я твоя. Твоя! Просто продолжай заниматься со мной любовью, Финн. Прошу!

— Буду, Стоун. Клянусь, я буду, – обещаю я, зная, что именно это я и делаю, и буду делать до тех пор, пока она мне позволит.

— Малыш, я кончаю! – кричит она.

Не в силах больше сдерживаться, Стоун достигает пика оргазма, и я следую за ней, повторяя ее имя, пока нас окутывает блаженство.

Я падаю на кровать рядом с ней, притягивая к себе ее мягкое, удовлетворенное тело. Мы опустошены – физически и эмоционально, – но сквозь страх обнаженным душ пробивается странное умиротворение.

— Значит, мы делаем это? – тихо спрашивает она после долгой паузы, вновь рисуя пальцами узоры на моей груди.

— Да, – прямо заявляю я, не оставляя место недопониманиям.

— Хорошо, – говорит она с мягкой улыбкой, от которой мое сердце разрывается на части.

Я нежно приподнимаю ее подбородок и касаюсь губами ее мягких губ.

— А теперь спи, Стоун. Я разбужу тебя через час, чтобы повторить.

Она тихо посмеивается и прижимается ко мне. Через несколько минут ее дыхание успокаивается, сердце бьется ровно – а мое готово разорваться от счастья.

Но едва я подумал, что ничто не может быть прекраснее этого чувства, как тихий писк моего телефона оповещает меня о входящем сообщении. Стараясь не разбудить ее, я беру телефон со стола и вижу сообщение с неизвестного номера:

Сделай это сейчас – или пожалеешь.

Мое тело мгновенно леденеет из-за единственного, что может нас погубить. Общество.

Им даже не нужно оставлять свою фирменную эмблему – я и так понимаю, от кого эта угроза. А значит, они знают, где я.

Блядь.

Как и предупреждали Линкольн и Кольт, эти ублюдки действительно следят за каждым моим шагом. Иначе откуда бы им знать, что я у Стоун?

Проклятье!

После того, что Стоун рассказала мне об отце, я еще больше растерян, чем до того, как переступил порог этой комнаты.

Стоун не сможет жить, любя того, кого система заточит в клетку, как когда-то ее отца. Она сильная. Бесстрашная. Но я не верю, что она переживет такое во второй раз.

У меня всего два варианта, и оба – хуже некуда.

Первый: пойти в полицию, раскрыть правду о той ужасной ночи, предать лучших друзей и лишить их свободы в надежде на смягчение приговора. Но кто поручится, что со мной не случится то же, что и с отцом Стоун? Я не самый спокойный парень, и если кто-нибудь придет за мной в тюрьме, я, скорее всего, тоже убью. Выбрав этот путь, я не только предам братьев, которым клялся в верности, но и потеряю свободу. И ее.

Второй: выполнить приказ Общества и пусть будет, что будет. Но кто знает, какие еще ужасы последуют за всем этим, если я подчинюсь? Я до сих пор не понимаю, почему Стоун стала их целью, как навлекла на себя их гнев. Насколько я могу судить, она даже не подозревает, что за ней охотятся. Сегодня она бы точно сказала мне, если бы чувствовала опасность.

Стоун не знает о существовании Общества. Я в этом уверен.

Если я заменю ее телефон на их – она так и останется в неведении. Однако последствия этого поступка ударят по ее и без того непростой жизни. В этом я убежден.

Мой гнев, а не здравый смысл, подталкивает меня к следующему шагу – удалить их чертово сообщение и не трогаю ее телефон.

Я защищу Стоун. Как-нибудь, но я ее защищу.

Отказавшись подчиняться, я стану их следующей целью – но не позволю им добраться до нее.

Я не могу.

Стоун стала для меня важнее, чем я мог себе представить.

Возможно, даже важнее свободы.

— Вечеринка? – заикаюсь я, широко раскрыв глаза.

— Угу, – кивает Финн, рассеянно перебирая мои волосы пальцами.

Я упираюсь подбородком в его грудь, глядя на него так, будто он окончательно спятил.

— В твоем доме? Завтра? Ты хочешь, чтобы завтра я пришла к тебе домой на вечеринку по случаю дня рождения твоего отца? – дословно повторяю я его идиотское приглашение, надеясь, что мой тон вправит ему мозги.

— Ты говоришь так, будто никогда не была на днях рождения, – усмехается он, и его теплое тело подо мной слегка вздрагивает от смеха.

— Уж точно не в Нортсайде, – бормочу я ему в грудь.

— В этом нет ничего особенного. Мама каждый год устраивает для отца праздник. Там будет столько народу, что никто даже не заметит, что я кого-то привел.

— Не сомневаюсь, – фыркаю я. — Уверенна, там будет вся элита Эшвилла.

— Ну и что? Какая разница, кто там будет? – он игриво переворачивает меня на спину, оказываясь сверху.

— Мне есть разница! – восклицаю я, нервно поигрывая пирсингом в языке.

— Тебе придется придумать что-нибудь получше, негодница, – насмехается он, опускаясь к одной из моих грудей и слега прикусывая зубами мой чувствительный сосок.

Я хватаю его за голову, не желая отвлекаться на его уловки, пока этот разговор еще не закончен.

— Во-первых, разве твои родители не взбесятся, если я ворвусь к ним на праздник?

Финн издает тихий смешок, который, клянусь, неизменно раздражает меня до чертиков, но в то же время согревает изнутри. А может, раздражает как раз потому, что от него я превращаюсь в кашицу.

— Ты не врываешься. Ты моя девушка. Парень ведь может привести свою девушку на вечеринку к родителям, верно?

Я стараюсь не зацикливаться на том, как легко этот красавчик навесил на меня ярлык "своей девушки", особенно когда есть проблема поважнее.

— Финн, я серьезно. Ты правда не думаешь, что они могут немного расстроиться, если ты приедешь меня с собой? – осторожно настаиваю я, опуская тот факт, что его родители могут быта не в восторге от того, что он появится с южанкой.

— Не понимаю, почему они должны.

— Серьезно? Ты вообще не видишь никакой проблемы? Они даже не знают меня, Финн.

— Ну и что? Как раз познакомитесь. Придешь и поразишь их своей дерзостью. К тому же, мама уже вся на иголках – ждет не дождется встречи с тобой. – Он смеется, целуя внутренние стороны моих запястий.

— Правда?

— Ага, – оживленно подтверждает он. — Но я пригласил тебя не ради нее. Пора уже показать мою девчонку друзьям и семье, – воркует он, медленно скользя своим телом по моему, снова опускаясь к груди, чтобы поймать губами сосок. — И вообще, я же познакомился с твоей мамой, и ты не сопротивлялась, когда вела меня к себе.

— Это другое.

— С чего? – он хмурится, подняв на меня взгляд. — Почему ты так упрямишься, Стоун? В чем настоящая причина, из-за которой ты не хочешь идти?

Я закусываю губу, уставившись в потолок, лишь бы не встречаться с его пронзительными голубыми глазами. Они всегда смотрят прямо в душу, пытаясь лишить меня любой защиты. К счастью, мое осторожное сердце имеет запас патронов – на случай, если придется обороняться.

Я медленно выдыхаю и снова перевожу на него взгляд, зная, что собираюсь нанести удар по его хрупкому сердцу.

— Я просто не думаю, что уже подходящее время для знакомства с твоей семье. Или с друзьями.

Он резко кивает, и в тот же миг его прекрасное лицо омрачается грустью – будто тень накрывает каждую его черточку.

— Понял. Принято, – отрезает он, и в его голосе звенит жесткость.

Финн отстраняется, его мускулистое тело перестало касаться моего, и одним стремительным движением он поднимается с кровати. Он тратит несколько секунд на поиски одежды, и вот уже натягивает джинсы, подхваченные с пола.

— Ты злишься, – шепчу я, приподнимаясь и опираясь на изголовье. Я прикрываюсь простыней, следя, как он за считанные мгновения натягивает одежду.

— Я не злюсь, Стоун. Я разочарован. Это разные вещи, – бросает он через плечо, разыскивая кроссовки.

— С моей точки зрения, это одно и тоже.

Он издает еще один смешок, и в моей груди становится тяжело от его реакции на мое не желание идти на эту дурацкую вечеринку.

— Куда ты? Еще даже не рассвело.

— Разве ты не сказала, что не хочешь, чтобы тебя застукали с парнем? Сейчас идеальное время уйти. Кроме того, я не могу сейчас здесь находиться.

— То есть не можешь находиться рядом со мной, так? – огрызаюсь я, раздраженная его поведением.

Финн вскидывает руки вверх и поворачивается ко мне. Его обычно мягкие голубые глаза приобретают более суровый оттенок.

— Да, именно так. Потому что если я останусь, то снова займусь с тобой сексом. А я хочу от тебя большего, Стоун. Хочу чувствовать, что я не просто еще одна зарубка на столбике твоей кровати, и что тебе на самом деле не все равно на меня.

— Ты ведешь себя нелепо и слегка драматизируешь. Ты же знаешь, что значишь для меня больше, чем просто еще одна зарубка, Финн.

— Ох, да? Скажи, откуда мне это знать? Как я могу поверить, что тебе не все равно? Я как будто подталкиваю нас на шаг вперед в наших отношениях, а ты отталкиваешь нас на два шага назад. И, может быть, это именно то, чего ты хочешь, – хрипит он, выглядя потерянным и смущенным, от чего у меня самой начинает щипать в глазах, когда я вижу, как ему больно.

— Финн… – выдыхаю я, мое сердец не в силах справиться с лавиной этих новых чувств.

Я наблюдая, как он качает головой, находит свои "Джорданы" и быстро зашнуровывает их. Собравшись, Финн берет рюкзак и направляется к двери, останавливаясь у порога, но не оборачиваясь.

— Разберись, чего ты хочешь, Стоун. Когда разберешься – приходи.

Но прежде чем он успевает выйти, я срываюсь с кровати и прижимаюсь к его спине так, словно от этого зависит моя жизнь.

— Не уходи, – хрипло шепчу я. — Просто не уходи.

Он опускает голову, и я чувствую, как его тело дрожит – так же сильно, как мое.

— Я не знаю, как нам быть, Стоун.

— Я тоже, – признаюсь я.

Он разворачивается в моих объятиях, прижимая мою обнаженную фигуру к своей одетой, и утыкается лицом в изгиб моей шеи.

— Почему это должно быть так сложно?

— Не знаю, – шепчу я, сжимая его напряженные плечи и молясь, чтобы нашлись нужные слова – любые, лишь бы он остался.

Вчера я не врала, когда говорила, как сильно скучала по нему эту неделю. Без моего ведома и согласия он проник в мое сердце и не собирался отпускать. Как солнце Северной Каролины на моей коже, его присутствие стало для меня необходимостью. Даже потребностью.

Сама мысль о том, что он уйдет, огорченный и обиженный, была невыносима и только подтвержда его теорию – мы оба давно переросли игры, но каким-то образом угодили в самую сложную из них. Мы влюбились друг в друга, и я не уверена, что кто-то из нас готов играть по правилам, которые диктует любовь.

— Финн… – срывается мой голос, слова жгут горло, требуя вырваться наружу.

— Да? – спрашивает он, вдыхая мой запах

— Мы… влюблены?

Он делает еще один глубокий вдох и отстраняется, позволяя мне снова потеряться в его небесно-голубых глазах.

— Я знаю, что я да. Но я не уверен насчет тебя, Стоун. И это просто сводит меня с ума, – признается он, прищуриваясь так, чтобы я не заметил, как его глаза наполняются влагой.

Я беру его лицо в ладони, бережно касаясь щек.

— Я никогда не любила.

— Я знаю, – отвечает он, опуская взгляд в пол с таким разочарованием, от которого у меня сжимается сердце.

— И не уверена, что у меня это получится.

Он снова тяжело вздыхает, все еще не решаясь посмотреть мне в глаза.

— Я приду на вечеринку, Финн. Если для тебя это так важно – я приду.

— Нет, все в порядке. Если ты не готова, я просто подожду, – сдается он.

— Я хочу пойти. Хочу познакомиться с твоей семьей, с твоими друзьями, – твердо заявляю я, сильнее сжимая его лицо в ладонях.

— Зачем?

— Потому что они важны для тебя, а ты важен для меня, – признаюсь я с такой уверенностью, что его хмурое выражение смягчается, хоть и ненамного.

— Хорошо, – кивает он, но я все равно чувствую, что он где-то за много милю отсюда.

Черт побери!

Почему я не могу сказать это?

Почему не могу признаться, что тоже в него влюблена? Потому что я влюблена. Как бы меня это ни пугало, я знаю – эта мучительная боль в груди бывает только от любви. Так почему же я не могу дать ему то, чего он так отчаянно жаждет? Почему?

Потому что в тот момент, когда я это сделаю, вся власть окажется в его руках. Вот почему.

Я больше не буду контролировать ситуацию, а значит, он сможет ранить меня больнее, чем кто-либо другой. Я могу притворяться храброй, но когда дело касается сердца – я трусиха, и я это знаю. Я видела, на что способна любовь. Как она ломает людей, оставляя после себя лишь осколки, которые уже не склеить. Любовь – это смертельный вирус, убивающий лучших из нас, уничтожающий мечты и вдохновение, если ему позволить. Это пистолет, направленный нам в грудь, и мы сами жмем на спусковой крючок. Любовь – это русская рулетка, и я никогда не думала, что буду втянута в эту игру.

До тех пор, пока Финн Уокер не появился в ту ночь в баре Большого Джима – с томным взглядом и острым языком, от которого невозможно было не рухнуть в пропасть без шансов на спасение.

Он заслуживает большего. И когда поймет это – уйдет. А я останусь разбитой вдребезги. Я не могу этого допустить. Как бы ни терзала меня его боль, признание в том, что он владеет моим сердцем, станет началом конца.

Лучше причинять боль, чем чувствовать ее.

Может, самое милосердное – оборвать все сейчас? Это было бы менее жестоко. Но мое эгоистичное сердце не отпускает его. Не сейчас, когда я только нашла его.

Однажды он уйдет – по своей воле или потому, что я сам его оттолкну.

Все, что мне остается, это наслаждаться временем, которое у нас есть. Потому что в тот момент, когда он признался в любви, запустился обратный отсчет.

Неделя? Месяц? Год?

Сколько бы нам ни было отпущено – этого никогда не будет достаточно. Но я сделаю так, чтобы каждая секунда имела значение. Даже если ради этого придется отправиться на гламурный прием в северную часть города, где собирается вся элита Эшвилла.



Надо было самому заехать за ней в общежитие.

Зачем я послушал Стоун и согласился, чтобы она добиралась сюда на чертовом такси? Если бы не уступил ее упрямству, сейчас она была бы рядом, в моих объятиях. Вместо этого я вынужден томиться в ожидании, и каждая секунда без нее – пытка.

— Ты и правда собираешься щеголять с этой кислой миной весь вечер? Брат, должен сказать – зрелище так себе, – издевается Истон, осушая бокал шампанского.

— Оставь его, Ист. Разве не видишь, он и так на нервах? – бросается мне на помощь Кеннеди, ободряюще подмигивая. — Она скоро приедет. Не переживай, Финн. Ладно? – ее слова звучат мягко, а легкий толчок в плечо должен, видимо, разрядить обстановку.

Я киваю, выдавливая подобие улыбки, но внутри меня чертова буря.

А вдруг Стоун передумала? Вдруг ее сомнения взяли верх? Она ведь не прыгала от восторга, когда я пригласил ее. Может, все это для нее слишком сложно, слишком рано? Может, она вообще не придет?

Черт! Надо было самому ее забрать. Но эта чертовка посмотрела на меня своими прекрасными зелеными глазами – и вот я уже тонул в ней, забыв о дне рождения отца.

— Да ладно тебе, Финн, ты себя так до инфаркта доведешь. Твоя девчонка появится. Наверное, у нее просто что-то случилось с платьем или макияжем. Девчонки же всегда такие неженки, – издевательски хмыкает Кольт, наблюдая за моими муками.

— Для Финна она не просто девчонка, – с гордостью поправляет Кеннеди. — Она особенная. Другая.

— Конечно, особенная. Они все такие, – саркастически отвечает Кольт, останавливая официанта, чтобы взять бокал шампанского.

— Господи, Кольт, ты невыносим, когда захочешь. То, что ты не знаешь, как обращаться с женщинами, не значит, что Финн тоже.

— Погоди-ка, мы что, в мире наоборот? – Кольт едва не давится шампанским от ее слов. — Я прекрасно обращаюсь с дамами, Кен. Они обожают меня, и ты это знаешь, – самодовольно добавляет он.

— Боже правый! Да ты просто патологический нарцисс, Кольт Тернер. Серьезно, не понимаю, почему мы тебя терпим.

— Потому что без меня вам было бы чертовски скучно, – он нагло подмигивает ей, а Кеннеди в ответ показывает неприличный жест, будто дрочит невидимый член.

Никто из нас не удивлен ее выходкой. Конечно, посторонние считают Кеннеди Райленд эталоном благопристойности, но в нашей компании ее манеры порой грубее, чем у мистера Чоу из "Мальчишника".

— Иди в жопу, Кольт.

— А вот и нет, Кен. Даже не предлагай. Кое-кто застолбил это место годами раньше – и это был не я.

Щеки Кеннеди вспыхивают румянцем, а мы с Истоном смотрим на Кольта, как на самоубийцу. Где-то здесь бродит Томми, льстя отцовским спонсорам. И хотя Линкольн сейчас застрял в разговорах с губернатором, ему вряд ли понравится, что его кузен намекает на такое – особенно при посторонних ушах.

— И с каких это пор Финн стал экспертом в женской психологии? – пытается сменить тему Кольт, переводя стрелки обратно на меня. — Мы все знаем, что девушки – не его конек. В этом нет ничего постыдного. Каждому свое. – Он хлопает меня по плечу, усмехаясь. Но его подначки только усиливают мое раздражение.

— Ты ошибаешься. Финн прекрасно справился, заполучив красотку, у которой в мизинце ума больше, чем у тебя в голове, – защищает меня Кеннеди, бросая мне заговорщицкую улыбку.

Я не могу сдержать ответную ухмылку. Я знал, что Стоун покорит сердце Кеннеди всего за один день. А Кеннеди, будучи прекрасным судьей характеров, наверняка сразу же разглядела за ее бравадой ту самую мягкость.

— Она действительно потрясающая, правда? – тихо говорю я.

— Да, Финн. Правда. Ты молодец, милый. Она одна на миллион.

— Знаю, – с гордостью отвечаю я, грудь непроизвольно выпячивается при мысли, что именно мне выпала честь завоевать сердце этой южанки.

Стоун, может, еще и не готова признаться в любви, но я ее растоплю. Когда все ее защитные стены рухнут, она наконец поймет, что ее чувства ко мне – не просто похоть или страсть. Может, с этого все и начиналось, но с тех пор они переросли во что-то неизмеримо большее. Возможно, мне потребуется время, чтобы привести ее туда же, где нахожусь сам, но рано или поздно Стоун придется признать: между нами нечто большее, чем она готова осознать. И когда это случится, она либо перепугается до смерти, либо будет безмерно счастлива. Со Стоун нужно быть готовым в любому раскладу.

— Финн? – тихо произносит Кеннеди, ее лицо становится серьезнее, чем минуту назад.

— Да?

— Не облажайся. Иначе пожалеешь.

— Не облажаюсь, – искренне обещаю я, хотя где-то в глубине моего живота шевелится противное чувство, говорящее обратное.

— Это хорошо, – ухмыляется она, на секунду отводя взгляд. — Особенно теперь, когда Стоун только что вошла в дверь.

Не теряя ни секунды, я поворачиваюсь ко входу в зал, и мой взгляд падает на девушку, завладевшую моими мыслями, телом и душой.

Я больше не представляю свою жизнь без нее.

— Черт! Это что, она? – восклицает Кольт, когда Стоун машет мне рукой.

Наверное, я выгляжу как псих с этой дурацкой улыбкой, но, черт возьми, она невероятна. В этом длинном красном платье, как из старых черно-белых фильмов, она выглядит воплощением грации и изысканности.

— Никогда еще мне так не хотелось нарушить братский кодекс, как сегодня, – посмеивается Кольт, заставляя меня бросить на него убийственный взгляд.

— Не будь мудаком, Кольт. Да и тебе все равно с ней не справиться, – дразнит его Кеннеди. — Давай, Финн. Иди к ней.

Мне не нужно повторять дважды.

Я рассекаю толпу, направляясь к своей воплощенной мечте, шагающей ко мне на пятидюймовых каблуках. Как только она оказывается на расстоянии вытянутой руки, я хватаю ее за затылок и целую. Стоун тихо постанывает, ее ладони прижимаются к моей груди, ощущая бешеный стук сердца. Поскольку мы в доме моих родителей, а вокруг слишком много любопытных глаз, я стараюсь, чтобы поцелуй оставался в рамках приличия, но это почти невозможно. Я неохотно отрываюсь, прекращая поцелуй раньше, чем хотелось бы – чтобы не давать этим старым придуркам лишнего материала для дрочки. Поправляю выбившуюся прядь ее волос и тону в ее зеленых глазах.

— Привет, – наконец хриплю я, мой голос глухой и низкий, выдающий отчаянное желание утащить ее в более уединенное место.

— Привет, красавчик, – дразнит она, на ее губах играет чертовски соблазнительная улыбка.

— Неплохое платье.

— Рада, что тебе нравится.

— Оно понравится мне еще больше, когда я сорву его с тебя сегодня ночью.

Она хватает меня за подбородок и игриво трясет головой.

— Даже не думай. Оно слишком красивое, чтобы его портить.

— Как и ты, но это не ослабляет моего желания растерзать тебя.

— Ну и подлиза же ты сегодня, – смеется она, заставляя мое сердце бешено колотиться, словно то пытается вырваться из груди и броситься в ее объятия.

— Но я серьезно. Ты прекрасна, Стоун. Хотя для меня ты всегда такая.

— Ты и сам ничего так, – отвечает она, одобрительно окидывая взглядом мой смокинг.

Легкий румянец, выступивший на ее щеках, сводит меня с ума – так и тянет наклониться и снова поцеловать ее. Но на сей раз я хочу сделать это там, где смогу отдаться чувствам полностью, а не посреди бального зала, полного людей. Поэтому я беру Стоун за руку и увлекаю за собой в поисках укромного уголка, чтобы наконец поприветствовать ее так, как мечтал.

— Финн, – смеется она. — Куда это мы?

— Увидишь, – отвечаю я, ноги сами рвутся в бег, но приходится сдерживать темп из-за ее высоченных каблуков.

Я оглядываю дом, пробегая взглядом по гостям. Как и предполагал, здесь яблоку негде упасть. Капитулируя перед обстоятельствами, совершаю самый банальный маневр – веду ее в единственное место, где можно рассчитывать на приватность.

— Ты что, шутишь?! – восклицает она, когда я запираю за нами дверь ванной. — Даже не думай о сексе, Финн Уокер. Я ведь еще даже не познакомилась с твоими родителями, черт возьми! Я ни за что не стану той девушкой, которая заперлась в туалете с их сыном для быстрого перепихона, прежде чем представиться им!

Стоун скрещивает руки под грудью, отчего ее прелести выглядят еще аппетитнее.

Черт, это платье действительно нечто.

Темно-красный шелк облегает каждую ее округлость, как вторая кожа, а открытая спина дает соблазнительные намеки на роскошные изгибы. Волосы убраны вверх, обнажая длинную шею, так и манящую прикоснуться к ней. Весь этот ансамбль можно в мгновение ока отправить на кафельный пол, просто развязав бант на шее. Уверен, всю оставшуюся ночь я не смогу думать ни о чем другом.

— Мы занимались этим и в менее подходящих местах, Стоун, – дразню я, облизывая губы, пока мой взгляд скользит по ее телу.

— Это было другое дело, – огрызается она без тени веселья.

— Почему?

— Потому что, – бормочет она в раздражении, отступая под моим хищным взглядом.

— Потому что, почему?

Она щурится, в ее глазах вспыхивает гнев, а маленький кулачок готовится нанести удар.

Дерьмо.

Отбой! Отбой!

Не так я хотел начать этот вечер.

— Стоун, я шучу. Я не собираюсь трахать тебя в первую же минуту, как ты переступила порог моего дома. У меня есть некоторая сдержанность, знаешь ли? Это платье, конечно, сильно осложняет задачу, но я не совсем пещерный человек. Я привел тебя сюда, потому что хотел поговорить наедине, прежде чем все остальные набросятся на тебя. Вот и все.

Она опускает голову, и от одного этого вида у меня сжимается сердце.

— Эй. Клянусь, я просто хотел поговорить, – заверяю я, лаская ее щеку.

— Тогда говори, – огрызается она, все еще злая, не до конца убежденная в моих намерениях.

— Ладно, возможно, не столько поговорить, сколько кое-что тебе подарить, – запинаюсь я, внезапно занервничав.

— Если следующие твои слова будут о твоем члене, клянусь Всемогущим Богом, я откушу эту штуковину, – рычит она, и я не могу сдержать смешок, вся моя нервозность мгновенно испаряется.

— Нет, не откусишь. Он нужен тебе не меньше, чем мне. Но можешь быть спокойна, это не связано с моим членом.

— Хмм, – недоверчиво бормочет она, все еще приподняв выразительную бровь.

Я сглатываю, достаю бархатную коробочку из кармана смокинга и кладу на ее ладонь.

— Что это? – спрашивает она, разглядывая маленькую коробочку, словно это нечто ей совершенно незнакомое.

— Открой и узнаешь.

Стоун на мгновение замирает, но затем поддается любопытству. Когда она поднимает крышку и видит внутри пару бриллиантовых сережек, все, что она может сделать – это уставиться на них с открытым ртом.

Пока вчера они с Кеннеди предавались шопингу, я тоже кое-что прикупил. Увидев эти серьги у ювелира, я сразу же понял – они могут принадлежать только моей девушке. Как и сама Стоун, они ослепительно прекрасны в своей дерзкой дикости и миниатюрности.

— Финн, – ее голос звучит приглушенно.

— Тебе нравятся?

— Конечно! Они великолепны. Но я не могу принять такой подарок, – сокрушается она, кладя коробочку на мраморную раковину. — Ты уже купил мне это платье, а теперь еще и серьги. Это слишком.

Я сокращаю расстояние между нами и поднимаю ее подбородок костяшками пальцев.

— Нет, не слишком. Для тебя ничего не может быть слишком. Эти камни стали нечто прекрасными под давлением – совсем как ты. Ты расцветаешь, даже когда весь мир против тебя. Они идеально тебе подходят. Сделай это для меня, пожалуйста. Прими их. Носи, если захочешь. Мне бы очень этого хотелось.

— Почему? – допытывается она, сдвинув брови в смеси подозрения и любопытства.

— Потому что я хочу, чтобы каждый раз, глядя в зеркало, ты видела там и частичку меня, – признаюсь я, чувствуя, как разгорается лицо от этой откровенности.

— Я и так всегда тебя вижу, Финн. Даже с закрытыми глазами, – тихо отвечает она, беря мою руку и нежно целуя ладонь.

— Правда? – заикаюсь я, чувствуя, как глупое сердце совершает кульбиты в груди.

— Да, дурачок. Правда, – смеется она. — Я надену их сегодня, раз для тебя это так важно.

— Для меня важна только ты.

Легкий румянец заливает ее щеки, и мне стоит неимоверных усилий не схватить ее и не поцеловать так, как мне хочется. Стоун снова берет бархатную коробочку и вкладывает ее мне в руку.

— Поможешь надеть? Похоже, тебе не помешает отвлечься, – шутит она, бросая взгляд на мой возбужденный член.

Я пытаюсь пристроить его поудобнее, но он недоволен. Ему хочется поиграть, пока за дверью толпятся пятьсот гостей. Разум твердит, что быстрый секс сейчас – не лучшая идея, но мой друг ниже пояса с ним не согласен.

Я аккуратно достаю серьги из коробочки и вдеваю их в ее уши. К счастью, сегодня Стоун оставила их без привычных украшений – даже пирсинг на брови куда-то пропал.

Внезапно мои губы складываются в недовольную гримасу, и она, почувствовав мое беспокойство, спрашивает:

— Что-то не так?

— Ты же знаешь, что не должна меняться ради меня? Я никогда бы не попросил тебя об этом.

— Господи, квотербек, что на этот раз творится в твоей неспокойной голове? – смеется она, притворно стуча костяшками по моему виску.

— Ты сегодня прекрасна, Стоун. Но я не хочу, чтобы ты думала, будто мне нужна именно такая версия тебя. Настоящая Стоун Беннетт идеальна такая, какая есть.

Она закатывает глаза и поворачивается к зеркалу – блеск ее изумрудных глаз затмевает даже бриллианты в ушах.

— Это всего лишь платье, красавчик. Я все та же девчонка, независимо от того, что на мне надето. Не загоняйся.

— Вечная негодница, – смеюсь я, чувствуя, как уходит напряжение.

Я встаю сзади, обнимаю ее за талию, и мы вместе любуемся нашим отражением, пока она рассматривает подарок. Глядя на нас, я понимаю одну простую вещь – мы словно две стороны одной монеты. Какими бы разными ни были, мы идеально подходим друг другу.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в шею, и аромат ее духов сводит меня с ума. Как только мои губы касаются кожи, по ее плечам пробегают мурашки. Одна моя рука мягко лежит на ее животе, другая медленно сжимает округлость ягодицы, и мой возбужденный член напоминает о себе, протестуя против вынужденного воздержания.

— Я знаю этот взгляд, красавчик. Даже не думай, – грозится Стоун моему отражению, которое не в силах оторвать от нее глаз.

— Я не собираюсь тебя трахать, – хриплю я, проводя твердым членом между ее ягодиц.

— Я слышу, что ты говоришь, но твое тело говорит совсем другое, – шепчет она, и чертова девчонка слегка наклоняется к раковине, сильнее прижимаясь задницей к моему члену, чтобы подразнить меня еще больше.

— Судя по реакции твоего тела, не могу сказать, что твое ведет себя иначе, – парирую я.

— Моя киска настоящая шлюшка, когда дело касается тебя, красавчик. Ты уже должен был это понять, – мурлычет она, ее глаза уже полуприкрыты, а рука тянется к моей голове, приглашая продолжать рассыпать нежные поцелуи по ее шее.

— Неужели? Она уже намокала для меня, Стоун?

— Есть только один способ узнать это, – дразнит она, подмигивая с озорной усмешкой.

— Я думал, ты сказала, что секса не будет?

— Так и есть, но это не значит, что я не могу тебя подразнить, – она тихо хихикает.

— Негодница, – рычу я, шлепая по соблазнительной округлости и резко разворачивая ее так, что она врезается в мою грудь. — Позже тебе придется за это заплатить.

— Тогда тебе повезло, красавчик, ведь я всегда плачу по счетам, – парирует она, обхватывая мою напряженную плоть своей нежной ладонью.

— Сейчас я собираюсь поцеловать тебя, Стоун. Просто поцеловать, а затем познакомлю тебя со своей семьей и друзьями. И когда все это дерьмо закончится, твоя задница будет моей, – клянусь я, сжимая ее ягодницы, от чего ее упругие груди прижимаются к моей груди.

— Посмотрим, – ухмыляется она, вставая на цыпочки и обвивая мою шею руками, чтобы подарить поцелуй, который заставляет нас забыть обо всем на добрых десять минут.

Будь моя воля – мы бы никогда отсюда не вышли.

— Мама, это моя девушка, Стоун Беннетт. Стоун, это моя мама, Шарлин Уокер, – с гордостью представляю я их, широко улыбаясь обеим.

— Очень приятно, миссис Уокер, – уверенно добавляет Стоун, протягивая руку моей матери.

В глазах мамы вспыхивают искорки, пока она оценивает бесстрашную негодницу рядом со мной, и когда она одобрительно улыбается, моя грудь наполняется теплом.

— Милая, не стоит церемониться, – напевает мама, обнимая Стоун.

Я притворно кашляю, сдерживая смех, пока мама сжимает ее чуть крепче, чем следует. Стоун бросает мне взгляд "спаси меня", явно не привыкшая к такой фамильярной нежности.

К счастью, мама наконец ослабляет хватку, но лишь для того, чтобы продолжить изучать каждую черточку лица Стоун.

— Финн не говорил мне, что ты такая красавица. Хотя чему удивляться – у моего сына безупречный вкус. Но мне жаль, что он так скрытен. Я почти ничего о тебе не знаю.

Стоун сохраняет невозмутимое выражение лица, но я знаю, что под этой холодной маской она чувствует себя чертовски неловко из-за маминого пристального взгляда.

— У вас еще будет время познакомиться поближе, мам.

— Правда? Значит, ты приведешь Стоун на следующий семейный ужин в воскресенье? – в ее голосе звенит надежда, а голубые глаза расширяются.

Не успеваю я ответить, как Стоун вмешивается:

— К сожалению, по воскресеньям я работаю.

— Правда? И где же?

— В "Большом Джиме". Это байкерский бар в Саутсайде, – невозмутимо поясняет она.

Не будь я ее парнем, мог бы подумать, что Стоун нарочно подкинула эту информацию, чтобы посмотреть на реакцию моей матери. Хотя, черт возьми, кого я обманываю? Она определенно ее проверяет.

Но Стоун не знает мою маму. Удивить Шарлин Уокер чем-либо – задача не из легких. Она выросла в семидесятых и вырастила троих сыновей, черт возьми. Ее уже ничем не удивишь. Легкая улыбка на ее губах и лукавый блеск в глазах, когда она берет Стоун за руку, говорят сами за себя.

— Что ж, тогда просто устроим семейный бранч. Я хочу познакомиться с девушкой, которая свела моего Финна с ума.

Стоун лишь кивает, осторожно высвобождая руку из маминых ладоней, чтобы схватить мою.

Я слегка сжимаю ее пальцы, молча давая понять, что не стоит нервничать. Но когда мама вдруг зовет отца, я и сам начинаю волноваться. С каждым его шагом в нашу сторону мое беспокойство возрастает. Я знаю этот его неодобрительный взгляд – такой же, как когда мой пас неточен или я пропускаю захват. Взгляд, говорящий, что ничто в этой встрече ему не понравится. Даже близко.

— Хэнк, дорогой. Это Стоун Беннетт, девушка Финна. Разве она не прелестна?

— Весьма, – бурчит он, бегло окинув Стоун взглядом, затем заглядывает за плечо мамы.

— Я как раз говорила о том, что мы могли бы пригласить Стоун на бранч или ужин в одно из воскресений.

— Если ты считаешь, что это необходимо, – безразлично отвечает он, осматривая зал в поисках более интересной компании.

— Хэнк, – мама бросает на него укоризненный взгляд, но отец делает вид, что не замечает.

— Прошу прощения, но мне нужно переброситься словечком с Оуэном Тернером о его любимых "Редскинз". Команду этого глупца ждет адски сложный сезон, – злорадствует мой отец и вальсирует прочь.

Он даже не уделил Стоун больше минуты внимания, предпочитая вместо этого донимать отца Кольта вопросами о неудачной игре его команды.

— Прости за моего отца, Стоун. Только футбол достоин его внимание.

Она пожимает плечами, ни капли не задетая его бесцеремонностью.

— Не переживай. Может, в следующий раз надену платье из свиной кожи – авось заметит.

— Красивая и остроумная. Ты мне нравишься, – смеется моя мать.

— И не забудь про ум. Наша Стоун собирается перевернуть судебную систему, сделав ее справедливой для всех. Не только для богатых и влиятельных.

— Неужели? – спрашивает мама уже серьезнее.

— Да, мэм. По крайней мере, приложу все усилия.

— Мне бы хотелось подробнее узнать о твоих планах, дорогая. Может, как-нибудь выпьем чаю, и ты расскажешь мне о своих устремлениях? – добавляет мама, но ее вопрошающий, настороженный тон меня слегка смущает.

Нужно сменить тему – мне не по очень нравится, что мама хочет провести со Стоун время наедине, особенно учитывая, что та запросто может сбежать, если наши отношения станут для нее слишком реальными. Но прежде чем успеваю перевести разговор в безопасное русло, кто-то настойчиво дергает меня за руку, требуя обернуться.

— Ну наконец-то, черт возьми! Я повсюду тебя ищу, – резко вклинивается Ист, совершенно не замечая, что Стоун впервые знакомится с моей матерью.

— Я тут занят, Ист, – сквозь зубы отвечаю я, пытаясь высвободить руку.

— Прости, но ждать нельзя. Привет, миссис У. Как дела, Стоун? Вы уж извините, но мне нужно украсть Финна буквально на пару минут.

— Все в порядке? – беспокоится мама, а Стоун лишь бросает Исту убийственный взгляд.

И что это такое было?

— Все в порядке, миссис У. Просто я увидел, как Кольт поднялся наверх с Бетти Ли, мэм. Не думаю, что шерифу понравится, если он устроит его юной жене приватную экскурсию по дому.

— Да чтоб его! – шипит мама. — Неужели этот парень не может хоть один вечер держать себя в руках? Ребята, займитесь устранением последствий, пока этот дурачок не угробил всю мою вечеринку! Марш! Быстро! – требует она, но мои ноги будто приросли к полу. Мне не хочется оставлять Стоун наедине с матерью.

— Давай, придурок. Ты слышал, что сказала твоя мама, – рычит Ист, снова дергая меня за руку, но я не двигаюсь.

— Ты справишься без меня пару минут, негодница?

— Со мной все будет в порядке, красавчик. Беги, пока кого-нибудь не пристрелили, – усмехается она.

— Напомни мне никогда не знакомить тебя с Кольтом, – шучу я, наклоняясь, чтобы быстро поцеловать ее в щеку.

— Господи, Ромео, хватит слюнявиться! – орет Ист, отрывая мои губы от ее кожи.

— Ты настоящий козле, ты знаешь это, Ист?

— Да-да-да, расскажи мне что-нибудь новенькое, лапочка, – огрызается он Стоун и наконец утаскивает меня прочь.

— Что это за хрень была? – рявкаю я.

— Потом объясню. Сейчас есть проблемы поважнее.

Только не для меня. Мне плевать, в кого Кольт сует свой член. Поделом ему, если шериф набьет ему морду за то, что тот трогает его женщину. Хотя, будь она моей, я бы отправил ее в далекое шествие так же быстро, как перекроил бы Кольту его красивое личико. Женщина, которую так легко соблазнить, изначально не была твоей. Обручальное кольцо ничего не значит, если сердце так непостоянно. Даже если Стоун пока не влюблена в меня по уши, я точно знаю: она никогда не будет мне изменять. В ней больше чести и достоинства, чем во всех этих дебютантках вместе взятых.

Мы уже выбегаем из зала, когда мой взгляд цепляется за белокурые локоны Кеннеди у панорамного окна. Я на секунду отклоняюсь от курса, чтобы убедиться, что со Стоун все будет нормально в мое отсутствие.

— Кен, окажи мне услуга. Я оставил Стоун с матерью. Подстрахуй ее, ладно?

— Без проблем, – твердо отвечает Кеннеди, уже направляясь к двум женщинам в другом конце зала.

Убедившись, что Стоун в надежных руках, я бросаюсь вслед за Истом, который как угорелый мчится через холл на второй этаж.

— Ты раздуваешь из мухи слона, Ист. Кольт знает, как прикрыть свою задницу. Уверен, шериф Тревис уже валится с ног от комплиментов и шампанского, даже не подозревая об измене своей жены.

Но Ист не сбавляет шаг – он несется, словно у него зад горит.

— Ист! Истон!

Он не реагирует и останавливается только у двери моей спальни.

— Лучше бы этому ублюдку не трахается на моей кровати! – рычу я, отталкивая Иста и готовясь надрать Кольту задницу.

Однако, ворвавшись в комнату, я не обнаруживаю там никакого животного порно на своем одеяле. С облегчением выдыхаю – и тут же слышу приглушенные голоса из ванной. Подходя к ней, чувствуя за спиной тяжелое дыхание Истона, и распахиваю дверь. Линкольн и полураздетый Кольт с озабоченными лицами смотрят на меня через зеркало.

Я медленно подхожу ближе, ноги вдруг становятся ватными, и когда мой взгляд натыкается на черные буквы, выведенные на зеркале, сердце замирает.

Мы предупреждали.

Мы все четверо застываем, глядя на эти зловещие слова, как на дурное предзнаменование.

— Они становятся смелее, – мрачно констатирует Линкольн.

— Ты хотел сказать – опаснее, – вставляет Ист. — Кто-нибудь, кроме нас, видел это дерьмо?

Кольт яростно трясет головой, заправляя белую рубашку в брюки.

— Нет. Я зашел в ванную за презервативами и наткнулся на это. Тут же выпроводил Бетти, но вряд ли она заметила внезапную смену моего настроения. Я просто сказал, что в доме слишком людно, и, кажется, она купилась.

У меня в голове такой бардак, что даже нет сил придраться к Кольту за попытку трахнуть жену шерифа на моей кровати.

— Должна же быть причина, по которой они усилили давление. Зачем оставлять такое послание у всех на виду? – пытается Линкольн понять логику Общества.

— Одно ясно: они здесь. Вероятно, прямо сейчас общаются с гостями внизу. Кто знает, какое дерьмо они задумали?! – Ист в ярости вскидывает руки, хватаясь за короткие пряди волос.

— Успокойся, мать твою. Мы не знаем, внизу они или нет. Они могли просто незаметно пробраться, оставить угрозу и свалить.

Ист качает головой, не принимая доводов Линкольна.

— Эти ублюдки – серьезные шишки. Ты сам так сказал, Линкольн. Элита среди гребаной элиты. Конечно, они внизу! Жрут икру, хлещут шампанское и ржут на тем, что мы теперь у них в лапах.

— Просто дай мне минуту, Ист, прежде чем совершишь какую-нибудь глупость, например, спустишься вниз и начнешь искать Бугимена в толпе. До сих пор они действовали осторожно. Они ценят осмотрительность, так что же изменилось?

— Кроме случая с машиной Финна. Когда они вымазали ее свиной кровью посреди парковки, осторожность их явно не волновала.

— Верно, – соглашается Линкольн, потирая подбородок. — Тогда они тоже вышли за рамки. Но должна же быть связь. Почему эти два послания были нарочито демонстративными, а остальные три – скрытыми?

Желудок сжимается, вызывая тошноту.

Блядь.

Я точно знаю, почему эти ублюдки перешли в режим полного реагирования.

— Я знаю, в чем тут связь, – выдыхаю я, возвращаясь в комнату и садясь на край кровати, чтобы не потерять равновесие.

— Что такое, Финн? – Линкольн садится рядом.

Мне трудно выдавить из себя слова, но он терпеливо ждет.

— Я облажался, – честно признаюсь я. — Это все из-за меня. Они взбесились из-за меня.

— Какого хрена ты натворил, Уокер?! – рявкает Кольт, нависая надо мной.

Линкольн бросает на него такой ледяной взгляд, что того хватает, чтобы он заткнулся и отступил на пару шагов.

— Когда они изуродовали мой Порше, у меня с Стоун ничего не клеилось. Они явно следят за мной – знают каждый мой шаг. Они видели, что я не продвигаюсь, и решили "вдохновить" меня более креативным методом.

— Ладно, но это было несколько недель назад. С тех пор как ты начал проводить время со Стоун, они не подавали признаков жизни, – вставляет Ист, морщась от непонимания.

— Подавали. Просто я вам не сказал. На прошлой неделе мне пришла посылка – коробка с новым телефоном и письмом. Они велели подменить ее телефон на их. Обещали, что это последнее задание.

— Чего ты, конечно же, не сделал? – сокрушается Ист, в отчаянии проводя рукой по темным волосам.

— Ты подменил ее телефон, Финн? – терпеливее переспрашивает Линкольн.

— Я не смог, Линк. Прости.

Я содрогаюсь, когда на лице моего лучшего друга появляется грустная улыбка. Его взгляд говорит красноречивее слов – я подвел его, но он не винит меня.

— Погоди-ка! То есть ты ставишь всех нас под удар из-за какой-то шлюшки?! – взрывается Кольт, заставляя меня вскочить с кровати с кулаками наготове.

Но Линк уже встает между нами, прикрывая кузена собой.

— Еще одно слово о Стоун в таком тоне, ублюдок, и клянусь – попасться Обществу покажется тебе курортом по сравнению с тем, что я с тобой сделаю!

— Кольт больше не скажет ничего подобного, Финн. Обещаю, – пытается остудить мой гнев Линкольн, затем поворачивается к кузену со смертоносным взглядом: — Извинись.

— Чего блядь? Он всех нас подставил, а я должен извиняться перед этим идиотом?!

— Я что, невнятно сказал, Кольт? – ледяным тоном спрашивает Линкольн. — Не заставляй повторять. Извинись. Немедленно!

Сжав зубы, Кольт выдавливает из себя самое неискреннее извинение в истории человечества – исключительно ради кузена. Судя по его гримасе, за всю свою жизнь он ни перед кем не извинялся. Как будто мне не плевать. Мне до лампочки его извинения. Но я не позволю ему говорить так о Стоун. Ни ему, ни любому другому ублюдку.

— Не обращай внимания на моего кузена, Финн. Этот ублюдок никогда не был влюблен, ему не понять, что ты чувствуешь, – добавляет Линк, оттаскивая меня от Кольта и усаживая обратно на кровать.

— Значит, это правда? Ты любишь ее. Блядь. Я так и знал. Господи, Финн, – Ист произносит это так, будто Линкольн только что объявил, что у меня рак или что-то в этом роде.

— Мне не вынесли смертный приговор, идиот. Я просто влюбился.

— А есть разница? – спрашивает он, доставая из кармана пачку сигарет. — Твоя влюбленность в Стоун подставила всех нас под удар, – равнодушно поясняет он, закуривая. — Но, кроме этого, поздравляю, чувак. Она просто находка, – добавляет он, выпуская в воздух клуб дыма, и я задыхаюсь от его дежурного комплимента сильнее, чем от смога.

— Ты сказал ей? – спрашивает Линкольн, игнорируя сарказм Иста.

— В общих чертах.

— Этого недостаточно, – твердо заявляет он. — Если любишь, скажи. Пусть она знает это наверняка и помнит каждый день. Поверь, потом пожалеешь, что промолчал, – продолжает он, и его темно-русые брови смыкаются на переносице.

— Говоришь из личного опыта, Линк? – напрямую спрашиваю я. Он печально кивает.

— Я слишком медлил. Учись на моих ошибках, Финн. Любить издалека, хуже, чем быть отвергнутым. Поверь мне, – в его голосе звучит горечь сожаления. — А она? Она любит тебя?

— Думаю, да. Даже если сама еще не готова в этом признаться.

Его улыбка становится чуть шире, и мне больно осознавать, что человек с таким добрым сердцем вынужден нести на плечах такое тяжелое прошлое.

— Может, хватит уже? Вернемся к главному. Ничего не изменилось. Я рад, что наш малыш нашел себе подружку. Но это не отменяет того факта, что все мы в дерьме из-за его внезапно приобретенной совести, – врывается Кольт, извергая яд.

— Знаешь что, Кольт? Иногда ты бываешь настоящим мудаком, – выговаривает ему Истон, выпуская дым в его сторону.

— Рыбак рыбака видит издалека, мудак. Но это не меняет того факта, что я прав. Что мы будем делать, теперь, когда у Финна вместо яиц выросла вагина и он подставил нас? – требовательно спрашивает Кольт, скрещивая руки на широкой груди, напоминая павлина под кайфом.

Линкольн тяжело вздыхает, а я стискиваю зубы, чтобы не вмазать своему лучшему другу в челюсть.

— Мы принимаем последствия, – наконец произносит Линк, и у меня перехватывает дыхание.

— Да ты издеваешься! – орет Кольт.

По правде говоря, я понимаю его реакцию – заявление Линкольна шокировало меня не меньше.

— Послушай, Кольт. Мы неделями искали зацепки по Обществу – и ничего. Может, это наш предел. Я не стану рисковать чужими жизнями ради нашей безнаказанности.

— Безнаказанности?! Посмотри на себя, Линкольн! На всех нас! Мы уже наказаны – каждый по-своему. Если сдадимся сейчас, все это было зря! – Кольт бросается ко мне, присаживается на корточки, чтобы встретиться со мной глазами. — Финн, наши жизни в твоих руках. Ты это понимаешь? Хорошо, ты влюбился, но речь о нашей свободе. Что они такого ужасного могут сделать с твоей девчонкой, что будет хуже тюрьмы для нас? Скажи мне!

— Это нечестно, Кольт, – бормочет за его спиной Истон, но по его тону ясно – он тоже недоволен моим выбором.

— Ничего в этом нечестно! Ни-че-го! Черт, лучше бы мы в ту ночь не пошли в тот дом. Тогда бы ничего этого не случилось.

— Но мы пошли, Кольт, – терпеливо прерывает Линкольн. — Однако полиции не обязательно знать, что вы в этом замешаны. В любом случае, это моя вина, так что я сдамся и покончу с этим.

— Ты спятил?! Нет, черт возьми!

— Да, Кольт. Хватит. Мы все сходим с ума от ожидания. Позвольте мне положить этому конец, – объясняет Линкольн, показывая, что уже давно вынашивал эту мысль.

Ни у кого из нас нет комплекса мученика, но в Линкольне всегда жил этот ген спасателя – бросаться в омут, чтобы вытащить нас из передряг. Однако последствия убийства его родителей не то же самое, что разбитое футбольным мячом соседское окно.

— Финн! Взгляни на меня! – Кольт хватает меня за плечи и трясет изо всех сил. — Ты понимаешь, что происходит? Твой лучший друг... Нет! Твой гребаный брат – тот, кто был рядом с тобой всю жизнь – готов сесть ради нас! За нас, Финн! А ты не можешь выполнить одну ничтожную просьбу Общества, лишь бы твоя девчонка не плакала? Вот так, да?! Ты настолько эгоистичен?! – кричит он так, что, кажется, стены дрожат.

Я опускаю плечи и голову, чтобы не встречаться с неодобрительным взглядом Кольта. Стыд, вина и десятки других чувств накатывают волной, путаясь в голове.

— Знаешь что? Пошел ты, Финн Уокер! – Кольт выпрямляется, отступает на два шага. — Если ты это сделаешь, я, блядь, никогда тебя не прощу. – Клянется он, поворачиваясь к двери, но останавливается на пороге, бросая кузену последний взгляд, заявляя: — Я всегда на тебя равнялся, Линк. Ты всегда прикрывал мне спину. Жаль, что ты не веришь, что мы сможем прикрыть твою. Хотя, с такими друзьями, как Финн, не удавлен, что ты сдаешься.

С этими словами, слетевшими с его губ, он одаривает нас уничтожающим взглядом и оставляет вариться в собственных страданиях.

— Не слушай его, – говорит Истон, зная, что Линк – единственный, кто готов положить голову на плаху.

— Все в порядке, Ист. Кольт злится. Он злится уже давно. Я понимаю его и не виню. Ты серьезно, Линк? Я имею виду, насчет того, чтобы сдаться полиции?

— Это зависит от тебя, Финн. Ты хочешь, чтобы я это сделал? – его голос звучит искренне, а во взгляде – ни капли сомнения.

Я читаю все в его синих, как океан, глазах. Если скажу, что не могу этого сделать, он без лишних слов отправится в участок. Вот такой он человек.

Но Кольт прав. Я веду себя эгоистично. Почему Линк должен отвечать за всех? Почему я буду жить спокойно, зная, что он гниет в тюрьме, пока остальные остались безнаказанными? Мы виноваты не меньше, чем он. У всех нас руки в крови. Я не смогу с этим жить. А хуже того – Стоун рано или поздно раскусит мою ложь. Если я позволю лучшему другу взять на себя вину за то, к чему я тоже причастен, во мне поселится злоба и жестокость. Не хочу, чтобы она влюбилась в такого человека. Не хочу таким стать.

И когда смотрю в глаза Линкольна, понимаю, кто всегда был для меня примером.

— Я сделаю все, что потребуется, Линк. Ты не будешь один за все отвечать.

Истон тихо выдыхает, и в воздухе разливается облегчение. Очевидно, он переживал не меньше Кольта, просто лучше это скрывал.

— Я не хочу, чтобы ты делал то, чего не хочешь, – искренне возражает Линкольн, проверяя, точно ли я все решил.

— Я и не буду. Кольт прав. Мы семья, а в семье защищают друг-друга.

— А как же Стоун?

— Я защищу ее как смогу. Даже если придется разгребать последствия того, что для нее уготовило Общество.

— Ты уверен?

— Абсолютно, – отвечаю я твердо, без колебаний.

— Что ж, тогда ладно. Где эта коробка, которую тебе прислало Общество? – спрашивает Истон, направляясь в ванную, чтобы смыть окурок.

— Сейчас принесу. Она в шкафу, – говорю я, вставая с кровати, чтобы достать эту чертову штуковину.

Мне нужно придумать, как передать ее Стоун сегодня вечером, не выглядя подозрительно или в отчаянии. Я уже подарил ей бриллиантовые серьги, так что, возможно, новый телефон не покажется ей чем-то странным. Вот только не уверен, как она отреагирует на еще один неожиданный подарок.

— Я тут подумал, может, мы искали компромат на Общество не в тех местах, – раздается сзади голос Истона.

— В каком смысле? – переспрашивает Линк.

— Ну, не в обиду тебе или Кольту, но, возможно, вы копали не там, где надо. Я же могу опуститься до дна, если потребуется. Мы все видели, как грязно любит играть Общество. Значит, они наверняка время от времени прибегают к помощи… сомнительных личностей, если вы понимаете, о чем я.

— Я как-то не думал об этом, – задумчиво бормочет Линкольн.

— Конечно, ты же не знаешь, кого это – быть подлым и коварным. Потому что ты самый правильный из нашей четверки, – пытается пошутить Истон, надеясь разрядить обстановку.

— О, думаю, последние месяцы научили меня кое-чему, – с горечью отвечает Линк.

Я перестаю слышать их разговор, потому что лихорадочно ищу коробку, которая, похоже, пропала. Голова кружится, живот сводит от ужаса с каждой секундой, пока я не могу ее найти. Я в панике швыряю вещи через плечо, пытаясь найти эту чертову коробку, когда ко мне присоединяются Истон и Линкольн.

— Ее нет! Черт возьми, ее нет! – кричу я, уже на грани безумия.

— Ты уверен, что оставил ее именно здесь? – резко спрашивает Истон, тоже начиная переворачивать все вверх дном в поисках этой бомбы замедленного действия от Общества.

— Да, уверен! Она пропала. Пропала, мать твою!

— Спокойно, Финн. Дыши, брат, – Линкольн вытаскивает меня из шкафа и ставит на ноги. Он хватает меня за дрожащие плечи, пытаясь успокоить, но его ровный голос и твердая рука не помогают.

— Они, должно быть, забрали ее, когда оставили то гребаное послание в ванной. Блядь! Что это значит, Линк? Что это, черт возьми, значит?! – ору я, вцепившись в его рубашку, чтобы не рухнуть на пол.

— Это значит, что нам чертовски не повезло, Финн. Теперь мяч на их стороне поля. Остается только ждать их следующего хода, – невозмутимо поясняет Истон, хотя ситуация явно хуже некуда.

— Истон прав, – стоически соглашается Линкольн. — Если они забрали коробку, значит, знают, что ты не собирался отдавать ее Стоун. Теперь нам остается только ждать их реакцию. Сейчас ничего нельзя изменить, Финн. Не стоит так распаляться. Что бы они ни задумали – мы найдем выход. Вместе.

Я смотрю на своих друзей с открытым ртом, пока они изо всех сил стараются казаться собранными – просто чтобы успокоить мою истерику перед надвигающейся бурей дерьма. Но даже их попытки поддержать меня не облегчают тяжесть в груди. Я чувствую, как стены вокруг меня сжимаются, и понимаю – время вышло.

Мы предупреждали.

Я вспоминаю слова, написанные черным на зеркале в ванной. И это правда. Они действительно предупреждали. Просто я не выполнил их условия, а это значит, что теперь они придут за нами.

Но самое страшное – они придут за Стоун. И это настоящая причина, по которой я чувствую, будто мой мир рушится.

Что эти ублюдки собираются с ней сделать?

И как мне, черт возьми, это остановить?

— Ты в последнее время погружен в свои мысли больше, чем обычно, квотербек. Хочешь поговорить об этом? – спрашиваю я, запуская пальцы в его шелковистые светлые волосы, а он лишь крепче обхватывает мои бедра.

Что-то гложет его уже несколько недель, и, что бы это ни было, оно пожирает Финна изнутри. С тех пор, как мы побывали на дне рождения его отца, над ним нависла черная туча. Он пытается отмахнуться, но тень не отпускает его ни на миг. Не знаю, что тогда случилось, но уверена – причина кроется в том вечере. Только что он был счастлив, а в следующую минуту – словно весь его мир рухнул.

Тогда я не стала лезть с расспросами, но, будь я любительницей пари, поставила бы на его отца. Вряд ли Хэнку Уокеру понравилось мое присутствие в его доме. И уж тем более то, что Финн представил меня как свою девушку. Наверняка он отвел сына в сторону и высказал все, что думает, пока я не видела. Если именно это так тревожит Финна, то нет необходимости продолжать расспросы.

Старику не нравится, что его звездный сын встречается с девчонкой с южной окраины. Ну и что? Мне-то какое дело до его мнения? Уверена, он считает, что я просто очередная охотница за деньгами, мечтающая заполучить его сына, чтобы вырваться из грязи, в которой родилась. Как будто я не надрываю себе задницу, чтобы добиться всего сама. Пока Финн знает правду, мне плевать, что думает его отец.

Для меня в этих отношениях есть только двое – я и мой красавчик. Все остальные могут идти к черту, и я не постесняюсь сказать об этом прямо в лицо этому старикану.

— Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все, что угодно, верно? – мягко настаиваю я.

Надеюсь, он выложит, что его гнетет. Но вместо того, чтобы признаться, Финн лишь сильнее прижимается ко мне, уткнувшись лицом в мою грудь, ища утешение, которое могу дать только я.

— Все в порядке, Стоун.

— Врешь. И если ты хочешь пощадить мои чувства, то не стоит. Я уже большая девочка, красавчик. Выдержу удар.

— А вот я, может быть, нет, – бормочет он, избегая моего взгляда. — Я не хочу тебя потерять, – хрипло выдыхает он, и мое глупое сердце сжимается от боли.

— Как-то слишком глубоко для разговора на учебной парковке, тебе не кажется? – пытаюсь подразнить его я, но он лишь сильнее сжимает меня в объятиях, и по этому жесту я понимаю, насколько его тревога серьезна.

Черт.

Видимо, отец здорово его достал. Финн из кожи вон лезет, чтобы угодить ему, даже отказался от своей мечты стать астрономом. Он делает все, чтобы не разочаровать этого старого придурка. И я его понимаю. Из того, что Финн мне рассказывал, его отец – настоящий тиран, который и глазом не моргнет, отрекаясь от собственного сына.

Но если Финн думает, что его отец может меня отпугнуть, то сильно ошибается. Я никуда не уйду. Мне плевать, кем себя мнит Хэнк Уокер. Единственный человек, который может меня оттолкнуть – это сам красавчик, а судя по тому, как отчаянно он сейчас прижимает меня к себе, этого не случится.

— Эй, посмотри на меня, – тихо приказываю я, слегка дернув его за волосы, заставляя поднять глаза. – Я твоя, Финн. Ничто и никто этого не изменит.

Его глаза темнеют, наполнившись грустью, а на красивом лице застывает выражение глухой тоски.

— Хотел бы я в это верить, – шепчет он, и каждое его слово пропитано болью.

Что твой отец с тобой сделал, малыш? Клянусь, будь он здесь, я бы врезала ему по яйцам.

— Если бы через несколько минут у меня не было занятий, я бы заставила тебя в это поверить.

Я игриво ерзаю задницей у него на коленях, и его член тут же оживает. Этот маленький озорник в его штанах всегда готов поиграть – в отличие от хаоса в его голове, который так часто нам мешает. Особенно сейчас.

— Стоун?

— Да, малыш?

— Просто поцелуй меня, ладно? Поцелуй так, как будто любишь. Сможешь? – с тревогой спрашивает он, и тут же мерзкие когти вины царапают мое сердце, показывая, что я такая же упрямая и жестокая, как его отце, если не больше.

Насколько же я стерва, если не могу развеять его сомнения? Отец играет с его разумом, а я – с его сердцем. Разве это не ужасно? Неудивительно, что Финн сходит с ума. Все норовят урвать кусочек его души, и никто не хочет утешить его ранимую натуру.

Вместо слов о любви – тех самых, которые рвутся из моего южного сердца, – я делаю, о чем он просит. Целую его. Пусть мои губы развеют его сомнения, язык смоет тревоги, а сердце безмолвно прошепчет: "Я твоя". Когда Финн отстраняется, в его глазах – целое море света. Он понял. Понял то, на что у меня не хватило смелости произнести вслух.

Его теплые ладони нежно касаются моего лица, будто он пытается запомнить этот момент. В его голубовато-стальных глазах столько обожания, что мое сердце начинает бешено стучать, словно заведенные часы, от чего у меня пересыхает во рту, сжимается горло и тяжело вздымается грудь.

Скажи это.

Скажи.

Да скажи же, что любишь его, черт возьми!

— Финн, – заикаюсь я, но он прикладывает палец к моим губам, не давая договорить.

Я смотрю в его ярко-голубые глаза, не в силах скрыть переполняющие меня чувства. Как чернила на моей коже, так и любовь к нему вписана в мою душу. Его теплое сияние разгорается еще ярче, когда я вижу, как на его губах появляется искренняя улыбка.

— Жизнь – забавная штука, Стоун. Порой именно в самых мрачных ситуациях ты находишь себя. Я и не думал, что встречу свою вторую половинку в самом дрянном баре на свете. Но встретил. Я нашел тебя. И что бы не случилось, я хочу, чтобы ты знала: все, что я тебе когда-либо говорил, – правда. Я люблю тебя, Стоун. Я никогда никого не любил так сильно, как тебя. Пожалуйста, помни об этом.

— Звучит так, как будто тебя вот-вот отправят на войну.

Уголки его глаз сморщиваются, а пальцы продолжаю ласкать мое лицо с нежностью.

— Некоторые войны ведутся прямо здесь, дома. Просто пообещай, что запомнишь мои слова.

Пусть его слова и звучат загадочно, я все равно киваю, зная, что это успокоить его. Я готова на все, лишь бы он продолжал улыбаться.

— Еще один поцелуй, а потом ты слезешь с моих колен и пойдешь на учебу. Иначе я трахну тебя прямо в этой машине, а мне не нравится идея с посторонними зрителями, – шутит он, и в его голосе снова появляются знакомые нотки того Финна, которого в так обожаю.

Я бросаю взгляд на часы: до начала пары еще пятнадцать минут. Не идеально, но сойдет. Я оглядывают парковку и убеждают, что нас никто не видит. В это время все уже в кампусе, так что свидетелей моей затеи вряд ли будет много. Мои пальцы медленно скользят вниз по его груди, пока не натыкаются на твердого ствола между его бедер.

— Стоун, – предупреждает он, уже понимая, куда я клоню.

Но его член явно не против – он дергается в джинах, явно радуясь моему прикосновению.

— Сиди смирно, квотербек, и просто получай удовольствие, – подмигиваю я.

— Только попробуй, негодница, – продолжает он ворчать, озираясь по сторонам, пока я освобождаю его твердый член из плена штанов.

— Тише, малыш. Я знаю, что делаю. Мы просто два студента колледжа, целующиеся в машине. Все вполне невинно.

— Дрочить мне – это далеко не невинно.

— Как будто тебе не нравится, – дразню я, приподнимая юбку и направляя его туда, где он нужен мне больше всего.

Я сдвигаю в сторону узкую полоску белья, и в тот миг, когда его член касается моего влажного тепла, он вторит моему стону, сжимая мои бедра с такой силой, что завтра на коже точно будут видны синяки.

— Черт, ты уже мокрая. Господи, – заикается он, слова звучат хрипло, словно застревают у него в горле.

Обожаю, когда он теряет дар речи, едва оказываясь внутри меня. Когда мы соединены, в его голове только одна мысль – любить меня.

Только меня. Всегда меня.

Моя киска сжимается вокруг него, когда я двигаюсь вверх-вниз на его длинном, твердом члене. Я вцепляюсь в его волосы с такой же яростью, с которой он держит меня, и он шепчет мне на ухо грязные слова, подробно расписывая, как уничтожит мою киску. Но она уже давно уничтожена – как и мое сердце.

Оно всегда будет хотеть лишь его. Только его. Всегда его.

Я поддерживаю свой бешеный темп, его руки помогают мне не сбиться, и теперь ему уже плевать на отсутствие уединения. Финн погружается в меня глубже, насыщая мое тело, а слова любви, которые он шепчет, оказывают такое же воздействие на мою душу.

— Это… Я никогда не смогу с этим покончить.

— Ты так чертовски прекрасна, когда скачешь на мне.

— Черт, я мог бы остаться жить внутри этой киски.

— Боже, я люблю тебя, Стоун.

— Я, блядь, люблю тебя так сильно, что мне физически больно не быть внутри тебя.

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.

И когда эти слова и обещания звенят у меня в ушах, его рот поглощает мой крик, и я кончаю, чувствуя, как мое сердце вырывается из груди, моля о спасении рядом с его. Когда я падают в пропасть, Финн следует за мной, не желая отходить от меня ни на шаг.

В дурманящем тумане секса и сладкой покорности наши сердца начинают замедлять свой бешеный ритм, придавая мне сил для последнего поцелуя.

"Я люблю тебя", – говорит мое сердце.

Финн отвечает на мой поцелуй, широко улыбаясь, и прижимает меня к себе, как будто я самое дорогое, что у него есть в этом мире.

"Я знаю", – эхом отзывается его улыбка.

Однако в его отчаянном поцелуе скрыто и что-то другое, и мое настороженное сердце сжимается, шепча, что это небезопасно. Я знаю, что этот поцелуй – извинение. Но пока не понимаю, за что.



— Ты выглядишь расстроенной, малышка, – говорит мама, когда мы выходим от врача и направляемся к моей машине.

— Хм? – рассеянно бормочу я.

— Я говорю, ты выглядишь расстроенной, Стоун. Тебе не понравился новый доктор? – подозрительно спрашивает она, открывая дверь пикапа.

— Нет-нет, доктор хороший, мам, – отвечаю я, стараясь вложить в улыбку хоть немного тепла, лишь бы она оставила расспросы.

Но едва я сажусь за руль и пристегиваюсь, мама хватает меня за руку, не давая вставить ключ в замок зажигания.

— Что случилось? Я же вижу, что тебя что-то гложет. Ты должна быть на седьмом небе от счастья, а выглядишь грустной. Скажи мне, детка, в чем дело? Может, я смогу помочь?

Я тяжело вздыхаю и откидываюсь на подголовник.

— Просто терпеть не могу подачки, вот и все.

— Подачки? – переспрашивает она, сбитая с толку.

— Да, мам. Подачки. Ты же прекрасно знаешь, что нам не потянуть такого дорогого врача и все эти процедуры.

— А, понятно. Значит, ты не хочешь, чтобы я ходила на приемы? Если тебя это так расстраивает, я больше не переступлю порог этой клиники.

Черт побери! Какая же я эгоистка.

— Нет, мам, даже не думай! Если Фонд Ричфилда готов оплачивать твое лечение, мы не будем смотреть дареному коню в зубы. Моя гордость не должна мешать тебе выздоравливать.

— И не забывай о помощи, которую они предложили твоему отцу, – сияет она.

Как я могу забыть?

Меня тошнит от мысли, что люди с тугими кошельками могут в одночасье повернуть правосудие в свою пользу, тогда как мы годами бились как рыба об лед. Но эту мысль я оставляю при себе.

Мама сжимает руки на животе, словно пытаясь удержать нахлынувшую радость – настолько она счастлива, что едва может сдерживать эмоции.

— Последние дни я то и дело щипаю себя, проверяя, не сплю ли. Новый адвокат уверен, что апелляцию по делу отца одобрят без проблем – прежний юрист все испортил. Он не имел права уговаривать твоего отца на сделку со следствием, когда против него не было улик! Этот новый, модный адвокат даже сказал... что папа может вернуться домой к Рождеству. Разве не чудесно? – ее голос звенит от счастья, а глаза наполняются слезами.

Я беру ее руки и целую костяшки пальцев. Я много лет не видела в маминых глазах настоящей радости. Этот свет согревает мое разбитое сердце.

— Да, мама. Нам очень повезло.

— Детка, это же чудо, о котором мы молились все эти годы, а ты будто и не рада вовсе. Пожалуйста, поговори со мной.

Я кусаю губу, не желая омрачать ее счастье, но и не в силах промолчать.

— Тебе не кажется странным, что наша семья вдруг стала приоритетом для Фонда Ричфилд? Что они внезапно узнали о нашем существовании и решили помочь?

— Нет, не кажется, – хмурится она. — Я просто подумала, что это твой молодой человек все устроил.

— Финн мне не молодой человек, – резко обрываю я, отстраняясь, и тут же корежусь – зачем произнесла вслух это имя, преследующее меня уже несколько недель.

— Уверена? Парень ведет себя именно так. Разве станет мужчина вкладываться во все сферы жизни женщины, если не хочет большего, чем дружба? Только любовь может быть таким стимулом, солнышко. Разве нет?

— Или чувство вины.

— О чем ты? Этот парень обидел тебя, малышка?

Финн обидел меня?

Он уничтожил меня. Я отдала ему свое сердце, а он украл мое будущее, лишь бы удержать.

Слово "обидел" даже близко не передает того, что он со мной сделал. Конечно, я не могу объяснить это маме, потому что это только расстроит ее. С тех пор как мы узнали, что все ее медицинские расходы, включая судебные издержки отца, теперь будет покрывать Фонд Ричфилд, она в приподнятом настроении – и это не та маниакальная эйфория, к которой я привыкла.

— Нет, мам. Я твердая, как камень, помнишь? Меня никто не обидит. – Пытаюсь отшутиться я, подмигивая, но тревожный взгляд мамы ясно дает понять: мои попытки развеять ее беспокойство провалились.

— Стоун… Просто скажи мне, что случилось. Прошу.

Я тяжело вздыхаю и признаюсь:

— Я не получила ту работу в Нью-Йорке, о которой мечтала. Вот из-за чего я расстроена.

— Ох, и это все? – она улыбается, и ее плечи расслабляются.

— И это все?! Мам, ты серьезно? Эта работа открыла бы передо мной миллион возможностей! Я смогла бы остаться в Нью-Йорке и воспользоваться частичной стипендией в Колумбийском университете. А теперь, без этой работы, не будет и Лиги Плюща. Так что уж извини, если я немного не в духе, – выпаливаю я, и волна гнева и обиды накрывает меня с новой силой.

Я пытаюсь проглотить ком разочарования, но, видя, как мама становится еще веселее, мое раздражение выплескивается наружу. Я уже готова обвинить ее в равнодушии к моей боли, но она поднимает руку, не давая мне сорваться.

— Я знаю, как сильно ты хотела эту работу, крошка. Я понимаю твое разочарование. Но не могу сказать, что мне грустно из-за того, что ты не уедешь так далеко, в место, где я не смогу видеть тебя так часто. Да и Колумбийский – не единственный вариант. Университет Ричфилд прекрасен, и тебе там уже предложили полную стипендию. Поэтому я никогда не понимала, зачем тебе вообще нужно было бросать всю свою жизнь и уезжать на Север.

— Может, я хотела начать все с чистого листа, мам. Уехать туда, где во мне не будут видеть отброса с окраины.

— Ох, Стоун… Люди всегда будут видеть тебя так, как им хочется, и ты ничего не можешь с этим поделать. Новое место этого не изменит. Даже если ты переедешь на другой край света, у людей все равно останутся свои предрассудки. Мы с отцом растили тебя выше этого. По крайней мере, я так думала.

— Так и есть, мам. Мне плевать, что обо мне думают.

— Если это правда, тогда к чему все эти разговоры о новом начале в другом городе?

— Я просто хотела лучшей жизни, мам. Неужели ты не можешь понять? – вырывается у меня в сердцах.

Мама смягчает взгляд.

— Эшвилл – твой дом, детка. Хочешь лучшей жизни? Тогда создавай ее здесь, в своем родном городе. Мечты – ничто, если ты не готова ради них стараться. Ты знаешь это не хуже меня. Но самое прекрасное в мечтах то, что они могут меняться, адаптироваться и становиться чем-то еще более удивительным. Мне кажется, что отказ в той работе – скрытое благословение. Теперь ты сможешь построить свое будущее здесь, где твои таланты принесут больше пользы.

Я закрываю глаза, обдумывая ее слова, хоть мне и не хочется с ними соглашаться.

— Или ты думаешь, что Нью-Йорк единственное место, где ты сможешь принести пользу?

— Я этого не говорила, – ворчу я.

— Нет, не говорила. Но твое нежелание оставаться здесь говорит само за себя. Взгляни на ситуацию с отцом, детка. Сколько мужчин и женщин прямо здесь, в Эшвилле, были осуждены за преступления, которых не совершали, лишь из-за своего бедственного положения? Хочешь быть движущей силой перемен? Тогда начни с наведения порядка в своем собственном доме. Эшвилл нуждается в тебе, Стоун. Так же сильно, как и я, – страстно настаивает она, ее глаза полны любви и надежды на то, чего я смогу достичь в будущем.

У меня перехватывает горло от нахлынувших эмоций, когда я наклоняюсь, чтобы обнять маму. Она хрупкая женщина, чья внутренняя сила и вера в меня никогда не ослабевали, даже когда ей самой приходилось бороться со своими демонами.

— Я люблю тебя, мам. Ты же знаешь это, правда? – шепчу я ей на ухо, крепко прижимая ее к себе.

Она звонко смеется, и по ее лицу катятся слезы радости.

— Конечно знаю, крошка, – бормочет она, проводя пальцами по моим волосам. Затем она отстраняется, ее улыбка по-прежнему сияет – хоть щеки и влажные от слез – и спрашивает:

— Так что, смиришься с тем, что могло бы быть? Или все-таки начнешь бороться за свои мечты, несмотря на эту маленькую неудачу?

— Бороться. Как всегда.

— Вот это моя девочка, – шепчет она она, обхватывая мое лицо ладонями, чтобы расцеловать в обе щеки.

Я обнимаю ее еще раз и поворачиваюсь, чтобы завести двигатель, но мама снова останавливает меня, положив руку на мое плечо.

— Стоун, еще кое-что. И это важно.

— Окей, – отвечаю я, не понимая, что еще она хочет сказать.

— Что бы тот мальчик тебе ни сделал, он пытается загладить свою вину. Не позволяй своему сердцу остыть, когда любовь так просится внутрь. Поверь мне, жизнь слишком коротка, чтобы копить обиды. Это тебе говорит женщина, которая провела полжизни, цепляясь за воспоминания о любви, потому что настоящая была для нее недосягаема.

— Я не говорила, что люблю его.

— Тебе и не нужно. Это написано на твоем лице. Только любовь может причинить такую боль. Я то знаю. Будто в зеркало смотрюсь.

— Это другое. Папа никогда не причинял тебе боли намеренно.

— Ох, детка. Разве важно, намеренно или нет? Боль есть боль. А вот найти в себе силы простить и позволить себе быть счастливой – вот что по-настоящему трудно.

— Ты закончила, мамочка? Мне действительно нужно вернуться в общежитие и заняться учебой, – лгу я, не желая больше говорить о Финне.

Наконец, она дает мне завести чертову машину и отвезти ее домой, позволяя мне все это время думать о ее мудрых словах. В чем-то она, может, и права – но не во всем. Возможно, пересмотреть свои планы на будущее не так уж и сложно, но мой разум не позволит мне простить Финна, даже если сердце умоляет.



— Я так рада, что ты пришла, – щебечет Шарлин, обхватывая меня в неловких объятиях, прежде чем позволить сесть.

— Вы не оставили мне особого выбора, – отвечаю я со сладкой, но ядовитой любезностью, давая понять, что мне не хочется быть здесь.

Если моя колкость ее и задела, она мастерски это скрыла за безупречной улыбкой.

— Ах, да. Я забыла, какая ты прямолинейная. Это очень облегчит нам разговор, – парирует она, заказывая у проходящего мимо официанта мимозы.

— Я так и думала, что это приглашение не просто для того, чтобы полакомиться сэндвичами с огурцом.

— Ну что ж, Стоун, ты умная девушка. Должна была догадаться, что у моего приглашения была скрытая цель.

— Да, мэм. Просто не ожидала, что вы будете так откровенны, – отвечаю я, удивленная ее прямотой.

— Что поделать? Терпеть не могу ходить вокруг да около, если можно этого избежать. Думаю, в этом мы с тобой похожи, – самодовольно улыбается она.

— Пожалуй. Так чем я могу вам помочь, миссис Уокер?

— Пожалуйста, зови меня Шарлин, – поправляет она, когда официант ставит перед нами бокалы.

— Хорошо, Шарлин. Зачем вы пригласили меня на бранч?

— Разве не очевидно? Мне нужна твоя помощь. Мой сын в последнее время ведет себя совершенно неразумно, и мне нужно, чтобы кто-то убедил его образумиться.

— И вы думаете, что я смогу с этим помочь? – спрашиваю я, скорее из любопытства.

— О, ты удивишься, на что способно ласковое слово или мягкий толчок, если они исходят от женщины, которую мужчина любит. Поверь, деликатное убеждение творит чудеса, – напевает она, отхлебывая апельсинового сока с шампанским.

— Звучит как манипуляция, – холодно парирую я, не впечатленная ее хитростью.

— Мы, женщины, используем все таланты, данные нам Богом, любыми доступными способами. Такая девушка, как ты, которая всего в жизни добивается сама, должна это понимать

— Боюсь разочаровать вас, Шарлин, но вы ошиблись. Я не люблю манипуляции в любом виде.

— Но ты любишь моего сына? – она приподнимает ухоженную бровь, и я поджимаю губы.

— В данный момент – нет.

— Хм. Значит, слухи правдивы. Вы расстались. Можно спросить, почему? – спрашивает она, выглядя опечаленной мыслью, что мы с ее сыном больше не вместе.

— Я предпочитаю не обсуждать свою личную жизнь, если вы не возражаете. И если Финн вам ничего не рассказал, значит, он тоже придерживается того же мнения о личных границах.

— Теперь я понимаю, почему он так увлечен тобой, – ее улыбка возвращается, а печальный взгляд исчезает. — Знаешь, большинство девушек воспользовались бы этим бранчем, чтобы расположить меня к себе.

— Видимо, я не такая, как большинство.

— Нет, не такая, – сухо констатирует она.

Я стискиваю зубы, сдерживая желание спросить, что она имела в виду под этим колким комментарием, но ее следующая фраза удивляет меня еще больше.

— Я думаю, ты лучше. Ты именно та женщина, которая нужна моему сыну.

Неожиданный комплимент заставляет меня покраснеть, и я делаю глоток шампанского. Не успев опомниться, я выпиваю весь бокал, не оставляла даже жалкой капли для приличия. Поставив его на стол, я оглядываюсь в поисках официанта, с нетерпением ожидая, когда мне подольют еще, чтобы пережить этот душевный разговор с матерью Финна.

— Однако мне любопытно, каким образом мой сын тебя оттолкнул. Почему ты с ним рассталась?

— А с чего вы взяли, что это я с ним рассталась? Может, это была инициатива Финна.

— Стоун, если мы хотим строить отношения на уважении, пожалуйста, не оскорбляй мой интеллект. Мой сын никогда не прекратил бы ухаживать за тобой первым. И, пожалуйста, хватит нести чушь о "личных границах" – у меня нет терпения на пустую болтовню. Будь уверенна, я все равно узнаю правду. Поверь мне, нет ничего, чего бы я не смогла узнать, если бы захотела.

— Я верю.

— И правильно. А теперь выкладывай. Что такого сделал мой глупый мальчик, что ты решила разбить ему сердце?

— Вы действительно хотите знать? Прекрасно! Ваш драгоценный Финн уничтожил мой шанс на получение работы моей мечты в Нью-Йорке и лишил меня надежды учиться в Колумбийском на юриста. Вот что он сделал. Довольны? – резко бросаю я, злясь на себя за то, что вообще начала этот разговор.

— Мой Финн сделал такое? – она сводит брови в явном недоверии.

— Да, сделал, – повторяю я, раздраженно щелкая пальцами в сторону официанта, чтобы тот побыстрее принес эту проклятую мимозу, надеясь, что выпивка поможет мне пережить этот разговор.

— Хм. Скажи, Стоун, зная моего сына, разве похоже, что он мог так поступить? – продолжает она допытываться, ее голос звучит как лезвие, обернутое в шелк.

— Раньше я бы сказала "нет". Но у меня есть доказательства.

— Ах, да… доказательства. Опять это надоедливые словно, – говорит она, проводя подушечкой пальца по краю бокала, и в ее голосе впервые слышится злость.

Теперь моя очередь морщить лоб от недоумения.

— Что вы имеете в виду?

— Ты не знаешь? – удивленно спрашивает она.

— Не знаю, что? – спрашиваю я слишком громко, привлекая внимание других посетителей. Мысленно даю себе пощечину за несдержанность и, дождавшись, когда любопытные взгляды устремятся обратно к тарелкам, повторяю шепотом: — О чем вы говорите?

— Конечно, ты не знаешь. Если ты злишься на Финна за то, что он разрушил твои планы, то, очевидно, и избегаешь любых новостей о нем.

— Шарлин, вы же сами говорили, что терпите пустой болтовни.

— Верно, – усмехается она, но в ее усмешке нет ни капли веселья. — Финн бросил футбол.

— Бросил? – у меня буквально глаза вылезают из орбит.

— Да. Знаю, он никогда не мечтал о карьере футболиста, но обстоятельства… скажем так, оказались в лучшем случае печальными. Видишь ли, Ричфилд регулярно тестирует спортсменов, чтобы избежать скандалов. В конце концов, на кону репутация колледжа.

— Какое это имеет отношение к Финну?

— Прямое, дорогая. У Финна положительный тест на стероиды.

— Это невозможно! – почти кричу я, уже не обращая внимания на окружающих. — Финн никогда бы так не поступил.

— Именно. Мой сын может витать в облаках, думая о заездах, но он честен до мозга костей и всегда ответственно относится к выполнению своих обязанностей. Футбол – одно из них.

— Он не жулик, – добавляю я со всей убежденностью. — Футбол не был его мечтой, но жульничать? Он бы никогда не стал этого делать.

— К сожалению, декан Райленд и мой муж больше верят листку бумаги, чем слову моего сына.

— Но вы-то в это не верите?

— А ты? – ее взгляд становится пристальным, будто она хочет оценить мою реакцию.

— Нет, не верю.

— Хорошо. Я тоже, – отвечает она с улыбкой облегчения на губах. — Тогда скажи, Стоун, если ты уверена, что Финн не способен на такое, может, он не совершал и того, в чем ты его обвиняешь?

Я играю с шариком в языке, мысленно собирая пазл из странных совпадений.

— Кто-то пытается насолить ему. Но кто? – наконец прихожу я к выводу.

— Какая ты смышленая. — Она широко улыбается. — С первой же нашей встречи я поняла, что ты ему подходишь. Финну нужен кто-то надежный, кто сохраняет ясность мысли даже в тумане. Но, дорогая, вопрос не в том "кто", а в том "почему"?

Я коротко киваю, размышляя: если мы выясним "кто" то и "почему" рано или поздно станет очевидным.

— Что вы хотите, чтобы я сделала?

— Честно говоря, больше всего на свете я просто хочу знать, что с Финном все в порядке и о нем заботятся.

— Что вы имеете в виду? Разве вы не присматриваете за ним?

— Мой вспыльчивый муж выгнал Финна из дома пару недель назад.

— Дайте угадаю? Из-за футбола, – язвительно бросаю я, с отвращением морща нос.

— Да.

— Не поймите меня неправильно, Шарлин, но ваш муж – редкий козел.

— Я не обижаюсь, дорогая, – говорит она, тихо смеясь. — Я прекрасно знаю, за кого вышла замуж. Но, несмотря на все его недостатки, Хэнк любит своих мальчиков – даже если выражает это… своеобразно. Не прошло и трех дней после ухода Финна, как мой муж начал угрюмо бродить по дому, заглядывая в альбомы с его детскими фотографиями. Мой муж никогда в этом не признается – гордость не позволит, – но он знает, что был неправ. Однако их отношения – это их дело. Меня волнует только мой сын. Всякий раз, когда я пытаюсь заговорить о его возвращении домой, он отмахивается от меня.

— Финн взрослый человек, Шарлин. Он справится сам.

— Нет, если кто-то играет с его жизнью. Я бы предпочла, чтобы он жил дома, чем в поместье Гамильтонов, – добавляет она, и в ее голосе звучит тревога при мысли о том, что ее сын находится в доме покойного губернатора.

— Он у Линкольна Гамильтона?

— Именно. Линкольн всегда был для Финна как брат, так что я понимаю, почему мой сын обратился к нему. Хотя я очень люблю Линкольна, я не хочу, чтобы Финн оставался в том доме дольше необходимого.

— Почему? Если они друзья, почти братья, как вы говорите, то Финн в безопасности.

— В том доме никто не в безопасности.

Я сглатываю, и по моей коже пробегают мурашки от выражения страха в ее глазах и от загадочного заявления, сорвавшегося с ее дрожащих губ.

— Что вы имеете в виду? – спрашиваю я, но она словно застыла в тревожных раздумьях. — Шарлин? – настаиваю я, но, подняв взгляд, она вновь надевает маску безмятежности и заказывает для нас свежие фрукты и киш.

— Так могу я рассчитывать на то, что ты поговоришь с моим сыном? Убедишь его вернуться? –спрашивает она, полностью игнорируя мой предыдущий вопрос.

Я сдержанно киваю, но тревога по-прежнему давит на мои плечи.

В этой истории есть что-то еще, о чем она мне не договаривает. Я уверена. Если хочу получить ответы, то, похоже, есть только одно место, где их можно найти – поместье Гамильтонов. То самое место, от которого Шарлин Уокер так отчаянно пытается уберечь Финна.



Я переминаюсь с ноги на ногу, нервно покусывая ноготь на большом пальце, пока Стоун осмысливает услышанное.

Я имею ввиду, все услышанное.

Я выложил ей каждую грязную подробность, не утаив ни единой детали. Она хотела правды – и получила ее.

По крайней мере, она не убежала с криками.

Пока что.

Я начинаю ходить взад-вперед, украдкой поглядывая на любимую. С момента моего признания прошло уже десять минут, а она все еще не произнесла ни слова.

— Стоун? – мой голос предательски дрожит.

— Дай мне минуту, Финн. Это слишком много информации, чтобы осознать все сразу.

— Понимаю, – мрачно бормочу я.

— Не каждый день узнаешь, что человек, которого ты любишь, замешан в двойном убийстве. Тройном, если брать в счет губернатора Гамильтона.

— Так и есть. Линк все проверил. Я имею ввиду, уже после…

— Конечно, проверил. – Она резко выдыхает. — Черт, даже не представляю, как он может жить, делая вид, будто той ночи никогда и не было.

— Это было нелегко. Для всех нас.

— Понимаю. – Она прикусывает серебряную штангу в языке, обдумывая варианты. — Итак, давай подведем итоги, красавчик. Это ваше "Общество" знает твой грязный секрет, но есть ли у них доказательства?

Я хмурюсь. Как я раньше об этом не подумал?

— Должны быть. Хотя, разве это важно? Если они знают, что случилось с родителями Линка той ночью, то в любой момент могут сдать нас полиции. Если Общество действительно так влиятельно, им даже не нужны доказательства – копы начнут копать просто по их слову.

— Хм. Это верно, – кивает она, все еще поигрываю штангой в языке.

Я замираю на месте и смотрю на нее сверху вниз. В своих мыслях я проигрывал этот момент тысячу раз, но никак не представлял, что Стоун отреагирует подобным образом. Вместо отвращения она анализирует головоломку, над которой мы бились месяцами.

Стоп!

Что она только что сказала?

— Погоди. Ты сказала "человек, которого ты любишь"? – почти кричу я, вызывая у своей ненаглядной лишь усталое закатывание глаз.

— Хорошо, что ты хотя бы симпатичный, квотербек. – Ее сочные губы растягиваются в насмешливом гримасе. — Не быстро ты соображаешь, да?

— Вечно ты ехидничаешь. – Я делаю вид, что обижен, но скрыть восторг от ее слов невозможно. — Так что это значит? Ты прощаешь меня? – спрашиваю, жадно ловя каждый ее вздох.

— Мне нечего тебе прощать, Финн. – Она приближается, и в ее глазах странное спокойствие. — Конечно, я не в восторге от того, что ты обратил на меня внимание из-за шантажа. Но, если это Общество привело тебя ко мне, то, думаю, злиться на это было бы глупо, не так ли? – подмигивает она, подходя ко мне вплотную.

Я дрожу, с трудом сдерживая эмоции, и запускаю пальцы в волосы.

— Финн, – шепчет она.

— Я думал, что потерял тебя, – хриплю я, сжимая кулаки.

— Я тоже.

— Но это не так, да, Стоун? Ты все еще моя? – спрашиваю я прерывистым голосом, отчаянно желая, чтобы она избавила меня от страданий.

Она касается моей щеки.

— Да, малыш. Я все еще твоя. Я всегда была твоей, Финн.

— Блядь, – вырывается у меня, и я одним движением поднимаю ее на руки, чувствуя, как ее ноги обвивают мои бедра. — Даже после того, что я тебе рассказал?

— Ты рассказал мне правду. Я не ждала, что она будет красивой.

— Стоун, – я обнимаю ее крепче. — Как ты можешь простить то, что я сделал?

Она дергает меня за волосы, заставляя встретиться с ней взглядом.

— Наверное, любить кого-то – значит принимать его целиком. Со всем хорошим и плохим. Может, в остальном мы и отстой, Финн, но не в том, где это имеет значение.

Я теряю остатки самообладания, прижимая ее к дереву. Одной рукой я поддерживаю ее, а другой касаюсь ее прекрасного лица.

— Эти недели без тебя были адом, Стоун. Я был потерян.

— Я тоже, – признается она. — Как бы я ни пыталась это отрицать, ты теперь часть меня.

— А ты – все для меня, – шепчу я, проводя большим пальцем по ее щеке, запоминая каждую черту ее лица. Как мне повезло найти такое удивительно создание?

— Финн? – шепчет она.

— Да?

— Просто поцелуй меня уже, ладно?

— Вечная негодница. – Усмехаюсь я, но смех затихает, как только наши губы встречаются.

Сердце бешено колотится, умоляя не останавливаться. Эта сильная, прекрасная девушка любит меня таким, какой я есть – не таким, каким меня хочет видеть мир. Она – часть моей души, и даже зная, как та почернела, все равно освещает ее своим светом, исцеляя изнутри.

Наш поцелуй становится глубже, превращаясь в яростное сплетение губ, языков и зубов.

— Ты нужен мне, – стонет она, и в ее голосе слышится та же жажда, что и во мне.

— Но не так сильно, как ты нужна мне, Стоун. Даже близко.

— Я тоже люблю тебя, – ее слова тонут в стонах, а тело прижимается ко мне, окончательно лишая меня контроля.

Черт возьми.

Я больше не могу ждать. Стянув штаны, я приподнимаю ее юбку – и ее влага сразу же покрывает мои пальцы.

— Повтори, Стоун. Скажи, что любишь меня, пока я внутри тебя, – рычу я, входя в нее, и мы оба вздрагиваем от этого ощущения.

— А-ах! – вскрикивает она.

Но мне этого мало. Я оттягиваю ее голову за волосы, заставляя смотреть на меня, пока ее тело содрогается от каждого толчка.

— Скажи, что любишь меня, Стону. Скажи это, – требую я, вбиваясь в нее своим твердым членом.

— Я люблю тебя.

— Еще, – мой голос звучит жестко, ритм не ослабевает.

Если так продолжится и дальше, то все закончится слишком быстро, но я не могу остановиться – мне нужно чувствовать ее, быть с ней единым целым.

Стоун извивается в моих объятиях, ее грудь вздымается, а губы шепчут мое имя. С каждым толчком она сжимается вокруг меня все сильнее, и я уже на грани.

— Скажи. Заставь меня поверить, что ты моя. Потому что я твой, Стоун. Твой, – клянусь я, мой голос дрожит от эмоции, которую немногие испытывает за всю свою жизнь.

Я беру ее с яростью, отдавая при этом свое сердце, умоляя, чтобы она больше никогда не отпускала его. Жизнь без нее невозможна – будто кто-то лишит меня всех чувств, оставив слепым к красоте мира. Звезды потухнут, еда потеряет вкус. Без нее мое существование бессмысленно, потому что единственное, что я сделал правильно в своей жизни – полюбил ее. Она – мое все. Навсегда.

Стоун обнимает меня, целуя так отчаянно, словно пытается вдохнуть в меня жизнь. И когда она клянется в любви, я вскрикиваю в ответ, переполненный тем же обожанием и преданностью, что бурлят в моих жилах.

— Я люблю тебя, Финн. Я всегда буду любить тебя. Никто больше нас не разлучит.

И с этим ее прекрасным обещанием, горящим на моих губах, опаляющим их любовью, я отдаю все, что во мне осталось, пока ее клятвы не превращаются в вопли. Она растворяется в нирване, увлекая меня за собой в путешествие к звездам.

Возвращение в реальность занимает время, но ни один из нас не торопится. В этих же лесах, где когда-то клялся в верности, теперь я обещаю – телом, сердцем и душой – свою бесконечную любовь.

Я опускаю Стоун на землю, но не выпускаю ее из объятий.

— Ты уверена, что хочешь быть со мной? После всего, что узнала, я не стану удерживать тебя, если ты захочешь уйти, – шепчу я ей на ухо, запуская пальцы в ее темные волосы, наслаждаясь шелковистыми прядями.

Она кладет подбородок на мою грудь, не сводя с меня любящего взгляда и говорит:

— Я же говорила – меня не так просто напугать.

— Знаю.

— Тогда должен знать и то, что я всегда была бойцом. Я прикрою твою спину, красавчик, не беспокойся о моей.

— Я всегда буду беспокоиться.

— Знаю, малыш. Но беспокоиться должны те чертовы шантажисты, что играют с нашими жизнями. Это им стоит бояться.

— Стоун, я не хочу втягивать тебя в этот хаос. Я хочу, чтобы ты была как можно дальше от их радиуса действий, – мой голос дрожит при мысли, что Общество снова может нацелиться на нее.

— Поздно, – бормочет она, и я вижу, как в ее голове крутятся шестеренки.

— О чем думаешь?

Ответом становится ее озорная улыбка, которая совсем не успокаивает меня.

— Стоун?

Она встает на цыпочки и запечатывает мой вопрос потрясным поцелуем.

— Не забивай свою красивую голову, квотербек. У нас есть дела поважнее, – шепчет она, увлекая меня обратно к расстеленному пледу.

Оказавшись в самом центре, она высвобождает руку и делает два шага назад. С лукавой улыбкой она снимает водолазку, затем, грациозно извиваясь, стягивает облегающую юбку. На ней остаются только черные кружева, высокие сапоги и гордо сияющий красно-черный феникс на коже.

Я замираю, когда она подзывает меня пальцем, и, как влюбленный дурак, мгновенно повинуюсь.

— И мы еще не закончили, – подмигивает она, сбрасывая лифчик.

"Я безумно люблю эту девчонку", – ликует мой член, наблюдая, как Стоун наклоняется, снимая трусики, ее прекрасные изгибы манят меня впиться в них зубами.

Становись в очередь, ублюдок.

Я мысленно улыбаюсь, благодарный, что мое тело, разум и сердце наконец сошлись в одном – они без ума от этой дерзкой южанки, что ворвалась в мою жизнь и покорила меня одним лишь взглядом.

Татуировки, соблазнительные бедра и чарующие глаза. У меня не было шансов.

Она вновь наклоняется, чтобы снять сапоги, но я цыкаю:

— Оставь их, негодница. Хочу держаться за них, когда ты оседлаешь мое лицо.

— Какой же ты романтик, – дразнит она, пока я опускаюсь на колени, мой язык жаждет вкусить ее сладкую киску.

— К черту романтику. То, что между нами – лучше.

Она хихикает, и этот звук согревает мое сердце больше любой мелодии.

— Иди сюда, – приказываю я, сжимая ее бедра, оставляя следы на безупречной коже.

— Я здесь, – дразнит она, ее влага в сантиметрах от моих губ. — А теперь займись делом, красавчик. Я скучала по твоему рту.

Как послушный, влюбленный дурак, в которого она меня превратила, я выполняю приказ, останавливаясь только тогда, когда ее голос садится от криков моего имени. И когда ей кажется, что выше уже не взобраться – я люблю ее снова, доказывая, что предела нет.

Всем своим телом, сердцем и душой я рассказываю ей единственную истину, что проникает сквозь меня, пока мои губы поклоняются каждому сантиметру ее кожи.

Для нашего счастья нет предела.

И я брошу вызов каждому ублюдку, который попытается доказать, что я не прав.

³ Американский актёр, чья карьера длилась пять лет вплоть до самой смерти. Его помнят как культурную икону, олицетворяющую юношеское разочарование и социальное отчуждение.