Привет, дорогие читатели!

Вы держите в руках книгу редакции Trendbooks.

Наша команда создает книги, в которых сочетаются чистые эмоции, захватывающие сюжеты и высокое литературное качество.

Вам понравилась книга? Нам интересно ваше мнение!

Оставьте отзыв о прочитанном, мы любим читать ваши отзывы!

Густой медный голос Свято-Троицкой колокольни осторожно пополз по Зубовке, свернул на Пречистенку, там осмелел, выпрямился, расправил могучие обертоны и накрыл праздничным перезвоном и каменные боярские хоромы, и дровяные склады, и конюшни вместе с рысаками и клячами, гнусавыми конюхами и неторопливыми фуражирами. Он поднял голову навстречу закату и поклонился недалекому Кремлю, потом, утомившись бубнить басами, рассыпался на сотни теноров. Одни полетели к реке искупаться в сизых осенних водах, другие зацепились за кованые кружева забора и повисли праздничными гирляндами у входа в храм. Люд умиротворялся благозвучием, снимал шапки, крестился. А колокол снова набрался сил и понесся по улице, распахнул глаза Белым палатам князя Прозоровского, приобнял особнячок княжны Салтыковой-Головкиной и подлетел к неприметному, старого фасона дому барона Осинского. Голубая портьера слегка пожеманилась и впустила его внутрь, крышка рояля захлопнулась, стайка фраков и пенсне недружно зааплодировала.

– Браво, Исидора Альбертовна! У вас настоящий талант! – Хозяин дома, благообразный толстячок Витольд Генрихович Осинский, подбежал к бело-розовой музыкантше и склонился над запястьем. Затем, не выпуская нежной ручки, обратился к обществу из шести-семи дам и десятка кавалеров: – Господа, рады приветствовать вас сегодня по поводу столь же чудесному, сколь и ожидаемому. Наш любезный отпрыск Роман Витольдович обручился с прелестной Исидорой, чем порадовал наши с Anastasie сердца. – Он поискал глазами дородную фигуру супруги и слегка поклонился.

Присутствующие снова легонько похлопали и загудели поздравительными речами. Новообрученный Роман Витольдович сиял, как начищенный семисвечный канделябр, – они спорили, кто ярче. Его парадный фрак украшала белая хризантема, сразу снимая все вопросы, кто же тут счастливчик. Старший сын Осинских во всем походил на мать: высокий, статный, полнокровный и громкоголосый. Он любил покутить и подшутить над прислугой, увлекался театром и живописью, музыкой и нарядами. Прелестная Исидора розовела в цвет своего платья и походила на очаровательного поросенка в фестонах и диадеме. Ее не отличали ни томная грация, ни модная лебединость. Она выросла под патронажем бабки – известной интриганки и сплетницы Рогозиной, порывистой и любопытной, слегка ироничной и не в меру самовлюбленной. На самом деле Исидора предпочла бы выйти замуж в сановный Санкт-Петербург, но тут подвернулся приличный и небедный барон, так что судьба и бабка решили все за нее.

Белокаменная принаряжалась к осенним балам, чистила перышки после пыльного и суетливого лета. Год одна тысяча восемьсот семьдесят первый ознаменовался заключением франко-германского мира, падением Парижа и премьерой постановки Александра Островского «Лес» в столичном Александринском театре. В прошлом году в Москве открыли новый вокзал – Смоленский, а в этом достроили Брестскую железную дорогу. Вскоре в Европу можно будет катить напрямик. Осинские только весной вернулись из затяжного путешествия по Италии, и то лишь по одной причине: Витольду Генриховичу приспичило женить сына. После он с супругой собирался снова отбыть в заморские земли, а молодых оставить хозяйничать и плодиться. Так что железнодорожные новости немало волновали жизнерадостного барона и его верную Anastasie.

Уставший интерьер гостиной явственно демонстрировал, что хозяева давно предпочитали родным стенам заграничные отели. Полосатая обивка выцвела и обтрепалась, паркет пожух, а мебель не меняли со времен Наполеона. Из новоприобретений Анастасия Зиновьевна могла похвастать только креслами-корытцами. Прихотливая придумка французов оказалась удобной и уместной: ручки покорно склонились рыбьими головами, цвет спелся с краснодеревным буфетом восемнадцатого века. Крышка рояля выцвела прожилками и торчала куском мяса над оскалом клавишных зубов. Лестницу из прихожей на крыльцо устилали ковры – наверное, под ними творился непорядок. Такой дом – деревянный, покосившийся – походил на раненого селезня перед затяжным перелетом на юг. Его лучше бы снести и выстроить новый. Одна радость – пышный сад и вельможное соседство. Молодой Осинский думал так или примерно так. Он не скрывал мечтаний сменить патриархальные декорации Москвы на прямые линии гордого Санкт-Петербурга, но это деньги и хлопоты, а тут перед Исидориной бабкой распахивались все салоны и приемные.

Гостей на обручение пригласили не много, только ближний круг, просвещенные западники. Аполлон Сергеевич Притворский с густым курчавым безобразием и дорогущим яхонтовым перстнем на мизинце походил скорее на корсара, чем на потомственного дворянина. Его вторая супруга Элоиза не говорила по-русски, зато обладала исключительно длинными и чернющими ресницами. Михаил Серапионович Кава с георгиевской лентой и черной заплаткой вместо левого глаза привел двух холостых сыновей-офицеров, завидных женихов, но позабыл прихватить благоверную Веру Арсеньевну. Впрочем, в обществе уже давно перешептывались, что между ними холодок, у нее прилив набожности, а у самого Кавы горячий роман с оперной профурсеткой Зурой.

Трое женатых кавалеров отрекомендовались товарищами Романа Витольдовича по службе. Их жены ожидаемо превосходили свежестью и красотой представительниц старшего круга, поэтому всех троих сразу и безоговорочно невзлюбили. Еще два холостяка опоздали, но их простили ввиду превосходно надушенных бакенбардов. Самым веселым из приглашенных оказался немецкий банкир Штрудден, склонный к злым насмешкам, зато непревзойденный знаток искусства. Блистательная же бабка Рогозина не посчитала нужным явиться, сославшись на немощь. На самом деле она просто ленилась натягивать корсет и кринолин, поддерживать разговоры о предметах, в которых ни черта не смыслила.

– Господа, прошу поднять бокалы за наше счастливое возвращение. Мы с Anastasie до чертиков стосковались по дому, по этому обветшалому быту. Теперь, надеюсь, молодые возьмут его в бестрепетные хозяйские руки и наведут порядок. А пока позвольте продемонстрировать present[1], что мы приготовили их уже зачатой, но еще не рожденной семье и этому любимому всем сердцем гнезду. – Витольд Генрихович пригубил шампанское и протянул руку в сторону второй залы, поменьше. Там размещалась библиотека и по совместительству кабинет. Гости неуверенной струйкой перетекли под арочным сводом и оказались в объятиях высоких стеллажей с одной стороны и выцветших рам – с другой. Посередине комнаты на рабочем столе стояло что-то под белым полотном. Высотой примерно в половину человеческого роста, в обхват – не больше стула.

– Вот, извольте похвалить. Мы с Anastasie заботимся о будущем этого дома и – вуаля! – приобрели на Венецианском аукционе ценнейший мрамор работы бессмертного Кановы.

– Фью-ю-юить! – присвистнул Штрудден. – Сам Антонио Канова? Не может быть!

– Отчего же, любезный Аллоизий Петрович?

– Оттого, что это целое…

– Господа, – низким голосом перебила его баронесса, – давайте просто откроем и полюбуемся.

– Предоставлю эту честь моей очаровательной невестке.

Витольд Генрихович придержал Исидорины пальчики, она зарумянилась спелым ранетом, взялась за угол тяжелого полотна и потянула на себя. Ткань поелозила по гладкому и обтекаемому, но не упала и не обнажила своего секрета. Роман Витольдович посчитал долгом прийти невесте на помощь. Они вдвоем приподняли чехол, стащили вперед, уложив на стол как смятую, но не истраченную в пиршестве скатерть.

Под музыку персикового заката на ореховом столе старшего Осинского проснулась мраморная богиня, полнокровная и царственная, уверенная в собственной неотразимости нынче и навсегда. Фигуру мастер выточил в розоватом камне и усадил на отполированный кусок порфира. Волосы, собранные по тогдашней греческой моде под обод, ложились крупными кудрями, густые и тяжелые. Левая рука прижимала к груди темно-бордовое яблоко из того же редкого и нелюбимого скульпторами камня. Правая протянулась к воображаемой плодовой ветви. Смеющееся, счастливое лицо тоже смотрело вверх – забава ей пришлась явно по душе. Урожай выдался щедрым, потому что в ногах лежали еще три порфирных яблока, а одно закатилось под пятку. Мраморная туника ниспадала широкими живописными волнами, под ней просматривалась круглая коленка, внизу выступала наружу обутая в сандалию ступня с аккуратными пальчиками, на каждом старательно выпиленный ноготок. Одеяние сползло с плеча и до половины оголило тело – гладкое, трепетно живое, с убегающими в глубину прожилками.

– Скульптура называется «Персефона Ликующая», – оповестил Витольд Генрихович.

– Я так и уразумел, – обрадовался Аполлон Сергеевич. – Чудится, я уже имел удовольствие лицезреть ее летось во Флоренции. Еще некий конфуз стался с тамошним богачом… а в общем, полноте. – Он махнул рукой и зачем-то отошел к окну, встал спиной к свету.

– Да-да, она обиталась в коллекции скандального заводчика и попала на аукцион в итоге его банкротства, – подхватил Витольд Генрихович. – Античные сюжеты продолжают занимать главенствующие места в скульптурном пантеоне, сколько ни минуло бы веков.

Роман Витольдович покосился на гостей, увидел на их лицах интерес и решил кратко пересказать миф:

– Персефона – дочерь богини плодородия Деметры и супруга повелителя царства мертвых Аида. Он влюбился как я или почти как я, – в этом месте новообрученный хохотнул и покосился на свою невесту, – и выкрал возлюбленную у матери, чтобы сочетаться с ней браком. Деметра от огорчения усохла, и все живое на земле стало погибать. Тогда добрый царь богов Зевс попросил своего братца Аида изредка отпускать жену к ее матушке, дабы дать им взаимно насладиться обществом друг друга. Они пришли к замечательному compromis: две трети года Персефона гостит у Деметры, а одну треть живет с супругом, и тогда на земле наступает мертвая пора.

– То есть зима, – добавила Исидора.

– Мы поняли, – усмехнулся Штрудден, но молодой Осинский рассказывал не для него, а для своих приятелей-балбесов, что предпочитали урокам словесности фехтовальные экзерсисы и заурядные пьянки.

– Это трогательная история о материнской любви. В античной мифологии таких наберется не много, чаще всего легкомысленные божества своих детей пожирают, предают и бросают. – Витольд Генрихович вступился за сына.

– Согласен. – Штрудден подошел поближе, протянул к скульптуре руку и потрогал за колено, потом за плечо, за волосы, нос, уши. – Отменная работа. Поздравляю.

– А о чем же она смеется? – Старший сын Кавы приблизился к столу и осторожно потрогал мрамор, как будто тот являл собой праздничный торт и мог испортиться от легкого тычка.

– Вот здесь у меня нет однозначного ответа, только предположения. – Витольд Генрихович подобрался, как профессор перед аудиторией, и принялся рассуждать: – Версий две. Первая скучная. Поводом для радости послужила очередная встреча с матерью – Деметрой Карпофорос, или Плодоносящей. В пользу этого предположения работают яблоки – вот, дескать, матушка возрадовалась явлению милой сердцу дочери и одарила урожаем. Видите? Второе же у меня получилось поинтереснее. Как вам известно, Аид, соскучившись в отсутствие благоверной, завел любовницу – обольстительную Минту. Персефона узнала о преступной связи и разорвала соперницу в клочья. Там, куда упали капли крови несчастной Минты, выросла душистая трава, названная в ее честь. По-русски это мята. А Персефона смеется, торжествуя избавление от соперницы.

– А при чем тут яблоки? – спросил Штрудден.

– Ни при чем. Это доказывает, что все подчинено воле богов. Это иносказание.

– А яблоки при том, что они бордовые, цвета крови, – вставил Кава.

– Но, pardon, яблоки и без того красные. – Банкир с истинно немецкой педантичностью гнул свою неинтересную линию.

– Просто у скульптора оказался под рукой порфир. Он же усадил ее на бордовый камень, значит, надобно цветные яблоки дать в поддержку.

– А почему бы не выпилить пень? С чего это она сидит на бруске?

– Так пень-то бордовым не бывает! – засмеялся Кава. – Пеньки коричневые или желтенькие. А у него наличествовал именно порфир.

– А по мне так именно красный цвет делает ее радостной. В простом белом мраморе ей так не возликовать. – Хозяин рассмеялся.

– Согласен. Цвет добавляет настроения. Тут вы верно подметили. Но и намек на капли крови несчастной любовницы тоже завлекателен. Я бы склонился в эту сторону. Все-таки ничто не заставит женщину так веселиться, как гибель соперницы.

– Вообще-то мне думается, что в адюльтере следовало винить не любовницу, а ветреного мужа. – Исидора Альбертовна стояла рядом с обоими Осинскими и говорила тихо, но ее все равно услышали и удивились недевичьей смелости суждения. – Если ему прискучила жена, то он не ограничится одной Минтой, найдет себе другую.

– Нет-нет, mon ami. У Аида с Персефоной сложился очень прочный брак в противовес развращенным античным нравам. – Роман Витольдович приблизился к ней, словно желая прикрыть от недобрых взглядов.

– Да, пожалуй что так. Персефона добрая и сердечная, она встречала души умерших, провожала их в лодочке по реке Стикс, чтобы не так боялись неизведанной новой участи, – поддержал сына Витольд Генрихович.

– И все же он хотел прелюбодейстовать с Минтой. – Исидора опустила глаза, ее щеки стали свекольными.

– Да полноте, душенька. – Добрый Аполлон Сергеевич не симпатизировал неудобным темам. – Это положительно символ матушкиной любови, и больше ничего.

– Совершенно так-с. – Стоявший уже у самого порога Штрудден резко обернулся.

– Ах, господа, ну что вы все о камне. – Зычный голос мадам Anastasie перекрыл недружный гомон спорщиков. – Пройдемте к закускам и шампанскому.

Общество мелкими шажками перетекало в гостиную с роялем, а оттуда в столовую, где прислуга уже накрыла столы. По паркету шаркали офицерские сапоги и постукивали деревянные каблучки. Беседа перешла на полутона. Мужчины обсуждали скачки, дамы сбились в кружок и нахваливали чье-то платье. Михаил Серапионович задержал Штруддена никчемным вопросом о коньяках, незаметно оттеснил к портьере и ловким маневром вернул обратно к Персефоне.

– Мне, сударь, очень важно ваше мнение как человека сведущего. На мой вкус, эти кричащие яблоки портят произведение. Разве это не пошло?

– Разумеется, пошло. – Аллоизий Петрович говорил как о само собой разумеющемся, бытовом. – Это безвкусица, ремесло.

– Но как же так? Великий Канова и пошлость?

– Да это и не Канова. – Тон Штруддена не изменился, в голос не закрались ни интрига, ни скандал, ни кроткая снисходительность.

– Ах! – Кава прикрыл рот рукой.

– Ничего удивительного, подделки нынче не редкость.

– Господа, надеюсь, я не помешаю? – Между мундиром Михаила Серапионовича и фраком Штруддена возник круглый животик старшего Осинского. – Персефону обсуждаете? Нравится?

– Вы, сударь, имеете нужду в честном ответе или… – Аллоизий Петрович вопросительно приподнял правую бровь.

– Чур, чур вас! – Витольд Генрихович добродушно рассмеялся. – Я знаю, что это никакой не Канова и деньги за нее плачены совсем пустяковые. Пусть малышка Рогозина думает, что это шедевр, бог с ней. Разве кому-то станет хуже? Но, согласитесь, вещица забавная.

– Да, вполне. – Штрудден обрадовался, что скандала не будет, и стал заметно разговорчивее. – Яркость ее не портит. Яркость вообще ничего не портит. Искусству пора отходить от устоявшихся шаблонов, шагать не по прямой, а вбок. Тем паче эти яблоки поддерживают бордовый брусок под замечательной попкой и…

Осинский залился счастливым смехом:

– Открою вам секрет: я ведь приобрел ее не просто так, а из-за глупой легенды, даже поверья… Anastasie уж больно по душе пришлась… Если желаете, я вам расскажу.

К порогу комнаты весело протопали молодые шаги.

– Papa! Судари! Вас все заждались, к закускам не притрагиваются. – Роман Витольдович склонил набриолиненную голову в изящном поклоне, как делали ученые европейские мажордомы.

Троица кисло вздохнула и поплелась в столовую.

– Ох… И напрасно же вы полагаете, душа моя безгрешная, якобы пернатые брезгуют вином и… социалистами. – Поднаклюкавшаяся Царевна Лебедь интимно склонила картонную корону к плечу своей свекрови, хорошенькой барышни в черном, безуспешно притворявшейся дамой преклонных лет. – Подлейте-ка мне, матушка, еще красненького.

Псевдоцарица во вдовьем платке под собольей шапочкой заботливо добавила в старинный чеканный кубок клюквенного морса. Тяжелый сосуд устойчиво покоился на каменной столешнице в окружении засахаренных фруктов из папье-маше и глиняных блюд с разноцветными узелками, кои исполняли роль разносолов. Бумажная дичь за годы томления в кладовке изрядно подпортилась, и ее исключили из меню. Птица схватила кубок, серебро звякнуло неожиданно громко. За кулисы проник кулак князя Гвидона, погрозил шалуньям.

На собранной к праздненствам сцене распалялся богатым басом дядька Черномор – господин Брандт, отставной помощник министра и хлебосольный хозяин. Госпожа Брандт поначалу намеревалась играть мать-царицу, но святочные хлопоты отняли весь ее досуг, так что роль досталась Тамиле Осинской, шестнадцатилетней дочери бесследно сгинувшего барона Ипполита Романовича и неулыбчивой Аполлинарии Модестовны. Царевной Лебедью назначили Мирру Аксакову, Гвидоном – молодого Брандта, сестрицами-злыднями – экономку и госпожу Соколовскую, царем Салтаном – опять господина Брандта. Спектакль выходил взбалмошный, но смешной. Мирре предстояло петь песенку белочки – тинь-цинь-линь-динь! Тамиле – зудеть комаром, когда царевич нацепит кисейные крылышки и улетит за моря проведать родню. Оставалась финальная сцена приема царя Салтана в царстве славного Гвидона, в закулисье сервировали красной скатертью стол, дабы отличался от бело-свадебного, за которым Лебедь выходила замуж.

Ежегодно в канун Крещения Брандты устраивали прием в своем особняке на Малой Ордынке. От этой традиции они не желали отказываться ни при каких политических декорациях, хотя накануне одна тысяча девятьсот семнадцатого, увы, стало не до пиршеств. Елки доходили до двадцати рублей, за такие деньги к застолью могли прилететь три запеченных гуся или пара жирных индеек. Из сладостей остались только леденцы и пряники, яблоки сохранились в подполе с урожая, орехи и изюм – жалкие остатки прошлых лет. Так сложилось у всех москвичей, и в уличных листках недаром рисовали злые карикатуры про сервированные продуктовыми карточками столы.

Бальную залу, послужившую домашним театром, хозяева не топили всуе – экономили дрова. Из окон просачивалась промозглость, смешивалась с вылезшей из углов затхлостью, впрочем не остужая пылких настроений.

Тамила Осинская, Тася, осторожно заправила в платок локон, чтобы не смазать ядреный театральный румянец. Она не считала себя ни такой сумасбродной, ни такой очаровательной, как Мирра с ее огромными фиолетовыми очами, тонким носом с царственной горбинкой, загадочным, терявшимся в черных кудрях лицом. У самой Таси глаза как глаза – синие капельки, обычный славянский нос, почти курносый, лицо широковатое, с простонародной добротой. Благородная кровь баронов Осинских явно сыграла с ней несправедливую шутку. Придирчиво разглядывая себя в матушкином рoudreuse[2], она соглашалась только с губами – большими, скульптурными, как у стоявшей в батюшкином кабинете Персефоны. Ну, пожалуй, еще уголки губ, если их можно причислить к полновесным деталям портрета. Эти уголки складывались в нежность. У Мирры, например, губы не взошли, остались тонкой бордовой ниточкой, отчего уголки их казались злыми и недоверчивыми. Только после запретных поцелуев с беспутным Григорьевым в гимназическом дворике они ненадолго расцветали, ну а теперь целоваться не с кем: Григорьев уехал с отцом в Симбирск, писем не слал, так что тонкие стебельки нераспустившихся Мирриных губ вовсе увяли. К вящему Тамилиному удивлению, все прочие, напротив, считали ее саму картинно красивой, а Аксакову чересчур худой и острой. Что ж, de gustibus non est disputandum[3].

– А при чем тут социалисты? Вы хотите мне что-то поведать, голубушка? – Царица-мать подергала лебедушку за тюлевый рукав.

– Ни-ни, мы пока не объяснились! Тинь-цинь-линь-динь! – Мирра отлично изображала подвыпившую птицу, икала и сводила глаза к переносице. – Но я непременно планирую с ним поцеловаться! И не вздумайте меня отговаривать, маменька! Все равно ваш сынок уходит на фронт.

Девушки засмеялись, из складок старых кулис снова вылез Гвидонов кулак, то ли ревнуя, то ли призывая к тишине. Царь Салтан под сценой уже вопил во всю мочь, что едет по морю на корабле, раздувает паруса и ветер ему попутчик.

– Идите встречать свекра, – шепнула Тася и легонько подтолкнула Мирру за проволочное крыло.

Та выплыла на сцену очаровательной павой в белокружевном уборе. После недружных приветствий наступил выход и самой царицы. Тамила протараторила текст, скромно потупилась в ответ на объяснения предавшего ее супруга-царя, притворилась, что промокнула платочком глаза, и вместе со всей труппой поклонилась благодарной публике. Ткачиха с поварихой, вытесненные богатырями – не тридцатью тремя, а всего лишь пятью (их играли приятели молодого Андрея Брандта), – остались за кулисами и не получили своей доли похвал. Сватьей бабе Бабарихе режиссер вообще не предусмотрел роли, хоть Тамила с Миррой шепотком судачили, что госпожа Осинская в этом амплуа сумела бы сорвать grand prix[4].

Зрители заливисто хохотали и хлопали в ладоши. Саморощенный театр долго выслушивал комплименты и делился творческими планами на Масленицу или Пасху, а уж на хозяйские именины – непременно!

За чугунными решетками особняка Брандтов зрелыми гроздьями собиралась темнота, ее оббивали с боков частые копыта и всхрапывания лошадей. Свежего снега Москва не заслужила, поэтому после заката смурнела потертой солдатской шинелью, припася парчовый кафтан для встречи с завтрашним солнцем. Мадам Брандт пригласила мужчин в курительную, дамам предложила заняться столом, а молодых людей отправила переодеваться и в гостиную к елке. Тамила облегченно вздохнула, правда, maman все испортила, шепнув:

– Не вздумайте играть на рояле, у вас дурно выходит.

Через полчаса они с Миррой вышли из будуара хозяйки, преображенные и обе донельзя хорошенькие. Четверо из пятерки «богатырей», кто в потертых фраках, а кто в студенческих мундирах, пропустили барышень к оттоманкам. Царевна Лебедь в простом сером платье с обворожительным кружевным воротником, больше напоминавшим пелеринку, мать-царица – в небесно-голубом, перешитом из бабушкиной бальной робы, пурпурная Илона Соколовская и недоросль Маргаритка в очаровательном белом горошке на синем чинно расселись и приготовились удивляться. Последней исполнилось всего четырнадцать – самый неудачный возраст: ни в детской поиграть, ни с настоящими кавалерами пококетничать. Илона уже справила семнадцатилетие, совсем взрослая, Мирра с Тамилой отставали от нее на один год. Юные господа желали воевать и побеждать, девицы – влюбляться.

Парадный угол гостиной занимала небольшая, но пушистая елочка. На ней золотились свечи, с ветки на ветку перелетали картонажные ангелы и жар-птицы с феерическими пестрыми хвостами. Обернутые парчовыми лоскутками орехи напоминали чудесные сувениры от волхвов, завитые спиралями ленты алого шелка наводили на мысли о колдовстве, продетые сквозь хвою бусы – бирюзовые, деревянные или даже серебряные – придавали солидность и дороговизну. На банкетках лежали оставшиеся от детей игрушки, в полумраке они казались зрителями.

– Ч-ч-чем займемся? Ч-ч-чтением? – спросила Илона. Ей не досталось роли в спектакле по причине заикания, читать тоже не придется. При таком раскладе ее предложение выглядело выгодным ходом.

– У меня, кстати, при себе премиленький фельетончик из старого журнала. – Тамила вскочила, готовая бежать, искать, приносить, листать.

– Фи! Это старо и скучно! – Мирра удержала подругу за руку.

– Погодите жалиться, мадемуазель. Это еще не все, – заговорщицки промурлыкал самый проворный из богатырей – бровастый, как Вий, Николя. – Сейчас начнется самая забава.

В окно что-то ударило – не сильно, но громко, на синей темноте стекла появилось белое пятно убитого снежка. Компания повскакала с мест, кавалеры начали отодвигать оттоманки, освобождая зрительные места у широких подоконников. У решетки ходили два факела – повыше и пониже. Увидев за стеклами лица, они направились к дому. Маргаритка метнулась к взрослой публике, звонким детским голосом завопила – дескать, скорее к окну, ряженые пожаловали. На ее зов потянулось грузное шарканье из курительной и легкое шуршание из столовой. Во дворе уже раздухарился костер, в его ярком свете взлетали и опадали сказочные тени. Вот они отделились от огненного круга, у каждого в руке снова запылал факел. Первый оказался мишкой в вывернутом наизнанку тулупе и валенках, на его голове восседала покрашенная корзина с глазами, ушами и вытянутой вперед мордой, из пасти торчали брюквенные клыки. Второй нацепил на себя сарафан поверх шинели, пестрый платок на голову, накрутил в три обвода бросовые деревянные бусы, насвеклил щеки и намазал губы ярмарочной бабой. Началось немое представление, ряженые крутились, шутовски боролись, причем баба всякий раз побеждала медведя. От ворот к ним прибежали еще двое припозднившихся – высокий восточный тюрбан и кот в рыжей шубе. Котофей Иваныч прикрыл лицо бумажной маской с проволочными усищами, повязал обязательный хвост. Он оказался умельцем – провернул сальто-мортале и встал на руки. Восточный господин прошелся вприсядку, демонстрируя замечательную осанку и халат, расцветку коего не позволяла разглядеть истекающая любопытством темень.

– Какая прелесть! – Маргаритка захлопала в ладоши. – Они ведь к нам зайдут? Это ведь нарочно для нас, не правда ли?

Кот с медведем принялись плясать в такт, притопывая и прихлопывая меховыми рукавицами. Баба схватила под руку тюрбан и пошла выделывать мазурку.

– Пойдемте к ним! – позвала Тамила.

– Еще не время, – удержал ее осведомленный Николя.

Звери устали от разухабистой пляски и пошли разнимать бабу с ее восточным кавалером, которые уже не столько кружились, сколько боролись за право вести. Все вчетвером они направились к крыльцу, и зрители побежали им навстречу.

– Не дашь мне ватрушки – получишь по макушке! – Из-под маски медведя раздался голос молодого Брандта.

Баба завела зычным басом колядку:

Хозяйка вынесла пироги. Николя протянул руку медведю:

– Андрей, давай помогу разоблачиться.

Тот наклонился, подставляя голову с корзинкой. Кот вылупился из своих одежек и превратился в четвертого богатыря Дмитрия, баба переродилась в приятного чернявого усатика, с круглыми пятнами свеклы на щеках и ярко накрашенным ртом. Его долго отделяли от сарафана и со смехом увели умывать. Восточный человек снял свой халат. Он оказался подбит ватой, а сшит из разноцветных полосок – настоящая одежда бухарского купца или караванщика. Под халатом обнаружилась пестрая рубаха не нашего кроя и шальвары. Тюрбан тоже был настоящим, из коричневой саржи, замотанной многочисленными слоями вокруг чего-то плотного. Над лицом ряженого изрядно потрудились: раскрасили чернющими бровями, залихватскими усами и роковой мушкой.

– Это подлинный восточный князь, – шепнул Маргаритке Андрей Брандт, – хотя, может быть, вернее именовать его набоб, или паша, или эмир. Все одно не сведите его с ума. – Он повысил голос: – Позвольте, господа, представить вам нашего гостя – господина Музаффара. Он прибыл из далеких краев и впервые участвует в подобном балагане. Однако не отказался, за что мы ему аплодируем с поклоном. – Грянули овации. Молодой господин начал называть имена присутствовавших, но остановился на середине. – Впрочем, он все равно по-русски неплезирно говорит. Так что не будем утруждать запоминанием.

– Мы обстоятельно познакомимся попозже, – дипломатично закончил за него отец.

– Прошу в гостиную, господин Музаффар. Я покажу вам елку, – лукавым голоском пропела Мирра.

– А п-п-по-французски он г-г-говорит? – поинтересовалась Илона.

Ей никто не спешил отвечать, а сам восточный человек почему-то внимательно посмотрел не на нее, а на Тамилу, обнаружив внутри черных кругов замечательно зеленые глаза. Кавалеры собрались в кружок вокруг елки, что-то обсуждали. Князь, или эмир, или паша, оказался выше и шире в плечах всех прочих.

– Если г-господин Музаффар п-по-русски не г-г-говорит, т-то к-как же к-к-коляд-довать? – спросила Илона.

– Говорит, разумеется говорит. Просто не совсем свободно, – отмахнулся Николя.

Кружок у елки распался, каждый держал в руках небольшой листок.

– Ну, барышни, подходите за своими ролями, – пригласил Андрей. Он сверкал белой сорочкой и зубами, глаза казались пьяными или сумасшедшими. – А впрочем, я и сам могу к вам подойти.

Тася не могла отлепить взгляда от господина Музаффара. Его картинная восточность завораживала. Князь тоже поглядывал на нее, но сердито. Или так казалось из-за нарисованных усов и сведенных вместе бровей. Сердце забилось сильнее. Она пожалела, что восточный гость опоздал к домашнему спектаклю – он бы наверняка позабавился. И еще ей удивительно к лицу черный наряд матери-царицы. Внезапно захотелось танцевать, чтобы святочный бал устроился не как в этот раз, а обычным порядком – нарядные люстры, музыка, шампанское и лососина. Хотя Андрей, разумеется, молодец, необыкновенно расстарался. Она не справилась с собой, вскочила, отбежала к окну. Оттуда оглянулась на всю комнату: чаровница-елка освещала юные вдохновленные лица, алый наряд Илоны смотрелся ярким поцелуем на фоне темных мужских силуэтов, диковинный человек с Востока сидел в стороне, как булавка с самоцветом среди прочих, обычных. Он смотрел прямо на нее насурьмленными глазищами и не улыбался.

Николя выскользнул за дверь и принес графинчик с наливкой. На каминной полке обнаружились начищенные серебряные рюмочки. Тинь-цинь-линь-динь – налили всем, но выпили только молодые люди и проказница Мирра. Князь тоже пригубил, почмокал губами.

– Инт-т-тересно, разве маг-г-гометане уп-п-потребляют вина? – не удержалась Илона.

– Перестаньте, ради всего святого, это негостеприимно. Пусть его светлость попробуют, – безобидно осадил ее Николя.

Музицировать никто не пожелал, и рояль молчал под саваном кружевной салфетки. По комнате летало волшебное возбуждение, присаживалось на ручки кресел, легко отрывалось и уносилось к лепному потолку, оттуда плавно спускалось, чтобы повиснуть на золоченой раме старинного портрета. Наконец госпожа Брандт велела всем собираться к столу. По коридору шепотком распространялся запах корицы и печеных яблок, над Троицкой колокольней радостно зазвенело, и оттого словно посветлело за окном.

По большой полутемной столовой Брандтов из угла в угол бежали бумажные гирлянды. Тамила хотела сесть в дальнем конце рядом с Миррой, но мать взяла ее ледяными пальцами за запястье и усадила с собой. Гости отнеслись к бескормице с пониманием, каждый принес угощение, так что стол вышел небедным. Стараниями не успевшей как следует убрать грим с лица ткачихи в графинчиках плескались водка и домашнее вино, каждому досталось по половнику разварного пышного сочива с орехами и медом, хоть сочельник уже миновал. Главным блюдом стали прославленные малые и большие пироги мадам Соколовской, она их стряпала самолично, поэтому недобрые языки шушукались, будто в кладовых дома на Сретенке хранились некие колдовские зелья. Сама же Евдокия Ксаверьевна уверяла, что ее стряпня содержала единственную добавку – любовь. На дальнем, мужском конце стола начались непременные разговоры о войне.

– Вот скажите, господа, – подал голос лысоватый сосед Брандтов, преподаватель латыни (его называли Мишелем, но злые языки сплетничали, что при рождении нарекли Митрофаном, и этот факт изрядно досаждал носителю имени), – что вы думаете о планах России? Не липовые ли они? Не дурит ли нам головы достопочтенный царь-батюшка?

– Вы про объединение славянских народов в едином государстве? – Господин Брандт скептически похрумкал ревматичными суставами. – Это чепуха. Такого не было и решительно не случится.

– Это ясно даже младенцу. – Яйцеголовый чиновник Михайличенко деловито отодвинул тарелку и приготовился проповедовать. – Я про Босфор и Дарданеллы. В контроле над проливами и в самом деле просматривается отменная выгода. – Он приподнял одну бровь и посмотрел на присутствующих так, словно уже заполучил оба пролива и теперь решал, как ими распорядиться.

– И этого не будет. Британия с Францией не позволят. Им не с руки, чтобы одна Россия пировала, а прочая Антанта утиралась, – подал голос непоседливый Николя.

– Тогда остается одно – откусить кусок польских территорий и османскую Анатолию.

– Да бросьте! – Андрей Брандт привстал со стула, как будто ему в зад впилась пружина. – Ляхетские земли не стоят войны.

– А я верю, что итогом все же станут Босфор и Дарданеллы, – заявил Михайличенко, не желая сдавать завоеванного. – Это самое выгодное из всего, что можно себе представить.

– Так вы, Николя, зачем идете на войну, если настроены столь пессимистично? – Мирра решила тоже поучаствовать в мужской дискуссии. Она мнила себя эмансипе. – А вы, Андрей?

– Я иду с надеждой поднять социалистический дух в войсках. Проснитесь, очаровательная мадемуазель! Неужто вы думаете, что нашему мужичью есть дело до Сербии? Да большая их часть даже не знает, где находится эта Сербия. Надо открыть им глаза и зажить наконец просвещенным образом.

Тамила слушала во все уши. Ей тоже хотелось вставить что-нибудь умное и прогрессивное. Андрей Брандт и его приятели – жуткие молодцы. России необходимо обновиться, но отчего же именно войной? Спросить об этом страшно хотелось, однако останавливал испуг выйти осмеянной при солидных гостях, особенно при одном из них, заморском. Паша, или эмир, или шейх, разговаривал с ней глазами, они сообщали, что он готов ее украсть и съесть. Запылали щеки – это недобрый знак. Сейчас все заметят, засмеют. Она попробовала поймать свое отражение в глянцевом боку соусника – ничего путного из затеи не вышло. Осталось только прижать руки сначала к ледяному стакану, потом к щекам. Надо успокоиться и вообще выкинуть чудного басурманина из головы. Влюбляться в невоспитанных красавцев – признак дурновкусия.

Ее беспокойство, как и следовало ожидать, не осталось незамеченным. Аполлинария Модестовна наклонилась к дочери и строго спросила:

– Вы с какой стати такая горячечная?

Тамила не успела ответить, потому что Михайличенко обратился к заморскому господину, заставив всех прислушаться:

– А что думает наш восточный гость? Господин Музаффар? Он-то сбоку глядит, оттуда виднее.

Паша, или эмир, или набоб, заговорил на рубленом русском, короткими неспешными фразами, почти без акцента:

– Россия – очень большая страна. Самая большая. Британская империи разделена морями, французские земли тоже. У России самая огромная территория. Ей новые колонии не нужны.

– Верно! – обрадовался Николя.

– Путем пролификации провинций можно выгадать значительно больше, – добавил Музаффар после паузы. Эти слова совершенно не ассемблировались с шутовским гримом и пестрым костюмом.

– Так, по-вашему, нам не выиграть эту войну? – Мишель спросил, ни к кому не обращаясь, но все почему-то посмотрели на пашу.

Он ответил почти без запинки:

– Выиграть можно. Исход войны решают армия и снабжение. А вот будет ли из той победы выгода?

Евдокия Ксаверьевна не удержалась:

– Господин Музаффар превосходно владеет русским языком. Вы, Андрей, ввели нас в заблуждение. – Она повернулась к гостю с самой любезной улыбкой. – И как вам Москва? По душе ли вам наши морозы?

– Очень хорошо. Очень морозы. – Набоб отчего-то закосноязычил – очевидно, дама поспешила с комплиментом.

– Из какого города вы к нам прибыли? Или из какой страны? Господин Брандт так сумбурно объяснил, что я…

– Из города… – Название прозвучало совершенно неразборчиво, но переспрашивать постеснялись, тем более что Андрей тут же вскочил, схватил одной рукой Мирру, второй – Илону.

– Мы засиделись с вами, господа любезные! Святочные гулянья на улице, не изволите ли гулять, гадать, веселиться? Побежим к чудесам, коим положено навестить нас в эту ночь!

Молодые господа и барышни повскакали с мест, оставив взрослую компанию скучать среди своих бесконечных разговоров. Андрей, Дмитрий и чернявый господин с усиками удалились наряжаться, Музаффар накинул свой великолепный халат и вышел на улицу вместе с Николя, Тамила с Миррой в шубках выпорхнули следом, а Илона с Маргариткой задержались. Во дворе старый дворник Терентий сидел у догоравшего костерка, пахло дымом и свободой. За оградой плыли тени, где-то в переулке то рычала, то плакала долгая пьяная песня. Ни луны, ни звезд – глухая пелена над головой. Грустные безработные фонари торчали оглоблями в темноте, и казалось, что до соседнего дома – того самого, откуда явился плешивый Мишель, – не десять саженей, а полверсты. Завтра Крещение, потом волшебство можно прятать в сундуки.

Мирра отыскала за углом нетронутый снег, метнулась к нему, принялась лепить колобок. Николя решил составить ей компанию. Музаффар и Тамила остались вдвоем.

– Вы замечательный артист, господин Чумков. – Она обратилась к собеседнику с кокетливой улыбкой, хоть темнота и не позволяла толком разглядеть, теплая она или высокомерная. – Замечательно играете. Браво!

– Я вовсе не желал фраппировать публику, Андрей велел. Этот свистоморок и наряжательство… Вы огорчены?

– И вам удивительно к лицу этот восточный наряд.

– Благодарю. Я весьма сопечалю, что лишился спектакля. Уверен, что…

– Вот теперь вы решительно разговариваете не по-русски, – со смехом прервала его Тамила. – А спектакль чепуховый, для потехи.

В этот момент ему в спину ударил метко запуленный снежок, но бывший набоб, или паша, или эмир, даже не обернулся.

– Нам бы основательно побеседовать с вами, Тамила Ипполитовна.

– Просто Тамила, мы ведь, кажется, договорились.

– После сегодняшней глупости мне невозможно быть представленным вашей матушке, не так ли?

– Полноте. Зачем вам это вообще нужно? Хотите поговорить? Склонить меня на сторону социалистов? – Тамила сверкнула глазами, ладошкам вдруг стало жарко, и пришлось снять муфточку.

– Вам… вам непременно потребно обидеть меня? – Он спросил это просто и грустно.

– Нет-нет, что вы. Впрочем, я и так сочувствую. Так о чем вы хотели поговорить?

– Не здесь и не сейчас. Нужен основательный прелюд… Где и когда я могу вас увидеть?

Дверь особняка распахнулась, на улицу вывалился давешний медведь, поскользнулся, охнул и скатился в рыхлый сугроб. Следом за ним вышли баба, кот, барышни и прочие гости. Важный разговор пришлось сминать и прятать в карман, как старательно вышитый платочек, оброненный для кого-то одного, самого нужного, но затоптанный случайным прохожим.

Она не чаяла встретить нынче Степана Чумкова. Его ряженое явление стало волнующим сюрпризом. Он происходил из разночинцев, несколько лет проучился в Московском университете, где и свел знакомство с Андреем Брандтом и Николя, однако отчислился за вольнодумство и теперь канцелярствовал на одном из заводов Подобедова. Досужие байки причисляли его родного дядю к попам-расстригам, но основательно этого никто не знал, зато отец Чумкова геройски погиб на японской, что давало сыну право на льготы, но отнюдь не на бунтарские взгляды. Виновницей их знакомства стала, конечно же, неуемная Мирра, мнившая себя в недалеком будущем не иначе как демонической женщиной. С той первой встречи на концерте иностранных гастролеров возле Большого Каменного моста Тамила всегда немножко летала, придерживая юбки, чтобы не зацепиться за чужие зонтики или шляпы – тинь-цинь-линь-динь! И вот он желал объясниться. Ой!.. Непросто, однако. Расплясавшаяся душа желала, чтобы Степан просил ее руки, при том что вредная maman одержима сословной спесью и ни за что не благословит мезальянса, да еще и с социалистом… А что же делать? Отказаться от счастья? Что за дремучее Средневековье! Хотя… не рано ли, не высоко ли залетели ее фантазии? Возможно, господину Чумкову угодно вовсе не жениться, а что-то совсем иное – например, получить пожертвование на очередное вольнодумское предприятие…

Сзади подкралась проказница Маргаритка и сыпанула за Тасин воротник горсть снега, по шее, по спине заплясали мурашки, ногам стало неспокойно, хотелось куда-то бежать, догонять или убегать – все равно. Степан отошел к прочим ряженым, они вышли за ограду, остальные направились следом. Мирра слишком нарочито подмигивала, хотелось ее осадить, Николя без умолку болтал про грядущие перемены, Илона Соколовская не удосужилась сменить алое платье, и оно мелькало огненными всполохами под светлой пелериной. Заходить к соседям никто не думал, все стремились на набережную, а потом, если не продрогнут, на Красную площадь.

Несколько улиц промелькнули темными провалами, над головой сплетались черные ветви неизбежности, а под каблуками похрустывал и умирал прошедший год. Мирра взяла Тамилу под руку:

– Ну, что он?

– Не удалось толком побеседовать.

– Но вы… вы готовы, если вдруг?

– Что вдруг? К чему готова? – испугалась Тамила.

Наперсница ее не слушала, щеки пылали, глаза затуманились.

– А я готова. Так что… так что прошу ничему не удивляться.

– К чему же готовы?

Из-за поворота на Малую Якиманку им наперерез выскочили другие ряженые – тинь-цинь-линь-динь: две пестрые толстомясые цыганки и покойник с набеленным мукой лицом. За ними топотали и гоготали пять-шесть подвыпивших парней и девок, один тащил кочергу, другая размахивала метлой. Медведь обрадовался неожиданной встрече, облапил цыганку и трижды покружился с ней в неуклюжей кадрили. Степан расправил плечи и дал полюбоваться своим диковинным халатом, кот хотел сделать сальто-мортале, но вовремя смекнул, что ему недостанет места на циркачество, потому выдал очередной стишок:

– Те-о-о-отенька до-о-обренька, дай кулички сдо-о-обненько-ой. – При этом он обращался почему-то исключительно к покойнику.

Встречная компания тоже не оплошала, цыганка схватила Николя за руку и принялась вопить, чтобы позолотил, девка с метлой начала ласково охаживать по спинам всех без разбору – своих и чужих. Веселье набирало обороты, глаза горели, маски едва держались на очумелых головушках.

– Крали благородные, заступницы народные! Эй, и житие вам, и бытие, и сватие! – Между Тамилой и Миррой протиснулась вторая цыганка, одарила запахом паленой шерсти и приторных маслянистых благовоний. – Дайте-ка покамлаю вам, барыньки, всю правду скажу.

Мирра отпустила подружкин локоток, брезгливо отодвинулась, цыганка шустро протиснулась в образовавшуюся щель, жарко зашептала:

– Я не из таковских, не коляда-маляда. У меня бабка камлала и мать тоже, я попусту не треплю, как пить дать всю судьбу наскрозь глядю. – Повязанная темной шалью голова качалась ритмично и безостановочно, будто насаженная на пружину, засаленный локон колыхался в такт часовым маятником. Полные губы казались в темноте совсем черными, смотреть на них было жутко и притягательно одновременно. Огромные глазищи блестели, в них тонули и близкие сугробы, и далекая набережная, и весь вчерашний день.

– Нынче и вправду такая ночь, что велено ворожить, – неуверенно протянула Тамила.

– А я за што тута ряжуся? – возмутилась цыганка. Людей и масок прибавилось. – Нут-ка подайте вбок, крали мои, не ровен час, затопчут.

Тамила как завороженная отодвинулась на несколько шагов влево, миновала тень векового ствола и подошла вплотную к фонарю, который покойник осторожно примостил на уличной тумбе. Мирра последовала за ней и встала рядом, даже немножко впереди, выставив правое плечико в авангард, словно оттирая подругу в очереди за гаданием. Цыганка схватила ее кисть, притянула к глазам. Тонкие, нервные пальчики вздрогнули от грубого касания. На ладонь падал неверный, но обильный свет, по ней двигались тени, будто в новомодном синематографе. Почему-то стало страшно. Обе девицы затаили дыхание, но гадалка без слов выпустила Миррину ручку, и та безвольно упала на лоснящийся рысий мех.

– Давай! – приказала она Тамиле и, не дожидаясь, схватила ее левое запястье. Несколько секунд длилось молчание, женщина смотрела в сердцевину ладони, темные губы беззвучно шевелились, потом указательный палец трижды прочертил что-то на белой, гораздо белее лежалого снега, коже. – У тебя все сложится по хотению. Скоро выйдешь за любимого и заживешь сыто. Гони целковый!

– Держите полтину и… благодарствую. – Тамиле страшно хотелось спросить, за кого же она выйдет, хотя бы внешность, рост, цвет глаз, но тут влезла Мирра:

– А я? А про меня почему молчишь, плутовка?

– Тебе камлать не стану. Все. Прощевайте.

– Почему? Мне тоже надо! – Мирра самым воинственным образом выпятила вперед острый подбородок и попробовала схватить цыганку за рукав.

– Нет. Сказала уже. Я честная. – Она оскалилась, широкие ноздри раздувались, голова продолжала кивать, локон – тикать. Мирра не желала отступать без предсказания, она замялась, подбирая слова, но цыганка закричала совсем уж не к месту: – Уходи, чаюри. Уходи, говорю!

Тамила искала глазами Степана и на все происходившее поблизости смотрела сквозь пелену. Ей отчего-то казалось важным, чтобы он подошел именно сейчас, сказал что-нибудь запретное, волнующее. Тинь-цинь-линь-динь!

Вечер неприхотливой поземкой перетекал в ночь. Москва-река расчесалась тропками следов и глазела прорубями на прибрежное веселье. Каждую версту или две горели костры, иногда вокруг них сидели солдаты, но чаще просто подвыпивший люд разного звания и достатка. Встречались и ряженые, но не по-деревенски, азартно и с припеком, а такие же недотепы, что пришли от Брандтов. Обе цыганки из встреченной компании куда-то подевались, их место заняли шут и ходульник. У моста ремесленник разложил свои свистульки да матрешки, Тамила задержалась, прицениваясь, но праздничные запросы оказались больно высоки. Пока шел торг, на мост высыпались балалаечники – три удальца, чьи сахарные зубы белели даже в темноте. Поверх тулупов они нацепили вышитые рубахи непомерной величины – наверное, специально хранили годами в сундуках для такого случая. Звонкий молодой голос запел про гусли-гусельки, у него выходило душевно, со слезой. Мирра остановилась, и Тамиле пришлось тоже послушать. Когда песня смолкла, вперед подалась красивая женщина в кокошнике, на вид из господ, она сунула каждому артисту по монете и, судя по удивленным и повеселевшим лицам, то были не полтины. Дама пошепталась со старшим из труппы и куда-то увела всех троих.

– Вот видите, неподдельная демоническая женщина! – Мирра подпустила в шепот восторженных ноток.

– Давайте найдем господина Брандта и прочих, здесь решительно страшновато одним.

– Пустяки! Чего же бояться, вон людей сколько! Одна беда – бока изомнут.

– Все же лучше не расставаться. – Тамиле вдруг стало зябко, она поежилась и продолжила: – Им ведь тоже тревожно, куда это мы с вами запропали.

– А что господин отставной студент? Объяснились? – Мирра будто не слышала ее.

– О чем вы? Решительно нет. Да и с какой стати? Не исключено, что у него совсем иные взгляды на сей предмет.

– Да полноте, говорю же! Он в вас неподдельно влюблен. Я же вижу. А вы, Тасенька, неподдельная дуралейка! – Она задорно засмеялась, и Тамила тоже улыбнулась заковыристому словцу.

– Глупости все это, maman все одно не позволит.

– Вот ведь вы!.. Честное слово!.. Зачем испрашивать позволения? Мы взрослые и вполне себе эмансипе. Вы даже венчаться можете хоть по указу Святейшего синода, хоть по Уложению! – Она нервно захохотала, черные кудри выбились из-под шапочки, плечи запрыгали.

Тамилу снова пробрал озноб.

– Уймитесь, прошу вас. Зачем эти глупости? Между нами ничего не сказано.

– Это так… так элегично – долгая прелюдия к объяснению. А у нас не так: скорострельно, бамс, бамс, и уже все решено.

– Что… что решено?

– Все! Я влюблена в социалиста и буду биться с ним вместе. Остальное – чепуха!

– К… как так? Правда? Вы не шутите? – Тамиле тоже захотелось биться, все равно с кем. Борьба – это не брак, это как служба, можно послужить, а потом выйти в отставку. Зато как любопытно и полезно для общества.

– Вы сами в скором времени все узнаете. Может статься, даже раньше. – Мирра взяла растерявшуюся подругу под руку и зашагала к мосту.

От балалаечников остались лишь крошки на прокорм сорокам, все прочие тоже убежали на ту сторону, только одинокая пролетка замерла у перил, явно кого-то поджидая. Барышни поравнялись с краеугольной тумбой: никого и ничего, вокруг темнота и холод.

– А зачем нам туда идти? – спросила Мирра. – Мы уже никого не догоним и не отыщем. Пойдемте обратно, я продрогла, да и заждались нас.

Тамила обрадовалась: она тоже замерзла и совершенно расхотела гулять по ночи без Степана. Вот он ушел с приятелями и потерял ее в толпе, не стал звать, искать, может оказаться, что и вовсе не вспомнил. О каком объяснении толковала Мирра? Он просто чужд ей, равнодушен. Он ведь старше, умнее, учился в университете, нынче ходит на службу. Он знает наверняка, что при их сословной разности все одно не удастся построить ничего путного. И зря она размечталась, и цыганка эта – вероломная выдумщица. И тинь-цинь-линь-динь тоже…

Замоскворечью надоело жечь костры и горланить песни, все, кому не спалось, отправились к Кремлю. Дворники разбирали головни, засовывали поглубже в снег, кое-какие из окон уже погасли, другие просто потускнели. Еще две ночи продлятся Святки, самое время ворожить и считать падающие звезды, потом все сказочное слопает скучная повседневность. Тамиле страшно захотелось снова повстречать давешнюю цыганку, порасспросить ее про суженого, про скорую свадьбу. Кого все-таки она имела в виду? Если смотреть на вещи широко, то имя баронессы Осинской в московских кругах имело вполне сносное звучание – больших капиталов за ней не водилось, но она и не бедствовала. То есть вполне могли отыскаться желающие породниться. Оно ведь как случалось: раз-два, pardon-plaisir, l’amour-toujours[5] – и пожалуйте к венцу. Нет! Подобного с Тасей решительно не будет – без сердечного замирания, интриг, мучительной и сладкой ломоты. И вообще она пока не согласна ни на кого, кроме Степана, хоть он ей и не пара, разночинец, грубиян, бросил ее ночью на произвол ряженых попрошаек, вдобавок вырядился бусурманином и не соизволил должным образом представиться maman. Зато он непохожий – непонятно, пересоленный или пересахаренный, но решительно не пресный. И разговаривает своими собственными словами, и смотрит не как все. Правда, теперь непросто станет ввести его в круг, потребуется ретивая помощь Андрея и прочих. Эх, хорошо бы произойти некоему чуду, чтобы он стал ей ровней или богачом или совершил небывалый подвиг, за что государь император пожаловал бы дворянскую грамоту и деньги. Ведь в книжках такое случалось, и не раз. Взять, к примеру, «Аленький цветочек»: все думали, что это чудище, а он оказался заколдованным принцем и писаным красавцем. Впрочем, Чумков и без того писаный красавец, так что титула и богатства вполне достаточно.

В Голутвинском переулке что-то мелькнуло – показалось, что снова цыганки. Тамила ускорила шаг, Мирра не отставала. Никто не давал головы на отсечение, что те не вырядились просто по случаю гулянья, а на самом деле каждодневно жили простыми русскими бабами – ткачихами или поварихами, но от них пахло чем-то ненашенским, диким и первородным, так что надлежало хорошенько принюхаться. И куда они подевались так неожиданно и некстати? Барышни, не сговариваясь, завернули в переулок, на противоположной стороне с карниза сорвалась и разбилась на сотни осколков отъевшаяся за праздники сосулька. Сзади раздался скрип и негромкие тычки копыт по наледи, как будто лошадь надела валенки. Тася воспряла: топать в темноте и тишине представилось неуютным и несвоевременным, лучше, как поначалу, в шумной и голосистой толпе.

– Тпр-ру! Стоять, кумушки мои! – донесся негромкий окрик.

Они остановились в ожидании нового розыгрыша, губы приготовили очередную улыбку. Ну, кто на этот раз: овцы или волки? Верткая Мирра обернулась первой, Тася собралась тоже посмотреть на шутников и встретила лошадиную морду. Дальше все чернело и путалось: всадник, мохнатая шапка, что-то бородатое, длинная шашка на боку. И тут же ей на голову опустился пыльный мешок – по всей вероятности, в нем долго хранилась картошка и даже успела подгнить. От неожиданности каблучок подвернулся, она повалилась на землю, руки уперлись в снег, но холода не почувствовали. Мешок закрывал и без того невнятный мир, стало тяжело дышать и отчаянно, безнадежно страшно. Мирра не издавала звуков, будто провалилась или, наоборот, улетела. Сейчас подержать бы ее за руку, но пальцы онемели, не слушались. Итак, это оказались волки. Что им надо? Тамила со страхом ждала очередного повеления, но никто не спешил ее вязать, бить, взваливать на плечи и тащить. Она просто сидела на снегу с мешком на голове и проклинала всех и вся, но в первую очередь почему-то Степана, что бросил ее ночью на неспокойной улице с одной лишь слабосильной подружкой и вовсе без надежды на счастливый исход. Мимо снова протопала обутая лошадь – тинь-цинь-линь-динь! – и все стихло.

Посидев еще немножко, она решилась подать голос:

– Не угодно ли, господа, объясниться? Если это розыгрыш, то решительно несмешной. Нам наскучило сидеть в мешках, будьте любезны освободить нас и отпустить домой.

Ей никто не ответил, Мирра почему-то не подавала голоса и даже не шевелилась поблизости. Через минуту Тамила осмелела и попробовала стянуть с головы мешок. Он легко подался, скоро перед глазами снова встал неприглядный Голутвинский переулок, темные окна единственного фасада по ту сторону и глухой забор по эту. Вокруг не обнаружилось ни людей, ни коней, ни повозок, ни ряженых. Она ойкнула и позвала. Ответ потерялся в черноте. Звезды с луной ушли в отставку, не желали дружить с ней, с дуралейкой. В горле запершило, по щекам полились горячие слезы, она так и не встала на ноги, сидела и подвывала, как юродивая, потому что Мирры тоже нигде не было.

Апартаменты Осинских в доходном доме по нечетной стороне Старомонетного переулка состояли из пяти жилых комнат, не считая столовой и вестибюля. Знать здесь селилась нечасто, но барон в свое время пленился ценой за съем и новизной постройки.

Слева, если считать от входа, белела плотно закрытая дверь в хозяйский кабинет, спаянный арочным проемом с опочивальней. Обе комнаты пустовали уже пятый год. Справа помещалась гостиная. Там главный гость – фортепиано, вокруг него собралось общество кресел и пуфиков, стены спрятались за картинами. Самое большое полотно живописец по иронии судьбы не успел или не захотел дописать, но это не помешало баронессе отдать ему самое почетное центральное место. С него улыбалась сама хозяйка: молодая худощавая мадемуазель в фиолетовой шляпе. Завитые локоны спускались к плечам черными лентами, хотя на самом деле они рыжевато-пепельные, ни туда ни сюда. Нос вышел удачно – римский и не терпящий возражений. С возрастом он почему-то вырос на пол-лица. Глаза на портрете сияли коньячными каплями, а вот щеки у художника не задались – обвисли брылями. Он пробовал их замазать, запудрить вуалеткой, однако не завершил работы и фон тоже не дописал: вроде хотел повесить за спину зеркало, чтобы она похвастала прекрасной стройной спиной, но успел только накидать сиреневой грязи и подбелить углы.

Спальня madame[6] пряталась за поворотом. Она вышла крохотной по сравнению с апартаментами monsieur[7], зато нежилась в жарких объятиях лилового шелка. Комната самой Тамилы ненамного превосходила ее размерами, но казалась просторной и светлой по причине беленых стен.

В квартире имелись еще три бытовых помещеньица: в одном прежде жила няня, нынче – отжившее старье, во втором – экономка, третье служило чуланом. Столовая примыкала к гостиной, кухня и уборная не в счет. Небогато, но вполне сносно.

Пока с ними жил papa, жилище полнилось звуками: его вечно простуженным голосом, чиханием, шуршанием страниц. Ипполит Романович увлекался Азией, публиковал статьи, водил знакомства в Петербургской академии и верил, что будущее Российской империи смотрит не на Запад, а на Восток. С отцом Тамила никогда не ссорилась, этой привилегией владела исключительно баронесса. Большую часть времени он проводил у себя в кабинете, шагал из угла в угол по пестрому бахромчатому ковру, расставлял на полках книги с непонятными ниточками букв, на подоконниках – цветные булыжники и помятую медную посуду. Со временем сюда перекочевали из прочих комнат картины – два пустынных пейзажа и авангардное полотно с перелетными птицами. Остальные немалые площади занимали странненькие настенные украшения из свалянной шерсти, самотканые коврики с арабской вязью – кривенькие, даже грязноватые. Maman только однажды заикнулась, чтобы отдать их почистить, но papa страшно замахал на нее руками и встал грудью на оборону своих сокровищ.

В те мирные допотопные времена Аполлинария Модестовна велела прислуге и дочери не донимать барона, но маленькая Тася все равно заходила в кабинет, молча присаживалась на скрипучий кожаный диван, разглядывала что-нибудь диковинное – тисненые кожи или деревянную посудину без ручки. Отец к ней не поворачивался, горбился за столом, завороженный чужой непонятной историей. Он не гневался на нее и не прогонял, иногда рассказывал анекдот про какую-нибудь вещицу, но чаще давал в руки книжки, мол, сама читай. Брошюрки попадались неинтересные, с заумными словами и без картинок. Изредка, если Ипполит Романович видел, что дочери совсем уж неуютно, он откладывал свою писанину, брал ее на руки и бормотал сказки. Он их вычитывал в толстых недетских фолиантах, а для нее перекладывал на понятный язык. Получалось не всегда метко, чаще кривобоко, но оттого еще смешнее. Ей тогда нравилось путешествовать караваном по пустыням, лазать в подземные храмы (отец называл их мечетями), ссориться с бедуинами и дервишами, выхватывать из тандыра горячие лепешки, спать в матерчатых шатрах под открытым небом. Она сочувствовала отцу и почему-то думала, что он найдет клад. Непонятно, откуда брались подобные измышления, потому что тайники и сокровища в кабинете не упоминались. В одна тысяча девятьсот девятом году Тамиле исполнилось девять, и Осинский надолго уехал в экспедицию с Сергеем Федоровичем Ольденбургом. Связь между ним и единственным дитем оскудела, как кулич, куда прижимистая хозяйка пожалела изюма. Когда он вернулся в Москву, уже никакие сказки и караваны не нарушали глухую тишину квартиры.

Между первой и второй экспедициями papa много бегал по чужим заданиям, дочь ему сопереживала, хоть и не совсем понимала, в чем суть. Но когда он уехал снова, коротко и без подлинного чувства чмокнув ее в повзрослевшую щеку, почему-то накатила обида. В тайниках невзрослой души она надеялась сопровождать его, тоже плутать по степи, собирать диковинные вещицы и интересные полузабытые истории.

Война началась через два года, как Осинский вторично уехал в Туркестан и потерялся, остался в проклятой Богом Азии. Дочь рыдала, а maman закусила губу и что-то долго писала в своем будуаре под лампой голубого бархата. Письма стаями летели в посольства и государю императору, наместникам и в военные части, но страна азартно воевала, и один потерявшийся в далеких степях человек не так много значил для казны и для престола. Дочь, порывистая, как все Осинские, поклялась, что вырастет – вот-вот, совсем скоро! – и сама поедет в Туркестан на поиски. Надо только дождаться, чтобы ей позволили возраст и банковский счет. Она не сомневалась, что papa жив, просто он захвачен в плен башибузуками или лежит, пришибленный скатившимся с горы камнем. Или ранен, но не всерьез. Или ждет денег, а пока учит китайских детишек русскому языку. Ничего, он еще оклемается и приедет в Москву разбирать свой кабинетный хлам, потому что без него в квартире, да и во всем Старомонетном переулке, стало сумрачнее, холоднее, крыши надвинулись на мансарды, как недовольные шапки на хмурые лбы, ветла под окном стала скрипеть натужнее и злее. Одна мраморная Персефона равнодушно созерцала из своего угла покривившийся мир, допотопные языческие узоры на противоположной стенке и слушала фальшивые вздохи приходящей прислуги по поводу несчастливо сгинувшего хозяина. А вскоре, в очередной раз повздорив с Тамилой, Аполлинария Модестовна заперла эти помещения на ключ и запретила туда наведываться. Странная епитимья.

Война и бродивший вдоль витрин бунтарский дух способствовали быстрому взрослению. А потом ее утащила Мирра, и все закрутилось. Да еще у нее появилась неправдоподобная и невзаимная любовь, коей maman – злейший враг.

Утро накануне Крещения одна тысяча девятьсот семнадцатого выдалось самым худшим за всю жизнь. Тамилу разбудила громогласная Олимпиада, впереди ждали новые мучения, полицейский участок, дознавательства, позор, обидные слова матери. Однако ехать почему-то никуда не пришлось – наверное, мир просто сошел с ума.

Прошедшей ночью по дороге от злодейского Голутвинского до Брандтов ей казалось, что вокруг одна бесконечная дыра, пропасть, куда затягивает всю Москву, Россию и даже Землю, а сама она – едва живая снежинка: дохни пожарче – и растает. Вернувшись на Малую Ордынку заплаканной, испуганной и не совсем чистенькой, Тася на все вопросы отвечала односложно, дескать, не знаю, не видела, не заметила. Красный, сильнее обычного вытянувшийся Михайличенко размахивал паучьими руками, большой плотоядный рот плешивого Мишеля выплевывал слова, как ядовитые ягоды, веселые глаза Николя жадничали до подробностей, Илона отчаянно ревела. Ни Степан, ни богатыри из гвардии Черномора в особняк не вернулись; наверное, и Андрей предпочел бы шататься до утра, кабы не барышни. Потом от нее отстали, все поплыло перед глазами, сил едва хватило, чтобы залезть к матери в двуколку, хоть от Брандтов и идти-то меньше получаса.

Итак, Мирру похитили, ей грозила настоящая опасность… Или все-таки ненастоящая? В последнее время вокруг нее вертелся какой-то неприемлемый ухажер то ли из цыган, то ли из горцев – черный, кудрявый, с неспокойным темным взглядом и гусарскими усищами. По некоторым признакам Тамила догадалась, что Миррино сердце неспокойно билось в его присутствии. Кавалер следовал вошедшей в моду революционности, так что двери дома Аксаковых для него оставались прочно запертыми, но разве ее пустоголовую подруженьку могло остановить такое препятствие? Чего-чего, а смелости той не занимать и дури тоже… Или все-таки опасность настоящая? В Миррином семействе никогда не водилось завидных капиталов, матушка происходила из старинного рода, а батюшка – из захудалого. Они слыли ретроградами, хоть отец и докторствовал. Если бы господин Аксаков не отправился во фронтовой госпиталь, всем пришлось бы легче… Или все-таки случившееся в Голутвинском переулке не взаправду? Горский черноус, судя по всему отъявленный сорвиголова, безоглядной Мирре такой и потребен… Но каков их расчет? После такой скандальной истории в общество все равно не войти, а, впрочем, кому нынче оно нужно?.. Интересно, смогла бы сама Тася так же безоговорочно и безвозвратно уйти?..

Для Анны Валерьяновны Аксаковой это утро началось еще хуже. Она лежала не разоблачаясь в своем будуаре и в который раз перечитывала доставленную за полночь записку. Ее принес заморыш в несоразмерном его кудлатой голове картузе.

– Пожалте на баранки, господары-ыня, – прогундосил он, протягивая одной рукой конверт, а вторую просто так, сложенную ковшиком для подаяния.

– Да-да, разумеется. – Анна Валерьяновна схватила с полки кошель для разных ненужностей, выцарапала из него алтынник, потом подумала и пошла удить снова. Через полминуты у нее в пальцах уже плясал пятиалтынный. Если бы она знала, чтó в той записке, не пожалела бы и целкового. Или, наоборот, прогнала бы разносчика с крыльца поганой метлой.

«Драгоценная моя матушка, не обессудьте. Я влюблена, и нешуточно, сердце мое более мне не принадлежит. Любя всей душой вас, и батюшку, и братьев, не нахожу в себе сил противиться иному могучему зову. Мне доподлинно известно, что избранник мой не будет встречен вашими нежнейшими объятиями, и само венчание наше невозможно и невообразимо, потому как он не христианин. Ваша бедная дочь, ваша крошка безвинно страдала последние месяцы, впрочем не подавая виду, чтобы не ранить ваше любящее сердце, однако вчера ночью все переменилось. Я не помышляла тайно бежать, но горячая кровь моего суженого велела иначе. Письмо это я пишу для того, чтобы вы не терзались и не искали меня. Со мной все благополучно, я под защитой надежного человека отныне и навсегда. Ответа от вас я ждать не буду, сейчас вам надобно время, чтобы понять меня и простить. Позже я буду иметь удовольствие затеять настоящую взрослую корреспонденцию и подробнейшим образом поведаю о себе, своем бытовании в чужом краю и своем спутнике, на чью руку буду опираться всю жизнь. Однако, если вас не затруднит, могли бы вы отправить деньгами часть моего приданого? Буду ждать его в Баку, и знайте, что вы нас очень выручите подобным вспомоществованием. Мы нынче же вечером уезжаем к нему на родину, и будь что будет. Любящая и преданная вам всей душой дочь Мирра».

Анна Валерьяновна прочитала три или четыре раза, потом сложила листок, посидела с ним, как с горячей чашкой чая, боясь обжечься, снова развернула и еще пару раз пробежала по строчкам. Буквы не поменялись, смысл слов оставался прежним. Ее преступная шестнадцатилетняя дочь сбежала с нехристем. Теперь их ославят на всю Москву, хоть святых выноси.

Так она и провалялась всю ночь, измяла платье, и теперь красные глаза смотрели зло на весь непроснувшийся мир. Дверной молоток дал оплеуху больной голове. Мадам не стала дожидаться засони горничной и сама распахнула дверь. В утренних сумерках переминалась лошадь, фыркала и роняла на мостовую дымящиеся кругляки навоза. Это пожаловал полицмейстер, и с ним предстояло объясниться. Нет! Только не сейчас!.. Его удалось выпроводить… Как теперь жить? Чем спасаться? Куда стремиться? Она вздохнула и уселась писать подробное изложение событий для супруга. Лучшее в создавшейся ситуации – никуда не спешить, не бежать и не топать ногами, а хорошенько посоветоваться и найти правильный выход. К Осинским она отправила записку, дескать, все отменяется, погони и перестрелки не будет.

Между второй и третьей страницами Анна Валерьяновна проголодалась и расценила это как добрый знак. Она велела накрыть le petit déjeuner[8] и уже за кофеем поняла: прежде всего следовало порадоваться, что Миррочка жива, цела и невредима. А все прочее – луковая шелуха.

Тамила безуспешно прождала новых мучений. Когда извозчик передал записку, Аполлинария Модестовна молча удалилась к себе, не сказав дочери ни слова. У Таси не случилось подруг ближе Мирры, потому переживания выпали нешуточные. Вдруг Анна Валерьяновна не едет за ней, потому как нашелся хладный труп? Или, наоборот, ее дочка вернулась домой целешенька и теперь отсыпается? Сердечная конфидентка то представлялась избитой, испоганенной, изуродованной, даже мертвой, то совсем иначе – довольной и счастливой, сумевшей всех провести и сбежать с желанным цыганом. Эти терзания за одно утро вытянули Тасино личико, смыли с него краски, изогнули подковкой пухлые губы, превратили глаза в пустые плошки. Она посмотрела в зеркало: дурнушка! На такую никто не польстится, даже самый захудалый кавалер, не то что непохожий на прочих Степан. Да, воспоминания про господина Чумкова не получалось выкинуть из головы при любом, даже самом печальном ходе размышлений.

После полудня Аполлинария Модестовна наконец соизволила пригласить дочь на беседу. Тамила вошла с опущенными плечами, бледнее прошлогоднего снега, серее пасмурного января. Она боялась услышать страшное.

– Как вы изволите это понимать? – Maman мешала серебряной ложечкой чай в нежно-голубой чашке дорогого кузнецовского фарфора, звенело так, словно в соседнем монастыре били в набат.

– Что… что именно?

– Ваша cher ami[9] барышня Аксакова сбежала с неизвестным женихом, сделав всем неловкость. Вы, как я смею полагать, были в курсе и лгали в глаза всему обществу, едва не доведя нас до удара. И господин Брандт после вчерашнего слег. И Евдокия Ксаверьевна сетует на головную боль. Я не удивлюсь, если после подобного происшествия перед нами закроются двери всех приличных домов. – Она говорила еще что-то, укоряла, винила, обличала, но во всем этом бесконечном клубке Тамила уцепилась за одну спасительную ниточку: Мирра жива, она-таки сбежала со своим возлюбленным.

– Ай, как это замечательно! – Внутренняя пружина, с самой ночи сдавливавшая нутро, распустилась вполне безобидным стебельком, Тамиле будто задышалось легче, и тут же серые щеки начали затягиваться румянцем, как будто из дома напротив выглянуло наконец солнце и теперь спешило расцветить скучный мир.

– Что, позвольте?

– Я говорю, очень славно, что разбойники оказались… не злодеями, что Мирра невредима. Она ведь невредима?

– Остается надеяться. Анна Валерьяновна не изволили сообщить подробности. Надо полагать, наше семейство нынче у Аксаковых не в чести, и мне ведомо, кого в этом винить.

– Ах, maman, ради бога! Если Мирре угодно сбежать с женихом, при чем тут ваша дочь? Я-то решительно никуда не сбегала.

– Потому как никто не позвал, надо полагать. – Аполлинария Модестовна ехидно усмехнулась.

– А вам угодно, чтобы позвал? – Злоязычие сочинилось само собой.

– Позволю себе заметить, меня бы это не удивило. Однако оставим. Будьте любезны сесть напротив и подробно рассказать, что вам известно о похитителе мадемуазель Аксаковой. Кто он по происхождению? Отчего не посватался, как порядочный соискатель? Что вы вообще о нем знаете?

– Простите, мадам, я не осведомлена. А… а зачем вам?

– Как зачем? Чтобы выстроить дальнейшее… дальнейшее сосуществование с обществом. Вам надлежит понимать: нынче все уверены, что вы сопричастны этому преступлению. И я, кстати, тоже уверена. Однако мы с вами носим одну и ту же фамилию, – здесь она перекрестилась, – потому надо ее отмывать, очищать от ваших… ваших неслыханных поступков.

– Мадам, вы изволите заблуждаться, – твердо произнесла Тамила. – Я ни сном ни духом не ведала, что у Мирры на уме. Ночное нападение стало для меня неожиданностью, la désolation[10]. – Она подняла глаза на мать – на лице у той восседали недоверие и брезгливость. – Как мне доказать вам, что я не лгу?

– Как доказать? Никак! – Аполлинария Модестовна хохотнула и, к огромному облегчению Таси, вытащила-таки ложечку из чашки. В комнате стало тихо и оттого совсем неспокойно. – Не я одна убеждена, что без вас в этом конфузе не обошлось. Так полагают все.

– Все? Какое касательство я имею до всех? А вы? Мы мать и дочь, больше у нас решительно никого нет. Почему вы оскорбляете меня недоверием?

– Да, больше у нас никого нет. Был бы жив Ипполит Романович, он помог бы воспитать вас selon l’étiquette et vous apprendre des bonnes manières[11] и привить правильные принципы. Без господина барона вы совсем распоясались. Повторяю: я не удивлюсь, если вы завтра тоже сбежите с кем-нибудь, стоит только позвать. Кстати, вы осведомлены, что вчерашний господин Музаффар никакой не восточный князь? Он какой-то прощелыга социалист, коих нынче с избытком в кругу молодых людей из общества. Андрей Эммануилыч постеснялся привести его запросто, вот и разыграл спектакль. – Аполлинария Модестовна сделала несколько глотков, посмотрела в окно, и ее лицо исказилось сомнением. – А почему вы изволите молчать, Тамила Ипполитовна? Так вам изначально было известно, кто он таков?

– Ну и что, maman? Это ведь не он украл Мирру.

– Отчего вы в этом так уверены? Вам не приходило в голову, что вас не случайно оставили одних, вдвоем? У молодых господ имелось соглашение с похитителем. И этот плебей тому подрядчик.

– Вам бы романы писать, – хмыкнула Тася, но сама призадумалась. В словах баронессы имелся резон. Все эти социалисты вращались в одной воронке, вполне вероятно, что Андрея с Николя и Степаном тоже попросили подыграть, подстроить, чтобы разбойнику вышло сподручнее. А тут еще Святки, гулянья, игривые частушки, гадалки и подвыпившие солдаты – все один к одному. Она всхлипнула и тоненько попросила: – Простите, мадам, у меня разболелась голова, позвольте я лягу?

Аполлинария Модестовна кивнула.

Следующие два дня Тася ждала объяснений с мадам Аксаковой или другими, загодя робела и тренировала всуе красноречие. Ей хотелось получить подробное письмо от Мирры, чтобы оправдать ее в собственных глазах, еще лучше – обзавестись recommеndation[12], что и как преподносить обществу. Однако письмоносцы ее не тревожили. На третий день Аполлинария Модестовна объявила, что они отбывают к бабушке Осинской в Кострому. Август Романович, младший брат papa, получил в тех краях завидный чин при городской думе, поэтому, овдовев, престарелая Исидора Альбертовна переехала к нему и к примерной провинциальной невестке родом из тех же мест.

Решение показалось очень выгодным: не придется лишний раз краснеть и выпутываться. Они наскоро собрались и послезавтра уже ждали поезда на подпирающем Каланчевскую площадь Ярославском вокзале. Под его шоколадным гребнем на толстобоком безе серые солдатские шинели перекликались с красно-белыми арками в мотивах древнерусского зодчества, а чесночно-ливерные запахи – с паровозными гудками. Среди мушиного роя встречавших они издали увидели Анну Валерьяновну. Тинь-цинь-линь-динь! Неужто Мирра надумала вернуться? Та вроде бы их заметила и быстренько отвернулась. Maman тоже скоро-наскоро притворилась невнимательной. Тасе стало зябко, чесноком завоняло дурнее прежнего. Госпожа Аксакова старательно смотрела в противоположную сторону. Все это донельзя печалило. Опять же злыдень Степан не шел прочь из головы, приходилось корить себя за безрассудную влюбчивость, за пустые, бестолковые фантазии.

Кострома встретила путешественниц холодным волжским ветром и новопостроенным Романовским музеем. Здание понравилось: неорусский стиль, теремок со сложным фасадом и башенками по краям. А от ветра только краснее щеки да ярче искрящиеся слезами глаза. Август Романович укутал невестку и племянницу примерным гостеприимством, оснастил заботой и комплиментами, отвел чудесные сатиновые покои и вверил заботам вышколенной прислуги. Тамила раньше часто навещала бабушку, пока та с дедом жила в Москве, и papa еженедельно обедал или ужинал у родителей. Тем обедам минуло десять лет. В Кострому же они наведывались нечасто, а после исчезновения Ипполита Романовича всего трижды – на поминальные торжества, на крестины и по случаю серьезной бабушкиной болезни. Этот раз стал четвертым.

Похоронив супруга, Исидора Альбертовна медленно угасала. Ничего не сохранилось от наивной розовощекой пианистки, что без памяти влюбилась в молодого Романа Осинского и радовалась подаренной на обручение Персефоне. Афронт с Ипполитом отнял большую часть оставшихся для жизни сил. Старая баронесса уже подобралась к тонкой черте небытия и вовсе не цеплялась за эту колготливую сторону – покой казался милее.

– Вы ладно ли живете с матушкой, Тася? – скрипела она, не поднимаясь с постели.

– Все в порядке, мадам, не стоит беспокоиться. – Тамила соврала с легким сердцем, резонно рассудив, что старенькой бабушке ни к чему слишком много знать. – Вы поскорее поправляйтесь и немедля приезжайте нас проведать. Москва по вам решительно соскучилась. Да я полагаю, что и вы по ней тоже. – Она лукавила: достаточно было взгляда на пергаментную маску лица, на высохшие, беспокойно теребившие одеяло руки, чтобы утратить все надежды.

Жизнь в доме Августа Романовича текла медленно, совсем иначе, нежели в Москве. Долгий завтрак сменялся приготовлениями к обеду, обсуждались по большей части пироги и студни. Тамила проводила дни в обнимку с книгами, много гуляла по патриархальным костромским улочкам, любовалась образцовым ансамблем Сусанинской площади, старинным Ипатьевским монастырем, кормила котов, играла с маленькой кузиной – одним словом, ждала, когда хлопоты затрут пересуды про Мирру или пока она сама не даст о себе знать.

Тусклые зимние недели ползли, как скучные студии в гимназии, и тут случилось нечто, обещавшее Мирриным подвигам скорое и легкое забвение: в конце февраля без приветствий, рукопожатий и книксенов в сердце Российской империи постучалась революция.

В первых числах марта его величество Николай Второй отрекся от престола в пользу великого князя Михаила Александровича. Это известие несколько запоздало в Кострому, его донесли в один день с отказом Михаила Романова от восприятия верховной власти. Началась эпохальная кутерьма: арестовали губернатора Хозикова, по улицам с музыкой прошагали расквартированные в Костроме 88-й и 202-й полки, городской голова Шевалдышев огласил с думского балкона телеграмму Родзянко о свержении и аресте членов прежнего правительства и назначении Временного комитета Государственной думы. Жизнь повернулась новым боком, с этой стороны Тамила ее доселе не рассматривала. Справедливость, общественные выгоды, равные права – от всего этого кружилась голова и непременно хотелось во всем этом поучаствовать. Читать газеты стало интереснее, чем любовные романы, ходить на митинги волнительнее, чем на балы. Август Романович проявил редкую предприимчивость и сумел занять место в новообразованном Комитете общественной безопасности. Он много растолковывал своему семейству и дорогим гостьям про грядущие реформы, про несостоятельность павшего самодержавия и потребность в решительных шагах по оздоровлению Отечества. Тамила слушала его, как ту несносную цыганку на Замоскворецкой набережной, только на этот раз она точно верила предсказаниям.

Лежачую Исидору Альбертовну не тревожили новостями. Тася старательно читала ей вслух Радищева и Баратынского, Гоголя и Сологуба. Старая баронесса делала вид, что слушала, но на самом деле ее мысли уже витали в другом царстве, где сладкозвучные строфы складывались не земными существами, а ангелами. В апреле она тихо угасла, ее отпел толстый протоиерей Лаврентий, на поминальный стол поставили кутью и блины, над могилкой водрузили каменный крест. Вот и все – больше у Тамилы нет бабушки. Жаль, что мало пришлось с ней побыть. Москвички задержались до сороковин и в начале июня отправились домой.

В окна только-только постучалось лето, сирень пахла грезами, мальчишки ее не обрывали и не продавали букетики на Цветном. Дворники перестали чинить жердяные подпорки для темно-зеленых плетей с огромными фанфаронскими цветами, потому что их все равно ломали. Москва одна тысяча девятьсот семнадцатого походила на пестрый, страшный и веселый карнавал. Исхоженный вдоль и поперек мир дал трещину, даже не одну, а сразу десять, из них вместе с лавой недовольства выглянуло новое лицо – раненое, злое, решительное. Как будто нарядная Россия приподняла свой тяжелый, шитый золотом и жемчугами подол и показала истасканные грязные сапоги с налипшими на них комьями недовольных – солью земли Русской. Новые москвичи вели себя как сварливые петроградцы, забыли о купеческом укладе и патриархальной чинности, без лести отзывались об отставном государе императоре и матушке-императрице, о фрейлинах и генералах, иногда говорили такое, что щеки воспламенялись не хуже революционного знамени. Госпожа Соколовская потеряла мужа: тот ушел чинить старую власть, а госпожа Брандт тревожилась за сына: он отправился помогать новой и попал под каблук Временного правительства. Мирра и ее скандальный побег больше никого не интересовали.

Степана она увидела на следующий день по приезде. Он ждал ее, прислонясь к арке ворот соседнего двора, усталый, грустный, совсем не похожий на зеленоглазого весельчака и тем паче на восточного князя.

– Как вы узнали о нашем возвращении? – Ее голос дал осечку – не звенел, а шуршал нервным шелком.

– Я не знал. Я просто ждал вас возле дома.

– Позвольте полюбопытствовать зачем?

Он пожал плечами, посмотрел поверх ее головы в сторону распоясавшейся сирени, потом нехотя промолвил:

– Нам, пожалуй, следовало бы объясниться.

Сбоку с треском распахнулось окно, гнусавый голос позвал кошку, в ответ замяукали соседние кусты. Они так и не объяснились, но этого уже не требовалось.

Тамила плюнула на все прежние знакомства и отчаянно кинулась заводить новые – с меньшевиками, эсерами, анархистами и кадетами. У всех имелись свои правды и доводы. Среди москвичей почти не осталось равнодушных, все поделились на реформаторов и ретроградов, все на кого-то нападали и кого-то защищали. Много огня, много искренности, много противоречивых доводов и, увы, пока мало проку. Но какое это имело значение, если сочувствовать не всем вместе, а одному-единственному? Степан прочно приклеился к большевикам, потому и ей они нравились более прочих.

При всем том понятном, что наладилось между барышней Осинской и опасным вольнодумцем Чумковым, он не мог быть представленным ее матери и открыто наносить визиты. Скандальное происшествие в доме Брандтов не затиралось никакими революциями, его сумел бы немножко подшлифовать Андрей, который, как назло, уехал в столицу, или кто-нибудь иной из старого круга, кому доверяла мадам Осинская. Требовалось свести все к невинной шутке. Решительно, Степан в тот раз изрядно сглупил.

Между ними не прозвучали главные слова: он не придумал, что сказать, а она пока не знала, что хотела услышать и как распорядиться своей будущностью, так что не кокетничала попусту. Выйти за него? Но это сулило скандал. Уломать maman? Это все равно что растить на подоконнике ананасы. Убежать тайком, как Мирра? Это, пожалуй, лучший финал, но повторялка – в ушке ковырялка. Временным, хоть и ненадежным выходом стало их общее участие в разномасштабных сборищах, что давало возможность почаще видеться без объяснений. Такие встречи случались нечасто, оттого долго переживались, смаковались, каждое слово обрастало новыми смыслами. Он не походил на прочих, в беседах не вилял, вопросы задавал без околичностей, не для того, чтобы покрасоваться. Отвечал на них тоже без фиглярства, прямо, так что даже спрашивать становилось страшно.

В разгар метаний пришло письмо от Мирры с легковесными извинениями за святочное происшествие, дескать, безвинной Тасеньке досталось ни за что от заплесневелых Фамусовых. Послание вышло коротким и ленивым, из него следовало, что подруга жила со своим избранником во взаимности и полном удовлетворении. Тамиле отчего-то легко удалось ее понять и простить, тем паче сословная иерархия в России порушилась, а скоро за ней воспоследует и все прежнее мироустройство.

Пока же окончательно сломались порядки в их квартире: уходили навсегда вещи, занавески на окнах не разжимали плотных челюстей, плотоядно скрежетал только что установленный уродливый амбарный засов. Множились и свирепели ссоры, в лексиконе Аполлинарии Модестовны появились новые, неожиданные слова:

– Вам еще не надоело сношаться с этим сбродом? Может, тоже изволите пойти на фабрику трусы шить? Впрочем, тогда хоть выйдет из вас прок, – заявила она в тот день, когда напрасно отстояла очередь за крупой и вернулась домой пустопорожней. Если раньше всем хозяйством заправляла Олимпиада, то нынче о пропитании надлежало заботиться всем вместе.

– А от вас, мадам, большой прок? – Тася не подняла глаз от штопки, спросила, как о рядовом ужине.

– От меня?

– Да. От вас. Какую пользу вы приносите этому миру?

– Я? Я воспитываю дочь. – Аполлинария Модестовна растерялась.

– Не меня ли, случаем? – Тамиле не удалось сдержать ухмылки. – Как я имею удовольствие наблюдать, это дело у вас решительно не задалось.

– Так вы вдобавок к неблагодарности изволите быть хамкой? Мне грустно признавать, но, кажется, нам надлежит всерьез обсудить тему вашего домашнего ареста. Мнится, что так моя задача решится скорее.

– Нет, мадам, мерси, мне недосуг, у меня… дела. Сейчас свободный век, и я свободная… личность.

– Вы обитаете под моей крышей и столуетесь за моим table d’hôte[13]. Не думаю, что мы должны обсуждать ваши свободы.

– Это не ваша крыша, а моего отца, барона Осинского. – Тамила давно заготовила этот выпад и все ждала случая, чтобы использовать его в словесной баталии.

– Это уже выходит за все рамки! Надо признать, что вы дурно воспитаны.

– Так вы же меня и воспитывали. Сейчас сами изволили этим похвастать.

– Довольно! – Баронесса заорала фельдфебелем, у Тамилы непроизвольно подкосились коленки, и она опустилась в бабушкино кресло-корытце.

До ареста, разумеется, дело не дошло, но Аполлинария Модестовна каким-то образом узнала про Степана. Это было хуже всего. За три месяца нечастых встреч – все больше по делам, без объяснений – стало ясно, что это не копеечный флирт, не пустяк. Одним днем чудилось, что он вот-вот припадет на колено и объяснится, а следующим – что просто морочил юную Тасину голову и зря она все придумала. Это стало трагикомедией всей жизни, угодившей в лягушку царской стрелой, полетом в ступе Бабы-яги. Она не могла думать ни о ком и ни о чем, не приплетая к размышлениям Чумкова.

В конце лета он уволился со службы и теперь все время посвящал тайным сборищам, листовкам и… Тамиле. Зачем он ее мучил, если не планировал ничего безумного? Или просто хотел завлечь под свои знамена?.. Нет, чушь! Он точно желал ее как женщину, как спутницу. Пусть ей всего семнадцать, но в таких вещах невозможно ошибиться. Что же тогда? Хотел предложить сожительствовать без обязательств? Нынче такое тоже практиковалось. Так… отчего же не предложил до сих пор? Правда, она еще сама не знала, что ответит, но лишь бы поскорее услышать прямой вопрос и прекратить эту беспутицу. Да, они перешли на «ты», говорили друг другу «товарищ», но разве это равнозначно объяснению?

Дочь мучилась, мать все темнела лицом и норовила ущипнуть за нарыв. Однажды Тамила вернулась домой после невинной прогулки, Аполлинария Модестовна сама открыла ей дверь, словно они остались без горничной. В ее руке плясал распечатанный конверт, лицо кривилось.

– Вы изволите поддерживать отношения с мадемуазель Аксаковой? – спросила она в лоб.

– Д-да, н-нет. – Тамила запуталась, ответ требовал многих слов и пояснений. – Мирра, как вам известно, уехала, и наши отношения прервались.

– А тут написано совсем иное. – Аполлинария Модестовна потрясла конвертом перед лицом дочери. – Она жаждет вернуться в Москву инкогнито, собирается устраиваться на службу как простолюдинка и зовет вас с собой.

– Мадам, вы изволили прочитать адресованное мне письмо? – Лицу стало горячо, в глаза набился песок. – Это решительно… решительно невообразимо!

– Я знаю! Но и вы должны знать, до чего меня довели. Я не ведаю, что творит моя дочь и… и что сама я творю. Вы общаетесь невесть с кем, невесть зачем. Я не имею возможности продолжать знакомства по причине вашего неприемлемого поведения. Аксакова опорочила честную семью. Она… она просто недобропорядочная и вас баламутит. Это свыше моих сил!

Она жестом велела следовать в гостиную, сама пошла впереди полководцем накануне решающего сражения.

– Рассказывайте все, – велела баронесса учительским тоном.

– Что? Мне решительно нечего вам поведать.

– Вы состоите в переписке, что еще вам пишет эта беспутная барышня?

– Да нет же, я не получала писем от Мирры. – Тамила плохо понимала, куда может завести этот разговор. Такое уже было: мать обвиняла ее в осведомленности, а сама она открещивалась. Тогда ничем хорошим не закончилось.

– Позвольте вам не поверить. – Аполлинария Модестовна схватила дочкину холщовую сумку для патронажных сестер, их от имени великой княгини раздавали в позапрошлом году всем слушательницам медицинских курсов, куда Тасю затащила неуемная Мирра, и вовсе неважно, что ни одна не попала на фронт. В такую сумку очень удобно укладывалось всякое немирное. Баронесса перевернула ее, и оттуда посыпались конфетные обертки, карандаши, крошечный блокнотик – подарок на прошлое Рождество от семейства Брандт – и три замечательные прокламации с обличением Временного правительства и с призывами к новой, настоящей революции.

Тамила отвернулась к стене и принялась изучать глубину картинных рам, их узоры и трещинки.

– Это что за агитация, Тамилочка Ипполитовна? – прошипела мать. – Вы подались к социалистам?

Все происходившее нынче в их квартирке походило на фарс и порождало одну брезгливость. Теперь уже все равно, мать превратилась в сущего дракона, находиться под одной крышей с ней душно и противно. Жаль, что бабушки больше нет, она могла бы помочь, по меньшей мере предоставить убежище в Костроме. Тамила выдохнула:

– Да. И решительно горжусь этим.

Аполлинария Модестовна размахнулась, как дискобол на древних Играх, и швырнула сумку в угол. Та свирепой вороной пролетела через комнату и сбила с тумбочки прелестную китайскую вазу с глубоким прудом и первоклассными лебедями.

– Эт-то что? Вы… хулиганка, бунтарка! Это!.. У меня в доме? – Баронесса захлебывалась гневом, его подстегивала жалость по поводу прелестной вазы. – Это чтобы не расставаться со своими грязными солдафонами?

– Маман, вы о чем?

– О том! Я слышала про стакан воды, не такая уж непросвещенная.

– Да при чем… откуда вы… – Тамила снова вскочила на ноги и уставилась на мать с брезгливостью и негодованием. Она тоже слышала про стакан воды.

– Стыдно признаваться, но я рада, что Исидора Альбертовна ушла и не видит вашего позора. Мне пришлось бы чрезвычайно совеститься перед свекровью… Ах, Ипполит, Ипполит, что же вы наделали, сударь! Вот какой выросла ваша дочь без отца! – Она скорбно сложила руки на груди и приготовилась плакать, но Тамила знала, что до этого не дойдет: ее железная maman никогда не слезоточила – ни при известии о пропаже отца, ни на похоронах бабушки. Барышня оказалась права, Аполлинария Модестовна подняла голову, ее глаза полыхали темными зевами вулканов. Наверное, так глядели на врагов крестоносцы, собираясь в конную атаку, или праведники, всходя на жертвенный костер. Раздался глухой, не терпящий пререканий приказ: – Домашний арест! Все!

– Нет! – Тамила кстати вспомнила, что она из того же теста.

– Да! Я ваша мать и требую повиновения.

– Нет! Вы разговариваете со мной хуже, чем с прислугой.

– Две недели!

– Решительно нет!

– Три недели!

– Да нет же! Вы не смеете… Я все равно пойду, куда мне надобно.

– Тогда ступайте прямо сейчас и больше не возвращайтесь. Я хочу, чтобы квартира была свободна и от этого… – баронесса двумя пальцами подняла со стула прокламацию, скривила нос и тут же откинула листок от себя подальше, – и от вашего очаровательного присутствия. Мне нет нужды в дочери-хамке.

Тамила закусила губу:

– Как велите, мадам.

Она собрала с пола разбросанные листовки, запихнула их обратно в патронажную сумку, сверху кинула теплое домашнее платье, чулки и шаль… Надо продержаться до ночи, лучше до завтра, все обдумать и подобрать умные слова, только не сдаваться… Перчатки… Шляпка на голову… Куда она пойдет? На улице и в самом деле лихобродило.

– Не угодно ли поторопиться? – Аполлинария Модестовна ехидно улыбнулась.

Угодно… Тамила сдернула с кровати плед, навалила на него все подручное тряпье. Завязать уголки не получилось: руки тряслись, в глазах плыло. Она бросила все посередине ковра и выскочила из квартиры, как ядро из пушки. Куда теперь? На первое попавшееся собрание, если с таковым повезет? Просидеть там до вечера, а потом отыскать ночлежку? Главное, чтобы с людьми, не одной. А домой как возвращаться?

На улице хороводили тучки, дождику тоже надоело сидеть взаперти, и он решил прогуляться по жаркой Москве. У дома напротив спал пьяный, дворник его не тревожил. Нынче так все поменялось, что за тычок пьянчужке можно схлопотать приговор или вообще пулю без разговоров. К перекрестку подошли две курсистки, они смело шагали в сторону Марфо-Мариинской обители. Тамила поняла, что стоять дальше под окнами глупо, и двинулась в сторону Якиманки. Подворотни чернели чужими недоброжелательными спинами, гундосили непечатными словами. И это еще задолго до темноты, а потом что ее ждет? Вдали послышался свисток, крики «Караул!», из-за угла выглянула морда лошади, но тут же спряталась. Интересно, ушла насовсем или просто поджидала, пока Тамила подойдет поближе, чтобы напасть? Сзади послышались уверенные шаги, по спине побежал холодок, но она не обернулась, только покрепче сжала в кармане изящные ножницы.

– Ты почему такая? – Рядом уже шел Степан, подстраивался под ее шаг, протягивал руку за ее сумкой.

Уф-ф… Сердечко взметнулось и заплясало, подгоняя к щекам такой желанный румянец.

– С maman поссорилась.

– А, у меня тоже случается. Ну пойдем?

Аполлинария Модестовна происходила из семьи некогда очень влиятельной: ее потерявшийся в глубине веков прародитель титуловался то ли черноморским губернатором, то ли черногорским князем-перебежчиком. Вроде даже фамилия их рода в начале девятнадцатого века писалась по-русски – Черноморские. Хотя не исключено, что и Черногорские. Маленькой Полли очень нравилось думать про турецкие или кавказские корни, про невест, украденных отчаянными предками из султанского гарема. Или из горной сакли, как у Лермонтова. В более поздние времена в Российской империи прижилась мода перекраивать все по германским лекалам, так что в метрике Аполлинарии Модестовны уже стояла совсем другая фамилия – Рауль-Шварцмеер. Усыновленный то ли после Синопского сражения, то ли после битвы в Граховаце Рауль давал шанс на романтических кабальеро или сеньоров, однако в действительности дед заработал его сомнительными матримониальными подвигами, никак не батальными.

Детство Полли прошло в живописной шкатулке небольшого имения под Нижним. Летом она становилась изумрудной, осенью – золотой, а зимой – жемчужной вперемешку с бриллиантами. Обитая темно-зеленым бархатом крышка не умела закрываться, ее подпирали могучие стволы вековых дубов.

Веснами происходили чудеса: шкатулка превращалась в корабль, распускала черепичные паруса над просторной деревянной палубой и отправлялась в плавание по белопенным волнам цветущих яблонь – кружевных, воздушных, ароматных. Так вплавь и добиралась до лета, а оно распахивало объятия гиацинтами и пионами, наполняло шкатулочку рубинами малины, янтарем груш и сапфиром слив. За имением шумела небольшая, но тучная рощица, обрывавшаяся высоким берегом. Река не подпускала к себе людей, только ласточек, что нарыли в глиняной стене гнезд, сделав ее зашифрованным посланием другому берегу.

Маленькая Полли любила читать и музицировать, писать красками и придумывать сказки для своих кукол. Ее гувернантка мадемуазель Надин часто страдала мигренями и просила девочку прогуляться с ней к обрыву и обратно, такие вояжи помогали на время прогнать немочь. Они бродили по старательно натоптанной тропе, слушали птиц, придумывали названия приметным пням, лужайкам, камням или просто молчали. Потом шли над рекой, подобрав юбки, но здесь уже не получалось беседовать, разве что с рыкливыми волнами. В приветливую погоду в рощицу стекалась публика со всей округи, по большей части мечтательные барышни и такие же гувернантки с детьми. В соседнем поместье обитало графское семейство с дочерью Веселиной, плаксивой белесой мадемуазель с фарфоровыми щечками. Несмотря на многообещающее имя, с ней не получалось весело играть, но мадемуазель Надин все же поощряла совместное времяпровождение. Полли завела себе подружек поинтереснее – Арину и Марину, дочек местного учителя Олега Терентьича, с ними время бежало вприпрыжку, только башмаки и юбочки часто оказывались испачканными, на что гувернантка неизменно морщилась и зудела недовольным шмелем.

В тот год Аполлинарии исполнилось одиннадцать, она вытянулась, сильно похудела, больше походила не на маленькую очаровательную пироженку, а на неуклюжую метлу. Как назло, именно тем летом ей в руки попалась стопка бульварных романов, от которых пребывало не ума, а слезливой мечтательности и желания влюбляться. Теперь она брела рядом с Надин молча, думая о своем. Результатом становились спотыкания, ушибы и примитивные вирши в криво разлинованном альбомчике. В облюбованной рощице совершали променад не одни лишь романтичные худосочные дворяночки, но порой и обычный сельский скот – козы, овцы, коровы, лошади. Им вообще-то полагалось пастись на заливном лугу, однако не только представители рода человеческого страдали любопытством.

То утро умылось тщательней обычного. Листья блестели после ночного дождя, река пенилась и обещала чайкам сытный обед. Мох расшалился, вылез из-под деревьев, подмигивал изумрудным глазом, а над ним покачивались спелые махусенькие землянички. Полли нагнулась, сорвала ягоду, потянулась за второй.

– Му-у! – раздалось из-за куста.

Она поднялась на цыпочки и увидела толстую буренку с обломанным рогом. Ничего примечательного. Девочка опять пустилась на поиски лакомства, но кто-то довольно громко позвал ее по имени:

– Полли, Полли! Извольте спрятаться.

Зачем? Мадемуазель Надин тоже заозиралась, захлопала глазами и бесполезным зонтиком.

– Му-у-у! – тревожнее и требовательнее замычали кусты. Вероятно, там не одна корова, а мать с телятей. Да какая разница?

– Полли-и-и! – Аполлинария узнала Веселину, но путь к ее голосу преграждала могучая растительность.

– Что стряслось? – пискнула она, но в этот миг снова замычала корова, поэтому не имелось шансов быть услышанной.

– Извольте отойти, и поскорее! Спрячьтесь на дереве! – надрывалась где-то неподалеку Веселина.

Аполлинария озадачилась: стоило ли прятаться или лучше сначала разобраться, в чем дело? На всякий случай она бросила свое вкусное занятие и начала медленно огибать кусты.

– Полли-и-и! Полли-и-и! – Веселина гневалась не на шутку.

– Му-у-у! – В коровьем мычании тоже слышалась тревога.

Очевидно, лучше все же спрятаться… Но куда? Засесть в кустарнике? Да ведь оттуда ничего не разглядеть! А вдруг Веселина удумала розыгрыш? Сейчас уйдет, чтобы Полли ее ждала, потом искала, – в общем, скукота… Или нет? Вдруг в их пасторальную рощицу пожаловал страшный зверь, волк или медведь? Правда, их давно уже не встречали вблизи жилищ, но в самом-то деле они не вымерли, продолжали существовать в лесах подремучей и побезлюдней, нападали на отбившийся скот и даже на путников. Правда, папенька говорил, что только зимой, а нынче лето, когда пищи зверью вдоволь.

Мадемуазель Надин застыла озадаченной лесной нимфой:

– Полли! Бегите скорее!

Полноте! Теперь ей предлагалось бежать. Так недолго и с ума свести! Аполлинария обогнула заросли, запыхалась и выскочила на лужайку, забыв одернуть юбочку и поправить локоны.

– Полли-и-и! – встретил ее оглушительный крик, улетавший в глухие кроны уже визгом.

На тропке обнаружились две коровы и бычок. Перед ними стоял мальчик в голубых панталонах и рубашечке, белокудрый, как Купидон на картинках, с удивленно раскрытым ртом и бесполезной палкой в руках. Самая старшая корова смотрела на него, плотоядно наклонив голову и недовольно поводя красноватым глазом. Молоденький бычок без особого интереса щипал траву. Мальчик был явно напуган, но не отступал, а размахивал своей палкой, пробуя отогнать рогатую троицу. Мадемуазель Надин тоже озадачилась поведением маленького тореадора, ее зонтик недоуменно раскрылся и снова закрылся. Веселина не показывалась, но ее голос метался по роще испуганным тетеревом. Аполлинария сочла за лучшее наперво прекратить эту сцену и затем уж хорошенько во всем разобраться. Она подошла к мальчику, взяла его за руку и повела назад, туда, где осталась недоеденная земляника.

– Довольно, сударь, не стоит злить коров, они могут после перестать доиться.

– К… как? – Мальчик поминутно оглядывался, словно боясь пропустить атаку со спины; она его удерживала, вела как маленького к спешившей навстречу гувернантке.

– Не знаю, мне наша горничная рассказывала.

– А вы кто?

– Я Аполлинария Рауль-Шварцмеер, это мадемуазель Надин. Наше имение сразу за поворотом.

– А я Ипполит Осинский. Но… вы такая смелая. Это же бык!

– Не бык, а молодой бычок-двухлетка. Он еще мал, к тому же с мамой. А вы… вы его испугались?

– Я не испугался, а приготовился обороняться. – Он надулся, но стыдливый румянец покрыл щеки, такие же фарфоровые, как у Веселины.

Ипполит оказался кузеном плаксивой и неумной графской наследницы. Аполлинария так толком и не уразумела, зачем Веселина разыграла спектакль, но искренне сочувствовала Ипполиту. Так они и подружились. В отличие от своей высокомерной кузины он яростно интересовался природой, выспрашивал у мадемуазель Надин названия цветов и растений, подружился со скотиной сначала в графском подворье, а потом и у Шварцмееров. Но больше всего его занимали предания, сказки, суеверия и древние языческие божества. Маленький барон не брезговал компанией деревенских старух и уж тем более задушевных Арины и Марины. Веселина скучала в одиночестве, а ее кузен с утра до вечера пропадал в драгоценной шкатулочке Шварцмееров. Они обращались друг к другу «Полли» и смеялись над этим. Арина с Мариной водили их к себе домой, и сельский учитель Олег Терентьич подробно и красочно расписывал историю этих мест с их кровожадными булгарскими ритуалами. Еще он много знал про бесермян с захороненными в бигер-шаях[14] помощниками-духами, пахотные обряды – Гырыны-потон[15], когда яйца разбивались в борозду и поливались пивом, Ага-парем[16], где кушанья и пиво лились уже не в землю, а в жертвенный костер, и многие прочие. Зарытые на краю пашни гусиные черепа и перья настораживали детей: а вдруг кто нечаянно откопает? Больше всего пугало и очаровывало божество Паксязыр-ава[17], которому отдавали целого быка.

– Вот бы повстречаться с этой Паксязыр-авой. – Ипполит говорил вбок, будто про себя, но Аполлинария прекрасно знала, что он ждал от нее ответа.

– Вы думаете, что оно… они еще не вымерли?

– Кто? Боги? Нет, конечно. Они же бессмертные. По-моему, они так же сидят в камнях, реках и лесах, сторожат свои сокровища.

– А по-моему, христианину не пристали подобные речи. – Она смеялась и он тоже.

Юный Осинский прежде не покидал Москвы, ну, может статься, только в самые ранние беспамятные лета, поэтому влюблялся во все подряд: в березы, в ласточкины гнезда, в кур и гусей. Влюбился он и в Аполлинарию. Там же, на берегу мудрой реки, состоялись их короткое объяснение и жаркая клятва навсегда соединить свои судьбы. Звучало это, разумеется, не всерьез и кишело сослагательными наклонениями, но тем не менее поселило в душе мадемуазель Рауль-Шварцмеер уютное тепло, как будто ее и вправду засватал горячо любимый жених, ее суженый. Она ничего не говорила ни маменьке, ни мадемуазель Надин, но те и так все видели по ярко горевшим глазам, по похорошевшему личику, по долгому задумчивому одиночеству с книжкой на коленях, когда она не читала, а мечтала, улыбаясь сочиненному будущему. Очевидно, оно выглядело привлекательнее, чем в романах.

В следующем году Шварцмееры поехали погостить к родне на берег Черного моря, а Осинские – за границу. Еще через год встреча почему-то тоже не состоялась. Молодые люди увиделись снова, когда обоим исполнилось по пятнадцать. Аполлинария стала привлекательной, томной и тонкой барышней с длинными ресницами, обязательным романом в руках и постаревшей мадемуазель Надин, которую у maman не поднималась рука отослать обратно в Бретань. Ипполит потемнел волосами, отчего лицо смотрелось бледным, без поцелуев детского румянца. Он принес ей цветы и склонился к руке, она покраснела и не знала, что сказать в ответ на его робкий комплимент. Про глупое объяснение на волжском берегу он забыл, оно уплыло и теперь носилось по океанским просторам, распугивая косаток. Они снова стояли на высоком берегу и любовались волнами.

– Как вы думаете, у воды есть память? – спросил Ипполит.

– Память? Наверное, да. Но в любом случае эти волны не помнят нас маленькими, те уже убежали в море, а эти совсем новые, они помнят только горы и степи, по которым текли ручьями.

– А может быть, память воды все-таки пошире? И речь не о нас, вернее, не только о нас, а о давно сгинувших путешественниках, о пустынях и верблюдах, об океане и саваннах?

– Ну разве что так… – Ее больше волновали они вдвоем, чем верблюды и саванны, но сказать об этом не удавалось.

– А я мечтаю увидеть столько же, сколько эти волны, поехать на Восток, на край света.

– Весьма похвальные мечты. – Аполлинария надула губки.

– Я вас чем-то огорчил?

– Да нет же! Просто зябко.

Детская дружба – плохой фундамент для взрослой. Она дала трещину, из которой во все стороны чертополохами полезла неудержимая юношеская влюбленность. Аполлинария мечтала о красивой любви, признаниях, вечерах у камина с книгами и письмами, долгих прогулках по цветущим полям и нарядном чайном сервизе на обеденном столе. Ее чаяния выходили совсем мещанскими по сравнению с его.

В то лето никто не признался, что между ними незримо витало нечто больше простой привязанности. Ипполит возвратился в Москву, Аполлинария долго стояла на берегу притихшей к осени реки и думала, есть ли память у воды. Если так, то каждая волна помнила чью-то судьбу, несла чьи-то молитвы с палубы давно затонувшего фрегата. Значит, какая-то из них видела занесенные песком обломки древних кораблей, полные сокровищ, тайн и обглоданных рыбами скелетов. А другая стала свидетелем романтического объяснения под старым парусом, окрашенным закатом в огненный цвет. А третья сохранила длинный перечень товаров, которыми исповедовался перед морем тучный купец. А четвертая – изголодавшихся пиратов, тихо угасавших на проломленной палубе. Пятая – неунывающих исследователей затерянных островов. А какие-то волны запомнят и грустную Полли в шляпке набекрень, потом расскажут о ней своим товаркам где-то за горизонтом и вместе посмеются над такой смешной, суетливой и скоротечной человеческой жизнью.

Следующей весной Рауль-Шварцмееры отправились в Санкт-Петербург, а оттуда в Европу. Где-то между Люцерном и Лозанной Аполлинария познакомилась с приличным, хоть и небогатым Викентием Папочкиным – студентом, сыном профессора Казанского университета. Его привлекли в ней начитанность и обольстительно тонкий стан. Господин студиозус стал захаживать на вечерние чаепития и регулярно вызывался сопровождать их с матушкой по лавкам и колодцам с целебной водой. Мадам Рауль-Шварцмеер находила воздыхателя дочери скучноватым, слишком увлеченным учебой, ей самой в прежние годы нравились молодые люди поярче и погромче, любители острого словца и бренчания шпор. Однако барышнин возраст уже подходил к тому самому, когда не следовало отворачиваться от женихов. Сама же Полли не могла ответить, пригож ли Викентий, умен ли он, сумеет ли она заботиться о нем и рожать ему детишек. Он неизменно проигрывал в сравнении с Ипполитом, а меньшего она не хотела.

На Рождество одна тысяча восемьсот девяносто восьмого года Викентий уехал в Россию и целых полгода не возвращался, супруги Рауль-Шварцмеер решили про себя, что обознались. Финансовые дела семейства не благоухали тропическими орхидеями, отец отправился в Европу в надежде получить место при каком-нибудь посольстве, но пока ничего завлекательного не подворачивалось, поэтому они просто проедали состояние. Их старший сын женился по любви, что означало без достойного приданого. Он жил отдельно и тоже не имел доходного места. По этой причине в женихи Аполлинарии требовался жирный калач или даже политый праздничной глазурью кулич.

Осенью пришлось возвращаться домой, Полли уже отпраздновала восемнадцатилетие. Маман настороженно цеплялась взглядом за каждый титулованный фрак, сама же мадемуазель по-прежнему вздыхала по барону Осинскому.

Любимая шкатулка встретила ее обветшалой и запущенной, ежевика распоясалась и прогнала со своих угодий болезненные пионы, яблоня поженилась с диким виноградом, и теперь у них бушевала одна непричесанная крона на двоих. Дни без гувернантки Надин, отвалившейся наконец от семейства, тянулись долго и скучно, местная публика разъехалась, Веселина вступила в брак по расчету, то есть со старым плешивым промышленником, зато при деньгах. Привычные и любимые с детства места теперь стали для Полли сродни чердаку с игрушками, где взрослому хотелось и повспоминать, и помечтать, и всплакнуть, но не оставаться навсегда.

К следующему Рождеству к ним в имение нежданно нагрянул Викентий Папочкин. Он схоронил отца и теперь намеревался стартовать в том же Казанском университете с ученой карьерой. Господин Папочкин немножко повзрослел или просто отпустил бородку, разговаривал размеренно, видимо, привыкал менторствовать.

После долгого чаевничания, от которого даже заломило спину, мсье Папочкин соизволил отвести мадемуазель Полли в угол гостиной и полюбопытствовать ее успехами в стихосложении. Она протянула свой выбеленный альбомчик, куда попадали далеко не все экзерсисы, а только самые успешные, гладко причесанные и сверенные с общепринятым камертоном. Он полистал, приподнял тонкую бровь, повел ноздрями, как застоявшийся конь, и вскользь похвалил, мол, недурно. Аполлинария обиделась.

– Но говорить я с вами намерен об ином. – Викентий принял академическую позу, как будто поверял ученому сообществу грандиозное открытие. – Мне угодно обзавестись семьей, батюшки больше нет, пора осесть и остепениться. Как вы лицезреете вероятность заполучить мою руку? Примете ли?

– Я?! – От неожиданности Аполлинария осипла. – Позвольте! Мне надобно время обдумать.

– Понимаю вас. – Папочкин кивнул. Даже если он огорчился, то не подал виду. – Юным барышням, да и вообще всем человекам надлежит прежде хорошенько обдумывать и взвешивать свои решения. Я буду ждать. Вы должны знать одно: я ваш преданный слуга на веки вечные и, кроме вас, иной спутницы рядом не представляю и не желаю даже помыслить.

Такие сухие и протокольные слова не смогли разжечь притушенный уголек в сердце Полли. Если год назад она и задумывалась о достоинствах господина Папочкина, то нынче – увы! – он безнадежно потускнел и вовсе исчез из ее помыслов. Она все честно рассказала матери, та осудила наметившийся отказ. Годы подпирали, в соседних поместьях поспевали новые невесты. Засидеться старой девой – что могло быть хуже? Аполлинария всю ночь ворочалась, задавая себе те же вопросы. Что хуже: мыкать скуку с нелюбимым или вековать в стародевстве? Утром она решила дать свое согласие. Пусть сватается, и с концом. А к обеду уже передумала: нет, она не выдержит, она не Веселина, что могла из расчета ублажать плешивого старикана. К вечеру стало совсем невмоготу и полились стихи, правда не вышколенные, а из самых потаенных глубин души, бурливые, часто без рифмы, такие, что не показывают всяким Папочкиным, а только читают про себя. Исписав десять листов лирических бессонных откровений, Аполлинария перешла к прозе, вернее, к эпистолярному жанру. Она надумала пройти несчастливым путем Татьяны Лариной и отправить письмо Ипполиту.

«Я беспрестанно опасаюсь выглядеть смешной и глупой, но мне не у кого спросить совета, потому и обращаюсь к вам, памятуя о нашей светлой и бескорыстной детской дружбе. Господин Папочкин соизволил сделать мне предложение, он весьма целеустремленный и неглупый человек, любая из благородных девиц почтет за счастье назваться его спутницей, но только не я».

Дальше следовало длинное и подробное описание Викентия, начиная от бородки и заканчивая научными потугами, анекдотами, которые он рассказывал, музыкой, что он любил, местами, где, по его рассказам, он бывал счастлив. Потом, уже на третьей странице, повествование возвращалось снова к ней самой и эмоциональность набирала обороты.

«Мне тускло с ним, душно, я не смею смеяться или плакать, я невольно озираюсь, не протыкает ли он меня взглядом сзади и не оторвалась ли у меня ненароком пуговица. Мне страшно, что, оказавшись за ним, я попросту занемогу и зачахну, как цветник без ухода. Но и оставаться долее с маменькой и папенькой невозможно, у них недостает средств на мое образование, как мечталось бы, и на мои развлечения, чтобы подыскивать женихов полюбезнее сердцу.

Я прекрасно осведомлена, что письмо мое окрашено в скандальные цвета и вызовет вашу насмешку, как слабое подражание Татьяне в ее признании Онегину, но теперь мне уже все равно. После того детского обещания в нашей рощице, на берегу нашей реки, над волнами, которые помнят все, я так и не переставала о вас думать. Теперь я не ищу вашей руки или нового обещания. Просто, зная меня так хорошо с самых искренних лет, кому как не вам решать, что станет для меня счастьем или непосильным испытанием? Как велите, так и поступит несчастная, но преданная вам всей душой». И подпись.

Назавтра снова явился Викентий за ответом, но Полли сказалась нездоровой, а маменька изо всех сил потчевала его копченым окороком и зазывала на зимнюю охоту, приукрашивая ее литературщиной: «Чтобы кони летели по снегу, высекая алмазы из-под копыт». Папочкин не прельстился и отбыл в Казань, обещая явиться через месяц.

Спустя две недели приехал Ипполит, остановился, как всегда, в соседнем имении у дядюшки-графа и, не распаковывая багажа, ринулся сквозь рощу и пургу к Шварцмеерам. Он возник на пороге как мрачный демон из ночи: шляпа в руке, кудри запорошены снегом, в глазах всполохи, на устах кровь.

– Что с вами? – всплеснула руками мадам Шварцмеер.

– Споткнулся… упал… рассек губу… А, чепуха!

– Проходите скорее да снимите пальто. И сюртук, он тоже измок.

Аполлинария металась по своим покоям истекающим агонией подранком. Он приехал к ней! Не может быть! Что же теперь будет? Как себя вести после того письма? Неужели он здесь, только чтобы произнести роковое «учитесь властвовать собою, не каждый вас, как я, поймет, к беде неопытность ведет»? Лучше упасть замертво, чем такие муки! Но Осинский явился вовсе не за этим. Он не стал читать ее сумбурных стихов, а заявил, едва они остались вдвоем, что мужчина не имеет права на детские обещания. Раз он сказал, что женится на ней, так тому и быть.

К лету одна тысяча восемьсот девяносто девятого она стала госпожой баронессой Осинской, как тогда казалось, самой счастливой молодой дамой во всей огромной империи… А спустя восемнадцать лет, в сентябре одна тысяча девятьсот семнадцатого, она считала себя самой несчастной старой гусыней.

Аполлинария Модестовна провожала сумбурное лето, лежа в своей постели. Заботливая Олимпиада приносила притирки и микстуры, варила жидкие каши и готовила травяной настой, как велел доктор. Барыне категорически воспрещалось умирать – нынче не те времена. Сама баронесса тоже так думала, поэтому упрямо вставала каждый день на костыли, брела до двери, возвращалась к окну, не обращая внимания на бегавшие по спине ледяные лапки недужного пота и застрявший в черепе раскаленный докрасна топор.

Всего год назад она планировала этим летом вместе с дочерью отправиться в Туркестан по следам мужа, а вышло вот что – немощь, страх, одиночество. Теперь уже непонятно, может быть, выигрышем как раз стал бы отъезд в далекое далеко с вредной Тамилой под мышкой. В той несостоявшейся будущности она сохранила бы дочь, а в этой – только вороватую Липку, притворявшуюся сердобольной, а на самом деле нагло таскавшую хозяйское серебро, муфты и шали.

Тот день, когда Аполлинария Модестовна гневно бросила дочери «Ступайте прямо сейчас и больше не возвращайтесь», для нее самой еще не закончился. Она думала, что Тамила заплачет, расскандалится, запрется у себя, но никуда не уйдет. Вроде неглупая, а на улицах содом и смута. Поэтому мать смело швырялась проклятиями наподобие «Ваш неуместный бунт позорит достойную фамилию» или «Прошу освободить квартиру от вашего очаровательного присутствия». На самом деле это все были воспитательные фокусы: материнское сердце любило любую дочь. Услышав хлопок входной двери, баронесса пропустила выдох, захлебнулась застрявшей в груди злостью, но справилась: ничего, посидит немножко у подъезда, потыкается своим замечательным курносым носиком в неприветливые перспективы и нашкодившим кутенком поскребется назад.

Она не стала подходить к окну: пусть бесстыжая не думает, что все произошедшее просто пьеса в гимназическом театре, даже не пьеса, а репетиция, за которой следят заботливые глаза. Так прошло полчаса. Хозяйка хотела выслать Липу на разведку, но передумала: эти две о чем-то шептались между собой, продаст ее прислуга за какую-нибудь нарядную барышнину кофточку. Потрепанные в частых переездах часы пробили шесть, потом семь. Дочь не появлялась. Ясно: пересидит дотемна, чтобы мать забеспокоилась всерьез. Надо ждать, выдерживать характер. Детей надлежит воспитывать, а не поливать щедротами, это же не садовые растения. Тем более дворянских отпрысков, кому по рождению полагалось демонстрировать всем прочим отменные манеры и вкус. Правильный выбор взглядов – это тоже вкус.

Топор в голове все шевелился, раскочегаривал угольки застарелой боли. Она посмотрела на часы: уже прошло достаточно с последнего променада на костылях, надо повторить. Кровать со скрипом отозвалась на ее потуги присесть, в сломанной ноге что-то харкнуло, чихнуло, мозоль под мышкой предупреждающе заныла. И все равно она пойдет, будет скрипеть, потому что ползком дочь не найти и не вызволить.

В ту ночь Тамила так и не пришла, баронесса обезумела. Бежать! Догонять! Вызволять из грязных похотливых лап!.. Но куда? Назавтра верная сплетница Олимпиада сообщила вести от соседской горничной: та накануне подглядела барышню в сопровождении высокого молодца в картузе, по виду из письмоводителей. Аполлинария Модестовна поняла, что ее ласточка попала в когти коварного Чумкова, не иначе. Неужели у них имелся сговор? Да нет же! Кто мог предугадать, что мать укажет на дверь именно в тот день и час? Она сама не ведала, какие слова вылетят из ее уст… Зашить бы эту проклятущую пропасть навсегда! Что мужу роняла, не обдумав, что вот теперь Тасе. Оглашенная глотка у нее, ненасытная, палит в колокола, как на пожаре, а потом за эту пальбу сердце в слезах и седина в волосах. И ведь помощи просить не у кого: сама прогнала – сама ищи.

Наутро после той бессонной ночи Аполлинария Модестовна поступила согласно правилам – обратилась в полицию. Прежних чинов там уже не водилось, но червонцы-то пользовались ого-го каким успехом. Она вышла из дома ближе к полудню в салатовом платье попроще, не по фигуре, и обыкновенной, напрочь лишенной кокетства соломенной шляпке. Так ходили мещанки и купчихи, так можно. До Казанского переулка она шла медленно, ощупывая глазами прохожих и заглядывая в подворотни. Надежда встретить возвращавшуюся домой Тамилу таяла с каждым шагом. Здание полицейской части размещалось в квартале между Казанским тупиком и Житной улицей, внутри нестерпимо воняло потом и прокисшими щами, хмурые морды арестантов мало отличались от недовольных полицейских рях. Прождав битый час, баронесса совершенно отчаялась и уже надумала убираться восвояси, но тут какой-то белобрысый толстячок грубо схватил ее за рукав и потащил за собой.

– Что у вас сперли, барынька? – Он положил перед собой чистый лист бумаги и с ходу набросился на нее, не дав толком усесться на хромой стул.

– Как? – Осинская растерялась.

– Украли, говорю, что?

– Ничего… У меня дочь пропала.

– Мала?

– Шест… семнадцать.

– Где пропала? Напал кто?

– Нет. Ушла из дома и не вернулась.

– Зачем пошла?

– Поймите, это непросто объяснить… Мы повздорили, и она ушла, вышла на мостовую. А потом я ее не видела.

– Так, выходит, не пропала она, а самодеятельно ушла. – Белобрысый отложил в сторону мятый листок, так и не испачкав его.

– Да нет же! Я прошу содействия. – Аполлинария Модестовна полезла за червонцем, правоохранительная телега грозила застрять без этого существенного аргумента.

– Ни! – Ее собеседник предупредительным жестом поднял руку. – Не сметь тут реветь!.. Вы вот что: поспрошайте у наперсниц – хахаль, можа, есть.

– Есть, есть, – обрадовалась баронесса. – К нему-то она и ушла!

В открытую дверь просунулась сердитая смоляная башка и грозно рыкнула:

– Васильев! Чаво расселся? Там в Толмачевском буза, всем в ружье.

Голова исчезла, а белобрысый начал собираться: поискал фуражку, вытащил из-за голенища нечищеного сапога свернутый в трубочку кисет и засунул на его место плеть.

– Вот видите. – Он встал, приглашая Аполлинарию Модестовну покинуть помещение. – Сами знаете, где она, а говорите, что пропала. Идите к тому хахалю и потолкуйте с им за здоровье. А нам недосуг.

– Но…

– Давайте, барынька, прощевайте… Тут полицейская… то есть милицейская управа, а вовсе не ярмарка.

Она снова оказалась в приемной, дурной запах не выветрился, наоборот, стал еще тошнотворней. Осинская попробовала сунуться к другим околоточным, но попались только спешащие на бузу злюки. Очевидно, в Толмачевском нешуточно заполыхало. После бестолкового получаса под липкими взглядами жуликов она сочла за лучшее уйти. Правильно сказал белобрысый: надо договариваться миром. Ну что сделает квартальный в эти лихие времена? В острог этого проклятого Степана не засадит, даже не пригрозит толком, потому как уже нечем стращать, все фундаменты лопнули и разошлись. Полиция – оплот власти, пока та в силе. При безвластии от правохранительности никакого проку.

Итак, следовало срочно разыскать бессовестного Чумкова. Липке удалось разведать, что он пресмыкался где-то на Подобедовских заводах, значит, там могли подсказать адрес, или выдать его самого для неприятного рандеву, или даже посодействовать, уломать, чтобы вернул ее девочку. Ее изнеженная кошечка не станет кашеварить и стирать портков, зачем ему такая? Да им и поговорить не о чем, потому как «в одну телегу впрячь не можно» и так далее. Решено: срочно нанять извозчика и катить на завод.

Сначала не задалось с транспортом: ваньки ломили несусветную цену и не желали сторговываться. У Аполлинарии Модестовны просто не имелось с собой столько бумажных рублей, не вытаскивать же припасенный для полицмейстера золотой червонец. Она сдалась и потопала на конку. Там случилась обычная давка, баронессе едва не оторвали подол, а сумочку пришлось, как новорожденного, прижимать руками к груди. Наконец она оказалась на Таганской площади и вздохнула с облегчением: теперь уже скоро, надо только подобрать самые верные, подходящие слова. Ведь на самом деле она желала своей звездочке только добра. Где сыскать мать, что не мечтала бы о счастье для своего чада? Любовь – это хорошо, но лишь бы не обжечься. Она же не от любви хотела оберечь Тасеньку, а от глупостей. Степан ей не пара, это видно без пенсне или лорнета. Ну поиграются они, барышня примерит на себя мещанское платье, обожжется чугунным утюгом, спалит овсяные котлеты и устанет, захочет к привычным экзерсисам на фортепиано и романсам, ложам и накрахмаленным панталонам. Что тогда этот распроклятый Степан будет с ней делать? Как ублажать? Чем потчевать? А если его завтра убьют или закатают в каземат? Чем тогда станет кормиться ее неприспособленное дитя?

Все эти чудачки, социалистки и эмансипе, – малые дети, не умеют глядеть вдаль. Для того родители и опекают незрелых, не позволяют наглупить. Юная Полли и сама такой была, еще память свежа… Да не стоит об этом. А то опять Тася ее укорит, дескать, вы, maman, только о себе горазды говорить, других для вас словно бы вовсе нет. А они есть: и доченька-голубушка, и ее судьба, и пропащий муженек Ипполит Романович. Аполлинария Модестовна обо всех кручинится, за всех молится. Вот только про всякие бунты слушать – это увольте. Бунтарей у них в роду не водилось, и впредь им не место. Если самодержец оказался неугоден – вот, пожалуйста, посмотрите за окно: нет никакого государя императора, власть оккупировало Временное правительство. И что? Лучше стала жизнь? Разбогател народ, наелся от пуза? Всякому даже стороннему явственно, что ярмо лишь потяжелело, голодных и увечных приумножилось, порядок оскудел. И к чему же привела эта неуемная тяга к переменам? К нищете и бардаку, к безобразиям и кровопролитиям. Не довольно ли? Именно из-за этой треклятой революции она не смогла поехать на розыски своего Ипполита, не разузнала, где захоронена его многомудрая головушка. А как они обеднели за один только семнадцатый! Где гостиный ковер, где серебряный оклад, где вазочки витой золоченой проволоки? Все это и еще много чего Олимпиада утащила на рынок, потому что из имения давно не приходили переводы, и, ведомо, что не просто так, а по причине бедственного положения пейзан. Вот и революция, вот и путь к лучшей жизни!

Аполлинария Модестовна наконец оказалась на Швивской горке, или Швивой, или Вшивой, что больше подходило и по словесным законам, и по смыслам. Она стояла потная, озиралась по сторонам с видом победившего полководца, только вот за ее плечами не полоскались хоругви и не топталось никакой армии. Горка на самом деле не являлась таковой, не пускалась сгоряча вниз по склонам и не падала лицом в шелковую траву, а по зиме – в сдобный сугроб. Так называли высокий берег Яузы. На северо-востоке ее подпоясывала древняя дорога на Владимир, где Василий Шуйский снискал себе то ли славу, то ли проклятия, усмирив крестьян Ивана Болотникова. Юго-восток отгородила Яузская улица. На самую вершину залезла Гончарная, которую держала за руку Таганская площадь. Пару веков назад здесь стоял Петровский дворец, а теперь богачи из купцов и заводчиков тешили себя живописными видами крутобедрой реки. Москва отсюда представлялась необъятной красавицей в ожерелье из колоколен, в орнаментах дворцов, в кружеве улиц. Наперстками блестели пруды, обручами вились бесконечные каменные заборы. На шее у нее висела царская цепь Кремля с нательным крестом Василия Блаженного, рукава-речушки убегали за отворот камзола и прятались в лесных складках богатой юбки.

Баронесса полюбовалась роскошным видом, раз уж выпал случай, и отошла от широкой Яузской в сторону Вагина переулка. Она остановилась за безлошадной пролеткой, подбирая умные доводы. Сейчас пойдет и уговорит, образумит, чтобы отступился пройдоха Степан от их фамилии, не портил судьбу ни им, ни себе.

Солнце высунулось из-за колокольни и принялось немилосердно жарить, Аполлинария Модестовна оглянулась в поисках защиты или хотя бы лимонада. На противоположной стороне улицы показалась парочка: он – подвыпивший, она – в белом атласном цилиндре. Вот каковы оказались здешние монтаньяры… Занимательная композиция. Удивительно, что чистая публика все так же гуляла по бульварам, пила кофей в «Метрополе» и «Англетере», посещала театры и безудержно флиртовала. Казалось, сейчас всем не до легкомысленностей.

Она в четвертый и в пятый раз придумывала правильные слова для Степана, но непривычные к нудным занятиям мысли все время соскакивали на какой-нибудь предмет поинтереснее. Парочка миновала ее, дама с усмешкой покосилась – наверное, приняла за мещанку. Из-за угла вывернул велосипед с пацаненком в расхристанной рубашке цвета летней лужи – сизой и радостной. Едва не под колеса ему кинулась рыжая шавка, облаяла и заложила вираж в сторону запертой булочной. Баронесса сбилась с придумывания и начала вить ниточку с самого начала. Ногам надоело стоять на одном месте, и они медленно отодвинулись от Николоямской в глубь безымянного переулка, обещавшего качественную, не тронутую солнечными проплешинами тень. Она миновала неказистый дом с пузатой мансардой, прошла мимо открытого окна, где бухтели чугунными голосами сковороды и кастрюли, подобралась к длинному срубу на стыке Большого Ватина с Яузой и повернула назад в сторону Таганки. Времени оставалось немного, а ей еще додумывать, потом искать Степана, беседовать с его начальством, уламывать, умащивать приторными словами, – в общем, суеты полные короба. Ладно, нужное как-нибудь само подберется. Да баронессе вообще сподручнее бы просто добраться до Тасеньки и беседовать уже с ней, а не с ним. Из куститого пучка сорной травы выскочила кошка, напугала. Вместе с ней оформилась новая тревога: а вдруг дочь обреталась вовсе не у Чумкова? Может, сидела себе спокойно у какой-нибудь курсистки из новых знакомств, кушала тарталетки? Она ведь не дурочка, должна понимать, что небезопасно идти к мужику, к баклану. Она ведь барышня, ей надлежало себя блюсти. От таких мыслей по спине побежал пот: а что, если страшное уже случилось и ее девочка стала распутной разменной монетой?.. Нет, такого допустить невозможно! Сзади кто-то отворил калитку, но любопытничать не хотелось. В этих краях вряд ли подыщется достойная компания. Надо просто додумать свое и побыстрее идти на завод. Равнодушные шаги стихли, не успев надоесть. Баронесса все же обернулась, чтобы посмотреть на прохожего, может, спросить, кто из местных сведущ в заводских привычках.

…Хрямс! – голову расколол удар невиданной силы, хрустнули шейные позвонки, подогнулись колени, и Осинская упала прямо в пыль…

Большой чугунный утюг пах углями и опасностью. Тамила покосилась на него, подняла глаза на улыбчивую Настю и смело взяла протянутый передник. Назвалась груздем – надо учиться утюжить. Проплаканные в комнате Степана дни стучались в стекло спелыми черносливинами. Красный петух Харитон мерил хозяйской поступью двор, его гарем тем временем собирался на сходку в тени курятника и шушукался о вечном, о бабьем. Привычная жизнь, прощаясь, махала из окна желтым сентябрьским платочком.

Невзыскательный, но притом добротный дом Чумковых карабкался вверх по холму, поэтому с юга выпустил пастись целый цокольный ярус под ополовиненной шатровой крышей. В нем и обитал холостой сын. Отданные Степану покои представляли собой две безликие комнатки – спальню и кабинет. Сразу бросалось в глаза, что их никто не любил, не холил и не ублажал вышитыми салфетками или рюшками: простой стол, много потрепанных книг, продавленная кровать под болотным сукном, в изголовье лампа без разговоров.

Верхние комнаты выглядели не в пример наряднее. Горница обставилась по последней городской моде двумя диванами, буфетом и круглым столом под камчатной скатертью. Крохотные спаленки покуда довольствовались лавками и лежанками, зато сплошь занавесились сюжетами из Писания или сказок. Это – верхнее – жилье предназначалось для матери-вдовы и семейства старшей сестры Анастасии. Отца Чумковых погубила страсть к приключениям. В японскую Гаврила Петрович затесался писарем в команду адмирала Степана Осиповича Макарова, надеялся раздобыть уникальный материал и прославиться, но вместо этого погиб вместе со своим командиром на броненосце «Петропавловск». Его сыну в тот год исполнилось десять, дочери – тринадцать. Мать больше замуж не вышла, жила на пенсию.

Стенька с Настькой всегда водили самую нежную дружбу, между ними не имелось секретов, даже жалованье свое он отдавал сестре, а не матери. С зятем тоже сладилось. Архип еще подростком приехал на заработки из села, устроился на железную дорогу, выучился на машиниста, пригожим Вербным воскресеньем встретил свою судьбу и теперь мечтал съехать с маленькой семьей в отдельную квартиру в новых железнодорожных домах. Его карьера задалась, платили исправно, на быт хватало, однако супруженька Настюша мечтала тоже пойти на службу в согласии с просвещенными модами. Дочь учителя вообще-то могла выбрать кого-нибудь почище, но не посчитала зазорным породниться с чумазым пролетарием. Лишь бы человек попался хороший, а Архип именно таков.

Чумков забрал Тамилу из ее родного переулка, как будто именно в этом и состоял его план на тот вечер. Он не стал объяснять, что и с какой целью привело его под окна Осинских, оставив ей право сделать лестный для любой барышни вывод, дескать, сердце повелело.

Она тогда плохо владела собой и потом не любила вспоминать… Вроде еще не стемнело. Они быстрым шагом прошли до воды, не сбавляя темпа, повернули на набережную. Ей не хотелось рассказывать про гадкое, он не спрашивал. У Каменного моста она замялась, желая перейти на противоположный берег, но спутник мягко направил ее дальше. На Большой Якиманке стояли вонючий автомобиль и две крестьянские телеги, куда расторопные молодцы складывали чью-то громоздкую мебель, узлы, утварь. Ясно, большой переезд, нынче многие снялись с привычных мест и отправились кочевать. Чтобы не пробираться между чужой поклажей, они повернули назад, в глубь Замоскворечья. Негромкие слова Степана больше походили на проповедь. Предисловием стали приевшиеся фразы о важности семьи и почитания родителей, потом воспоследовали уговоры примириться с матушкой и не выносить домашние дрязги на суд публики. Тамила молчала: она ждала вовсе не этой лекции, а давно обещанного объяснения. Но как можно опуститься до пошлого выспрашивания? Захочет – сам скажет.

Однако беседа текла по скучному пути: про терзания материнского сердца, неподходящее для прогулок время, светские условности и даже скандальный поступок Мирры, поставивший каждого свидетеля того злосчастья в двусмысленное положение. Выходило, он все знал. Старомодная воспитательная лекция грозила не закончиться до темноты, а ей ведь надлежало озаботиться ночлегом. Утром можно уехать к дядюшке Августу Романовичу, и будь что будет. Но и расставаться со Степаном – таким уверенным, взрослым, заботливым, умевшим сыскаться там и тогда, где он бесконечно требовался, – тоже дурной финал.

Трудные мысли вертелись в голове, сменяя одна другую, они мелькали брусчаткой под ботами, шелестели листвой, плыли облаками. Тамила с удивлением обнаружила себя недалеко от Павелецкого вокзала. Пузатая амфора на крыше придирчиво оглядывала широкую площадь, несколько высоких окон перечеркнули доски, с правого боку выросла уродливая бородавка дощатого сарая. Перед зданием бродили солдаты, косились в сторону Зацепского рынка. Чумков говорил об ответственности, о том, что самостоятельная жизнь обставляется службой, жильем, соратниками. Куда она пойдет? С кем и на что собирается жить? Все эти доводы соответствовали истинному положению. А концовка оказалась неожиданной:

– Однако если ты, товарищ, все-таки намерена держать такую кашавасию, я могу предложить тебе свой дом и свою заботу, хоть она и не идет ни в какое сравнение с тем, к чему ты привыкла.

– Что? – Тамила сбилась с шага, оступилась и потому ухватила его за рукав. Вышло по-дуралейски, будто она за него цеплялась.

Он коротко изложил свои доводы: влюбился – да, не мог изжить из сердца – да, свататься не помышлял, потому как не отдадут, – тоже да, голову морочить не хотел – да. Теперь, если у нее все серьезно, то есть не детский каприз и не взбалмошная придурь, он готов жениться хоть завтра, однако не может обещать экипажей и пирожных. Оттого и молчал, не лез с признаниями.

Кострома тут же улетучилась ночным кошмаром, голова закружилась вместе с золотыми лоскутами осени. Тамила боялась верить услышанному и молилась, чтобы он еще и еще раз повторил. Степан догадался: разъяснил, что жизнь с ним ничем плохим не чревата, просто она не будет такой праздной и блестящей. Он говорил так же подробно и веско, как до того уговаривал вернуться под матушкин кров. Ей не удалось взять в толк, о какой такой праздности шла речь. Тася не помнила себя бездельницей: гимназия, фортепиано, танцы, кулинарные книги, рукоделие, визиты и примерки – дни полнились хлопотами с тех пор, как вместо коротких детских платьиц maman стала заказывать для нее взрослые с турнюрами.

Декор показался неподходящим для спора, да и вся эта праздность-непраздность решительно не важна: пусть лучше он снова скажет про любовь. Степан добавил, что его чувства проверены разлуками и бессонными ночами, и вообще он человек серьезный, и двадцать два – вполне зрелые годы для брака. И еще: он надеялся, что их собрания откроют ей глаза на роль женщины в новом обществе и она сама выберет верный маршрут, то есть простого и честного мужа без имени и капиталов, зато с бесконечным запасом любви. Этого хватило, Тамила потупилась и ответила коротко, как учили в бонтонных книгах:

– Я с благодарностью принимаю оказанную мне честь.

…И вот теперь перед ней стоял утюг, щерился чугунной мордой. Его следовало брать в руки и возить по выстиранному белью. Вызвалась она сама, Анастасия даже не хотела давать его в руки. Что ж… Благородные семейства тем и сумели возвеличиться над прочими, что не отступали перед трудностями, сражались не только с утюгами, но и с захватчиками. Она одолеет эту науку, как и все прочие.

Тамила схватила своего раскаленного врага, он оказался тяжелее, чем показалось вначале. Первый штрих лег на льняную скатерть широченной просекой, второй распустился широколистным цветком, третий рассыпался картечными клиньями, шестой или восьмой запутался в изломах и окончательно перестал их побеждать. Требовалось заново ставить утюг на угли, калить, ждать. С непривычки заломило плечи, в кисти прокралась предательская немощь. Нет! Она не сдастся с первого натиска… Впрочем, она вообще не намерена сдаваться.

Когда Степан говорил про отсутствие привычных удобств и скудость семейного кошелька, Тамила не вполне понимала, что именно маскировали эти слова, а он постеснялся назвать отхожее место во дворе, баню по субботам вместо привычной и удобной ванной комнаты, керосиновую лампу вместо электричества. Это были сущие мелочи по сравнению с любовью, но все-таки жизнь состояла и из них тоже. С гордо поднятой головой уходя от матери, она видела себя где-нибудь в теплом и уютном уголке, а вовсе не в очереди к выгребной яме. Разочарования оказались тем тяжелее, что ими не позволялось с кем-либо делиться. Ведь Чумков о том и толковал, мол, непривычно тебе будет бытовать с нашими рылами. Она отмахнулась – значит, нынче следовало не жаловаться, а поплакать и забыть. Утюг – это всего лишь железяка, а чечевичная похлебка – всего-то немудреная еда. Она научится кашеварить не хуже других; ежели простые бабы наловчились, то благородная Осинская уж как-нибудь да осилит эту науку. Так она впервые подумала о себе как о бабе – не барышне, не баронессе, не госпоже, а бабе.

Утюг двигался кривыми бороздами, оставляя обидные островки измятого полотна, как у нерадивого пахаря. Со лба капало, под мышками взопрело. Тамила всегда считала себя полнокровной, здоровой, сильной в меру своего возраста и конституции, но в борьбе с рутинным занятием обнаружила и головокружение, и ломоту в спине, и потливость. Рубаха оказалась не в пример капризнее скатерти, она никак не укладывалась прямоугольником, ворот торчал, рукава плясали под утюгом, как циркачи на канате. Эх, даже им не по вкусу угли и раскаленное железо! Ее рука смело атаковала полочку, справилась с траншеей первого шва, подступила ко второму. Предательская, невидимая снаружи спинка тут же обозлилась и пошла волнами. Тамила одернула ее справа и сразу же слева, призывая к дисциплине. В этот миг мерзавка пуговичка с самоубийственной прытью бросилась прямо под раскаленную подошву, утюг крякнул, подпрыгнул и недовольно зафырчал. Тамила испугалась, протянула руку, чтобы… Она сама не понимала зачем. Тут же в пясть впился кусок адской сковороды. Конечность заныла – не только место, куда клюнул утюг, а вся целиком, от мизинца до ключицы. Она схватилась правой рукой за левую, поднесла к губам, подула и одновременно заскрипела зубами, потому что от дутья не предвиделось никакого толку. Из глаз выступили слезы, и сдерживать их не хватило сил. Раненая, несчастная, неуместная в этом доме и в этом опасном мире барышня присела на корточки, разрыдалась в голос. В доме тишина, все ушли на охоту за снедью, никто не поможет. Первая порция слез быстро иссякла, следующая сочилась медленными каплями. Наверное, нужен холодный компресс, от него будет больше проку, чем от рева. Она выскочила в вестибюль, именуемый здесь сенями, схватила ковш, зачерпнула из бочки колодезной воды, опустила внутрь руку. Боль не ушла, только изменилась – из кричащей и звонкой стала тягучей и бесконечной. Пожалуй, такая даже хуже. Ноги понеслись на кухню за салом или какой-нибудь притиркой, но, едва войдя из сеней в дом, споткнулись о горелый запах – так пахло несчастье… или спаленная рубаха Степана.

Когда Чумков вошел в горницу, Тамила баюкала обвязанную руку, утюг стоял на месте и не выдавал тайн, в открытые окна влетал запах увядающей листвы и скорого дождя.

– Что за колбасятина? – Он кинулся к ней в грязных ботинках по чистым половицам. Это означало, что Насте придется их заново мыть, а Тамиле – краснеть.

– Чепуха. Обожглась.

– Ох… Солью посыпала?

– Нет.

– Зря. Давай поскорее будем лечить.

– А… ты и это умеешь?

– Что? Сыпать соль? Да, умею, это нетрудно. Я и тебя научу. – Они дружно рассмеялись.

– А я, дуралейка, решительно ничего не умею.

– Твое дело – меня любить, остальное неважнецки.

Рука сразу перестала ныть, Тамила встала и крепко поцеловала Степана в губы. Но потом все равно сказала:

– Ты бы снял обувь, Настя пол вымыла. Неловко топтать ее труды.

Аполлинария Модестовна очнулась в лазарете, какие-то добрые люди подобрали ее в кустах на берегу Яузы обеспамятевшую, раздетую и, вполне вероятно, опоганенную. Сама она ничего не запомнила. Доктор известил квартального, по цепочке весть дошла до Олимпиады, а та уже примчалась забирать хозяйку под свою опеку. Это все промелькнуло полусном-полуявью, через страшную боль в голове, в пояснице, в ноге – везде. Начиная с того душного вечера, с коварной осенью семнадцатого года баронесса виделась только через окно. Доктор соорудил налепну́ю повязку и велел лежать. В голове засел топор, он то нагревался, то остывал, оба действия вызывали тошноту, голод рождал немощь. Думать не хотелось, потому что мысли служили углями для несносного топора. Она ведь так и не нашла Тасю, даже со Степаном этим чертовым не поговорила, не усовестила. Останься она на ногах, достучалась бы, докопалась, а так, кряхтя на подушках, – пустое. Но почему дочка так и не пришла домой? Ведь ей надлежало промыть глаза и уши, очнуться. Двух дней не хватило? А трех? А недели? Как могла она столь долго оставаться вдали от матери? Или не знала, что стряслось? Или знала и чихать хотела? Все плохо. Если не давала о себе знать ее бисквитная Тасенька, ее аленький цветочек, ее сладкоголосая птичка, то жива ли она еще? Здорова ли? Не лежала ли тоже прикованная к клоповым подстилкам? Как выведать? Куда и как бежать ей самой, Аполлинарии Осинской, соломенной вдове и горемычной матери?

Она и не заметила, как в окно заглянул октябрь, его ласковая рука вытащила из головы топор, но на освободившееся место тут же влезла пила. Доктор сказал, что все пройдет и следов не останется, надо только ждать, но вот как раз на это не имелось времени.

Москва опадала багрянцем и желтизной под ноги чужакам, ублажала их взоры соборами и прудами, монастырями и вокзалами, лодками и экипажами. Ей хотелось танцевать, кружиться в объятиях листопадов и вьюг, обещать пьяные свадьбы и ретивые сани, хвастать урожаем или наряжать елки. Но что-то испортилось внутри часов на Спасской башне, привычных хлопот становилось все меньше, а тревожных новостей все больше.

К середине октября доктор снял с Аполлинарии Модестовны налепну́ю повязку и разрешил выходить, только не сумел вытащить из головы пыточную пилу. Та по утрам устраивала гимнастику, пока не напивалась дурным кофеем или прогорклым шоколадом, потом успокаивалась, а к вечеру снова начинала грызть и нудеть. Мадам уже не обращала на нее внимания, как будто они всегда жили вместе. Только лицо ее за это время сделалось плаксивым, уголки губ уехали вниз, щеки обвисли брылями, глаза сварились.

Она снова отправилась на завод искать Степана, но в этот раз поступила мудрее: пригласила в спутники старинного приятеля господина барона и доброго друга семьи – Якова Александровича, кого считала самым умным человеком из окружения. Он носил серебряные бакенбарды, они подчеркивали тяжелую квадратную челюсть и делали крупную голову совсем уж негармоничной невысокому, пузатенькому туловищу. Для ее нелегкого дела он оделся очень провинциально: короткая куртка на пуговицах и кепи. Баронесса еще не видела таким этого лощеного сударя. С экипажа куда-то пропал герб, зато в лексиконе появились новые выражения: «стагнация», «рецессия», «эмиграция». Последнее произносилось с обидой, как будто он уже причислял себя и всех своих к проигравшим.

– Вы, голубушка, напрасно раньше не обеспокоились, – огорчился Яков Александрович, провожая ее к своему кабриолету. – Я бы сразу примчался. Дочь Ипполита все равно что моя собственная.

– Мне нездоровилось, – пробормотала баронесса. Таиться впредь не имело смысла, общество все прознало.

– Ах, понимаю, понимаю… Разлад с дитем – такое любого уложит.

– Не только в этом дело. – Ей вовсе не хотелось его жалости, только помощи. А то еще начнет уговаривать обождать, скажет, что сам поедет и справится с докукой. Нет уж.

Экипаж без приключений добрался до Швивской горки. Аполлинария Модестовна с испугом оглядывала больничный забор и поворот к безымянному переулку, где на нее свалилось несчастье. Она гадала, стоило ли пожаловаться Якову Александровичу, но обуревал стыд, как будто сама совершила что-то лиходейное. Наверное, он сразу решит, что ее обесчестили, станет смотреть жалеючи, не как на даму, а как на бродячую собачку. Нет уж, увольте, ей сейчас не до подобных мерехлюндий, надо Тасю выручать. Она отвернулась и стала разглядывать исключительно каурый круп лошади. Ничего с ней не случилось: сама упала и ударилась головой, а кто-то неленивый обшарил платье и нашел золотые червонцы. Вот и все.

Заводской привратник оказался словоохотливым, долго брюзжал про безденежье, войну и гнилое начальство, а под конец смилостивился и сообщил, что Степан Чумков трудился не здесь, а в корпусе за Рогожской заставой. Каурая повезла их дальше, Яков Александрович не выспрашивал, как и что у них приключилось, как так вышло, что маленькую баронессу приходилось искать по бесконечным и бездонным сусекам Москвы. Он предпочитал разглагольствовать про политику:

– Вы же видите, дражайшая баронесса, куда катится наша российская телега. Ну провозгласили они Российскую республику, ну и что? Это же просто сотрясание городского воздуха, пустой пиф-паф. Сейчас речи не идет о реставрации самодержавия, так к чему радоваться республике?

– Ах, меня от этих слов тошнит и голова непрестанно болит. Я ничего не понимаю, – призналась Осинская.

– А чего тут понимать? Подмена фактов. Надобно сочинять эту самую республику, а они все радуются отречению императора. А строить непросто – ломать гораздо легче. У нас начисто отсутствует культура компромисса, напротив, господа многочисленные революционеры культивируют «этику конфликта». Уже, почитай, полста лет нас приучают аплодировать насилию к политическим противникам. А ведь политика – это искусство доводов и обоюдной выгоды. Наша немощная власть разгоняет бунтарей армией, а революционеры резонно отвечают на это кровопролитиями. Это вместо того, чтобы сесть и договориться.

– О чем же можно договориться?

– Любезнейшая моя Аполлинария Модестовна! Договориться можно обо всем, имелось бы желание. Вы не замечали, часом, что любая война заканчивается переговорами? Так почему бы не перейти к ним сразу, пропустив пальбу и гробы? Ведь мутузить друг друга можно долго, а договориться надо всего единожды.

– И что же делать?

– Нам с вами – ничего. Только искать иных мест, потеплее и поспокойнее. Вы дама, я старик, нам драться не пристало. Вы сидите в Москве, отсюда не все видно. По России-матушке гуляют злобные дезертиры, сельские погромы, пьяные куролесицы. Одни желают залезть на хребет могучему народному гневу и пробраться во власть, другие тянут к той же власти руки, чтобы навести мало-мальский порядок. Но все уже необратимо, дни Временного правительства сочтены.

– А что же дворяне? – Осинская не сочувствовала Временному правительству, но о чем-то же следовало поддерживать беседу в дороге.

По разумению Якова Александровича выходило, что русское дворянство – слабый, жидкий остаток киселя. Баронесса с ним не соглашалась, но молчала. Из всей его лекции она вынесла единственную мораль: компромисс – это славно, драка – это отвратительно.

На улицах встречалось много мужчин и мало женщин, лица сосредоточенные, но не дикие, вполне человеческие. Улицы, правда, давно не метены, но на то и осень, дворникам не управиться с опадающими с ее юбки заплатками. За Рогожской заставой Чумкова тоже не обнаружили, зато разведали, где искать его дом. Пришлось снова возвращаться к Яузе, плутать по закоулкам, стучаться в глухие ворота и ставни. Наконец им открыла справная рыжуха, представившаяся сестрой того самого Степана. Аполлинария Модестовна вытащила лорнет, чтобы поразглядывать ее толково и придирчиво, но спутник невежливо дернул за рукав, приказывая убрать подальше светский снобизм.

– Степы нет, а я Настя, можете мне все сказать. – Рыжая глядела бесстыдно, лупила глаза – зеленющее ведьмовское зелье.

– Мы разыскиваем Тамилу Ипполитовну Осинскую. У нас имеются основания полагать, что вашему братцу известно ее местонахождение.

– А, Милочку! Она дома. Минуту! – Настя умчалась как малолетняя стрекоза, хотя на вид уже разменяла третий десяток, да к тому же во дворе сохли пеленки и крошечные штанишки, что предполагало в ней молодую мать.

Аполлинарию Модестовну резанула ласковенькая, совсем домашняя и смирная «Милочка» – так раньше не называли ее дочь, ее маленькую мадемуазель. Что-то в этом новом имени гнездилось провокационно-интимное, только для тех, кто из одной колыбельки. Баронесса стояла рядом с Яковом Александровичем в калитке, стесняясь пройти вглубь. Они разглядывали внутреннее убранство палисадника, крепкое, хоть и простое крыльцо, приветливую лавочку под охраной шиповника, посыпанный речным песком проход между цветником и грядкой. Все чистенькое, самобытное, безыскусное и оттого очаровательное. На крыльцо вышла Тамила, светлая и тонкая, совершенно беспечальная.

– Мадам, мсье, не стоило беспокоиться. – Она вежливо опустила глаза, но Аполлинария Модестовна успела заметить в них нерядовое, недетское сияние.

Так смотрели только очень счастливые женщины. Взрослая жизнь брызнула в лицо ее дочери азартом, какой-то непривычной удалью, приподняла и заточила скулы, подкрасила призывной порочностью рот и стерла наивность, округлость, обычность. Новая Тамила была яростно хороша. Неужели уже?.. Иначе с чего бы ей так расцвести? Мать придирчиво оглядела фигуру под клетчатым платьем, мельком заметив, что наряд новый, неистасканный и дочери очень к лицу его простая бежево-лазурная палитра. Похудела, постройнела, талия гибкая, призывная, грудь вольно, смело смотрела вперед. Скромные девочки так не придерживали юбок, не отвечали заблудшему ветерку переливами оборок на вороте, дыханием локонов. Точно! Мать в таких делах не провести: перед ней молодая женщина, отведавшая запретного, уже знакомая со всеми… всем, с чем не следовало. Ее скандальная дурочка уже распорядилась своим сокровищем! И как?! Без венца, без благословения! Позор! Дурновкусие и окончательный воспитательный провал. Нет, это не про нее и не про ее резвого котенка, не про выпестованный ее собственной скорлупой ядреный орешек, это слова не из ее песенки. Надлежит все срочно вернуть назад, поместить под колпак домашнего присмотра и родительской заботы.

– Как это не стоило, мадемуазель? – Баронесса побелела лицом, зашипела, пальцы теребили батистовый платочек. – Я поседела и ссохлась, вас дожидаючись! Извольте собирать свои вещи и немедленно поедемте домой.

Дочь посмотрела на нее со скучной улыбкой, как на дежурную сороку:

– Позвольте, мне не хочется. Я, знаете ли, обручена, скоро венчание.

– Как?! Без благословения? Да как вы посмели?

– А что тут такого? Я все равно не чаю его получить.

– Погодите, Тамила Ипполитовна, душа моя, – вкрадчиво пробрался в беседу Яков Александрович. – Не думаете ли вы, что лучше поехать домой и там все обсудить за чашкой чая? К вашему сведению, матушка ваша была сильно нездорова, она упала, расшиблась, не вставала с постели, едва выжила. Думаю, ей не помешает уход.

– Да, – перебила его старшая Осинская; пила проснулась и радостно вгрызлась в макушку. – Я едва не умерла, а вы даже не поинтересовались.

– Простите, мадам, я не знала. Вы не сообщали.

– Позвольте поинтересоваться, каким таким образом я имела возможность сообщить?

– Да полно, оставьте притворство. Вы прекрасно осведомлены, что мой Степан приятельствует с молодым господином Брандтом. Вам не пришлось бы утруждаться, пожелай вы открыть всем…

– Да как вы можете?! – Аполлинария Модестовна едва не задохнулась от гнева. – Андрей Эммануилович потерялся, и все его приятели… Госпожа Брандт в отчаянии.

– Погодите, мои драгоценные. – Яков Александрович покрутил седой бакенбард и взял разговор под уздцы. – Мы не о том говорим. Сейчас времена неспокойные, не лучше ли переждать их в благополучном месте?

– Это где? – Тамила взглянула на него с любопытством. – В квартире госпожи баронессы? – Она выделила интонацией принадлежность жилья: не наше, а только ее, Аполлинарии Модестовны. Та ведь сама так сказала. – И кто же нас обережет? А здесь со мной Степан и Настасьин супруг Архип Прокофьич. Мы в безопасности. Все равно скоро под венец, так что придется переезжать. Что уж… – Она развела руками, и баронесса увидела на ладони дочери бордовую мозоль.

– Тамилушка, душа моя, вы совершенно правы, но не лучше ли нам обсудить все в гостиной вашей матушки? – Яков Александрович стелился мягкой луговой травой, но Аполлинария Модестовна вырастала посреди нее злобным чертополохом.

– Нет ничего хуже, чем идти под венец без родительского благословения. Мать в могилу вгоните! Прокляну!

– Вот видите. – Дочь пожала плечами. – О чем нам говорить?

– Баронесса, умоляю. – Яков Александрович едва не плакал от отчаяния. – Дайте хоть два слова сказать без брани.

– Мсье, я решительно ценю ваши старания, но мадам сама пожелала более не видеть меня под своей крышей. Поэтому прошу извинить. – Тамила взялась за край калитки.

– Гоните? – Голос старшей Осинской улетел к верхушкам визгом. Пыточная пила спустилась пониже и принялась обрабатывать затылок.

– Разве я первая начала?

– Баронесса, нам лучше удалиться, – сдался Яков Александрович, заметив в ближнем окне любопытную рыжую копну. – Кстати, Тамила Ипполитовна, к какой из партий примыкает ваш будущий супруг?

– Он большевик, – гордо ответила Тамила и повыше задрала подбородок. – Мы оба большевики.

– О! Очень рад, очень рад! Желаю вам счастливой семейной жизни и вообще…

Он попятился, утягивая за собой разгневанную Аполлинарию. Калитка затворилась, шиповник сыпанул напоследок горсть золотых записок, заскучавшая лошадь добросердечно беседовала с большой облезлой собакой. Седоки заняли места в экипаже и покатили в Замоскворечье. Осинская больше не сопротивлялась, она сгорбилась и подрагивала губами, высказывала нужные, но не подоспевшие к случаю слова. Ведь так долго, так кропотливо вынашивала их, нанизывала одно к одному, словно породистый жемчуг, а тут вдруг распоясалась, начала грубить, как простолюдинка, опозорилась перед Яковом Александровичем и этой рыжухой. Ведь ей следовало напомнить, что «девице лепо блюсти честь»[18], что мать не станет ее неволить, только просит соблюдать приличия. Самое главное – она забыла сказать, что страшно любит свою дочь, тоскует, что Тасенька – ее сердце, без нее не крутится кровушка, не дышится, не спится. Эх! Палачиха-пила в голове разбушевалась, затрезвонила стальными тросами.

– Вы напрасно так, дражайшая баронесса. Я сочувствую, семейные ссоры – худшее из зол. Но вы мудрее, вы должны поступиться первой. – Яков Александрович правил не спеша, смотрел по сторонам, пропускал прохожих и даже слегка нагибал вперед голову, будто приветствовал всех этих торговок и половых. – Сегодня уже довольно накричались. Остыньте. Мы теперь знаем, где найти Тамилу Ипполитовну, поэтому наведаться можно когда угодно. Придумайте себе новое лицо. Дружелюбное. Притворитесь ей другом, позвольте, что ли… любить этого большевика.

– Как?.. Любить? Да я же… – Аполлинария Модестовна вскинулась разгневанной ястребицей. Ей не представлялось, чтобы Тамила могла по-настоящему кого-то любить. Мала еще. Это просто прихоть, каприз, желание пойти наперекор матери. И эта вредная Мирра научила искать запрещенных лакомств, а малолетним лишь бы не отставать от подружек.

– Любить, – повторил Яков Александрович, но увидел, что его слова уже утонули. Они расстались у парадного, он не стал заходить в дом, скомканно пообещал наведаться в другой раз, но визит почему-то раз за разом откладывался.

Аполлинария Модестовна кормила пилу своей кровью и повторяла слово «любить». Она сама точно умела любить, Евдокия Ксаверьевна и Анна Валерьяновна умели любить, мужчины умели и даже имели обязательства любить своих жен, но дети – нет, детям не было на то права. Где любовь, там и тоска, смятение, разочарования, горечь и обманутые надежды. Зачем им это? Мудрая, пожившая маменька укажет, где найти семейное счастье. Она ведь сама прошла через все, хорошо помнила и соль прокушенной губы, и прелость промокшей слезами подушки. Если надо, может рассказать доченьке, а пробовать вовсе нет нужды. Снова разболелись ноги и спина, пила танцевала медленный вальс, не давая забыться. Назавтра баронесса не смогла встать, а потом уже и не захотела.

Отрезвление пришло после пасмурных выходных. Пила разделала чувства, как свиную тушу, разложила вырезку и требуху по полочкам. Тасенька вполне довольна, она влюблена – по-девичьи, впервые, несерьезно и не на всю жизнь! Избранник сумел увлечь модным кликушеством, сейчас такие, как он, на первых ролях. Тяготение к простоте, к народу, к общественной пользе просто плакаты, они истлеют вместе с тряпьем, на котором начертаны. Надо переждать. Побеждает тот, кто мудрее и хитрее. Правильно Яков Александрович хотел заманить ее домой, а потом уж дрессировать. Сама же Аполлинария – дура, что не сдержалась. У лести с уговорами улов щедрее, чем у правды.

Баронесса отодвинула в сторону спесь и придумала новый план: она примирится со всем, чего просила Тася. Пусть ходит на собрания, таскает в сумке прокламации, даже раздает их. Пусть. Даже пусть водится со Степаном своим распутным. Но чур от maman не отдаляться. Мать ведь ее любит, как никогда не сумеет никто другой. Они будут пить чай, обсуждать Чумкова и прочих воздыхателей. Тогда и станет ясно, почем фунт любви.

Итак, осталось дождаться Якова Александровича, и можно запрягать. Ехать на переговоры без поддержки боязно: новый прожект не выкован из стали, а связан из шелковых нитей, не служит опорой, а стелется по паркету, сам ищет, на какой бы крючок повеситься.

Октябрь уже основательно перекинул ногу через срединную перекладину, а Осинская все тянула с визитом. Много сил отнимали пила, доктор с вонючими притирками и диспуты с окончательно распоясавшейся жадиной Олимпиадой. Умный, рассудительный и благорасположенный Яков Александрович все тянул; видно, придется самой. Однажды баронесса уже вышла на улицу и даже помахала свернувшему с Якиманки извозчику, но тут с речной стороны послышались три хлопка через равные, строго отмеренные промежутки. Ванька дал деру, проходивший мимо аптекарь из соседнего дома зачастил к своему крылечку. Аполлинария Модестовна тоже насторожилась, прижалась спиной к фасаду. Из-за дальней крыши высунулся осторожный солнечный луч, несмело потряс лимонной прядкой и спрятался за шишку мансарды. Через минуту соседний двор наполнился стрельбой, как барабан дробью, пила в голове затихла, видно поджидая чего-то интересного. Мадам Осинская не стала тянуть до очередной неприятности: споро вернулась к себе, переоделась и залезла под одеяло. Так она может и не доехать до Тасеньки, чтобы сказать ей важные, правильные слова. Нужно поостеречься. В чем-то дочь была права, когда говорила, что с треклятым Степаном и мужем этой рыжухи нынче безопаснее, чем в баронских апартаментах.

Назавтра разбушевалась пила, даже позвала на подмогу давешний топор, послезавтра зарядил тоскливый дождь. Перепалки и перестрелки под окнами не прекращались, двадцать второго убили старого адвоката из дома напротив, двадцать третьего обокрали квартиру на третьем этаже и исполосовали одежду на хозяине – робком музыканте из прекраснодушных. Олимпиада заикнулась, чтобы позвать к ним в квартиру ее кузена-биндюжника, с ним не так страшно. Аполлинария согласилась и сама же над собой посмеялась. Раньше ее пугал дочкин Степан, теперь она почти отправила надушенное приглашение какому-то прощелыге, взбила для него перинку и начисто протерла фарфоровые тарелки.

Кузен по имени Захар оказался немногословным чурбаном, голова что колода, руки – волосатые грабли, ничего примечательного. Только смотрел он как-то по-особенному: не служилым взглядом, а как будто мужским, оценивающим дамские прелести. Но надо признаться, что жадная Липочка неплохо разбиралась в эпохах: с биндюжником за стеной спалось спокойнее, даже пила не так донимала.

Соскучившись в ожидании Якова Александровича, Аполлинария Модестовна надумала отправиться за Тасей с иной подмогой – Липой и Захаром. Первая могла содействовать уговорами, второй – оберечь. В ночь на двадцать пятое ей не спалось, в который раз проговаривались примирительные фразы и репетировалась сердечная улыбка. За стеной раздался шорох, мадам прислушалась. Звук повторился, но теперь сопровождался сопением и сдавленным стоном. Она вышла в коридор и подошла к Липочкиной двери. Там поскрипывала кровать, звенела забытая ложка в стакане, слышалось сдавленное мужское дыхание. Вот он каков – кузен-то!

Осинской захотелось ворваться посреди срама, затопать ногами, застыдить и с погаными речами выставить потаскуху вон. К щекам прилил кипяток, пила взбесилась и пошла разделывать бревна на дровишки… Нет… Чего уж… Пусть тешат блуд, коли им от того радостно. Без людей Аполлинария совсем сойдет с ума.

Тем не менее назавтра она не поехала к рыжей Настьке и своей Тасеньке, а потом началось: демарши, разбитые окна, бранные выкрики. На этой стороне набережной установили пушки и палили по Кремлю; правда, сведущие утверждали, что обстрел велся холостыми, без зарядов, но баронесса мало в этом понимала. Мальчишки-юнкера высыпали на улицу, устроили стрелялки, как будто губернатор объявил невиданную партию в казаки-разбойники. Обывательско-купеческая Москва не раскрывала объятий большевистской революции, не хотела ее, крепко заперла на засов ворота и выставила дозоры. Это не проститутка-столица, увенчанный короной Петроград. Город полыхал, соваться на улицу не имело резона. Возле Никитских ворот несколько домов сгорели полностью, досталось лещей помпезному «Метрополю» и гордому «Националю», университетскому зданию на Моховой, Малому театру.

Аполлинария Модестовна едва не молилась на биндюжника и свою хитрую Липку, продолжая в то же время презирать и брезговать ими. Она перестала думать о возвращении Таси, только о том, чтобы та осталась жива. И может быть, умный Яков Александрович неспроста тянул. Одна печаль: мать так и не успела сказать своей синеглазой ласточке, как же сильно ее любит.

– Чаво вылупилася, курва? Али девок сдобных не видала? – Статная молодуха в малиновом зипуне поверх нижней сорочки торчала чучелом над хлипким забором Чумковых. Ее распушенные, не переплетенные с вечера косы лежали лисьим хвостом на подушках грудей.

– Это… это вы мне? – Тамила остановилась, от удивления не сумев подобрать удачной фразы.

– Тебе, кому еще? Поди-кось сюды.

Вероятно, собеседница залезла на лесенку или высоченный табурет, иначе как бы ей удалось так здорово подрасти? Соседи давно представлены, такой особы в их числе не водилось. Что за растрепанное привидение?

– Я вас слушаю. – Тамила сделала три робких шажка: от девахи попахивало недобрым.

– Ты, что ль, Стенькина зазноба? Ишь какова! Гладкая… Из господ, что ль?

На подобные вопросы лучше не отвечать. Девица исчезла и тут же вынырнула снова. На этот раз она держала что-то в руках, но предмет скрывал забор. На соседской яблоне еще остались последние плоды, их не убирали до первых морозов, чтобы набрались сладости. Одно яблоко висело как раз над головой собеседницы, такое же рыжее и наглое.

– Не хошь подходить? Ничто, я покричу. – Девка засмеялась, показав отменные зубы. В ее позе чувствовалось превосходство.

Со стороны выглядело так, будто Тамила боялась сделать еще три шага. Это неправильно, поэтому она приблизилась, аккуратно, мелкими шажками ступая между отдыхавшими от летних трудов грядками.

– Что вам угодно? – спросила и разозлилась на себя за неподходящую риторику. Следовало отвечать в тон: мол, чего надо?

– Ты, погляжу, лядащая, не место тебе рядом со Стенькой. – Широкое, но правильное, как с лубочной картинки, лицо пренебрежительно скривилось. – Мой он, мне приглянулся, а я – ему.

Фраппированная подобным откровением мадемуазель Осинская опять не сумела подобрать подходящего ответа и молча смотрела на соперницу. Происходившее напоминало плохой фарс или злой водевиль. Кто она такая? Отчего претендовала на Чумкова? Было ли между ними что-нибудь? Обручение? Обещания? Неужели он просто ветрогон, что крутил с каждой юбкой? Нет, на такое не похоже, так сильно ошибиться нельзя.

Но отчего девка так уверенно и рьяно отстаивала свои на него права? На миг показалось, что та попросту пьяна. Однако время только подбиралось к полудню, с чего бы в такой час? Теперь Тамила стояла под самым забором, так что девица пялилась на нее сверху вниз с миной явного превосходства.

– Если это все, я, пожалуй, пойду, – наконец выдавила из себя Тамила.

– Погодь. Ты, кажись, не смекнула? Брысь отсель! Кыш! Выметайся! Оставь Стеньку и сдрисни! Мое это!

– Позвольте… позвольте нам самим решать. – Гневные слезы уже стояли вплотную к наружности, следовало побыстрее удалиться, причем непременно с поднятой головой.

– Не позвольте, мамзель! Нате-ка тебе на дорожку!

Деваха быстро подняла руки над забором, в них оказалось деревянное ведро с подтеками и щербинами. В таких на этой улице выливали помои, а в Старомонетном ничего подобного не водилось. Премерзкая посудина не задержалась наверху, она описала широкий полукруг и выплюнула содержимое прямо Осинской на голову. Забор зашатался то ли от навалившегося тела, то ли от демонического хохота. Висевшее над сценой яблоко тоже оценило остросюжетную драматургию, задрожало и упало девахе прямо на голову. Хотя не исключено, что таким образом оно намеревалось просто отомстить за Тамилу, за несправедливую, жестокую экзекуцию. Обидчица на яблоко решительно плевать хотела.

– Сдрисни, а то хуже будет! Не того еще накушаешься, лярва!

Тамила задержала дыхание, а слезы, наоборот, отпустила. Теперь их все равно никто не увидит. По голове, платью, лицу стекала отвратительная дрянь из помеси дегтярного мыла, гнилой капустной ботвы, еще чего-то склизкого, тошнотворного, отчего изнутри поднималась волна горькой рвоты. Неужели все услышанное правда? Ее Чумков вовсе ей не принадлежал? И его расхожие слова про любовь падали каждый сезон гнилыми плодами под ноги всем попало? А самое жуткое – пути назад нет. С матерью она уже не примирится, та заклюет насмерть. Никакой службы или чего иного для самостоятельного бытования так и не найдено – вот что значило тунеядское воспитание (спасибо дворянской фамилии и, конечно, Аполлинарии Модестовне!). Все кончено: наследница Осинских не готова отвоевывать жениха с коромыслом или кочергой в руках, ей это решительно не по силам. Косорылое средневековье!

Ей удалось спрятаться за угол курятника, там густо и обильно стошнило. Желудок стал пустым, веселым, и сразу полегчало на сердце. В голове стучали резвые молоточки: «Надо уходить! Немедля собираться и идти! Домой! В Старомонетный!» Она вошла в баню, с третьего захода разожгла печь, поставила на нее чан, наполнила его, разделась и выстирала платье. Когда вода достаточно согрелась, приступила к старательному мытью: побольше мыла и тереться грубой мочалкой. Вскоре тело начало гореть, как от щетинистых поцелуев. Вымывшись, Тамила завернулась в чистую простыню, развесила на улице мокрую одежду и прошествовала в дом походкой римского цезаря-победителя, словно на плечах ее парадная туника, а на голове лавровый венец. Если вредоносица наблюдала из-за своего забора, пусть видит, что жертва не повержена, даже не ранена. И пусть забирает себе гулящего жениха, у Осинской найдутся и получше.

Первый порыв лютости миновал, когда волосы уже высушились и улеглись в аккуратный калачик. Тамила разложила платье, вынула из корзины нитяные чулки, прошлась щеткой по пелерине. Следовало явиться к maman чистенькой и веселой. Похабные слова слетали с языка шепотливыми стаями, хорошо, что их никто не слышал. Сначала она намеревалась уйти без объяснений, после расщедрилась на прощальную записку, потом смяла ее и кинула в тающие угли печи. Жаль… Бесконечно жаль свою красивую любовь! Больше ей не выпадет такой отчаянной и головокружительной, такой безумной и бездонной. Зачесалась щиколотка, пришлось снова снимать чулок, а надевать обратно не хотелось… Степан… Стенюшка… Как он мог? Подсунул вместо венчания гнусное предательство? Неужели она такая дуралейка, что слопала и не разглядела?.. А может, эта хабалка в малиновом зипуне – рядовая провокаторша и бузотерка? У нее нет и никогда не случалось романа с Чумковым? Почему не жаловалась ему самому, не совестила? Какой толк нападать на счастливую соперницу, если не простое желание убрать ее с дороги? Самым правильным ходом, конечно, стал бы откровенный разговор, но до этого благородные решительно не опускаются. Лучше жить без счастья, чем без чести.

Она завершила туалет, с тяжелым вздохом сняла с вешалки пелеринку, еще раз подумала о записке, но не стала искать карандаш и облекать гнев в слова. Чумков непременно пожалует за объяснениями, тогда и дознает, а подготовить дежурную ложь у него недостанет времени. Подельница-дверь закрылась мягко, никто не заметил беглянки, не пришлось врать и краснеть. Пока Тамила шла вдоль длинного Камер-Коллежского вала, мысли повернули в другую сторону. Как она станет мириться с Аполлинарией Модестовной? А вдруг та не захочет принять назад блудную дочь? Как им жить среди вечных ссор и упреков? Наверное, надо поскорее выйти замуж за другого – благонадежного. Но ведь она никого не любила, кроме своего Степана, и даже не представляла, каково это! Решительно ей не быть счастливой отныне и до самой смерти.

Революция захлестнула город огнем, все непослушное выжигалось, по Кремлю била артиллерия, каждый день удлинял печальные списки погибших. Идти по знакомым улицам оказалось страшно, вместе с холодом под пелеринку пробирались колючки чужеродной опасности. По мере приближения к Замоскворечью убывал воинственный дух. Может статься, что она все надумала сгоряча. Гнев, как известно, плохой советчик. Что, если Чумков не оказывал никаких реверансов хулиганке в малиновом? Он несбыточная мечта для таких, как эта шалабуда: образованный, с умными и просвещенными речами, непьющий, работящий… А кому выгодны их разлад и расставание? Правильно: растрепанной, как лисий хвост, косе… Проходя по мосту, Тамила уже почти жалела о поспешном прощании с Рогожской заставой. Но как туда вернуться?

По переулкам пришлось плутать долго и озираючись: там устроили баррикады, в окнах торчали дула и штыки, ходили патрули, лязгала железом невидимая драка. В каждую подворотню приходилось сначала заглядывать, а потом уж заскакивать, как в убегающий трамвай. Уже на прямой к дому Тамила остановилась и кратко прорепетировала слова для матери. Получилась шинкованная капуста. Она выкинула все заготовки и принялась строгать заново. Надо начать с того письма Мирры. Ведь maman вскрыла не ей адресованное послание, устроила скандал, а самой эпистолы так и не отдала. Вот и будет повод для визита. Вдруг приходила и еще какая корреспонденция? Вдруг Мирра действительно вернулась в Москву и тогда можно искать у нее поддержки? Или подруга пригласит погостить? В любом случае поможет советом.

Дверь долго оставалась безучастной к требовательному звонку. Тамила теряла терпение, переминалась и несколько раз подняла кулачок, чтобы постучать. Наконец в глубине квартиры почудились шаги. Скоро самое противное. Виниться и каяться – хуже нет. Она ни за что не станет умолять о прощении, просто испросит позволения пожить в своей комнатке. Дальнейшее будет зависеть от реплик матери.

Противно заскрежетал недавно пришпиленный засов, щелкнул замок. Она надела на лицо самую беспечную улыбку из арсенала и прокашлялась, чтобы придать голосу легковесной мелодичности.

На пороге стоял незнакомый мужлан в отцовской – Тамила отлично ее помнила! – сорочке. Незнакомец не посчитал нужным заправляться в галифе, и правильно: штаны просились в стирку, а еще лучше – на помойку.

– Их-ма! Кака тут краля! – Мордастый здоровяк, с яблоком вместо подбородка, с липкими глазами цвета навозной мухи – жгуче-зелеными, – с рыжими волосками на толстых пальцах, бесстыдно осматривал Тамилу, не впуская в ее же квартиру.

– Простите великодушно, могу я видеть госпожу Осинскую? Аполлинарию Модестовну?

– Зачем тебе она? Я ведь есть. А больше никого. Давай заходь, покувыркаемся. – Он распахнул дверь пошире, осклабился и вытянул приглашающим жестом пятнистую, местами проржавевшую ладонь.

– Вы меня с кем-то спутали. Я желаю видеть хозяйку.

– Их-ма! Прошло ее времечко, теперь лучше с нами дружбу водить. Заходь, говорю тебе! – Мордастый протянул руку, намереваясь схватить Тамилин рукав и втянуть.

За его спиной мерцала полиролью знакомая тумбочка, на стене друг над другом висели две акварели с солдатами. Такие любил писать знаменитый Верещагин, они из восточного похода. Работы, конечно, не его прославленной кисти, просто какой-то старательный ученик вычертил никогда не виданные желтые холмы и стелющийся по ним зной. Нижний вояка походил на Степана, такой же темнокудрый, простой, нараспашку ветру, жизни, всему новому.

– Так Аполлинария Модестовна здесь больше не проживают?

– Еще как проживают! Заходь-заходь! Вместе подождем, повеселимся. Жалеть не будешь! – Он хитро подмигнул, навозная муха левого глаза полетела в сторону лестницы, грозя испачкать липким и мерзотным.

– Пожалуй, я пойду. – Она резко развернулась и сбежала вниз.

Что такое приключилось? Кто этот нахал? Почему сегодня ей встречались одни грубияны? Что с матерью?

Оказавшись во дворе, Тамила стала озираться в поисках знакомых лиц. Повезло с первой попытки: из углового окна высунулась кудрявая Сонечка – гувернантка малышей Семизоровых, которая водила дружбу с Олимпиадой.

– Ой, барышня! Вы в гости к маменьке или насовсем? – Любопытство буквально стекало с Сониного лица на отмостку.

– В гости, – дипломатично соврала Тамила.

– Та-а-а-ак. – Казалось, Соня что-то записала в свой невидимый дневник. – Примите поздравления, Тамила Ипполитовна. Венчание – это праздник в… в любые времена.

– Благодарю… Но я не застала дома maman, вместо нее какой-то… какой-то несуразный человек. Вы не знаете, что происходит у нас дома?

– О! Это же друг… хороший друг вашей маменьки. Кажется, его зовут Захар. А может, Прохор. Они теперь… дружат. А то одной-то жить боязно.

– То есть одной? А где же Липочка? Олимпиада?

– Тоже с ними. Но мужчина-то – это совсем другое дело. – Сонечкины глаза мечтательно поплыли вверх.

– Софья Климентьевна, вы ничего не путаете? Это точно друг Аполлинарии Модестовны? Может быть, все же он… он дружит с Олимпиадой?

– Боже сохрани, барышня! Липа-то девица. Ей… друзья без надобности. К тому же этот Захар – ее кузен. Вот через нее-то и подружилась ваша маменька с… со своим близким другом. – Последние слова Софья растянула, словно смазала медом.

– Благодарю вас. – Тамила легким поклоном опустила голову и забыла поднять. – Если вас не затруднит, передайте привет госпоже Осинской и… что я приходила ее проведать… И господам Семизоровым непременно. Всего вам хорошего.

Она пошла назад, поминутно оглядываясь, но не знала, хотела быть обнаруженной или, наоборот, незамеченной. Эта семейная революция вышла покруче настоящей, государственной. Баронесса Осинская в объятиях мордастого, липоглазого мужлана! Вот это колбасятина, свистоморок и душеворот, как говаривал ее Стенюшка. Идти некуда, следовало возвращаться на Рогожскую заставу и вести себя так, будто ничего не произошло. Жить под одной крышей с мадам и ее любовником намного хуже. И вообще еще не факт, что шалабуда с помойным ведром не наврала. Надо просто отбросить условности и обо всем расспросить самих Чумковых. Начать с Анастасии.

Уже отдалившись за реку, Тамила вспомнила, что так и не попросила найти и доставить ей письма Мирры.

Тинь-цинь-линь-динь! Тинь-цинь-линь-динь! Колокольчики в ушах Мирры не смолкали с той минуты, как она вышла Царевной Лебедью на самодельную сцену Брандтов и лукавыми фиолетовыми глазами пленила князя Гвидона, а вместе с ним и непритязательную публику.

Волшебными трелями тинь-цинь-линь-диня уплывало детство, немытые больничные коридоры и запах отцовского табака. Подгоняемая остолопами страна катилась в пропасть, и оставаться на подножке ее кареты не имело смысла.

Дуралейка Тамила позволила обвести себя вокруг пальца. Добрая, но наивная впрочем, все влюбленные таковы. Конечно, Мирра сговорилась с Азифом о побеге. Никто не сомневался, что добром ее не отдадут за магометанина, хоть он и настоящей княжеской крови, не то что ряженый Степан – слабость непривередливой Осинской. Все вышло гораздо лучше, чем она смела надеяться: дерзкий Николя заставил всех гулять-веселиться и увел за речку, Тася дала себя потерять и обмануть. Сидя в пролетке, Мирра безудержно хохотала, зажимая рот ладонью, а похититель, не давая ей отсмеяться, целовал с восточной страстью и нетерпением, колол богатой бородой руки, а потом и губы, нос, лоб, глаза. Ванька притормозил около «Лоскутной» – ого-го! Оказалось, что услужливый портье уже записал их мужем и женой, осталось только накинуть на лицо вуалетку и кивнуть.

Поднимаясь по лестнице, она косилась по сторонам. Взрослость и романтика – это прекрасно, но все же не попасться бы на глаза знакомым. Азиф шел, отставая на две ступеньки, она чувствовала аромат его одеколона, притяжение, коему не могла подобрать слова, что-то вроде могучего самцового зова, которым табунный жеребец приковывает кобылиц. От него ноги желали плясать, а голова – кружиться.

Ее избранник и в самом деле походил на статного породистого скакуна: богатырская грудь, стянутая чекменем осиная талия, длинные стройные ноги и папаха на кучерявой разбойничьей голове. Глаза были глянцевыми и непредсказуемыми. Губы вовсе неразличимы, только по шевелению. Мастерски вылепленный нос хищно принюхивался к нежному запаху добычи. Отец Азифа служил в Санкт-Петербурге, поэтому сын окончил столичную гимназию и бегло изъяснялся по-русски, хоть придирчивое ухо и могло уловить в его многословности легкий нездешний клекот. Если кому и следовало похитить Мирру из постного мирка, то именно такому – картинно-дерзкому, дикому, страстному.

Номер им достался все же средней руки, постель под сатиновым, а не шелковым покрывалом, стулья потерты, латунь не начищена. Посреди ковра стояли нераспакованные коробки – это ее нареченный расстарался для невесты: закупил сорочки, блузы, пеньюары, домашние туфли, чулки, щипцы для локонов. Мирра ахнула: какой же он щедрый и предусмотрительный! Азиф не дал ей времени на восторги, подошел и крепко сжал в объятиях.

– Ничэго, что одна комната? – спросил он, гладя ее по волосам и по одной вынимая шпильки. Глаз его она не видела. Мирра промолчала, тогда он добавил: – Я могу спать на дыване, а могу и вообщэ не спать.

– Я бы не возражала принять ванну. – Она потупилась, выскользнула из его ручищ и принялась разбирать подарки в поисках чепца и домашнего платья.

Ванная комната порадовала горячей водой и розовой пеной, Мирра разделась, полюбовалась в затуманенном зеркале гибкой спиной и наливными яблочками грудей. Хороша! Она медленно опустила в воду тонкую ступню, села, запрокинула голову на край ванны и закрыла глаза. Пена нежно ласкала шею и живот, гладила колени, норовила залезть в потайные складки. Итак, она сделала роковой шаг и назад не повернет. С самого раннего детства ей мнилась впереди нерядовая судьба – интриги и опасности, предательства и погони. Барышня Аксакова презирала все пресное, обыкновенное, бледное. Она, как бабочка, тянулась к яркому и жаркому, забывалась в безрассудной храбрости, норовила перекроить свою жизнь и весь мир. Это у нее от отца, он тоже не любил серости, потому и ушел лекарствовать в военный госпиталь. Она тоже пошла бы. Отрезать ноги и зашивать кишки гораздо интереснее, чем капать в уши микстуры и выписывать клистирчики. Наверное, став ей законным мужем, Азиф разрешит заняться каким-нибудь полезным делом. Впрочем, она все равно не станет сидеть дома, как индюшка, вне зависимости от его позволения. Но почему-то хотелось верить, что между ними не случится разногласий.

Мирра знала, что могла заполучить жениха поприличнее, из столичных или московских, на нее, как на яркоперую птичку, заглядывались господа самого разного достатка. Однако за ней не числилось ни завидного приданого, ни громкого титула, хотя бы как у Тамилы, так что не приходилось мечтать о некой головокружительной партии. А на меньшее соглашаться – ни-ни! Европейцы – народ расчетливый и серенький, нет в них широты и полета. Все знакомцы в сравнении с Азифом бледнели и сливались в единую линялую перспективу, как будто стояли в длиннющей очереди на Невском проспекте в туманный день и боялись приподнять шляпы или распахнуть пальто. Все одинаковые, скучные. Даже социалисты не имели намерения соорудить что-то грандиозное, переходивший в пожар фейерверк или шествие с факелами, от которых непременно загорится подножная сенная труха. Нет, они все слеплены из пресного теста, а ей требовалось дрожжевое, чтобы поднималось и сносило прочь крышку кастрюли, как бы тяжела та ни оказалась. Это Азиф. Он именно таков, горящие глаза – горячие поцелуи, пестрые жилеты – разноцветные мечты. Он тот, кто ей нужен, чтобы не потухла.

Вода в ванне остыла, Мирра вылезла, обтерлась пушистым полотенцем, накинула батистовый пеньюар и краше самой Авроры вышла в комнату. Азиф, сидя на диване, мусолил газетный листок – не читал, пальцы бездумно переворачивали страницы туда-сюда, глаза бегали от окна к двери и снова к окну. Понятно: нервничал, боялся, что вот-вот постучат в дверь и потребуют вернуть похищенное.

– Я прекрасно отдохнула и освежилась. – Мирра подошла к столику, налила лимонаду, выпила. Она знала, как мило смотрелась вытянутая шея с перламутровыми прожилками.

– Я тоже освэжусь… пожалуй… потом на дыване прилягу, – прохрипел Азиф и метнулся в ванную, что еще хранила ее запах и пар ласкавшей ее воды.

Хм, на диване… Он полагает, что она трусиха? Услышав плеск, Мирра принялась расправлять постель. Едва успела закончить и разлечься на крахмальных простынях, как звуки воды стихли… Вот он выйдет, и что?

Дверь отворилась без скрипа, Азиф в шелковом халате стоял на пороге: мокрый, со слипшимися кудрями, прекрасный, как корсар или Робин Гуд. Мирра возлежала в распахнутом пеньюаре рембрандтовской Данаей, правда не настолько голая и мясная. Ее обернутая браслетом кисть приглашающе поглаживала простыню, фиолетовый взор обещал райское застолье. Он осторожными шагами приблизился к кровати, но, когда подошел вплотную, халат уже куда-то пропал. Заросшая густыми черными волосами хищная рука медленно протянулась, прикоснулась к ее шее, провела до плеча. Пеньюар сполз змеиной кожей, а под ним выросла новая – теплая и розовая, во сто крат лучше. Мирра закрыла глаза и не заметила, как его палец притронулся к пупырышку соска. Она вздрогнула и охнула. Тогда он быстро приник к ее губам. Телу стало горячо, а между ног ужасно щекотно. Волны кидали ее вверх-вниз, накатывали попеременно то нежной пеной с розовым ароматом, то тяжелым пряным настоем. Живот горел, ягодицы отчего-то сами собой начали приплясывать, стремясь урезонить внутренний зуд. Азиф очутился рядом, но уже совсем голый, штаны тоже испарились.

– Ты точно решила? Нэ будэшь жалеть? – Он на миг оторвался и посмотрел на нее, но ответа ждать не стал – видимо, прочитал на лице.

Мирра ощутила на себе сладкую тяжесть мужского тела, оно пахло одеколоном и чистым жаром. Сейчас случится блаженный кошмар! Она позволила согнуть и отодвинуть в сторону правую ногу, потом левую. Все: ее раскрыли, как морскую раковину, и возложили на жертвенный камень. Внизу живота бурлило нетерпение. Не зря этот плод запрещали пробовать под страхом посрамления и осмеяния, остракизма и отлучения от церкви, иначе все только этим и занимались бы. Мирра приготовилась испытать самое несказанное, невообразимое, еще сильнее, чем все предыдущее, она даже испугалась, что от делиции лишится чувств. И тут ее разорвала напополам страшная боль. Толстый тупой предмет втискивался внутрь, ломая и свергая все на своем пути, внедрялся в нее мощными нервными толчками, обжигал, топтал нежную плоть, не давал уползти. Она закричала, но сильная ладонь закрыла ей рот.

– Потэрпи чуть-чуть… Надо потэрпеть… Скоро пройдет.

Но боль и не думала проходить, наоборот, она усиливалась, потому что тупой толстяк уже пробрался в ее пропащее нутро, разорвал слабые препоны и теперь тыкался дальше прямо по живому, по свежим ранам. Она завизжала, требуя прекратить экзекуцию.

– Ты… сама… хотела… – Он и не думал останавливаться, наоборот, ускорялся, толстяк наливался чугуном, колотил изо всей мочи.

Жесткая ладонь попробовала приласкать ее, но теперь любое прикосновение отдавалось нервическим раздражением. Да, она сама затеяла это чумное представление и до сих пор верила, что все правильно… Но почему же так больно?

Азиф наконец вздрогнул всем сильным и тяжелым телом, зарычал и придавил ее горячей тяжестью. Толстяк обмяк и перестал долбить. Боль потихоньку убаюкивалась. Вот и все… Мда, первая ночь оказалась далека от нарисованной иллюзиями.

Утром они проснулись, обнявшись, как нашкодившие котята. Мирра отправила матери еще одно письмо, с аппетитом позавтракала, Азиф вел себя до невозможности предусмотрительно. После завтрака он попробовал снова пробраться под платье, растормошить поцелуями и заигрываниями, но получил неоспоримый отказ. Весь день они промаялись в номере, а вечером поехали на вокзал к поезду. Этого времени хватило, чтобы Мирра успокоилась, забыла про страшную ночь и больше думала о счастье взаимной любви, чем о муках супружеского ложа. В поезде он снова намекнул, мол, у мужчин бывают свои потребности, которые их жены должны уважать. Она надула губки и с безучастным видом отвернулась к окну.

Баку встретил их неянварским солнцем и внушительным, совершенно в европейском стиле зданием железнодорожного вокзала. Приветствовать Азифа на родине явились его товарищи: высоченный носатый Бахрам, похожий на древнего персидского торговца Джавад и корпулентный щекастый Фархад. Все они сносно говорили по-русски, радушно улыбались, гостеприимно показывали на диковинки. Город походил на самовар: внутри что-то кипятилось, бурлило, но наружу выползала только приличная струйка служащих и купцов. Тот, кто на разливе, подавал стаканы под закрытыми крышками, а угощенья прятал под чистыми салфетками.

Извозчик повез их по мощенным камнем улицам, по бокам высились прелестные, но до обидного европейские особнячки в два или три этажа, очень чистенькие и ухоженные, с балкончиками и баллюстрадами, с коваными перильцами и лепной скульптурой. Архитекторы предпочитали модерн или барокко, изредка снисходили до рококо, но ни разу ей не попалось чего-нибудь экзотического. Это походило не на сказку Шахерезады, о которой говорил Азиф, а на маленький Париж или Брюссель. Гнедая послушно трясла медным колокольчиком – тинь-цинь-линь-динь! – начиналась новая жизнь, и Мирра станет ей не служанкой, а товарищем.

Ближе к центру стали мелькать купола мечетей и минареты, и наконец коляска приблизилась к толстенной каменной стене – однозначно старинной, Средних веков или того ранее.

– Это Ичери-шехер – старый город, – пояснил Азиф. – Раньше это была крэпостная стэна. А теперь все богатые живут там. – Он кивнул назад, на пространство нарядных особнячков.

Судя по всему, богатых в Баку насчитывалось много. Это неудивительно: нефть, иностранные капиталы, банки, биржи. Даст Бог, не придется бедствовать и их молоденькой семье. Голова сама собой вертелась по сторонам, город ее пленил. Лошадь послушалась гортанного окрика и остановилась у большущего строения внутри крепостной стены. Вместе со своими конюшнями и кухнями оно занимало целый квартал. Мирра удовлетворенно сощурилась: похоже, ее суженый уродился князем не последнего разбора. Внутри все открылось: постройка представляла собой не дом, а двор, обнесенный глиняными стенами. Со всех четырех сторон возвышались жилые комнаты в два яруса, а посередине росли гранатовые деревья, стояли лавки, смотрел овальным голубым глазом мраморный колодец. Азиф не жил здесь: он привез невесту в гостиницу. Комнатка им досталась невзрачная, без ванной и гардеробной, но не зря же здесь в каждом квартале пять или шесть веков пользовали одни и те же бани. Путешественники переоделись и спустились к ужину. Шустрый молодчик в алом провел их в кабинку, отделенную от прочих деревянной решеткой и толстым покрывалом. Получалось, что у каждого стола свой теремок и никто ни на кого не глазел. Проходя мимо неплотно занавешенной соседней кабинки, Мирра заметила мужчину в тюрбане и женщину с закрытым лицом. Заглядывать в чужую жизнь было неприлично, но очень хотелось. Азиф настороженно покашлял, и ей пришлось топать мимо.

Им подали баранину на вертеле, истекавшую соком не хуже арбуза или хурмы, еще что-то невообразимое, посыпанное гранатовыми зернами, сдобренное пряностями и белым соусом. На столе толклись в изобилии чашечки с орехами, расписные тарелки с зеленью и сырами, лепешки на деревянных досках. Спутники разговаривали между собой на турецком, а с половыми – на азербайджанском. Мирра на слух не находила разницы. Видимо, ей придется выучить эти языки.

Бахрам ел много и часто вытирал губы полосатым платком, Фархад отщипывал кусочки от лепешки, макал их в белое с гранатом и подносил ко рту, будто не трапезничал, а щелкал семечки. Джавад успевал и угощаться, и не отводить глаз от чужой невесты. Он сказал что-то одобрительное Азифу, и тот горделиво приосанился. Похвалил, догадалась Мирра. Друзьям нашлось о чем побеседовать, так что развлекал ее по большей части тот же Джавад. Он поведал легенду Девичьей башни и обещал непременно туда сводить, расписал дворец Ширваншахов и достоинства восточных бань, кои также ей неукоснительно надлежало посетить. Затем пошутил, дескать, жаль, не сумеет сопроводить ханум в баню, хоть и несказанно этого желает. На провокацию следовало реагировать. Мирра посмотрела на Азифа, тот покосился, но промолчал. Значит, все хорошо, в этом краю ханжество не в чести. К концу ужина подали чай со сладостями – прозрачным лукумом и медовой пахлавой, засахаренными орехами и сушеными фруктами. Знай она, что ожидается такое чаепитие, вовсе не стала бы ничего есть, сохранила бы место для десертов. Они окончательно подружились с Джавадом, договорились назавтра побродить по старому городу и наконец распрощались.

Ночью она смилостивилась над будущим супругом, позволила потешить толстячка в его штанах. Больно – не больно, а что делать? Такова женская участь. Страхи оказались чрезмерными, на этот раз испытания выдались куда менее жестокие, но все равно без приятности. Разве что от ласк, но из-за боязни перед грядущей болью и они показались грубыми и стыдными.

Два дня проплыли парочкой влюбленных лебедей по окоему бакинской пристани. В глубинах Ичери-шехер нашлись живой, дышавший дорогой и пряностями караван-сарай и восточный базар, где торговцы коврами разложили свои драгоценности прямо на камнях, хвастались ими, зазывая по-русски и по-местному.

На третий день Джавад привел знакомую гнедую, запряженную в хорошо поживший тарантас: предстояла поездка в кишлак жениха. Мирра повязала платок, надела свободного кроя костюм и уселась возле зашторенного окошка, надеясь подглядывать в пыльную щелочку. Она уже полюбила Баку с его лепешками, бродячими котами и яростным морским ветром. Хорошо, что они поселятся именно здесь, среди горящих камней и горячих сердцем людей.

Дорога заняла больше трех часов, но шла вдоль моря и показывала иногда его синий уголок. Навстречу попадались небольшие селения из мазанок, стада овец и закутанные в покрывала странники на настоящих верблюдах. Никаких гор здесь не наблюдалось, и Мирра озадачилась, отчего же в Москве все считали Азифа горцем.

Кишлак выплыл из-за очередного поворота прилегшей у обочины плодовитой ярочкой – то ли палевой, с колтунами и репьями, с торчавшими мослами и равнодушной мордой, то ли просто запыленной. Она подъела прилежащую траву, поэтому оказалась окружена коричневым кольцом истоптанной мокрой земли, которая ее безнадежно пачкала. Отдельные бараки отвалились от материнского тела сомлевшими на солнце ягнятами, и непохоже, чтобы за ними кто-нибудь следил. Строения поднимались холмом от края к центру, но между домами не мелькали улицы или перекрестки – только разновысотные глинобитные стены, одна над другой, крупные кудри без какого-либо замысла.

Экипаж остановился у большого, давно не беленного дома. Жилище растекалось многочисленными переходами, внутренними двориками, жаровнями, казанами и низенькими деревянными диванами, клетками с птицей и лестницами в никуда, шпалерами и тандырами, растущим взаперти виноградом и расставленными как попало, брошенными без пригляда корзинами. Это все напоминало старинную восточную шаль: вытканные при рождении цветы кое-где засалились и блестели, кое-где вообще прожглись и чернели пещерками в неизвестность. Такие служили веками, собирая чужие слезы и судьбы, обличая, обрекая или оберегая. Когда хозяйка вываливалась из парной, она прикрывала платком срам, когда плясала в кругу – расплескивала по плечам крылья. Никто не знал, каким орнаментом наделила его безымянная, давно почившая мастерица. Вещь сама сочиняла себе рисунки, придумывала краски и узоры, цвела из года в год разными сюжетами.

Азиф еще раз попросил поклониться его отцу и матери, смотреть кротко и не заводить бесполезных разговоров. Она все сделала, как он велел, и вслед за молчаливой служанкой прошла в дальнюю комнату с окошком внутрь. Через час за ней пришли и отвели в завешанную коврами трапезную. Если бы проворная девушка не привела Мирру за руку, она сама ни за что не нашла бы сюда дороги.

Служивший некогда в Санкт-Петербурге хозяин прекрасно владел искусством европейского этикета, разбирался и в родословных древесах российской знати, и в книжных новинках. Мать больше молчала и кивала седой благообразной головой. Мирре она показалась удивительно красивой: огромные агатовые глазищи, густые длинные ресницы, аристократический профиль. Вот на нее и походил Азиф. Отец же к старости растолстел и обрюзг, теперь не разобрать, кем был в молодости: гончей, волком или медведем.

– Завтра свадьба, – сказал отец. – Вы станете мусульманкой и нашей дочерью.

Мать согласно кивнула, и у Мирры потеплело на сердце. Вот так просто, без лишних приготовлений или вопросов. Никто не поинтересовался, отчего нет ее родителей, отчего без сватовства и прочих установленных обрядов. Очевидно, в этих краях похищать жен – будничное дело. Трое приятелей Азифа, отобедав, удалились, вскоре и невесте позволили уединиться в отведенной келье. На этот раз ее не проводили, поэтому путь вышел долгим.

Ни вечером, ни ночью жених к ней не пришел – наверное, не положено. Она отказалась от ужина, удовольствовавшись чаем со сладостями, и с предвкушением завтрашнего судьбоносного события прикорнула на своей лежанке.

Наступило утро самого радостного дня в жизни каждой женщины, что выходила замуж по взаимной любви. Оно обрадовало замечательной погодой, которая вообще не походила на январь в привычных российских широтах, скорее на апрель. Мирра надела приготовленное платье, накинула на голову покрывало, из-за коего ничего не могла разглядеть, и ступала меленькими шажочками, лишь бы не напороться на гостей или не навернуться. Даже Азифа она не видела, зато представляла себе, как он хорош в праздничной одежде, белом чекмене с саблей на боку, алой феске и высоких сапогах. Про штаны ей думать не хотелось, там жил толстячок, с которым все еще предстояло подружиться. Ритуал проходил на турецком, поэтому ей пришлось просто поскучать. Гостей собралось не много, стол накрыли, как вчера, без излишеств. Вина и прочих горячительных напитков не подавали, но об этом ее успели предупредить. Гости много и весело угощались, еще больше говорили, однако невеста снова ничего не понимала.

Наконец застолье подошло к концу. Жених взял ее за руку, поклонился и повел вверх по лестнице в их общую спальню. Мирре ужасно надоело сидеть под покрывалом без единого слова, и она обрадовалась завершению такого неинтересного торжества. Сегодня снова предстояло заниматься супружеским делом, без этого никак – все-таки первая брачная ночь. Она приготовилась терпеть, позволила Азифу себя раздеть, но осталась совершенно равнодушной к его признаниям и многословному пересказу всего, что наговорили приглашенные.

В этот раз снова досталось много боли, не так как в самый первый, но изрядно. Она не смела кричать в чужом доме, поэтому заплакала. Мужа ее слезы не тронули, наоборот, распалили. Он особенно тягуче всовывал своего толстяка, дрыгался и доставлял несказанные мучения. С ласками тоже не задалось: нынче у новобрачного не хватило на них ретивости, но это пусть, лишь бы поскорее урезонил свой жадный до услад уд. Жена продолжала тихо плакать, муж буйствовать: то колотил, будто вбивал кол в ведьмину могилу, то макал, как хлебный мякиш в подливу, то замирал, давая надежду на завершение пытки, чтобы снова начать наяривать с неистовой силой и прибывающим остервенением.

Но и это закончилось. Обессиленная Мирра провалилась в сон, у нее даже не хватило сил поговорить о ближайших планах.

А назавтра оказалось, что ритуал еще не исчерпан полностью: ранним утром в комнату бесцеремонно вошла мать Азифа с тремя пожилыми товарками. Она жестами велела освободить постель, сдернула простыню и уставилась на нее с недоверием и порицанием. Прозвучал короткий злой вопрос. Азиф потупился. Снова вопрос. Наконец свекровь перешла на русский:

– Где кровь? Почему нет крови?

Окончательно потерявшаяся Мирра не могла вымолвить ни слова. Она искала поддержки у возлюбленного, но он почему-то не спешил объясняться.

– Нечестная девица не станет женой моему сыну! Уходи! – Свекровь грозно сверкнула глазами.

Азиф начал что-то сбивчиво говорить, но мать просто махнула на него просторным черным рукавом, как ворона крылом. Она кинула Мирре, как выплюнула:

– Уходи, или я скажу отцу.

Старушка Москва из века в век разрасталась кольцами, как древесный ствол: Белый город, Земляной вал, Камер-Коллежский вал. Правители меняли на свой вкус уклад горожан: на месте ярмарочных рядов возводили храмы или ровняли площади, на бывших покосах строили дворцы или сбивали в кучу казармы. Из остатков получались посадские кварталы, иногда деловито упорядоченные, но чаще хаотичные, в сбивчивом ритме внезапного настроения.

Двор Чумковых, где Тамила угостилась из помойного ведра, стоял фасадом к обычной кривоватой Рогожской улочке, а дальним углом – к неглубокой ложбине между лесным и кожевенным складами. Сосед-лесоторговец ежеминутно опасался пожаров, так что оборонил свои владения ложбиной в полторы сажени. Земля скоро заровнялась, утопталась и стала коротким путем к площади. Потемну она часто оставалась в запустении, но по свету ею не брезговали. Еще отец Степана – не будь простаком! – выпилил неприметную калиточку, и теперь вся семья пользовалась ею чаще, чем главными воротами.

Тамила возвращалась по Коломенке от ее сретения с Носовихой, а Степан шагал навстречу, чтобы найти ее и привести домой. Они молча крепко обнялись, и она втайне пожелала, чтобы их увидела давешняя шалабуда, хулиганка с растрепанными косами. Потом, конечно, они немножко поссорились.

– Не смей уходить одна в такую смутоусобицу! – ругал ее Степан. – Ну куда тебе надо? Скажи мне, я с тобой пойду.

Она не сумела объяснить, что нельзя позвать его с собой, чтобы от него же и уйти насовсем. Придирки запутались в ласковых словах, смялись. Назавтра Настя – та еще любительница посплетничать! – рассказала про неудачливую поклонницу Феньку Ватрушкину, приходившую иногда нянчиться с соседскими детьми, и про ее посягательства на Стенюшку. Они вместе посмеялись. Вечером Тамила шутливо кольнула Чумкова упоминанием растрепанной Феньки, он застеснялся, покраснел, будто его застали телешом.

– Это неважнецкая история. И вообще, неужто ты, Тамила Ипполитовна, забыла правила хорошего тона? Мужчинам позволительно судачить только о войне и о политике. О прочем, тем паче о девицах, – это грехопердия. Меня так отец учил. А ты что, ревнуешь? – Он задорно подмигнул и залился таким счастливым неистовым смехом, что Тамила растеряла тщательно собранный букет сердитостей и обижательств. Степан притянул ее к себе, зарылся носом в волосы, целовал и шептал:

– Ты видела ее? А себя? Ну вот и все… А я вообще влюбился с первого взгляда, так что на меня все ставки проигрышные.

На этом глупости закончились, едва не разлучившее их происшествие оказалось заряжено холостыми патронами, но на всякий случай Тамила опасалась подходить к забору ближе трех саженей.

Времена становились все суровее: стреляли, нападали, грабили прямо на улицах. Женщины не переступали за калитку, продукты в лавке за углом покупал Архип сразу на всех и побольше. Вернее, не покупал, а выменивал. Чумков ночевал дома эпизодически, и его мать велела невестке перебираться наверх. Теперь избалованная наследница баронов Осинских спала на диване в общей комнате, а переодевалась и совершала туалет в кладовке. Жаловаться не следовало, революция – это та же война, могла приключиться любая «кашавасия», как говорил Степан. Тем более не подобало перечить будущей свекрови.

Тамила серьезно повоевала с борщом и победила его, пришла очередь голубцов, потом сырников. Перед кулебякой она сдалась, зато наладила уверенные дипломатические отношения с оладьями.

В середине декабря Степан вернулся злой и уставший, отказался от каши с грибами и показал глазами Тамиле, что хочет побыть с ней наедине. Она быстро накинула на плечи шаль, впрыгнула в чуни и встала часовым у порога. Он рассеянно чмокнул мать, похлопал по плечу сестру и направился к двери. Во дворе хозяйничала нестрашная метель, ду́хи, как обычно, прибирались перед Рождеством, превращая дворы и улицы в крытые парчой арены, налаживая иллюминацию сосулек и развешивая по веткам бахрому. Ночь спустилась ясная и остроглазая, звезды холодно наблюдали очередную человеческую комедию, не желая ни во что вмешиваться. Впрочем, может, то ставилась трагедия.

Молодые уединились в своем цоколе. Комнатка полнилась невыпотрошенным жаром. Степан открыл окно и задернул занавеску, Тамила поставила на стол кувшин с компотом, стакан, показала взглядом на притулившийся в подшестке латунный чайник, мол, не желаешь ли горячего вместо холодного. Чумков отрицательно мотнул обросшей головой, уселся за стол и опустил плечи.

– Все ли ладно? – Она подошла, села рядом, положила руку на плечо.

– Когда ты со мной, то да.

– Это ведь не все, что ты хотел сказать? Что еще? – Она попробовала заглянуть ему в глаза, они темнели ласковым мхом, но не приглашали опрокинуться в свои зеленые объятия, закинуть руки за голову и все забыть.

– Война будет.

– Война? Так и без того уже который год война.

– Нет, теперь будет гражданская, как хотел товарищ Ленин. Я выезжаю в Харьков в составе красноармейских полков под командованием Антонова-Овсеенко, будем пришивать Украину к нашему Красному знамени. – Он грустно вздохнул и наконец налил себе компота. Первый стакан опустел в три глотка, но за вторым Чумков почему-то не потянулся. – Знаешь, а нет ли у нас водки? Помнишь, я припрятал бутылек?

– Да, конечно, куда поставил, там и стоит. – Тамила выскользнула из-за стола, пробралась к окну и вытащила из-под подоконника туго свернутый кокон. Внутри нашлась бутылка. Она плеснула в чистый стакан.

Революция – ремесло кровавое. Мужчины не могут без драк, это их игры, которые вырастают вместе с мальчиками из детских потасовок, так же как куклы вырастают вместе с девочками, становясь настоящими детишками. Сильный пол воюет, слабый нянчит.

– Ты… ты непременно должен уехать? – Ее голос осип, вопросы прозвучали репликами Бабы-яги из рождественской сказки.

– Однозначный прелюд. Это, считай, мобилизация. И потом кто, если не я? – Он невесело рассмеялся и снова налил себе, посмотрел на Тамилу, она помотала головой, бутылка вернулась на стол и припечаталась вдесятеро сложенной вощенкой.

Негодные, вредные мысли метались, не находя раскрытой двери. Выходило, что ей предстояло жить с Настиной семьей и матерью Чумковых, которая пока даже не свекровь. Своих денег нет, у maman просить зазорно. Очень неказистая disposition[19]. А вдруг со Степой что-то случится на этой проклятой войне, в этом забулдыжном, неприветливом Харькове? Вдруг его ранят или… или что-то похуже? Что тогда?

Она взяла ледяную бутылку, налила себе с четверть стакана, задержала дыхание и отхлебнула. Горькое питье скатилось по горлу, как санки по горочке, на миг сбилось сердцебиение, зато потом внутри приятно потеплело, комната приятно закружилась. И тут же в голове раздалось неприятное постукивание: это Аполлинария Модестовна отбивала ноготками нетерпеливую дробь, интересовалась, как ее строптивая дочь до такого опустилась и не угодно ли ей пожаловать в материнские объятия. Рядом с maman щерился и потирал волосатые руки мордастый Захар. Тамила дернула головой. Нет уж!

– А ты умеешь ли. Тебе нравится? – Она потянулась за водкой, допила остаток, но в этот раз вслед за ним не пожаловали ни тепло, ни головокружение.

– Отец всю жизнь мечтал служить, за то и погиб. Меня в честь Разина назвал… Наверное, напророчил. – Он крепко прижал ее к своей пропахшей потом рубахе, потом отстранился. – Я ополоснусь. Польешь?

А дальше все покатилось по традиционному сценарию всех влюбленных во все времена.

И вот над древней Москвой снова распахнулось рождественское небо. В него устремились тысячи глаз и молитв. Старый мудрый город благодушно смотрел на людей с высоты своих колоколен и одаривал их к празднику гранатами Кремля, рубинами Новодевичьего, янтарями деревянных усадеб, малахитами многослойных крыш, бриллиантами замерзших прудов. Новые улицы, ровные и широкие, звали прокатиться в санях с бубенцами, а извилистые старенькие – прогуляться пешком, цокая каблучками по наледи. Иней – самый старательный живописец из всех известных, он без устали закрашивал серебрянкой каждый прутик, жердинку и даже сосновую иголочку. От его усердия вокруг становилось светлее без всякого солнца и радостнее без всякого повода. Умная и добрая Москва все видела и понимала, хотела помочь своим детям, укрыть за стенами, но они сами вылезали и убегали прочь с криками и выстрелами. А что она могла поделать?

У Чумковых празднование Рождества свелось к новой скатерти на стол и чуть более сытным, чем повседневные, блюдам. Цветных ниток не нашлось, и Тамила вышила мережкой платочки для Насти и матушки, преподнесла в подарок. Уличный клекот долго не давал уснуть, пустая постель холодила, из окна сочились морозец и дурные мысли. Что она будет делать, если с любимым случится плохое? Самое правильное – наложить на себя руки, но это из книжек. Почему ей выпало снова оказаться зависимой и бесполезной, искать, к кому бы прилепиться? На большевистских митингах говорилось о женских правах, мол, они ничем не уступали мужским. Теперь те, кто голосил с трибун, прорвались к власти, и где польза? Они только забрали суженого и последние ломтики наследного капитала. Если раньше думалось, что можно сговориться с матерью и получить свое приданое, то теперь все надежды растворились в мутном небе вместе с печным дымком. В Старомонетном у нее имелись под рукой книги и рукоделие, знакомые для времяпровождения и болтушка Олимпиада, чтобы заботиться о преходящем. А что нынче? Утюг, кастрюли и выгребная яма на дворе.

До конца зимы Тамила проскучала, а с первыми теплыми деньками решила, что дальше терпеть у нее не получится. Вечером она подошла к Анастасии, посмотрела на золотившийся на сковороде лук, попросила:

– Настюша, голубушка, помоги мне найти службу. Я тоже хочу… могу… в общем, так проще будет, карточек побольше и вообще…

Место нашлось на швейной фабрике, это радовало, потому как из всех трудовых повинностей шитье давалось легче всего. Вставать до зари, бежать по промозглому переулку, тесниться в трамвае – это все стало чередой испытаний на прочность. Но вот что удивительно: на фабрику приходили не одни лишь простолюдинки. Попадались аристократические носы, нежная кожа и старинные фамилии. Очевидно, даже не уйди Тамила из дома в теплый сентябрьский вечер, сейчас пришлось бы несладко, и, кто знает, не оказаться бы ей при любом раскладе за этими же рулонами сукна, в обществе этих же товарок.

В конце февраля Чумков заехал домой на побывку, они зарегистрировались в наркомате, и молодая жена взяла его фамилию. От идеи венчания прежняя Осинская окончательно отказалась, рассудив, что Господь наш всеблагой немилостив к тем, на чьих руках кровь, и потому лучше его попусту не беспокоить.

Через три дня после этого события, которое рисовалось эпохальным, а прошло совершенно буднично, без гимнов, платьев и чудесно наряженного стола, случилось еще одно: молодого супруга изрядно побили неподалеку от Бутырской заставы. Он еле добрел домой, три дня отлеживался, но упрямо твердил, что не знает и не догадывается, чьих рук дело. Тамила меняла компрессы, заваривала ромашку и чабрец, мазала ссадины соляным раствором, чтобы не загноились. Ей не думалось, что напасти могут пробраться и сюда, важным казалось, чтобы он уцелел вдали от нее, в армейских рядах или окопах, а Москва – вся до последней трещинки в цоколях – это дом, здесь не страшно. Выходило иначе: бояться следовало всегда и везде. Муж поправился и снова отбыл на фронт, жена вытерла слезы и понеслась на фабрику догонять рабочий график. Семейная жизнь началась не сказочным припевом «в некотором царстве, в некотором государстве», но никто об этом не жалел.

Перед Пасхой Тамила случайно повстречала Андрея Брандта в длиннющей очереди за яйцами. Их семейство планировало отъезд в Германию, он разочаровался в революции и вообще в мироустройстве. От бравого социалиста остался один понурый скелет.

– А вы чудесно выглядите, Тамила Ипполитовна, – похвалил он.

– Благодарю. У меня все неплохо, только Степан на войне.

– Знаю, слыхал. – Андрей помрачнел.

– Вы… вы больше не социалист?

– Отчего же. Я убеждений не меняю, только я не убийца и не горлодер. У большевиков руки по локоть в крови. В нашей с вами крови, между прочим.

– Позвольте не согласиться. On ne fait pas d’omelette sans casser les œufs[20].

– Le petit poisson deviendra grand[21], – в тон ей ответил Брандт.

Они долго вспоминали знакомых, изобретательный и озорной круг: хлебосольные Брандты со зваными обедами и домашними спектаклями, расчетливые и холодноватые Соколовские с умными суждениями, притворно вежливый Мишель, который на самом деле всех недолюбливал из зависти к титулам или деньгам. Как они все нынче поживают? Нарядная рождественская картинка превратилась в мозаику разбросанных по миру, растерянных лиц.

Тамила страшно скучала по Мирре, но Андрей ничего о ней не поведал: не знал или не желал сплетничать. Шел уже второй год, как подружки получили роли в спектакле для взрослых: сначала одна, потом вторая. Где они были на позапрошлых Святках и где теперь? Невообразимо!

Брандт зубоскалил над ее новой недворянской фамилией, Чумкова добродушно подтрунивала над его растрепанными бакенбардами, говорила, что с такими ни за что не завести даму сердца. Денежные темы старательно обходили, над продовольственной нуждой смеялись, как и полагалось выходцам из благородного сословия. Напоследок Андрей сообщил, что Аполлинарию Модестовну потеснили из пяти полноценных комнат в две. Ну и что? Для maman и ее мордастого Захара и этого вполне достаточно.

Настоящая Москва – она бело-красная, нарядная, дерзко-узорчатая, как Новодевичий или Василий Блаженный. Она не синяя, как греческие острова, и не грязно-мраморная, как итальянские улочки, не серый петроградский гранит и не стальные балки новомодного Эйфеля. Настоящая Москва пирует в сказочных теремах, выглядывает из стрельчатых окон и крадется по кружевным стенам. А иногда окликает зазевавшегося прохожего колокольным звоном и дразнит щедро рассыпанным блеском золотых луковок.

Аполлинария Модестовна шла по городу и не узнавала его: на перекрестках громоздились баррикады, побитые углы зданий кровоточили штукатуркой, глазницы витрин загородились грубыми горбылевыми щитами. Из мостовых злой лекарь повыдирал зубы брусчатки и не залечил дыры, следовало пристально смотреть под ноги, чтобы не провалиться по колено в жидкую грязь. Она хромала пешая, потому что на полпути к Рогожской Заставе усатый молодец схватил за уздцы хилого коняшку и, тыкая в извозчика наганом, потребовал ехать по революционной нужде. Пассажирку выкинули, и надлежало еще радоваться, что не убили.

Баронесса шла мириться с дочерью. На этот раз она намеревалась вообще молчать, что бы ни заявила Тася. Ей просто нужно наладить дружбу, стать вхожей в дом Чумковых. Упрашивать вернуться в Старомонетный – чепуха. Кабы имела намерение, давно уже…

– Эй, барынька, не видала, куды красноштанные оглоеды побегли? – Перед ней выросло чучело – лохматое, косоглазое, с дрыном наперевес.

Она помотала головой и двинулась дальше, оглядываясь и бормоча молитвы. Такая Москва не располагала к прогулкам, и лучше бы ей все же вооружиться Захаром.

О визите Тамилы мать узнала спустя неделю или больше. Семизоровская гувернантка Софья рассказала Олимпиаде, та передала дальше по недлинной цепочке. Только тогда припертый к стене биндюжник признался: мол, приходила какая-то фифа, он ее зазывал в дом, да она ни в какую. В тот злополучный день сама баронесса с Липой ходили на рынок выменивать ценности на еду, Захара не взяли, чтобы не умалять собственной жалобности и не провоцировать неспокойный люд. До этого уже случались инциденты, и лучше держать его подальше от таких щепетильных дел. Он ни о чем не доложил хозяйке по ее возвращении, вот и все. Оказалось, доченька приходила, наверняка мириться.

Аполлинария Модестовна обогнула облетевший и обметенный жадной рукой куст калины, на ветках застряли несколько капелек крови. Дальше тянулся прекрасного вида забор, напротив – заколоченная крестом будка башмачника и неказистый сруб с красным флагом на крыше. Она пошла вперед с решимостью конкистадора, не оборачиваясь и стараясь не слышать матерного лая чьей-то некормленой шавки. На следующем углу повстречался патруль с повязками на рукавах, потом проехала мирная телега с сеном. Стало спокойнее, но холоднее. С облаков сорвались плохо пришитые снежинки, начали выписывать долгие виражи над головами редких гуляк. Плечи обняло зябью, ноги окоченели; казалось, даже каблуки застучали громче. Баронесса запоздало подумала, что напрасно отказалась от шали, хоть та и трачена молью. Вслед за этим соображением пожаловало следующее: почему она не прихватила для Тамилы теплые чулки, муфточку и пальто? Могла бы и ту же шаль, и еще что-нибудь полезное для обороны от зимних стуж. И вообще следовало поделиться съестным, выменять и побаловать свою пташечку. Отчего же Аполлинария такая себялюбивая и неразумная? Или дочь все же права, браня ее за душевную глухоту и слепоту?

До жилища Чумковых оставалось две перебежки. В прошлый раз, явившись с Яковом Александровичем, ей показалось, что ехать надо на край света. Та золотая октябрьская улица мало походила на жухлую декабрьскую, Осинской приходилось останавливаться и вспоминать. Очередная калитка неожиданно оказалась открытой, из нее вылетел пятнистый барбос, едва не вцепился в юбку, и тут же на улицу вывалилась краснощекая баба в тулупе. В руке она держала грабли, ими же и загнала собаку обратно во двор.

– Простите, барыня, прибираемся. – Она с лету оценила нездешний покрой одежд Аполлинарии Модестовны, хоть та и нарядилась в самое неприглядное.

– Ни капельки не испугалась, – соврала баронесса.

– А вы кого-нить ищете? Или заплутали? – Баба явно не желала продолжать свое полезное занятие, почесать языком со случайной встречной представлялось более заманчивым.

– Признаться, ищу. Ведь дом Чумковых в той стороне? Я ничего не спутала?

Баба внимательно оглядела ее от обувки до шерстяного платка на голове. Ботинки от скуки порыжели, непритязательная шотландская клетка развесила крылья до самой поясницы, старое суконное пальто сливалось с такой же невзрачной юбкой. Вроде бы рядовая мещанка, а любое уличное обращение начиналось словом «барыня».

Ее собеседница где-то растеряла верхние жевательные зубы и походила на любопытного кролика с длинными веселыми резцами. Открытое улыбчивое лицо подсвечивали чудесные желтые глаза, но общее впечатление портил излишне высокий, словно налепленный для ряженого представления лоб.

– Верно, к Чумковым туды. – Она ткнула пальцем вправо, от движения тулуп распахнулся, показал рыжую шерсть нутрянки и подвядший подол синего платья, какое выдавали горничным в хороших домах. – А вы к Настьке? Заказ хотите сделать? Не трудитеся понапрасну: она дорого возьмет. Лучше у меня. Я сумею угодить.

– Какой заказ? – удивилась Аполлинария Модестовна.

– Да хоть какой! Я и перелицевать могу, и крючком вывязывать, и спицами, и на пяльцах, и поутюжить, если надо, или там прибраться. Чего пожелаете.

– Н-нет, я ничего такого… Мне бы поговорить с супру… с невестой Степана.

– А! С Фенькой! И за какой надобностью? Имейте в виду: я проворнее ее буду.

– Да нет, вовсе нет же… Ни шитья, ни стряпни мне не требуется. Вы о какой Фене сейчас обмолвились?

– Как о какой? Сами же сказали, мол, Степкину зазнобу ищете.

– Так разве ее зовут Феней?

– А как еще? Аграфена она.

– Но я ищу невесту господина Чумкова. Степана Чумкова.

– Так и есть. Фенька и есть его невеста. Мы на поденщину вместе ходили, так она все уши мне прожужжала, какой Степка ученый, да умный, да воспитанный. А как же? Учительский сынок! Она точно вознамерилась за него выйти и больше ни за кого. И тетке моей Тамаре тоже говорила давеча на похоронах. Потом тетка у меня спрашивала, мол, не жирно ли ей со свиным-то рылом. И Машка слышала от их бабки, что на свадьбу собираются кабанчика резать, если батя раньше не завалит. Только не усекли, на Фенькину свадьбу или на сеструхину.

– Вы… вы точно ничего не путаете? А другой… другой невесты нет ли у Степана?

Высоколобая баба посмотрела на нее как на полоумную и покачала головой. Баронесса поспешила поправиться:

– Я не то имела в виду. Может, мы говорим о разных людях? Это точно Степан Чумков? Он еще трудился на Подобедовском заводе?

– Да. Чистая работенка у его, письмоводительствует. И сам он видный: глаз зеленый, ростом под три аршина, лицо гладкое, на Настьку ихнюю похожее. А что вы так замешкались-то, барыня? – Она подозрительно уставилась в покрасневшее лицо Аполлинарии Модестовны.

– Нет, ничего. Я думала, у него другая невеста.

– Ишь, это какая? Не вы ли сами, случаем? Да Фенька любой девке косы повыдергает, мордой в отхожее место засунет, сиськи в узел завяжет, а потом плясать заставит. Вперед пятками. Она ж – ух! – боевая.

– А… другой точно не было?

– Была вродесь какая-то, да сгинула. – Баба отмахнулась, как от докучливой мухи. – Фенька ее застращала. Теперь его невеста Фенька.

– А другая куда делась?

– Уперлась, откель пришла. Все.

Аполлинария Модестовна кивком поблагодарила докладчицу, повернулась и пошла назад. Не имело смысла соваться к Чумковым за очередной порцией позора. Лучше потерять жизнь, чем честь. Но где между этими понятиями находилась единственная дочь? Ясно, что после жизни, но до или за честью?

Обратная дорога вышла в три раза длиннее, хоть по людской традиции путь домой всегда короче. На Таганке устроилась баррикада, намечалась перестрелка, Извозчики попрятались, баронесса последовала их примеру. Холод уже промариновал до косточки, но обращать внимание на подобную мелочь не имело смысла. Ее ласточка, ее легкое перышко, ее фарфоровая куколка неизвестно где и с кем – куда уж тут угнаться всем российским морозам! Наверняка она приходила в Старомонетный, чтобы зажить по-прежнему, неоперившимся птенчиком под маменькиным крылом. А несносный Захар ее напугал, не уломал дождаться. Глупец и грубиян. Как теперь быть?

Ноги не стояли на месте, подгибались, требовалось либо идти, либо лечь и умереть. Она побрела в сторону вокзала. Почему Чумков выгнал Тамилу? Или не выгонял, а она ушла сама? Скорее второе. Узнала про боевитую Феньку и не стала терпеть. Правильно. Сама баронесса поступила бы именно так. Вот и увидела истинное лицо, поняла, каковы аппетиты у жадного срама. Это, конечно, хорошо: за одного битого двух небитых и так далее. Но куда же делась Тасенька? Будь в городе неуемная Мирра, то непременно следовало искать у нее. Или?.. Вдруг Тамила уехала к Мирре и ее горскому супругу – в те места, откуда пришло письмо? Наверняка! Или они вместе подались куда-нибудь еще. Надо написать этой Аксаковой, или какое имя она сейчас носит, выспросить.

Аполлинария Модестовна кинулась домой, влетела разгоряченной скаковой лошадью, отыскала зачитанное до дыр письмо из далекого Баку и принялась писать ответ. Как ни странно, Мирра вскоре прислала встревоженное и длинное послание. Тамила у нее не гостила, они даже не обменивались корреспонденцией, но что-то все равно заставило ополоумевшую от горя баронессу продолжить переписку.

Золотой – это желтый плюс розовый. Такой запомнилась их старшая девочка, Есения, Сенюшка: желтые кудряшки и розовое личико. Кожа тоненькая – такая, как будто и нет ее вовсе, глазки незабудковые, пальчики нитяные, совсем крошечные. Став молодой мамочкой, Тамила окончательно приноровилась управляться с утюгами, сковородами и печными заслонками. Настя и свекровь помогали нянчить малышку, военная фортуна хранила любимого муженька, регулярно повышая в чинах.

Будучи тяжелой, Тамила не желала показываться матери на глаза, но после родов собиралась помириться с Аполлинарией Модестовной, похвастать золотой Есенией и пробивным Степаном. Зимой тащиться было недосуг, весной немилосердно сырели ноги, и встреча все откладывалась. Ребенок отнимал все время и силы, но имелось и еще кое-что: она пообносилась. Старые ботики прохудились, теперь без калош в них никуда, платье, в котором ушла из дому, давно отправилось в узел для ветоши, другое, что купил Степан, сначала застиралось, а потом растянулось беременностью. В оставшемся, залатанном, она ходила каждый день и изо всех сил берегла, но ведь ничто не вечно под луной. В общем, у нее не наличествовало подходящего случаю гардероба, зато счастье переливалось через край. Роды явно пошли Тамиле на пользу: лицо помудрело и стало уже, одухотвореннее, щеки подтянулись, глаза углубились, даже стан постройнел. Но она все равно не считала для себя возможным наносить визит maman в старом платье.

Гражданская война уверенно шла в сторону победы Красной армии. Это означало, что скоро вернется Степан, и тогда жизнь заиграет праздничные мазурки не хуже, чем на губернаторском балу. Так казалось до тех самых пор, пока не стукнул первый ком земли по маленькому гробику Есении. Тамила родила ее осенью восемнадцатого, а потеряла в июне девятнадцатого. Младенца забрала лихорадка. Всю зиму и продувную весну они берегли дитя от простуды, а летом тревоги отпустили – вроде бы солнечно, и девочка уже подросла, самозабвенно ползала, даже вылезли первые зубки. Не получилось уберечь. Хворь напала стремительно и за неделю утащила малышку в могилу. Стояло лето, и аккуратная, совершенно кукольная домовинка походила на коробку цветов. Их навалили буйными охапками: ромашки, георгины, флоксы, анютины глазки – все подряд. Под этим душистым покровом спряталось и беломраморное личико, и кружевной чепчик, и смешное пузико в глупом, скроенном наугад саване. Как будто Есения загодя схоронилась под цветами, предпочтя их сырой земле. Мать обеспамятела от горя, отец нетабельно примчался с фронта и запил по-черному. Кстати, этого она ему так и не простила.

Тамиле опротивел их нищий цоколь, она не шла в него, оставалась во дворе в пекло и в дождь. Под крышей ей чудился детский плач, глаза натыкались на крохотные пинетки, погремушки, горшок или кусок пущенной на компрессы пеленки. Тогда накатывало неистовство, било изнутри конвульсивной дрожью, вырывалось наружу воем и ревом. На воздухе отношения с жизнью складывались проще. Она могла часами сидеть возле куста смородины и размышлять, стоило ли срывать одну-единственную ягодку или повременить. Туда же, на грядку, являлась из детства Персефона Ликующая, гордая богиня с порфировым яблоком, нежная и неукротимая женственность. Услужливая память подсовывала затемненные годами ретроспекции, когда покойная бабушка Исидора Альбертовна рассказывала подслеповатую легенду. По-ее выходило, что скульптуру надлежало передавать от матери замужней дочери, тогда могучий оберег сохранит между ними любовь и понимание в любых непростых обстоятельствах. Аполлинария Модестовна не обращала внимания на порожнюю шелуху отцветшего века. Все равно у Исидоры Альбертовны не родились дочери, только два сына – Ипполит и Август. И у прабабки – супруги того самого Витольда Генриховича Осинского, что привез мрамор из далекой Венеции, – тоже имелись два наследника мужеского пола и ни одной дочери. Тамила очутилась первой в списке дочерей, так что волшебство могло и истончиться за непользованием. Однако маленькой Тасе все детство хотелось, чтобы мать когда-нибудь отдала ей эту замечательную вещь, верилось, что силы не иссякли и божество будет мало-помалу помогать. Потом она подросла и забыла всю эту неповоротливую античность. Теперь, потеряв крошку Есению, снова вспомнила. Как знать, вдруг Персефона сумела бы ее уберечь, она ведь накоротке со своим супругом – всевластным Аидом, а он волен забрать чью-то душу или отказаться, оставить на земле. Боги Олимпа обидчивы и жестоки, это не всеблагой и милостивый Спаситель наш Иисус Христос.

Чем дальше заходила в своих размышлениях несчастная мать, тем гуще ложились краски. Персефона уже выступала хранительницей не только доверительной заботы и материнской любви, но и супружества. А вдруг и со Степаном приключится непроизносимое? Аид ведь грозный, может и отомстить за небрежение любимой женой. В нечастые минуты просветления Тамила осознавала, что все это неразумный и бесполезный бред, но так или иначе сетовала на баронессу.

Смерть ребенка разрушила планы: теперь не хотелось никого видеть, а тем более мать, от которой предвиделся только очередной скандал, а может быть, и страшные обвинения. Нет, к этому она еще не успела подготовиться, не зализалась. Раньше ей думалось в ответ на первый же упрек бросить, мол, вы, мадам, плохая мать, раз воспитали такую своенравную и колкую дочь. Теперь выходило, что сама Тамила еще худшая мать: баронесса хотя бы уберегла своего ребенка от болезней, вырастила, а ее дочь-бунтарка не сумела.

Потеряв свое золото, Тамила окончательно повзрослела. Любовь не прошла, но горела неровным огнем, со всполохами. Топливом теперь служил страх. Ей больше не мнилось счастливых будней, жизнь представлялась чередой потерь и разочарований, и она обреченно ждала, из-за какого угла вылетит следующий камень и стукнет ее по макушке.

После похорон мудрая Анастасия настояла, чтобы невестка не сидела дома, а шла к людям, и та вернулась в пошивочный цех. По вечерам до дрожи в коленках не хотелось возвращаться в свой пустой цоколь, поэтому она читала книжки неграмотным девкам и бабам, листала страницы исколотыми, отвыкшими от грубого шинельного сукна пальцами, растолковывала непонятные слова. Пару раз в неделю ее вместе с прочими работницами приглашали на собрания, где до хрипоты спорили о судьбах России. Никто не укорял Чумкову сословием, зато все сочувствовали потере. Простые люди открывали объятия, не глядя на метрики, не спрашивая родословной. Хлопоты помогли забыться. Тамила пропустила через сердце Гражданскую, голод, вечные разлуки с мужем, бессчетные занозы: где он, жив ли, не ранен ли, не пытают ли его в этот самый миг распроклятые беляки? Не вставал лишь один вопрос: любит ли ее Стенюшка? Она знала, что любит бесконечно, больше жизни, что готов отдать за нее и душу, и тело, и даже свою боготворимую партию.

В двадцать первом году Чумков сообщил, что война осталась в прошлом, но не для него. Он получил назначение на Урал и просил ехать с ним. Жена с радостью согласилась: им обоим нелегко приходилось в пропахших Есенией комнатах. В двадцать втором у них родился мальчик, его назвали Кимом – Коммунистический интернационал молодежи. После этого радостного события Степана повысили до комполка. Тамила больше не работала, тряслась над малышом. С Урала они перебрались на Дальний Восток. Там в одна тысяча девятьсот двадцать пятом родилась дочка Владлена – Владимир Ленин. Вскоре пришла новая разнарядка, снова собирались походные рюкзаки, чемоданы, раздавались соседкам кастрюли, ящики, комнатные цветы и с радостным волнением ожидались очередная подвода, потом полуторка, потом «руссо-балт». Двое здоровеньких малышей, привычные домашние хлопоты, любящий муж – это все помогло забыть про Сенюшку. Запутавшись в пеленках и кашках, ползунках и вырезанных из деревяшек пистолетиках, Тамила Чумкова начала чаще задумываться, как же поживала ее собственная мать, чопорная баронесса Осинская, одинокая, потерявшая мужа, покинутая единственной дочерью. Она убаюкивала крошку Владушку у тяжелой молочной груди, и вдруг становилось страшно: неужели эта девочка может вырасти и бросить ее саму, свою мамочку? Ребенок засыпал, нехорошие мысли улетучивались в окно или сгорали в печи, но послезавтра, или через неделю, или через месяц объявлялись снова. И чем дальше, тем чаще.

На улице только занималось тяжелое январское утро, из отворенной двери пахло саксаулом и мокрой овчиной. Кто-то из снох уже бренчал посудой, вдалеке скулила собака. Первый день супружества обещал стать незабываемым. Мирра стояла перед тремя враждебными женщинами, как приговоренная к расстрелу. Неприятельское племя надело породистое лицо свекрови и обвязалось белым платком. Оно требовало крови.

– Давай ты сэйчас уедэшь с Джавадом, а потом мы все объясным, – шепотом попросил Азиф.

После его слов Мирра почувствовала облегчение. Спектакль уже стал поперек горла. Надо остаться с Азифом наедине и все детально обговорить. Между ними любовь – да, но жизнь состояла не из нее одной. Никто не отменял уважение и неприкосновенность неких персональных границ.

Она наскоро собрала свои вещи и сбежала вниз по лестнице. На улице и в самом деле нашелся Джавад вместе с давешней гнедой. Азиф кинул ему горстку клекота и открыл дверцу тарантаса. Дороги на этот раз она не видела, но ехать пришлось больше часа, пока лошадь не остановилась у нелепого строения с кривой, покрытой стерней кровлей.

– Это мой дом, здесь вас не обидят, – ласково сказал Джавад.

Дальше все пошло как вчера: она кому-то кланялась, делала воспитанное лицо, ничего не понимала, жестами отказывалась от еды, но все равно сидела за скудным столом и жевала лепешку. Убранство выделенных покоев напоминало скит – лавка и сундук. Вместе с ней там обитали две черноглазые девчушки, они непрестанно болтали между собой, явно и без стеснения обсуждая Мирру. С ней не заговаривали – наверное, не знали русского. Солнце жарило крышу и нагоняло внутрь нездоровой духоты, окна не открывались, от шерстяных рукоделий обеих недорослиц воняло овчарней.

Джавад куда-то запропастился, и она остерегалась выходить на его поиски. К вечеру ей принесли еще одну лепешку и расстелили на земляном полу перину. Вот так ночлег! Азиф объявился назавтра после полудня – такой же корсар, в кого она влюбилась, но теперь от него веяло не романтикой, а опасностью.

– Ты зачем… зачем не предупредил меня? – выдавила Мирра.

– Ты же сама хотэла. Я спрашивал.

– Но ведь ты не сказал, что твоя мать… что у вас до сих в ходу это… это дурацкое…

– Дурацкое? Почэму дурацкое? Это наши традыции. Я говорыл, что здэсь не так, как в Москвэ.

– И что теперь будет?

– Вах… – Он тяжело вздохнул и отвернулся. – Тэперь отец денег не даст. Это позор.

– Но ведь я не с другим. Это же ты! Ты сам это сделал! Скажи им!

– Какая разныца кто? Главное – до свадбы.

Она поняла, что Азиф тоже получил леща.

Джавад накормил их плотным ужином без сладкого, уложил спать по отдельности – Мирру в той же комнатушке с двумя малолетними сестрами, Азифа с собой. Наутро они отправились в Баку. Новобрачная воспряла, но в этот раз они определились на постой во вшивеньких номерах, где пахло пылью и чужим потом. За князя она вышла, за бека или за пашу – неважно: жить пришлось как самым распоследним голодранцам. Потом случился февраль, и мысли об устройстве государства на некоторое время отвлекли от незадавшейся семейной жизни. Утешало одно: супружеский долг исполнялся безболезненно, хоть и не доставлял воспетых стихоплетами удовольствий. Летом ее донимала жара, зато поблизости нашептывало свои сказки море. Муж устроился на службу в некую контору, они перебрались в отдельную квартирку за старой крепостной стеной. Азиф не делился подробностями, чем занимал свой день, но временами не возвращался ночевать, говорил, что к ездил к родителям. Денег не хватало; прогуливаясь рядом с женами нефтепромышленников и коммерсантов, Мирра чувствовала себя замарашкой, медным кумганом среди фарфоровых салатниц.

Она писала в Москву матери и знакомым, безбожно врала. Анна Валерьяновна сухо ответила на первое письмо и замолчала. Прокляла, не иначе. Обращаться к отцу не имело смысла: он жил во фронтовых декорациях. Когда-нибудь у них опять наладятся отношения, но для этого все – и прежде всего сама Мирра! – должны уверовать, что она поступила правильно и жизнь ее складывается благополучно.

Осенью Азиф начал пропадать уже неделями, молодая жена решила, что его занимала политика. Октябрь одним ударом разрушил прошлое, а заодно едва не расстроил их брак, потому как отпали последние лепестки надежд на приданое или просто на деньги семейства Аксаковых. Супруг скис – очевидно, княжеский титул в этих землях не предполагал за собой состояния. Всю зиму они ссорились, а потом пришла весна, и Мирра снова поверила в любовь, впрочем вскоре снова разочаровалась. И опять поверила. Неожиданно муж начал ревновать ее к Джаваду, требовал отчета, чем они занимались тем душным днем, когда свекровь выгнала ее из супружеской постели. Она посчитала ниже своего достоинства отвечать на эту выходку, но назавтра претензии умножились: теперь Азиф подозревал, что Джавад наведывался к Мирре в его отсутствие. Первое время его ревность приятно щекотала самолюбие, делала ее вроде бы демонической женщиной, разбивательницей сердец. Она уже и сама жалела, что мягкий и порядочный Джавад не лежал рядом с ней на свернутом одеяле, не пил кофе из турки и не водил за руку по караван-сараям в поисках новых сказок. Она даже стала искать с ним встречи, пока не выведала, что у того имелась невеста. Ревность Азифа быстро прискучила грубостью и пошлостью. Кажется, он так и не поверил в ее верность, но ей стало все равно.

Худшим из бакинских зол стала не корявая семейная жизнь, а отсутствие подруг, общества, домов, где ей рады. Гостиные перед ней не распахивались, восточные элиты свято берегли традиции, согласно коим невестку должна привести свекровь. Салоны европейцев приветствовали только своих, богатеньких и со связями, собственно как и везде. Мирре оставались только соседки – многодетные клуши и дремучие, совершенно необразованные пигалицы, кому лишь бы замуж.

Дважды приходили и не задерживались беременности. Первая напугала – Мирра не предполагала, как в таком безденежье и неустроенности растить дитя. Бог сжалился, и она выкинула, но потом долго приходила в себя. Вторая тоже долго не продлилась. Наверное, высшие силы готовили ее не для материнства, а для чего-то другого.

Так прошли еще два года, супруг окончательно к ней охладел, начал поколачивать, а однажды она обнаружила у него в кармане надушенную записку. Вечером у них состоялся серьезный разговор, в котором Азиф объяснил – сначала словами, а потом пощечинами, – что мусульманину можно иметь до четырех жен, а если хочет, то и больше. Старшая – это не означало «единственная», а любимая всегда младшая. Пока она вытирала кровь с разбитого лица, он смотрел холодным печальным взором, потом вздохнул, как отец, которому пришлось отшлепать непослушного сына, не от души и не со злости, а потому что так надо.

– Рэвновать не смэй, – припечатал, как будто ударил кулаком в живот. – Мы разные, а я хочу женщину, чтобы была как я, одной крови.

– Турчанку? Бакинку?

– Тэбе какая разныца? Сиды дома, и все.

Этого терпеть не имелось решительно никакой нужды. Обещанного счастья не будет – ни отдельного домика с цветником и плодовым садом, ни путешествий по следам Шемаханской царицы, ни постельного блаженства, ни долгих посиделок у моря. Тогда она собрала в скудный узелок свои вещи и уехала в Москву, расплатившись за билет серьгами. Баку на прощание махал огромным красным флагом с крыши вокзала, салютовал солдатскими винтовками и расточал горьковатый запах поспевающих гранатов.

Дорога ее успокоила, за окном паслись овцы, по вагону бродили цыганки с грязными детьми и полными снеди передниками. Мирра вспомнила ту, что не пожелала ей гадать в святочную ночь. Настоящая или нет? Наверное, все-таки увидела что-то неказистое и не стала пугать. Вот у дуралейки Тамилы нежданно-негаданно сбылось предсказание, а ведь в ту ночь ничего не предвещало. Через день цыганок сменили комиссары, ехать стало поспокойнее, хотя у нее все равно красть нечего.

За прошедшие три года Москва помолодела, а Мирра, напротив, постарела и подурнела. Эти улицы помнили ее тонколицей Афродитой, юной грацией, звонкоголосой нереидой. Нынче фиолетовый дурман из глаз куда-то выветрился, колчан с острыми словострелами опустел. Дорога в оба конца отняла много месяцев и всю веру в счастливое или хотя бы просто спокойное, без тумаков и предательств, будущее.

И вот Мирра шла по Москве, готовилась к встрече с незабвенным Полянским переулком, со своими старенькими платьицами, с маменькой и ее ворчаньем. В душе мешались радость и страх, вера, что все можно начать с первой сцены, и глупое детское раскаяние. Она видела себя надломленной, но еще не оторванной веткой, не жухлой и не под ногами. По ниточкам еще струился сок от мощного корня. Его достанет затянуть раны, напитать силами выжившие листочки. Кое-что, конечно, отсохнет, отвалится и унесется прочь ветрами и дождями, но это только к лучшему. Меньше груза – больше мощи. Если попадется заботливый садовник, заметит и бережно подвяжет, подложит шину под перелом, она зарастет прямее, почти не будет отличаться от сестер. Если нерадивый и пройдет мимо – что ж, она все равно будет жить, просто кривенькой и малосочной. Такие ветки и радовали цветением, и плодоносили, и держались за материнский ствол крепче других. Да, они не вырастали высокими или раскидистыми, но это и не к чему, потому как урожай проще собирать снизу.

Слезы высыхали и набирались сызнова. Когда она добралась до набережной, Мирре пришлось остановиться и как следует проплакаться. Серая и тщедушная Москва-река не шла ни в какое сравнение с морем, зато она родная, на ее берегах росло много деревьев с надломленными веточками, а у моря – нет: штормы уносили все к горизонту, губили, разбивали о скалы и растаскивали по дну.

Она пошла дальше, скоро уже родной двор, там мать с отцом, братья, соседи, знакомые… Язык не находил слов. Лучше бы не сразу домой… Она снова, в который уже раз, остановилась. Начало не желало сочиняться. Если задать с увертюры верный тон, потом будет проще пришивать к нему такты…Эх, кабы Тамила оказалась вблизи и согласилась выслушать!.. Существовала мизерная вероятность, что она вернулась к матери, но и эта малость лучше, чем ничего. К тому же у Мирры сложилась теплая, хоть и неискренняя переписка с Аполлинарией Модестовной. Заступничество баронессы могло принести пользу, а та по всем признакам ей сочувствовала.

Желание оттянуть неизбежную сцену на потертом ковре отчего дома привели ее в Старомонетный переулок. Дверь отворила толстуха в сальном переднике, за ее юбку цеплялись два сопливых малыша – белобрысый мальчик и рыженькая девочка. Аполлинария Модестовна тоже находилась дома, сидела в единственной оставшейся ей комнате. Что ж, новые власти обошлись с дворянской фамилией без раскланиваний.

Мадам не удивилась гостье:

– Добро пожаловать! Все-таки изволили вернуться? Знать, не угодили вам gourmandises étranger[22].

Услышав ее позабытый голос, Мирра не сдержалась и заревела. Баронесса неожиданно подошла и обняла ее, прижала к груди, как родную.

– Ну полноте, всякое бывает, – шептала она в затылок, не разжимая рук. – Я тоже жду, когда моя девочка вернется. Надо дать вам всем время повзрослеть. Это ничего.

Неожиданно для себя Мирра начала рассказывать, вываливать обиды, отчаяние, тоску, то, чему в письмах не находилось слов. В начинке этого пирога имелось мало правды, но пока она говорила, сама начинала верить вымыслам. Аполлинария Модестовна осторожно отстранила ее, заглянула в заплаканные фиолетовые глаза:

– Он вам изменял? Завел пассию?

– Что? Нет, боже упаси, мадам!

– Я же все вижу. – Она снова обняла свою худенькую несчастную гостью, давая ей возможность выплакаться.

Если бы у Осинской сохранились все ее комнаты, Мирра могла бы попроситься пожить, хотя бы переночевать. Но та ютилась в одной, без служанки, без отдельной уборной и кухни. Надлежало идти к своим и падать в ноги. И все равно после разговора и кипятка со смородиновым листом полегчало. Больное единожды проговорилось и второй раз сумеется, и в третий. Веточка срастется и зацветет. Она поклонилась баронессе и закрыла за собой дверь.

Проводив Мирру, Аполлинария Модестовна налила себе новую порцию кипятка, притушила керосиновую лампу и уселась перед черным окном. Брак – это непросто. Жаль, что она не сумела внушить это своей синеглазой ласточке, легкокрылой песенке. У нее самой тоже сложилось не как в сказках.

В чопорной, но обедневшей семье Рауль-Шварцмеер за неимением солидного приданого очень ценили происхождение, поэтому обрадовались, когда к дочери посватался барон Осинский – небедный, правда влюбленный не столько в прелестную невесту, сколько в неизведанный Восток. Ипполит Романович отказался от всех привилегий своего сословия – от скачек и конюшен, ложи в опере и членства в клубе, выторговав себе квартиру и право заниматься недешевым увлечением.

Проведя всю коротенькую и простенькую жизнь в родительском поместье, Аполлинария Модестовна зачаровалась Москвой, ее многолюдьем и пассажами, великаншами-церквами и вернисажами, элегантной простотой знати и баснословными, непостижимыми тратами промышленников-мещан, раннепетровским зодчеством и непонятным декором ар-нуво. Да, Москва умела брать в плен и держать в заточении сердца и головы.

После венчания молодожены поселились в Старомонетном переулке. Юная супруга летала по комнатам зачарованной лебедушкой, переставляла пуфики и буфеты, вазы и этажерки. Среди этой изысканности она чувствовала себя деревенщиной. Муж смеялся над ней, говорил, что Москва и есть большая деревня. Молоденькая баронесса ревностно охотилась за модисткой, мучилась в выборе лошадей для собственного выезда, открывала свою гостиную, заводила знакомства, посещала дамские кружки. Ей предстояло стать незаменимой, однородной искоркой этого фейерверка, что требовало немалых трудов. Они крепко подружились с Евгенией Карловной и семейством Якова Александровича, с батюшкой Евстархием и грозной настоятельницей Виринеей. Теперь читать приходилось не для души, а чтобы поддержать разговор, стихи же она совсем забросила, сочтя продиктованными неимоверной скукой и провинциальными вкусами. Даже альбомчик кинула в камин добродушных Брандтов.

Супруг не имел касательства к развлечениям, да и ко всему их быту, – он грезил исследовательской карьерой, все время проводил либо на заседании научного кружка, либо в собственном кабинете. Кроме квартиры Ипполит Романович оговорил с отошедшим от дел родителем взнос на финансирование экспедиции в Туркестан. Тогда, на суматошном и переменчивом рубеже веков, многие бредили Азией, бесконечными степями, границы которых незадолго до этого распахнули и раздвинули смелые русские генералы и решительные казачьи полки. Там мнились шелка и специи, золото и бирюза, тучные стада джейранов и бесценные меха куниц, горный хрусталь и тонконогие скакуны под узорчатыми чепраками, урожай персиков, арбузов и алычи, сладкие дыни и отборный виноград. Не то чтобы в Москве это напрочь отсутствовало, были и ткани, и изюм, и пахлава, но все любопытничали посмотреть своими глазами на женщин под покрывалами, верблюжьи караваны и увитые мозаикой, как плющом, мавзолеи.

Барон Осинский наладил сотрудничество с Сергеем Федоровичем Ольденбургом, составлял и носил записки, часами просиживал в приемных, разбирал мудреную арабскую вязь, разговаривал с имамами из Татарской слободы. Аполлинарии он не докучал, их брак светил керосиновой лампой за толстым стеклом: не пылал опасным костром, не обжигал, но и не тлел обреченной на издыхание спичечкой. Дочка Тамила Ипполитовна родилась в одна тысяча девятисотом здоровенькой и некапризной. Аполлинария незаметно поправилась и быстро снова же похудела. Ребенок добавил ей нежности, а любовь разрослась вдвойне: теперь она вмещала не только мужа, но и дочь. Тасенька рано выучилась командовать кормилицей, а потом и гувернанткой, требовала пирожных, сластей, так что маменька выражала серьезную озабоченность фигурой юной мадемуазель. В девятом Ипполит Романович отправился в Первую Туркестанскую экспедицию и через год вернулся с пьяным, ничего не замечавшим вокруг взглядом. Он не польстил жене за ее старания принарядиться и муки тугого корсета, не упомянул, как подросла и похорошела дочка, не похвалил новый комод и круглый столик, не оценил приготовленных французским поваром блюд – специально для него. Глава семейства равнодушно поел, потрепал Аполлинарию по репсовому плечу, поцеловал рыжую макушку дочери и закрылся в кабинете.

Проковылял месяц, второй. Ипполит Романович все так же смаковал привезенные из экспедиции знания и жаждал новых. Старшие научные товарищи его хвалили, обещали много интересных открытий, возможно даже пост в Академии наук и какой-нибудь статус доктора этнографии.

Аполлинария скисла. Она ждала мужа как праздника, как рождественского бала, так, будто он снова сделает ей долгожданное и давно, еще в сказочной шкатулочке обещанное предложение. Она планировала суаре, где почтенная публика будет охать и закатывать глаза от его одиссеи, намеревалась быть представленной ко двору за его заслуги перед отечественной наукой. Не так, ох не так представляла она себе их встречу! Несмелые попытки вытащить карету семейной жизни из канавы оборачивались ссорами – недоставало силенок. Барон более не желал сопровождать супругу в оперу, за обеденным столом не отрывал глаз от журнала и совершенно забросил финансы, отчего те огорчились и пошли ко дну. Интересы супругов разошлись. Баронесса все собиралась навести порядок в супружеском царстве, но тут ее постигло горе: скончался батюшка. Пришлось бросить мужа на произвол его восточного сумасшествия и отправляться в родное имение. Вернуться получилось не скоро: матушка не стала задерживаться на этом свете и отправилась вслед за своей половиной. По возвращении она застала Ипполита совершенно расстроенным: денег на новую экспедицию не находилось, а нутро жгла, крутила страсть к чужой земле и непонятным открытиям.

Что ж, каждому свое. В конце концов, это всего лишь очередное огорчение, а вовсе не беда. Мужчины склонны увлекаться, они никогда не вырастают до конца. Так и ее благоверный где-то внутри остался белокурым кудрявым мальчиком с бесполезной палкой в руке, готовым сражаться с однорогой коровушкой. Это просто их неизбывная тяга к приключениям, не более. Страшно, когда страстью становится игра, она сродни неизлечимой болезни, чревата разорением и крахом. Или пьянство, влекущее небрежение собой и долгом, осмеяние обществом. А у него просто неуемная жажда познания, он ведь с детства отличался богатым воображением и целил в непростые мишени. Это рано или поздно пройдет; пожалуй, лучше просто дать ему наесться досыта, а потом все вернется на круги своя.

Баронесса махнула рукой на помутнение мужнего рассудка и поудобнее уселась на карусель развлечений тороватой московской зимы. Тамила ушла с головой в книжки, ей в тот год втемяшилось в голову стать ученой мамзель, как papa, только в мильон раз важнее. Это увлечение быстро прошло, но придумалась новая игра – болтать с Персефоной. Девочка заходила, когда отец писал или читал, садилась напротив равнодушного мрамора и начинала подробно описывать свой день со взрослыми ремарками и драматичными жестами. Персефона слушала внимательно, не перебивала. За окном волновалась ветла, не хотела оставаться вдовой, трещали морозы, ветер их подбадривал снежными плетями. Дочь Деметры улыбалась уголками мраморных губ и продолжала хвастаться своими яблоками цвета густой крови. Наверняка это намек на несчастную Минту, хоть из ее плоти выросли вовсе не яблоки, а душистая мята или – то ли по сходству звуков, то ли по шутливой прихоти распутных богов – человеческий разум.

Прошло еще два года. Тамила повзрослела и перестала мучить ни в чем не повинную Персефону. Осинский по-прежнему мало уделял внимания жене, еще меньше – хозяйству. Семейный кошель отощал, счет в банке оскудел, так что пришлось закладывать украшения. Тем не менее в двенадцатом Ипполит Романович снова собрался Туркестан, даже не посоветовавшись с домочадцами. Он что-то продал, у кого-то выпросил взаймы и стал упаковывать саквояжи и сундуки.

– Вы снова уезжаете, mon cher? – равнодушно поинтересовалась Аполлинария Модестовна.

– Наука зовет меня, душенька, – небрежно отмахнулся муж.

– А как же… наш брак? Наша дочь?

– Каков конфуз с нашим браком?

– У нас нет денег, – выпалила Аполлинария, не сумев сформулировать фраз для описания иной, более глубокой трагедии.

– Разве деньги – это брак? Или дочь? – Ипполит грустно усмехнулся.

– Нет. Но вы должны понимать, что я чувствую себя брошенной, потерянной, вы совершенно не уделяете мне внимания.

– А вы, сударыня, достаточно ли уделяете внимания мне? – Он выделил ударением последнее слово, и в этот момент она возненавидела его тонкий ум, его гибкий и проворный язык, что умел обвести вокруг пальца, одурачить собеседника и ускользнуть в ряби отвлеченных сущностей.

– Я… я требую уважения к себе как ваша жена и мать вашего ребенка. Вы не можете так просто нас игнорировать.

– Уважения нельзя требовать, его можно только заслужить.

– Разве моих тщаний и моей преданности для этого недостаточно?

Супруг отвернулся, внимательно изучил картину с двумя солдатами, очень похожую на Верещагина, но точно не его кисти. Жена стояла перед ним, гневно скрестив руки на гипюровой груди. Наконец он повернулся к ней – взгляд был усталым и каким-то закрытым, не пускал вглубь.

– Чего же вам угодно, сударыня?

– Чего? Да хотя бы съездить вместе к мадам Шалье!

– Она глупая наседка, а муж ее – фанфарон. Мне с ними скучно.

– Вам не нравится мое общество – вот признак неуважения к супруге.

– А вам нравится мое общество? Вы достаточно ли любезничаете с моими коллегами и друзьями?

– Мне тоже с ними скучно, я не понимаю ваших бесед и не разделяю ваших интересов.

– Тогда позвольте повторно поинтересоваться: что же вам угодно?

– Хотя бы денег!

– Вы снова про деньги. Я уже объяснял вам, что не они суть супружества.

– Но ваши экспедиции стоят денег.

– Как и ваши наряды, приемы и выезды.

– Я готова отказаться от всего ради семьи. – Аполлинария выдохнула предложение, как будто взошла на эшафот.

– Извольте. – Ипполит Романович отвернулся к своему столу и развязал шелковые тесемки очередной папки, из нее посыпались листы.

После этого объяснения последовало еще несколько подобных, но все они заканчивались одинаково – непониманием. Он не желал вставать на ее место, смотреть на жизнь ее глазами. Она попробовала ограничить себя в расходах, но это удавалось с трудом: привычный ритм требовал обязательных трат. Как можно являться на прием в старом наряде, о котором все уже успели посудачить? Как можно не пойти на благотворительный бал, если на нем вся Москва? Как можно не нанимать для Таси новую гувернантку-англичанку, если у всех девочек ее круга они уже есть?

Встречи в супружеской постели, и без того редкие, совсем прекратились. Ипполит Романович засиживался в кабинете допоздна и отправлялся спать, когда Аполлинария уже досматривала третий сон. Он не обращал внимания на призывно отворенную дверь ее спальни; кажется, и саму ее он мало замечал за своими картами и письмами.

Осинский уехал, как и запланировал, весной двенадцатого. Аполлинария предалась грусти. Она прожевывала по нескольку раз их с Ипполитом беседы и находила собственные упущения. Не следовало дерзить, требовать денег и укорять. Наоборот, надлежало заинтересоваться близким его сердцу предметом, тем же Востоком. Глядишь, они бы сейчас вместе ехали изучать неизведанный край. Ведь она не дурочка, много читала и могла бы пригодиться в мужних делах. В детстве, в беззаботной шкатулочке, ее ведь завораживали рассказы Олега Терентьича про дикие языческие народы, их предания и обычаи, обряды и быт. Это же и в самом деле безумно интересно! Почему она дала отставку любопытству и обратилась лицом к светскости? Зачем? Кому это надо? И еще одно, важнейшее: почему она не сказала мужу просто и без обиняков, что по-прежнему любит его больше жизни?

Нынче поздно, Ипполита уж не догнать. Но она не станет опускать руки, напротив, в его отсутствие начитается и превратится из сварливой грызуньи в достойную собеседницу, еще лучше – соратницу. А самое главное, она больше не позволит себе скандалить.

Аполлинария выбрала из библиотеки книжки поумнее, попробовала конспектировать. Дело шло туго, сказывались невнимательность и отвычка школярствовать. Через два года началась война, и сразу же перестали приходить письма из Туркестана. Общество поволновалось новыми разговорами и вернулось к привычным. Осенью Ипполит не возвратился. Грусть затапливала Москву вместе со снегами, подмораживала нутро проулков и опустевших по военному времени казарм. На Новодевичьем уже катались на коньках, а перед Спасскими воротами так и не присыхала к брусчатке соленая каша. Тамила выросла, скоро уже влюбится, тоже станет страдать… Нет. Этого мать не допустит, оградит. Пусть уже лучше выходит по расчету, как давняя подружка Веселина, за богатого и нелюбимого.

Баронесса снова сравнивала себя с пушкинской Татьяной: сценарий для нее написан совсем другой, а финал у них одинаковый: обе замужем и несчастны. Она хотела сочинить стих, но почему-то написала очередное любезное письмецо Евгении Карловне.

Январь выдался суетливым и расточительным, всюду звали, собирали взносы на помощь армейцам, учились делать перевязки и ходить за немощными. Аполлинарии вся эта докука не пришлась по душе, но отнекиваться не представлялось возможным: так велел долг русских женщин и придирчивая мода. В феврале она слегла с тяжелой простудой, закашливалась до остановки дыхания и страдала жуткими мигренями. Множились и матерели дрязги с Тамилой.

Через полгода экспедиция Ольденбурга завершилась, но Осинский с ними не вернулся. Он вообще не встретил их и не сопровождал. И никому не писал. Аполлинария Модестовна проворачивала барабан последних лет, увешанный картинками непримиримой семейной жизни. Вот Ипполит вернулся из первого похода, не радостный, а озабоченный. Потом у них приключилась супружеская ночь без объяснений и вообще без особенного пыла. Дальше она видела только его склоненный над рабочим столом затылок, не лицо. Потом новое расставание.

Сердце ухнуло с удвоенной силой и пустило по телу лишнюю порцию тепла, баронессу бросило в жар: в ее беде виновата никакая не наука и не чудодейственный Восток – ее венчанный супруг попросту влюбился, его помыслами правила иная особа.

Проговорив однажды про себя эту горькую фразу, Аполлинария Модестовна уже не смогла ее забыть. Она корила поочередно его и себя, иногда вероломному супругу доставалось больше упреков, иногда меньше. Себя она тоже жалеть не думала, костерила кикиморой и спесивой коровой, но злость от этих слов не уменьшалась, не отдалялась, не притухала.

Желая отомстить, баронесса стала избавляться от любимых вещей Ипполита Романовича. Сначала подарила Олимпиаде его парадный фрак, потом раздала в церкви пестрые галстуки, отнесла в гимназию две толстенные энциклопедии и пару-тройку скучных книг по истории Древнего Востока. Она хотела спровадить из кабинета и плеточку из козьей ножки, и войлочные аппликации, и сборный макет юрты, но кому они нужны? В конце концов, озверившись на злодейку судьбу, она явилась в авантажную художественную лавку на Тверской, через один или два дома от Елисеевского, потребовала самого главного оценщика и потащила его смотреть Персефону. Еврей-антиквар оказался пронырливым, быстро нашел, кому сбыть фамильный мрамор за немалую, но и не фантастическую цену. Осинская согласилась. Раз нет в ее жизни Ипполита, то и память о нем следовало поскорее отправить на прилавок и дальше – в чужие руки.

Где-то в глубине души она сознавала, что руководили ею не разум и даже не сердце, а простая бабская злоба, поэтому всю коммерцию осуществляла втайне от дочери. Это не требовало особых трудов: Тамила мало интересовалась матушкиными переживаниями. Они не были близки. Однако, сплавив предприимчивому еврею Персефону, Аполлинария Модестовна засомневалась в своем праве: все-таки изваяние принадлежало фамилии Осинских, передавалось по наследству, Тася в детстве любила ее как очередную куклу, наряжала и беседовала, угощала чаем. Лучше бы ей до поры оставаться в неведении. За некоторое время до этого мать с дочерью изрядно повздорили, и в наказание баронесса заперла отцовский кабинет. Пусть так и будет. Неизвестно, что на месте за закрытой дверью, а чего уже нет. На всякий случай Аполлинария Модестовна напустила на себя холода и повторно, с подчеркнутой нетерпимостью провозгласила, чтобы Тася не смела соваться в батюшкины покои, а Липе запретила сплетничать.

Сменялись месяцы, а потом и годы. Тамила подрастала, обрастала прихотями и не вспоминала про скульптуру. Между ней и maman зачастили копытами ссоры. Между прочим Аполлинария Модестовна призналась, что изгнала Персефону, и они поскандалили. Сердце не прекращало ныть, а апартаменты Ипполита Романовича по привычке стояли запертыми.

Выйдя из квартиры Осинских, Мирра первым делом завернула за угол, отыскала укромный дворик и вытащила папироску. Горький дым выпроводил тоску и помог проклюнуться новым продуктивным мыслям. Визит к Аполлинарии Модестовне помог: на ум пришел отличный сюжетец. Она заявится домой не побитой, а вовсе убитой – она похоронит Азифа! Скажет, что муж погиб, а сама она молодая и прелестная вдова. План показался замечательным. Москва не Баку, никто ее супруга здесь не принимал, редкие знакомцы вроде Николя или Андрея давно про него не вспоминали, да они и не чаевничали с мадам Аксаковой. Салоны – непревзойденный рассадник сплетен – закрыты по причине военного времени. Сейчас всем не до пересудов и чужих альковов, убиенных не счесть, так что новое сочинение может проскользнуть, как нитка в иголку, и пришить на место очередной, пусть не нарядный, но внешне неотличимый от правды лоскут биографии.

Она настолько повеселела, что вслед за первой папироской раскурила вторую. От дымного угара закружилась голова, в глазах начало двоиться. Мирра поискала уличную урну, не нашла и выкинула недокуренный остаток в кривую, давно не подновляемую канавку вокруг настурциевой клумбы. Как же ей раньше не пришло в голову такое удобное обстоятельство! Тинь-цинь-линь-динь – и вдова, а с вдовы взятки гладки. И вряд ли ее станут так уж оголтело ругать, все-таки пожалеют в невосполнимом горе. И можно не углубляться в кошмар семейной жизни, отмахнуться, дескать, тяжело вспоминать. Со всех сторон профит!

Окрыленная Мирра выбежала на перекресток, почти вприпрыжку добралась до Полянки, завернула в Бродников, и вот уже он, родной Полянский переулок, вот ее желтый дом с глупыми медальонами по фасаду, с облезлой зеленой крышей и узенькими полосками окон за толстыми переплетами. Совершенно московский дом, таких в Баку нет, пусть не вельможный, зато самый уютный. Она остановилась перевести дух и еще раз повторить детали недавно сочиненной истории. Все складывалось недурно, по крайней мере без явственных противоречий. Ну все, пора!

От стены отделилась удивительно знакомая тень – наверное, кто-нибудь из прежней жизни, но сейчас не хотелось вспоминать, сейчас ее ждали любимая матушка и мудрый заботливый диван в гостиной. Однако что-то все же заставило замедлить шаг… Не может быть!

– Ты почэму сбэжала? У нас так нэльзя. – Азиф говорил негромко, шипящие стелились по земле змеиным посвистом. – У нас это позор на голову мужа.

– Ты… как здесь?

– А ты? – Он усмехнулся, в темноте блеснули две белые полоски. – Куда жена, туда и муж.

– Ты… ты хочешь забрать меня… назад?

– Назад? Нэт, нэ хочу. Ты все равно сбэжишь. От мамы сбэжала, от меня сбэжала, так и дальше будэшь бегать.

– И что же ты хочешь в таком случае? – Мирра осмелела: раз он не желает ее возвращения, то есть шанс договориться.

– Проститься хочу. – Азиф подошел вплотную, она даже автоматически раскрыла объятия, но вместо тепла его тела почувствовала холодное лезвие, рассекающее ее многострадальную плоть.

Хорошо, что Лидия заготовила студень еще третьего дня. Лешеньке, дорогому муженьку, повезло: отправили в деревню за ржавыми плугами, и там удалось разжиться несказанным богатством – свиными ножками. Уже запоздно вернувшись домой, он рубил их на колоде старым дровяным топором и приговаривал:

– Ну все, Лидочка, теперь и зима не страшна.

Это, конечно, было баснословным преувеличением: на двух худых лодыжках не то что до весны – до Рождества не протянуть, но грели не мысли о сытном студне, а уверенные нотки в голосе мужа.

Пока лытки варились на медленном огне, вся их крохотная комнатушка пропотела жирным мясным паром. Тут главное – дотошно снимать шумовкой пену, чтобы студень вышел прозрачным, как летнее окно. Вдобавок к свининке она положила брюкву. Первая – для навара, вторая – для животной сытости. Все одно лучше, нежели бесконечно подливать воду, а потом не выйдет густого настоя. Очищенные, крупно нарезанные луковицы и кружочки моркови полетели в кастрюлю за час до окончания готовки, а в самом конце – засушенные с лета укроп, чабрец и петрушка. На вечер осталось тягомотное: процедить бульон, вынуть мясо, очистить кости от мякоти, разобрать по волоконцам, раскрошить в труху. Когда веки уже слипались, она разделила гущу по чашкам и противням, выложила красивым орнаментом морковку и зубчики чеснока, аккуратно залила жижей. Чем распрекрасен студень, так это долготерпением: будет стоять на морозе неделями и только набираться вкусноты. Потом хозяйка разрежет его смоченным в кипятке ножом на ровные золотистые кубики. В запасниках имелся и домашний, загодя заготовленный хрен, главное, чтобы не случилось перебоев с хлебом.

Собственная Лидочкина мама никогда не заходила на кухню в их добротной усадьбе под Тверью. Maman причисляла себя к эмансипе, курила папироски с длинным мундштуком, читала просвещенные журналы, разговаривала в нос, гнусаво, как будто у нее вечный насморк. Отец любил сборища и пьянки, часто устраивал дома вечеринки-капустники, вокруг него всегда кружился веселый флер непосредственности. Их старинный белый дом на холме остался в памяти одиноким парусником среди бушующего зеленого моря. Все вокруг кипело и звенело, а он все веселился, прыгал по волнам и устраивал детские праздники.

Революцию двенадцатилетняя Лидия запомнила одним непрекращающимся выстрелом. Это убивали старшего брата, посмевшего выхватить из поганых рук беззубого комиссара шкатулку с дедовскими орденами и наградную шашку. Сначала его рубанули этой же шашкой, но та от времени затупилась и проржавела, смогла только поцарапать. Тогда они начали стрелять. Геннадий – ее смешливый балагур Геночка, что брал кататься верхом и учил играть в карты, пока родители ссорились в гостиной, – согнулся пополам и начал медленно падать. Комнату затопило кровью, так что ковер, казалось, не лежал на полу, а плавал в алом. Лидочка рванулась к нему, толком не понимая, что намерена делать: прикрыть собой, вместе погибнуть, страшным юродивым криком заткнуть дуло пистолета. Ее крепко ухватили чьи-то жилистые руки, передали няньке Матвеевне. Больше она ничего не помнила. Все поменялось, обреченный парусник поскрипел выломанными дверями и пошел ко дну. Мать перестала гнусавить, отец сгинул в пучине вместе со своим беспутным корабликом.

Нищета и голод тянулись непозволительно долго, но казались ненастоящими: вроде бы она и не жила, не ходила в школу, не корябала заледеневшими пальцами в уже измаранной тетрадке. Лидии почему-то представлялось, что она только смотрела на худую сероглазую девочку, свернувшуюся в чужом чулане на мешках с отрубями, или на сеновале у добрых людей, или в ночлежке у недобрых. Все мысли вальсировали вокруг еды и пристанища. Больше ничего не существовало: даже злоба на убийц брата куда-то подевалась. Мать как-то приспособилась. Она не смогла уехать за границу, поэтому обучилась новой жизни, которая надела маску подпольного варьете с жантильными услугами. Тогда Лидочка этого не знала, потом уже догадалась.

В четырнадцать она переселилась в приют, потому что мать то ли арестовали, то ли она просто тихо умерла под очередным клиентом. В пятнадцать ее сделал женщиной пузатый сват приютского директора, против воли, зажимая грязной селедочной ладошкой рот. В шестнадцать она устроилась на мануфактуру. Полгода прошло относительно спокойно и почти не голодно: оказалось, что она любила читать и слушать долгие рассказы старух у печи, умела чинить одежду и вязать ажурные салфетки. Пронырливая соседка по комнате даже навострилась сбывать ее рукоделия и приносила взамен то полпуда муки, то вязанку лука, то корзину подгнившей картошки. Все свободное время Лида просиживала в большой фабричной библиотеке, придя домой, сразу укладывалась спать, потому что при вечернем свете петелек не разглядеть и никто не позволял жечь попусту керосин. Зато утром ей удавалось просыпаться с петухами и вязать пó свету. Она поправилась самую малость, но этого хватило, чтобы кожа из серой превратилась в бело-розовую, как изначально предполагала природа. К Рождеству удалось скопить на пуховую шаль, правда ношеную, но не чиненую, без заплат и, главное, необыкновенно теплую. Еще ее научили печь лепешки на простокваше и варить настоящие недельные щи.

К семнадцати все девицы хороши, и большинство из них мечтают о принцах, но Лидия совершенно не думала в ту сторону. Любовные приключения – для роковых и обольстительных красоток, а она уродилась мелкотравчатым середнячком: серенькие глаза без ресниц, тонковатые губы и носик уточкой. Нет уж, ей хватало жидкой столовской похлебки, пирожка с повидлом перед сном, толстой книжки со страдающей и погибающей героиней, льняного клубка под подушкой. Той зимой – доброй и снежной зимой двадцать второго года – у нее все это имелось, и залитый кровью ковер потихоньку уплыл поближе к кулисам, выстрелы превратились в хлопки, а воспоминания о матери снова начали гнусавить ее голосом. Тверь восстанавливалась вместе с Лидочкой, вставляла рамы, стекла, белила стены. Фабрика умножалась числом работниц и надевала красные косынки. Жизнь шла куда ей положено, не обращая внимания на потучневшие погосты.

Елисей и Никита пришли на фабрику оранжевым апрельским полднем. Местный мастер по станкам, вечно пьяный Виктор, сломал ногу, и тут же отказал станок. Их позвали с камвольной помочь. Солнце раздавало направо-налево горячие поцелуйчики, непросыхавшая лужа перед проходной стала съеживаться и вспархивала из-под башмаков мелкой пылью.

Едва новые жеребцы вошли в цех, весь табун работниц заволновался, принялся поправлять воротнички. Никита обладал былинной внешностью: медноволосый, широкоплечий, густобородый, а Елисей походил на потерявшегося принца из сказки: золотые кудри, античный профиль – настоящая синеглазая красота. Девушки дружно прожигали взглядами мужские спины, одна Лида не смотрела в ту сторону – стеснялась и вообще… Станок поломался не дежурно, а напрочь, поэтому спектакль быстро закончился, а возвращаться на камвольную уже не имело смысла.

– Мужики, не сидитя позря, – попросил начальник, седоусый Мартемьяныч. – У нас вяз усох. Айда, подмогните корчевать. Мои-то девахи не сдюжат.

На самом деле боевым работницам и такая работа пришлась бы впору, просто Мартемьяныч жалел баб, прикрывал от начальственных тычков и попусту не шпынял. Наладчики ринулись во двор, и снова весь девичий полк проводил их кокетливыми перемигиваниями. Одна Лидочка упрямо глядела на пришву, наверное, поэтому начальство отправило ее с жидкой стайкой помощниц.

– Лидку, Верку и Дюняшку берите с собой, они покажут, где что добыть… Топоры там, ведра… А сами покамест приберутся, а то пылищей зарастем.

На фабрике давно не имелось настоящего дворника, только инвалид Кешка, мало того что одноногий, так еще и припадочный. Оттого двор потихоньку превращался в помойку: с зимы не выметено, сухостой не спилен. Мартемьяныч давно ворчал, что пора бы навести порядок – чай, девки молодые тут ходят, а не солдаты кукуют на привале, но времени не находилось, уборка откладывалась. А тут вдруг весеннее солнышко усовестило – и пожалуйста.

Лидочка разогнула задеревеневшую спину, потопала за шустрой Дуняшей, задавая на ходу никчемные вопросы про метлы и тачку, каковых давно не имелось. Она привыкла блюсти чистоту, в приюте воспитательницы здорово таскали за косы, если замечали незаправленную постель или какую-нибудь чепуху на столе.

Работа началась споро: Елисей скинул пиджак и начал окапывать могучий вековой ствол. Никита пыхтел с другой стороны. Устав ворочать лопатами, они полезли наверх и стали обрубать ветки. Потом снова наступила очередь ствола, потом снова веток. Девушки волокли к каптерке сучья, брызгали под ноги водой и мели каждая со своего угла. Лидия набрала вязанку хвороста и потащила ее к общей куче. Она шла на достаточном расстоянии от Елисея, но тот как раз кинул под ноги тяжелый ком вязового скелета и пошел вбок, глядя на дерево, а не по сторонам.

Лидочка его прекрасно видела, но огромная вязанка не пускала маневрировать. Он наступал на нее спиной, а закричать не позволяло старомодное воспитание. Так и вышло, что Елисей нечаянно ее сшиб. Хворост перевесил легонькое тело, она повалилась на бок, и вот уже в плечо упирались мелкие камушки, а над лицом склонился взволнованный и растерянный сказочный принц. Его лицо на фоне золота и лазури походило на билибинские репродукции, глаза потемнели от испуга, картинный локон свесился на чистый лоб. Ничего прекрасней она не видела за всю жизнь. Но чудеса на этом не закончились: красавец легко поднял ее на руки и поставил на землю, как фарфоровую куколку, еще и бережно поправил распахнувшийся халатик:

– Простите меня великодушно! Неуклюж с рождения… и к тому же невезуч. Впрочем, можете казнить, мне от вас любая тягость в радость.

– Благодарю. Подобные пустяки не стоят вашего беспокойства. – Лидочка покраснела. Ни в одном члене своего худосочного тела она не чувствовала боли, только в голове звон и легкое кружение, но падение здесь ни при чем.

– Вы… вы такая хрупкая. Мне стало боязно, что вы рассыплетесь. И что я тогда буду делать? – Елисей улыбался виновато и одновременно лукаво.

– Вам угодно шутить? – Ее ресницы сами собой задрожали.

– Отчего бы и нет? Редко встретишь такую удивительную барышню.

– Простите, мне пора!

– Да-да… Но… только один предмет… А вы… вы из?.. – Он кинул короткий и меткий вопросительный взгляд, отчего ее спина сразу выпрямилась, как на уроке танцев под парусом детства, и захотелось присесть в книксене с предательским mersi.

– А вы… вы тоже?..

Больше они не разговаривали, и так уже сказано много лишнего. Елисей принялся махать топором, Никита расщепил ствол и вбил в мертвую древесину толстый кол. Они выкорчевали дерево, а Лидочка с Дуняшей тем временем разобрали присыпанный салатовыми стручками куст бузины, отделили от матери трех повзрослевших дочек и рассадили вдоль забора. Вера щедро поливала все вокруг. Во двор выглянул Мартемьяныч, похвалил:

– Завидное местечко углядели, девки. Давай того… еще понавтыкай. Вона под плетнем… – Он довольно потер руки, предвидя грандиозные улучшения в своем хозяйстве. – Вот газетные говоруны вещают, что в Москве субботники зачались. Сам товарищ Ленин навоз собирает по улицам и беднякам на огороды раздает. Вот и у нас, кажись, такой же мароприятий.

– Не навоз, а бревна, – поправил его Никита. – Газеты внимательней надо читать, дяденька. А насчет малоприятия вы верно заметили.

– Эх, навоз бы и нам не помешал. – Мартемьяныч не обратил внимания на реплику и собрался топать дальше по нескончаемым фабричным делам.

– Так вы напишите товарищу Ленину, он вам пришлет, – тихо усмехнулся ему в спину один из двух, даже непонятно, кто именно.

Елисей принялся откапывать застрявший корень. Лида побежала к поредевшей, но все еще дородной бузине. Простая и полезная работа лихо гоняла молодую кровь, хотелось плясать и прыгать, нестись вприпрыжку, кружиться и влюбляться. У нее сбилась набок косынка, а он рассмеялся и поправил грязной ладонью, так что остались пятна. Потом она нечаянно плеснула воды ему на штанину, а он хохотнул, дескать, вот и поквитались.

Вечером они шли рядом, потихоньку переговаривались. Елисей тоже оказался выходцем из неудобного сословия, отца с братом расстреляли, мать сошла с ума, а двух младших детей прислуга выдала за своих, увела и спрятала. Он вырос в деревне у тетки, а потом подался в Тверь на заработки. Обычная история, очень напоминавшая ее собственную.

На почве похожих воспоминаний сначала сдружились, а потом и поженились. Он сделал предложение уже летом, а расписались они на пороге двадцать четвертого, спустя год с того сказочного апреля. Позади остались головокружительная майская черемуха, жаркие летние луга, его голое плечо, словно вырезанное из молодого кедра, катания на санях в обнимку, искристый снег в лицо и жаркое влюбленное дыхание совсем рядышком с ее припухшими губами.

В восемнадцать она стала женой, а в девятнадцать – матерью. К зиме у них родился Игнат, и звук нескончаемого выстрела окончательно смолк. Малыш рос крепеньким и веселым, совсем не похожим на Лидочку: льняная макушка, отцовские глаза и абрис губ покойного Геннадия, как будто это он улыбался, уплывая навсегда. Молодая мать порхала над сы́ночкой счастливой голубицей. Казалось, к ней приплыл тот беспечный парусник из детства, белый лоскуток в зеленом море; ничего он не разбился, просто немножко заблудился в бурю, но все равно нашел и верный маршрут, и свою пристань.

Их радостное плавание длилось уже три года. Сегодня у Гнатушки именины, два годика, Лида наготовила студня, напекла гречишных блинов, Елисей выстрогал для сына деревянную лошадку-качалку, немного кособокую, зато с удобным седлом и ручками. К столу решили пригласить Фаину, бывшую соседку по фабричному общежитию, Никиту с пузатой женой, которая в ожидании собственного карапуза нянчилась с Игнатом и баловала его сушеными грушами, хлопотливую крестную Авдотью, вдовую Соньку-хромоножку, чтобы немножко скрасить ее споткнувшуюся жизнь. Ничего особенного не предполагалось в соответствии со скудным семейным кошельком, но самогонка умела развлекать почище струнного оркестра.

Дом, где холостяковал Елисей, камвольная фабрика отобрала у скобяной лавки, когда ее хозяин помахал платочком красным знаменам и отправился искать удачи на польских, или чешских, или немецких берегах. В купеческом доме разместили контору, потому что старая сгорела, и на ее место лучше бы протянуть крыло цеха, а в многочисленных дворовых постройках разрешили жить работникам. Этих приземистых прочных клетей насчитывалось штук семь или восемь – видно, прежний хозяин-купец отличался запасливостью. Некоторые топились наскоро состряпанными буржуйками, а Лиде повезло: после свадьбы (не настоящего венчания, а торопливой гражданской регистрации) их поселили во флигеле, где раньше бытовали приказчики. Одна комнатка досталась им, вторая – семейству Никиты, третья – вдовой Соньке с детишками ввиду ее жалкого положения. Последнюю делили незамужние фабричные девки, но с ними Лидочка дружбы не водила – ей казалось, что они не сводят масляных глаз с ее суженого.

На часах обе стрелки слиплись в одну, прилично отстав от семи, но еще не дойдя до восьмерки. Сбор объявлен на полвосьмого, значит, уже вот-вот. Лида выплеснула во двор таз с мутными остатками посудного мытья, принесла в ведре свежей воды. Жаль, что водопровод сломался и ничьи руки не доходило его починить. Все знали, что это сработало не Провидение и не случай, а пьяная Коростылиха со своим хахалем из зависти, что в приказном флигеле течет вода из крана, а в их клетушке нет. Остальные жильцы промолчали, посчитали, что так справедливее, – вот такое пролетарское братство. Никита с Елисеем все намеревались заняться водяными таинствами, но пока не получалось.

Всю неделю по небу гуляли тучи, а сегодня распогодилось. Лидочке нравилось думать, что природа так чествовала ее Гнатушку. Он сегодня вел себя примерным карапузиком, не капризничал, к вечеру послушно надел новую рубашечку и до сих пор не испачкал. Надо к лету сшить ему матроску, и будет на их паруснике настоящая корабельная команда. Она бездумно поправила завернувший угол скатерти, и тут же в окно постучал шутник Никита. В следующую минуту в коридоре засмеялась Авдотья, услышав ее, стукнула дверью и Сонюшка. Все! Гости в сборе, недоставало лишь хозяина.

– Ну что, по чарочке? – на правах единственного мужчины спросил Никита. – А потом подождем главу семьи.

Авдотья недовольно скривилась – к питью ее душа не лежала, а дома ждали собственные детишки.

– Давайте садиться, – предложила Лидия, хоть внутри царапались коготки недовольства. Нехорошо затягивать, и без того гости голодные, а угощенье не барское.

– А давайте, – согласился Никита и отодвинул лавку, давая пробраться за стол своей беременной супруге.

Начались поздравления и пожелания, самогонка убывала, хозяйка бледнела.

– Да что же это он! – в сердцах выплеснула Соня. – Кудыть сам запропал?

– Дела у мужика, небось станок сломался. – Никита предпринял удачную дипломатическую попытку. Застолье медленно прошествовало дальше – к лапше. Разговоры скучнели, глаза гостей убегали от Лиды, как будто играли в салочки.

Знакомые шаги она услышала без четверти десять, когда всем пришла пора расходиться. Дверь отворилась, на пороге возникли сразу двое: отец именинника и с ним черноокая, грудастая и горластая Лариска, как будто только что из табора, – главная красавица фабрики, а по совместительству любовница большого начальника.

– Добрый вечер честной компании, – поздоровалась она с плутовским прищуром.

Ей ответил удивленный разнобой:

– Здравствуйте.

– Добрый вечерок.

– И вам не хворать.

– А я токмо глянуть на бедового, на шалопая тутошнего. Сколько ему, два? Нальешь, хозяйка? – Лариска подошла к столу, бесцеремонно взяла Никиту за плечо и подвинула к пузатой жене, освобождая себе место на лавке. Ее глаза ощупывали женские лица: удивленное Авдотьино, хищно оскалившееся Сонино, побледневшее Лидочкино. – Как погляжу, это ты мамаша? – безошибочно выбрала она Лидию.

Та кивнула. Черные цыганские брови пренебрежительно подпрыгнули и встали на свое место, Ларискино лицо, и без того неотразимое, украсилось маской превосходства, которую отлично разглядели все присутствующие. На подмороженного Елисея никто не обращал внимания.

Вечеринка мигом смазалась и протухла, Лариска недолго пробовала растрясти публику, вскоре ей надоело, красивые полные груди поднялись над столом, тревожно замерли над понурым Елисеем, потом неземная красота покинула скромную комнатку.

Убирая со стола, Лидия подыскивала слова, но не находила.

– Ты не должна думать дурного. – Муж сам начал разговор. – Эта дама – корсар в юбке, Соловей-разбойник, атаманша. Она пришла к вечеру с кофемолкой. Эх! Помнишь, раньше были кофейные зерна и мы их мололи в ручных мельницах, а потом варили в турках и по всему дому пахло удивительно хорошо и совсем не по-русски? – Он обнял ее сзади, прижался подбородком к макушке и мечтательно поглаживал пальцами ее обмякшие предплечья. – Ну? Вспоминай!

– Да зачем мне это?

– Затем, что у этой… этой женщины имеется кофемолка, и ей приспичило именно сегодня ее чинить. И чтобы именно я этим занялся. Вцепилась как голодная пиявка. Я и починил-то быстро, но она не уходила, начала рассказывать про какой-то допотопный ткацкий станок, мол, в музей сдать хочу, надо посмотреть и по возможности тоже починить. Я ссылаюсь на именины, а она не отпускает. Вытащила германскую точилку для лезвий, мол, и ее чини. Я гляжу, а она и вовсе не поломана. В общем, не смог избавиться от нее и привел домой.

– Целых два часа вел?

– Два часа? Мне показалось, полгода! Прости великодушно. Она все болтала. И напросилась ведь сама, а отказать неловко. Говорит, мы же товарищи, надо получше знать, что у кого за пазухой, чем дышит, нет ли контрреволюционных настроений. Я, честно признаться, испугался этих ее слов. Думаю, пойдет копать, а у нас с тобой биографии… Потом еще оговорит, мол, собирались и контрреволюционные заговоры плели. Бог с ней, пусть посидит, не объест ведь. Вот так и вышло.

– Да нет, Лешенька, не так. Ты привел в наш дом на именины нашего сына гулящую девицу. И она на тебя смотрела так, будто… будто только что с тобой прелюбодействовала.

Лидия выпалила это против воли, само вылетело вместе со всхлипом. Она прекрасно усвоила в своем благополучном детстве, что воспитанные особы не опускались до банальной ревности. Елисей отстранился, заглянул ей в лицо и помрачнел:

– Ты что, плачешь? Ты всерьез ревнуешь?

– Нет, я веселюсь!

– Перестань, Лидочка. Ты же знаешь, что Лариска – любовница Колгота. Зачем ей такие нищеброды, как мы?

– А затем, что Колгот – толстяк, плешивый уродец, таракан! А ты у меня – сама… сама прелесть. На тебя нельзя не заглядеться, а Лариска как прочие женщины!

– Лариска, конечно, прохиндейка, но вовсе не безмозглая. Она не из тех, кто упустит свою выгоду, поэтому будет за Колготом как сыр в масле. Ей лишь бы взбаламутить всех и вся, закрутить вокруг себя водоворот, главное – чтобы говорили только о ней и думали тоже. А что говорят и думают – без разницы. Такая вот особа.

В ту ночь они сладко помирились, но супружеским ласкам не удалось окончательно вывести недоверия. Неделю или две ее донимали подозрения, потом буря в голове начала утихать, отодвигаться житейскими хлопотами. А после крещенских грянуло снова: забирая Гнатушку из яслей, она услышала шепот:

– Вот она, гляди!

– Фи, против Лариски неча, кура ощипанная.

Лида вышла, коротко попрощавшись со всеми вместе, глаз не подняла, сплетниц не разглядела. А зачем? Сегодня шептались одни, завтра другие. Как сказал мудрый русский народ, на всякий роток не накинешь платок. Значит, сердце ее не обмануло: Лариска положила на Елисея свой цыганский глаз. То ли ей надоело под пузатым недомерком, то ли у того все части тела уродились короткими и Лариске не хватало до счастья пяти сантиметров, то ли захотелось полакомиться красивым и ладным, то ли просто на чужое она оказалась падкой – причин можно придумывать много. Ни в какую Ларискину любовь Лида, конечно, не верила, но это тоже совсем не важно. Надо решать не про них, а про себя: молча терпеть или уходить?

Ядреная зима вылилась в дружную весну, с талыми водами наполнялась тоской и комнатка в приказном флигеле, где Лидочка все чаще и чаще куковала вечерами без своего сказочного принца. Однажды Сонька-хромоножка поделилась, дескать, черноокая наведывается к твоему благоверному, курят они вдвоем на лавочке, беседуют. Муж подтвердил: да, приходила, задавала всякие глупые вопросы. Лида против собственной воли стала сворачивать с привычных тропок, чтобы проходить мимо камвольной: то забежит с пирожком к обеду, то принесет новости про Игнаткину сыпь, то просто так. Один раз Лариска повстречалась на проходной, другой раз она стояла рядом с Елисеем и держала его под ручку, как свою законную добычу. При этом все видели с ней и Колгота, или Климентия Виссарионовича, члена губернского комитета, комиссара Гражданской войны, идейного большевика, бросившего духовную карьеру ради революционного дела. С ним она тоже ходила под ручку и просто так, носила на гордо расправленных плечах свою безмерную цыганскую красоту. Все это наблюдали, а Тверь – городок небольшой, уютный, знатный любитель перемывать косточки. Больше тянуть с решением не имело смысла: надо уходить. Получалось, что Лариска получит обоих, а Лиде не останется ни одного.

Весна закончилась без романтики, лето началось без дождей – злое, палящее, с беспокойными ветрами и даже пыльными бурями. В первую июльскую пятницу они крепко повздорили из-за пропавшего полотенца, жена подозревала, что Елисей отнес его в норку любовницы, чтобы подтираться после запретных утех. Он отнекивался, твердил, что любит одну жену:

– Ты послушай, она ведь совсем из другого теста. Она… хабалка! Пишет вместо «счастья» «щасте» и говорит «мыша». Ну что у меня с ней может быть общего?

– А зачем она тебе вообще пишет? И почему ты тогда ее не прогонишь?

– Да как ее прогнать? Ведь засмеют. И сама она языкастая, хоть и дурная. Стану посмещищем, и что, тогда лучше тебе станет? Давай будем выше этого, мы ведь не из шантрапы подзаборной, имеем воспитание.

– Вот за это воспитание она на тебя и клюнула, – догадалась Лида. – Если бы ты захотел, мог бы притвориться грубияном и… и топором стоеросовым. Ей бы враз прискучило, топоров вокруг не счесть. А так – воспитанный, из благородных, как не полакомиться?

– Ты ругаешь меня, что я не топор?

– Нет, я себя ругаю. Зря поверила тебе, зря дала заморочить голову. Сегодня Лариска, завтра Наташка, мало ли падких на сладенькое? Ты ведь у меня сладенький, Лешенька, уж я-то знаю. Не надо было мне тебя любить.

– Надо, Лидочка, еще как надо. – Он кинулся к жене и принялся жадно целовать, хоть она и отбивалась.

– Давай уедем отсюда, – прошептала Лидия, пока муж стягивал с нее юбку.

– Куда?

– Да хоть куда. Лишь бы ее не видеть больше.

Они как будто снова помирились, даже договорились серьезно обсудить переезд в соседнюю Вологду, но не успели: в следующий четверг на камвольной стряслась беда: станок заклинило и неуклюжей работнице прищемило руку. Она истекала кровью и ругалась сапожным матом, пока не сомлела, Елисей разбирал станок, весь перемазался в крови, а потом его забрали в участок для разбирательств. Вот тут бы и пригодился Ларискин Колгот, но парусник наскочил на мель. Не одной Лидии докладывали про шуры-муры благоверного с черноокой красоткой. Большой начальник Климентий Виссарионович не пожелал оставаться в дураках, Лариску-гадину отлучать от своего начальственного тела тоже не захотел. Ее цыганская красота разжигала в нем давно потухшие угольки, и за это прощались любые проказы. Авария на фабрике – не такое происшествие, чтобы докладывать наверх, однако оно вполне подходило, чтобы отшлепать своих для острастки. Можно было свести все до собрания, в крайнем случае до увольнения, но Елисея обвинили в саботаже и сразу же расстреляли, даже не дав проститься с худосочной женой, с плаксивым мальчишкой.

Это все произошло за две недели, Лидия словно оказалась в пустоте, даже без стен, чтобы защититься от чужого любопытства. Она лишилась рассудка, мычала коровой и рычала раненым волком, метала кастрюли в окно и рвала на части недавно добытые, совсем новенькие занавески в веселый горох. Она словно утонула вместе с парусником и теперь, лежа на черном морском дне, разваливалась на части. По ночам снился почему-то не Елисей, а Геннадий, он обнимал Лариску и тонул в красном ковре. В ушах грохотал нескончаемый выстрел, трещали палубы, ломались мачты, рвалась на куски парусина.

Она потом не могла вспомнить тех дней. Вроде бы их с сыном выгнали из дома и едва не потоптали конями, а может, то привиделось в очередном кошмаре. Вроде Сонька-хромоножка подносила воду, но зубы так стучали о стакан, что пересохшему горлу не досталось ни глотка. Как и что она ела, где спала? Единственное воспоминание – Ларискино искривленное лицо, тревожный, неуместный в эту пору петушиный крик и зажатый в ее собственном, Лидочкином кулачке пустой бутылек от крысиной отравы. После такого из Твери следовало бежать.

Окончательно прийти в себя получилось только в вагоне долгоиграющего поезда Москва – Владивосток. На руках спал ее малыш – копия отца и еще немного покойного дядюшки Геннадия. Раз к ней прилеплен Игнат, нельзя идти ко дну, не добыв ему билет в первый класс на настоящий пароход, а не на глупый щепочный парусник.

Состав резко затормозил, что-то холодное – железное или стеклянное – стукнуло по ноге. Лидия наклонилась и увидела свою собственную сумку, сшитую из вышедшего в отставку станочного кожуха. Это Елисей принес, чтобы кинуть зимой на половицы вместо коврика, а она не дала – раскроила и заново собрала в большую и прочную сумку. Сверху еще нашлепала ромбов, кружков и треугольников, чтобы замаскировать прорехи. Вот эта сумка и стояла у ног, но она не помнила, кто и как ее принес, что внутри. Пальцы привычно отстегнули клапан, нащупали бутыль с молоком, кулек с гречей, еще один с рисом, маленький ковшик, жестяную кружку, раскрошившиеся сухари, несколько спекшихся комков сахара. Как будто кто-то рачительно собирал их с Игнатом в поход… Или это она сама? Обследовав сумку, рука полезла в карман ватника, и только тут Лида осознала, что сидела летом в зимней одежке, а на ногах у ней болтались тяжелые прорезиненные ботинки. В кармане обнаружились бумажки, она не стала вытаскивать их наружу, но и без того поняла, что это купюры. Но у них с Елисеем денег не водилось, значит, все-таки не сама собиралась, добрые люди проводили. Все это сейчас было очень кстати.

Долго ехать в одном вагоне не имело смысла. Она вышла на предвечерней станции, попросилась на первый проходящий поезд безбилетницей. Сунула проводнику денежку и получила спальное место. Давно ее не посещал такой крепкий и здоровый сон, никто не пролазил в него: ни Геннадий, ни Елисей, только под утро погрозила пальцем перекошенная Лариска – никакая не раскрасавица, черная гадюка с торчащими клыками. Назавтра она снова вышла, не доезжая до Саратова. Большой город – много глаз, а ей сейчас нужно отсидеться в безлюдье. На ночь их пустила сухóточная крестьянка, Лида представилась Евдокией, сына назвала Петюней. Новый день – новая дорога, на этот раз до Екатеринбурга. После обеда в вагон вошли милиционеры. Она их увидела еще на перроне, поэтому засобиралась, лишь только первый ступил в тамбур, а второй и третий еще стояли на подножках. Пронесло. Лидочка выскочила в сельцо без названия, там дождалась товарняка и упросила подбросить до станицы.

– До какой еще станицы? – удивился машинист.

– До любой.

– До людей, что ль?

– Ага.

Она добралась до Екатеринбурга, но в город не пошла, объехала на сердобольной подводе. Еда заканчивалась, она покупала еще. На несколько теплых ночей их укрыл стог сена, но потом задождило, пришлось искать крышу. Жить под открытым небом ей нравилось больше: не приходилось врать. Однако лето ведь не круглый год. Деньги Лидия тратила по чуть-чуть, старалась собирать в поле щавель, в лесу ягоды, на полях редис или огурцы. Однажды повезло выкопать под покровом сумерек с полведра картошки. В ту ночь они с Гнатушкой опять не пошли проситься на ночлег, залегли под кустом, развели костер, напекли картохи. Но назавтра следовало двигаться дальше, и пора бы уже определиться, куда, в конце концов, лежал путь.

И снова они куда-то ехали в товарняках, шли пешком, просились в чью-то подводу, слезали, не доезжая до намеченного пункта, и топали в обратную сторону. Лидия запутывала следы с такой отменной старательностью, что сама не смогла бы себя найти, куда уж остальным. Теперь неясно, сколько времени кружила она волчицей, но деньги закончились, вещи оказались проданы или обменены, добрых людей попадалось все меньше. Она нашла себя в лесу под Оренбургом, от ягод пестрило в глазах. Это означало, что совсем скоро они не умрут. Игнатка плакал – наверное, проголодался. Над головой ухнул тетерев. Хорошо бы соорудить силки на птицу, тогда можно долго не искать крыши, а потом она соберется с силами и поедет в далекий Ташкент или Бухару, к теплу. Там, если повезет, наймется батрачить, придумает себе какое-нибудь съедобное прошлое. В Самарканде или Ашхабаде ее искать не станут, там свои правила.

По лесной дороге проехала громоздкая телега с певучей бабой, но вместо того, чтобы напроситься к ней в попутчики, Лида зажала Гнатушке рот и стала пробираться в чащу. Ей бы только передохнуть несколько дней, никого не видеть, никому не врать. В кармане фуфайки еще есть спички и соль, горстка риса, несколько картофелин. Она сварит в ковшике кашу, для сладости накидает туда ягод, мяты. Сначала накормит сына, потом будет думать про важное. Наглая ветка хлестнула ее по лицу, оцарапала щеку. Из-под ног метнулась ящерица, скрылась в кустах. Значит, вода недалеко. Лидочка разулась, повесила ботинки на шею, а фуфайку повязала на пояс, усадила сына на спину, на валик, нырнула в лесную пучину. Справа остались старожилы дубы с их шепелявыми советами, слева подмигнула ржавым боком усыхавшая ольха. Синие ели выстроились полукругом и кормили белок, от солнечного лучика оторвалась золотая паутинка и все никак не хотела тухнуть. Треск, стрекот, уханье и писк заглушали шаги, дорога осталась далеко позади, ноги радовались пружинистому мху или мягкой, приветливой траве. Она шла долго, или так только казалось, ходьба утомляла тело, но успокаивала голову. Лесные запахи выставили вон воспоминания о приторных Ларискиных духах, о тухлой угольной каптерке, где пришлось долго прятаться перед тем, как…

Через час или полтора затекшая спина потребовала передыха, Лидия спустила Игната на землю, полезла в кусты собирать землянику и тут же наткнулась на большое семейство грибов. Осталось только развести костерок и поджарить их на палочке, а потом все-таки соорудить силки. Солнце потрепало верхушки берез и ушло на запад, скоро закат, самое время развести огонек и устраиваться на ночлег. Она распрямила плечи, вдохнула полную грудь терпкой лесной свежести… и тут ее убил Степан Чумков.

Егерскому сыну Турсыну Бахадурову повезло проучиться четыре года в русской школе многолюдной оренбургской станицы Спасской. Там русский язык стал для него наравне с родным, благодаря чему карьера нынче обещала вырасти знойной красавицей, а не рядовой замарашкой. Турсын сызмальства ненавидел все скучное и трусливое, оттого и сбежал из отцовского дома. Он промышлял извозом, но кормился древним, как сама степь, барымтачеством[23]. По этой причине и не побоялся связаться с бузотерами, как их называл тогда уездный урядник Самоедов. (Кстати, откуда взялась его смешная фамилия? Мало верилось, что предки усатого крикуна урядника в старину пожирали трупы врагов или, того хуже, своих погибших вождей.)

В степи, с конями, с джигитским братством жилось намного веселее. Со временем любопытство и лихая голова завели Турсына в повстанческий отряд под предводительством бесстрашного, но отнюдь не сорвиголового Амангельды Иманова, Им пришелся не по душе царский указ о мобилизации инородцев, потом вспомнились прочие обиды от властей, и в итоге повстанцы изрядно пошумели в азиатских владениях российского самодержца. В шестнадцатом у них получилось сковырнуть старый порядок в Тургайской области и раскочегарить соседние: Семиреченскую, Туркестанскую, Закаспийскую – в общем, всю имперскую азиатчину.

Казачье ополчение и армейские полки с пулеметами легко справились с мятежниками, пару сотен казнили, тысячи обездолили, но всех под корень так и не извели. Например, Турсын со своей ватагой до самой Октябрьской революции летал по степи, кусал за бока неповоротливых генералов, захватывал аулы и станицы, потом отступал, но в плен и на виселицу так и не попал. Они кочевали своим собственным маленьким государством, избирали угодных вождей, взимали подати, платили жалованье. Он полюбил воевать, выстраивать стратегии, искать ходы-выходы и между делом обнаружил в себе талант ладить с людьми. Степняки попадались всякие, одного требовалось припугнуть, другому – залезть в душу и в пустой казан. У Бахадурова здорово получалось шевелить чужие, закосневшие от безделья и беспросветности мозги, встряхивать всю черепушку целиком, выкидывать из нее лежалый мусор, наводить порядок. Этот навык оказался самым ценным для карьеры в Красной армии.

Революция в тот момент принимала всех без оглядки, на грани бытия с небытием молодая советская власть не строила из себя разборчивую невесту. Турсыну она тоже обрадовалась, даже выдала винтовку в знак особого доверия. Оружия хватало не всем – он выделился или просто повезло, и это стало хорошей прелюдией к судьбе. Если молодой барымтач Бахадуров, вступая под красные знамена, и не все понимал из большевистских словопрений, то его отменно просветили погони за беляками по бесконечной Сары-Арке, сражения в Сергиополе, Лепсах, Казалинске, потом под Кокандом, Бухарой, снова в Семиречье и еще одному Аллаху ведомо где.

Поначалу думалось, что с его хваткой, удалью и везением получится сделать военную карьеру, но большая часть командного табуна – три четверти офицеров – пришли в РККА из царской армии, они учились батальному искусству в академиях, потом набивали руку на фронтах японской и германской. Турсын сразу понял, что с такими не стоило байговать[24]. Но имелись в этом неудобном для большевиков моменте и маленькие плюсы: красное руководство не больно доверяло бывшим золотопогонникам, поэтому к каждому офицеру приставляло соглядатая из своих, проверенных, при этом наделяло неограниченными полномочиями. У соправителей спрашивали совета в построении хитроумных тактик, к ним прибегали для судейства в кадровых неурядицах, они присутствовали на всех совещаниях, даже непозволительно секретных, и знали, какого цвета нижнее белье у самого верхнего чина. На это место вполне мог сгодиться и красноармеец Бахадуров, хоть его мало интересовали подштанники, а больше – служилое ремесло. Он решил пробиваться в ряды комиссаров. Справиться оказалось довольно просто: выходец из низов, притом инородец, закаленный мятежами и затяжными битвами с басмачеством. Комиссарствовать понравилось меньше, чем командовать, но больше, нежели конокрадствовать, руководство РККА его ценило, солдаты слушались, а самое главное – красные уверенно побеждали беляков.

Наконец все затихло: казачьи полки ушли в Китай, прихватив с собой господ, купцов и баев. Степной пожар потушен, пора сеять семена для нового урожая. Однако Турсын ничего не умел, только красть коней и воевать, поэтому он остался на службе все в той же комиссарской должности. Со временем стало казаться, что фуражка прочно приросла к невысокому смуглому лбу, а глаза – раскосые, лихо нацелившиеся к вискам – будто плохо видели без ее привычного козырька.

В двадцать шестом ему исполнилось уже тридцать пять, но завести семью как-то не хватило времени. Причиной тому вряд ли служил тонкий шрам через левую щеку и покосившийся оттого рот. Скорее иное: молодые девчонки смотрели на него как на старика, а те, что постарше, уже давно нянчили детишек от других. Эх, женское сердце – это не белогвардейский разъезд и не казачья станица, его винтовкой или саблей не завоевать! Об этом он печалился, распивая вторую бутыль с новым командиром – Степаном Чумковым. Они присели на обеденный перерыв, но все никак не могли встать.

– Мне чудится, Тор… Тыр… Турсын Семига… Сенбигалиич, что вы изволите кокетничать. Бравый офицер, не инвалид, коммунист – не думаю, чтобы вы не имели успеха у товарищей противоположного пола.

– А у вас как сложилась личная жизнь, Степан Гаврилыч?

Чумков смекнул, что весь этот разговор не для жалоб на сердечную неустроенность, а чтобы вызнать про тыловые укрепления нового комполка. От этого открытия внутри не зародилось никакой неприятности. Досаждало совсем иное: сотрапезник по-русски изъяснялся совершенно свободно, имя-отчество командира скатывалось с его губ, как саночки со снежной горки. Сам же Степан не мог даже обратиться к тому без запинания. Это стыдно. Надо зубрить и вообще неплохо бы выучить язык, раз пришлось служить в здешних местах.

– У меня нет личной жизни, у меня только семейная. Я… – Он хотел снова назвать комиссара по имени, но передумал, ограничился безличной формой: – Я уже восемь лет как счастливый женатик. Учудился с первого взгляда. Моя Тамила – бриллиант, дай бог и вам такую расчудесицу.

– Иншалла! – Бахадуров разлил, поднял свой стаканчик, они выпили. – Знаете что, Степан Гаврилыч, не надо называть меня по отчеству, да? Вижу, трудно вам. Запомните одно имя – Турсын.

– Тогда и вы меня – просто Степаном. При рядовых, конечно, по званию, а так можно и Степкой. – Он протянул руку и рассмеялся.

– Лады. – Рукопожатие показалось излишне крепким, как будто комиссар, по-новому политрук, предупреждал, что он не рохля. – И давай сразу на «ты», как бы без этих белогвардейских заморочек.

– Балалаечно! На ты… Мда, потихоньку убираются из армии их благородия, наши сосиски приходят. Вот меня выдвинули.

– Так познакомишь со своей… Тамарой? Из каких она? Тоже как бы пролетарская кровь, как и ты?

Чумков не следил за лицом собеседника – там все маски выдавались заранее, как в костюмерной перед спектаклем, – он следил за своим собственным, чтобы не потемнело, не заболотилось разочарованием. Впрочем, тут и огорчаться нечему, такая у комиссаров работа, для этого они и нужны в армии.

– Мой отец служил учителем в московской гимназии, и эта колбасятина изложена в личном деле. Я не из заводских. А супруга моя – потомственная дворянка, если хочешь, дочь барона Осинского. И этого прелюда мы не скрываем. – Он подчеркнул голосом важный глагол, чтобы сразу затвердить, что Турсын не вытащил из него клещами признания – наоборот, он сам обо всем открыто рассказывает и ни капельки не смущен. – Раз советская власть удушила сословия, то и бывшие наши дворяне все равно что крестьяне. Равенство – оно для всех, не только низшие стали равны высшим, эта машинка умеет крутиться и наоборот. Кстати, товарищи Ленин, Дзержинский, Зиновьев, Луначарский и многие другие тоже из дворян, если вдруг не знал.

– Да ладно тебе, Степан Гаврилыч!

– Степан.

– Да, Степан. Я ж как бы не про то. Ну выпил, бывает. Я и сам, если хошь, после шестнадцатого с алашординцами… ну и так далее. Однако вовремя понял, что их табун не в ту сторону скачет, да?

Здесь Бахадуров слукавил, в его биографии не наличествовало такого эпизода. Однако сейчас показалось уместным приврать, хотя, может, и не стоило. Комполка ему однозначно нравился: умный, не позер и не хвастун. Лучше с ним дружить.

– Так что насчет знакомства? А? С Тамарой-то? Хоть посмотрю, какие бывают столбовые дворянки. Правильно? Так у вас говорят?

– Не Тамарой, а Тамилой, Милой. Приходи хоть сегодня… А насчет столбовой не знаю. Столбовые с допетровских времен, то бишь упоминаются в Столбцах. По-моему, ее пращур прибился уже при Екатерине, край – при Елизавете. Да ты приходи в гости, она сама тебе расскажет. На сына моего посмотришь – будущий солдат.

– Солдат? А я так помышляю, что к его взрослости мы с тобой как бы уже всех победим. Эхма!

– Не думаю… Тут такой свистоморок: империи развалились, сейчас новые хозяева пойдут отбирать все, за чем старые недоглядели. Надо держать палец на курке.

– Тогда мне тем более поскорее надо жениться, да? – заторопился Бахадуров, но схватился не за фуражку, чтобы бежать за невестой, а за бутылку, чтобы разлить по очередному стаканчику.

Чумковы переехали в Оренбуржье с тремя чемоданами, шинелью, зипуном, смешным медвежонком Кимом и полугодовалой гусеницей Владкой, Тамила тряслась над дочуркой, данной, как ей казалось, взамен безвременно усопшей Есении.

Степану Гавриловичу нравилось подсчитывать лета и зимы. Его семья – ровесница революции – болела и выздоравливала вместе со страной. Первые годы новой власти выдались совсем страшными, и Чумковы прожили их в тревогах, разлуках, потеряли золотую малышку Есению. Потом стало поспокойнее, недовольные усмирились, началось строительство. Тогда он отучился на командирских курсах, обзавелся рекомендациями, закучерявилась карьера, родились Ким и Влада. Нынче все совсем замечательно: никто больше не думает, что коммунистам судьба пообвыкнуться, присмиреть и отправиться в небытие лихим пинком какого-нибудь нового сапога. Это хорошо. Значит, можно заняться чем-нибудь домашним, мирным – например, приладить качели на старую грушу или соорудить скамейку у крыльца, чтобы Мила сидела с книжкой, Владка спала рядом, а Ким играл в войнушки с мурашами. Еще хорошо бы купить свою собственную кровать, чтобы не бояться постельных клопов и не поливать все подряд карболкой. И посуду: жена так придирчиво и брезгливо перебирала на новом месте побитые чашки, что ему приходилось стыдливо прятать глаза. Ничего, всего у них будет в изобилии, он расстарается. Мила ведь пожертвовала ради него и Москвой, и титулом, и богатством.

Размышляя таким образом, Чумков забывал, что титулы давно отменены, а богатства Осинских – явное преувеличение. Он безоглядно любил Тамилу, даже сильнее, чем до свадьбы. Наверное, он любил ее больше, чем обоих детей и революцию. Поэтому кидался на самые опасные задания, придумывал хитрые ходы, боялся не умереть, а только опозориться и оказаться недостойным ее – чудом выигранную в лотерею, почти украденную у злой матушки, а заодно и у коварной судьбы. Он вынес из детских сказок, что проигравшим не доставалось принцесс, такие, как его Мила, только для победителей.

Построенный крепостью на границе русских владений и киргизских степей Оренбург во все времена нуждался в силушке. Императрица Елизавета Петровна высочайшим указом учредила оренбургское казачество, и оно исправно служило престолу более двух веков. По этим местам полторы сотни лет назад гулял с ухарской усмешкой Емельян Пугачев, тоже бунтарь и вояка хоть куда. Последний лихой атаман – Александр Дутов – наделал много кровавого шума вместе со своим начальством из Сибирского войска. Вообще-то атаманы и нынче не перевелись, просто попрятались, никто их так не величал. Однако, если ветер нечаянно подует в другую сторону, все могло враз перемениться.

В двадцатом Оренбург, или, как произносил это название Турсын, Орынбор, стал столицей Киргизской автономии, обскакав Омск. Причиной тому явилось отменное большевистское подполье. Омск же нес высокородную печать бывшей столицы Колчака, поэтому его не возвеличили. Что же до инородцев, то их полно и здесь и там, равно как и переселенцев, и казаков. Разноплеменной, многоязыкий край требовалось укреплять вдвойне и втройне, так что партия небескорыстно возлюбила таких, как Турсын, близких к народу и притом идейно заряженных.

Военная часть, где комиссар и комполка распивали вторую бутыль, квартировала не в городе, а на расстоянии восьми десятков верст, неподалеку от молодого сельца Саракташ с железнодорожной станцией. Наименование переводилось то ли как «овечий камень», то ли как «желтая гора». Невеликая горка и в самом деле имелась и носила то же название. Степан Гаврилович пометил для себя, что надо бы порасспросить Турсына, какой перевод точнее. Земли для строительства железной дороги царские чиновники силой истребовали у казаков Черкасской и Воздвиженской станиц, поэтому местные попы отказались ее освящать. Тогда на выручку пришел покладистый татарский мулла. Надо бы заодно и про него побольше вызнать – видать, занятный попался священнослужитель.

Село мирно почивало в лесном логове аккурат в том месте, где небольшая речка Сакмара принимала в себя правый приток – Большой Ик. Здесь вязались – нет, создавались, творились – прославленные оренбургские платки, и Мила поклялась научиться этому ремеслу, хоть бабка Авдеевна прямо заявила, дескать, не бывать тому никогда.

Во время Гражданской здесь случился конфуз: красноармейцы полностью сожгли станицу Воздвиженскую вместе с поселками, в число коих попал и Сарыкташ, но обилие лесов помогло его отстроить заново, и с тех пор множились срубы, где сушились грибы и настаивался квас.

Советская власть действовала как в свое время мудрый Чингисхан – сливала в одну посудину все нации и верования, настаивала опару на большевистских дрожжах и месила крутое тесто. Поэтому Чумкова перевели с Дальнего Востока, а Бахадурова из Семиречья, один – пепельный волчище, второй – смуглый и узкоглазый беркут. Хорошо бы им подружиться: не просто хлестать вместе водку, а создать по-настоящему доверительный союз.

Они допили вторую и начали прощаться. Уже поднявшись, Турсын вдруг шлепнул себя раскрытой ладонью по лбу и снова уселся за стол.

– Ойбай, ты меня заболтал, а я пришел по делу, да? Ко мне утром из Спасского приезжали, тут в лесах, между нами и ими, какие-то балбесы как бы прячутся.

– Балбесы? Контра? Военные или из гражданских? – Чумков подскочил, лавка под ним подпрыгнула и глухо стукнула по земляному полу.

– Нет-нет, бандавошки.

– Кто?

– Несерьезные банды из баб. Нашенских.

– В смысле киргизы?

– Мы не киргизы, Степа, а казахи. Это ваш император нас как бы неправильно окрестил, и с тех пор повелось. Киргизы – другой род, татары, башкиры, уйгуры – мы все тут разные, да? Но, в общем, да, бабы и детишки нерусские.

– А ты, погляжу, всех славян русскими обзываешь? Мы ведь тоже разные.

– Да идут они все к Аллаху! – Турсын нетерпеливо подергал плечом, требуя внимания. – В общем, бабы есть, а мужиков нет. Как так?

– А в чем беда?

– Да бабам без мужиков не выжить, лес – это не город и не село. И еще: с полгода назад их видели в Челябе. И теперь сюда. Бродят… Напоролись на них двое – сельсовет и еще один, из урядников, постучались как бы побеседовать. Те бабы говорят: в аул возвращаемся, стоим. Урядник унюхал что-то подозрительное. Не зря хлеб свой ел, да? Сбили они мужиков понадежнее, пошли в лес, а там уже никого. Но потом их снова засекли – уже на тургаях, а теперь вот у нас донесли.

– Кто донес? – невинно поинтересовался Чумков, но Турсын оказался начеку, не подставил оголенную спину.

– Да какая разница, Степ? – Он махнул рукой, а глаза так и запрыгали по углам. И вовсе он не пьян, комиссары вообще не пьянеют. Надо иметь это в виду.

– Не хочешь говорить – ладно. Я просто чтобы знать, насколько тому словоблуду веры: на пуд или на граммульку.

– На пуд, Степ, на пуд.

– Тогда пойдем? – В голову ударила бражная удаль.

– Пошли.

На крыльце их встретил дневальный с никчемным вопросом, ему долго растолковывали про вахту и про наряд, за это время свежий ветерок высушил хмельной пот и слегка прочистил головы. Над лесом готовился к выступлению закат, собирал краски со всего неба, начищал солнечный диск, убирая белизну и добавляя меди. Недисциплинированная воробьиная эскадрилья осадила торец столовой, куда повара выливали помои, и никак не желала подниматься в воздух. Разлапистая ель уронила прошлогоднюю шишку, вторая побежала ее догонять, но Турсын успел первым – наступил, запнулся и беззлобно выматерился. На треск обернулись и дневальный, и воробьи, но тут же забыли.

Бахадуров смело и пьяно утверждал, что знает, куда идти. Они взяли лошадей, приторочили к седлам винтовки, выдворились за ворота нарочито трезвым шагом, как все кирные. Пока топали по части, под ногами пылило, а снаружи ковром раскинулась сочная, не успевшая пожухнуть трава.

Они проскакали несколько верст по дороге, потом спешились, нырнули в лесную тень, держа коней в поводу. Пробираться по тропам верхом – сущая каторга, лучше натереть мозоли. Комиссар журчал анекдотами про лихие походы времен Гражданской. Сумерки в этих широтах оказались ленивыми, не торопились укрывать землю перед сном. Светло и не жарко – отличное времечко для прогулки. В пути хмель почти выветрился, Чумков уже досадовал, что не организовал операцию по всем правилам военной науки, у Турсына закончились байки, и он топал посмурнев и поминутно припадая к фляжке с родниковой водой. По левую руку остался Кравцов овраг – гиблое место, дальше двигались гуськом: комиссар впереди, комполка следом. Корни сосен вылезали наружу подышать, а лиственницы скромничали, прятали все под землей, да еще и вдобавок устилали поверху густо поросшей травой.

Через полчаса их затея показалась Степану зряшной: никого не найдут, а скоро упадет глухая темень, хотя в лесу и без нее сумрачно. Выпитая водка постепенно выходила, ее сменяла жажда. Возле голосистого ручейка они остановились, Турсын скинул гимнастерку и рубаху, присел на колени и стал кидать горстями воду на грудь, плечи, спину. Чумков подумал и повторил за ним. После водных процедур идти стало легче, но голова окончательно протрезвела и место хмельной беззаботности заняли осторожные мыслишки. А что, если комиссар ведет его на экзекуцию? Сейчас заманит в чащу и убьет? Или отдаст контре, чтобы пытали, выведывали военные тайны? Непонятно, зачем бы ему это, но кто знает…

– Вот он, смотри! – Бахадуров схватился за кобуру, другой рукой удержал чумковский рукав. – Мы как бы охотимся, помнишь? – Он кинул косой взгляд на привязанные к седлам винтовки. Пусть не охотничьи ружья, но все равно сойдут.

В кустах на самом деле что-то мелькнуло – светлая одежда, какую зверье не носило. Оба разом присели, сняли фуражки. Тихо. Турсын тронулся с места, не таясь:

– Все равно уже приметили, надо дотемна пощупать.

Степану Гавриловичу все это начало надоедать. Их пьяная разведка – глупость, следовало заявиться с полуротой и разобраться в этом колобродье. На следующей полянке, буквально в тридцати шагах, им попался убитый и недовыпотрошенный заяц: кого-то спугнули, навели страху до дрожи, так что даже добычу не удержал. Так вел себя неприятель, значит, взяли след. Больше никаких знаков им не попалось, пока в чаще не выросла кособокая юрта с прилепившимися к ней подводами. Перед входом копошились две старухи с загорелыми до черноты лицами. Турсын покашлял, привлекая внимание, приложил руку к груди, склонился в легком поклоне и начал беседу на своем языке. Женщины переглянулись, посовещались вполголоса и снова вернулись к хлопотам, будто подле них никто не стоял и не задавал вопросов.

– Притворяются как бы не понимают, – пожаловался Бахадуров. – Но я вижу, что понимают.

Чумков демонстративно прошел к юрте, протянул руку, чтобы откинуть полог, и тут одна из старух резво вскочила, преградила ему дорогу, что-то гневно затараторила. Комиссар удовлетворенно кхекнул и принялся допрашивать. Степан стоял безъязыким истуканом и хищно поводил глазами из стороны в сторону. За первой юртой обнаружилась еще одна, плохонькая. Под легким навесом из веток стояли две коровы, за кустами мелькали несколько овечьих шубок.

– Говорят, идут на Тобол, на джайляу, да? Как бы мужиков среди них нет, только семеро женщин. Брешут.

– Брешут, – подтвердил Чумков. – Побоялись бы одни по лесу шарохаться.

– Не в боязни дело. Где их кони? На чем они юрты возят? Кого в подводы запрягают?

– Мда. И зачем по лесу шарят? Шли бы по дороге.

Турсын присел на корточки и снова завел обстоятельную беседу. Женщины отвечали неохотно, но многословно. Степан обошел юрту кругом, из второй выкатились и направились в его сторону девчонка лет шести и голозадый пацаненок. Ясно, разведчики. Его окликнул комиссар:

– Степа, с этих толку нет, уперлись.

– И что? С собой забирать?

– Да как мы их заберем?

Об этом следовало подумать раньше. Женщины могли оказаться рядовыми клушами или злостной контрой, но между делом, на пороге ночи этого не разглядеть. Степан вопросительно кивнул на дальнюю юрту, но Турсын отрицательно помотал головой, мол, нет резону спугивать. Он почесал макушку, перебросился еще парой слов с озабоченными, словно почерневшими пуще прежнего старухами, потом обратился к спутнику:

– Скоро темнота, надо идти к себе. Завтра с утра подвалим.

Они изобразили на лицах удовлетворение, попрощались больше жестами, чем словами, и снова нырнули в лес, из которого пришли. Чумков сорвал травинку, пожевал, чтобы перебить поселившийся во рту вкус перегара. Обратно лучше скакать торной просекой, для этого повернули на север. Пробираться здесь оказалось труднее, и темнота наступала резво и грозно. Сходили на разведку – мда… Разузнали, подтвердили, а толку на грош. Стоеросы они и квакуны! Это не иначе как водка подсказала. Травинка во рту оказалась душистой, он захотел найти еще одну такую же, наклонился, и тут что-то треснуло, тонко зазвенел ствол, возле которого только что находилась его голова. Вот оно! За первым выстрелом раздался второй. Он поискал глазами Турсына: тот залег в неприметном углублении за мшистым холмиком, приготовил наган. Степан Гаврилович вытащил свой, удивился, отчего в лесу внезапно посветлело. Потом понял, что тому причиной не погодные прихоти, а обострившееся в опасности зрение. Больше не стреляли, но за оврагом кто-то, ломая кусты, продирался к противоположную сторону. Бахадуров вскочил первым, проверил, целы ли кони, сдернул винтовку. Его глаза горели погоней и скорой кровью.

– Быстрей! – гаркнул он, как будто вовсе не Степан числился в командирах полка.

– Не догоним, надо отрезать от дороги.

Чтобы не мешкать, перебираясь через овраг, они бросили лошадей на этой стороне, сами вскарабкались на противную. Но лес снова затих. Теперь из-за любого куста ожидался выстрел. Чумков перебегал от ствола к стволу, пригибаясь и глядя вправо, Бахадуров – влево. За пышным сарафаном лиственницы что-то мелькнуло, комиссар хотел выстрелить, но не успел. Светлая ткань показалась на миг за другим деревом, а потом утонула в траве. Кто-то быстро выпрямился за деревом, вскинул руку. Степан выстрелил, промахнулся! Его невидимая мишень крякнула сломанной веткой и пропала с глаз. Оба бросились в ту сторону, но никого не нашли.

– Может, то птица была?

– Ага, с ружьем…

Поиски, да и вся дурацкая операция провалились. Теперь бы уцелеть. Они повернули к оставленным коням. Когда выехали на проселочную дорогу, стало совсем пасмурно. С версту проехали молча, и тут в дальних зарослях мелькнуло светлое. Они разом спрыгнули с седел, взвели курки, неслышно пошли к цели. Остались позади кусты, сумрак дышал хвоей и опасностью. Обходя по краешку большую лужайку, Турсын спугнул филина, тот заухал панихидой, захлопал крыльями, нагнетая и без того лютую тоску. Чумков поминутно клонился к земле, желая дальше ползти, а не идти вприсядку, но при взгляде на смелого Бахадурова выпрямлялся. Еще одна прогалина и куст… Кто-то вскочил на ноги, Степан выстрелил, и тут же заплакал ребенок. Командир и политрук в три прыжка одолели расстояние и увидели распластанную на земле худенькую женщину, судя по внешности и одежде неместную, рядом рыдал малыш, протягивая ручонку то ли к ней, то ли к висевшему на самодельной треноге ковшу и рассыпанным на траве грибам.

Бахадуров планировал познакомиться с командирской супругой в других, авантажных декорациях. Например, прийти званым гостем с бутылкой заморского вина или кренделем копченой конины, усесться на почетное место за столом, выговаривать без запинки умные слова и вытирать салфеткой рот. Его в самом деле интересовала эта командирша – московская, да еще и самой тонкорунной пряжи, титулованная. Однако рандеву вышло не ахти каким: они с Чумковым притащили на лошади раненую бабенку – слава Аллаху, что раненую, а не убитую! – и ее сопляка, занесли в дом, уложили на супружескую кровать, погубив простыни. Ранение показалось несмертельным, но нуждалось в подходящей предыстории. Мила не охала, не причитала, схватила малыша и утащила в комнатку к своим детям, вернулась с кастрюлей горячей воды и чистыми полотенцами. С Турсыном она разговаривала так, будто они вместе учились в гимназии или выросли на одной улице. Степан уже умчался за лекарем, которого знал по прошлой службе, то есть хоть самую малость, но доверял.

Сидя в изножье кровати, комиссар заплетал в веночек мысли, как девицы полевые цветы. Если эта невезучка не из тех, кто суетился около юрт, и не из тех, кто за ними охотился, то кто же она? Документов при ней не оказалось, а мальчик со стопроцентной вероятностью приходился сыном. Наверняка местные. Их скоро хватятся.

Мила закончила обмывать грязь с бездвижных, мертвенно-бледных ног и спины раненой женщины, промокнула выступившую кровь и присела рядом с Бахадуровым.

– Мальчик уснул, – прошептала она. – Вы верно поступили, доставив их сюда. Я сумею его приголубить, пока поправится мать.

Хм… Она так уверенно говорила о благополучном исходе, что его собственные, не такие удобные слова застряли в горле. Вернулся Степан с доктором, тот осмотрел пациентку и вроде бы остался довольным, только попенял, что она потеряла много крови.

– Надо ее хорошенько кормить, верно? – вскинулась Мила.

– Да-да, но это не все.

Турсын удивлялся готовности этой Чумковой во всем подставлять мужу плечо: не спросила, не упрекнула, даже не всплакнула. Правильно он назвал ее бриллиантом.

В эту ночь им не довелось спать. Оставив раненую под опекой жены, командир поскакал в часть, велел будить офицеров и вести на совет. Обсуждение продлилось до рассвета, а под пение оранжевых струн восходящего солнца из ворот уже выдвигалась полурота. Те, что в юртах, тоже не ложились этой ночью, так что на подходе солдаты встретили груженые подводы и разбегавшийся в стороны топот. На телегах сидели одни дети, бабы шли рядом, мужики, как водилось, провалились в подножную траву, но теперь это никого не могло обмануть. К полудню их привели со связанными руками. Документов не обнаружилось ни у одного. Это означало, что политруку навалило непрошеной работы дня на три, а то и на пять и, скорее всего, не одна поездка в столичный Оренбург. Бахадурова нисколько не волновала эта рутина, его беспокоила раненая. Кто она? Когда за ней придут родичи? Из каких они? Весовые или голытьба? В губЧК, то есть по-новому в НКВД, начнут докапываться, и тогда каждая мелочь станет судьбоносной. Подобный эпизод в любом случае не красил характеристику, но лучше бы все-таки бедовой оказаться из простаков. Грешным делом, подумалось, что самый распрекрасный расклад – вообще не выжить бы ей, да и с концами, но такие мысли он сразу отогнал, даже помахал перед лицом рукой, будто воевал с комарьем.

Степан Гаврилович терзался пуще своего комиссара, ведь это именно он выстрелил в случайную женщину, мать, худышку с грибами. Бахадуров доложит о ней наверх, и жди приглашения на трибунал. Смерть давно перестала пугать Чумкова, с ней он не раз встречался, обманывал, даже вступал в торг. Но то все попадались смерти геройские, без клейма на личном деле. Командирским вдовам, как известно, распределялись и уважение, и пенсия, и паек. В этом же душеворотном случае речь шла о тюрьме (она, кстати, тоже не пугала) и поражении в правах для Милы. Забирая ее из замоскворецкой квартиры, он пообещал заботиться и оберегать. Она доверилась, пошла с ним и за эти восемь лет много вытерпела. Его Тамила Ипполитовна не заслужила голодной и нищей доли. Значит, надо что-то придумать.

Дневальный принес воды, Чумков разделся по пояс, поплескался в деревянном тазу и влез в свежую рубаху. Это золотые ручки жены приготовили смену. Семейная жизнь вообще превратила ее в отменную хозяйку: Мила стряпала, настаивала квас, лепила вареники, варила такие борщи, что о них слагали баллады, засаливала хрустящие огурчики на закуску, штопала, гладила сорочки одной левой, как будто родилась с утюгом, обшивала всю семью, дети вообще не знали покупного. Да, ему досталась не подделка, а подлинный бриллиант. Теперь бы добыть подходящую оправу, как сказал кто-то из умных французов. Комполка со вздохом вышел на солнцепек, со вчерашних посиделок с комиссаром прошли всего сутки, а как много поменялось! И сапоги остались нечищеными…

Турсын все сидел у себя в каморке злой и сонный. Он знал по опыту, что всех пойманных придется отпустить, потом еще раз поймать и снова отпустить. Это не бандиты или контра, иначе зачем бабы и детишки? Они просто бродяги, неучтенные советской властью дармоеды. Таких немало расплодилось по лесам и степям. История началась еще при царе: кто не желал платить подати, просто уходил и терялся. Их никто не искал, потому что незачем: сегодня изловишь, застращаешь, приведешь в околоток, а завтра снова утекут росой в канаву. Не сажать же всех в острог! С революцией их стало больше: аксакалы не желали отдавать сыновей войне, не понимали, за кого биться и умирать, зачем. Трусы! Комиссар не переваривал таковских, потому и называл их всех чохом бандавошками.

Что же до раненой, то надо хорошенько расфасовывать: свиное дерьмо в одну сторону, куриный помет – в другую. Вроде ничего совсем уж, а взгляни иначе – кряк. Про Чумкова уже отписана положительная реляция. Если сейчас телега развернется и придавит нового комполка, то, получится, Бахадуров невнимательный, легкомысленный, совсем без чуйки. В пылу повстанческих подвигов и братоубийственной резни такие мелочи еще позволялись, однако нынче громы стихли, советская власть дала обет защищать своих подданных. Из подобного махусенького приключеньица может разгореться огромная провокация, в которой сгорят и Степан со своей бриллиантовой Милой, и не успевший обзавестись семьей Турсын. Он тяжко вздохнул и выпил залпом сразу два стакана тепловатой, отдававшей закисью воды: как ни раскладывай, а лучше бы убить эту ненормальную бабу, закопать под какой-нибудь сосной и забыть, как пьяный бред.

Ему жутко хотелось спать, и совсем не было настроения никого убивать. Но откладывать – все равно что профукать. Вот-вот объявится ее родня, начнется скандал. Про такие вещи надлежало докладывать молниеносно, чтобы хабар не разбежался по закоулкам. А он все сидел, курил, гадал, мусолил одно и то же по десятому кругу. Если она из порядочных, надо заступаться и крушить Степана, если из побирушек – можно замять, припугнуть. Все зависело от того, кто за ней явится.

Так и не решив, что и как отписать наверх, Турсын завалился на стоявшую тут же кушетку и отчаянно проспал аж двенадцать часов. Его разбудили хлопоты, и до самой ночи не нашлось времени ни наябедничать на Степана Гавриловича, ни прокрасться к нему домой и придушить раненую бабенку.

Прошел второй день, никто не доносил о пропавшей в окрестностях худощавой русской женщине. Начался и закончился третий. Утром четвертого дня Чумков сообщил, что раненая пришла в себя и молчит – очевидно, напугана. На пятый день Турсын понял, что бездарно прошляпил все время, теперь с него самого придирчиво спросят, почему так долго молчал. Он отправлял посыльных в соседние села с пустяковыми порученьицами, наказывал опрашивать про все подряд, особенно про бродяг. Курьеры возвращались без улова. Минула неделя. Он очередной раз клял себя распоследними словами за промедление, когда в дверь постучал Степан Гаврилович:

– Слышь, Турсын, ты про нашу раненую что отписал?

– Как бы ничего, да.

– Это как так?

– А-а-а! – Бахадуров безнадежно махнул рукой и не ответил. Таким, как командир, все равно не понять.

– Тут такой свистоморок: родня ее не объявится. Мы можем выдать ее за одну из этих балбесок – ну, бандавошек, – и получить для нее новые документы?

Кутья стряпалась несложно. Вдобавок к скучноватому рису надлежало запастись медом, изюмом и орехами. Кушанье это нынче превратилось в поминальное, но раньше его обязательно подавали к столу и на Рождество, и на Пасху, по крайней мере так делали в ее детстве, на палубе беззаботного парусника, и теперь Лида не жалела кунжута и сушеного инжира из заветных ташкентских запасов. Чтобы получилось по-настоящему вкусно, рис нужен рассыпчатый, как для узбекского плова, а не для густого киселя или больничной кашицы. Можно порыться в кладовке и найти остатки длиннозерного, а можно взять и круглый, подаренный каким-то екатеринодарским сослуживцем Степана Гавриловича. Он еще говорил, что такого на Черниговщине не добыть днем с пистолетом. Много он понимает! Здесь, если постараться, можно купить слона с жирафом и олеандры с бугенвиллеями. Варить рис можно по-всякому. Самое простое – не жалеть воды. Когда забулькает в кастрюльке кипяток, туда отправляется крупа. Без промедления, сразу же начать помешивать, чтобы зернышки не приклеились друг к другу или к оловянным стенкам. Холодной воды не нужно: в ней рис выпускает крахмал, это хорошо для размазяши, но не для колева. Можно сыпануть чуток соли, но по большому счету она не нужна. Самое важное – не пропустить момент, когда крупинки уже мягкие, но до окончательной готовности им еще потомиться минутку-другую. Теперь рис отправляется в дуршлаг, промывать его необязательно, но если вдруг стряпуха зазевалась, слегка переварила, то сразу же надо сунуть под холодную воду. Однако Лидии этого не потребуется, она как будильник. Пока каша остывает, есть время для остального: грецкие орехи завернуть в чистую кухонную тряпицу и поелозить поверх нее толстой скалкой, запарить кипятком изюм и прочие вкусности. Долго вымачивать нужды нет – цукаты не каменные. Мак лучше залить горячим молоком. Когда он разбухнет, следует процедить и растереть в деревянной ступке. Возиться с одной ложкой – знатная докука, но деваться некуда: без него кутья не выйдет ароматной. В конце остается только все смешать – вот и готово, можно отставить в сторону, чтобы настоялась и вышла к столу отдохнувшей, смачной, с блестящими, будто политыми сиропом кусочками сладостей.

Лидочка отставила кастрюлю, насыпала в кружку горсть сушеной ромашки, залила кипятком, села на новенький некрашеный табурет, пахнущий сосной и совсем чуточку костром, только-только из столярки. Кутью она готовила для сослуживца Степана Гавриловича, холостяка. У того скончалась мать, и все офицеры части получили негласное задание принести что-нибудь к поминальному столу.

Двенадцать лет Лида прожила с Чумковыми, как осиротевшая кузина у добреньких помещиков. Степан Гаврилович с Тамилой Ипполитовной терзались виной и заботились о ней и ее Игнатушке, Турсын Сенбигалиевич справил новые документы, вроде она не сама по себе, а пришла вместе с несознательными беженцами от советской власти. Теперь у нее новая фамилия – Бахытжанова. «Бахыт» на их языке – «счастье». Получается, стала она счастливой.

В Саракташе, в серевшей непереваренными сумерками спальне, Лидия совсем не думала ни о счастье, ни о будущем: ей мучительно хотелось пить, и больше ничего. Страха никакого тоже не было, потому что самое жуткое уже случилось: гадина Колгот забрал ее Елисея и кинул в топку прожорливой смерти, а сама Лидочка отняла колготскую игрушку – красавицу Лариску и запихнула в ту же горловину, вдогонку своему незабвенному, ненаглядному, непрощенному.

Вкус жизни пришел вместе с куриным бульоном из рук Милы Чумковой, вслед за ним в окошко заглянула надежда. Прежняя Лидия Бахмутова провалилась в преисподнюю, новую Лидию Бахытжанову никто не искал. Через несколько недель она поправилась, начала ходить, но из-за ранения так и прихрамывала на правую ногу. Ее не гнали, появилась крыша, еда, никто не спрашивал, что натворила на прошлых страницах своего трагического романа.

Вначале хозяева полагали, что несимпатичная история все-таки вылезет наружу, и всяко-разно к этому готовились, репетировали. Тревоги порождала не Лидочка, а гарнизонные сплетники. Такова природа человеков – любителей напакостить. Но все как-то шло своим ходом, без проколов. Наверное, благодаря Турсыну. Мать с сыном прижились в детской. Степан Гаврилович успокоился, он вообще отличался средневоенной стоеросовостью: если противник вне зоны видимости, можно устраивать привал и травить самогонку.

Обвыкнувшись, Лида стала помогать по хозяйству. Троица умилительных глупышей послужила отличным лекарством от горя, и скоро ей снова захотелось жить, а потом появилось ощущение, что она на своем месте и даже немножко счастлива. Не зря же хитрый Турсын своей партийной властью выдал ей такую фамилию! Большого достатка в те годы не наблюдалось ни у кого, но интеллигентная Тамила Ипполитовна делила честно, даже старалась подложить в Лидину тарелку побольше на правах болезной. В тридцатом Степан Гаврилович, а с ним и они все послужили с полгода в Семипалатинске, потом переехали в Ташкент, и как раз в степях разразился страшный голод. Повезло. Во-первых, убрались, во-вторых, Чумковы не бросили ее с Игнатом. Иначе не печь бы пирогов и не варить компотов. В Ташкенте сын пошел в школу, в тридцать четвертом они все вместе отправились в Ашхабад, там прожили еще четыре года, теперь подались сюда, на Черниговщину. Хлопоты с новосельем уже закончились, узлы разбежались по шифоньерам и комодам, книжки встали рядами на полки, посуда заняла свое место в буфете, а постельное белье – на антресолях. Они привыкли кочевать, не пугаться чужих запятнанных стен и выводить плесневелый запах.

Лето за летом перелистывали травы, Лидия окончательно привыкла к месту в обозе, дети подрастали, все неудобное отодвинулось, маленький кораблик снова расправил свой упрямый парус. Благосостояние Чумковых крепло вместе с новой властью. Тамила с годами полнела, и от этого лицо отказывалось стареть: наметившиеся морщинки разглаживались, щеки наливались здоровой белизной, какую в народе издавна называли «кровь с молоком». Хозяйке полнота шла, как кустодиевской купчихе или рубенсовским развратницам, а сама Лидочка оставалась такой же неприметной серой уточкой, худенькой и нефигуристой, что ли: сзади девчонка, а лицо в потеках обвисшей кожи.

Несколько лет назад они поговорили без обиняков, и теперь Лидия вдобавок к крову и столу получала небольшое жалованье. Тратилось оно только на нужды подраставшего сына, и то не целиком, большая часть откладывалась на его будущее. О себе тревожиться не приходилось: привыкла, что все решено. Главное, вкусные котлеты, наваристые супы и тоненькие блинчики.

Ромашковый чай остыл, Лидочка посмотрела на часы, проверяя, скоро ли заявится школьная ватага, не пора ли ставить на плиту чугунок. Раз Степан с Тамилой обедали вне дома, молодняку достанутся их любимые чебуреки. Правда, джусая в этих краях нет, но есть капуста и чеснок и даже немного мясного фарша. По улице гуляло апрельское солнце, совсем чуть-чуть – все зацветет, принарядится. Чернигов – старый православный город, здесь все походило на родную Тверь: церкви, собрания, театры, старинные улочки с купеческими хоромами, красавица Десна. Очутившись в знакомых декорациях, Лида будто встала у руля маленького парусника, а в азиатских столицах болталась где-то на корме.

Их поселили в наскоро выстроенном доме без украшений, зато с просторным балконом. Даст Бог, зацветут на нем гортензии и флоксы, будут они с Тамилой Ипполитовной распивать там чаи и обсуждать новых знакомых. Правда, хозяйка в последнее время повадилась грустить. Ей мерещились опала, разлука, мытарства, особенно после известия об очередном аресте. Тогда она приглашала верную Лидочку в гости к своей меланхолии, и им обеим казалось, что на море пахнет скорым штормом.

Вдоль по улице ничего любопытного не виднелось: рядовая советская серость без затей. Зато школа неподалеку. В самой квартире успели перед их приездом побелить стены, но штукатурка так бугрилась, что хозяйка поторопилась развесить ковры, благо ими удалось обзавестись с избытком. Мебель они привезли свою, разномастную, купленную или сколоченную под унифицированную солдатскую жизнь, а не для этой конкретной квартиры. Поэтому в изножье кровати оставалось слишком много места, а стол не влезал, трапезничать приходилось впритирку. Притом в прихожей мог разместиться танцевальный класс. Мда, чужое жилье – это не свое, не облюбованное. Это всего лишь хлипкий парусник, а не корабль.

Но то все чепуха, пустые мысли между кутьей навынос и чебуреками на обед. Через две недели у Тамилы Ипполитовны именины, Степан Гаврилович намеревался собрать гостей, чтобы отпраздновать, а заодно и хорошенько – не по-должностному, а по-человечески – перезнакомиться с новыми сослуживцами. К этому мероприятию надлежало подготовиться не хуже шефа какой-нибудь «Лоскутной» или «Англетера», причем не нынешних, постных, а прежних, где купцы и знать сорили ассигнациями прямо на пол, под ноги цыганам. Да, Лидия научилась отменно кухарничать на переездных конфорках, полевых кострах, дровяных печах и даже тандырах – всюду, куда военная судьба закидывала ее хозяина. Только блюда приходилось частенько сочинять из подножного материала: из травы и, если повезет, дичи, из тарбаганьего жира и рыбной мелюзги, из бараньих кишок и кормового овса. Ничего, с голоду не пухли, зато имелось с чем сравнить теперешний достаток.

У нее так и не срослось ни с одним холостяком из всех, кого усердно приглашали на новогодние посиделки или именины или просто попить чаю с волшебным пирогом. В окружении Степана Гавриловича водилось много завидных женихов, но все они казались кислыми уродцами по сравнению с незабвенным Елисеем. А его грубо выдернули из жизни, как здоровый и нужный коренной зуб, без которого горбушка не прожевывалась и каша застревала в дупле. Теперь все помыслы и молитвы о сыне. Игнату четырнадцать – самый возраст влюбляться. И уже видно отцовскую породу: высокий, тонкокостный, синеглазый. Одна промашка в лице: нос уточкой. Это от нее. И смотрел не ястребом, а тетеревом и чаще себе под ноги, чем в необъятный горизонт.

Стоило мыслям перескочить с Милы на Игната, так хозяйка, будто взревновав, зашла на кухню и уселась на вторую свежевыстроганную табуреточку. Ее картинно красивое лицо прикрывала тонкая вуалетка грусти, впрочем, она шла полковнице, как и все остальные оттенки настроения.

– Вы чем-то опечалены, Тамила Ипполитовна? – Лидочка поставила на плиту чайник, жестом предложила выбрать: ромашка или цикорий. Мила выбрала ромашку, даже в этом их вкусы сходились.

– Лидия Павловна, у меня тяжело на душе и решительно не с кем поговорить, – воинственно начала она. – Кимуля совсем от рук отбился, хочет по окончании в Москву. Как же нам его удержать?!

– Вы же знаете, Тамила Ипполитовна, что еще со времен чеховских сестер русское дворянство мечтает о Москве. Что же тут удивительного?

Хозяйка оставила нетронутый чай и подошла к окну. В небе шло противостояние ястреба с ветром. Птица расправила могучие крылья, но с места не двигалась. Стихия выставила невидимый заслон и держала его железным щитом. Ястреб же мог сменить тактику и нырнуть под поток, но не желал идти на уступки. Он махал и махал сильнее и чаще, ветер не усиливался и не успокаивался, притворялся, что ему вообще нет дела до живых существ… А почему, собственно, притворялся? Он и в самом деле не замечал их.

Тамила тяжело вздохнула и отвернулась от окна:

– Да не умеет он держать язык за зубами, говорун несмышленый, петушок… Нельзя ему туда, сразу и решительно попадет на прицел. А Степану этот цирк – ну сущий цирк! – Она всплеснула руками, уронила со стола ложечку, наклонилась, чтобы поднять, но Лидочка ее опередила: достала из-под стола, убрала в мойку, подала чистую и принялась перекладывать высушенные приборы в ящик буфета.

Киму исполнилось шестнадцать, он собирался стать цирковым артистом, пропадал дотемна на репетициях, жонглировал чем придется, стоял на голове, крутился, как заводной патефон, – готовился исполнить мечту. Обязательная семилетка уже за плечами плюс еще два верхних класса, осталось отучиться последний год, и карман отяжелеет аттестатом зрелости. Конечно, Степан Гаврилович видел сына не иначе как офицером. На худой конец, можно ученым, или инженером, или дипломатом, но никак не циркачом. О таком даже помыслить нельзя! Над губой уже солидные усики, а на устах только детские разговоры о цирке. Но кто же мог подсказать, как отбить одну охоту и поселить на ее место другую?

Лидия ответила хозяйке, не отвлекаясь от своего ложечного королевства:

– Запереть его нельзя, только уговорами.

– Нет, не слушает. Надо решительно ехать с ним. Следить за каждым шагом.

– Ого-го! Опять переезд?

– Самой тошно. Однако я смогу наконец свидеться с матушкой, познакомить с детьми, помириться, быть может.

– Но вы можете и просто так съездить… – Лидию удивляло, почему Тамила Ипполитовна не проведает мать. Вдруг той уже недолго осталось, а единственная дочь не выкроила и недельки.

– Нет-нет. Специально – это совсем не то. Меня ведь не приглашали. Нагрянуть без зова – моветон.

Лида помялась и дежурно предложила самой побеседовать с Кимом, ведь бывало, что из чужих уст неприятная правда звучала голосистей.

– Но я не об этом хотела с вами… – Мила запнулась, схватилась за уголки шейного платка – верный признак тяжелого разговора. – Видите ли, Лидия Павловна, Гнатушка наш решительно вырос, да и Владе уже тринадцать.

– Я знаю. – Упоминание Игната в любом контексте отзывалось тревожным сердцебиением, вроде по-научному это называлось аритмией, но сама Лидочка считала просто материнством.

– Вы же понимаете меня? Я боюсь, как бы между ними не зародилось… ненужного. С самых пеленок вместе, друзья детских игр. Это часто становится решительно другим, болезненным. Я замечаю: что-то проскальзывает, какое-то кокетство или интрига. Наверное, они от нас скрывают… Вы ведь знаете нашу Владку: она девочка своенравная, избалованная. Ей запросто поиграть во взрослую, устроить драму. Тринадцать лет – решительно несносный возраст, вроде еще дурочка, а страсти кипят совсем недетские. Ну вы меня понимаете?

– Нет. – Лида от возмущения покраснела. – Да вы что такое говорите, Тамила Ипполитовна! Мой сын вовсе не такой.

– Прошу вас, не горячитесь, ради бога. Я и не говорю про него, только про свою егозу. Я… я ведь сама такой была. Аполлинария Модестовна про Степана Гавриловича решительно не желала знать, имени его слышать не могла. Я же убежала с ним, не предупредила, записки не оставила. Теперь представляю, что maman пережила в ту ночь. И… все остальное мы сделали не спросясь, без благословения.

– Так у вас-то все замечательно сложилось.

– Исключения подтверждают правила. Мне тогда едва семнадцать исполнилось, могла наломать дров на всю жизнь. Это со Степаном Гавриловичем повезло.

Лида отвернулась, вытащила из плетеного короба луковицу, принялась чистить. Всякая порядочная мать, в одиночку воспитывавшая отпрыска мужеского пола, сталкивалась со злобой интимного просветительства. Одно дело девчонки, с ними все просто: не шали – порченую никто замуж не возьмет, ай, в подоле принесешь. С парнями-то как? В словах Тамилы Ипполитовны – не на самом верху, а поглубже – крылась непростая правда. Воспитание и долг – это, конечно, не пустые слова, но молодой здоровый организм будет брать и есть без спроса, тем более если ему сами предложат. Четырнадцать – самый пик, первый неуемный зуд и первый могучий зов крови, который мог укротить только опыт, не юношество. Меняя простыни сына, она уже находила засохшие перламутровые пятна, просто не желала о них думать. Это ведь у всех, банальная физиология, каждый мужчина сталкивался с ней на этапе пробуждения, после преодолевал и забывал насовсем. Вот и у ее Гнатушки пройдет… если только прежде не случится чего-нибудь непоправимого.

– По-вашему, Игнат не достоин доверия? – Все-таки обида не усидела внутри, вылезла неправильным вопросом. А луковица предательски быстро закончилась, почистилась, пришлось хватать со стола салфетку и бесцельно мять в руках.

– Да нет… я решительно не о том. Просто рано еще им, в смысле Владе рано совсем. Они могут ошибиться, а между нами – мной и вами, Лидия Павловна, – все поломается. И их жизни тогда поломаются, вы ведь понимаете?.. Я вижу, что они косятся друг на друга, и знаю, чтó за этим кроется. Нам ведь не приходится думать, что эта детская симпатия, привычка, страсть, если угодно, что это навсегда. Или он встретит новую и… неотразимую, или она найдет другого принца. В их возрасте такое решительно станет трагедией, и тогда уже неизвестно… – Она не придумала концовки и просто развела руками.

Лидочка тяжело вздохнула, отложила измятую салфетку, вытащила новую. Слова полковницы совсем не придурь и не погремушка. У Игната с Владленой крепкая, настоящая… Что? Что именно?

На прежнем месте, в Ашхабаде, семью полковника Чумкова разместили в большом доме, там всем доставало отдельных, пусть и крохотных кельюшек, а в Чернигове их запихнули в четырехкомнатную квартиру. Игнат жил с Кимом, а Лидочка – с Владой, так что имелась возможность наблюдать ее взросление в самой тесной обстановке. Девочка изменилась в последнее время, ее потянуло к взрослым книгам, к слезливым разговорам. Она стала выспрашивать о Елисее, и личико выдавало не рядовое любопытство, а что-то совсем из другого кино. Конечно, правды ей никто не говорил, даже Игнат (он и сам не все знал), но карие глаза – ни в отца, ни в мать – смотрели с болью, не верили и все равно жалели.

Игнат тоже вел себя как непутевый шпион: ни одного предложения не скажет, чтобы не помянуть Владку. И взгляд отводит, все время отводит! Это просто привязанность или надо копать глубже? Тамила Ипполитовна – она тоже мать, не станет зря выносить на повестку такой щекотливый пассаж… Ну ладно… что кривить-то перед собой? Да, у сына сбивалось дыхание на полковничью дочку. Ну и что? Это ж гормоны, это всем ясно. Хватит же у него ума не давать им воли?.. Или нет, не осилит? Они здесь как в аквариуме: Влада – золотая рыбка, Игнат – добренький карпик, а жизнь – щука, которая их всех сожрет.

– Вы, может быть, хотите, чтобы мы съехали? Зажили наособицу? Давно пора, честно говоря. И не думайте: я несказанно вам благодарна и Степану Гавриловичу тоже, ему особенно.

– Оставьте, Лидия Павловна, куда вы пойдете? И главное, что это изменит? Разве не могут они видеться тайком? Так еще хуже. Решительно лучше, чтобы на глазах, здесь мы хоть как-то можем повлиять. Да и нам будет тяжело без вас, а вам без нас. Между нами так прочно все, по-родственному, что безболезненно не порвать. Ну… вы же понимаете меня?

Да, Лидия все поняла: она слишком много знала из чумковских приключений. Если капризной Владке вздумается улечься под ее единственного сына, то разобьется чье-то сердце. Скорее всего, ее собственное. Вспоминалось, как она делила натрое скудный брусочек масла: Владе, Киму и Игнату, – взрослые обходились пустой кашей.

Во дворе одна за другой лопались почки, выпускали наружу пробные нежно-салатовые мизинчики, проверяли, как там, стоило ли лезть из берлоги всей пятерне. Лиде казалось, что она слышит звук разрывавшихся оболочек, тонкий непрерывный шелест, вплетенный в цвирканье синиц. Важные коты, отдав свой долг похотливым кошкам, гордо прогуливались по отмосткам, готовые при первой же опасности шмыгнуть в подвальные лазы. На соседней улице обитала домашняя птица, и петухи не смолкали ни днем ни ночью. Природа радовалась теплу и скорому лету, а люди разучились – глупые и бесполезные создания.

– Вы не должны так думать, Тамила Ипполитовна. Я серьезно поговорю с сыном. А ваша задача – поддерживать Степана Гавриловича. Сейчас все и так непросто.

– Спасибо, я тоже поговорю с дочерью.

Лидия не стала тянуть: в тот же вечер позвала Игната якобы на прогулку, набралась мужества и вывалила, мол, мы с тобой, сыночка, живы и сыты только стараниями семейства Чумковых. Если обидим их, прощения не будет ни на земле, ни на небесах. Он не понял. Ей пришлось употребить слова про девичью честь и мужской долг. Сын вспыхнул, открыл рот и тут же захлопнул его, вообще ничего не сказал. Тогда она добавила, что он Владе не пара и любые его шаги можно оценить как меркантильные покушения, что само по себе низко, а со стороны облагодетельствованного сироты вообще преступно. Они молча дошли до восстановленного Троицкого собора, полюбовались его многоярусной хитростью, Лидия попробовала посчитать купола, но Игнат отказался участвовать, а тут и темнота стала путать, показывать несуществующее и прятать настоящее. Они повернули назад, не наступая больше на больное. Мать немного успокоилась, хоть и не до самого конца. Хорошо, что сын не взбунтовался, плохо, что он промолчал. Теперь важно, чтобы Влада не вспылила, не заартачилась и притом еще не разобиделась.

Дневное тепло оказалось напускным, вечер нагнал прохлады и поднял с реки сырость. Лидочка продрогла в легком пальтишке и все время порывалась снять с себя шарф и укутать Игната поверх куртки. Эта вещь в прошлом принадлежала Киму, добротное сукно на сатиновом подкладе, но ворот нараспашку, как у взрослых. Операция с шарфом провалилась, вредный подросток уворачивался от него, как от змеи, что намеревалась укусить или задушить. Тогда мать ускорила шаг, но никто не поспешил ей вдогонку. Пришлось снова притормозить, хромать, как ворона с подбитым крылом. Они шли молча, случайными тенями скользили мимо фонарей, и почему-то ей казалось неправильным взять сына под руку.

Когда щелкнул входной замок, впуская их домой, в квартире наевшимся до отвала котом разлеглась тишина. Ясно: поминки плавно перетекли в вечеринку, Ким отправился смущать девчат своими цирковыми трюками, а Влада небось читала. Девочка редко куда-то ходила одна, все больше с Игнатом. Так и оказалось.

– Привет! – Миленькое кареглазое личико высунулось из спальни. Ясная улыбка, приветливый взгляд, руки расставила в стороны, уперла в дверной косяк, как будто собиралась накинуться на прибывших, обнять со всей мочи, а пока просто набиралась сил.

– Привет, – буркнул Игнат и ушел к себе, зло хлопнув дверью.

Лида осталась в прихожей и ответила скупым пожатием плеч на немой вопрос. Нет уж, с нее хватит, пусть с царевной Тамила Ипполитовна разговаривает сама.

То ли от переживаний, то ли все-таки от пробившей насквозь прохлады начался озноб, разболелась голова. Она заварила чай с малиной, выпила огромную кружку, накрыла ужин, а сама легла спать не поев. Назавтра встала поздно, проспала сборы в школу и проводы Чумкова в гарнизон. Когда Лидочка вышла в кухню, Тамила Ипполитовна жизнерадостно собиралась к портнихе заказывать новое платье для именин, из этого следовало, что за ночь не произошло никаких катастроф семейного масштаба. Это хорошо. Лидия выдохнула остатки сна и принялась планировать обычный день с обедом, уборкой и штопкой.

Изнеженная несерьезными азиатскими зимами Тамила плохо приноравливалась к климату среднеевропейской полосы. По приезде она сразу заболела и теперь укуталась в свой непревзойденный оренбургский платок, а на ноги некстати надела легкие туфли вместо плотных сапожек и увязала в грязной каше-размазяше. Баронская дочь и офицерская жена только выглядела жизнерадостной, чтобы не давать Лидии Павловне повода для переживаний. На душе скребли кошки, сразу три: Степан и его служба, Ким и его цирк, Влада и ее влюбленность. Мужу помочь не в ее силах, а дети – да, защищать и оберегать их – это больше, чем просто желание, это прямой долг.

Все население квартиры – Лидия Павловна, Игнат, Ким, Влада, сам Степан Гаврилович – думало, что мать больше любила мальчика, а отец – девочку, но ошибались. Когда Мила думала про сына, внутри начинался радостный летний ливень, пусть не без грозы, но очищающий, бодрящий. Когда она думала про дочь, в груди поднималось и ширилось облако – нежное и в то же время пасмурное. Такое опасно трогать, чтобы не улетело. Да, Ким дурачился со своей цирковой идеей, она злилась на него, отчитывала, но материнское сердце безошибочно определяло, что ее слова не били по больному, не ранили, да и вообще не задевали. Он пропускал их мимо. Хорошо или дурно, но сыну словами не навредить, он цельный, как зернышко, и устойчивый, как неваляшка.

Владлена – совсем другое. Она девочка, данная Богом взамен Есении. Девочки – существа хрупкие, их легко сломать небрежным обращением, поэтому матери надлежит поучать и делиться опытом, а главное – отдать в заботливые и умные руки. Сама Тамила знала про любовь все-превсе, от обожженного утюгом запястья до затмевающего рассудок страха, от ночных полетов в райские кущи до слепой готовности бесконечно прощать все на свете. Но ее дочери, ее легкокрылой ласточке, этому предстояло только научиться, и лучше, чтобы до поры до времени она не отпускала теплой маминой ладошки.

Визит к портнихе получился удачным, ткани хватило на платье целиком, с рукавами, а поначалу она с опаской представляла приталенный сарафан с приемной блузой. По пути домой Тамила начала готовиться к разговору. Время сбилось, растянулось. В четверг у Владки танцевалка, в пятницу – дополнительные по математике, а в субботу повезло: удалось спровадить Степана в баню, Кима на треклятую цирковую гимнастику, Лидию Павловну на рынок, Игната к ней в носильщики. Мать с дочерью остались вдвоем. Ну все, пора.

Владлена вплыла на кухню с книжкой «Notre-Dame» Виктора Гюго – не самым подходящим чтивом для голодной до любви молоденькой души. Она с детсада не отличалась худобой, сдобная прелесть наталкивала на сравнение с куклой. В лице виртуозно смешались все Чумковы и Осинские. Широковатое лицо матери сужал длинноватый нос отца. Высокий лоб Ипполита Романовича украшали густые и удлиненные к вискам брови тетушки по отцу Анастасии. Она разговаривала ротиком Степана, его нижней губкой – пухлой барынькой – целовала мать перед отбытием в школу. А смотрела глазами Аполлинарии Модестовны, но не свысока, а по-теплому. Притом лица Влады и Кима удивительным образом рифмовались.

Тамила взяла дочь за руку, легонько сжала и усадила на табурет, неспешно налила чаю, нарезала капустный пирог, вытащила припрятанный для именин шоколад. В окно влетал теплый ветерок, приносил запахи разбуженной земли и звуки разгульных кошачьих свадеб. Под балконом образовалась лужица дворовых ребятишек, они жаждали поиграть в мяч, но этого не дозволяли непросохшая мостовая и грозный дворник. Хорошо, когда все детские заботы кружили вокруг игр. Когда переступали взрослую черту – плохо.

– Владуня, дочуля моя, – начала Мила приторным, совершенно ненатуральным голоском. – Ты уже большая, вот и месячные начались, и грудь растет.

– Мам! – Влада ощетинилась: совсем молоденькие девушки отчего-то не любили обсуждать вслух физиологию, хотя что в этом зазорного? Они же хвалят волосы, ногти, носы, жалуются на головную боль. А чем та же грудь отличается от колена, а зубное нытье – от менструации?

– Я бы хотела поговорить про важное, не перебивай, пожалуйста.

Влада сделала кислое лицо, демонстративно уставилась в потолок, но мать не сделала замечания и не сменила убаюкивающего тона:

– В твоем возрасте девочки уже решительно влюбляются. Я думаю, что и ты скоро… а может быть, уже? – Вопросительная интонация повисела в воздухе и улетела в открытое окно. – Мне бы хотелось первой об этом узнать.

– Зачем?

– Чтобы дать полезный совет.

– Мам, я уже знаю, откуда берутся дети. Можешь не плести кружева, говори прямо.

– Что знаешь – это решительно хорошо. Значит, ты должна знать, что взрослые отношения до брака могут привести к нежелательным последствиям.

– Мам!

– Но ты и так об этом знаешь, – поспешила закруглиться Тамила. – Тогда вот что я хотела сказать: ранняя влюбленность – это не совсем то, чем кажется. Чтобы отличить настоящее чувство от простого влечения, нужен опыт. В твоем возрасте кровь сама играет, даже помимо воли. И да, это может решительно плохо закончиться.

– Что за иносказания? – Влада перестала злиться, смотрела заинтересованно и очень серьезно. В ней не осталось ничего кукольного – настоящая маленькая женщина на пороге своей судьбы сидела и спрашивала путеводитель.

– Ладно. – Тамила тяжело вздохнула, залпом допила чай. – Напрямую так напрямую. Мне кажется, что Игнат в тебя немножко влюблен… И ты отвечаешь ему взаимностью. Вы, разумеется, еще дети, решительно никто и ни в чем вас не винит. Но надо быть поосторожнее. Завтра он может встретить настоящую любовь, и твое сердечко разобьется у меня на глазах. А мы с папой этого не перенесем.

– По-твоему, я не могу быть настоящей любовью? Только временной игрушкой?

– Да отчего же? Просто ты для него самый близкий и доступный объект внимания, понимаешь? За тобой не надо бегать, тебя не надо заслуживать. Руку протяни и возьми. А ты как дурочка и рада.

– Ну, знаешь, мамуль, это уже перебор. Значит, в меня можно влюбиться только от лени?

– Да вовсе не так. Ты глупенькая совсем, все переворачиваешь… Вот смотри… Говорю совсем по-простому. Если между молодыми людьми возникают взрослые… хорошо, постельные отношения, парень быстро охладевает к этой девушке. Она для него сорванное яблочко, надкусанное. Надо быть похитрее. Сначала убедиться, что все серьезно, что он готов ради тебя на жертвы, а потом уже…

– Какие жертвы, мам? Зачем обязательно жертвы?

Тамила растерялась. Она сама не знала, какие именно и зачем нужны жертвы.

– В общем, лучше тебе смотреть на Игната как на еще одного братика. Вдобавок, если между вами будет… будет запрещенное, мы вынуждены будем указать Лидии Павловне на дверь. А ей нечем жить и не на что растить сына.

– Я думала, мы чем-то обязаны ей, не так ли?

– Это все решительно в прошлом. – Мать привычно увела разговор в туманные дали. Когда-нибудь она обо все расскажет детям, скорее всего в старости, перед смертью, чтобы потом не гадали. Сейчас они еще не доросли. – Свой долг мы выплатили сполна, а теперь по твоей прихоти она может оказаться на улице и без гроша.

– То есть ты меня шантажируешь? – Влада понизила голос и картинно округлила глаза, сделавшись удивительно похожей на ту девочку, что Тамила видела в зеркале больше двадцати лет назад, в полузабытой Москве, в Старомонетном переулке, в прихожей с наглухо закрытой дверью отцовского кабинета, где пылилась одинокая Персефона Ликующая.

– Кажется, наш разговор не удался. Ты думаешь, твоя глупая мать опустится до шантажа? Увы, для меня это решительно не так важно, как ты думаешь. – Она неумело соврала и печально покачала головой. – Я просто растолковываю, как все случится, если вдруг… Ты меня поняла.

– Если вдруг мы с Игнатом переспим? Давай, мам, ты же сказала, что разговор взрослый, напрямик, без околичностей.

– Околичности… Откуда слово такое выудила?

– Книжки читаю.

– Да. Именно так. Ты грубо, но честно назвала вещи своими именами.

– Хорошо. А если мы уже переспали? Тогда что? Ты опоздала, Тамила Ипполитовна! – Влада хищно сверкнула глазами и театрально задрала подбородок.

– Что?.. Что ты сказала?

– Что ты слышала.

– Я… я решительно не могу продолжать этот разговор… Прости… – Тамила встала и бегом кинулась в спальню, чтобы нарыдаться, пока никто не вернулся домой.

Лидия признавала, что ее пирог вовсе не настоящая русская кулебяка. Для начинки она шинковала капусту, репчатый лук, натирала морковку. Все это тушила до мягкости на подсолнечном масле с солью и перцем. Для теста взбивала два яйца, присаливала и кидала чуть-чуть сахарку, потом растапливала кулинарный жир, все смешивала в одной чашке и просеивала туда пшеничную муку. Тесто должно получиться крутым, желтым и гладким, как утиная тушка. Пока она раскатывала овальный пласт, скалка, руки и столешница становились жирненькими. Следующий этап – художественный: надрезать по бокам косые лучи одинаковой длины и не порвать края. Осталось только добавить к капусте взбитое яйцо, и можно заворачивать. Неумехи пеленали пирог, как младенца, а сноровкие хозяйки заплетали ему косу на макушке, для того и полосовали тесто.

Кулебяку, хоть ненастоящую, надо подавать к столу горячей, поэтому Лидочка занялась ей в последнюю очередь. На подоконнике уже выстроились банки с соленьями и компотами, в нише под окном охлаждались бутылки с горячительным, окорок и домашний сыр. Тамила Ипполитовна ей сегодня не помощница, она убежала к портнихе дошивать платье, оттуда зайдет к какой-то Люсеньке делать прическу. Лида ничего не знала про эту сторону ее черниговской жизни. Да, в последнее время от хозяйки вообще немного проку по дому, все время занято детьми – уроки, пианино, французский язык, а что оставалось, тем безраздельно владел супруг. Лидия не огорчалась, кухня и полы – ее работа, тут без сантиментов. Она схватила банку с гусиным жиром, попробовала отвернуть крышку. С первого раза не удалось, тогда она призвала на помощь льняную ухватку и налегла уже с силой, даже зубами скрипнула. Банка сдалась, густая жижа плеснула на передник в веселых клубничках, сшитый из чьих-то недоношенных пеленок. Она быстро развязала тесемки, сняла старый и вынула из шкафа чистый, на этот раз с игрушечными паровозиками.

С того неприятного разговора минули положенные две недели; всю первую Игнат бычился, потом отошел, Влада по-прежнему походила на куколку – ясную и приветливую, Тамила Ипполитовна шепнула Лидочке, что поговорила с дочкой и та клятвенно пообещала глазок не строить. Вот и отличный сюжет. Пусть растут братом и сестрой.

– А… а Степан Гаврилович что сказал? – не утерпела Лидия.

– Степан Гаврилович? А зачем? Я не говорила ему.

– А Влада знает, что вы ему не говорили? Не наябедничает?

– Бросьте! – Мила расхохоталась по-девичьи звонко, как будто они просто веселые и безнадежно молоденькие подружки и сплетничали не про подросших детей, а про своих собственных женихов. – Мне показалось, что я решительно переборщила с подозрениями. Влада вообще не огорчилась, по крайней мере вида не подала. Вот и славно. Но предусмотрительность все равно не помешает.

Вечер собрал гостей за скатертью с желтой бахромой, новые сослуживцы Степана Гавриловича знатно попировали, похвалили пирог и кабачковые оладьи, копченого хека и особенно импортный деликатес – настоящий шоколад. Лидию им представляли дальней родственницей, Игната – любимым племянником, Кима – будущим офицером, а Влада к гостям не вышла.

Когда в комнаты Ипполита Романовича въехала многодетная семья рабкомовца Аникеева с Голутвинской мануфактуры, его сердобольная жена Мотька выгребла из шкафов все восточные диковины, завернула скопом в мужнин зипун и притащила прежней хозяйке. Она порывалась всунуть той и мебель, потому что детям нужны кровати, а книжные гробы вовсе без надобности. Однако громоздкие дубовые стеллажи во всю стену мастерились на заказ и не предвиделось никакой перспективы сложить их гармошкой или свернуть в трубочку. Впрочем, ей все же удалось впихнуть Аполлинарии Модестовне кожаный диван – кладезь философских размышлений барона – и рабочее кресло с засаленными ручками; правда, у той вовсе не осталось свободного места. Баронесса забила углы атласами и альбомами, подоконники – вазами и статуэтками, комод для белья – черепками и костяшками. В гардеробной не обнаружилось вещей Ипполита – очевидно, их прибрал к рукам мордастый Захар. Под конец Мотя принесла что-то в тряпице, брезгливо держа на вытянутых руках. Осинская развернула куль и отпрянула: человеческий череп темнел пустыми глазницами. Почему она его не выкинула в тот же день?

Часть книг и безделушек потом та же Мотя забирала и приносила вместо них еду, кое-что снисходительно согласились принять домкомовец Кривенко и комиссар Курносов, чтобы при очередном уплотнении не выкидывать ее на улицу, а потом еще красногубая мадам, выписывавшая справки, и еще какие-то дурно воспитанные, нечистоплотные, пахнущие щами и овчиной люди. Курносов даже защищал ее перед своими, говорил, чтобы не трогали, дескать, все равно скоро помрет.

Она и вправду тогда больше походила на умирающую: заговаривалась и забывалась, раздавала иконы, а потом умоляла их вернуть. Порой она сутками лежала в окружении своего безнадежно состарившегося быта и думала, что уже не встанет, но потом опять же сутками бродила по городу. Встречая старых знакомых, она проходила мимо, новые люди вводили в тяжелейшее аффективное расстройство и потом удивлялись, отчего эта ненормальная проживала одна и без присмотра. Иногда она возвращалась домой, чавкая ботиками, – это означало весну, в другой раз томилась зноем, в третий приползала промокшей до нитки.

Так прошло несколько лет – наверное, два, но, может, и все десять. Прежняя баронесса обнаружила себя затертой в единственной комнатке по соседству с чужими, совершенно несносными людьми. Разум прочистился, как труба в уборной, из которой снова пошла вода, и не приходилось справлять нужду на улице. Возможно, это произошло и раньше, просто она не знала, а тут вездесущая Мотька сообщила скрипучим голосом, мол, горячую воду дали, не угодно ли помыться. Она, конечно, не так сказала, но теперь уже все равно: правила хорошего тона умерли вместе с государем и его семьей, сотнями и тысячами других, заполненными снедью прилавками и благоухающими шелковыми платьями на балах.

Действительно, уборная функционировала, и, возможно, уже давно. Аполлинария Модестовна вымылась, ее разморило, утянуло в сладкий сон без кошмаров. Утро разбудило птичьим гомоном, в окно светило солнце, легкое тело просилось на выпас, в ушах звучали строки Тютчева. Она позавтракала травяным чаем с куском серого хлеба и пошла наводить порядок в жизни: собственными холеными руками стирать постельное белье, одежду, чистить оставшиеся ковры, вытирать пыль, скоблить паркет. За один день не управилась, но в кровать отправилась отчего-то довольной. Простая женская работа оказалась приятным занятием и к тому же неплохим лекарством от хандры. Улегшись спать усталой, но удовлетворенной, баронесса поняла, что целый день не думала о своей Тамиле. Назавтра она продолжила мыть, выбивать пыль, отскребать заскорузлую грязь вместе с безнадежностью. Дело шло небыстро, но приносило комфортное осознание собственной полезности. На третий день она принялась выменивать ненужные вещи на нужные, избавилась от черепа и обзавелась кухонной утварью. Соседи оказались невздорными, многое вернули просто так, а Мотя даже вслух радовалась, что прежняя барыня пришла в рассудок. Аполлинария это слышала.

Грандиозная уборка заняла не меньше недели – это время стало лучшим с того дня, как за Тамилой захлопнулась дверь. В конце концов баронесса даже вымыла окна и выстирала портьеры. Каждое утро она начинала с размышлений, как бы половчее переставить мебель, за чаем находила удобоваримые геометрические решения, весь день претворяла их в жизнь, к вечеру убирала следы и ложилась спать с утомленными членами, но зато с пустыми и нестрашными мыслями. Спустя время, как и предусмотрено любой головоломкой, исчерпались все варианты перестановок. Требовалось найти новое занятие, и в этом помог старый вязальный крючок. Дни проходили в затворничестве, оно не было ни болезненным, ни озлобленным. Так лучше, проще, оттого что не надо отвечать на вопросы.

Аполлинария Модестовна ни разу не пожалела о съехавшей Персефоне, даже не вспоминала: все равно ей не нашлось бы места, к тому же сменять мраморную дуру на еду – сомнительная перспектива. Снова запачкались наружной сыростью окна, налетела серым гнусом пыль, но вытравливать грязь отчего-то расхотелось. Прошел месяц или два, скрипучая Мотя сделала замечание, и крючок отправился в комод, а баронесса опять ревностно схватилась за щетку и тряпку. За приступом чистоблюдения наступил период апатии; пока он вяло переворачивался с боку на бок в душной перине, наступила зима, минули Рождество, Святки, Крещение. Кто-то повесил на кухне плакат, из которого Осинская узнала про нынешний год – одна тысяча девятьсот двадцатый.

Окно заплелось виртуозными стежками инея, серевшая посередине прогалина докладывала о пасмурной погоде. Стылые паркетины беседовали друг с дружкой о прихотях человеческой расы, им вторил хриплым голосом уличный снег. Аполлинария Модестовна вдругорядь разленилась, перестала выходить на улицу, ела припасенную крупу с сушеной воблой. Ни масла, ни мяса, ни яиц она не пробовала с осени – значит, пора нести старику оценщику янтарный мундштук Ипполита Романовича. В дверь постучали, так обычно тарабанила настырная Мотька. Пришлось вылезать из-под одеяла, кутаться в шаль и пробираться мимо серванта с креслом, стоявших так близко, будто собирались поцеловаться.

– К вам гражданочка приперлись, в гости, стало быть, – заявила соседка и умчалась в кухонном направлении.

Баронесса вернулась к себе, надела на ноги обрезанные и подшитые снизу катанки, потому что в длинном коридоре сквозило почти как снаружи. Попытка найти зеркало, дабы поправить внешность, не принесла плодов: оно давно променено на чай и сахар. Пришлось встречать гостью неприбранной, но это неважно.

«Гражданочкой» оказалась мадам Соколовская.

– Аполлинария Модестовна, душечка моя! Мы не знали, что и думать. – Евдокия Ксаверьевна выжидающе смотрела в глубь квартиры, готовая откликнуться на приглашение, которого не последовало. Хозяйка молчала. – Вы что же, не рады нам? Отчего сторонитесь? Это, ей-богу, не по-людски. – Ответом ей стал тяжкий вздох, баронесса повернулась спиной и побрела к себе, не затворив дверь. Соколовская помялась на пороге, а потом смело вступила в чужие владения. – А я все равно пройду – хоть погреюсь, на улице мороз воеводит.

Оказавшись в комнате Осинской, гостья долго терла колени и побелевшие от холода щеки, вздыхала, крестилась, выжидающе молчала.

– Ежели вам так докучает мороз, так зачем же изнурять себя походами, Евдокия Ксаверьевна? – не выдержала Аполлинария Модестовна.

Соколовская так явно и искренне обрадовалась, будто человеческими словами заговорила не старая приятельница, а пасхальный кулич. Она начала сумбурно вываливать вопросы и смятения, упоминала про боязнь услышать, мол, Осинская тихо скончалась, восстанавливала встречи, когда баронесса прошла мимо знакомых, не признав их или не пожелав раскланяться. В конце она едва не расплакалась:

– Как же славно, что с вами все в порядке! И без того многих потеряли. Не пренебрегайте нами, душечка, в тяжкие времена надо держаться друг друга.

– Потеряли. Вот потому и чураюсь, что не желаю обсуждать те потери, – выдавила Аполлинария Модестовна.

– Так понимаю, все понимаю. Но жизнь продолжается. И вам-то как раз не с руки жаловаться. Ваша-то доченька цела и вполне довольна жизнью. Так что довольно кукситься, душечка.

– Что? – Новость стукнула чугунной сковородой о каменную ступень, расколола надвое комнату, в трещину грозило утянуть диван и сидевшую на нем Соколовскую с ее феерическими новостями. – Что вам известно о… о Тамиле Ипполитовне?

– Доподлинно ничего. Но господин Брандт виделся с ней, а после еще кое-кто… с ней или с ее супругом. Степаном его кличут, верно?

– С ее супругом?

– А как же? Кто же он тогда? Вроде они и обвенчались по всем правилам, хотя, может, и просто запротоколировались в этих их Советах, как теперь принято. – Евдокия Ксаверьевна приняла вид озадаченный и в то же время сострадательный. – Неужели это все без вас? Полноте! Уж простите свою дочь и живите миром.

Аполлинария Модестовна не запомнила, о чем они проговорили до самой темноты, как пили пустой чай, что за жакет не застегивался на груди ее гостьи и какими словами она прощалась. В ушах стучала дробь, меняя тональности от бравурного па-де-де черного лебедя до панических виражей «Полета шмеля». Призванное во спасение затворничество повернулось голой задницей. Если бы она интересовалась обществом, то давно знала бы все и про Тамилу, и про ее Степана. А нынче…

Утром она занялась не приготовлениями к визиту, а уборкой. Это благодарное занятие приводило в порядок не одно жилище, но и голову. За минувшую ночь все переменилось, тревоги и безысходность улетучились вместе с инеем, их место заняла обида, которую надлежало основательно подрессировать. Руки выжимали тряпку, вытирали кожаные переплеты, застилали одеяла одно поверх другого, утрамбовывали в шкафу старые, ненадеваемые платья. С каждым простым движением сочинялись правильные слова. Дочь жила без нужды в матери, не горевала, и уж конечно она никуда не вернется, да теперь и места ей не сыщется. Тамила – замужняя дама, вела дом и принимала гостей, провожала на службу супруга и заготавливала варенье из райских яблочек. Она ни разу не проведала родительницу. Это означало, что баронессе тоже не стоило рвать волосы или ронять слезы в снег. «Ведите себя пристойно при любых обстоятельствах», – говорила мадемуазель Надин. Только в этой пристойности и безукоснительном соблюдении политеса сыщется опора. К полудню уже сформулировались приличные и не слишком театральные фразы. С их помощью приемлемо наладить добропорядочное сосуществование, чтобы гостевать по выходным и совершать совместные променады.

К вечеру все было готово – и комнатка, и сценка. Темнота запахнула Москву дырявым армяком, из куцего ворота торчала луна, в прорехи заглядывали звезды. По темному времени снова начали одолевать обиды. Чтобы не вступать с ними в перепалку, баронесса поскорее улеглась почивать. Во сне она нянчила маленькую Тасю и отвечала на игривые шутки Ипполита Романовича, поэтому проснулась довольной, хоть и не отдохнувшей. Утро выдалось по-пушкински пригожим – мороз и солнце. Аполлинария Модестовна заправила постель, тщательно оделась, выбрав все лучшее, но попроще. Теперь никакая сплетница не остановит ее и не напихает в уши соленых груздей.

Дверь подъезда примерзла к косяку, поэтому пришлось приналечь плечом. От натуги заболела сломанная в семнадцатом нога, но это ничего, привычная история. Хлебнув промозглой улицы, ноздри заершились льдинками, запаниковали. Аполлинария Модестовна шла, излишне притопывая каблучками, впечатывая их в наледь, но все равно каждый десяток шагов поскальзывалась, а один раз даже упала на колени. Она не обращала внимания на приставшую шавку и на глупую бабу, рассевшуюся у стены под кинжалами сосулек. Главное – не сбиться с верного тона, не скатиться в сюсюканье или перебранку. Все должно пройти пристойно, пусть мир, катясь в тартатары, видит, что благородное сословие по-прежнему умеет себя вести. В долгом ожидании трамвая окоченели ноги в рваных ботиках. В шатком вагончике согреться не удалось, наоборот, от недвижности стало еще холоднее. Она вывалилась на нужной станции вместе с инвалидом-матерщинником и сразу зачастила в знакомую сторону. Позади остался противный дом, откуда в прошлый раз вышла задурившая голову сплетница. Аполлинария нарочно отвернулась, проходя мимо него. Вот и та самая калитка, за ней жила-поживала ее доченька, вредная, бессердечная, но все равно единственная и любимая.

С середины улицы снег отползал к заборам, там собирался в тугие сугробы, каменел. Ночная метелица накрывала их свежесотканной парчой и превращала дворы в крепости. Крыши блестели подвенечными нарядами, печные трубы уродовали их своей чернотой. Баронесса глубоко вздохнула и постучала. Посиневшие губы произносили заготовленные слова и загодя улыбались. Все будет хорошо. Вон какие приветливые ставенки виднелись в щели, за такими жизнь не била, а только ласкала, значит, с ее Тасей все благополучно.

Во дворе послышалась возня, пропела сиплую арию дверь, мягко покашлял снежок под валенками. Калитка отворилась, в проеме стоял незнакомый старик.

– Ишь! Чаво надо?

Аполлинария Модестовна вежливо поздоровалась. Наверное, это отец Степана, то есть сват.

– Я бы желала видеть Тамилу Ипполитовну.

– Чавось?

– Тамилу.

– Ето хто?

– Я матушка Тамилы, меня зовут… – Она представилась и легонько наклонила голову в толстом платке.

– Нетути таковских, – прошамкал дед и вознамерился повернуться спиной.

– Позвольте! – Настырная баронесса заступила за порог. – А Степан? Степан есть? А Настя? Она есть?

– Чумковы, что ль? Это прежние хозява. Нонче другие. А те съехали.

– Съехали? Куда?

Старик пожал плечами и обеими руками взялся за калитку, выдавливая наружу непрошеную визитершу.

Улыбка стаяла, улетела вместе с тонким дымком. Съехали… Жили-были и съехали… Ни слова не сообщив, не проведав напоследок, не оставив записки. Значит, ее Тасеньке maman больше совсем не нужна.

Потом в жизни Аполлинарии Модестовны случилось много всякого: в лавку старьевщика переехало все шмотье вместе с портьерами, Мотька притащила надомную работу – спарывать царские пуговицы с орлом и пришивать вместо них гладкие оловянные. Нежданно-негаданно пригодился Курносов – принес приработок: красный писатель подыскивал себе грамотную секретаршу. Она согласилась, но творца нетленной коммунистической прозы не устроил ее, как он выразился, сословный душок. Через время Аполлинария Модестовна опять стояла перед красногубой мадам и вскоре стала Шварцмеер, немкой без имени и без предрассудков. Тогда ее приняли на службу, потом на другую. В конце концов она приспособилась к новой власти, а власть – к ней самой. Они сосуществовали без любви, но и без баталий; наверное, в том имелась немалая заслуга Курносова, который стал депутатом чего-то, а потом и заместителем председателя или даже самим председателем. Он, кажется, лелеял надежду свести знакомство поближе, но подобный эпизод уже никак не вписывался в жизненный сценарий бывшей баронессы Осинской.

Прошедшие двадцать лет мало отличались друг от друга. Тяготы выдавались щедрым половником, радости капали редкими дождинками. Заботливая Мотька съехала со своей оравой в другую коммуналку, попросторнее, прежние знакомые не захаживали, и сама Аполлинария Модестовна им не докучала визитами: все равно угостить нечем и хороших новостей нет. В двадцать восьмом году, как раз на похороны нэпа, пришло письмо от Тамилы. Оно дожидалось мятой голубкой под дверью как извещение или повестка, поэтому руки развернули его с брезгливой неохотой. Сначала она не поверила бумаге, подбежала ближе к окну, к свету. Голубка мерзла и тряслась, буквы расплывались, но это точно было письмо от Тамилы, писанное ее собственной рукой издалека, откуда-то из Оренбуржья. Дочь вежливо уведомляла, что долго не могла достучаться, дескать, госпожи Осинской на просторах бывшей империи простыл след. О том, что maman сменила фамилию, ей ни за что не догадаться, кабы не случайный приятель Степана Гавриловича, проведший рекогносцировку в столице. Первый абзац заканчивался изъявлениями радости по поводу счастливого избавления от безвестности.

Дальше Тамила до конца страницы повествовала о прожитых годах, правда скупо. Она коротко сообщила, что пережила страшное горе и потому муж поспешил сменить обстановку, но умалчивала, какая именно беда ее постигла. Аполлинария Модестовна терялась в догадках и не определилась, считать ли бегство Чумковых из Москвы простительным или нет. На второй странице шло жизнеописание в оренбургских декорациях, про детей – внука и внучку, касательно быта и дружбы с киргизами и перечисление мужниных успехов по службе. Последнее – самое подробное и нудное из всего послания. Дойдя до прощальной строчки, глаза вернулись к началу и прочитали все заново, потом еще раз, уже выборочно. Сердце отплясывало краковяк, в ушах бухало, ноги подгибались. Баронесса снова поискала просьбы о прощении или хотя бы сожаления, раскаяния – нет, тщетно. Тамила Ипполитовна не мучилась неправотой и не винилась… Что ж, хорошо хоть нашлась. Мать написала приветливое суховатое письмо, поведала, как и чем жива. Ответ пришел быстро, так и повелось. К конвертам от дочери сводилось все жизненное везение, однако для эпистоляриев не удавалось найти сердечного тона, они сухо хрустели дежурными фразами и заканчивались безликими благопожеланиями. Аполлинария Модестовна не зазывала дочь в гости и не обещала навестить ее на краю света, она вообще не знала, суждено ли им когда-нибудь свидеться.

Москву затопило половодье строительства; хаотичная, патриархальная, исконно русская столица становилась незнакомой модницей в дерзких одеждах. Тракты, расширяясь, превращались в магистрали, стены нового канала обрастали камнем, берега протягивали друг другу веточки мостов, дома передвигались по городу, как стадо по велению пастуха. Усиленно рылось метро – помпезное, величавое, в мраморе, скульптурах и мозаиках, провозглашавшее победу новых людей, к которым многие москвичи так и не научились себя причислять. Современные строения удивляли, но старые нравились больше. Коммунисты, не жалеючи человеческого племени, не сочувствовали и городу: сломали построенную Петром Великим Сухаревскую башню, закрыли рынок, на его месте повесили какую-то доску с деревенскими ряхами, но и ту потом сняли и спровадили в небытие. Православная Москва тихо умирала под красным флагом, в церковь сходить и помолиться стало сродни бунту, на который баронесса не замахивалась – она и прежде не отличалась особой набожностью. Народ прибывал со всех концов огромной страны, толпы приезжих пугали, все чаще вспоминалась драгоценная шкатулочка на берегу Волги, где недоеная корова познакомила маленькую Полли с ее Ипполитом.

В письмах к дочери Аполлинария Модестовна старалась передать все, что творилось за окном и в ее собственной душе, но выходило скверно, бесталанно, будто бы она критиковала и метро, и высотки, и ставшую судоходной реку. Это ведь не так, она хвалила, просто тосковала об истончавшейся, улетавшей с заводскими дымами исконности. Наверное, она просто стала старой, но об этом писать не comme il faut[25]. За десять лет писем отправлено двести шестнадцать, а получено сто восемьдесят пять; правда, они все похожи одно на другое, но мать все равно их считала и складывала, ни одного не выкинула. Ее досуг скрашивали книги, и раз в пару месяцев забегала Мотька посплетничать про своих подросших детей.

Ничто не предвещало перемен, пока весной тридцать девятого в очередном благопристойном письме Тамила не упомянула о скором переезде в Москву. Ее супруг получил двухгодичную командировку на курсы при Военной академии Генштаба РККА. Аполлинария Модестовна не спала три ночи подряд и в конце концов убедила себя, что это неправда. Так оказалось терпимее. Она не верила, что снова увидит свою Тасеньку, обнимет внуков. Иначе выходило, что счастливую старость не придумали книжники в утешение одиноким вдовам.

Не придумали. Зря испереживалась прежняя баронесса. Степан Гаврилович в очередной раз попрощался громкой пьянкой с гарнизонным братством и велел грузить багаж в полуторку. Ему исполнилось сорок четыре – самый командирский возраст, когда опыт уже прибыл, а энергии еще хоть отбавляй, сын окончил школу и рвался в цирк, жена по-прежнему была единственной и желанной, дочь радовала хорошими отметками и огорчала дурным характером.

В столице им отдали в распоряжение просторную и – главное – отдельную трехкомнатную квартиру в новом здании на Чистопрудном, по соседству со знаменитым домом с животными. На этот раз Лидия поселилась отдельно. Ее удалось определить вахтером в рабочее общежитие, там нашлась и комнатка, но ни работать по-настоящему, ни получать оклад никто не заставлял. На деньги у коменданта имелись собственные виды, а на проходной дежурили поочередно сами обитатели общежития, правда, они ни сном ни духом не подозревали, что место завизировано в ведомостях как платное.

Едва расставив вдоль стен изрядно потертые переездами шкафы, Милочка Чумкова собралась к матери, в ту самую квартиру, откуда много лет назад со скандалом выгнали Тасю Осинскую. Она шла, не узнавая родного города. Огромные гнетущие замки без украшений довлели над улицами, угнетали, обилие авто разило гарью, многолюдство селило в душе одинокость и потерянность. А в метро вообще страшно – подземелья не для живых, а для мертвецов. Она никогда не жила, даже проездом не останавливалась в таком большом городе. Та Москва, которую они оставили девятнадцать лет назад, запомнилась совсем иной.

Тамила Ипполитовна добралась до Замоскоречья и перевела дух, стало полегче. Вроде много знакомых домов, да только в новых одеждах они изменились лицами, подурнели. Вон храм без креста и ограды, вот приемная стряпчего без вывески, со светлым прямоугольником над дверью и неприличными словами сбоку вместо дверного молотка, а тут полуиздохшее деревце, под которым они с Миррой с легковерной девичьей наивностью загадывали про суженых. Все стало корявым, неприбранным и неприветливым, прежние улицы сузились, не пропускали ни воздуха, ни света, в окнах плотно задернуты занавески, прохожие отворачивали лица.

Родной дом вроде уменьшился – присел на корточки или бухнулся на колени. Облезлая штукатурка сочилась сырой плесенью, парадную дверь заменяло грубо сколоченное дощатое полотно. Кисть задрожала на простой, стесанной как попало ручке. Ее прародительница – приблудная деревяшка – и не мечтала о такой карьере: служить жителям старого столичного дома вместо высокородной чугунной ковки, по нынешним временам почти произведения искусства. За порогом начинались мемуары на стенах, сюда вписывали имена и даты, но больше нецензурщину. Не доверяя долговечности красок, сочинители упирали на грубую силу – процарапывали свои письмена, вырывали признания у штукатурки. Теперь подъезд походил на стенгазету, только ее никому не рекомендовалось читать. Квартирная дверь увесилась разномастными табличками, как старый ясень скворечниками. Слева выделялась аккуратная каллиграфия тушью – «А. М. Шварцмеер», невезучий Рауль где-то потерялся.

На заменившей половик мокрой тряпке все-таки пришлось постоять, усмирить сбившееся дыхание. По ту сторону спотыкался Моцарт, бренчание выходило неритмичным и каким-то напуганным. Одни века сменялись другими, а полонезу все нипочем. Маленькая Тася его ненавидела вместе с бескровной и бесцветной Эммой Гельмутовной, ее нескончаемыми уроками, ледяными пальцами и холодной указкой, которая опускалась на предплечья после каждого кривого аккорда. Даже сейчас, сквозь годы и множество дверей, она слышала голос матери:

– Ваша игра отвратительна!.. Неужели вы не слышите тактов?.. Как вы собираетесь танцевать?.. Боюсь, как бы вас не засмеяли кавалеры… Решено, меня ждет несомненный позор, а над вами просто станут потешаться!..

Эмма Гельмутовна еще плотнее сжимала тонкие губы и принималась выколачивать из ученицы безукоризненность, используя для отсчета музыкального размера свою недремлющую указку. Слезы без спросу ползли по щекам, из-за них старые ноты расплывались и ошибок становилось еще больше, но барышням вменялось в обязанность развлекать гостей виртуозными пассажами. Тут уж ничего не поделаешь…

Расставшись с девичеством, Мила Чумкова ни разу не музицировала и детей своих не отдавала на растерзание. Отсутствие слуха – это не беда, по крайней мере не повод для ежедневной каторги. Счастливой можно стать и не музицируя.

Она отправила вон просочившиеся из прошлого голоса и позвонила два раза, как предписывала табличка. Придуманные для встречи слова тоже куда-то подевались. Какой лад задаст maman, в том и исполнится очередная сонатина.

Аполлинария Модестовна открыла сразу – ждала. Она поседела, ссохлась и походила на антикварную вешалку – дорогую, но временно забытую в чулане вещь. Тонкая ниточка губ едва дрогнула в улыбке, глаза цвета вареной говядины внимательно осмотрели дочь с головы до ног, удовлетворились увиденным.

– Какая неожиданность! Добро пожаловать! – А вот голос почти не изменился, во всяком случае, Тамила его таким и помнила – холодным, неискренним.

– Мама! Какая ты стала! – вырвалось нечаянно и неуместно. Она не заметила, что обратилась к матери на «ты» и без привычного maman.

– Фи, эти коммуняки вам все воспитание отбили, как я погляжу.

– Простите, мадам, за простое обращение. У нас теперь решительно иной этикет.

– Этикет всегда один, и он непогрешим. Жива, как видите. – Баронесса не раскрыла объятий, не потеплела взглядом. Она молча повернулась и пошла в глубь квартиры, блудная дочь последовала за ней. О прошлом ни слова…

Тамила медленно скользила за матерью, в животе ухало и ныло, новое платье теснило, хотелось распустить поясок. Коридор сузился, приняв на поруки старый шкаф с ситцевыми шторками, трюмо без одного уха и две тумбы из разных опер. Одна была повыше и повезучей: ее некогда покрывал желтый лак. Зато вторая попозже родилась, хоть ее просто покрасили, как пол в больнице. Все комнатные двери плотно прилипли к своим косякам, оглохли, закрыли рты на разнородные замки. На отцовском кабинете висели детские рисунки, гостиная сменила благородно оплетенное стекло на грубую фанеру. Стены недавно переоделись в новые обои – рябая охра. Они не успели запачкаться или залосниться, но все равно выглядели недовольными – наверное, хотели ярких цветов. На пороге ее собственной комнаты сперло дыхание: именно оттуда доносились муки славного Моцарта. Рука сама собой потянулась, но вовремя сменила маршрут и просто приласкала крючок от старого светильника. За углом рядом с уборной висели клетчатые шторки, за ними угадывались полки, сбоку торчало обмылком ушко унитазного стульчака. Она не удержалась и зацепила мизинцем занавеску, подглядев в тайники коммунального быта. Оказалось, что там не один стульчак, а множество, посчитать не удалось. Со стороны кухни пахло не стряпней, а стиркой. Туда вели кошачьи следы жира, паркет в том направлении темнел и смотрелся помоложе. В остальном пространстве он белел сухими вытертостями, точно как его потускневшая хозяйка. Между бывшими помещениями для няни и горничной лежал кучей какой-то летописный мусор: стопки газет и старых тетрадей. Тамила испугалась, как бы среди них не оказалось ее собственных. Под ноги выпрыгнул поздороваться мячик, за ним мальчик в криво застегнутой рубашонке цвета помрачения рассудка. Ребенок обмахнул их неприязненным взглядом, но не соизволил даже кивнуть. Чья-то улыбка блеснула желтым зубом в двери чулана и тут же заслонилась развешенным внутри бельем. Эта коммуналка напоминала разрезанный пирог: каждый кусок на отдельной тарелке, и нет уже ни красоты, ни первоначального стройного замысла, ни умелого защипа по краю, начинка и та неравномерно сбилась, вываливалась из торцов. Нет, такую квартиру она не любила и не вспоминала, ее детство прошло в другой. Тамила запретила себе ностальгию, напустила в лицо прохлады, как велели правила хорошего тона.

Аполлинария Модестовна шла впереди с деревянной спиной. Она не узнала своей Тасеньки. Эта корпулентная цветущая женщина с картинно красивым лицом не могла выпестоваться из той кукольно-бисквитной девочки, что бегала по этим паркетинам и любила собирать воск со свечей, называя его слезками огонька. Она планировала распахнуть объятия, расцеловаться, как нынче модно, но увидела взрослые глаза в подтеках ранних морщин, щедро намазанные губы и не смогла, не хватило сил расставить руки. Эта чужачка вовсе не ее дочь.

Войдя в комнату Аполлинарии Модестовны, Тамила плюхнулась на диван, ноги ее не держали. Она узнала старого приятеля из кабинета papa и обрадовалась ему, хоть в детстве он казался не в пример сановитее. Ей не хотелось смотреть на постаревшую мать, лучше на многоликий интерьер: бюро, стол под серым сукном, книги, буфет из столовой, круглый стол из гостиной, отцовское рабочее кресло и еще одно на низеньких ножках, стулья с витыми спинками, знакомые ковры, на которые не хватало стен. Среди этого антиквариата maman сама выглядела отжившим, увядшим цветком иной эпохи. Фортепиано – один из кошмаров прошлого – отсутствовало, и Тамила повеселела. О чем говорить? Нельзя вспоминать обиды и строить планы. И вообще лучше, чтобы запевалой выступила не она. Но мать молчала, бесстрастно разглядывала ее и будто с кем-то сравнивала. Требовалось расщепить тишину.

– Вы, мадам, решительно захламили комнату, тут воздуха не хватает. – Тамила поднялась, подошла к окну распахнуть створки и не справилась: подоконник заставили глупенькие глиняные статуэтки, вазочки, стопки книг. – Ох, как вы живете в этакой затхлости?

– Живу не хуже вас. Не голодаю. На паперти милостыню не выпрашиваю.

– Вы служите?

Как ей не приходило в голову, на что все эти годы существовала мать? Почему эту материю не затронули ни в одном письме?

– Да. – Аполлинария Модестовна замялась, тема ее не вдохновляла. – Хоть и не пристало даме… моего возраста и сословия.

– Да забудьте! Это все решительно в прошлом! – Дочь обернулась с искренней улыбкой, даже сделала шаг навстречу с намерением то ли обнять, то ли потрясти, но тут же замялась, передумала, снова обернулась к заваленному старьем подоконнику, принялась снимать печальный пыльный скарб, ставить на пол, на стулья, расчищать место с твердым намерением открыть ленивое окно.

– Оставьте, Тамила, я сама. – Баронесса потеплела. – Я сама уберу, давно пора. Извольте лучше угоститься чаем.

– Нет уж, давайте тогда вместе.

Снова ни слова о прошлом, даже когда они принялись перебирать рухлядь. Кое-что Тамила помнила с самого детства, как, например, тоненькую балерину каслинского литья на малахитовом треугольничке, непропорционально высоконькую и оттого походившую на танцующий призрак. Аполлинария Модестовна задержала в руках геологический атлас, выпущенный в одна тысяча девятьсот пятом году Императорской академией, посмотрела в сторону мусорного ведра, но тут же отвела взгляд, стала разыскивать ветошь, нашла объедки нижней юбки и принялась ревностно оттирать пыль.

– Я служу канцеляристкой в музыкальном заведении… в школе, веду записи учащихся и преподавателей, – поделилась она с явным нежеланием, только в силу воспитания.

– Замечательное место!

– Скоро стану пенсию оформлять. Как видите, у меня все сложилось. А вы, как я понимаю, изволите тунеядствовать?

Дочь растерялась. Она долго путешествовала с мужем по армейским казармам, временным квартирам, поездам и походным лагерям, тогда было не до карьеры. Степан Гаврилович хоть и молчал, но она доподлинно знала, что ему приятно видеть супругу дома, цветущую, веселую, в чисто прибранной гостиной за аппетитно накрытым столом. Для того ведь и жена служилому человеку, чтобы занималась организацией тыла.

– Я не работаю, потому что занимаюсь домом и детьми, – отчеканила она. – У меня муж, он предпочитает жить так.

– Домом вашим, как я вынесла из писем, ведает прислуга по имени Лидия Павловна. Это верно, у нас всегда были горничные. Кровь-то не водица… А дети ваши уже выросли.

– Мы… мы просто помогаем Лидии Павловне. У нее решительно трудные времена.

– Ага, трудные. У кого они здесь легкие? Впрочем, кажется, у вас.

Тамилу обуяла злость.

– Если вас это печалит, мадам, можете настрочить кляузу. Нынче это в чести.

– И помыслить не желаю. Я ведь просто предупредить. Много завистников, знаете ли.

Ссора смялась, так и не успев расцвести. И тут Аполлинария Модестовна обронила, как выстрелила:

– А от отца так и не было вестей все это время.

Дочь от неожиданности уронила медную пепельницу, и та с бренчанием покатилась по полу, пока не опрокинулась навзничь под диваном. Значит, мадам просто раздружилась с головой, теперь ясно, отчего она такая и отчего не упоминала о прошлом.

– Вы ждете вестей от papa? Но… – Тамила давно уже похоронила отца и не вспоминала о нем. Иногда думалось, что неплохо бы найти могилку, если казенная надобность однажды занесет Степана Гавриловича в Туркестан. Досадно, что в прежнюю бытность в том краю она даже не подумала об этом. Но что же ответить сумасшедшей? Она кинулась за помощью к воспоминаниям. – Помните Персефону? Стояла у papa в кабинете.

Реплика услужливо помогла увести разговор в сторону, спасибо за это умненькой Персефоне.

– Эта дрянь? Ни разу не пожалела, что продала. Безвкусица.

– Ее ведь подарили grand-mère и grand-père… А сервиз с голубикой тоже продали? – Она повертела в руках облезлую чашку без рисунка.

– Продала. Кушать хотелось, знаете ли… Мне в отличие от вас, голубушка, никто хлебушка с маслицем не приносил, надо было выживать. Думаете, мне приятно вспоминать о тех временах?

– Простите, мадам. Мне очень… очень жаль. Вспоминая о papa, я часто думала о Персефоне.

– Как я понимаю, о родной матери вы не думали?

– Ну зачем вы? – Тамила испугалась, ей показалось, речь наконец зайдет о прошлом. – Очень часто думала, однако не… однако вы…

– Что? Не подобрали колких слов? Вот послушаете, как ваши отпрыски станут огрызаться, и вспомните меня. Извольте подождать, и по-иному заговорите… Они за меня отомстят…

– Мадам, опомнитесь, за что вы? Разве я вам зло какое причинила? Я просто ушла с человеком, которого полюбила искренне и на всю жизнь. Да если у Кима или Влады случится такая любовь, как у нас со Стенюшкой, я буду только молиться за них.

– Стенюшка… Как вы ласково про него упомянули…

– Хотите, я его к вам приведу, познакомитесь как следует?

– Благодарю покорно. Мне негде принять и нечем угостить. – Аполлинария Модестовна вовсе не желала произносить этих слов, они вырвались сами. В действительности она очень хотела стать частью дочкиной семьи, сидеть за столом со всеми, смеяться и шутить.

Тамила отвернулась: что ж, для матери не прошло этих лет, за ее окном не тридцать девятый, а примерно восемнадцатый. Попусту ссориться в первый же визит – плохой зачин. Пусть уж доживает, как умеет.

– Вы писали, что желаете познакомиться с моими детьми.

Баронесса посветлела, по бледным губам пробежало подобие улыбки.

– Дети? Конечно! Приму с радостью и поскорее.

Дочь вздохнула с облегчением: мать не окончательно ее прокляла. Они поговорили о погоде, ценах и стали прощаться. Проводив гостью, Аполлинария Модестовна без сил рухнула в кресло и закрыла глаза. Состоялось свидание, о котором она давно мечтала. Почему же так неуютно? И почему она себя вела сварливой кухаркой, к чему обозвала Персефону дрянью, отчего не согласилась встретиться с зятем? Зачем упомянула Ипполита, о котором давно перестала думать? Теперь Тамила решит, что мать тронулась умом. Итогом встречи стало разочарование: видимо, им с дочерью не суждено согревать друг друга. Да и не хотелось тепла от этой взрослой женщины, вся любовь отдана ее бисквитной девочке.

Она протянула руку и обвела карандашом на откидном календаре 12 июня. В этот день к ней придут внуки – мальчик и девочка, ее последний шанс. Надо во что бы то ни стало их полюбить и приветить. Счастливую старость обеспечивают именно внуки, никак не дети. Более того, когда ее внуки поссорятся со своими родителями и хлопнут дверью, нужно, чтобы они пришли именно к ней, к доброй и веселой бабке Аполлинарии, хотя для них она готова, как в детстве, отзываться на Полли, вернее, нынче уже на бабушку Полю.

Ким Степанович Чумков познакомился со своей родной бабушкой семнадцатилетним, вполне созревшим для подвигов юношей, в меру просвещенным, физически развитым и идеологически подкованным, с хорошими отметками и уважаемыми родителями, с целым букетом влюбленных в него черниговских девчонок, которым он обещал непременно писать, но, оказавшись в Москве, сиюминутно всех забыл. Глаза цвета матерой сосны смотрели весело и с немалой долей ехидства, гордый римский нос сидел не совсем прямо, немного хромал, а розовая запятая свежего шрама придавала портрету плутоватость. Не будь он лихим акробатом, непременно отрастил бы длинную челку и прикрыл свою отметину, но по цирковому уставу не полагалось носить никаких чубов и буклей, поэтому в запасе оставался один-единственный трюк – пониже надвигать на лоб кепку. В ней он и отправился к Аполлинарии Модестовне, отмахнувшись от материнских наставлений касательно праведных манер.

Четырнадцатилетняя Владлена дулась за отмененный поход в зоопарк вместе с Игнатом, от Аполлинарии Модестовны она заведомо ждала скукоты и нравоучений, потому что именно так вели себя бабушки ее немногочисленных подруг. Брат с сестрой чистенько и неэпатажно оделись, почти как в школу, и отправились с Тамилой Ипполитовной в переулок ее детства, прожитого в другой стране и теперь казавшегося ненастоящим.

Баронесса старательно готовилась к визиту внуков: убрала с глаз быт, выставила на авансцену печенье. Она твердо вознамерилась подружиться. Когда дважды протренькал дверной звонок, на сухом лице засияла улыбка, достойная бенефиса почитаемой артистки.

– Господи, какие красивые молодые люди! – выдохнула она вместо приветствия. – Не верю, что это мое собственное потомство!

Тамила сдержанно поздоровалась и провела детей в комнату, Влада стеснялась, Ким с любопытством изучал коммунальные реалии. Они чинно представились, уселись рядышком, приготовились скучать.

– Нет уж, позвольте старухе вас облобызать! Ведь не чаяла дожить. – Аполлинария Модестовна взяла Владу за кисть и прижала к своим губам. Девочка растерялась, поднялась на ноги и попала в сети сухоньких, но сильных рук. Бабушка поцеловала кротко подставленный лобик, прижалась к бисквитной щечке, на ее глазах выступили увеличенные очками слезы. Киму ничего не оставалось, как встать в очередь за обниманиями.

Дети приготовились отвечать на дежурные вопросы про школьные успехи и прочитанные книги, но бабушка их удивила:

– У меня есть билеты в оперу. На воскресенье. Дают «Травиату». Приглашаю дорогих внуков на представление, обещаю пирожные и лимонад. Как, Тасенька, дозволите нам развлечься?

Ким удивленно присвистнул, Влада крепко сжала ладонь брата, призывая к порядку. Они никогда не ходили в оперу – в тех закутках цивилизации, где складывалась военная карьера отца, публику не баловали подобными излишествами. Однозначно, им хотелось попробовать на вкус столичную оперу. Лишь бы мама не…

– Конечно, мадам. Я бы и сама с удовольствием… – Тамила улыбнулась, дети и бабушка дружно выдохнули.

– Прошу прощения, билеты достались по случаю, их только три, зато на приличные места. – Старая баронесса подвинула вазочку с печеньем, будто извинилась им за театральный аншлаг. – Правда, там про любовь предупреждаю сразу. Все оперы про любовь и балеты тоже, даже книги, романы. Посему деваться некуда.

– Неправда, – возразил Ким. – А как же про революцию?

– Исторические декорации только создают фон. Зрители же следят за любовниками.

– Неужели? А вы читали советские книги? – Только что получивший аттестат зрелости юнец мнил себя интеллектуалом.

– И советские, и светские, – засмеялась Аполлинария Модестовна. – Я с детства приучена читать, у нас иные развлечения отсутствовали.

– Что именно читали?

– «Тихий Дон» Шолохова. Прекрасная вещь, доподлинная, искренняя. Но разве она не про трудную любовь Григория и Аксиньи? – Бабушка спрашивала на полном серьезе, не давила.

– Я не читал, – хмыкнул Ким.

– Мы не сумели обзавестись подпиской на «Октябрь». – Тамила опустила глаза.

– Да и мы берем его на службе, один на всех. Бог с ним, с Шолоховым. Обернемся к феерическим «Алым парусам» Александра Грина. Разве не прекрасна в них любовь, провозгласившая, что каждый может сотворить чудо?

– Не читали, – буркнул Ким. Начиная литературную беседу, он хотел блеснуть Фадеевым и Горьким, но в контексте сотканного бабушкой диспута их засиженные газетами имена стали совсем неинтересными.

– Маяковский, – сказала Влада. – Маяковский писал о революции и партии.

– «Любить – это с простынь, бессонницей рваных, срываться, ревнуя к Копернику. Его, а не мужа Марьи Иванны считая своим соперником», – продекламировала Аполлинария Модестовна. – Это о партии или революции, по-вашему? А на мой вкус, это лучшая поэтическая строка о любви.

Бабке удалось уложить внуков на лопатки, но это еще не гарантировало победы. Для нее имелся контрольный выстрел.

– А после мы сходим в цирк, если вы не против. – Она вопросительно улыбнулась.

– Ух ты! Цирк! Конечно же! – Ким азартно потер ладони, а Влада мечтательно закатила глаза.

– Цирк, – Тамила цокнула языком. – Ким ведь будущий циркач, чтобы вы знали, мадам. – Она ждала от баронессы колкой реплики, брезгливой гримасы или насмешливого «фи». Наследник баронов Осинских будет выступать на арене цирка, разве это не конфуз?

– Цирк?! Вот это дивно! Вы всерьез намерены, молодой человек? Это самая романтическая стезя. Воистину: дарование чудес требует чудес. Я всегда преклонялась перед поцелованными талантом людьми, артистами. Их жизни – яркие иллюстрации, а наши – обыденная монохромная печать.

– Как красиво вы сказали, бабушка, – восхитилась Влада.

– Так про красивые вещи нельзя по-иному. Это же искусство, как еще про него высказываться? – Она лукаво подмигнула внучке. – Решено: идем в цирк, а потом непременно посетим балет – «Жизель» осенью, а «Щелкунчик» перед Рождеством. Они создают сезонную атмосферу. – Баронесса загибала пальцы и закатывала глаза, дочь ее не узнавала. Куда делись чопорность и высокомерие? Она не колола детей непросвещенностью, не язвила в адрес их проштрафившейся матери, смеялась и шутила, обещала развлечения. Это вообще не походило на прежнюю Аполлинарию Модестовну, с которой жила и вечно ссорилась юная Тася.

Когда гости откланялись, хозяйка долго сидела не шевелясь и не убирая со стола стаканы. Она всегда хотела сына, озорного и немного отчаянного, любимца муз и дам, наездника и ферлакура, завсегдатая гимназических пирушек и гимнастических залов. С ним позволялись двусмысленные шутки, проказы и свободомыслие. Ипполит Романович хотел дочку. Она помнила, как выбирала имя для мальчика, а родилась Тамила. Эти воспоминания давно не тревожили пожилую мадам, но сегодня пришел Ким – точная копия того придуманного сына.

Младший Чумков походил на деда тонкой костью потомственного аристократа и темными кудрями. Тамила красила волосы басмой – очевидно, прятала седину, на самом деле она родилась рыженькой и безнадежно курносой. А Ким гордо нес в мир настоящий римский профиль – фирменный знак Шварцмееров, эта черта могла прибыть только с морского побережья в качестве трофея от пиратов или горцев. С таким профилем ходили не по грибы, а в странствия, таким был нос самой Аполлинарии Модестовны.

С Владой все обстояло проще: это маленькая Тасенька. Совсем чуть-чуть осталось до того опасного возраста, когда девочки переставали считать себя детьми. На мать она косилась без должного пиетета – значит, между ними наличествовали барьеры и вскорости надлежало ожидать первых всполохов междоусобицы. Почему-то с расстояния прожитых лет отлично виделось, что будущие отношения матери и дочери не чреваты миром и добролюбием. Наверное, это из-за сходства Влады с Тасей, ведь точно так было и у самой баронессы с ее единственной девочкой.

В тот день она уже страстно и безоговорочно любила обоих своих внуков. Как так? Ни разу не видела, не думала о них и сразу прикипела сердцем? Рассказал бы кто другой – не поверила б. Любить детей – самое главное, чудесное свойство человеков. Внуки – те же дети, только на втором круге. Они тоже готовы принимать и дарить любовь, это словно подарок Господень в довесок к бесповоротной старости, сладкое утешение. Но внуки лучше, совершеннее детей, потому что их не надо воспитывать и за них не придется краснеть – эта роль закреплена за родителями. Без обязательств, как известно, любить легче. Теперь главное – не испортить удачного зачина и всей новой пьесы.

При том что старая баронесса с первого взгляда начала боготворить Владу и Кима, ей так и не удавалось полюбить ту женщину, в кого превратилась Тамила. Свою синеглазую заблудшую Тасеньку она жалела и сейчас, а эту уверенную красивую даму – нет, сердце отказывалось принимать.

В воскресенье они втроем, бабушка и двое внуков, послушали «Травиату», потом зашли в Старомонетный попить чаю, а через день Ким снова забежал – вроде бы они договорились поиграть в шахматы, но на самом деле требовалось обсудить поход в цирк. Разговор о будущем затеялся легко, как будто они начали его давно, а теперь только повторяли пройденное. Перспективы виделись таковыми: отец окончит курсы и получит новое назначение, семья уедет, а Ким останется доучиваться в московском училище. Вывод напрашивался банальный: он станет жить вместе с Аполлинарией Модестовной. От таких грядущностей она посветлела лицом и принялась суетиться, как будто новосел уже притащил в ее норку свой багаж.

В связи с каникулами цирковое мероприятие пришлось отложить до осени, но дружба умела вертеть круги и мимо арены. Совсем скоро бабка с внуком начали обсуждать достоинства его приятелей, а потом незаметно переместили интерес в сферу нежных созданий. В июле он позорно провалил экзамены в училище, и ей одной досталась роль утешительницы, потому что мать с отцом неприкрыто злорадствовали, а сестра словно бы не заметила его провала.

– Видите ли, монсеньор, – Аполлинария Модестовна понижала голос до полушепота, – ваш батюшка – офицер. У господ цирковых артистов тоже имеются отпрыски. Они с малолетства при арене, акробатничают не хуже родителей, многие и выступать начинают детьми. С животными опять же дружат – одним словом, наследуют традиции. Им намного проще стать на цирковую стезю, чем вам. Даже униформистам проще, не говоря уж о продолжателях династий. Но у вас бесспорный талант, так что дело стало лишь за упорством.

Насчет таланта она не лгала, просто заблуждалась. Бабушке казалось, что Ким идеально стоял на руках, кувыркался, садился на шпагат и выполнял остальные простенькие трюки. Где-нибудь в Ашхабаде он мог претендовать на аплодисменты, но не в старом цирке на Цветном бульваре, что видел выступления братьев Паскалини, Дуровых, Филатовых, Мильтонов и Саламонских. Это все династии из прошлого века, они передавали цирковые номера по наследству вместе со старинными портретами. Но вряд ли кто-нибудь мог надеяться переспорить пожилую мадам касательно необыкновенного таланта Кима Степановича Чумкова: когда речь заходила о любимом внуке, объективность укладывалась почивать.

Тамила радовалась дружбе сына с maman. Сама она, скрипя зубами, заходила в Старомонетный разок-другой в месяц, Влада гостила подолгу и с удовольствием, только со Степаном Гавриловичем старуха так и не раскланялась и домой к Чумковым ее почему-то не приглашали: ни по званым случаям, ни просто так. Честно говоря, Милу подобная диспозиция вполне устраивала.

В августе Ким перестал лодырничать и устроился рядовым водителем, потому что оставалось полгода до армии. Он твердо верил, что потом сумеет все переиначить, станет своим на арене, притом именно на московской – самой грандиозной, только для настоящих талантов. В это же время у него наладились с бабушкой деловые отношения: она освобождала комнату для его свиданий, он не рассказывал дома об их провокационных разговорах. Престарелой мадам требовался собеседник, а молодому организму – место для встреч с дамами. Потом они пили чай, долго и беспредметно болтали, чаще всего плавали по мемуарам баронессы, старой Москве и сгинувшей империи. Бабка делилась своим прошлым, с ее точки зрения блестящим, внук без зазрения совести критиковал его, без оглядки на возраст и опыт, как и принято между друзьями. Иногда Аполлинария Модестовна со смехом признавалась в собственной отсталости, несознательности, но могла и возразить:

– Что же мне прикажете, от батюшки с матушкой отказываться? – Она хитро прищуривалась. – А сам-то готов?

– Но… но ведь мама не отказалась от… от…

– От меня? Да почитай, что отказалась.

Кое-что из их бесед все-таки долетало до полковничьей квартиры, тогда мать краснела, гневалась, запиралась с отцом, хоть это и не мешало подслушивать. За дверью она неразборчиво всхлипывала, зато отец внятно басил на провокаторской позиции:

– Это твоя мамушенция, а Киму бабушенция. Другой у тебя и у него уже не будет. А несогласные и прочие словоблуды еще будут. И много. Если мы станем прятать от него противные смутоусобицы, он никогда не научится спорить и отстаивать свое. Пусть научается защищаться.

– Но, Стенюша, вдруг… пши-пши-пши?..

– Ну и что? Я на войне не трусил, теперь стану, что ли?

– Но ведь… пши-пши… – Ким не слышал слов, но понимал, что она говорила о дяде Турсыне, по слухам расстрелянном как враг народа, хоть все знали, какой он заядлый комиссар, коммунист. Еще она наверняка вспоминала свою подругу тетю Валю – жену политрука Мелихова, которую сослали вслед за мужем куда-то в таежную глушь. И еще Семена Никифоровича, и Александра Еремеича, и… Ким знал, что в такие разговоры лучше не соваться.

– Моя милая Мила, – снова повышал голос отец, – я солдат, поэтому буду служить, как служил. А что касается словоблудов с тещей, пусть пацан зреет политически. К тому же, если ты будешь лезть, они болтать не прекратят, просто он не будет нам докладывать.

– Да я решительно не отпущу его к ней, и все! – горячилась мать, наконец-то не заботясь быть услышанной.

– Ух ты, не отпустишь! А то его за ручку водить надо! Пойдет куда хочет, даже в цирк! И что ты сделаешь?

– Так ты скажи, ты отец, тебя он послушает.

– Нет-нет. Чур, меня не впутывать… Я со старухами не воюю… И потом, он женится, с нами рассорится и внуков к тебе не отпустит. Каково?

– Степа! Зачем ты?

– Пусть, Милушка, пусть. Надо быть терпимее, мама все-таки. Были бы мои живы, плясал бы вокруг них вприсядку… Так что…

Из всего подслушанного Ким вынес вердикт: чем меньше знают о нем родители, тем легче дышится и жонглируется. Поэтому, когда в его жизни появилась Ярослава, первой узнала об этом бабушка, но вовсе не по причине извечного жилищного вопроса – боли и тоски всех влюбленных со времен сотворения мира.

Ким впервые увидел ее в начале сентября. Он, как обычно, несся к бабушке, а Ярослава разгружала узлы из пыхтящего грузовичка.

– Помочь? – Наметанный глаз сразу оценил умопомрачительные ноги.

– Спасибо, мы сами справимся, – пропыхтела она в ответ, и тут же откуда-то вынырнул юркий пацаненок лет двенадцати, дамочка в ситцевой панаме и грузный господин в пиджаке и галстуке посреди дворовой жары.

Господина он знал: это Славский, бабушкин сосед по коммуналке. Его семейство занимало перегороженную надвое гостиную – две комнаты окнами на двор. После революции там жили работницы какой-то газеты, им в нэп выдали по отдельному жилью, а на освободившееся место заселили семью чиновника от земледелия. Тот продержался три года и сбежал куда-то на Кубань поднимать колхозы, его место занял комиссар с большой родней, но кто-то посчитал, что северный климат им полезнее. В остальных комнатах тоже постоянно менялась жизнь, светлели и темнели обои, френчи вытесняли из шкафов платья и наоборот. В тридцать третьем в прежней гостиной репетировала настоящая певица с интеллигентной матушкой и двумя тетушками, но продержалась недолго: уехала на гастроли и не вернулась оттуда, вроде нового мужа нашла взамен прежнего, московского. По времени еще кого-то заселяли-выселяли, последними въехали Славские, но Ким видел только главу семейства и не подозревал о наличии в квартире умопомрачительных ног.

Он все-таки помог с пожитками и вызнал, что это вещи сестры господина Славского, а хозяйка ног и пацан – его дети, которые ездили на лето с теткой в экспедицию. И еще что комнаты выделены для двух семей, но фактически Славские бытовали одни, так как отцовская сестра и ее муж выбрали романтическую профессию геологов и вечно отсутствовали по месту прописки.

– А вы откуда здесь? – спросила длинноногая нимфа, когда узлы перекочевали в дом, а грузовичок уехал.

Он все подробно про себя рассказал, немного приукрасив. Дело в том, что умопомрачительными были не только ноги, но и плечики, по-балетному вытянутая шея, жемчужины позвонков в вырезе сарафана, родинка пониже правого уха и само ушко с сережкой-бабочкой – удивительной формы печеньице, взял бы и надкусил. Глаза сияли спелыми сладкими финиками – теплые, тягучие, многообещающие. Крупный рельефный рот улыбался, чуть длинноватый нос не портил лица, а добавлял ему утонченности. А перед подъездом кто-то заботливый посадил мяту, она издавала тоненький аромат ни к чему не обязывавшего счастья.

– Ярослава – это Слава?

– Нет. Яся. Потому что у нас дома все Славы. Папа – Мстислав, брат – Святослав, а фамилия наша – Славские.

– Я так и подумал. Когда вы переехали? И откуда?

– Из Новосибирска. Папу перевели по работе. Уже третий год.

– И кто у нас папа? – Он знал ответ, спросил просто так, чтобы не молчать и не выглядеть дурачком.

– Инженер. Тс-с… У него важная работа…

– О как!

– На самом деле я пошутила, фамилия у нас Бесславные.

– Да какая разница! – Ким махнул рукой и наконец отважился «тыкнуть»: – Ты учишься или работаешь?

– Поступаю. Вернее, уже поступила. В мед.

– А я провалил! – Он махнул рукой и состроил свою фирменную гримаску забавного неудачника.

С того дня Аполлинарии Модестовне не требовалось гулять в сквере на Якиманке или сидеть на лавочке перед Третьяковкой. Внук стал проводить у нее еще больше времени, но сомнительные барышни больше не мелькали розовыми коленками. Он даже не спешил после смены на свои цирковые экзерсисы, приходил не в дурацких клетчатых штанах, а в двойке хорошего сукна, в накрахмаленной рубашке и с ровненькими стрелками на брюках. К провокационным разговорам он больше не стремился, зато стал много читать. Придет, уляжется на дедовский диван, раскроет томик Чехова или Мопассана и ждет, пока в коридоре не пропоет сопрано:

– Мам, пап, я пришла.

Это Яся пела не для родни, она тоже знала, кто читал Чехова после смены.

Сосед Валерка раскусил их в самом начале, а Ясина мама Людмила Савельевна без вопросов ставила на стол лишнюю чайную пару. Аполлинария Модестовна тоже лицемерно одобрила его выбор:

– Ну что ж, умная и красивая девочка, батюшка в важных научных чинах, культурные люди.

В глубине души она по-прежнему считала, что в семнадцать слишком рано выбирать спутницу на всю жизнь, но такое в этих стенах уже проходили и вторично наступать на грабли никто не собирался. Ругать его есть кому – заботливой мамаше и стоеросовому папаше, а бабушке надлежит проявлять сердечность и радоваться. Так что если ее любимчик хочет именно такого счастья, то пусть им станет Ярослава.

Их роман поспел вместе с поздней антоновкой, заалел нежным румянцем, накрыл, как у Бунина, запахом меда и осенней свежести. Они беззастенчиво требушили золотой прах в Сокольниках, ели одно эскимо на двоих, запрыгивали на подножки трамваев, бросали камешки в терпеливую реку. Яся умела великолепно слушать, вовремя переспрашивая и кивая. Ким не стыдился вспоминать для нее, как кочевал по гарнизонам вслед за отцом, как жил в интернатах и каждую ночь ждал, что ему, как новенькому, устроят темную, как влюбился в одноклассницу Зулейху и таскал за ней портфель. После ноябрьских праздников он признался сначала себе, а потом и ей, что влюблен. Ярослава ничего не ответила, только потеплела сладкими финиковыми глазами и опустила точеный подбородок в шерстяное гнездо шарфа. Он знал, что им досталось одно чудо на двоих, видел, как ждала его по вечерам отдернутая шторка на окне Славских, как плясали ее длиннющие ресницы, как задерживалась в его руке ее гладкая ладошка со шрамом поперек линии судьбы.

Зима подкралась белым персидским котом, распушила хвост по улицам, пощекотала усами крыши, накрыла мягкой лапой прибрежный скверик и стала играть с детишками в снежки. Мосты над замерзшей водой съежились, стали будто ниже и короче, а шаги проходящих по ним – быстрее. Иней по утрам припудривал город, чтобы к полудню облететь, и кто-то самый нетерпеливый уже вытащил из чулана коробку с елочными игрушками.

Ловкий и успешный во всем спортивном Ким пригласил свою нимфу на каток и опростоволосился: он последний раз стоял на льду в Оренбурге, разучился, раз за разом падал. Она смеялась, солнце светило, ушибленное колено ныло, из термоска пахло мятным счастьем. Но в следующие выходные он снова упорно тащил ее в Нескучный или на Патриаршие.

После учебы Ярослава занималась хозяйством: стряпала, стояла в очередях, проводила легкомысленные или агрессивные уборки, шила или просто лежала на горбатом диване с книжкой.

– Мы ненадолго здесь, папе обещали отдельную квартиру, – хвасталась она, подметая пол.

Ким терпеливо скатывал половики, собирался вынести их во двор, как следует потрясти и зарядить свежевыпавшим снегом.

– Конечно, дадут. Только на окраине.

– Ну и что? Зато будем жить отдельно. Хоть бы две комнаты дали, а лучше три. Своя кухня, уборная! Я бы на балконе цветов насадила, покрывало сшила бы лоскутное, красивое. Я собираю кусочки еще с пятого класса, все хочу набрать на большое покрывало, настоящее.

Он представил себе большую кровать под лоскутным покрывалом, Ясю, лежащую поверх разноцветных квадратиков с огурцами, кружочками, полосками вперемежку с просто коричневыми, синими, оранжевыми. Дыхание сперло. Она наклонилась, чтобы вымести сор из-под стола, подол ситцевого халата пополз вверх, оголяя бесконечно длинные, воистину умопомрачительные ноги.

Время шло, любовь не утихомиривалась, наоборот, крепла. Значит, это оно самое. Ким решил сговориться сейчас, а свадьбу сыграть после армии, чтобы Ярослава его ждала. Она, как всегда, внимательно выслушала и коротко кивнула.

– Что молчишь? Ты согласна? – насторожился Ким.

– Да, – просто и без кокетства ответила она.

– А не жалко, что твои получат отдельную квартиру, а тебе там уже не придется цветочки разводить?

– Глупый, разве у меня не будет своего садика?

– Ну, знаешь, жизнь не эскимо. Придется покантоваться.

– Ладно.

Все незатейливо и ясно, как прозрачный бульон Лидии Павловны, как чисто вымытое окно, как безоблачный день. Она вся такая – без глупых потуг на демоничность, без непрочно прикрепленных масок. Настоящая. С ней легко, как скатиться на лыжах с безопасного холма, весело, как читать вслух приключенческую повесть про мушкетеров или пиратов, тепло, как у потрескивающего камина. Она вся как музыка или звездный акробатический пируэт, не живет, а танцует на своих бесподобных ногах. Такой клад попадается лишь единожды за всю жизнь, и упустить его – самая страшная кара для любого, кто носит штаны.

Объявить о помолвке в семнадцать лет – лучший повод превратить рядовой декабрьский понедельник в скандальный. Новая люстра висела над круглым столом электрической луной, за окном метель перебирала басы и тенора автомобильных клаксонов, заставляя пипикать не только бесшабашным прохожим, но и бродячим кошкам. Лидия сняла диванный чехол, вычистила его перед Новым годом и вывесила на балкон сушиться, теперь сидеть приходилось на отжившей обивке цвета подпорченного холодца. Посередине раззявилась прореха, из нее торчали пугающие клочки ваты, как первые признаки надвигающейся катастрофы. Отец стыдливо прикрывал ее газетой, а мать просто смотрела в другую сторону, словно позорный мебельный изъян ее не касался. Владка в прихожей оседлала телефон, рысила на нем по редким номерам подруг. Ее приглашать не стоило, поэтому Ким предусмотрительно прикрыл дверь.

Он с самого утра подбирал слова, чтобы описать свою несравненную избранницу, но на язык скатывались только избитые словосочетания – штампованные, как заводские шины. Если бы здесь оказалась бабушка, она сумела бы выдумать подходящие формулировки, чтобы и умно, и красочно, и беспрекословно. Но ее нет, и помощи ждать неоткуда.

Ким стоял у окна спиной к черноте, лицом к эшафоту. Он подозревал, что родители воспримут известие о женитьбе без рукоплесканий, поэтому изложил кратко, по-военному, добавив для услащения щепотку юмора:

– Уважаемые товарищи. Я люблю всем сердцем товарища Ярославу Славскую и сделал ей предложение. – Он выпалил и уставился не мигая в зрительный зал с дырой посередине. С его места показалось, что даже клочья ваты приподнялись и начали шевелиться, будто в диване сидело привидение и удивлялось происходящему.

Отец хмыкнул, скрипнул мебельной пружиной и принялся усиленно тереть свой потолстевший с годами нос. Мать растерянно подергала дверцу серванта, протянула руку к мужу, но не добралась до него. В комнате повисло предгрозовое нечто, заставившее мигнуть даже люстру.

– И как же это понимать? – пропела Тамила.

– Она беременна? – перебил ее отец.

– Нет, что ты! – Ким яростно замотал головой.

– Я решительно не понимаю, какая может быть женитьба в твоем возрасте. А как же институт? Армия? – Мать все-таки дотянулась до отцовского плеча и вцепилась, как будто они тонули, а у нее отсутствовал спасательный жилет.

– А ты, товарищ мама, не напомнишь, во сколько лет вышла замуж за товарища папу?

– Когда мы зарегистрировались, твоему отцу исполнилось двадцать три года. Я не против, когда девочки рано выходят, но не мальчики женятся. Это решительно разные вещи.

– Мы поженимся после армии. Яся будет меня ждать, это для меня важно. И для нее.

Отец молчал, по-прежнему тер нос, прикрывал рукой лицо, не давая разглядеть, весельем или недовольством кривился его рот.

– А почему бы не отложить и обручение тоже? Как раз появится время проверить на прочность ваши чувства.

– Так пока я буду проверять, ее другой может захапать, – выпалил Ким. Аргумент казался ему бесспорным, непонятно, почему переглянулись родители.

– Так она тебя не любит, что ли? – спросил отец.

– Почему? Любит… Говорит, что… Надеюсь, что любит.

– А вдруг ты ее разлюбишь за армию?

– Нет. Не будет такого. Товарищ папа ведь тебя не разлюбил.

– Не вся любовь одинаковая, сынок. – Тамила Ипполитовна притворно смягчилась и совершенно иезуитским тоном закруглила конец фразы: – Видишь, ты и сам не уверен в ее чувствах, а спешишь жениться. Брак без любви, знаешь ли, совсем не то, о чем мы с папой мечтали для своих детей. По-моему, о женитьбе решительно не идет речи, пока у вас все… все так скользко.

– Да не скользко. Все твердо!

– Ну тогда и подождать два года ничего не стоит.

– Так мы же и ждем. Мы просто… просто обручиться…

– Мила, это мужской разговор, – встрял Степан. – Если он слово дал, назад ходу нет. Давай хоть посмотрим на девчонку.

В дверь тихо вползла Влада, округлила глаза, встала рядом с братом. Ее молчаливая поддержка выразилась совсем безыскусно, по-детски. Тамила оказалась одна против троих. Ее глаза заблестели, она молча встала и направилась на кухню. Ей вслед из диванного нутра вывалился клочок огорченного привидения.

Новый год Ким с Ярославой встретили в компании Чумковых. Степан Гаврилович пожал девушке руку, принимая в свой круг, Тамила Ипполитовна приобняла, но без искренности, Владка похвалила платье, хоть на самом деле хотела сказать, что избранница старшего брата удивительная красавица, просто стеснялась, но все и так поняли. Лидия Павловна разговаривала вежливо и немножко холодно, Игнат не пришел, сказался больным. Глубокий грудной голос Руслановой бродил по командирским покоям: из гостиной с коричневым бархатом в спальню с цветастыми обоями, из длинного, рябившего зеленью коридора в тупичок перед уборной с крохотным столиком и банкеткой. Глава семейства смеялся, мол, это уголок для ожидавших очереди на облегчение. Влада превратила свою комнату в пещеру первобытного человека: плохо выделанные шкуры на стульях, старый лук на стене, потертый сундук в медной портупее, ранец времен Крымской войны. На полках выстроились солдатики, как будто защищали крепость потрепанных книжек.

– Это все мое. – Ким показал на лук и солдатиков. – Просто я в гостиной сплю, а вещи у Владки держу. – Он отдернул голубенькую занавеску и показал на балкон: там висела боксерская груша, подтекала фингалом прохудившейся кожи. Это хозяйство принадлежало не мужу, а мальчишке, ему не семью заводить, а в казаках-разбойниках верховодить.

– Разве ваша прислуга здесь не убирает? – удивилась Ярослава.

– Нет, я не разрешаю. Свои вещи я убираю только сам.

– А сестра?

– Что сестра?

– Почему не убирает твоя сестра?

– Убирает. Мы вместе убираем.

– А что делает ваша домработница?

– Чаи с матерью гоняет. – Ким беззаботно рассмеялся. – Мы же казарменный люд. Пойдем к столу, шамать охота. – Он потащил ее за шелковый локоток в сторону вкусных запахов.

Вечер прошел тепло и как-то по-старинному, Степан Гаврилович много шутил, все смеялись его анекдотам и выдуманным словечкам – неуклюжим, неотесанным, но удивительно точным. Влада мало ела и думала о чем-то далеком, Ким и Яся загадали одно желание на двоих.

На зимних каникулах полковник с супругой и дочерью отправились в Киев навестить сослуживца. Лидия тоже отпросилась, но прежде заготовила могучую стопку блинов под варенье, плюс оставалось недоеденное с новогоднего пиршества. В нише под кухонным подоконником стояла толстая, старательно оплетенная бутыль крымского вина, на балконе – студень и замороженные пельмени. Квартира осталась пустовать. Ким позвал Ясю кататься на лыжах, они провели очередной счастливый день, а на обратном пути завернули в полную соблазнов квартиру Чумковых.

Вечер обещал неспешный ужин на двоих, его накрыли не на кухне, а в гостиной. Вытащили салфетки, салатницы, фужеры, разложили приборы, как в ресторане, поставили в центр вазу с еловой веткой, на которой сидел задумчивый ангел и считал золоченые орешки. Стол получился праздничным. Ким подумал и зажег свечи, щелкнул выключателем, разрешая романтичному сумраку подобраться поближе к столу. Он наполнил бокалы, они выпили. Голос Марлен Дитрих куда-то звал. Ярослава улыбнулась. Она знала, что его родителей не будет, и догадывалась, что должно произойти.

Сначала они долго и самозабвенно целовались, потом он потихоньку стянул с нее теплую кофту, пробно расстегнул три верхние пуговички на хлопковой блузке, погладил колено, забираясь все выше и выше. Ее тело оказалось безнадежно совершенным, без крошечной ошибки, даже намека на нее. С такой только картины писать, а потом вешать в галерею на зависть всей женской половине человечества. Смуглая кожа пахла лесом и музыкой, нежные пальцы перебирали его волосы на затылке, ноги осторожно трогали темноту, боязливые груди сначала прятались за пуговичками, а потом, осмелев, ложились ровно в его ладонь – ни больше ни меньше. Конечно, он стал ее первым. Ну и что? Все равно они поженятся.

Остаток зимы Ким и Ярослава провальсировали под праздничного Штрауса или даже Мендельсона. Чумковы отказались от установленного веками сватовства под предлогом его старомодности. Славские полюбили Кима, называли не иначе как нашим женихом. Влада подарила будущей невестке тонкую серебряную цепочку из собственной шкатулочки. Сам Ким с зарплаты купил серебряное колечко и собрал друзей на пирушку по поводу помолвки.

В самой прекрасной в мире столице воцарилась новая весна. Серо-коричневые прохожие превратились в пестрых, бело-красных или сине-желтых, постройнели и сразу же повеселели, начали подпевать ветру косами и чубами. Зелень припрятала фасадные неудачи домов и хлюпавшие сыростью прямоугольники клумб. Весна выставила на тротуары лотки с лимонадом и мороженым, высадила на лавочки сторожевые посты из пенсионеров, нарядила Москву в душистые лепестки и несбыточные мечты.

Ким прошел военкоматовскую медкомиссию, надел форму и в мае отправился служить с толпой таких же бритых и веселых новобранцев. Он долго целовал заплаканные глаза, чудесно напоминавшие спелые финики, обещал вернуться отличником и сразу помчаться в ЗАГС. Ярослава вместе с другими невестами махала с перрона платком и обещала ежедневно писать. Сначала так и было.

А через полгода она узнала от потускневшей, унылой Тамилы Ипполитовны, что он женился.

У Бреста, маленького, почти целиком еврейского городка на границе с Польшей, удивительная история. Он так часто менял подданство, что сам запутался. Трудно упомнить, кто пришел первым: Ярослав Мудрый или Болеслав Храбрый, но они перетягивали мыс между Бугом и Мухавцом, как канат на сельских гульбищах, где мерились силой удалые витязи. После на ристалище пожаловали новые персонажи, среди них Конрад Мазовецкий и Данила Галицкий, не обошлось и без тевтонских рыцарей, коих прогнали польский Ягайло и литовский Витовт. Ордынцы тоже угостились на землях Берестия, в частности крымский хан Менгли-Гирей. И еще многие и многие поколения Сигизмундовичей и Рюриковичей поливали кровью сей лакомый кусочек земли. Во время Северной войны сюда, на территорию тогдашней Речи Посполитой, снова зашла русская армия, но уже на следующий год шведы выгнали Петра Первого, шумно и разорительно заняли Брест-Литовский, и после них еще целых сто лет не утихали войны, голод, эпидемии, город разрушался, жители разбегались, если попросту не вымирали. Однако старая цитадель угнездилась на очень выгодном месте, поэтому поселение снова стало расти, превратилось в главный речной порт на Западном Буге, обзавелось суконной фабрикой и винокуренным заводом, лавками и синагогами. Под самый конец правления Екатерины Великой Брест снова заграбастала Российская империя.

Век девятнадцатый не улыбался городку, а скалился на него: опустошительные пожары, польские грабежи, бессчетные войны. Здесь, на опорном пункте западной границы империи, требовалась могучая крепость, и ее даже начали строить, но замыслу помешал Наполеон. В битвах Отечественной войны двенадцатого года генерал Тормасов и генерал-майор Щербатов покрыли себя беспримерной воинской славой, заставив французов покинуть брестскую землю. По окончании войны власти все же решили достроить крепость, и ее фортификации практически уничтожили прежний, просуществовавший более половины тысячелетия город с ратушей и замком, сосновыми срубами и остатками древнего детинца. Зато теперь у берестян появился герб: составленные кругом серебряные щиты, над ними крепостной штандарт с двуглавым орлом, а поверху прохаживается огромный зубр – геральдический знак Гродненской губернии. Под крылом огромной империи народ наконец получил передышку от бесконечных набегов, но их уездный городок был только бледной копией того цветущего, тороватого и хвастливого мяста Речи Посполитой, что некогда раскинулся в междуречье Мухавца и Буга.

Время и Буг текли по земле с пользой: в прошлом столетии Брест-Литовский опять нарастил жирок: каменное жилье, две ежегодные ярмарки, корчма, харчевни, постоялые дворы и заезжие дома. В конце века к нему протянула полосатую руку железная дорога, а вместе с ней и электрические провода. И снова империалистическая война опрокинула его на лопатки. Во время отступления российское командование решило не защищать крепость, а эвакуировать и подорвать ее. Вагоны отдали войскам для их немирных грузов, беженцев отправили пешком, для многих эта дорога стала последней и никуда не привела. Тем временем война собирала свою кроваво-огненную жатву: на воздух взлетели склады, мосты, форты, пороховые погреба и казармы. Брест оказался зажат двумя кольцами пылающих укреплений и практически весь выгорел. Свидетели тех событий писали, что огонь жрал не только город и окрестность, «даже отдельные торчавшие на кладбище кресты были охвачены пламенем и горели в виде факелов»[26].

Пришедшая на смену империи Страна Советов быстренько подписала именно в Брест-Литовске долгожданный мир и отдала город независимой Украине, которая назначила его центром Холмского губернского староства и стала называть по-старинному – Берестье. Впрочем, это длилось недолго: уже через год, в девятнадцатом, вернулись поляки, еще через полтора – красные и потом снова поляки, но на этот раз уже не Речь Посполитая, а Польская Республика, которая и закрепилась согласно букве Рижского договора. Теперь многострадальное поселение называлось Брест-над-Бугом, и в него потекли беженцы вместе с иноземной заразой, клопами, вшами и пустыми карманами. Власти в первую очередь ремонтировали бани и требовали от каждого жителя справку, что он мылся не менее двух раз в месяц. Непослушных грязнуль наказывали штрафами и парили насильно, но это мало помогало, потому что те ютились в подвалах, землянках, шалашах и палатках, так что скверна быстро отвоевывала свое назад. Все двадцать лет межвоенной Польши восстанавливались улицы и здания, но в сентябре тридцать девятого года немецкий моторизованный корпус занял сначала город, а через три дня и крепость, чтобы… сразу передать танковой бригаде Красной армии. По реке Западный Буг пролегла советско-германская государственная граница, Брест стал центром новообразованной области Белорусской Советской Республики. Именно туда в мае сорокового прибыл для прохождения обязательной воинской службы улыбчивый, по-цирковому ловкий, острый на язык, стремительный во всех поступках Ким Степанович Чумков восемнадцати с половиной лет от роду.

Новобранцы набирались как лесные ягоды – со всех кустов в одну корзину. Попадалась и шпана, и подлизы, и драчуны, и безответные агнцы, и куркули, не делившиеся домашними харчами, и ядреные комсомольцы, не знавшие нормальных слов, а только плакатные лозунги, и интеллигентные очкарики с книжками под подушкой, и вчерашние оборванцы, метившие все подряд плевками, как дворовые псы. Необъятная страна поставляла мясо самых разных сортов. Их помещали в казармах и от души муштровали, хоть никто и не полагал, что военная наука может пригодиться, потому что граница теперь проходила с немцами, а с Германией у СССР заключен мир на все времена.

Через неделю все перезнакомились и уже хлопали друг друга по плечу вместо приветствия. Никто не скрывал, из какого он ряда: калашного или завалящего. Ким тоже рассказал про отца, про квартиру в Москве, про цирк и про красавицу-невесту. Ну, может быть, приукрасил самую малость. Ясину фотокарточку тоже показал на случай недоверия, чтобы однополчане сами увидели и завистливо повздыхали. Кривоносый боксер Серега из Кемерова стал ему другом номер один, а долговязый Костян из Караганды – другом номер два.

Рядовому Чумкову, как спортсмену и гимнасту, легко давалась всякая физическая ерунда, и еще оставались силы нарушать устав – бегать за водкой для офицеров. Иногда старшины приглашали его за стол, потому что все уже знали, чьих он будет и где, с кем, когда служил уважаемый батюшка. Ким так и говорил – «батюшка» – и делал при этом умильную гримаску, как пушкинский Балда перед попом.

Восемнадцать – такое славное число, что не хотелось много думать, только делать, трогать, пробовать, начинать. Вот они не думали, а, пользуясь добротой взводного, просто гужбанили после отбоя, соревновались в лазании через забор и дальше – на дерево или на второй этаж какого-то девчачьего общежития, то ли учительского, то ли швейного. Ну и что, если застукают? Дадут наряд, а Киму и два не страшны, и три…

…Проснулся он оттого, что не мог дышать, что-то мешало, тягучее и тяжелое, с запахом полыни и невозможной чистоты. Он выпутался из чьих-то конечностей, с удивлением заметил, что они белые, мягкие, как суфле, и очень красивые. Комната была незнакомой, совсем не солдатской: вышивка на стене, кружевная занавеска на окошке. Рядом с ним спала девушка нездешней красы: русалка, белокурая фея, Брунгильда, рожденная из пены Венера. Профиль казался нарисованным на подсиненной наволочке, кожа – розовым лепестком, губы – прозрачным рахат-лукумом из ларька с восточными сладостями. Льняные волосы густо разметались по постели, одна грудь спряталась под простыней, а вторая любопытно высунулась, дразня ярко-розовым соском. Ким полюбовался, потом осторожно потряс за плечо.

– Доброе утро, Олеся. – Он сам не знал, откуда выскочило это имя.

– Ды яшчэ ж ноч[27]. – Брунгильде достался очень мелодичный голос, она как будто пела каждый слог.

– Я… хм…

– Голова болиц? Гэто не бяда.

На самом деле у него не болела голова, что очень странно – выпили-то вчера ого-го.

Она потянулась, не торопясь откинула покрывало, бесстыдно обозрела его голое тело, без спешки встала в полный рост. Тело Брунгильды светилось лунным камнем, бедра плавно покачивались, колыша золотой цветок посередине. Ким застыл. Простыня непроизвольно поднялась где положено. Он не смел признаться, что обеспамятел, что не ведал, как сюда попал и что спьяну вытворял. До такой степени потерять лицо – это хуже смерти.

Происходящему имелось и удобоваримое объяснение: эта комнатка вместе с Брунгильдой ему просто снится, он сейчас проснется в казарме и побежит на зарядку… Обидно… Совсем не хотелось, чтобы все обернулось только сном, мечталось о продолжении.

– Олеся? – Он еще раз попробовал имя на вкус. Неужели не ошибся?

– Что, милок? Сейчас рассольчику плесну.

Она принесла глиняный жбан с чем-то острым и безумно вкусным. Он выпил, вытер губы и несмело взял ее за руку.

– Иди ко мне. – Не выговорил, а прошептал.

Она рассмеялась, поставила пустой жбан на табурет рядом с лампой и толстой старинной книгой, легла к нему, навалилась, придавив сладкой тяжестью горячего тела. Он обхватил ее за талию, начал мять упругие ягодицы, бедра, томные бока. Олеся подалась кверху, теперь ему в лицо упирались ее тяжелые груди. Один сосок попал в рот, затвердел, по комнате проплыл низкий чувственный стон такого тембра, что все рассуждения, догадки и соображения мигом спрятались под лежанку. Он старательно обцеловал ее от подбородка до пупка, поигрался с золотым пушком и понял, что больше не сможет терпеть. Ее тело приняло его как долгожданный и драгоценный подарок, обрадовалось, как иссохшее поле летнему ливню, задрожало, как крепкая парусина под ветром, объяло жадным ртом, чтобы выпить до дна, затянуло паутиной, чтобы не отпускать. Он колотился внутри нее с жаром юродивого, и каждый удар приносил головокружительное счастье, потом барахтался в пучине, не имея сил для очередного вдоха, но, вместо того чтобы утонуть, воспарял в когтях могучей орлицы над пеной водоворотов и хотел снова в эту стихию, она звала его, он снова нырял и снова тонул. Это длилось целую вечность или Киму так только показалось, но, когда все закончилось, он страшно пожалел и захотел непременно повторить.

– Куда ты, глупенький? – Брунгильда ласково отняла его руку от своего живота, почти отлепила.

Действительно, куда это он? Никаких сил нет, тело пустое и счастливое.

Она надела льняной балахон с вышивкой, охнула дверью и выплыла из комнаты. До Кима донеслись голоса. Получалось, они в доме не одни, его видели другие люди, возможно ее родня. Эта мысль испугала, а следом подкралась и другая, еще хуже: Яся! Как он посмел изменить ей? Они ведь скоро поженятся. Наверное, придется ей все рассказать, не жить же с пятном. Или не стоит? Скрыть, как срамной сон, спрятать, чтобы она никогда не узнала. Ну напился, потерял голову, с кем не бывало?.. Как это – с кем? С ним самим никогда такого не бывало, с Кимом Чумковым.

Брунгильда вернулась, повязанная пестрым фартуком, принесла шипящую сковороду, поставила на подоконник, жестом пригласила его присесть на сундук. Из большущего серединного кармана она вытащила ложку, протянула. Ким вылез из постели, поискал одежду, но не нашел.

– Я постирала. – Она коротко хохотнула, он понял, что лучше не спрашивать зачем.

Ким обвязал бедра все той же многострадальной простыней и уселся на табурет, есть хотелось зверски. На него уставились желтые глаза яичницы между крупных конопушек домашней колбасы. Через минуту рядом появились ломоть хлеба и крынка с топленым маслом.

– Кушай на здоровье. Я к вечарыне вареников наляпаю. – Брунгильда присела рядом на дородный сундук и любовно смотрела, как он ел. На лице читалось удовлетворение. Так охотники глядят на добычу или московские старушки на продуктовый паек с гречкой, колбаской и конфетками.

– А… Я не уверен, что нас сегодня не оставят в казарме.

– Не трухай. Мой батька там заведовает. Отпустят тебя, солдатик.

– Твой отец? Олеся, ты уверена… – Мысли становились все жутче. Ее отец уже в курсе их баловства и даже готов посодействовать увольнительной. И не ради простого свидания, а для постельных утех! Куда же он попал?

– А… Твои родители дома… сейчас?

Может быть, лучше сразу все расставить по местам, поговорить по-мужски?

– Это хата моей сестры. – Олеся задорно рассмеялась. – Ты что удумал? Что я тебя приведу до мамки с батькой?

– Сестра… сестра дома?

– Ага, дома. Спать ляжет. Она в ночную ходит, а я за детками гляжу. Зять у остроге, а свекроука хвараэ.

Картина несколько прояснилась, Ким чуть успокоился и принялся снова разглядывать Олесю. Она была статной, фигуристой, очень славянской: круглый подбородок, широкое, мягкое лицо, нечеткий нос. Огромные круглые глаза цвета крыльев июньской стрекозы, прозрачные, рассеянные, все время убегали то в угол, то за окошко, вроде бы вот-вот получится в них заглянуть, а нет, опять выпрыгнули из сачка. Почему-то Киму казалось, что ее глаза скажут больше, чем слова.

– Ну я пойду тогда? – Он понимал, что голым далеко не уйдет, вроде как он попал в плен.

– Зачем? Оставайся у меня до вечора, седня ж выходны.

– Нет, меня товарищи потеряли.

– Да прям уж! – Она усмехнулась.

Получалось, что сослуживцы знали, где он и с кем. Это плохо, аморально. Надо как-то объясниться, не оправдаться, а расставить все по местам. Он еще раз ощупал глазами маленькую комнатенку: низкий бревенчатый потолок, сундук, лежанка. При взгляде на нее внизу живота стало щекотно, как будто кто-то ворошил стебельком не до конца угасший костерок, отодвигал прогоревшие головешки и возрождал к жизни притихшие угольки. Он постарался подумать о Ярославе, об их будущей чистой и честной жизни. Брунгильда медленно поднялась, вышла и через некоторое время вернулась с мокрым свертком.

– Вот твоя одежа. Если приспичило, то идзи. – Она смотрела насмешливо, июньские стрекозы мерцали невозможно прекрасными крыльями. От нее пахло ванилью и молодым здоровым телом, чистым, как синеокие озера, сильным, как дремучая энергия леса. Рука с простеньким бирюзовым колечком взялась за ворот, развязала тесемки. – Отвернись, я пераапранацца[28] стану.

Ким отвернулся, хмыкнул и неожиданно для себя самого снова повернулся, уставился на молочную белизну ее тела.

– А зачем отворачиваться? Я же уже все видел?

– Тады идзи сюды. – Олеся протянула руки, он не посмел отказаться, встал, уронил ненужную простыню. Они долго целовались, гладили друг друга, но утащить себя на лежанку она не позволила. – Сестра спит, а бабка не. И… довольно уж баловства. Увечары прыйдзеш, – сказала и наконец посмотрела ему прямо в глаза: не с вопросом, а приказывая.

– Конечно, приду, – прохрипел он.

– А теперь вжик в окошко. И чтобы тихо.

Он натянул мокрые штаны, гимнастерку, обнял сапоги и сиганул за подоконник мимо горшков с геранью. До части бежал оглядываясь. Едва рассвело, до побудки оставалось больше часа. По дороге вспомнилось, что он сегодня в увольнительной. Получалось, Олеся все знала, и это пугало.

Весь день Ким клял себя распоследними словами: мямля, фавн, изменник. Он старался думать о Ясе, но перед глазами почему-то вставала мраморная красота Брунгильды. Вечером он стоял перед домиком ее сестры на запущенной улочке за мостом.

– Нашел-таки? – Она подкралась с другой стороны забора, дышала через живую ширму жимолости.

– Что нашел?

– Домик.

– А ты думала, я заблужусь? – Его развеселило такое простодушие. После Москвы потеряться в Бресте стало бы самым смешным анекдотом.

Тонкий огонек свечи провел его через горницу, Ким сумел разглядеть непритязательный быт – лавки, струганый стол, потрескавшуюся печь. Они снова оказались в той же бледной комнатушке с лежанкой, которая вскоре окрасилась всеми цветами радуги, заиграла самоцветами, затопилась расплавленным золотом и серебром.

– Мы скоро отбываем на другую заставу, – шепнул Ким и не соврал: их действительно собирались передислоцировать в Каменец. – Навряд ли теперь увидимся.

– Конечно, свидемся, глупенький. – Она дотронулась прохладным пальцем до его римского носа, провела по губам, будто запрещая им произносить вслух неудобные слова.

Он крепко ее поцеловал, а потом вылез в окошко. Олеся задумчиво заплетала косу, не удерживала и ни о чем не спрашивала.

Вот и все, это приключение позади. Парни отнеслись к отсутствию с пониманием, начальство не застукало, а от Яси он сумеет скрыть. На днях их увезут отсюда и – aufwiedersehen, фрейлейн Брунгильда.

Поначалу представлялось, что Каменец помог. Солдатские будни утащили в свой омут, не находилось времени черкнуть пару слов домашним или невесте. Ким старался, хотел выложиться не столько перед командирами, сколько перед самим собой, будто это могло замазать оплошность, случку, амурный грешок. Он показал себя достойным сыном бравого офицера Степана Гавриловича Чумкова, отличником боевой и политической подготовки, но в первое же увольнение почему-то вышел из автобуса в Бресте и уже через полчаса с букетиком черемухи и кульком конфет стоял перед домиком Брунгильдиной сестры.

– Здрас-сьте. – К нему вышла не Олеся, а очень похожая на нее женщина постарше. Она говорила по-русски чисто, и голос оказался совсем другим, писклявым. – Олеси нет. Она дома.

– Простите, я не знаю адреса, но могу подождать.

– Ну зачем же? Если у вас дело, то … – Она обрисовала маршрут и махнула рукой в центр города, откуда он только что пришел.

– Спасибо.

Ким знал, что не надо никуда идти, что надо купить билет в кино, посмотреть очередной фильм, потом найти столовую почище, наесться вареников, сесть на автобус и уехать на каменецкую заставу. Насовсем. Но ноги почему-то старательно перебирали старую брестскую брусчатку совсем в другую сторону, за плечами оставались палисадники с мальвой и аккуратными лунками, миловидные старушки в беленьких платочках и солнечные пятна посреди мостовых. Он постучал в квартиру короткой небрежной двойкой – короткий и длинный. Она открыла сразу, как будто ждала.

– Проходи.

– Ты одна?

– Нет, мамка дома.

– Может, пойдем погуляем?

– Не, мне утюжить… Подожди, потом пойдем.

Он хотел сказать, что дождется ее на улице, просто посидит на лавочке или погуляет, но почему-то прошел, разулся, почаевничал с мамой, рассказал все о себе, о семье, о службе. К вечеру они вышли на улицу, Олеся прихватила с собой холщовую сумку с вещами, он галантно взял тяжесть и потащил к домику сестры.

– Ты пожди на улице. Как Улита уйдет на службу, можа заходить.

Он послушался, как дрессированный пес. Сестра ушла из дома через два часа, а еще через десять минут он уже месил живое тесто ее грудей, тонул в волосах, радовался, что все получилось.

Про тот раз Ким точно решил, что это последний. И снова через две недели стонал и рыдал, зарывшись головой в полную, нежную, как свежее суфле, шею, искал ответа в глазах цвета крыльев июньской стрекозы и не находил его. А потом Олеся сама к нему приехала, и они бродили вдоль ручья, между пней с обручальными кольцами годов, разговаривали о его службе, о Москве, о том, что ей пора учиться, да не выбрала еще, куда податься. Он простил себе первый раз, и второй, и даже последний, потому что тот оказался просто очередным. Между ними не просквозило имя Ярослава, не встала каменной стеной красавица Москва, не погрозил пальцем полковник Чумков. Ким считал, что наваждение исчезнет, как только он окажется вдали от Брунгильды с ее ведьминскими волосами и мелодичным голосом. Здесь хозяйничала она, от ее чар никуда не скрыться и не убежать, надо просто ждать, пока длинные километры ослабят ее власть.

В самом конце лета Олеся снова приехала на заставу. Они стояли за воротами в пятнистой тени полумертвого осокоря.

– Я все чакаю, когда ты объявишь. – Она прищурилась, в белесых ресницах запуталась едва заметная паутинка, которая совсем не мешала сводить его с ума. Ким хотел ее прямо здесь и сейчас, под кустом, в канаве, в пустой казарме. Ну точно колдунья!

– О чем объявлю?

– Про нас. – Она счастливо улыбнулась, как мать, увидевшая, что ее несмышленыш сынок наконец-то научился держать правильно ложечку с кашей.

– О нас? Что именно?

– Что мы поженимся, дурашка!

Ким зажмурился. Зазвенело сначала в ушах, потом в груди, как будто сорвался с колокольни и с тяжелым звоном рухнул многотонный колокол.

– К-как поженимся? Разве я что-то такое говорил?

– А как же? В самый наиперший раз. Казал, мол, как тебя убачыу, так и порешил, что то судьба. Или ты думашь, чтобы я стала распутничать запросто так?

– Прости… прости, ради бога, я ничего такого не помню и… и не имел в виду.

– Как это «не имел в виду»? А навошто приходиу тады? Навошто кувыркался, кали «не имел в виду»? Дадому мне заходиу, с мамкой гутарыу?

Действительно, зачем? Ветер-озорник надавал подзатыльников верхушкам леса и поднял несерьезную тучку пыли из продольной канавы. Разворчался старый ворон, что-то с металлическим лязгом упало за забором.

– Но… я не планировал в самом деле… Я не могу, у меня есть обязательства. Ты вовсе не так меня поняла. И я тебя, выходит, тоже.

– Нет, милок, я тебя зараз зразумела. Женюсь, от слова не отступлю. Я солдат, казау, и сын солдата.

Вот сейчас придется сказать все без реверансов, пусть некрасиво, грязно, но дальше тянуть уже никак.

– Олеся, прости меня. Я думал, это просто так, скажем для взаимного удовольствия. Я не планировал соединять с тобой свою жизнь. Прости еще раз. У меня… у меня есть невеста.

Он думал, что она даст пощечину, заплачет, отвернется или обматерит. Это все он принял бы с покорностью или даже с благодарностью. Но Олеся посмотрела прямо в глаза, и он увидел в них не стрекозьи крылышки, а мертвенную болотную муть, завораживающую, непроходимую. Ее коса растрепалась на ветру, белые руки-лебеди расплели ее, распустили по колыхавшейся груди льняной сноп, пальцы перебирали локоны, тонули в них и выныривали наружу, потом снова погружались внутрь и снова выплывали.

– Разве не радовала я тебя жаркими ночами? Разве плохо тебе со мной?

Она говорила нараспев, как всегда. Его тело резонировало от ее голоса, впадало в забытье, не слушалось. Морок поднимался от колен, забирал в плен бедра и бессовестно потешался в паху, переворачивал все вверх дном, делая важное неважным. Она гипнотизировала его своими волосами, покачиванием, болотными глазами. Ким мельком подумал, что воспоминания об их близости останутся навсегда, слишком уж волшебными выходили свидания.

– Что ты, я тебе благодарен, но прости… Ты… с тобой… яркие, незабываемые мгновения. Но… но я предназначен для другого.

– Никто не ведае, для чего нарадиусе. Разве ты не хочешь оставить мене для себе насовсем, чтобы кажна ночь была для нас двоих, год за годом? Разве это плохо?

– Нет, это неплохо… конечно… даже… почти… Но я не могу.

– Почему не можешь? Что мешаэ?

Он задумался: что мешало? Ярослава, мать с отцом, приятели, цирк? Нет, не они. Он просто не любил Олесю, его тянуло к беломраморному телу, к ее постели, но не более. Это хорошо не для жены, а для любовницы.

– Но… но я не люблю тебя, прости.

– Да глупости. – Олеся снова не обиделась. – Мужья да жены редко друг друга любяць. Это на полгодика, много – на год. Потом просто живуц разам, тому што так атрымалося[29]. И спят разам.

Может быть, она права. Ким догадывался, что для многих брак не больше чем обязанность, не как у его родителей. Но он хотел именно как у отца с матерью, раз и навсегда. И чтобы огонь не потухал, и чтобы оставлять самый сладкий кусок, и чтобы подушку взбивать перед сном, и чтобы муж жаловался жене на службу, а она слушала про невзгоды и гладила по плечу, утешала, и чтобы жена складывала мужу на колени усталые ноги, а он нежно и с намеком их массировал. Но выгорит ли у него с Ярославой именно так? А с Брунгильдой?

– Я не берусь судить за всех, могу говорить только за себя. Я не стану к тебе свататься, Олеся, прости. Это вопрос решенный. – Он повернулся, чтобы вернуться к себе.

– Нет, милок, это ты прости. Ты меня бесчестил перед городом, Брест не Москва, у нас усе на виду. Коли не женишься, мене осмеют и батьке от того позору некуда будэ деваться. Ты ж у комсомоле? А батька твой, поди, партейный? Так вот: я жалобу напишу, а еще на собрание приду и всем пожалюсь, как ты девку споганил и жениться отказываешься. Поглядим, какой он будэ тады генерал. – Она рассмеялась, блеснув жемчугами зубов, и добавила: – Я не завалящая, не подзаборная, мой батька тоже пограничник, майор, медаль у его. Меня забижать не след.

– Подожди-подожди… Это шантаж?

– А называй как знашь. Ты мяне падманул, тебе и ответ держать.

Ким смотрел на нее ошарашенно, без злобы, просто как на нечто досель невиданное. Олеся победно покачивала бедрами. «Хотела заарканить командирского сынка! – осенила догадка. – И ей это удалось!» Снова закаркал ворон и сразу же сорвался с забора, косо обрезал край неба черным крылом и исчез за лесополосой. Из ворот выехала полуторка, кто-то окликнул Кима, спросил неважное. Он механически ответил и дежурно взял под козырек. Надо сдаваться: его переиграли, поймали на живца. Он не представлял себя на партсобрании отвечающим товарищам, зачем, сколько раз и как именно сношал наивную белобрысую девчонку, почему так себя повел, о чем думал. Если доложат отцу – а ему непременно доложат! – то дома у него нет. А как же мама, Владка, Яська, в конце концов? Кому он нужен опозоренный, с клеймом блудника и обманщика? Отцу наверняка придется уйти в обоз, мать не посмеет выйти в люди, квартиру заберут, всех отправят на выселки пасти свиней или крутить коровам хвосты. Нет, сын полковника Красной армии не имел права бесчестить семью, отец за эту честь не единожды жизнью рисковал. Если бы речь шла только о самом Киме, другое дело, а так…

Он люто возненавидел Олесю и тут же представил, как гребет ее сзади, грубо, с понуканиями и шлепками, как она стонет, мешая вместе боль и сладострастие, а он заражается и тоже стонет, охаживает ее по толстым ягодицам и вместе с ней кричит. Стоп! Это наваждение! Или нет? Может, не так уж плохо будет жениться на ней, накувыркаться вдосталь, а потом развестись?

– Хочешь денег? Дом хочешь? В Москве хочешь жить? – Ким блефовал: он знал, что ни дома, ни квартиры ему никто не предоставит. Но в такой ситуации любой шанс лучше, чем бесславная капитуляция.

– Нет, милок, зачем мне? Где ты, там и я. Будэ квартэра – хорошо, нет – и так проживем. Лишь бы ты рядом, чтобы кожны ночь… – Она заиграла глазами, июньские стрекозы замерцали волшебными обещаниями.

В ту ночь Ким совсем не спал. Он придумывал разные сценарии. Например, можно попроситься в разведшколу, там не женятся, а готовятся к длительной резидентуре за границей. Нет, такого говорить никому нельзя, а по-другому она не поверит. Да и не возьмут его с подмоченной репутацией, а Брунгильда непременно устроит вселенский скандал, так что и родителей защитить не удастся. Еще рисовался вариант исчезнуть, испариться. Никто его не найдет, он начнет жизнь сначала где-нибудь в Ташкенте или Алма-Ате. Там были крепкие отцовские товарищи, его не выдадут, помогут. Конечно, он больше никогда не увидит ни семьи, ни Ярославы, зато будет свободным. Стоп. Мать с отцом сойдут с ума от горя, это не вариант. Можно обрекать себя на девять кругов ада, на какие угодно страдания и лишения, но родные ни при чем, им и так перепадает. Еще можно убить Олесю, подстроить несчастный случай. С этим циркач должен справиться, но он знал, что на невинную душу, еще и женщину, с которой имел близость, рука не поднимется. О таком мечтать – только попусту время тратить. Взвешивая поочередно все перспективы, Ким понял, что белокурая ведьма осадила его и в скором времени возьмет штурмом. Если бы он мог безопасно умереть, то есть безболезненно для близких, чтобы они не горевали, то, несомненно, предпочел бы смерть.

Утро он встретил таким бледным и похудевшим, что взводный поинтересовался здоровьем и предложил взять больничный. Ким отказался: ему негде проводить свободный день. Ехать к Брунгильде, чтобы уговаривать ее, – играть в погремушки. У нее не наитие, а военный план, тщательно разработанный и не единожды прокрученный. Не исключено, что и сестра Улита скажет, дескать, слышала, как он намеревался жениться на ее Олесеньке. И мать может показать, что приходил к ней как кавалер, с цветами и конфетами. Им всем застили глаза отцовские доспехи, московская квартира, спецпаек. Думали пристроить дочку в теплое гнездышко, черпать потихоньку блага и жиреть. Что ж, как учит военная тактика, надо уметь проигрывать сражение, чтобы выиграть войну. Конечно, смерть – это не выход. И позор тоже. Он исполнит ее требование, только будет ли шантажистка радоваться своей победе?

– Ты че как лопатой пришибленный? – спросил Костян после обеда.

– И не жрешь ниче… – добавил Серега.

– Мне не до жрачки… – Ким протянул руку за папиросой, хоть раньше не курил, даже не баловался. – Я женюсь.

– Что-о-о? Потяжелела твоя, что ль?

– Кто?

– Ну, невеста… Забеременела?

– Да нет. – Горький дым выскочил наружу вместе с кашлем и признанием: – Я на другой женюсь, на местной. Она… она меня шантажирует.

Он путано пересказал скандальную историю Олеси, не скрыл про ее отца-майора и грядущие козни. Парни озадаченно молчали, только Серега раскочегарил новую папиросу. Ким вернулся назад: к их общей пьянке, к собственному беспамятству, к пробуждению в чужих бессовестных волосах. В конце он несколько раз, как будто испрашивал у слушателей отпущения грехов, повторил, что ничего не помнил, не ведал, какие слова и кому говорил.

– Так мелешь, что ни хрена не помнишь? – Серега задумчиво посмотрел поверх забора на позолоченные верхушки. – А допрежь с тобой такое бывало?

– Н-нет.

– Никогда?

– Нет. Говорю же, никогда.

– Так она тебя сколдовала! – Серега перевел взгляд на свои пыльные сапоги, недовольно покачал головой, и было непонятно, чем он раздосадован: колдовством или нуждой чистить кирзуху.

– Точняк! – Костян аж подпрыгнул на месте и азартно хлопнул себя по бедрам.

– Что?.. Как?.. – Ким сразу понял, но боялся поверить.

– Просто! У баб есть такие штучки. Дала что-нибудь съесть, выпить. Это приворот.

– Ну вы загнули…

– Не загнули. Тебе надо топать к ведунье, снять приворот.

– Приворот?

– Да, нужен отворот.

– Не, братва. Я в такие штуки не верю… – Но он уже поверил и лихорадочно соображал, где бы отыскать ведунью, пока заполошные мысли не остановились перед крепостной стеной реальности. – А какая разница? Жениться-то все равно придется. Иначе батюшке… и из партии… и из армии… и вообще…

Их расписали в начале декабря без пышной церемонии и обручальных колец. Ким зло и беспрекословно отказался идти свататься к товарищу майору, тем более заказывать из Москвы подвенечное платье, на чем и строился коварный Олесин расчет. Они посидели за столом в обществе ее родни, причем жених не удосужился сменить солдатскую гимнастерку, не употреблял горячительного и не улыбался гостям. Положенную первую брачную ночь он проспал поочередно на коротковатом для него сундуке и просто на домотканом половичке, подложив вниз шинель, а сверху укрывшись плащ-палаткой. Новобрачная зазывала на супружеское ложе, трясла молочными сиськами, ложилась рядом, прижималась горячим животом, но он не поддался: только дважды выходил во двор, чтобы подарить семя хилому можжевельнику за сарайкой. (А вдруг тот от подобной щедрости раскинется по весне богатым кустищем?)

Ким твердо постановил с женой не спать, родителям о позоре не сообщать, развестись при первой же возможности. Он больше не ощущал на себе никаких ведовских чар, поэтому вопреки Серегиной настойчивости не стал искать ни травницу, ни бабу-ягу. Ему предстояло продержаться полтора года – до конца службы, – за это время придумать причину для развода и слова, которые он скажет Ярославе. Пока же он попросил Костяна накорабять письмецо, мол, Ким повредил руку и не может держать перо, поэтому просит прощения, но эпистоляриев больше не предвидится. Нехитрый обман сочинился, чтобы оттянуть объяснение. За это время что-нибудь да как-нибудь… Главное, чтобы никто не узнал. Детский план провалился уже после Нового года: сначала пришло гневное письмо от матери, потом нагрянул отец. Ким все рассказал без утайки, как мужик мужику.

Старший Чумков плохо умел скрывать досаду. Его глазами картина выглядела так: Ким вырос бесстрашным избалованным дураком, позволил околдовать себя чьим-то дебелым ляжкам, так ему и надо. Разве самого Степана не тянули в постель всякие прошмандовки от НКВД? Еще как прыгали на него – пантерами, страстными и хищными гепардицами. А ему все равно, у него своя Персефона. Значит, пацан не в него пошел.

Степан Гаврилович внимательно смотрел на сына: подрос, заматерел, а мыслишки все такие же наивные – скрыть, сбежать… Такие бывают у тех, кто родом из счастливого детства, кого не мутузили по заднице ни родители, ни жизнь. Теперь он сидел с низко опущенными плечами, худой и бледный, на лице штемпель несчастья. Эдакого от любви не случалось. Сам полковник только толстел и наливался румянцем, как яблочко на ветке. От счастья не дурнеют, это точно.

– А Яся… уже знает? – Ким робко поднял глаза и встретился с такими же – зелеными, мшистыми, любящими.

– Нет, – выдохнул Степан Гаврилович. – Пока не знает. Мы сами не понимали, что за свистоморок. Что же ей-то скажем? – Он снял фуражку и почесал начавшую лысеть макушку. – Ну, дурак, и наделал ты делов. Почему не посоветовался?

– А… я хотел…

– Ясно. Думал, что не узнаем. Дурак ты: пиписка отросла, а мозги – нет. Пусть бы писала. Мало ли их, писателей. Думаешь, никто больше на меня не пишет? Одним больше, одним меньше… Я ради вас, ради семьи говно жрал и без трусов бегал, и это не для того, чтобы вы… неудачниками жили. Мне насрать, матери тоже. Пусть идет куда хочет.

– Нет, папа, я так не могу. Обосрался – да, но подводить вас с мамой под старость лет я не стану. Мне хватит времени все исправить.

– Я тебя понял. Ты Чумков, нас, дураков, переломить трудно… – Он пренебрежительно махнул рукой, прежде водворив фуражку на место. – Ладно, долго ругать тебя слов не хватит… Матери расскажу, а Ярославе ты сам. Уж будь добр придумать какой-нибудь словоблуд… И еще: у меня браток в Гродно, постараюсь перевести тебя отсюда. Эх ты… А с мандавошкой этой сам решай.

Отец уехал, тесть обиделся, что московский полковник не стал знакомиться с новой родней, но Ким выслушал его жалобы с замороженным выражением скуки. Ему было не до того: он придумывал «словоблуд».

В марте сержанта Чумкова перевели в Гродно. Молодая жена рвалась поехать с ним, но обстоятельства солдатской службы не предусматривали супружеских нежностей. Она поклялась приехать к лету, найти жилье и службу, обустроить гнездышко и ждать в увольнительные своего равнодушного супруга, чая растопить его хлад собственным пылом. Ким внимал ей безответно и продолжал сочинять слова для Яси, а они все убегали, растворялись, таяли, не желали даваться в руки. Так и уехал в Гродно, начал обзаводиться новыми товарищами и хлопотами.

В конце мая его вызвал к себе большой командир в звании генерала – тот самый отцовский друг. Он оказался совершенно седым, но без морщин, в лице угадывалась азиатчина, что сразу роднило с любимым дядей Турсыном из веселого оренбургского детства.

– Вот послушай, солдат. Мы с твоим отцом старые волки из одной стаи, между нами секретов нет. Я тебе сейчас оформлю командировку в Москву, но для всех… – Он обвел рукой свой строгий кабинет с длинным столом под кумачовой скатертью и большим портретом вождя. – Для всех это будет отпуск. Ты мчи в Москву и отдай пакет бате. Если в дороге случится… случится конфуз… ну передряга какая, съешь его или сожги.

– Слушаюсь! – выпалил Ким. Он представил не пожирание пухлого пакета, а лицо Ярославы, когда он расскажет ей об Олесе. Если предстояло ехать в Москву, то объяснения не избежать ни под каким крем-брюле, а он так и не подготовился. Видимо, сомнения вылезли из головы наружу, на лицо, потому что генерал поморщился и спросил:

– Побздехиваешь?

– Никак нет! – Он постарался сделать максимально приближенный к наставлениям императора Петра «вид лихой и придурковатый».

– Знаю… Но ты не думай: внутри… – Командир потряс пухлым пакетом. – Внутри не про смуту, а про скорую войну. Так что в случае передряги опасность грозит не мне и не твоему бате, а всей нашей Родине. Усек?

– Так точно!

– Ну иди оформляйся, бери билеты. За пакетом зайдешь перед отправкой.

Ким выполнил поручение. Правда, до Москвы добираться пришлось дольше положенного: один раз ему показались подозрительными соседи по вагону, лучшим решением стало выйти и просидеть два дня на Могилевском вокзале. Потом не нашлось билетов, и он напросился в товарняк, памятуя о рассказах доброй Лидии Павловны про ее давнишние путешествия. Кстати, зачем она ездила по стране? И куда? Или от кого? Надо непременно допросить. Все время он сочинял рассказы и повести для Ярославы, но совершенно не обнаружил в себе таланта к литературе. Пришлось все забраковать. Наверное, лучше посоветоваться с матерью, женщина сможет выкружевить что-нибудь съедобное… если, конечно, захочет.

Он приехал в Москву двенадцатого числа и сразу отдал пакет отцу. Тот заперся в спальне, а через час собрался и уехал. Больше его не видели до самого начала войны.

Тамила разрешила себе поглядеть в зеркало лишь в самый канун победы, когда получила телеграмму от сына. Она не узнала женщины внутри лоскутной амальгамы: серая, седая, дряблолицая, с нездоровой кожей и вовсе не синеглазая. Картинная красота вылиняла, расползлась по швам. Мутные стекляшки смотрели из муфты морщин, губы ссохлись. Она обернулась к Лидии – та тоже сдала: исхудала донельзя, как ленинградские блокадники, хотя семья генерала Чумкова ни в чем не нуждалась.

– Не печальтесь, Тамила Ипполитовна. – Верная Лидия подслушала мысли хозяйки. – Главное, мужчины наши вернутся домой. А волосы можно подкрасить.

– Да я решительно не планировала печалиться! – Тамила резко отвернулась от зеркала, передернула плечами. – Просто Степан Гаврилович увидит меня такой…

– Я полагаю, он ничего не заметит: для него вы навсегда остались семнадцатилетней.

– Ха! Владке уже двадцать!

Неужели можно снова думать о прическе, собирать гостей, заводить патефон? И Ким будет улыбаться и просить прощения за эту нелепость с женитьбой. И Игнат, и Стенюшка…

За мужа она переживала меньше всего, он казался непобедимым, к тому же командный состав не ходил в штыковые атаки. Зря, конечно, думала свои мысли новоиспеченная генеральша. Просто благоверный не докладывал ей, как разбился самолет, в котором он летел, как бомба попала прямиком в блиндаж за пять минут до назначенного в нем совещания, как сошедший с ума сержант устроил беспорядочную стрельбу в лагере, как обрушился мост в Сталинграде, а потом стена в Варшаве… Одним словом, он не больно делился со своей половинкой батальными сюжетами. Вот когда назначили командовать корпусом и присвоили генерала – это да. А прочее необязательно.

Степан Гаврилович посчитал недопустимым опекать на фронте единственного сына. Он давным-давно сказал себе, что, отправляя других на смерть, должно подставлять и свою шею. Однако получилось оберечь Игната. Ким же выпутался сам: после начала войны, заставшей в московском отпуске, он, конечно, не попал в свою часть, его приписали к другой, после ранения выучился на диверсанта. Теперь он ожидаемо для отца, но к неудовольствию матери желал строить офицерскую карьеру.

Во время войны Тамилу с Владой перевозили с места на место: то ли хотели спрятать семьи командиров, то ли квартира понадобилась прибывшим ученым, то ли просто распоясался обычный российский бардак. Два тяжких года они прожили в Алма-Ате, в желтеньком трехэтажном доме на улице Калинина, которую ленинградская интеллигенция в шутку окрестила Невским. Их пристроила какая-то родня того самого командира, что отправил Кима в Москву накануне германского нападения, можно сказать спас. Миле с дочерью досталась маленькая проходная комнатка не только без зеркала, но и без шкафа, во всех остальных жили по двое, трое или четверо – все эвакуированные. Хозяева квартиры расселили у себя приехавших, а сами перебрались в зоопарк, и глупая Владка все время спрашивала, как они там жили.

Лидия Павловна с ними не поехала, она переждала войну у Аполлинарии Модестовны, и старая мадам не жужжала, они даже подружились.

Осенью сорок четвертого Тамила нашла себя рядом с Лидией и Владленой в Троицке, в просторном доме, которому требовалась основательная реновация. Ее мало интересовали детали переезда, лишь бы не на улице. И вот наступил долгожданный день, она вытерла пыль с чужого старинного зеркала, посмотрелась в него и… зря. Лучше бы не глядеть на такое отражение.

А Степан Гаврилович в самом деле не заметил в ней перемен, и вскоре старое полотно в раме заменили новеньким, из которого исчезла печальная старуха, а на ее место пришла зрелая, но все еще очаровательная Мила. Ей по-прежнему шли улыбка и тщательно прокрашенная укладка, ладная полнота, морщинки вокруг глаз, которые делали добрее и мудрее. Уже через год все совершенно преобразилось. Генеральский адъютант Павел пригнал рядовых, и дом приосанился, оброс свежей тесовой шкурой, надел жестяную шляпу, вычистил подгнившее нутро и стал наполняться прелестями. В трофейном багаже комкора Чумкова прибыли обитые шелком кресла, инкрустированные перламутром столики, старинные книги в кожаных переплетах, которые пока никто не сумел прочитать, картины, кои еще предстояло проинспектировать на предмет подлинной ценности, драгоценные фарфоровые сервизы, новенький патефон с пластинками, вышитое шелком покрывало, китайская ваза с золотым драконом, настольная лампа с витражным абажуром, даже бронзовые каминные щипцы и лопатка, хоть в доме не наличествовало никакого камина. Тамила смотрела внутрь раскрытых коробок и бледнела.

– Стенюшка… А это… это ничего?

– Ничего, Мила. Мы за победу душеворотом заплатили, а им… тем… это… – Он показал подбородком на изысканную добычу. – Это им уже не пригодится.

Тамила попробовала взгрустнуть и поняла, что ей не удастся. Слишком много печали прожили они за четыре года войны, больше не осталось. Зачерствела, постарела, омещанилась – сделала она вывод и принялась расставлять мебель по комнатам, а посуду по буфетам. Итак, Мила Чумкова, в девичестве Тася Осинская, в сорок пять снова зажила, как в давно почившие самодержавные времена, – изящный интерьер, прислуга, почитаемый супруг и много досуга. Наверное, судьба не зря выписывала свои кренделя, имелись у нее какие-то предопределения.

Короба с трофеями прибывали не скопом – по одному, по два. Степан Гаврилович в них что-то искал и не находил. Обнаружив в прихожей новый ящик, он спешно заглядывал в щели, досадливо крякал.

– Что-то не в порядке? – интересовалась жена.

– Да кашавасия… Хотел сделать тебе сюрпризон и не могу отыскать.

– Да бог с ним. Разве мне этого всего мало?

– Там особый сюрпризон. Ты даже не представляешь какой.

– Так скажи.

Но он лукаво подмигивал, качал головой и уходил, вернее, уезжал на службу с персональным водителем, а ей оставлял в качестве помощника личного адъютанта. Вот такая важная стала Тамила…

Они обосновались в подмосковном Троицке насовсем. Степан Гаврилович начальствовал в соседних Ватутинках – наверное, его уже не переведут по причине старости и выслуг. Лидия больше не притворялась вахтершей рабочего общежития – она оформляла пенсию по инвалидности, чтобы перебраться в Троицк насовсем. Игнат получил распределение в Ригу и с радостью его принял, теперь будет наезжать только в отпуск.

Дача Чумковых насчитывала четыре комнаты, но Мила мечтала пристроить еще две и баню, а может, даже подрастить крышу и поселить под ней мансардный этаж. Она разделила их с мужем спальню на два помещения: кабинет и опочивальню. Так и называла этим неудобным словом, как в дореволюционных романах. Дети смеялись, а муж фыркал. Идея отдельного кабинета тоже росла из прошлого, из квартиры в Старомонетном, где Ипполит Романович просиживал вечера с книгами, заметками и Ликующей Персефоной. Когда муж потешался над ее светскими замашками, она кокетливо дулась и заявляла, что генералу без кабинета не comme il faut. В своих мечтах почтенная Тамила Ипполитовна, конечно же, предназначала это пространство для сочинения славных мемуаров, но пока стеснялась заявлять об этом вслух.

Ким отпросился в военное училище, его в ближайшие годы приходилось ждать только на каникулы, а потом вообще неизвестно. Олеся сгинула в оккупации, никто не знал, жива ли она, но никто по ней и не тосковал. Неокончательная свобода от брачных уз досаждала своей неопределенностью и совсем не приносила радости. А Ярослава все равно не простила измены.

Влада поступила учиться на переводчицу, правда выбрала не немецкий, а испанский. Все шли на немецкий, чтобы в случае новой войны отправиться служить переводчиками, а она хотела просто открывать для соотечественников новые интересные книги, лучше всего про любовь.

Аполлинария Модестовна скрипела, кряхтела, но не сдавалась. Ее глаза видели слишком много, чтобы удивляться, или пугаться, или думать, что вот эта война точно последняя. Но вот и она завершилась, Аполлинария Модестовна соизволила порадоваться, правда не как окончанию глупой японской, но все же поярче, чем мирному договору по безуспешной германской: тогда ей вовсе не было дела до мировой повестки. Старая баронесса окончательно рассталась с надеждой когда-нибудь наладить дружбу с дочерью, но ей хватало и внуков. Позади остались страсти, обиды и упреки. Впереди стелилось скучное полотно одиноких лет.

Беззаботный летний вечер прогуливался по улочкам Троицка под ручку с грибным запахом. Жара за день нажралась и отвалилась за холм. Сытые шелковые кошки усаживались на лавочки, чтобы посплетничать со старичьем. В огородах копошились двуногие мураши, готовились к зиме. Здесь не Москва, там больше пели и плясали разряженные стрекозы, а здесь всеми командовал сознательный и трудолюбивый уклад.

Их дача располагалась на окраине, все посадки – новобранцы, только в самом начале шатром старой ивы закрыло косую автобусную остановку и хибару местного плотника Василия. Хотя, может, и Викентия, или Вениамина, или Виталия. Точно что-то длинное и на «В». Степан Гаврилович с неудовольствием отметил, что больше не мог запомнить с полплевка всех названий и имен, дорог и лесничеств. Это нехорошо. Пятьдесят – это уже не трехколесный велосипед, но еще не похоронный катафалк, надо держать себя в дисциплине.

Супруги тихо сидели на веранде за планово угасавшими остатками воскресного ужина, попивали чаек из трофейных чашек. Розовые цветочки резво бегали по ободку, а не кустились, как у местных. Сразу видно: не наша работа.

– Степа, мне решительно нравится эта деревенская жизнь. – Тамила Ипполитовна любовно потрепала мужа по загорелой руке. – Хорошо бы, Ким с нами поселился.

– Зачем это? Он оперился, пусть летает.

– Вот я думаю, – она продолжала, как будто он ничего не сказал, – если пристроить мансарду, можно и его семью тут поселить.

– Семью? Какую? Этот умопомрачитель опять кого-то нашел?

– Нет… не знаю… Ну будет же у него когда-нибудь семья.

– Хм… – Степан Гаврилович яростно, как кинжал во вражескую печень, сунул оладью в сметану, отправил в рот.

– Или для Влады. Выйдет же она замуж. Где им жить? Почему бы не с нами?

– Потому что это их патефон, им и плясать. Ты просто хочешь дом побольше?

– Нет! Зачем мне? Я не хочу, чтобы дети разъезжались. Тут так хорошо…

– Хм…

Генерал провел чудный дачный день: лето, дети, оладьи, которые он позволял себе нечасто, жена веселая, красивая, как до войны. Правда, к ней с годами вернулись прошлые замашки: Лидия стала полноценной экономкой, все равно что прислугой, как бы ее ни называли: на рынок и в гастроном Мила больше не показывалась, жаловалась на толкучку и нечистые запахи. Теперь желала командовать детьми. Дворянское воспитание определенно отказывалось умирать, как ни били его пролетарским кнутом. Она появилась такой из высокой парадной двери особняка Брандтов, такой и осталась.

– А вдруг меня завтра кинут в другую степь?

– С нами поедут.

– Ха-ха-ха! – Степан Гаврилович громоподобно расхохотался. – Лидия Павловна, вы в оладьи белены не клали?

– Смеешься? – Жена надулась, отставила чашку, сплела пальцы на скатерти. – С тобой решительно невозможно разговаривать. У тебя на все свое мнение.

– А ты хочешь, чтобы я твое заимствовал?

Пока Тамила Ипполитовна готовила ответную реплику, на веранду вплыла сиреневым облачком Влада. Лидия тут же усадила ее за стол и воплотила чистую тарелку, а мать скривила губы, дескать, опаздывать к ужину непозволительно. (Вот опять ее дворянские штучки!)

– Так что там с мнениями? Под чей патефон плясать? – неизящно поклевывая в тарелке, поинтересовалась дочь. Она стремилась похудеть и усмиряла молодой здоровый аппетит. Эх, не пришлось Владлене Степановне голодать, ну и слава богу! – А помидоров у нас нет?

– Еще не созрели.

– Ничего, я зеленые поем.

– Чтобы продристаться? – ухмыльнулся Степан Гаврилович.

– Подобные реплики за столом – моветон. – Тамила надулась, а потом кинула дочери: – Решительно не стоит повторять это на людях!

Та в ответ прыснула, а Лидия незаметно выскользнула из-за стола.

– Мам, ты, случаем, не перегрелась? Я, кажется, уже не маленькая.

Генерал отнял от губ чашку, намереваясь сделать дочери замечание, но супруга его обогнала:

– Как с матерью-то разговаривать изволишь?

– Как? Нормально. Просто поинтересовалась самочувствием.

– Я бы посоветовала заняться своим собственным. Моришь себя голодом, а оттого случаются все болезни. И одеваешься как финтифлюшка, а зимой полезны теплое белье и плотные кушанья.

– Ау! Сейчас лето… У твоих птичек никак снова праздник?

– Не смей ха-мить, – по слогам произнесла Тамила Ипполитовна.

– Да я разве хамила? Я же просто уточнила.

– Твой язык как жало. Что ни слово, то тумак.

– Змея не раздает тумаки, она оставляет яд.

– Вот говорю же. Тебе лишь бы мать ущипнуть. И да, ты меня все равно переговоришь. Мне уж не угнаться.

– Так если знаешь, то зачем начинать? Я же хочу стать переводчиком, мне надо быть точной в словах.

Степан Гаврилович обычно не влезал в перебранки своих любимых девочек, но на этот раз не выдержал и хлопнул по столу ладонью:

– Довольно, Владлена Степанна! Сейчас тебе лучше пожевать молча.

– Ты, папочка, вечно за нее заступаешься, как будто я тебе неродная!

Сад потихоньку завоевывали прозрачные сумерки, в их неверном звучании показалось, что у Влады на глаза выступили слезы. Отец сдался. Пусть сами ругаются и мирятся. Он много времени проводил в разлуке с дочкой, скучал, а скоро она и совсем упорхнет из его объятий. Им конфронтации не нужны, а жена пусть выплывает сама, это ведь не пагубный омут, а всего-то маленькая ссора с их Владкой.

Он извинился, вышел из-за стола, нырнул в темноту дома. Тамила смотрела, как дочь неаппетитно поедала кусочек картофельного пирога.

Давным-давно, еще сама будучи девчонкой с крошкой Есенией на руках, Тамила мечтала, как они будут секретничать о девичьем, станут подружками. С малышкой Владленой о подобном не думалось: только о здоровье, аппетите, сне и животике. Она с боязнью заглядывала в ясные глазки: не затуманились ли, не закисли ли, не затопило ли их болью? Младенчество давно и успешно завершилось, а дружба пока не заладилась. Старшая все пыталась вывести на сердечность, откровенность, но младшая не желала снимать недовольную гримасу и роняла обидные для матери слова. Почему? Она все равно оставалась нежным облачком, теплой ладошкой, ярким пятнышком, избалованным котенком, самой-самой-самой. Коли так приспичило огрызаться, что ж, мать потерпит и это. Пусть.

Лидия вынесла чайник и варенье, розетки и лендлизовский шоколад, который подавался к чаепитию только при наличии за столом младшей Чумковой. Тамила решила, что лучше забыть язвительные слова и немножко подружить чисто по-женски.

– Владуня, а что Светка, подружка твоя, с новым парнем, да?

– Какая разница?

– Никакой. Я просто спросила. Мне решительно нет дела.

Влада великодушно отпустила поводья:

– Мне тоже дела нет, мам, и я толком ничего не знаю. Вроде они только познакомились.

– И кто он?

– Кажется, водитель.

– Ясно-ясно… Ну, тебе такая партия без интереса.

– А при чем тут я?

– Ну хотя бы при том, что тоже решительно пора кого-нибудь подыскать. Не водителя, конечно.

Двадцать один – серьезный возраст для барышни, а у Влады никого и ничего. В семье вообще не помнили, чтобы царевна влюблялась. Даже в младших классах, когда у девочек начинались шуточные страдания, или в средних, когда порядочные кокетки не реже раза в месяц, а то и в неделю меняли предмет тайных воздыханий. С маленькой Чумковой такого не происходило. Ни-че-го. Сын Лидии Павловны, ладный и толковый Игнат, тайно (ну ему казалось, что тайно!) на каких-то давних и быстро перелистнутых страницах грустил по хозяйской дочке, глядел на нее преданным псом, разве что хвостом не вилял. Однажды из-за него случился скандал, который не хотелось вспоминать, но все оказалось глупой шуткой, а потом и сам Игнат повзрослел, перестал изображать Аида в ожидании Персефоны. Тамила не поощряла его и правильно делала. Шансов, что именно он станет Владкиным счастьем, – совсем малипусенькая долечка, а осадок останется такой, что не замыть даже Лидочкиными старательными руками.

– А ты сама-то за кого замуж вышла? – Дочка продолжала препираться.

– Я? За любимого и любящего человека. За умного и перспективного, за революционера, коммуниста. И тебе того желаю.

Насчет перспективности она, конечно, слукавила, и тут же прочитала на дочкином лице, что промах обнаружен. Увы, диалог пока не налаживался, и в этот вечер материнские попытки снова с треском провалились. Влада решительно отодвинула тарелку с недоеденным пирогом.

– А чем папа занимался? Если мне память не изменяет, его выперли из университета. А стал генералом. А водитель, значит, не может быть коммунистом и перспективным женихом?

– Тогда были совсем иные времена, доченька. И не забывай, что я была девочкой совсем из другой семьи, из обреченного сословия.

За стол вернулся генерал, молча сел на свое место, вслушался. Диспут обещал интересное продолжение.

– Но, когда ты была маленькой, так не думала, верно? Думала, что из привилегированного сословия?

– Нет. Мне решительно чужда такая философия. Я мечтала изменить мир к лучшему, если хочешь знать. – Мать оперлась руками о стол, и Степан Гаврилович удивился их сходству.

– Я тоже хочу. Все хотят. Но не могут изменить даже свою собственную жизнь.

– Отнюдь. Просто мне решительно не повезло с матерью, которая помогала бы советами.

– То есть ты у меня – хорошая мать? – Она не попыталась скрыть насмешки.

Тамила вскипела:

– А разве нет?

– Стоп-стоп! – Владка не повысила тон, а, наоборот, приглушенно засмеялась. – Не будем скандалить. Пусть ты будешь хорошая мать, зато ты плохая дочь. Бабушка всю жизнь прожила одинокой, отца своего ты вообще похоронила за глаза, даже не попробовала искать. Так что, мам, прежде чем говорить, что я у тебя не подарочек, посмотри-ка на себя…

– Степа! Ты слышишь?

– А? – Степан Гаврилович немножко помолчал в темноту, потом съюморил: – Главное, будь хорошей женой, остальное не важно.

Мила всегда разочаровывала его своей дочерней холодностью, и он не поощрял ее разлада с Аполлинарией Модестовной даже смолоду, на горячую голову. Сам Степан Гаврилович вырос в семье, где отца и мать полагалось почитать чуть меньше, чем Господа нашего Иисуса Христа. После вступления в партию православное отвалилось, а родители нет.

Тамила Ипполитовна поникла. Ей не хотелось думать о словах дочери, но и пропустить их мимо, как канареечное пение, не получалось. Выходило, что Влада копировала ее саму. Ну да, такая примитивно-обычная история. Кого же еще девочке брать за образец? Она, Тамила Ипполитовна Чумкова, стала примером для дочери в строительстве дурных отношений с родителями. Эти слова скроены по ее лекалам, выдрессированы наблюдениями за ней самой. Но почему? Тогда ведь, в ее собственном детстве, все понятия, предметы и взаимосвязи – все мироздание существовало иначе, а теперь можно жить вполне счастливо и без пустых ссор.

– Да нет же, решительно важно. Если я плохая дочь, то, выходит, не имею морального права и ее укорять.

– Так ты, Мил, и не укоряйничай. Просто люби.

– Да? То есть ты тоже считаешь, что я плохая дочь? Что я забросила старую мать, не попыталась ее понять, простить, обогреть? Что я забыла отца, не хранила все эти годы его вещи и память, не писала писем, чтобы разыскать его следы?

В этот раз он помолчал подольше. В соседнем дворе скрипнула калитка, ей ответил ленивым ворчаньем сторожевой Барбос. Ехидная Владка притихла, ожидая, чем ответит отец.

– Но ведь оно так и есть, – глухо сказал он.

– Так?.. Ты с ней решительно заодно? Если я, по-твоему, такая плохая, как же ты меня столько лет любишь?

– Так ведь любят не за что-то, а несмотря на что-то, и даже вопреки. – В темноте зажегся искоркой смешок и сразу потух.

На улице бушевали цикады и прочая летняя мелкота, припозднившиеся машины выжигали фарами желтые пятаки на темных кустах, теплый ветерок с реки неумело дирижировал кронами деревьев, и они шелестели задумчивым, нестройным хором. Полуночная прелестница луна заигрывала с верхушками колоколен, гладила их, целовала, обещала бесконечную ласку и заботу, хотя все знали, что на ее посулы не стоило полагаться.

Генерал шумно допил чай, с тоской посмотрел на оладьи – не наелся! – потом взял за руку жену:

– Значит, так, Милочка. Хватит уже свистоморока. Давно пора наладить с тещей мир. Ты ведешь себя, как будто она у тебя жизнь украла, а не подарила. – Он несколько минут послушал растерянное молчание и припечатал: – В общем, в следующие выходные… нет-нет, через неделю, у меня учения… Через выходные мы едем все вместе к твоей матушке, и я – да, да, я с вами! – будем подписывать мирный договор. Не откладывая! Попроси Лидию Павловну приготовить что-нибудь к столу, а я прихвачу винца и водочки. И не надо ее предупреждать, нагрянем по-семейному… Все!.. Отставить споры и прочий распердач!

В ту ночь генеральша не спала и не радовалась похрапывавшему рядом супругу. Она не приготовилась делиться с ним Владкиными выкрутасами и не обзавелась привычкой прятать от мужа важное. Хорошо, что он не встал ни на чью сторону. Или плохо? Он ведь обеих должен любить и защищать одинаково. Или нет? Жена ближе или дочь?

Понедельник по традиции прошел суетливо, а во вторник Степан Гаврилович поехал в Москву на большое и скучное совещание. Он выбросил из головы любовную чепуху, раскрыл лопушистого вида портфель и всю дорогу просматривал какие-то карты и таблицы. Перед важным делом, разумеется, следовало подкрепиться, и ему уже телефонировал старинный приятель Трясогузка, дескать, жду в столовой, страшно хочу пожать руку. Они встретились ближе к полудню, но у краснощекого повара осталась от завтрака каша; на ведомственной кухне варили чудесную овсянку, даже получше, чем у Лидии Павловны, потому что каша – дело толстое: чем больше посудина, тем она разваристей. Трясогузка пришел с энкавэдэшником Смирновым, тоже из старых и проверенных. Правда, тот кашу есть не стал, ограничился бутербродом с салями. Тоже неплохо, конечно, но для желудка пользы мало, а в их возрасте пора заботиться о трухлявом нутре. Хотя у того, Евгения Федоровича, отец китаец, у них могло и по-другому работать, вон он какой – подтянутый, молодцеватый, глаза серые, в цвет седины, поглядит – как ледяной водой в лицо плеснет. Офицеры сидели в пустом зале: завтрак миновал, до обеда далеко, на улице играла музыка из репродуктора – фраз не разобрать, просто гул. Они лениво перебрасывались малозначащими репликами, ведь для старых друзей главное не слова, им и без слов все ясно.

– Мы старые мушкетеры, – хохотнул Трясогузка, – надо друг дружке подсоблять, коли не бл…ь. – Он принялся излагать замысловатый план предстоящих учений, считать, загибая пальцы, роты и полки, как маленькие мальчики считают вражеские корабли, играя в морской бой.

Смирнов притворялся внимательным слушателем, но зачем-то выложил перед собой папку. На нее не обратили внимания, тогда он развязал тесемки, раскрыл, поперебирал фотографии и будто нечаянно забыл закрыть. Тонкие смуглые пальцы с нежно-фиолетовыми ногтями, не такими, как у самого Чумкова, и вообще не как у европейцев, отбили дробь по верхнему снимку. Степан Гаврилович посмотрел и едва не подавился компотом.

– Об этом непременно следует написать в рапорте, – повысил голос Трясогузка.

– О-о-очень интересно! – крякнул Чумков. – Продолжай!

На фотографии, явно ненашенской, картинно-четкой, на зернистой импортной бумаге, шла улыбающаяся Олеся в гороховом платье под ручку с оберштурмбанфюрером, то есть подполковником. На голову она нацепила шляпу, которая смотрелась как лошадиное седло на цирковом пони. Вырез платья был достаточно смелым, чтобы назвать его хозяйку сисястой. Невестка хищно улыбалась своему спутнику и вообще выглядела успешной и бессовестно счастливой. Фотография пахла чужим одеколоном и провокацией. Чумков протер платком вспотевшее лицо и снова посмотрел на снимок. Трясогузка пел, как и полагалось его птичьему семейству, Смирнов сложил губы пельмешком. Официант посмотрел в их сторону, намереваясь прибрать пустые тарелки, но отчего-то передумал и пошел курить. За окном продолжался сегодняшний день, даже утро, а казалось, что с рассвета минул целый год.

– Ну… Как ты понял уже… – не унимался Трясогузка, не удостаивая вниманием фото под пальцами Смирнова, – твоего мнения обязательно спросим, Гаврилыч.

– Да ты что?! – вскрикнул Чумков. – Продолжай. Это ж какой свистоморок!

– Но это еще не все, – встрял Евгений Федорович. – У нас на повестке дня вопрос о… – Он кидал какие-то газетные фразы, а Чумков не мог отлипнуть от фотографии сияющей Олеси. – Бывшие союзники не дремлют, – невпопад сказал Смирнов. – И дело это не по моей части, ты имей в виду.

– Вот спасибо тебе, Евгень Федорыч. Вовек не забуду, – выдохнул Степан Гаврилович. – Мы теперь такие учения забабахаем, будет всем распердачам распердач.

– А как сын-то твой? Жениться не собирается? – Смирнов захлопнул веселую папочку и теперь тщательно формировал из тесемок бантики.

– Да пора уже, поспел пострел.

– Да ты не думай, с моим еще хуже. Там такая история – у-у-у!!! – Не к месту заметил Евгений Федорович, хмыкнул, залпом допил компот и вышел, помахивая генеральской фуражкой.

Обед оставил пьянящий след, как будто они кашу не компотом запивали, а водкой. Потом уже и на совещание не захотелось, лучше бы отложить трескотню на завтра. Бюрократические рельсы выстлались бугристо – видимо, сэкономили на бумажных шпалах, пришлось долго и неизящно по ним прыгать, пока наконец всю суету не разобрали по полустанкам и станциям назначения. А вечером еще нагнал партактив, о коем он успешно позабыл. Все нужно читать, зачеркивать, исправлять.

Зато следующим утром Степан Гаврилович чувствовал себя если не на двадцать, то на тридцать пять. Он с аппетитом позавтракал омлетом, своровал из холодильника толстый кусок вареного говяжьего языка с хреном, облизнулся на вишневую наливку и потопал переодеваться на службу. Когда он вышел из гардеробной (еще одно Милино словечко! Почему бы просто не сказать «шифоньерной»?), на кухне сидел Ким и лопал бутерброд. Они поздоровались. Тамила дождалась положенного поцелуя и уплыла в сад с новой книгой, Влада забрала свою порцию к себе, поставила рядом с печатной машинкой – очевидно, пробовала прельстить ею горячих испанских любовников.

Генерал кивнул сыну, веля следовать в кабинет. Там он плотно задернул шторы, основательно уселся за стол, как будто собирался писать полнокровный доклад, а не просто поговорить по душам.

Когда Ким перестал слать любвеобильные письма, Ярослава сразу догадалась, что праворукая травма ни при чем и «невпродых» тоже. Он ее разлюбил, так и происходило в сентиментальных книгах. Узнав про Олесю, она хотела драться, кусаться, даже спрыгнуть с моста, с десяток раз порывалась бежать домой к Чумковым, но стопорила себя. Лишние слова – ненужные обиды. Надо поскорее забыть. Мужское вероломство не по ней первой проехалось чугунной гусеницей. Ярослава проплакала положенное и поклялась отныне не влюбляться. Никогда. Она хотела побыстрее изменить ему с кем попало, но тут началась сессия, и постельная месть встала в конец очереди. Подаренное на обручение колечко она поменяла на велосипед для младшего брата, хотела вернуть Владке цепочку, но остереглась обидеть.

На улицах снова разразилась весна, Москва вычистила заросшие зимней дратвой канавы и перепоясалась алой первомайской портупеей. В институте проходили анатомию, бессовестные муляжи дразнили воображение. Все аллеи и особенно подворотни заполонили парочки, пахло клейкими почками и несбывшимися мечтами.

В июне Ким притащился в Москву, засел в засаде у своей бабки и ждал Ясю для каких-то слов, она же молча убежала к однокурснице готовиться к очередному экзамену. Душещипательные истории, в которых беззаветно любят одну, а женятся на другой, – это не для нее.

Потом началась война, и личная драма поблекла. К началу занятий мединститут эвакуировали в Уфу. Ярославе выпало учиться по ускоренной военной программе. Ей не оставалось времени сохнуть по Киму: с утра до вечера уплотненные лекции, на вечерние и ночные смены студентов ждал госпиталь; если голова нечаянно оказывалась на подушке, в ней уже не находилось места никаким мыслям. В сорок третьем им выдали дипломы и отправили по разнарядке. Ясе достался Челябинск. Выбирая, писать ли родным или заглянуть в учебник по гастроэнтерологии, она отдавала предпочтение потрепанной книге. Это не прихоть, а суровая врачебная необходимость. В таком ритме дни мчались скоростным поездом, и веселое зеленоглазое воспоминание очень редко заглядывало в его окна. Правда, недоставало времени и на других. Она жила бесполым сухариком, раз в сезон клялась себе завести отношения, но потом ленилась, отсыпалась, закатывала вселенские постирушки или жарила котлеты на всю неделю. Нет, она не вспоминала Кима, тем более не любила его, просто с зеленоглазыми пациентами почему-то вела себя нежнее. И совершенно не хотела его видеть, только подсчитывала тишком, что, забеременей она с самого начала, мальчик уже собирался бы в школу. И уж конечно не хотела с ним спать – еще чего! – всего лишь как врач напоминала себе, что секс – необходимое слагаемое женского здоровья.

В долгожданный отпуск ей удалось вырваться только через три года, летом сорок шестого. Ярослава не любила летнюю Москву, душную и под горлышко набитую приезжими. Осень – другая песня, золото и одиночество, самое время читать взахлеб, бродить вдоль канала и дышать небом, сочинять стихи, подбирать точные слова, играть ими, как речной ветер листьями. Зима – совсем здорово: нарядная белизна, запрещенные сосульки в рукавичке, резвые коньки и вера в чудеса. Весну тоже можно потерпеть из-за романтичного шлейфа, прикрученного человеками к ее разноцветной юбке. А лето все же лучше проводить поближе к природе и подальше от чужой порожней суеты.

И вот она стояла перед знакомой дверью: два звонка – А. М. Шварцмеер, три звонка – Славские. Изрядно подросший младший братец Стаська – Станислав, они же все Славы! – открыл своим ключом и втащил за ней чемодан. В коридоре тихо, слышно мяуканье с чердака. Родители и вообще весь дом на службе, она успеет отдохнуть и приготовить что-нибудь праздничное к ужину. Конечно, если у мамы имелись для этого продукты.

Стаська выскочил из комнаты, буркнув, что мамка велела заскочить с вокзала в булочную, а он запамятовал. Яся осталась одна, по извечной врачебной привычке направилась в уборную, чтобы сперва вымыть руки, а потом уж распаковывать багаж, переодеваться в домашнее, проверять, что и как изменилось в родительском логове. Она жалела, что им до сих пор не дали отдельную квартиру, хоть и понимала, что самой уже не придется там убирать и разбивать на балконе садик.

– Здравствуй. – Родной, но совсем позабытый голос звучал глухо и как будто дрожал. Высокая тень перегородила проход, а лица разглядеть она не сумела, потому что вместо него кудрявился огромный куст сирени.

Ким смотрел на нее сквозь лепестки и будто впервые видел: высокая грудь под тонкими штрихами батиста, шоколадные волосы, матово-смуглая кожа и нервные чуткие губы – она по-прежнему оставалась юной и прелестной.

– Здравствуй, – повторил Ким и протянул ей букет. – Только не убегай. Я же ничего тебе не сделаю.

– А разве я собиралась убегать? – Она зло рассмеялась. – Я у себя дома.

– Не надо, Яся.

– Отчего же? А как надо? На шею кинуться? Ты хочешь снова прощения просить? Довольно. Я давно уже простила.

– Нет. Не надо прощать. Просто выходи за меня.

– В нашей стране двоеженство запрещено.

– Я разведен. Она… она сделала свой выбор и заплатит свою цену. А нам с тобой надо жить… и постараться поменьше ошибаться.

– Я тоже так считаю. Я сильно ошиблась. Моя ошибка – это ты. Впредь буду предусмотрительнее.

Ким стоял, не смея спорить. Он смотрел на ее нежный профиль, вдыхал запах ее духов и не знал, чем возразить.

– Да. Я твоя ошибка, но ты ее уже совершила. Я привязан к тебе, не отвяжусь. Как дальше-то будешь отбиваться? Давай вместе подумаем. – Он сделал шаг влево и распахнул дверь в комнату Аполлинарии Модестовны. – Ну зайди хоть выпить чаю с дороги, заодно и обсудим. Я бабушку специально выпроводил… Я… я только скажу тебе, и все, пойдешь к себе, недалеко ведь.

Яся твердым шагом прошла в уборную, закрыла за собой дверь, вымыла руки. Как поступить? Очень хотелось продолжить, хоть и не стоило. Она вышла и наткнулась на его щенячьи глаза… Ладно…

Комната старой баронессы декорировалась для светского приема: круглый стол под скатертью стоял посередине, а не в положенном углу, портьеры задернуты, на буфете свечи, на тумбочке бутылка грузинского, фрукты и что-то вкусное под крахмальной салфеткой. Ясно-понятно: хитрый Ким все выпытал у Стаськи, и вовсе тому мать не велела мотать в булочную! Сирень заняла трехлитровую банку и скромно присела у порога, чтобы хозяйка на забыла ее, когда соберется уходить. Кавалер откупорил бутылку, налил на донышко фужера густое красное, поставил тарелки и убежал на кухню. Вскоре на столе образовались корзинка с хлебом, сыр, колбаса, мясное рагу в оловянной кастрюльке.

– Ты с дороги голодная, я знаю. Не хотел на кухне…

– А зачем кастрюлю притащил? Можно было б в тарелки разложить. – Она улыбнулась его хозяйственной ретивости.

– Нет. Так не остынет. – За годы разлуки Ким заматерел, стал шире в плечах и, казалось, еще красивее. Нос подчеркнуто аристократичный, бесстрашный. Челюсть резко выпирала над белым воротником, про такие говорят «высеченная из гранита». Глубокая зелень глаз насытилась и звучала надрывным романсом, а раньше была не более чем цирковым куплетом. А губы… Их по-прежнему хотелось целовать.

– Спасибо, – кивнула она тарелке, а не Киму.

Сейчас лучше приняться за еду как ни в чем не бывало. Вести себя демократично и без всякого кокетства. Прощение выслушать и принять с таким видом, будто ей все равно. Смаковать его слова и признания – отличное занятие на потом, для одиноких вечеров в забытом Богом Челябинске, в вагоне электрички, в холодной постели.

– Понимаешь, Ясь, у меня жизнь одна, и спускать ее в унитаз обидно. Я не хочу жить несчастным. Я не привык, если хочешь. И не собираюсь привыкать. Я виноват, но я тебя не забыл и не разлюбил. Веришь ли, хотел, но не смог. Пока воевал, думал, что меня могут убить, тогда к чему все это? А теперь… Если бы ты вышла замуж, я все равно добивался бы, украл бы тебя, увез, спрятал. Или покалечил бы твоего мужа, даже убил бы. Я не готов дальше жить несчастным. Я хочу жить с тобой. Вот прямо начиная с этого дня. Я и раньше хотел только с тобой! Вот пойдем прямо сейчас к твоим и скажем, что я делаю тебе предложение и не желаю отступаться. Вот, держи. – Он вытащил из кармана бархатную коробочку, которая тут же открыла пасть и продемонстрировала золотой зуб. Так-с… Значит, вредный Стаська сообщил, откуда у него взялся велосипед… Нехорошо… Ким побоялся ждать, возьмет ли Ярослава подарок из его рук, поэтому поставил на стол. Она не шевелилась и молчала. Вино мерцало рубином в хрустале, из окна пахло скошенным газоном.

Наконец ее губы медленно раскрылись:

– К моим не надо, они на работе.

– А я не спешу. – Он хотел накрыть ее руку своей, но она угадала и схватила вилку. – Посмотри на меня. Пожалуйста. Я так давно тебя не видел, я каждый день тебя представлял.

Яся не отрывала глаз от тарелки – вкусно, нежный ягненок с душистыми травами, наверное, готовила их незаменимая Лидия Павловна. Бокал неожиданно опустел, в голове заиграл струнный оркестр, главные скрипичные партии отдали ангелам. Неизвестно зачем сложились цифры: у нее за шесть лет не случилось ни одного романа, влюбленности, хотя бы рядового секса. Челябинские реалии не располагали к романтике, если не брать в расчет пыльный чердак. Так можно состариться и не заметить.

– Ты как будто не вырос. – Она скривила губу. – При чем тут мои родители? Я уже не первокурсница.

– Это значит, ты согласна?

Она наконец посмотрела на него: отменный самец, от такого родятся красивые и умные дети. В груди заныла струна, томный звук пополз вниз.

– А что? Не ожидал?

– Не смел, – честно признался Ким.

– Отчего же? – Она сама не знала, шутила или нет. – Ты генеральский сынок, завидный жених. Почему ж мне отказываться? Только вот нужна ли тебе обиженная жена? Ты думал, я начну выговаривать и плакать? Нет уж. Я тоже не хочу жить несчастной. Но я тебе не верю, у меня был печальный опыт. Если это всерьез, раздевайся и давай займемся чем положено. Я хочу забеременеть и родить себе ребенка, а женишься ты или опять тебя кто-нибудь заколдует – это неважно. Будешь нас кормить-поить?

– Ты… ты дурочка, да? – Он не верил своим ушам.

– Отчего же? Наоборот, я за эти годы значительно поумнела.

Она смотрела с вызовом и немножко – совсем чуть-чуть – порочно, как куртизанки с полотен Тулуз-Лотрека. Ким проглотил все заготовленные слова о любви и раскаянии, поэтические сравнения и красноречивые оправдания, молитвы и обещания, междометия и печальные вздохи. Он в один глоток запил все невысказанное вином, вскочил, схватил ее на руки и понес к кровати. По дороге думал, что сейчас Яся рассмеется и прикажет прекратить этот чудесный спектакль, но она молчала, а потом он закрыл ей рот поцелуем. И в комнату госпожи Шварцмеер без лишних предисловий или даже вежливого стука вошло бесстыдное волшебство.

«Смыкаю веки, проходя сквозь арку ворот древнего Толедо под толстенной крепостной стеной. Загадываю тайное желание… А размыкаю их по ту сторону портала в другом измерении: вокруг невысокие строения средневекового города – столицы гордой Кастилии; шумный люд гудит, шаркая к рыночной площади, замшелые истертые камни растут из сумрака, кривые углы кричат уличными торговцами снедью».

Влада еще раз перечитала текст и скорчила недовольную гримаску. Нет, это не возьмут. Надо что-то обличительное в адрес самодержавного испанского государства. А эта книга просто красивая, поэтичная, она про любовь к древним преданиям и чудесной девушке. Ей редко перепадало переводить что-то неполитическое, публицистские штампы уже прочно прилипли к пальцам, а другие слова подбирались с трудом. В художественном переводе важна не только точность, но и настроение, напевность, мелодика. Если оригинал стреляет язвительными фразами, то и переводчик должен брать такие же; если книга журчит нежным ручейком, без фрикативных, надо оплавить и русский текст, чтобы не кусался.

«Ее глаза походили на ньюфаундленда, не черные, а черно-добрые». Она перевела следующее предложение и задумалась, бывают ли глаза черно-добрыми. Жгучими – да, черной пропастью – да, но так пишут про энергичные, злые. А если они черные, но добрые, тогда как? Теплый бархат ночи? Избито. Черный жемчуг? Пожалуй, да. Жемчуг круглый, матовый и не лупит своим блеском. Но автор ничего не писал про жемчуг, только про ньюфаундленда.

У матери удивительно красивые глаза: синие, если угодно – васильковые. Сочиняя роман, про них написали бы «сапфировые», хоть это и неправда. Или «цвета тихого осеннего озера». При испуге или в печали они быстро выцветают, становятся линялыми облаками или пустой молочной бутылкой. У бабушки глаза цвета жидкого кофе, но это в старости. Раньше, наверное, были янтарно-карими. Значит, Владка позаимствовала свои у нее и они тоже с годами сварятся. У Игната глаза тоже синие, но без лиловости, а с оттенком морской волны, с прозеленью. Так намного красивее. По малолетству она заглядывала в них, пробовала нарисовать, но ничего не выходило, не отыскивалось таких красок в школьном акварельном наборе, или она просто не умела их грамотно смешивать.

В романах все внимание уделяли влюбленностям и ухаживательным стадиям, да-нет, отказам-истерикам, рыданиям-стенаниям. Это называлось эмоциональными качелями. У самой Влады такого в анамнезе не находилось. Она любила Игната сколько себя помнила и никого другого никогда всерьез не рассматривала. И он. Такая вот некнижная история, не о чем писать. Они объяснились, кажется, в шестом классе. То есть это она училась в шестом, а он, конечно, уже в седьмом, почти взрослый. Она призналась первой и зажмурилась, ожидая отповеди, но он только молча кивнул и сказал, что ближе нее у него никого на свете нет. Это стало просто их детской тайной, которой в других сердцах – поразвязнее – удалось бы благополучно умереть года через полтора-два. Но Влада с Игнатом оказались на удивление скучными – не разлюбили.

После восьмого – его восьмого – класса у них состоялся рискованный разговор о будущем. Игнат получил от своей матери, кроткой мастеровитой Лидии Павловны, главный родительский завет: никогда не рассматривать в качестве самки единственную дочку полковника Чумкова, бесконечного благодетеля, кормильца и радетеля о сирых. Ни при каких обстоятельствах. Он немедленно об этом доложил самой Владке и вопросительно уставился – мол, что скажешь. Ну что она могла сказать? Она всегда отличалась независимостью, это у них с Кимом от отца. Хотя, может, и от матери. Та ведь в свое время сбежала с возлюбленным и наплевала на бабушку с подножки уходящего состава.

В Чернигове они продолжали тайком шушукаться и хихикать; когда перебрались в Москву, стало проще, потому что им щедро предоставила для встреч все свои улицы и скверы, набережные и площади самая большая и самая красивая из столиц.

Уходя на фронт, Игнат на прощание сказал ей:

– Если вдруг встретишь кого, на меня не оглядывайся. Через родительское проклятие переступать – это не самое лучшее и не самое правильное. Тем более все равно все будут думать, что…

– А ты? – перебила Влада. Ее голос не дрогнул, в нем не слышалось обиды или разочарования. – Ты тоже будешь искать себе кого-то другого?

– Я? – Он искренне удивился. – А мне зачем?

– К-как? А мне зачем?

– Я жениться не собираюсь. Мне не надо. – Он говорил серьезно, без запальчивости, никуда не спеша и не красуясь, как будто отвечал экзамен у доски.

– Вообще никогда?

Он печально покачал головой, и она догадалась, что ее возлюбленный – лучший на свете, самый близкий человек – попросту уходил умирать.

– Нет! – завопила она так, что галки слетели с веток в Сокольниках. – Я! Тебя! Люблю! Мне никого не надо! Хочешь, убежим сейчас вместе? Хочешь, я пойду и все выложу своей матери? И твоей? И отцу напишу, пусть меня хоть расстреляют! У меня одна жизнь и одна любовь. Я ее ни за что не отдам, слышишь, не отдам! – Она бросилась ему на шею, повисла тяжелой, но любимой гирькой.

– Я тоже тебя люблю, – шептал он, целуя ее запястья, лоб, волосы.

Она встала на ноги, и тогда получилось сблизиться губами. Поцелуй длился вечность. Каждый раз, когда им не хватало воздуха и губы расклеивались, Влада внимательно смотрела в его морские глаза, искала в них буек зрачка, проверяла, прочно ли он держится на воде. И не удовлетворялась. Нет, Игнат просто хотел уйти, потому что впереди у них нет совместного будущего. Она снова прижималась к его рту, сильнее стискивала плечи, требовала новых клятв, а сама в ответ твердила одно «нет».

Тот осенний день ожидаемо закончился в крохотной, до больничной стерильности чистой общежитской комнатке. Влада сама его привела, не боясь ни Лидии Павловны, ни Тамилы Ипполитовны, ни даже возможной беременности. Она спешила, будучи уверена, что эта сладкая пилюля – именно то, что ему требовалось для выживания. Ну в самом деле, не посмеет же он погибнуть, оставив в тылу поруганную девушку? Как всякий порядочный человек, Игнат отныне просто обязан целехоньким вернуться с фронта и жениться на ней. Одежда валялась на полу обиженным комом, ее волосы пахли ванилью, а его – прелой листвой, день потихоньку угасал, умывался перед сном легким золотым дождиком. Игнат в сотый раз прошептал:

– Может, не надо?

Но он солгал и ей и себе, потому что от вопросов или ответов уже ничего не зависело. Могучая природа сама знала, чему суждено случиться, и это стало поворотным пунктом в их некнижном романе.

– Теперь мы скреплены кровью, – пошутила Влада, когда все закончилось. – Твоя мама узнает.

– Пусть. Я же ничего не намерен скрывать. – Он понюхал за ушком, где запах сильнее всего, потом не удержался и принялся снова целовать шею, плечи. – Ты не будешь жалеть?

– Я? Да с чего бы? Просто теперь ты обязан на мне жениться! И не смей перечить! – Она рассмеялась, взяла обеими руками его лицо, приблизила к своему, чтобы скрепить заклятье поцелуем.

Все сработало: Игнат прошел всю войну, только единожды полежав в госпитале. Они переписывались через Светку – бесшабашную Владкину подругу, которая сходила с ума по тайнам, интригам, роковым приключениям и вообще всему запрещенному. Скорее всего, она читала их признания, но влюбленные на это плевать хотели. Процедура пересылки занимала долгие недели: сначала Влада писала Светке, вкладывая внутрь листок для Игната, та отправляла треугольник на фронт от своего имени, потом получала ответ, распечатывала и пересылала в Алма-Ату вместе со своим собственным. Нехитрую авантюру никто не раскусил: воспитание не позволяло Тамиле Ипполитовне не то что совать нос в чужие письма, а даже смотреть в их сторону.

Летом сорок пятого вернулся Ким, попинал футбольный мяч, пожонглировал зелеными яблоками, дочитал наконец начатую еще в школе «Анну Каренину» и поступил в Монинскую военно-воздушную академию. С солдатской книжкой и отцовскими связями задачка оказалась несложной. Главная удача – куда-то пропала его ведьма Олеся, брат снова свободен и по-прежнему влюблен в Ярославу.

Осенью Светка принесла очередное письмо от Игната, где сообщалось, что ему предписано ехать в Ригу, и это вовсе неплохо. Если она хочет (опять эта проклятая оговорка; сказано же сто раз, что куда он, туда и она!), то они смогут расписаться, а потом она переведется в Рижский институт на правах законной супруги. У них будет собственное жилье, муж станет получать зарплату, жена – переводить книжки про любовь и воспитывать детей. План показался отличным, правда его воплощение требовало некоторого времени. И вот летом сорок шестого все вроде бы утряслось: и жилье, и документы, и служба. В августе она помчится в Прибалтику все с той же верной Светкой, а обратно уже не вернется.

Отец с матерью окончательно осели в Троицке. Теперь все хорошо, и они все точно станут счастливыми, а пока следует блестяще закончить практику и допереводить этот сиропный роман.

«Передо мной шествует изысканная красавица, тяжелый бархат струится по полу, пышные черные кудри прибраны жемчугом. А где же собор? Мы в древней мечети. Изменились свод и росписи, но я узнаю колонны и пресвитерий. Проходим мимо искусной дароносицы. Где же она? Разве сегодня Пасха, чтобы выносить ее из главного собора? Молодая женщина куда-то пропала, на ее месте босоногая девчонка, она лукаво мне подмигивает и ныряет в толпу. Бегу за ней, не поспеваю».

Эта история уже надоела. Влада отодвинула печатную машинку и отправилась на разведку в сторону кухни. Мать с Лидией Павловной тут же прекратили шептаться, но ее больше интересовало яблоко, чем их пустые сплетни. С некоторых пор у нее образовались проблемы с весом, поэтому нажористые блюда оставались невостребованными. Правда, Игнат писал, что молочная, налитая красота ему больше по душе, но это не совсем так: он ее любую будет любить, как отец свою милую Милу. Полнота у нее в Степана Гавриловича – неаристократичная широкая конституция. Дочка – папина булочка, ватрушечка, щечки-оладушки, попа-сдоба. Надо решительно это побороть, не толстеть больше ни на травинку, а еще лучше сбросить пятерочку килограммчиков. Вот Ким молодец, Осинская порода – высокий и поджарый, и это логично объясняло тот факт, что мать больше любила сына.

Влада не ревновала, наоборот, она предпочла бы вовсе оставаться незамеченной. В ее миропонимании Тамила Ипполитовна совершила страшное преступление – наложила вето на чужую любовь. От него за версту несло инквизиторским коварством. Отец – прокопченный солдат, ему все равно, а мать – тиран. И переживала вроде бы, что дочь в холостячках до сих пор, и Пашку этого подсовывала, как шоколадную конфету, расписывала, какой он вкусный и хрустящий. Но это еще не все: вдобавок она взяла в оборот Лидию Павловну – зависимое создание, у кого ни мужа-генерала, ни старшего сына. Такого простить нельзя! И зачем же теперь лезет в душу, пробует дружить, как в мультиках, хихикать и обниматься? Едва она додумала обидную мысль, как мать и в самом деле полезла с вопросиками:

– Владуня, ты зачем притащила в комнату этот ужасный рюкзак? Где ты вообще его добыла? В поход собрались, да?

– Да.

– Это хорошо, надо развлекаться… пока молодые… Но зачем тебе старое пальтецо? Мы же договорились купить новое к сезону. А это прохудилось. Или ты намерена его чинить?

– Хо-чу и та-щу. Хо-чу и чи-ню. – Влада отвечала, как механическая кукла. – Хо-чу и вы-ки-ну. Хо-чу и по-да-рю.

– Лад-но, – в тон ей выговорила Мила. – Но са-пож-ки ста-рые я са-ма вы-ки-ну. И прямо сейчас.

– Нет. Это мои вещи.

– Твои… Да… Но это не повод захламять мой дом. – Она непредметно обвела рукой пространство, как будто имела в виду флоксы за окном.

Влада сменила тон и мигом превратилась из дорогой куклы в базарную торговку.

– Ага! Твой! Не наш!

– Не придирайся к словам! – Тамила Ипполитовна поджала губы и вышла из комнаты.

Владлена продолжала переводить, не обращая внимания на маленькую ссору: «По лабиринтам узких улочек бредет старуха в ветхом рубище, а под рваниной – расшитый самоцветами корсет. Она подходит к собору, я пробираюсь следом. Главный вход – Ворота прощения. Всякий кающийся, пройдя под Портико-дель-Пердан, получает прощение грехов. Очевидно, поэтому они почти всегда закрыты»… Вот и еще кусок текста сложился.

Их перебранки с матерью скоро закончатся последним, поистине вулканическим скандалом. За легковесными листками отрывного календаря уже выглядывал кусок яркой афиши, что объявит про них с Игнатом всем-всем-всем.

В тот день ей удалось игнорировать ужин и улечься спать голодной. Родители, досидев до полуночи в приветливой прохладе сада, дослушав до середины стрекотливый концерт, отправились в опочивальню. Лидия уже убрала на кухне и улеглась в своем углу. Пустой желудок закостенел и больно щемил, потом начал недовольно ворочаться. Влада поняла, что не уснуть, встала с постели и обреченно поплелась на кухню. Пока шла по длинному коридору, встретила чужого нахала – рыжего кота. Вот она, деревенская прелесть!

Ночь опустилась густым ароматным вином. По летнему времени окна оставались открытыми настежь, смородиновые запахи подползали к самой подушке, ложились рядышком, чтобы нашептать в сон что-нибудь терпкое, нездешнее. Над рекой заливался соловей, бередил прошлые страхи. Луна попробовала заглянуть – проверить, как изволило почивать генеральское семейство, – но ее своевременно схватил в объятия соседский клен, затискал могучими ветвями, зацеловал так, что пришлось бледной ночной стражнице убежать к себе в заоблачную норку. Вдалеке что-то ухало, скрадывая осторожные шаги, пока дисциплинированный петух не объявил, что в ворота дальних холмов уже постучалось новое утро.

Весь следующий день Влада усердно переводила и чем больше узнавала об истории испанских влюбленных, тем сильнее убеждалась, что роман никогда не опубликуют. Зачем ей подсунули именно этот? Просто для галочки в зачетной книжке? Она для издательства еще не переводчик, просто студентка без перспектив, которой легко шлепнуть отказной текст и заставить наживать горб. Все против них с Игнатом, даже эта дурацкая книга! Со злости она набилась кашей и уселась за машинку, но успела сложить только три сомнительных предложения, как за спиной каркнула дверь и в комнате запахло маминой «Красной Москвой».

– Принесла тебе печенье. Лидия Павловна только вытащила из духовки. – У Тамилы Ипполитовны явно наличествовало прекрасное настроение.

– Мам, я же худею. Унеси поскорее назад.

– Ладно тебе худеть. Попробуй, какая вкуснотища… С корицей. – Она протянула тарелку, вместо того чтобы просто поставить на стол, но Влада в этот самый миг поднялась с табурета размять спину и опрокинула печенье на пол. Мать обиженно смотрела то на пустую посудину в своей руке, то на сердитое лицо дочери. – Я решительно не знаю, отчего ты такая злая. – Она наклонилась и принялась подбирать с пола осколки песочного теста.

– А ты?

– Что я? Я хочу как лучше.

– Врешь! Ты просто хочешь, чтобы по-твоему.

– Влада! Я же попросила сменить лексикон! – Мать никогда не рыла вглубь, к сущности, только в стороны. В этот раз она тоже поленилась выяснять, что именно должно сложиться по-ее, а не по-Владиному, и отправилась копаться в словах.

– Я тоже попросила не лезть в мою жизнь. Но тебе все равно на мои просьбы.

– Так по-русски не говорят. Правильно будет «но тебе мои просьбы безразличны». – Тамила Ипполитовна ухмыльнулась.

– Не надоело меня учить?

– Честно говоря, надоело. Вышла бы ты замуж, так я бы хоть обузу сплавила. Пусть дальше жизнь учит.

– И что? Выйду замуж и ты от меня отстанешь?

– За кого выйдешь-то? Никто ж не зовет. Один Павел Иванович, но ты от него нос воротишь.

– Та-ак… – Влада понизила голос до шипения. Растерзанное печенье осталось под столом, никто про него не вспоминал. – Так, я поняла. Ты не знаешь, как от меня избавиться. Надо тебе помогать, мать моя родная! – Она уперла руки в боки и принялась оглядывать комнату, будто собиралась немедленно съехать и прихватить с собой шкаф, вешалку или торшер, да не знала, что из этого выбрать.

– Золотце мое, ты себе помоги. Ну что я не так сказала? Принесла печенье, хотела побаловать, а ты на меня окрысилась.

– Принесла печенье, а потом сказала, что не знаешь, как меня сбыть замуж.

– Не сбыть, а выдать. Я решительно волнуюсь за твое будущее.

– Тогда я тебя успокою: скоро сбудешь меня. Я так выйду замуж, что Олеська покажется праздником.

– К-как? Зачем ты?

Мила выскочила в прихожую, вскоре раздался ее бубнеж в отцовом кабинете и в конце вполне ожидаемое:

– Владлена, пройди к отцу, он хочет с тобой поговорить.

Дочь воинственным шагом промаршировала по коридору и без стука вошла к Степану Гавриловичу.

– Пусть мать выйдет, – приказала Влада.

– Решительно нет. – Тамила Ипполитовна непременно желала присутствовать, иначе неизвестно, куда заведут эти переговоры.

– Мила, оставь нас, пожалуйста, – мягко попросил генерал, но его тон не предполагал непослушания.

Кабинет, из которого дверь открывалась сразу в опочивальню, походил не на ставку военного, а на уголок ученого: обитый зеленым дерматином диван, книжные стеллажи от пола до потолка, которые только обзаводились постояльцами, глобус, переживший три переезда и даже один пожар, что по статусу приравнивалось к кругосветному путешествию, волчья шкура на хозяйском кресле, стол с обточенными углами, толстый ковер на полу. В этой комнате собралось много мягкого и напрочь отсутствовало твердое, угловатое, железное. Окно выходило на палисадник, из него вкусно пахло довольными жизнью травами.

Степан Гаврилович задержался у себя из-за поломанной машины, она прибудет с минуты на минуту, и разговору конец. Осталось потерпеть совсем немного. Он не желал встревать между женой и дочерью, такими похожими, такими непримиримыми. Однако деваться некуда, потому что жить под обстрелом изрядно надоело и пора уже вылезать из окопов. Он честно тащил свой воз – служил верным, добычливым, респектабельным и покладистым мужем. За это Тамиле – а служил он по-настоящему только ей одной – надлежало лишь отдавать приказания Лидии Павловне и воспитывать детей. Что в итоге? У Кима – опера, у Влады – балет. Жена не соизволила разобраться с одним-единственным вопросиком в длинной семейной повестке. Теперь всем придется заниматься ему самому.

Чумков подошел к окну, перегнулся на улицу и в сердцах сплюнул. Дочь посмотрела на него озадаченно, но без испуга.

– Ты не хочешь все честно рассказать матери? – спросил он не оборачиваясь.

– Что именно рассказать?

– Как я понимаю, вся эта колбасятина между вами из-за Игната? Она не знает, да? – Он медленно повернулся. Солнце светило ему в спину, перед окном стоял силуэт без лица, как в театре теней.

Влада опешила, раскрыла рот, но ничего не сказала. Пришлось съесть всухомятку все заготовленные отпирательства, обличения и колкости. Она тихонько, полушепотом спросила:

– А… а ты откуда знаешь?

Степан Гаврилович не стал растолковывать, что Игнат воевал в его корпусе, под его началом. И о том, что все солдатские письма проходили эдакую карантинную обработку, только вместо санитаров ими занимались политруки и их помощнички. И наконец, о том, что за расположением комкора гнались не хуже, чем за медалями, поэтому он сразу же узнал, от кого именно получал свои треугольнички Игнат Елисеевич, рядовой с приемной фамилией Бахытжанов.

– Я, моя маленькая Джульетта, генерал Советской армии, мне докладывают обо всем, что касается службы, лично меня, моего дома или моей семьи. Если бы машина работала иначе, я бы сейчас садовничал или станочничал. Это механизон, его однажды сломаешь, и все встанет.

– Я… я не совсем понимаю, – промямлила Влада. Она покраснела, запуталась, уронила с полки тоненькую свечку на случай перебоев с электричеством, наклонилась, чтобы ее поднять, пока не раздавили. – А… почему ты не сказал маме?

– Докладывают мне, а не я, – усмехнулся отец. – И вообще это не ее дело… Да и не мое. Однако я совсем не угадываю, отчего эта конспиративная трясоусобица. Почему мать против? А Лидия Пална? Может, ты мне пояснишь?

– Ты… ты все знал?

– А как ты думала!

– А ему ты сказал? Игнату?

Ей казалось, что генеральский кабинет перевернулся и торчит диванными ножками вверх, грозя проткнуть насквозь крышу, а сама она застыла в полете, как шагаловские влюбленные – так и вылетит в окно, чтобы отправиться путешествовать по облакам… Отец все знал, молчал и по его поведению незаметно, чтобы возражал. Перед Владленой Чумковой засиял совершенно новый и безопасный мир, простой и отрадный. Неужели так можно?

– Нет, конечно! Ты… ты дуралейка, что ли? – хмыкнул Степан Гаврилович.

– Да, пап, дуралейка! Такое словцо смешное!

– Это не мое слово. Это такая девушка была давным-давно, любила его употреблять. С мамой твоей дружила, любви хотела. Эх… – Он прошел к своему креслу, но садиться на волка не стал, будто боялся его мертвых зубов. Покосился и устроился на диване рядом с дочкой. – Ну, что делать будем? Давай уж напрямки.

Они проговорили еще с четверть часа, не больше, потому что генерал привык все решать по-военному, в ритме походного марша. Автомобиль за ним уже приехал, постоял перед калиткой и тихо укатился в тень, водитель не сигналил и даже заглушил мотор. Наконец Степан Гаврилович встал, похлопал дочь по плечу, как проштрафившегося лейтенанта, взял планшет и еще лопушистый портфель. Дежурно кивнув жене, он спустился с крыльца. Ветка боярышника поклонилась ему вместо швейцара, колючки багульника попробовали вцепиться в штанины, удержать, но куда им угнаться за прытким генералом! Влада отправилась к себе, но не переводить приторный роман, а писать письмо возлюбленному. Тамила Ипполитовна озадаченно проводила глазами подпрыгивающую на ухабах машину:

– Странно-то как… И не поцеловал… – беззвучно прошептала она про себя и для себя, но Лидия все равно прочитала по губам.

Две недели до намеченных мирных переговоров с Аполлинарией Модестовной прошли без приключений, а в воскресное утро у Тамилы разболелась голова. Впереди ее ждали приготовления к мероприятию, после коего наверняка удесятерятся все боли. Но до него еще надо доскрипеть, а пока пришлось упаковать все тревоги в багажник и катить по привычной дорожке. Ким получил распоряжения по хозяйству и начал крутить велосипедные педали в сторону рынка, Лидия забаррикадировалась на кухне с противнями и сковородами, сама генеральша отправилась на соседнюю улицу проводить в последний путь бабу Нюру, с которой подружиться как следует не успела, но отказаться от похорон посчитала неприличным. Перед глазами проплыл простой гроб, заплаканные лица, наваленные беспорядочной кучей живые цветы. Мысли вернулись к собственной матери: долго ли им осталось ссориться? Наверное, будь они обе посмирнее, помилостивее друг к другу, судьбы прожились бы потеплее.

Это воскресенье Аполлинария Модестовна наметила посвятить омоложению своей берлоги: с тяжелым сердцем выставила за порог три стопки книг, освободила от старья ящик комода, разодрала на хозяйственные надобности отслужившее пальто. Последний жест – вопиющая щедрость – разрезала мясным ножом натрое усталый ковер, одну часть кинула перед входной дверью вместо поганой тряпки, вторую постелила перед собой в общем коридоре, а последнюю вручила Славским на правах нежадной родственницы. Она прозревала, что на ближайшее будущее Ким станет частым гостем, а ей самой придется подолгу дышать улицей. Такая перспектива отнюдь не угнетала старенькую мадам, напротив, она страшно гордилась своей важной миссией – лечить раненую любовь. Самое сладкое: заново обрученные пока скрывали свой подвиг от Чумковых, а ей сказали. Она единственная была свидетельницей и болельщицей их робкого счастья… Что ж, у медали всегда две стороны, и это как минимум.

Погода разрубила день, словно мечом. Утро приставило к свирепому солнечному глазу белесый лорнет облаков и усмирило зной, а полдень вылупился жарко-оранжевым, без сизых примесей обещанного дождя. Летние мороки летали по двору тополиным пухом, на асфальте уверенная взрослая рука начертила классики, по ним прыгали одинаковые панамки. Из окон струилась праздная, выспавшаяся выходная жизнь. Беззлобные пьяные матерки кружились в воздухе вместе с мухами, коты исповедовались хозяйкам о ночных развратных похождениях, выпрашивая взамен рыбьи головы и требуху. Бездарная дочь соседки Люси долбила по клавишам простенького Глинку, оставалось только порадоваться, что ее не слышал сам Михаил Иванович.

Послеобеденная дрема сыграла с Аполлинарией Модестовной злую шутку. Она вывесила на улицу перины и одеяла, дабы как следует прожарить под солнцем, сама тем временем приготовила обед, вымыла пол, с аппетитом поела и, умаявшись, прикорнула. Пробуждение вышло ужасным: ей привиделось, что на город упала скорая ночь, под ее приглядом некие злыдни бессовестно своровали всю ее пуховую рухлядь и надо бежать за ними, догонять, лупить палкой для выбивания пыли. Она и бросилась со сна вдогонку, не разглядев сослепу, что вечер и не думал вступать в права, что отстоявшее полуденную смену солнышко ласково гладило старенький дворик и ее подушки-перинки вместе с ним. Она стояла перед домом, сжимала обмотанную дерюжкой рукоять самодельной хлопушки, тяжело дышала.

– Добрый день, мадам бабушка, – раздалось над ухом, и перед прояснившимся взглядом предстал Ким. За его спиной топталась Лидия Павловна. – А мы к вам. Позволите?

– Д… да-да, проходите. Я сейчас принесу… les oreiller et couverture[30].

– Я сам принесу, только закину харчи на кухню, – влез Ким. – А вы пока встречайте гостей.

– Гостей?

– Да. – Он подмигнул, улыбнулся и убежал вперед.

Лидия переложила обе авоськи в левую руку, а правой заботливо взяла мадам за провисший локоток:

– Да, Аполлинария Модестовна, мы не одни. Сейчас… сейчас подойдут… и другие. Только не извольте нервничать или… удивляться.

– Да что с вами, Лидия Павловна? С чего бы мне нервничать?

– Просто… сегодня не как обычно. Тамила Ипполитовна намерена… в общем, пожалуй, лучше ей самой сказать… И Степан Гаврилович тоже…

– Да что происходит? – Аполлинария Модестовна не успела разволноваться: ей предстояло наскоро привести в порядок комнату, раз уж туда пожалует драгоценная дочь. А там постель разобрана и вообще. Хорошо, что имелось чем угостить, хотя Лидия держала в руках что-то съестное: как обычно, притащили с собой, не доверились кулинарным талантам старой баронессы.

Они зашли в комнату и принялись все втроем споро наводить порядок. Раздался звонок: два раза. Это к ней. Аполлинария Модестовна выпрямилась, навесила на лицо равнодушие, а спину выпрямила, как на выходе великой княжны в одна тысяча девятьсот тринадцатом, когда империя праздновала трехсотлетие дома Романовых. Дверь открылась в темноту подъезда, поэтому было трудно разглядеть гостя.

– Моя Полли? Неужели это вы? Я… я вернулся с… с фронта. Вы позволите пройти?

Кровь убежала из ненавистной тюрьмы сердца, с шумом опрокинулась в голову. Баронесса зашаталась, она узнала этот голос, но не поверила ушам и судьбе.

– Прошу прощения?

– Полли! Вы не узнаете меня? Как такое возможно? Или вы не чаяли, что супруг вернется домой?

– Ипполит? Это вы?! – Аполлинария Модестовна отступила назад, и гость прошел внутрь, безжалостное электричество осветило знакомое, родное, просто очень постаревшее лицо. Она думала, что вот-вот упадет в обморок, но мадемуазель Надин твердо внушила ей, что в подобной ситуации это неуместно.

– Да, сударыня. А почему же вы эдак фраппированы? – Он неспешно разулся, направился по коридору, озадаченно разглядывая стены с детскими рисунками, цветочные горшки на выеденном временем паркете, корзину с бельем незадачливой Люськи. Оставалось лишь порадоваться смолкнувшему Глинке.

Хозяйка осторожно следовала за ним, беззвучно открывая рот.

– Вам наверняка нагнали жути про мое ранение… Да, я… я был ранен… хоть служил фронтовым корреспондентом, а вовсе не пулеметчиком. – Он тоненько засмеялся и взялся за дверь своего, то есть уже давно не своего кабинета.

– Лучше пройти сюда. – Аполлинария Модестовна дрожащей рукой направила его к себе.

– Как… как все у нас поменялось. Откуда эта… эта безвкусица? – Пришелец кривился на стоящие ополчением чужие шкафы и тумбы.

– Пожалуй, вы кое-что пропустили.

– Да… Я ведь уже сказал, что запамятовал? Да?.. Нет?.. Ну вот, очевидно… Так что вот поправился и… домой. Простите, что не писал…

– Что это означает, сударь? – Аполлинария Модестовна почти силой впихнула гостя в свою комнатку. – Что вы хотите сказать этим «запамятовал»?

– Ох, боже мой! Да вы перетащили сюда мой любимый диван! Теперь все понятно. Конечно, мне лучше здесь. Без дивана я как будто не дома.

– Да-да, диван… именно диван… Так что же вы забыли? Неужто все?

– Я… я обеспамятел… Очнулся, ни адреса не вспомнил, ни вообще… И вот… теперь вспомнил…

Аполлинария Модестовна тяжело опустилась в кресло, сзади подошла Лидия, молча взяла за руку, принялась считать пульс. Из коридора доносились шаги и голоса, ее звал Ким своим смешным «мадам бабушка», кажется, снова звонили, но все это не имело никакого значения.

– Ипполит Романович Осинский! Вы мне не снитесь? – четко выговорила старая баронесса. – Это действительно вы?

– Я, голубушка. Неужто так постарел? Простите, я действительно запамятовал, как уходил, каково тут все было… Едва-едва начинаю припоминать…

Дверь за его спиной не захлопнулась, только притворилась и теперь снова осторожно открывалась. В щель заглядывали Тамила Ипполитовна, Степан Гаврилович и Владлена.

– Ипполит Осинский, извольте обернуться, там ваша дочь, – велела Аполлинария Модестовна.

– Тася? – Он обернулся и тут же резво, не по-стариковски вскочил, распахнул объятия, которые так никого и не приняли.

– Papa? – Тамила узнала его сразу, как будто не прошло тридцати с лишним лет. Влада хлопала глазами – точно такими же, как у бабки.

– А мы-то полагали, что это мой визит станет сюрпризоном, – выдохнул генерал, смело прошел в глубь тещиного царства и пожал руку новообретенному тестю.

Белое степное солнце утомилось плутать между редкими облаками и скатилось к подошвам бескрайних пастбищ, к далеким северным озерам. С юга, со стороны гор, подобрался прохладный язык вечера, несмело лизнул раскаленные щеки каменных балбалов[31], обжегся и обиженно спрятался под деревьями. Пологий холм расправил плечи навстречу сизым сумеркам и как будто стал выше. Под его волнистой юбкой спрятался шалунишка родник, и это место превратилось в крошечный оазис посреди неприветливой, выжженной степи. Терпеливый и старательный родничок выдолбил пещеру, ставшую окошком для подземных духов, протянул длинную голубую руку вперед, норовя погладить нежное оперение молодых березок или похлопать по курдюкам пугливых овец. Он налил под ноги холму лужицу, и ее назвали Айнабулак за гладкую честную поверхность, куда смотрелись девицы на выданье и молодые снохи из прилепившегося к бережку аула. Селение напоминало виноградную кисточку, каждая юрта – отдельная виноградина, а вместе – гроздь.

Новый, двадцатый век в этих запущенных краях потерял отчеканенное в бронзе лицо, завесил его ветошью и ничем не отличался от предыдущих – от пятнадцатого, шестнадцатого, да и вообще от Средневековья. Необъятная Российская империя – нерадивая хозяйка. Она так и не провела инвентаризацию захваченных генералами земель, не доила из них пользу, не строила дорог, не прививала местные народы от древней кочевой болезни. Вместо этого она ввязывалась в разные войны.

Ипполит Романович перевернулся на другой бок и застонал. Любое движение отзывалось болью в шее и спине. Он лежал в просторной и чистой юрте на стопке войлоков. В очаге посередине дымилась какая-то пряная трава, ведунья Зинат называла ее жусан[32], но барон помнил другое имя – артемизия. В ауле кроме него задержались два казака – Ермолай и Богдан, выделенные семипалатинским атаманом в проводники. Остальные – художник Самуил Мартынович Дудин, горный инженер Дмитрий Арсеньевич Смирнов, археолог Владимир Иванович Каменский, его керченский помощник Самсон Петрович Петренко, нанятый в Семипалатинске переводчик Босук Темирович Хохо и сам руководитель экспедиции Сергей Федорович Ольденбург – ушли на десятый день после похорон, дождавшись из Лепсов доктора и новых сопровождающих взамен Ермолая и Богдана. Наверное, еще кто-то приезжал, но Ипполит Романович того не помнил.

Его путешествие началось под бодрые такты авантюрного марша. Снаряженная по высочайшему повелению экспедиция отказалась брать с собой лишних людей – денег дали ровнехонько на то самое и ни копейкой больше. Требовалось многое закупить, организовать, проплатить. Однако никто не возражал, чтобы любопытные поехали с ними самотеком, то есть на собственные средства. Ипполиту Романовичу страсть как хотелось отправиться в Китайский Туркестан, да еще с такими толковыми, ученейшими спутниками. Афанасию Шапиро тоже. Они поскребли по вотчинам и набрали нужный капиталец. Вся весна одна тысяча девятьсот девятого года прошла под знаменами скорого похода, обреченного на прославление их имен в науке и вообще. Между собой сразу оговорили, что работать станут сообща, в соавторстве, а редкости, в поимке коих ни один не сомневался, по возвращении продадут ценителям и, скорее всего, сторицей окупят расходы. Они накупили экипировки, чертежной и прочей утвари, справочников и запасных линз, взяли из дома фотоаппарат, бинокль и охотничьи ружья, уложили рядком пачки с сухим печеньем, кое-что из лекарств, бинты, зонты и консервы. Все. Теперь путь к открытиям станет комфортным. Багаж удалось отправить с оказией в Санкт-Петербург пораньше, а в мае Осинский и Шапиро с ранцами, в высоких сапогах с засунутыми за голенища ножами, в широкополых шляпах походного образца стояли на перроне, поджидая поезд в столицу.

Афанасий Шапиро не больно жаловал академическую дотошность, он хотел стать ученым-просветителем, русским Жаком Паганелем на неисследованном Востоке. Он учил мандаринский язык, круглый сочный рот посреди светлых завитков бороды старательно ломал хитрые интонации. В походном обмундировании Шапиро напоминал американского золотоискателя с алчным голубым пламенем в глазах. Холостяк, весельчак, неустанный и неунывающий проныра – да, со спутником Осинскому повезло. Сам Ипполит Романович более тяготел к этнографии и этнологии, к малым народам, их самобытному пути. Он неплохо владел татарским наречием и резонно полагал, что освоит и прочие тюркские языки, тем более с его выдрессированным музыкальным слухом. С китайским он не связывался, про Поднебесную и без него много написано, надо сделать срез с пласта, где в людской похлебке понамешано более всего ингредиентов.

Экспедиция нацелилась на Китайский Туркестан, что лежал южнее Тянь-Шаня. По сведениям англичанина профессора Грюнведеля, местность изобиловала буддийскими храмами, древними городищами и загадочными, покуда не отнесенными ни к одной цивилизации руинами. Этот кладезь притулился к самому краю Поднебесной, вплотную к российской границе, где редко ступала нога человека, тем более исследователя.

Они выехали из Санкт-Петербурга шестого июня и без заминок добрались на поезде до Омска. Дорога вышла приятной, много спорили, делились прочитанным, строили догадки, маршруты, планы. В Омске экспедиция, а с ней и Осинский с Шапиро пересели на пароход и царственно поплыли вверх по Иртышу, катившему валуны серых волн меж невыкошенных, подбитых ранней желтизной лугов. Райскими кущами зеленели острова, крутые обрывы брюзжали и осыпались глиняными комьями. Плавание завершилось в Семипалатинске – вполне приличном провинциальном городке с домами на каменных цоколях, мощеными тротуарами и чистыми лавочками. Здесь заканчивалась цивилизация. Дальше их повезут кони и тарантасы.

Не задерживаясь сверх необходимого, путешественники погрузили в повозки многочисленный скарб, перекрестились и в сопровождении четырех казаков да нанятого переводчика со смешной фамилией Хохо отправились верхами в Чугучак. Степь отцвела, дышала жаром и бесприветностью, покашливала пыльными завитками над сопками. Она походила на огромное, нерадиво отутюженное покрывало, неоглядный простор без вышивки, бездумную расточительность Всевышнего. Овечьи отары, как моль, подъедали его с краев, но она не уменьшалась и не печалилась, подмигивала озерцами солнцу и призывала шакальим воем животворящие дожди. Холмы не больно скрашивали рельеф, только путали направление. Спуски цеплялись за хвосты лошадей репейниками, а подъемы выжимали соленый пот.

Когда вышли к предгорьям, идти стало повеселей, ночи насытились прохладой, зато подросли и возмужали кучугуры. Хохо оказался очень полезным пряничком: всю дорогу рассказывал легенды и сказки, вплетал чужие слова, красовался ими, потом растолковывал. Афанасий записывал за ним, склоняясь к передней луке седла, и однажды едва не упал, заслушавшись про очередного Алпамыса[33]. Путники пережидали зной у мелких речушек, поэтому не особенно от него страдали, зато имелся досуг вволю поиграть предположениями.

– Сегодня утром, как проезжали аул, две малые девчонки у колодца нам повстречались. Видали? – Художник Дудин что-то по памяти черкал в альбоме, иногда закрывал глаза и задирал к небу голову, видимо, вызывал требуемый образ. – Так вот: одна лицо споро прикрыла драным платком, а вторая и вовсе наутек пустилась. Потом Босук Темирович пояснил, что они уже чьи-то жены. А ведь совсем соплюшки еще, им бы в куклы играть! Дремучие нравы, косная материя!.. Как думаете, Ипполит Романыч, через сотню лет придет в этот край цивилизация?

– Разумеется, придет, – ответил вместо Осинского Сергей Федорович. – И не через сотню лет, а значительно раньше. Но… закрывать лицо – это вовсе не признак дремучести. Под чадрой может скрываться и образованная, просвещенная особа. Это просто традиции, как, например, европейские женщины прикрывают ноги или грудь. Ведь, по сути, что ноги, что лицо – части тела, в них ничего зазорного нет. Но почему-то спрятанные ноги у нас приветствуются, а против упрятанных под покрывала лиц мы восстаем.

– Согласен, – добавил Ипполит Романович. – Чадра только возбуждает аппетит узнать, что за красавица под ней притаилась.

– Да и не все женщины закрывают лица. Это здесь, в степи, а в городах такое нечасто увидишь. Вспомните семипалатинские улицы.

– Конечно, в степи. В городах-то больше русские живут, – хохотнул со своего места Афанасий. – А вообще кочевники, скажу я вам, более живучи. Они издавна приучены не встречать угрозу оружием, а убегать от нее.

– Правильная тактика. Но ненадолго. Все равно догонят. – Дудин отложил карандаш и размял кисть.

– Это мы с вами понимаем, Самсон Петрович. Но тяги-то к выживанию у них в разы больше, она скопилась в народе сотнями поколений. Их мало, условия жизни тяжкие, надо сберегать каждую голову. – Ипполит Романович сел на любимого конька и раззадорился. – Честно говоря, у меня имеется своя гипотеза. В стародавности, когда одно племя нападало на другое, можно было сражаться или отойти. Кто сражался, тот знал, что выживут далеко не все. И даже знал, что отойти проще, легче. Но шел драться. Значит, у них недоразвился орган, отвечающий за самосохранение. Так же и с теми, кто лазал по скалам, бродил по лесам, отправлялся в плавание. Дома сидеть – оно всяко безопаснее. Но скучнее и… бесприбыльнее, что ли. А у кого рождались потомки? Верно, у тех, кто себя берег, не совался в пасть зверю и не нанизывал себя на копье. Вот эти размножались.

Ольденбург отошел к Хохо, завязал с ним беседу, Дудин снова увлекся рисунком.

– Так, по-вашему, все ныне живущие на земле – это потомки первобытных боягузов, что умели себя сберечь? – скептически резюмировал Шапиро. – Мало чести нашему поколению.

– Да, мы все сегодняшние – потомки трусов. Семя храбрецов давно покоится в земле.

– Нет вашей правды! Храбрость не передается по наследству, а вырабатывается воспитанием и собственными взглядами на мир и эпоху. Не бояться невозможно. Храбрец тот, кто боится, но все равно дерется.

– Да почему же вы про храбрость? Я ведь не про нее, голубушку, а про самосохранение.

К ним снова подошел Сергей Федорович, присел на корточки, копаясь в походном ранце.

– А вот и нет! – Он выудил моток дратвы, вынул из сапога нож, отмерил с два аршина, отрезал. – Сначала выжили те, кто умел находить путь к своей пещере. В первобытном обществе главную роль играл навык ориентации на местности. Вот представьте себе: человечье стадо охотится на мамонта, преследует его. Бежать надо долго, иногда днями. Мамонт не простофиля, запросто в руки не дается. И они в доледниковом лесу, попросту в джунглях. Кто будет сыт? Тот, кто не отвалился от стада, не потерялся. Кто выживет? Тот, кто вернется к семье с мясом убитого мамонта. Самое первое – оно.

– Снова согласен с Сергей Федорычем, – обрадовался Осинский. – Сначала пузо. В те времена выживали люди со встроенным компасом. Мы все их потомки.

– Исходя из ваших слов, любезные мои, кочевники куда более приспособлены к жизни, чем оседлые. Не только их пращуры выжили в охоте за мамонтом, но и деды с прадедами культивировали этот ценный навык, пересекая такие вот, – Афанасий простер руку, обнимая ей бесконечное покрывало степи, – пространства. А что ж они такие отсталые?

– Они не отсталые, а просто юные. Это все по меркам человеческой истории молодые народы. Русичи тоже такими были полтыщи лет назад. Кочевникам еще время не пришло помудреть. Им только предстоит докарабкаться до вершин цивилизации. И кстати, в нынешнее время этот путь не займет столько времени, сколько у старушки Европы. – Ольденбург спрятал дратву в ранец и снова отошел к переводчику.

Ипполиту Романовичу очень нравились подобные диспуты. Здесь, вдали от академических кафедр, все вроде помолодели, стали мальчишками-фантазерами и от души делились придумками. Кровь закипала ретивой брагой, хотелось перевернуть мир с ног на голову, добыть доказательства невесть чего и показать всему миру, что тот отчаянно заблуждался, топал не туда и не за тем. Нет, не напрасно он так рвался в эту экспедицию.

Через неделю пути полагался двухдневный привал. Они дошли до удобной рощицы у подошвы холма, стали лагерем по соседству с аулом, напились родниковой воды и расставили палатки. Аксакал, глава рода, умело поторговался и сбыл путникам молодого барашка, велел его разделать, и вскоре молодой чабан доставил еще теплую печень, розовые ребрышки и покрытые нежным жирком ляжки. Ермолай с Богданом живо завели костерок, растопырили треногу, принялись варить в котле мослы и жарить на углях мякоть. По роще пополз запах языческого праздника. Вечер прошел в кухарничании. Когда совсем стемнело, тот же джигит принес опаленную баранью голову, черную и лоснящуюся, с выпяченными вперед кривоватыми зубами и ровнехонько запаянной шеей, как будто тулова и вовсе не полагалось и голова отжила положенное сама по себе. Парень любовно держал ее на деревянном подносе, хвастался, какой она вышла ладной и удобной. Он с поклоном протянул свое подношение Ольденбургу, безошибочно выделив в нем главного.

– Что это? – Сергея Федоровича подарок несколько фраппировал. Отрезанная голова источала запах паленой шерсти и свежей крови, мерцала в темноте мертвыми зубами, грозилась вот-вот открыть круглые глаза.

– Берите. Это на тоях почетным гостям дают, – пояснил Босук Темирович. – Здешние считают голову лучшим угощением. Вот видите, опалили для нас, приготовили к употреблению.

– Что, прямо так есть? – удивился Дудин.

– Нет, варить надо. – Хохо что-то сказал чабану и приложил руку к груди, значит, поблагодарил и отпустил.

Сергей Федорович дождался, пока в темноте стихнут шаги, и вопросительно посмотрел на спутников:

– Что делать будем с этим деликатесом?

– Как что? Съедим. – Ермолай отвернулся от костра и оценивающе посмотрел на голову. – Хороший баран, молодой. Завтра сварим.

– А вы что, Ермолай Дмитрич, уже пробовали?

– Ясно дело. Знатное угощенье, его не всем дают. Но тут овца нашенская, значит, и башка нам. Я мозги особливо уважаю, говорят, кто мозги поест, тот поумнеет.

– Что-то я не вижу, чтоб ты ретиво поумнел, – беззлобно поддразнил его Богдан, поколдовал над костерком и через минуту поднес шкворчащие, задымленные куски мяса. – Милости прошу.

Ночь выдалась пасмурной, подстрекала к непотребству шакалье. Ипполит Романович несколько раз просыпался – ему казалось, что воют уже под соседним кустом, что волки задрали лошадей, что чьи-то когти рвали палаточную парусину. Он вскакивал балаганным Петрушкой посреди тишины, озирался, слушал ритмичный храп Ермолая и снова ложился. Это степное мление, не более того. Уже к утру он понял, что хищники могли и не почудиться, наверняка их манил запах свежей крови, но раз казаки дрыхли как на погосте, то и остальным не стоило пугаться всерьез.

Ранний июньский рассвет выпрыгнул из-за дальних гор заскучавшим в неволе петушком, расправил желто-малиновый хвост, царапнул шпорами первых лучей тучи, и те убрались в свои норы. По небу рассыпались яркие перышки, защекотали дремавших лошадей, пробрались в палатки и разбавили черно-белые сны путников пестрым, винным, золотым. На завтрак вместо привычных сухарей и тушенки Богдан подал шурпу – наваристый мясной суп, в него полагалось лить густой айран (местную простоквашу) или бросать курт (сушеный творог). В бульоне плавали молодые картофелины и здоровенные куски бараньих голеней. На плоском булыжнике стояла корзинка с баурсаками – колобками из сдобного теста. Их неплохо употреблять вприкуску, но можно и кидать в бульон, чтобы разбухли до здоровенной антоновки и размякли до манной каши. После такого начала дня суетиться уже не вышло, и до обеда все проленились. При заботах остался только кашевар Ермолай, который взялся варить овечью голову, но пока только чесал свою. Не предвидя в себе никакого аппетита до самого вечера или даже до завтра, Осинский подошел к Шапиро с провокацией:

– А что, любезный, не пора ли полазать по окрестностям? Иначе мой желудок превратится в камень.

– Вы еще спрашиваете? – живо откликнулся Афанасий. – Без промедления двинемся! У меня тоже в брюхе целый динозавр, пора его прогулять.

Они наскоро собрались, вышли из рощи, обогнули озерцо с прилепившимися к нему юртами, миновали холм и вышли на плато. Ипполит Романович снова подивился, сколько здесь необжитой земли: от горизонта до горизонта примерно расчесанные ветром травы, бледная, изжелта-зеленая рябь бесприютности. По самому ее краю белесые нити пара пришивали землю к небу, сверху отъевшимся бычком паслось одинокое облако, остальное стадо развеялось прозрачной кутерьмой по бледно-голубому лугу.

Ветер, очевидно, тоже отменно позавтракал, потому что набрался сил и загудел пароходом, заплясал по стерне жаркими пятками. Он норовил украсть слова или целые фразы, оставлял только обглоданные окончания.

– …высть… кро… божмой.

– …домо… выль… примо…

Кучугуры пообтряхнулись, как выспавшиеся богатыри, обменялись пыльными приветствиями. Тонкие вертлявые змейки сползали с их плеч, цеплялись за пояса и там обмирали в ожидании следующего зевка. Некоторые скатывались поземкой к подошвам и, если повезет, женились на причаленных бабищах перекати-поля, чтобы далее путешествовать вместе. Их путь лежал до зимы, до снега, и соитие обещало бесчисленное потомство этим бескрайним простыням.

От безразмерности почему-то защемило в груди, как будто все уже прожито, а зачем – стало ясно только здесь и сейчас, наедине с этой географической метафорой. Словно бы они дошли до края света и стояли лицом к лицу с пророком, а все важные вопросы уже растерялись по пути, зажевались и теперь самое время узнать, в чем был смысл всей долголетней колготы, да ответ уже ничего не изменит, и по большому счету он не нужен.

Степному ветру надоело тешить пустые пологие лощины, и он отправился на север. Осинский с Шапиро прошествовали час или полтора, не нашли ничего любопытного, кроме одинокого малахита, нескольких осколков кремния и рыжих булыжников, похожих на железную руду. Камни лежали на поверхности, их могло и принести издалека, но не исключено, что под ногами богатое месторождение. Надо посоветоваться со знающими людьми. Афанасий тщательно зарисовал местность, обозначил маршрут от рощицы и предложил повернуть назад.

– Да полноте, – не согласился с ним Осинский, – мы еще до полудня не дотянули, а в лагере Ермолай голову варит. Неужто вам и вправду хочется к ней на свидание?

Они пошли дальше, забирая вправо. По дороге попадались тушканьи норы, путь перерезали стрекозы с прозрачными шуршащими крыльями, выпрыгивали стайки саранчи, а пару раз даже мелькнул в траве хвост степной гадюки. Путники перестали смотреть под ноги, просто шагали, радуясь ковыльим песням и забредшему издалека зову одинокой верблюдицы. Иногда натруженная нога наступала на мертвые кости, ломала их с палочным хрустом, заставляя против воли ойкать и ежиться. Наконец они достаточно утомились, чтобы прилечь на высунутом языке очередного холма. Афанасий снял свою полотняную куртку, улегся, раскинул руки, тужась обнять небо.

– Как здесь дышится-то! – пробасил он.

– И дышится, и поется, – подхватил Осинский. – Парадокс заключается в том, мой любезный, что человечество прежде исследовало могучий океан и только потом обратилось к континентам. Ну не глупо ли? К чему гибнуть, пересекая пучины, если вот здесь, под ногами, столько загадок и зарыты несметные сокровища?

– Сокровищ, положим, мы с вами не нашли.

– Непременно найдутся. Надо предметно искать, не вполглаза.

Афанасий замолк, опустил веки, пробормотал:

– Да. Мы вполуха не дослышим, о чем толкует земля…

Во время последней ленивой реплики Ипполит Романович бросил взгляд на товарища и обмер: вдоль розового ободка левого уха полз глянцево-черный паучок размером с треть вершка, с нитяными ножками, которые совсем не отличались от волосков Афанасия, поэтому казалось, что паучок плыл.

– У… уберите это.

– Что? – Спутник открыл глаза, присел.

– На… на ухе. – Воспитание не позволяло показывать пальцем.

– А! – Шапиро вскрикнул и схватился за ухо, но неудачно: паук не улетел в траву, а перекатился несколько раз и очутился на шее.

Ипполит Романович плюнул на манеры и протянул руку убрать насекомое. Он не добрался до цели, зацепившись взглядом за черную закорючку на собственном полотняном рукаве – точно такую же, как на Афанасьевом ухе, только побольше. Паучок не обрадовался вниманию и спрятался за манжет, поближе к теплому телу. Барон энергично потряс рукой, черная песчинка выкатилась наружу, подпрыгнула в воздухе, но приземлилась не поодаль, а аккурат в растопыренное голенище сапога.

Шапиро вел себя словно ярмарочный скоморох, когда тот сражался с невидимой нечистью, охал, махал впустую руками, извивался.

– Да снимите же рубаху, – закричал ему Осинский.

И тут же что-то ужалило в ногу. Мир переменился. Холм перевернулся и повис на небе огромной грязной соплей. Бледнолицее небо превратилось в кипящую смолу, а горизонты отодвинулись, расширив степь еще дальше, сделав величиной с космос. И его бесконечность несла боль. Такой жгучей, ломающей кости муки он не помнил за всю свою жизнь. Заполыхали ноги, поясница, живот, грудь, все тело. Он скинул сапог, последние силы ушли на расправу с гадким пауком, хоть сущность ученого и понимала, что это уже лишнее, запоздалое. Рядом кричал и катался по траве Афанасий, но Осинский ничем не мог ему помочь. Продирая остатним сознанием болючую черноту, он вытащил спички, запалил одну и со всей силы вонзил горевшую головку в собственную ногу – в место укуса. Страх куда-то делся, остались только жажда выжить и боль. Запах горелого мяса вызвал тошноту. Он повторил фокус с Шапиро, хоть тот и сопротивлялся. Теперь к мясной вони примешалась паленая шерсть. Ипполита Романовича вывернуло. Превозмогая жуть, он поднялся на ноги и замахал над головой руками, призывая помощь. Степь глухо наливалась преддождевым свинцом, ни единой живой души на многие версты – только ветер аукался с ковылем и гнал травяные запахи к далекому морю. Надлежало идти, и чем скорее, тем лучше. Афанасий тоже это понимал. Шатаясь, судорожно изгибаясь, срыгивая и непрестанно крестясь, они побрели к становищу, и каждый шажок доказывал, что им не добраться. Шапиро сдался первым. Одолеваемый одышкой барон пошел один, сначала, как положено, на двух ногах, потом на четвереньках, в конце концов ползком. Его подобрали чабаны в двух верстах от рощицы. Сил едва хватило, чтобы указать, где искать Афанасия. Так начались его черные, как ядовитый паук, дни.

…Лежа в полутьме, Ипполит Романович старательно проморгался, выдавил слезы и лишь потом окончательно открыл глаза. Их саднило. Поясница привычно напомнила о себе нытьем. Он попробовал сесть, локти приподняли туловище, но шея отказалась держать многоумную голову. Пришлось ограничиться переворачиванием на правый бок. Перед глазами оказалась кесе с кислым кумысом. Он дотянулся, попил, проливая на себя и на подстеленное одеяло.

Сколько он уже здесь пролежал? Месяц? Два? Со двора доносился запах палой листвы, значит, пришла осень. Экспедиция успешно экспертировала буддийские пещеры без него. И без Афанасия.

О кончине Шапиро он узнал не сразу, местная знахарка Зинат плохо владела русским языком, а прочих к нему не допускали. Все открыл печальный аксакал, когда пришел проведать и принес баранью лопатку. Она предназначалась не для угощенья, а для колдовских ритуалов. Бедняга Афанасий не смог оправиться от поцелуя ядовитого паука. Здесь таких называли каракуртами и боялись до одури. Прежде чем ставить аул, чабаны каждый раз старательно проверяли местность. И ведь Босук Темирович предупреждал, и все прочие напоминали… Эх, плохо! Для ученого вообще несносно! Забылся, заигрался. И поплатился.

Аксакал сказал, что Шапиро еще два или три дня дышал, не приходя в себя. Потом предстал перед Господом нашим, так и не совершив головокружительного открытия, не откусив своей дольки от интересного приключения. Удовлетворился горькими крошками. Вроде приезжали доктора, даже консульский чин, Ольденбург напугался и почти отменил экспедицию, но в конце концов все собрались и ушли по маршруту, похоронив бессчастного Шапиро тут же, в рощице, а безнадежного Осинского оставив на попечение местной травницы. Черные дни продолжались.

При первом пробуждении из болючего бреда Зинат показалась Ипполиту Романовичу настоящей восточной красавицей: черные колодцы глаз, в них круговерть, всполохи, частокол видений. Все остальное на лице вышло маленьким: крошечный носик, круглоягодный ротик, мелкий подбородок, невысокий лоб. Только огромные очи пленили и завораживали. Женщина была хрупкой, но сильной, вертела чугунки одной рукой, переворачивала немаленького Осинского с боку на бок, легко ломала палки и рубила кости. Она приходилась дочерью аксакалу, ее мужа и всю семью убили несколько лет назад лихие люди, которые до сих пор не перевелись в этих диких землях. Зинат чудом уцелела, спрятавшись с маленькой дочкой под речным обрывом. Она утверждала, что почувствовала приближение беды, однако никто ее не послушал, не поверил. А ведь все могло сложиться иначе. Овдовев, она несколько лет прожила с дальней мужней родней, где старая тетка учила ее врачеванию. Потом старуха скончалась, а Зинат вернулась к отцу и принялась от души знахарствовать. В этом непростом деле ей помогали аруахи[34] и целебные травы, внутренности животных и особенно их свежая кровь. Ипполита Романовича она тоже выходила кровью суягной овцы. Позже, когда черные дни сменились фиолетовыми и стало ясно, что ему не покоиться рядом с верным другом Афанасием, ведунья повинилась: мол, и сама-то она мало верила в исцеление. Она говорила, что над обоими урусами[35] уже простер крыло зловещий летучий змей Жилан[36]. Зинат нашла ожоги – следы неумелого, но верного вмешательства, но все равно казалось поздно, трагически поздно для спасения, как бы ни уговаривал ее Сергей Федорович, как бы ни молился отец, как бы старший брат Турсунбай не загонял коней, скача за белым доктором. В их патриархальную рощицу понаехали чужаки, громко голосили, трясли бумажками, а тем временем Жилан забрал второго мурзу. Что касается самого Осинского, то вещая птица Самрук[37], охраняющая мир мертвых, приняла только одну душу, от второй отказалась: то ли первая оказалась чище, то ли вторая еще не сделала самого важного, ради чего и появилась в этой жизни, в этой стране, в этой степи. Поэтому знахарка выхаживала его, окуривала травами и поила процеженными настоями. Она твердо постановила, что стала соучастницей чуда, и благодарный Ипполит Романович не спешил ее разубеждать, хотя сам верил больше в спичку. Фиолетовые дни тоже доверху заполнялись бредом, судорогами, рвотой, но и они прошли. Наступили красные.

Осинский потихоньку приходил в себя, выползал на улицу, подолгу беседовал с Ермолаем и Богданом, которые радовались его выздоровлению более самого укушенного. Но самое прелестное время начиналось вечером, когда Зинат уходила к ребенку и на дежурство заступала Кебирбану, младшая дочь аксакала. Ее появление предупреждали нежно звеневшие при ходьбе шолпы[38] в смоляных волосах, но больной и без их ласкового напоминания знал о приближении праздника. Она заходила в сумерках и сразу бралась за свечи. Зинат брезговала ими, употребляла только волшебную лампу, походившую на ту самую, Аладдинову, от которой больше вони, чем света. Кебирбану изгоняла из его вечеров тьму. Она неплохо выучила русский, лучше сестры. Ее пухлые губы произносили его имя, округляя «о» – По-о-лат, – и затем непременно складывались в улыбку. В их пухлости мнилась беззащитность, доверчивость, такие бывают у проплакавшихся малышей, и тогда у старших недостает сил журить и наказывать, как бы те ни озорничали. Кебирбану была не такой смуглой, как Зинат. Сестрины колдовские глаза смотрелись на персиковом лице добрее, не горели, а пели веселую песню, убегали с мотивом вверх, искали что-то по сторонам, но никогда не останавливались на самом Осинском.

Выйдя замуж в неполные шестнадцать, Кебирбану не успела полюбить мужа, просто послушалась отца. Ей жилось несыто и неголодно – как всем. Один год джутом[39] унес всю скотину, другой – подарил щедрый приплод. Первенец разбудил в ней любовь, но не женскую, а материнскую. Она так и сказала, мол, узнала, что умею любить другого человека. Ипполит удивился:

– А разве отца с матерью, братьев и сестер ты не любила?

– Нет, – просто ответила Кебирбану.

Про мужа он не стал любопытствовать, и без того ясно, хоть и странновато.

– А как белый мурза любить свои женщины? – Она неожиданно сама пошла в атаку.

Осинский растерялся. Во-первых, не женщин, а одну жену. Хотя ведь дочь в понимании степняков тоже женщина. Во-вторых, действительно ли он любил благородную Аполлинарию Модестовну, не сделал ли предложение с бухты-барахты, лишь бы покрасоваться своей верностью слову, пусть и мальчишескому? Здесь и сейчас, вдалеке от своего уютного кабинета и пианино в гостиной, он затруднялся с ответом. Как-то не вспоминалось гона в крови, сердечного замирания, потерянности от счастья или, наоборот, несчастья. Все сложилось правильно и уместно, вполне благопристойно: невеста из хорошей семьи, квартира в Старомонетном переулке, членство в клубе и ложа в опере. Про жаркие страсти не упоминалось ни в Кормчей книге, ни в брачном договоре.

Муж Кебирбану вместе со всей семьей и их новорожденным сыном стали жертвами страшной болезни, по-видимому холеры. Ее саму отпоила и вымолила у смерти сестрица Зинат, к тому времени тоже овдовевшая и бытовавшая у отца, в рощице у Айнабулака. Сюда же вернулась и младшая. Выходило, что подземные духи, глядевшие на виноградную кисть из пещерки под холмом, крепко держали на привязи своих дочерей, надолго не отпускали и за отлучение жестоко наказывали. Так решил аксакал, его слова повторила вошедшая в авторитет знахарка, жены и снохи молча склонили головы и побежали подмасливать аруахов, чтобы те не гневались и отводили беду. Сыновья махнули рукой и принялись за свои скотоводческие дела, им от бабьих суеверий одна докука.

– И что, ты не выйдешь больше замуж? Так и будешь тут сидеть? – Барон прислонился ломливой спиной к жердочке шанырака[40], выпростал из-под одеяла подсохшие шелудивые ноги.

– Не пойду. Буду туту.

– До самой старости?

– Не каждый доживает в степи до старости. – Что ж, с этим трудно поспорить.

Кебирбану любила сказки и знала их великое множество. Больше всего ей нравилось пугать Ипполита Романовича злым великаном Дэу, который умел по ночам незримо пробираться в жилища, воровал спящих, но, к удивлению, никого не слопал и даже не порвал на кусочки. Его боялись просто так, из-за отвратительной внешности. Красивые легенды о разлученных возлюбленных барон знал и до того, но доморощенные сюжеты разнились с литературными. Выходило, что Енлик и Кебек[41] не совсем люди, а немножко волшебные существа и они не окончательно погибли под копытами коней, а где-то живут до сих пор, любят друг друга. Сомнительную роль обретали пери[42] – то ли злые волшебницы, то ли добрые. Иногда могли обмануть, зачаровать и погубить, а порой выручали. Ясно одно: они несказанно прекрасны собой, бесконечно обольстительны и обитают на облаках. Так выходило, что красота не всегда к добру. В пухлых устах Кебирбану постненькие фабулы складывались в эпические драмы, ее неправильная, порой смешная речь добавляла им приправ, батыры расправляли плечи, а их возлюбленные удивительным образом приобретали черты рассказчицы.

– Тебе не надоело со мной? Не скучно? – вежливо интересовался он.

– Зинат велела. И отец. И я учить русский.

На исходе красных дней Зинат уже не казалась красавицей: слишком смуглая, плосколицая и костлявая. Рядом с младшей она выглядела настоящей Жезтырнак[43] – еще чуток постареет, и можно пугать аульных детишек. Кебирбану же светилась неразбуженным тюльпаном, манила нераскрытой загадкой, мерцала недосягаемой звездочкой. Простая одежда подчеркивала ее грацию. Живи она в не столь уединенном месте, не знала бы, как отбиться от знатных женихов. Жаль, что в ее судьбе не погостила большая любовь, не зажгла глаза, не сложила губы в сладкий и порочный полумесяц.

Богдан с Ермолаем хотели уехать до похолодания, но аксакал не отпускал. Он свято верил в дар своей дочери-целительницы и увещевал не доверяться белым докторам. На самом деле стариком руководила алчность, Ипполит Романович об этом догадывался, но все равно не спешил. Он твердо решил продолжить экспедицию, отправиться не в госпиталь, а сразу в Турфан, в набитые древними изваяниями пещеры. В сентябре проехали обратной дорогой археолог Каменский и его помощник Петренко. Они заболели и не смогли продолжать разведку. Красные дни подходили к концу, уступая место розовым.

Осинский вместе с казаками выехал из рощицы под холмом в конце октября. Он щедро отблагодарил аксакала и его Зинат за гостеприимство, поклонился Кебирбану. Даст Бог, еще когда-нибудь увидит этих добрых людей. Справные, отъевшиеся на безделье кони без приключений доставили до Урумчи и дальше. Сергей Федорович обрадовался новоприбывшим, но, казалось, больше Ермолаю и Богдану, чем Осинскому. Пещеры в самом деле полнились богатствами: на стенах не редкие рисуночки, а эпохальные картины, под ногами обломки каменных голов, рук, птиц и зверей. Каждый раз, находя что-то любопытное, Ипполит Романович оборачивался в поисках Афанасия, и пустота за плечом отравляла радость добычи. Снова полились умные и интересные беседы за вечерними застольями, но в них обнаруживалось мало азарта и мало значимости. Ему расхотелось писать книгу, да и вообще это Шапиро намеревался издать труд и прославиться, как русский Жак Паганель или второй Семенов-Тян-Шанский.

Новые впечатления потихоньку затянули старые, легли поверх, как праздничная камчатная скатерть покрывает выщербленную столешницу. Множились тетрадки с заметками, тяжелели рюкзаки. Экспедиция не докопала до многовекового дна, только разгребла поверхностный мусор, но сделанного хватало с лихвой на много томов. Если повезет, они непременно сюда вернутся и продолжат, найдут засыпанные камнем подземные храмы, расчистят жертвенники, узнают, кто и кому здесь молился, куда и почему ушел, что завещал. Ипполит Романович окончательно оправился и забыл про каракурта, про черные, фиолетовые и красные дни. В памяти осталась только рощица с шалунишкой родником, гроздь юрт на берегу озерца, сказки Кебирбану и шолпы в ее косах. Он с неприятным удивлением стал замечать за собой рассеянность: нагнется за киркой и застынет, потому что из-под скалы глядит не кусок древней каменной головы, а живая девушка с персиковым лицом и огромными колдовскими глазами. Или полезет наверх за веревкой, а вернется без нее, потому что степь и холмы вокруг такие же, как в рощице у Айнабулака, и птицы поют те же песни, и сам он такой же и не такой. Или просто не там?

К весне одна тысяча девятьсот десятого все крепко устали, уже по утрам слышались тяжелые вздохи, мол, сидеть бы дома в эту пору да лакомиться блинами. Назад наметили двигаться перед жарой, поэтому пришлось отодвинуть в сторону любопытство и заняться сборами. Маршрут выбрали иной, чтобы зарисовать курганы и зайти по пути в развалины несторианского монастыря. Осинский предпочел отколоться и снова погостить у аксакала и Зинат, на этот раз не подранком, а молодцом. Он нанял в Урумчи проводников-тарачинцев и попрощался с любезным Сергеем Федоровичем.

Степь голосила всеми цветами радуги, больше, конечно, зеленым, но не забывала и кармин, ультрамарин, пурпур, золото и прочие. Кучугуры – подземная рать, выставившая наружу одни разномастные шеломы, – чутко сторожили наряженные покои, весну, молодой век. Между холмами резвились кони, празднуя травяной год, шелковая лазурь блестела и переливалась, не в силах слопать, переварить солнечное обилие.

Когда впереди показалась виноградная кисточка юрт у подножия знакомого холма, в груди Ипполита Романовича что-то заворочалось, замолотило, дыхание сбилось, на лбу выступил пот. Он приосанился в седле и надел на лицо самую благодушную маску из светского гардероба. Рощица плеснула в лицо тенью, как умыла, родничок расхулиганился, растекся вдвое против осеннего, испачкал зеркало озерца глиняной мутью, зато березки за зиму накрутили кудрей и кокетничали не хуже сельских девок на покосе.

Аксакал ему обрадовался, велел накрывать дастархан[44], готовить ту самую юрту, где он провалялся в немочи три месяца.

– Нет, ата, мы в палатке, – засмеялся, отнекиваясь, барон. – Боюсь снова почувствовать себя нездоровым.

– Ие[45], – старик кивнул, – эта плохо, в такой юрта Зике альбасты[46] кормит, разговор говорит. Надо другой дом, чистый.

Зинат вместе с Кебирбану пришла под большой шанырак к окончанию трапезы, когда мужчины начали расходиться. Небогатые рассказы закончились, Осинский уже засыпал. И тут ночь раздвинулась, пустила в середину лунный свет – им была младшая из дочерей аксакала. За минувшие полгода она стала еще краше: просто бери всю целиком и вставляй вместо иллюстрации в восточные сказки. Глаза жгли не хуже сестриных, точеный овал лица просился на холст. Она молчала, как и старшая, гость тоже не знал, что сказать. Посидели и разошлись, поспали под одними деревьями, послушали одни и те же птичьи признания, попили воду из одного родника. Назавтра Ипполит Романович еще раз заглянул к Зинат, поблагодарил, похвалил ее лекарские умения. Кебирбану пришла к нему сама, принесла лепешки. При виде нее снова что-то случилось с дыханием, как будто одно из деревьев пустило в его груди нежданный побег и теперь он рос, ширился, щекотал изнутри ребра и в то же время не давал как следует вздохнуть.

– Я скучал без твоих сказок.

– Я тоже скучал, – сказала она просто и без жеманства. – Белый мурза любит слушать, а женгелер[47] любят только работать.

– Я желаю тебе счастья, Кебирбану. Ты удивительная. Пусть сыщется тебе хороший муж, богатый и добрый. Пусть у вас родятся здоровенькие дети. Будь счастливой, ты очень, очень светлый человечек.

– А почему у мурза только один жена? Если белый закон нельзя второй жена, туту можно. Или Полат любит только свой любимый жена?

Осинский опешил. Он понял прозрачный намек, и от этого росток в груди совсем распоясался, пробрался в живот, устроил там радостные пляски, аж ноги задрожали. Но как ей объяснить про общество и мораль, ей, которая в жизни не видела города, не служила маленькой опорой в сложной иерархии? Больше всего на свете ему хотелось сжать ее в объятиях, схватить, унести на бережок, пить талую влагу пухлых губ, играть тоненькой живой тесемкой на шее. Но нельзя: здесь хоть и не Москва, а законы не менее строги. Он просто развел руками. Потом они посидели друг напротив друга, она напоила его и спутников чаем, рассказала еще какую-то глупую сказку вообще без сюжета. Все это время Кебирбану прятала глаза, а барон, напротив, вцепился взглядом ей в лицо и не желал отпускать.

Все равно пришлось расстаться. Нанятые в Урумчи тарачинец Хаким и его молчаливый зять взялись проводить только до Лепсов, они сами там жили и в Китай наведались по торговым делам. Из Лепсов он пойдет с другим попутчиком, Хаким обязался подсобить. Пока тянулись степные бескрайности, Осинский успел все про себя рассказать, поскорбеть об упокоившемся Афанасии и похвастать, что сам умудрился выжить. Теперь наконец новые спутники увидели, кто именно спас ему жизнь.

– Ты сильно везучий, мурза, – похвалил его Хаким. – Ты не сказал правильно имя баксы[48], я не узнал. Сейчас узнал. Это Карасункар[49], она большая баксы, сильная. Раньше в другом месте жила, я не знал, что теперь сюда. И не дочка она шала, просто прячется здесь. Но сила у нее прямо страшная. Поэтому со старого места прогнали. Ты должен был умирать. От каракурт все умирают. А баксы тебя лечила. Это ее плата. Ты везучий.

– Как это? – Ипполит Романович опешил. – Не дочка? И Кебирбану тоже?

– Про нее не знаю. – Хаким хитренько скосил глаза. – Но она твоя, душа ее твоя. Влюбился она. Понятно?

– Перестань, Хаким, стыдно так говорить про женщину.

– Не стыдно, а опасно. Если Карасункар тебя лечила, а вторая тебя хочет забрать, то они могли колдовать. Смотри, вернешься сюда и останешься. Такой силы давно не видела эта степь. Никто не уходить от баксы Карасункар!

– Если вам неинтересно здесь, с нами, то почему бы не отправиться в Туркестан снова? – кинула в сердцах Аполлинария Модестовна и обиженно передернула плечами.

Тогда Ипполит Романович решился. Раз дома нет покоя, надо его добывать. Ну не жить же, в самом деле, бессчастным? Ему ведь только тридцать три, до смерти еще далеко, а жизнь уже не в радость.

Вернувшись в Москву летом одна тысяча девятьсот десятого, он не до конца откровенничал с благоверной Аполлинарией; правда, она и не выпытывала – ей доставало новостей из светских салонов: то шпильки новые входили в моду, то фасоны, то каблуки.

Сначала он честно пытался все забыть. Думалось, что никакого наваждения нет: рощица под холмом не беспокоила по ночам, Кебирбану не рассказывала свои сказки. Но со временем разлука не зарастала, а, наоборот, начала скулить некормленой псиной, завывать вьюгами, шелестеть пышной прибрежной листвой. Родные улицы стали тесны, не дышалось полной грудью в каменных лабиринтах, не хватало степного простора. Легкие просили разбежавшегося ветра, глаза натыкались на облезлые фасады и скучнели, вода казалась застоявшейся, совсем не такой, как родниковая, постель – чересчур мягкой, а жена – совсем безвкусной. Барон перебирал записки вместе с воспоминаниями, глядя на восток, баронесса делала визиты и отчитывала прислугу, глядя на запад… Мда, не вылечила все-таки ведунья Зинат от каракуртова яда.

Через год он сделался откровенно несчастным. Кебирбану поселилась в его кабинете по соседству с мраморной Персефоной, все беседы велись только с ней одной, с другими неинтересно, каждую ночь она напевала ему ласковый мотивчик, без которого не засыпалось, каждое утро будила запахом свежего кумыса. Он не сомневался более, что это наваждение, что сестры его околдовали и теперь тянули в степь, как на семижильном аркане.

Ипполит Романович решил ехать. Ольденбург снова собирался в те края, но ждать его не нашлось мочи. Второй год в Москве прошел в предвкушении и стремительной подготовке к новому путешествию. На Рождество одиннадцатого года барон купил себе новый бинокль.

Он просто пойдет по степи, собирая предания древних холмов, доберется до знакомого Айнабулака, заглянет в гости к аксакалу, отведет Кебирбану в сторону и спросит, что нужно сделать, чтобы его оставили в покое… Нет, не так! Ему требовалась ясность: она в него влюбилась или просто играла под дудочку сестры-ведьмы? Да полноте: вправду ли сестры? Теперь, перебирая за тысячи верст каждую черточку, он уже сомневался в их родстве. Зинат – чернявый и плосколицый сгусток безумия, неспокойная, опасная. Кебирбану – родниковая вода, прохлада и покой. Носы у них совершенно из разных коллекций, губы тоже, вот глаза – да, глаза схожи разрезом, но у старшей стремительные и беспросветные, а у младшей – мерцающий агат, тягучий гречишный мед, загустевшая на зное сосновая смола. И почему Зинат почти не говорила по-русски, а Кебирбану легко и смешно стряпала свои истории? Разве они воспитывались не в одном доме? Кто же их учил и когда? Он вызывал в памяти руки: у одной с круглыми, вечно грязными ногтями, мизинец-переросток и шишаки на фалангах, у другой ногти – продолговатые розовые виноградины с фиолетовым ободком, пальцы без узлов и сама кисть тонкая, едва ли шире запястья. Нет, очевидно, не соврал тарачинец Хаким: никакие они не сестры и не дочки хитрому аксакалу. Это все коварный план, чтобы заманить в сети богатого столичного путника. А как же тогда каракурт? Неужто его тоже наколдовала Карасункар?.. Ну, это вряд ли. Им не мнилось никакого прибытка от гибели Афанасия, это все игрища злого рока… Или нет? Проводник говорил, что ведьме помогали силы матери-степи, так, может, то разыгрался многоходовый сценарий?

От подобных мыслей спалось еще хуже, иногда вовсе не удавалось забыться. Бессонные ночи разговаривали голосом Кебирбану, звенели ее шолпами, улыбались ее глазами. Он стал раздражительным, похудел, мало времени уделял семье, дочери, совсем забросил Аполлинарию. Он журил себя за манкирование супружеским долгом, оттого становилось только хуже: тянул руку к жене и тут же отдергивал, потому что рядом стояла Кебирбану и с ревнивой усмешкой наблюдала за его робостью. Нет! Так решительно невозможно существовать. Надлежало вернуть прежнюю свободу или окончательно отдаться желанной сладкой несвободе. Иначе не сложится его судьба, не сыщется точки равновесия, опора так и будет убегать, уплывать, растворяться, но не ляжет под ноги.

Осинский прожил достаточно, чтобы растерять наивность. Главное – выбить признание. Если это колдовские чары Карасункар, то он просто откупится. Для нежирного аппетита степняков его денег достанет с лихвой. А если это любовь, тогда о-ля-ля! Он заберет Кебирбану из аула, снимет дом в ближнем городке, наймет прислугу, наладит привычный образ жизни, вдали от цветного московского шума напишет наконец обещанную Афанасию книгу. Там сподручнее собирать материал и не в пример больше времени. В глухой провинции никто не сыщет барона, не призовет к ответу. И Старомонетный не уплывет вниз по реке и не улетит на журавлиных крыльях, всегда можно проведать семью и приятелей, явить научному сообществу свои труды и сделать модные покупки. А можно и вообще ездить туда-сюда, жить на два дома. Или, если прискучит степной пейзаж, забрать свою ненаглядную восточную красоту, поселить поближе, например в Коломне или Троицке. Но это все потом, надо прежде выведать, что у нее на уме.

Он ехал в поезде, слушал перестук колес, и они становились топотом лошадиных копыт возле старенькой юрты, шумом камешков на дне ручья или потрескиванием поленьев в очаге. Иногда обжигала плетью мысль, что Кебирбану могли выдать замуж, тогда он вскакивал, хватал шляпу и кидался в тамбур, готовый спрыгнуть с подножки и бежать стремглав, лишь бы скорее, чтобы выкупать ее у мужа, хитрить, интриговать, может статься даже нанять башибузуков[50] и выкрасть, а потом прятаться. Холодный ветер отвешивал злые пощечины, и барон остывал. Нет, воровать женщин не в русских традициях, но что же тогда ему делать? Он возвращался к себе в купе и пил горячий чай, вместе с потом уходила наружу и испарялась тревога: нет, его пери дождется своего мурзу. Зачем бы иначе колдовство?.. Или это вовсе не колдовство, а он сам себя накрутил на спирали ее косы, нанизал душу на серебряную шпильку в ее сережке?

Снова поезд дотащил путника и поклажу до Омска, а быстрый Иртыш – до Семипалатинска. Ермолай обрадовался Осинскому, как заграничной родне, от всей широкой казацкой души. Он не мог поверить, что барон оставил за спиной четыре тысячи верст, чтобы просто поговорить с глупой бабой, цокал и качал головой, думал, что у Ипполита Романовича имелся тайный, неразглашаемый замысел, – возможно, он искал старинный клад и набрел на замытый след.

Они тронулись втроем, прихватив с собой расторопного паренька Гришутку, Ермолаева племяша. Кони закисли за зиму в стойлах и радовались возможности помять копытами свежую траву, отлично смазанный тарантас вовсе не скрипел, только поухивал на кочках. Снова потянулись замечательно выдрессированные верстовые столбы, потом им на смену заступили редкие придорожные деревья, и наконец все растворилось в одной великой степи без начала и конца, без оси, координат и хоженых дорог. Здесь мерилом служило только солнце, а попутчиком – ретивое перекати-поле, здесь ветер заплетал хороводы вокруг холмов и сам же себе напевал, если не находил заплутавшей домбры. Степь сводила с ума разнотравьем, радужные запахи летали на крыльях хлопотливых по весне птиц, тянулись из проснувшихся нор, стекали с неба бледной лазурью. В груди снова зашевелился росток, зацвел, стал шириться и вообще стремился выпрыгнуть и понестись к братьям. Барон торопил коня и рассеянно отвечал Ермолаю, отчего тот все больше недоумевал и нещаднее теребил ус.

Дорога до знакомой рощицы не припасла приключений. За прошедшие два года подросли не только деревья – казалось, что сам холм стал повыше. Родник встретил их половодьем, озерцо подтопило ближние березки, и они печально поникли голыми ветвями. Ипполит Романович удивился, как же скудно бытовали здесь люди: обгрызенные нуждой седла, заштопанные войлоки, одна и та же одежда в будни и в праздники. Мясного и сыров ели вдосталь, но совсем не перепадало овощей, рыбы, вин и десертов. Хоть земли и безграничные, никто почему-то не сажал огородов, не квасил капусты и огурцов, не варил варенья. В первый раз он смотрел на все, как будто попал в диковинный музей, нынче, наоборот, музей пришел в его жизнь и экспонаты надели пугающие маски. Чернявый босоногий малец проводил глазенками Ермолаевы сапоги с алыми стежками по отворотам, справную сбрую, новое седло тисненой кожи. Другой, рыжеватый и толстощекий при нечеловечьей худобе, похожий на безобидного длинноногого паучка, обсматривал сундуки на закорках тарантаса. Им все в диковинку, всего недоставало в этих занесенных забвением, брошенных Богом и людьми холмах. Нужда выглядывала из каждой юрты, из всякого разинутого рта. Мда, откупиться будет не тяжко, и, пожалуй, во всей этой истории меркантильное колдовство уместнее настоящего, любовного. От таких дум заныла грудь, росток насупился и приготовился облететь.

И все равно он воодушевился долгожданным свиданием с местом и людьми. Аксакал тоже обрадовался знакомцам. Или он всем радовался, потому что путников в их края забредало не много, городские – не каждый год, а московским, из самого сердца большой страны, Осинский был один. Но гость только навешивал на лицо маску радушия, на самом деле он пытался собрать по частичкам лопнувшее, не выдержавшее обмана сердце: ни Зинат, ни Кебирбану не обитали более в виноградной кисточке. Они откочевали в Верный – тамошним жителям потребна врачевательница, а здесь, под холмом, попросту нет людей.

Еще две недели забрала дорога в Верный. Город встретил барона сухой злой пылью, хоть с календаря приветливо подмигивал апрель. За спиной пурпурился затканный холмами горизонт, обещая завтра новую жару. Впереди, на юго-востоке, голубели островерхие колпаки гор, целое стадо высоченных древних монахов, за дела праведные получивших наконец привилегию сидеть под облаками. Навстречу важно шествовали верблюды под богатыми или рваными попонами, мелькали тоненькими ножками ишачки, в арбах тряслись аксакалы в полосатых чапанах и тюбетейках, переговаривались через всю улицу, никуда не спешили.

Ипполит Романович крутил головой по сторонам, но ничего примечательного не попадалось. Широченные мостовые без тротуаров оторачивали заборы, над ними клубились цветущие деревья. Сладкий запах проснувшихся яблонь смешивался с навозным, вызывая в памяти сельские картинки из детства. Да и весь Верный походил на большую деревню с просторными зелеными дворами и невысокими постройками. Страшные землетрясения, последнее из которых имело место всего два года назад, в одна тысяча девятьсот десятом, растаскали на бревнышки дома, некоторые вовсе уволокли под землю. После того местные власти постановили строить с умом: не выше одного яруса, фахверковые, из деревянного остова и кирпичной кладки на булыжных фундаментах либо на цоколях не тоньше одного аршина, отступать друг от дружки не менее трех сажен и вживлять вокруг побольше деревьев, чтобы удерживали корнями взбунтовавшуюся землю и сшивали трещины.

Чуть больше полувека простоял Верный – сущая чепуха по сравнению с тысячелетней Москвой, да и вообще любым среднерусским городом. Но уродился он с бойким характером: из крошечной станицы с разбегу втесался в разряд городов, стал центром огромадной Семиреченской области и Верненского уезда, хоть и отрезали его от железных дорог и речных пристаней тысячеверстовые бездорожья. В остальном все привычное: гимназии, училища, торговые конторы, сословные клубы, постоялые дворы и ресторации. Имелась и телефонная связь, и электричество, и автомобили.

Верный не походил на настоящий восточный город и этим огорчал барона. После венчания они с Аполлинарией Модестовной путешествовали в Бухару и Хиву, вот там пахло пряностями и курились благовония, возвышались облитые мозаикой мечети, пели муэдзины, топились доисторические бани, кричали верблюжьими голосами караван-сараи. А здесь, по эту сторону Тянь-Шаня, все сплошь русское: «ропетовский» стиль, резные ставенки-крылечки, сибирская вязь под карнизами и кокошники над мансардами. Приехавшие в эти места казаки заложили сразу четыре станицы по именам великомучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии – небесных покровительниц Семиреченского края. Три так и остались небольшими приветливыми поселениями – станицами Софийской, Любавинской и Надеждинской, а Верная пошла своей торной дорогой, собрав в кулачок все степные тропы, все разноголосые мотивы.

Гостиница «Европа» предоставила барону вполне пристойный номер с отдельной ванной, правда, в окно упирался горбылевый забор, и больше ничего. Ермолай попререкался с посыльным касательно постоя для коней. Гришка успел состроить глазки кудлатой барышне в голосистом платке и нервной, готовой свалиться в обморок шляпке.

Аксакал велел искать Зинат под рукой сарта Сабура, но тот раскидал свои крыши на полгорода. Сабур ведал и скотом, и шкурами, и маслами, держал лагманхану и чайхану, открывал двери доходных комнатушек для небогатых путников и ворота скотных дворов для их лошадей и верблюдов. Все правильно, в таком проперченном и просоленном вареве всегда сыщется нужда в умелой врачевательнице и затеряются ненужные вопросы.

Гришка неплохо владел киргизским наречием, третий или пятый им опрошенный показал, куда постучаться. Зинат обитала в землянке ниже Торговой улицы, самом грязном и людном местечке. Уже на подходе к низенькой двери – по колено в земле, вместо петель кожаные ремни, вместо замка пастуший колоколец – Ипполит Романович унюхал в ансамбле помоев, жарки и скотины знакомый паленый жусан. Он нетерпеливо постучал костяшками пальцев, боясь ошибиться в своих чаяниях или узнать какую-нибудь неподходящую правду. Дверь открылась непозволительно медленно, внутри хозяйничала темнота, так что с яркого солнца глаза не сразу разобрали, кто стоял на пороге. Но сердце не умело ошибаться, оно екнуло праздничным бубенчиком и принялось отбивать искрометную чечетку.

– Здравствуй, По-олат-мурза. – Кебирбану по-прежнему тянула «о», округляя пухлые губы, делая их похожими на аппетитный розовый пончик. Она совсем не изменилась, даже платье носила то же самое, когда-то пестрое, но давно уже выплакавшееся, бледно-рябенькое. Подол доходил до колен, из-под него торчали светлые штанишки.

– Здравствуй, Кебирбану, – выдохнул Осинский, и на душе стало ясно, и покойно, и приветливо, и заголосили праздничную литургию певчие, и вторили им птицы чародейскими голосами.

– Ты Алмалы ехал? Старости искать надо?

– Нет, – барон развеселился, – буду здесь жить. Хороший город, горы рядом, прибыли много.

– Туту много перехожденцев. Хорошо.

– А Зинат как?

– Ай, хорошо. Мурза много, деньги много.

Он с недоверием заглянул в землянку, снаружи не казалось, что дела у сестер шагали в гору. Она поняла его интерес по-своему, запереживала, опустила глаза:

– Туту больной мурза, нельзя чай пить, нельзя сидеть.

– Да я не прошусь. Пойдем лучше в чайхану, там подождем, а вечером зайду к Зинат поздороваться и почаевничать. Можно тебе?

– Можно? – Шолпы вопросительно звякнули и тут же рассыпали победную трель. – Ай, можно.

Они чинно шли по Торговой, Кебирбану набросила поверх старенького платья выходной камзол без рукавов: многоярусная вышивка по синему полю, шелковые вставки на вороте и рукавных прорезях, три нитяные косицы сзади (серединная подлиннее крайних) и по две на каждой полочке. Платок она тоже сменила, взяла совсем новый, с веселыми завитушками цвета рождественской изморози. Ипполиту казалось, что такой прелестной спутницей не мог похвастать ни один встречный – ни купец, ни генерал, – все завидовали ему и оборачивались вслед. Он подробно и красочно описывал ей свою дорогу, что изменилось с прошлого раза, чем удивили здешние края. Наконец Ермолай нырнул под деревянный козырек приличного вида ресторации, Осинский последовал за ним.

Им принесли самовар и блины, икру и лосося, сметану и мед – все как дома, в Москве. Интерьер заведения тоже обошелся без восточного декора: бревенчатый теремок с длинной песенной резьбой по карнизам, рушники с птицами, скатерки с меандрами. Ермолай с Гришкой тактично уселись в углу, а Ипполита Романовича с дамой половой пригласил в отдельный кабинет без двери, зато с балкончиком.

– Ну, как ты поживаешь? – начал барон.

Полился многословный рассказ про разномастную городскую жизнь, про церковно-приходскую школу, куда власти загоняли всех без разбору и учили русской грамоте, про цены на базаре и предстоящую ярмарку в честь трехсотлетия царствующего дома.

– Ай, хорошо! Ай, керемет[51]! – закончила она.

– А Зинат, выходит, все же сестра тебе? – Он решил не темнить, пусть уж сразу разобьется сердце, с одного удара.

– Сестра, – с готовностью ответила Кебирбану. – Не родителями, а через кровь.

– Как это?

– Аже… бабушка наша так сделал.

– Бабушка наказывала быть сестрами?

– Нет, бабушка добрый, не наказывал. Сделал она.

Осинский ничего не понял. Очевидно, это степной обычай, названые они, или сводные, или еще без разницы какие.

– А что с женихами у вас? Не собрались еще замуж?

– Кто?

– Ты. Или Зинат. – В груди опять заворочало ветвями деревце, выпустило из своих объятий выспавшегося филина, тот заухал и захлопал крыльями.

– Зинат замуж нельзя, она Карасункар.

Ясно, что снова ничего не ясно. Но, по крайней мере, чаровница не лукавила и не переодевала степные россказни в иные чапаны.

– А ты?

– Ай, почему спросил? – Она смотрела честными глазами, как будто разговор шел о пастбищах или урожае, о скотине или ожидаемой назавтра погоде. Ему требовалось ответить также прямо, без иносказаний, иначе не поймет.

– Я хочу взять тебя второй женой. Куплю тебе дом в Верном, найму прислугу. Будем жить. Согласна? – Осинский сам себе не верил, вся его жизнь шла вразрез с этими словами. Но именно такое решение казалось теперь безошибочным.

– Ты разве мусульман? Тебе можно два жена?

– Можно, Кебирбану. Я богатый и именитый, таким в нашей империи все можно.

– Ты богатый, я знаю. Но моя постель не продается. Ты любишь меня? – Она по-прежнему смотрела без толики жеманства, спрашивала всерьез и искренне. Ни одна светская барышня не сумела бы так безыскусно припереть кавалера к стенке.

– Да, Кебирбану, люблю. Я эти два года только о тебе и думал. Я влюбился как юнец и не знаю другого счастья, кроме как дышать одним с тобой воздухом, пить воду из твоих рук, слушать твои косы и смотреть тебе в глаза. Выходи за меня! Я буду хорошим заботливым мужем.

– А байбише[52] не заругает?

– Кто?

– Байбише… старший жена.

– Нет, никто не станет между нами, я сумею отогнать все напасти.

– Я знаю. – Она опустила глаза и улыбнулась. – Я сразу видел, что ты такой, По-олат-мурза.

…Неужели он это сказал? Не потребовал объяснений, не попробовал склонить ее, уговорить, заморочить голову, как долженствовало поступать высокородному образованному господину со степными дикарями? Просто взял и брякнул про вторую жену? Дурачина же, однако, редкостный и беспримесный! Это походило на бред – многоженство, бесконечные сказки Шахерезады. Но как быть с такой искренностью? Ее можно либо взять всю целиком, либо повернуться и уйти. И зачем же тогда он страдал в Москве и шел сюда через всю империю?

Ипполит Романович снял дом среди садов на Веригиной горе, руку протяни – и достанешь до гор. По вечерам во двор спускалась настоянная на еловых ветках прохлада, пробиралась в комнаты, под такую спалось, как под маменькину колыбельную. В гостиную он купил круглый стол, в кабинет заказал шкафы и бюро. Свою комнату Кебирбану обустроила по степному обычаю: низенький стол в окружении подушек и завешанные красочными войлоками стены. Здесь они и проводили большую часть времени, потому что валяться на полу оказалось не в пример удобнее, чем сидеть на диванах или стульях. В качестве свадебного подарка по киргизскому обряду он купил ей золотые серьги с висюльками, а по русскому – массивное венчальное кольцо. Перед первой брачной ночью колдунья заварила ему чай, и он выпил, хотя знал, что не следовало. Праздничное соитие длилось до рассвета и принесло неведанные ранее остроту и сладость.

Лето в предгорьях походило на сказку: они подолгу пили утренний кофей в саду, шутили, Кебирбану рассказывала ему свои бесконечные сказки, потом он что-то сочинял, перебеливал, сытно обедал, отдыхал на коленях молодой жены, совершал вечерний променад, ужинал в клубе, возвращался к своей обольстительной дикарке. Она не стеснялась признаваться в любви, не скрывала аппетита к постельным утехам, ловко и охотно познавала новое, подыгрывала, иногда угощала знатным отваром по рецепту Карасункар, и тогда ночь для них не заканчивалась. Несмирная и необъезженная, выросшая в степном приволье женщина не признавала условностей, не кривила и не притворялась. С ней жилось просто и одновременно очень сложно, потому что без косных скреп не держались привычные ширмы, не представлялось возможным оградить свой внутренний хаос от ее пронырливых вопросов, отодвинуть или заставить замолчать ледяной светской репликой. Их миры существовали не рядом, а вместе, он не просто удовлетворял в ее лоне свои мужские потребности – они общими усилиями творили любовь.

Барон отправлял Аполлинарии Модестовне лживые письма, справлялся о здоровье и успехах Тасеньки. На ее вопросы он старался не отвечать, чтобы не завраться, однако обещал вернуться следующим летом.

Местное общество приняло Осинского с большим воодушевлением, среди офицеров отыскались старые знакомые, еще со времен недолгой и веселой службы. Городской голова приглашал барона на завтраки и благотворительные балы, архитектор Андрей Зенков с удовольствием выслушивал мнение по обустройству публичных пространств, купец Шахворостов рекомендовал завести скаковых лошадей, мельник Пивоваров звал вступить на паях в новое общество. Разумеется, Ипполит Романович никуда не выводил свою Кебирбану, наоборот, велел ей сидеть дома и учиться, для чего нанял приходящего словесника. Сам он приятно проводил дни, рассказывал про первую экспедицию Сергея Ольденбурга и готовился ко второй. Одна тысяча девятьсот двенадцатый закончился светло и вкусно, без дурных снов и предчувствий, без тоски по Замоскворечью и сухому требовательному покашливанию Аполлинарии Модестовны.

Следующий год начался празднованием трехсотлетия дома Романовых, гулянья закатили в размахом – с потешными войсками и оперой, пальбой из пушки с перекрестка Гоголевской и Первогильдейской, расцвеченными фасадами, торжественным архиерейским выходом на площадь перед Туркестанским собором – сочной пряничной красотой, что в Москве смотрелась бы аляповатой, а здесь – что надо. Ипполита Романовича попросили выступить с лекциями из истории и быта царствующего дома, это льстило и словно оправдывало здешнее пребывание.

Любопытным развлечением угостили барона, а вместе с ним и всех горожан казаки Семиреченского войска: щегольски разодетая молодежь инсценировала взятие снежного городка в Малой станице. Летали метлы, свистели нагайки, грозно пыхали холостые ружья, тяжело шлепались комья снега. Знамя ледового городка блюла разряженная в камчатный сарафан и расшитую тесьмой телогрею красавица казачка, ее оберегали, отгоняли прочь чубатых охотников бойкие подруги, все на подбор румяные, востроглазые и белозубые. За приз бились потешные полки мужской гимназии, городского имени генерала Колпаковского училища, просто пришедшие на гульбище парни. Казачья братва рвалась в снежные ворота, брала на абордаж обледенелые стены. Свист, топот, хохот, беззлобный и веселый мат, чавканье лошадей и бульканье забористой самогонки из-под армячка – все это сливалось в единый глас народного празднества – лихого, разнобойного и пьянящего. Осинский ни минутки не взгрустнул, что не застал праздника ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге: там он терялся в чванливой толпе, а здесь его замечали и загодя распахивали объятия.

Кебирбану в отличие от венчанной супруги не приедалась, только становилась слаще и нежнее. Она многому выучилась за это время, купила себе два европейских платья и теперь могла вполне сойти за его спутницу. С удивлением и радостью Осинский понял, что на самом деле влюблен в эту чудесную степную ласточку, что ему уже все равно, имело ли место колдовство и какое именно. Даже если это оно, то пусть продолжается, пусть овевает его разноцветным опахалом, пусть поет канарейкой, кормит с ладони пахлавой, водит по запретным тропинкам, звенит шолпами, шуршит шелками. Но вернее всего, что это не то колдовство, о каком предупреждал болтливый Хаким, это чародейская любовь его заворожила – закружила, одурманила и забрала в плен, как и положено. Тогда все на своих местах, пусть так и пребудет и никогда не заканчивается.

В сентябре, в день всесветских бабьих именин, в Верном намечались сельскохозяйственная и промышленная выставки, поэтому он не поехал в Москву, отоврался очередным письмом. В четырнадцатом снаряжалась наконец Вторая Туркестанская экспедиция, к которой он изначально намеревался присоединиться. За этот год городок разгулялся, прибавилось автомобилей, поднялись новые срубы, подровнялись и обросли каменной чешуей арыки. Теплый климат обещал еще одну ласковую зиму, а весной он соберется в поход, накупит снаряжения и провизии, наймет транспорт. На обратном пути точно следовало вернуться со всеми в центр, в Москву, иначе его потеряют, станут искать, найдут, и тогда придется худо. Перед глазами вставала строгая Аполлинария Модестовна, и сухая ветка в горле когтила, рвала на части еще не сказанную ложь. Как он на нее взглянет? Что соврет? Чем прикроет равнодушие и раздражение, свою тоску и стремление снова умчаться подальше и не возвращаться подольше? Расставание с Кебирбану загодя тяготило, но он твердо решил обо всем ей рассказать и наказать, чтобы ждала.

Его дом стоял, занавесившись праздничной сиренью, в саду скучал стол под голубенькой скатеркой, вокруг него собрались стулья, рядом присел самовар. Кебирбану выбежала из дома, едва он отворил калитку. Ее щека прижалась к его уху, такая теплая и вкусная, пахнущая мылом и немножко нежным потом.

– Ай, я такая счастливая, – прошептала она.

– Я тоже. – Осинский взял ее руками за талию, но она перехватила его ладонь и накрыла ею свой живот.

– У нас будет маленький. – Ее щеки стыдливо порозовели, ресницы опустились, наведя тень на полщеки.

– О, как же замечательно! – воскликнул он… и тут же передумал ехать в экспедицию.

Время шло, любимый животик рос, не умаляя порции супружеских удовольствий из его меню.

Следующим летом у них родился сын. Ипполит Романович не видел малыша красивее, забавнее, умилительнее. Он самолично качал люльку, агукал и совал ладошку под крохотную попочку, чтобы проверить, не обмочилось ли дитя. Помнится, с маленькой Тамилой ничего подобного молодой папаша не позволял – брезговал. Всеми хлопотами тогда ведала кормилица, а в его жизнь дочь входила только на руках Аполлинарии не чаще двух раз в день: перед завтраком и вечерним купанием, чтобы пожелать доброго утра и спокойной ночи. Оказалось, у него украли настоящий кусок простой человеческой радости – нянчить своего ребенка, нюхать его бархатную кожу, купать, пеленать, петь колыбельные. Труды снова отправились в ящик, парадный сюртук прокисал на вешалке. Теперь барон ходил большую часть дня в атласном домашнем халате и интересовался исключительно новостями детской комнаты.

Кебирбану после родов расцвела, пополнела, побелела, легковесная девичья красота сменилась зрелой, яркой, разящей наповал. Муж смотрел на нее часами: как она прикладывала младенца к груди, качала его, гладила по сморщенной спинке чуткими длинными пальцами. Он проживал каждый день от края и до края счастливым мужчиной – мужем и отцом, каждый вздох, каждый шаг преисполнялся смысла и значимости, в нем нуждалась любимая женщина и желанный ребенок, наследник, продолжатель рода. С Запада приходили тревожные слухи о войне, но в дороге они растрачивали запах крови и пороха, потому казались безобидными. Навестить Москву стало неотложной необходимостью: сыну требовались имя и состояние. Осинский планировал затеять развод, уговорить Аполлинарию или откупиться. Он перебирал свои карты, вытаскивал козыри, подальше запрятывал шестерки и со смехом вспоминал, как ехал сюда три года назад с намерением откупиться от Кебирбану. Эх, случались же такие дурацкие мысли!

Аполлинарии Модестовне, Тамиле и Старомонетному переулку в его мире уже не оставалось места, он перестал о них вспоминать и отписывался пустопорожними придумками. Однако денежные и прочие дела звали в Москву. Ипполит Романович планировал нагрянуть в Москву осенью шестнадцатого, за зиму разобраться с нуждами и по весне снова отправиться в Верный. Чтобы проворная молва не донесла о нем без ведома, Осинский черкнул пару строк про древний город Яссы, дескать, застрял там по важным научным причинам, но скоро прибудет. А после и не понадобилось сочинительствовать: поднявшееся в степи восстание помогло запутать следы. Летом Кебирбану со стеснительно-радостной улыбкой сообщила, что у них будет еще один ребенок. Счастливый отец засиял, зацеловал свою пери и отменил все планы. Раз ребенок, пусть все катится в тартарары, никуда он не поедет.

Следующий отъезд – на этот раз бесповоротно! – намечался весной семнадцатого, чтобы отпраздновать годик младшему сыну и двинуться по теплу. Однако в феврале разразился государственный переворот и поломал расписание. Ипполит Романович всегда чурался политических кружков, сословная спесь велела уповать на самодержавие и не употреблять в речи модных и опасных словечек. Да, он сетовал на провал военной кампании, но в баталиях всегда имелись победитель и проигравший. В этот раз не свезло, надо штопать прорехи и готовиться к следующему, чтобы не прошляпить вдругорядь. Что же тут сложного? А всякие там большевики-меньшевики, эсеры и анархисты – это случайная послевоенная пена, какая поднималась на поверхность после любой бури. Он ужаснулся отречению государя, однако не поверил, что эта неразбериха надолго. В восемнадцатом в Верном стало неспокойно, вернувшиеся с фронта семиреченские полки штормило, бросало из стороны в сторону, а за ними и весь край.

На улицы выходить стало небезопасно, из лавок исчезли продукты, на базарной собиралась беднота, о чем-то шумела. Офицеры ходили в штатском, многие поснимались с мест и удрали в степи или в Китай формировать полки для нового переворота, чтобы снова поставить страну с головы на ноги. Осинский верил, что так оно и будет, что скоро вернутся прежние хозяева и колесница истории покатит по привычной колее. Он растил сыновей, тешился с женой и просто ждал, пока не стали приходить дурные вести о расстрелах и экспроприациях, голодных бунтах и карательных отрядах.

Семиречье – сытый, благословенный край – не особенно волновалось о пропитании, но отнюдь не собиралось терпеть у власти голоштанных крикунов. Начались волнения, из Омска и Оренбурга прискакали казачьи гонцы, привезли приказы, семиреки выступили против новой власти, и белая полоса стала теснить красную к центру страны. Осинский обрадовался, приготовился праздновать возвращение старого миропорядка, хотя и не понимал до конца, в какой именно стране он тогда очутится. Мысли об Аполлинарии и Тамиле наведывались неспокойные, дурные, барон тайком молился о них, но бросать Кебирбану с малышами в такой сумятице – лучше сразу повеситься без завещания. Белые наступали, красные истекали кровью, потом красные давили белых, выгнали в Китай, и затем еще одна белая волна, мутнее и жестче первой, и снова красные сверху. Резня, пальба и беспросветность.

Летом девятнадцатого Ипполиту Романовичу пришлось признать, что его уютный мирок под обстрелом. Он нанял дунганина со старым мерином, погрузил в арбу скарб, посадил сверху Кебирбану с малышами, сам поехал верхом с маузером в руке. Следовало удирать из этого голодного и страшного мира. В Малой станице подобрали Зинат, и ее присутствие вселяло надежду на благополучное завершение экспедиции. В кровавые времена не стоило списывать со счетов колдовские чары: пусть оберегают и помогают, он после рассчитается с ними сполна.

На восток, в сторону Китая, текли полноводные реки беженцев, их там отлавливали, полонили, зачастую расстреливали. Эта дорога не сулила добра. Ипполит Романович направился в другую, омскую сторону. Там прочно засело правительство Александра Колчака, там по-прежнему существовала его Россия.

Дорога от Верного до Сергиупольской запомнилась как одна длинная и страшная сказка. На них нападали, грабили, предавали, втягивали в потасовки и перестрелки. Осинский много раз пожалел, что тронулся с места, хоть и в Верном они успели позабыть о покойной жизни. Попав к казакам, он откупился лошадью; оказавшись на прицеле у красноармейцев, быстренько кинул в походный костер свой паспорт, и тот сгорел вместе с прошлым.

В Сергиупольской они застряли на целых два месяца, бытовали в чужом сарае. В сторону Семипалатинска удалось тронуться только в самом конце лета, зато в обозе. Стараниями Зинат никто не захворал и по щедрому летнему времени не голодал. Она выкапывала растения, варила суп из дикого лука, приманивала в силки мелкую степную дичь и меняла лечебные травы на картошку. Кебирбану ей помогала, а Ипполит Романович все больше возился с детьми и чувствовал себя бесполезным.

В октябре они достигли Семипалатинска и поняли, что дальше идти некуда: впереди суровая сибирская зима. Зинат удалось пристроиться к смертельно больному, но не желавшему умирать баю, семья Осинского получила крышу над головой. Дальше последовала череда разочарований: Восточный фронт отступал, белая армия проигрывала одно сражение за другим. Красные вернули Екатеринбург, скоро падут и Петропавловск, и Новониколаевск, и Омск. Кебирбану пошла прислуживать в лавку за еду, муж по-прежнему нянчился. Поражение Добровольческой армии Ипполит Романович воспринял как собственную гражданскую казнь. Он ругал себя, что не подался со всеми в Китай, что понадеялся на Верховного правителя, долго и грязно сетовал вслух. Однажды жена не выдержала:

– А что ты помогал? Какие твои дела, Полат-мурза? Убегал, ругал, спасал себя – это для тебя самого. А что для Россия?

Весь двадцатый год они мыкались по уезду, искали прокорма и пристанища. В новой реальности требовался новый статус, и Кебирбану пошла за документами. Совершенно нечаянно Ипполит Осинский взял справку с фамилией жены – Шалобаев. Красные поверили на слово, им было не до разбирательств. Оказалось, что у его спутницы вовсе отсутствовали документы, а муж об этом даже не знал все восемь счастливых супружеских лет.

В конце концов стараниями неутомимой Зинат им удалось закрепиться в Семипалатинске. Все дороги покрылись рубцами и залились кровью. Нужно сидеть, где по крайней мере не убивают. Кебирбану снова нашла работу, на этот раз на рыбзаводе. Как ни странно, ей нравилось ходить на службу, болтать и пересмеиваться с товарками, приносить домой ворованную рыбу и продуктовые карточки. Вскоре ее назначили звеньевой, а потом в округе и вовсе воцарился какой-никакой порядок. Ипполит Романович придумал себе биографию, дескать, выпустился в Казани, учительствовал в Уфе, в казахских землях оказался по прихоти любовной фортуны. Его прошлое мало кого интересовало в этом Богом забытом захолустье, но редактор местной газеты обрадовался грамотному человеку и предложил писать статьи. Так для барона началась карьера корреспондента областной газеты. В двадцать третьем он энергично строил планы побега из красной России, но жена снова забеременела, и пришлось все отменить. В положенный срок она разрешилась дочкой, опять начались радости отцовства, стало казаться, что все не так уж плохо. Незаметно, перепрыгивая с заснеженных зимних холмов на знойные летние пастбища, израсходовались еще пять или шесть лет. Их не трогали – видно, помогали заговоры грозной Карасункар. Потом снесли их лачугу, семье выдали жилье в новом доме. Газетное поприще оказалось увлекательным, работать вообще замечательно, намного лучше, интереснее, чем прятаться в гнилой землянке, однако Осинский все еще надеялся перебраться за границу и зажить по-человечески.

При новом строе Кебирбану сильно выросла – выучилась на курсах рабочей молодежи, ходила на собрания, стала начальницей. Нынешняя реальность подходила ей лучше прежней, здесь ее слушали, платили, даже уважали и совершенно не интересовались, кто муж, богат ли, знатен ли, доволен ли своей женой или вот-вот собирается завести новую. Для Ипполита ее просвещенность и востребованность обернулись плачевно: жена совершенно утратила к нему интерес. Ей расхотелось слушать его истории, потому что хватало собственных, недоставало времени рассказывать всякие благоглупости, задавать наивные вопросы, чтобы дать ему шанс покрасоваться ученостью. Да она теперь и не считала его больно умным, а титула и богатства за ним больше не числилось. Дошло до того, что ей прискучили супружеские ласки. Иногда, после бани в выходной, находило игривое настроение, а в прочие вечера она укладывала рядом с собой дочь, а его отправляла в комнату к сыновьям.

В тридцатых страну накрыл голод, спасались кто как мог. Мечты о побеге сменились голодными обмороками. Теперь все грезили только о пропитании. Но и это прошло. Оглядевшись по сторонам в тридцать шестом, или седьмом, или восьмом, барон смирился с тем, что никуда не сбежит из красных, очерченных кровью границ. Кебирбану поняла это давно.

Он старел, мрачнел и все чаще возвращался мыслями в Старомонетный переулок, к своей чопорной Аполлинарии Модестовне, пресной, но понятной. Ее гордую голову с римским профилем не закружить никаким большевистским гимнам, не запудрить лозунгами и прокламациями. Почти два десятка лет на газетном посту сделали из Осинского отличного репортера – острого на язык, немногословного, меткого в высказываниях. Он не слезал с передовиц и наставлял новое поколение журналистов. Редакция стала вторым домом, он лихо рулил служебным авто по области, ел в рабочих столовых и на полевых станах, иногда оставался ночевать на облезлом диванчике в приемной главреда. Когда началась война, Ипполиту Романовичу исполнился шестьдесят один год – поздно, чтобы воевать, но вполне приемлемо, чтобы составлять сводки. Сыновей призвали, Кебирбану перестала появляться дома, потому что приходилось стоять по две смены, а потом еще собирать провизию для фронта. Осинский посидел пару вечеров в нетопленой кухне, пожевал сушеную рыбу, представил, что его ждало в будущем. На третье утро он собрал в небольшой узелок смену белья, рубашку, валенки, бритвенный станок, книжку любимых стихов, оловянную кружку с ложкой, коробок соли, две пачки папирос. Его путь лежал сначала в родную редакцию, потом в военкомат и дальше – на перрон, на войну, в роту армейских корреспондентов.

– Чай, умным быть невыгодно, лучше дурачком! – Кто-то невидимый ржаво хохотнул cправа от Ипполита Романовича. Запахло сырым луком, через минуту раздалось чавканье.

Зрительный мир отсутствовал: одеяло накрывало с головой, причем так плотно, прилипчиво, будто никакое оно не одеяло, а шапка-балаклава или вообще повязка.

– Иех, как борода-то моя посивела, дюже, знамо, поумнел… – В голосе говорившего послышалось явное огорчение.

Осинский захотел дотронуться до умника, проверить, это живой человек или очередной призрак, кои в последнее время завели привычку являться едва не дюжинами. Однако рука отчего-то застряла, не пожелала двигаться, как он ей ни приказывал. Голоса своего он уже давно не слышал и теперь сомневался в его наличии. Могло статься, что человеки общались ментально, и он это умел, а слова просто мишура наподобие одежд… Да и позабыл он что-то все слова, порастерял.

– Отчего же все хотят умными быть тогда? – сказал простуженный бас в ногах.

– От дурости ж! Посуди сам: дурак своей дурью спасается, а умный от своего ума гибнет. Так кем лучше быть, а?.. То-то и оно.

– Ага, еще Грибоедов написал, что горе – оно от ума. – Простывший засмеялся, постепенно, через одну клавишу заменяя смех кашлем.

Ипполит Романович лежал на спине, слушал, соображал. Умный он или дурень? Вроде умный. Почему-то казалось, что он точно умный. Однако отчего же ничего не помнит? Вот хотя бы «горе от ума» – сочетание знакомое, а что за ним кроется? И фамилию Грибоедов он точно где-то слышал. Кстати, как его собственная фамилия? В голове жужжало и зудело, словно летал шмель. Это подсказка или подножка? Шмелев он, что ли? Посмаковав так и эдак, он отказался от предположения. Тогда, может, Пчелкин? Или Комаров? Или Мухин? Все эти фамилии придумывались легко – наверное, он знал таких людей, между тем лица в памяти не всплывали. Звали его Ипполит, это точно. Он жил в Москве, в Старомонетном переулке, в желтом доме, квартира налево, в гостиной на окне малиновые портьеры, а в кабинете зеленые. Это все являлось с замечательными подробностями, вроде сдобного запаха из кухни или забытого под лампой романа. При всем том совершенно потерялись воспоминания, как он здесь очутился и по какой надобности.

– Шалабаев, как самочувствие? – сказал совсем рядом прохладный металлический баритон.

– Он пока не разговаривает, Виктор Матвеич. Ждем, что сойдут отеки и на днях вернется зрение.

– Непременно вернется все. Сильнейшая контузия, надо продолжать неагрессивную терапию и просто дать время на восстановление. – Над самой головой шепотком перелистнули страницу. – Вы меня слышите? – Цепкие пальцы схватили за плечо, потрясли.

Ого-го! Это же к нему, про него самого! Ипполит Романович замычал. Прохладный баритон обрадовался:

– Вот и замечательно. Все слышит. На днях заговорит.

Голоса зазвучали сбоку – вероятно, подвергали допросу того, чья борода поседела, а ума прибавилось, к вящему неудовольствию хозяина. Впрочем, из беседы не следовало такого вывода, Ипполиту Романовичу показалось, что сосед не должен печалиться: он до сих пор пребывал отменным дурнем.

После сна и еды, которую подносила в ложке некая запашистая особа, в глаза заплыл туман, отодвинув в сторону беспросветность. Только наметилась интересная игра в отгадывание теней, как тяжелым одеялом навалилась усталость и отправила в гости к Морфею. Во сне приходила красивая восточная женщина, он называл ее по имени, ласкал, укладывал в постель… Радости на этом заканчивались. Потом приходилось лазать по бесконечным горам, что-то искать. Иногда ему помогал Афанасий Шапиро, Ипполит его сразу узнал. Возвращался он снова к той самой женщине в надежде досмотреть сон до пикантного, но опять не получалось: кто-то звал на двор, в поход, в Москву. Пробуждение не было лишено приятности: туман вился живописными клубами, сквозь которые просвечивало зеленое небо. Присмотревшись, он понял, что это потолок. Сосед оказался одноглазым и вовсе не таким уж глупым. Через несколько дней вернулась речь, но куда-то подевались связные мысли. То есть Осинский не желал их произносить вслух. Государь император отрекся от престола, к власти пришла чернь, Германия снова напала на Россию, а к нему самому публика обращалась как к некоему Шалабаеву и полагала, что он прожил на этом свете целых шестьдесят шесть лет. Утешением служили сны, в которые с похвальной частотой наведывалась сказочная красавица, иногда с младенцем на руках или даже в окружении нескольких детей, она соглашалась уединиться с ним в спальне, раздевалась, прижималась, но до самого сладкого почему-то никогда не доходило. Впрочем, со временем она стала все чаще отворачиваться, а несколько ночей подряд вообще не пожелала разоблачаться и выглядела скучной – наверное, разочаровалась в нем.

Его выписали из госпиталя весной сорок шестого. Улицы разгромленной Праги пугали разбросанными гильзами, отвалившимися кусками стен, раздавленными, как игрушечные, автомобилями. В голове медленно вспухала туча, сердце заколотилось бесноватым летним дождем. Неказистая телега отвезла всех счастливчиков к вокзалу, оттуда отбывал состав в Российскую империю… нет, в Советский Союз. За это время Осинский кое-что припомнил, кое-чему отказался поверить, посчитав это плодом контуженного сознания, кое-что хотел бы позабыть, да не получалось. Некоторые эпизоды прожитого ему добросердечно подсказали соседи и веселый поручик… нет, лейтенант… с папками. Например, про победу над Гитлером, про службу военкором, про коллег и солдат, с которыми ехал на полуторках, шел пешком, сидел в окопах. Теперь он уже затруднялся утверждать, своими ли видел глазами или старательно додумал чужие рассказы. Так или иначе, жизнь продолжалась, и ему следовало прибыть в Москву к семье.

– Стенюшка, ты знал? Ты… ты это подстроил? – Тамила стояла у окна на коммунальной кухне и шептала безостановочно, перемежая восторги и удивление с недоверием и неприятием. Ким, Влада и Лидия Павловна сидели на табуретках вокруг стола. Супруги Осинские – Ипполит Романович и Аполлинария Модестовна – остались наедине в комнате.

– Ты ку-ку, Мил? Я же его ни разу в жизни не видел до сегодня. Это… это настоящий свистоморок! И… я все-таки высокий армейский чин, ко мне могут и того… подослать… – Степан Гаврилович сверкнул глазами и стал похож на хищную рысь. – А ты точно уверена, что это твой отец?

– Я ведь не окончательная дуралейка. Это papa. Постарел, но все равно он.

– И где он был все эти годы?

– Ты у меня спрашиваешь? – Она возмущенно взмахнула рукой и сбила подвешенный на крючок жестяной ковшик. Ким поймал его на подлете к плите, не дав исполнить номер на коммунальных нервах.

Генерал не обратил внимания ни на жестяную эквилибристику, ни на внимательных зрителей.

– Или вправду не помнит, или это знатный распердач? – Он задал вопрос не присутствующим, а открытому окну.

– И что делать?

– Кхм-кхм. – Влада постучалась в родительскую беседу осторожным покашливанием. – Он пришел не к нам, а к бабушке. Ей и решать. Предлагаю убраться подобру-поздорову.

– А если бабушка выгонит… дедушку? – возразил Ким. – Куда он пойдет?

– Угу, – поддержала мать.

– Тут, видите ли, имеется кое-какой прелюд. – Степан Гаврилович откашлялся. Он разговаривал только с женой, остальные сидели зрителями без права голоса. – Помнишь, я тебе говорил, что не все немецкие коробки прибыли? Так вот: теперь прибыли. То бишь еще одна прибыла, та, что я ждал. И вот сейчас Павлуня привезет ее сюда по уговору. Это важнецкий сюрпризон. Я же специально все свел на один день, а тут – пожалста! – Ипполит Романыч через тридцать лет решили проведать родню.

– Кажется, нам на сегодня решительно достанет сюрпризов, – пробормотала Тамила.

– Пожалуй, стоит пойти… туда. – Влада покосилась на дверь и округлила глаза.

– Не надо. Пусть поговорят сами, – хором ответили родители.

– Лучше давайте я чай поставлю, посидим на чужой кухне, как будто в гостях, – засуетилась Лидия.

– Это не чужая, – обиделась Тамила. – Я между делом выросла в этой квартире.

– Да уж… Единственный зять почти тридцать лет собирался в гости, а как притопал, оказалось не до него! – Степан Гаврилович со смехом уселся напротив детей. – Давайте ваш чай, Лидия Пална. Будем сами гостевать.

Молодой вечер кинул в окно клубок тополиного пуха и убежал играть в прятки с многоэтажками, позвал на улицу молодежь. В приотворенное окно влетела гитарная бравада, за ней потянулся чистый молодой голос, повествующий о Гренаде. К нему присоединилось уверенное сопрано, его хозяйка почему-то сразу представилась необыкновенной красавицей, смуглой, тонкой, как струна, с обжигающими коньячными глазами.

Тамила Ипполитовна не вполне обрадовалась явлению заочно похороненного отца – она растерялась. А вредина Владка приперчила и без того ядреную кутерьму в голове:

– Мам, пап, а если бабушка и… дедушка не договорятся, нам придется пригласить его жить в Троицк? Ведь ему где-то надо жить?

Степан Гаврилович растерянно посмотрел на жену, а она на него.

– Да ладно, не переживай, хватит тебе места в доме. – Ким беззлобно толкнул сестру плечом.

– А я и не переживаю, я не планирую долго там задерживаться.

– Вот и марципаново… Как не планируешь?

В вестибюле хлопнула входная дверь, собрание насторожилось. Неужели выгнала? Или он что-то вспомнил и ушел? Как так? Даже не попрощавшись? Быстрые невесомые шаги всех успокоили. Ким выглянул в прихожую и тут же вернулся донельзя довольный.

– Здравствуйте. – Из-за его плеча высунулась Ярослава. Она улыбалась и вообще походила на счастливую красотку из трофейного кино.

– Здрасти-и-и…

Владка вспомнила, как впервые увидела ее за новогодним столом, сама она тогда была еще дитем, генеральша взгрустнула по собственной стремительно убегающей красоте, Лидия испугалась возможного скандала. А тут еще барон…

По улице проехал дребезжащий грузовик, звонкие детские голоса вопили «Пас! Пас!» и сразу же «Гол! Гол!», соседние крыши навели вечерний марафет, огненные языки на Григории Неокесарийском почернели, а луковичное пятиглавие без привычных крестов, наоборот, высветлилось на темно-сиреневом плаще подкравшейся ночи. За окном разыгрывался увлекательный ежевечерний спектакль: темный дракон сватался к белой птице, она поначалу сопротивлялась, но потом непременно уступала.

На кухне потемнело сразу, без увертюры, но сцена намечалась не хуже небесной. Соседские каморы молчали – наверное, их хозяева предпочитали проводить выходные за городом, или в парках, или в очередях. Или просто их предупредил кто-то всемогущий и бесконечно добрый, чтобы полежали воскресным вечером в своих кроватях с интересными книжками. Ким состроил физиономию циркового клоуна, сумевшего сначала растворить платок в кулаке, а потом вытащить его из кармана незадачливого двоечника. Его рука потянулась к выключателю и щелкнула язычком. Электрический свет позволил придирчивее разглядеть Ярославу – она оказалась еще красивее. Генерал удовлетворенно улыбнулся, его супруга внимательно всмотрелась в матово-смуглое лицо, отыскивая следы косметики. Нет, ни тушь, ни тени, ни помада его не украшали, оно припудрилось счастьем, оттого и сияло.

– Как раз здорово получилось… – весело сказал Ким. – Я и так собирался, но тут… Я тут воспользовался случаем, и… в общем, мы с Ярославой женимся. Прошу любить!

Над далеким Кремлем пробили куранты, на подоконник уселась долгожданная прохлада, и только теперь все поняли, как невыносимо душно в озадаченной кухне.

– Да вы меня с ума решили свести! – Тамила Ипполитовна закатила глаза.

– Поздравляю! Совет да любовь! Долго ждали, так что теперь, чур, не откладывать! – Владка вскочила, подбежала к Ярославе и по-сестрински расцеловала в обе щеки. Потом снизошла до брата – чмокнула его тоже.

– Совет да любовь, совет да любовь, – затрепетало крыльями по воздуху.

– Ты знала? – Генеральша строго посмотрела на Владу. – А ты? – Это адресовалось мужу.

– Я нет.

– А я знал.

– А какая разница? – Ким схватил со стола три яблока и начал ими жонглировать. – Главное, что мы вместе, и это марципаново!

– А… а где Аполлинария Модестовна? – поинтересовалась Яся.

– А бабушка беседует со своим возвертавшимся супругом. – Ее жених уронил яблоко. (Все же не напрасно ему отказали в цирковом училище!)

– Что? – Губы Ярославы приоткрылись и застыли очаровательным «о», от этого лицо вытянулось.

– Так, с меня довольно новостей! Позвольте мне пройтись, привести в порядок нервы. Я… я скоро вернусь… Мы с папой скоро вернемся… – Тамила Ипполитовна схватила за локоть мужа, потянула к себе.

– Отставить! – Степан Гаврилович положил свою руку на ее, призывая к миродушию. – Я ведь сказал, что жду Павла. Если ты не заметила, он еще не соизволил припереться.

– Мам, ты, главное, не ругайся с бабушкой, – попросила дочь. Она хотела добавить «и с Кимом», но положилась на догадливость Тамилы Ипполитовны. – Некрасиво это перед… перед дедушкой.

Она ждала, что мать кинется оправдываться, будет совестить или просто прикрикнет, но та неожиданно улыбнулась ей как несмышленышу. Такую мамину улыбку Влада помнила, забегая домой с разодранными коленками в Ташкенте, или показывая дневник с пятеркой в Ашхабаде, или совсем давно сидя на плечах у отца на первомайской демонстрации в Оренбурге. Как странно: дед только объявился, а мать уже улыбается иначе, как девчонка.

– Ясенька, вы простите, сегодня какой-то ненормальный день. – Тамила заломила руки и посмотрела на Лидию.

Та поняла ее по-своему: налила чай новой гостье, хотя на самом деле это они все гостили, а Ярослава как раз-таки здесь жила, имела постоянную прописку и временную выписку.

– Благодарю. – Ярослава не стала присаживаться, приняла предложенную чашку в руки и вопросительно посмотрела на всех по очереди.

Тамила Ипполитовна решила взять разъяснительную часть на себя:

– Тут Степан Гаврилович запланировал дружбу с тещей, и как раз, ни раньше ни позже, объявился мой отец. После тридцати четырех лет!.. А еще вы с Кимом с такими новостями. Мы просто растерялись, а так-то мы решительно рады, очень, просто несказанно рады.

Но ее красивое лицо не выражало радости, скорее выглядело обеспокоенным.

– Вообще-то, мам, мы с… с товарищем генералом договорились, поэтому и придержали новость с женитьбой, – сообщил Ким, снова хватаясь за яблоки. – Мы же не знали, что сюрприз будет не один.

– Хм. Я человек военный, потому против колбасятины и за точность: это я придумал мириться с вашей бабушкой, хоть ни разу с ней и не ссорился, и приготовил сюрпризон, которого и поджидаю. А ты, Ким Степаныч, на тот момент не располагал данными, примет ли Ярослава Мстиславна твое предложение. Так что не выдумывай лишнего, это же не цирк.

– Хватит пустой болтовни! – Влада глубоко вздохнула, отставила чашку с недопитым чаем и поднялась из-за стола. – Пошли к бабушке. Что-то долго они там. Как бы от переизбытка чувств… ну… сами понимаете…

Все разом заволновались, ринулись в коридор. Ярослава осталась озадаченной: она ждала расспросов, обмороков, слез, а получилось, что им не так и интересно. Наверное, это правильно: каждый должен заниматься своей судьбой. Она не до конца простила Кима, но уже любила его, как прежде. Вернее, она всегда его любила, просто не разрешала себе в этом признаваться.

Тамила Ипполитовна на этот раз шла по коридору впереди мужа, выпятив бюст, будто только что водрузила красное знамя на Рейхстаг. Она чувствовала себя именинницей, но на всякий случай проверяла спиной наличие крепкого тыла. Ким пробирался за отцом, процессию замыкали Влада с Лидией Павловной. Дверь в комнату Аполлинарии Модестовны оказалась не просто прикрыта, а заперта на ключ. Тамила подергала, внутри заворочалось неприятное. Генерал оттеснил ее, приложился ухом к полотну, надавил… и едва не провалился в отворившуюся пещеру. Баронесса стояла на пороге, охраняя пространство от пришельцев. Ее острый и бледный указательный палец прижимался к губам, призывая не шуметь, а полуприкрытые глаза плавали: смотрели на них и вроде не на них. Влада с удивлением заметила, что они ярко-карие, коньячные, а вовсе не как вареное мясо. Степан Гаврилович привстал на цыпочки и заглянул в комнату поверх тещиной макушки. Ипполит Романович спал на кровати, свернувшись аккуратным стареньким мальчиком. Генеральша удовлетворенно кивнула, обняла своих и повернула назад. На кухню возвращались уже шепотом, ставили ступни по одной линеечке и ступали с носка на пятку.

– Тс-с, дедушка спит, – объявила Владлена Ярославе.

Когда все снова уселись на старые места, в дверном проеме возникла Аполлинария Модестовна.

– Прошу простить. Ипполит Романович устал с дороги и прилег вздремнуть. У вас, надеюсь, ничего срочного? Мне, право, неловко, что пришлось держать вас всех на кухне, но нам требовалось поговорить с супругом наедине. Это непростительно, но все же умоляю снизойти. – Она покаянно наклонила голову.

– Да что вы, мадам, мы только рады. – Тамила вскочила, неожиданно для себя обняла мать, и баронесса ей ответила крепкими, совсем не старушечьими объятиями.

– Доченька моя любимая, как же я рада, что papa вернулся!

– И я, – выдохнула Мила вместе со всхлипом.

– И я! – Владка не выдержала, тоже подбежала к ним и обняла обеих.

Три женщины немножко постояли и наконец расцепились.

– Ну, мадам, расскажите же нам все! Что говорит papa? Где он был? Он совершенно обеспамятел?

– Да какая разница, Тасенька? Он мало что помнит, путает… Главное, он вернулся, он дома! – Баронесса выдохнула и тяжело опустилась на стул.

– Да я к тому, чтобы снова его не потерять.

– Все во власти Господа нашего.

– Да не потеряем. Уже много было потерь. Теперь наступило время все находить, – оптимистично заявила Владка.

– Верно, доча, – хмыкнул генерал.

– Верно, Степан Гаврилович. – Теща обернулась к нему впервые за всю жизнь и также впервые назвала по имени-отчеству. – Вы простите меня. Я была так жутко неправа. Надо уметь прощать и понимать, это ведь и означает любить.

То ли тем июньским вечером звезды сложились по-особенному, то ли пророки необыкновенно удачно сыграли очередную партию в человеческие судьбы, но всем захотелось встретиться с кем-то, отодвинутым на галерку. Кебирбану сидела на краю арбы, высокая стерня щекотала босые, как в детстве, ноги. Сзади рысили два грозных алабая, изредка перелаивались, отпугивая волков. Ночной ветер – самый мудрый из всех советчиков – нашептал ей навестить сестру, грозную колдунью Карасункар, и теперь каурая мерно помахивала хвостом, а старый Ермолай мурлыкал под нос заунывную песню.

Дорога вилась в обход деревушки, над откосом, куда кто-то нерадивый уронил корявое бревно – ни проехать ни пройти. Пока старик распрягал лошадь, привязывал корягу к упряжи и оттаскивал в сторону, пока снова запрягал, минула полночь. Темные тучи, собравшиеся с вечера, куда-то разбежались легкомысленными девками на гулянье. Дальше покатили под масляной луной и яркими звездами, отдохнувшими, принарядившимися, выспавшимися за пасмурный вечер.

Зинат ушла из их с Полатом дома в голодном году, сказала, что черному ястребу пора расправить крылья над родной степью и защитить свой народ. Кебирбану подумала тогда, что ей просто претит объедать семью за их и без того тощим столом, но удержать, уговорить не хватило сил и совести: дети стали прозрачными, муж едва волочил ноги на свою бесполезную службу, каждый день на их улице кто-нибудь умирал и никому не накрывали поминального стола. Люди снимались с места и уходили к Бухаре, Самарканду, где не лютовали зимы и земля родила не одну траву для табунов, но и прокорм для человечьего племени. Тогда, грешным делом, подумалось, что Зинат тоже нацелилась на юг, а разговоры про крылья – для отвода глаз. Кебирбану пожелала сестре счастья и пошла выкапывать лук. Однако через полгода к ним постучался высокий джигит во всем черном и молча протянул мешок. Полат раскрыл его и ахнул: две курицы, масло, курт, мешок крупы и кусок курдюка. К ним в руки попало богатство. Так они поняли, что колдунья жива и занята полезным делом.

В то время Кебирбану еще любила Полата – сквозь голод и бесконечные хлопоты, невзирая на его непригодность, болтливость и привычку ставить на главное место чепуху. Будь с ней рядом сестра, наколдовала бы, заворожила, прилепила… Но Карасункар правила чужими судьбами, тень от ее крыльев не доставала до седого Иртыша, до шустрого купеческого Семипалатинска.

Для Кебирбану муж старел непозволительно быстро: не физически, а душой. Он продолжал жить то ли в царской Москве, то ли в юрте под Айнабулаком, но точно не сейчас. Он не понимал, что рядом не глупая и наивная девчонка, а зрелая и просвещенная передовичка советского производства, что она с ним на равных, ее есть кому поучить и без него. Полат привык смотреть на жену как на отсталую, но милую игрушку в своей постели, а теперь отсталым стал он сам, а что до игрушки – какие уж тут игрушки!

Годы катились натруженными телегами. Осенние листья садились на иртышские волны стайкой золотых чаек, снежинки праздновали зиму бесноватым дикарским танцем, талые воды бурлили, размывая трещины, отстирывая кровь с многострадальной земли. Кебирбану мудрела, больше не спрашивала совета у мужа, не ждала от него ни подарков, ни обещаний, ни супружеских ласк. Она уже не любила своего Полата-мурзу, просто терпела. Вернее, снисходила к нему, как к еще одному ребенку – приемному. Умные люди давно просветили, что русским вторых жен не положено, получалось, что он ее обманом взял всего лишь в наложницы. Та обида, конечно, затерлась новыми горестями, но и под спудом тлела, не желала угасать.

Старший сын вырос и женился. На свадьбу любимого племянника пожаловала дорогая гостья – Зинат с солидным коржуном[53] подарков, связкой оберегов, лисьей лапкой и узорным текеметом[54], который надлежало класть под перину новобрачным для плодовитости. Сестры крепко обнялись и проговорили целую ночь, а потом еще одну после тоя[55] и еще одну – последнюю, пока Карасункар ждала повозку ехать к себе. Кебирбану стала инешкой[56], через год родился внучок – медноволосый, с глазами цвета волчьего цветка[57]. Полата новая роль совершенно не интересовала. Дочь тоже выпорхнула замуж, подарила малышку Арайлым, удивительно похожую на полузабытое детское отражение самой Кебирбану в крохотном озерце у подножья безымянного холма.

Та вода давным-давно утекла, а вместе с нею и любовь. Теперь она жила не у хилого ручейка, а на полноводном Иртыше, но в его зеркале уже не девчушка с толстенными косами и удивленно изогнутыми бровками – там апайка с морщинами вокруг глаз, с опущенными уголками неулыбчивого рта и усталыми руками матери троих детей. Раньше казалось, что богатый и образованный муж сумеет позаботиться о ней, теперь выходило, что это ей надо думать о нем и о его недалекой уже старости.

Остыв, отпустив мечты, чтобы плыли вдаль по течению, Кебирбану думала, что вместе с ними отчалило от ее пристани все голодное, злое и вероломное, но тут пришла война и забрала всех трех мужчин: старший сын погиб, младший попал в плен и до сих пор где-то томился, муж вроде выжил, но почему-то не возвращался к ее шаныраку. Она жила с келин[58] и внуками, дочь гостила часто и подолгу. Они да тяжелая ежедневная работа спасали от тоски.

Весной сорок шестого она случайно встретила старого Ермолая на семипалатинском базаре, он продавал катанки, она меняла рыбу на муку. Они разговорились. Живо вспомнился Айнабулак и первый тихий шепоток из уст белого мырзы: «Полли, я хочу домой». Он тогда бредил или думал, что она не понимала по-русски… Да какая теперь разница? Страшно, до ледяного покалывания в груди захотелось увидеть Зинат, повспоминать. Мудрая Карасункар укажет, в какую сторону смотреть.

Они сговорились с Ермолаем и поехали в степное логово ведуньи на безымянный островок посреди Иртыша, не такой огромный, как Полковничий, но вполне приличный, чтобы держать на нем овец и коз.

Летом в степи не бывает настоящей темноты. Это в далеком Верном горы закрывали небо и забирали себе до капельки лунное серебро, кутали его в облака и убаюкивали. В те края мгла опускалась густым киселем – хоть ложкой черпай – и была важной и влажной, тягучей и ласковой. Степные же ночи светлы, как рысьи глаза. Ветер уносил темень вместе с ковыльими перышками, шакальими песнями и жарким потом слившихся под обрывом любовников. Остаток мглы тонул в реке, захлебывался в покрашенных луной волнах и разбивался о желтые пески.

Возница почмокал губами, останавливая лошадь на просеке, подозвал собак, угостил и наказал сторожить добро. Ночной берег вздымался над плесом вражеским войском. Кебирбану спрыгнула с арбы и стала подбираться к нему сквозь заросли. Не знавшие сна репейники выжили отсюда безобидные травы и теперь цеплялись и жалили змеями, ранили и тихонько смеялись голосами сверчков. Ермолай распряг коня, стреножил и отправился за ней с мешком в одной руке и охотничьим ружьем в другой. Под широкополой ивовой шапкой примостился маленький причал, возле него болталась сонная лодка. Старик отвязал ее, загрузил внутрь поклажу и опустил в воду весла. Через полчаса тупой нос ткнулся в шелковый песок островка.

Зинат встретила сестру у костра, они обнялись.

– Тун жарык![59] – рассмеялась Кебирбану. – Ты вообще не спишь или знала, что я прибуду?

– Сейчас полная луна, спать нельзя, надо рвать тархун и иргу.

– А днем нельзя?

– Днем я обирала барбарис и волчью ягоду. Тебе повезло застать меня, нынче второй амал[60], надо копать корни, рвать листья. В мушел[61] Cобаки травные силы крепкие. Потом, как луна повернется другой щекой, станет поздно.

– Все верно: ты вообще не спишь!

Зинат нырнула в зев своего жилища – то ли землянки, то ли шалаша, – вернулась с угощением: вяленой кониной, куртом, нежным козьим сыром и лепешками. Они сели вкруг огня, Ермолай подкинул сучьев и повесил на треногу старинный медный чайник. Потекла неспешная беседа про городское житье-бытье, про детские хворобы и кусачие базарные цены. Про себя колдунья не рассказывала, у нее тыю[62].

Через полчаса или час восточный берег замерцал розовым туманом, проснулись и засуетились разбуженные речным ветром ветви. Сытый Ермолай уполз под соседний куст вместе с висевшей на рогатине корпе[63], Зинат окликнула его и показала на спавшую у огня вместо кошки старую, но добротную шинель.

– И как, грустишь, что он не пришел? – спросила она, собирая взглядом лоскуты уползающей ночи, будто намеревалась их сшить, как Мыстан[64] сшивала земные трещины.

– Ты о ком?

– Ты больше не увидишь младшего сына, но не грусти о нем. Он здоров, сыт и хочет остаться в чужом доме, там, где сейчас. Так лучше и ему, и всем вообще. У него все будет хорошо. Не зови его, отпусти всем материнским сердцем. Пусть живет счастливым. И знаешь… кажется, он станет там богатым. Только мы этого никогда не увидим, так хоть порадуемся издали.

– Я очень хочу тебе верить. – Кебирбану опустила глаза и тайком вытерла слезы.

– А Полат дома. И ему тоже хорошо.

– Я рада, если так. Но где же дом?

– Как где? Рядом с байбише. Он нездоров, он не помнит, что было. Это лучшее, что с ним могло случиться в старости. Хочешь его забрать?

– Забрать? – Глаза Кебирбану поймали отблеск догорающего костра и стали алыми, как у степной волчицы. – Нет, не хочу. Если ему хорошо, если не надо больше о нем заботиться, то пусть остается с ней. Мне надо растить внуков, помогать снохе, дочери. У меня семья, мне не одиноко.

По воде зашлепали разноцветные русалочьи хвосты рассвета. Зинат вытащила из холщового мешочка кумалаки[65], но старые глаза не могли различить начертанных на них рун. Она, не глядя, перебрала их и вернула на место.

– Трудно жить с человеком, который не помнит, – медленно и грустно промолвила колдунья. – Если ты не хочешь держать его рядом, если тебе покойно без него, то пусть лучше остается там, где сейчас.

– Я не желаю ему зла. Если Полату нужна моя забота, то я пойду и приведу его. Но если ему хорошо, то мне хочется подышать для себя.

– Дыши, сынлим[66], дыши. Каждой женщине надо немного дышать для себя.

Небо стало совсем светлым, над головой, в густых ветвях, замерцали птичьи голоса. Кебирбану оглядела остров – большой, зеленый, похожий на райский сад. Хорошо здесь жить и ни о чем не думать. Карасункар в лишнем не нуждалась, а малое легко добывала своим трудом. Остаться бы с ней до скончания веков, смотреть на реку, на тайнопись ласточкиных гнезд, заросли тальника у воды, бревенчатую избушку егеря за толстыми стволами. А зимой – на снег, белое полотнище степи, на котором буран рисует легкими завитками завтрашний день.

– А что, если дочь захочет его увидеть? – перебила ее мечты старшая сестра.

– Дочь? Если хочет, то всегда может написать. Или съездить. Это ведь ее отец и ее жизнь. Зачем мне думать обо всех и всем?

– Верно. – Зинат распрямилась, позволив наконец разглядеть свой причудливый наряд – длинную, отороченную беличьими хвостами хламиду. На груди висела связка тумаров[67], руки опоясывали деревянные и кожаные бизилики[68]. Такая живая, гибкая, свежая, как будто не прожила все эти годы, а пролетела над ними ястребом или проплыла мимо на своем острове. – Пойдем, отведу тебя в дом, приляжешь. Завтра еще поговорим, полечу тебя, внукам нужна здоровая и сильная ажека[69].

Кебирбану поднялась и последовала за хозяйкой. Они вошли в просторную и сухую землянку с кошмой на полу и огромной печью посередине. Тепло, наверное, в такой. Пахло жусаном и кислым молоком, совсем как в юрте, где началась ее любовь. У стены лежала стопка одеял, перед ней низенький круглый стол с чернильницей, пером и бумагой.

– Ты… ты разве умеешь писать? – удивилась Кебирбану. – И кому ты пишешь?

– Никому. – Могучая Карасункар смущенно пожала плечами. – Я только песни сочиняю. – Она повернулась, чтобы выйти.

– Скажи мне, только честно, – раздавшийся сзади голос был не таким как раньше – он звенел забытыми струнами. – А ты ведь мне приворожила тогда Полата, да? Помогла ведь? Это ведь все твои снадобья? Ведь чудес-то не бывает?

Зинат повернулась и посмотрела долгим взглядом на свою гостью:

– Я вылечила Полата-мурзу от каракурта. Каракурт – это верная смерть. А я смогла! Вот настоящее чудо. И об этом люди до сих пор шепотом рассказывают друг дружке в далеких аулах. А для любви… для любви никаких приворотов не существует.

И все-таки тем необыкновенным вечером Степан Гаврилович Чумков, сидя на кухне своей тещи и прислушиваясь, не проснулся ли и не бродит ли по коммунальной квартире его новоявленный тесть, все-таки он дождался адъютанта Павла с обещанным сюрпризом, или, как говорил генерал, «сюрпризоном». Звонок в дверь тренькнул неожиданно громко, все настороженно замолчали. Двухтактное сокращение сердца, как положено, если визит предназначался старой баронессе. Лидия впустила Павла с двумя молодцами в пропотевших гимнастерках. Они тащили объемный, тщательно сколоченный ящик на прочных канатах, предположительно в таких пираты Стивенсона прятали несметные сокровища.

– На кухню не стоит, Степан Гаврилыч, – отдуваясь, пробормотал адъютант. – Очень тяжелая. Надо сразу установить, а то потом вам тяжко будет.

– Но там… в комнате… – Тамила не успела договорить, потому что дверь, за которой изволил отдыхать Ипполит Романович, начала тихонько отползать в сторону, в щели пестрел фланелевый хозяйкин халат и любопытный профиль старого барона.

– Давайте пройдем в комнату, этот юный господин прав. – Аполлинария Модестовна легко поднялась с кухонной табуретки и взяла Владу под локоток. В ее жесте не присутствовало немощи: так не опирались на более молодую и крепкую руку – так подружки приближались одна к другой, чтобы поделиться новостью не для всех.

Лидия прошла первой, включила свет, наскоро освободила место посередине, даже скатала и отодвинула к кровати ковер. Под руководством практичного Павла ящик очутился в комнате, начался процесс вызволения его из канатного узилища. Генеральша снисходительно взирала на суету, Аполлинария Модестовна подошла к супругу, остальные пытались содействовать. Ипполит Романович стоял в углу, не мешал советами и не тушевался. Он вел себя точно так, как следовало хозяину после долгой отлучки из дому. Наконец маленькая бригада разобралась с путами, ящик открылся, из него вылез пухлый кокон: снаружи линялые и местами продранные портьеры, куски обиженного жизнью тюфяка, под ними тяжелое – некруглое и неквадратное, придуманная форма без названия и, скорее всего, без практичной пользы. Лидия освободила от безделушек старый комод, солдатики водрузили на него кокон, освободили от шелухи каменную подставку, чтобы не шаталась и не скользила, напоследок попросили воды и ушли на кухню вслед за Ярославой. Через минуту хлопнула входная дверь. Павел тоже откланялся, незаметно подмигнув своему генералу.

Степан Гаврилович с Кимом осторожно распутывали «сюрпризон», Влада с Лидией Павловной помогали: придерживали, собирали в узел отшелушившиеся хлопья и лоскуты. Тамила и ее родители смотрели из зрительного зала. Тряпье сползало с сюрприза заскорузлым струпом, и вот уже под ним показался кусочек сахарной плоти, бело-розовая, протянувшаяся из прошлого рука. В ней багровело зернистое, гладко отполированное яблоко. На поверхность всплыла голова с греческой прической под обод: волосы ложились крупными кудрями, густые и тяжелые. Выточенные в розоватом камне шея и плечи казались живыми, с убегающими в глубину прожилками. Мраморная туника ниспадала широкими живописными волнами, под ней просматривалась круглая коленка, наружу выступала обутая в сандалию ступня с аккуратными пальчиками, на каждом старательно выпиленный ноготок. Богиня сидела на отполированном куске порфира, по нему наискось бежала гравировка: «Из приватной коллекции барона Романа Витольдовича Осинского». Полнокровная и царственная, уверенная в собственной неотразимости нынче и навсегда, Персефона Ликующая вернулась домой, совсем чуток отстав от своего хозяина.

– Стенюшка! Откуда это? – выдохнула Тамила Ипполитовна и протянула руку, чтобы потрогать мрамор.

– Там… такой прелюд… В общем, нашли мы ее в богатом доме под Хемницем. Хозяев нет, всякие вещи помпезные есть… А потом мне показали это. – Генерал ткнул пальцем в надпись. – Я решил привезти назад, раз это ваше.

– То есть покупатель бежал из России и вывез коллекцию в Германию, а теперь она вернулась назад? – Тамила прикрыла ладошкой рот. – Таких совпадений не бывает.

– Кхм, кхм… – Ким показал глазами в сторону безнадежно счастливой парочки – своих деда и бабки.

Любопытный ветерок отодвинул занавеску, чтобы тоже взглянуть на Персефону. С улицы потянуло дымком: в соседнем заведении жарили шашлык. В коридоре раздались голоса прибывших с дач, или просто с прогулок по набережной, или еще бог весть откуда.

– А… а почему она здесь, Аполлинария Модестовна? Вы разве не передали ее Тасеньке в день венчания? – Ипполит Романович говорил тихо, как будто шелестела страницами история. – Пусть Степан Гаврилович непременно заберет ее, не следует ей у нас оставаться.

– У нас, – эхом повторила баронесса. И еще раз: – У нас…

– Хм, венчания, говорите, – задумчиво протянул Чумков-старший.

– Почему? – влезла Влада. – Объясните потолковее.

– Потому что, деточка, эта скульптура сохраняет вечную любовь между матерью и дочерью. Она наследуется по женской линии. Чтобы взрослая дочь почитала свою мать, а мать нежно любила выросшую дочь, как в те дни, когда та лежала в колыбельке. Значит, скоро эта вещь перейдет вам. Матушка непременно должна подарить ее. Вы уж проконтролируйте, Степан Гаврилович, нижайше вас упрашиваю.

– Любовь матери и дочери – Деметра и Персефона, – завороженно повторила Тамила. – Мне говорила об этом покойная бабушка Исидора Альбертовна.

– Мам, а что же ты молчала?

– Прости, котик, я решительно не придавала тогда значения.

– Так, значит, скоро это будет моим? – Влада обрадовалась: скульптура явно пришлась ей по душе.

– Вы получите ее в свою новую семью, это традиция, – авторитетно заявил Ипполит Романович.

– Отлично! – Его внучка засмеялась и подмигнула отцу.

– Ты заберешь эту бабу, дочка. – Генерал кивнул на Персефону. – Я ее нашел, я ее сюда притащил, так что теперь я тебе обещаю.

– Счастье, счастье-то какое! – Лидия прижала руки к лицу и разрыдалась. Казалось, она понимала больше других.

Над городом прогрохотало, и тут же забубнил дождь. Из открытого окна повеяло животворящей влагой и еще чем-то без названия. В двери возникла Ярослава со стопкой тарелок, ей надоело ждать приказа Лидии, а все голодные и какие-то сами не свои. Она поставила посуду на стол и залюбовалась изваянием. Вот он, оказывается, каков долгожданный сюрприз. Ничего себе!

– Кто такая эта Персефона и что она делает? – осторожно спросила Яся у Кима.

– Что делает? Она просто смеется, и тому решительно масса поводов! – ответила Тамила вместо сына и обняла одной рукой свою мать, а другой – дочь.

Present – подарок (фр.). – Здесь и далее примечания автора.

Рoudreuse – туалетный столик (фр.).

De gustibus non est disputandum – О вкусах не спорят (лат.).

Grand prix – большой (главный) приз (фр.).

Рardon – извините. Рlaisir – удовольствие. L’amour – любовь. Toujours – всегда (фр.).

Мadame – госпожа (фр.).

Мonsieur – господин (фр.).

Le petit déjeuner – завтрак (фр.).

Сher ami – сердечная подруга (фр.).

La désolation – горе, беда (фр.).

Selon l’étiquette et vous apprendre des bonnes manières – согласно этикету и научить вас хорошим манерам (фр.).

Recommendation – рекомендация (фр.).

Table d’hôte – хозяйский стол (фр.).

Бигер-шай (в переводе с удмуртского «татарское кладбище») – древние могильники на севере Удмуртии.

Гырыны-потон – у северных удмуртов главный праздник народного календаря, посвященный началу весенней страды.

Ага-Парем (Ага-Пайрэм) – у марийцев праздник, посвященный окончанию посевной.

Паксязыр-ава (Пакся-зырава) – у коренных поволжских народов божество, охраняющее поле, хозяйка поля.

Аполлинария Модестовна ссылается на русский литературно-педагогический памятник начала XVIII века, подготовленный по указанию Петра Первого, – «Юности честное зерцало».

Disposition – диспозиция (фр.).

On ne fait pas d’omelette sans casser les œufs – Не сделаешь яичницы, не разбив яйца (фр.).

Le petit poisson deviendra grand – Из маленькой рыбки вырастет большая щука (фр.).

Gourmandises étranger – иностранные деликатесы (фр.).

Барымтачество – конокрадство.

Байговать (то же, что устраивать байгу) – конные скачки у тюркских народов.

Comme il faut – как надо, как следует (фр.).

Из воспоминаний начальника инженеров крепости генерала-майора Степана Лидерса.

Ды яшчэ ж ноч – Да еще же ночь (белорус.).

Пераапранацца – переодеваться (белорус.).

Живуц разам, тому што так атрымалося – Живут вместе, потому что так получилось (белорус.).

Les oreiller et couverture – одеяла и подушки (фр.).

Балба́л – тип каменной бабы; небольшой, иногда обработанный каменный столб. На Алтае и в Туве относятся к II веку до н. э. – VIII веку н. э.; в Центральной Азии к VI–IX векам; балбалы обычно устанавливались цепочкой у курганного надгробия в Казахстане, Туве, Монголии.

Жусан (то же, что и артемизия) – полынь (каз.).

Алпамы́с – батыр (герой-богатырь), центральный персонаж одноименного эпоса тюркских народов: казахов, узбеков и каракалпаков (Алпамыс), башкир (Алпамыша́), татар (Алпамша), западносибирских татар (Алып Мямшян), алтайцев (Алып-Манаш).

Аруа́х – покровительствующий дух умершего предка, а также пророка, святого, знаменитого человека.

Урус – русский (искаж.).

Жилан – персонаж тюркской мифологии, птица, отвечающая за чадородие, а также забирающая души умерших.

Самрук (Симург) – в иранской мифологии вещая птица. Иногда Симург выступал орудием судьбы. Способность Симурга исцелять – отголосок древнейшего евразийского мифа об орле, принесшем на землю побег древа жизни с неба или со священной горы.

Шолпы – подвеска с многочисленными бляшками или монетами. Женщины заплетали их в косы и украшали серебряными (иногда позолоченными) медальонами или лентами.

Джут – массовый падёж скота, вызванный обледенением пастбищ или обильным снегопадом, затрудняющим выпас.

Шанырак – конструктивный элемент, увенчивающий купол юрты в виде решетчатой крестовины, вписанной в обод. Предназначен для удерживания боковых элементов купола – уыков – и создания проема для попадания солнечного света и выхода дыма от очага.

Енлик и Кебек – герои казахской социально-бытовой поэмы о любви джигита Кебека и красавицы Енлик, о трагической гибели, на которую их обрекли жестокие обычаи.

Пе́ри – в персидской мифологии фантастические существа в виде прекрасных девушек, позднее сохранившиеся в преданиях у тюркоязычных народов Малой и Средней Азии, Северного Кавказа, Закавказья, Поволжья и Южного Урала.

Жезтырнак, или Жез Тырнак, – женский злой демонический персонаж казахской мифологии и некоторых соседних с ними тюркских народов. Обычно представляется в облике красивой молодой девушки или женщины с медным носом и медными когтями, обладавшей злобным характером и невероятной силой.

Дастархан – в Средней Азии, а также у некоторых других народов Востока скатерть, используемая во время трапез; сервированный стол. В европейской культуре дастарханом принято также называть не только сам стол, но и вообще весь среднеазиатский обеденный ритуал.

Ие – да, хорошо (каз.).

Албасты́ – женский демонический персонаж в мифологии тюркских и некоторых соседних с ними народов. Обычно представляется в виде уродливой обнаженной женщины с длинными распущенными желтыми волосами и обвислыми грудями. Иногда образ албасты дополняли третий глаз и длинные когти.

Женге – сноха, женгелер – сно́хи (каз.).

Баксы – служитель культа (жрец) в тенгрианстве. Иногда так называли сельских целителей.

Карасункар – черный ястреб (каз.).

Башибузук (дословно «со сломанной головой» – баши бузук) – название иррегулярных войск в Османской империи. Осинский употребляет слово в распространенном значении «восточный, мусульманский разбойник».

Керемет – замечательно (каз.).

Байбише – старшая жена (каз.).

Коржун – казахский национальный атрибут торжества, расшитая сумка с двумя карманами; его наполняют подарками и сладостями.

Текемет – войлочный ковер с расплывчатым узором из натуральной шерсти.

Той – пир, празднество (каз.).

Ине, инешка (иск. каз.) – свекровь.

Волчий цветок – люпин синего цвета.

Келин – сноха (каз.).

Тун жарык – светлой, или доброй, ночи (каз.).

Амал – действие, в данном контексте фаза Луны (каз.).

Мушел – двенадцатилетний летний цикл летоисчисления у казахов. Подобно китайскому зодиаку, каждому году в мушеле соответствует животное. Вариант тюркского календаря, по мнению некоторых исследователей, восходит к тенгрианскому календарю.

Тыю – запрет.

Корпе – одеяло.

Мыстан – ведьма, колдунья. В казахском фольклоре сшивает трещины земли на ее обратной стороне.

Кумалак – круглые камешки, бобы или катышки для гадания у казахов. Встречаются кумалаки как с нацарапанными рунами, так и без них.

Сынлим – казахское обращение женщины к младшей по возрасту, сестренке.

Тумар – амулет (каз.).

Бизилика – браслет (каз.).

Аже, ажека – бабушка (каз.).