Лишь тебе я готова рассказать обо всем, сестра. Ни одной из своих соплеменниц я довериться не могу: им неведомы дальние страны, где мой муж провел двенадцать лет. Равно как не могу открыть душу ни перед кем из чужеземных женщин: они не понимают ни моего народа, ни образа жизни, который мы ведем со времен Древней Империи. А ты… Ты долгие годы жила среди нас, и, хотя не утратила связи с теми краями, где супруг мой учился по своим западным книгам, ты меня поймешь. Я ничего не скрою. Ты моя названая сестра. Я расскажу тебе все.

Как ты знаешь, мои уважаемые предки населяют этот древний город Поднебесной вот уже пятьсот лет. Никто из их августейших особ не был человеком передовых взглядов и не испытывал желания меняться. Все они жили тихо и достойно, уверенные в своей праведности. В тех же почтенных традициях родители воспитали и меня. Я никогда не представляла, что захочу стать иной. Мне казалось само собой разумеющимся, что все остальные люди похожи на меня. Если из внешнего мира за стенами двора и долетали смутные разговоры о других женщинах, которые ходили свободно, как мужчины, я не задумывалась о них, следуя испытанными путями предков, как меня учили. Ничто извне меня не трогало. Я ничего не желала. Однако теперь я с жадностью смотрю на этих странных существ – современных женщин – и спрашиваю себя, как стать одной из них. Не из собственной прихоти, сестра, а только ради моего мужа.

Он не считает меня привлекательной! Все потому, что он пересек четыре моря и побывал в дальних странах, где научился любить новые вещи и обычаи.

Моя мать – мудрая женщина. Когда в десять лет я из ребенка превратилась в девушку, она сказала мне такие слова:

«Женщине перед мужчиной следует хранить молчание, подобно цветку, и уметь в нужный момент отойти в сторону, не доставляя беспокойства».

Вот почему, представ перед мужем, я опустила голову и держала руки впереди. Когда он обратился ко мне, я ничего не ответила. Боюсь только, он находит мое молчание скучным!

Когда я размышляю о том, как его заинтересовать, мой разум внезапно становится пустым, точно рисовое поле после жатвы. Сидя в одиночестве за вышивкой, я перебираю в уме красивые нежные слова, которые скажу ему. Например, объяснюсь в любви. И заметь, не в грубой манере, позаимствованной у западных варваров, а в таких завуалированных выражениях:

«Господин, вы заметили сегодня зарю? Словно истосковавшаяся земля воспарила навстречу солнцу. Темнота – и вдруг все озарилось, заиграло светом! Так и я, мой господин, истосковалась, подобно земле».

Или, когда он отправляется вечером в лодке на Лотосовое озеро:

«Что, если бы мертвые воды никогда не чувствовали притяжения луны? Что, если бы ее свет не возрождал волну к жизни? О, господин, берегите себя и возвращайтесь ко мне целым и невредимым, ибо без вас я тоже мертва!»

Когда же он приходит в своем чужеземном костюме, я не осмеливаюсь заговорить. Возможно ли, что я вышла замуж за иностранца? Он немногословен и холоден, а взгляд его не задерживается на мне, даже когда я надеваю атлас персикового цвета и украшаю тщательно уложенные волосы жемчугом.

Вот что меня печалит. Я замужем всего месяц – и уже не нравлюсь ему.

Три дня я раздумываю над этим, сестра. Нужно прибегнуть к хитрости и найти способ обратить на себя внимание мужа. Или я не наследница многих поколений женщин, которые умели завоевать благосклонность своего господина? Ни одна из них не была обделена красотой, за исключением разве что Гуймэй, жившей в эпоху Сун и обезображенной оспой в трехлетнем возрасте. Хотя, как говорится в писаниях, даже у нее были прекрасные черные глаза, подобные драгоценным камням, и голос, который волновал мужские сердца, как ветер – тростниковые всходы. Муж Гуймэй дорожил ею безмерно и ставил любовь к ней превыше любви к шести наложницам, приличествующим его положению и богатству. А моя прародительница Ян Гуйфэй – та, что носила на запястье белую птицу – держала в своих надушенных ладонях всю Империю, поскольку император, Сын Неба, был без ума от ее красоты. И пускай я всего лишь тень своих почтенных предков, однако в моих жилах течет их кровь.

Я рассмотрела свое лицо в бронзовом зеркале – не из тщеславия, а только ради моего господина – и скажу, что есть женщины куда менее привлекательные. Я увидела, что мои глаза выразительны, а взор ясен; что уши у меня маленькие и изящно прижаты к голове, благодаря чему золотые кольца с нефритом не торчат в стороны. Я увидела, что рот у меня тоже маленький и соответствует овалу лица. Хотелось бы только не быть такой бледной и чтобы линия бровей уходила чуточку дальше к вискам… Я маскирую бледность румянами, растирая их ладонями по щекам, а кисть, обмакнутая в чернила, помогает мне довести брови до совершенства.

Итак, я достаточно красива, чтобы угодить мужу. Но когда его взгляд падает на меня, я понимаю, что он не замечает ничего – ни губ, ни бровей. Его мысли блуждают по дальним землям и морям – где угодно, только не здесь, где я!

Когда прорицатель назначил дату моей свадьбы, когда красные лаковые сундуки были заполнены до краев, когда на столах выросли кипы расшитых алыми цветами атласных одеял, а башенки свадебных угощений возвышались, точно пагоды, мама позвала меня к себе. Вымыв руки и пригладив волосы, я вошла в ее покои. Она сидела в резном черном кресле и пила чай. К стене рядом с ней была прислонена длинная бамбуковая трубка в серебряной оплетке. Стоя с опущенной головой и не решаясь поднять глаза, я ощутила, как проницательный взгляд скользнул по моему лицу, телу, ногам. В тишине комнаты мое сердце пронзило жаром. Наконец мама велела мне сесть. Она рассеянно перебирала арбузные семечки в блюде на столе подле себя, на ее спокойном лице застыло привычное выражение бесконечной печали. Мама была мудрой женщиной.

– Гуйлань, дочь моя, – начала она, – ты выходишь замуж за человека, с которым была обручена еще до своего рождения. Твой отец и его отец любили друг друга, как братья. Они дали клятву породниться через своих детей. В год, когда ты родилась, твоему нареченному исполнилось шесть лет. Твоя судьба была предопределена. Тебя воспитывали для этой цели.

Все последние семнадцать лет я держала в уме час твоего бракосочетания и растила тебя с мыслью о двух людях: твоей свекрови и твоем муже. Ради нее я научила тебя, как готовить и подавать чай старшим; как держаться в присутствии старшего; как молча выслушивать все, что тебе говорят, будь то похвала или порицание. Я учила тебя покоряться во всем, как цветок покоряется равно солнцу и дождю.

Ради мужа я научила тебя, как прихорашиваться, как говорить с ним без слов, при помощи взгляда и выражения лица, и как… Впрочем, ты сама поймешь, когда придет час и вы с ним останетесь наедине.

Итак, ты хорошо усвоила обязанности благородной дамы. Знаешь, как приготовить изысканные кушанья и сладости, чтобы возбудить аппетит мужа и привлечь его внимание. Не переставай удивлять его изобретательностью и разнообразием блюд.

Что касается этикета и аристократических манер – как себя вести в присутствии тех, кто выше тебя по статусу, и как разговаривать с нижестоящими; как садиться в паланкин; как приветствовать свекровь на людях – все это тебе известно. Обязанности хозяйки, искусство украшения волос драгоценностями и цветами, наука улыбаться, красить губы и ногти, пользоваться духами, подбирать обувь для своих маленьких ножек… Ах, сколько слез из-за них пролито! Зато ни одна из твоих сверстниц не может похвастаться такими крошечными ступнями. Вряд ли у меня самой были меньше в твоем возрасте. Надеюсь только, что семья Ли прислушалась к моим наставлениям и так же туго бинтовала ноги своей дочери, которая помолвлена с твоим братом, моим сыном. Хотя, признаться, я испытываю некоторое беспокойство. Говорят, она сведуща в «Четверокнижии», а ученость всегда шла во вред женской красоте. Нужно отправить весточку свахе на этот счет.

Ах, дитя, если моя сноха сравнится с тобой, мне не на что будет жаловаться. Тебя обучили игре на арфе, древнем инструменте, струны которого перебирали многие поколения женщин для услады своих господ. Пальцы у тебя умелые, а ногти длинные. Ты знаешь самые известные стихи старинных поэтов и славно поешь под аккомпанемент арфы. Уверена, даже твоя свекровь не найдет, в чем меня упрекнуть. Если только не окажется, что ты не способна родить сына! Если по прошествии первого года ты не сможешь зачать, я пойду в храм и преподнесу дары богине.

Кровь бросилась мне в лицо. Давно канули в прошлое те времена, когда я ничего не знала о деторождении и материнстве. В таком доме, как наш, где у моего отца было три наложницы, занятых исключительно воспроизведением потомства, желание иметь сыновей было слишком обыденным, чтобы заключать в себе какую-либо тайну. И все же при мысли, что это произойдет со мной… Однако мама не заметила, как вспыхнули мои щеки, и, погруженная в раздумья, вновь начала перебирать арбузные семечки.

– И вот еще что, – наконец сказала она. – Твой будущий муж побывал в дальних странах и даже изучал там медицину. Не знаю, возможно ли… Однако довольно! Время покажет. А теперь ступай.

Не припомню, когда еще мама произносила такую длинную речь. Обычно она редко говорит, и то лишь затем, чтобы сделать замечание или отдать приказ. Так уж заведено, ибо в женских покоях не найдется никого равного ей, Первой жене, по статусу или врожденным способностям. Ты видела мою мать, сестра: она очень худая, а ее бледное и спокойное лицо словно вырезано из слоновой кости. Говорят, в юности, до замужества, у нее были удивительной красоты брови и губы нежно-кораллового цвета, подобные бутонам айвы. Даже теперь ее худощавое лицо сохраняет четкий овал, какой можно увидеть на картинах прошлого. Что касается ее глаз, то Четвертая жена, острая на язык, однажды сказала:

«Глаза Первой жены подобны безжизненным черным жемчужинам, познавшим слишком много печали».

Ах, мама!

В детстве я не знала никого, похожего на нее. Она многое понимала и всегда держалась со свойственным ей тихим достоинством, приводившим в трепет наложниц и их детей. Слуги не любили мать, хотя и восхищались ею. Я не раз слышала, как они жаловались, что не могут украсть с кухни даже остатки еды незаметно для матери. И все-таки она никогда не бранила их во всеуслышание, как делали разгневанные наложницы. Когда мама видела то, что ей не нравилось, с ее губ слетало лишь несколько слов, но слова эти, полные презрения, падали на виновника, словно ледяные иглы, пронзающие плоть.

К моему брату и ко мне она была добра, хотя беспристрастна и сдержанна, как и подобало ее положению. Из шести детей у нее осталось только двое: четверых еще в раннем возрасте забрали жестокие боги, поэтому она особенно дорожила единственным сыном, моим братом. Поскольку она подарила моему отцу наследника, у него не было законных оснований жаловаться.

Кроме того, мама втайне гордилась тем, какой у нее сын.

Ты видела моего брата. Он похож на мать: так же изящно сложен, высокий и прямой, как стебель молодого бамбука. В раннем детстве мы были неразлучны; именно брат первым научил меня рисовать тушью символы, начерченные в моем букваре. Но он был мальчиком, а я всего лишь девочкой, и когда ему исполнилось девять – а мне шесть, – его переселили из женских покоев туда, где жил отец. С тех пор мы редко виделись: по мере взросления он все больше стеснялся бывать среди женщин, да и мать его к этому не поощряла.

Меня, разумеется, никогда не пускали на мужскую половину. Однажды, когда брата только забрали от женщин, я в сумерках прокралась к лунным воротам, которые вели в мужские покои, и заглянула в сад, надеясь увидеть брата. Однако не увидела никого, кроме слуг, торопливо снующих туда-сюда с полными тарелками. Когда они открывали двери в комнаты моего отца, оттуда доносились взрывы смеха, к которым примешивался тонкий певческий голос женщины. Как только тяжелые двери закрывались, в саду воцарялась тишина.

Я долго стояла там, прислушиваясь к смеху гостей и с тоской размышляя, не веселится ли среди них мой брат, как вдруг меня резко дернули за руку.

– Еще раз увижу вас здесь, все расскажу вашей матери! – воскликнула Ван Да Ма, главная служанка. – Какое бесстыдство – подглядывать за мужчинами!

Смутившись, я робко прошептала в свое оправдание, что хотела только найти брата.

– Ваш брат теперь тоже мужчина, – твердо ответила она.

С тех пор я его почти не видела.

Говорили, однако, что он полюбил учение и быстро преуспел в «Четверокнижии» и «Пяти канонах», так что отец в конце концов внял его мольбам и разрешил поехать в иностранную школу в Пекине. Когда я вышла замуж, он учился в Пекинском университете и в своих письмах постоянно просил разрешения поехать в Америку. Вначале родители даже слышать об этом не хотели, и мама до конца оставалась непреклонна. Отец же не любил, когда его беспокоили, и я знала, что в конце концов брат добьется своего.

До моего замужества он два раза приезжал домой на каникулы и часто говорил о книге, которую называл «наукой». Мама лишь досадовала, ибо не видела пользы западных учений для жизни китайского джентльмена. В последний приезд брат оделся как иностранец, что очень не понравилось матери. Когда он с мрачным видом вошел к ней в чужеземном платье, мама ударила своей палкой по полу и воскликнула:

– Это еще что такое? Не смей являться ко мне в таком нелепом костюме!

Кипя от гнева, брат не показывался два дня, пока отец не высмеял его и не велел надеть старую одежду, так что ему ничего другого не оставалось. Мама была права. В китайском платье брат выглядел величественно, как настоящий ученый. В иностранном же костюме, открывающем ноги, он походил не пойми на кого.

Даже в те два приезда брат редко беседовал со мной. Я не знаю, какие он любит книги, потому что с подготовкой к свадьбе у меня не осталось времени продолжать классическое обучение.

О его собственном браке мы, разумеется, никогда не говорили. Это было неподобающе для молодого человека и девушки. Только от слуг, которые вечно подслушивали за дверью, я узнала, что брат противится женитьбе, хотя мама трижды пыталась назначить дату свадьбы. И каждый раз у него получалось убедить отца повременить с этим, чтобы продолжить учебу. Естественно, я знала, что он обручен со второй дочерью семейства Ли, известного в городе своим богатством и положением. За три поколения до нас глава дома Ли и глава нашего дома управляли двумя соседними уездами в одной провинции.

Невесту мы, само собой, не видели. Отец все устроил еще прежде, чем моему брату исполнился год. Поэтому до брака любые посещения между нашими семействами были неприличны. Мы даже никогда не упоминали его нареченную, и лишь однажды я услышала, как Ван Да Ма сплетничает о ней с другими служанками.

– Жаль, что дочь Ли на три года старше нашего молодого господина. Муж должен превосходить жену во всем, даже в возрасте. Правда, они богаты и принадлежат к древнему роду…

Увидев меня, она умолкла и вернулась к работе.

Я не понимала, почему брат не хочет жениться. Узнав об этом, первая наложница рассмеялась и воскликнула:

– Должно быть, нашел себе в Пекине прекрасную маньчжурку!

Мне не верилось, что брат может любить что-то, кроме своих книг.

Итак, я росла одна в женских покоях.

Разумеется, рядом были дети наложниц. Однако я знала, что мать считает их лишними ртами, которые нужно кормить, ежедневно выдавая им порции риса, масла и соли. Она вспоминала о них лишь тогда, когда требовалось заказать необходимое количество ярдов синей хлопчатобумажной ткани для одежды.

Что касается наложниц, они, в сущности, были невежественны, смертельно ревнивы и вечно боролись за расположение моего отца. Вначале они привлекали его своей красотой, которая быстро увядала, как сорванные весной цветы, а вместе с мимолетной красотой исчезала и благосклонность отца. Они, впрочем, не осознавали, что больше не красивы, и задолго до приезда отца начинали готовиться, приводя в порядок украшения и наряды. Отец давал им деньги по праздникам или когда ему везло в игре, но женщины безрассудно тратили их на сладости и вино. Когда перед возвращением отца ничего не оставалось, они занимали деньги у прислуги, чтобы купить новые туфли и заколки для волос. Служанки презирали наложниц, утративших расположение моего отца, и не гнушались нажиться за их счет.

Самая старшая наложница – приземистая толстуха с крошечными чертами лица, утопленными между пухлых щек – была ничем не примечательна, за исключением красивых маленьких рук, которые составляли ее гордость. Она умащивала их, втирала в ладони кармин и обильно душила благовониями, а ногти – гладкие и овальные – красила в ярко-красный цвет.

Когда моей матери надоедало пустое тщеславие этой женщины, она умышленно поручала ей грубую работу, например стирку или шитье. Не смея проявить ослушание, Вторая жена тайно жаловалась другим наложницам, что мать ревнует и хочет испортить ее красоту в глазах моего отца. При этом она поглаживала свои руки и с величайшим вниманием осматривала их, выискивая на нежной коже повреждения и мозоли. Я не могла заставить себя прикоснуться к ее рукам: они были горячими и мягкими и словно таяли под пальцами.

Отец давно потерял интерес к этой женщине, однако давал ей деньги всякий раз, когда приезжал и ночевал в ее покоях, лишь бы она не изводила его громкими причитаниями и упреками. Кроме того, старшая наложница родила ему двоих сыновей, что давало ей право на некоторое внимание.

Ее сыновья, такие же толстые, полностью пошли в мать. Помню, они постоянно ели и пили; никаких других воспоминаний о них у меня нет. Досыта наевшись за столом вместе со всеми, они ускользали во двор для слуг и препирались с ними из-за остатков еды. Впрочем, они всегда действовали с большой осторожностью, опасаясь моей матери, которая превыше всего ненавидела обжорство. Сама она довольствовалась миской сухого риса с кусочком соленой рыбы или тонким ломтиком куриного мяса и глотком ароматного чая.

О Второй жене я больше ничего не помню, кроме ее вечного страха смерти. Она объедалась сладкими маслянистыми лепешками с кунжутом, а затем в ужасе стонала, как ей плохо, и звала буддийских священников, обещая пожертвовать храму свои жемчужные гребни, если боги ее исцелят. Но как только ей становилось лучше, она продолжала есть лепешки и делала вид, что забыла обещание.

Вторая наложница, Третья жена, была женщиной недалекого ума, редко говорила и почти не участвовала в жизни семьи. У нее родилось пятеро детей: все, за исключением младшего, девочки, что ослабило ее дух и повергло в уныние. О девочках она совсем не заботилась. Ими пренебрегали и обращались с ними не лучше, чем с рабынями, которых мы покупали в качестве прислуги. Все свободное время Третья жена проводила в солнечном уголке двора, нянча сына, грузного и бледного ребенка, который в три года еще не умел ни говорить, ни ходить. Он много плакал и постоянно сосал ее обвисшую, дряблую грудь.

Из всех наложниц мне больше всего нравилась третья – маленькая танцовщица из Суджоу. Ее звали Ламэй, и она была прекрасна, как цветок дикой сливы, которая ранней весной распускает на голых ветвях бледно-желтые бутоны. Подобно им, кожа Ламэй обладала нежным, бледно-золотистым оттенком. В отличие от других женщин, третья наложница не красила щеки, а лишь подчеркивала тушью узкие брови и наносила капельку киновари на нижнюю губу. Поначалу мы редко ее видели: отец так гордился ею, что всюду брал с собой.

Однако последний год перед моей свадьбой она провела дома, ожидая появления на свет ребенка. У нее родился очаровательный крепкий мальчик, которого она передала на руки моему отцу, тем самым отплатив ему за благосклонность и дорогие подарки.

До рождения сына Четвертая жена пребывала в сильном волнении и беспрестанно смеялась. Все расточали похвалы ее красоте; и в самом деле, я не знаю никого привлекательнее. Она носила нефритово-зеленые шелка и черный бархат, а изящные мочки украшала нефритовыми серьгами. Несмотря на некоторое презрение к нам, она с беспечной щедростью раздавала лепешки и сладости, принесенные с пиров, которые каждый вечер посещала с моим отцом. Сама она, казалось, почти ничего не ела – весь ее рацион состоял из кунжутной лепешки утром, после ухода отца, и неполной чашки риса с кусочком бамбукового побега или тонким ломтиком соленой утки в полдень. Зато она имела большое пристрастие к иностранным винам и часто упрашивала моего отца купить бледно-золотую жидкость с серебристыми пузырьками, которые поднимались со дна. Выпив, третья наложница делалась смешливой и очень разговорчивой, а ее глаза сверкали подобно черным кристаллам. Она чрезвычайно забавляла моего отца, который просил ее станцевать или спеть для него.

Пока отец развлекался, мать сидела в своих покоях и читала величественные изречения Конфуция. Меня же, молодую девушку, весьма интересовали эти ночные пиры, и я жаждала заглянуть на мужскую половину – как в тот раз, когда искала брата – через прорези в лунных воротах. Однако мама никогда этого не позволила бы, и мне было совестно ее обманывать.

И все-таки в одну из безлунных летних ночей – как мне теперь стыдно за свое непослушание! – я тайком проскользнула по темному двору к воротам и вновь заглянула в покои моего отца. Не знаю, что меня на это подвигло, ведь я больше не думала о брате. Странное необъяснимое желание не давало мне покоя в тот долгий жаркий день, и, когда наступила ночь – теплая, сумрачная, наполненная густым ароматом цветов лотоса, – тишина женских комнат показалась мне мертвой.

Дверь в отцовские покои была широко распахнута, и свет сотни фонарей струился сквозь жаркий неподвижный воздух. С тяжело бьющимся сердцем я наблюдала за тем, что происходит внутри. Туда-сюда сновали слуги с едой. За квадратными столами ели и пили мужчины. Позади них стояли стройные, как виноградная лоза, фигуры девушек. Одна только Ламэй сидела за столом. Я отчетливо увидела ее сияющее, как восковой лепесток, лицо, когда она с легкой улыбкой повернулась к отцу и, едва шевеля губами, что-то тихо сказала. Мужчины разразились хохотом. Сама она не смеялась; ее легкая, едва заметная улыбка осталась прежней.

На сей раз меня обнаружила мама. Она редко выходила из дома, даже ради прогулки по двору, однако ночная духота выгнала ее наружу, и ее зоркий взгляд сразу наткнулся на меня. Велев мне немедленно вернуться в комнату, она пошла следом и резко отшлепала меня по ладоням закрытым бамбуковым веером, а затем презрительно спросила, не хочу ли я увидеть блудниц за работой. Я заплакала от стыда.

На следующий день она приказала установить на лунные ворота матовые ширмы, и я больше никогда через них не заглядывала.

Несмотря ни на что, матушка была добра к Четвертой жене. Слуги во всеуслышание хвалили госпожу за снисходительность, в то время как остальные наложницы ждали от Первой жены более строгого отношения. Возможно, мама предвидела дальнейшее.

Четвертая жена рассчитывала, что после рождения ребенка мой отец, как и прежде, будет везде брать ее с собой. Дабы не испортить свою красоту, она не кормила мальчика грудью, а отдала его крепкой рабыне, чья новорожденная дочь, естественно, не заслужила права на жизнь. Хотя рабыня была тучной женщиной с грязным ртом, малыш спал у нее на груди каждую ночь, а днем она не выпускала его из рук. Родная мать почти не заботилась о сыне – разве что облачала его в красное по торжественным случаям, надевала ему на ноги маленькие туфельки с кошачьими мордочками и немного играла с ним. Когда ребенок начинал плакать, она тут же возвращала его рабыне.

Однако мальчик не дал ей достаточного влияния на моего отца. Хотя по закону Ламэй отплатила ему сполна, ей приходилось ежедневно идти на уловки, чтобы пленить его чувства, как и другим женщинам в нашей семье. Но никакие хитрости не помогали. После рождения ребенка она лишилась былой красоты. Кожа на ее жемчужно гладком личике слегка обвисла, утратив юношескую нежность. Она по-прежнему одевалась в нефритово-зеленый, носила в ушах серьги и смеялась своим звенящим смехом. Отец, казалось, был доволен ею; только в следующую поездку он ее не взял.

На разгневанную Ламэй было страшно смотреть. Другие наложницы втайне радовались, хотя и делали вид, что сочувствуют ей. Моя мать стала к ней чуточку добрее, чем обычно. Я услышала, как Ван Да Ма сердито бормочет:

– Ох, чую, скоро придется кормить еще одну бездельницу. Эта ему уже надоела!

С того дня Четвертая жена погрузилась в уныние. На нее, привыкшую к пиршествам и восхищению мужчин, однообразное существование в женских покоях навевало глубокую тоску. Она стала угрюмой, раздражительной и до такой степени впала в меланхолию, что даже пыталась покончить с собой. Правда, это произошло уже после моей свадьбы. Не думай, однако, что в доме у нас царила печаль. Напротив, мы были очень счастливы, а многие соседи завидовали моей матери. Отец по-прежнему уважал ее за ум и способности к ведению хозяйства. Она никогда ни в чем его не упрекала.

Так они и жили, достойно и мирно.

О, милый дом! Воспоминания детства проходят перед моими глазами чередой озаренных пламенем картин. Внутренние дворики, где на рассвете я наблюдала, как распускаются бутоны лотоса в пруду и цветут пионы на террасах. Семейные комнаты, где на плиточном полу играли ребятишки, а перед фигурками домашних богов горели свечи. Комната моей матери и ее строгий изящный профиль, склоненный над книгой, а в глубине – огромная кровать с балдахином.

И наконец, дорогая сердцу величественная гостиная с громоздкими диванами и креслами тикового дерева, с длинным резным столом и алыми атласными занавесями в дверных проемах. Над столом – портрет первого императора династии Мин: неукротимое лицо, подбородок словно высечен из гранита. По обе стороны от него висят узкие золотые свитки. Всю южную стену гостиной занимают резные оконные рамы, затянутые рисовой бумагой. Проникающий в темную комнату рассеянный свет поднимается до самого потолка и ложится на тяжелые балки, окрашенные золотом и киноварью. Сидеть в зале предков и наблюдать, как он погружается в сумрачную тишину, было все равно что слушать музыку.

На второй день Нового года, когда знатные дамы наносят друг другу визиты, зал слегка оживляется. В его вековой сумрак входит целая свита блестяще одетых женщин; комнату наполняют свет, смех и обрывки торжественных разговоров. Рабы вносят красные лакированные подносы с маленькими пирожными. Матушка руководит всем с серьезной учтивостью. На протяжении сотен лет древние балки созерцают одну и ту же картину: черные головы и темные глаза, радужные шелка и атласы, нефритовые, жемчужные и рубиновые гребни для волос, сверкание бирюзы и золота на точеных руках.

О дорогой, нежно любимый дом!

Я вижу себя: маленькая фигурка вцепилась в руку брата возле костра во дворе, где вот-вот торжественно сожгут богов кухни. Их бумажные губы намазаны медом, чтобы они вознеслись на небеса со сладкими речами и забыли рассказать о спорах служанок и об украденной из мисок еде. Мы молчим, преисполненные благоговения перед этими посланниками в далекую неизвестность.

Вот я на Фестивале драконов в своем лучшем наряде из розового шелка, расшитом цветами сливы, не могу дождаться вечера, когда брат поведет меня на берег реки посмотреть на драконью лодку.

Я вижу качающийся фонарь-лотос, который на Празднике Фонарей несет моя старая няня. Она смеется над моим восторгом, когда, с наступлением вечера, я наконец зажигаю красную дымящую свечу.

Вот я медленно иду рядом с матерью к большому храму. Она кладет благовония в урну. Мы вместе почтительно преклоняем колени перед богиней, и я холодею от страха.

Скажи, сестра, разве подобная жизнь могла подготовить меня к такому человеку, как мой муж? Все мои навыки бесполезны. Я представляю, как надену синий шелковый жакет с черными пуговицами, искусно отделанными серебром. Как украшу волосы жасмином, а на ноги надену расшитые синим остроносые туфли из черного атласа. Как поприветствую моего господина, когда он войдет. Но при встрече его взгляд тут же перебегает к другим вещам, будь то книга или письма на столе, – и я забыта.

Страх терзает мне сердце. Помню, накануне моей свадьбы мама торопливо написала два письма: одно моему отцу, другое – будущей свекрови, и поспешила отправить их со старым привратником. Я никогда не видела ее такой встревоженной. В тот день слуги шептались, будто жених хочет разорвать помолвку из-за моего невежества и забинтованных ног. Когда я ударилась в слезы, служанки в испуге поклялись, что говорили вовсе не обо мне, а о толстой второй дочери госпожи Тао.

Теперь это воспоминание не дает мне покоя. Возможно ли, что речь все-таки шла обо мне? Слуги вечно лгут! Однако я не невежда. Меня обучили всем тонкостям ведения хозяйства и искусству следить за собой. Что до моих ног… Кому понравятся огромные и грубые, как у крестьянской дочери, ступни! Не может быть, чтобы они сплетничали обо мне!

Когда я попрощалась с материнским домом и села в большой красный паланкин, чтобы меня отвезли в дом мужа, я ни секунды не думала, что могу ему не понравиться. Припомнив свой маленький рост, изящное телосложение и овальное лицо, на которое приятно смотреть, я втайне порадовалась. По крайней мере, моя внешность его не разочарует.

Во время винной церемонии я украдкой взглянула на будущего супруга из-под красной бахромы вуали. Он стоял рядом в своем строгом черном костюме иностранного кроя, высокий и прямой, как молодой бамбук. Сердце мое похолодело и вспыхнуло одновременно. Я надеялась поймать его взгляд сквозь вуаль. Напрасно: он даже не повернул головы. Мы выпили по чаше вина и поклонились табличкам его предков. Затем я вместе с ним преклонила колени перед его августейшими родителями. Отныне я стала их дочерью, навсегда покинув свою семью и клан. Мой муж так ни разу на меня и не посмотрел.

Вечером, когда шум празднования и дружеские шутки стихли, я сидела одна на диване в супружеской спальне. Меня сковало от страха. Настал час, который я представляла всю жизнь, которого боялась и ждала, – час, когда супруг впервые посмотрит мне в глаза, и мы останемся наедине. Я сжала похолодевшие руки на коленях. Наконец вошел он, высокий и мрачный в своей чужеземной одежде. Приблизившись, он молча поднял вуаль и долго на меня смотрел. Так состоялось наше знакомство. Затем он взял мою ледяную ладонь в свои. Я вспомнила мудрое наставление матери:

«Воздерживайся от излишней пылкости. Лучше терпкая горечь вина, чем приторная сладость меда. В этом случае его желание никогда не угаснет».

Поэтому я не спешила отвечать на его жест. Он тут же отнял руку и вновь бросил на меня внимательный взгляд, а потом со всей серьезностью заговорил. Я не сразу поняла смысл обращенных ко мне слов, зачарованно слушая глубокий мужественный голос и краснея с головы до ног. Затем его слова привели меня в изумление. Что он такое говорит?

– Нельзя ожидать, чтобы ты чувствовала влечение к человеку, которого видишь впервые, как и я тебя. Нас обоих принудили к этому браку. До сих пор мы ничего не могли поделать. Однако теперь мы одни, и в нашей власти устроить собственную жизнь по своему усмотрению. Что до меня, я придерживаюсь новых взглядов и намерен считать тебя во всем равной себе. Я никогда не стану принуждать тебя к чему-либо. Ты не моя собственность, не мое имущество. Если хочешь, будем друзьями.

Вот какие слова я услышала в первую брачную ночь. Пораженная до глубины души, я не сразу поняла их значение. Быть равной? Как такое возможно? Разве я не жена ему? Кто, если не он, укажет мне, что делать? Не он ли мой законный господин? Меня не принуждали выходить за него… Что еще мне оставалось, кроме брака? Могла ли я выйти замуж иначе, как по решению родителей? И за кого, если не за человека, с которым была обручена всю жизнь? Все произошло согласно нашим обычаям. Я не понимала, где здесь принуждение.

Затем его слова опять вспыхнули у меня в мозгу: «Нас обоих к этому принудили». От страха я едва не лишилась чувств. Неужели он намекал, что женился на мне против своей воли?

О, сестра! Какой позор! Какая горькая мука!

Я принялась заламывать руки на коленях, не смея произнести ни слова, не зная, что ответить. Он накрыл мои ладони своей, и какое-то время мы оба молчали. Я хотела только одного: чтобы он убрал руку. Его взгляд блуждал по моему лицу. Наконец он с горечью тихо произнес:

– Произошло то, чего я боялся. Ты не хочешь – не способна – открыться мне и не смеешь отступить от того, чему тебя научили. Послушай… Я не прошу тебя говорить, дай только один крошечный знак. Кивни, если готова жить со мной по-новому.

Он пристально смотрел на меня. Я чувствовала, как его рука крепко и уверенно сжимает мою. Что он имел в виду? Почему все не может идти по заведенному порядку? Я была готова стать его женой, родить ему сыновей. Ох, с той минуты тяжкое бремя не покидает меня ни днем ни ночью! Не зная, что делать, я в отчаянии кивнула.

– Благодарю. – Он убрал руку и поднялся. – А теперь отдыхай. Здесь тебя никто не потревожит. И помни: тебе нечего бояться, ни сейчас, ни когда-либо. Будь покойна. Сегодня я проведу ночь в маленькой комнате.

Он быстро развернулся и вышел.

О Гуаньинь, богиня милосердия, молю, сжалься надо мной! В своем одиночестве я чувствовала себя испуганным ребенком! Я никогда не спала вдали от дома, а теперь осталась наедине с уверенностью, что не угодила мужу!

Я бросилась к двери с безумной мыслью убежать и вернуться домой… Прикосновение к тяжелому дверному засову меня отрезвило. Ни о каком возврате к прошлому не могло идти речи. Даже если я чудом проберусь через незнакомые дворы нового жилища, за ними лежит неизвестная улица. Даже если я чудом найду дорогу к воротам родного дома, они не откроются, чтобы меня впустить. Даже если старый привратник сжалится и позволит мне переступить порог комнат, где я провела детство, там будет ждать мама, готовая напомнить о моем долге. С выражением печали на неумолимом лице она прикажет мне немедленно вернуться в дом мужа. Отныне я принадлежу другой семье.

Поэтому я медленно сняла свадебный наряд и убрала его в сторону, а затем долго сидела на краю большой кровати с балдахином, не решаясь заползти в царящий под ним сумрак. Слова мужа крутились у меня в голове, лишенные всякого смысла. Наконец к глазам подступили слезы. Я свернулась под одеялом и проплакала несколько мучительных часов, пока меня не сморил беспокойный сон.

Проснувшись на рассвете, я с удивлением обвела глазами незнакомую комнату – и на меня нахлынули горькие воспоминания. Я поспешно встала, чтобы привести себя в порядок. Вскоре вошла служанка с горячей водой и вопросительно глянула по сторонам. Я встретила ее с достоинством: к счастью, мамины уроки не прошли даром. По крайней мере, никто не узнает, что я не угодила мужу.

– Отнеси воду своему хозяину, – велела я. – Он одевается в соседней комнате.

Затем я с гордостью облачилась в багряную парчу, а в уши вставила золотые серьги.

Сестра! С нашего последнего разговора прошел уже месяц. В моей жизни творится много странного.

Мы уехали из дома его предков! Мой муж обвинил свою почтенную матушку в деспотизме и заявил, что не позволит делать из жены прислугу.

Все началось из-за пустяка. Когда свадебные торжества подошли к концу, наступил черед представиться матери моего мужа. Встав пораньше, я велела рабыне принести горячую воду, наполнила медный таз, а затем вслед за ней отправилась к свекрови и с поклоном сказала:

– Прошу достопочтенную госпожу оказать любезность и совершить омовение этой горячей водой.

Свекровь лежала в постели, возвышаясь под атласными одеялами, точно огромная гора. Когда она приподнялась, чтобы вымыть руки и лицо, я не смела на нее взглянуть. Затем она жестом велела мне забрать таз и уйти. Не знаю, то ли рука моя зацепилась за тяжелый шелковый балдахин, то ли дрогнула от страха: когда я подняла таз, он покачнулся, и немного воды пролилось на кровать. Похолодев от ужаса, я услышала хриплый окрик:

– Вот так раз! Хорошенькая же из тебя сноха!

Зная, что не дозволено оправдываться, я молча развернулась и покинула комнату, унося таз в трясущихся руках. Глаза заволокло пеленой слез. Переступив порог, я очутилась лицом к лицу с мужем, который как раз проходил мимо, и заметила, что он чем-то рассержен. Мною овладел страх: вдруг он обвинит меня в том, что я сразу же вызвала недовольство его матери? Руки у меня были заняты, и я не могла вытереть слезы, которые собирались в уголках глаз и стекали по щекам.

– Таз выскользнул… – глупо, по-детски пробормотала я.

Он перебил:

– Я тебя не виню. Однако впредь не позволю, чтобы моя жена выполняла работу горничной. У моей матери сотня рабынь!

Я попыталась объяснить, что хотела выказать должное послушание. Матушка старательно обучила меня всем знакам уважения, которые требуются от снохи: учтиво вставать в присутствии свекрови, сопровождать ее к самому почетному месту, ополаскивать ее чашку и медленно наливать в нее свежезаваренный зеленый чай, а затем осторожно подавать его двумя руками. Не отказывать ей ни в чем. Заботиться о ней, как о родной матери, и молча сносить ее упреки, даже несправедливые. Во всем подчиняться… Однако решимость моего мужа была непоколебима. Он не прислушался к моим словам.

Не подумай, сестра, что перемена совершилась легко. Родители приказали ему остаться в доме предков, согласно древнему обычаю. Отец моего мужа – ученый человек, невысокий, худощавый и согбенный грузом знаний. Сидя в гостиной по правую сторону от стола под табличками предков, он трижды погладил свою редкую седую бороду и молвил:

– Оставайся дома, сын мой. Все, что принадлежит мне, принадлежит и тебе. Здесь много места и еды хватит на всех. Тебе не за чем изнурять тело тяжелым трудом. Проводи свои дни за достойными занятиями и учебой, если она тебе по душе. Пусть эта женщина, сноха твоей матери, рожает сыновей. Три поколения, живущие под одной крышей, – отрада для глаз.

Однако муж мой порывист и нетерпелив. Вместо того чтобы поклониться отцу, он воскликнул:

– Но я хочу работать! Я владею профессией – самой благородной в западном мире. Что же до сыновей, есть вещи и поважнее. Любая собака способна населить землю плодами своего чрева! Я хочу подарить стране плоды своего разума.

Я подглядывала за ними через синие занавеси на дверях и ужаснулась тому, как сын говорит с отцом. Будь он старшим отпрыском, воспитанным согласно древним обычаям, то никогда не посмел бы перечить отцу. Однако годы, проведенные в дальних странах, где молодые не уважают стариков, сделали его непочтительным. Правда, на прощание он обратился к родителям с любезными словами и обещал навсегда сохранить в сердце сыновнюю привязанность. И все-таки мы переехали в новый дом!

Никогда прежде я не видела ничего подобного. Здесь нет внутреннего дворика, только крошечный квадратный холл, куда выходят двери комнат и откуда наверх ведет крутая лестница. Взобравшись по ней в первый раз, я боялась спуститься: мои ноги не привыкли к такой крутизне. Поэтому я села и, держась за перила, сползла вниз ступенька за ступенькой. Заметив на платье частички свежей краски, я поспешила переодеться, чтобы муж не спросил, откуда они, и не высмеял мои страхи. Меня пугает его резкий и громкий смех.

Расставить мебель в таком доме – задача не из легких. Ни для чего не хватает места. В качестве приданого я привезла из дома массивный стол и стулья тикового дерева и большую кровать, не уступающую брачному ложу моей матери. Стол со стульями муж разместил в дополнительной комнате, которую он называет «столовая», а кровать, на которой, как я думала, родятся мои дети, не влезла ни в одну из маленьких спален наверху. Поэтому я довольствуюсь бамбуковой кроватью, как у прислуги, а муж спит в отдельной комнате на узкой железной койке, больше похожей на скамью. Мне сложно привыкнуть ко всем этим странностям.

В главной комнате – так называемой гостиной – он расставил кресла, которые купил сам: нелепые до безобразия, они не похожи одно на другое, а некоторые сделаны из обычного тростника. Посередине стоит небольшой, накрытый клеенчатой скатертью столик, и на нем – несколько книг. Одним словом – уродство.

На стенах он повесил фотографии школьных товарищей и квадратный кусок фетра с иностранными буквами. Я спросила, не его ли это диплом. Муж в ответ расхохотался, а затем предъявил настоящий диплом – обтянутую кожей картонку с непонятными черными символами. Он указал на свое имя, за которым шли странные закорючки. Первые две обозначали название его колледжа, а две других – степень доктора западной медицины. Я спросила, соответствует ли она званию ученого нашей древней академии «Ханьлинь». Он вновь рассмеялся и сказал, что между ними нет ничего общего. Диплом, помещенный под стекло в рамку, занимает почетное место на стене – там же, где в доме моей матери висит августейший портрет старого императора Мин.

О, этот отвратительный западный дом! Смогу ли я когда-нибудь назвать его своим? В окнах вместо решеток с матовой рисовой бумагой стоят большие прозрачные стекла. Яркие солнечные лучи отражаются от белых стен и подчеркивают каждую пылинку на мебели. Я не привыкла к такому беспощадному свету! Когда я наношу на губы киноварь и покрываю лоб рисовой пудрой, как меня учили, свет обнажает каждый штрих, и муж говорит:

– Пожалуйста, не надо так себя раскрашивать. Мне нравится, когда женщины выглядят естественно.

Однако мягкость пудры и теплый оттенок киновари подчеркивают нашу красоту, без них она будет незавершенной. Все равно что причесаться, не пригладив волосы маслом, или носить туфли без вышивки. В китайском доме на лица женщин падает мягкий свет, приглушенный решетками и резьбой, а здесь… Как мне выглядеть красивой в его глазах?

Кроме того, эти окна абсурдны. Когда муж купил белую ткань и попросил меня сшить занавески, я пришла в изумление: сначала в стене делают проем, куда вставляют стекло, а после завешивают его тканью!

Пол здесь деревянный, так что слышно каждый шаг иностранных туфель, которые носит мой муж. Поэтому он купил несколько квадратов тяжелой шерстяной материи с цветочным узором и разложил их на полу. Я пришла в сильное замешательство: вдруг они испачкаются или слуги по забывчивости плюнут на пол? Однако, когда я об этом упомянула, муж возмущенно заявил, что никто не будет плевать в доме!

– Где же в таком случае? – спросила я.

– Снаружи, если по-другому нельзя, – отрезал он.

Новые порядки дались слугам нелегко, даже я порой забывала и выплевывала кожуру от арбузных семечек на пол. Тогда муж купил маленькие неглубокие миски для каждой комнаты и велел пользоваться ими. Странно, что сам он использует платок, который затем возвращает в карман. Отвратительная западная привычка!

Ох! Порой я готова сбежать отсюда, если бы только нашелся способ. Но я не смею вновь появиться перед матерью при таких обстоятельствах, а больше мне идти некуда. Дни тянутся один за другим, бесконечные и наполненные одиночеством. Мой муж, сын богатого сановника, трудится с утра до ночи, как обыкновенный поденщик, вынужденный зарабатывать на еду. Он уходит на рассвете, еще до того, как солнечные лучи наберут полную силу, и я остаюсь до вечера одна в этом доме. Не считая меня, здесь только слуги, и мне стыдно слушать их болтовню на кухне.

Порой я думаю, что лучше бы прислуживать его матери и жить в одном доме с невестками! По крайней мере, я слышала бы человеческие голоса и смех. Этот дом целыми днями окутан тишиной, словно туманом.

Мне остается лишь сидеть и думать о том, как покорить сердце мужа!

С самого утра я готовлюсь предстать перед ним: встаю пораньше, даже если провела бессонную ночь, умываюсь горячей ароматной водой и умащиваю лицо благовониями в надежде пленить его сердце. Но, как бы рано я ни вставала, он уже сидит в своем кабинете за книгами.

Каждый день одно и то же. Тихо кашлянув, я осторожно поворачиваю круглую дверную ручку. Ах, эти странные твердые ручки! Сколько попыток мне пришлось сделать, чтобы узнать их секрет! Моя неловкость вызывает недовольство мужа, поэтому я практикуюсь в его отсутствие. Однако даже теперь из-за спешки пальцы иногда проскальзывают по гладкому холодному фарфору, и у меня замирает сердце. Он ненавидит медлительность и двигается так стремительно, что я боюсь, как бы с ним чего не случилось.

Он себя совсем не бережет. Изо дня в день, когда в прохладные утренние часы я приношу горячий чай, мой супруг берет его, не отрываясь от книги. Зачем тогда отправлять на рассвете служанку, чтобы она купила свежий жасмин для моих волос? Его аромат все равно не пробьется через страницы иностранной книги. В отсутствие мужа я возвращалась в кабинет проверить, выпил ли он чай, – в большинстве случаев он даже не снимал крышку с пиалы, и чайные листья спокойно плавают в бледной жидкости. Его интересуют только книги.

Припомнив мамины уроки относительно того, как доставить удовольствие мужу, я попыталась соблазнить его изысканными яствами и отправила служанку купить свежезабитую курицу, бамбуковые побеги из Ханчжоу, окуня, имбирь, коричневый сахар и соевый соус. Я готовила все утро, тщательно следуя советам и стараясь не упустить ничего, что сделало бы вкус более насыщенным и утонченным. Покончив с приготовлениями, я приказала подать блюда в конце трапезы, чтобы супруг мой воскликнул:

– Ах, лучшее оставили напоследок! Вот угощение, достойное императора!

Увы, поданные кушанья были приняты без лишних слов, как часть обычной трапезы. Муж едва к ним притронулся. Я с нетерпением наблюдала за ним, но он молча жевал бамбуковые побеги, словно капусту с огорода!

Той ночью, когда боль разочарования утихла, я сказала себе: «Просто-напросто у него другие предпочтения в еде. И раз уж он никогда не говорит, что ему нравится, я пошлю кого-нибудь к его матери узнать, что он любил в детстве».

Я отправила служанку, которая вернулась с таким ответом:

– Прежде чем отправиться за четыре моря, он любил хорошо прожаренное утиное мясо в соусе из дикого боярышника. Но за годы употребления варварской полусырой пищи западных людей он утратил вкус к изысканным блюдам.

Поэтому я оставила дальнейшие попытки. Мой муж ничего от меня не хочет. Ему не нужно ничего, что я готова предложить.

Однажды вечером, через две недели после переезда в новый дом, мы сидели в гостиной. Он читал одну из своих толстых книг. Проходя мимо, я увидела на открытой странице изображение человеческой фигуры в полный рост. К моему ужасу, у нее не было кожи, только окровавленная плоть! Меня глубоко потрясло, что муж читает подобные вещи, однако я не решилась его об этом спросить.

Сидя в нелепом плетеном кресле и держа спину прямо – потому что откидываться назад в присутствии других считалось неприличным, – я с тоской думала о материнском доме. В этот час все наложницы вместе с шумной ватагой ребятишек собираются за ужином при мерцающем свете свечей. Моя мать на своем месте во главе стола. Под ее руководством слуги расставляют миски с овощами и дымящимся рисом, раздают палочки. Все увлеченно принимаются за еду. После трапезы придет отец и немного поиграет с детьми. Мать вместе с главной кухаркой займутся подсчетами за обеденным столом в колеблющемся свете высокой красной свечи. А слуги, окончив работу, рассядутся на маленьких табуретках во дворе и дотемна будут о чем-то шептаться.

О, как мне хотелось попасть туда! Гулять среди цветов и рассматривать коробочки лотоса, в которых на исходе лета вызревают семена. Возможно, после восхода луны мама попросила бы меня принести арфу и сыграть ее любимую музыку. Я представила, как моя правая рука ведет мелодию, а левая – тихо аккомпанирует.

При этой мысли я встала и осторожно вынула инструмент из лакированного футляра, на крышке которого перламутром инкрустированы фигуры восьми духов музыки. Сама арфа изготовлена из нескольких пород дерева; каждый кусочек вносит свою ноту в богатство звука, рождаемого касанием струн. Раньше инструмент вместе с футляром принадлежал моей бабушке по отцу и был привезен ее отцом из Гуандуна, когда та перестала плакать из-за бинтования ног.

Я мягко тронула струны – они отозвались тихим меланхоличным звуком. Арфа – древний инструмент моего народа. На ней принято играть при лунном свете под деревьями у воды, где ее сладкозвучный голос приобретает особую магию. Здесь же, в этой тихой чужестранной комнате, он звучал приглушенно и слабо. После недолгих колебаний я сыграла короткую песенку эпохи Сун.

Муж поднял глаза.

– Очень красиво, – похвалил он. – Рад, что ты умеешь играть. Как-нибудь я куплю тебе пианино, чтобы ты выучила западную музыку.

С этими словами он вернулся к своей отвратительной книге.

Я наблюдала за ним, тихонько перебирая струны, чуждая тому, о чем они пели. Я никогда не видела пианино. Что я стану делать с этой заморской штуковиной? Внезапно мне стало невыносимо играть. Я убрала арфу и села с опущенной головой, сложив праздные руки на коленях.

Минуты текли в молчании. Наконец муж закрыл книгу и задумчиво посмотрел на меня.

– Гуйлань…

Мое сердце затрепетало. В первый раз он обратился ко мне по имени. Что он сейчас скажет? Я застенчиво подняла глаза.

– Еще со дня нашей свадьбы, – продолжил супруг, – я хотел попросить тебя больше не бинтовать ноги. Это вредно для организма. Смотри, твои кости выглядят так.

Он взял карандаш и торопливо набросал на странице ужасную, скрюченную ступню.

Откуда он узнал? Я никогда не бинтовала ноги в его присутствии. Мы, китаянки, никогда не выставляем ступни напоказ и даже на ночь надеваем белые чулки.

– Откуда вы знаете? – выдохнула я.

– Я врач и учился на Западе. Кроме того, бинтование только уродует ноги и давно вышло из моды. Может, последний аргумент тебя убедит?

Он слегка улыбнулся и доброжелательно посмотрел на меня.

В ужасе от его слов я поспешно спрятала ноги под кресло. Уродует? Я всегда гордилась маленькими ножками! Все мое детство мама лично следила за тем, чтобы вымоченные в горячей воде бинты изо дня в день накладывали как можно туже. Когда я плакала от боли, она неустанно твердила, что однажды будущий муж похвалит красоту моих ног.

Я вспомнила мучительные ночи и дни, когда мне не хотелось ни есть, ни играть; я сидела на краю постели, покачивая своими бедными ногами в надежде хоть как-то разогнать кровь и облегчить давление. А теперь, после всей пережитой боли, которая прекратилась лишь год назад, я узнаю, что он считает их уродливыми!

– Не могу, – сдавленно произнесла я и покинула гостиную, не в силах долее сдерживать слезы.

Не то чтобы меня слишком беспокоила мысль о ногах. Но если даже мои ноги в искусно вышитых туфлях непривлекательны для мужа, как могла я надеяться завоевать его любовь?

Через две недели, по нашему китайскому обычаю, я в первый раз отправилась в гости к матери. Муж больше не просил меня разбинтовать ноги. И не обращался ко мне по имени.

Я тебя не утомила, сестра? Тогда продолжаю.

Хотя прошло совсем немного времени, мне казалось, что минула сотня лун с тех пор, как я пересекла ворота родного дома в свадебном паланкине. Тогда меня переполняла надежда и одновременно страх. Теперь я вернулась замужней женщиной с уложенной по спирали косой и без девичьей челки на лбу. Однако внутри я по-прежнему ощущала себя той же девочкой, только еще более напуганной, одинокой и лишенной иллюзий.

Мама, опираясь на длинную бамбуковую трость, вышла встретить меня в первом дворе. Она выглядела усталой и еще более изможденной, чем прежде, – возможно, оттого, что теперь я не виделась с нею каждый день. Как бы то ни было, новое выражение печали в ее глазах тронуло меня, и, поклонившись, я рискнула взять ее за руку. Она ответила легким пожатием, и мы вместе направились во внутренний двор.

О, с какой жадностью я смотрела на все вокруг, ожидая найти большие перемены. Но все шло своим чередом, тихо и упорядоченно, как раньше, если не считать детского смеха и суетящихся слуг, которые с улыбками и громкими восклицаниями приветствовали меня. Осеннее солнце разливалось по увитым цветами стенам и глазурованной плитке на полу, сияло в кустах и на поверхности прудов. Зарешеченные двери и окна с южной стороны были распахнуты, чтобы впустить тепло и свет; проникающие внутрь лучи сверкали на резном дереве и крашеных потолочных балках. И пусть я знала, что отныне мое место не здесь, душа обрела покой в своем истинном доме.

Не хватало только одного красивого насмешливого лица.

– Где Четвертая жена? – спросила я.

Прежде чем ответить, матушка позвала рабыню и велела набить трубку.

– Ламэй? Я отправила ее за город, сменить обстановку.

По ее тону я поняла: от дальнейших расспросов лучше воздержаться. Позже, вечером, когда я готовилась ко сну в своей детской спальне, пришла старая Ван Да Ма, чтобы по привычке расчесать мне волосы и заплести косу. В дополнение к прочим сплетням она рассказала, что отец подумывает взять новую наложницу, молодую девушку из Пекина, получившую образование в Японии. Услышав об этом, Четвертая жена проглотила свои лучшие нефритовые серьги. Два дня она молчала, несмотря на ужасные страдания, пока мама наконец обо всем не догадалась.

Ламэй была при смерти. Семейный врач, за которым тотчас послали, колол ей запястья и лодыжки иглами. Ничего не помогало. Кто-то из соседей предложил иностранную больницу. Мама даже слышать об этом не хотела. Мы ничего не знаем об иностранцах. Да и что чужеземные врачи понимают в наших недугах? Они сведущи только в болезнях своего народа, примитивного и варварского по сравнению с высокоразвитыми и культурными китайцами. Тем не менее мой брат, оказавшийся дома по случаю Праздника середины осени, лично позвал врача-иностранку.

Она принесла очень странный инструмент с длинной трубкой, которую засунула в горло Четвертой жены. К всеобщему изумлению, серьги тут же вышли наружу. Сама иностранка, не выказав ни малейшего удивления, спокойно сложила свой инструмент и ушла.

Другие наложницы на чем свет ругали Четвертую жену за то, что она проглотила свои лучшие нефритовые серьги.

– Лучше бы съела коробок спичек, цена которому десять монет, – заметила толстая жена.

Ламэй лежала на кровати с задернутым пологом. Ей нечего было ответить. За все время выздоровления никто не видел, чтобы она ела, и не слышал, как она говорит. Неудачная попытка свести счеты с жизнью лишила ее прежней самоуверенности. В конце концов моя мать сжалилась над ней и отослала, чтобы избавить от насмешек других женщин.

Однако подобные темы служили всего лишь предметом домашних сплетен и были неуместны в моих разговорах с мамой. Только из огромной любви к дому и острого желания знать все подробности я слушала болтовню Ван Да Ма, которая много лет прожила с нами и поэтому была в курсе всех наших дел. Когда мама покинула свой далекий дом в Шаньси, чтобы выйти замуж за моего отца, Ван Да Ма приехала вместе с ней. Именно она принимала на свет маминых детей, а после ее смерти перейдет к жене моего брата и будет заботиться о ее детях.

Из всего, что я слышала, только одно имело существенное значение: мой брат решил поехать за границу и продолжить обучение в Америке! Мама про это ни словом не обмолвилась. Зато Ван Да Ма, которая утром принесла мне горячую воду, шепотом поведала, что отец сперва насмехался над новыми идеями сына, однако в конце концов дал согласие, потому что среди его друзей теперь модно отправлять детей учиться за границу. Мама, когда узнала, пришла в сильное расстройство, три дня ничего не ела и ни с кем не разговаривала. «Не припомню, чтобы она хоть раз в жизни так убивалась, – сообщила Ван Да Ма, – не считая того раза, когда ваш отец взял в дом первую наложницу». Наконец, видя, что брат твердо намерен пересечь Тихий океан, мать попросила его сначала жениться и обзавестись наследником.

– Если ты не в состоянии уразуметь, что твои плоть и кровь принадлежат не только тебе, если ты упрям, безрассуден и, презрев долг, стремишься навстречу опасностям этой варварской страны, по крайней мере, продли священный род своих предков. Тогда в случае твоей смерти – о, сын мой! – я смогу найти утешение в лице внука.

На что брат упрямо ответил:

– Я не хочу вступать в брак. Единственное мое желание – продолжить изучать науку и все, что с ней связано. Ничего со мной не случится, матушка. Возможно, когда я вернусь… Но не теперь, не теперь!

Тогда мама забросала отца посланиями, призывая его вмешаться и склонить сына к женитьбе. Увы, тот, занятый подготовкой к приезду новой наложницы, отнесся к делу легкомысленно, и брат все-таки настоял на своем.

Я разделяла тревогу матери. Поскольку у дедушки не было других сыновей, кроме моего отца, мы с братом – последнее поколение в роду. Остальные мамины дети умерли в юном возрасте. Поэтому крайне важно, чтобы мой брат поскорее обзавелся наследником и мама, таким образом, исполнила долг по отношению к предкам. Вот ради чего он с детства помолвлен с дочерью Ли. Правда, я слышала, будто она некрасива. Впрочем, разве это имеет значение, когда речь идет о желаниях нашей матери?

Обеспокоенная непослушанием брата, я несколько дней переживала за маму, хотя та ни разу о нем не заговаривала. Она похоронила эту печаль наряду с другими в тайниках своей души, как всегда, предпочитая безмолвствовать перед лицом неизбежных страданий. Вот почему я, привыкшая к материнскому молчанию, в окружении знакомых лиц и родных стен постепенно перестала думать о брате.

Как я ожидала и боялась, первая мысль, которую я встречала в каждом взгляде, была: скоро ли у меня родится сын? На расспросы я отвечала уклончиво, ограничиваясь почтительным кивком в ответ на добрые пожелания. Никто не должен узнать, что муж мною не интересуется. Никто! И все-таки маму обмануть мне не удалось.

Однажды вечером, через семь дней после приезда, я праздно сидела у входа в большой внутренний двор. Темнело; вокруг суетились рабы и слуги, занятые подготовкой к ужину, воздух благоухал ароматами запеченной рыбы и утки. В последних отблесках солнца виднелись тяжелые бутоны хризантем. Любовь к дому и знакомой обстановке согревала мне душу. Помню, как ласково я провела рукой по резьбе на дверной панели, чувствуя себя в безопасности там, где прошло мое детство – так быстро, что я и не заметила. Все здесь было мне бесконечно дорого: тихие сумерки, опускающиеся на изгибы крыш; зажженные в комнатах свечи; пряный запах еды; детские голоса и слабый шорох матерчатых туфель по плиткам. Я дочь старинного китайского дома, со старинными обычаями, старинной мебелью и устоявшейся испокон веков манерой общения, такой безопасной и надежной! Я знаю, как здесь жить!

Затем я подумала о своем иностранном доме и о муже, который в эту минуту сидит в одиночестве за столом в своей западной одежде, чуждый мне во всех отношениях. Есть ли в его жизни место для меня? Я ему не нужна. Горло сдавило от непролитых слез. Я остро ощутила свое одиночество, гораздо сильнее, чем в детстве. В ту пору меня поддерживали мысли о будущем. Теперь будущее наступило – и принесло с собой горечь разочарования. Слезы невольно потекли по щекам. Я спрятала лицо в тень, чтобы меня не выдало пламя свечей. Затем прозвучал гонг, возвестивший об ужине. Украдкой вытерев глаза, я проскользнула на свое место.

После ужина мама рано отправилась к себе. Наложницы разошлись по комнатам, и я сидела одна, попивая чай, когда вдруг явилась Ван Да Ма.

– Достопочтенная желает вас видеть, – сообщила она.

Я выразила удивление.

– Мама сказала, что собирается лечь. Она не упоминала ни о каком разговоре.

– Тем не менее она послала за вами. Я только что была у нее, – ответила Ван Да Ма и без дальнейших объяснений удалилась.

Когда ее шаги затихли во дворе, я раздвинула атласные занавески и вошла в комнату матери. К моему удивлению, она лежала на кровати; рядом на маленьком столике горела единственная высокая свеча. Я впервые видела мать в постели. Она выглядела необычайно хрупкой и уставшей. Ее глаза были закрыты, уголки бледных губ опущены, а на изящном бескровном лице застыло выражение глубокой печали.

– Мама, – осторожно произнесла я, тихо приблизившись к изголовью.

– Дитя мое.

Я колебалась, не зная, следует ли мне сесть или остаться стоять. Наконец она протянула руку и жестом велела сесть на кровать рядом с ней. Я повиновалась и молча ждала, пока мама заговорит.

«Она горюет о моем брате», – решила я про себя.

Однако матушкины мысли были заняты другим. Слегка повернув ко мне лицо, она сказала:

– Вижу, у тебя в жизни не все гладко, дочка. С тех пор как ты вернулась, я замечаю, что твоя прежняя безмятежность исчезла. У тебя на душе неспокойно, а в глазах постоянно стоят слезы, хотя уста скованы печатью молчания. В чем дело? Какая тайная скорбь терзает твои мысли? Если причина в том, что ты еще не беременна, потерпи. Прошло два года, прежде чем я подарила твоему отцу сына.

Не зная, с чего начать, я крутила в пальцах вылезшую из балдахина шелковую нитку, точно так же, как прокручивала в голове мысли.

Наконец мама довольно строго велела мне говорить.

Я посмотрела на нее и… Ох! Глупые слезы навернулись на глаза и душили меня, не давая сказать ни слова. С громким всхлипом я уткнулась лицом в одеяло, которым была укрыта мать.

– Я не понимаю, чего хочет мой муж! – воскликнула я. – Он просит меня быть равной ему, а я не знаю как! Мои ноги вызывают у него неприязнь. Он считает их уродливыми – и даже рисунок нарисовал! Хотя ума не приложу, откуда ему известно, если я их никогда не показывала.

Мать села.

– Равной ему? – озадаченно спросила она, и глаза ее расширились на бледном лице. – Что он имеет в виду? Разве женщина может быть равной мужу?

– Западные женщины такие, – всхлипнула я.

– Да, но мы-то люди здравомыслящие. А твои ноги? Что с ними не так? Зачем он их рисует?

– Чтобы доказать их уродство, – прошептала я.

– Уродство? Ты, верно, что-то путаешь. Разве я не дала тебе двадцать пар обуви? Должно быть, ты ошиблась с выбором.

– Он рисует не туфли, а кости, и все они кривые.

– Кости? Да разве кто-нибудь видел кости женской ступни? Как может человеческий взор проникнуть сквозь плоть?

– Его глаза могут, потому что он западный лекарь.

– Ах, бедное дитя! – Мама со вздохом упала на подушки и покачала головой. – Если он сведущ в западной магии…

И тогда я рассказала ей все – вплоть до того, что составляло мою главную боль.

– Его даже не волнует, родится ли у нас сын, – прошептала я. – Он меня не любит. Ох, мама, я до сих пор девушка!

Повисла долгая пауза, и я вновь спрятала лицо в складках одеяла. Мамина рука мягко легла мне на голову, лишь на секунду. Возможно, мне показалось: мама никогда не любила проявлений чувств. Наконец она села и начала говорить.

– Не думаю, что я допустила ошибку в твоем воспитании. Мне сложно представить, чтобы истинный китайский дворянин остался тобой недоволен. Возможно ли, что ты вышла замуж за варвара? И однако же твой муж из семьи Кун… Кто бы мог представить? Все из-за жизни за границей. Лучше бы твой брат умер прежде, чем отправился в чужую страну!

Мама закрыла глаза и легла. Черты ее худого лица еще больше заострились. Спустя некоторое время она едва слышно, будто из последних сил, продолжила.

– Как бы то ни было, дитя мое, в этом мире у женщины есть только один путь – угождать мужу любой ценой. И хотя мне невыносимо видеть, как пропадают результаты моих трудов, отныне ты принадлежишь не нашей семье, а мужу. У тебя нет другого выбора, кроме как исполнять его желания. Однако не спеши! Попробуй еще раз его соблазнить. Приложи все усилия. Оденься в нефритово-зеленый и черный. Используй аромат водяных лилий. Улыбайся – не вызывающе, а застенчиво, словно даря обещание. Если он смеется, будь весела. Можешь даже на миг коснуться его руки. Если и это не поможет, останется только уступить его желанию.

– Разбинтовать ноги? – прошептала я.

Мама некоторое время молчала.

– Да, – наконец устало произнесла она. – Сними бинты. Времена изменились. А теперь ступай.

И она отвернулась к стене.

Как рассказать тебе, сестра, о той тяжести, что сдавила мне сердце?

Утро моего отъезда выдалось пасмурным и тихим. Близился конец десятого месяца, когда пожелтевшие листья начинают мягко падать на землю, а бамбук дрожит в морозном воздухе на восходе и закате солнца. Я бродила по дворам, задерживаясь в тех местах, которые больше всего любила: мне хотелось воскресить и запечатлеть в памяти их красоту. Я остановилась возле пруда, слушая, как легкий ветерок шелестит сухими коробочками и листьями лотоса. Затем целый час просидела в третьем дворе под узловатыми ветвями можжевельника, который вот уже три столетия растет в каменистом саду. Я сорвала ветку вечнозеленой нандины во дворе у главных ворот и полюбовалась ярко-красными ягодами на фоне темно-зеленых листьев. Наконец, чтобы взять с собой напоминание о красоте здешних двориков, я выбрала восемь горшков с хризантемами. В эту пору они находились на пике совершенства, и я решила, что красные, золотые и бледно-лиловые оттенки немного скрасят наготу нового дома.

Итак, я вернулась к мужу…

Когда я вошла в маленькую прихожую, его не было дома. Служанка сообщила, что хозяина вызвали на рассвете по срочному делу и она не знает куда. Я тщательно расставила хризантемы в гостиной, надеясь добиться наилучшего эффекта и удивить мужа. Однако, несмотря на все старания, результат меня разочаровал. В старом саду, на фоне резных черных дверей, цветы блистали великолепием; здесь же, среди беленых стен и желтой краски, их красота поблекла и приобрела налет искусственности.

Увы, так было и со мной! Я надела нефритово-зеленые атласные брюки и черный бархатный жакет без рукавов. Я украсила волосы нефритом и ониксом, а в уши вставила нефритовые серьги. На ногах у меня были туфли из черного бархата, искусно расшитые мелким золотым бисером. Я научилась у Ламэй, четвертой жены отца, добиваться соблазнительной белизны щек, наносить капельку киновари на нижнюю губу и умащивать ладони. Словом, в тот первый вечер после возвращения я не жалела усилий, чтобы понравиться мужу.

Одевшись, я села ждать, когда с порога донесется звук его шагов. Если бы я могла отдернуть алую занавеску и предстать перед ним в приглушенном свете старинной китайской комнаты, возможно, мое намерение увенчалось бы успехом. Однако мне предстояло на нетвердых ногах спуститься по скрипучей лестнице и встреться с ним в гостиной. Там ничто не могло мне помочь. Я была всего лишь милой безделушкой – совсем как хризантемы.

Муж пришел домой поздно и выглядел очень уставшим. К тому времени моя собственная свежесть увяла, и, хотя он поздоровался со мной достаточно любезно, его взгляд тут же скользнул мимо. Он попросил служанку поторопиться с ужином, потому что весь день провел с больным и с самого утра ничего не ел.

Мы ужинали в молчании. Едва сдерживая слезы, я с трудом глотала пищу, а муж, торопливо покончив со своим рисом, хмурился над чашкой чая и время от времени вздыхал. Наконец он устало поднялся.

– Пойдем в гостиную.

Когда мы сели, он рассеянно спросил меня о родителях, однако было заметно, что ответы ему не интересны. В конце концов я оставила попытки увлечь его разговором. Сперва он даже не заметил моего молчания. Затем встрепенулся и сказал уже ласковее:

– Пожалуйста, не обращай на меня внимания. Я искренне рад, что ты вернулась. Просто сегодня я целый день боролся с суевериями и откровенной глупостью – и потерпел поражение. Не могу думать ни о чем другом. И спрашиваю себя: сделал ли я все, что в моих силах? Все ли доводы использовал, чтобы спасти человеческую жизнь? Чем больше я об этом размышляю, тем больше убеждаюсь, что сделал все возможное, – и тем не менее проиграл!

Помнишь семейство Юй? Они живут возле Барабанной башни. Их Вторая жена сегодня пыталась повеситься. Видимо, больше не смогла выносить ехидный язык свекрови. Они послали за мной, и заметь: я мог ее спасти! Женщину обнаружили через считаные мгновения после того, как затянулась веревка. Я быстро подготовил все необходимое, но тут явился их престарелый дядюшка, торговец вином. Старый господин Юй, как ты помнишь, умер, и теперь виноторговец глава семьи. Он влетел взбешенный и потребовал применить традиционные средства. Отправил за священниками, чтобы те били в гонг и призвали душу женщины обратно. А собравшиеся родственники опустили бездыханную девушку – бедняжке не было еще двадцати – на пол и поставили на колени, после чего заткнули ей нос и рот ватой и обвязали лицо тканью!

– Но ведь… – неуверенно начала я, – таков обычай. Так всегда поступают. Часть души уже вырвалась наружу, и, чтобы удержать оставшуюся, необходимо заткнуть отверстия.

Мой муж, в волнении ходивший по комнате, резко остановился и, сжав губы, сердито посмотрел на меня. Я слышала его учащенное дыхание.

– Что? – воскликнул он. – И ты туда же!

Отпрянув, я испуганно прошептала:

– Она умерла?

– А ты не умерла бы, если бы тебя долгое время держали вот так?..

С этими словами он обхватил мои запястья одной рукой и с силой прижал к лицу платок, закрыв нос и рот. Я высвободилась и сорвала ткань. Муж рассмеялся грубым, как собачий лай, смехом и сел, обхватив голову руками. Воцарилась до боли гнетущая тишина. Хризантемы, которые я с такой тщательностью расставила в комнате, остались незамеченными.

Я в легком испуге смотрела на мужа. Возможно, он все-таки прав?

Тем вечером я с грустью убрала нефритовые украшения в серебряную шкатулку и сняла атласные одежды. Я начала понимать: все, чему меня учили, неправильно. Мой супруг не из тех, для кого женщина является таким же чувственным раздражителем, как запах цветка или трубка с опиумом. Ему недостаточно внешнего изящества и красоты. Я должна научиться доставлять ему удовольствие другими способами. В памяти всплыли мамины слова, произнесенные усталым голосом: «Времена изменились».

Несмотря ни на что, я по-прежнему не решалась разбинтовать ноги. Мне помогла госпожа Лю, жена одного из учителей в новой иностранной школе. Я слышала, как муж называет господина Лю другом. Наутро после моего приезда госпожа Лю прислала записку, в которой спрашивала позволения нанести мне визит на следующий день.

Я тщательно подготовилась к встрече первой гостьи и велела служанке купить шесть видов лепешек, арбузные семечки, кунжутные вафли и лучший чай, собранный до наступления сезона дождей. Я облачилась в атлас персикового цвета и надела жемчужные серьги. В глубине души мне было стыдно за свой дом. Я боялась, что гостья сочтет его уродливым и безвкусным, поэтому надеялась в отсутствие мужа расставить стол и кресла более торжественно, чтобы таким образом обозначить самое почетное место.

Увы, на сей раз он остался дома. Когда я, слегка нервничая, вошла в гостиную, он поднял глаза от книги и улыбнулся. Я планировала встать с кресла при появлении гостьи и с поклоном проводить ее к лучшему месту. Теперь же в присутствии мужа у меня не было возможности переставить мебель.

Когда в дверь позвонили, он сам пошел открывать. Я принялась в отчаянии заламывать руки, не зная, как поступить. Затем послышался веселый голос, и я украдкой выглянула в холл. Глазам предстала странная картина: мой супруг держал гостью за руку, забавным образом тряся ее вверх-вниз.

Однако стоило мне взглянуть на его лицо, как изумление и все мысли о гостье разом улетучились. Он словно обрел в ней друга. О, муж мой, почему твое лицо никогда не принимало такого выражения для меня, твоей жены?

Ах, будь ты рядом, сестра, то научила бы меня, что делать! Но я была одна, без друзей. Мне оставалось только терзаться мыслями о том, чего мне не хватает, чтобы доставить удовольствие мужу.

На протяжении всего визита я внимательно рассматривала гостью. Красотой или даже миловидностью она не отличалась. Лицо у нее было широкое и красное, хотя и лучилось добродушием, а глаза, вокруг которых собирались веселые морщинки, – круглые и блестящие, словно стеклянные бусины. На ней был жакет из простой серой ткани, черная шелковая юбка без цветочного узора и туфли по мужской моде. Тем не менее ее голос звучал приятно, говорила она быстро и уверенно и много смеялась. Пока я сидела с опущенной головой и слушала, гостья и мой муж то и дело перебрасывались иностранными словами, обсуждая вещи, в которых я ничего не смыслю. И от меня не ускользнуло выражение удовольствия на лице супруга.

В тот вечер я молча сидела с ним после ужина, мысленно возвращаясь к воспоминанию о его лице. Никогда раньше я не видела, чтобы муж говорил с таким жаром, с таким воодушевлением. Слова лились из него потоком, он не умолкал ни на минуту и оставался в комнате на протяжении всего визита госпожи Лю, как будто наша гостья была мужчиной.

Наконец я встала и подошла к нему.

– Что? – спросил он, поднимая глаза от книги.

– Расскажите мне о даме, которая сегодня приходила.

Он откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел на меня.

– Что о ней рассказать?.. Она окончила крупный западный колледж для женщин под названием Вассар. Умна и интересна, как и подобает женщине. Кроме того, у нее трое прекрасных сыновей – смышленые, ухоженные, воспитанные мальчики. Любо-дорого посмотреть.

О, как я ее ненавижу! Ненавижу! Что мне делать? Неужели его трогает лишь одно? Она ведь даже не красива…

– Вы считаете ее красивой? – прошептала я.

– В общем, да, – решительно ответил он. – Она сильная, здравомыслящая женщина и ходит на здоровых и крепких ногах.

Он замолчал, глядя в пустоту.

«Для женщины есть только один путь!» – в отчаянии думала я, вспоминая мамины слова: «Ты должна угодить своему мужу».

Он сидел с задумчивым выражением лица. Чем были заняты его мысли – мне неведомо. Я знала только, что думает он не обо мне. Не об атласе персикового цвета, не о жемчуге у меня в ушах, не об искусной укладке черных блестящих волос. А ведь я стояла так близко к нему: хватило бы малейшего движения, чтобы соединить наши руки.

Тогда я склонила голову еще ниже и вручила себя ему, отрекаясь от прошлого.

– Я готова снять бинты, если вы научите меня как.

Оглядываясь назад, я вижу, что именно с того вечера муж начал мною интересоваться. Прежде у нас не было общих тем для разговора. Наши мысли никогда не пересекались. Я наблюдала за ним со смесью любопытства и непонимания, а он и вовсе на меня не смотрел. Если мы и обращались друг к другу, то с формальной вежливостью двух незнакомцев: я – застенчиво, он – проявляя учтивое равнодушие. Однако теперь, когда я нуждалась в нем, муж наконец вспомнил о моем существовании. Разговаривая со мной, он задавал вопросы и внимательно выслушивал ответы. Что до меня, то любовь, трепетавшая в моем сердце, окрепла и превратилась в обожание. Я не предполагала, что мужчина может с такой чуткостью относиться к женщине.

Спрашивая, как мне разбинтовать ноги, я надеялась получить инструкции, основанные на его медицинских познаниях. Каково же было мое изумление, когда муж лично принес таз с горячей водой и скрученную в рулон белую ленту. Мне стало невыносимо стыдно при мысли о том, что супруг увидит мои ступни. Никто не видел их с того дня, как я стала достаточно взрослой, чтобы ухаживать за ними самостоятельно. Когда он поставил таз на пол и опустился на колени у моих ног, меня бросило в жар.

– Нет, – тихо молвила я. – Позвольте мне самой.

– Не волнуйся. Я врач, помнишь?

Однако я не соглашалась. Тогда он внимательно посмотрел мне в глаза и серьезно сказал:

– Гуйлань, я знаю, тебе нелегко пойти на это ради меня. Позволь помочь, насколько в моих силах. Я твой муж.

Не находя больше слов, я сдалась. Он взял мою ногу, бережно снял туфлю, чулок и размотал бинты. На его серьезном лице отразилась печаль.

– Сколько ты выстрадала! – нежно проговорил он. – Какое мучительное детство – и все напрасно!

От его слов у меня на глазах выступили слезы. Муж перечеркнул все мои жертвы, а теперь требовал еще одной!

Когда он омыл мне ступни и наложил более слабую повязку, началась невыносимая пытка. Процесс снятия бинтов был почти столь же болезненным, как само бинтование. Привыкшие к давлению ступни понемногу распрямлялись, и в них снова начала циркулировать кровь.

В течение дня я порой срывала бинты, чтобы перевязать их потуже и таким образом облегчить боль. Однако при мысли о муже и о том, что вечером он обо всем догадается, я дрожащими руками возвращала повязки на место. Единственным облегчением было сидеть, поджав ноги под себя, и раскачиваться вперед-назад.

Теперь меня уже не заботило то, в каком виде я предстану перед мужем. Я перестала следить за собой и больше не смотрелась в зеркало. По ночам глаза у меня опухали от слез, а голос охрип от рыданий, которые рвались из груди. Как ни странно, муж, равнодушный к моей красоте, был тронут моими страданиями. Он утешал меня, как ребенка, и я прижималась к нему, не помня себя от боли.

– Вместе мы справимся, Гуйлань, – говорил он. – Мне больно видеть, как ты мучаешься. Попробуй хотя бы утешиться мыслью, что все это не только ради нас, но и ради других… Мы восстаем против старого и зловредного обычая.

– Нет! – всхлипнула я. – Я делаю это только ради вас. Чтобы вы считали меня современной женщиной.

Муж рассмеялся, и его лицо немного просветлело, совсем как в тот день, когда он разговаривал с нашей гостьей. Ради такого стоило потерпеть боль. С того момента я легче переносила все тяготы.

И действительно, по мере заживления плоти я начала познавать вновь обретенную свободу. У женщин более зрелого возраста бинтование зачастую вызывает некроз, а иногда и потерю ступней. Однако я была молода, и ноги у меня еще не утратили чувствительности. Вскоре мне стало легче ходить, а лестница уже не казалась такой крутой. Не только ноги – все тело окрепло. В один из вечеров я, сама того не сознавая, вбежала в комнату, где муж сидел за столом и что-то писал. Удивленно вскинув глаза, он расплылся в улыбке.

– Ты бегаешь! Что ж, вижу, самое трудное позади.

Я в недоумении посмотрела на свои ноги.

– Но ведь они по-прежнему меньше, чем у госпожи Лю.

– Да, и такими останутся, – подтвердил супруг. – Ее ступни развивались естественным образом, а твои мы не в состоянии сделать больше.

Я немного расстроилась, что у меня никогда не будет таких ног, как у нее. Но я нашла выход. Поскольку теперь все вышитые туфли стали мне малы, я решила купить кожаные, как у госпожи Лю. На следующий день я в сопровождении служанки пошла в магазин и вернулась с туфлями нужного мне размера. Они были на два дюйма длиннее стоп, так что пришлось набить кончик ватой. Зато, когда я их надевала, никто не догадался бы, что раньше я бинтовала ноги.

Мне не терпелось показать их госпоже Лю, и я спросила у мужа, когда смогу нанести ей ответный визит.

– Завтра. Я пойду с тобой, – ответил он.

Я немало смутилась. Он хочет сопровождать меня на улице? Это ведь не совсем прилично… Однако я уже начала привыкать к его странным поступкам.

Итак, на следующий день мы отправились в гости. В присутствии хозяйки дома муж обращался со мной очень любезно. Правда, несколько раз он привел меня в сильное замешательство, например, когда пропустил вперед в комнату, где находилась госпожа Лю. Уже после возвращения домой он объяснил, что таков западный обычай.

– Но почему? Не потому ли, что женщины на Западе, как я слышала, во всем превосходят мужчин?

– Нет, не поэтому.

Дело в проявлении вежливости, объяснил он, так повелось с древних времен.

Его слова меня чрезвычайно удивили. Я и не подозревала о существовании древних цивилизованных народов, кроме нашего. Оказывается, у иностранцев тоже есть своя история и культура, и они не совсем варвары. Муж обещал почитать мне о них.

Вечером я легла спать с легким сердцем. До чего приятно стать чуточку современнее! И дело не только в кожаных туфлях. Без румян на лице и украшений в волосах я выглядела совсем как госпожа Лю. Уверена, супруг тоже это заметил.

С того момента, как я приняла решение измениться, передо мной словно распахнулась новая жизнь. Муж начал разговаривать со мной по вечерам, и я нахожу беседы с ним очень увлекательными. Он знает все на свете! А какие диковинные вещи рассказывает о далеких странах и их обитателях!

Мое удивление изрядно его забавляет.

– Они считают нас не менее странными.

– Как! – воскликнула я, изумившись еще сильнее. – Они считают нас странными?

– Конечно, – со смехом ответил муж. – Послушала бы ты их! Они потешаются над нашими обычаями, нашей внешностью, нашей едой и всем, что мы делаем. Им и в голову не приходит считать нас такими же людьми, как они сами.

Услышанное меня поразило. Поразительно! Они считают свою манеру одеваться, свой внешний вид и поведение достойными человека?

– Мы испокон веков придерживаемся обычаев, – возразила я. – И всегда выглядели так: черные волосы, глаза…

– И они тоже! Вот в чем вся штука!

– Я думала, они приезжают сюда, чтобы приобщиться к культуре. Так говорит моя мать.

– Она заблуждается. Скорее наоборот: они приезжают с намерением окультурить нас. По правде сказать, у нас есть чему поучиться, только они не подозревают об этом, равно как ты не представляешь, чему можно поучиться у них.

Все, о чем говорил муж, было крайне занимательным и полным новизны. Мне никогда не надоедало слушать его рассказы об иностранцах, и прежде всего – об их чудесных изобретениях: кранах, из которых – стоит повернуть ручку – льется горячая или холодная вода, и печах, работающих на невидимом топливе. «Водопровод» и «отопление» – вот как они называются. А еще поразительные истории о машинах, которые передвигаются по воде и под водой (не говоря уже о тех, что летают по воздуху), и других подобных чудесах!

– Вы уверены, что дело не в волшебстве? – с тревогой спросила я. – В старинных книгах говорится о магических трюках с огнем, водой и землей, но их всегда совершают феи.

– Нет, магия тут ни при чем, – ответил супруг. – Все достаточно просто, если понимаешь принцип действия. Это наука.

Опять наука! Я невольно вспомнила о брате. Он до сих пор живет в чужой стране, ест незнакомую пищу и пьет воду, к которой его организм не привык с рождения, – и все ради науки! Мне стало очень любопытно посмотреть на эту науку и узнать, как она выглядит. Когда я сказала об этом мужу, он громко рассмеялся.

– Какой ты ребенок! – воскликнул он, поддразнивая меня. – Наука не вещь, которую можно взять в руки, потрогать или рассмотреть, как игрушку.

Затем, видя, что я ничего не понимаю из его слов, он подошел к книжному шкафу, взял несколько томов с картинками на страницах и начал мне подробно объяснять.

С тех пор он каждый вечер понемногу обучает меня науке. Неудивительно, что брат, увлекшись ею, отправился за Тихий океан вопреки материнской воле. Я и сама была очарована и начала чувствовать, как становлюсь мудрее. В конце концов мне захотелось с кем-нибудь поделиться, и я, за неимением никого другого, обратилась к нашей старой кухарке.

– Ты знаешь, что земля круглая, а наша великая страна находится не в центре мироздания, а вместе с другими странами занимает участок суши, окруженный водой?

Она промывала рис в маленьком пруду во дворе кухни. Прервав занятие, женщина недоверчиво взглянула на меня.

– Кто так говорит?

Очевидно, мои слова ее не слишком убедили.

– Наш господин, – твердо ответила я. – Теперь ты мне веришь?

– Ох, – с сомнением откликнулась кухарка. – Он, конечно, человек образованный… И все-таки с одного взгляда понятно, что земля не круглая. Стоит хотя бы подняться на вершину пагоды на холме Полярной звезды, и увидишь, что земля со всеми озерами и реками на тысячу миль вокруг плоская, как пленка на поверхности кипяченого молока. За исключением гор, которые уж точно не назовешь круглыми! А что касается нашей страны, то она непременно расположена в центре, иначе с чего бы древним мудрецам называть ее Срединным государством?

– Более того, – с нетерпением продолжила я, – земля настолько велика, что путешествие на другую сторону занимает целый месяц, и когда здесь темно, там светит солнце.

– Вот вы и ошиблись, госпожа! – торжествующе воскликнула кухарка. – Если путь в дальние страны занимает месяц, то как солнце успевает добраться туда за час, когда оно тратит целый день на короткое расстояние между Пурпурной горой и Западными холмами?

И она снова принялась трясти корзинку с рисом в воде.

Я, конечно, не могла винить ее в невежестве, ибо из всех удивительных рассказов моего мужа самым чудным открытием для меня стало то, что у западных народов есть те же три великих небесных светила: солнце, луна и звезды. Я всегда верила, что Паньгу, бог-творец, создал их для китайцев. Но мой муж мудрый человек. Он знает все и говорит правду.

Смогу ли я описать словами, сестра, как зародилась благосклонность моего мужа? Когда я почувствовала пробуждение его сердца?

Ах! Как холодная земля весной узнает о приходе солнца и оживает, раскрывается ему навстречу? Как море чувствует притяжение луны?

Я потеряла счет времени. Знаю только, что я больше не одинока. Мой дом теперь там, где он, и мысли о материнском доме оставили меня.

Днем, в отсутствие мужа, я проводила бесконечные часы, размышляя над его словами. Вспоминала его глаза, лицо, линию губ, случайное прикосновение руки, когда он перелистывал страницы книги на столе перед нами. Вечерами, когда он садился рядом и учил меня, я украдкой смотрела на него, впитывая его черты изголодавшимся сердцем.

День и ночь я думала о нем, пока наконец, подобно могучему весеннему потоку, наполняющему высохшие зимой каналы, подобно реке, которая питает землю живительной влагой, мысли о моем господине не заполнили каждую проведенную в одиночестве и тоске минуту.

Кто сможет понять силу чувств между мужчиной и девушкой? Она начинается со случайной встречи глазами, с нерешительного взгляда, который, внезапно разгорается, становясь настойчивым и жгучим. Пальцы робко соприкасаются, всего на секунду, а затем сердца устремляются навстречу друг другу.

Решусь ли я рассказать даже тебе, сестра? Для меня наступило время великой радости. Известие, которое я собираюсь поведать, озарило мою жизнь. В последний день одиннадцатого месяца я узнала, что в середине года, когда придет время собирать рис, у меня родится ребенок.

Когда я сообщила мужу, что забеременела и таким образом исполнила долг перед ним, он очень обрадовался и первым делом официально уведомил своих родителей, а затем и братьев. Мы получили от них поздравления. Моих родителей, разумеется, это напрямую не касалось, однако я решила поделиться новостью с мамой во время следующей поездки домой по случаю Нового года.

Для меня настали по-настоящему трудные времена. До сих пор в семье мужа мне отводилась весьма незначительная роль. Я была всего лишь женой младшего сына и с того дня, как мы переехали из большого дома, почти не принимала участия в жизни семьи. Дважды, когда я в установленное время приезжала выразить почтение и подавала чай матери моего мужа, она относилась ко мне с пренебрежением, хотя и беззлобно. Теперь все изменилось: я стала жрицей судьбы и ношу в себе наследника, надежду семьи. Ни у кого из пяти братьев моего мужа не было отпрысков мужского пола. Если у меня родится мальчик, в семейной иерархии он займет следующее по значимости место после старшего сына и станет наследником семейных поместий. Ох, как жаль, что сын принадлежит матери только считаные первые дни! Слишком скоро ему предстоит занять свое место в большой семье. Всего на краткий миг он будет моим! О, Гуаньинь, защити моего сыночка!

Упоение тех минут, когда мы с мужем впервые заговорили о ребенке, быстро сменилось гнетущей тревогой. Как я уже сказала, для меня наступили трудные времена, в особенности из-за многочисленных советов, которые сыпались отовсюду. Самые важные наставления я получила от своей почтенной свекрови.

Узнав о моей радости, она послала за мной. С тех пор как мы с мужем переехали, его мать держалась по отношению к нам с некоторым высокомерием и всегда принимала меня в гостевой комнате. Однако на сей раз она велела служанке провести меня через третий двор во внутренние покои.

Свекровь пила чай, сидя за столом. Вообрази величественную пожилую даму, настолько тучную, что ее крошечные ножки больше не могут выдерживать огромный вес. Она не в состоянии ступить ни шагу без помощи двух крепких рабынь, которые всегда стоят наготове позади ее кресла. Руки у нее маленькие, а распухшие пальцы унизаны золотыми кольцами. Она всегда держит при себе длинную серебряную трубку – рабыни постоянно следят, чтобы та была набита, готовые в любую секунду разжечь ее от тлеющей скрученной бумаги.

Я тут же подошла к ней и поклонилась. Свекровь взяла мою руку и с широкой улыбкой, от которой ее узкие губы скрылись в толще полных щек, нежно похлопала меня по ладони.

– Хорошая дочь, хорошая дочь, – сипло произнесла она. Ее шея давно исчезла в складках плоти, и в голосе всегда слышна одышка.

Наконец-то я ей угодила. После того как свекровь приняла из моих рук чашку с чаем, я опустилась на стоящий неподалеку низенький табурет. Раньше ее не волновало, где я сижу. Теперь она сочла мою скромность неподобающей и, кашлянув, с улыбкой сделала мне знак занять место напротив нее за столом. Я подчинилась.

Затем она послала за другими снохами, чтобы те пришли меня поздравить. Для трех из них, так и не зачавших после нескольких лет замужества, я была предметом зависти и живым упреком. Самая старшая, высокая женщина с желтым цветом лица, вечно хворая и страдающая, начала раскачиваться вперед-назад, во весь голос причитая:

– Ох, горе мне! Ох, судьба-злодейка!

Свекровь со вздохом покачала головой и дала старшей снохе выплакаться, а сама тем временем выкурила две трубки табака. Потом она велела женщине замолчать, так как желала поговорить со мной. Позже мне стало известно, что старший брат моего мужа недавно взял вторую жену, поскольку первая так и не родила ему детей. Вот почему несчастная была в тот день особенно безутешна: ей наконец открылось, что, невзирая на любовь к мужу, ее молитвы и жертвы отвергнуты богами.

Свекровь дала мне много разумных советов и среди прочего велела не готовить одежду для ребенка заранее. Так было принято в Аньхое, где она провела детство. Считалось, что рождение человека следует хранить в тайне от жестоких богов, дабы те заранее не узнали о появлении на свет новой жизни и не погубили ее. Когда я услышала об этом, то спросила:

– Во что же мне тогда одеть голенького младенца?

– Заверни ребенка в старую одежду его отца, – внушительно изрекла она. – Это принесет ему удачу. Я делала так с каждым из шести сыновей, и все выжили.

Невестки тоже дали мне массу наставлений, притупляя таким образом свою зависть, и каждая опиралась на обычаи родных краев. В особенности они советовали после рождения ребенка употреблять определенный вид рыбы и пить воду с коричневым сахаром.

В тот вечер я рассказала обо всем мужу, довольная столь дружеским участием со стороны его семьи. К моему изумлению и ужасу, он вдруг крайне рассердился и, запустив пальцы в волосы, начал ходить по комнате.

– Какие глупости! Глупости! Сплошная ложь и суеверия! Нет, никогда, никогда!.. – Он остановился, взял меня за плечи и серьезно посмотрел в глаза. – Пообещай, что будешь слушаться исключительно меня. Не забывай, твой долг – повиноваться мужу. Поклянись, Гуйлань, иначе других детей у нас не будет!

И я в испуге пообещала. Что еще мне оставалось?

Когда я нерешительно дала слово, он немного успокоился и сказал:

– Завтра мы навестим семью моего бывшего учителя-американца, чтобы ты посмотрела, как живут люди на Западе и как воспитывают детей. Я не прошу тебя слепо им подражать, однако тебе полезно расширить свои представления.

Я послушалась мужа во всем, кроме одного. На следующее утро я тайком выскользнула из дома в сопровождении служанки и купила в лавке ароматические палочки. К тому времени едва рассвело. Мальчик, вышедший нас обслужить, зевал и поеживался в утреннем тумане. Затем я направилась к храму, чтобы поставить зажженные благовония перед маленькой черной фигуркой Гуаньинь, дарующей сыновей и легкие роды. Хотя мраморная плита была мокрой от росы, я опустилась на колени и несколько раз коснулась ее лбом, бормоча сокровенные желания, а затем встала и с мольбой посмотрела на богиню. Она не ответила. Урна была переполнена остывшим пеплом благовоний, которые другие матери клали туда до меня с такими же молитвами и чаяниями. Посильнее воткнув зажженные ароматические палочки, я оставила их догорать, а сама возвратилась домой.

Верный данному слову, на следующий день муж повел меня в гости к своим иностранным друзьям. Мною владело изрядное любопытство и в то же время – легкий страх. Теперь я вспоминаю об этом с улыбкой!

До тех пор мне никогда не случалось бывать в западном доме. Я не гуляла по улицам, и никто в доме моей матери не водил знакомств с иностранцами. Отец, конечно, встречался с ними во время своих путешествий, однако не удостаивал их особой чести и только посмеивался над их вульгарным видом и резкими, грубыми манерами. Тем удивительнее восхищение, которое они внушали моему брату. Он часто видел их в Пекине, и среди его школьных учителей было несколько иностранцев. Однажды, еще до замужества, я услышала, что он побывал в доме одного из таких людей, и очень восхитилась его смелостью.

В доме моей матери ни у кого не было подобных связей. Случалось, правда, что служанки возбужденно рассказывали о чужестранцах, которых мельком увидели на улице, когда ходили за покупками; порой до меня долетали разговоры об их необычайной мертвенно-бледной коже и прозрачных глазах. Я внимала им с тем же любопытством и страхом, с каким слушала истории Ван Да Ма о призраках и демонах из древних времен. Служанки шептались даже о магической способности белых людей похищать душу человека при помощи маленького черного устройства – коробочки, в которую они заглядывали одним глазом. Как только внутри что-то щелкало, человек ощущал странную слабость в груди и вскоре – в результате болезни или несчастного случая – умирал.

Когда я рассказала об этом мужу, он расхохотался.

– И как же тогда мне удалось вернуться от них живым спустя двенадцать лет?

– Ну… потому что вы мудры и разгадали их магию.

– Пойдем, и сама увидишь: они такие же, как мы.

Итак, в тот же день мы отправились в гости. Нас встретил прекрасный сад с травой, деревьями и цветами. Я удивилась, что западные люди понимают ценность природы, хотя устроено все было довольно примитивно: никаких двориков и прудов с золотыми рыбками, деревья высажены без какого бы то ни было порядка, а цветы растут как им заблагорассудится. Должна признать, когда мы наконец очутились перед входной дверью, мною овладело желание сбежать, что я и сделала бы, не будь рядом мужа.

Внезапно дверь отворилась, и на пороге возник «белый дьявол» с широкой улыбкой на лице. Я догадалась, что передо мной мужчина, по одежде – муж носил такую же. Однако представь мой ужас, когда я увидела, что на голове у него не прямые черные волосы, как у других людей, а курчавая рыжая шерсть! Его круглые глаза напоминали омытую морем гальку, а нос горой возвышался посреди лица. О, моим глазам предстало поистине безобразное существо – уродливее, чем Бог севера у входа в храм.

Однако мой муж, нисколько не смутившись при виде странного человека, храбро протянул ему руку, которую тот сжал и потряс вверх-вниз. Не выказав удивления, супруг повернулся, чтобы представить меня. На лице иностранца вновь заиграла широкая улыбка. Он протянул ладонь, словно хотел пожать руку и мне. При взгляде на его ладонь – крупную, шишковатую, покрытую длинными рыжими волосками и черными точками – я внутренне содрогнулась, не в силах заставить себя к ней прикоснуться. Поэтому я сунула руки в рукава и поклонилась. Мужчина улыбнулся еще шире и пригласил нас в дом.

Мы вошли в небольшой холл, напоминающий наш собственный, а затем в комнату. Возле окна сидела фигура, в которой я сразу распознала женщину. Вместо брюк на ней было длинное хлопчатобумажное платье, подпоясанное простой тесемкой. Ее волосы – гладкие и прямые – несмотря на ужасный желтый цвет, выглядели не столь безобразно, как у мужа. Кроме того, у нее был высоко посаженный и не такой крючковатый нос и большие руки с короткими квадратными ногтями. Я посмотрела на ее ступни размером с цеп для обмолотки риса и подумала: «Если таковы родители, на что похожи маленькие белые дьяволята?»

Справедливости ради замечу, что иностранцы старались вести себя вежливо, однако на каждом шагу совершали ошибки, выдавая отсутствие воспитания. Они подавали чашки с чаем одной рукой, угощая сначала меня, а затем моего мужа. Кроме того, мужчина обращался ко мне напрямую! Я сочла это оскорбительным. Ему следовало игнорировать мое присутствие, предоставив жене развлекать меня беседой.

Полагаю, их нельзя винить. Однако, по словам моего супруга, они живут здесь уже двенадцать лет и за это время могли бы кое-чему научиться. О тебе, сестра, я молчу: ты прожила здесь столько, что давно стала одной из нас.

Самая интересная часть визита началась, когда муж попросил иностранку показать мне детей. «Мы сами ждем ребенка, – объяснил он, – и я хотел бы познакомить жену с западными обычаями». Она тут же встала, приглашая меня пройти наверх. Я боялась оставаться наедине с этой женщиной и бросила умоляющий взор на мужа, но тот кивком велел мне следовать за ней.

Впрочем, наверху мои опасения быстро развеялись. Мы вошли в залитую солнцем комнату, которая отапливалась черной печью. И вот что странно: хотя комнату явно хотели нагреть, окно было приотворено, и оттуда проникал холодный воздух. Впрочем, эти подробности я заметила не сразу. Все мое внимание приковали три маленьких иностранца, играющие на полу. Никогда не видела столь забавных существ!

С виду они были здоровыми и упитанными, однако я отметила, что у всех троих светлые волосы. Мне уже приходилось слышать о природе чужестранцев: в отличие от нас они рождаются с белоснежными волосами, которые с возрастом темнеют. Кожа у них тоже очень светлая. Я предположила, что ее протирают какой-то специальной лечебной водой. Тогда мать показала мне комнату, где дети ежедневно моются с головы до ног. Вот и объяснение: природные оттенки потеряли цвет от столь частого мытья.

Затем женщина показала мне детские вещи. Нижнее белье у них белого цвета, а младший ребенок и вовсе был одет целиком в белое. Я спросила у матери, носит ли он траур по кому-нибудь из родственников, поскольку белый – цвет скорби, на что она ответила: нет, его так одевают исключительно из соображений чистоты. Я удивилась: в таком случае уместнее был бы темный оттенок, ведь он менее маркий, – однако промолчала и продолжила осматривать комнату.

Кроватки, также застеленные белым, производили удручающее впечатление. Непонятно, почему они всюду используют цвет траура и смерти. Ребенка следует одевать и заворачивать только в цвета радости: красный, желтый и ярко-синий! Мы обряжаем младенцев в алый, радуясь их появлению на свет. У иностранцев же все наперекор законам природы. Например, я была потрясена, узнав, что чужестранка сама кормила своих детей грудью. Мне бы никогда не пришло в голову самой кормить ребенка. Среди китаянок хоть сколько-нибудь значимого положения и достатка подобное не принято – для этого предостаточно рабынь.

После возвращения домой я рассказала обо всем мужу и в заключение добавила:

– Она сама кормит грудью. Неужели они настолько бедны?

– Нет ничего плохого в том, чтобы кормить своего ребенка, – ответил он. – Ты тоже будешь.

– Что? – поразилась я.

– Разумеется, – серьезно подтвердил муж.

– Но тогда пройдет два года, прежде чем я смогу родить вновь, – возразила я.

– Именно так должно быть. Только довод твой абсурден.

Возможно, мой муж прав и в этом отношении. Хотя, конечно, странно… В любом случае моим надеждам на то, что в доме будет много сыновей, не дано сбыться: в каждой семье несколько детей неизбежно умирают, а часть рождается девочками.

На следующий день я отправилась к госпоже Лю, чтобы рассказать о своем визите. Ах, если бы богиня подарила мне такого сына – крепкого, румяного, ясноглазого! Ее дети были очаровательны в красных узорчатых одеяниях, изысканно подчеркивающих золотистый оттенок кожи.

– Вижу, вы придерживаетесь старинных обычаев, – со вздохом удовлетворения отметила я, глядя на детей.

– И да и нет… – Она притянула к себе старшего ребенка. – Смотрите, я использую белые вкладыши, которые можно легко вынуть и постирать. Берите у иностранцев то, что вам пригодится, а все неподходящее отбрасывайте.

Из ее дома я направилась в магазин тканей и купила тончайший узорчатый шелк красного и розового оттенков, а также черный бархат для крошечного жакета без рукавов и атлас для шапочки. Определиться с выбором было непросто, ведь я хотела для сына самого лучшего. По моей просьбе владельцу магазина пришлось доставать со стеллажей, доходивших до потолка, все новые и новые рулоны шелка, которые хранились завернутыми в темную бумагу.

– Покажите еще! Мне нужен шелк, расшитый цветами персика.

Тяжело пыхтя, старик проворчал что-то насчет женского тщеславия.

– Я не для себя, а для сына.

Тогда он скривил губы в лукавой улыбке и принес кусок самого красивого шелка, который еще не показывал.

– Вот, возьмите. Я хранил его для жены магистрата, но так и быть, уступлю вам ради сына. В конце концов, она всего лишь женщина.

Именно то, что я искала. Розоватое свечение, исходившее от материи, затмевало разложенные на прилавке яркие груды шелка. Я купила ее не торгуясь, хотя старый пройдоха явно прибавил цену, видя мою заинтересованность.

«Вечером, – думала я, неся покупку домой, – выкрою из этой ткани маленькую курточку и брюки. Сделаю все сама. Не хочу, чтобы кто-то прикасался к вещам моего ребенка».

Преисполненная счастья, я была готова всю ночь провести за шитьем для своего сына! Я изготовила ему пару туфель с тигриными мордами, а для забав купила серебряную цепочку.

Ты здесь, сестра? У меня замечательные новости! Сегодня сын шевельнулся у меня под сердцем! Он как будто заговорил со мной.

Я подготовила ему одежду. Все на своих местах, даже крошечные золотые Будды вышиты на атласной шапочке. Покончив с приготовлениями, я купила сундук из сандалового дерева и сложила в него вещи, чтобы они напитались сладким ароматом. Мне больше нечем себя занять; рис на полях еще нефритово-зеленый, и впереди три месяца ожидания. Поэтому я сижу и представляю, как будет выглядеть мой ребенок.

О, темная маленькая богиня, к тебе взываю! Ускорь течение времени, чтобы я поскорее могла взять на руки свое сокровище!

По крайней мере один день он будет принадлежать мне. А потом… Я не хочу об этом думать. Родители мужа написали, что ребенок должен вернуться в дом своих предков, ибо в отсутствие других внуков его жизнь обретает особую ценность, и ему надлежит днем и ночью находиться под присмотром дедушки и бабушки. Они уже с нежностью думают о нем. Отец мужа, который никогда не удостаивал меня словом, на днях послал за мной и произнес длинную речь. При этом из рассуждений его старческого ума выходило, будто ребенок уже появился на свет.

Ох, как бы мне хотелось оставить его себе! Я бы примирилась с маленьким домом и странными чужеземными обычаями, только бы жить здесь втроем, с нашим сыном. Но мне хорошо известны традиции нашего народа. Не следует ожидать, что мне позволят самой растить моего первенца. Он принадлежит всей семье.

Муж крайне этим недоволен. Он ходит по комнате, хмурится и ворчит, что скудоумие рабынь, переедание и пагубная роскошь испортят ребенка. А однажды в сердцах заявил, что лучше ему и вовсе не рождаться. Я испугалась, как бы подобная неблагодарность не разгневала богов, и попросила его замолчать.

– Следует уважать старые обычаи, – сказала я, хотя сердце у меня разрывалось от желания оставить ребенка себе.

Муж теперь ходит мрачнее тучи и хранит молчание. Он больше не говорит со мной о своих родителях и вообще не делится мыслями. Интересно, что у него на уме? Я же стараюсь не загадывать дальше того дня, когда мое маленькое сокровище, услада моих очей появится на свет.

Только послушай, сестра, что сделал мой муж. По-твоему, он поступил дурно? Ох, я и сама не знаю… Остается лишь верить в правильность его решения. Он сказал родителям, что, поскольку у него есть законное право распоряжаться своей женой, справедливо, чтобы его сын тоже принадлежал законным отцу и матери – то есть нам!

Его родители рассердились, однако мы молча стерпели их гнев. По словам мужа, исчерпав все аргументы до последнего, его старый отец беззвучно заплакал. Я огорчилась тому, что сын заставляет отца плакать. Если бы речь шла не о нашем ребенке, а о чем-нибудь другом, мое сердце смягчилось бы. Однако муж сильнее меня и не позволил отцовским слезам себя разжалобить.

Когда мы уехали из дома его предков, я упрекала мужа в нарушении уважаемых традиций прошлого. Теперь, движимая собственным эгоизмом, я не беспокоюсь, что традиция нарушена. Я думаю только о сыне. Он будет моим. Моим! Мне не придется делить его с двадцатью другими людьми: дедушкой, бабушкой, тетками… Я его мать и смогу о нем позаботиться. Буду его купать, одевать и не отпускать от себя ни днем ни ночью.

Теперь мой брак окупился сполна, и я благодарю богов за то, что вышла замуж за современного человека. Он дал мне возможность самой растить своего сына. Целой жизни не хватит, чтобы отплатить за такой подарок.

День за днем я наблюдаю, как желтеет рис на полях. Колосья налились под жарким солнцем и клонятся к земле. Еще немного – и они полностью созреют, готовые к жатве. По словам фермеров, год выдался урожайным. Хорошее время для рождения сына.

Сколько еще дней продлится мечтательное ожидание?

Я больше не задаюсь вопросом, любит меня муж или нет. Когда родится наш сын, мое сердце откроется ему, а его – мне.

Ох, сестра! Он здесь! Мой сын здесь! Наконец-то он лежит у меня на руках, и волосы у него черны как смоль!

Только взгляни на него… Возможно ли, что такое прекрасное существо могло появиться на свет? Какие пухлые ручки с ямочками! А ножки – крепкие, как молодые дубки! Я с любовью осмотрела его тельце: оно сильное и красивое, как у юного бога. Ах, проказник! Он пинается и кричит, требуя грудь, а ведь поел всего час назад. У него громкий голос, не допускающий промедления.

О, мне пришлось нелегко, сестра! Муж с нежностью и тревогой наблюдал, как я хожу туда-сюда перед окном в моей радости и агонии. Спелые колосья срезали и укладывали на землю в большие снопы. Год изобилия… Плодородный год!

Я задыхалась от мучительной боли, и все же меня переполняло ликование при мысли, что моя женственность достигла вершины. Наконец я подарила жизнь своему первенцу! Ох, если бы ты знала, какой он отважный. С какой силой он вышел через врата жизни в мир, с каким могучим криком появился! Он так спешил, что я боялась умереть от боли – и в то же время восхищалась его силой. Мой золотой мальчик!

Моя жизнь принесла свои плоды. Нужно ли говорить, какая радость меня переполняет? К чему скрывать это от тебя, сестра, ведь я столько раз обнажала перед тобой душу. Вот как все было.

Я лежала на кровати вместе с сыном, измученная, но торжествующая. Тут в комнату вошел муж и, приблизившись к изголовью, протянул руки. У меня затрепетало сердце: он хотел совершить старый обычай представления.

И я передала сына на руки отцу с такими словами:

– Дорогой господин, вот ваш первенец. Примите его от своей жены.

Он посмотрел мне в глаза – я с трудом выдержала его пылающий взгляд, – а затем наклонился ближе и промолвил:

– Я возвращаю его тебе. Он принадлежит нам обоим. – Произнесенные тихим голосом слова падали в воздухе, словно серебристые капли. – Я, твой муж, люблю тебя и делю его с тобой.

Ты плачешь, сестра? Ах, знаю… Я тоже! Как иначе вынести столько радости? Посмотри на моего сына! Он смеется!

О, сестра! Мне думалось, теперь, когда сын рядом со мной, я буду обращаться к тебе только со словами радости. Я ликовала, уверенная, что отныне любые печали обойдут меня стороной. Почему до тех пор, пока существуют кровные узы, они постоянно служат источником страданий?

Я с трудом сдерживаю биение сердца. Нет, нет! Дело не в моем сыне. Ему уже девять месяцев, и он растет упитанным, как настоящий Будда. Посмотрела бы ты на него, когда он пытается встать на ножки, – тут и монах рассмеялся бы! С тех пор как мой сын понял, что может ходить, он не желает сидеть на месте. У меня в руках недостаточно силы, чтобы его удержать. У него на уме всегда какая-нибудь шалость, а в глазах пляшут озорные искорки. Муж говорит, что я балую ребенка. Но скажи, разве можно ругать столь прекрасное дитя? Он обезоруживает меня своим упрямством, заставляя смеяться до слез! Ах, нет, дело не в моем сыне!

Я говорю о своем брате, единственном сыне моей матери, который последние три года прожил в Америке. Вот из-за кого обливается кровью материнское сердце – и мое тоже.

Помнишь, я рассказывала, как сильно любила его в детстве? Однако мы не виделись уже несколько лет, и лишь изредка до меня доходили кое-какие вести. Его имя нечасто слетает с матушкиных губ: она так и не забыла, что сын уехал из дома против ее воли, отказавшись жениться на своей нареченной.

И вот он снова лишает маму покоя. Мало того, что мой брат серьезно ослушался ее в прошлом, так теперь еще… Впрочем, суди сама – вот письмо. Вчера его принесла Ван Да Ма, наша старая кормилица, которая прекрасно осведомлена обо всех семейных делах.

Войдя, она поклонилась до земли перед моим сыном, а затем, обливаясь слезами и горестно охая, протянула мне письмо.

Такое поведение могло объясняться только серьезной трагедией. На секунду у меня в груди все оборвалось.

– Мама!.. – воскликнула я.

Вспомнив, с какой слабостью она опиралась на трость во время нашей последней встречи, я внутренне упрекнула себя за то, что после рождения ребенка навестила ее всего дважды, слишком занятая собственным счастьем.

– Дело не в вашей матери, дочь многоуважаемой госпожи, – ответила кормилица с тяжелым вздохом. – Боги продлили ей жизнь, чтобы обрушить на нее новое горе.

– Значит, мой отец?.. – спросила я. Внезапный ужас сменился тревогой.

– Достопочтенный тоже пока не пьет из Желтых источников, – с поклоном ответила Ван Да Ма.

– Кто тогда? – Я взглянула на конверт, который она положила мне на колени.

– Пусть молодая мать августейшего сына прочтет письмо. Там все сказано.

Приказав служанке подать Ван Да Ма чай в другой комнате и поручив ребенка няне, я обратилась к письму. На нем значилось мое имя и имя моей матери в качестве отправителя. Я была заинтригована: раньше она мне никогда не писала.

Когда прошло первое удивление, я разорвала узкий конверт и вынула лист бумаги, на котором были начертаны тонкие, выверенные линии материнской кисти. Торопливо пробежав глазами вступительные фразы, я перешла к сути письма:

«Твой брат, уже много месяцев живущий за границей, пишет мне, что хочет взять в жены иностранку…»

В заключение следовали обычные формальности. Ох, сестра! Даже из этих скудных слов я поняла, что мамино сердце обливается кровью.

– О, жестокий безумный брат! – воскликнула я. – О, злой жестокосердный сын!

Прибежавшие на крики служанки стали меня утешать, напоминая, что гнев может отравить грудное молоко.

Видя, что я не в силах справиться с бурным потоком слез, они сели рядом на полу и принялись громко рыдать вместе со мной, чтобы отвести мой гнев. Наконец, утомленная слезами и поднятым шумом, я попросила их замолчать и послала за Ван Да Ма.

– Дождемся моего мужа, он должен вернуться через час. Я покажу ему письмо и узнаю, что мне делать, а заодно спрошу позволения съездить к маме. Ты же пока подкрепись – съешь рис с мясом.

Она охотно согласилась, и я приказала подать дополнительную порцию свинины, дабы немного отблагодарить Ван Да Ма за то участие, которое она принимала в семейных невзгодах.

Ожидая возвращения мужа у себя в комнате, я размышляла о брате и безуспешно пыталась представить, каким он стал: взрослый мужчина в американском костюме, бесстрашно путешествующий по неизведанным дорогам далекой страны. Возможно, он выучился говорить с тамошними мужчинами и женщинами… Да, несомненно, ведь он полюбил одну из них. Оглядываясь назад, я видела его таким, каким знала лучше всего: ребенком, старшим братом моих детских лет, с которым мы играли у входа во внутренние дворики.

В ту пору он на голову превосходил меня ростом, был порывист в движениях и речах и охоч до веселья. Внешностью брат пошел в маму: тот же овал лица, тонкие прямые губы, проницательные глаза под ясно очерченными бровями. Старшие наложницы завидовали тому, что он превосходил красотой их сыновей. Но разве могло быть иначе? Они простолюдинки, бывшие рабыни с вульгарными толстыми губами и мохнатыми, как собачья шерсть, бровями. Родословная моей матери насчитывала сотню поколений. Ее красота заключалась в правильности линий и сдержанности оттенков, и сын унаследовал от нее эту красоту.

Впрочем, брат мало заботился о внешности. Целиком сосредоточенный на играх, он нетерпеливо отталкивал пальцы рабынь, когда те, желая польстить матери, с восхищением ласкали его гладкие щечки. Порой в своем увлечении игрой и смехом он становился запальчив. Решительный во всем, он не терпел, чтобы ему навязывали чужую волю.

Когда мы играли вместе, я не смела ему перечить. Отчасти потому, что он был мальчиком, и мне, девочке, не пристало идти поперек его воли. Но главным образом я уступала потому, что очень любила его и не могла видеть, как он огорчается.

На самом деле никто не смел перечить моему брату. Слуги и рабы относились к нему с почтением, как к молодому господину, и даже суровая сдержанность нашей матери смягчалась в его присутствии. Я не говорю, что она позволяла ему открыто проявлять непослушание. Просто, как мне думается, ограничивалась теми приказами, которые не шли вразрез с его желаниями. Однажды мама велела рабыне убрать со стола масляный пирог до прихода моего брата: он любил их, но потом ему всегда становилось плохо. И мать боялась, что придется отказать сыну, если он увидит и потребует пирог.

Таким образом, с самого детства жизнь его текла гладко. Мне даже в голову не приходило замечать разницу в обращении с братом и со мной. Я никогда не мечтала быть равной ему. В этом не было необходимости. Я не играла столь важной роли в семье, как он – первенец и наследник нашего отца.

В то время я любила брата больше всех на свете. Помню наши прогулки в саду: я держала его за руку, мы наклонялись над мелкими прудами, высматривая в зеленоватых тенях «нашу с ним» золотую рыбку. Вместе мы собирали разноцветные камешки и возводили сказочные дворы по образцу наших дворов, только совсем крошечные и более замысловатые по планировке. Я считала его мудрейшим из людей, когда он, направляя мою руку, учил меня осторожно водить кистью по начертанным контурам букв в моей первой тетрадке. Стоило брату появиться на женской половине, я следовала за ним по пятам, как щенок, а если он уходил за арку ворот в мужские покои, куда меня не допускали, я терпеливо ждала его возвращения.

Затем ему исполнилось девять лет; его забрали из женских комнат в покои отца, и наша совместная жизнь оборвалась.

О, сколько слез было пролито в те первые дни! Наплакавшись, я засыпала и видела во сне место, где мы навсегда останемся детьми и никто нас не разлучит. Прошло немало времени, прежде чем я перестала тосковать, не находя брата в комнатах. Мать, опасаясь за мое здоровье, в конце концов сказала:

– Доченька, твоя затянувшаяся тоска по брату неприлична. Подобные чувства следует хранить для других родственных связей. Такое горе уместно только в случае смерти родителей твоего мужа. Посему научись чувству меры и сдержанности. Займи себя учебой и вышиванием. Пришло время всерьез подумать о твоем замужестве.

С тех пор я жила с мыслью о предстоящем браке и с возрастом поняла, что моя жизнь и жизнь моего брата никогда не смогут идти бок о бок. Я принадлежала не к его семье, а в первую очередь к семье моего жениха. Поэтому я прислушалась к словам матери и решительно взялась за выполнение своих обязанностей.

Отчетливо помню день, когда брат выразил желание поехать учиться в Пекин. Он пришел к матери, чтобы спросить ее официального позволения. Поскольку он уже получил согласие отца, его визит был лишь проявлением вежливости. Едва ли мама могла запретить то, что разрешил отец. Но брат всегда строго соблюдал внешние формальности.

Он предстал перед матерью в тонком летнем костюме из светло-серого шелка, изящный, словно тростник. На большом пальце у него было нефритовое кольцо. Брату всегда нравились красивые вещи. Он стоял, чуть склонив голову и потупив глаза. Однако со своего места я видела его сверкающий из-под ресниц взгляд.

– Матушка, – начал он, – если позволите, я хотел бы продолжить обучение в Пекинском университете.

Брат, разумеется, знал: будь ее воля, она запретила бы. Мать со своей стороны понимала, что должна дать согласие. Любая другая на ее месте разразилась бы причитаниями и слезами. Она же тихо и твердо ответила:

– Сын мой, ты знаешь, будет так, как говорит твой отец. Я всего лишь твоя мать и не могу идти против его воли. Однако мне есть что сказать. Я не вижу никакой пользы в твоем отъезде. Твои отец и дед получили домашнее образование. Тебя с детства учили выдающиеся умы города. Мы даже пригласили из Сычуаня Мудреца Тана, чтобы он обучал тебя поэзии. Человеку твоего положения не нужна иностранная школа. Отправляясь в чужой город, ты подвергаешь опасности свою жизнь, которая не принадлежит тебе всецело до тех пор, пока ты не подаришь нам сына и таким образом не продолжишь род. Если бы ты сначала женился…

Брат раздраженно повел плечами и закрыл веер, который держал в левой руке, а затем с резким щелчком вновь открыл. Когда он поднял голову, в его глазах пылал огонь неповиновения. Мама подняла руку.

– Помолчи, сын мой. Я не приказываю, а только предупреждаю. Твоя жизнь тебе не принадлежит. Береги себя.

И она кивком отпустила его.

С тех пор я редко видела брата. До моей свадьбы он приезжал домой только два раза, и нам нечего было сказать друг другу. К тому же мы никогда не оставались наедине. Он приходил на женскую половину в основном для того, чтобы выразить почтение матери или попрощаться с нею, и я не могла свободно поговорить с ним в присутствии старших.

Я заметила только, что он стал выше и держался очень прямо. Его лицо утратило юношескую нежность, а фигура – изящество и мягкую детскую грацию, которая в раннем возрасте придавала ему сходство с хорошенькой девушкой. Он рассказывал матери, что в иностранной школе приходится ежедневно выполнять физические упражнения, в результате чего тело растет и становится сильнее. Волосы он стриг по новой моде времен первой революции, и они гладко лежали на его высоко поднятой голове. Я видела, что он красив. Женщины во внутренних покоях вздыхали ему вослед, а толстая вторая жена шептала: «Ах, он похож на своего отца во времена нашей любви!»

Потом брат отправился за океан, и больше я с ним не виделась. Его образ в моем сознании утратил четкость и поблек, размытый неизвестностью.

Сидя в своей комнате с материнским письмом в руках и дожидаясь мужа, я поняла, что брат стал мне чужим человеком, которого я почти совсем не знаю.

Когда в полдень домой вернулся муж, я в слезах подбежала к нему, протягивая письмо.

– Что такое? – удивленно спросил он. – Что случилось?

– Вот, прочтите… Прочтите и судите сами! – воскликнула я и, наблюдая за выражением его лица, разрыдалась пуще прежнего.

– Глупый, глупый мальчишка! – бормотал мой супруг, комкая письмо в руке. – Как он смеет так поступать? Разумеется, немедленно поезжай к своей почтенной матушке. Она, верно, нуждается в утешении.

Через слугу супруг велел рикше поторопиться с обедом, чтобы не терять времени. Едва тот закончил трапезу, я вместе с ребенком и няней села в повозку и попросила возницу бежать как можно быстрее.

Едва переступив порог, я почувствовала, что дом окутан гнетущей тишиной, словно луна – грозовыми тучами. Рабыни, занятые повседневными делами, украдкой бросали друг на друга взгляды и перешептывались, а Ван Да Ма, вернувшаяся вместе со мной, пролила по дороге столько слез, что веки у нее опухли.

Вторая и Третья жены со своими детьми сидели во Дворе плакучих ив. Когда я вошла с сыном, они, даже толком меня не поприветствовав, тут же набросились с вопросами.

– Ах, прекрасное дитя! – воскликнула толстая жена, лаская пухлыми пальцами щечку ребенка и нежно водя носом по его руке. – Ах ты мой сладенький! – Затем она с важным видом обернулась ко мне. – Ты слышала?

Я кивнула.

– Где мама?

– Достопочтенная Первая жена уже три дня сидит в своей спальне и ни с кем не разговаривает. Дважды в день она выходит в общую комнату, чтобы распорядиться по дому, раздать рис и другие припасы, а затем возвращается к себе. Губы у нее сжаты, словно у каменного изваяния. Мы избегаем ее взгляда и не решаемся с ней заговаривать. Никому не известно, о чем она думает.

– Если она что-то скажет, ты передашь нам? – с заискивающей улыбкой спросила Вторая жена. Я тряхнула головой, отказываясь удовлетворить ее любопытство. – Тогда, по крайней мере, оставь нам маленькое сокровище, чтобы мы с ним поиграли, – добавила она, протягивая руки к моему сыну.

– Лучше возьму его к матушке. Он поднимет ей настроение и отвлечет от горестных мыслей.

Я миновала гостиную, Пионовый двор, женскую комнату отдыха и наконец остановилась перед материнскими покоями. Обычно вход туда преграждала только красная атласная занавеска, однако сейчас дверь за ней оказалась заперта. Я легонько постучала по панели ладонью. Никто не ответил. Тогда я стукнула еще раз и позвала:

– Матушка, это я, ваша дочь!

Наконец, словно откуда-то издалека, до меня донесся ее голос:

– Входи, дитя мое.

И я вошла.

В бронзовой урне перед священными писаниями на стене курились благовония. Мать сидела возле черного резного стола и держала в поникшей руке книгу. При моем появлении она подняла голову.

– Ты пришла… Я пыталась читать Книгу перемен, но не нашла на ее страницах ничего утешительного.

Она рассеянно покачала головой. Книга, выскользнув из ее пальцев, упала на пол и осталась лежать там.

Такое безразличие меня встревожило. Мама всегда отличалась самообладанием, уверенностью, выдержкой. Теперь я увидела, что она слишком много времени проводит в одиночестве, и упрекнула себя за чрезмерную любовь к сыну и мужу, всецело завладевшую мной. С моего последнего визита прошло уже много времени. Как ее приободрить и немного утешить? Я поставила сына на пухлые ножки, соединила его ладони вместе и, велев поклониться, шепнула:

– Скажи: почтенная госпожа.

– Пе-чте, – пролепетал он, глядя на нее без улыбки.

Матушка не видела внука с тех пор, как ему исполнилось три месяца, а ты, сестра, и сама знаешь, какой он хорошенький. Кто перед ним устоит? Мама несколько мгновений глядела на него, затем поднялась, подошла к позолоченному шкафчику и достала красную лакированную шкатулку. Внутри оказались маленькие лепешки, посыпанные кунжутом. Она вручила их ребенку, и тот заливисто рассмеялся. Мать наградила его слабой улыбкой.

– Кушай, мой маленький стручок лотоса! Кушай, мой пирожочек!

Видя, что она немного отвлеклась, я подняла с пола книгу, затем наполнила из чайника чашку и поднесла ее двумя руками.

Матушка попросила меня сесть; ребенок играл на полу, а мы наблюдали за ним. Я не решалась заговорить первой, не зная, захочет ли она поднимать вопрос о моем брате. Мама начала издалека:

– Итак, теперь у тебя есть сын, дочь моя.

Я вспомнила тот вечер, когда поведала ей о своих горестях. Теперь для меня настали радостные времена.

– Да, матушка. – Я улыбнулась.

– Ты счастлива? – спросила она, не сводя глаз с ребенка.

– Мой господин бесконечно милостив ко мне, своей смиренной жене, – ответила я.

– Ребенок зачат и рожден в согласии, – сказала она, задумчиво глядя на моего сына. – Он совершенен во всем, на что ни посмотри. В нем все прекрасно, большего и желать нельзя. Ах… – Она беспокойно повела плечами. – Твой брат был таким же в детстве! Лучше бы он умер тогда и остался в моей памяти прекрасным и послушным сыном!

Я поняла, что ей хочется поговорить о моем брате, однако медлила, стараясь уловить направление ее мыслей. Через некоторое время она подняла глаза и вновь обратилась ко мне:

– Ты получила мое письмо?

– Ваше письмо сегодня утром доставила служанка, – с поклоном ответила я.

Мама в очередной раз вздохнула, затем подошла к письменному столу и извлекла из выдвижного ящика еще одно письмо. Я стоя ждала, пока она вернется к своему креслу. Наконец мать вручила мне конверт.

– Вот, прочти.

Я взяла письмо в руки. Оно было от приятеля моего брата по фамилии Чжу, с которым они вместе уехали из Пекина в Америку. По просьбе моего брата – говорилось в письме – он, Чжу Гуодин, сообщает достопочтенным старейшинам, что их сын обручился по западному обычаю с дочерью одного из университетских преподавателей. Он выражает родителям сыновнее почтение и просит их разорвать помолвку с дочерью семейства Ли, одна мысль о которой всегда делала его несчастным. Признавая высшую добродетель своих родителей и их бесконечную доброту по отношению к нему, недостойному сыну, он тем не менее ясно дает понять, что не может жениться на той, с кем был обручен по китайскому обычаю. Времена изменились, и он как современный человек намерен вступить в современный, независимый и свободный брак.

Письмо заканчивалось официальными выражениями сыновней почтительности и смирения, которые, однако, не помешали моему брату открыто заявить о своем желании. Он попросил друга выступить в роли посредника, чтобы избегнуть прямой конфронтации с родителями и таким образом избавить их и себя от неловкости. В моем сердце вспыхнуло негодование. Дочитав письмо, я сложила его и молча протянула матери.

– Он помешался умом, – сказала она. – Я отправила ему электрическое письмо и велела немедленно возвращаться.

Только тут я поняла, насколько велико ее беспокойство. Мама принадлежит к старому поколению китайцев. Когда на улицах нашего древнего и прекрасного города стали появляться высокие столбы, опутанные проводами, словно ветви деревьев – паутиной, она решительно воспротивилась такому осквернению традиций.

– Наши почтенные предки обходились кистью и чернильницей. Неужели у нас, их недостойных потомков, есть более важные слова, требующие такой срочности?

Узнав, что слова теперь могут передаваться даже под водой, она сказала:

– И что мы хотим сообщить этим варварам? Разве боги проложили между нами океан не для того, чтобы мы жили порознь? Негоже объединять то, что разделено божьей мудростью.

А теперь моя мать сама почувствовала необходимость в спешке!

– Не думала, что когда-нибудь воспользуюсь чужеземными выдумками, – с горечью произнесла она. – Мне бы и не пришлось, останься сын дома. Но, когда имеешь дело с варварами, приходится идти на сделку с самим дьяволом!

Я попыталась ее успокоить.

– Матушка, не переживайте. Брат послушает вас и откажется от безумной затеи насчет иностранки.

Подперев лоб руками, она устало качнула головой. Меня вдруг неприятно поразил ее нездоровый вид! Мать никогда не была полнотелой, а теперь и вовсе истаяла; ее рука, поддерживающая голову, дрожала. Я наклонилась ближе, чтобы как следует ее рассмотреть, и тогда она медленно заговорила.

– Я давно заметила, – начала она слабым усталым голосом, – когда женщине удается проникнуть в сердце мужчины, его глаза обращены внутрь, на нее, и на какое-то время он становится слеп ко всему остальному. – Она сделала паузу, а затем, собрав остатки сил, продолжила: – Твой отец… Разве его не считают достойным человеком? Однако я давно смирилась с тем, что женская красота пробуждает в нем похоть и на время лишает рассудка. Он перестает слышать голос разума. Я потеряла счет его певичкам – в довершение к тем трем дармоедкам, которых он взял в дом в качестве наложниц. И взял бы четвертую, если бы его страсть к этой девице из Пекина не угасла еще до окончания переговоров. Стоит ли при таком отце ждать большей мудрости от сына?

Мама внезапно вскочила на ноги. Ее губы сами собой скривились в презрительной усмешке.

– Мужчины!.. Их сокровенные мысли, как змеи, всегда вьются вокруг женской плоти!

Ее слова повергли меня в ужас. Прежде она никогда не говорила об отце и его наложницах. Передо мной внезапно распахнулись внутренние чертоги ее сердца. Горечь и обида жгли ей душу. Не находя слов утешения, я попробовала представить, как мой возлюбленный муж берет себе вторую жену, – и не смогла. Я помнила только часы нашей любви. Мой взгляд невольно упал на сына, играющего с кунжутными лепешками. Какими словами я могла утешить маму?

И все же мне хотелось высказаться.

– Возможно, иностранка… – робко начала я.

Мать стукнула об пол своей длинной трубкой, которую только что взяла со стола и начала торопливо набивать дрожащими пальцами.

– Не желаю больше о ней слышать, – отрезала она. – Я все сказала и жду от сына повиновения. Пускай он вернется и женится на своей невесте, дочери Ли, дабы произвести наследника. Как только его долг перед предками будет исполнен, пусть берет в наложницы кого пожелает. Можно ли ожидать, что сын проявит себя с лучшей стороны, чем отец? А теперь довольно разговоров. Оставь меня. Я устала и хочу прилечь.

Я не осмелилась возражать. Мама и в самом деле была очень бледна; вся ее фигура поникла, как засохший тростник. Взяв сына на руки, я вышла.

Дома я со слезами на глазах поведала мужу, что мне не удалось облегчить материнское горе. Он ласково погладил меня по голове и посоветовал набраться терпения до приезда брата. Его слова подарили мне утешение и надежду. Однако на следующее утро, когда он ушел на работу, я вновь засомневалась. Образ матери не шел у меня из головы!

В течение долгих лет своей наполненной горестями жизни она лелеяла одну великую надежду – надежду любой добродетельной женщины – на то, что у нее появится внук, который станет ей опорой в старости и позволит исполнить долг перед семьей. А теперь брат поставил свое бездумное желание превыше смысла ее жизни!

Я его пристыжу. Я повторю ему все, что сказала мама. Напомню, что он единственный сын. Неужели он посмеет положить на колени матери внука, рожденного от чужестранки?

Мы до сих пор в неведении, сестра! Каждый день я отправляю садовника в дом моей матери, чтобы справиться о ее здоровье и узнать, нет ли каких известий от брата. И каждый раз, вот уже пятнадцать дней, садовник возвращается с тем же ответом:

– Достопочтенная просила передать, что здорова, хотя слуги видят, как она тает на глазах и почти не ест. От молодого господина пока никаких вестей. Потому-то ее душа и разъедает тело. В таком возрасте нелегко противостоять тревогам.

О, почему брат не пишет? Я приготовила для мамы изысканные кушанья, разложила их в лучшие фарфоровые тарелки и отправила через слуг с такими словами:

«Матушка, пожалуйста, съешьте немного мяса. Если не ради удовольствия, то хотя бы потому, что я приготовила его собственноручно».

Говорят, она едва притрагивается к еде – и тут же откладывает палочки. Ее не оставляет тревога. Неужели брат хочет погубить маму своим поведением? Ему прекрасно известно, как она относится к неподобающим западным обычаям. Позор, что он забыл о своем долге!

Я часами размышляю и строю догадки. Как поступит мой брат? Я не сомневалась, что в конце концов он прислушается к матери. Разве не ей он обязан каждой клеточкой своего тела? Неужели у него хватит духу осквернить этот священный дар связью с чужестранкой?

Кроме того, брат с ранних лет посвящен в мудрость Великого Учителя, которая гласит: «Первая обязанность мужчины – во всем следовать воле родителей». Узнав о намерениях сына, отец наверняка ему откажет. Таким образом, ко мне ненадолго вернулось утраченное спокойствие.

Однако сегодня мои мысли подобны стремительному потоку, несущему свои воды по бесплодной земле.

Мой муж – вот кто силою своей любви заставляет меня усомниться в мудрости старинных обычаев. Я нахожусь в растерянности. Вчера вечером он говорил странные вещи. Вот как все было.

Мы сидели на маленькой кирпичной террасе, которую он пристроил с южной стороны дома. Слуги удалились по своим делам. Наш сын спал наверху в бамбуковой кроватке. Я сидела на фарфоровой садовой скамье чуть поодаль от моего господина, как и подобает. Сам он растянулся в плетеном шезлонге.

Вместе мы наблюдали за полной луной, мерцающей в вышине. Подул ночной ветерок, и по небу со скоростью больших белоснежных птиц пронеслась вереница облаков, которые то скрывали, то вновь обнажали чарующий лик луны. Стремительный их бег создавал иллюзию, будто сама луна кружит над деревьями. В ночном воздухе витал запах дождя. От всей этой красоты и покоя сердце мое наполнилось восторгом. Внезапно я осознала, что вполне довольна своей судьбой. Подняв глаза, я увидела, что муж наблюдает за мной. Робкий и ни с чем не сравнимый трепет счастья охватил меня.

– Какая луна! – сказал он наконец, и его голос дрожал от радости. – Не хочешь сыграть на своей древней арфе, Гуйлань?

– По словам старинных мастеров, которые ее создали, у арфы есть семь табу и шесть вещей, которых она не терпит, – сказала я, желая его поддразнить. – Она не подает голоса во время траура, в присутствии праздничных инструментов, когда музыкант несчастен или недостоин, если давно не зажигались благовония, а также в присутствии равнодушного слушателя. Если арфа не запоет сегодня вечером, мой господин, то по какой причине из этих шести?

Однако он со всей серьезностью ответил:

– Помню, однажды арфа отказалась подать голос в моем присутствии: я был тем равнодушным слушателем. Но теперь?.. Нет, душа моя. Пусть твои пальцы сыграют песни о любви, песни старых поэтов.

Тогда я поднялась за арфой, положила ее на маленький каменный столик подле мужа и тронула струны, размышляя, что ему сыграть. Наконец я запела:

Печальный напев звучал в струнах еще долго после того, как мои пальцы перестали их касаться: «Одна-одна-одна…» Ветер подхватил эхо, и внезапно весь сад наполнился тоскливыми звуками, которые странным образом отозвались во мне и пробудили печальные воспоминания о маме, дремавшие весь последний час. Я осторожно накрыла струны ладонью, чтобы заглушить их стенание.

– Сегодня, господин, арфа недовольна из-за меня. Мне грустно, и она плачет вместе со мной.

Он приблизился и взял меня за руку.

– Отчего ты грустишь?

– Дело в моей матери, – тихо сказала я, на мгновение преклонив голову к его плечу. – Она страдает из-за моего брата, и ее страдание передается мне через арфу. Я чувствую, сегодня мама неспокойна. Она тревожится в ожидании его приезда. У нее никого не осталось, кроме сына. С отцом их уже давно ничто не связывает, а я отныне принадлежу к другой семье – вашей.

Вначале супруг мой ничего не ответил. Вынув из кармана иностранный табак, он закурил, а потом спокойно произнес:

– Готовься к худшему. Нужно смотреть правде в глаза. Вероятно, он не станет повиноваться матери.

Я встревожилась.

– Почему вы так думаете?

– А у тебя есть основания считать иначе? – спросил он, выпуская изо рта клубы сигаретного дыма.

Я отстранилась.

– Нет, не спрашивайте меня. Я не знаю… Я не сильна в рассуждениях! Единственный довод, который приходит мне на ум: его с детства учили, что послушание родителям лежит в основе государства, и сыновний долг…

– Старые устои рушатся… вернее, уже рухнули, – перебил меня супруг с многозначительным взглядом. – В настоящее время необходимы более веские доводы.

Вначале я отнеслась к его словам с некоторым сомнением, а затем вспомнила свою тайную усладу – то, о чем никогда не говорила вслух.

– Но ведь иностранки так уродливы, – прошептала я сокровенную мысль. – Как мужчина нашей расы может искать среди них жену? У западных мужчин нет другого выбора, и они…

Я умолкла: мне было стыдно говорить так о других мужчинах при супруге. И тем не менее как могли они желать женщин, подобных той, в чьем доме мы побывали до рождения сына? Эти светлые пустые глаза, эти выцветшие волосы, эти грубые ладони и ступни… Я хорошо знаю своего брата! Разве он не сын моего отца? Разве мой отец больше всего на свете не ценит в женщинах красоту?

Муж коротко рассмеялся.

– Ах! Не все китаянки красивы, и не все иностранки уродливы! Насколько я слышал, дочь Ли, с которой помолвлен твой брат, далеко не красавица. В чайных поговаривают, что у нее слишком широкий рот, а губы изогнуты книзу, как рисовый серп…

– Как смеют эти бездельники рассуждать о подобном? – возмутилась я. – Она порядочная девушка из знатной семьи!

Он пожал плечами.

– Я лишь повторяю то, что услышал. И твой брат наверняка слышал то же самое. Возможно, именно из-за этих сплетен он так быстро увлекся другой женщиной.

Какое-то время мы молчали.

– К слову, об иностранках… – наконец задумчиво произнес муж. – Некоторые из них прекрасны, словно звезды! У них ясный взгляд, раскованные тела…

Я в изумлении посмотрела на него.

– Прекрасные обнаженные руки… – продолжал он, словно не замечая меня. – В них нет ни капли нарочитой скромности наших женщин. Они свободны, как солнце и ветер; смеясь и танцуя, они вырывают сердце мужчины и пропускают его сквозь пальцы, как солнечный свет, чтобы затем растоптать его.

На миг у меня пресеклось дыхание. О ком говорил мой муж? Какая иностранка научила его так думать? Внезапно во мне поднялась горькая обида.

– Вы… у вас… – Я запнулась.

Он покачал головой и тихо рассмеялся.

– О, женщины! Нет, никто не топтал мое сердце. Я хранил его до тех пор, пока… – Нотка нежности, прозвучавшая в его голосе, отозвалась в моем сердце, и я почувствовала облегчение.

– Вам приходилось нелегко? – прошептала я.

– Да, порой. Мы, китайцы, всегда стояли особняком. Наши женщины сдержанные и неприступные, они ничем не выдают своих чувств. А для молодого человека вроде твоего брата иностранки, с их прекрасной, по-лебединому белоснежной кожей, предлагающие в танце свои изящные тела…

– Довольно, господин, – с достоинством промолвила я. – Это мужские разговоры, не предназначенные для моих ушей. Неужели эти люди в самом деле такие грубые и дикие, как следует из ваших слов?

– Нет, – медленно ответил он. – Отчасти причина кроется в том, что их нация еще молода, а молодость не ищет утонченных наслаждений. Твой брат тоже молод. Ты должна помнить об этом, даже если тебе неприятно слышать, что у его невесты губы изогнуты, как рисовый серп.

Одарив меня очередной улыбкой, он вновь погрузился в созерцание луны.

Мой муж мудрый человек. Я не могу легкомысленно отмахнуться от его слов. Из всего им сказанного я начинаю понимать, что в обнаженной плоти иностранок есть какое-то неуловимое очарование. Слушая его, я ощущаю смутную тревогу. На память приходят сияющие глаза и смех моего отца и его любимой наложницы. Я содрогаюсь от подобных мыслей – и все же не могу их отогнать.

Конечно, размышляла я, мой брат мужчина. К тому же его затянувшееся молчание – дурной знак. Еще с детства он использовал молчание как способ настоять на своем. По рассказам Ван Да Ма, стоило маме что-либо ему запретить, как он замыкался в себе и еще сильнее упорствовал в своем желании.

В конце концов я со вздохом убрала арфу в лакированный футляр. Луна полностью скрылась за облаками, стал накрапывать дождик. Атмосфера вечера изменилась, и мы зашли в дом.

В ту ночь я почти не спала.

Сегодня с рассвета небо затянуто серой пеленой. Воздух еще тяжел от недавней жары и насыщен влагой. Ребенок капризничает, хотя никаких симптомов болезни я не нахожу.

Слуга, посланный в дом моей матери, принес известие о возвращении отца. Полагаю, Ван Да Ма взяла на себя смелость написать ему через городского писаря, который сидит у храмовых ворот, и смиренно просила приехать. Силы моей матери были на исходе, она целыми сутками не выходила из комнаты и ничего не ела. Получив письмо, отец на два дня вернулся домой.

Он еще не видел внука, поэтому я нарядила сына в красное и отправилась с визитом.

Я нашла отца во Дворе золотых рыбок. В последнее время он сильно располнел и теперь, разморенный жарой, сидел возле пруда в одной нижней рубашке и летних шелковых брюках, бледный, как вода под ивами. На коленях он держал одного из своих отпрысков, празднично одетого по случаю возвращения главы семейства. Рядом стояла Вторая жена и обмахивала его веером; от непривычных усилий по щекам ее катился пот.

Когда я вошла во двор, отец хлопнул в ладоши и воскликнул:

– Так-так! А вот и наша мать с сыном!

Сняв ребенка с коленей, он поманил моего сына к себе, подбадривая его ласковым голосом и улыбками. Я низко поклонилась, и он кивнул в ответ, по-прежнему не сводя глаз с внука. Тогда я сложила ручки ребенка вместе и велела ему исполнить поклон. Отец очень обрадовался.

– Так-так, – тихо приговаривал он. Затем усадил моего сына к себе на колени, ощупал его пухлые ручки и ножки и рассмеялся, когда тот удивленно распахнул глаза.

– Настоящий мужчина! – довольно воскликнул отец. – Пускай служанка принесет ему сладости! Засахаренную хурму и пирожки!

Я забеспокоилась. У моего сына прорезалось еще только десять зубов. Как он будет есть засахаренную хурму?

– О, почтенный отец! – взмолилась я. – Подумайте о его нежном возрасте. Его животик не привык к твердой пище. Прошу вас…

Он жестом велел мне замолчать, и я вынужденно подчинилась.

– Ты ведь мужчина! – обратился он к ребенку. – Неужели твоя мать до сих пор кормит тебя кашей? Дочка, у меня тоже есть сыновья… много сыновей. Четыре или пять? Не помню. Как бы то ни было, я знаю о сыновьях больше, чем мать единственного сына, хотя бы и такого! – Отец громко рассмеялся и продолжил: – Ах, если бы только мой сын, твой брат, подарил мне такого же внука от дочери Ли, чтобы почтить мои старые кости!

Теперь, когда он сам завел речь о брате, я осмелилась спросить:

– А если ваш сын женится на иностранке? Вот главный страх, который терзает матушкино сердце и день ото дня лишает ее сил.

– Пф! Невозможно, – отмахнулся отец. – Как он женится без моего согласия? Это незаконно. Твоя мать только попусту волнуется. Не далее как сегодня утром я сказал ей: «Хватит изводить себя глупостями! Пускай мальчик развлечется с этой иностранкой. Ему всего двадцать четыре, у него играет кровь. В его возрасте я волочился сразу за тремя. Не мешай парню получать удовольствие. Когда она ему надоест – скажем, месяца через два, ну или пять-шесть, если она действительно так красива, – он охотнее согласится на брак. Разве мы вправе требовать, чтобы сын четыре года жил монахом, даже в чужой стране? Разве иностранки не женщины, в конце-то концов?»

Но кто разберет, что у твоей матери на уме. Она всегда находилась во власти навязчивых идей. Нет, я ничего против нее не говорю. Она мудрая женщина и не тратит впустую мое золото и серебро. Я не жалуюсь. Она никогда не поносит меня в своих речах, как другие женщины. Признаюсь, порой мне этого даже хочется, лишь бы не ее молчание, которое в первые годы брака сбивало меня с толку. Теперь мне все равно! Никому не понять женские капризы. К тому же за ней всегда, еще с юности, водился этот недостаток: излишняя серьезность в повседневных делах. Она цепляется за какую-то мелочь, за воображаемый долг – и превращает его в смысл своей жизни. Это очень утомительно…

Он внезапно умолк, охваченный раздражением. Я никогда не видела отца таким. Выхватив веер из рук наложницы, он начал быстро обмахиваться. Затем спустил моего сына на землю и, словно забыв о нем, продолжил почти в гневе:

– А теперь у нее появилась странная женская фантазия, будто внук непременно должен родиться от первой связи нашего сына – якобы такой ребенок будет щедрее одарен Небесами. Ах, женские суеверия! Даже лучшие из вас невежественны, потому что отрезаны от мира.

Отец закрыл глаза и несколько мгновений молча обмахивался веером. Его раздражение постепенно утихло, а на лице появилась обычная добродушная улыбка. Он открыл глаза и принялся угощать моего сына лепешками, приговаривая:

– Ешь, мой маленький! Какое все это имеет значение? Разве сын посмеет ослушаться отца? На сей счет я спокоен, и ты не волнуйся, дочка.

Однако я не удовольствовалась его словами и спустя некоторое время заговорила вновь:

– А если он откажется жениться на своей невесте? Я слышала, времена изменились…

Отец непринужденно махнул рукой, словно не желая ничего знать, и улыбнулся.

– Откажется? Где это слыхано, чтобы сын пошел против отцовской воли! Успокойся, дитя мое. Через год у него появится законный наследник от дочери Ли. Такой же, как ты, мой маленький!

И он потрепал моего сына по щечке.

Дома я пересказала слова отца мужу. Выслушав меня, он задумчиво проговорил:

– Сложность в том, что иностранка вряд ли захочет мириться с ролью второй жены. У них в стране не принято, чтобы мужчины имели наложниц.

Я не сразу нашлась с ответом. До сих пор я размышляла только о брате и о его долге по отношению к родителям. Мне и в голову не приходило подумать об этой женщине или о том, как она относится к нашим обычаям. Разве ей не удалось соблазнить моего брата? Чего еще она могла желать?

– Хотите сказать, она рассчитывает всю жизнь оставаться единственной женой?

Я даже возмутилась: как она смеет запретить моему брату то, на что он имел полное право по законам своей страны? Требовать от него больше, чем моя августейшая мать требовала от отца? Я поделилась сомнениями с мужем и в заключение добавила:

– Думаю, все очень просто. Выходя замуж за человека нашей расы, она должна предоставить ему ту свободу, к которой он привык. Она не вправе насаждать здесь чужеземные обычаи.

Муж посмотрел на меня со странной улыбкой, значения которой я не поняла, и сказал:

– А что, если я захочу взять младшую жену – другими словами, наложницу?

Меня пронзил холод, словно кто-то бросил снег мне за шиворот.

– О, господин… Вы так не поступите… Только не сейчас, когда я подарила вам сына!

Вскочив на ноги, он обвил рукой мои плечи и зашептал:

– Нет, нет, душа моя… Я ведь не всерьез… Уверяю тебя, я никогда бы…

Однако его первые слова застали меня врасплох. Слова, которых многие жены боятся и втайне ждут. Но я не ждала, потому что супруг любил меня. А теперь он без всякого предупреждения поселил в моем сердце тревогу, хорошо знакомую моей матери и сотням поколений женщин, утративших благосклонность возлюбленного господина. Не в силах сдержать слез, я разрыдалась.

Тогда муж ласково сжал мои пальцы и вполголоса начал меня утешать… Не осмелюсь повторить тебе его слова, сестра: я краснею при одном лишь воспоминании о них. То были самые изысканные слова любви! Наконец мои слезы высохли, и я успокоилась.

Некоторое время мы молчали, потом он спросил:

– Почему ты плакала?

Я опустила голову, кровь прилила к щекам. Супруг взял мое лицо в ладони, вынуждая поднять глаза.

– Почему? Почему? – допытывался он, и, как всегда в ответ на его вопросы, правда слетела с моих губ.

– Потому что господин целиком владеет моим сердцем и…

Я невольно запнулась. Его взгляд говорил красноречивее слов. С бесконечной нежностью он тихо произнес:

– А что, если эта иностранка так же сильно любит твоего брата? Хотя ей было суждено родиться по другую сторону океана, она не отличается от остальных женщин. Вас всех объединяют схожие чувства и стремления.

До сих пор я о ней не задумывалась и не имела на этот счет ясных представлений. Муж всегда вынужден меня учить.

– Ох, мне так страшно!.. Теперь я понемногу начинаю понимать. Что же нам делать, если иностранка и мой брат по-настоящему любят друг друга?

Мы получили письмо от брата! Он пишет, что нуждается в помощи, и просит нас с мужем ходатайствовать за него перед родителями. Кроме того, в письме говорится о ней – об иностранке! Брат описывает ее пламенными словами и утверждает, что она прекрасна, как припорошенная снегом сосна.

А потом – о, сестра! – добавляет, что они уже женаты по законам той страны! И теперь он собирается привезти ее с собой, поскольку мать в своем письме потребовала его возвращения. Брат умоляет помочь им (словно речь идет о жизни и смерти), потому что они любят друг друга!

Как мне быть? Я в полнейшей растерянности. Всему виной те чувства, которые возникли между мной и мужем. Отныне я глуха к маминым речам. Я позабыла ее горе. Я не думаю о непослушании брата. Он нашел самый веский аргумент, чтобы меня убедить. Если ее любовь к нему так же сильна, как моя – к моему господину, я ни в чем не могу им отказать.

Я отправлюсь к маме.

Прошло три дня с тех пор, как я навестила маму. Я готовилась смиренно предстать перед ней и тщательно выбрала слова, как жених выбирает украшения для невесты. Я вошла в ее покои одна и со всей деликатностью изложила свою просьбу.

Она ничего не поняла, сестра. Ничего! Мы отдалились друг от друга. Хотя она не говорит этого вслух, я вижу, что она винит меня в том, что я поддерживаю иностранку и наперекор собственной матери встаю на сторону брата. Бесполезно ей что-либо объяснять.

А ведь я с величайшим усердием спланировала свою речь! Я хотела пробудить в ней воспоминания о первых днях любви моего отца, о том времени, когда она была в расцвете красоты и молодости. Но как облечь духовную сущность любви в официальную и грубую форму слов? Все равно что пытаться заключить облако в железный сосуд. Или нарисовать бабочек жесткой бамбуковой кистью. Когда я нерешительно (учитывая деликатность темы) заговорила о прелести молодой любви, о тайной гармонии, которая неожиданно связывает два сердца, мать презрительно фыркнула.

– Ничего подобного между мужчиной и женщиной не существует, – холодно сказала она. – Есть только желание. Желание мужчины к женщине и желание женщины родить сына. Не пытайся облечь его в поэтические формы. Когда желание удовлетворено, ничего не остается.

Я предприняла новую попытку.

– Вспомните, матушка, когда вы с отцом поженились, о чем говорили ваши сердца?

Она прижала тонкие горячие пальцы к моим губам.

– Не хочу о нем слышать. У него в сердце перебывала сотня женщин. Кто знает, с кем из них оно говорило.

– А ваше сердце, матушка? – ласково спросила я, беря мать за руку.

– В нем пусто, – ответила она, высвободив дрожащие пальцы. – Мое сердце ждет внука, сына моего сына. Когда он предстанет перед табличками предков, я смогу умереть спокойно.

Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Я ушла опечаленная. Когда мы успели так отдалиться? Мы кричим, но не слышим друг друга. Мы разговариваем, не понимая друг друга.

Я стала другой – любовь изменила меня. Я словно хрупкий мост, перекинутый через пропасть между прошлым и настоящим. Я сжимаю мамину руку и не могу ее отпустить, потому что без меня она останется одна. В то же время супруг крепко держит меня за другую руку, и я никогда не смогу отказаться от его любви!

Что нам уготовано в будущем, сестра?

Мои дни проходят в ожидании, словно во сне. Мне снится всегда одно и то же: белый корабль на синей воде. Он летит к берегу, похожий на большую птицу. Если бы только я могла дотянуться до середины океана, поймать корабль и не дать ему приблизиться. Как еще мой брат сможет обрести счастье после того, что сделал? Отныне для него нет места под крышей отцовского дома.

Увы! Мои руки бессильны. Я ограничиваюсь мечтами и не способна мыслить ясно. Образ корабля отступает только в присутствии моего сына, который смеется и лепечет первые слова. Днем я не отпускаю его от себя, однако по ночам меня будит грохот волн. С каждым часом корабль все ближе, и я не в силах его остановить!

Что будет, когда брат привезет свою жену? Неизвестность пугает меня. Я больше не знаю, что правильно, а что нет, и просто жду.

По словам моего супруга, через семь дней белый корабль достигнет гавани в устье реки – великой Дочери моря, несущей воды мимо Северных ворот. Муж не понимает, почему я цепляюсь за каждый час в надежде растянуть их подольше и отодвинуть наступление восьмого дня. Я не могу выразить словами свой страх перед грядущей неизвестностью.

Он мужчина. Ему не понять, что на душе у моей матери. Однако я не забыла, как она тревожится из-за приезда брата. Мы с ней больше не виделись. Нам нечего сказать друг другу. Тем не менее я помню о ней и о том, что она одинока.

И в то же время я не могу забыть своего брата и ту, кого он любит. Меня клонит то в одну, то в другую сторону, точно хрупкую сливу под натиском ветра, которому она не в силах противостоять.

Найдется ли у тебя свободная минутка, сестра? Я не утерпела – оставила сына на попечение кормилицы (хотя малыш расплакался, когда понял, что я ухожу) и пришла пешком! Нет, не надо чая! Мне пора возвращаться. Я забежала только на минутку, чтобы рассказать…

Они здесь! Мой брат с иностранкой уже здесь! Они приехали два часа назад и сели с нами за стол. Наконец-то я ее увидела. Услышала, как она говорит, но ничего не поняла. Что за странное существо! Она так и приковывает мой взгляд – ничего не могу с собой поделать.

Они прибыли во время завтрака. Запыхавшийся привратник вбежал в комнату, торопливо поклонился и объявил:

– У ворот мужчина, а с ним – не пойми кто. Я таких еще не видал! Затрудняюсь даже сказать, мужчина это или женщина. Ростом с мужчину, хотя лицо вроде женское.

Муж отложил палочки и тихо сказал, отвечая на мой изумленный взгляд:

– Это они.

Затем он лично сходил к воротам, и вскоре гости вошли в дом. Я встала, чтобы их поприветствовать, однако слова застыли у меня на губах. Я едва замечала брата. Все мое внимание было сосредоточено на иностранке – на ее рослой стройной фигуре в темно-синем платье чуть ниже колен.

Супруг мой, ничуть не смутившись, пригласил гостей за стол и велел подать чай и рис. Я же молча наблюдала за ней, по-прежнему не в силах вымолвить ни слова.

Даже теперь я вновь и вновь спрашиваю себя: «Что нам делать с этой женщиной? Найдется ли когда-нибудь для нее место в нашей жизни?»

Я забыла о том, что брат ее любит. Присутствие чужестранки здесь, в моем доме, сбивает меня с толку. Все происходящее напоминает сон, слишком нереальный, чтобы быть правдой.

Ты спрашиваешь, как она выглядит? Затрудняюсь ответить, хотя, как уже говорила, с той минуты, как она вошла в дверь, я только и смотрю на нее. Дай-ка подумать…

Она выше моего брата. Волосы у нее короткие, коричневато-желтого цвета настойки из тигровой кости, и притом не зачесаны, как подобает, а развеваются во все четыре стороны. Ее глаза похожи на море во время грозы, и она почти не улыбается.

Стоило мне ее увидеть, я задумалась: красива ли она? И ответила себе: нет. Ее брови лишены привычного нам изящества. Они темные и тяжело нависают над задумчивыми глазами. Рядом с ней лицо брата с его плавными точеными линиями кажется более молодым. Однако ей всего двадцать, и она на четыре года младше него.

А ее руки? Если положить их рядом с руками брата и скрыть все остальное, то я бы сказала, что его руки больше напоминают женские. Кожа на них мягкая, приятного оливкового оттенка. У иностранки же под плотью выступают кости, а запястья гораздо толще моих. Когда она пожала мне руку, я почувствовала, что ладонь у нее мозолистая и твердая. После завтрака, улучив минутку наедине, я поделилась своими наблюдениями с мужем. Он объяснил, что это из-за тенниса, в который иностранки играют со своими мужчинами – полагаю, чтобы их потешить. Весьма странный способ добиваться любви!

Ее ступни на два дюйма длиннее, чем у моего брата, – по крайней мере, так видится со стороны. Полагаю, они оба чувствуют из-за этого ужасную неловкость!

Что же до моего брата, он одевается по-западному и во многих отношениях выглядит чужим. Я тщетно пытаюсь найти в нем черты того невинного, мягкого юноши, которого знала. Движения его порывисты и беспокойны. Он высоко держит голову и не улыбается, когда молчит.

Темный строгий костюм еще больше подчеркивает бледность его кожи. Перстней или других украшений брат не носит, за исключением простого золотого кольца на безымянном пальце.

Он и сидит по-иностранному, закинув ногу на ногу, и свободно обращается к жене и моему супругу на чужом языке. Слова с дробным стуком перекатываются у них во рту, точно галька по каменистому руслу.

Брат полностью изменился. Даже глаза у него другие: живые, бесстрашные и смотрят не в пол, а прямо на собеседника. Он носит очки в необычной оправе из золота и чего-то наподобие темного панциря, которые делают его старше, чем есть на самом деле.

Впрочем, губы у него все те же, что у нашей матери: тонкие, изящные и плотно сомкнутые в молчании. Только на них еще видны следы того старого детского упрямства, которое проявлялось всякий раз, когда ему в чем-либо отказывали. Лишь по этой черте я узнаю своего брата.

Похоже, мы с сыном единственные китайцы в нашем доме. Остальные сидят в иностранной одежде и разговаривают друг с другом на чужом языке, которого не понимаем ни я, ни мой сын.

Они будут гостить у нас, пока отец с матерью не согласятся их принять. Когда станет известно, что я ослушалась и приютила изменников, мама придет в ярость. При одной мысли об этом меня бросает в дрожь. Однако я должна следовать желаниям мужа. В конце концов, разве речь идет не о моем родном брате?

Когда мы садимся за стол, иностранка не знает, как обращаться с палочками для еды. Я украдкой посмеиваюсь: мой сын и то справляется лучше. Она сжимает их и сосредоточенно хмурит брови в твердом стремлении научиться. Но ее руки не созданы для деликатных предметов. Она ничего не умеет.

А ее голос! Ничего подобного я раньше не слышала. Мы привыкли, что женский голос льется мягко и ненавязчиво, как журчащий между камней ручеек или щебетание маленьких птичек в тростнике. У нее же голос глубокий и громкий, наполненный переливами, словно пение дрозда по весне, когда рис готов к жатве. А поскольку говорит она мало, к ней невольно прислушиваешься. Обращаясь к моему брату или мужу, иностранка стремительно нанизывает одно слово на другое. Со мной она не разговаривает, ибо мы не понимаем друг друга.

Дважды лицо ее озарилось мимолетной улыбкой, а глаза засияли – словно солнечный луч вдруг вспыхнул на темной поверхности воды. Когда она улыбается, я понимаю ее без слов. Она спрашивает: «Будем друзьями?» Мы с сомнением глядим друг на друга. Затем я так же безмолвно отвечаю: «Станет ясно, когда я познакомлю тебя со своим сыном».

Я нарядила ребенка в красную шелковую рубашку, зеленые брючки и туфли, расшитые цветами вишни. Головку ему я покрыла шапочкой без полей, украшенной по кругу крошечными золотыми Буддами, а на шею повесила серебряную цепочку.

В таком одеянии он выглядел как настоящий принц. Я подвела его к гостье. Сын замер перед ней на широко расставленных ногах, удивленно хлопая глазами. Затем, следуя моим наставлениям, он сложил ладошки вместе и, силясь удержать равновесие, исполнил поклон.

Иностранка, с улыбкой наблюдавшая за этой сценой, громко рассмеялась грудным смехом, похожим на удар тяжелого колокола, а потом с радостным восклицанием подхватила моего сына на руки и прижалась губами к его нежной шейке. Шапочка слетела на пол. Чужестранка взглянула на меня поверх лысой макушки. Какой это был взгляд, сестра! Ее глаза говорили: «Я хочу себе такого же!»

Я улыбнулась в ответ: «Тогда будем друзьями».

Кажется, я начинаю понимать, почему брат ее полюбил.

Прошло пять дней, а они до сих пор не представились нашим родителям. Мой муж и брат часами ведут напряженные беседы на иностранном языке. Не знаю, что они решили. Как бы то ни было, дело не терпит спешки. Я же тем временем наблюдаю за иностранкой.

Ты спрашиваешь, какое у меня о ней сложилось мнение? Не знаю. Само собой, она отличается от наших женщин. Ее движения свободны, непринужденны и полны грации, а взгляд – прямой и бесстрашный. Она без робости смотрит в глаза моему брату. Прислушиваясь к разговору мужчин, иностранка время от времени вставляет какое-нибудь словечко, и все смеются. Она привыкла к мужскому окружению, совсем как Ламэй, Четвертая жена моего отца.

И все-таки между ними есть разница. Я думаю, несмотря на уверенность, которую дарила ей красота, Четвертая жена в глубине души испытывала страх перед мужчинами. Подозреваю, что даже в расцвете своей красоты она боялась того дня, когда ее чары угаснут и больше нечем будет покорять мужские сердца. Иностранка, напротив, ничего не боится, хотя далеко не так красива, как Четвертая жена. Она принимает внимание мужчин как должное, не заботясь о том, чтобы привлечь их взгляды, и всем своим видом говорит: «Я такая, как есть, и не желаю меняться».

По-моему, она очень горда. По крайней мере, на удивление равнодушна к тем неприятностям, которые навлекла на всю нашу семью. В часы досуга она играет с моим сыном, или читает книги (коих привезла великое множество), или пишет письма. И какие письма! Однажды я заглянула поверх ее плеча на страницу – та была исписана крупными размашистыми загогулинами, связанными между собой. Я ничего не смогла разобрать. Но больше всего ей нравится праздно сидеть в саду и мечтать. Ни разу не видела у нее в руках какой-нибудь вышивки.

В один из дней они с братом ушли рано утром и явились после обеда, перепачканные пылью и землей. Я очень удивилась: откуда они могли вернуться в таком виде? – и спросила у мужа.

– Ходили в поход, – ответил он.

– Что еще за «поход»? – заинтересовалась я.

– Так на Западе называют длительную энергичную прогулку в какое-нибудь отдаленное место, – объяснил муж. – Сегодня они поднимались на Пурпурную гору.

Я пришла в замешательство.

– Но зачем?

– Ради удовольствия, – пояснил он.

Как странно… У нас любая крестьянка сочла бы такую прогулку тяжелой работой. Когда я сказала об этом брату, он ответил:

– У себя на родине моя жена привыкла к свободному образу жизни. За высокими стенами наших двориков она чувствует себя пленницей.

Его слова повергли меня в изумление. Наша жизнь представлялась мне вполне современной и свободной от запретов прошлого. Садовые стены лишь условность, необходимая для защиты от посторонних глаз. Было бы неприлично, если бы сюда мог заглянуть любой уличный торговец овощами или продавец сладостей.

«Каково же ей тогда будет в большом доме?» – подумала я, но промолчала.

Чужестранка не боится открыто проявлять любовь к моему брату. Прошлым вечером мы сидели в саду, наслаждаясь прохладой. Я привычно устроилась на фарфоровой скамейке, чуть поодаль от мужчин. Гостья села рядом со мной на низенькую кирпичную балюстраду, огибающую террасу, и в дружеской манере, установившейся между нами, показывала на разные предметы, спрашивая у меня их названия и повторяя слова. Чужестранка быстро учится и запоминает то, что услышала. Она тихо повторяла каждый слог по нескольку раз, будто наслаждаясь интонацией, и посмеивалась, когда я застенчиво ее поправляла. Так мы коротали время, пока мужчины разговаривали.

Когда сгустилась ночная тьма и мы уже не могли различать деревья, цветы и камни, гостья сделалась молчаливой и беспокойно смотрела в сторону моего брата. Наконец она резко встала и подошла к нему, покачивая бедрами; легкая белая ткань ее юбки развевалась в темноте, словно туман. Остановившись рядом с моим братом, иностранка тихо сказала ему несколько слов и открыто потянулась к его руке.

Я отвела взгляд.

Когда я вновь посмотрела на них, делая вид, что меня интересует направление ветра, она сидела на кирпичном полу террасы, свернувшись калачиком рядом с креслом моего брата, и прижималась щекой к его руке! Меня кольнуло сочувствие к брату. Должно быть, ему очень стыдно за такое открытое проявление страсти со стороны женщины. Я не видела в темноте его лица. Разговор затих. По саду разносилось только пульсирующее жужжание летних насекомых. Я встала и удалилась в дом.

Когда через несколько минут вошел муж, я сказала ему:

– Эта женщина ведет себя неподобающе!

Он лишь рассмеялся.

– Вовсе нет, моя фарфоровая куколка. Разве только в твоих глазах…

– Предлагаете и мне держать вас за руку на людях? – с негодованием спросила я, поворачиваясь к мужу.

Взглянув на меня, он вновь рассмеялся.

– Нет, потому что с твоей стороны это было бы поистине неприлично!

Вероятно, он подшучивал надо мной, однако, не разгадав природу шутки, я промолчала.

Свобода этой женщины для меня необъяснима. И вот что странно: сколько бы я ни размышляла, я не нахожу в ней злого умысла. Она демонстрирует любовь к моему брату с тем же простодушием, с каким ребенок ищет товарища для игр. В ней нет ничего искусственного и завуалированного. Наши женщины не такие.

Она подобна цветку дикого апельсина, чистому и прекрасному, только без аромата.

В конце концов они договорились о том, как поступят. Чужестранка наденет китайское платье и вместе с моим братом предстанет перед родителями. Брат научил ее, как правильно им кланяться. Я отправлюсь туда заранее, чтобы все подготовить и вручить подарки.

По ночам я лежу без сна, предаваясь размышлениям. Губы у меня пересохли; когда я хочу их облизать, то не могу, потому что язык тоже сухой. Муж пытается меня подбодрить шутками и словами, но стоит ему уйти, как мне вновь страшно. Я собираюсь открыто выступить против своей матери – я, которая за всю жизнь никогда не подвергала сомнению ее волю.

Откуда у меня взялась смелость? Я всегда была робкой и в прежние времена не увидела бы в происходящем ничего, кроме вреда. Даже теперь я точно знаю, что чувствует мама. Будь я одинока, то признала бы ее правоту в соответствии с традициями нашего народа.

Однако под влиянием мужа я сильно изменилась, так что, невзирая на страх, даже решила выступить против своих предков в защиту любви. Одна мысль об этом повергает меня в трепет.

Иностранка единственная из нас сохраняет душевное спокойствие.

Сегодня я чувствую себя измученной и разбитой, как будто в моем сердце несколько дней слишком туго была натянута струна арфы, а теперь она внезапно ослабла, и музыка больше не звучит.

Страшный час миновал! Что касается меня… Впрочем, не буду забегать вперед. Лучше расскажу тебе обо всем по порядку, и тогда уже суди сама.

Мы отправили гонца к родителям, испрашивая позволения явиться к ним на следующий день после обеда. Посланник вернулся с ответом, что отец спешно уехал в Тяньцзинь, как только узнал о приезде моего брата. Он всегда шел на подобные уловки, если хотел избежать затруднительной ситуации! В его отсутствие мать назначила время, когда будет готова принять нас с братом. Об иностранке не было сказано ни слова.

– Если пойду я, моя жена пойдет со мной! – заявил брат.

Итак, на следующий день в назначенный час я отправилась к матери в сопровождении слуги, который нес подарки, привезенные братом из-за границы. Все это были диковинные и красивые вещи, какие нечасто увидишь в нашем городе: крошечные золоченые часы, вставленные в живот позолоченного ребенка высотой не более шести дюймов; наручные часы, искусно украшенные драгоценными камнями; машина, которая говорит и кричит, если покрутить рукоятку; лампа, способная гореть без огня сколь угодно долго; и наконец – веер из страусовых перьев, белый, как облако цветов груши.

С этими дарами я предстала перед матерью. Она сообщила, что примет нас в зале для гостей. Действительно, когда я вошла, мама сидела в тяжелом резном кресле черного дерева справа от стола, под портретом императора Мин. Она облачилась в златотканый черный шелк, а волосы украсила золотыми гребнями. Пальцы ее были унизаны многочисленными перстнями с топазами и рубинами, подобающими ее почтенному возрасту. Мама опиралась на трость из эбенового дерева и выглядела более величественно, чем когда-либо.

Однако я хорошо ее знала и присмотрелась внимательнее. Сердце мое в ужасе замерло. Черный наряд еще сильнее подчеркивал призрачную худобу ее лица, бесплотного до такой степени, что губы уже несли на себе отпечаток смерти, а большие запавшие глаза напоминали глаза неизлечимо больного человека. Кольца на ее пальцах теперь болтались и тихо позвякивали одно о другое, когда мама шевелила руками. Я хотела спросить, как она себя чувствует, но не решилась, понимая, что это ее разозлит. Мать и так отдала последние силы, готовясь к встрече.

Поэтому, когда она молча встретила меня, я вручила подарки, беря их один за другим из рук слуги и складывая перед ней. Мама степенным кивком приняла дары и, даже не взглянув на них, сделала знак прислуге унести вещи в другую комнату. Тем не менее я несколько приободрилась. Если бы мать отвергла подношения, это означало бы, что моему брату отказано от дома.

– Достопочтенная матушка, – молвила я. – Ваш сын здесь и надеется, что вы соблаговолите его принять.

– Мне уже сообщили, – холодно ответила она.

– Он привел чужестранку… – робко прибавила я, рассудив, что лучше сообщить плохие новости сразу. Однако же присутствие духа готово было меня оставить.

Мать молчала. Лицо ее оставалось бесстрастным.

– Вы их примете? – в отчаянии спросила я, не придумав ничего лучше, чем действовать по плану.

– Я приму его, – тем же тоном ответила она.

Я колебалась: что дальше? Ведь иностранка уже здесь, практически у порога. Подойдя к двери, я откинула занавеску и повторила брату слова матери, прибавив, что лучше, если сначала он войдет один.

Лицо его помрачнело, как часто бывало в детстве, когда ему что-то не нравилось. Он перекинулся с женой парой фраз на иностранном языке. Та в ответ вскинула брови и едва заметно пожала плечом, не выказывая беспокойства или нетерпения. Внезапно брат схватил ее за руку и – не успела я вмешаться – повел в комнату для гостей.

До чего странно было видеть ее в зале наших предков! Я стояла возле занавески, с изумлением наблюдая за происходящим. До тех пор ни один человек чужой крови не переступал этот порог! Пораженная своим открытием, я на миг даже забыла о матери, не в силах отвести глаз от жены брата. И хотя его отказ войти в одиночку мгновенно охладил материнскую благосклонность и естественное желание увидеть сына, я зачарованно ждала, что будет дальше.

По желанию брата иностранка облачилась согласно традициям нашей страны: в жакет из мягкого темно-синего шелка, изящно расшитый серебром и очень тяжелый, и черную атласную юбку, совершенно простую, если не считать вертикальных складок. На ногах у нее были черные бархатные туфли без вышивки. По сравнению с темной одеждой кожа иностранки казалась белой и сияла, как жемчуг в лунном свете, а волосы трепетали вокруг лица желтыми языками пламени. В глазах у нее сгустилась синева грозового неба, уголки губ были опущены в гордом спокойствии. Она вошла с прямой осанкой, слегка откинув голову, и бесстрашно встретила взгляд моей матери.

Я зажала рот ладонями, сдерживая возглас. Почему брат не объяснил ей, что следует опускать глаза в присутствии старших? Мне стало безмерно жаль брата за то, что у него такая высокомерная жена. Она вела себя как правящая королева, которая соизволила нанести визит вдовствующей императрице.

Матушка воззрилась на гостью – и они тут же объявили себя врагами. Затем мама надменно отвела взгляд и уставилась в пространство за открытой дверью.

Чужестранка невозмутимо сказала моему брату несколько слов. Как мне стало известно позднее, она спрашивала, нужно ли теперь поклониться.

Брат кивнул, и они вместе преклонили колени перед нашей матерью, после чего он произнес заготовленную речь:

– Достопочтенная госпожа! По вашему приказанию я, ваш недостойный сын, вернулся из дальних стран домой, к любящим родителям. Я рад, что вы изволили принять наши ничтожные дары. Я говорю «наши», потому что приехал с женой, о которой сообщал в письме через друга. Отныне она сноха моей уважаемой матери. И хотя в ее жилах течет иностранная кровь, она просит передать, что после замужества чувствует себя в душе китаянкой. Моя жена добровольно принимает обычаи нашей семьи и нашей расы, отрекаясь от собственных. Ее сыновья будут полноправными гражданами нашей Лучезарной республики и наследниками Поднебесной империи. Она выражает вам свое почтение.

Брат повернулся и сделал знак иностранке, которая все это время молча ждала. С поразительным достоинством она исполнила поклон, коснувшись лбом пола у ног матери. Так повторилось трижды, после чего они с братом поклонились еще три раза, а затем встали, ожидая, пока мать скажет свое слово.

Долгое время она ничего не говорила. Ее взгляд по-прежнему был прикован к пространству за дверью. Шли минуты; она сидела с высоко поднятой головой, все такая же молчаливая и надменная.

Полагаю, в глубине души ее смутило открытое неповиновение моего брата, который, вопреки требованию явиться в одиночестве, привел с собой иностранку. И теперь мама решала, как выйти из этой затруднительной ситуации. На щеках у нее выступили красные пятна, а на нижней челюсти билась жилка. Однако величественная поза ничем не выдавала ее внутренней растерянности.

Она сидела, сложив руки на серебряном набалдашнике трости, и бесстрастно смотрела поверх голов посетителей. Тишина ожидания становилась все более гнетущей.

Внезапно что-то нарушило суровость материнского лица. Оно изменилось. Румянец сошел с него так же быстро, как появился, щеки стали пепельно-серыми. Мама безвольно уронила одну руку на колени. Ее взгляд растерянно блуждал по полу, плечи поникли, а сама она съежилась в кресле и слабым голосом торопливо пробормотала:

– Сын… сын мой… тебе всегда рады… здесь, в твоем доме. Я поговорю с тобой позже… Теперь ступай.

Брат поднял глаза, всматриваясь в ее лицо. Даже не столь зоркого, как у меня, взгляда хватило, чтобы понять: с матерью не все ладно. Он нерешительно повернулся ко мне. Было видно, что ему хочется продолжить разговор, упрекнуть ее в холодности. Встревоженная маминым состоянием, я покачала головой. Тогда он сказал пару слов чужестранке, и они с поклоном удалились.

Я поспешила к маме в надежде вымолить у нее прощение, но та лишь молча отмахнулась и не дозволила мне говорить. Какая-то невыразимая боль мучила ее. Зная, что должна уйти, я поклонилась и вышла. Уже со двора я заметила, как мать, тяжело опираясь на двух рабынь, медленно бредет в свои покои.

С тяжелым сердцем я вернулась домой. Сколько ни размышляй о будущем, нам не дано угадать, что ждет впереди.

Те же двое, кто разбил материнское сердце, провели остаток дня в одном из своих походов и вернулись только с наступлением темноты. Больше в тот день мы не разговаривали.

Тебя давно не было, сестра! Тридцать дней? Почти сорок с нашей последней встречи – целый месяц с лишним! Путешествие прошло спокойно? Я благодарю богов за твое возвращение.

Мой сын здоров. Теперь, научившись говорить, он молчит только во сне, и его голос, похожий на журчание ручейка, не затихает ни на минуту. Ах, у него такой милый лепет, сестра! Он смешит нас своей ломаной речью, однако мы прячем улыбки: видя, что над ним смеются, малыш ужасно сердится и топает пухлыми ножками, прямо как взрослый. Видела бы ты, как он прогуливается рядом с отцом, стараясь поспевать за его стремительным шагом.

Что? Ты спрашиваешь о ней – о жене моего брата? Ах! Могу только вздохнуть в ответ. Увы, мне нечем тебя порадовать. Да, они по-прежнему здесь и ждут. Ничего еще не решено. Бездействие выводит моего брата из себя. Он перенял от западных людей нетерпение и хочет, чтобы его желания исполнялись незамедлительно. Он забыл, что в нашей стране время не имеет значения и судьба зачастую не определена даже на пороге смерти. Здесь никакая спешка не может ускорить ход времени. Но лучше я расскажу обо всем по порядку.

После того как они представились моей матери, прошло восемь долгих дней. Мы ждали ее ответа. Вначале брат ежечасно справлялся, нет ли каких известий, и не позволял чужестранке распаковывать большие коробки, с которыми они приехали.

– Не стоит тратить силы… Еще день-два…

Его бросало из крайности в крайность: то он вдруг заливался громким беспричинным смехом, то, наоборот, становился молчалив и не обращал ни малейшего внимания на то, что ему говорят. Казалось, он постоянно прислушивается к какому-то голосу или звуку, неразличимому для остальных.

Дни проходили, не принося никаких вестей; брат сделался злым, раздражительным и перестал смеяться. Теперь все его разговоры сводились к тому, как прошло свидание с матерью; перебирая в памяти подробности встречи, он то упрекал иностранку в недостатке смирения, то обвинял мать в высокомерии и заявлял, что его жена права и глупо во времена Республики кланяться перед кем-либо. Слушая такие речи, я не могла скрыть удивления.

– Разве наша мать перестала быть нам матерью только потому, что мы живем в Республике?

Однако, охваченный нетерпением и раздражительностью, он ничего не хотел знать.

Справедливости ради замечу, что иностранка не отказывалась поклониться перед матерью. Она лишь – как мне передали – сказала следующее:

– Если таков обычай, я его исполню, хотя, по-моему, глупо кланяться кому бы то ни было.

Не в пример моему брату она выглядела спокойной и уверенной в завтрашнем дне. Ее занимали мысли только о муже и о том, как сделать его счастливым.

Порой, когда он сердился, она уговаривала его выйти в сад или за ворота. Однажды я подсмотрела за ними из окна. Иностранка что-то горячо втолковывала моему брату; тот не отвечал, угрюмо глядя себе под ноги. Тогда она посмотрела на мужа с грустной улыбкой и ласково погладила по щеке. Не знаю, о чем они беседовали, только брат после этих разговоров некоторое время чувствовал себя лучше и спокойнее, хотя ожидание по-прежнему его изводило.

Впрочем, чужестранка не всегда прибегала к уговорам. Порой она в свойственной ей манере слегка пожимала плечами и оставляла брата в покое. Лишь ее глаза следили за ним с тем особенным выражением, какое всегда появляется, когда она смотрит на него. Если брат не удостаивал жену вниманием, она удалялась и проводила время за изучением языка или играла с моим сыном, в котором души не чает и к которому обращается с непонятными мне словами.

Она даже начала учиться у меня игре на древней арфе и вскоре уже могла себе аккомпанировать. Голос у нее чистый и глубокий, хотя для нашего уха, привыкшего к тонким, высоким нотам, он звучит грубовато. Ее песни, которых я не понимаю, пробуждают в брате страсть, а во мне – ощущение какой-то мрачной тоски.

В конце концов, когда от матери так ничего и не пришло, иностранка, похоже, выбросила эти мысли из головы и сосредоточилась на других вещах. Например, она ежедневно ходит на длительные прогулки одна или с моим братом. Я удивилась, что брат позволяет ей выходить одной, ведь у нас это считается неприличным. Брат, однако, ничего не говорит, и чужестранка по возвращении охотно делится тем, что видела на улицах, поражаясь вещам, которых другие даже не заметили бы, и открывая красоту в неожиданных местах. Помню, однажды она возвратилась с легкой улыбкой на губах, словно ее втайне что-то забавляло. Когда брат спросил ее, она ответила на своем языке, и он перевел:

– «Я увидела красоту даров земли. В лавке на главной улице выставили маленькие плетеные корзинки с зерном. Каких только оттенков там нет! Желтая кукуруза, красная фасоль, сушеный серый горох, кунжут цвета слоновой кости, бледно-медовые соевые бобы, красноватая пшеница, зеленая фасоль… Невозможно пройти мимо. Какая палитра из них могла бы получиться!»

Я не совсем поняла, что иностранка имела в виду. В этом вся она: живет в своем мире и находит красоту там, где другие не замечают. Я никогда не думала о зерновой лавке подобным образом. У зерен действительно самые разные оттенки, но так заложено природой. Никто их нарочно не подбирал. Что здесь удивительного? Так было всегда. Для нас зерновая лавка всего лишь место, где можно купить еду.

Она же, напротив, смотрит на вещи другими глазами и редко высказывает свое мнение, а только все время спрашивает – и бережно хранит ответы у себя в памяти.

С каждым днем я все больше проникаюсь к ней симпатией и временами даже нахожу определенную красоту в ее странной внешности и манерах. Без сомнения, она по-своему очень горда. Ей чуждо смирение. Даже с моим братом, своим мужем, она ведет себя до крайности прямолинейно и непринужденно. И вот что самое странное: ему это, похоже, доставляет какое-то болезненное удовольствие, еще сильнее разжигая его любовь. Когда жена слишком поглощена учебой, чтением или игрой с моим сыном, брат не находит себе места, поглядывает на нее, заговаривает с ней. Если она и тогда не уделяет ему внимания, он отбрасывает мрачные мысли и подходит к ней, вновь целиком оказываясь в ее власти. Я никогда еще не встречала подобной любви.

Наконец, в один прекрасный день – если не ошибаюсь, двадцать второй после свидания с матерью, – она послала за моим братом и велела, чтобы тот пришел один. Письмо было составлено в весьма любезных, даже мягких выражениях, что вселило в нас надежду. Брат незамедлительно отправился к ней, а мы с чужестранкой ждали его возвращения.

Через час он явился и через парадную дверь прошел к нам в комнату. Он был в ярости и угрюмо твердил, что намерен порвать отношения с родителями. Из его бессвязной речи мы не сразу поняли, что произошло, однако позже нам удалось по крупицам собрать истину.

Насколько можно судить, брат предстал перед матерью, исполненный нежных чувств и желания примириться. Однако та с самого начала отказалась идти на какие-либо уступки и первым делом завела речь о своей болезни.

– Скоро боги перенесут меня в другой круг бытия, – сказала она. – Уже недолго осталось.

– Пожалуйста, матушка, не говорите так! – с чувством воскликнул брат. – Вам еще жить ради внуков.

Он тут же раскаялся, что поднял эту тему.

– Внуки? – тихо повторила мать. – Ах, сын мой, откуда же им взяться, если не от твоих чресл? А дочь Ли, моя сноха, все еще ходит в девушках и ждет!

Затем, без дальнейших церемоний, мать перешла к делу и потребовала от моего брата как можно скорее жениться и подарить ей внука, прежде чем она умрет. Он ответил, что уже женат. Она, в свою очередь, сердито заявила, что никогда не признает иностранку своей снохой.

Не знаю, что произошло дальше. Из его рассказа мы ничего не поняли. Однако Ван Да Ма, наша верная служанка, слышала, как воздух за занавеской сотрясался от грубых слов, неподобающих в разговоре между матерью и сыном. «Точно от раскатов грома на небе», – заключила она. По ее словам, брат еще проявлял терпение, пока мать не пригрозила лишить его наследства. Тогда он с горечью произнес:

– Думаешь, боги подарят тебе еще одного сына взамен того, которого ты отвергла? Наградят твое чрево плодородием, в таком-то возрасте? Или ты опустишься до того, чтобы принять ребенка наложницы как своего?

Воистину неподобающие для сына речи!

Он выскочил за дверь и помчался по дворам, на чем свет кляня своих предков. В материнской комнате воцарилась гробовая тишина. Затем Ван Да Ма услышала стон и поспешила внутрь. Мать, закусив губу, тут же умолкла, а затем слабым голосом попросила служанку помочь ей добраться до постели.

Позор, что брат так говорил со своей матерью! Этому нет оправдания. Ему не следовало забывать о ее возрасте и положении. Он думает только о себе!

О, временами я ненавижу иностранку за то, что она безраздельно владеет его сердцем! Я хотела в ту же секунду ехать к маме, но брат умолял дождаться, пока она сама за мной отправит. Муж тоже призывал не торопиться: с моей стороны будет неучтиво идти против собственного брата, особенно теперь, когда он ест за нашим столом. Таким образом, мне оставалось только набраться терпения – скудная пища для беспокойного сердца, сестра!

Вот в каком положении мы оказались.

Вчера к нам заглянула госпожа Лю. Я обрадовалась ее визиту. В доме весь день царило подавленное настроение: мы не могли забыть о том, что накануне мама разгневалась на брата и его встреча с ней не принесла никаких плодов, кроме разочарования. Брат слонялся по комнатам, почти ни с кем не разговаривая и глядя в окно. Если он брался за книгу, то тут же бросал ее и переходил к следующей, которую ждала та же участь.

Понаблюдав за ним какое-то время, чужестранка ушла в собственные мысли. Я держалась в стороне, занимаясь сыном. Однако тяжесть разочарования была настолько велика, что даже у моего супруга, который пришел на обед, не получилось развеять уныние брата или нарушить молчание иностранки. Только визит госпожи Лю, словно свежий ветерок в знойный летний день, разогнал томительную атмосферу в доме.

Жена моего брата сидела с книгой в руке, о чем-то задумавшись, однако появление госпожи Лю вызвало у нее некоторое любопытство. С тех пор, как приехал брат, у нас не было гостей. Зная о нашем непростом положении, друзья из деликатности воздерживались от визитов, а мы сами никого не приглашали, не зная, как представить иностранку. Я называла ее женой брата – из уважения к нему, хотя по закону она не может считаться таковой, пока не получит признания наших родителей.

Госпожа Лю, ничуть не смутившись, пожала иностранке руку, и вскоре они уже свободно болтали и смеялись. Не знаю, о чем шла речь, потому что говорили они по-английски, только чужестранка вдруг вышла из оцепенения. Я наблюдала за ней, удивленная такой переменой. В ней как будто уживаются две личности: одна – молчаливая, замкнутая и даже немного угрюмая; другая – веселая, порой даже слишком. К моему неудовольствию, госпожа Лю вела себя так, словно забыла о нашем трудном положении. Однако перед уходом она пожала мне руку и сказала на нашем языке:

– Сочувствую. Вам всем нелегко.

Затем гостья обратилась к чужестранке с несколькими словами, от которых в ее темно-синих глазах засверкали слезы. Мы трое молча застыли, в нерешительности глядя друг на друга. Внезапно жена моего брата развернулась и выбежала из комнаты. Госпожа Лю с легкой грустью посмотрела ей вслед.

– Всем нелегко, – повторила она. – Эти двое хотя бы счастливы вместе?

Поскольку госпожа Лю всегда прямолинейна, как и мой муж, я ответила без утайки:

– Они с братом любят друг друга, но, боюсь, моя мать не переживет разочарования. С возрастом она стала особенно хрупкой.

Гостья со вздохом покачала головой.

– Ах, знаю… В наши дни такое встречается на каждом углу. О стариках теперь никто не думает. Молодежь не хочет идти на уступки. Они как ветвь, отрезанная от дерева острым ножом.

– Это неправильно, – пробормотала я.

– Нет, – возразила она. – Скорее, неизбежно. Вот что самое печальное.

Пока мы беспомощно ждали знака, который направил бы нас на верный путь, я вспоминала о матери и думала над словами госпожи Лю о том, как тяжело приходится старикам. Сердце мое преисполнилось сочувствия, и, чтобы немного успокоиться, я решила взять ребенка и навестить родителей его отца. Они тоже постарели и тоскуют.

По такому случаю я нарядила сына в длинный атласный жакет, как у его отца, а на голову надела облегающую шапочку из черного бархата с красной пуговицей наверху – наш подарок на его первый день рождения. Затем кистью, обмакнутой в киноварь, слегка мазнула подбородок, щечки и лоб. Закончив, я не могла им налюбоваться и даже испугалась: вдруг боги сочтут моего сына слишком красивым и захотят его погубить?

По всей видимости, его бабушка думала так же. Когда она взяла моего сына на руки, ее округлые щеки затряслись от радостного смеха. Вдыхая его сладкий запах, она в упоении без конца повторяла:

– Ах, мой малыш! Ах, сыночек моего сына!

Ее радость тронула меня до глубины души, и я упрекнула себя за то, что не приводила ребенка чаще. Однако я не жалела о том, что мы оставили его себе. Отчасти в этом и заключалась неотвратимость, о которой говорила госпожа Лю. И все-таки мне было жаль тех, кто старел, не имея возможности ежеминутно видеть моего сына. Поэтому я с улыбкой наблюдала за излияниями ее любви. Затем, приглядевшись к ребенку внимательнее, свекровь повернула его голову сначала в одну, потом в другую сторону и резко спросила:

– Что я вижу? Ты не сделала ничего, чтобы защитить его от богов? Какая беспечность! Принесите золотую серьгу с иголкой! – крикнула она рабыням.

Мне еще раньше следовало проколоть сыну левое ухо и вставить золотое кольцо. Согласно древнему обычаю, чтобы уберечь единственного сына от преждевременной смерти, следовало выдать его за девочку, чья жизнь не имеет никакой ценности, и таким образом обмануть богов. Но ты ведь знаешь, сестра, какая у него нежная плоть! В тот момент сама я содрогнулась от жалости, хотя и не посмела оспаривать мудрость свекрови.

Когда она приставила иглу к мочке крошечного ушка, мой сын заплакал; глаза его расширились от ужаса, а ротик искривился. Не найдя в себе сил продолжать, бабушка выронила иглу. Затем, утешив внука нежными словами, она велела принести красную шелковую нитку и подвесила кольцо, не пронзая плоть. Малыш улыбнулся и тем самым примирил нас.

Теперь, видя, сколь много мой сын значит для нее, я смогла глубже понять горе своей матери. Весь смысл ее жизни заключался в еще не родившемся внуке.

И все же я счастлива, что удалось порадовать свекровь. Моя тоска за судьбу стариков немного утихла.

Боги довольны тем, что я проявила дочернюю почтительность и свозила ребенка к бабушке: сегодня утром прибыл гонец с письмом от моей матери. Оно было адресовано брату и не содержало даже намека на их размолвку. Мать велела ему переехать к ней и добавляла, что не берет на себя никакой ответственности за судьбу иностранки. Дело слишком серьезное, поэтому окончательное решение за отцом и другими мужчинами нашего клана.

А до тех пор, говорилось в письме, брату позволено взять ее с собой. Она будет жить во внешнем дворе, ибо ей не пристало общаться с наложницами и детьми. На этом письмо заканчивалось.

Перемена в настроении матери поразила нас всех. Брат вновь преисполнился надежды.

– Я знал, что в конце концов она изменит решение! – радостно восклицал он. – Я ведь ее единственный сын!

Когда я напомнила ему, что мама так и не признала иностранку, он ответил:

– Не беда. Ее все полюбят, как только узнают поближе.

Не желая его расстраивать, я промолчала. В глубине души мне было хорошо известно, насколько нам, китаянкам, непросто полюбить чужого человека. Куда вероятнее, что женщины будут вспоминать о дочери Ли, которая ждет заключения брака.

Тайком расспросив гонца, я узнала, что накануне вечером мама чувствовала себя очень плохо – боялись даже, как бы она не перешла в мир иной. Однако, после того как вызвали священников и прочитали молитвы, ей стало лучше. К утру она каким-то чудом оправилась настолько, что собственноручно написала письмо.

Я сразу поняла значение произошедшего. На пороге смерти мать испугалась, что сын так и не вернется домой, чтобы исполнить свой долг, и поклялась богам призвать его, если те сохранят ей жизнь.

У меня защемило сердце: какое унижение для нее! В ту же секунду я готова была ехать к матушке, но муж велел подождать.

– У нее не хватит сил на все сразу. Когда человек слаб, даже сочувствие становится тяжким бременем.

Поэтому я взяла себя в руки и помогла жене брата упаковать вещи. Если бы я имела возможность обратиться к ней на своем языке, то сказала бы:

– Не забывай, моя мать старая и больная женщина, а ты забрала все, что у нее было…

Увы, я ничего не могу ей сказать. Наши разговоры обрывочны, и мы едва понимаем друг друга.

Сегодня брат с женой переехали в дом наших предков. Они будут жить в старых комнатах, где брат провел юность. Иностранке не разрешено спать, есть или проводить время в женских покоях. Мама по-прежнему не хочет ее признавать.

Теперь, когда они уехали, я счастлива вновь оказаться наедине с мужем и ребенком, хотя дом словно утратил частичку жизни. Как будто западный ветер утих к вечеру, оставив после себя мертвое затишье.

Иногда я думаю о них и представляю, как они вдвоем бродят по старым комнатам. Прошлым вечером я спросила у мужа:

– Чем все это закончится?

Он с сомнением покачал головой.

– Старики и молодые под одной крышей – все равно что железо и кремень. Стоит им столкнуться…

– И что будет?

– Искры полетят во все стороны, – серьезно ответил он. – Сочувствую твоему брату. Ни один мужчина не сможет остаться бесстрастным между двумя гордыми женщинами, старой и молодой, каждая из которых любит его безмерно.

Муж посадил нашего сына к себе на колени и замер в задумчивости. Не знаю, чем были заняты его мысли. В какой-то момент ребенок невинно поднял прядь волос над ушком и с гордостью продемонстрировал кольцо, повязанное бабушкой.

– Смотри, папа!

В ту же секунду брат и его жена были забыты. Муж бросил на меня укоризненный взгляд.

– Гуйлань, это еще что? Я думал, мы покончили с глупыми суевериями!

– Ваша матушка настояла… А у меня не хватило духу… – Я запнулась.

– Глупости! В первую очередь мы должны думать о ребенке! Нельзя забивать ему голову подобной чепухой.

Вынув из кармана маленький нож, он аккуратно перерезал шелковую нить, удерживающую кольцо, а затем наклонился к окну и выбросил все это в сад. Когда ребенок надул губки, супруг мой со смехом сказал:

– Ты мужчина, как и я. Видишь, у меня в ухе нет серьги. Потому что мы не женщины и не боимся богов!

Сын тут же повеселел.

Припоминая эту сцену позже ночью, я ощутила легкий страх. Не могут же старики вечно ошибаться? Что, если боги на самом деле существуют? Ради благополучия сына я готова на все. Ах, как я теперь понимаю свою матушку!

Двадцать дней я воздерживалась от посещения материнского дома. Я была измучена и чувствовала себя нездоровой, а мысли о маме и брате лишь усиливали мое смятение. Стоило мне подумать о муже, как мое сердце тут же склонялось на сторону брата, а беря на руки сына, я преисполнялась сочувствием к матери.

Кроме того, она за мной не посылала. Если я приду без приглашения, что скажу ей и как объясню свой визит? Проводя время в одиночестве (как я уже говорила, мой муж целыми днями работает), я много думала о самых разных вещах.

Интересно, чем иностранка занимает долгие, томительные дни? Виделась ли она с моей матерью? Говорила ли с ней? Рабы и наложницы наверняка обезумели от любопытства и украдкой следят за ней, а слуги под любым предлогом стараются проникнуть в покои брата, лишь бы увидеть его жену. На кухне, конечно, только о ней и судачат: о ее манерах, внешности, поведении, речи. И все разговоры заканчиваются упреками в ее адрес – зачем, дескать, она вообще приехала – и выражением сочувствия к дочери Ли.

Наконец брат пришел меня навестить. Однажды утром, когда я вышивала туфли для сына (как ты знаешь, до праздника Светлой Весны осталось всего семь дней), дверь вдруг отворилась, и на пороге без предупреждения возник мой брат. Он был одет в китайское платье и выглядел совсем как в юности, еще до своего отъезда из дома. Только лицо у него было серьезным. Он сел не здороваясь и начал говорить, словно продолжая недавно прерванную беседу.

– Не могла бы ты к нам прийти, Гуйлань? Матушка очень слаба и, похоже, нездорова. Только воля ее все так же тверда. Она требует, чтобы супруга моя целый год жила как подобает истинной китаянке. И поскольку судьба наследства целиком зависит от ее послушания, мы постараемся исполнить желание матери. Но это все равно что запереть иволгу в клетке! Приходи к нам вместе с ребенком.

Он встал и принялся мерить комнату шагами. Видя его беспокойство, я обещала прийти.

В тот же день, верная своему слову, я отправилась в материнский дом с намерением заодно повидать жену брата. Конечно, я никогда не посмела бы рассказать маме, что пришла навестить кого-то еще, и была твердо настроена не упоминать при ней иностранку, если только матушка сама не даст мне такую возможность.

Быстро минуя дворики, я сразу же направилась к ней. Однако стоило мне войти в женские покои, как на пороге лунных ворот возникла Вторая жена и поманила меня из-за олеандра. Я ограничилась коротким кивком и поспешила в комнату матери.

Покончив с приветствиями, мы немного поговорили о моем сыне, после чего я набралась смелости и взглянула ей в лицо. Вопреки заверениям брата, она выглядела чуть лучше или, по крайней мере, не так плохо, как я опасалась. Поэтому я не стала расспрашивать маму о здоровье: подобные вопросы ее, как правило, раздражали, хотя она всегда отвечала на них с неизменной вежливостью. Вместо этого я спросила:

– Матушка, вы не находите, что ваш сын и мой брат сильно изменился за годы отсутствия?

Она слегка приподняла выразительные брови.

– Я почти не разговаривала с ним на важные темы. Как ты знаешь, вопрос о его браке с дочерью Ли остается открытым до приезда твоего отца. Впрочем, он больше похож на себя с тех пор, как я велела ему носить в доме привычное платье. Мне не доставляет удовольствия видеть сына в штанах как у водоноса.

Поскольку она упомянула женитьбу моего брата, я с показным равнодушием спросила, изучая узор на платье:

– А что вы думаете о голубоглазой иностранке?

Несмотря на заметное в ее позе напряжение, мама только хмыкнула и небрежно ответила:

– О той, которая живет в нашем доме, ничего не знаю. Однажды я попросила ее прийти и приготовить мне чай: твой брат умолял, чтобы я позволила ей бывать у себя. Она держалась очень неуклюже. Ее варварский вид и неумелые руки совершенно невыносимы. Очевидно, ее никогда не учили правильно себя вести со старшими. Я не намерена видеться с нею вновь. Предпочитаю не думать о ней и помнить только, что мой сын вернулся в дом своих предков.

Я была удивлена: почему брат ни словом не обмолвился о столь важном событии? Впрочем, поразмыслив, я пришла к выводу, что он умолчал об этом нарочно, не желая возвращаться к неприятному инциденту. Затем я вспомнила о беспокойстве брата и, набравшись храбрости, спросила:

– Нельзя ли ей изредка навещать меня, чтобы она не чувствовала себя здесь одиноко?

– Нет, ты сделала достаточно, – холодно ответила мама. – Я не позволю ей выходить за ворота. Если она намерена жить под моей крышей, пусть научится сдержанности, как подобает благородной даме. Я не хочу, чтобы весь город судачил. Похоже, она не признает ни законов, ни ограничений, и ее нужно контролировать. Больше ни слова о ней!

Остаток нашей беседы был посвящен тривиальным вещам. Мама старательно избегала разговоров о том, что выходило за рамки повседневных событий, таких как засолка овощей для прислуги, удорожание ткани для детской одежды и высадка черенков хризантем, которые должны зацвести осенью. Поэтому вскоре я попрощалась и ушла.

На обратном пути возле маленьких ворот мне повстречался брат. Он шел к сторожке, якобы для того, чтобы о чем-то спросить привратника, но я сразу поняла: он хотел дождаться меня. Подойдя ближе, я отметила произошедшую в нем перемену. Энергия и решимость, которые превращали его в незнакомца, уступили место растерянности и тревоге. В китайском платье, с опущенной головой и угрюмым выражением лица он как будто опять стал школьником, каким был до отъезда.

– Как твоя жена? – спросила я, опережая его.

– Плохо. – Брат облизнул дрожащие губы. – Ох, сестра! Долго мы так не выдержим. Мне придется что-то сделать… уехать, найти работу…

Он замолчал. Я посоветовала набраться терпения, прежде чем что-то решать. Все-таки матушка, ни много ни мало, позволила иностранке жить здесь, а год пролетит незаметно.

Брат покачал головой.

– Моя жена тоже на грани отчаяния, – мрачно сказал он. – До приезда сюда она никогда не падала духом, а теперь чахнет с каждым днем. Наша еда вызывает у нее отвращение, и я не могу достать для нее иностранные продукты. Она ничего не ест. У себя на родине она привыкла к свободе и вниманию мужчин. Многие считали ее красивой и желанной. Я гордился тем, что отвоевал ее у них. Думал, это доказывает превосходство нашей расы. А сейчас она подобна вырванному с корнем цветку, который поставили в серебряную вазу без воды. Целыми днями молчит, только глаза лихорадочно пылают на бледном лице.

Меня удивило, что брат находит лестным для женщины внимание других мужчин. В нашей стране подобное могли счесть комплиментом разве что для блудницы. И такая женщина надеется стать одной из нас? Впрочем, пока он говорил, мне в голову пришла новая мысль.

– Она хочет вернуться к своей семье? – с надеждой спросила я, чувствуя, что выход наконец найден.

Если чужестранка уедет и между ними вновь проляжет океан, мой брат (разве он не мужчина, в конце-то концов?) выбросит ее из головы и вернется к своему долгу. Я поделилась с ним этими соображениями. Никогда не забуду его испепеляющий взгляд.

– Если она уедет, я уеду с ней! – воскликнул он с внезапной яростью. – А если она умрет в моем доме, я навсегда отрекусь от родителей!

Я мягко упрекнула его за неподобающие для сына речи. К моему великому изумлению, он разрыдался и торопливо зашагал прочь. Я в растерянности глядела вслед согбенной фигуре, исчезающей в другом дворе, а затем нерешительно, отчасти из-за страха перед матерью, последовала за ним.

Мне хотелось увидеться с иностранкой, и действительно я нашла ее во внутреннем дворике. Она беспокойно ходила туда-сюда в своем западном темно-синем платье с вырезом, обнажающим белую шею. В руке она держала открытую книгу: я заметила небольшие группки коротких строк посередине каждой страницы.

Читая, иностранка мерила шагами двор и сосредоточенно хмурила брови. При моем приближении она подняла глаза и остановилась. Улыбка преобразила ее лицо. Мы обменялись несколькими ничего не значащими фразами. Теперь она довольно неплохо изъясняется, если речь идет о простых вещах. Я отклонила приглашение войти, объяснив, что мне нужно вернуться к ребенку, и она заметно расстроилась. Я упомянула старый можжевельник во дворе; она рассказала о мягкой игрушке, которую шьет для моего сына, и я поблагодарила ее. Больше нам нечего было сказать друг другу. С тяжелым чувством я стала прощаться. Между нами лежала пропасть, и я ничем не могла помочь брату или матери.

Когда я повернулась, чтобы уйти, она вдруг крепко сжала мою руку и тряхнула головой, отгоняя непрошеные слезы. Преисполненная жалости, я пообещала в скором времени прийти вновь. Чужестранка попыталась выдавить улыбку, но губы у нее дрожали.

Через месяц вернулся отец. Как ни странно, он проявил живейший интерес и симпатию к жене моего брата. От Ван Да Ма я узнала, что отец еще с порога осведомился о прибытии чужестранки. Получив утвердительный ответ, он переоделся и послал сообщить, чтобы после обеда ждали его с визитом.

Явившись к ним, он с любезной улыбкой принял сыновний поклон и выразил желание увидеть иностранку. Когда та вошла, отец несказанно развеселился и без стеснения оглядел сноху.

– Что ж, она по-своему привлекательна, – добродушно заключил он. – Поздравляю с удачным приобретением. Она умеет говорить на нашем языке?

Раздраженный такой фривольностью, брат сухо ответил, что его жена еще учится. Отец расхохотался.

– Ничего, ничего! – воскликнул он. – Полагаю, объяснения в любви на всех языках звучат одинаково, ха-ха-ха! – И его тучное тело затряслось от нового приступа смеха.

Иностранка поняла только половину (отец, как всегда, говорил очень быстро, густым низким голосом), однако дружелюбный тон беседы ее несколько приободрил. Брат не стал объяснять, что отец отзывается о ней неуважительно.

Я слышала, отец теперь часто бывает у них, забавляясь тем, что разглядывает чужестранку и обучает ее новым словам и фразам. Как-то раз он послал ей сладости, а в другой – карликовое лимонное деревце в зеленом глазурованном горшке. Мой брат, однако, старается не оставлять их наедине.

Иностранка ведет себя как дитя. Она ничего не понимает.

Вчера, поздравив маму с праздником, я вновь заглянула к жене брата. Я не рискую задерживаться надолго, чтобы не навлечь на себя материнский гнев, иначе мне вообще запретят бывать у брата.

– Теперь ты счастлива? – спросила я.

Она улыбнулась своей живой улыбкой, и серьезное лицо ее, как всегда, озарилось, будто солнце вдруг выглянуло из-за туч.

– Думаю, да, – ответила она. – По крайней мере, хуже не стало. Я не видела его мать с тех пор, как заваривала для нее чай… В жизни не заваривала чай подобным образом! Зато его отец бывает у нас почти каждый день.

– Нужно набраться терпения, – посоветовала я. – Придет время, и моя августейшая мать смягчится.

Лицо иностранки мгновенно посуровело.

– Я не сделала ничего плохого, – с трудом сдерживая гнев, возразила она. – Разве любить и выйти замуж – преступление? Его отец – единственный друг, который у меня здесь есть. Он добр, а мне этого так не хватает! Не знаю, сколько еще смогу выдержать взаперти!

Она тряхнула головой, откидывая назад короткие светлые волосы. Внезапно ее синие глаза потемнели от гнева. Я проследила за направлением ее взгляда.

– Опять эти женщины! Я для них словно развлечение! Мне до смерти надоело, что на меня глазеют. Почему они всегда шепчутся, подглядывают и тычут в меня пальцем?

Она кивнула в сторону лунных ворот, где кучкой столпились наложницы с детьми и полудюжина рабынь. Они с показным равнодушием жевали арахис, а сами тайком наблюдали за иностранкой и пересмеивались. Я бросила на женщин неодобрительный взгляд, однако те сделали вид, что его не заметили. Наконец жена брата потянула меня за собой в комнату и плотно закрыла тяжелую раздвижную дверь.

– Видеть их не могу! – сердито сказала она. – Я не понимаю ни слова, но знаю, что они с утра до ночи говорят обо мне.

Я попыталась ее успокоить.

– Не обращай внимания. Они невежественны.

Иностранка покачала головой.

– Мне надоело изо дня в день терпеть одно и то же.

Она замолчала и нахмурилась, словно о чем-то задумавшись. Я ждала, сидя рядом с ней в большой темной комнате. Наконец, поскольку нам больше нечего было сказать друг другу, я огляделась по сторонам и отметила некоторые изменения, вероятно сделанные для того, чтобы придать комнате более западный вид. Мне они показались довольно странными.

На стенах беспорядочно висели картины вперемешку с фотографиями в рамках. Проследив за направлением моего взгляда, иностранка просветлела лицом и с готовностью пояснила:

– Это мои родители и сестра.

– А братьев у тебя нет? – спросила я.

Качнув головой, она едва заметно скривила губы.

– Нет. Да и кого это волнует. Мы не так озабочены сыновьями.

Несколько озадаченная ее интонацией, я встала, чтобы рассмотреть фотографии. На первой был изображен степенный пожилой мужчина с остроконечной седой бородкой и таким же, как у иностранки, сумрачным взглядом из-под тяжелых век. У него был высоко посаженный нос и лысая голова.

– Мой отец – профессор. Он преподавал в колледже, где мы с твоим братом познакомились. – Она подошла ко мне и с нежностью посмотрела на лицо старика. – Странно видеть его в этой комнате. Он здесь чужой, как и я… – В ее тихом голосе прозвучала нотка грусти. – Но еще мучительнее видеть мамино лицо!

При этих словах она оторвала взгляд от второй фотографии, вернулась к своему креслу и взяла со столика белую материю. Я никогда раньше не видела ее за шитьем. Она надела на палец странный металлический колпачок, совсем не похожий на настоящий наперсток, охватывающий средний палец, и держала иглу, словно кинжал. Оставив замечания при себе, я вгляделась в лицо ее матери. Оно было миниатюрным, изящным и по-своему добрым, хотя обрамляющая его копна седых волос несколько портила благообразный вид. Лицо сестры, очень молодое и улыбчивое, имело необычайное сходство с материнским.

– Ты, наверное, очень хочешь с ней увидеться? – вежливо поинтересовалась я.

К моему удивлению, иностранка покачала головой.

– Нет, – резко ответила она. – Я даже не могу ей написать.

– Почему? – недоумевала я.

– Потому что все, чего она боялась, сбывается. Нельзя, чтобы она увидела, в каком я положении! Она слишком хорошо меня знает и обо всем догадается из письма. Я ни разу не писала ей с тех пор, как приехала сюда. Ах, дома все складывалось так чудесно!.. Моя младшая сестра считала наш роман идеальным, а я… Ты не представляешь, каким галантным кавалером он умеет быть. Мне еще никто не говорил таких слов. Ухаживания других мужчин казались банальными и пресными. С ним я иначе взглянула на любовь. Но мама всегда боялась… Всегда!

– Боялась чего? – озадаченно спросила я.

– Что я не обрету счастья вдали от дома… Что его семья… что они каким-то образом нам помешают. И похоже, ее опасения начинают сбываться. Не знаю… Такое чувство, будто я попала в ловушку. Сидя взаперти, за высокими стенами, я представляю себе разное… О чем говорят эти люди? Что на самом деле думают? Их лица непроницаемы. По ночам мне страшно. Порой я думаю, что лицо моего мужа такое же гладкое и бесстрастное. Там, дома, он казался одним из нас, и в то же время был в нем какой-то особый шарм… А теперь он словно ускользает от меня, становится чужим. Не знаю, как объяснить… Я привыкла говорить то, что думаю, выражать свои чувства открыто и непринужденно. А здесь меня окружают только молчание, поклоны и косые взгляды. Я бы не так остро переживала несвободу, если бы знала, что за всем этим кроется… Я говорила ему там, дома, что ради него готова стать кем угодно, хоть китаянкой, хоть дикаркой. Но я не могу, не могу! Я навсегда останусь американкой!

Все это жена моего брата изложила единым духом, частично на своем языке, частично на том немногом, что знает из нашего. Она возбужденно жестикулировала и хмурила брови; ее лицо выдавало крайнюю степень волнения. Я не предполагала в ней подобной словоохотливости. Речь иностранки лилась стремительно, словно забивший из скалы поток. Я пребывала в чрезвычайном смущении: до сих пор мне не приходилось видеть, чтобы женщина так обнажала душу. Во мне шевельнулось сострадание и какая-то смутная жалость.

Пока я размышляла над ответом, из соседней комнаты появился брат. Очевидно, он все слышал. Не замечая меня, он подошел к жене, опустился рядом и сжал ее сцепленные на коленях руки, а затем уткнулся в них лицом. Я замешкалась, не зная, уйти или остаться. Наконец он поднял к ней осунувшееся лицо и хрипло прошептал:

– Мэри, Мэри, прежде ты ничего подобного не говорила! Ты больше мне не доверяешь? У себя на родине ты сказала, что готова принять мою расу и национальность. Если это невозможно… по истечении года мы бросим все и уедем. Я стану американцем, как ты. А если и это невозможно, мы поселимся где-нибудь в другой стране, примем другую расу… что угодно, лишь бы не разлучаться. О, не сомневайся во мне, любимая!

Вот что мне удалось разобрать из его слов, сказанных по-китайски. Затем брат стал что-то нашептывать ей на иностранном языке. Не знаю, что именно, только жена его улыбнулась, и я поняла: ради моего брата она готова вытерпеть гораздо больше. Чужестранка склонила голову ему на плечо, и они погрузились в трепетное молчание.

Мне стало неловко и дальше присутствовать при столь открытом проявлении чувств. Поэтому я тихонько выскользнула и отвела душу, устроив нагоняй рабыням, которые подглядывали за иностранкой через ворота. Наложниц я, разумеется, выбранить не могла, однако постаралась, чтобы они тоже меня услышали. К сожалению, от них не стоило ничего ждать, кроме невежества и бесстыдства. Толстая Вторая жена, с причмокиванием жуя лепешку, сказала:

– Если у человека столь нелепый и варварский вид, неудивительно, что над ним смеются!

– Она такой же человек, и у нее тоже есть чувства, – как можно строже ответила я.

Вторая жена только пожала толстыми плечами и, вытерев пальцы о рукав, продолжила жевать.

Я вышла, кипя от негодования, и лишь на полпути к дому поняла, что злюсь не на жену брата, а из чувства солидарности с ней.

И вот, сестра, произошло то, чего мы совсем не желали: она беременна! Ей стало известно об этом еще некоторое время назад, но из странной западной скромности она сообщила новость моему брату только сейчас, а он рассказал мне.

Мы не видим здесь повода для радости. Моя мать, едва услышала, слегла в постель от горя и не встает. Ее хрупкое здоровье не вынесло тяжести разочарования. Ты знаешь, как она ждала первого внука, плоть от плоти своего сына. А теперь ее надеждам не суждено сбыться, ибо этот ребенок никогда не станет ей внуком, и она уверена, что брат только впустую растратил силы.

Итак, я отправилась к матери. Она неподвижно лежала в постели и лишь на секунду приоткрыла глаза при моем появлении. Я молча села рядом. Внезапно ее лицо приобрело зловещий пепельный оттенок, как в прошлый раз, а дыхание сделалось тяжелым.

Я испуганно хлопнула в ладоши, чтобы позвать служанку. Спустя мгновение прибежала Ван Да Ма с дымящейся трубкой для курения опиума. Мать схватила ее и сделала несколько отчаянных затяжек. Через некоторое время боль утихла.

От увиденного мне стало не по себе. Очевидно, мать часто испытывала подобные мучения, раз опиумную трубку и зажженную лампу держали наготове. Когда я попыталась об этом заговорить, мама резко меня перебила:

– Пустяки. Не докучай мне.

И больше не проронила ни слова. Я посидела рядом с ней еще какое-то время, затем поклонилась и ушла. Проходя через двор для прислуги, я расспросила Ван Да Ма насчет состояния матери. Она покачала головой.

– Первая жена страдает так по многу раз за день – на пальцах не перечесть. Боль время от времени появлялась и раньше, уже много лет, но, как вы сами знаете, достопочтенная никогда о себе не говорит. А из-за тягот, свалившихся на нее за последний год, приступы стали постоянными. Я всегда рядом с ней и вижу, как сереет ее лицо. Как оно искажается от боли по утрам, когда я приношу чай. До сих пор ее поддерживала хоть какая-то надежда, а теперь и она рухнула, как дерево, у которого подрубили последний корень.

Ван Да Ма подняла уголок синего фартука, вытерла сначала один глаз, потом другой и вздохнула.

Ах, мне хорошо известно, какую надежду питала моя мать! Я ничего не ответила и лишь дома со слезами на глазах обо всем рассказала мужу, умоляя его поехать со мной к маме. Он советовал повременить.

– Принуждением мы ничего не добьемся, станет только хуже. Выбери подходящий момент и уговори ее обратиться к врачу. Остальное не в твоей власти.

Знаю, он всегда прав! Однако меня не покидают дурные предчувствия.

Отца, похоже, обрадовало известие о том, что у иностранки будет ребенок.

– Так-так! – воскликнул он. – Теперь у нас появится маленький чужестранчик. Вот забавно! Новая игрушка! Назовем его Маленьким Шутом, будет нас веселить.

Брат при этих словах процедил что-то себе под нос. Я замечаю, что в душе он начинает испытывать ненависть к отцу.

Иностранка же позабыла о своих горестях. Когда я пришла с поздравлениями, она напевала странную, режущую слух мелодию. В ответ на мой вопрос жена брата пояснила, что это колыбельная для ребенка. Я гадала, найдется ли хоть один ребенок, способный под нее заснуть.

Их с братом любовь снова окрепла. Она больше не помнит о том, как жаловалась мне. Теперь в ожидании ребенка мысли ее заняты одним.

В глубине души мне не терпится увидеть их малыша. Я уверена, что он не сравнится по красоте с моим сыном. Возможно, это и вовсе будет девочка с такими же огненно-желтыми волосами, как у матери. О, бедный мой брат!

Он так несчастен. Теперь, когда ребенок должен вот-вот родиться, брат еще сильнее озабочен тем, чтобы узаконить положение своей жены. Он ежедневно поднимает этот вопрос в разговорах с отцом. Тот лишь отделывается улыбкой или заводит речь о посторонних вещах.

Брат намерен вынести дело на семейный совет во время следующего праздника, когда весь клан соберется перед священными табличками предков. Он хочет, чтобы его ребенок появился на свет в качестве законного наследника. Конечно, если родится девочка, это не будет иметь никакого значения. Так или иначе, нам не дано заглянуть в будущее.

Наступил одиннадцатый месяц года. Земля укрыта снегом; ветви бамбука в саду прогибаются под его тяжестью и качаются от ветра, напоминая вспененные морские волны. Беременность жены моего брата все заметнее. В материнском доме царит гнетущая атмосфера. Каждый день я спрашиваю себя: что нас ждет?

Проснувшись сегодня утром, я увидела голые черные деревья на фоне хмурого зимнего неба. Мое пробуждение было резким, словно от кошмара; однако, порывшись в памяти, я обнаружила, что мне ничего не снилось. В чем смысл нашего существования, если все в руках богов, а мы ничего не ведаем, кроме страха?

Я попыталась найти причину своих страхов. Может, я боюсь из-за сына? Нет, он силен, как молодой лев, и говорит, словно король, повелевающий миром. Только отец смеет в шутку ему возражать. Что же до меня, я его рабыня, и маленький проказник это знает. Он все знает! Нет, дело не в моем сыне.

Сколько бы я ни рассуждала, меня не оставляет беспокойство, предчувствие грядущей беды, которую небеса вот-вот обрушат на нас. Я жду, когда боги раскроют свои намерения. Они явно замышляют что-то недоброе. Неужели все-таки против моего сына? Я до сих пор с тревогой думаю о выброшенной серьге.

Муж смеется надо мной. Ребенок абсолютно здоров, не спорю. У него поразительный аппетит. Он больше не берет мою грудь и трижды в день требует риса, который ест палочками. Я отняла сына от груди, теперь он мужчина. Нет, никто не сравнится с ним по силе!

Матушка слабеет с каждым днем. Ах, если бы отец был здесь! Не в силах больше выслушивать просьбы брата насчет жены, он уехал в Тяньцзинь по каким-то делам и отсутствовал несколько месяцев. Теперь, когда над его домом нависла беда, он должен вернуться. Хотя отца всегда заботили только собственные удовольствия, ему не следует забывать, что он в ответе перед Небесами за свою семью.

Я не решаюсь ему писать: я всего лишь женщина, терзаемая женскими страхами. Возможно, все это пустяки. Но если так, то почему каждый день наполнен тягостным ожиданием?

Я взяла в храм благовония и зажгла их перед Гуаньинь втайне от мужа, опасаясь насмешек с его стороны. Хорошо не верить в богов, когда тебе ничто не угрожает. Но если над домом нависла беда, к кому нам обращаться? Я молилась богине до рождения сына, и она меня услышала.

Сегодня первый день двенадцатого месяца. Моя мать по-прежнему лежит в постели, и я начинаю бояться, что уже никогда не встанет. В конце концов она уступила моим настойчивым просьбам пригласить лекарей и послала за Чаном, знаменитым врачом и астрологом. Получив в качестве оплаты сорок унций серебра, тот пообещал ее исцелить. Его слова меня утешили, ибо все знают, что он мудрый человек.

Я жду, когда наступит улучшение. Мама теперь постоянно курит опиум, чтобы притупить боль, и почти не выходит из безмолвного оцепенения. Ее лицо приобрело землисто-желтый оттенок, а кожа на костях натянулась и на ощупь напоминает тонкую сухую бумагу.

Я умоляла ее обратиться к моему супругу, чтобы он применил западные средства. Куда там! Матушка ворчит, что молодость ее прошла, что она уже в преклонных летах и не потерпит варварских обычаев. Когда я завожу речь о матери, муж только качает головой, уверенный, что она скоро покинет земные пределы.

Ох, мама, мама!..

Брат целые дни проводит в молчании. Он сидит у себя, хмуро глядя в пространство, и лишь изредка выходит из задумчивости в порыве безумной нежности к жене. Они живут в собственном мире, где не существует никого, кроме них и еще не рожденного ребенка.

Он приказал поставить перед лунными воротами плетеную ширму из бамбука, чтобы скрыться от любопытных взглядов бездельниц.

Когда я говорю брату о матери, он делается глух и только твердит, словно капризный ребенок:

– Никогда ее не прощу… Никогда!

Ему всю жизнь ни в чем не отказывали, а теперь он не может простить свою мать!

Брат не навещал ее несколько недель. Однако вчера, тронутый наконец моими страхами и мольбами, он пошел со мной и встал возле кровати, упорно храня молчание. В какой-то момент мама открыла глаза и также безмолвно воззрилась на него.

Когда мы вместе вышли, брат по-прежнему отказывался о ней говорить, хотя было видно: нездоровый вид матери сильно его потряс. Вероятно, он полагал, что мама заперлась у себя назло ему, и только теперь понял, что она смертельно больна. По словам Ван Да Ма, с того момента брат ежедневно являлся к матери и молча подносил ей чай обеими руками.

Иногда больная слабым голосом благодарила его, но с тех пор, как стало известно о беременности иностранки, дальше этих нескольких слов разговор между ними не заходил.

Брат отправил письмо нашему отцу, и тот завтра приедет.

Вот уже много дней мама не разговаривает. Она лежит в тяжелом забытьи, которое не имеет ничего общего со сном. Доктор Чан только руками развел:

– Если Небесам угодно ее забрать, кто я такой, чтобы противиться высшей воле?

Он взял причитающиеся ему деньги, спрятал руки в рукава и ушел. Тогда я бросилась к мужу, умоляя его помочь: мама больше ничего не замечает и не поймет, что он приходил. В конце концов, видя мое беспокойство, он неохотно согласился пойти со мной и впервые воочию увидел мою мать.

Никогда прежде я не замечала за ним такого волнения. Стоя у постели больной, он долго смотрел на нее, а потом, охваченный дрожью, быстро вышел. Я спросила, не болен ли он. Супруг сказал только:

– Уже поздно… слишком поздно. – А затем внезапно повернулся ко мне и воскликнул: – Она так похожа на тебя, Гуйлань! Мне показалось, это ты лежишь там – мертвая!

И мы оба заплакали.

Теперь я каждый день хожу в храм, который почти не посещала после рождения сына. Мне больше не о чем просить богов. Разгневанные моим счастьем, они наказали меня через нее – мою возлюбленную мать. Я молюсь богу долголетия. Возлагаю перед ним в качестве подношений мясо и вино. Я обещала пожертвовать храму сто серебряных монет, если мама поправится.

Но бог не дает ответа. Он неподвижно сидит за занавеской, и я даже не знаю, принимает ли он мои подношения.

Вот так, всю жизнь, тайком от нас, боги плетут свои интриги!

Ох, сестра! Боги наконец вынесли приговор и показали свое коварство! Смотри! Я одета в траурное рубище! Мой сын с головы до ног закутан в белое сукно! Мы скорбим по ней – по моей матери! Ох, мама, мама! Нет, не утешай меня, я должна лить слезы… потому что она умерла!

В полночь я сидела одна у маминой постели. Мама лежала неподвижно, как и последние десять дней, словно бронзовая статуя. Она не разговаривала и не ела. Ее душа уже услышала призыв свыше, и только сердце продолжало биться, слабея с каждым ударом.

Когда наступил предрассветный час, я с ужасом заметила в ней перемену и, хлопнув в ладоши, велела рабыне позвать моего брата. Тот дежурил в передней, готовый явиться по первому зову. Он вошел, с тревогой глянул на мать и прошептал:

– Конец близок. Пусть кто-нибудь сходит за отцом.

Он сделал знак Ван Да Ма, которая стояла возле кровати и утирала слезы. Служанка вышла исполнить приказ, а мы молча ждали, в страхе держась за руки.

Внезапно мама как будто очнулась, повернула голову и воззрилась на нас. Затем медленно подняла руки, словно удерживая в них тяжелую ношу, и дважды глубоко вздохнула. Потом руки ее упали, и она испустила дух – так же безмолвно, как жила.

Когда вошел отец – все еще заспанный, в наспех накинутой одежде, – мы сообщили ему о случившемся. Стоя возле кровати, он испуганно глядел на свою жену. В глубине души она всегда внушала ему страх. Наконец он по-детски залился слезами, громко причитая:

– Ах, моя добрая жена… добрая жена!

Брат осторожно вывел его из комнаты, успокоил и велел Ван Да Ма принести вино.

Оставшись с мамой наедине, я вновь посмотрела на холодное, неподвижное лицо. Никто, кроме меня, не знал ее по-настоящему. Сердце мое исходило жгучими слезами. Наконец я медленно задернула полог и оставила мать в одиночестве, которое сопровождало ее всю жизнь.

Ох, мама, мама!..

Мы натерли ее тело маслом из цветков аканта, обернули в несколько слоев желтого шелка и поместили в один из двух больших гробов, изготовленных для них с отцом из стволов огромных камфорных деревьев много лет назад, после смерти его родителей. Веки ее мы накрыли священными нефритовыми камнями.

После того как гроб запечатали, мы послали за прорицателем, чтобы по его совету выбрать наиболее благоприятный день для похорон. Изучив книгу звезд, он назвал шестой день шестого месяца нового года.

Тогда мы позвали священников, и те явились в своих желто-алых одеждах. Под печальную музыку флейт мы торжественно сопроводили покойницу в храм – дожидаться дня погребения.

Там она и лежит под присмотром богов, среди тишины и вековой пыли. Ни один звук не потревожит ее вечного сна; только приглушенные песнопения жрецов будут звучать на рассвете и в сумерках, а по ночам – одинокие удары храмового колокола, отбиваемые через большие промежутки времени.

Я не могу думать ни о ком, кроме нее.

Неужели минуло четыре месяца, сестра? Я ношу в волосах белый шнурок в знак траура по своей достопочтенной матери. Моя жизнь идет своим чередом, однако я уже не та, что прежде. Боги отняли источник моего существования, отрезали плоть, давшую начало моей плоти, и кость, из которой сделаны мои кости. Рана моя не перестает кровоточить.

И все-таки я думаю вот о чем: если главному желанию матери не было суждено исполниться, возможно, боги проявили милосердие, забрав ее из переменчивого мира, который она не могла понять? Для нее настали трудные времена. Да и как бы она вынесла то, что произошло дальше? Впрочем, обо всем по порядку, сестра.

Едва похоронная процессия миновала главные ворота, наложницы затеяли ожесточенный спор из-за того, кто теперь станет первой женой. Каждая из них стремилась занять место моей матери и получить вожделенное право надевать красное, чего им, как наложницам, не дозволялось. Каждая мечтала, чтобы ее гроб со всеми почестями пронесли через главный вход, ибо, как ты знаешь, сестра, гроб наложницы выносят только через боковые ворота. Каждая стремилась перещеголять другую в надежде заново привлечь внимание отца.

Говоря «каждая», я забываю о Ламэй.

Многие месяцы, растянувшиеся на несколько лет, она провела в семейном поместье за городом, и мы, сраженные тяжкой утратой, забыли сообщить ей о маминой смерти. Новость дошла до нее через отцовского управляющего только спустя десять дней. Все эти годы, с тех самых пор как прошел слух о новой наложнице, Ламэй жила совсем одна, не считая прислуги и сына. Правда, отцовское намерение так и не осуществилось. Он утратил интерес еще до окончания переговоров и решил, что женщина не стоит тех денег, которые за нее просят. Несмотря на это, Ламэй не смогла забыть, что отец хотел променять ее на другую, и осталась в деревне. Сам же он, испытывая неприязнь к сельской жизни, там не бывал.

Получив известие о маминой смерти, Ламэй тотчас приехала и поспешила в храм, где покоятся бренные останки усопшей, молча припала к гробу и плакала три дня, отказываясь от пищи. Когда я узнала об этом из уст Ван Да Ма, то отправилась туда, заключила ее в объятия и забрала к себе домой.

Ламэй сильно изменилась. От прежней веселости и беззаботности не осталось следа. Она больше не одевается в яркие шелка, ведет себя сдержанно и мало говорит. Услышав о спорах наложниц между собой, она презрительно поджала бескровные губы. Похоже, только ей не хочется стать Первой женой.

Она избегает любых упоминаний о моем отце. Говорят, она поклялась отравить себя, если он посмеет еще раз к ней приблизиться. Вот так ее любовь переросла в ненависть.

Известие о том, что мой брат женился на иностранке, она встретила молча, словно мои слова до нее не дошли. Когда я вновь заговорила об этом, Ламэй равнодушно выслушала меня и ответила тихим и острым, как лед, голосом:

– К чему столько шума и разговоров о том, что заложено природой? Разве при таком отце стоит ждать верности от сына? Он в плену страсти. Я знаю, как это бывает. Погоди, вот родится ребенок, и все ее очарование слетит, как обложка слетает с книги. Разве он захочет читать такую книгу, даже если в ней говорится о любви?

И Ламэй утратила интерес к дальнейшему обсуждению. За четыре дня, проведенных в моем доме, она больше не упоминала и об отце. Былая веселость и жажда любви покинули ее. Осталась только злоба на весь мир, холодная и полная змеиного яда. Временами она меня пугала. Уже после отъезда Ламэй я поведала о своих страхах мужу. Он долгое время держал мою руку в своих ладонях и наконец сказал:

– Она отвергнутая женщина. У нас не принято считаться с женщинами, а она не из тех, кто воспринимает любовь легкомысленно, и потому ей особенно тяжело.

Какая ужасная вещь – любовь, если она не может свободно перетекать из одного сердца в другое!

Когда траур по моей матери закончился, Ламэй вернулась в деревню.

Что касается наложниц, ничего нельзя было решить окончательно до тех пор, пока жена моего брата не получит законный статус, который позволил бы ей претендовать на роль хозяйки дома. Дело осложнялось еще и тем, что семья Ли, чья дочь до сих пор была помолвлена с моим братом, почти ежедневно присылала через посредника сообщения с требованием немедленно заключить брак.

Брат, разумеется, держал это в тайне от иностранки, однако я знала о возникших затруднениях и не удивлялась тому, что на его изможденном лице все чаще мелькает тревога. Хотя он не присутствовал на встречах с посредником, отец не упускал случая пересказать – с нарочитой небрежностью и смехом, – о чем они говорили.

После смерти матери любовь между братом и чужестранкой вспыхнула с новой силой, из-за чего всякий разговор о другом браке был для него сродни удару ножа в живот. Иностранка, всегда недолюбливавшая мою мать, проявила, однако, большое терпение и нежность, когда брат начал винить себя в излишней суровости к больной матери и ее преждевременной кончине. Она выслушивала покаянные речи мужа и мягко направляла его мысли на будущего ребенка. Другая на ее месте с презрением отмахнулась бы от причитаний. Но иностранка мудра. Когда мой брат заводил речь о добродетелях матери, она не спорила и снисходительно молчала о своих с ней отношениях. Более того, она восхищалась несгибаемой волей покойницы, пускай даже направленной против нее. Излив таким образом скорбь, брат освободил сердце, и оно вновь наполнилось любовью к жене.

Так они жили вдвоем, отрезанные от остального мира. Какое-то время я их почти не видела. Они как будто пребывали в далекой стране, где никто и ничто не могло их потревожить. Когда я приходила в гости, они приветствовали меня с неизменной теплотой и тут же забывали о моем присутствии; их взгляды вели безмолвный диалог друг с другом, даже если губы обращались ко мне. Едва они оказывались в разных концах комнаты, их непроизвольно тянуло друг к другу, пока один из них не обретал успокоение подле другого.

Вероятно, именно в те дни заново обретенного счастья мой брат осознал, как ему следует поступить. Некое спокойствие снизошло на его душу и тело, и в нем утвердилось намерение пожертвовать всем ради жены.

Наблюдая за ними, я с удивлением отметила, что на сердце у меня спокойно. До своего брака я сочла бы непристойным подобное проявление чувств между мужчиной и женщиной. Недоступное моему пониманию, оно выглядело безнравственным в моих глазах. В те времена я недооценивала значение любви, полагая, что она годится только для наложниц и рабынь.

А теперь посмотри, как сильно я изменилась и сколь многому меня научил мой господин! До встречи с ним я не знала ничего.

Итак, брат с иностранкой жили вдвоем, с надеждой глядя в будущее.

В отличие от моего брата, она была совершенно счастлива. После смерти матери с нее будто упали оковы. Для чужестранки больше не имело значения, что она не принадлежит к нашей семье. Как будто ребенок, растущий в утробе, избавил ее от прежних страхов. Теперь она думала только о муже, о себе и об их нерожденном малыше. Чувствуя его шевеление, она с улыбкой сказала:

– Этот маленький человечек научит меня всему. Вместе с ним я стану частью вашей страны и вашей расы. Благодаря ему я лучше узнаю его отца – каким он был в детстве, до того, как стал мужчиной. Я больше не буду чувствовать себя одинокой и чужой.

Затем она обратилась к мужу:

– Теперь неважно, примет меня твоя семья или нет. Твоя плоть и кровь во мне, и я рожу тебе сына, который будет одним из вас.

Однако моего брата такое положение дел не устраивало. Он любезно выслушал жену, а затем, кипя от гнева на отца, вышел из комнаты и обратился ко мне:

– Если бы речь шла только о нас, мы прожили бы одни, но ведь речь идет о ребенке. Имеем ли мы право лишать его наследства?

Что я могла ему ответить? Мне неведома мудрость.

И вот, когда приблизился срок и появления малыша ждали со дня на день, мой брат вновь пошел к отцу, чтобы добиться официального признания своей жены. Я расскажу тебе – с его слов, – что произошло дальше.

Он вошел в отцовские покои, подбадривая себя тем, что в прошлом его жена пользовалась благосклонностью главы семейства. Хотя многое говорилось и делалось отнюдь не из вежливости, брат питал надежду, что в результате могла возникнуть некоторая искренняя симпатия. Он поклонился и сказал:

– Достопочтенный отец! Теперь, когда Первая жена, моя почтенная мать, отправилась к Желтым источникам, я, ваш недостойный сын, умоляю выслушать меня.

Отец сидел за столом и пил вино. При этих словах он чуть заметно кивнул и улыбнулся, затем с той же улыбкой наполнил из серебряного графина маленькую нефритовую чашку, которую держал в руке, и сделал пару глотков. Воодушевленный его молчанием, брат продолжил:

– Несчастная моя супруга подобна чужеземному цветку, который мечтает обрести место среди нас. По западному обычаю мы состоим в законном браке, и в глазах своих соотечественников она – моя Первая жена. Тем важнее, чтобы ее признали таковой по законам нашей страны, поскольку она носит моего первенца.

Бывшая Первая жена покинула нас, и мы вечно будем оплакивать эту потерю. Однако теперь жена ее сына должна занять подобающее место в цепи поколений. Чужеземный цветок хочет стать одной из нас и обзавестись общими корнями – так сливовый побег прививается к родительскому стволу, прежде чем принести плоды. Она желает, чтобы ее дети принадлежали к нашей древней небесной расе. Требуется только признание нашего отца, чьи милости в прошлом стали для нее большим утешением.

Отец по-прежнему хранил молчание. Все с той же улыбкой он отпил из нефритовой чашки, а затем наконец сказал:

– Чужеземный цветок обладает редкой красотой. Ее глаза подобны аметистам, а плоть бела, как миндаль. Она нас очень порадовала, не правда ли? Поздравляю, скоро ты получишь от нее маленькую игрушку!

Отец снова налил себе выпить и продолжил со свойственным ему добродушием:

– Присядь, сын мой. Не утомляй себя понапрасну.

Он жестом предложил моему брату сесть, после чего извлек из ящика стола еще одну чашку и наполнил ее. Брат, впрочем, от вина отказался и продолжал стоять.

– Что, не любишь вино? – Густой голос отца лился легко и плавно. Сделав глоток, он вытер губы тыльной стороной ладони и опять улыбнулся. Наконец, видя, что мой брат полон решимости дождаться ответа, он сказал: – Я подумаю над твоей просьбой, сын мой. А сейчас у меня полно дел. Смерть твоей матери повергла меня в глубокую печаль. Я не в силах ни на чем сосредоточиться. Вечером я уезжаю в Шанхай – немного отвлечься, чтобы не заболеть от всех этих горестей. Передай мои поздравления будущей матери. Пусть ваш сын будет подобен цветку лотоса! А теперь прощай, сын мой… Хороший, достойный сын!

Все с той же улыбкой он встал, удалился в соседнюю комнату и задернул занавеску.

Пересказывая мне эту сцену, брат говорил об отце как о чужом человеке, настолько велика была его ненависть. Еще с детства нас учили, что мужчина не должен ставить любовь к женщине превыше любви к родителям. Это грех по отношению к предкам и богам. Но разве слабое человеческое сердце в силах сдержать поток любви? Любовь наполняет его, хочет оно того или нет. Почему древние, при всей своей мудрости, не знали этого? Я больше ни в чем не виню брата.

Как ни удивительно, тяжелее всего переживает иностранка. Даже неприязнь моей матери не доставляла ей такого огорчения. Она убита безразличием отца. Узнав о том, что произошло между ним и ее мужем, она разозлилась.

– Значит, его доброта была притворной? Я думала, что нравлюсь ему, и верила, что нашла в нем друга. Для чего же тогда… О, какое он чудовище!

Потрясенная столь откровенными словами о старейшине, я посмотрела на брата, ожидая, что он упрекнет жену. Однако тот молча стоял с опущенной головой. Я не видела его лица. Внезапно глаза иностранки, до той минуты говорившей холодно и отчужденно, расширились, словно от ужаса. Она подбежала к мужу и расплакалась.

– Ох, любимый, давай уедем из этого ужасного места!

Меня удивило столь внезапное проявление чувств. Брат, однако, заключил жену в объятия и что-то зашептал. А я удалилась, исполненная тревоги за них и сомнений относительно будущего.

И вот, сестра, наш отец принял решение! С ним нелегко смириться, но лучше так, чем жить ложной надеждой.

Вчера он отправил к брату официального представителя – нашего троюродного кузена. Отдохнув и выпив чаю в гостевой комнате, посыльный передал волю отца в следующих выражениях:

– Слушай, сын нашего клана, что ответил отец на твою просьбу – и члены клана Ян, все до единого, солидарны с ним:

«Мы отказываемся признать иностранку одной из нас. В ее жилах всегда будет течь другая кровь. Ее сердце живет по чужим законам. Плоды ее чрева никогда не станут потомками Хань. Когда кровь нечиста, сердце не в состоянии сохранять твердость. Кроме того, ее сыновья не будут допущены в зал предков. Разве мыслимо, чтобы чужаки преклоняли колени перед древним и священным родом Великих Старейшин? Это привилегия людей с чистой родословной, тех, в ком течет незамутненная кровь Древних».

– Твой отец щедр и посылает тебе тысячу монет серебром. Когда ребенок появится на свет, заплати его матери, пусть она возвращается к себе на родину. Ты достаточно наигрался, пора подумать об обязанностях. Женись на той, кто тебе предначертан. Дочь Ли начинает терять терпение. Ее семья любезно согласилась отложить свадьбу до тех пор, пока ты не возьмешься за ум. О твоем помешательстве знает уже весь город – позор и бесчестье для нашего клана! Они больше не согласны ждать и заявляют о своих правах. Брак нельзя откладывать. Молодость скоротечна, а лучшие сыновья – те, что зачаты и рождены в молодости.

Он вручил моему брату тяжелый мешок с серебром.

Бросив его на землю, брат пронзил гостя острым, как лезвие кинжала, взглядом. Гнев, нараставший под маской холодности, внезапно прорвался наружу, словно молния посреди ясного неба.

– Возвращайся к нему! – закричал он. – И передай, чтобы оставил деньги себе! Отныне у меня нет отца. Нет семьи… Я отказываюсь от родового имени! Вычеркните меня из книг! Мы с женой уедем отсюда. С сегодняшнего дня мы будем свободны, как свободна молодежь в других странах. Мы дадим начало новой расе, свободной от губительных древних оков!

И он вышел из комнаты.

Подняв мешок, посыльный пробормотал:

– Ах, ведь есть другие сыновья… Есть другие!..

С тем он и вернулся к отцу.

Теперь ты понимаешь, сестра, почему для мамы было лучше умереть? Доживи она до сегодняшнего дня, как бы все это вынесла? Видеть, как сын наложницы занимает место ее первенца и наследника!

Мой брат остался ни с чем. Его доля в семейном имуществе отойдет семейству Ли в уплату за нанесенное оскорбление. По словам Ван Да Ма, они уже подыскивают другого мужа для дочери, бывшей невесты моего брата.

На какую жертву пошел брат из любви к иностранке!

Он ни словом не обмолвился о своей жертве той, которая ждала ребенка, – дабы ничто не омрачило ее счастья. Сказал только:

– Давай уедем отсюда, любовь моя. Нам никогда не обрести дом в этих стенах.

Обрадованная, иностранка охотно последовала за ним. Мой брат навсегда покинул дом предков. Никто даже не пришел попрощаться. Только старая Ван Да Ма простерлась перед ним ниц, коснувшись лбом земли, и со слезами воскликнула:

– Возможно ли, чтобы сын моей госпожи покинул этот дом? Жизнь моя кончена! Конец всему!

Они поселились на Мостовой улице в маленьком двухэтажном домике, похожем на наш. Брат за это короткое время возмужал и стал спокойнее. Впервые в жизни ему приходится думать о том, как заработать на пропитание и одежду. Каждый день с самого утра он ходит в государственную школу давать уроки – он, который никогда не вставал, пока солнце не поднимется высоко в небе. Взгляд его решителен; он меньше говорит и реже улыбается. Однажды я рискнула спросить:

– Ты о чем-нибудь жалеешь, брат?

Сверкнув на меня глазами, он с жаром ответил:

– Ни о чем!

Ах, думаю, мама ошибалась… В нем нет ничего от отца. Свою непреклонность он целиком унаследовал от нее.

Угадай, что произошло, сестра! Я рассмеялась, когда услышала, а потом вдруг, не знаю почему, заплакала.

Вчера мой брат проснулся оттого, что в дверь его дома громко постучали. Он пошел открывать сам, поскольку в настоящее время они держат только одну служанку, и, к своему изумлению, увидел на пороге Ван Да Ма. Старуха прибыла на тележке вместе со всеми пожитками, уместившимися в большую плетеную корзину и узелок из синей ткани.

– Я приехала, чтобы поселиться с сыном моей госпожи и служить ее внуку, – с величайшим спокойствием и достоинством заявила она.

Тогда брат спросил:

– Разве ты не знаешь, что я больше не считаюсь сыном своей матери?

Твердо сжимая в одной руке узелок, а в другой – корзину, Ван Да Ма упрямо ответила:

– Вот еще! Что вы такое говорите? Не я ли приняла вас из рук матушки, когда вы были росточком не больше фута и голенький, точно рыба? Не я ли кормила вас грудью? Вы тот, кем являетесь с рождения, и ваш сын тоже. Я все сказала!

Брат не нашел, что ответить. Ван Да Ма действительно знала нас всю нашу жизнь и едва ли могла считаться простой служанкой. Пока он колебался, гостья втащила пожитки в маленький холл и с тяжелым пыхтением (все-таки она уже немолода и в последнее время располнела) принялась рыться за пазухой в поисках кошелька. Обнаружив его, Ван Да Ма вступила в ожесточенный спор с возчиком насчет платы за проезд и таким образом утвердилась в новом доме.

Все это она сделала в память о моей матери. Казалось бы, глупо уделять столько внимания служанке, и тем не менее, когда мой брат говорит о ней, в его смехе слышится нотка нежности. Он рад ее приезду и тому, что сын будет играть и спать на руках старой няни.

Сегодня утром Ван Да Ма пришла засвидетельствовать мне свое почтение, и я нашла ее такой же, как всегда. Можно подумать, она много лет провела в доме моего брата, хотя мне известно, что ее до глубины души удивляют некоторые вещи. По словам брата, она делает вид, что не замечает ничего странного, однако лестница вызывает у нее особое недоверие, и ему пока не удалось уговорить Ван Да Ма подняться по ступенькам в чьем-либо присутствии. Сегодня она призналась, что не вынесла перемен, произошедших в доме моей матери.

По словам Ван Да Ма, толстая наложница заняла место Первой жены, о чем было объявлено перед священными табличками в зале предков. Теперь она ходит с важным видом в красных и пурпурных одеждах, а руки ее унизаны кольцами. Более того, она переехала в матушкины покои! Узнав об этом, я поняла, что никогда туда не вернусь.

Ах, бедная мама!

Брат особенно нежен со своей женой с тех пор, как бросил все ради нее. Тот, кто всю жизнь провел в комфорте благодаря отцовскому богатству, теперь беден. Зато он знает, как сделать ее счастливой.

Вчера, когда я пришла к ним вместе с ребенком, иностранка подняла глаза от страницы, на которой выводила длинные извилистые строки, и улыбнулась при виде моего сына.

– Я пишу маме, – сообщила она, и глаза ее внезапно осветились улыбкой. – Наконец-то я могу рассказать ей обо всем. Я расскажу, что повесила на окна желтые занавески и что на столе стоит ваза с золотистыми нарциссами. Расскажу, что сегодня выстелила маленькую корзинку, в которой он будет спать, розовым шелком – под цвет яблоневых лепестков на моей родине. В каждом слове она прочтет, как я счастлива – наконец-то счастлива!

Ты когда-нибудь видела, сестра, прекрасную долину под набрякшими серыми тучами? Представь: вот тучи расходятся, и всюду разливается солнечный свет, наполняя каждый уголок жизнью и яркими красками. Так и с ней сейчас. Ее глаза сияют от радости, а голос льется, словно песня. Губы иностранки то и дело приходят в движение от улыбок и неожиданных взрывов смеха. Она действительно очень красива. Раньше я сомневалась в ее красоте, потому что она ни на что не похожа. Теперь я все вижу отчетливо. Грозовые тучи больше не застилают ее глаза, они синие, как море под безоблачным небом.

Мой брат, с тех пор как принял решение, тоже доволен жизнью. Теперь он серьезен и спокоен. Он стал мужчиной.

Размышляя о том, сколько жертв каждый из них принес ради другого, я чувствую себя ничтожной перед лицом такой любви. Ее плод будет драгоценным – и таким же прекрасным, как нефрит.

Что касается ребенка, я нахожусь на распутье. Ему придется построить свой собственный мир. Он не будет всецело принадлежать ни к Западу, ни к Востоку, оставаясь чужаком всюду, нигде не встречая понимания. Однако я верю: если он унаследует решимость своих родителей, то поймет оба мира и сможет преодолеть все невзгоды.

Впрочем, это лишь догадки, выстроенные из моих наблюдений за братом и его женой. Я всего-навсего женщина. Мне следует поговорить с мужем, ибо он мудр и без подсказок отличит истину от лжи.

В одном я уверена: мне не терпится увидеть их ребенка! Надеюсь, он станет добрым братом моему сыну.

Иностранка поет: из ее сердца к устам нескончаемым потоком льются песни. Она ликует, преисполненная удивительной радости. И я радуюсь вместе с ней, потому что знаю, каково это – родить сына. Нас связывает общий опыт. Мы шьем маленькие детские одежки в китайском стиле. Размышляя над тем, какие цвета выбрать, чужестранка хмурит брови.

– Если у него черные глаза, нужен алый, а если серые, больше подойдет розовый. Как по-твоему, сестренка, у него будут черные или серые глаза? – Она обращает ко мне смеющийся взгляд.

Тогда я с улыбкой спрашиваю:

– Что подсказывает твое сердце?

И она, покраснев, с неожиданной робостью отвечает:

– Что они черные. Давай выберем алый.

– Алый – цвет радости, – говорю я, – и в любом случае подойдет для сына.

Мы уверены, что сделали мудрый выбор.

Затем я показала ей первые крошечные наряды моего сына, и мы вместе расположили выкройки на красном узорчатом атласе и мягком алом шелке. Я лично вышила тигриные мордочки на туфельках. Благодаря этой работе мы сблизились. Я забыла, что когда-то считала ее странной. Теперь она мне как сестра, и я научилась называть ее по имени – Мэри.

Когда все было готово, она сшила небольшой комплект иностранной одежды. Мне еще не доводилось видеть ничего подобного по изяществу и простоте. Крошечные рукава крепились к длинному, похожему на платье, одеянию с кружевами, более тонкими, чем вышивка. Сама ткань, хотя и не шелковая, была мягкой и невесомой, как туман.

– Как ты поймешь, когда придет время нарядить его в эти вещи? – спросила я.

Она улыбнулась и легонько похлопала меня по щеке. Теперь в ее манерах появилась очаровательная игривость.

– Шесть дней в неделю он будет сыном своего отца, а на седьмой я одену его в лен и кружево, как американца. – Мэри вдруг посерьезнела. – Сначала я думала, что смогу сделать из него настоящего китайца, но теперь чувствую, что должна передать ему частичку Америки. Он будет принадлежать к двум мирам, сестра, – твоему и моему.

Я вновь улыбнулась. Теперь ясно, как она пленила сердце моего брата!

И вот ребенок появился на свет! Я приняла младенца из рук сияющей от гордости Ван Да Ма. Мне не терпелось его разглядеть.

Это мальчик, сильный и крепкий. Конечно, он не сравнится по красоте с моим сыном. Второго такого ребенка, как у нас с мужем, нет и не будет. Сын моего брата и нареченной сестры не похож на других детей. Он взял от Запада могучее телосложение и живой нрав. Зато волосы и глаза у него черные, как у нас, а кожа – сияющая, как нефрит, и смуглая. В его глазах и линиях губ я отмечаю – одновременно с грустью и радостью! – черты моей матери.

Я ничего не сказала сестре насчет сходства и с улыбкой вернула ей ребенка.

– Взгляни на свое творение, сестра! В этом крошечном комочке плоти связаны два мира.

Жена моего брата устало откинулась на подушки, изможденная, но счастливая.

– Положи его сюда, рядом со мной, – прошептала она, и я исполнила просьбу.

Младенец, черноглазый и смуглый, припал к ее молочно-белой груди. С нежностью во взгляде мать коснулась черных волос белыми пальцами.

При виде этой сцены я не сдержала улыбки.

– Твой сын должен носить красное. Для белого он слишком смуглый.

– Он похож на своего отца, и этого достаточно, – просто ответила она.

Вскоре вошел ее муж, и я удалилась.

В тот вечер я стояла рядом с мужем у открытого окна в комнате нашего сына. Вместе мы любовались луной. Воздух был чист, и наш маленький сад напоминал черно-белую картину. Верхушки деревьев, посеребренные светом луны, резко выделялись на фоне неба.

Наш сын мирно спал в бамбуковой кроватке, которая в последнее время стала для него слишком мала. Во сне он раскинул руки, мягко ударив кулачками о плетеные бортики. Он такой большой, настоящий мужчина! Слушая его сильное, ровное дыхание, мы с гордостью переглянулись.

Затем я подумала о новорожденном и его сходстве с моей матерью, чья жизнь закончилась тогда же, когда его только началась. Немного опечаленная этой мыслью, я тихо сказала:

– Скольким людям пришлось испытать горечь разлуки из-за того, что ребенок моего брата появился на свет! Его мать разлучена со своей страной и народом. Мать его отца отреклась от единственного сына. Его отец покинул дом своих предков и отрекся от священного прошлого!

Супруг мой лишь улыбнулся, а затем, обняв меня за плечи, серьезно сказал:

– Подумай лучше о радости единения, которую он принес в этот мир. Он связал сердца своих родителей – два сердца, столь разные по происхождению и воспитанию, разделенные вековыми различиями! Какой союз!

Муж знает, как меня утешить. Он не позволяет мне предаваться грустным воспоминаниям и цепляться за старое. С ним я всегда смотрю в будущее. Он говорит:

– Нельзя, чтобы наш сын был скован бесполезными пережитками прошлого! Мы должны оставить их позади, любимая!

И когда я думаю о сыне и его двоюродном брате, я понимаю, что мой супруг прав. Во всем прав!