Кристина, когда волновалась, говорила быстро и неразборчиво — не всякий поймет. Костя Разумов Кристинку знал давно, со студенческих лет, но если она тараторить начинала, половины слов не мог разобрать. Однако Витя, Кристинкин муж и друг Кости, понимал жену всегда. «Неужели он все слова разбирает? — думал Костя. — Наверно, просто догадывается: привык к Кристинкиной болтовне».

Муркины были женаты уже шесть лет. Вопреки Костиному скептицизму (см. роман «Взлетающий демон Врубеля») Витин брак оказался счастливым. Кристина свои девичьи закидоны бросила, стихов больше не писала. Ее импульсивный характер уравновешивался Витиной рассудительностью и всегдашним его стремлением сохранить мир в семье. Они прекрасно дополняли друг друга. Сегодня они приехали в Талашкино к матери Кристины — просто отдохнуть. Но Кристинка, воспользовавшись тем, что внуком занимается бабушка, уже успела сбегать с утра в Теремок и вернулась взбудораженная новостью.

Собственно, новость эту — о том, что нашелся крест из коллекции княгини, однако даритель собирается передать его в церковь, — они уже знали. О ней и в Краеведческом, где Витя работал, говорили. Надеялись все же, что в связи с открытием музея «Русская старина» экспонат вернут туда. А сегодня в Теремке Кристине сказали: нет, уже все решено, уже передали в церковь.

— В музей «Русская старина» его не отдадут! Это предмет религиозного культа, православный крест, и даритель его передал церкви! — тараторила Кристина.

— А что за даритель? — поинтересовался Костя.

— Частное лицо, коллекционер, фамилия Кружков. Он какой-то олигарх, нефтью надутый, — презрительно махнула рукой девушка. — Или газом. Хочет грехи свои искупить — церкви передал Тенишевский крест — наш, музейный, ведь княгиня его для музея купила.

— Кристя, а крест точно Тенишевский? Он, что, из тех экспонатов, которые после революции в другие города раздавали? — Витя здесь был самый опытный музейный работник. Он уже почти десять лет служил в Краеведческом музее, но и историю «Русской старины» знал хорошо, подумывал о переходе туда. Подаренный городу княгиней Тенишевой музей «Русская старина» после революции был разорен, экспонаты распределялась по другим музеям страны. Из оставшегося многое пропало позже. В последние годы стараниями музейщиков-энтузиастов экспонаты стали возвращаться в Смоленск. Возвращение шло со скрипом, тем не менее кое-что удалось вернуть, и музей был вновь открыт совсем недавно.

Кристина вытаращила на мужа глаза. Это означало крайнюю степень возмущения.

— Вить, ну ты прямо как тот олигарх… Конечно, Тенишевский! Хотя вообще-то тут, понимаешь, странная история… — она запнулась, не сразу продолжив. — В списках переданных городу Тенишевой музейных экспонатов этого креста нет!

— А как же установили, что он Тенишевский? И вообще откуда он взялся?

— Взялся-то он издалека. Кружков, этот нефтяной магнат, выкупил его у коллекционера из Канады, некоего мистера-твистера. Кстати, Кружков про Тенишеву и не знал — просто увидел, что крест старинный, православный и явно из России вывезен. Решил вернуть и отдать церкви. Олигарх этот и сейчас спорит… очень хочет угодить попам, — Кристина усмехнулась. — Но крест точно Тенишевский! Наши, смоленские тут совершенно правы, никакого мухляжа с нашей стороны нет. В музейных списках этот крест действительно почему-то не фигурирует, однако имеется его фотография в архиве, с подписью, что из Тенишевской коллекции. Важно и то, что передано в архив фото креста вместе с другими фотографиями экспонатов из Тенишевской Скрыни. Причем, на другие предметы с этих фотографий есть документы в нашем музее. Фотографии хранятся в архивных материалах Ольги Базанкур, все они с ее личными сопроводительными записками, крест тоже. И она четко пишет, что это экспонаты из коллекции княгини Тенишевой. Наши, из музея «Русская старина», уже ездили в Петербург, сверяли, и копию фото сделали. Сама Таисия Кирилловна ездила. Говорит: тот самый крест у олигарха, что на фото, это совершенно точно. В Канаду, кстати, мог попасть разными путями еще сто лет назад — скорее всего, сама княгиня и продала: в эмиграции ей средства не лишние были.

— А что это за Базанкур? — Костя обрадовался, услышав знакомое имя. — Эта та, что у Тенишевой гостила, а воспоминания о благодетельнице оставила так себе, не самые лучшие? Стервозная, видно, была дамочка, из тех, кому палец в рот не клади. Я читал ее дневник в «Крае Смоленском».

Костя был журналист, с Муркиными дружил издавна. Он летом всегда жил у родителей в Талашкине и, узнав о приезде друзей, сразу к ним пришел.

— Да, петербургская журналистка, Ольга Георгиевна Базанкур. У княгини летом часто гостили культурные деятели из бедных — сразу откликнулась Кристина. Она была здесь главным знатоком Тенишевсого Талашкина, уже несколько лет проводила по музею экскурсии. — Любила Мария Клавдиевна благодетельствовать. А журналисты, как известно, люди благодарные. — В последнем предложении, конечно, содержался сарказм, Кристина сопроводила его презрительной ухмылкой. Она считала, что хорошо понимает журналистов: когда-то училась вместе с Костей Разумовым на отделении журналистики в Смоленском университете, а после второго курса университет бросила: разочаровалась в профессии.

— Ну, не так уж она и плохо о княгине пишет, — вмешался Витя. — Хотя, конечно, социальное расслоение сказывается, оно-то и вызывает обиду мемуаристки. Это естественное чувство. Слишком разный уровень жизни у княгини, наследницы мужа, крупного промышленника, и у третьеразрядной журналистки, которая едва концы с концами сводит. Естественно, нищая журналистка была поражена, наблюдая вблизи княжескую жизнь. — Виктор Муркин окончил исторический факультет и рассуждал как историк.

— Мне показалось, там не столько социальное расслоение, сколько обычные бабские разборки. Пардон, дамские. — На этот раз ухмыльнулся Костя, а Кристина обиделась.

— Да совсем не плохо Базанкур о княгине пишет! — воскликнула она, не замечая, что противоречит своему предыдущему высказыванию Теперь уже она решила защитить Ольгу Георгиевну как женщина женщину: мало ли, что журналистка. — С чего вы взяли?! Я хорошо ее дневник знаю. Она как раз счастлива, что в Талашкине отдыхает и княгине за отдых благодарна. А что не всегда ставит благодетельницу на самый высокий пьедестал, так, может, и не всегда нужно? Мне, например, ее воспоминания понравились. Ольга Базанкур самостоятельно мыслит и позволяет себе объективно смотреть на вещи.

С эмоциональной Кристиной спорить было трудно, и мужчины замолчали, хотя у каждого имелось собственное мнение. Дневник-то Базанкур все трое читали, но воспринимали, конечно, по-разному. И о княгине Тенишевой тоже — у каждого имелось свое представление.

Уже неделю Ольга Георгиевна жила в этом чудесном, райском месте и чувствовала, как с каждым днем поправляется ее здоровье. Сегодня ночью спина совсем не болела, она спала без привычных перерывов, и утром не хотелось вставать, на завтрак не пошла. В комнате было так хорошо… Ольга наслаждалась зеленым пейзажем за открытым окном, теплым ветерком, раздувающим занавеску. Приставленная к ней княгиней горничная принесла кофе в комнату. Клубника со сливками, вкуснейшие черные булочки, сыр…

После кофе Ольга села писать дневник. Она любила все записывать, ей доставлял удовольствие этот прекрасный процесс складывания слов в связный текст на бумаге. Кстати, и атмосфера в Талашкине располагала к такому неспешному записыванию, к размышлениям. Дома журналистка Базанкур была слишком загружена насущными делами: найти работу и заработать деньги себе на жизнь, организовать быт, обустроить жилье, выглядеть прилично и по возможности красиво, поддерживать связи в обществе — обо всем она должна была заботиться сама, в полном одиночестве, не рассчитывая ни на чью помощь.

«Какая жизнь здесь! — Волшебный, лёгкий сон по сравнению с тем ломовым возом, который представляет собою моё петербургское существование», — написала она и задумалась. Она сидела в своей комнате в Гостевом флигеле, смотрела в распахнутое окно. Ветка липы качалась совсем рядом, а вдалеке простирался парк, за ним озеро.

Ольга Георгиевна познакомилась с княгиней два года назад, в 1907-ом. Тенишева обратила внимание на ее журнальные публикации. Тема «Женщины в искусстве», главная в ту пору для Ольги Базанкур (такой псевдоним взяла дочь коллежского советника Гудкова, в замужестве Штейнфельд), очень интересовала и Марию Клавдиевну Тенишеву. В сущности, их первоначальный путь был во многом сходен. Ольга, также обладающая сильным характером, подобно княгине, вышла замуж только для того, чтобы уйти от родителей, но муж рано умер. Складывалось так, что последующую жизнь она строила исключительно сама, в одиночестве. Детей Ольга не имела, романы, которые заводила после смерти мужа, пытаясь вновь создать семью, оказывались неудачными. Знакомству с Марией Клавдиевной Базанкур очень обрадовалась. Оно было не только интересно само по себе, но и могло принести практическую пользу: одинокая и не имеющая постоянного дохода женщина с трудом находила источники заработка, хваталась за любое приглашение, а Тенишева слыла меценаткой. Так и вышло — княгиня пригласила ее прочитать в Париже лекцию на французском языке «Женщина в русском искусстве». Интересная командировка полностью оплачивалась княгиней. Французский, к счастью, Ольга знала прекрасно, а уж тема была у нее разработана на высшем уровне, это само собой.

В дальнейшем знакомство продолжилось, и вот теперь Тенишева пригласила Ольгу Георгиевну на два месяца в Талашкино — погостить, отдохнуть. Это была обычная практика: княгиня часто приглашала к себе малообеспеченных деятелей культуры, устраивая им что-то вроде длительного санаторного отдыха.

Сказать, что Базанкур обрадовалась — не сказать ничего. Возможно, это приглашение станет для нее спасением. В этом году ей стукнуло тридцать лет, не так и много, но в последнее время, сломленная возом проблем и неудач, она начала болеть. Отдых был насущно необходим. А Талашкино даже превзошло ожидания, оно оказалось раем земным.

Возможно ли, что ей целых два месяца ни о чем не надо будет заботиться?! И жить в этих прекрасных условиях совершенно бесплатно. Как ей повезло!

«Конечно, это не простое везение, — размышляла самолюбивая Ольга. — Я это заслужила своим трудом, — тем, что я сделала для просвещения и культуры… Если бы не мои личные достижения, княгиня никогда не пригласила бы меня сюда». Вместе с тем, она сознавала, что кроме Тенишевой никто не стал бы ей в нынешних обстоятельствах помогать, и испытывала чувство благодарности.

Ольга Георгиевна получила образование в гимназии, а потом на Высших Педагогических курсах в Петербурге. Она считала себя в родной семье лишней, нелюбимой и при первой возможности, не раздумывая, выскочила замуж. После смерти мужа осталась одна и без денег. Ольга была интеллектуалка, начала писать в журналы, однако статьи брали очень редко, на жизнь не хватало. Это был ужасный период, приходилось и голодать. Писательница Лухманова взяла ее к себе секретарем и помогла пробиться в качестве журналистки. Появившийся заработок был мал и нестабилен, Ольга Георгиевна постоянно искала подработку. Довольно скоро удалось устроиться преподавателем в школу для детей рабочих при Экспедиции по изготовлению государственных бумаг. Преподавательская работа ей нравилась, однако место в школе требовало ежегодного переоформления, над Ольгой всегда висел риск его потерять. Чувствуя непрочность своего материального благополучия, Базанкур бралась за все. Она много писала в журналы и газеты по проблемам образования и культуры, находила и другие темы — часто только ради гонорара. Два раза Экспедиция посылала ее в европейские командировки — для изучения педагогического опыта. Так что интересы у них с Тенишевой сходились; обе женщины активно действовали в области просвещения. Разница состояла в том, что существование Ольги Георгиевны требовало постоянных забот о материальных ресурсах в то время, как Тенишева благодаря наследству мужа могла о них не заботиться. И это была большая разница. Княгиня, однако, испытав в молодости период если не нужды, то отсутствия богатства, положение Ольги хорошо понимала.

— Доброе утро, Ольга Георгиевна!

— Здравствуйте, Екатерина Константиновна!

Княгиня Святополк-Четвертинская, Киту, как называла подругу Тенишева, улыбаясь, остановилась на тропинке перед открытым окном.

— Хорошее нынче лето! Маня сегодня за завтраком предлагала во второй половине дня поехать в заливные луга. Надеюсь, и вы с нами поедете? Так что до встречи!

Последние слова Четвертинская проговорила уже почти на ходу.

Княгиня Святополк-Четвертинская, в девичестве Шупинская, была близкой подругой Марии Клавдиевны, тогда еще Манечки, с детских лет, но в Талашкине они стали неразлучны. Это наследственное имение принадлежало некогда Шупинским. После развода с мужем Екатерина стала активно развивать хозяйство, вводить самые современные технологии, но средств на преобразования не хватало. Продав Талашкино разбогатевшей в результате брака с крупным промышленником Тенишевым подруге, Киту осталась здесь жить, ей принадлежала половина господского дома. Она по-прежнему занималась сельским хозяйством и вела его образцово. «Говорят, будто в ее неудачном замужестве трагическую роль сыграла мать», — вспомнила Ольга Георгиевна… Мать Екатерины Константиновны, светлейшая княгиня Суворова-Рымникская, по третьему мужу, жила здесь же, в Талашкине, вместе с дочерью. Базанкур уже познакомилась с этой приятной пожилой дамой. В молодости она слыла незаурядной красавицей, за ней ухаживали цари, в свете об этом помнят…

Ольга усмехнулась, вспомнив услышанную от княгини Суворовой-Рымникской историю. Это странное имя, Киту, дал ее дочери сам император Александр Третий. Маленькой девочкой Китти Шупинская прогуливалась по Дворцовому парку вместе с матерью и тогда еще цесаревичем Александром. Девочка, играя, куда-то убежала. «Китти, Китти!» — безуспешно звала мать. «Киту!» — громким басом присоединился и цесаревич. На этот зычный голос ребенок тотчас прибежал… С тех пор все близкие стали звать ее «Киту»…

Святополк-Четвертинская уже исчезла за постройками, а Ольга Георгиевна по-прежнему рассеянно смотрела в окно. Как разнообразна здесь зелень: травы, деревья, цветы — каждая былинка обладает индивидуальностью, и все вместе дышит покоем, все дарит счастье. «Это прекрасное чувство близости к природе я испытывала и прежде, — подумала Ольга. — Но за последние годы я слишком устала, чувства атрофировались».

Недостаточность средств сильно отравляла ее петербургскую жизнь… Вечная боязнь за свое материальное благополучие: необходимость производить мелкие денежные подсчеты, выявлять нехватки, искать и добиваться источников заработка — оскорбляла выросшую в относительно обеспеченной семье и оставшуюся без средств женщину, она остро переживала свою нищету. Здесь, в Талашкине, она впервые за долгое время могла не заботиться о деньгах. Проводив взглядом Святополк-Четвертинскую, Ольга все еще сидела перед окном, задумавшись. Сознание, что ей не надо ничего считать и добывать, за нее все сделают и принесут, было новым и захватывающим. «Ах, если бы пожить так подольше, здесь я воскресаю!» — записала она в дневнике и опять подняла глаза к распахнутому окну.

Оживляя пейзаж, по дальней тропинке прошел Василий Александрович Лидин, он что-то говорил горничной Лизе, семенившей рядом. Накануне Базанкур не без удивления узнала, что официальная должность Лидина — руководитель оркестра балалаек. На деле же он занимался всем. Наряду с управляющим Иваном Ивановичем, Лидин устраивал практические дела в имении, вникал также в художественные увлечения княгини. Он давно уже стал в имении своим, незаменимым. Ольга Георгиевна с интересом наблюдала его бесконечную преданность Марии Клавдиевне. Не так проста была и Лиза. Вчера в разговоре с Ольгой Святополк-Четвертинская обмолвилась, что Лизу еще подростком «приставили к Манечке в качестве няни», с тех пор они вместе, у них сложились доверительные отношения.

Глядя, как Лидин и горничная быстро идут по тропинке, горячо обсуждая что-то на ходу, Ольга вздохнула: наверно, какое-то поручение княгини спешат выполнить… Неприятное чувство зависти кольнуло ее: для нее никто никуда спешить не станет, она не нужна никому. Уже привычная обида вдруг оживилась: все надо успеть самой, она гнется под тяжестью жизненной нагрузки. Ольга Георгиевна вспомнила предотъездные хлопоты и совсем опечалилась. Перед отъездом пришлось устраивать множество дел: переложить вещи на зиму, подготовить документы в школу к началу занятий, сделать отчет об экзаменах. Слава богу, ее ученики выдержали экзамен вполне удовлетворительно, но сколько было волнений! Каждый год во время экзаменов она страшно волновалась; в случае, если б учащиеся показали недостаточные знания, ей грозило увольнение. Ее могли просто не оформить на следующий год — так непрочно было ее положение в школе. Пока что Бог миловал, ее предметы сдавали каждый год прилично. Но она очень старалась, все силы отдавала…

Наконец, осталось собрать и уложить вещи в дорогу и достать билет. Все это время у нее болела спина, она почти не спала. Купить билет оказалось трудно, почти невозможно, каким-то чудом его достал Г., поклонник Ольги. Несмотря на давнее знакомство, замужества он не предлагал, поэтому Ольга относилась к Г. подозрительно, не верила в искренность его расположения и не хотела вспоминать о его помощи, не хотела даже признать ее. Вот и писем нет ни от него, ни от В. Пожалуй, с обоими нужно расстаться, не дожидаясь толчка извне. Она совершенно одна, она все делает сама. Ее и не провожал-то на станции никто — только Г., В. и Алина Ивановна, коллега по школе. А еще одна коллега, Елена Ивановна, уже сюда прислала письмо, что, мол, пришла на станцию, однако не сумела отыскать. Это ложь, конечно. «Ну зачем лгать, сказала бы прямо, — размышляла Ольга Георгиевна. — ведь я и сама знаю, что никому не нужна».

Как не похож здешний быт на ее собственный, к которому ей придется возвращаться через два месяца! Жизнь легкая, жизнь игра…

Пока что обе княгини, хозяйки имения, внимательны к ней. Вот, на заливные луга приглашают…

После обеда выяснилось, что едут втроем. Это была особая честь.

В Талашкине имелось шестнадцать экипажей — все очень удобные, каждый на свой случай. Придя заранее на конюшню, Четвертинская велела подготовить ландо, лошадей впрячь парой. До заливных лугов было всего двенадцать верст. «Долетим с ветерком, — думала Екатерина, — да и лошади пусть попасутся, в заливных лугах трава сочная». Княгиня Святополк-Четвертинская любила лошадей. Талашкинские конюшни она устроила еще до продажи имения Манечке и сейчас с удовольствием продолжала их обустраивать.

Сама она уселась возницей. Подошедшие вскоре Тенишева и Базанкур устроились в ландо. По дороге Мария Клавдиевна рассказывала Базанкур об ожидаемом вскоре приезде Рериха — художника, которого она очень любила и с которым легко находила общий язык. А сейчас, тем более, будет что обсудить: она приобрела несколько очень красивых вещиц из ризницы для своей Скрыни — так Тенишева назвала помещение, когда-то, еще при жизни князя, построенное в Талашкине для коллекции старинных вещиц. «Скрыней», по этому небольшому стилизованному домику, называла и саму коллекцию. Коллекция разрослась и давно вышла за пределы домика, а в кругу Тенишевой ее продолжают так называть. Теперь она занята созданием на основе Скрыни музея в Смоленске и продолжает приобретения. Рерих сумеет по достоинству оценить недавно купленные вещицы!

Ольге Георгиевне было интересно слушать про Скрыню. Ах, хотелось бы и ей посмотреть! Однако вслух она выражать это желание не стала. Доехали быстро.

Вот и заливные луга! Днепр здесь круто поворачивает, образуя полуостров, который каждую весну полностью заливает. Трава здесь растет высокая, сочная, ярко-зеленая. Тенишева любила свои заливные луга, нередко приезжала сюда с гостями, ей нравилось их восхищение. Сейчас она ожидала восторженной реакции от впервые приглашенной в Талашкино журналистки, и ее ожидания оправдались.

— Боже, какая красота! — воскликнула Базанкур, едва выйдя из повозки и оглядывая пейзаж. Послеобеденное солнце светило уже не слишком ярко, вдалеке Днепр огибал луга в виде сверкающей сизой ленты.

Дамы расположились на пригорке. Здесь было мягко и не жарко. В своих длинных широких платьях они полулежали, свободно раскинувшись. От Днепра шел легкий ветерок, освежающий июньскую духоту. Травяной ковер почти смыкался над ними. Сквозь шелковистую траву просвечивало небо. Французского бульдога Бульку Тенишева усадила рядом с собой, слегка поглаживая во время разговора. Черный, гладкий, упитанный бульдог балдел от счастья находиться радом с хозяйкой.

— Как я благодарна вам за приглашение в Талашкино! — искренне и быстро заговорила Базанкур. — Мне так хорошо здесь! Я просто ожила после своих петербургских забот… Вы знаете мои обстоятельства: все сама, все ценой больших усилий.

Екатерина усмехнулась и взглянула на Маню: пусть ответит.

— Конечно! — кивнула Тенишева. — Путь творческой женщины не бывает легок. Мое первое замужество вряд ли было счастливее вашего, оно меня сильно разочаровало. Вырвавшись от мужа, я поначалу жила с очень малыми средствами. Пыталась найти способ зарабатывать при помощи искусства — училась пению, собиралась поступить в оперу… пока не поняла, что там, чтобы пробиться, кроме голоса, нужны особые свойства, а я слишком горда, чтобы вырабатывать их. — Она запнулась и сменила тему. — А уж Екатерина Константиновна… Можно я расскажу немного о твоем замужестве, Киту?

Святополк-Четвертинская кивнула. Она давно не чувствовала печали при воспоминании о событиях молодости, ее история была достаточно хорошо известна в свете и тайны не представляла.

— Елизавета Ивановна, мать Киту, была дочерью промышленника Базилевского. В пятнадцать лет по большой взаимной любви она вышла замуж за богатого смоленского помещика Константина Шупинского, он стал отцом Киту, — начала Тенишева.

— Да, — кивнула Ольга, — Елизавета Ивановна рассказывала мне, что первый муж настолько ее любил, что даже одевал сам, не позволяя прикасаться ни к чему. Но увы, она овдовела в двадцать лет!

— Да, Шупинский умер от тифа, тогда же умер и лечивший его доктор, и служитель, который за ним ухаживал… Елизавета Ивановна очень горевала, но после этого начинается самое интересное, — продолжала Тенишева. — Она вышла замуж второй раз за человека тоже далеко не бедного, известного в России просветителя — графа Кушелева-Безбородко. Теперь уже она сознавала свою красоту, ее трудно было не заметить. В свете графиня пользовалась большим успехом, она блистала и при дворе. Случилось так, что граф тоже вскоре умер, оставив ей еще семь миллионов. И вот тут красавица-вдова пустилась во все тяжкие. Денег у нее было немерено, красотой обладала редкостной. Чем заняться? Граф оставил ей большую библиотеку — вы ее видели, теперь часть ее у нас в Талашкине. Она могла бы читать, учиться… Но графиня пристрастилась к игре. Она играла в Монако, в Баден-Бадене, спускала там миллионы, дом в Петербурге тоже продала. Она играла везде, где только можно найти рулетку! Была при этом очаровательна. В Ницце посторонние люди ходили к ее веранде, когда она там отдыхала, чтобы посмотреть на изумительную красоту этой женщины. Любовников она меняла, как перчатки, в поклонниках недостатка не было. И все это легко, с удовольствием, в полной уверенности, что так будет всегда… От ее безумного состояния не осталось ничего.

Вернувшись в Петербург, вновь вышла замуж. Третьим ее мужем стал князь Суворов-Рымникский, за которого она получает пенсию. Но этого мало! А что же дочь, нельзя ли ее использовать? В планы Суворовой не входило становиться бабушкой, и она выдала дочь за богатого и знатного, но нездорового человека, прекрасно зная, что он не только не может иметь детей, но и вообще не состоятелен в браке, во всех отношениях. Что он болен, избалован… Мать выбранного для дочери княгиней Суворовой жениха, князя Святополк-Четвертинского, умерла совсем молодой от скоротечной чахотки, и воспитывавшая его тетя, сестра матери, опасалась этой болезни для племянника — он рос как в коконе, и вырос совершенно беспомощным в жизни человеком. Киту пыталась сопротивляться матери, тем более, что ей нравился другой человек. Сопротивление девушки было сломлено. Киту согласилась выйти за Святополк-Четвертинского после того, что мать — хорошая актриса ко всему прочему! — пригрозила ей своим уходом в монастырь и в качестве доказательства отрезала перед ней роскошные, до пола, волосы, составлявшие часть ее неземной красоты… Киту при виде картинного жеста матери потеряла сознание и согласилась. Это не все. Деньги, составившие приданое Киту, ее мать присвоила, совершив подлог.

— Как?! — воскликнула удивленная Базанкур. — Я беседовала с Елизаветой Ивановой, она показалась мне приличной пожилой дамой, даже весьма милой! Не могу поверить, что она способна на такое!

Святополк-Четвертинская грустно улыбнулась.

— Теперь уже нет. Maman состарилась, утратила способность к интригам и стала безопасна. Человек меняетcя. Но как мне жаль, что свою действительно неземную красоту она использовала так глупо! Она могла бы сделать много хорошего для людей! К ней прислушивались цари… При желании она могла бы даже на политику влиять… А проиграла свою жизнь в карты! Прокутила с любовниками!

— Если бы только свою! — Тенишева улыбалась почти злобно. — Она столь же быстро развела дочь с мужем, как и выдала. При этом оставила дочь практически без денег! Последние двести тысяч, принадлежащие ее дочери, в виде векселей, она ни за что не хотела ей передавать — при помощи хитрости я буквально вырвала векселя у нее из рук и предала Киту!

Базанкур удивленно подняла брови.

— Как вам это удалось?!

— Я выразила сомнение в существовании векселей и попросила Екатерину Ивановну показать их мне. А взяв в руки, твердо заявила, что передам Киту, и быстро ушла. После этого я сразу уехала из имения, чтобы не делать скандал. — Мария Клавдиевна вспоминала эту историю отнюдь без раскаяния и даже с удовольствием. — Я тогда еще не была замужем за Вячеславом и ничем другим не могла помочь подруге, которую грабит родная мать. Но и пройти мимо такого я не могла. Вы представляете — эта мать даже комплекты белья, подаренные дочери на свадьбу в качестве приданого, и очень, очень дорогие, присвоила — забрала себе! Естественно, после такого я имела право не видеть в ней порядочного человека. И я не сожалею, что забыла о приличиях в тот момент. О, теперь нельзя иметь об ней понятие! Это счастье, что старуха ослабла мозгом, иначе с ее наклонностями и способностью к интригам Бог весть, что б она понаделала!

— Манечка, не будем сердиться. –

За этим крестом Петр Алексеевич летал в Канаду. Не то чтобы специально, с единственной этой целью, — там рядом, в Мэдисоне, штат Висконсин, были у него кое-какие дела. Однако крюк сделал большой, да если б и не было дел, полетел бы, наверно, специально.

Собирательством религиозных памятников он увлекся давно. Первый опыт, который вполне мог остаться единственным, случился еще в молодости. Получив высшее образование в Московском Институте нефти и газа, Кружков не стал уклоняться от распределения, но прежде чем уехать в Сибирскую тайгу, прокладывать нефтяные трубы, решил навестить родные места.

Вообще-то большая часть его детства прошла на Урале, куда Кружковы перебрались из Воронежской области. Отец получил назначение на пост директора крупного уральского завода, когда Пете еще не исполнилось семи лет. Мать после переезда устраиваться на работу не стала: зарплата отца была по тем временам огромной, ее хватало, и детство Пети можно было бы назвать счастливым, если б не смог, не дымы, витающие над городом. Летом, конечно, мать возила его в Сочи, однако большую часть года приходилось жить в каменной коробке. Мать даже подумывала отправить его к бабушке, в Воронежскую область, но все ж решили, что ребенок должен воспитываться родителями. Урал Петр так и не полюбил — побеждали более ранние впечатления. Малую Грибановку, село в Воронежской области, где прошло его раннее детство, взрослеющий Кружков не мог забыть и именно его считал родиной. Картинка детства была смутная, однако прекрасная: бесконечные поля, рощица вдалеке, неширокая речка Грибаня, полуразрушенное, но все еще красивое здание бывшей церковки, а к тому времени зернового склада.

В институт он поступил в Москве и — так случилось — уже в студенческие годы стал вполне самостоятельным. Он только-только поступил в институт, когда семья Кружковых надломилась, произошло несчастье: на заводе, которым руководил отец, произошла крупная авария, разбирательство длилось долго, Кружков-старший проходил по следствию в качестве свидетеля. Во время следствия старший Кружков и умер. Петру тогда сказали, что у отца сердце было больное. Лишь через несколько лет мать призналась сыну, что отец застрелился. Это было потрясением, но он уже был к тому времени закаленным, взрослым человеком — хорошо, что не узнал сразу. А так… отца Петр очень любил, переживал его смерть сильно, но что сделаешь с болезнью?

После смерти Кружкова-старшего выяснилось, что у семьи нет ничего, кроме казенной квартиры. Привыкший к полному материальному благополучию избалованный «директорский сынок» проявил стойкость и деловые качества. Мать он перевез в Москву, квартиру обменяли. Младший Кружков сумел удержать почти прежний уровень жизни и для себя, и для матери. Шел 1970-ый год, молодежь гонялась за джинсами, рыночная цена их была непомерно высока. Петр, привыкнув с детства носить брендовые вещи, теперь не мог их купить. Однако он не собирался менять привычки. Студент Кружков начал шить самые модные — вельветовые — джинсы сам. И не только себе. Сообразительный юноша очень быстро понял выгоду этой деятельности и наладил продажу. У него имелась профессиональная американская выкройка, он умел договариваться и доставал по своим каналам отличный материал, был аккуратен и трудолюбив — джинсы его были не хуже брендовых и шли нарасхват. Очень быстро он установил связь с «подпольным цехом». Эти нелегальные предприятия — частные подпольные фабрики, действующие с государственным размахом, — появились именно в ту пору. Дефицит легкой промышленности зашкаливал, а потребности людей в красивой одежде росли. Подпольные цеха были делом рискованным, однако они приносили огромные прибыли владельцам. Двадцатилетний Петр всего лишь шил джинсы по их заказу, но и это давало возможность прекрасно обеспечивать себя и мать. «Твой прадедушка, мой дед, был купцом первой гильдии, — говорила мать с улыбкой. — Может, это у тебя прадедушкины гены?». Петр легко заводил друзей. И учился хорошо: во-первых, он быстро схватывал и усваивал, во-вторых, самолюбие не позволяло отставать.

В те времена студентов после окончания вуза распределяли на работу, и далеко не всех распределение устраивало, многие как могли отмазывались. Кружков от направления в глухомань увиливать не стал: это месторождение в зоне вечной мерзлоты появилось на карте недавно, и работа по назначению казалась трудной, но интересной. Петр любил осваивать новое. И трудностей не боялся. Отправляться к месту работы следовало в августе. Почти месяц после госэкзаменов был свободным. Перед отъездом Кружкова потянуло посетить места своего детства. Именно тем летом, в Грибановке, он получил опыт, много лет спустя подтолкнувший к собирательству предметов религиозного культа.

Бабушки уже не было, но Кружков решил задержаться дня на три. Поселился у соседей, бродил по окрестностям. На месте бывшего склада теперь стояла восстановленная церковь Покрова Богородицы. В этот период здания старых церквей изредка разрешали восстановить, средства на восстановление собирались церковью. Богатые церковные ризы, чаши, иконы были давно вывезены из церквей — что-то отправили в музеи, что-то было украдено, а некоторые предметы попали в переплавку. После восстановления внутренние церковные пространства заполняли по большей части новоделом.

Увидев на месте полуразрушенного склада красивое церковное здание, Кружков подошел к нему. Дверь была распахнута. Внутри церковь казалось большой, поскольку не была заполнена. Нестарый еще священник в черной рясе стоял возле единственной иконы, сосредоточенно шевеля губами: то ли молился, то ли что-то подсчитывал. Когда глаза привыкли к неяркому освещению, Петр разглядел, что икона была репродукцией, вырезкой из журнала. Батюшка повернулся к нему и заметил удивление.

— Она освящена. Я освятил ее. Так что это настоящая икона. Храм еще не открыли, но можете помолиться. Вы крещены?

Петр был крещен. Когда ему было пять лет, бабушка отвезла его в ближайший к Малой Грибановке город Борисоглебск, где имелась действующая церковь, и там крестила. Он об этом помнил, но никогда не молился и ощущал себя, скорее, неверующим.

Они поговорили недолго, и батюшка благословил его. Это благословение в недостроенном храме, перед иконой-репродукцией почему-то произвело на Кружкова сильное впечатление. Не то чтобы он поверил, но на душе стало легче, светлее. Захотелось сделать для батюшки что-то хорошее. В отношениях с людьми Кружков всегда проявлял большой такт: какой подарок доставит радость батюшке он понял сразу и не ошибся. Побродив совсем недолго по окрестным деревням, он сумел купить у наследников умершего владельца икону и подарил ее церкви. По счастливому совпадению (батюшка сказал, что это не совпадение, а перст Божий) это была икона Покрова Богородицы — необходимая для Покровской церкви. Икона была старая, на почерневшей доске; она соответствовала древности церковного здания и внесла в помещение новооткрытого храма атмосферу старинного благочестия, вековой намоленности.

В последующие годы Кружков долго не вспоминал об этом эпизоде — слишком много было новых впечатлений. Начав в качестве простого инженера, он продвигался по службе очень быстро. Через полгода стал начальником участка, а в Москву через десять лет вернулся, уволившись уже с должности руководителя нефтяного треста. За время работы в нефтянке он смог выбраться в Москву только однажды — ввиду тяжелой болезни, а точнее на похороны матери. Он успел посидеть с ней два дня в отдельной палате городской больницы, давал кислород, звал сестер и врачей… Тогда-то она и сказала ему правду о гибели отца. К этому времени младший Кружков был уже очень закаленным человеком, многое повидавшим и почти все понимающим. Прокладка нефтяных труб в вечной мерзлоте, потом через тайгу, гнус летом, пятидесятиградусные морозы зимой, работа с зэками и бывшими зэками (это была значительная часть контингента), постоянно случающиеся завалы, обвалы, прорывы труб и поломки не выдерживающей морозов техники стали его жизнью.

Через семь лет, получив положенные награды, вернулся в Москву. Нефтянку, как он думал, оставил совсем, — устал. В Москве поначалу влился в работу подпольных пошивочных цехов (связи сохранились еще со студенческих лет, когда шил джинсы), а когда началась перестройка, решил, что проще и выгоднее возить контрафакт, чем и занялся. Сделки были большие, но и риски тоже. В этот период он пробовал себя в разных сферах — одно время даже зарабатывал на жизнь карточной игрой (игру Кружков любил, рисковать умел). В те годы друзья прошлых лет неоднократно предлагали ему вернуться в нефтянку и принять участие в дележе советского наследства. Всякий раз он отказывался. Иногда размышлял: почему? Благородные ли побуждения останавливали или что-то еще? Останавливала интуиция игрока. Кружков к этому времени, считал себя, конечно, циником, однако чувствовал на уровне клетки, что такой большой и наглый хап не может кончиться хорошо. «Сколько веревочке ни виться, конец будет», — думал он словами своей грибановской бабушки и переводил на современный язык: рано или поздно эта лафа кончится, и расплата будет великой». А возможно, он преувеличивал свой цинизм и согласиться ему не позволяла обычная скучная порядочность — да-да, она сохранялась в душе «циника», рядом с детскими воспоминаниями и памятью о прочитанных книгах.

В нефтянку он все же вернулся — в самом конце девяностых, когда большой хап уже завершился. Купил недорого контрольный пакет акций нефтеперерабатывающего завода, пришедшего в упадок в результате многолетнего воровства предыдущих хозяев, и начал его успешно развивать.

Как раз в это время он увлекся сначала коллекционированием, а затем и благотворительностью.

Денег было достаточно, хорошо налаженное дело шло гладко, не требуя особых рывков, и он нашел увлечение: коллекционирование. Вначале стал покупать картины, а потом понял, что более всего ему интересны иконы и церковная утварь. Почему именно это? Осталась в памяти та давняя икона Покрова Богородицы, его первый подарок церкви. Великое душевное ликование пожилого батюшки из Грибановки («Бог послал, его воля! Поддержал свою церковь Бог! Я знал, что так и будет!») передалось тогда Кружкову. Он ощутил не просто радость человеческого дарения, а прикосновение к миру более высокому, более светлому, чем человеческий. И через много лет все пытался воссоздать это чувство. Иногда удавалось, это и было счастье. С возрастом он стал религиозен, ему нравилось возвращать в церковь принадлежащее ей по праву.

В среде коллекционеров он был хорошо известен, он вообще легко приобретал знакомства. Когда один из знакомых написал ему, что в небольшом городке на севере Канады распродается коллекция из наследия некоего Энтони Блэквуда, дельца средней руки, и в перечне представляемых к продаже предметов имеется старинный православный крест, несомненно русского происхождения, Кружков рванул в Канаду. Крест оказался очень интересным, украшенным эмалью и камнями. Налюбовавшись, Кружков передал его в церковь. Передача прошла в торжественной обстановке, в мае нынешнего 2019-го года. Благотворительная акция подробно освещалась в печати: при всем бескорыстии Кружков был не чужд рекламе — она способствовала и бизнесу, и коллекционированию. Но неожиданно вокруг благотворительной акции стал намечаться скандал.

Спустя две недели после передачи креста церкви в центральной газете появилась статья с обвинениями меценату: найденный им в далекой Канаде крест якобы был изъят из знаменитой коллекции княгини Тенишевой, а поскольку княгиня подарила свою коллекцию старины смоленскому музею, крест тоже должен быть передан в Смоленск Подписана статья была музейными сотрудникам из Смоленска. Кружков в Смоленске никогда не был, однако слышал, что смоленский музей «Русская старина» вновь открылся, и даже собирался съездить посмотреть: как антиквара его интересовали коллекции русской старины — но все откладывал поездку. А теперь она и вовсе принесла бы ему только лишнюю нервотрепку, так что он ехать раздумал

Даже поверхностное ознакомление с делом показывало, что в статье смоленских музейщиков нет сколько-нибудь весомых доказательств принадлежности обнаруженного Кружковым креста к коллекции Тенишевой. Крест не упоминался в списке переданных княгиней музею «Русская старина» предметов. Перечень был составлен при передаче коллекции, и педантичный Кружков, узнав об обвинении, ознакомился со списком. Крест там не фигурировал! Было очевидно, что небогатый провинциальный музей просто хочет оттяпать себе дорогой экспонат — в последнее время подобные тяжбы музеев с церковью возникали неоднократно. От поездки в Смоленск Кружков отказался, однако заинтересовался Тенишевской коллекцией еще больше, да и музейщики оказались настырными, им следовало дать отпор. Доказательства, которые они пытались представить, были глупыми и совершенно неубедительными: в архиве некой малоизвестной журналистки Ольги Базанкур, общавшейся с княгиней в 1910-х годах и ранее, сохранилась фотография старинного креста с эмалью и камнями. Архивная фотография находится среди других фотографий, на которых сняты предметы, переданные Тенишевой в «Русский музей». Крест был, пожалуй, похож, но все остальное совершенно не убеждало. Откуда эти фотографии у журналистки? Почему она поместила крест среди переданных музею сокровищ? Она вполне могла ошибиться. Где, в конце концов, хранился крест (который Тенишева не передала в музей!) и как он попал к канадцу? Слишком хитроумных и нечистых на руку смоленских музейщиков следовало поставить на место.

Петр Алексеевич о Тенишевой и Талашкине знал недостаточно для спора со специалистами, о Базанкур услышал впервые. Он запросил документы.

Вчера вечером Евгений, секретарь Кружкова по общественным связям, переслал ему сканы документов: дневники, письма, воспоминания. Петр Алексеевич решил ознакомиться с ними по дороге из загородного дома в Москву. Его рабочий день всегда начинался в машине. Он ездил с водителем и, удобно расположившись на заднем сиденье перед столиком с кофе и планшетом, читал текущие материалы, обдумывал сделки. Сегодня его интересовало Талашкино в период подготовки коллекции русской старины к передаче в музей и все, кто эти артефакты видел до передачи. С увлечением он погрузился в чтение дневника малоизвестной журналистки Базанкур. Штучка оказалась еще та. Кажется, она облагодетельствовавшей ее Марии Клавдиевне завидовала.

С утра было сумрачно, туманно, слегка моросило. Все же Базанкур и Святополк-Четвертинская перед обедом прошлись по парку. Обе любили такую погоду. Неожиданно дождь усилился, и женщины укрылись в беседке.

— Здесь не холодно, и в дождь воздух свежее, — сказала Ольга, и Екатерина с ней согласилась.

Заговорили опять о вчерашнем.

— Я все еще нахожусь под впечатлением истории вашего несчастливого замужества… И думаю о роли вашей матери, княгини Елизаветы Ивановны. У вас, наверно, и детство было не слишком счастливое? — спросила Базанкур.

— О, нет, — покачала головой Екатерина. — У maman ведь легкий, веселый характер. И когда все у нее хорошо — много денег, много поклонников, много веселья — она добра к окружающим. Разве вы не замечали: эгоизм обычно берет верх, когда приходится выбирать между собственным благополучием и благополучием других… Так что детство у меня было счастливое. У Мани много хуже. Мы ведь в детстве подружились, и я ее жалела тогда. Вот ее действительно не любила мать, причем исключительно из-за тайны ее рождения. Ребенком Маня не знала причины и очень печалилась — не могла понять, в чем ее вина. Вины, разумеется, не было — просто она родилась не от того человека и не вовремя для матери. Родного отца практически не знала, да и умер он рано. Это был… — Киту слегка запнулась. — Это был Пятковский, богатый и очень знатный человек, но помочь он Мане не успел. Даже отчим относился к ней лучше, чем мать.

Ольга понимающе кивнула: ходили слухи и о царском происхождении Марии Клавдиевны, однако очень смутные, вряд ли им можно было доверять. Счастья, во всяком случае, ее происхождение не принесло. А Киту продолжала:

— Маня чувствовала материнское нерасположение, поэтому замуж выскочила за кого попало, в шестнадцать лет; ее первый брак, с Николаевым, был неудачным. Муж Мани оказался игроком, а для такого человека кроме игры ничего не существует, это уж я знаю. Жену он не любил, после развода оставил без денег и распускал про нее всякие слухи… Хотя она ничего плохого ему не сделала. Не думайте, что Мария Клавдиевна — баловень судьбы, она часто сталкивалась с обманом и неблагодарностью. Мало кому свойственно предпринимать большие усилия не для себя, а для других людей, Мария Клавдиевна именно так живет. Но чем больше отдаешь людям, тем больше неблагодарности. — Тут она остановилась, посмотрела на Ольгу внимательным, проникающим взглядом и, вздохнув, продолжила. — Взять хотя бы дело Жиркевича, еще не оконченное… Какая гнусная клевета! А ведь начал он с того, что лебезил перед ней и набивался в друзья

— Да-да, наслышана. Он, кажется, тоже смолянин?

— Нет, приезжал сюда из Вильно в начале девятисотых, еще до событий девятьсот пятого. А Марии Клавдиевне он поначалу писал, прислал сборник своих стихов, весьма посредственных. Он военный следователь, но из «любящих искусство», к сожалению. Кстати, очень хотел продать Марии хоругвь для Скрыни, задорого. Думаю, в отказе купить и дело. Однако как можно покупать, не видя вещь, у незнакомого человека?! Естественно, Маня ему отказала. Но кажется, дождик кончился. Пойдемте, пока утихло, а то новые тучи идут! Скоро ведь и обед.

Ольга пожалела, что такой интересный разговор пришлось прервать. Переодеваясь к обеду, она вспоминала знакомые из газет подробности тяжбы Жиркевича с княгиней Тенишевой. Этот человек два года назад написал в столичную газету статью, обвиняющую княгиню в том, что она разоряет церковную старину — задешево скупает драгоценности из архиерейской ризницы. Появились тотчас и возражения:: меценатка скупает предметы церковной утвари, чтобы спасти их, сохранить, поместив в музей. Спор не разрешен и сейчас. Базанкур читала все статьи внимательно и была на стороне княгини.

За обедом стало очевидно, что талашкинское общество продолжает расширяться. В столовой появились новые гости. Утром приехала художница Юлия Свирская. Молодая, лет двадцати с небольшим, она совсем недавно приобрела известность в Петербурге, считалась подающий надежды. За стол она села рядом с Ольгой Георгиевной. «Умная девушка — увидела близость нашего положения здесь, — усмехнулась про себя Базанкур. — Но она молодая и талантливая, а значит, ее положение выше». Еще раньше Свирской, вчера во второй половине дня, приехали Вера и Надежда Рябушинские — родственницы Тенишевой. Вера, в девичестве Зыбина, приходилась племянницей покойному князю Вячеславу Николаевичу Тенишеву. Как и ее дядя, она серьезно занималась музыкой. Окончила Петербургскую консерваторию, была прекрасной пианисткой. Три года назад Вера вышла замуж за Дмитрия Рябушинского, брата Нади. Девушки подружились. Они навещали Тенишеву каждое лето, жили в Талашкине, иногда две недели, иногда месяц и больше. Держались они заносчиво, Ольге Георгиевне показались надменными. И вчера, и сегодня девушки, несмотря на пасмурную погоду, были одеты, во все белое, за ужином много говорили об охоте, ради которой сюда приехали. Вторым их увлечением являлась художественная фотография. Будучи владелицами модной техники — новейших фотоаппаратов Кодак, — Рябушинские много фотографировали. Однако проявлять снимки, возиться с химикатами, смывать, сушить — не любили. Всем этим занималась англичанка, мисс Роджерсон, в прошлом гувернантка младшей Рябушинской. Они каждое лето привозили ее в Талашкино, и проявление фотографий было здесь ее главной обязанностью. Кроме того, она следила за их одеждой и выполняла мелкие поручения. Рябушинские принадлежали к одной из богатейших фамилий в России, они и сейчас имели по семь тысяч годового дохода, их ждало большое наследство, и конечно, они делали только то, что им нравится. За столом они на правах родственниц расположились рядом с хозяйкой; мисс Роджерсон села на другом конце стола.

Во время обеда возник общий разговор — инициативу проявила Базанкур. Она громко поздравила Юлию Николаевну Свирскую с успехом на выставке. Присутствующие присоединились к поздравлениям, Тенишева выразила надежду, что здесь, в Талашкине, художница сможет плодотворно работать.

— Мери, а как твои эмали? Есть ли новые? — обратилась к хозяйке Вера Рябушинская. Будучи англоманкой, она называла родственницу, вдову своего дяди князя Вячеслава, на английский манер.

— Разумеется! Приходи в мастерскую, я покажу тебе над чем работаю сейчас!

— А с музеем, я надеюсь, дело продвигается? — вмешалась в разговор младшая из Рябушинских, Надежда, или Надин, как ее часто называли. — Уже и Столыпин выразил недовольство Жиркевичем…

— С музеем есть препятствия, — вздохнула Тенишева, — при том, что отдаю я экспонаты и здание бесплатно, город сомневается брать ли… А тут еще Жиркевич, на мою голову.

— Надежда Павловна, Столыпин, к сожалению, не о музее беспокоился, — обратилась Ольга Георгиевна к Надин. — Он только за газету «Россия» заступился, которую тот же Жиркевич задел. Однако письмо Барщевского в газете «Русская земля», мне кажется, хорошо разъясняют ситуацию с музеем. Вы читали, конечно?

Надежда Рябушинская при этих словах бросила взгляд в сторону Базанкур, но взгляд этот не остановился на Ольге, а прошел как бы сквозь нее.

— Мери, — сказала она, вновь поворачиваясь к Тенишевой, — Я бы тоже хотела посмотреть на эмали. Мы вместе с Верой зайдем.

— Конечно, Наденька! — кивнула княгиня. — Ты же знаешь, я всегда вам обеим рада.

Базанкур вспыхнула: эта бездельница, барышня Рябушинская, демонстративно проигнорировала ее вопрос. Однако до поры до времени Ольга сумела скрыть гнев. «Ну, я тебе покажу, мерзавка, — мысленно обратилась она к Надежде Рябушинской. — Напрасно ты думаешь, что твое богатство позволяет… Я не хуже тебя умею выказывать презрение. Ты еще не знаешь, как Я умею молчать!» Отметила она и то, что ни Киту, ни Тенишева не помогли ей в этой трудной ситуации. «У них свой клан, богатых и знатных. А я чужая для них всех. Эти их разговоры о равенстве гроша ломаного не стоят», — с горечью думала она.

Обед шел своим чередом. Базанкур разговаривала с мисс Роджерсон. Ольга неплохо знала английский, а англичанка уже освоила русский. По желанию англичанки они почти сразу перешли на русский язык. Мисс Роджерсон была очень довольна, рассматривая разговор как бесплатную языковую практику. Англичанка тоже заинтересовала Ольгу, она казалась жалкой, но не понимающей своего униженного положения. Базанкур была удивлена; как это так: образованная, интеллигентная женщина вечно на побегушках, на положении прислуги. И это за семьдесят пять рублей в месяц, что платили ей Рябушинские!

— Но ведь это не трудно! — не понимала ее удивления англичанка. — Мне совсем не трудно делать это!

Не трудно-то не трудно, однако сколько унижений. Нет, Ольга не согласилась бы на такое положение никогда. Неужели эта спесивая Надин Рябушинская думает, что ее можно третировать так же, как она третирует эту странную англичанку, только потому, что Рябушинские известные богачи, а Базанкур, как и мисс Роджерсон, не имеет капитала? Она ее плохо знает!

По вечерам собирались обычно в гостиной. Это была громадная комната, проходящая через весь дом насквозь. Как и в других комнатах, все было устроено чрезвычайно удобно. Красивые шкафы, два больших антикварных зеркала, две белых кафельных печи, большой круглый диван с цветами в центре, четыре маленьких белых столика по углам комнаты, на них книги и альбомы. Рояль, фисгармония, этажерки с нотами, книги, множество кресел самого разного устройства: и мягкие, и деревянные… Все располагало к отдыху и подходило на любой вкус. Посреди гостиной стоял большой стол с плетеными креслами вокруг. Две лампы с огромными абажурами освещали стол. На столе газеты, журналы, карты — здесь каждый мог найти себе занятие по вкусу. Очень часто, собравшись за этим столом, гости читали вслух и обсуждали прочитанное.

Сегодня всех заинтересовали статьи Розанова. Читать стала Ольга Георгиевна — она вызвалась сама, зная, что читает прекрасно, лучше иной актрисы. Ее чтение здесь слышали впервые, оно всем понравилось. Надежда Рябушинская даже обратилась к ней с просьбой прочитать и вторую статью. Ольга откликнулась не сразу — смотрела задумчиво, будто и не слышала. Наденьке пришлось повторить просьбу. Базанкур опять помедлила с ответом, она с радостью и второй раз не ответила бы, но поскольку получалось уж явное неприличие, а она все ж была в гостях, спохватилась и пробормотала томно.

— Нет-нет, не могу, я очень устала.

Внутренне она уже торжествовала свою победу. Но тут вмешалась Святополк-Четвертинская, также выразившая желание послушать вторую статью в чтении Ольги. Отказать хозяйке дома было бы неприлично, и Базанкур согласилась. Однако вторую статью она нарочно читала «как пономарь» — без всякого выражения, тихой скороговоркой. Слушали на этот раз зевая. Наденька, по чьей инициативе второе чтение состоялось, была расстроена.

Удовольствие получила одна Ольга: она отомстила этой никчемной богачке. Еще приятнее было, что после чая к ней подошла княгиня Тенишева и пригласила на завтра к себе.

— Ольга Георгиевна, вы новый человек в моем окружении, вы не застали князя Вячеслава Николаевича, и я хочу вас познакомить с моими воспоминаниями о нем. — сказала она. — Если вам интересно, приходите ко мне в кабинет завтра после кофе.

Ольга с радостью согласилась.

Княгиня Тенишева давно уже работала над воспоминаниями. Это не был дневник, подобный тому, который писала Ольга Базанкур, какой ведут многие — простая каждодневная запись событий и размышления над прожитым днем. Мария Клавдиевна писала мемуары, то есть последовательно вспоминала свою жизнь, встреченных людей и события. Она хотела оставить память о том, что видела и пережила. Это была ретроспективная демонстрация пережитого. Тенишева старалась быть правдивой. Она знала, что ее жизнь интересна и необычна. Печальное и немного странное детство, неудачное первое замужество, обнаружившийся оперный голос, учеба в Париже, разочарование в профессии оперной певицы… Петербург, князь Вячеслав Николаевич Тенишев и начало новой счастливой жизни. Но даже и теперь непонимание многих и клевета сопутствовали ей. Сколько сил стоил ее проект Школы для крестьянский детей — уникальный и, в общем, удавшийся, однако рухнувший под грузом непонимания. А музей? За музей она борется сейчас и никому его не отдаст.

Отрывки из Воспоминаний, по мере их написания, княгиня читала друзьям. Мария Клавдиевна была общительна и эмоциональна, она нуждалась в сочувствии, в публике и потому любила выносить свои дела на суд общественности. Хотя она умела привлекать сердца, понимали ее не все. Тем не менее, образовался круг сочувствующих ей друзей. Интуитивно Тенишева старалась этот круг расширять. Ольга Базанкур показалась достойной внимания. Хорошее образование, самостоятельность мышления, трезвый взгляд на жизнь и близость интересов привлекали. Княгиня заметила, что Ольга самолюбива — это не отталкивало, а скорее, сближало и даже вызывало уважение; она и сама такая. От Тенишевой не ускользнул сегодняшний инцидент: за обедом Наденька Рябушинская, избалованная девушка, по молодости лет Ольгу Георгиевну недооценила и обидела. Заметила она и то, что спустя несколько часов журналистка Наденьке отомстила. Но это их дело — как люди воспитанные, они должны разобраться сами. Княгиня в чужие отношения не вмешивалась, если они ее или ее близких прямо не касались — так и Вячеслав учил. Ольга Георгиевна ей симпатична, но к близким она не относится. Рябушинских же Мария любила: это был не самый ближний круг друзей, но они были связью с памятью о Вячеславе.

История знакомства с родственниками по мужу была долгая и началась еще до замужества. Случалось, что представители этой богатой семьи вели себя заносчиво — не с ней, конечно… О, она помнила, как в первые месяцы после свадьбы сестра князя Тенишева (в доме которой она и познакомилась с будущим мужем!) попробовала показать ей свое пренебрежение. Мария быстро поставила новых родственников на место — не без помощи Вячеслава, правда. И теперь они много лет дружат, это на всю жизнь, они уже никогда не рассорятся. А Ольгу она решила поддержать, пригласив для чтения своих воспоминаний.

Мария Клавдиевна и раньше некоторым гостям читала воспоминания., Чтобы не отвлекаться от работы, она приглашала слушателей в свой кабинет. Княгиня работала над воспоминаниями до завтрака, хотя бывало, что и после возвращалась к работе — если не шла в мастерскую, где ее ждали эмали и холсты. «Впечатления моей жизни» — так она решила назвать свои воспоминания — печатала помощница на новомодной и очень удобной, как оказалось, машинке Ремингтон, а Тенишева ей диктовала.

Они уже работали, когда пришла Ольга. Усадив гостью и отпустив помощницу, Мария Клавдиевна открыла свои бумаги на том месте, где описывалось обучение пению в Париже. Она читала текст с листа и наблюдала за реакцией слушательницы. Что будет читать именно этот отрывок, она решила еще вчера, и не ошиблась: в тот период жизнь Марии, — по первому мужу, с которым она тогда еще не развелась — Николаевой, была наполнена проблемами, наиболее важными и для Базанкур.

Читая, Мария Клавдиевна поглядывала на слушательницу и видела, что ей интересно. В этой части книги шла речь об освобождении от опеки нелюбимого мужа и попытках современной женщины жить самостоятельно, добиться стабильного заработка с помощью таланта и трудолюбия. Мария Николаева училась пению в знаменитой школе Маркези в Париже, но петь на сцене она не стала, от предложенного контракта отказалась: во-первых, это принесло бы проблемы с еще не разведенным мужем, во-вторых, быстро выяснилось, что хорошего голоса и артистизма для оперы мало. Если ты не гений, а просто талантлива, потребуются и другие качества: умение подлаживаться и поддакивать, умение шутить в ответ на пошловатые шуточки импресарио…

Научиться петь профессионально Мария хотела, и научилась. Однако от сцены отказалась несмотря на развод с мужем и отсутствие собственных средств. В ту пору помогла Киту. Зиму в Париже (это был второй год обучения у Маркези) она прожила, в основном, на средства Четвертинской. Принимать помощь от Киту было не стыдно: они подружились в раннем детстве. Еще с тех пор, когда счастливый, добрый ребенок Киту от души сочувствовала Мане, страдающей от холодности матери, между ними возникло понимание и доверие. Будучи разными по характеру, они друг друга прекрасно дополняли — открытая, импульсивная Мария и сдержанная, рассудительная Екатерина.

«Все же ей было легче, — ревниво думала Базанкур, — у нее и талант, и помощь подруги, и происхождение. Но даже при таких исходных данных: сколько усилий, сколько воли, сколько решительности нужно просто для того, чтобы освободиться от ошибочного замужества и получить всего лишь право на самостоятельную жизнь! И сколько ума, чтобы не выбрать ложный путь. Ей удалось найти достойного мужа. Но это тоже трудно — что-то я достойных не видела», — Ольга оценивала себя высоко и, скорее всего, это было справедливо. Она старалась быть объективной, по мере сил.

«А написаны ее воспоминания очень хорошо. Сжато, и выбраны наиболее интересные подробности», — размышляла журналистка дальше, с большим интересом глядя на княгиню своими умными глазами. Тенишева, устав читать, опустила листы. Пару минут помолчали, прислушиваясь к стрекотанью кузнечика за окном.

— А как произошла Ваша встреча с князем Тенишевым? — спросила Базанкур. — Как вам удалось его найти?

О, совершенно случайно! — Воскликнула Мария Клавдиевна. — Я собиралась замуж за другого, но Вячеслав оказался очень решительным!–

Ольга округлила глаза.

— Восхищаюсь вами! — воскликнула она. — Так у вас и другой вариант был?!

Тенишева засмеялась, но как-то невесело.

— Не от хорошей жизни! После развода с Николаевым мне очень плохо жилось. Он распускал про меня всякие сплетни… Я была буквально ошеломлена, встретив косые взгляды даже в пансионе, где училась дочь… Со мной не хотели отпустить моего ребенка, подозревая меня в безнравственности! Не сразу до меня дошло, что муж охарактеризовал меня настолько нелестно. Он и дочь против меня настроил. И я поняла, что одинокая женщина будет сталкиваться с этим постоянно. Один из моих знакомых предлагал замужество… Это был светский человек, полковник, владелец большого имения, легкий в общении, с чувством юмора. Меня смущало, что он был далек от искусств, музыку откровенно не любил, к тому же он казался мне несколько легкомысленным. По моим представлениям брак предполагает более глубокое понимание между людьми, сходство натур… Но одной было тяжело, и я решила принять предложение. Мы должны были пожениться через полгода. Его полк стоял в провинциальном городе, и я собиралась летом поехать туда, предстояла свадьба. Однако в ноябре я познакомилась с Тенишевым.

Его сестра любила музыку, она приглашала меня на свои вечера. Вячеслав пришел однажды, услышал мое пение и был очарован. Он ведь тоже пел, играл на виолончели… Музыку он любил и хорошо понимал. Иногда я пела под его аккомпанемент. Он знал, что у меня есть жених, но не принимал этого всерьез. Я, в свою очередь, знала, что Тенишев женат, но живет с женой раздельно уже шестнадцать лет. К сестре он приходил так часто именно из-за потребности в семейной обстановке. Он стал почти каждый день заходить ко мне «на чай», мы много говорили — об искусстве, о жизни, вел он себя безукоризненно, ни тени вульгарности. Когда я упомянула о намеченной через полгода свадьбе, он засмеялся и сказал «Этого не будет никогда». Он меня этой фразой очень смутил. Я тотчас написала жениху, описала ситуацию и попросила быстрее приехать. Полковник ответил письмом на французском языке, что приехать не может, шутил в своем духе… А приехав, позволял себе угрозы в адрес Тенишева. В общем, уже через два месяца Вячеслав сделал мне предложение, и в такой решительной форме, что я не смогла отказаться. Он всю ответственность принял на себя. Вячеслав был необыкновенно сильный внутренне человек, он все решал сам, и очень уверенно. Я в этом случае ничего и не решала, ему было невозможно возражать.

Князь Тенишев к этому времени управлял огромным производством, которое сам создал. В нем были все те качества, которых я не находила у первого мужа — и прежде всего, большое чувство ответственности. Но особенно сблизила нас музыка: он ее любил, хорошо знал и высоко ценил мое пение… Кстати, к другим искусствам он оказался равнодушен. Он только терпел мое увлечение живописью, дружбу с художниками, и все ждал, когда мне надоест — прямо об этом говорил. А когда я начала собирать коллекцию русской старины, я вынуждена была скрывать от него свои покупки: мои артефакты его раздражали, я их от него в буквальном смысле прятала…. — она рассмеялась.

Ольга недоверчиво покачала головой.

— Уж так и прятали… Разве можно такую большую коллекцию спрятать?

— Ну, тогда она была меньше. И конечно, Вячеслав о моем собирательстве знал… Но он говорил о моих артефактах, что это старье только пыль собирает.

— Но ведь он был этнограф! — собеседница была удивлена. — Всерьез занимался этнографией! Я даже читала некоторые его этнографические статьи…

Тенишева опять засмеялась.

— Он это не связывал. Этнография этнографией, а старье старьем. Впрочем, его раздражение проявлялось только в шутках, оно меня не обижало. Просто старалась, чтоб ему меньше мои вещицы попадались на глаза. Я их буквально прятала по чуланам и углам! А потом построила Скрыню — поначалу коллекция в ней умещалась.

Ольга кивнула. Этот небольшой красиво стилизованный домик, где первоначально хранилась коллекция, она, конечно, видела. Историю увлечения княгини стариной она тоже знала. Коллекция быстро росла, очень скоро Скрыня стала мала для нее. Уже после смерти мужа, незадолго до событий 1905 года Тенишева построила на участке Четвертинской, почти в центре Смоленска, сразу за Молоховскими воротами, музей — двухэтажный дом под названием «Русская старина». Эмигрировав в период волнений на два года, она увезла коллекцию с собой. Вернувшись, опять разместила ее в музее «Русская старина» и теперь настойчиво предлагает городским властям принять этот музей в качестве подарка Смоленску.

— В те два года, что мы прожили за границей, мою коллекцию несколько раз хотели купить, и за большие деньги, — продолжила Тенишева. — Но ведь деньги не главное! Я хочу чтобы музей остался в Смоленске, передаю его городу бесплатно. К сожалению, князь оказался прав: у меня с этим музеем много неприятностей. Мы вернулись почти два года назад, а я все не могу вручить свои сокровища городу. Городские власти пугает необходимость содержать музей в дальнейшем! Возможно, и мерзкие статьи Жиркевича играют свою роль. — Она тяжело вздохнула и взглянула на настенные часы. — Утомила я вас своими рассказами. Скоро и завтрак!

За завтраком Ольга Георгиевна была молчалива, она размышляла над услышанным. На нее большое впечатление произвели факты из жизни автора, незаурядный характер, который за ними стоял. О коллекции Базанкур и так знала почти все, но история второго замужества Марии Клавдиевны и рассказ о личных качествах князя впечатлили ее. «Он был не только богат, на него можно было положиться во всем! — завистливо думала журналистка. — А вот мне не везет! Я не встретила такого мужчину. Все же я неправильно строила свою жизнь. Я действовала исходя из принципов благородства, а следовало быть более эгоистичной. Я искала работу, и нашла ее. А она искала мужа, и это было разумнее».

Самолюбивая Ольга привычно оправдывала собственные неудачи, представляя себя натурой более нравственной, чем окружающие. Как многие люди, она не замечала или же легко забывала свои поступки, противоречащие придуманным ею в качестве якобы свойственных ей высоким принципам.

В целом попытки княгини сблизиться с понравившейся ей журналисткой через открытый рассказ о себе в тот день не увенчались успехом.

Лексус Петра Алексеевича ехал уже по Москве. Когда пришлось немного постоять в пробке на Садовой, Кружков не расстроился: у него было увлекательное чтение. Начал-то он читать дневник Базанкур по необходимости, однако в процессе чтения автор дневника заинтересовала его не менее самой Тенишевой. Княгиня была ему понятна — во всяком случае, в том, что касалось коллекционирования: у него самого уже возникали подобные проблемы. «Всякое благородное дело наказуемо», — шутил он. Он давно привык, что вокруг много завистников, что даже приличные люди не ждут хорошего от «богачей» (а он знал, что в понимании большинства людей является богачом) и подозревают его, обеспеченного человека (так он сам себя определял) во всех грехах. Именно анатомию извечной зависти бедного к богатому он старался разглядеть в признаниях этой Ольги… Журналистка была явно не глупа и честно старалась анализировать свои (не лучшие, с точки зрения Кружкова) чувства.

Его шофер Гена вновь заправил кофеварку и предложил начальнику кофе, но бизнесмен сделал отрицательный жест рукой: третья чашка сейчас — лишнее. В последнее время приходится следить за здоровьем, годы берут свое, а работоспособность требуется большая, Кружков не собирался сдаваться годам.

Ему нынче пошел семьдесят пятый, Жена умерла три года назад. Сын давно шел своей дорогой, не менее успешной, чем у отца, встречались не так часто, но взаимопонимание сохранили, потому что Кружков-старший не вмешивался в дела сына и давно уже не пытался учить его или воспитывать.

К деньгам Петр Алексеевич относился весьма трезво и во главу угла их не ставил никогда. Он не раз лишался всего и знал, что сумеет восстановить. Возможно, его легкость и удачливость в бизнесе как раз и опиралась на эту глубокую уверенность. Кружков был азартный, но умел удерживать свою азартность в приемлемых рамках. Некоторое время он даже зарабатывал игрой в карты. Игроманом не стал, поскольку обладал устойчивой психикой, однако терять огромные суммы и восстанавливать их вновь привык. Он рассказывал друзьям со смехом, что потери иногда помогают в жизни. Так, жену свою, Галю, единственную и ныне покойную, он вычислил в результате огромного карточного проигрыша. Это случилось почти пятьдесят лет назад, в Сочи, где летом всегда шла большая игра. Он проигрался тогда в пух и прах, у него не осталось ничего, На кону стояли не только деньги, но и жизнь. Галя об этом знала — они приехали в то лето в Сочи в одной компании. И именно после проигрыша он почувствовал ее любовь, понял, что будет ей нужен в бедности так же, как в богатстве. Он тогда отыгрался, конечно, и сумел в положенный срок заплатить долг. И получил не только уважение в кругу игроков, но и прекрасную жену. В последующие годы в делах у него случалось всякое, однако тыл оставался неизменным и прочным. С Галей они прожили вместе сорок счастливых лет. Как человек верующий (а после смерти жены его вера усилилась) Петр Алексеевич твердо знал, что разлука не навсегда.

Его благотворительность в значительной степени подогревалась памятью о Гале. Ему хотелось тратить деньги на хорошие дела. Конечно, разные люди часто обращались к нему за помощью. Кружков прекрасно понимал, что среди просящих много мошенников, и нередко усмехался про себя, слушая их убедительные (и такие одинаковые) речи. Его не смешило и уже не расстраивало, когда в разные годы представители детских благотворительных организаций показывали ему одни и те же фотографии больных детей. Дети эти давно уже выросли, а их трогательные фото все демонстрировались потенциальному спонсору. Еще хуже обстояли дела с помощью немощным старикам или бездомным.

Петр Алексеевич не был лишен эмпатии — напротив, от природы он был добр и сочувствовал другим. Однако, пройдя большую жизненную школу: зная не понаслышке жизнь работяг, с которыми прокладывал трубопроводы в тундре, понимая характеры и риски тех, с кем в странные перестроечные годы создавал подпольные пошивочные цеха, а в лихие девяностые полулегально возил в страну контрафактную одежду и обувь, удивлялся способности и желаниям многих нынешних проехаться на халяву практически без риска. Он прекрасно замечал мелочные обманы просящих. Кружков довольно легко откликался на просьбы. При этом встречи с обманщиками были часты и неприятны. Не имея ни возможности, ни желания проверить кто перед ним, он и деньги давал, и квартиры покупал, и на работу устраивал — жизнь сложна, и он был рад, что обладает возможностью помочь. Однако гнусность человеческой натуры, с которой то и дело сталкивался, не радовала. Разные люди приходили к нему с просьбами, и были среди них мелкие и неблагодарные.

Радость он находил в коллекционировании предметов старины и в церковной благотворительности. После смерти жены это стало едва ли не главным в жизни.

Кстати, трудности княгини Тенишевой, с которыми она сталкивалась при безвозмездной передаче коллекции старины городу, были ему вполне понятны. Сто лет прошло, а у него тоже возникали сложности с дарением предметов старины, в том числе и с чиновниками. С крестом этим, последним, правда, пока не возникало сложностей. Он передал его неделю назад в небольшую церковку на окраине Москвы, и был этому рад. Батюшка, отец Иоанн, радовался тоже, радовались прихожане (передача прошла торжественно). Однако в прошлом году, передавая церкви икону, он намучился — пришлось даже строить для передаваемой иконы специальную часовню.

За чтением и размышлениями он не сразу заметил, что машина уже стоит возле офиса.

— Приехали, Петр Алексеевич! — обернулся к нему Гена. — Похоже, это вас просители ожидают?! — И он кивнул на небольшую группу возле двери.

Крупная, немалого роста женщина и не слишком высокий, ниже спутницы, мужчина мялись у входа, рассматривая подъехавший к парковке лексус Кружкова. «Учителя из провинции, — определил он на глаз. — Приехали просить для школы». Про себя решил, что если не слишком сложное — компьютеры, например, — сделает.

Пока подходил к двери, разглядел их лучше. Женщина была уже не молода, представительна, раньше таких называли дородными. Короткая стрижка на окрашенных темных волосах, свободного покроя пестрое платье. Мужчина был значительно моложе и пониже ростом, но тоже крепкого телосложения. Глядел он на Кружкова неприветливо, исподлобья.

— Простите, — женщина сделала шаг ему навстречу, когда он приблизился к ним. — Вы ведь Петр Алексеевич Кружков? Мы приехали специально к вам из Смоленска — по важному делу. А ваш начальник по связям говорит, что примет только по предварительной записи. Надеемся, что вы не откажетесь нас принять в течение сегодняшнего дня: мы, к сожалению, не можем задержаться в Москве на более длительный срок.

«Вот оно что! — подумал Петр Алексеевич. — Этого следовало ожидать! Они не учителя, они музейщики! Что не могут задержаться — понятно: гостиница им не по карману». Он остановился всего лишь на минуту. Разговаривать с музейщиками не хотелось: у него сегодня было много дел. Но вечером он улетает в командировку, им придется ехать из Смоленска еще раз…

— Что ж, проходите, — сказал Кружков. — Я приму вас прямо сейчас.

В офисе было пустынно, обычно сотрудники приходили позже. Однако в приемной, кроме секретарши Людмилы Михайловны, действительно находился начальник отдела общественных связей — Евгений Николаевич. При виде Кружкова, входящего вместе с давешними просителями, он недовольно приподнялся с кресла, но Петр Алексеевич сделал ему успокаивающий жест рукой: «Ничего-ничего, ты все сделал правильно, я в курсе». По должности Евгению и предписывалось ограничивать просителей, иногда они бывали слишком навязчивы.

В большом, удобном и красивом кабинете президента крупной нефтегазовой фирмы лицо мужчины, музейного работника из Смоленска, стало еще неприветливее, приняло злобное выражение. Женщина не смотрела по сторонам и по-прежнему старалась вести себя светски. На вопрос Кружкова «Предпочитаете чай или кофе?» она вежливо согласилась на зеленый чай. Мужчина не сразу буркнул, почти вызывающе: «Кофе черный, без сахара!». Выглядел этот Муркин так, будто страшно злился. С чего бы? Пока оснований не было.

Пока Людмила Михайловна расставляла напитки, печенье, бутерброды (их Кружков, на всякий случай, тоже заказал: все ж приезжие пришли, скорее всего, с вокзала) женщина решила представиться.

— Я заместитель директора Смоленского музея «Русская старина», Таисия Кирилловна Волохова, а это (она кивнула в сторону мужчины) Виктор Иванович Муркин, старший научный сотрудник Смоленского краеведческого музея. Вы, возможно, уже догадались, Петр Алексеевич, что мы хотим поговорить о кресте из собрания Тенишевой, который вы так счастливо обнаружили в Канаде и сумели привезти на родину.

— Да, я догадался, — кивнул Кружков, придвигая поближе чашку чая — он за компанию себе тоже заказал. — Я, конечно, читал вашу статью в «Российской газете», Таисия Кирилловна, и с большим интересом. Предположение о связи фотографии с моим крестом интересно, верю, что изображение очень похоже на обнаруженный в Канаде крест. — Он задумался. — В обоих случаях это напрестольный крест. Он всегда находится в алтаре, не престоле, им освящается причастие, и выносят его к прихожанам, чтобы они могли приложиться к нему, только во время причастия. Это очень важный атрибут церковной службы.

Виктор Муркин во время его речи нетерпеливо ерзал в кресле.

— Ну, атрибут-то атрибут, — вставил он, криво усмехнувшись. — Однако этот атрибут украден из нашего музея! Мария Клавдиевна Тенишева купила его у церкви. Деньги заплатила — если вам так понятнее. — Он опять усмехнулся. — И поскольку за него церкви заплачено, он не в церкви, он в музее должен находиться!

Кружков сидел во время этого дерзкого выступления спокойно, даже чаю отхлебнул. И ответил по-прежнему вежливо, не заметив шпильку насчет «украдено» и «деньги заплатила». Ответил только по существу.

Да, предположение интересное… — сказал он Муркину и повернулся к Волоховой. — Однако я не увидел в статье доказательств, что привезенный мной из Канады крест связан с Тенишевской коллекцией, предназначенной для музея «Русская старина».

Злобный Муркин опять открыл, было, рот, чтобы возразить, но Волохова его остановила мягким движением руки. А Кружков продолжил.

— Слишком много возникает вопросов и неувязок. Во-первых, и это главное, такого экспоната нет в переписи переданных княгиней Смоленску предметов! С чего же вы взяли, что крест из переданной в музей коллекции? Во-вторых, Базанкур могла перепутать со снимком (например, взять не имеющую отношения к Тенишевой фотографию) или даже запутать нас сознательно — дама она, как я понял из ее дневника, непростая. В-третьих, тот ли на снимке крест?

— Позвольте я начну с конца. — кивнула Таисия Кирилловна. — Я ездила в Петербург и смотрела оригинал фотографии — она для того времени очень хорошего качества — сделана при помощи аппарата «Кодак» американской компании. Ваш крест я тоже видела лишь на снимке — современный снимок, очень четкий. Могу уверенно утверждать: крест на обеих фотографиях один. Второе возражение. Ольга Базанкур — не только журналистка, но и опытный архивный работник, в советское время она служила в архиве. Сомневаться же в ее моральных качествах у нас нет оснований. Думаю, фотографии атрибутированы правильно. В целом архив Базанкур сделан тщательно и сохранился хорошо. Вы правы в одном: креста действительно нет в сопроводительных документах при передаче сокровищ.

— Однако он упоминается в дневнике Базанкур среди других передаваемых предметов — и это тоже доказательство. — быстро вставил Муркин. — Она там пишет в дневнике, что крестом Рерих заинтересовался! То есть даже выделяет этот крест из других экспонатов, отдельно его описывает.

— Я знаком с дневником Ольги Базанкур! — кивнул Петр Алексеевич. — В нем много личного. Эта женщина далеко не всегда объективна! И судить мы должны не по личному дневнику неблагодарной журналистки, а все же по официальному документу. В данном случае это список переданных в музей предметов. В списке этого креста нет! — Кружков говорил четко и уверенно, как на заседаниях попечительского совета своей нефтяной компании. Не послушаться его было нельзя, а весь его вид говорил о необходимости закончить пустой разговор.

Однако музейные работники упрямы. И мягкая с виду Волохова предпочла не заметить недовольство хозяина кабинета.

— Простите, Петр Алексеевич, насчет неблагодарности — вопрос сложный, — произнесла она. — Давайте не будем сейчас углубляться в психологию и поговорим, собственно, о судьбе экспоната. Скорее всего, Мария Клавдиевна решила оставить крест себе. Поэтому его и нет в списках. Однако первоначально он был предназначен именно для коллекции: фото креста в папке документов Базанкур хранится среди фотографий коллекционных предметов. И сейчас, когда крест возвращен, было бы естественно поместить его в музей. Возможно, вы не вполне понимаете, какой печальной была судьба музея «Русская старина»! Музей был разграблен уже через пять лет после своего открытия. Сейчас мы собираем его вновь и очень дорожим каждым артефактом. –

Она смотрела почти умоляюще, ее спутника, второго музейщика, это, по-видимому, раздражало. Он хуже Волоховой умел скрывать свои чувства, и бизнесмен ему явно не нравился.

— Как коллекционер вы должны сочувствовать Тенишевой и стараться выполнить ее волю. — опять вмешался Муркин. Смотрел он по-прежнему зло, хотя уже съел бутерброд с икрой и должен был подобреть. — А Мария Клавдиевна хотела передать крест музею! Музею, а не церкви!

Кружков вздохнул.

— Ну, говорить о ее намерениях теперь трудно. Таисия Кирилловна, — он опять повернулся к Волоховой; в отличие от Муркина она казалась ему адекватной. — Я понимаю желание музейных работников приумножить коллекцию. Но у церкви свои права. Если рассуждать о правах, то первоначально крест принадлежал церкви и был у нее выкуплен Тенишевой, но в музей не передан. Кто знает, — может, она хотела церкви вернуть?

Кружков уже жалел, что принял непрошеных гостей. Он устал от этого бессмысленного разговора. Сегодня вечером он улетал по делам своей фирмы в Сургут, и еще не все бумаги были готовы для поездки. Ему было чем заняться помимо этих глупых и ни к чему не ведущих разборок. С документами, касающимися его канадской находки, он, конечно, познакомится поближе, однако потом, после возвращения. Муркин его раздражал. Он знал этот тип людей, говорить с такими не только тяжело, но и бесполезно. Желая завершить разговор в свою пользу, Петр Алексеевич прибегнул к софистике. Последнюю фразу, про желание княгини возвратить крест в епархию, он ввернул просто так, отлично понимая, что предположение сомнительно. Как и ожидалось, оно окончательно деморализовало и вывело из себя собеседника, однако его реакция оказалась слишком бурной. Муркин буквально взвился.

— Что-о-о?! — закричал он, угрожающе приподнимаясь со стула (бизнесмен даже отшатнулся от неожиданности) — Да вы рассуждаете, как этот подлый тип Жиркевич! Какой вы коллекционер?! Коллекционер — это Тенишева была. А у вас личные интересы. — Муркин теперь стоял во весь рост, выражение лица у него было саркастическое. — Что, Петр Алексеевич, грехов много, подарками церкви искупить хотите?! У народа наворовали, а церкви отдаете?! Вон какой кабинет на народные денежки отгрохал! Долбаный олигарх!

— Пошел вон! — Кружков знал за собой, что вспыльчив, и старался сдерживаться. Он долго терпел хамство этого Муркина. Но сейчас тот перешел на личные оскорбления. А оскорблений бизнесмен терпеть не собирался. В гневе он тоже поднялся с кресла. Характер у Петра Алексеевича наличествовал. И не таких, как этот музейщик, приходилось ему обламывать.

Теперь они стояли друг против друга, а Таисия Кирилловна, напротив, провалилась в кресло еще глубже и смотрела на обоих растерянно и даже испуганно, что совершенно не вязалось с ее дородной фигурой.

В дверь уже заглядывали помощник Кружкова Евгений Николаевич и охранник Владислав.

— Да кто ж его знает, чего он там остался! Сказал, будто в Третьяковку хочет сходить — давно не был, соскучился! — голос Таисии Кирилловны звучал напряженно. — А скорее, просто боялся со мной в поезде ехать после того, что он в Москве натворил. Знал, что по головке не поглажу.

«Очень зла она на Витю, — подумала Кристина, кладя трубку. — Теперь вряд ли на перевод в ее отдел рассчитывать можно. А жаль». Ее муж, Виктор Муркин, перед отъездом уже почти договорился о переходе во вновь открывающийся музей «Русской старины» из краеведческого. Тенишевской коллекцией он интересовался давно, и не только потому что Кристина была из Талашкина. По образованию Витя историк и диссертацию пишет по культурной жизни Смоленщины рубежа Х1Х — ХХ вв. А ведь в «Русской старине» в большом количестве собраны материалы о культурной жизни этого времени, и не только на Смоленщине — как раз его тема. К тому же, супруги мечтали работать вместе.

Витя сам напросился ехать в Москву с Таисией Кирилловной. И вот надо же, как нехорошо это обернулось. Вообще-то Витя был спокойный, нервной в их семье считалась Кристина, а Витя, напротив, обычно выступал стабилизатором ее высокого нервного напряжения. Сердился он редко, но именно поэтому метко. Вспылил там в Москве Витя неожиданно и совершенно некстати. Кристина с ним уже разговаривала несколько раз по телефону и о произошедшем знала от него. Таисии Кирилловне она позвонила, чтобы уточнить ее реакцию. Да, Волохова рассердилась всерьез. Плохо.

Вите не надо было ехать, конечно. Он сильно переживал за музей. Вспылить он мог только защищая жену или музей — Кристина об этом хорошо знала.

Витя рассказал ей по телефону, что, поругавшись с олигархом, не захотел возвращаться вместе с Таисией Кирилловной: «Будет зудеть всю дорогу…» — признался он жене. Ни в какую Третьяковку он не пошел, а сходил на утреннюю службу в церковь, куда передали крест, чтобы взглянуть на него «вживую». Крест вынесли на причастие, как олигарх и говорил — хоть здесь не соврал. Причастившиеся подходили, прикладывались к кресту, Вите тоже захотелось посмотреть на крест поближе, он даже подумал — а не причаститься ли? Но что-то остановило. Муркин был некрещеный и неверующий. Агностик — как он себя называл. Он пробился сквозь очередь, стоял поблизости от батюшки и сумел разглядеть: крест тот самый, что на фотографии, очень красивый, явно старинный. Вот бы такой в музей!

Рассказывал он все это Кристине почти спокойно. Сказал, что ночевал в хостеле, недорого, а сейчас уже едет в Ласточке, скоро в Смоленске будет.

Хорошая жена всегда мужа поддержит. Кристина постаралась Витю успокоить: мол, ничего страшного не произошло. Так этому олигарху и надо, а то ишь, распустились. «Все ты, Витя, правильно сделал. Хорошо, что правду высказал, — говорила она. — Олигарх долбаный сам виноват — нарвался».

«Долбаный олигарх» в этот день и в следующие про Муркина совсем не думал. За четыре дня в Сургуте, увлеченный делами фирмы, Петр Алексеевич ни разу не вспомнил про неприятный предотъездный инцидент со смоленскими музейщиками. Случай был незначительный, мелкий на фоне его богатой событиями жизни. О судьбе креста Кружков тоже не беспокоился: он твердо знал, что менять ничего не станет. Тенишевский — не Тенишевский… какая разница! Крест уже подарен церкви, не забирать же подарок! Так что продолжать дискуссию с музейщиками он не станет, а если эти смоленские друзья приедут опять, их не примет. Опытный бизнесмен, он уже давно привык делать только то, что ему интересно и выгодно. Однако Петр Алексеевич был любознательный, его всегда интересовал путь, который прошли попавшие ему в руки артефакты до встречи с ним. Разобраться, как попал в Канаду крест, ему было любопытно. Хотелось бы также понять Тенишеву и других людей, которых описывает в своем дневнике Базанкур. Да и сама журналистка показалась ему интересной, нетривиальной личностью. Поэтому утром двадцать девятого, отправляясь в аэропорт (а там три часа в бизнес-классе — и Шереметьево), он вспомнил про планшет с материалами о Тенишевой и открыл их на той странице, на которой остановился еще в Москве, до встречи со скандальным и хамоватым смоленским музейщиком. Начало увлекло сразу. «О, наконец-то про Рериха! Это уже ближе к кресту», — подумал Кружков и погрузился в чтение.

Накануне приехал Рерих с женой. С их приездом жизнь в Талашкине заметно оживилась. Рерих гостил здесь не первый раз. У него был давний и очень хороший контакт с хозяйкой имения. Мария Клавдиевна его высоко ценила, их мнения об искусстве и людях сходились всегда.

После ужина, как обычно, собрались в гостиной. Обе хозяйки с приездом новых гостей стали еще радушнее… Рерих был один из немногих (а точнее, один из двух — вторым был Врубель) известных художников, с которыми у Тенишевой полностью совпадали взгляды: на людей, на политику, на искусство — на все. В вечерней гостиной на этот раз не устраивалось общего чтения. Гости рассредоточились по всей огромной комнате: за маленькими столиками, а также на диванах и креслах, читали, рассматривали альбомы, негромко беседовали. Некоторые пили чай.

Самая многочисленная группа расположилась на круглом диване с цветами в центре. Здесь были Тенишева, Четвертинская, Рерихи, Лидин, Рябушинские, сопровождающая Рябушинских мисс Роджерсон и Базанкур. Сначала, как водится, перемыли косточки старым знакомым. Двое из присутствуюущих — Базанкур и мисс Роджерсон — обсуждаемых лиц не знали вовсе, не были знакомы с ними лично. Они в беседе почти не участвовали. Вера и Надин Рябушинские находились в курсе лишь отчасти, Лидин своего мнения не имел и выступал в данном случае в качестве тени Марии Клавдиевны. А вот обе княгини и Рерихи в этом кругу жили. Теперь, обрадовавшись долгожданной встрече, единомышленники завязали оживленную светскую беседу со значительной долей злословия. Присутствие посторонних их не смущало, да и какие же это посторонние?! Это все люди «из окружения Тенишевой», потому и находятся здесь!

— Дягилев-то русский балет задумал в Париже воссоздать! — начал Рерих.

— За что он только не берется! — осуждающе вздохнула Четвертинская.

— Наш пострел везде поспел! — поддержал Лидин.

— Если он проявит такой же апломб, как при создании «Мира Искусства», вряд ли ему удастся эта затея. — резюмировала Тенишева. Некогда она спонсировала этот журнал и рассорилась с руководителями. Поэтому Дягилева не любила. — Он считается только с собой, — добавила она. — А это не идет на пользу дела.

Столь же неодобрительно отозвались о Баксте, упомянули Иду Рубинштейн, осудив ее слишком откровенные танцевальные костюмы.

— Я не ханжа, но она совсем потеряла чувство меры. Это уже болезнь, на грани маразма. Мы перед отъездом видели ее на сцене — она танцевала совсем голая! — сказала Вера Рябушинская. Надин поддержала ее, состроив иронически-унылую физиономию и печально кивая при этом.

Больше всего злобы вызвал Репин. Тенишева в свое время общалась с этим известным художником много, и он раздражал ее меркантильностью: в его манере было долго и настойчиво напрашиваться на написание портрета, а потом требовать за него большие деньги. Причем, с Тенишевыми этот финт он совершал неоднократно.

— Ни мне, ни князю, разумеется не было жалко денег, но зачем же притворяться другом? — пожимала плечами Мария Клавдиевна. — Кстати, эти портреты мне не нравятся, а уж Вячеслав их совершенно не одобрял. Он и принимал-то Репина, главным образом, из снисхождения к моим прихотям.

— Репин художник посредственный, — добавил Лидин. — его слава сильно раздута.

И все согласились, а кто не согласился, тот промолчал.

Почти не принимавшие участия в общей беседе мисс Роджерсон и Ольга Базанкур испытывали разные чувства. Англичанка не слишком вникала в смысл неинтересного для нее разговора, отмечая только новые русские обороты и незнакомые слова. Она была практична и, присутствуя (как она считала, по служебной обязанности) в обществе хорошо образованных носителей языка, старалась умножить свои лингвистические познания. Ольга Георгиевна, напротив, с большим вниманием погружалась в содержание диалога. Хотя говорили о личных качествах знаменитых людей, которые были ей хорошо известны как читательнице журналов и носительнице русской культуры, Ольга не имела с ними личного знакомства и потому ничего не могла добавить в общий разговор. Однако ее чрезвычайно занимала эмоциональная сторона беседы. Общество было новое для нее и сами присутствующие интересовали ее даже более, чем те, о ком они вели речь.

«Сплошное злословие! — думала она. — Не ожидала от них! Ни о ком ни одного доброго слова! Я и сама не слишком добра, и тоже могу острое словцо запустить, но меня оправдывают тяжелые жизненные обстоятельства, мой трудный путь… А они — то с чего озлобились? У них ведь все прекрасно, и без особых усилий с их стороны идет. Рерих знаменит и прекрасно зарабатывает, он очень богат, о Тенишевой и не говорю, в райском саду живет, Рябушинские вообще никаких трудностей в жизни не видели и не увидят, их жизнь как по маслу расписана от рождения и на годы вперед, особенно у Надин… И такая злоба!».

Наконец, перешли к обсуждению статей Жиркевича. Здесь и Базанкур могла принять участие в разговоре: дело это ее интересовало и она была в нем на стороне княгини.

— Этот человек не один год поливает меня грязью не только из мелкой зависти, но еще и потому, что я отказалась с ним дружить, чего он очень добивался в начале нашего знакомства. А я почувствовала его мелкую душу и, естественно, в друзья не приняла, — с негодованием сказала Тенишева. — Я вам очень благодарна, Николай Константинович, за вашу поддержку в этом деле.

Четвертинская энергично закивала.

— На него не стоило бы вообще обращать внимания, но его статьи, как ни странно, влияют на общественное мнение. С его стороны это мелкая месть. Он ведь и стихи свои посылал Мане, и фотографию просил подписать. И даже продать «якобы артефакт» пытался — безвкусная, не имеющая художественной ценности вещь, Маня ему отказала. Тут и пошло-поехало.

— Человек крайне неприятный, низкий, — согласился Рерих. — Я внимательно слежу за полемикой в журналах. Он постоянно передергивает в споре. Это какой-то шулер. Такие, к сожалению, часто выигрывают.

— Да, согласна с вами! Но прежде всего он демагог! — подхватила и Базанкур. — Бездоказательно приписывая Марии Клавдиевне личный интерес, он абсолютно игнорирует ее истинную заинтересованность в сохранении приобретаемых артефактов. Ведь некоторые скупали священные предметы на слом и для переплавки! Не только смоляне, но и из Киева приезжали, чтобы купить, и нередко на переплавку. Ризница продавала, не вдаваясь в подробности, как будет использована вещь. На это Жиркевич не обращает внимания! Апеллируя якобы к интересам церкви, он умело лавирует, обходит этот момент молчанием.

— Мне просто больно было смотреть, как сторожа кидали на пол священные предметы. А люди, пришедшие, как и я, что-то выбрать, переворачивали их ногами — вот их отношение к святыням. Да они все переплавят! Я уже из-за этого старалась больше купить — чтобы спасти эти вещи. — Тенишева говорила с неподдельной горечью. А теперь городские власти не принимают мой дар, потому что музей надо ведь и содержать… Но я добьюсь своего!

— Не переживайте, Мария Клавдиевна, мы с вами, мы вместе и мы обязательно победим! И вы знаете… Давненько не слышал я вашего пения! Признаться, я надеялся услышать его сегодня. Спойте нам сейчас, — попросил Рерих.

— С удовольствием! — откликнулась княгиня. — Только вот аккомпанировать некому. Могла бы Вера, но они с Надин уже ушли.

Рябушинские вместе с мисс Робинсон действительно откланялись около часа назад, сославшись на необходимость готовиться к завтрашней охоте. Время было позднее, в гостиной оставались всего несколько человек, группировавшихся вокруг Рериха и Тенишевой.

— А вот мы Ольгу Георгиевну попросим аккомпанировать, — Рерих повернулся к Базанкур. — Я слышал сегодня днем, как она играла.

Ольга встрепенулась. Она неплохо играла на фортепьяно, но аккомпанировать приходилось редко. Тем более, Тенишева практически профессионал и привыкла к хорошему аккомпанементу… На днях она уже пела в этой гостиной, ей аккомпанировала Вера Рябушинская — пианистка, окончившая консерваторию. Вышло тогда просто прекрасно. Опозориться, сыграть хуже этой надменной Веры (а получится ведь хуже) самолюбивая журналистка не могла себе позволить. И почему Рерих так уверен, что она согласится? Она здесь не на службе, а в гостях!

— Нет-нет, — сказала она с улыбкой. — Я не смогу, к сожалению. Совершенно нет настроения, да и поздно уже…

— Как это не можете?! Я ведь слышал вашу игру! — Рерих, не привыкший к отказам в этом доме, проявил настойчивость.

— Сейчас не могу. Настроения нет, у меня аккомпанемент не всегда выходит, — мягко возразила Базанкур: она решила стоять на своем.

Неожиданно вмешалась Четвертинская.

— Ольга Георгиевна, сыграйте! И Николай Константинович, и я, и все мы здесь очень хотим послушать пение Марии Клавдиевны. А помочь можете только вы.

От Четвертинской, с которой уже неоднократно совершала долгие прогулки и вела откровенные беседы, Базанкур не ожидала такого предательства. «Но почему я обязана играть, когда мне не хочется? Потому что я бедная?» — этот вопрос вертелся на языке, но вслух Ольга Георгиевна его, конечно, не произнесла.

— О нет, Екатерина Константиновна, — кротко возразила она. — У меня не получится.

Однако упрямый Рерих продолжал настаивать.

— Ольга Георгиевна, вас все просят! Нехорошо отказываться! Вы ведь играете.

— Что с того, что играю. А аккомпанировать не получится. Одно дело тенькать для себя и другое дело серьезный аккомпанемент на публике. — Ольга почувствовала, как волна негодования накатывает на нее изнутри. Они что, за мисс Роджерсон ее принимают? Она не в услужении здесь! Почему она должна играть, если не хочет?! Она гость! Такой же, как Рерих, ничуть не хуже!

Ольга старалась сдерживаться и все ж сорвалась.

— А я вас, Николай Константинович, попрошу: станцуйте джигу! — сказала она срывающимся голосом.

— Я не умею, — спокойно ответил художник.

— И я не умею аккомпанировать! Мне кажется, здесь и объяснять нечего: не могу — и все.

Базанкур всерьез распоясалась. Они слишком настойчивы! Ни с кем, ни с кем из своего круга они не позволили бы себе так себя вести — так наседать и требовать. Ну что ж… Примем вызов. О, она умеет за себя постоять.

Тут, по-видимому, пришла в бешенство сдержанная обычно Четвертинская. Что позволяет себе эта журналистка? Мало того, что она хозяйке дома в аккомпанементе отказывает, она еще Рериху хамит!. Кто Рерих и кто она!

— А вы, вы станцуете джигу? — почти выкрикнула Екатерина.

— Речь идет о том, чтобы я аккомпанировала, а не танцевала. Я отказываюсь потому что не могу, — пожала плечами Базанкур. — Тем более в этом случае — ведь княгиня привыкла к великолепному аккомпанементу.–

Мария Клавдиевна по-прежнему хранила молчание, слушала разговор как вполне светский, любезно улыбаясь и не вмешиваясь.

Разумеется, неуместная в этой гостиной перепалка быстро сошла на нет; петь Тенишевой в тот вечер не случилось. Ольга Базанкур в отличие от менее опытных оппонентов была в своей стихии: небогатой, социально незащищенной и гордой женщине часто приходилось отстаивать свои честь и достоинство в словесных спорах…

Однако поздно вечером, описывая произошедшее в дневнике, она почти плакала. И Тенишева, и Четвертинская все время говорят ей о равенстве — мол, подлинный аристократизм духовный, а не по крови и не по богатству. Но это пустые разговоры. Рябушинскую они не стали бы так настойчиво заставлять выполнять то, чего она почему-либо не желает делать. Сказать «нет» один раз для нее было бы достаточно. «Дело в моей бедности и в том, что я ничего не добилась в жизни. Они не считают меня равной. Будь я хоть семи пядей во лбу, я для них низший социальный слой, вроде мисс Роджерсон. Еще Юлия Свирская из того же теста, что и я, но она молода и уже известная в Петербурге художница, поэтому все ж выше меня. А я по положению своему должна им служить, так они на меня смотрят, даже вопреки своему желанию. Они, может, сами себе в этом отчета не отдают…», — записала она и глубоко задумалась. Ладно бы Рерих, но ведь и Четвертинская была против нее! Тенишева, правда, не уговаривала сыграть, в отличие от остальных, но и в защиту ничего не сказала, не прекратила этот спор. А могла бы легко это сделать.

Талашкинская жизнь текла по-прежнему размеренно. Помимо прогулок, можно было читать (имелась прекрасная библиотека, выписывались журналы), музицировать (в гостиной были всегда доступны музыкальные инструменты), у художников (кто-то из них постоянно гостил в Талашкине) была возможность ежедневно выходить на пленэр.

Ольге Георгиевне в Талашкине по-прежнему нравилось, отдых не надоедал. Несмотря на неприятный диалог в гостиной, в день приезда Рериха, отношения ее со Святополк- Четвертинской оставались светскими, а иногда даже достигали уровня дружеских. Тот эпизод, когда Екатерина Константиновна в угоду Рериху настойчиво и почти злобно заставляла ее аккомпанировать Марии Клавдиевне, отнюдь не стерся из памяти Базанкур (она обиды вообще не забывала), но мало ли на кого Ольга была сердита? Как правило, она старалась держать это при себе. Что касается Святополк-Четвертинской, та была недовольна собой, упрекала себя за несдержанность. Она сочла тогда отказ Базанкур поддержать пение Мани грубым кокетством и попыткой привлечь внимание Рериха к себе, потому и не сдержалась. Забыть эпизод она была, однако, рада, справедливо считая, что и ее он тоже не красит.

Каждый день Базанкур прогуливалась по парку — одна или с кем-нибудь из гостей, но часто и с Екатериной Константиновной.

Беседовать с Четвертинской Ольге было по-прежнему интересно. Иногда во время прогулок женщины усаживались на стилизованной скамейке возле поворота с большой дороги в Талашкино. Скамейка, сконструированная еще Малютиным, хорошо вписывалась в деревянную скульптуру под названием «Идол» — являлась ее частью, Большая дорога, вид на которую открывался со скамьи, была не слишком оживленной: редко-редко экипаж проедет или крестьянская телега, или пеший крестьянин с котомкой пройдет. Деревянный идол возвышался над скамьей, над головами сидящих, расположенные рядом деревья давали тень.

Говорили, как и раньше, откровенно. В тот раз шла речь о судьбе Скрыни. Вместе с богатой коллекцией русской старины городу передавалось здание для музея В свое время Четвертинская отдала под его строительство собственный участок земли за Молоховскими воротами, недалеко от центра Смоленска. Но передача сокровищ городу шла с большим скрипом. Много мешали нападки Жиркевича, хотя это была не единственная помеха.

— А если город не примет? — спросила Ольга Четвертинскую.

Та стала отвечать подробно; судьба музея беспокоила и ее, это была одна из важнейших Талашкинских тем в то лето.

— Маня очень упорна, она умеет устраивать дела, да и Рерих в тяжбе с Жиркевичем помогает, и вообще у музея много сторонников. Плохо, что город опасается брать на себя ответственность. А ведь от них требуется только содержание музея: там ежегодно нужно на содержание тысяч пять, — поясняла Свтополк-Четвертинская. — И они уверяют, что не смогут их найти!

— Какая недальновидность со стороны городских чиновников, — возмутилась Базанкур. — Ведь передает все сокровища и здание Мария Клавдиевна безвозмездно! Неужели город не может выделить пять тысяч в год?

— В том-то и дело, — кивнула Екатерина Константиновна. — Русский музей тоже отказался помочь! Мы надеялись, что он возьмет «Русскую старину» в Смоленске на свое содержание. Нет, не соглашаются: артефакты они бы с удовольствием взяли, но себе. — Она усмехнулась. — Смоленск им неинтересен. А мы хотим оставить музей именно Смоленску.

— В музейном деле необходима самоотверженность, — согласилась Ольга.

Четвертинская усмехнулась.

— Пока что ее проявляет только Мария Клавдиевна.

Базанкур была искренне увлечена разговором. За две недели в Талашкине она тоже прониклась идеей меценатства и поражалась, сколько сил вкладывает Тенишева в создание музея Русской старины. И это даже не говоря о деньгах!

— А ведь княгиня большие средства вложила в свою Скрыню. И могла бы при желании получить громадную денежную выгоду, — сказала она вслух. — Вот лучший ответ Жиркевичу: княгиня не преследует целей обогащения, она не продает, а дарит. Богатых людей достаточно, однако мало кто из них на такое способен.

— О, эти богатые люди! — воскликнула Екатерина Константиновна с горечью — Я повидала много богатых людей и могу сказать, что тратят они свои средства совершенно бездарно: развлечения, кутежи, одежда, украшения… Никаких благородных целей у этих людей нет, счастья от богатства они не получают. Самое ужасное, что огромные состояния проигрываются в карты. Видели бы вы мою матушку в лучшие ее годы! Как резво она промотала три громаднейших наследства! К сожалению, деньги даются в руки не тем, кто умеет с ними обращаться. А ведь богатство — это ответственность. Почему люди этого не понимают? Почти никто не понимает… Из моих знакомых только Мария Клавдиевна нашла своему богатству достойное применение. Распорядиться им лучше, чем распорядилась она, просто нельзя. Вот и Василий Александрович со мной согласится!

Ольга Георгиевна повернула голову и увидела стоящего на дорожке в раздумье Лидина. Он направлялся от парка к Идолу, но, заметив беседующих на скамейке дам, остановился.

— Вы тоже решили навестить Идола Василий Александрович? — обратилась к нему Четвертинская.

— Совершенно верно, — Лидин подошел к скамейке. — Здесь чудесные виды открываются! А в чем я должен согласиться с вами, Екатерина Константиновна? Я готов!

Опередив Четвертинскую, ответила ему Базанкур.

— Мы рассуждали о том, как бездарно тратят богатые люди свои средства. И как выделяется на этом фоне Мария Клавдиевна.

— Соглашаюсь с радостью! — улыбнулся Лидин. — Приехав в Талашкино, я был поражен именно незаурядностью ее начинаний. Мой опыт показывал, что те, у кого есть большие деньги, или тупо наращивают капитал дальше, или эгоистично транжирят на бессмысленные удовольствия. Люди редко бывают самоотверженны, а ведь просветительство — это не только деньги, но и силы, здоровье отдавать. Со временем я понял, как неблагодарен этот путь и восхитился княгиней еще более. Кстати, знаете ли вы, что Жиркевич вновь подал заявление в суд, и речь уже не об артефактах. Теперь он обвиняет Марию Клавдиевну в клевете!

Они начали обсуждать подробности судебной тяжбы, И Четвертинская, и Лидин при этом очень волновались.

Василий Александрович Лидин по образованию был музыкант. Когда-то он играл в Петербургском балалаечном оркестре, был там весьма успешен и много обещал в качестве солиста. Женился на известной оперной певице; правда, отношения не сложились, жил один. Почти десять лет назад Тенишева искала учителя игры на балалайке в Талашкинской школе для крестьянских детей, и ей посоветовали Лидина. Не сразу княгине удалось уговорить молодого человека оставить музыкальную карьеру ради создания сельского детского оркестра, она даже пообещала ему выкопать пруд и запустить туда рыбу — когда выяснилось, что Лидин заядлый рыболов. И хотя разговор о пруде с рыбой велся как бы в шутку, княгиня обещание выполнила. Однако у переселившегося в Талашкино учителя-балалаечника оставалось мало времени для рыболовства. Очень скоро его обязанности вышли далеко за рамки учительских, и это было его собственной инициативой. Он стал одним из организаторов жизни имения.

Ольга Георгиевне ранее уже доводилось беседовать с Лидиным, и впечатление он производил на нее двойственное. С одной стороны, человек явно деловой, с другой — он казался несамостоятельным, слишком зависящим от мнений княгини.

Вечером, записывая впечатления дня, Базанкур отметила сплоченность ближайших соратников Тенишевой. Сама она также восхищалась деятельностью Марии Клавдиевны. А после сегодняшней беседы с Четвертинской и Лидиным она, как ей казалось, стала лучше понимать отношения внутри Тенишевского кружка. Ей импонировала их увлеченность делом, однако сильно смущало неравенство внутри этой маленькой группы.

«Тенишева властная! — думала она. — Ей нравится руководить своим окружением. У них не остается возможности личной жизни».

В Талашкине действительно существовала естественная иерархия. Разумеется, княгиня Тенишева доминировала материально — все делалось на ее средства. Однако важнее денег было то, что друзья Тенишевой с восхищением признавали ее превосходство. При несхожести характеров и при разнице социальных ступенек они оставались единомышленниками.

Самолюбивой журналистке Базанкур эти отношения были непонятны. «Она их подавляет. Я ни за что не поменяла бы свою голодную свободу на такую рабью сытость», — рассуждала она. И в то же время мечтала: «Как было бы хорошо еще раз приехать сюда. И в этом году хорошо бы пожить в Талашкине подольше». Сил она здесь набралась, спина стала болеть гораздо реже. Авось и переживет следующий год. Только бы контракт в школе продлили.

Витя вернулся накануне, приехал на Ласточке. Вечером к ним пришел Костя Разумов. О Витином приключении с олигархом он был уже наслышан, и не только от Кристины, но и от самого виновника. Витю встретил случайно, в обед, когда шел из редакции. Муркин был на самокате, однако, увидев друга, притормозил. В ответ на вопросы Кости махнул рукой, бросил «Приходи вечером, сейчас в музей спешу» и уехал. Самокат этот электрический они с Кристиной купили два года назад: Витя вечно спешил и опаздывал, с самокатом было легче успеть. Кристина тоже иногда пользовалась, редко.

Костя пришел поздно, около десяти. Он уже знал распорядок дня Муркиных. В девять Сережу укладывали спать, и у супругов появлялось время для себя: обычно они в это время сидели на кухне, пили чай, разговаривали. В тот раз Костя к ним присоединился, и вечер затянулся.

Говорили, конечно, о недавних событиях. Теперь уже не только Тенишева и судьба креста волновала молодых людей. С этой тоже важной проблемой оказался непосредственно связан жизненный для семьи Муркиных вопрос: что будет с Витиной работой в «Русской старине». Сошлись на том, что Татьяна Кирилловна остынет и тогда опять можно будет поговорить о работе: все-таки Витя хороший специалист, и Татьяна Кирилловна это знает.

— Если и не получится, расстраиваться особенно не стоит: работал ты, Витя, столько лет в Краеведческом, и дальше будешь — сказал Костя.

Дальше перешли на вопрос о Тенишевой. Разумов рассказал, что за эти дни прочитал полностью дневник Базанур — да, интересно.

— Возможно, эта дамочка и крест украла, — заключил он.

Кристина покачала головой.

— Нет. После ее смерти обнаружился бы.

— Так она его в Канаду продала! Успела до семнадцатого года. — Костя удивился недогадливости Кристины.

Всерьез в эту версию никто не поверил: Базанур, если судить по дневнику, не производила впечатления оборотистой торговки — слишком горда и чувствительна. Посмеялись и опять стали обсуждать олигарха.

— А понты у него какие! — возмущался Витя. — Разодет, аки лорд. Я таких и по телевизору не видел. А машина! А кабинет! Костя, ты давно ел черную икру?

— Не припомню, — усмехнулся Костя. — Красную, случается, покупаем. На Новый год.

— Ну вот! А он нас с Татьяной Кирилловной угощал бутербродами с черной икрой. Я, как увидел, обалдел.

— Витюш, скажи еще, что не стал есть! — засмеялась Кристина.

— Стал, конечно! Съел, правда, только один маленький бутерброд… Второй не успел, высказал ему все.

Засиделись они почти до трех часов, а Витьке с Костей завтра на работу! Костю домой не отпустили, уложили на раскладушке — это не впервой было. Пока домой дойдет — вставать пора, лучше у друзей переночевать.

Утром Костя проснулся рано — он умел без будильника — и разбудил Витю. Кристинка, конечно, тоже проснулась, сделала мужчинам яичницу, кофе. Сережа еще спал. Вышли друзья вдвоем. На улице никого не было: Муркинская панельная пятиэтажка стоит в глубине микрорайона, прохожие здесь редки. Это и хорошо, Витя даже самокат возле подъезда оставляет, привязывает цепью с замком — на четвертый этаж не наносишься.

— Костя, извини — я на самокате! — сказал Витя, едва вышли. — Опаздывать мне сейчас никак нельзя, и без того начальство на меня сердито. –

Он уже подошел к самокату и протягивал руки к замку, как вдруг Костя прыгнул к нему и сильно толкнул — в сторону дороги. Оба упали. В это же мгновение раздался взрыв. Самокат разлетелся в клочья, взвились огненные осколки металла. Черный дым окутал площадку перед домом, на месте самоката полыхало пламя, рухнул, развалившись на куски, козырек подъезда, под которым он стоял.

Завтракала Елена Семеновна Шварц всегда с ноутбуком. Это была давняя привычка, лента новостей заняла место утренней газеты. Вставала она теперь когда как — на работу ведь не идти, пенсионеру когда встал, тогда и утро. Вчера легла поздно: взялась перечитывать «Анну Каренину» и не могла остановиться. Уж сколько раз читано, а все по-новому. Поэтому сегодня завтрак у нее получился после десяти, почти в одиннадцать. Заморачиваться не стала: яичница с подсушенным черным хлебом, кофе. Просмотрела почту, потом открыла новости — начала с городских. Новости были неприятные: в районе улицы Николаева произошел взрыв. «Это где ж такой дом, — размышляла Шварц, прочитав адрес. — А, это, кажется, в глубине — там, где пятиэтажки панельные. Газ, наверно, взорвался. В том районе, во 2-ом Краснинском переулке, еще Кристина живет, после того, как замуж за Витю вышла. Надеюсь, не в их доме взорвалось». С Кристиной она подружилась несколько лет назад в Талашкине, когда у Милочки отдыхала.[1] Давно уже не встречались. Елена Семеновна подумала и сварила себе вторую чашку кофе. Две можно, они маленькие.

Налив кофе в чашку, она вновь взглянула на ноут — новости освежились. Теперь сообщали более конкретно: взорвался самокат. «Вот беда с этими самокатами, это уже не первый случай, когда взрываются при зарядке», — подумала Шварц и закрыла ноутбук. Она решила сходить на рынок купить каких-нибудь ягод — уже и клубника должна появиться. Однако еще не случалось такого, чтобы Леля Шварц прошла целую улицу и не встретила знакомых! Вот и сейчас, на подходе к Советской она чуть не в лоб столкнулась с Таисией Кирилловной из музея. Когда-то они вместе с Тасей учились на инязе. Волохова была на три курса моложе и после окончания пошла работать в музей, а Леля осталась в родном институте преподавать и поступила в аспирантуру. Подругами они не были, но при встрече перекидывались словами.

Однако сейчас Тася не стала останавливаться.

— Извини, Леля, спешу, — сказала она. — В полицию пригласили, как свидетеля.

— В полицию?! — удивилась Шварц. — А что случилось?

— Потом, потом, — махнула рукой Волохова. — Приходи завтра в музей, расскажу.

Интерес Лели Шварц ко всяким криминальным новостям был известен в городе. Действуя совместно с бывшим полицейским и удачливым сыщиком Потаповым, она даже раскрыла несколько серьезных преступлений — это многие в городе знали.[2]

Елена Семеновна была очень любознательная и приглашение давней приятельницы в полицию ее заинтересовало, однако решила музейному работнику не надоедать: она немного обиделась — что это за спешка такая. Кажется, зазналась Тася — в отличие от нее, Лели Шварц, Волохова еще работает, занимает в музее высокую должность. Сама Леля вышла на пенсию три года назад, а до этого преподавала английский в разных вузах города. В общем, в музей к Тасе она не пошла, тем более, что с рынка вернулась поздно.

А вечером опять включила ноут и наткнулась на сообщение о взрыве. Теперь оно было более конкретное. Сообщалось, что при взрыве самоката погиб журналист Константин Разумов. Елена Семеновна ахнула: она была знакома с Костей, он у нее учился когда-то, да и потом при встречах разговаривали — а когда несколько лет назад убийство реставратора в Талашкно расследовали, общались тесно и с ним, и с его бывшей сокурсницей Кристиной, она тогда еще за Витю Муркина замуж вышла. Подумав, Шварц увидела в происшествии странности: Костя жил в другом районе. Что он делал рано утром у подъезда чужой пятиэтажки? Конечно, молодой неженатый мужчина где угодно может оказаться утром… Но нет ли здесь ниточки к причине его гибели? Любознательная Шварц не могла успокоиться, если чего-то не понимала в своем окружении, ей было необходимо знать все детали и понимать происходящее полностью. В школьные годы ей прочили блестящую математическую карьеру. Математическое мышление осталось при ней, хотя профессию выбрала другую. Костю она, конечно, жалела, но склонность к абстрактному мышлению преобладала над эмоциями. В событии Елена Семеновна видела условие задачки с отсутствующим компонентом. Для начала его следовало восстановить. Шварц и не заметила, как принялась за решение задачи. Кому же позвонить? Она вспомнила про Волохову, которую вызывали зачем-то в полицию, и решила сходить в музей. Хотя вряд ли искусствоведа могли вызвать в полицию по поводу гибели журналиста, но у Лели с детства была интуиция на подобные вещи. Нет, сейчас Тасе звонить, пожалуй, не стоит, а лучше сходить к ней завтра в музей — тем более, она сама звала.

После обеда Мария Клавдиевна пригласила желающих посмотреть на ее новые приобретения для Скрыни. Она, конечно, показывала эти вещицы по мере их поступления домочадцам — коллекционеру трудно удержать свою радость, он хочет ею поделиться. Однако собрать вместе нескольких гостей и устроить в кабинете маленькую выставку было задумано на сегодня. Этот показ она приурочила к приезду Рериха.

— Я обещала показать Николаю Константиновичу — сказала она. — Ему это интересно как художнику. А завтра он уже уезжает… Вот как быстро время пролетело! — она вздохнула — Многие из присутствующих эти священные вещицы уже видели. Но если кто-то не видел или хочет посмотреть еще раз, пожалуйста, приходите в мой кабинет! Я специально оставила их пока здесь, чтобы Николай Константинович посмотрел; в музей на той неделе повезу.

Многие гости все же предпочли прогулки на свежем воздухе, тем более, что погода в этот день была очень хороша. Смотреть артефакты кроме Рериха с женой пошли Рябушинские с мисс Роджерсон, Юлия Свирская, Ольга Базанкур и княгиня Суворова-Рымникская. Лидин и Святополк-Четвертинская также отправились с ними. «Скрыня» складывалась у них на глазах, а иногда и при их участии. Эту новую часть коллекции, они уже рассматривали вместе с Тенишевой, однако оба принимали в делах Марии Клавдиевны непосредственное участие и старались ничего из ее мероприятий не пропустить. Может, и помочь в чем-то потребуется.

В кабинете Тенишевой была открыта дверь на балкон, ветер шевелил занавеской, пахло липой — липы рано начали цвести этим летом.

— Все вещи, которые я покажу, — из архиерейской ризницы, — рассказывала княгиня, когда гости расселись. — Я так рада, что мне удалось заполучить их! Василий Александрович, принесите, пожалуйста, шкатулку — вы знаете где.

Лидин с легким поклоном встал, пересек большую комнату и, достав из расположенного в дальнем углу комода весьма объемную шкатулку, поставил ее перед княгиней. Шкатулка была старинная, очень красивая, в форме кованого сундучка.

Тенишева вместе с Лидиным осторожно вынула из шкатулки несколько предметов — там были три складня (два трехстворчатых и один двустворчатый), маленькая и полустертая икона богоматери на дереве, три разномастных креста. Все это очень аккуратно, стараясь не дотрагиваться до расписанной или инкрустированной поверхности, а держась за «ребра», разложили на столе (Четвертинская предварительно застелила его принесенной откуда-то специальной тканью). Гости сгрудились вокруг стола, рассматривали…

— Мери, можно сфотографировать эти старинные вещицы? — спросила Вера Рябушинская.

— Конечно, Вера! А вы свой кодак захватили?

— Разумеется! Мисс Роджерсон по моей просьбе сходила за ним!

Присутствующие расступились, мисс Роджерсон передала фотоаппарат, и Вера сфотографировала разложенные на столе артефакты — все вместе, а потом по одному.

Ольга заинтересовалась складнями, но дотрагиваться не решались, рассматривала, низко наклонившись над столом. Другие поступали так же.

Только Рерих взял в руки старинный крест с инкрустацией и эмалью — взял осторожно правой рукой, положил на левую и поднес к глазам. Крест был как раз с его ладонь.

— Тринадцатый век? — спросил художник. –

— Да, по-видимому, — с удовольствием ожидая суждение знатока, кивнула княгиня. — Вы сразу увидели самое интересное, Николай Константинович. С большим трудом его отстояла. Не хотели отдавать! Думаю, другому кому-то обещали. Но я хорошую цену предложила, очень этот крест было жаль! Такие кресты часто берут на переплавку: и серебро высокого качества, и камни драгоценные, их потом на украшения пускают.

— А эмаль? — вскинул бровь Рерих. — Здесь такой редкий рисунок. — он поднес крест совсем близко к глазам. Юлия Свирская, поднявшись на цыпочки, заглянула ему через плечо.

— Да, рисунок с большим вкусом сделан! Какие тонкие, благородные линии, как переходит цвет…

— И вы согласны, Юлия Николаевна?! — подхватила Тенишева. — Эмаль просто погибла бы, если б я не отстояла этот крест.

— Красивая вещь! И камни хороши, удачно подобраны! — светски вставила пожилая дама с пышной седой прической. — У моего второго мужа тоже имелась коллекция старины, досталась ему по наследству. Однако там были только какие-то археологические черепки, весьма ценные, как муж говорил, но совершенно некрасивые. Он оставил ее по завещанию Академии наук.

Это была Елизавета Ивановна Суворова-Рымницкая. Про коллекцию ее второго мужа, Кушелева-Безбородко, принадлежавшего к богатому роду, славящемуся собирательством и меценатством, все знали. Часть книг из библиотеки, собранной Кушелевыми-Безбородко, хранилась в Талашкино.

— А эта икона к какому времени относится? — Спросила Базанкур, обращаясь к Тенишевой. Она с интересом разглядывала небольшую икону: Богоматерь с Младенцем.

— Это четырнадцатый век, вторая половина. — ответила княгиня. — Правда, интересная?

— Да, — кивнула Ольга Георгиевна. — Я не знаток иконописи, но обратила внимание, как падает свет — сбоку, освещая лицо Младенца.

В общем, коллекция вызвала живое обсуждение, княгиня была довольна. Гости искренне поддерживали самый факт приобретения священных предметов в ризнице: теперь уж княгиня их сохранит, а без нее нашлись бы другие откупщики, менее совестливые — изделия из дорогих металлов для наживы, случается, и на переплав отправляют. Эстетические достоинства артефактов тоже вызвали восхищение. Особенно радовала Марию Клавдиевну высокая оценка новых приобретений Рерихом. Все же он был признанный знаток и так искренне заинтересовался!

Вечером в гостиной опять говорили о судьбе Скрыни. Всем было известно, что очень скоро, в июле, в Петербурге должен состояться очередной суд: Жиркевич подал иск к Тенишевой.

— Даже самое благородное дело можно оболгать, почти ко всему можно подойти с темной стороны, посеять сомнения… — горячо говорила Четвертинская. Все кивали.

— Я буду в это время в Петербурге. Обязательно приду на суд и выступлю! — сказал Рерих.

В общем, это был хороший день. Летний, радостный, как многие дни в Талашкине, он был насыщен красотой природы и светом вечного искусства. И в Талашкинском обществе в этот день не произошло никаких противоречий или недовольств. Гости, как и хозяева, были покорены духом старинной священной культуры, которую хранили в себе предметы из ризницы, любезно предоставленные княгиней для благоговейного рассмотрения.

В аэропорту его, как всегда, встретил Геннадий. Чтение особо заинтересовавшей его главы дневника — в ней впервые упоминался крест, — похоже, тот самый, о котором музейщики говорили, — Кружов заканчивал уже в машине. Отправляться велел сразу в офис, а домой уж к вечеру.

— Приехали, Петр Алексеевич! — Геннадий раскрыл перед ним дверь.

О его возвращении были предупреждены. Возле кабинета дожидался Евгений Николаевич — секретарь по общественным связям.

— Меня ждешь? Проходи! — обратился к нему Кружков. По хмуро-задумчивому виду Евгения (обдумывает, как преподнести) он понял, что без происшествий в его отсутствие не обошлось.

— Понимаете, Петр Алексеевич, — Евгений мялся. — С производством все у нас благополучно, в фирме вообще никаких происшествий в ваше отсутствие не было. Но вот… неприятное событие произошло в церкви. Собственно, нас это почти не касается, и все же неприятно… Крест, что вы подарили, украли!

— Кружков поднял брови.

— Украли из церкви? Как это могло случиться? А полиция что говорит?

— В полицию, конечно, отец Иоанн заявил. Знает полиция и о том, что это ваш подарок — и отец Иоанн сказал, и освещалась в прессе передача креста церкви подробно. Меня уже допрашивали.

Кружков кивнул и спросил быстро:

— Про посещение смоленских музейщиков рассказал?

Евгений сделал протестующий жест рукой.

— Подробностей никаких я не рассказывал. О том, что накануне кражи музейщик скандал у нас в офисе устроил, не говорил. Вообще не говорил, что они сюда приходили. Какое это имеет отношение к краже? Пропажа креста нас вообще не касается. — Он вопросительно посмотрел на Кружкова.

Кружков опять кивнул.

— Ты все правильно сделал, Женя. Я сам вначале разберусь. Зачем нам лишнее внимание полиции, без особой необходимости? Начнется в газетах: «Олигарх навел преступников на кражу церковного имущества…» или «Олигарх ради пиара подарил церкви крест, а потом украл его…». Добрые дела, как известно, наказуемы — любят наши журналисты подобные заголовки. Кстати, записывающие камеры в церкви есть?

— Есть, — подтвердил Евгений. — Мы с Владиславом уже посмотрели. Тот самый скандалист-музейщик был на утренней службе в церкви, крест смотрел. Возможно, он пришел и на вечернюю, остался после службы на ночь и утром вынес крест. Камеры, правда, на вечерней службе не показывают его. Скорее всего, прятался лучше — уже знал, что вынесет.

Оставшуюся часть дня Петр Алексеевич разбирался с делами фирмы. Однако и про крест помнил. После обеда он съездил в церковь, поговорил с отцом Иоанном. Батюшка был растерян и очень огорчен — не уберег подарок.

— Скорее всего, вор спрятался под панихидным столиком, там у нас покров почти до пола. А утром, когда люди начали на утреннюю службу собираться, вышел незаметно. Ай-ай, не боится Бога! Я уже распорядился, чтоб покров на панихидный столик покороче сделали… Да теперь-то что!

Отец Иоанн сокрушенно мотал головой, разводил руками, крестился… Кружков остался на вечернее богослужение и во время службы пришло твердое решение: он должен съездить в Смоленск, поговорить с этим отвязным молодым человеком, как его… Виктором Ивановичем — может, образумится. У него почти не осталось сомнений, что Муркин вор и есть. Сделал, скорее всего, не подумав, спонтанно, как он все делает (бизнесмен презрительно усмехнулся). С его точки зрения, это доброе дело. Вспыльчивый, озлобленный, не очень умный… Сделал по глупости — может, получится его образумить.

Утром следующего дня автомобиль Кружкова уже мчался по шоссе. За рулем был все тот же Гена Челяпин. Сам Петр Алексеевич, расположившись на своем обычном месте, открыл планшет, чтобы читать дальше Дневник Базанкур. Так что там случилось с крестом? Возможно, и с тем самым, его, крестом? Почему княгиня не передала его в музей?

В этот день Тенишева собиралась в Смоленск. Она была в хорошем настроении. Состоявшееся вчера в Петербурге слушание по заявлению Жиркевича закончилось решением в ее пользу. Она собиралась поговорить об этом успехе с губернатором — может, и с музеем дело продвинется. «Заодно и новые музейные экспонаты отвезу в Смоленск, здесь я уже всем гостям их показала, кому это интересно», — вспомнила княгиня. Ехать предстояло после завтрака. Поскольку день был жаркий, кучер Холль приготовил легкую польскую бричку с плетеным верхом. Лизу Мария Клавдиевна решила с собой не брать, она только несколько часов пробудет в Смоленске, и поклажи никакой — одни артефакты, а их всего семь, небольших.

— Лиза, принеси мне шкатулку с вещицами для Скрыни, — велела княгиня. — И баул! –

Она уже почти собралась и примеряла перед зеркалом шляпку. Ну вот, все готово — и шляпка новая идет…

Перед тем, как уложить шкатулку в специально изготовленный для нее кожаный баул, Тенишева захотела полюбоваться своими сокровищами. Открыв шкатулку, она опешила: среди сокровищ не было креста! Все остальное на месте, а креста нет! Он был самый большой и яркий, сразу бросился бы в глаза. Лиза, помогавшая ей с укладкой, тоже удивилась — брови высоко подняла, смотрела недоуменно. Лиза с отроческих лет была рядом с княгиней, они вместе пережили все сложные и тяжелые обстоятельства, ознаменовавшие молодость Марии Клавдиевны; после всех испытаний у них сложились практически дружеские отношения. Содержимое шкатулки эта то ли горничная, то ли уже подруга хорошо знала.

— При мне в кабинет никто не заходил! — твердо сказала она. — Куда ж он мог деться? Может, вы сами переложили, Мария Клавдиевна?

Тенишева растерялась: и впрямь — куда ж он делся? Она не помнит, чтоб перекладывала. «Прямо Нат Пинкертон какой-то… — усмехнулась княгиня. — Похитили из шкатулки самую дорогую вещь! Однако понимающий вор…». Она стала усиленно вспоминать: нет, не трогала она крест. После того дня, недели две назад, когда смотрели сокровища с Рерихом и другими гостями, она шкатулку в руки не брала. А кто еще мог? Если б понадобился крест Киту, она бы сказала, спросила у нее. Надо поговорить с Лидиным и с Киту, посоветоваться… Эти двое знали все, что делается в доме. Взять крест, не предупредив ее, они не могли, даже если б и понадобился. Все же поговорить надо — как же она сама не помнит, куда подевала… Может, Киту или Лидин напомнят. Пока что она поехала в Смоленск без шкатулки. Когда крест найдется, отвезет все сразу.

Мария Клавдиевна успела вернуться из Смоленска к обеду. Разговор с губернатором ничего плохого не принес, был даже успешен, однако ее тревожил отсутствующий в шкатулке крест. Что происходит у нее в доме? Во время обеда говорить о пропаже было не время, но чуткая Киту спросила тихонько:

— Маня, что с музеем? Плохие новости от губернатора?

— Нет, там все в порядке. Захвати после обеда Василия Александровича и приходите ко мне. Ничего страшного не произошло, но какая-то ерунда, в которой я сама не разберусь.

Василий Александрович Лидин уже давно выполнял в имении обязанности скорее управляющего, чем балалаечника. Тенишева с улыбкой вспоминала, как почти десять лет назад сумела уговорить солиста Петербургского Балалаечного оркестра переехать в Талашкино, приняла его на работу в качестве учителя игры на балалайке в Талашкинской Школе для крестьянских детей. Это был редкий случай, когда учитель вполне оправдал ожидания. Как она и мечтала, этот выписанный из Петербурга музыкант организовал прекрасный Балалаечный оркестр, дети выступали на праздниках в Смоленске перед множеством зрителей с большим успехом. Василий Александрович был поражен размахом и самоотверженностью просветительской деятельности княгини Тенишевой. Он увлеченно взялся помогать княгине во всех практических делах. Управляющий у Тенишевой имелся, но и помощники-энтузиасты в имении всегда требовались. Незаменимым же Василий Александрович стал, когда во время крестьянских волнений 1905 —го года, при вынужденном отъезде обеих княгинь за границу (это было почти бегство), сумел вывезти в Париж все наиболее ценное: Скрыню, балалайки, крестьянские вышивки и поделки, часть мебели, собак и даже лошадей. Когда через два года вернулись, Лидин так же спокойно организовал обратный переезд. Теперь он был уже ближайшим советником двух хозяек имения (Тенишевой и Святополк-Четвертинской) по хозяйственным вопросам, а также организатором многих дел.

Киту, Василий Александрович, да еще Лиза — вот были главные для княгини люди, ее помощники и друзья. Этот маленький коллектив она сумела сколотить вокруг себя в течение всей предшествующей жизни. Конечно, они совсем не походили друг на друга, они были очень разные. Что же их объединяло? Помимо личной порядочности, объединяла рассудительность и глубокая вера в правильность выбранного княгиней пути: все они были сторонники просветительства и очень высоко ценили деятельность Тенишевой. Трое соратников княгини восхищались тем, как разумно, на благо культуры и просвещения, она использует свои деньги. Восхищение распространилось на личность княгини в целом, оно цементировало и скрепляло их дружбу.

В этом маленьком отряде существовала естественная иерархия: в конце концов, Лидин и Лиза были наемными служащими. Мария Клавдиевна могла и властность проявить — кто платит, тот и музыку заказывает. Но это было неважно, это не вызывало отторжения: все четверо были искренни в дружбе, прекрасно понимали и ценили друг друга.

Теперь они сидели в большом и светлом кабинете княгини, вдыхали запах летних трав из распахнутого окна и слушали рассказ о пропаже, которую обнаружила Мария Клавдиевна сегодня утром.

— Ну вот… — закончила свой рассказ Тенишева. — Потеря этого священного предмета меня не разорит, хотя огорчит сильно. И само по себе происшествие неприятное — смущает сама возможность такой пропажи здесь, у нас с доме. Хотелось бы понять, что случилось. — она помолчала, обвела присутствующих взглядом и добавила. — Последний раз я видела крест, когда укладывала его в шкатулку после того, как Рерих осмотрел его и оценил, а Вера Рябушинская сфотографировала. А вы?

Слушатели хмуро молчали. Новость была шокирующая. Первым откликнулся самый решительный — Лидин.

— И я тогда же, — кивнул он. — Потом я поставил шкатулку на место, а гости разошлись.

Киту тоже кивнула.

— И я это помню.

Они сидели в кабинете все вчетвером, Лиза тоже сидела. Опять помолчали, раздумывая. Наконец Лидин сказал:

— Посмотрим правде в глаза: крест украли. И сделал это или кто-то из служащих, или кто-то из гостей.

— Посторонние в кабинет не входили. В доме было бы сразу видно, если б кто зашел. — покачала головой Лиза. — И лакей при дверях, и я почти всегда в доме, если хозяева отсутствуют. Вот, разве, через окно… Балкон-то в кабинете часто открыт. Как лезет, могли б и не увидеть… Только кто ж это мог?

Дом был одноэтажным, хотя и большим. Красивое, вытянутое в длину, несколько приземистое здание строилось еще в период, когда имение принадлежало Шупинским. Теперь помещичий дом был преобразован и состоял из двух частей: в одной половине дома жила Тенишева, в другой — Святополк-Четвертинская с матерью. Вход для каждой половины имелся свой. Дом был обвит плющом и окружен зеленью. Подойти к балкону незаметно не представляло труда.

— Через балкон легко забраться. — согласился Лидин. — Зелень закрывает обзор, с улицы и незаметно.

— Вот и говорю, что через балкон можно, — подхватила опять Лиза, — за цветами-травой и не видать. Может, полицию пригласить? Они быстрей найдут.

Все взглянули на нее снисходительно: о полиции, конечно, речи не шло: это дело почти внутрисемейное; не хватало еще, чтобы в Талашкине полиция следственные мероприятия проводила! Вслух на замечание горничной откликнулась только хозяйка.

— Что за глупости ты говоришь, Лиза! — Мария Клавдиевна нахмурила брови. — И пропажа не настолько велика, и подозревать кого-либо у нас нет оснований. Жаль только, что музей хорошего экспоната лишился — я так радовалась, что мне удалось этот крест приобрести, так трудно было договориться…

— Давайте рассуждать логически. — предложила Четвертинская. — Человек проник через балкон, он спешит, боится. В комнате много красивых и дорогих вещей, которые стоят на виду. Шкатулка же была спрятана в комоде, в дальнем углу кабинета. Нужно перейти через всю большую комнату, найти… Если, допустим, проник не знающий о кресте человек, он просто до него не добрался бы. Искать у него не было времени. Взял бы что-то сверху — тут ценностей достаточно. Но он перешел через всю комнату, полез в комод, достал шкатулку, открыл… Вор пришел именно за крестом. И он знал, где лежит шкатулка. Вывод: это не человек с большой дороги и вряд ли это сотрудник. Из сотрудников в кабинете хорошо ориентируются только присутствующие здесь, а они вне подозрений. Остальные в кабинете и не бывают; кофе подает Лиза, прибирает она же… Видели крест в шкатулке, видели, где шкатулка лежит, и слышали о высокой стоимости креста гости, которые осматривали предметы из коллекции две недели назад. Как это ни прискорбно, начинать подозрения нужно с них.

Все сидели молча. Сказанное Четвертинской и до ее речи у каждого в уме вертелось, но не так-то просто было вымолвить. Все они присутствовали на той экскурсии, которую Мария Клавдиевна провела, показывая вновь приобретенные вещицы. Рерих тогда неумеренно хвалил крест, говорил о его высокой музейной и даже просто коммерческой стоимости. Неужели польстился кто-то из гостей? Неприглядная история. И как ее разрешить?

— Какая интересная загадка! — Тенишева улыбалась, но это была нехорошая улыбка. — Не будем, однако, торопиться с выводами. Теперь вы тоже в курсе и подтверждаете пропажу, а то я уж думала, не поехала ли у меня крыша. Отложим решение, не хочется сейчас думать об этом неприятном инциденте.

После обеда Леля отправилась в музей «Русская старина». В музее, хотя он открылся не так давно, она, конечно, уже бывала, и сейчас шла не столько в музей, сколько к Тасе Волоховой. Знакомая с давних студенческих лет Тася не так давно получила повышение: она стала заместителем директора во вновь открывшейся тенишевской Скрыне. Таисия по специальности практически не работала, после окончания института пошла сразу в музей. Леля тогда жалела ее. Однако Волохова была своим устройством довольна, позже окончила, кажется, и искусствоведческий — заочно, конечно. С Лелей они близко не дружили, но, встречаясь, останавливались поговорить, да и перезванивались изредка. Сейчас Леля шла в музей, надеясь что-то узнать про взрыв возле панельной пятиэтажки: не по этому ли поводу Волохову срочно в полицию вызывали?.

В музее было почти пусто, два-три человека бродили по залам. Шварц легко нашла кабинет замдиректора — «Волохова Таисия Кирилловна» было написано на табличке. Никаких секретарей здесь, конечно, не предусматривалось. Леля толкнула дверь и остановилась.

Тася Волохова находилась в кабинете не одна, напротив нее сидел посетитель. Оба они располагались к двери боком, и Леля посетителя могла рассмотреть. Это был господин примерно одних с ней лет — то есть около семидесяти, с сильной, но пока не преобладающей сединой, худой и по-видимому высокий. Одет он был необычно. В кабинете, как и на улице стояла жара, и светло-кофейного цвета пиджачок из какой-то легкой ткани небрежно лежал у него на коленях, голубоватая, тоже из чего-то легкого и натурального рубашка открывала до локтя загорелые руки… Разглядывать долго было неудобно, и Шварц захлопнула дверь. «Ишь, какой хмырь… Из Москвы, скорее всего. У нас в Смоленске так не одеваются, — подумала она. — Это слишком дорогая одежда». Было очевидно, что мешать разговору Таси с элегантным господином никак нельзя, и Шварц решила пройтись по музею — посмотреть экспонаты еще раз. Однако мысли рассеивались. «Какой интересный пожилой мужчина, — думала она. — Никогда таких не видела». Елена Семеновна в свое время немало путешествовала, и даже жить заграницей приходилось. Подумав, она пришла к выводу, что на иностранца загадочный мужчина мало похож. Нет, там не такие… И умная Леля сделала вывод: это очень богатый человек, наш, российский, — скорее всего из Москвы. Но не чиновник и не артист — предприниматель какой-то. В Смоленске таких нет точно. Да, пожалуй, она и в телевизоре таких не припомнит.

Побродив по второму этажу, она опять спустилась вниз и подошла к кассе.

— Не ушел еще посетитель от Волоховой? — спросила у кассирши.

— Только что мимо прошел, — кивнула та. — Слава те, Господи, — ушел, наконец.

— А кто такой? — проявила интерес Шварц. Кассирша осторожно пожала плечами, ответила не сразу.

— Не знаю. Начальник какой-то из Москвы — явился неожиданно. Таисия Кирилловна сначала ему музей показывала, долго. Потом в кабинете сидели. Только ушел. Таисия Кирилловна и не обедала еще — не беспокойте ее.

— Та-а-ак, — ответила Елена Семеновна и сделала решительный шаг к кабинету замдиректора.

— Тасечка, — сказала она, входя. — А я обедать иду в кафе, одной скучно. Зашла тебя пригласить, а у тебя хмырь какой-то сидит! Ну, я скромно дождалась в коридоре.

Волохова сидящая за столом, подняла к Елене Семеновне усталое лицо.

— А, это ты, Леля… Обедать? Да, отдохнуть, пожалуй, надо, совсем я с этим олигархом замаялась. Кстати ты зашла. В самом деле, пойдем и впрямь где-нибудь пообедаем, кофе выпьем.

— Что за олигарх? — спросила Шварц, когда вышли. — Это тот, что сидел у тебя? Он и впрямь олигарх?

— Может, и не олигарх, но богатый человек, — усмехнулась Тася. — Коллекционер. Ну да бог с ним! Куда пойдем? В «Кинг-бургер»?

Леля помотала головой — она не любила бургеры, да и вес уже не позволял — и предложила дойти до нормальной столовой — ну, хоть до «Мандаринового гуся» на улице Октябрьской революции.

Дворами дошли быстро. Когда уселись за столик и приступили к еде, Леля сказала

— Как я ненавижу эти самокаты! Не первый раз уже они взрываются при подзарядке. Я ведь Костю Разумова учила в свое время! Вчера прочитала в интернете, что он погиб при взрыве…

Таисия опустила ложку в суп, отломила кусочек хлеба, сказала задумчиво:

— Да, прекрасный был журналист, жалко.

«Надо про Виктора Муркина сказать, эта Леля все равно не отстанет, пока не вызнает, да и вряд ли ранение Муркина секрет». Ее вчера вызывали в полицию именно по этому делу. Муркин, сотрудник музея, тоже пострадал при взрыве.

И она рассказала, что Муркин лежит в реанимации, надежда на выздоровление есть, хотя, конечно, на все воля Божья. Из-за чего взорвался самокат, она не знает, однако не во время зарядки точно, т. к. стоял самокат на улице, а там нет никакой розетки. Там, скорее всего, взрывное устройство сработало — может, это даже теракт. А может, подростки играли. Нынче подростки отвязные.

Такое предположение высказала Волохова и на другие вопросы переполошившейся Лели отвечать не стала: знать не знаю, устала очень, да и тоже расстроена. Надо же, на той неделе ездили с этим Муркиным в Москву, здоровый был, а сейчас в реанимации.

— А зачем в Москву ездили? — вовремя вставила Елена Семеновна. Она быстро схватывала, на лету, и решила что факт поездки может оказаться существенным.

Волохова вздохнула опять тяжело.

— Да тут, как говорится, пришла беда — отворяй ворота. Появилась надежда добавить к Тенишевской коллекции крест, однако приобретатель креста успел передать его церкви. А в церкви какая охрана? Говорили ж ему, что в музей надо отдать… Теперь выясняется, что ценный экспонат вовсе пропал.

Елена Семеновна, ахнув, даже отключила телефон, чтобы не отвлекал своим звяканьем. Она слушала, затаив дыхание. Еще и музейный экспонат пропал! Два таких события в городе, а она не знает…

— Этот олигарх или кто он там, — продолжала, между тем, ее собеседница, — в общем, нефтяник Кружков, богатый человек, ты его видела, он сегодня полдня в музее пробыл, — рассказал, что крест из церкви украли! Не туда он отдал, правильно мы ему говорили. Мы как раз с Муркиным к нему ездили по поводу креста. А сегодня отдувалась одна я — и музей показывала, и разговор весь вела. А это ж какое напряжение! Хотя вел он себя нормально, спокойно. В Москве-то руганью закончилось! Ну, это из-за Муркина. Виктор очень несдержанным оказался, хотя теперь, конечно, не время его ругать: в реанимации лежит. Кружков, кстати, сегодня и с ним собирался встретиться, поговорить. Сказал, что, мол, хотя беседа в Москве пошла не в то русло, он позже обдумал наше предложение и увидел в нем рациональное зерно. Когда я сказала, что с Муркиным поговорить не получится — взорвался от самоката, в реанимации теперь, коллекционер этот прямо побледнел. Конечно, тяжелое событие. Экспонат жаль, а человека тем более. Может, и найдется еще крест — полиция в Москве ищет. Однако Вите прежнее здоровье не вернешь, а журналиста и вовсе нет.

Рассказывая, Таисия Кирилловна все более увлекалась. Она выплескивала внимательной слушательнице напряжение сегодняшнего дня.

— Вот так бывает! — заключила она печально и замолкла.

Когда вышли из столовой, уличная жара уже спала. Стояло раннее летнее предвечерье, хорошо было на улице. Леля пошла проводить Таисию через Блонье. Про городские события она больше не расспрашивала, и Волохова стала рассказывать про то, что ее больше всего сейчас волновало: про крест княгини Тенишевой — он уже второй раз пропадает! Рассказала про Тенишеву, про журналистку Базанкур, упомянувшую крест… Имя Базанкур Леле было тоже знакомо, видела она ее дневник в «Крае Смоленском», даже читала, но давно. Дневник запомнился, так как непривычна была позиция мемуаристки: слишком личная и порой осуждающая. Все же для той поры (сто лет назад!) более характерны комплиментарные воспоминания. В ту пору публика еще не привыкла к скандалам вокруг именитых личностей, это стало обычным лишь в наше время.

Женщины уже ступили на аллею Блонья, Леля увидела на другом конце аллеи человека, похожего на ее давнего друга Потапова. «Ну надо же! — подумала она. — Мне Потапов мерещится, потому что обстоятельства такие — сразу два криминальных случая со знакомыми». Дело в том, что Елена Семеновна Шварц, бывшая преподавательница английского, а ныне пенсионерка, и Порфирий Петрович Потапов, бывший участковый, а ныне пенсионер, известный в полиции своим талантом сыщика, в предшествующие годы раскрыли вместе несколько преступлений. Так получалось, что жизнь их сводила именно в катастрофических ситуациях и они хорошо с ними справлялись вдвоем. Поэтому сейчас, заметив Потапова издали, Леля решила, что он ей мерещится на фоне событий, о которых узнала от Таисии. Изумляясь своим глюкам, она почти перестала слушать спутницу: разглядывала приближающегося прохожего. Когда он подошел близко, стало ясно, что это не глюк. Шварц не ошиблась: навстречу ей шел действительно Потапов.

— Здравствуйте, Елена Семеновна! — сказал он, остановившись. — А я к вам иду. У вас телефон третий час отключен, так я решил сходить.

Вчера Петрович с Лелей до позднего вечера сидели на Блонье, уединившись в маленькой боковой аллейке, где им никто не мешал. Для посторонних они представляли, возможно, несколько комичную пару пожилых влюбленных, но их самих производимое впечатление нисколько не беспокоило и даже не интересовало. Вчерашнее событие вызывало шок. Оба знали и Костю Разумова, и семью Муркиных — познакомились тоже при криминальных обстоятельствах.

Оказывается, Петрович не терял времени даром. Прочитав в интернете о гибели Константина Разумова, он пошел к Демину. Конечно, не всякого бывшего участкового принял бы майор полиции. Однако, в давние времена, только поступив на службу, юный Демин проходил практику у заслуженного участкового милиционера Потапова. В дальнейшем Демин закончил Высшую школу милиции и пошел на повышение. А Потапов, как он сам говорил, остался «неучем» и продолжил работу участкового. Впрочем, был он участковым не совсем обыкновенным и уважением что в милиции, что потом в полиции пользовался большим.[3] Прославился он именно как незаурядный сыщик. И Демин, и даже Полуэктов с ним считались и иногда — неофициально — привлекали его для расследований. А точнее, позволяли вмешиваться.

Поэтому капитан Демин, только что вернувшийся с совещания у начальника убойного отдела Полуэктова, посвятил Потапова в некоторые подробности начавшегося расследования.

Поначалу делом занялась ФСБ, поскольку квалифицировалось оно как убийство журналиста, много писавшего о деятельности смоленского спецназа: Костя стал известен в городе именно благодаря своим статьям о спецназовцах. Муркина, также пострадавшего при взрыве, считали случайно попавшим в зону действия взрывного устройства. Однако уже на начальной стадии работы эта версия себя не подтвердила: Костя оказался на месте взрыва случайно (он не планировал накануне идти к Муркиным и тем более не рассчитывал остаться у них ночевать) и погиб только потому, что кинулся спасать друга. В отличие от Виктора он имел представление о терактах, поэтому обратил внимание на характерный щелчок, который указывает на включение устройства. Костя успел оттолкнуть Муркина, но сам упал и погиб при взрыве. Муркин получил тяжелое ранение, однако остался в живых. Кто мог быть заинтересован в убийстве Муркина — простого музейного работника? Пока что сосредоточились на поиске владельца автомобиля, из которого поступил сигнал о взрыве.

— Его не трудно найти, номер смоленский, — заключил Потапов. — после этого возможно будет о чем-то говорить — надеюсь, появится и версия о заинтересованном лице.

Тут Елена Семеновна загадочно усмехнулась и ответила неожиданно:

— Версия о заинтересованном в убийстве Муркина лице, думаю, у полиции уже должна быть. Но она слишком очевидна, лежит на поверхности, так что, думаю, и полиция в ней сомневается — Демин вам даже сообщать о ней не стал.

И она рассказала о богатом московском коллекционере, о Тенишевском кресте, переданном в церковь и украденном оттуда. А также о громкой ссоре Вити Муркина с олигархом-коллекционером, случившейся накануне кражи и незадолго до взрыва.

— Д-а-а-а, — протянул Потапов. — Много вы успели узнать, Елена Семеновна. Стало быть, выходит, что Муркин украл крест, а олигарх заказал его убийство?

Леля кивнула.

— Это первое, что приходит в голову. Однако уж очень глупо выглядит в этом случае олигарх. Да и Витя тоже.

— Настолько глупо, что похоже на подставу. — согласился бывший милиционер. — Как будто нарочно все белыми нитками прошито: Муркин устраивает шумный скандал из-за передачи креста церкви и на следующий день его из церкви крадет; еще через день коллекционер, даритель креста, нанимает убийцу для Муркина… — Он замолчал.

Вечер уже вошел в свои права, в тихой аллее, где они сидели, зажегся всего один фонарь, но в целом сад был хорошо освещен, за деревьями гуляли люди, слышался смех. Неподалеку от их скамейки, найдя здесь менее освещенное, пустынное место, целовалась парочка.

— Все ж это ниточка… — сказал, наконец, задумчивый Потапов. — Кто про крест знал и про ссору? Был ли Витя в церкви и что там увидел?

— Витя в реанимации, — вставила Шварц. — Не думаю, что там можно вести беседы.

Решили, что поговорить надо для начала хотя бы с Кристиной. Может, ей муж успел что-нибудь рассказать.

Однако телефон Кристины был отключен. Позвонили ее матери, женщина по-прежнему проживала в Талашкине. На Лелин вопрос ответила, что Кристина в больнице, с Витей — его сегодня из реанимации в обычную палату перевели.

В больницу они отправились на следующий день с утра.

К Муркину самодеятельных сыщиков, конечно, не пустили: плох еще, волновать нельзя. А Кристина к ним вышла. Леля смотрела на нее с сочувствием: девушка еще больше похудела, лицо приняло зеленоватый оттенок, глаза ввалились. Устроились на лавке в больничном саду.

— Костю жалко, — сказала Кристина и заплакала. — Я не буду Вите говорить, что он погиб. Ему сразу врачи сообщили, что друг тоже в реанимации, в коме. И сейчас эту версию поддерживаем, рано еще ему правду знать.

— Так, может, все же взрывчатка и была предназначена Косте? — спросил на всякий случай Потапов. — У него работа такая — журналистов часто убивают. А у Вити и врагов нет, и работа спокойная.

Кристина помотала головой.

— Самокат-то Витин! Многим было известно, что он утром к самокату обязательно подойдет. А Костя и сам не знал, что у нас заночует, случайно вышел с Витей вместе. Я на олигарха думаю! Не такая уж и спокойная у Вити работа. Он перед тем с олигархом-коллекционером в Москве поругался — я и Демину все расскажу, он к двенадцати вызвал на допрос. Я не буду скрывать про олигарха.

Кристина полностью доверяла Елене Семеновне и Петровичу. Они были знакомы давно, познакомились при драматических обстоятельствах. Сейчас девушка рассказала старым друзьям все, что знала: и про ссору Вити с Кружковым, и про посещение церкви в Москве. Она была убеждена, что взрыв связан с этими событиями. Ну а что еще? Врагов у Вити нет.

— А крест он точно не брал? — уточнил на всякий случай Потапов. — Может, забрал из церкви, чтобы в музей передать?

— Да вы что?! — нервная Кристина засверкала глазами и чуть не вскочила с места. — Он бы мне обязательно сказал! Чтоб Витя от меня такое скрыл… — она все не могла успокоиться. — И не свойственна ему такая наивность, никогда б он так не сделал, как вы подумать могли? Это совершенно исключено!

Разговор заканчивался, пора было прощаться. Пока Потапов уточнял детали, Елена Семеновна задумчиво смотрела вдаль. Редкие, но пышные деревья, множество заасфальтированных дорожек, скамейки… В эти утренние часы больничный сад был малообитаем: больные после завтрака ожидали обхода врачей и проходили процедуры. Только торопливые люди в белых халатах изредка появлялись на узких дорожках сада. Вот из лечебного корпуса вышла полная санитарка в белом халате и белой косынке в сопровождении какого-то мужчины — высокого, с небольшим кейсом в руке. Оглядевшись, она повела своего спутника в сторону скамейки, где сидела Кристина с посетителями. По мере их приближения Шварц узнавала мужчину.

— Кристиночка, — интонация санитарки была заискивающей. Она запыхалась в то время, как ее пожилой спутник выглядел бодрым. — Кристиночка, вот они. — она кивнула на своего спутника, — господин Кружков, то есть, с тобой поговорить хотят.

«Так… приличную сумму он ей дал, ишь, как старается», — иронически подумала Шварц. «Господин Кружков» был тот самый, которого она видела вчера в музее у Таси, пресловутый олигарх-даритель.

В отличие от Лели, Потапов и Кристина олигарха раньше не видели, и не сразу поняли, кто перед ними. Когда до Кристины дошло, она аж взвилась. Сначала, видимо, собиралась сказать что-либо обидное, однако сдержалась, буркнула только: «Некогда мне с вами разговаривать. Не все продается, даже и не надейтесь. А вам, тетя Катя, стыдно должно быть!» и быстро направилась к корпусу. Тетя Катя растерянно засеменила за ней.

На злобный выпад Кристины «даритель» отреагировал спокойно — помрачнел, правда. Он уже уходил, когда Леля встрепенулась.

— Господин Кружков! — окликнула Шварц. И мужчина повернулся к ней. — Очень приятно вас вновь встретить! Если вы помните, мы встречались с вами вчера в музее «Русская старина». Таисия Кирилловна — моя лучшая подруга. Она очень, очень сожалела, что не успела нас познакомить. Говорила: «Такой интересный господин! Тебе, Леля, надо обязательно познакомиться с ним. Вам найдется, что сказать друг другу», –

Леля тараторила, плохо соображая что говорит — главное было удержать незнакомца. «То ли полную дуру включать, то ли наоборот, — размышляла она под собственный стрекот. — Наоборот пока не выходит». Олигарх смотрел на нее выжидающе. Был не то чтобы удивлен, и не то чтобы растерян. Похоже, он тоже соображал, как отнестись к ее выпаду и расшифровывал в уме, что означает этот словесный взрыв.

«А он неглуп», — подумала Леля. И представилась:

— Елена Семеновна, в недавнем прошлом преподаватель английского языка в вузе, теперь пенсионерка. А это Порфирий Петрович, бывший участковый милиционер, потом полицейский, а сейчас тоже пенсионер.

— Очень приятно. Петр Алексеевич, предприниматель, — представился и Кружков. — Так вы считаете, Елена Семеновна, что нам есть о чем поговорить? — И добавил, быстро глянув ей прямо в глаза. — Вы хотите что-то рассказать мне?

— У Бени всегда найдется в запасе пара слов. — Елена Семеновна произнесла это механически: она все еще раздумывала и не решалась пойти ва-банк. Цитата, позволяющая потянуть время, на автомате выплыла из глубин студенческой юности. К ее удовольствию, олигарх оказался начитанным, отреагировал адекватно.

— Я тоже люблю Бабеля. Давно уже, правда, не перечитывал его «Одесские рассказы» — времени свободного мало. — Тут Кружков задумался, но лишь на секунду. Соображал он на редкость быстро, даже быстрее Елены Семеновны. Поэтому после секундного размышления добавил. — Но я все же стараюсь читать, вот сейчас увлекся «Дневником» Ольги Базанкур. Там впечатления журналистки о Талашкине. Вы читали, конечно?

Шварц аж задохнулась от восхищения: вот это реакция у олигарха — как ловко в нужную сторону повернул! Но внешне постаралась восхищения не проявить.

— Читала, хотя давно. — произнесла бывшая звезда школьного драмкружка как можно более равнодушно. — Эта журналистка гостила у княгини летом 1909-го года. Кажется, тогда у Тенишевой крест пропал, приобретенный в ризнице для «Русской старины». Кстати, так и не поняла, кто же его украл. А интересно… Неужели эта журналистка?

Ольга Георгиевна отдыхала уже более месяца. И конечно, ей не надоедало. О приближении конца отпуска думала с тоской. Привыкшая анализировать окружающее Базанкур записывала в дневнике свои размышления о здешней жизни: «Вот и к концу подходит мое пребывание в Талашкине! Были и тягостные минуты, но как мало сравнительно… Как хорошо здесь под моей любимой липой, под этим прекрасным голубым небом, как спокойно! Счастье ли это? О счастье уже не мечтаю, слишком часто жизнь обманывала, но хоть спокойно…». Спокойствия прибавилось и вследствие хороших новостей из Петербурга. Она получила, наконец, известие, что ее договор в школе на следующий год продлили. У Ольги сразу, как говорится, «от души отлегло». Добавили часы по истории и немного уменьшили по географии. Базанкур была и этому тоже рада: она любила историю больше. Так что на следующий год ей работы достанет, все складывается хорошо.

В последнее время она частенько гуляла в одиночестве: Четвертинская была занята хозяйственными заботами, Тенишева рисовала свои эмали или ездила по делам музея в Смоленск, художница Свирская, которая раньше тоже иногда составляла ей компанию, отбыла в Петербург. Ольга Георгиевна одиночеством не тяготилась. Она не привыкла бездельничать и быстро нашла себе полезное занятие: решила описать в дневнике Талашкинский усадебный дом. Это было произведение искусства, и не только архитектурного, ведь дом был украшен росписью. Все это было Ольге интересно, поскольку говорило о художественном вкусе владелицы — княгини Тенишевой. Базанкур пришла к выводу, что все сделано идеально с точки зрения удобства, однако ей не понравилось кое-что в оформлении: прежде всего, ярко раскрашенный снаружи балкон и столь же аляповато, то есть в Малютинском, псевдонародном, как считала Базанкур, стиле разрисованные колонны. Здесь ее, воспитанные строгой архитектурой Петербурга, вкусы не сходились с Тенишевскими. Как-то во время прогулки она даже продралась сквозь кусты, чтобы подойти вплотную к балкону и заглянуть внутрь: огромный балкон и внутри был разукрашен, причем, какими-то жар-птицами! Ольга побыстрее выбралась из кустов (неудобно, если увидят заглядывающей в окно!) и поспешила к дневнику: свои наблюдения над стилем построек в Талашкине она тоже записывала в дневник, даже рисунки делала и схемы чертила.

К счастью (не то она сгорела бы от стыда), Ольга Георгиевна не увидела, что в момент, когда она так неприлично заглядывала в чужое помещение, за ней наблюдали.

Лиза Грабкина — горничная, а теперь уже практически и подруга княгини Тенишевой, протирала наружное боковое стекло соседней веранды. За огромными рамами Базанкур ее не видела. А вот Лизе сквозь угловые стекла было хорошо видно, как журналистка вначале протиснулась, поднимая юбки и стараясь не оцарапаться, через тесно росшие кусты к самому балкону, а затем стала подпрыгивать, заглядывая внутрь через перила.

Попрыгав так немного и что-то, видимо, разглядев, журналистка, опять раздвинув густые кусты и протиснувшись через них, вернулась на аллею. А Лиза, открыв рот и опустив руку с тряпкой, постояла так некоторое время, потом, оглядев сбоку сияющее чистотой стекло, еще раз протерла его, убрала рабочие принадлежности и отправилась искать хозяйку: необходимо было поделиться интересным наблюдением.

Мария Клавдиевна об Ольгиных изысканиях не знала, поскольку общались они в последние дни не так часто, как раньше: огорченная пропажей креста княгиня стала меньше внимания уделять гостям. Расстраивала ее не столько потеря прекрасного музейного экспоната, сколько то, что произошло это у нее в доме, при отсутствии посторонних. Подозревать никого не хотелось. «Какая глупая история», — думала княгиня. Она чувствовала необходимость успокоиться, а лучше всего помогали в таких случаях эмали. Ими она и занималась, по большей части. Работа увлекала, Мария Клавдиевна смогла отвлечься от неприятной истории.

Однако другие посвященные в тайну пропажи музейного экспоната ее не забывали.

Первой пришла в мастерскую Киту. Присев на кресло и мельком взглянув на тонкую линию, которую проводила Тенишева по эмали, она заговорила о главном.

— Маня, ты знаешь, я все думаю, кто мог проникнуть в кабинет из присутствовавших на презентации гостей, и первое, что приходит в голову — maman. Думаю, что и ты ее подозреваешь, только стесняешься мне сказать, — обратилась к ней Киту уже на следующий день после обнаружения пропажи.

Княгиня Суворова-Рымницкая, ее мать, в свое время не отличалась высокой нравственностью, и Тенишевой это было хорошо известно. Когда подруга сообщила о пропаже дорогой музейной вещи, Киту сразу подумала о матери. Ее мать никогда не была симпатична Тенишевой, и теперь Маня не говорит, но, возможно, подозревает в краже эту уже очень пожилую женщину, утратившую остроту ума — так думала Четвертинская. И хотя Мария Клавдиевна просила не возвращаться к теме, Екатерина решила, что здесь лучше выяснить отношения. Подруги всегда разговаривали откровенно.

Тенишева восприняла ее слова спокойно. Положила на место кисточку, оглядела сбоку свою работу и тоже удобно устроила ее на столе. Она не возмутилась, а, напротив, выразила искреннее удивление по поводу высказанного Киту предположения.

— Бог с тобой, Киту! Я невысокого мнения о Елизавете Ивановне, ты это правильно заметила, но здесь — нет, не подозреваю. Одно дело векселя дочери не вернуть, а другое — проникнуть в чужой кабинет, влезть в комод… нет. Тем более, теперь у нее физических сил на это не хватает.

— Да, Маня! Ни физических, ни умственных. И что б она с ним делала? Она ведь из поместья не выезжает. Тут кто-то помоложе. И народу мало, из кого выбирать, так что можно найти. Ты знаешь, я второй день ломаю голову, кто б это мог сделать. Ведь случай не только возмутительный, но и очень странный. Кто мог? Оставим нравственность в стороне, она не обсуждается. Кого эта вещь могла заинтересовать материально? Рябушинские и, само собой, Рерих исключаются. Для них материальная ценность предмета слишком мала. Они не нуждаются в деньгах. Остаются, по сути, Свирская и Базанкур. Свирская до отъезда могла успеть, и для нее это приличные деньги…

— Как?! У нее ведь отец — состоятельный человек, — опять изумилась Тенишева.

— Разорился! Он не так давно разорился, и это всем известно… Одна ты, Манечка, не в курсе… Но все равно, рассуждая логически, это слишком маловероятно. Она молода, ее карьера на взлете… Маловероятно, что она станет так рисковать.

— Ну слава Богу! Конечно, не Юлия! Талантливая художница, такой ранний успех… Зачем ей? — воскликнула Мария Клавдиевна. И добавила то ли радостно, то ли печально… — Вот и некому! Я так и думала!

— Как некому?! Остается еще Базанкур… Она высокого мнения о себе, чувствует себя недооцененной (вероятно, так и есть, ей характер мешает), деньги ей остро нужны. Она может просто из ложного чувства справедливости украсть — как бы взять свое, чего недодали…

Киту уже всерьез волновалась. За внешней сдержанностью ее скрывалась натура страстная, с высоким чувством справедливости. Как правило, она не давала воли своим чувствам, но иногда, если вопрос ее очень волновал, они прорывались. Между подругами уже повелось, что в этих редких случаях обыкновенно более импульсивная Мария наоборот старалась сохранять спокойствие. Ведь должен быть хоть один собеседник спокойным?

— Я всегда восхищалась твоей логикой, Киту, и твоим пониманием людей, и все же ты не права… — сдержанно сказала Тенишева. — Ольга Георгиевна — человек благородный, у нее душа тонкая. Тем более, она сочувствует нашей деятельности, переживает за судьбу музея. Нет, не станет она музейный экспонат воровать! — И чуть помолчав, добавила. — А логика иногда может сильно подвести.

Четвертинская кивнула.

— Согласна. И я не хочу так о ней думать. Сердце протестует.

— И не надо! Не надо, дорогая Киту! Конечно, нет! Не надо и думать так, это гадко. — Тенишева даже поморщилась. — Давай вообще не будем к этому возвращаться?!

Киту была согласна и ушла успокоенная.

Однако Тенишевой пришлось возвращаться к проблеме очень скоро.

Опять погрузившись в работу, княгиня почти забыла неприятный разговор. Отвлеклась она и от сожалений по поводу потери креста — прекрасного музейного экспоната, которому так радовалась, но эту радость украли. Тонкий рисунок на эмали занял все ее мысли. Встала из-за рабочего столика она уже перед самым обедом. Едва успела снять рабочий халат, в мастерскую пришла Лиза: в обязанности горничной входило делать уборку в мастерской после завершения работы княгиней.

В этот раз Лиза выглядела возбужденной и сразу обратилась к хозяйке.

— Мария Клавдиевна, — начала она. — Что я заметила… Как-то странно ведет себя эта журналистка, Базанкур. Я сейчас видела, как она к самому балкону, что в вашем кабинете, подошла и подпрыгивала, чтоб внутрь заглянуть! Как ребенок, в самом деле! Даме неприлично прыгать. Что она там разглядывала, в кабинете?

Тенишева подняла брови.

— На балкон заглянуть хотела? Там же кусты у нас высокие. Через них не заглянешь.

— Так она через кусты пролезла, к самому балкону подошла! В том-то и дело. Могла и юбку порвать, не пожалела. Продиралась, как медведь — оцарапалась, небось, вся. И неприлично даме… Подошла близко к балкону и внимательно так смотрела, аж подпрыгивала — внутрь заглядывала, в кабинет, потом оглянулась воровато — и назад через кусты. Не просто так это делалось!

Тенишева еще больше удивилась и пожала плечами.

— Наверно, посмотреть что-то хотела. Скорее всего, живопись Малютинскую рассмотреть. Она интересуется искусством. –

Потом, нахмурившись, княгиня строго добавила.

— Лиза, в твои обязанности не входит следить за гостями. Ни до пропажи музейного экспоната ты не должна была этого делать, ни сейчас. Я погорячилась, когда спрашивала тебя. Мало ли какие у людей побуждения… В данном случае Ольга Георгиевна могла заинтересоваться Малютинской росписью, и скорее всего, так и было. Она как-то и меня о Малютине расспрашивала.

Лиза была смущена и расстроена: не угодила! А подозрительная ведь эта гостья — все высматривает, везде нос сует… Марию Клавдиевну тоже не поймешь. То «следи, Лиза», то «не следи». Как раз бы и поймали!

В столовую Тенишева вошла уже со спокойным выражением лица. Впрочем, Киту, всегда хорошо улавливающая ее настроение, что-то поняла и в этот раз. Заговорила о совершенно постороннем, про новую лошадь стала рассказывать — скорее, забавное, чем деловое. Мария слушала вполуха. За столом народа было опять довольно много: одни уехали, зато другие приехали, в Талашкине все время так. Тенишева незаметно поглядела в сторону Базанкур. Та была увлечена беседой с бароном де Бай, французским историком, почти не знающим русского языка. Этот барон помогал Ольге во время ее поездки с лекциями во Францию, а теперь она по просьбе Тенишевой согласилась этого человека опекать и немного учить русскому языку. Но барон был ленив, предпочитал французский. Вот и сейчас они беседовали по-французски, весьма оживленно.

Когда Мария Клавдиевна вышла из столовой, к ней подошел Лидин.

— Мария Клавдиевна, нужно поговорить. Вы свободны сейчас? –

Очень хотелось сказать «нет», но она пригласила его в кабинет. Там он начал с того, что повторил почти все аргументы Киту: логика была сильной стороной обоих, и шли они по одному логическому пути. Даже княгиню Суворову-Рымникскую упомянул, в том же контексте, что не может, хотя бы из-за возраста. И подозревал тоже Базанкур. Новым был аргумент насчет квартиры: она нуждалась в средствах, потому что ей не хватало денег оплачивать дорогую съемную квартиру…

— Вы знаете, — говорил Лидин (они сидели в креслах возле столика). — с месяц назад, вскоре после приезда сюда Ольги Георгиевны, она рассказывала мне, как страдает из-за постоянной боязни потерять заработок. Ведь она только за квартиру платит сорок пять рублей!

— Так дорого? — удивилась Тенишева. — Наверно, в хорошем месте снимает?

— Представьте себе — на набережной Фонтанки! При том, что не имеет постоянного дохода, полностью зависит от работодателей, в любой момент может оказаться без копейки! Тут немудрено украсть… Или аппетиты надо умерить. Я тоже удивился, подсказал ей, что можно приличную квартиру рублей за двадцать-двадцать пять снять. Но она считает, что достойна всего самого лучшего. И вот, бьется изо всех сил, чтоб хватало. Мне кажется, она могла бы польститься на дорогую вещь для продажи, чтобы обеспечить себе достойное существование и не трястись за работу. Она… несколько обозленная. Благополучие ее шаткое. Она говорила, будто не уверена, что ей продлят контракт в школе. И что ей тогда делать? А крест обеспечил бы надолго. В общем, она могла украсть — у нее есть причины.

Лидин замолк с угрюмым видом. Он чувствовал, что Тенишева с ним не согласна. Однако был убежден, что надо довести дело до конца. Что ж у них тут, воровство, что ли, пойдет? Полицию, конечно, не стоит вызывать — но, может, сама Марья Клавдиевна поговорит с Базанкур, что ли…

Княгиня ответила сразу и не менее решительно.

— Я знакома с Ольгой Георгиевной уже два года. Пригласила к нам, потому что знаю о ее материальном неблагополучии и тоже, как и сама журналистка, считаю, что она достойна лучшего. Это образованная и интеллигентная женщина. А то, что снимает слишком дорогую при ее доходах квартиру… Никто из нас не хочет жить в плохих условиях. И да, не только из-за удобства. Нищета унижает человеческое достоинство. Я думаю, это для Базанкур важно — не быть униженной. Вот она и старается изо всех сил поддерживать достаточно высокий уровень жизни — для сохранения собственного достоинства. Это трудно дается одинокой женщине, я знаю о чем говорю. Что обозлилась — может, и так, — она усмехнулась. — Я тоже разозлилась, когда узнала, что мой первый муж, Николаев, оставляет меня без средств, и я не смогу учиться пению. Но это не значит, что я была способна совершить воровство.

Лидин, слушая отповедь, угрюмо молчал.

— Ну а кто же? — спросил он, когда она умолкла. — Кто, по-вашему, мог это сделать?

— Никто! — Ответила княгиня. — Никто, дорогой Василий Александрович! Я не знаю кто и знать не желаю. Все мои гости и служащие вне подозрений. Может, Булька укатил и спрятал! Может, бродяга какой-то забрел случайно с большой дороги и украл! Не стоит и искать его.

Некоторое время все трое стояли молча, думая о кресте. Кто же украл его? Кто? И конечно, в настоящую минуту всех троих волновал не далекий теперь почти, как космос, 1909 год, а события нынешние, не менее загадочные.

Первой очнулась и решила продолжить светскую беседу Шварц.

— Какая сегодня погода хорошая! — воскликнула она. (Леля, которой никогда раньше не доводилось беседовать с олигархами, действовала на автомате: о литературе было, значит, теперь надо о погоде). — Может, прогуляемся по городу?

— Действительно, сегодня не слишком жарко, приятная погода. Почему не прогуляться? — включился в диалог бывший полицейский, поддержав, наконец, подругу.

— С удовольствием приму ваше приглашение. — Ответил новый знакомый. — Я ведь приезжий и осматриваю ваш красивый город.

Прогулка оказалась недолгой — видно, город туриста не слишком интересовал или были у него думы посерьезнее. Через сорок минут они все сидели за столиком на площадке перед кафе «Русский двор» на Блонье. Началось с того, что Кружков пригласил зайти в ресторан «Хаген» мимо которого они проходили: бизнесмен хорошо сознавал, что разговор предстоит деловой, а деловые разговоры лучше вести сидя; он был уверен, что в ресторане им будет удобнее. Леля идею, в общем, поддержала, но тут же забраковала «Хаген», выразив желание посидеть на улице.

— В ресторане душно, — сказала она тоном капризной светской львицы. — От кондиционера дует! Можно просто на Блонье посидеть или, вот, в «Русском дворе» есть столики на улице.

Потапов, припомнив, что в кошельке у него пятьсот рублей, живо согласился, а Кружков не стал возражать. Поэтому они сидели теперь за столиком под безвкусным пластмассовым балдахином и бизнесмен морщился от мангального дыма: рядом со столиками в «Русском дворе» готовят шашлыки.

— Кристина сейчас нервная, вы не сердитесь на нее, — начала разговор Елена Семеновна. — У нее муж чудом остался жив после взрыва, и еще неизвестно чем кончится. Вы ведь, наверно, слышали?

— Да, слышал, — бесстрастно кивнул Кружков. — Об этом взрыве мне рассказала ваша подруга Волохова, в музее. — Лицо его оставалось любезно-непроницаемым: он был прекрасный покерист, в молодости зарабатывал игрой на деньги.

Тогда включился прямолинейный Потапов. «Прямолинейный» — такая была у него роль в этой игре; он свою роль определил сам, правильно поняв ее необходимость.

— Вы с Виктором Муркиным знакомы? — спросил он.

— Я имел возможность беседовать с Виктором Ивановичем один раз; и эта беседа запомнилась, — Кружков продолжал вести разговор все так же светски, на вопросы отвечал любезно, инициативы не проявлял.

— Если вы узнали о покушении на Муркина только в Смоленске, почему же вы приехали сюда? — Потапов уже не скрываясь вел допрос, и Кружков это принимал как должное. Бывший советский участковый заинтересовал его: он явно был сложнее, чем хотел казаться. И бизнесмен решил приоткрыть карты.

— Порфирий Петрович, — ответил Кружков, — вы ведь знаете, наверно, что мое участие в этой истории началось со спора о кресте, который Муркин считал музейным экспонатом.

Это было именно полемическое утверждение, а не встречный вопрос. Но Потапов ничуть не смутился.

— Что вы поспорили с Муркиным, конечно, знаю, но ведь законченный спор, даже бурный, — не повод мчаться за оппонентом в другой город? — Потапов ответил вроде бы прямо, однако сделал вид, что не уловил в словах Кружкова указание на предмет спора — крест. И бизнесмен не преминул это заметить. Усмехнувшись, он сказал:

— Тут дело в кресте, крест пропал сразу после этого спора, разве вы не в курсе? Муркин в споре доказывал необходимость вернуть крест в музей, и крест пропал. Естественно было заподозрить в краже Муркина. Сознаюсь, такое подозрение у меня возникло.

Потапов вперил в него пронизывающий взгляд.

— И вы приехали, чтобы заставить его возвратить крест? Или попросту крест отобрать?

Коллекционер устало пожал плечами.

— Не совсем так. Если сформулировать точнее, — я хотел разобраться в проблеме: что за крест, почему он второй раз пропадает? Вы же знаете, что более ста лет назад он тоже пропал — неизвестно куда, а выплыл лишь недавно в Канаде. Не был ли он увезен самой владелицей? Или его у княгини украли? Возможно, его следует действительно передать в музей, как планировала Тенишева. Но не сделала, заметьте. Почему? Я хотел разобраться. Я давно собирался съездить посмотреть Тенишевскую коллекцию. Но толчком послужила, конечно, пропажа креста.

Тут Елена Семеновна громко передвинула стул, от чего оба мужчины посмотрели на нее. И она включилась в разговор.

— Петр Алексеевич, — сказала она, — поговорим совсем откровенно: вы же понимаете, что становитесь подозреваемым в организации взрыва? Погиб Разумов, но уже установлено, что это было покушение на Муркина. А Муркин за два дня до взрыва устроил скандал в вашем офисе. Возможно, дело в кресте, а может, это просто ваша личная месть за скандал. Все понимают, что заказать взрыв — большие деньги нужны. Как вы думаете, у кого они есть?

— Понимаю, — ответил Кружков. — поэтому хочу в этом деле разобраться.

Под пластмассовым шатровым навесом они просидели довольно долго, более двух часов, успели обсудить многое и к концу беседы друг другу почти доверяли. Договорились поддерживать связь и разошлись: Кружков в одну сторону, Шварц с Потаповым — в другую.

Распрощавшись с новыми знакомыми, Петр Алексеевич позвонил своему водителю. Машина, конечно, оставалась при нем, в Смоленске, но Кружков заботился о здоровье и старался при случае ходить пешком, а небольшой зеленый город, куда он приехал впервые, располагал к прогулкам. Однако, он сильно устал — и морально, и физически. Кроме того, хотелось есть: то, что они взяли в «Русском дворе», показалось невкусным, да и беседа увлекла много больше еды, он остался голодным.

Геннадий приехал быстро. Кружков велел ехать вначале к ресторану, а потом в гостиницу. Все это было близко, но ходить больше не хотелось. В гостиницу, где снимал апартаменты, вернулся уже вечером. Просмотрев наскоро смартфон, решил ответить только на наиболее важные — то есть касающиеся того, что его сейчас наиболее волновало — звонки. Таких было два: из фирмы, от ответственного за связи с общественностью Евгения Николаевича Растихина и из смоленской полиции, от некоего Полуэктова, представившегося начальником убойного отдела смоленской милиции. Оба звонка были на одну тему: сроки возвращения Кружкова в Москву. Выслушав голосовые сообщения, Кружков ответил Растихину, что должен задержаться на пару дней в Смоленске, а Полуэктову, который приглашал его завтра как свидетеля для дачи показаний, пообещал прийти.

Теперь можно было и поразмышлять, подвести итоги за день.

День, конечно, выдался насыщенный. Самое тяжелое — новость о взрыве. То, что для многих взрыв ассоциируется с ним, Кружкова не пугало: он рассчитывал на здравомыслие полиции, на свидетельство Виктора Муркина, когда тот сможет говорить, на собственный ум, в конце концов — он должен разобраться. Новых знакомых — Шварц и Потапова — он также занес в свой актив; эти самодеятельные сыщики производят неплохое впечатление и, кажется, лишены предвзятости по отношению к нему, социально чуждому элементу, «долбаному олигарху» (Кружков усмехнулся: с предвзятостью этого рода он сталкивался очень часто — последний случай был с Муркиным).

Происшествие задавало сразу несколько вопросов: связан ли взрыв с пропажей креста или это две отдельные истории? Если связан, совершил ли оба преступления один человек или виновны разные люди? Действительно ли это люди из его окружения или скандал с Муркиным не имеет связи со взрывом, а преступления совершались далекими от него людьми?

Бизнесмен записал эти вопросы на бумаге (ей он доверял больше, чем смартфону), вздохнул и решил заняться ими завтра — возможно, визит к Полуэктову откроет какие-то новые факты.

А сегодня он будет отдыхать. Что там происходило в имении Тенишевой сто лет назад? Про крест, должно быть, так и не выяснили? Приняв душ, Петр Алексеевич улегся в постель и открыл планшет с материалами о Тенишевой и Базанкур.

Наступил август. Природа продолжала буйное свое цветение, воздух в Талашкине был свеж и наполнен покоем, однако отдых Ольги Георгиевны подходил к концу, через три дня был назначен отъезд. Базанкур думала об этом с грустью. Приедет в Петербург, погрузится в свои дела, забудет о нынешней счастливой беззаботности. В последнюю неделю она старалась наслаждаться каждым днем. Социальное напряжение, отравлявшее ей отдых вначале ее пребывания в Талашкине — та дистанция, которую она чувствовала между собой и богатыми, типа Рябушинских, и знаменитыми, типа Рериха, и которая ее напрягала — ушло, потому что многие разъехались, вновь прибывшие имели средний социальный статус. Ольга Георгиевна наслаждалась прекрасной природой, покоем и отдыхала. Гуляла она теперь преимущественно с княгиней Суворовой — Рымницкой. Пожилая дама очень интересно говорила о своей молодости, о встречах в салонах, действующими лицами ее рассказов были даже цари. Две из княгининых историй Базанкур записала в свой дневник. Она, конечно, помнила слова Тенишевой и Четвертинской о бурной молодости Елизаветы Ивановны. Но сейчас эта дама казалась ей совершенно безопасной и даже милой; бывшая великосветская красавица не скрывала присущего ей в молодости авантюризма, однако в нынешних обстоятельствах он не представлялся Ольге безнравственным.

По-прежнему талашкинцы собирались после ужина в гостиной, читали вслух статьи, обсуждали. Один раз попросили Ольгу Георгиевну сыграть на фортепьяно, она сыграла, воспринята была ее игра хорошо — и гости, и хозяева хвалили. Порой в гостиной просто сплетничали. Много внимания уделяли судьбе Скрыни, все сочувствовали борьбе Тенишевой за «Русскую старину», обсуждали перипетии этой борьбы, при этом, разумеется, высказывали княгине горячую поддержку.

Четвертинская и Тенишева теперь редко прогуливались по парку. Тенишева уже не только утреннее время, но и послеобеденное тратила на работу над своими воспоминаниями — спешила закончить, Четвертинская много занималась хозяйственными делами — по ее инициативе перестраивали по новейшим американским образцам коровник. Однако начало августа было решено отметить пикником. Принять участие пожелали, кроме хозяек и Лидина, писательница Ланская, журналистка Базанкур, историк барон де Бай да соседи — владельцы села Кощино князь и княгиня Оболенские. В качестве горничной поехала Лиза.

Поскольку собрались надолго и с едой, заложили два экипажа, оба четверней. Кучером на один уселась Четвертинская, на другой Лидин. Погода стояла сухая, солнце уже приобрело тот мягкий теплый колорит, какой отличает август. Нескошенная трава вдоль лесной дороги слегка пожухла, но сохраняла преимущественно зеленый оттенок, а деревья и вовсе радовали свежестью листвы.

Ольга Георгиевна смотрела на этот пейзаж и не могла насмотреться. Когда-то теперь снова увидит? Через два дня она уедет из этих благословенных мест. Ее попутчики тоже молчали, любуясь природой — некоторые впервые ехали по этой дороге. Впрочем, путь был недолгий: что такое двенадцать верст для четверки сильных лошадей?

Трава в заливных лугах была уже скошена. Короткие буровато-зеленые остья, слегка подросшие после покоса (такую траву называют отава), при прикосновении оказывались неожиданно мягкими, шелковистыми. На них постелили скатерть, Лиза расставила угощение. В качестве спиртного напитка разлили по бокалам из графинчика сидр, который повар Тенишевой готовил из местных фруктов — он был приятного слегка терпкого вкуса и давал легкое быстро проходящее опьянение. Екатерина Четвертинская предложила тост за успех с передачей городу Скрыни. Очередной суд с Жиркевичем был решен в пользу Тенишевой — сообщила Четвертинская, и это событие вызвало всеобщее ликование.

— Этот человек издергал мою душу, нанес мне множество мелких оскорблений, совершенно незаслуженных, — жаловалась Мария Клавдиевна.

— Он как злобная муха, — трудно отвязаться от такого мелкого и назойливого человека, — вторил ей Лидин.

— Если покупка православной старины ради ее сохранения — кощунство, как утверждает Жиркевич, то откуда возник отдел икон в Третьяковской галерее или Христианский отдел музея Александра Третьего? — вставила и Базанкур. –

— Да, из его некомпетентных разглагольствований можно сделать абсурдный вывод, что священную старину вообще сохранять нельзя! — подхватила Четвертинская.

Потом пошли другие темы. Ольга Георгиевна произнесла тост за Талашкино и его хозяек Марию Клавдиевну и Екатерину Константиновну.

— Мне редко в жизни так везло, приглашение в Талашкино поступило удивительно вовремя! — сказала она. — Я нуждалась в этом отдыхе, и никто другой не смог и не захотел бы мне помочь. Так вовремя и сильно мне помогали всего два раз в жизни: почти десять лет назад писательница Лухманова поддержала меня в тяжелый период и вот сейчас княгиня Тенишева!

Этим летом Ольга особенно часто вспоминала Лухманову, умершую два года назад, — и всегда рядом с Тенишевой. Чувство благодарности Надежде Александровне, протянувшей ей руку помощи в драматический момент начала ее одиночества, перекликалось с также весьма своевременной помощью Марии Клавдиевны.

— Нам тоже было приятно видеть вас здесь, — откликнулась Святополк-Четвертинская. — Вы оживили наши досуги своей эрудицией и вообще хорошо вписались в общество друзей Талашкина.

— Мне будет вас не хватать! — воскликнула одна из гостей, писательница Ланская, она уже две недели жила в Талашкине. — С кем мне теперь вести интересные разговоры о Розанове?! Все заняты более важными делами, а мы с вами, две дачницы, могли все утро гулять по парку и вести свои беседы.

— Я надеюсь, что это не последняя наша встреча, дорогая Ольга Георгиевна, и вы еще приедете в Талашкино! — заключила Тенишева.

Вернулись только к ужину. А после ужина уже в сумерках (день становился все короче) Ольга Георгиевна пошла прогуляться и бросила мелкую монетку в пруд: говорят, это нужно для того, чтобы закрепить связь с местом и сделать возможным возвращение. Базанкур, конечно, не верила в приметы. Просто так, со слабой надеждой на что-то, бросила монетку.

Через два дня кучер Василий вез ее в Смоленск на вокзал. На повороте при выезде из имения ей захотелось помахать рукой деревянному Идолу с пустой скамейкой, на которой они не раз сиживали с Четвертинской или Тенишевой, но она постеснялась кучера: Василий ее не понял бы.

К полковнику Полуэктову нужно было явиться к девяти в здание полицейского управления на улице Дзержинского. Смартфон показал, что это недалеко, и Петр Алексеевич решил отправиться пешком. На этот раз дело было даже не в необходимости прогулки. Петр Алексеевич не очень любил посвящать подчиненных в свои дела, особенно не касающиеся производства. Тут надо сказать, что сотрудники Кружкова его искренне любили, в фирме существовал даже некоторый культ начальника: Петр Алексеевич был щедрым руководителем, предприятие вел твердой рукой, а с ближайшим окружением держался демократично, любил при случае пошутить. Ну, мог вспылить иногда — это ему легко прощали. Без тени высокомерия бизнесмен умел сохранять дистанцию. Достигалось это тем, что, даже ведя с сослуживцами откровенные беседы, Кружков допускал каждого из них ровно до той «пуговицы», до которой хотел допустить. То есть был открыт настолько, насколько требовалось для успешной работы. В данном случае ему не хотелось извещать сотрудников фирмы, что он заподозрен в косвенной причастности к уголовному делу. Поэтому, воспользовавшись хорошей погодой и близостью полицейского управления, он пошел пешком, не задействовав автомобиль с шофером.

Полуэктов оказался довольно молодым для полковника — лет пятьдесят, не больше. Принял он Кружкова хорошо, пояснил сразу же, что, воспользовавшись его пребыванием в городе, задаст несколько вопросов. Как Петр Алексеевич догадывался, о его приезде в Смоленск сообщила полковнику Кристина. Она же и напела о ссоре ее мужа с бизнесменом накануне кражи креста. Впрочем, эту историю Полуэктов мог еще раньше слышать от Волоховой — почти из первых уст, ведь она при ссоре присутствовала.

— Петр Алексеевич, — говорил полковник, — думаю, вы уже поняли, что я пригласил вас в качестве свидетеля по делу о взрыве, повлекшем гибель человека. Уже установлено, что Разумов погиб случайно; задумана была диверсия против второго пострадавшего — научного сотрудника музея Муркина. У вас с ним произошла крупная ссора незадолго до взрыва. Я мало верю в вашу вину, однако мы не можем не обратить внимания на эту ссору. Буду с вами откровенен: судя по некоторым деталям, действовал не профессионал, и картина убийства мало напоминает заказ. Однако вопрос этот спорный, всякие случаются исполнители, а на событийном уровне как раз имеются нити, ведущие к вам. В ваших интересах — определить точно, во-первых, кто кроме вас знал о ссоре с Муркиным и, во-вторых, был ли заинтересован в приобретении креста кто-нибудь из вашего окружения?

Полковник Кружкову, в общем, понравился: рассуждал вполне разумно. Петр Алексеевич и сам уж думал в этом направлении, поэтому ответил четко. И присутствующих во время ссоры перечислил, а про крест пояснил, что, в принципе украсть мог любой даже случайный человек, польстившийся на деньги: крест дорогой, продать можно. Не удержался и от попытки оправданий: ему-то самому зачем свой крест красть, тем более, что для него цена не так и велика. Что касается убийства, у него всякие ссоры в жизни случались и всегда он умел разрешать их мирно. Убийство и ссора все ж далекие понятия.

Сам Кружков из этой беседы ничего нового не узнал (а надеялся), да и для Полуэктов сказанное им вряд ли было внове. Волохова могла все это рассказать еще вчера. Кристина Муркина, скорее всего, катила бочку на него, Кружкова, однако полицейский, если адекватный, должен понимать, что женщина переживает за мужа и сейчас не совсем в себе. Полуэктов показался Кружкову, вроде бы, адекватным.

Солнце стояло уже высоко, когда он шел домой. Городок показался приятным и даже не совсем тривиальным, однако Кружкову сейчас было не до провинциальных красот. По дороге он обдумывал свои дальнейшие действия и решил, что надо сегодня же возвращаться в Москву: побеседовать с Людмилой Михайловной, с Владиславом, с Евгением, с отцом Иоанном… Возможно, посмотреть самому запись в церкви в день кражи. Неужели и впрямь кто-то из его окружения имеет отношение к взрыву? Поверить в это было трудно, однако разобраться необходимо. Он зашел в ресторан пообедать и прежде чем отключить телефон, как он обычно во время обеда делал, предупредил своего водителя, что после обеда они выезжают в Москву. И не успел отключить — позвонил новый смоленский знакомый с интересным именем Порфирий Петрович.

Этот простецкий на вид (тип мастерового) бывший милиционер произвел на бизнесмена впечатление более всего несходством внешности и поведения. Говорил мало, но вовремя, и когда поднимал глаза на собеседника — взгляд был неожиданно острый. И дама, его подруга, видимо, далеко не глупа. Кружков усмехнулся. Ишь, как она к нему подъехала, чтобы познакомиться, какую дурочку из себя состроила. Актриса!

Потапов спросил о визите к Полуэктову А в ответ на сообщение, что нового не было сказано ничего, и Кружков уже через пару часов отбывает в Москву, выразил сожаление — мол, жалко, если больше не встретимся. «А мы сейчас с Еленой Семеновной на Блонье сидим и как раз о вашем деле разговариваем. Возникли некоторые идеи о том, как лучше на преступника выйти. Но тут без вас не обойдешься, хотелось бы с вами посоветоваться», — сказал он в трубку. И неожиданно для себя Кружков согласился встретиться! В конце концов, вернуться в Москву он может и завтра — с утра выедет, к двенадцати будет там.

Так и получилось, что после обеда он оказался не в уютном салоне своего лексуса, а на лавочке возле памятника Глинке — туда его пригласил Потапов. Оговорил, заманивая, «ПосмОтрите, какой у нас прекрасный памятник композитору — лучший в стране! Как же можно уезжать, не посмотрев». Забегая вперед, скажем, что памятник Петру Алексеевичу и впрямь понравился, но разговор понравился еще больше.

Вчера Шварц и Потапов разошлись по домам сразу же после прощания с Кружковым. Оба находились под сильным впечатлением от нового знакомства и полученных сведений, это требовало осмысления, и поначалу возникла необходимость подумать в одиночестве. Однако сегодня Елена Семеновна, едва позавтракав, взялась за телефон, а Потапов встретил ее звонок словами «Ну, наконец-то! Жду вас на Блонье!» Так что они уже с утра сидели на своей любимой тихой площадке возле памятника Глинке и обсуждали проблему.

— Я думал всю ночь и склоняюсь к тому, чтобы доверять нашему олигарху, — говорил Потапов (так они теперь называли Кружкова — «наш олигарх»). — Что касается кражи креста, обвинять его было бы абсурдом. Для него это не слишком большие деньги. Тем более, крест сам же он и подарил. Второе: ссора с Витей, спровоцированная самим же Витей (мы-то с Вами знаем, что Муркин бывает несдержан), для Кружкова, конечно, обидна. Но, с другой стороны, бизнес дает закалку. Думаю, он прошел через многие ссоры, и не такие, как с Витей, а покруче. То, что для Муркина боже мой какое происшествие, для него — мелкий инцидент, он назавтра про Витю забыл.

— Мне кажется, нужно рассмотреть и другую версию: эти два случая не обязательно связаны между собой, — ответила Елена Семеновна. Крест в церкви на виду, его мог украсть какой-то прихожанин — польстившись на коммерческую ценность… Или даже коллекционер — вполне посторонний, не связанный с музеем. А взрыв устроить… может, у Вити еще какие-то недоброжелатели были?

— Или богатые должны быть недоброжелатели, или имеющие криминальный опыт! — отрезал бывший милиционер. — взрыв так легко не устроишь, его нужно готовить: или уметь это делать, или заказать исполнителей.

— Вы думаете, исполнителей несколько? А один человек не может взрыв подготовить? — спросила Шварц. Она имела малое представление о взрывах.

— Ну, если обученный человек, может и один сделать…

Успех содружества Шварц и Потапова в большой степени был обусловлен высокой способностью обоих к диалогу. Это редкое качество в наше время. Как правило, собеседники не очень внимательны, каждому важнее высказать свое мнение, чем понять чужое. Во время речи оппонента они не столько слушают, сколько продумывают возражение.

При том, что и Шварц, и Потапов обладали довольно высокими амбициями, в диалоге они стремились не к самоутверждению, а к пониманию истины. Кроме того, оба высоко ставили внимание к мелким деталям преступления. Для Потапова это был естественный профессионализм, а для Шварц — следствие пытливости ума и может быть, даже следствие свойственной некоторым пожилым женщинам мелочной въедливости.

Высокопродуктивным был их диалог и сейчас. В результате почти трехчасовой увлекательнейшей для обоих беседы они пришли к выводу, что пропажа креста и взрыв, все же, скорее всего, связаны между собой и что велика вероятность совершения преступления кем-то из окружения Кружкова. Возможно, его специально подставляли, и, как обычно в таких случаях, выявить скрытого недруга ему самому трудно, если не невозможно.

— Но и у нас без Кружкова вряд ли получится, — сказал Потапов, завершая тему. — С ним необходимо поговорить, и желательно, заручиться его доверием.

— Поговорить мало, — грустно покачала головой Леля. — если вести следствие, как мы задумали, Кружкова нужно посвятить в наши планы, он должен быть в курсе игры и даже… Если б он согласился принять в ней участие. Нам вряд ли удастся его на это уговорить.

Потапов в ответ кивнул.

— Он сейчас у Полуэктова. Вряд ли на допросе обнаружилось что-то новое и, боюсь, он захочет сегодня вернуться в Москву. Я, конечно, к нему съезжу, если что. Но все ж — чем черт не шутит, а вдруг и согласится с нами сейчас поговорить, — заканчивая фразу, он уже доставал из кармана телефон.

…И вот теперь, когда солнце уже перекатилось на вторую половину дня и почти скрылось за куполами далекого Собора, они на той же лавочке возле Глинки заканчивали разговор уже втроем.

Трое, оживленно беседующие на скамейке, не думали о времени. Если бы в этой части Блонья было больше гуляющих, посетители сада, конечно, обратили бы внимание на двух мужчин и женщину — это была не совсем обычная группа. Особый колорит ей придавал пожилой импозантный господин: он был слишком хорошо и дорого одет. Второй мужчина составлял первому заметный контраст: он был того же возраста, но одет вполне привычно для нашего глаза, в простую и даже поношенную одежду. Ничуть не смущаясь, он что-то объяснял первому, увлеченно жестикулируя. Женщина была тоже немолода и выглядела бы так, как вообще выглядят пенсионерки ее возраста — в прошлом учительницы или врачи — если бы не по-молодому живое, искренне заинтересованное выражение лица, с которым она слушала говорящего и иногда вставляла свои замечания.

Обсудив возможные сферы поисков преступника, все трое сошлись на том, что искать его надо в близком окружении коллекционера: преступник пользуется им как прикрытием, и скорее всего, осознанно компрометирует, осуществляя одновременно цель наживы.

— Конечно, очень важен способ, которым осуществлено убийство. Взрыв организовать не так легко, очень часто это бывает заказ. Потому вы и оказываетесь под подозрением, — Потапов при этих словах внимательно посмотрел на Кружкова. Тот не возражал. — Но у кого еще из вашего окружения есть приличные деньги и кто может вас ненавидеть?

Бровь «олигарха» вздернулась и лицо приняло саркастическое выражение.

— На первый вопрос отвечу: практически у всех. А на второй — не любящие меня, думаю, найдутся, хотя вряд ли настолько, чтоб убивать, — ответил он не менее сухо, с явственно выраженной холодной иронией.

Елена Семеновна рассмеялась, разрядив атмосферу.

— Можно сузить круг, рассмотрев только тех, кто знал о вашем конфликте с Витей Муркиным. Для начала даже еще уже — тех, кто присутствовал при ссоре.

Конечно, эта простенькая мысль — что кто-то из знавших о конфликте замешан — и самому Петру Алексеевичу в голову являлась. Но когда переходил на личности — казалось невозможным. При конфликте присутствовала его секретарь Людмила Михайловна Старовойтова, ответственный по связям с общественностью Евгений Николаевич Растихин и охранник Владислав Викторович Сипягин — все трое давние его служащие, надежные люди. И безусловно, они ему преданы. Так что когда признавал, что недруги есть, этих в виду как раз не имел.

Все это он высказал новым друзьям, присовокупив, что достаточные для заказа деньги могут быть у Евгения и Владислава — да Владислав и сам квалифицирован, сумел бы устроить любой сложности взрыв, но, тем не менее, в их причастность он не может поверить. Что касается Людмилы Михайловны, у нее средств не так много и, разумеется, сама она организовать взрыв не смогла бы.

— Почитайте детективы, — посоветовал он с той же иронической интонацией. — Женщина сумеет, разве что, отравить. Вот с этим, может, и Людочка справилась бы. Она бы нам в кофе яд подсыпала. Только она не захочет, я уверен.

В общем, разговор стал ироническим, перешел на какие-то шутки и, возможно, вылился бы в ничто, однако шутки прервал суровый Потапов.

— Пошутили и хватит. — сказал он. — Можно подвести предварительные итоги. Записывайте, Елена Семеновна. (Леля с готовностью поправила на коленях записную книжку). Для начала проверим двоих: Растихина и Сипягина. Старовойтову пока в этот список не включаем. Кружкова — он покосился на олигарха — убираем из подозреваемых, поскольку оба преступления (кража и убийство) не в его интересах.

— Спасибо, — серьезно кивнул олигарх.

И тогда Потапов изложил свой план. План этот был перспективен, но опасен.

— В полиции вам не предложат такого плана, потому что не имеют права идти на подобный риск, — заявил бывший милиционер. — Я давно не служу в полиции, пенсионер, и говорю как частное лицо.

План, собственно, сводился к давней и хорошо известной, применявшейся советской милицией в предвоенные и послевоенные опасные годы «ловле на живца».

Леля и Порфирий Петрович встревоженно смотрели на своего визави, пока он думал. В принципе метод «ловля на живца» Кружкову нравился и сыграть роль наживки он был согласен. Бизнесмен любил нестандартные ситуации, любил игру и был расчетливым карточным игроком, так что предложение Потапова ему подходило. Однако Петр Алексеевич не верил, что именно эти, близкие к нему, служащие фирмы могут быть замешаны в дело с кражей и взрывом. А тогда с кем играть-то? И Кружков выразил свое сомнение вслух — второй раз за сегодняшнюю беседу. Подкрепил мотивом: мол, он хорошо своих служащих знает.

— Все-таки надо проверить служащих, — твердо ответил Потапов. — И через «наживку» лучший способ. Если не виновны, так и не клюнут. И думаться не будет, и не узнают они никогда о наших подозрениях, не переживайте. А времени проверка займет не так много. В качестве приманки возьмем какую-либо другую вещь, не менее ценную, чем крест. Якобы про крест уже забыли.

— Но ценные коллекционные вещи у меня в Москве, здесь нет. Это нас задержит, — вставил коллекционер.

Тут Леля усмехнулась.

— Я здесь найду. И разве они разберут, насколько ценная? Короля делает свита, а уж мы постараемся.

Разговаривали почти до вечера.

Вернувшись в гостиницу, Петр Алексеевич позвонил Евгению Растихину. Сказал, что наткнулся в Смоленске на очень интересный экспонат для коллекции. Присутствие Евгения необходимо для помощи в переговорах. И пусть захватит с собой Владислава Сипягина: речь идет о крупных суммах, охранник не помешает.

Ольге Георгиевне довелось гостить в Талашкине еще не раз. В 1911-ом году она с радостью узнала о передаче музея «Русская старина» Смоленску. Музей принял на свой баланс Московский археологический институт, с которым у Тенишевой были давние связи. А в 1912-ом Базанкур поздравила Тенишеву с присвоением музею звания Императорский и с золотой медалью, врученной княгине от имени императора. «Истинная самоотверженность и упорство всегда побеждают! Но чего ей это стоило…», — думала Ольга Георгиевна.

После проведенного в Талашкине лета 1909-го года она подружилась с обеими княгинями, ее мнительность почти исчезла. Устоялась и петербургская жизнь Базанкур. Ее добросовестность и отличная подготовка были замечены руководством школы при Экспедиции, в которой она уже несколько лет служила, заключая временные договора, и ее пригласили на постоянную работу, преподавать историю и географию. Теперь ей не приходилось переживать после каждого экзамена, зачислят ли на службу вновь. Тем не менее, она была все так же активна и постоянно проявляла себя в других областях: писала в журналы, работала в архивах, публиковалась в научных изданиях, освоила библиотечное дело. С княгиней Тенишевой они изредка писали друг другу письма, случались и встречи.

Последний раз Ольга Георгиевна посетила имение Тенишевой летом 1917- го. Уже три года шла война. Так огорчавшие Базанкур в начале знакомства Рябушинские теперь не приезжали: Вера и Надя с осени 1914-го помогали в военном госпитале в качестве сестер милосердия. Надя увлеклась врачеванием, поступила на Высшие Медицинские курсы. Она, как рассказывали, всерьез решила посвятить себя медицине. Ольга слушала эти рассказы молча, с серьезным и сочувствующим лицом, однако в душе не верила, что увлечение младшей Рябушинской продлится долго. «Удивительно! — думала Базанкур, — Надин такая капризная, рафинированная, а в госпитале кровь, раненые… Это всего лишь кокетство, Надин всегда любила порисоваться!». Вслух Ольга своих сомнений не высказывала — она стала гораздо сдержаннее, слишком тяжело было кругом.

Тем летом в Петербурге не утихали начавшиеся зимой беспорядки, возникли проблемы с продуктами. Приехав в Талашкино, Базанкур вздохнула с облегчением. Здесь было много лучше, хотя тоже чувствовались изменения. Во Фленове был полный беспорядок: княгиня Тенишева передала этот бывший учебный центр конным частям Красного Креста в безвозмездное пользование. Фруктовый сад быстро вытоптали, фрукты и овощи из Фленова разворовывались, помещения приходили в негодность.

Из-за нехватки рабочих (многих мобилизовали) значительно осложнилась организация сельхозработ и в Талашкине, часть лошадей и коров реквизировали… Чтобы сохранить хозяйство, Святополк-Четвертинская металась в поисках хоть каких-то рабочих рук и находила их с трудом. Возникали мысли о продаже Талашкина, но решиться на это княгини не смогли.

В гостиной теперь читали вслух не статьи об искусстве, а газеты. И вести были печальные. Солдаты бросали оружие, бежали с фронта, возникали слухи об убийствах офицеров. В Талашкине было пока тихо и, главное, хватало еды. Еда была очень вкусная, Ольга Георгиевна никогда так не наслаждалась едой — это пришло после пережитой полуголодной зимы: в Петербурге продукты сильно подорожали, их не хватало, за ними стояли огромные очереди. В Талашкине большая часть продуктов, подававшихся к столу, была местного происхождения: борщ, гороховый суп, грибы в разных видах, сметана, творог. Молоко, которое в Талашкине раньше сбивали в масло и отправляли на продажу в Петербург, теперь сдавали на нужды армии, но все же для своего пользования оставалось, даже делали сливки и немного сливочного масла — для себя и гостей. По-прежнему подавался по утрам свежесваренный кофе с черными булочками — фирменное блюдо местного повара.

Базанкур уже не первый раз отмечала в Талашкине свой день рождения. Он приходился на одиннадцатое июля, и обе княгини об этом помнили. В прошлом году Тенишева подарила ей множество мелких вещей — главным образом, это были кустарные поделки из Талашкинских мастерских. Поделки были красивые, но практичная Базанкур в душе расстраивалась из-за их ненужности. В конечном итоге, однако, пригодились все: в основном, на подарки, Ольга Георгиевна их дарила своим знакомым по разным случаям.

Тенишева помнила об Ольгином дне рождения и в этом году: подарила прелестный серый шарф (он очень имениннице понравился), сарафан и кокошник, и опять множество поделок (которые Ольга тоже приняла с благодарностью — пригодятся). И сама Базанкур на этот раз не ударила в грязь лицом — собираясь в Талашкино, уже знала, что встретят ее там друзья и что будут ее день рождения праздновать. Поэтому шоколад, который ей по случаю удалось достать в революционном Петербурге (это была большая удача!), она захватила с собой — в качестве угощения на праздник. В ее день рождения шоколад был сварен и все гости им наслаждались. Особенно веселилась двенадцатилетняя Олечка Остен-Сакен — внучка Марии Клавдиевны. Она устраивала для гостей шарады и подарила имениннице головку сыра (подарок был подсказан бабушкой, вручившей внучке для этой цели сыр из Талашкинской сыроварни, практически сокращенной к этому времени из-за нехватки молока и рабочих).

Сыр был кстати. В этот приезд Базанкур не только отдыхала, но активно занималась заготовками. Впереди была Петербургская военно-революционная зима, хорошего от нее не ждали: добывать продукты предстояло в длинных очередях, да и неизвестно, какие там будут продукты и будут ли… Наголодавшись весной, Ольга Георгиевна не только радовалась почти довоенному обилию Талашкинских застолий, но и обеспечивала свое будущее: сушила грибы, сходила на мельницу и купила там несколько фунтов муки, закупала крупу по деревням, заготавливала и складывала в мешочек тмин и т. п. Занятия ее никого не удивляли, она не единственная из гостей Тенишевой в то лето 1917-го занимались продуктовыми заготовками.

Праздник мало отвлек от газетных ужасов: страшные вести приходилось узнавать в то лето из газет… «Да есть ли у нас правительство?!» — удивлялись талашкинцы. Возможно, они не вполне понимали, насколько точным был этот риторический вопрос: правительства, считай, не было. Все же первую половину отдыха Базанкур чувствовала себя почти счастливой: она находилась в тихом, культурном и сытом месте. Общая нервность, конечно, чувствовалась и здесь, однако много менее, чем в Петербурге.

На фоне глобального ощущения беды плохая погода не расстраивала. Если случался солнечный день, Ольга Георгиевна гуляла по парку, а в дождь читала или писала статьи у себя. Довольно часто ее приглашали на какое-либо мероприятие обе княгини — хозяйки имения. Пару раз собирали втроем грибы. Случалось, что в плохую погоду Базанкур проводила время в уютном кабинете Тенишевой: читала княгине ее воспоминания. Марии Клавдиевне было удобнее править свой текст «с голоса», а Ольга Георгиевна умела читать выразительно. Ей нравилось читать вслух, она получала от этого общения удовольствие. Бывало, что читала и другие книги, а порой они с княгиней просто беседовали. Иногда в процессе разговора Мария Клавдиевна показывала Базанкур свои поделки или изделия народных промыслов, иногда их дарила… За окном капал дождик, мокрые ветки стучали в стекло. В большом кабинете княгини было тепло, они сидели в мягких креслах за журнальным столиком и разговаривали — об искусстве, о народном творчестве, об интересных людях, с кем доводилось встречаться. О войне вспоминали редко, старались не вспоминать.

Вечером, перед сном, Базанкур каждый раз благодарила Бога за прожитый день, вспоминала добрым словом Тенишеву: сколько здоровья и жизни княгиня ей сохранила! «Талашкино — волшебный сон в моей жизни», — записывала она в дневнике.

Возможно, она сознавала, что это последний приезд и прощание? Внимательный, пытливый ум Базанкур улавливал, что держалось Талашкино в тот год на тонкой нитке хозяйских усилий, что нитка эта может в любой момент оборваться. Иногда Ольга настолько жалела обеих княгинь, что мечтала о скорейшем отъезде из Талашкина: смотреть на их титанические усилия для сохранения имения было тяжело. Благополучие имения держалось тем летом на самоотверженном труде Святополк-Четвертинской, беспрерывной своей активностью затыкающей дыры в хозяйстве, вызванные мобилизацией крестьян, реквизицией скота и продуктов, повышением цен и всеобщим дефицитом, да на смелости и обаянии Тенишевой, постоянно ездившей к Смоленским городским и военным чиновникам с просьбами и объяснениями по поводу всех этих реквизиций.

Обрушилось это относительное благополучие 6-го августа. В этот день в имение ввалилась толпа рабочих — требовать надбавок. Обе княгини перепугались страшно. Надо сказать, эта толпа, хоть и была небольшой, зрелище представляла собой тяжелое и действительно могла напугать. Почти все пришедшие имели какое-то увечье: кто без руки, кто без ноги, а то и без обеих, кто без глаза: шел третий год войны, и всех мало-мальски здоровых мобилизовали, найти рабочих было теперь трудно, этих калек Святополк-Четвертинская нашла с трудом. Платили им и без деклараций много, иначе б не пошел никто, так как рабочие были везде нарасхват. Кроме оплаты деньгами, давали продукты с ферм, и овощи — это было самой большой приманкой. Главарь манифестантов — одноногий парень — громко зачитал список требований: свои требования они изложили на бумаге, и список был длинным. В числе прочего было требование равномерного распределения продуктов сельскохозяйственного труда — то есть чтобы каждый рабочий получал ровно тот же паек продуктами, который приходился на хозяев имения.

— А то что же…Вот мы посчитали: у вас выходит по три фунта молока на человека в день. А нам хорошо если фунт достается. И во всем так! Должны быть равные права, все продукты надо поровну распределить! А почему муку на детей только с двух лет дают? Муки мы требуем на всех, включая грудных детей, по двадцать фунтов! Если конюху жалованья шестьдесят рублей, то паек ему нужно прибавить, чтобы было еще на эту же сумму продуктов! Чем мы хуже вас, что нам питания меньше идет?!

Бледная, как отбеленное полотно из мастерских, Четвертинская стала неуверенно объяснять, что доход у хозяев и наемных рабочих не может быть одинаковым. Угрюмое молчание было ей ответом. Все стояли насупившись. Наконец, тот одноногий сказал:

— У нас теперь царя нет и все равны. Равенство у нас. Мы вам сейчас эту петицию оставляем, вы подумайте, как наши требования выполнить, а завтра мы придем за ответом..–

И они удалились, постукивая костылями, погромыхивая колесиками инвалидных тележек, кашляя и отхаркиваясь…

Утром обе княгини уехали в Смоленск. Ольга Григорьевна им сочувствовала бесконечно, но все же остался неприятный осадок не только от поведения рабочих, но и от поведения княгинь.

«Я понимаю Екатерину Константиновну, у которой отнимают все, созданное ею увлеченно и самоотверженно за много лет трудов, понимаю и Марию Клавдиевну, оторванную от ее дел и благородных начинаний… О, как мне их жаль! Но почему мы все, все, даже самые благородные, заботимся прежде всего о себе? — думала Ольга. — Почему общественное для нас на втором месте? Все же есть во всем этом оттенок шкурности, таковы мы все».

Без княгинь в имении стало даже спокойнее, гостей по-прежнему хорошо кормили, они отдыхали и занимались своими делами. В эти дни Базанкур два раза сходила на мельницу, сделала запасы муки. Собирала и сушила грибы, грибов было много. Однажды Ольга Георгиевна все-таки собралась и съездила в Смоленск навестить княгинь, да и на почту ей надо было зайти. Везти согласился кучер Василий — тот самый, что встретил ее на смоленском вокзале в ее первый приезд в Талашкино. Он был уже стар и потому не попал под мобилизацию.

В доме за Молоховскими воротами, принадлежащем Екатерине Константиновне, она застала не только Тенишеву и Четвертинскую, но также Лизу, Лидина и соседей по Талашкину Оболенских — они были владельцами расположенного недалеко от Талашкина Кощина. Оболенский жаловался на то, что у него мужики отобрали луг: не спрашивая, ничего не объясняя, просто начали там пасти свой скот, да и скашивают тоже сами, для себя. И попробуй возрази! «Они негодзяи!» — надувшись и краснея, восклицал Оболенский, и Ольге Георгиевне при всей трагичности ситуации это слово казалось смешным. Княгини кивали.

— Что мужики… Порядка нет даже в военизированных частях. — Поддержала Оболенского Тенишева. — У нас во Фленове персонал конных частей Красного Креста живет припеваючи. Я сама отдала, мне не жалко — ведь казалось, что дело хорошее, нужное сейчас. Но они все вытоптали, разворовали, привезли семьи, веселятся до полночи. Овес, предназначенный для лошадей, продают на сторону. Среди лошадей у них сап… И я едва добилась, чтобы застреленных больных лошадей как следует закопали. На здоровых лошадях устраивают веселые пьяные поездки, двух уже загнали…

— Мне эта борьба делается не под силу, все из рук валится, — печально кивнула Четвертинская.

Княгинь было очень жаль. Базанкур не знала, как их утешить. Но заговорил Лидин.

— Пора уже собираться в Париж, — осторожно сказал он. — Зима скоро, а мы на зиму часто уезжаем.

Мария Клавдиевна подняла голову, посмотрела задумчиво.

— Нет-нет, Василий Александрович. Не хотелось бы все бросать в таких обстоятельствах. Без нас Талашкино совсем прахом пойдет. Но и жить там опасно. Я думаю, поживем в Смоленске, пока в Талашкине все наладим, сейчас там слишком тяжело.

— Да. — подтвердила ее подруга. — Надо стараться здесь наладить жизнь, а не уезжать. Поживем пока в Смоленске, в Талашкино будем ездить, устраивать там дела. Я готова на это.

— А не тесно вам здесь вчетвером? — спросила Оболенская. — Ведь в Талашкине какие просторы… Мы с супругом не хотим пока покидать наше Кощино, несмотря на возникшие проблемы.

— Вы правы. — кивнула Четвертинская. — Здесь тесновато, ведь у нас много картин и художественных поделок именно в этой квартире хранится, этнографические экспонаты есть… Дом близок к музею и почти музей! Может быть, стоит купить другой дом, с садом, в Смоленске, здесь неподалеку… Я уже присматриваю.

После этого визита Базанкур заехала на почту. Получила пару нужных для работы над искусствоведческими статьями бандеролей и письмо из школы. Василий ожидал ее при входе. Письмо начала читать, едва сев в бричку. Письмо было важное, с сообщением о нагрузке на предстоящий год и с расписанием занятий. Часов добавили, нагрузка предстояла большая. Талашкинские неприятности сразу ушли на второй план, Ольга задумалась о своем будущем. «Питаться при такой нагрузке следует хорошо, а стоять по очередям будет некогда. Как я правильно сделала, приехав на лето сюда! Не менее, чем отдых, важно, что удалось приобрести некоторые продукты на зиму — размышляла она под стук колес (бричку встряхивало на ухабах, Василий покрикивал на лошадь) — Теперь надо подготовить их отправку в Петербург, чтобы ничего не потерялось и не испортилось». Всю дорогу до Талашкина Базанкур даже не смотрела, как обычно, по сторонам, не любовалась природой. Она была погружена в свои думы — радовалась, что хорошо отдохнула летом и обеспечила себе еду на зиму. Она была очень, очень благодарна княгиням.

В остававшуюся до отъезда неделю Ольга Георгиевна старательно продолжала заниматься заготовками. Чтобы ничего не упустить и собраться как надо, педантичная женщина записывала в дневник последовательность своих действий, вычеркивая выполненное и отмечая требующее выполнения. Подсчитывала также летние расходы:

5 фунтов патоки по 80 к. — 4 р.

2 банки стеклянные — 2 р.

Тесьма чёрная для обшивки

юбки (стоило прежде 30 к.) — 2 р. 20

2 катушки чёрные — 60 к.

1 белая —…– 40 к.

Зубной порошок — 45 к

Почтовые расходы — 6 р.

Уложила в сундуки крупы, муку, сушеные фрукты, овощи и грибы. Отдельно уложила свежие овощи, а также масло и сметану. Последнее требовало особо тщательной упаковки, чтобы не пролилось. В большую сумку погрузила талашкинские черные лепешки — купила у повара, недорого, перед отъездом. Лепешек хватит на месяц, если в день есть по одной — к кофе, как здесь подают. Они, конечно, зачерствеют, но и черствые будут вкусные.

В последний день, чтобы ничего не потерять, составила список своих дорожных мест:

Сундуки (три),

Большая корзина с овощами,

Корзина с маслом и сметаной,

Сумка с черными лепешками.

Теперь главное довезти, беспокоилась Базанкур. Вес получился внушительный, в Смоленске и в Петербурге наймет носильщика и хорошо заплатит извозчику, который перенесет вещи в квартиру.

К счастью, все получилось, Ольга Георгиевна благополучно довезла свою поклажу. В первые недели после возвращения она, просыпаясь ночью в съемной квартире на Фонтанке, радовалась, что с этими запасами сможет перезимовать — муки и крупы должно хватить до самой весны.

В Петербурге за два месяца ее отсутствия положение стало еще тяжелее; к началу сентября был подавлен Корниловский мятеж. Однако начались занятия в школе, Ольга Георгиевна полностью погрузилась в обычные свои рабочие заботы. Тенишеву и Святополк-Четвертинскую вспоминала нечасто, думала о них с благодарностью и жалостью. Она получила от Тенишевой еще несколько писем. Успела узнать, что Киту действительно купила дом с садом на Костельной улице, на окраине Смоленска. Но жизнь и там не получилась. Уже в сентябре Тенишева с Четвертинской и с Лизой Грабкиной переехали в Крым; Лидин смог присоединиться к ним только в ноябре, поскольку улаживал дела в Талашкине и отправлял необходимые вещи. Вчетвером они прожили в Симеизе до весны 1919-го года. Тенишева все это время получала сообщения от бывшего талашкинского управляющего. В частности, он писал, что экспонаты «Русской старины», ее Скрыни, передаются музеям в другие города, музей фактически прекратил существование. А ведь сохранение экспонатов в единстве и именно в Смоленске было ее единственным требованием при передаче городу сокровищ! Талашкино из образцового хозяйства превратилось в обычную небогатую деревню нечерноземной полосы. Казалось, что дело жизни разрушено, возвращаться не имеет смысла. Перед приходом в Крым большевиков одним из последних пароходов княгиня с друзьями отправились за границу. В Париже у Тенишевой имелась мастерская, она собиралась заниматься эмалями.

Расставшись с Кружковым, Потапов и Леля медленно шли по аллее Блонья. Оба сегодня устали и были не слишком уверены в успехе предприятия, на которое уговорили «олигарха». Однако взялись — надо делать.

— Времени у нас мало на подготовку. Где принимать будем? Придется у вас? — полуспросил Потапов.

Леля посмотрела на него с задумчивым удивлением.

— Мне не хотелось бы настолько светиться. Скорее всего, домик для приема я сумею найти. И надо бы подальше от города.

В общем, придя домой, Шварц начала обзванивать друзей и знакомых — почти подряд, по списку. Список был большой. Елена Семеновна жила всю жизнь в Смоленске, и за уже довольно долгую жизнь в друзья к ней попали полгорода: с одними училась в школе, с другими в институте, с третьими ходила в баню, с четвертыми играла по воскресеньям в теннис, а с пятыми посещала филармонические концерты… Она всегда отличалась общительностью: дружбу завязывала легко, а сохранять и поддерживать тоже умела.

Так что домик для встречи гостей она нашла быстро. Галя Яковлева, подруга по университету была первой, кому она позвонила. Просто из подруг-дачниц она первая пришла на ум. Галя всю жизнь проработала в школе, на пенсию вышла два года назад. Совсем недавно, при последней встрече она рассказывала, что подолгу живет на даче, и звала Лелю погостить..

Звонку бывшей сокурсницы Галя обрадовалась. В ответ на вопрос, не сдается ли на неделю дачный дом, воскликнула:

— Лелька, твое желание отдохнуть на природе мне очень понятно, но почему ты не хочешь просто приехать ко мне в гости? Я живу на даче вдвоем с внуком, он уже в седьмой класс перешел: достаточно большой, чтобы нам не надоедать, у него свои друзья, — говорила Галя — Так что гарантирую тебе спокойный отдых и прогулки по лесу.

Шварц поняла, что нужно пояснить ситуацию.

— Нет-нет, мне домик нужен не совсем для отдыха — скорее, для розыгрыша, сказала она. — Я хочу удивить одного московского приятеля, будто бы домик мой, причем приличный и в хорошем месте! Не дача, а загородный дом. Даже можно не на неделю, дня на четыре хотя бы хочу снять дом. Пусть думает, что я владелица загородного дома, а потом я ему откроюсь, так что ничего нечестного тут нет, не думай.

— Ну, ты всегда была выдумщица…. — засмеялась Галя. — Однако у меня, увы, обычная советская хатка — почти сарайчик на пяти сотках в дачном кооперативе. Вряд ли моя дачная хатка твоего московского знакомого удивит. Так что не смогу помочь. Хотя подожди… Одну бывшую коллегу попросили друзья приглядеть за домом в Вонлярово. Там хороший дом. И деньги ей, насколько знаю, не лишние. Но, боюсь, она тебя в доме не оставит: все ж не ее собственность. Она там вроде сторожа — хозяева уехали работать за границу, и ее наняли присматривать за домом.

— В Вонлярово? –

Едва услышав название поселка, Шварц решила, что надо ухватиться за эту возможность. Вонлярово — место очень престижное. В советское время там располагались дачные дома смоленских чиновников. Места там, говорят, красивые, есть большой парк. Сама Елена Семеновна никогда не была в Вонлярове, однако слышала о нем.

И дом, говоришь, приличный? — спросила она. — А куда хозяева уехали?

— Это ты с Зоей Павловной поговори. Я особо в подробности не вдавалась. Честно сказать, я и Зою не слишком хорошо знаю. Она у нас всего полгода проработала, на замене, вместо биологички, ушедшей в декрет. Да и сидела большей частью в биологическом кабинете, в учительской нечасто бывала. Она пенсионеркой уже приехала в наш город. Подрабатывала, чтобы квартиру в городе купить. Всю жизнь работала на селе, а на пенсии стала перебираться в Смоленск. У них дом был в деревне, под Рудней — продали, да еще кредит взяли. А муж умер. Вот она и подрабатывала у нас на замене. Знаешь, если ты ей заплатишь, она, мне кажется, пустит. Только говори с ней сама. На меня можешь сослаться, что посоветовала, однако знакомы мы с ней мало, предупреждаю.

Через десять минут Шварц говорила по телефону с Зоей Павловной, той самой бывшей учительницей, а в середине следующего дня уже ехала на автобусе в Вонлярово — для разговора «глаза в глаза». Утром выехать никак не получалось: сразу после завтрака Леле пришлось сходить к еще одной давней знакомой. «Вот никогда не знаешь, где знакомство пригодится», — размышляла она, роясь в антресолях в поисках старого, чуть не студенческих лет, но хорошо сохранившегося «дипломата».

Шуру, или Александру Петровну, как называли ее студенты и более молодые сослуживцы, Елена Семеновна знала по работе в энергоинституте. Они были одного возраста и относились друг к другу с симпатией, хотя помимо работы не общались, да и на работе у них точек пересечения было не много. Шварц преподавала студентам английский язык, а Шура была комендантом здания. У нее имелся т. н. «кабинет» — маленькая каморка под лестницей. Пользуясь тем, что в «кабинет» к ней заходили только уборщицы, и то редко, Шура повесила там в углу небольшую икону — богоматерь с младенцем, Одигитрию. Икона была на доске, темная, поэтому не бросалась в глаза. Но однажды в каморку Шуры заглянул проректор по хозчасти, страшный Андроникашвили. Вахтанг Зурабович был не только дельный хозяйственник, но и член КПСС, атеист по убеждениям и по должности. Шла первая половина восьмидесятых, генсеки уже сменяли друг друга, но религия, как и при Брежневе, все еще не поощрялась. Тем более, в учебном заведении. Увидев икону, вспыльчивый Андроникашвили пришел в негодование и раскричался. Шура уже была готова раскаяться и снять икону, отнести домой. Однако на ее беду именно в этот момент мимо проходила Татьяна Ионовна, преподаватель научного атеизма. До нее донеслись слова «икона», «насаждаете мракобесие», и она, как боевой конь при звуках горна, резко задержала ход.

Разумеется, Татьяна Ионовна не могла не вмешаться, после чего дело приняло совсем уже плохой оборот. Поступок коменданта, украсившего стены учебного заведения старорежимной и идеологически невыдержанной иконой, вынесли на обсуждение коллектива. Шуре грозило увольнение с занесением записи о порицании в трудовую книжку. На этом собрании за Шуру заступилась только Елена Семеновна.

Шварц не была верующей, ее воспитывала советская школа, однако и воинствующим атеистом она не стала. Шуру она искренне пожалела, и, будучи дамой храброй, выступила, назвав действия Татьяны Ионовны перегибом. Говорила Елена Семеновна хорошо, убедительно, позволила себе даже легкий, необидный юмор, да и время было не суровое, близилась перестройка. В результате Шура получила всего лишь устное порицание коллектива. Даже с работы не выгнали — тут защитил Андроникашвили, понимающий, что перегнул палку, а хорошего коменданта найти не так легко.

После этого Леля и Шура некоторое время общались неформально — сходили даже пару раз другу к другу на чай. Шура рассказала, что выросла в деревне, семья была верующая, и икона досталась от родителей — еще бабкина. Поскольку выглядела икона очень старой, Шварц даже предположила, что она может иметь историческую ценность — в студенческие годы ей доводилось читать «Черные доски» Владимира Солоухина. Уговорила Шуру показать специалисту. Выяснилось, однако, что коллекционной ценности икона не представляет, изготовлена в конце девятнадцатого века, т. е. не очень давно, неизвестным иконописцем. Шура нисколько не расстроилась, для нее это была религиозная, а не коллекционная ценность, к тому же память о бабушке и родителях.

Знакомство не схожих почти ни в чем женщин не переросло в дружбу, однако при встречах всегда останавливались. Шура жила неподалеку, на улице Советской, так что встречались часто. Она тоже недавно ушла на пенсию.

Вот у этой Шуры Елена Семеновна и попросила икону — на неделю не больше. Выбор был беспроигрышный: Шура хорошо помнила ее заступничество, с этой же иконой связанное, и отказать никак не могла. Шварц пришла к ней с небольшой дорожной сумкой и пустым портфелем «дипломат», призналась, что отправляется сейчас на пару дней к подруге в сельскую местность, недалеко, а икона необходима для хорошего, богоугодного дела, возможно, для спасения человека, — «потом расскажу». При этом скорое возвращение вещи в целости и сохранности Шварц, конечно, гарантировала — «ведь ты знаешь мою ответственность». Шура бережно упаковала икону в вощеную бумагу, потом сверху в жесткий полиэтилен. И Леля, тоже аккуратно и осторожно, уложила плотный пакет в немодный, но очень удобный для столь ценной вещи «дипломат». С ним и поехала в Вонлярово — на такси: решили, что Потапов со своей ладой не должен светиться.

Дом в Вонлярово Елене Семеновне понравился: то, что нужно — двухэтажный, далеко не новый, еще советских времен, однако прочный и производящий впечатление умеренного (и отчасти уже поистраченного) бывшего богатства. Дом соответствовал сложившейся в голове Шварц легенде: ее отец был советским чиновником областного масштаба, от него она получила этот дом и еще кое-что, но сама зарабатывала не много. Выйдя на пенсию, живет постепенной распродажей родительского наследства. Именно так она будет рассказывать «покупателю» Кружкову и его служащим при передаче иконы.

Договориться с временной домоправительницей, как Леля и ожидала, получилось не сразу — по некоторым пунктам возникали затруднения. Но Шварц не была бы Шварц, если бы не умела выходить из затруднительных ситуаций. Беседу вели неспешную. Леля для знакомства достала из рюкзачка предусмотрительно купленные в кондитерской на улице Ленина пирожные, Зоя приготовила чай. Разговаривали за накрытым столом.

Женщины принадлежали к одному поколению. О себе Зоя Павловна рассказала то, что Леля уже отчасти слышала от Гали: она бывшая учительница, жили с мужем под Рудней, не так давно перебрались в Смоленск: муж серьезно заболел, а в областном центре врачи лучше. Однако смоленские врачи тоже не помогли, муж год назад умер. Присматривать за этим домом предложили знакомые — они отправились на год за границу; хозяин служит в совместной фирме. А Зое после смерти мужа дома тоскливо: здесь, на природе, можно развеяться. Да и материально выгодно — хозяева ей не платят, но свою квартиру сдала на год.

В целом женщина показалась сдержанной и себе на уме — но какая Леле разница? Насчет цены договорились быстро: Леля не слишком торговалась, ведь заплатить за съем жилья обещал олигарх, для него это сущие копейки (во всяком случае, Шварц так думала). Сложности возникли в связи с тем, что Леля выразила желание пожить недельку в доме одна — мол, пусть Зоя пока отдохнет в Смоленске.

Зоя, однако, уезжать не хотела. И не потому, что не доверяла квартирантке. Прежде всего, ее смоленская квартира не свободна, там квартиранты. Леля задумалась, но не надолго. Принять Кружкова и его спутников при Зое? Тогда придется посвятить ее в аферу хотя бы частично. Или придумать что-то. Леля, конечно, мгновенно придумала, и ее версия предполагала отсутствие посторонних лиц — временной хозяйке следовало на неделю уехать.

— Понимаете, Зоя… — Елена Семеновна низко наклонила голову, демонстрируя смущение. — Я была, конечно, замужем, и не раз. Но сейчас — это другое. Мне кажется, я наконец-то встретила мужчину своей мечты. — Тут она вскинула голову и посмотрела в глаза собеседницы. Взгляд получился (Шварц так надеялась) проникновенным. — Не подумайте, что я увлеклась мальчишкой. Я знаю, это случается с женщинами нашего возраста. Но с очень глупыми! А я встретила солидного мужчину — моего возраста. И не думайте, что меня ведут какие-то глупости! Мы одинаково смотрим на мир — меня это привлекает. У нас возникло взаимопонимание! Мне нужна синергия, ничего больше, и она возможна между нами. Мы могли бы счастливо прожить последние наши годы — и только смерть разлучит нас! –

Проговорив все это в лучших традициях драмкружка, который когда-то посещала, Елена Семеновна взглянула на свою визави намеренно затуманенным взглядом и отметила, что та ей, кажется, поверила: в глазах домоправительницы отразилось смущение и еще-что — возможно, изумление наивностью пожилой дамы, только что предложившей такое приличное вознаграждение за сдачу чужого дома внаем — и вот, оказывается, для какой глупой химеры!

«Да, женщина трезво смотрит на жизнь, крепкий орешек», — оценила собеседницу и Леля.

— Я вас понимаю, — сказала Зоя Павловна. — Я сама многое пережила и способна понять. И я не буду вам мешать! Я даже могу не выходить к вашему гостю. Буду тихо сидеть в своей комнате.

— О да! Вернее, нет-нет! — одумалась в процессе ответа Леля (она умела переобуваться в воздухе). — Понимаете, Зоечка, у Петра Алексеевича тоже есть мечта. Он признался мне, что мечтает о загородном доме. И я… я сказала ему, что дом у меня имеется, достался в наследство. Позже я, конечно, признаюсь ему, я вовсе не думаю обманывать, — ее лицо опять приняло умоляющее выражение. — У меня есть сбережения. Если он немного добавит, мы сможем купить небольшую дачку. И будем жить, как он и мечтает, на природе. Будем возделывать свой сад! Но пока что дачи еще нет, и я не хочу его разочаровывать, пусть он думает, что этот дом мой! Понимаете, я проведу его по всем комнатам, покажу. Мне кажется, он будет рад дому, я хочу его порадовать. А почему бы вам не пожить недельку в моей квартире в Смоленске? У меня неплохая квартира, в центре. Отдохнете там, сходите в театр, в кино. И сделаете доброе дело — поможете одинокой старухе (она кокетливо улыбнулась и поправила прическу) устроить свою жизнь.

Такой разговор произошел между ними в день встречи. А на следующее утро Зоя Павловна собралась и уехала в Смоленск с ключами от квартиры на улице Бакунина в сумочке. Договорились на неделю.

Кружков тоже не терял времени даром. Вернувшись в гостиницу после не совсем ординарной беседы с новыми друзьями, он тотчас позвонил Евгению, своему давнему служащему и почти другу. Этот человек отвечал в фирме за общественные связи, при скандале с Муркиным он присутствовал. Заподозрить его в краже или убийстве Кружкову было трудно, однако он все же включил его в число подозреваемых.

Евгению Николаевичу Растихину было тридцать пять лет. Когда-то он окончил факультет журналистики МГУ, но в СМИ проработал недолго, ушел в частную структуру и уже десять лет служил у Кружкова, продвинулся от рядового сотрудника до начальника отдела. Будучи представителем другого поколения, Растихин удивлялся способности шефа, человека безусловно делового, проявлять порой излишний романтизм. Собирательство икон было как раз из этой, не совсем понятной начальнику отдела общественных связей области. Ну, чем бы дитя ни тешилось… Евгений знал биографию шефа и считал, что тот заслужил право иногда отвлечься от суровых будней. Звонок шефа его не удивил.

Во время телефонного разговора Петр Алексеевич был весел, чем порадовал коллегу: начальника в фирме и побаивались, и любили, так что его хорошему настроению вдвойне радовались. Евгений Николаевич хорошо разбирался в интонациях шефа. Судя по тону, Кружков уже вполне отвлекся от текущей мелкой неприятности с кражей, из-за которой поехал в Смоленск, и почти забыл про крест и про скандального смоленского музейщика. Еще бы! Евгений хорошо знал, как сильно Кружков способен увлечься новой находкой, и сейчас улавливал в интонации начальника те самые нотки страстной радости, которые появлялись, когда коллекционер нападал на след редкого артефакта.

Конечно, Петр Алексеевич не раскрывал ему подробностей по телефону. Однако общее представление Евгений составил. При несомненных деловых качествах его начальник мог иногда поразить секретаря почти детской непосредственностью. Вот и сейчас шеф радовался чистой радостью коллекционера. Отправившись в Смоленск по неприятному делу, он практически забыл о нем, буквально наткнувшись на редчайший экспонат, о котором только мечтать мог. И есть шанс купить. Шеф сообщил, что почти договорился с владелицей, однако потом сорвалось. Надежда все же есть, и он очень надеется на Евгения в дальнейших переговорах. Женщина эта не коллекционер, ей вещь досталась по наследству. С такими бывает еще трудней: не зная цену, они слишком дорожатся, привлекают неквалифицированных «экспертов», могут отказаться от уже совершенной сделки. В общем, нужна его поддержка — Евгений не раз помогал шефу в трудных переговорах. В том, что хозяин вызывает его завтра в Смоленск, не было ничего удивительного. У начальника общественных связей крупной фирмы имелся значительный опыт переговоров, помогал он шефу и в коллекционных приобретениях. Не слишком хорошо разбираясь в искусстве, он был неплохим психологом, умел уловить слабое место в позиции собеседника — а именно это требуется в переговорах, так что ничего необычного в поручении не было. Да и свидетели шефу нужны, ведь сделка крупная.

— Сипягина захвати с собой, — сказал напоследок Кружков. — Вещь дорогая, охрана необходима. Поезжайте на поезде, тут четыре часа всего.

Ехать в Смоленск Евгению не очень хотелось, у него были личные планы на ближайшие дни, но с шефом не поспоришь: Кружков платил своим служащим хорошо, и потому имел право требовать безоговорочного подчинения. Да и любили его сотрудники. В общем, дисциплина в фирме была высокая.

Собираясь в дорогу, заказывая билеты на Ласточку, договариваясь с охранником Владиславом Сипягиным о встрече на вокзале, Евгений иногда возвращался к размышлениям о том, что же там такое шеф для своей коллекции нашел. Скорее всего, старинную икону, он за ними более всего гонялся. С Владиславом своими соображениями не делился, просто сказал, что надо сопровождать ценную вещь.

Охранник о покупке не расспрашивал и вообще лишних вопросов не задавал. Он был старше Растихина на пятнадцать лет, служил в прошлом в силовых структурах и привык на приказ отвечать словом «есть».

К вечеру они уже сидели в гостинице и слушали шефа.

Петр Алексеевич был по-прежнему весел — радовался интересной находке и тому, что сделка идет, как надо.

— Совершенно случайно эта икона выплыла… — говорил он, обращаясь, конечно, главным образом, к Евгению. — Мне о ней подсказали в музее. Но говорили как о деле невозможном. Наследница цену большую заломила — ни музею, ни церкви не под силу. Она показывала вещь петербургскому эксперту, и тот высоко оценил, а она, естественно, еще добавила. Именно такие наследники, ничего не понимающие, обычно цены завышают — боятся продешевить. А кончит тем, что у нее просто украдут! Какая там у нее охрана?! Я ее этим и напугал. Сотрудники музея в данном случае поддержали меня. Я пока предварительно только в музее говорил с владелицей, когда она икону после экспертизы забирала. Надеюсь, что договоримся. Завтра и съездим, Даст Бог, через пару дней в Москву поедем с приобретением.

— Этот, что ли, дом? — Геннадий оглянулся на Кружкова, будто сам был удивлен — то ли обыкновенностью дома, то ли тем, что быстро приехали. Петр Алексеевич, поглощенный своими мыслями, вопроса почти не заметил.

— Да-да, приехали уже… — сказал он рассеянно. — Пойдем все. Гена, ты тоже с нами заходи. Чем больше народу, тем внушительнее.

Хозяйка, та самая «наследница», открыла сама — она ждала их, провела в гостиную. Это была пожилая дама, крашеная блондинка. К приходу гостей она готовилась: одета для дома слишком нарядно и губы подкрашены, стол накрыт для чая.

— Елена Семеновна, — представилась хозяйка. Было очевидно, что она сильно волнуется: очень хочет осуществить сделку и в то же время боится продешевить.

Кружков предложил перенести чаепитие на потом — «когда договоримся», и уселся на диван. Евгений расположился рядом. Владислав, переглянувшись с хозяином, подвинул поближе к дивану свой стул, Геннадий последовал его примеру. Когда гости расселись, хозяйка принесла икону. Это была Одигитрия: Дева Мария указывает на младенца, отправляя зрителя к Спасителю. Изображение на доске почернело от времени, было очевидно, что икона очень старая — вот, собственно, и все, что поняли о ней спутники Кружкова. Сам Петр Алексеевич с трудом сдерживал восхищение, остальные трое осмотрели икону с уважительным интересом. Торг начался.

Кружков и Растихин нередко вели переговоры вместе. И хотя Евгений мало что понимал в иконах, он и сейчас умело поддерживал хозяина, направляя разговор в нужное русло и сбивая цену. Владислав и Петр почти не участвовали в разговоре. По-видимому, хозяйка правильно восприняла их в качестве охранников, потому что тоже обращалась преимущественно к Кружкову и Растихину.

— Елена Семеновна, — мягко говорил Кружков. — Я с удовольствием заплатил бы вам больше, но предлагаемая мною цена и так завышена. Поверьте, никто вам больше не даст.

— Вы можете обратиться к другим коллекционерам, — вставил Растихин. — Я даже готов вам посодействовать. Но их предложения будут менее выгодны. Петр Алексеевич (тут он улыбнулся Кружкову) так расщедрился, потому что интересуется именно этим периодом. Возможно, вы не в курсе, но коллекцию православных икон данного периода собирает он один. Всем остальным икона будет менее интересна. Если не верите мне, можете уточнить — сведения о коллекционерах и коллекциях имеются в интернете.

— Мне будет искренне жаль, если икону у вас просто украдут, ведь у вас нет условий для хранения! — Тяжело вздохнул и сам коллекционер. — В том числе как коллекционеру жаль. Потом она может исчезнуть надолго.

— Почему нет условий для хранения? — не согласилась хозяйка. — Дом крепкий, замки прекрасные, дорогие. Мой отец был в советское время начальником стройтреста, строил этот дом для себя.

Тут усмехнулись все четверо.

— Сейчас любой замок можно отмычкой открыть. Так, Владислав? — сказал Растихин. И обратился вновь к хозяйке. — Вот Владислав Викторович — охранник, он вам профессионально скажет.

Сипягин авторитетно кивнул.

— Да, практически любой. На все есть мастера. Вряд ли здесь замки особой сложности.

После почти двухчасовых переговоров сделка была заключена. Уже наступил вечер, и от чая гости отказались. Было условлено, что приедут за иконой послезавтра, шестого июля, после того, как Кружков договорится в банке о получении денег: изымание такой крупной суммы банк просит оговаривать заранее.

По дороге в Смоленск, в машине, Петр Алексевич казался довольным и веселым. Он вел себя, как человек, получивший то, чего страстно желал. Сослуживцы поддерживали веселье шефа, радовались его радостью. По сути, все четверо были близкие люди. Трое соратников Кружкова являлись давними служащими фирмы, все они общались с шефом часто и доверительно и хорошо знали его сильные и слабые стороны, все высоко ценили его. Кружков это знал.

Зав. отделом по общественным связям Евгений Николаевич был посвящен во многие нюансы бизнеса Кружкова. В отличие от шефа он не являлся специалистом-нефтяником, однако все организационные дела Кружкова его касались непосредственно. В их ведении он был не только помощником, но и другом олигарха. Подчиненным, послушным, младшим другом, умеющим поддержать и выслушать, умеющим молча и без обиды перенести вспышки гнева, настигавшие Кружкова, если обстоятельства складывались неудачно.

Геннадий Челяпин, шофер, служил в фирме дольше Евгения. В фирму он пришел даже раньше нынешнего шефа. Он еще до того, как пакет акций фирмы выкупил Кружков, шоферил в Сургутской нефтедобывающей компании. Кружков, став президентом компании, взял его в личные водители, поскольку рекомендации давали очень хорошие: не пьет, водит умело и осторожно, услужлив. С тех пор ездили они вместе много, и Петр Алексеевич своим водителем был доволен. По возрасту он приближался к шефу, разница составляла всего двенадцать лет. Но здоровье не подводило: видел хорошо, руки не дрожали.

Что касается Владислава Сипягина, то он был нанят Кружковым в качестве личного телохранителя тоже вскоре после приобретения фирмы. Он пришел из силовых структур. Был Владислав хмур, неразговорчив, исполнителен. В разных ситуация с ним бывали, и Владислав ни разу не подвел.

В общем, по дороге в Смоленск вся компания радовалась удачной покупке шефа, поддерживая его прекрасное настроение. Сам Петр Алексеевич всю дорогу веселился, шутил, однако в голове крутились не слишком веселые, трезвые мысли. «Не могли эти люди предать меня, — думал Кружков. — Не тот путь предложил Потапов, напрасно я поддался. Ну что теперь делать, раз уж согласился, надо довести до конца».

В банк Кружков пошел после неторопливого завтрака в ресторане, довольно поздно, часам к одиннадцати. Перед уходом он позвонил Растихину и сказал, что ребята могут быть сегодня свободны, а завтра, скорее всего, поедем в Москву. Для большего правдоподобия действительно зашел в банк, но ненадолго, делать ему там было практически нечего. Найдя уединенную аллею на Блонье, присел на лавку и провел пару разговоров с Москвой и с Сургутом по делам фирмы.

Возвращаться в гостиницу было рано, и он стал думать о нынешнем деле — таком непривычном, криминальном. Все больше он убеждался, что напрасно его новые знакомые, самодеятельные сыщики Шварц и Потапов, затеяли этот эксперимент, и уж совсем глупо поступил он, бизнесмен Кружков, согласившись на него. Вряд ли кто-то из троих самых близких служащих может его так страшно подставить и предать.

Зачем он согласился на этот эксперимент? Ему было грустно.

Пожилой человек, очень хорошо одетый, более чем приличный на вид, сидел совершенно один, уставившись сквозь густую листву на памятник Глинке и здание областной филармонии, маячившие совсем близко за деревьями, и думал.

Что он знает о своих служащих? Ему казалось, что все. Мысли ворочал медленно, размышлял не торопясь.

«Трудно любого представить, давно всех знаю. Ну вот Женя, Евгений Николаевич Растихин. Работает в фирме около пятнадцати лет. Взял его по рекомендации… кого же? Ах, да, Галю приятельница попросила. Галя тогда была еще жива. Он сын Галиной приятельницы, не слишком близкой. Хорошая семья, мать, знакомая эта Галина, преподавала в техническом вузе, отец работал в МГУ, оба кандидаты наук. Женя окончил журфак, устроился на телевидение корреспондентом. Но там обстановка нервная, конкуренты, не было продвижения, а мальчик женился, нужна квартира… В общем, обратились к нему. Сразу в отделе общественных связей стал служить и быстро продвинулся. Парень способный, отношения у нас прекрасные были и есть, плачу хорошо, всего ему хватает. Акции фирмы имеет, квартиру купил какую хотел, в семье у него все нормально… Нет, не мог Евгений на преступление пойти. Не с чего ему на меня злиться, мы практически друзья. Ну, наорал я на него, конечно, несколько раз было. Однако это не повод, он все понимает правильно, парень умный. Да и не смог бы он убить, никогда не поверю.

Владислав Викторович Сипягин. Вот тут скорее сойдется: человек был в горячих точках, ему для взрыва и нанимать никого не надо. Однако тоже странно было бы: зачем ему? Владислава я принял на работу лет десять назад. Посоветовали его кандидатуру друзья из силовых структур. Мне нужен был охранник, я их попросил найти. Владислав вполне соответствует рекомендациям и ожиданиям. Службист, исполнительный, профессионал. Больше и не знаю о нем ничего. Взрыв он, конечно, мог бы организовать, как и кражу. Но конфликтов у нас никогда не было. Мстить мне ему абсолютно не за что.

Теперь водитель. Геннадия Челяпина я забрал из Сургута. Он в фирме начал служить еще раньше меня, считался одним из лучших шоферов. Местный, Сургутский, из Нефтеюганска родом. И непьющий, что тогда среди шоферов трудно было найти. Поэтому я его и взял в личные водители, в Москву забрал. Он лет на десять-двенадцать моложе меня. Справляется с работой хорошо. Конфликтов с Геной тоже никогда не было; водит прекрасно, осторожен на дороге, услужлив. Он мне благодарен, что в Москву привез, обустроился он в Москве нормально. С квартирой я ему, помнится, предлагал помочь, но он сам справился. Так что и здесь нет оснований».

Подумал, не позвонить ли Потапову, однако решил впустую не звонить: сценарий бывшего полицейского, конечно, еще не получил продолжения. Да и вряд ли получит. Кружков уже мало верил в возможность найти похитителя креста и убийцы журналиста. Возможно, это разные люди. Крест непростой, загадочный — ведь он и прошлый раз как в бездну канул. Подобранные Растихиным материалы о Тенишевой Петр Алексеевич дочитал до конца и знал, что ни крест, ни вора тогда не нашли. А выплыл артефакт ему в руки через столетие, чтобы опять исчезнуть. Может, и вновь через столетие выплывет. Так размышлял Кружков — уже без горечи и даже почти без любопытства. Он примирился и решил наслаждаться сегодняшним днем. «Дня через два-три вернемся в Москву и буду заниматься делами фирмы. А сейчас посмотрю город, вряд ли еще сюда приеду», — решил он. И в это время подал сигнал его смартфон.

— Петр Алексеевич! — услышал он веселый голос Потапова, — Нам надо встретиться. Икону украли!

— Уже? — удивился бизнесмен. Привычно размышляя о неправильном пути следствия, он не сразу вышел из этого состояния и воспринял важную новость почти без энтузиазма. — Не может быть! Неужели наживка действительно привлекла?

Утомленная событиями предшествующих дней, таких насыщенных, Елена Семеновна спала на новом месте неожиданно хорошо. Все эти поиски, выдумки, переговоры, эта необходимость кого-то иного из себя представлять очень напрягали. Конечно, это была ее стихия, Елене Семеновне нравилось играть роли и включать зрителей в свою игру. Однако почти сразу после ухода Кружкова с компанией она уложила икону в комод, стоящий в кабинете, и пошла устраиваться на ночлег — спальня находилась на втором этаже. Никаких неожиданностей она от этой ночи не ждала и икону спрятать не слишком старалась. Готовя план провокации вместе с Потаповым, они предполагали, что злоумышленник из окружения олигарха попытается ее похитить уже после свершения покупки — в гостинице или по дороге в Москву.

Проснулась Шварц как обычно, около семи. Этот день у нее свободен — забирать икону Кружков будет завтра. Поэтому сегодня она воспользуется вынужденным пребыванием на даче и постарается отдохнуть. Приняв душ, отправилась на кухню, сварила кофе (поколебавшись, взяла пару чайных ложек из запасов хозяйки), бутерброд у нее был с собой, остались даже припасенные для гостей пирожные. Отметила, что дом действительно удобный и в хозяйстве у Зои Павловны порядок. После завтрака собралась дойти до местного магазина (нехорошо использовать чужие продукты, надо купить свои). Время близилось к девяти и магазин уже должен открыться. Уже собравшись, перед выходом из дома, решила взглянуть на икону — все ж оставляла ее одну, пусть ненадолго. Однако иконы в комоде она не нашла. О походе в магазин, как и об отдыхе, было тут же забыто. Елена Семеновна внимательно осмотрела дом, но никаких следов проникновения постороннего человека не обнаружила.

Когда позвонила Потапову, он приехал быстро. Вдвоем еще раз все обыскали. Опытный полицейский тоже не нашел ни иконы, ни чего-нибудь подозрительного — никаких следов. Это было странно.

И все же пропажа иконы радовала: их план не подкачал, на наживку клюнули. Подтвердилось подозрение, что преступник — кто-то из окружения Кружкова, ведь только эти трое подозреваемых знали об иконе. Теперь вопрос в том, чтобы выяснить, кто же из них. Круг достаточно узок. Однако удивляло отсутствие следов: неужели вор так опытен?

— Это мог сделать человек, очень хорошо знающий помещение. Но Зоя Павловна об иконе не слышала, хозяева тем более, да и далеко они, — рассуждала Шварц. — Некому!

— Без полиции не обойтись, — говорил Потапов, когда ехали в машине в город. — Нужны подробные биографические сведения о каждом. Впрочем, может и Кружков помочь. Все ж фирма у него солидная, неужели без предварительных справок из соответствующих органов на работу принимал? Да и общается он с этими служащими постоянно, должен что-то знать из их прошлого.

Позвонили бизнесмену, когда уже подъезжали к городу. Он откликнулся сразу, но принял весть без большого энтузиазма, что Потапова удивило. Как будто чем-то другим занят. Кружков предложил встретиться в ресторане и, поскольку ни Шварц, ни Потапов тоже еще не обедали, а время приближалось к обеденному, с ним согласились.

— Он в дорогой, наверно, поведет… — засомневался Потапов. — Я не уверен, что у меня денег с собой достаточно.

— Так он нам за работу должен, пусть и платит! — усмехнулась Шварц. — Наш план сработал, сколько мы для этой постановки с иконой сил потратили… Я, между прочим, переживаю: а если пропадет Шурина икона? Это она для коллекционера дешевая, а для Шуры ей цены нет.

На этот раз Кружков, уже отчасти понявший психологию своих новых друзей, сразу заявил, что он приглашает отметить удачное начало исполнения плана.

— Надо обмыть начало, чтоб и дальше хорошо пошло. — сказал он. — Я приглашаю. –

Впрочем, спиртного почти не заказывали, выпили только по рюмке коньяку — за успех предприятия.

Рассказывать Потапов начал еще до того, как принесли заказ — сухо и коротко. И тут Кружков сказал неожиданное.

— Вы правы, следует обратить особое внимание на отсутствие следов. Это мог сделать человек, хорошо знающий дом. Конечно, отмычки сейчас хорошие. Но вы сказали — вообще никаких царапин на замках? А что, если открывали ключом? И человек прошел в темноте, как я понял, по всему первому этажу, ни на что не наткнувшись! Почему вы так уверены, что это мои ребята? Мои ребята были только в одной комнате — гостиной, о кабинете они ничего не знали. Возможно, кража иконы не связана с предыдущими преступлениями. Женщина, сдавшая в аренду чужой дом, вряд ли отличается высокими нравственными принципами. Она могла украсть икону, польстившись на высокую цену артефакта.

— Зоя Павловна не знала об иконе! — воскликнула Шварц. Рассуждения бизнесмена удивили ее: надо же, своих продолжает защищать. — Я ей ни слова об иконе не сказала, и вообще ни о каких продажах. Снимаю дом исключительно для личных матримониальных целей — а чем еще кавалера на старости лет охмуришь, если не хорошими жилищными условиями? Так я все представила.

Кружков ухмыльнулся: надо же — на все у нее есть своя игра. Сюжет с корыстным женихом придумала, и кстати оказался. А Потапов после недолгого раздумья сказал.

— Что ж… Все возможно. Хорошо, что вы обратили внимание на домоправительницу, Петр Алексеевич. Давайте, на всякий случай, и ее включим в число подозреваемых. Я обращусь к Демину, пусть проверит всех четверых. Придется открыть полиции наш план. Думаю, они пойдут навстречу, ведь тут, кроме двух краж, и об убийстве, и о покушении на убийство речь. В их интересах раскрыть.

— Кстати, как здоровье Муркина? — вставил бизнесмен.

— Сегодня справлялся: состояние стабильное, он уже в обычной палате. — Потапов нахмурился. — Вот зачем на рядового музейного работника покушались? С какой целью? У меня такое впечатление сложилось, что кто-то лично вам мстит. Кто-то хочет вас в тюрьму засадить, а если и не в тюрьму, репутацию прочно испортить. Основное подозрение на ваших ребят падает, особенно если приплюсовать сюда пропажу иконы. Проверьте этих троих по своим данным — не пересекались ли с ними в прошлом. И еще — не припомните ли вы каких-либо конфликтов в фирме у этих ребят? Подумайте.

Шварц уже после ресторана сказала, что хотела бы вернуться домой, в свою квартиру.

— Как с Зоей Павловной будем? — спросила она.

Ни в коем случае ей не говорите о краже! Отдохните еще денек в Вонлярово. — отрезал Потапов. — А в полицию заявление напишите, я его Демину отнесу. Полуэктов запрос сделает о наших подозреваемых. А им про кражу скажете чуть позже. — Он задумался. — Не раньше сегодняшнего вечера, лучше попозднее, а еще лучше завтра утром. Как раз будет. Тайна следствия в данном случае важна.

Как-то не очень весело было. Тень сомнения витала над компанией сыщиков, несмотря на первый успех.

Из ресторана Потапов пошел сразу к Демину В полиции дело об убийстве журналиста Разумова и покушении на музейщика Мурзина серьезно застопорилось. Это был позор, учитывая, какую широкую огласку приобрело данное преступление. Поэтому Демин, вопреки опасениям бывшего участкового, приветствовал инициативу Порфирия Петровича, заявил даже, что полиция поддержит. Он обязался сделать запрос о личностях Растихина, Сипягина и Челяпина, а также Зои Павловны Омаровой. Поколебавшись, сказал, что прямо сейчас доложит Полуэктову. Решили также, что Шварц подаст в полицию заявление о пропаже иконы из снятой ею для отдыха дачи в Вонлярово и на этом основании полиция возьмет у всех побывавших в эти дни в доме подписку о невыезде и вообще получит право заняться этим делом.

— Стоимость иконы пусть укажет настоящую, а не ту, за которую вы Кружкову якобы «продавали». Тем более, цена нигде не зафиксирована. Думаю, покупатели тоже не станут этот вопрос поднимать, — оговорил Демин. Потапов с ним согласился.

— Да, Елена Семеновна рассказывала, что «Шурина икона» экспертом была оценена в 50 тысяч, рублей, разумеется. Не так и дешево — есть основания полиции заняться.

Кружков вечером сидел в номере один, раскладывал пасьянс — это успокаивало. На следующий день завтрак потребовал к себе в номер — для вип-клиентов это было предусмотрено. Неспешно ковыряя вилкой в салате из крабов и авокадо, откусывая бутерброды с икрой (вот Витя Муркин не видел!) и глотая маленькими глоточками кофе, размышлял на заданную тему, а после завтрака позвонил Растихину.

— Евгений, у нас неприятности. Никуда мы сегодня не поедем, икону украли у этой растяпы, как я и предполагал. Да и мы тут некстати подвернулись. Боюсь, что и мы под подозрением. Только что звонили из полиции, предупредили, чтоб не уезжали пока из Смоленска. Скажи ребятам. Вас тоже в полицию вызовут, конечно. Будут спрашивать, чем занимались прошлой ночью. Икона за ночь исчезла. Кроме нас некому!

Кружков привык держать с Растихиным несколько иронический тон, решил и сейчас ему не изменять: надо быть таким, как всегда.

Растихин на том конце трубки иронию поддержал.

— Если кроме нас некому, полицию можно только пожалеть: у нас алиби!

— Какое? — Заинтересовался Кружков.

— После переговоров в Вонлярово мы решили отметить удачную покупку и до двух ночи бухали. Так что Гена — он же непривычный, совсем не пьет, отключился и у меня на диване спал. Владислав, правда, покрепче — пошел спать к себе, но до Вонлярова точно не дошел бы. А сегодня ночью в карты играли, тоже втроем.

Тяжело вздохнув в трубку, Петр Алексеевич положил ее и взглянул на часы — до обеда еще было часа два-три. Он решил пройтись по городу: размышлять приятнее на воздухе. Ноги сами собой принесли на Блонье. Несмотря на мрачное настроение, Кружков даже усмехнулся: «Ну что за чертовщина! Это потому что город маленький, а этот сад в центре всего!». Усевшись в аллее неподалеку от центральной, фонтанной, площадки, он стал думать на заданную тему: какие события его жизни могли предопределить нынешний поворот?.

«Кого же я так достал, что и на кражи, и на убийство пошли? Может, стоит поискать корни нынешних криминальных событий в далеком прошлом?» И он стал вспоминать события своей жизни, старательно отыскивая в ней тяжелые и неправедные моменты: кому и когда он мог настолько сильно насолить, чтобы поступок откликнулся нынешними криминальными событиями.

Кружков всегда жил насыщенной жизнью, и, хотя бизнесмен хорошо знал людей и умел общаться, обойтись без врагов, конечно, не получалось. В личной жизни крупных проколов он вспомнить не мог. С женщинами было все нормально: только одна жена, и никаких особых сложностей у них с Галей не возникало. Сын вырос похожим на него, сейчас имел свой бизнес, встречались, к сожалению, не слишком часто, однако перезванивались и прекрасно понимали друг друга. С друзьями тоже больших конфликтов не было: Кружков в застольях слыл остроумцем, но не злобным, карточные долги всегда платил в срок и полностью, если обращались с просьбой — помогал. Среди друзей репутация у него была кристальная. В общем, о личной жизни сейчас можно было не вспоминать: никакого криминала она вызвать не могла.

Иное дело — работа. Предпринимательскую деятельность он начал еще в советское время — студенческой подработкой по шитью и продаже вельветовых джинсов. Потом был большой и важный опыт руководящей работы. Но не «в комсомоле» и не «завлабом», как у многих предпринимателей, развернувшихся после перестройки, а, как теперь сказали бы, «на земле» — на Крайнем Севере, начальником участка. Вспоминая те годы, Кружков вздохнул одновременно с ностальгией и с облегчением. Ох, какой это был жестокий опыт! Ему не исполнилось двадцати пяти, когда он приехал на свой участок, на ту мшистую вырубку, где разгружали оборудование, в кабине грузовика, это самое оборудование волочившего. Дорога петляла среди бескрайней тайги, потом между болот, потом опять по лесу. Кружков смотрел в окно кабинки и ждал, когда пейзаж приобретет более приятные черты. Но этого не случилось. Выйдя из кабины, он увидел заболоченную мшистую поляну, тучи гнуса, услышал мат из толпы недавних зэков, разгружающих машину… Вчерашний студент понял во что ввязался и первое движение было — на той же машине вернуться на станцию. Однако он сумел остановить свой порыв: мрачная природа была так загадочна, в матерящихся и не обращающих на него внимания грузчиках чувствовалась такая сила…. Он решил, что не сбежит, преодолеет. Он знал, что есть у него и упорство, и ум, и интуиция, и умение ладить с людьми.

Да, там было очень трудно. И, пожалуй, вспоминая те годы, можно найти затаивших на него обиду. Всякие были случаи, и неординарные условия. На тяжелую работу в глухой тайге или на болотах завербовались люди, не сумевшие устроиться в более благоприятных для жизни местах. Часто пьющие и уж точно, не желающие подлаживаться к начальству. Много было недавно освободившихся заключенных. И ситуации там были неординарные: прокладка труб — дело не только непростое, но и опасное. Сколько раз он стоял на краю пропасти: и в тюрьму можно было загреметь, и на строительстве погибнуть. На северном нефтяном производстве аварии происходили нередко, да и недовольство распределением премий высказывалось, помнится. Он старался во все вникать сам, брал ответственность на себя, при особо опасных работах присутствовал лично. Рабочими это ценилось, но ведь на всех не угодишь. С тех пор прошло пятьдесят лет. Что ж, может, и оттуда след тянется, но уж очень давний, тут трудно предполагать.

Кружков опять вспомнил своих «подозреваемых».

Они вошли в его жизнь много позже. Жени с Владиславом в семидесятые и на свете не было, Гена был школьником… Нет, не могут быть нынешние неприятности отголоском первых его рабочих лет. А в последующие годы?

Когда в начале девяностых начался «большой хап», Петр Алексеевич уже имел связи как в бизнесе, так и среди чиновников, и легко мог претендовать на участие, однако предпочел остаться в стороне. Это было осознанное поведение: Кружков, получивший к тому времени значительный опыт предпринимательства, не верил, что открытое присвоение за гроши и последующее разворовывание государственных предприятий пройдет для участников гладко. Это было понимание не на уровне ума, а на уровне интуиции. «Сколько веревочке ни виться, а конец будет» — говаривала его бабушка, крестьянка из селения Малая Грибановка, и эта народная мудрость впечаталась в подсознание ребенка. Так что — Кружков прервал «размышления на заданную тему» и усмехнулся. — музейщик Муркин (дай ему Бог скорейшего выздоровления) не совсем прав: не только долбаным (кстати, что означает это обидное слово?) но даже и просто олигархом он не был никогда. Но кто ж это понимает — люди поверхностно судят. Может найтись обиженный и в эти годы, даже и в нынешней его фирме может найтись обиженный, хотя ведет он дела насколько можно честно, старается подчиненных не обижать. Правда, кричит на них иногда, но это ж не повод… Он погрузился в мысли о недавних событиях: ссора с Муркиным, пропажа креста, взрыв. Неужели это все сделано для того, чтобы наказать его за какой-то давний грех? «Что же сделал я за пакость, / Я, убийца и злодей…» — зазвучали в голове знакомые с юности стихи, и Кружков улыбнулся: сегодня почти всю свою жизнь в мыслях прокрутил, нашел много и нехорошего. Но все ж нет — не убийца и не злодей. Скорее всего, эти криминальные события не с ним связаны и ребята его — Женя, Владислав, Геннадий — не причем здесь.

Аллея, в которой сидел, оставалась пустынной. Была суббота, но днем народу в саду не много. Однако на скамейках возле фонтана по выходным обычно сидели человек десять, и вдруг оттуда послышалась музыка — саксофон.

Петр Алексеевич любил джаз. Джаз был связан с юностью, даже с подростковым возрастом: в тот уральский город, где он жил в шестидесятые годы, приезжали джазовые ансамбли. В столицах начальство их не приветствовало, джаз, вроде бы и разрешенный, был в то же время полузапрещен. А в промышленных зонах среди директоров заводов и компаний находились любители джаза. Их руководители обладали и волей, и средствами, и влиянием — да на Урале и в Сибири не так скрупулезно следили за идеологической чистотой, слишком много других дел было. Поэтому джазовые коллективы туда нередко приезжали. Юный Кружков ходил слушать джаз с отцом, директором крупного завода. Одним из знаменитых джазовым коллективов был оркестр Олега Лундстрема, он подолгу работал в восточной части страны (Олега Лундстрема даже прозвали «королем джаза Дальнего Востока»). Кружков-отец с Олегом Леонидовичем дружил. Петр Алексеевич помнил, как он, пятнадцатилетний паренек, ходил с отцом «слушать Лундстрема» не только в заводской клуб, но и в местный ресторан, где оркестр иногда играл по вечерам.

И вот сейчас со стороны фонтана послышался Сан-Луи блюз! Петр Алексеевич встал с лавки и пригляделся, за деревьями было плохо видно. По короткой аллейке он вышел на центральную площадку. Возле фонтана стояла специальная аппаратура и высокий пожилой мужчина, выпрямившись и изгибаясь, закрыв глаза от внутреннего напряжения, играл Сан-Луи блюз на своей золотой трубе. Отдыхающие на скамейках умолкли, слушали его, подходили новые люди, останавливались возле скамеек.

Кружков считал себя не слишком сентиментальным: он все помнил, но вспоминал нечасто. Однако солнечный луч, в какой-то момент проникший из-за деревьев, столкнулся с запрокинутой в этот момент к небу золотой трубой, и Петр Алексеевич увидел, как сквозь удар молнии: его отец, крупный советский промышленник, седой и красивый, каким он был тогда, пол века назад, встал из-за стола в провинциальном ресторанчике и пошел к оркестру. Он шел в ритме блюза навстречу солирующему саксофонисту и смеялся. Люди за столиками зааплодировали. директора металлургического комбината Алексея Николаевича Кружкова в городе знали. Подросток Петя Кружков, улыбаясь во весь рот, шел вслед за отцом. Он любил отца больше всех на свете. Это был танец, танго, конечно. Хотелось раскинуть руки и дарить радость. Саксофон выдал последний захлебывающийся экстазом аккорд.

В это время в кармане зазвонил телефон. Петр Алексеевич Кружков очнулся от воспоминаний и вновь осознал себя солидным пожилым человеком, стоящим на центральной площадке не уральского, но тоже провинциального сада.

Зажав в руке телефон, Кружков двинулся к аллее. Когда проходил мимо саксофониста, почти автоматически положил в раскрытый у его ног футляр три пятитысячные банкноты. Мелькнувшая в сердце молния воспоминания не изменила его, он был все тот же практичный, трезво мыслящий бизнесмен: хорошая работа должна быть оплачена. Музыкант покосился на хорошо одетого щедрого мужчину, кивнул и, наклонясь, вынул эти бумажки из небольшой кучки десяти- и пятидесяти-рублевок, спрятал в карман. Кружков вышел в аллею и поднес телефон к уху. Звонила Елена Семеновна Шварц.

— Есть новости, сказала она. — Мы с Петровичем не знаем, насколько они важны, но возможно, как раз вы и внесете ясность. Когда мы можем встретиться?

— Хоть сейчас, — ответил бизнесмен, весьма заинтересованный.

Через полчаса все трое сидели за столиком кафе «Русский двор», устроились внутри помещения, на втором этаже, чтобы окружающие меньше мешали разговору. Время приближалось к шести часам, а Кружков последний раз ел утром, поэтому согласился на ближайшую точку общепита. Да и очень уж хотелось узнать новости поскорее.

Потапов сразу взял быка за рога.

— Петр Алексеевич, все складывается удачно. — так он начал. — Даже более удачно, чем можно было ожидать. Я, признаться, опасался, что наш эксперимент с иконой в полиции осудят. Однако инициативу с «ловлей на живца» восприняли положительно. Демин сразу доложил начальнику убойного отдела смоленского УВД Полуэктову, и Полуэктов тоже считает, что серия преступлений строится как «подстава» для вас. Кто-то вас сильно ненавидит и мечтает засадить в тюрьму. Полуэктов согласился, что похититель иконы может привести к раскрытию дела об убийстве журналиста, поблагодарил нас за помощь в расследовании и сам взялся за дело. Я только что был у него. Он действует оперативно — уже получил документы на всех четверых подозреваемых.

— Четверых? — переспросил Кружков.

— Да. Омарову, ту, что сдала дом Елене Семеновне, мы тоже включили в список подозреваемых. И оказалось, не зря! — Потапов замялся. — это, конечно, может быть случайным совпадением… все бывает… Все, конечно, будет проверяться. Но фамилия Омарова у этой Зои Павловны по второму мужу. Он был, как и она, учителем, познакомились в Казахстане. А фамилия ее первого мужа, — Потапов сделал эффектную паузу, — Челяпин! Как у вашего шофера. — И уставился на бизнесмена своими глазами-буравчиками с большим интересом: как-то отреагирует.

Было очевидно, что бывшего участкового это обнаружившееся совпадение очень радует, что он убежден: между шофером и домоправительницей есть родственная связь, они могут оказаться сообщниками в похищении иконы.

Кружков рассеянно ковырял вилкой в котлете, как-то не очень она ему нравилась, настроение его портилось. Не из-за котлеты, конечно. Восторг бывшего полицейского казался ему нелепым, потому что он помнил: Челяпин — фамилия очень распространенная, сколько этих Челяпиных он повидал на Урале.

«Хотя откуда им, не жившим на Урале, знать?» — подумал бизнесмен и произнес вслух со снисходительной улыбкой, точнее, маленькую лекцию прочитал:

— Мои школьные годы прошли на Урале. Челяба — так прежде называли Челябинск. Это древнее название, но оно сохранилось в фольклоре и в разговорной речи местных жителей. Да, и сейчас тоже тамошние жители та свой город иногда называют. И села есть с названием Челяба. На Урале много Челябиных-Челяпиных, ведь фамилии нередко происходят от названия местности. Конечно, в Москве и, наверно, в Смоленске людей с такой фамилией не так много, но вот в Челябинске и вообще на Урале хватает. Так что совпадение фамилий, скорее всего, случайно. Что может быть общего у Гены с Зоей Павловной? Можно предположить, что предки этой Зои тоже жили на Урале. И Гена, как я знаю, из близлежащих мест. Но ведь это ни о чем не говорит.

Кружков легко раздражался. Знал за собой этот недостаток, но вспыхивал время от времени все равно. Сейчас ему не понравились, что Потапов почти не обратил внимания на его маленькую речь. Похоже, не очень умного бывшего милиционера (так Кружков в раздражении подумал) мало заинтересовала высокая распространенность фамилии домоправительницы (и следовательно, невысокая информативность совпадения). Из всей речи бизнесмена его внимание более всего привлекло первое предложение — о том, что он жил когда-то на Урале.

— А поточнее не можете сказать, Петр Алексеевич? — взвился он. — В какие годы вы жили на Урале? Дело в том, что ваши данные в полиции не поднимали, а они важны — но вы ведь сами вспомнить можете, вы наш союзник в расследовании, к счастью, — глазки-буравчики впились в собеседника.

«Ну типичный малообразованный вертухай!» — подумал бизнесмен. Что за хамство! Похоже, эти так называемые «новые друзья» решили допрос ему устроить?! Подозревают они его, что ли? Кружков уже готов был вспылить. Но тут вмешалась бывшая, вроде бы, учительница, Елена Семеновна.

— Порфиша, — вдруг сказала Леля, о которой все забыли. — Порфиша, — произнесла Леля задумчиво. Изредка она позволяла себе так называть Потапова. — А все-таки в «Русском дворе» кормят плохо! Ну что это за котлеты, в них ведь хлеба половина! — И поскольку Потапов ошарашенно молчал, обратилась к Кружкову, — Правда, Петр Алексеевич? Совершенно невкусные котлеты!

Бизнесмен вежливо наклонил голову (неожиданный пассаж дамы успокоил его).

— Согласен с вами, Елена Семеновна, — сказал он. — Невкусные, мне тоже не нравятся.

— Вот когда завершим дело, отметим у меня! — воскликнула дама. — Я тут недалеко живу, за парком. Уж я лишнего хлеба в котлеты не напихаю, прекрасные телячьи котлетки сделаю.

— Договорились, — улыбнулся Кружков, подумав про себя: «Вряд ли мы что-либо выясним, так что не видать мне телячьих котлеток». И добавил со вздохом. — А сегодня все ж придется доедать эти. И пошутил. — Хлеб— всему голова.

Все заулыбались. Даже Потапов.

— Так что ты говорил, Порфиша? Что Полуэктов считает, будто корни нынешних криминальных дел, которые вокруг Петра Алексеевича кто-то творит, могут аж на Урал уходить? — опять повернулась к нему дама.

— Да. — Кивнул ей Потапов. Он свой промах понял, был им расстроен, а ошибки свои привык признавать честно. Поэтому, обращаясь уже к Кружкову, сказал. — Извините, я увлекся, старый пень. Нужно, конечно, подождать, пока история проявится точнее. Сегодня мы узнали о повторении фамилии у двоих подозреваемых, что настораживает — не в этом ли ключ. И сегодня же Полуэктов сделал запрос, не связаны ли Геннадий Челяпин и Зоя Павловна Омарова какими-либо родственными связями. Может быть, конечно, и случайное совпадение. Может, рано я обрадовался. Елена Семеновна права: рано еще говорить, дождаться ответа надо. — Потом помолчал и добавил упрямо. — Говорить рано. Однако думать в этом направлении уже можно.

Проснувшись, Петр Алексеевич, вопреки обыкновению, встал не сразу. Вчерашний разговор с Потаповым оставил неприятный след. «Вчера Потапов разочаровал, ерунду нес. И как сам заметил, преждевременные выводы пытался сделать. Почему это он должен Гену подозревать? Гена в ту ночь, когда икону украли, с Растихиным в одном номере спал, пьяный, куда-то идти был не в состоянии. А, ну с ним все ясно — конечно, однофамилицу свою послал!» — Усмехнулся бизнесмен. Ему было ясно, что Потапов просто не хочет отказаться от своей версии.

«Дама-то поумнее будет, — думал он. — Хотя ведь женские мозги куриные по определению, от нее многого и ждать не приходится. Но все ж молодец, интуиция есть, да и ум некоторый». Кружков не был женоненавистником, он любил и уважал свою покойную жену, еще нескольких женщин, однако полагал, что у женщин логика развита слабее: физиология, тут никуда не попрешь.

Вчера вечером, вернувшись в гостиницу, он получил от портье повестку в полицию на допрос в качестве свидетеля по делу о краже иконы. Почти тотчас ему позвонил Растихин — сообщил боссу, что все трое его служащих тоже получили повестки.

— Ну и хорошо, — ответил бизнесмен. — Побыстрее допросят, а после допроса постараемся в Москву уехать, надоело здесь сидеть. –

Растихин с ним согласился, сказал, что у Владислава и Геннадия настроение такое же. Однако придется пару дней еще сидеть в Смоленске.

— Чем занимаетесь? — Петр Алексеевич спросил так, из вежливости.

— Сегодня в карты опять играли. Завтра я хочу в музей сходить, ребята тоже сказали, что город посмотрят, раз уж так вышло.

— Ну-ну, — согласился Кружков. — И правильно. Музей неплохой, город интересный, я немного посмотрел. –

Сам он решил больше никуда не ходить, а размышлять дома. «Утро вечера мудренее» — так еще бабушка учила, и отец так говорил. Вернувшись в номер после завтрака, он сел в кресло у окна и стал думать. Летний день перекатывал за полдень, провинциальный город жил своей жизнью. Шли какие-то люди, на углу за столиками ели мороженое и пили кофе, там тусовалась молодежь. Кружков, помнится, когда приехал поступать в Москву, тоже полюбил летние кафе со столиками на тротуарах, впрочем, их и в Москве тогда было не много, а у них в Челябинске и вовсе не имелось. Уральская промышленность развивалась бурно, об экологии особо никто не заботился, и воздух в промышленном уральском центре не предполагал сети уличных кафе, уж лучше в помещении.

После Малой Грибановки, где провел детство, разница, конечно, чувствовалась сильно, Петр долго не мог привыкнуть к смогу, к разноцветным туманам. Работникам завода ежегодно давали профсоюзные путевки в санатории Башкирии, даже заставляли туда ездить: профсоюз на металлургическом предприятии был богатый, а производство справедливо считалось вредным. Отец мог бы отдыхать в лучших санаториях сколько угодно, но не хотел оставлять завод: на заводе постоянно возникали проблемы, присутствие директора требовалось практически всегда. Так считал Алексей Михайлович Кружков, поэтому отпуск позволял себе редко. Однако жену в санатории отправлял, вместе с сыном. Еще больше Петя любил бывать у бабушки, в Малой Грибановке, туда тоже мать иногда отвозила на каникулах, а в старших классах уже сам ездил.

«Я отвлекся, нужно ведь думать, чем я мог в Челябинске Гене Челяпину насолить, — усмехнулся Петр Алексеевич, — так Потапов велел. Может, алгебру не дал списать? Однако вряд ли Геннадий со мной в одном классе учился, он лет на двенадцать меня младше. Так что в шестьдесят восьмом, когда я в Москву поступать поехал, Гене было лет пять. Женя и Владислав еще вовсе не родились тогда. Следовательно, этот период, как и учебу в институте, можно пропустить.

А вот работа на нефтепроводе… Когда он приехал, совсем молодым инженером, по распределению, месторождение еще обустраивалось, они строили нефтевышки по болотам и в тайге.

Те десять лет на строительстве нефтепровода научили его многому… Да почти всему. Недаром он вернулся в те края позже, в самом конце девяностых, именно там основал свой нынешний бизнес. Уехал оттуда в середине восьмидесятых, думал, что навсегда, компьютеры в страну возил, возил и шил контрафактную одежду. И все же вернулся к нефти Западной Сибири. Без опыта молодых лет он бы вряд ли решился туда отправиться. И ныне там, на нефтедобыче, его жизнь, его все. Кстати, именно на нефтедобыче, только позже, уже в нулевые, он познакомился с Челяпиным, да и Сипягина ему там порекомендовали. Сипягин моложе, он родился в восьмидесятые. А вот Гена к восьмидесятому году уже повзрослел, они могли пересекаться тогда, ведь у Кружкова на участке под Самотлором и совсем молодые работали — случалось, по семнадцать-восемнадцать лет пареньки приезжали по комсомольской путевке. Мог и Гена Челяпин среди них находиться — разве всех упомнишь. Кружков к тому времени уже начальником участка был, за многое отвечал. Участок дали тяжелый: на болоте техника тонула, трактора проваливались. На том нефтепроводе что хочешь бывало, там Кружков не раз на краю пропасти стоял. И аварии были— ведь через болото трубы тянули и через вечную мерзлоту. Народ работал там неуживчивый, ехали, кто в других местах не смог устроиться. Присылали и только что освобожденных зэков, надо было и с зэками находить общий язык. Он отвечал за все.

Но отношения с рабочими у него всегда были хорошими. Во-первых, рабочие видели, что начальство живет практически в тех же условиях, что они. Гнус, сырость, болота, пятидесятиградусный мороз и метели зимой… А деревянный барак для инженеров строился такой же, как для рабочих — разве что комнату отдельную давали, а не общежитие. Повара Кружков нашел умелого, так что кормили сытно. В специальном бараке сделали столовую: борщ, мясо тушеное с макаронами, компот. Все простое, однако свежее и вкусное. Стояли длинные столы, рабочие приходили большими компаниями, иногда всей сменой. Инженеры питались тут же.

Мог кто-то из рабочих участка возненавидеть его? Кружков задумался. Все возможно. Не ошибается тот, кто ничего не делает, а он делал многое. И кто-то не понял его — осудил, обвинил, придумал запоздалую казнь?

Что касается этих троих, с кем общался часто и почти подружился… Он поймал себя на том, что в свою вину ему поверить легче, чем в давнюю скрытую ненависть кого-то из этих троих, уже не совсем чужих для него людей.

Вызов в полицию у Кружкова был на 14 часов. Пообедал пораньше — неизвестно ведь сколько там продержат (в свете давешних потаповских предположений разговор может получиться и нелегким), — из ресторана сразу в полицию пошел. Денек выдался для середины лета не слишком жаркий, приятный. Через хорошо знакомое Блонье Кружков вышел к улице Дзержинского — в УВД он уже один раз был, так что нашел легко.

Полуэктов, невысокий плотный мужчина лет пятидесяти, в полковничьих погонах, принял Кружкова хорошо — привстал за столом, руку пожал, пригласил садиться. И начал с благодарности — мол, благодарим за то, что согласились принять участие в эксперименте. Порфирий Петрович, мол, мне рассказал, что вы откликнулись, и это помогло выйти на преступника.

Тут Кружков из вежливости принял удивленный вид.

— Как? Уже нашли?

Вообще говоря, он не поверил. Мало ли, что полицейские скажут — тем более, так обтекаемо. «Вышли на преступника» это еще далеко не «обнаружили преступника».

Однако ответ был неожиданным.

— Да, ее арестовали сегодня утром, и она уже дала признательные показания.

«Значит, не мои ребята», — с облегчением подумал Кружков. И одновременно: «А эксперимент-то посыпался. Икону украла женщина, сдавшая нам дом, а значит, с убийством журналиста это не связано: суть подставы была в том, что кто-то из моих поведется. Вместо этого случился провал потаповского предположения».

—

— Неужели домоправительница? — спросил он вслух. И добавил, –

Значит, кража иконы не связана с убийством журналиста?

Полуэктов, однако, отвечать не стал, а приступил к допросу. Для Кружкова не было неожиданностью, что большая часть вопросов касалась его шофера.

Вопросы были простые, но, отвечая на них, Петр Алексеевич понял, что знает о Геннадии мало. Водитель был услужливым и молчаливым. Оба качества импонировали работодателю: в поездках бизнесмен предпочитал заниматься своими делами, а не вести пустые разговоры.

Он припомнил, однако, что у Гены была нелегкая судьба. Его воспитывала бабушка, родители — школьные учителя — погибли в автокатастрофе, когда он был совсем маленьким. Детство прошло с бабушкой в селении Ать-Балык, впоследствии Нефтеюганск. Бабушка умерла, когда ему исполнилось семнадцать лет, он уже шоферил на нефтедобыче. Говорил, что в молодости пытался создать семью, женился, однако детей не случилось и больше жениться не стал. В Москве с двухтысячного года. Да, именно Кружков его взял в личные шоферы и привез в Москву. Почему? Хороший профессионал, трезвый, неглупый. Кружкову казалось, что порядочный. Например, отказался от помощи в покупке московской квартиры, сказал, что хватит своих средств, заработки неплохие. Почему жил, один? Кружков ему в душу не лез, он не любит и полагает даже неприличным расспрашивать человека о семье: шофер рассказал то, что считал нужным. А он больше и не расспрашивал.

После этого полковник полиции сухо сообщил бизнесмену, что его сведения о шофере не только неполны, но и не всегда верны.

— Должен поставить вас в известность, Петр Алексеевич, что вчера мы получили документы, которые позволили связать Челяпина с Омаровой. Она его мать. — Полуэктов сделал эффектную паузу и внимательно посмотрел на допрашиваемого. Кружков постарался скрыть шок от услышанной новости. — На допросе Омарова призналась, что именно сын сообщил ей о высокой стоимости иконы. Вы ведь давали цену на порядок выше, чем ее реальная цена. Присутствующий при торге шофер посчитал завышенную цену подлинной и предложил имеющей ключи и хорошо знающей расположение мебели в доме матери совершить кражу.–

Полковник говорил четко, уверенно, как лекцию читал. Под конец перешел к главному.

— Я убежден, что кража связана не только с материальной привлекательностью артефакта, тем более, Омаровой он пообещал, что поможет продать, но деньги все ей отдаст. Сам он хотел не денег, а хотел причинить вам ущерб. Это преступление тесно связано с другим: с взрывом во 2-ом Краснинском переулке. Омарова призналась, что сын приезжал в Смоленск и не прошлой неделе — как раз когда произошел взрыв. В Вонлярово к ней только заехал, взял ключи от ее смоленской квартиры, жил три дня в Смоленске. Покушение на Муркина преступник организовал, чтобы подставить вас. Он знал о вашей драке в офисе и использовал ее. Но зачем ему сажать вас в тюрьму? За что он мог вас так сильно ненавидеть? Каковы причины преступления? — Здесь полковник опять сделал длительную паузу. Кружков молчал. — Возможно, это болезненные воспоминания детства. Мы выяснили, что первый муж Омаровой, отец Геннадия Челяпина, получил реальный срок за допущение аварии на Металлургическом комбинате. Не имел ли ваш отец отношения к аварии, в результате которой был осужден отец Геннадия? Это случилось в 1968 году.

Кружков (он побледнел, но сохранял внешнее спокойствие) кивнул.

— Да. Мой отец был в то время директором комбината. Я в том году поступил в институт, учился на первом курсе, однако об аварии знал. Мой отец погиб вскоре после завершения следствия. Официальная версия была — от инфаркта, но мне известно, что отец застрелился. Нет-нет, ему никаких обвинений предъявлено не было. Он просто сам так решил.

До семи лет Гена Челяпин жил в Челябинске. Мать окончила биофак, стала учительницей. Отец к педагогике отношения не имел, он работал инженером на Металлургическом комбинате. В ноябре 1968-го на комбинате случилась авария, отец был начальником смены, его признали виновным.

Он был осужден на длительный срок, но в колонии уже через два года умер— сообщили, что от сердечной недостаточности. Мать завербовалась на работу в Казахстан, а ребенка оставила матери покойного мужа, то есть бабушке.

Бабушка Гену жалела, еще больше жалела своего сына. Что сына осудили неправильно, она не сомневалась и часто об этом внуку рассказывала. Она была убеждена, что посадили ее сына как «стрелочника», да и загубили в тюрьме быстро, чтоб правды не рассказал. А виноваты были «начальники», и директор Кружков, прежде всего. Гена с детства эту фамилию запомнил и возненавидел. «Богатые всегда лазейку в законе найдут, — говорила бабушка — найдут кого вместо себя подставить». Смерть директора завода бабушка тоже интерпретировала не в его пользу: «Ишь, застрелился, зато семья как сыр в масле катается, и позора никакого. Ты после смерти отца бедно живешь, а его сын такой же начальник будет».

До аварии Челяпины жили хорошо, ребенок часто вспоминал те годы с тоской. На выходные втроем, вместе с мамой, уезжали в пансионат, там катались на лыжах, а летом в горных речках рыбу ловили.

Когда отца забрали, изменилось все. Мать постоянно плакала, ходила куда-то «хлопотать», собирала посылки. Гену отдала в сад на «круглосуточное» и забирала только на выходные, потом вовсе к бабушке в поселок отвезла. Там он и в школу пошел. Мать вначале приезжала к нему, потом завербовалась работать в Казахстан. Письма приходили все реже. Бабушка сказала, что мать замуж вышла. Генка был уже большой, отнесся к этому равнодушно. После седьмого класса он стал шоферить на производстве, а когда бабушка умерла, перебрался в Сургут. Пытался создать свою семью, но не выходило. Он никому не верил. Ему казалось, что все девушки ищут только богатых, и если какая-то обращает на него внимание, так это потому что зарплата хорошая — он быстро стал одним из лучших шоферов комбината.

Когда фирму купил Кружков, увольняться не стал. Легко согласился стать его личным водителем. Это было хорошее предложение, Челяпину завидовали: начальника возить — не трубы через болото волочить, да и Москва не Сургут. От помощи шефа в приобретении московской квартиры Геннадий отказался, сам однокомнатную купил. Не хотел он от сына Кружкова помощь принимать. Он уже тогда обдумывал месть. Убить босса было легко, но он решил, что не убьет, а посадит. Пусть младший Кружков испытает те страдания, которых избежал старший — не только гибель, но и позор, пусть поживет и помучается.

Все это оформлялось в его голове медленно, не специально, как бы в промежутках между обычной жизнью. А в обычной жизни он оставался удобным для босса служакой: умело и осторожно водил, ухаживал за машиной, заваривал кофе, мог и разговор поддержать.

Когда Кружков вышел из кабинета, он почти нос к носу столкнулся с Растихиным и Сипягиным. Они пришли на допрос и ожидали у двери.

— Петр Алексеевич, здравствуйте! Отстрелялись?! — увидев шефа, радостно воскликнул Сипягин.

— А мы с Владом за вами, по проторенной дорожке! — добавил Растихин. — Геннадий тоже должен подойти. Он сегодня один гуляет, город смотрит…

Тут Растихин осекся, потому что слишком непривычно выглядел Петр Алексеевич, буквально отшатнувшийся от него при этих словах. «Что там могло случиться?» — с тревогой подумал Евгений и пропустил к двери Владислава: «Иди первый».

Кружков и впрямь находился в необычном состоянии. Для него было большим потрясением вспомнить вновь об обстоятельствах гибели отца и, главное, оказаться перед лицом последствий унесшей его в могилу трагедии. Эти последствия он впервые осознал. Он только теперь понял: загадочное самоубийство отца — это поступок человека, не сумевшего перешагнуть через обстоятельства, в которых он не был виноват, но к которым оказался трагически причастен.

После допроса голова была, как в тумане. Когда вышел на улицу, понял, что не дойдет до гостиницы, надо где-то посидеть. Через дорогу располагалась аллея со скамейками, а за ней сквозь деревья проглядывала крепостная стена. Это начинался Лопатинский сад, или Парк, как здесь называли. Одна его аллея идет параллельно Дзержинской и находится уже за Крепостной стеной. Кружков перешел через дорогу в неположенном месте (визг плафона на миг оглушил улицу), добрался до скамейки и сел. За спиной шуршали машины, впереди, за редкими деревьями — водяной ров и стена. К сожалению, Потапов оказался прав. Обстоятельства требовали осмысления. Он достал смартфон и нажал «Потапов».

— Я был в полиции, говорил с Полуэктовым, — сказал он. — Сижу в аллее тут рядом. Вы оказались правы.

Услышав его каменный, как бы неживой голос, Потапов откликнулся четко и тоже суховато.

— Я сейчас к вам подойду. Вы не против, если Лелю позову?

Через пятнадцать минут с разных концов аллеи появились почти одновременно Потапов и Шварц.

Потапов уже был в курсе событий и фактов, о которых Кружков узнал сегодня от Полуэктова. Бывший участковый, а ныне пенсионер, известный в полицейских кругах родного города как незаурядный сыщик, был негласно допущен полковником к ведению этого дела. По сути, предложенная Потаповым идея подставной продажи иконы и привела к открытию важных данных о близкой родственной связи Челяпина с Омаровой. Факт их родства позволил выйти на повод преступления, а точнее, цепи преступлений (кража из церкви креста, организация взрыва, повлекшего человеческие жертвы, и кража иконы). Открылись и события, указывающие на причину личной ненависти Челяпина к Кружкову. Новым для Потапова в пересказе допроса было только воспоминание Петра Алексеевича о косвенной причастности его покойного отца к трагедии семьи Челяпиных. Чего-то подобного Потапов и ждал, к этому воспоминанию и подталкивал бизнесмена.

Сейчас Петрович и Леля понимали: их новый друг после пережитого находится в заторможенном состоянии, не очень хорошо соображает. Было очевидно, что Петр Алексеевич еще не оправился от шока.

«Как бы его привести в норму, — размышляла Леля. — Он человек трезвомыслящий, должен быстро в норму приходить. Надо на логику его отвлечь, на факты».

— Итак, что мы имеем? — сказала она. — Кража иконы расследована и доказана. Челяпин вступил в сговор со своей матерью ради этой, как он думал, представляющей очень большую материальную ценность вещи. Имели ли место другие побуждения для кражи? Они вполне возможны, однако не доказаны. Если конкретно, мы знаем, что у Челяпина были основания ненавидеть Кружкова и желать мести, но нет доказательств, что кражей иконы он хотел отомстить. А нам именно этот мотив важен для дальнейшего расследования. Ведь наша гипотеза: кража креста и взрыв были организованы для осуществления мести, а проще говоря, чтобы подставить вас, Петр Алексеевич.

— Думаю, допрос и обыски многое покажут, — пробормотал Кружков рассеянно. — Челяпин сам расскажет о своих мотивах.

Оба его собеседника уставились на него молча. Наконец, Потапов произнес:

— А-а-а, значит, Полуэктов вам не сказал, что Челяпин скрылся? Его хотели арестовать сегодня днем — по обвинению в краже иконы. Его причастность к этому преступлению подтверждена: Омарова призналась в его соучастии. Но Челяпина не оказалось в гостинице. И, возможно, уже нет в городе. — Потапов еще помолчал. — Полиция послала запрос в Москву, его ищут. Скорее всего, он попытается вылететь в Западную Сибирь. Может, на Крайний Север. Те места, тамошняя жизнь ему хорошо знакомы, и там легко укрыться.

Геннадий Николаевич Челяпин в это время ехал в электричке, подъезжал к аэропорту Шереметьево. Что мать арестована, он понял, когда позвонил ей рано утром: звонок приняли, однако мать не успела ответить. Прежде, чем связь прервалась, он расслышал какое-то шебуршанье, приглушенный мужской голос и понял — обыск. «Раскопали все ж, сволочи!» — подумал он и пожалел, что связался с иконой.

До этого все шло хорошо. Когда шеф чуть не подрался с тем музейщиком, Гена сразу решил: «Вот оно!». Надо было не упустить момент. Он еще не представлял, к чему это приведет, но сообразил, что не надо давать шефу возможность быстро забыть о неприятном эпизоде: пусть хоть нервы помотает. Вечером пошел в церковь просто из любопытства, посмотреть, что за крест. И надо же — удача улыбнулась: тот самый музейщик, Муркин, тоже пришел на крест полюбоваться.

План возник тут же: если крест после этой службы пропадет, просмотр видеокамер укажет присутствие Муркина, подозрение падет на него: дурак решил украсть крест у «долбаного олигарха» — то ли себе, то ли для музея. Стараясь держаться вне видимости камер, Челяпин залез под панихидный столик (красиво расшитый покров доходил почти до пола, позволяя укрыться), а ночью взял крест и во время утренней службы незаметно вынес его из церкви.

Что дальше делать, плохо знал. Но крест дорогой — можно продать, пригодится. А шефу — расстройство, неприятность на всю голову. И, возможно, тяжба с Муркиным: вспыльчивый Кружков может вступиться за крест. Ненавистный шеф, между тем, отправился на неделю в Сургут. Гена был свободен. И решил: он дождался! Вот случай шефа добить. Если музейщика сейчас убьют, все примут это как заказное убийство, оплаченное олигархом. За крест, значит, и за оскорбления. Заказал — а сам уехал для алиби. А Гене и заказывать не надо! На нефтедобыче всякие задания приходилось выполнять, в том числе и взрывы. Взрыв более всего на заказное похож. Руки у Челяпина умелые, голова хорошая, он сам все организует.

Повозиться пришлось, но сделал чисто. Заодно и мать навестил: если возникнут какие-то вопросы к нему, есть причина зачем в Смоленск ездил. Мать со вторым мужем давно под Смоленск переехала, переселенка, звонила Гене. Особой близости не было, он не мог матери простить, что отдала его бабушке, однако общались. Он у матери и не жил — заехал в Вонлярово на один день, а потом еще два дня провел в городе, снял квартиру. Выследил, собрал устройство, подложил, осуществил взрыв — все один. Жаль, что не музейщик, а журналист погиб. Но полиции будет понятно, за кем охотились, разберутся.

Однако потом подвернулась икона. Гена чуть не вслух охнул, когда Кружков велел около этого дома остановиться. Он вспомнил рассказ матери о выжившей из ума старухе, соблазняющей потенциального жениха чужим домом, и понял: не из-за жениха сыр-бор, а хочет старуха подороже икону продать, поэтому и дом хороший сняла, чтоб создать видимость богатства. «Что-то с иконой не так…» шевелилось в голове, однако уж больно легко можно было комбинацию провернуть, а Кружкову лишнее расстройство, еще одно, чем больше, тем лучше! Мать не сразу украсть согласилась, боялась, но он убедил, что на нее никак не могут подумать: она-то про икону и не слышала ничего, с какой стати ей в дом лезть.

А икона была подстава. И какой же подлый этот олигарх! Повелся он, Гена, на подставу кружковскую. Перехитрил его Кружков. Хорошо — ноги успел унести. На такси — и в Москву. Паспорт на другую фамилию был у него приготовлен, пришлось заехать в московскую квартиру, чтобы взять деньги и крест тот самый… Гена намеревался уехать на Дальний Восток, заделаться бичом. Некоторое время перекантуется, а там видно будет.

Ориентировки, между тем, были уже с утра разосланы по всем московским отделениям полиции. От самой московской квартиры Гену вели. При выходе из электрички к нему подошли двое полицейских. Один попросил документы, второй, пока он медленно рылся в барсетке, взял за плечо. Челяпин рванулся из крепких рук. Рвану-у-у-лся, отбросил барсетку, спрыгнул на рельсы рядом со своей электричкой: на тот путь поезд приближается, тем лучше, надо выскочить с другой стороны, тогда не догонят. Железная задница вагона, маневрирующего перед остановкой, лязгнула недалеко от лица — потного, с вытаращенными глазами, с всклокоченным от ужаса чубом. Вертикальный цементный откос был слишком высок, ухватиться не за что, нога соскальзывает с вертикали. Гена все-таки лезет, все лезет, но все соскальзывает подошва по крепкому гладкому цементу. Железная мощная стена сближается с почти такой же, чуть ниже, цементной. «А-а-а-а!» в яме с рельсами. «А-а-а- а» — это разноголосое вокруг. Все бегут, кричат. Громкий лязг остановившегося вагона.

«Погиб при задержании» — так будет написано в протоколе.

В середине октября у Елены Семеновны собрались гости — несколько человек, принимавших участие в летнем расследовании по делу о Тенишевском кресте и о взорвавшемся самокате. Пришли Муркины (Витя к этому времени выписался на работу, передвигался, правда, с тростью), Таисия Кирилловна, Петр Алексеевич Кружков и, конечно, Потапов.

Вчера в музее «Русская старина» Кружков передал крест музею. Особых торжеств не было, просто подписали договор дарения — так Кружков захотел. Он долго сомневался, но все же, поговорив с отцом Иоанном, решил передать музею, а для церкви заказал копию. Тоже из серебра и драгоценных камней, и эмаль заказал.

Отец Иоанн согласился с ним. «Раз церковь этот крест продала княгине для музея, то пусть и будет в музее. Он уже не церкви принадлежит. Нам чужого не нужно. Богу послужим с новым крестом, тем более он такой же красивый, и не отличишь» — сказал отец Иоанн, принимая копию. А Тенишевский Таисия Кирилловна выставила в экспозицию. В общем, передача креста музею осуществилась без торжеств. И сегодня тоже грустно сидели. Да и откуда ж хорошему настроению быть если начали с поминок — Костю Разумова помянули.

— Он за меня погиб, — сказал Витя. — И мне теперь с этим жить. Я все свои поступки теперь с Костей сверять буду.

— Мы все одной нитью связаны. — Согласился Кружков. — Поступок одного

влечет последствия для другого. И не дано предугадать, куда нас эти последствия заведут. — Ему было и Челяпина жаль, запутался вконец этот парень, с детства запутался. Но признаться в жалости к убийце он не мог. Челяпин получил то, что заслужил.

— Омаровой условный срок дали. — угадав его мысли, произнес Потапов. — она только икону украла, про остальные дела сына не знала ничего. А икона недорогая.

— Для Шуры дорогая — духовная ценность велика. Хорошо, что икона не пострадала, и я смогла ее Шуре вернуть. — улыбнулась Леля. И вдруг спохватилась. — Да что ж не ест ничего никто?! Я так старалась, за мясом для котлет на рынок ходила.

— Очень вкусные котлеты. — улыбнулся Кружков. С теми, что в «Русском дворе» подают, даже и не сравнить. А я ведь не очень верил, что мы найдем преступника и будем это отмечать. Давайте за успех тоже выпьем, а то мы грустно как-то сидим… Все же это победа, а не поражение.

— В каждой победе есть малая толика поражения — философски произнес Потапов после того, как выпили (пили, конечно, коньяк — Кружков принес, ему из Франции кто-то привозил).

– “Вокруг меня лежат моих товарищей трупы, но победили мы. Мы победили, но лежат вокруг моих товарищей трупы”, — громко процитировала Леля и добавила, — Это Гейне. — Леля Шварц со студенческих лет любила немецкую поэзию, цитировала, правда, редко. Что это на нее нашло?

Однако Кружков решил гнуть свое. Не то чтобы он был от природы оптимистичен, оптимистичным его заставлял быть прагматизм: «слезами горю не поможешь», — часто повторяла его грибановская бабушка, мать отца.

— Мой отец был лучшим человеком в мире, — неожиданно сказал Кружков и опомнился: «коньяк что ли, действует? Зачем это я несу?». И добавил вслух

— Давайте выпьем и за его память.

— А не слишком ли скорый тост? Только что пили, пять минут прошло. — вставила правдорубка Таисия Кирилловна.

— Ничего. Иногда можно. А у нас именно такой случай. — возразил ее подчиненный Муркин. И добавил где-то слышанное, — Между первой и второй перерывчик небольшой.

Когда разлили, Потапов встал с поднятым бокалом и произнес

— За светлую память Алексея Михайловича Кружкова, невольника чести! Читал его личное дело внимательно, интересовался (Полуэктов по моей просьбе затребовал). — И добавил, обращаясь уже конкретно к младшему Кружкову. — Уверяю вас, батюшка ваш ни в чем не был виноват, и авария та отнюдь не по его вине произошла.

После того, как выпили и опять похвалили прекрасные телячьи котлеты Елены Семеновны, Таисия Кирилловна сказала.

— А я рада, что с крестом справедливо дело решилось. Он, конечно по праву принадлежит музею «Русская старина», именно для этой коллекции был куплен княгиней сто десять лет назад. И Петру Алексеевичу, конечно, огромное спасибо — во-первых, что разыскал в Канаде и выкупил, а во-вторых, что нашему музею передал.

— А ведь пропажа креста из дома Тенишевой так и не расследована! — ответил Кружков. — Я вот часто думаю: как он к канадцу попал? Этого мы наверно, никогда и не узнаем.

Тут неожиданно возразила Кристина.

— Почему же?! — И гордо добавила. — Я расследовала! Я три месяца изучала материалы о жизни княгини и ее ближнего круга в России и в эмиграции. Все раскопала и поняла. Могу Вам сейчас прочесть свои записи. Хотите?

— Да, очень хотим! Интересно! — Закричали все. И Кристина развернула свои бумаги:

Лето во Франции обычно жаркое. В тот солнечный июльский день 1925-го года, в местечке Вокрессон, рядом с городом Сен_Клу, что расположен в западном предместье Парижа, в доме княгини Тенишевой, собрались гости. Все это были свои, близкие люди, в Сен Клу они приезжали часто, но в этот день был особый повод: день рождения Марии Клавдиевны.

Виллу с садом в Вокрессоне Тенишева приобрела уже давно. Продала свою парижскую мастерскую с мезонином на авеню Дюкен, — и купила двухэтажную виллу под названием Ирис-коттедж, в предместье. К этому времени у нее возникли проблемы с сердцем, был необходим свежий воздух, да и привыкла она жить за городом. А Вокрессон весь зеленый, с парками и садами. Вокруг приобретенного дома имелся небольшой садик с ягодником, деревья шелестели за окнами, и это напоминало любимое Талашкино. В двухэтажном этом доме они и поселились, по-прежнему вчетвером: Тенишева, Святополк-Четвертинская, Лидин и Лиза Грабкина. В небольших комнатах поставили ту же мебель, которую Лидин еще при первом бегстве, в 1905 году, привез из Талашкина — резные стулья, шкафы с фигурками из талашкинских мастерских, картины — и комнаты стали казаться совсем маленькими. Зато в остальном похожими на талашкинские. Большую часть гостиной занимал рояль. Сегодня по случаю дня рождения здесь ожидался наплыв гостей, и комната казалась тесноватой, хотя прийти должны были менее десяти человек, только свои. Готовила для гостей Лиза Грабкина — когда-то няня, потом горничная, потом подруга Тенишевой, — она возилась сейчас в кухне, а встречала гостей княгиня Святополк-Четвертинская.

— Вера пришла с дочерьми!

Девочки Веры Рябушинской двенадцати и тринадцати лет впервые приехали к Марии Клавдиевне, «тете Мери», как звала ее мама. Тетя Мери сидела в кресле. Она была в темном платье, худая и очень бледная, но даже в скромной обстановке было очевидно, что это очаровательная светская дама, привыкшая находиться в центре внимания, среди людей, признающих ее превосходство. Возле нее сидела небольшая черная собачка, французский бульдог. Ее звали Буль — в честь того, первого, талашкинского Буля. Мария Клавдиевна тотчас стала развлекать внучатных племянниц: показала им художественные поделки, которые создавала сама, и подарила каждой по деревянному, украшенному эмалью, ножу для разрезания книг — эти ножи с красочным изображением церкви она делала на заказ; их охотно покупали модные магазины: дополнительный доход был острой необходимостью. Возможно, поэтому ее подруга Киту, княгиня Святополк-Четвертинская, посмотрела на дарительницу неодобрительно. Но послышался звук колокольчика, и Четвертинская поспешила в переднюю.

— Вячеслав с семьей, — объявила она вернувшись.

— Не беспокойся, Киту: можно просто добавить в суп воды. — шутливо обратилась к ней Тенишева. Она уловила волнение подруги: хватит ли угощения, ведь гости пришли с детьми — Вячеслав Вячеславович, сын мужа Марии Клавдиевны от первого брака, как и Вера, привел детей на ее день рождения. Киту также ответила шуткой:

— Вера воспитала детей на шампанском и шоколаде; они суп не едят.

Четвертинская иногда подкалывала Веру, но с Вячеславом так себя вести не смела, да с ним и не прошло бы.

Вслед за Вячеславом приехали Оболенские — соседи по Талашкину, они теперь тоже жили во Франции. Затем вышедшая встретить гостя княгиня Четвертинская вернулась со словами:

— Николай Константинович Рерих.

Рериху именинница особенно обрадовалась: он был самый дальний гость, в нынешнем году вместе с женой жил в Индии. К счастью, именно в это время у него нашлись дела во Франции и еще месяц назад он предупредил княгиню о возможности встречи. Путешественник сразу оказался в центре внимания.

Вскоре всех пригласили в столовую, это была комната напротив гостиной, с большим столом. Прислуживал гостям Лидин. Дети очень скоро отправились в сад, затеяв там игры.

Присутствующие были давно и близко знакомы, многие связаны родственными узами: Вера Рябушинская с дочерьми, князь Вячеслав Вячеславович Тенишев (сын Вячеслава Николаевича от первого брака) с женой и дочерью. Эмигрировав из России, они поселились в разных уголках Франции, но к Тенишевой приезжали довольно часто. Семья Веры Рябушинской жила в небольшом городе на юге Франции (жизнь в Париже была им не по карману), Вера Сергеевна, как и муж, работала: читала циклы лекций о русских музыкантах — Чайковском, Рахманинове, Стравинском, — писала в Парижские журналы статьи о русской музыке, организовывала вечера русской культуры не только во Франции, но и в Англии, и в США. Вячеслав Тенишев служил бухгалтером в большой частной фирме, где его очень ценили. Одно время он с семьей жил в мастерской Марии Клавдиевны, а потом наезжал при случае в Ирис-коттедж — даже чаще, чем к матери, которая тоже была жива. У Оболенских, также проживающих ныне в небольшом французском городке, с Марией Клавдиевной сохранились прекрасные отношения — как в давние, «талашкинские» времена. Они по-прежнему оставались добрыми соседями.

За обедом поначалу просто делились новостями. Рерих закончил свой начатый еще в гостиной рассказ об Индии, о своих новых идеях, об увлечении индийской философией. Слушали его очень внимательно, готовы были слушать и дальше, Однако он остановил рассказ, обратившись к имениннице, — спросил Марию Клавдиевну о новых эмалях.

В свое время, вскоре после переезда Тенишевой во Францию, Рерих, который проживал в то время в США, помог ей наладить связь с модными магазинами в Америке. Княгиня стала изготовливать мелкие художественные вещи на заказ — ножи для разрезания страниц, пуговицы, пряжки, рамки… Это было существенное материальное подспорье. После эмиграции средства княгини значительно уменьшились и стали необходимы дополнительные поступления. Творчество Тенишевой знали в местных музеях и художественных обществах, ее работы охотно покупали.

— В общем, дела идут неплохо. У меня даже появились две ученицы! — заключила княгиня свой рассказ. — Теперь ты, Вяча. — обратилась она к пасынку. — Все ли благополучно с работой? Ты в той же фирме?

— Да, конечно. В фирме ко мне прекрасно относятся, зачем же искать другое место… А какой концерт я слушал позавчера!

Вячеслав Тенишев, как и отец, обожал музыку. Он был завсегдатаем театров и большим ценителем классики. Билеты брал всегда на галерку. Сейчас он восторженно поделился впечатлениями от концертов.

Вера рассказала о своих выступлениях в качестве музыкального лектора. Она недавно вернулась из Англии, где читала цикл лекций о русских музыкантах. Интересующихся русской музыкой там было много, и не только русские эмигранты.

— Да, вы знаете, кого я там встретила?! — вдруг воскликнула Вера — Вот это будет интересно, особенно Мери, это нужно непременно рассказать!

— Кого-то из общих знакомых? — спросила Тенишева без удивления.

— О да! Вы должны ее помнить! Мы приезжали в Талашкино с ней не раз. Помните ли вы мисс Роджерсон?

Мария Клавдиевна подняла брови.

— Мисс Роджерсон? Припоминаю… Она фотографии всегда проявляла.

— Эта англичанка была когда-то гувернанткой Надин и осталась у Рябушинских служить! — воскликнула Киту и прикусила язык: про свояченицу Веры Сергеевны, Надежду Павловну, упоминать не следовало. Надя Рябушинская уезжать из России отказалась, она получила профессию врача, была увлечена работой, считала себя нужной… Несколько лет они с Верой переписывались, но потом переписка прервалась. Дошли слухи, что Надя арестована и находится на Соловках, но слухи могут быть и ложными…

— Кстати, Вера, нет ли известий о Наденьке? — спросила Тенишева.

Вера покачала головой.

— К сожалению, нового ничего не узнала. Но я надеюсь, Бога молю за нее. Она ведь врач, а врачи везде нужны, работает, надеюсь, там в лазарете. — Вера замолкла, но быстро справилась с собой.

— О чем я говорила? Мисс Роджерсон… Представляете, я ее встретила в Англии!

— Ну и как же мисс Роджерсон поживает у себя в Англии? — спросила Киту. — Она ведь, помнится, еще до войны уехала из России?

— До войны, в 1910-м, кажется, году. Мы ей не отказывали, захотела сама уйти. Ну, мы новую англичанку нашли, не в этом дело…

— А почему она ушла от вас? Ведь вы ей, наверно, неплохо платили? И относились к ней, помнится, хорошо… — поинтересовалась Тенишева.

— Да, неплохо. Она жила на всем готовом плюс получала приличное жалованье. Она говорила, что хочет собрать денег на покупку дома в Англии. Когда увольнялась, сказала, что соскучилась по родине, что ей теперь хватит на маленький домик в Йоркшире.

— Что ж… Разумно, — кивнула Четвертинская — Вера, ты хочешь рассказать, что она пригласила тебя в этот домик, когда ты была в Англии?

— Нет у нее никакого домика! Попала мисс Роджерсон, как кур в ощип! Это она мне и рассказала. — Вера оживилась. — Слушайте, что с ней случилось! И ты, Мери, имеешь к этому непосредственное отношение!

— Заинтриговала, Вера… — ответила Тенишева. — Я виновата в какой-то неудаче мисс Роджерсон? Мы навострили уши! А где ж ты там ее увидела! И узнала через столько времени… Я рассеянная, я бы вряд ли узнала…

— Да, хотелось бы услышать подробности. — Вставил Лидин. Его и впрямь заинтересовала эта история. — Особа была абсолютно бесцветная, музыкой не припомню чтоб интересовалась. Неужели она на лекцию пришла?

— Представьте себе, пришла на лекцию! И не ради музыки! Специально, чтобы меня увидеть… Но я, конечно, не узнала бы ее — столько времени прошло, да и не ожидала встречи. Она сама после лекции подошла и представилась, тогда уж и я ее узнала.

— Молодец какая… — задумчиво отметила Тенишева. — Помнит Россию, интересуется русской культурой…

Вера улыбнулась не без ехидства.

— Русской культурой интересуется, конечно. Вернее, раньше интересовалась, о чем теперь сожалеет. Об этом у нас и разговор был.

— Совсем вы нас заинтриговали…. — вставил Лидин. — Он даже забыл о своих обязанностях прислуживать гостям. Уже пора было менять блюда, нести приготовленное Лизой из кухни, а он сидел за столом и слушал. Лиза, заглянув в столовую, увидела этот беспорядок, однако со свойственной ей чуткостью не стала беспокоить Василия Александровича, а сама начала собирать со стола использованную посуду.

— Сейчас все расскажу. — улыбнулась Вера Сергеевна. — я уже упомянула, что мисс Роджерсон служила у нас несколько лет и откладывала жалованье на покупку дома у себя на родине. Так вот: с домом ее обманули! Она осталась без дома и без денег, живет у дальних родственников из милости — ну, вроде няни, а может, просто приживалка. Именно ради того, чтобы избежать подобной старости, она в свое время отправилась гувернанткой в далекую и холодную страну.

— Она просила тебя вновь взять ее на службу? — усмехнулась Мария Клавдиевна.

Вера тоже усмехнулась.

— Хорошая шутка, Мери. А если серьезно: во-первых, она понимает, что это теперь невозможно, во-вторых… во-вторых, она испытывает сильное чувство вины.

— Мисс Роджерсон испытывает чувство вины?! Или даже так: мисс Роджерсон испытывает чувство? — Екатерина Святополк-Четвертинская рассмеялась. — Я ее помню как «ходячую невозмутимость» — невозмутимость в сочетании с невозможностью выйти за рамки приличия не покидали ее никогда! Нет, что ни говорите, а проявление чувств… тем более, чувства вины — это не про мисс Роджерсон.

— Да, Екатерина Константиновна, это звучит странно, — согласился Лидин. — Она и мне казалась какой-то законсервированной. Вера Сергеевна, а почему она испытывает перед вами чувство вины? Она у вас что-нибудь украла?

— Скорее, перед Мери, — быстро ответила Рябушинская и посмотрела на Тенишеву лукаво. — А об остальном вы, Василий Александрович, правильно догадались — даже удивительно до чего правильно. В один из наших приездов в Талашкино, она украла из коллекции Мери ценную вещь — какой-то старинный крест, приобретенный для Скрыни. Говорит, что у меня должно быть фото, но я, конечно, не вывезла эти фотографии, а так не помню. Рассказала, будто бы Мери показывала нам вещи из коллекции, мы фотографировали, а она потом проникла в дом через балкон и украла этот крест. Странно, что Мери не заметила пропажу. Я честно сказать, этот крест не помню. Мери, ты не помнишь?

— Возможно, я помню, — Рерих очень оживился. — Однажды, когда я был в Талашкине, Мария Клавдиевна показывала гостям несколько вновь приобретенных вещиц для музея, и там был интересный крест: тринадцатый век, отделан драгоценными камнями, и нанесен рисунок эмалью. Я потом не нашел его в музее, но спрашивать не стал: мало ли почему хозяйка решила не выставлять. Ценность его была, конечно, высокая.

Тенишева, пока он говорил, кивала головой:

— Да, да, Николай Константинович, не выставляла, потому что именно этот крест вскоре после показа пропал!

Вера Сергеевна подняла брови:

— Мери! А почему ты не сказала о пропаже… Вот бы посмеялись!

— Не помню уже, — пожала плечами Тенишева. — Кажется, говорила. Да мало ли куда он закатился. Булька мог укатить. — Тенишева погладила сидевшую у ее ног собачку и задумчиво помолчала. — Так значит, все же мисс Роджерсон… взяла? Это хорошо, что она созналась, теперь вещица окажется нам очень кстати. Кажется, наши дела начинают налаживаться, — сказала она наконец и весело посмотрела на Киту, более всех заботящуюся о материальном благополучии семьи.

— О нет! Вернуть она не может. Там совершенно душераздирающая история. Диккенс! Чистый Диккенс! Она бедствует, а мне свою историю рассказала, потому что что видит перст судьбы, наказание свыше за свой проступок. — Вера Сергеевна говорила с воодушевлением: было очевидно, что история всех заинтересовала. — Мисс Роджерсон долго рассказывала, но я постараюсь покороче. В общем, она хотела купить дом. Жалованье почти все откладывала. И этот артефакт должен был существенно дополнить уже скопленные ею средства для покупки. Но ее обманули! Она нашла подходящий дом в западной части страны, оформила сделку, внесла огромный залог (почти все имеющиеся деньги), а остаток суммы должна была уплатить после продажи креста. Она не имела опыта продажи антиквариата, и ее познакомили с американцем, занимающимся скупкой. Он предложил хорошую цену, дал расписку. Но, получив вещь, обманул! В общем, бедная мисс Роджерсон оказалась в ужасном положении: залог уплачен, а внести остаток не может, нечем. Если коротко, у нее от расстройства случился инфаркт, она чудом выжила, но залог пропал и она осталась практически без денег. Живет с тех пор у родственников — приживалка, в сущности. Именно этой участи она боялась. — Вера повернулась к Четвертинской. — Вы неправы, что она не умеет чувствовать! Хотя раньше я ее такой тоже никогда не видела. Она плакала, когда рассказывала. Раскаивается, просит прощенья у Мери. Считает, что Бог ее наказал. –

Слушали Рябушинскую очень внимательно.

— И правда, грустная история, — согласилась Екатерина Константиновна. — Но, с другой стороны, получила что заслужила. Жаль, что она не может вернуть Мане ее вещь!

— Вера, если еще раз ее встретишь или можешь ей написать, скажи, что я простила. Пусть не переживает, — откликнулась и Тенишева.

— Какая грустная история… — включился в разговор Оболенский. — И, главное, жаль, что не может вернуть. Вещь ведь, наверно, дорогая, сейчас пригодилась бы…

— А где ж этот крест теперь, вот интересно… — отозвался и Рерих. — Я много бывал в музеях в США, он мне не встречался. Мне кажется, я бы его узнал или хоть отметил сходство.

Тенишева вздохнула.

— Возможно, на переплав отправили… Сколько я таких вещиц спасла от переплава… А этот крест не уберегла!

— Не обязательно расплавили. Может быть, он в частной коллекции где-то. — возразил Рерих.

— Ну, кто ж его будет искать, если даже и цел! Америка большая, да еще увезти в другую страну могли. Или переплавить. Найти практически невозможно, — сказал Вячеслав.

— Не расстраивайтесь, Мария Клавдиевна! — откликнулся и Оболенский. — Это не самая большая потеря. Сколько мы всего не уберегли!

Когда гости разъехались, четверо посвященных — Тенишева, Четвертинская, Лидин и Лиза Грабкина — еще долго вспоминали лето 1909 года: утренние труды и заботы, вечера в гостиной, поездки на заливные луга, пропажу креста, свои переживания той поры…

— Как хорошо, Маня, что мы не выказали никакого недоверия никому. И вообще не рассказывали, не беспокоили гостей этой загадочной пропажей… А ведь помнишь, я, глупая, даже Ольгу Георгиевну в какой-то момент заподозрила… Позже, когда лучше познакомились, уже понимала, что она не могла этого сделать. Но тогда она первый раз приехала, и мы ее хорошо не знали. — Киту говорила извиняющимся тоном, ей было стыдно за прошлую свою глупость, за то, что могла еще хуже беды натворить. — Это просто счастье, что ты меня вовремя остановила и не позволила проявить недоверие

— А про мисс Роджерсон мы тогда даже и не вспомнили! — воскликнула Лиза. — И не подумал на нее никто! Она все так незаметно делала и всегда казалась такой приличной… Как же она на балкон залезла? Вот неудобно-то ей было ногу в юбке задирать! И я не увидела…

— Да… Век живи, век учись. Плохие мы оказались Пинкертоны. — присоединился и Лидин.

— Бедного Бульку заподозрили! — воскликнула Мария Клавдиевна, и все стали смеяться.

Вспоминать 1909-ый год было приятно. Они редко такое себе позволяли. Но в тот вечер расслабились по полной. В новых, более тяжелых условиях взаимная привязанность этих четверых еще укрепилась. Свой прежний уклад они сохраняли сколько могли. Пожалуй, это стало для них главным в жизни. Тем, на чем жизнь держалась.

Не расстались они и после смерти. Княгиня Тенишева умерла от болезни сердца весной 1928-го. Ее похоронили на старом кладбище в Ла-Сель-Сен-Клу, недалеко от Вокрессона. Оставшиеся трое сохраняли Малое Талашкино в том виде, каким был этот дом с садиком при жизни Марии Клавдиевны. В ее кабинете не трогали ничего — это была комната ее памяти. Лиза, сопровождавшая княгиню с детства, была похоронена в той же могиле в 1936-ом году. Самая давняя, еще до Лизы, подруга Тенишевой, Святополк-Четвертинская, Киту, умерла в 1942-ом. Василий Александрович Лидин, оставивший ради Талашкина успешную музыкальную карьеру в Петербурге, человек, на котором в Талашкине (и Большом, и Малом) многое держалось, похоронил и Киту рядом с подругами, в ту же «тенишевскую» могилу. И себя завещал там похоронить. Это было последнее, что он организовал. В одиночестве он оставался недолго — пережил Киту всего на полгода.

Кристина замолчала и отложила бумаги, с которых читала свой текст.

— Кристина, какая ты молодец! — воскликнула Шварц. — Так все и было, я уверена.

— Моя жена не только красавица, но и умница, — добавил Витя. — Эх, Костя не дожил! Ему бы понравилось.

— Кристина, вы очень точно описали жизнь «талашкинского ближнего круга» в эмиграции. И детективную историю лихо распутали. Прекрасный из вас выйдет экскурсовод. — вставила Таисия Кирилловна.

— Тенишеву я теперь поняла, спасибо Кристине, — добавила Шварц. — Но вот Базанкур остается загадкой. — интересно, как сложилась ее жизнь после революции. Тася, об этом можно почитать где-то? — обратилась она к институтской подруге.

— Да, конечно, — кивнула Волохова. — Я именно этим занималась все лето. В различных источниках о ней есть сведения. Я попыталась свести в одно место, может, потом опубликую.

— Как бы хотелось узнать! — воскликнул Кружков.

— Ну, могу и сейчас прочитать, — согласилась сотрудница музея. — Текст не очень большой.

— Прочитайте! — обрадовались все. И Таисия Кирилловна начала

Начавшиеся в Петербурге после ее последнего возвращения из Талашкина большие события не сильно пошатнули положение Ольги Георгиевны. Конечно, опять пришлось поволноваться, пережить недостаток еды и очереди — привезенных из Талашкина продуктов хватило только на одну зиму… самую страшную, впрочем. Но позже, со временем, ее обстоятельства даже улучшились. Школу, конечно, переименовывали, меняли программу, однако работа у Базанкур была стабильная, она приспосабливалась к обстоятельствам — иногда ругаясь и чертыхаясь, но приспосабливалась. Свойственная ей энергия наконец-то была востребована. Новаторство в преподавании теперь поощрялось, и увлеченная искусством Базанкур стала проводить для своих учеников уроки-экскурсии по Ленинградским музеям, а в школе создала кабинет истории и литературы с картинами, картами и диапозитивами. Это было в духе времени и очень прогрессивно. Ей дали комнату в той же квартире, что она снимала раньше, на Фонтанке. Конечно, площадь сократилась, в квартире теперь она жила не одна, зато это было ее собственное, а не съемное жилье, она больше не зависела от хозяев и платить приходилось совсем мало. Коммуналка была всего на две семьи, большой дружбы не возникло, но обходилось без ссор. И соседи, и коллеги в школе к Ольге Георгиевне относились с уважением. Прислуги теперь у нее не было, но и это не напрягало. Раньше этих бестолковых девушек требовалось всему учить, приглядывать за ними, они у нее постоянно менялись. Ольге Георгиевне оказалось проще делать все самой, поскольку была она аккуратна, собрана, дисциплинирована и работы не боялась. Она по-прежнему проявляла много энергии. Ее деятельность была востребована как никогда. Уже в 1918-19 годах она, кроме школы, служила научным сотрудником и экскурсоводом Павловского дворца-музея, это увлекало ее даже больше преподавания. Открылась возможность учебы, и Базанкур не преминула ею воспользоваться: она поступила учиться в Институт истории искусств. По окончании института стала научным сотрудником Художественного отдела Главнауки, водила экскурсии по Эрмитажу, Павловску, Детскому Селу. В 1929-ом году она ушла из школы, получала пенсию, но продолжала служить в Гороно и в библиотеках. Дело не только в деньгах — ей было интересно. Ольга Георгиевна с 1921 года совершенно бесплатно, на общественных началах, работала в разных библиотеках: составляла каталоги на иностранных языках. После выхода на пенсию оформилась на работу библиотекаря уже официально, с зарплатой. Она стала сотрудницей Русской Национальной Библиотеки, в прошлом Императорской. Как и раньше, много писала, в том числе и для научных изданий.

Вспоминала ли она Талашкино? Конечно, вспоминала. Талашкино оставалось одним из лучших впечатлений ее жизни. Спина у нее по-прежнему болела часто. Один раз, в начале тридцатых, профсоюз выделил ей путевку в санаторий в Алуште. Там было хорошо, но не так, как в Талашкине. «В Талашкине было лучше, — думала Ольга Георгиевна, бродя по набережной. — Ну что за отдых, если нас в комнате трое? Я не могу даже дневник вести — соседки мешают разговорами». Спина, однако, после санатория некоторое время не болела.

Марию Клавдиевну Тенишеву она вспоминала по разным поводам. Интересовалась судьбой Скрыни. Базанкур поддерживала связи с некоторыми из бывших помощников княгини — в частности, с Барщевским, которому княгиня поручила «Русскую старину» перед своим отъездом. После революции он был назначен официальным хранителем музея и старался спасти что мог, но мог он мало: экспонаты рассылались в другие музеи, развозились по разным городам страны, а в здании, построенном Тенишевой специально для «Русской старины», разместилась местная картинная галерея. «Тут и сама княгиня не спасла бы!» — думала Ольга. Она тоже переживала гибель тенишевской Скрыни — то и дело ее посещали мысли типа: «Хорошо, что Мария Клавдиевна не видит, она бы не пережила…». От Тенишевой писем Базанкур не получала, но в первые годы эмиграции доходили слухи, что обе княгини живы и Мария Клавдиевна по-прежнему делает эмали. «Как то ее воспоминания? — думала Ольга. — Сохранились ли?».

Она помнила огромный светлый кабинет, листки машинописи, с которых она читала Марии Клавдиевне, сидя в мягком кресле возле журнального столика, их разговоры в промежутках между чтением… «Вряд ли теперь уже эти воспоминания будут опубликованы. Да скорее всего, они и пропали при переездах. Как жаль!». Она жалела, что не выпросила у княгини экземпляр для себя — уж она бы сохранила. Но такая просьба была немыслима, Мария Клавдиевна, скорее всего, отшутилась бы, а могла и рассердиться.

Искусствовед, научный сотрудник, писательница Базанкур тщательно хранила все документы и фотографии, касающиеся Тенишевой, которые ей удалось раздобыть, при случае добавляла новые. Больше она ничем помочь княгине и ее делу не могла.

Базанкур знала и об аресте Надежды Рябушинской, ходили даже слухи, что она расстреляна. Ольга Георгиевна помнила самоуверенность Надежды Павловны, ее высокомерное поведение, но теперь ей было Надин только жаль. Очень жаль. «Может, и жива еще… — думала Ольга. — Все-таки врач везде нужен, и в лагере тоже. А мне казалось тогда в Талашкине, что совершенно никчемная, излишне самоуверенная вследствие богатства семьи девушка. Как можно ошибаться! Как я ошибалась!». И она горестно качала головой.

Впрочем, предаваться печали и воспоминаниям, а тем более, угрызениям совести у нее времени не оставалось. Выйдя на пенсию (то есть уйдя с преподавательской работы, прочих-то у нее даже прибавилось), Ольга, кроме статей и рассказов, начала писать научно-популярные книги по истории для издательства политкаторжан. Написала три книги, но издать успела только одну, так как издательство прекратило деятельность.

Летом 1940-го с Ольгой случилась беда.

Поднимаясь по библиотечной лестнице к месту службы, она оступилась и упала, сильно ушиблась головой. Более месяца пришлось проваляться в больнице, со службы ее уволили. Теперь она проводила почти все время дома. Ничего не делать Ольга Георгиевна не могла. Она писала статьи в журналы, а также занялась приведением в порядок своего архива. Архив и так содержался пунктуальной Базанкур в порядке, но теперь она решила передать его на Госхранение, а перед тем следовало все еще раз пересмотреть и разобрать. Оказалась, что это увлекательнейшая и порождающая много эмоций работа.

Ольга Георгиевна сидела одна в своей комнате. Голова после падения часто болела. Ленинградский октябрьский пейзаж с темной от сырости набережной, со свинцовой рябью Фонтанки сразу за оградой, заглядывал в окно, маленький чайник грелся на спиртовке, Ольга Георгиевна отхлебывала чай из старинной чашки (она умела бережно сохранять вещи, и чашка была очень давняя) и перечитывала свой архив.

Много материалов касалось Тенишевой. Здесь были талашкинские дневники Ольги, сейчас она перечитала их со смешанным чувством: и умилительно, и стыдно за себя. Как она самоуверенно судила обо всем! Как строго осуждала! Может, вырвать страницы? Она вспомнила любимые строки Пушкина «И с отвращением читая жизнь мою,/ Я трепещу и проклинаю. /И горько жалуюсь, и горько слезы лью, /Но строк печальных не смываю» и оставила Дневник среди других своих бумаг полностью.

Перечитала немногочисленные письма княгини к ней — всплакнула. Вестей никаких давно нет, но вряд ли Мария Клавдиевна теперь жива — княгиня была на двадцать лет старше Ольги и тоже обладала слабым здоровьем. А вот и талашкинские фотографии: лошади, постройки, конюхи, рабочие, гости… Киту Четвертинская как добрый гений этого большого хозяйства! Отдельно фотографии самой Ольги с Тенишевой, с Четвертинской, с Олечкой Остен-Сакен и с бульдогом Булькой. А эти семь фотокарточек она выпросила, помнится, у Веры Рябушинской. Это было в первый ее приезд, то есть в 1909-ом году. Тогда приехал Рерих, и княгиня показывала ему и другим гостям только что приобретенные в Смоленской ризнице священные предметы, прежде чем отвезти их в музей. Вера Рябушинская по просьбе княгини фотографировала, и Ольге Георгиевне очень захотелось получить фотографии. Ей было трудно заставить себя просить о чем-либо Рябушинских, но все же она сделала над собой усилие, и, улучив момент, когда Вера Сергеевна была одна, без Надежды Павловны, попросила сделать эти фотографии и для нее.

— Хорошо, я скажу мисс Роджерсон чтоб делала три экземпляра: Мери, мне и вам. — неожиданно легко и без всякого высокомерного ломанья согласилась Рябушинская.

Это чудо, что Ольга тогда смирила гордыню и попросила! Она отхлебнула еще чаю и, поставив чашку подальше, на другой конец стола — не дай Бог, прольется или капнет, — стала рассматривать фото. Семь фотографий — семь предметов. Складни серебряные очень интересные и по рисунку — теперь Ольга Георгиевна стала немного понимать искусство, могла лучше оценить. Вот икона, Богоматерь с Младенцем, — а ведь правильно она еще тогда заметила: свет падает необычно, этим икона интересна в художественном отношении. А вот и Крест, который Рерих расхваливал. И впрямь — красота какая. И величественно, и трогательно.

Ей даже захотелось оставить эту фотографию у себя. Но нет, нельзя. Чувствует она себя после того падения плоховато, возраст серьезный, все может случиться. И тогда это фото просто пропадет. Ее бумаги и фотографии никому не будут нужны. Она твердо решила передать свои материалы на хранение в Архив РНБ.

Той же осенью 1940-го года Базанкур сдала в Государственный Архив хорошо упакованные папки, с пронумерованным списком документов в каждой. «Теперь исследователи и просто любопытствующие смогут пользоваться ими, — думала она, осторожно шагая по набережной Фонтанки, вдоль резной ограды. — Хорошо, что успела сдать в такое надежное место!» И о самой Ольге из этих материалов смогут узнать, если заинтересуется кто-то, — все ж она многое сделала за свою жизнь. И, конечно, о Тенишевой — придет время, ее деятельность начнут изучать, в этом Базанкур не сомневалась.

Возможно, она прожила бы и подольше, но началась война. Об эвакуации Ольга даже и не думала: зачем, куда? Она передвигается с трудом, куда ей ехать и надо ли уже? Она осталась в родном городе и умерла в самый первый год блокады, страшной зимой 1941/42-го, скорее всего, от голода. Возможно, РНБ и выхлопотала своей давней сотруднице служебную карточку, но и по ней давали хлеба 125 граммов. Выжить у больной и старой женщины шансов не было. Когда она уже совсем без сил лежала под кучей тряпья на кровати в своей большой комнате с заиндевелыми стеклами и глядела на замерзающую в чашке воду, вспоминала ли она сочную зелень талашкинских заливных лугов, веселое разнотравье, запах липы, шепот листьев за поднявшейся от теплого ветерка занавеской? Похоронила ее санитарная команда за казенный счет, как очень многих в ту блокадную зиму, — в общей могиле, «ради бога», если вспомнить слова ее любимого поэта о таком же незаметном петербургском страдальце. –

Когда Таисия Кирилловна закончила, гости выразили восхищение.

— Спасибо, публикуйте скорее, — сказал Потапов. — Базанкур мало знают, а она заслужила память потомков.

— И крест ведь благодаря сохраненной Базанкур фотографии удалось идентифицировать, — согласился Муркин. — Базанкур много сделала для сохранения памяти.

— Да, без этой фотографии мы бы не поняли, что крест из Тенишевской коллекции, — подтвердил Кружков. — Ее заслуга как хранителя памяти велика.

В общем, застолье получилось спокойным, тихим и… вопреки первоначальному посылу жизнеутверждающим.

— Прошлое не может исчезнуть бесследно. — сказал при расставании вовсе никакой не «долбаный олигарх», а умелый промышленник, знающий коллекционер и щедрый меценат Петр Алексеевич Кружков. — Всегда найдутся люди, готовые потратить силы на его сохранение.

— И деньги, — добавил Витя без иронии. И пояснил. — Вот Тенишева, вот Базанкур, они обе служили одному делу. Каждая чем может и сколько может. Что могли, что было у них, то и отдавали.

— Жаль, что таких людей мало, — добавила Шварц.

— Здорово, что они были и есть! — воскликнул Потапов. Вздохнул и добавил. — Пока еще есть, к счастью.

См. об этом в романе: Л.Л. Горелик «Взлетающий демон Врубеля» (м., изд-во Эксмо, 2019)

Расследования Потапова и Шварц описаны в романах Л.Л. Горелик «Русское сокровище Наполеона» (М., Эксмо, 2017), «Утраченный дневник Гете» (М., Эксмо, 2017), «Взлетающий демон Врубеля» (М., Эксмо, 2019), «Потерянная рукопись Глинки» (м., Эксмо, 2022) и др.

См. романы «Утраченный дневник Гете» и «Потерянная рукопись Глинки».