Неделей ранее…

Записка в моей руке настолько измята и пропитана потом, что я уверена — чернила отпечатались на моей коже словно клеймо. Но не это меня беспокоит.

Несмотря на то, как он с ней обращался, я никогда не видела, чтобы моя мачеха плакала. Ни разу. За все годы, что я ее знаю, Лауфей была крепостью — несокрушимой и непробиваемой. Несмотря на его жестокость, ее болезнь, несмотря ни на что.

До сегодняшнего дня. До моего восемнадцатилетия.

Сначала я подумала, что дело в том, что отец наконец попросил меня сделать ту самую «услугу», о которой я всегда знала, что ее время придет, но молилась, чтобы этого не произошло. Пока, конечно же, это не произошло.

Но это? Это ощущалось куда тяжелее.

Как будто она годами сдерживала в себе что-то огромное, храня свои слезы для этого самого момента.

Сегодня Лауфей наконец сломалась.

Сквозь рыдания она умоляет меня:

— Пожалуйста, Рей. Не делай этого. Мы найдем другой выход.

Я не могу встретиться с ней взглядом. Она была моей единственной безопасной гаванью, помимо Роуэна. Она защищала меня, и теперь моя очередь защитить ее. Может она и не моя настоящая мать, но единственная, которую я знаю. И ее слезы пронзают меня, как нож.

Я оглядываю роскошный дом моего отца и, впервые за всю свою несчастную жизнь, мне хочется здесь остаться. Но я не могу. Отец дал мне задание и пообещал весь мир, если я справлюсь.

Живот сводит, но страх не имеет значения. Не может иметь. Не тогда, когда речь идет о том, чтобы освободить Лауфей.

— Я знаю, о чем ты мечтаешь, Рей. Однажды уйти от меня, — говорит отец, не обращая внимания на истерику своей жены. — Знаю, что это съедает тебя изнутри.

Его слова впиваются в мою кожу, как боль, от которой невозможно избавиться, и я даже не пытаюсь отрицать их. Вместо этого поворачиваюсь, чтобы встретить его темный взгляд, и позволяю самой крошечной крупице силы распрямить мои плечи.

Ледяная улыбка расползается по его лицу, и мой взгляд невольно скользит по знакомым деталям. Белые волосы, зачесанные назад и собранные в фирменный низкий хвост. Повязка, закрывающая правый глаз. Темно-синий костюм тройка, дополненный элегантной тростью. Золотые украшения, свисающие с его галстука. Одно — молот, другое — голова его врага.

Он просто душа компании.

Отец бросает взгляд на своего телохранителя, прислонившегося к темному дверному проему слева от меня, и кивает. Без единого слова Роуэн подходит к Лауфей. Он всего на несколько лет старше меня. Роуэн выше Отца и вдвое шире его в плечах, а его характер юношеский и сильный. И все же он всегда казался более слабым человеком. Возможно, потому что беспрекословно подчиняется каждой прихоти Отца.

Я понимаю его. В его тени я чувствую себя такой же маленькой.

Живот сводит, когда Роуэн поднимает Лауфей, обхватив ее за талию. Она падает на его широкую грудь, а он относит ее по коридору в личные комнаты.

Отец не обращает на них никакого внимания.

— У тебя есть неделя, чтобы найти молот Тора, — его голос резкий, тяжелый. — Устрани всех, кто встанет у тебя на пути. Уничтожь их всех за то, что они у нас отняли, Рей. Всех Эриксонов, до последнего. Но не торопись, — его голос звучит ниже, отдавая приказ. — Заставь их страдать.

— Откуда ты знаешь, что он у Арика? Сигурд сильнее. Почему Великаны не оставили его у него?

— Я знаю, — он повышает голос. Я стараюсь не вздрогнуть. — Потому что его родители спрятали его. Последнюю ошибку, которую я когда-либо совершал, — он сжимает челюсть. — Твоя работа не задавать вопросы. А делать то, что я говорю.

Я киваю в знак согласия. Это все, что может сделать рядом с этим человеком любой, кто надеется сохранить голову на плечах. Не знаю, почему я подумала, что спрашивать его хорошая идея. По крайней мере, он не сказал, что все это моя вина.

Было бы неплохо порасспрашивать Лауфей перед началом задания, ведь она сама Великан, но отец никогда бы этого не позволил. Она боится его гнева настолько, что каждый раз покидает комнату, стоит мне лишь упомянуть Эриксонов. Одна только мысль о том, что Отец может сделать с ней в мое отсутствие, вызывает у меня тошноту.

Я почти вздрагиваю, когда он наклоняется, проводит рукой по моей щеке и целует меня в лоб. Мягкое прикосновение, лишенное утешения.

— Я горжусь тобой. Ты же знаешь это, правда? Из всех моих детей… ты самая достойная.

Я знаю, что он пытается похвалить меня, но это больше похоже на проклятие.

Отступив на шаг, он опускает руку.

— Роуэн подгонит машину через минуту. Собирай свои вещи, и будем выдвигаться. Я слишком долго ждал этого момента и не хочу задерживаться еще, — с этими словами он уходит, а его трость стучит по мраморному полу в ритме, который призывает меня следовать за ним.

Я стискиваю зубы и засовываю смятую записку от Лауфей глубоко в карман джинсов. Я ее еще не читала, но мне и не нужно. Уверена, в ней она умоляет меня отказаться от этого задания. Бесполезно.

Наклонившись, я хватаю свой новый рюкзак и перекидываю его через плечо. Отец прав. Лучше покончить с этим как можно быстрее.

Через несколько минут мы уже сидим на заднем сиденье элегантного черного седана Mercedes, а Роуэн поворачивает на шоссе ведущее из Белвью, штат Вашингтон, в городок Эверетт, к университету Эндир, где начнется мой первый учебный год.

Я смотрю на дождь, барабанящий по лобовому стеклу, на дворники, которые с шумом двигаются взад-вперед. Кто-то рядом сигналит, и мне хочется наорать на него: он не знает, как ему повезло. Хотела бы я, чтобы худшим моим днем была встреча с плохим водителем.

Но боль есть боль, ей все равно, кто ты. Она просто существует. И мысль о том, что где-то, кто-то испытывает ее больше, чем я… единственное, что помогло мне пережить последние два года.

Я оказалась в этой ситуации из-за того, кем является мой отец, на что он способен и что было сделано обеими сторонами в этой войне. Кто-то бы сказал, что все потому, что я родилась особенной.

Но он бы ошибся.

На самом деле причина, по которой я здесь, в том, что я совсем не особенная. Или, по крайней мере, в том, насколько не впечатляющей счел меня один конкретный человек.

Сердце замирает, когда в моей голове вспыхивают теплые карие глаза. Нет, не теплые. Я провожу пальцем по едва заметным шрамам на костяшках пальцев и сосредотачиваюсь на дороге.

Понимающий взгляд Роуэна встречается с моим в зеркале заднего вида, а затем он отводит глаза. Я смотрю на его густые светлые волосы, касающиеся плеч, как будто взгляд на что-то твердое поможет забыть, насколько мы разбиты внутри.

Я не помню точно, когда именно Роуэн стал моим самым близким другом. Он просто был. В один момент его не было, а в следующий он уже вращался вокруг моей жизни, как вторая луна. Он переехал три года назад, наверное, сразу после окончания школы, но мы никогда не говорили о хобби, о днях рождения или о чем-то еще, что обычные люди обсуждают, чтобы чувствовать себя менее одинокими. Нам было достаточно того, что мы жили под одной крышей с моим отцом. Травмы сближают быстрее, чем время.

И теперь, после сегодняшнего дня, я, скорее всего, больше никогда его не увижу.

Мое сердце сжимается, когда рядом со мной отец резко раскрывает газету, будто телефонов и социальных сетей не существует. Каждые пару секунд он прочищает горло и поправляет галстук правой рукой, той самой, на которой татуировки, которые говорят всему миру, кто он на самом деле такой, если у кого-то достаточно привилегий понимать, что означают руны на каждом из пяти его кровожадных пальцев.

Даже для случайного наблюдателя эти знаки выглядят мрачно и зловеще. Потому что, конечно же, так и есть. Ему нравится внимание.

В конце концов, я знаю, какой руке принадлежат эти татуировки. Руке власти, террора и силы. Интересно, что говорит обо мне тот факт, что первые мои мечты были о том, чтобы отрубить ему пальцы.

Лишить его гордости и радости. Один за другим.

Я снова вздыхаю и смотрю в окно, ныряя рукой в карман, чтобы схватить лежащий в нем листок бумаги, сжимая его все сильнее и сильнее.

Мы лавируем в потоке машин. Кажется, едем все быстрее и быстрее. Слишком быстро. Интересно, было бы лучше, если бы мы попали в аварию. Изменило бы это хоть что-то? Вряд ли.

Легенды не умирают.

И именно легендой и является моя семья.

Я знаю, кто мы. Я знаю нашу кровь. В мою голову это вдалбливали с рождения. Поэтому я также знаю, что мой отец никогда не сдастся. Не тогда, когда я единственный человек, который может дать ему то, что он хочет.

Факт, который он, я знаю, ненавидит, ведь мой отец ни терпелив, ни добр, и необходимость уступить хоть каплю контроля, положиться на кого-то другого, чтобы достичь своей цели — для него сущий ад.

Я улыбаюсь этой мысли. Может быть, я не единственная, кто в ярости от такого исхода. Может быть, это мой подарок на день рождения — то, что я ему нужна.

Я с позором принимаю его.

Я отодвигаю в сторону ярость от того, что он готов рискнуть моей жизнью ради того, чтобы вернуть то, что у нас отняли, то, что они у нас украли, и цепляюсь за эту одну глупую мысль. Что я нужна самому Одину.

До прошлого года он даже не знал, где Эриксоны хранят Мьёльнир. Вот тогда я и стала последней шахматной фигурой, и его единственным вариантом. Он нуждается во мне. Но не в людях, которых я люблю, поэтому я и сижу в этой машине.

— У тебя ровно одна неделя. Это все время, что у нас осталось. — Наконец заговорил отец, его голос был низким, хриплым рычанием, окрашенным гневом.

Я не вздрагиваю. Внешне. Но внутри? Там бушует буря.

— Я поняла.

Я не свожу глаз с дождя, наблюдая, как он стекает по стеклу в хаотичных узорах. Это единственная постоянная вещь в жизни, погрязшей в хаосе. Вода бьет неустанно, беспощадно, но она прекратится, у нее будет конец. Все имеет конец.

Машина поднимается по крутой горной дороге, увозя нас глубже в сердце вечнозеленого леса. Отец когда-то рассказывал мне истории о лесах и холоде, который царит в них, всегда предупреждая, что ранний мороз никогда не означает начало чего-то, а только мучительный конец, что это значит, что Боги пробуждаются, вопя о мести.

Я дрожу и пытаюсь держать руки на коленях, делая успокаивающий вдох. У меня наконец появилась цель, насколько бы дьявольской она ни была, и я не могу провалиться. Я смотрю на высокие сосны, на суровый ландшафт, окутанный жутким туманом. Но даже сквозь проливной дождь сказочный туман витает между деревьями, переплетаясь с зеленым мхом и инеем, и я понимаю: здесь красиво. Спокойно.

По крайней мере лучше, чем в Белвью.

Я ненавижу грязь и суету города. Еще больше я ненавижу то, что значит там моя фамилия.

Лес становится гуще, когда мы приближаемся к озеру Стивенс, где живут Эриксоны, семья, вокруг которой я буду вынуждена вращаться в Эндире, поскольку они основали университет, который станет моей новой тюрьмой.

И, конечно, их старший сын, Арик, тоже будет там. Потому что мало того, что он единственный, кто знает, где находится молот Тора. Нет, моя жизнь, это богами проклятая мыльная опера: с семейной драмой, планами мести и даже бывшим женихом.

Если можно считать помолвкой то, что длилось едва ли полдня.

От одной мысли об Арике у меня скручивает живот. Прошло много лет, но мысль о том, что я увижу его снова, все еще вызывает у меня тяжесть в груди. Избежать его будет невозможно. Придется притвориться, что его не существует.

Мы останавливаемся на красный свет светофора в Эверетте.

Отец недовольно ворчит, будто этот светофор намеренно замедляет наше путешествие, будто он имеет какую-то заинтересованность в этой игре. Он никак не поймет, что мир больше не работает по его древним часам Rolex.

Рядом с нами останавливается черный Land Rover Defender с ревущим двигателем, и я завидую мощности, удерживаемой лишь педалью газа. Окна опущены, и, хотя я едва могу заглянуть внутрь, я понимаю, что громкая музыка раздражает моего отца, так же, как и мускулистая рука, частично высунутая из окна.

Я ухмыляюсь, когда он ерзает на сиденье и тихо ворчит. Эти мелочи.

Я научилась ценить свои маленькие победы, когда могу их найти.

Как только загорается зеленый, машина подрезает нас и уносится вперед. Мы следуем в том же направлении, пока отец начинает свою лекцию об уважении и современной молодежи. Я слышала ее миллион раз. Она не имеет никакого эффекта.

Я понимаю, что мы близко, когда звук складываемой газеты наполняет салон. При каждом хрустящем щелчке бумаги мое тело напрягается.

А потом он поворачивается. Я знаю, это не потому что вижу его движение, а потому что за этим следует мускусный запах земли. Я на секунду зажмуриваюсь и затем поворачиваюсь к нему.

Машина останавливается, но я не осмеливаюсь отвести от него взгляд. Это выглядело бы слишком непокорно, а если я хочу выйти из этой машины, мне нужно показать, что я знаю свое место. Газета лежит забытая на его правом бедре.

Его рука обхватывает голову золотого ворона, украшающего верх его неизменной трости, и он постукивает по ней татуированным большим пальцем, тяжелое золотое кольцо на его руке выбивает настойчивый ритм. Я знаю, что он делает это специально: он хочет привлечь внимание.

Возможно, я одна из немногих в мире, кто знает о силе, которую таит в себе эта трость. Это реликвия нашего мира, скрывающая меч из асгардской стали. Она часть его самого. Она никогда не покидает его.

— Думаю, мне не нужно напоминать тебе, насколько это важно, Рей, — его свободная рука тянется к его украшенной драгоценными камнями, заплетенной белой бороде. С каждым движением его беспокойство явно уменьшается, а мое нарастает.

— Знаешь, я не хотел детей. По крайней мере… — он кривит лицо. — Тебя.

И вот так, мы снова вернулись к тому, что он напоминает мне о моей ценности.

Как бы сильно он ни нуждался во мне, он никогда не забывает напомнить мне о моем месте.

Я — ничто по сравнению с ним.

Как и Лауфей, как и Роуэн, как и любой другой человек в его жизни, я никогда не была достаточно хороша. Я всего лишь его слабый бастард, это его слова, не мои.

— Я понимаю, сэр.

Большинству детей с рождения говорят, что они должны сиять. Мне же с рождения говорили, что я должна оставаться в тени.

Но теперь моя очередь сиять. У меня нет выбора.

Он кивает.

— И все же ты неплохо справилась, несмотря на отчаянные попытки моей жены поощрить противоположное тому, чему учил я. И теперь у тебя есть семь дней. Одна неделя, чтобы доказать, что я ошибался насчет твоей ценности, — он берет меня за подбородок. Мои губы дрожат от этого жеста. Не плачь. Будь стойкой. — Все будут тебя обожать. В конце концов, они не могут поступить иначе, верно?

Он улыбается, но в его улыбке нет ничего, кроме злобы.

Потому что он прав, они будут меня обожать, у них нет другого выбора. Их притягивает мой Эфирный Зов. Своего рода очарование, древнее, как кровь в моих венах. Люди не выбирают замечать меня. Они просто замечают.

Вполне уместно сказать, что единственный подарок, который мой отец когда-либо дал мне, — это проклятие.

— Спасибо, — шепчу я, снова себя ненавидя. — За честь служить вам.

Его ноздри раздуваются. Он наклоняется и шепчет мне в ухо:

— Ты забыла последнюю часть.

Я не дрожу.

Не кричу.

Я онемела.

Я облизываю губы и говорю:

— Отец Один.

— Хорошая девочка. А теперь иди на охоту.

Когда мы останавливаемся перед школой, отец не тянется к ручке. Он как всегда ждет, пока Роуэн откроет ему дверь. Шофер. Охранник. Питомец. Какую бы роль ему ни отвели сегодня.

Я поправляю свое длинное черное пальто и надеваю черные солнцезащитные очки Celine, будто они единственная броня, которая мне нужна, чтобы войти в лагерь врага.

Знаменитая семья Эриксонов оставила свой след по всему кампусу. У них даже есть семейная скульптура перед студенческим центром, изображенная на брошюре, которая пришла вместе с моим письмом о зачислении. Основатель, Сигурд, обнимающий обоих своих внуков, Арика и Рива, которые с обожанием смотрят на лучезарную улыбку своего деда.

С младшим братом, Ривом, я встречалась несколько раз за эти годы на разных светских мероприятиях. Достаточно раз, чтобы понять, что я лучше прыгну с обрыва, чем буду притворяться, будто мы можем быть друзьями.

А вот его старший брат, Арик, не утруждал себя притворством.

Он редко говорил, если его не заставляли, а если и говорил, то это было лишь ворчание или резкий взгляд, призванный разбить на кусочки всю твою уверенность в себе.

За исключением того единственного раза.

Момента, который я давно убедила себя не считать. Сбой. Слабость. То, чего я не могла себе позволить тогда и уж точно не могу позволить сейчас.

Они противоположности. Рив говорит, пока ты не начнешь умолять его заткнуться. А Арика будто даже не существует в комнате, пока ты не понимаешь, что не можешь перестать гадать, каким будет его голос, произносящий твое имя.

И еще у него болезненно красивое лицо.

Линия челюсти словно высечена из гранита. Темные волнистые волосы, такие, какие стилисты пытаются воссоздать для рекламы одеколонов. Только у него они просто падают на лоб, без каких-либо усилий, и выглядят небрежно и дорого.

— Слушай меня внимательно, Рей, — отец не повышает голос. — Найди молот или не возвращайся.

— Я поняла, — говорю я, кивая. Я готова сказать что угодно, чтобы поскорее закончить это прощание.

Он потратил всю ночь, вбивая мне в голову план:

Найди молот.

Убей любого, кто встанет на пути.

Принеси его домой.

Он заставил это звучать до болезненного просто. И, возможно, так оно и будет, потому что я выросла, точно зная, кто мы такие.

А Эриксоны нет.

Они инстинктивно цеплялись за власть, десятилетиями кружили вокруг моей семьи, так и не поняв почему. Насколько они знали, все дело было в бизнесе, территориальных конфликтах, унаследованном богатстве, разорванных союзах.

Но правда была древнее. Окровавленнее. Божественнее.

Последним действием Одина в конце войны между Богами и Великанами было не завоевание. Это было стирание.

Он стер им воспоминания.

Всем.

Кроме себя, разумеется.

И нескольких, которым нужно было помнить.

Роуэн.

Лауфей.

Или тех, кто, как я, был удостоен этого знания самим Одином.

Для нас правда — это поводок.

Один никогда не дает нам забыть, кто мы такие, он просто дразнит нас свободой, как обещанием, которое никогда не собирается выполнять.

— Если ты этого не сделаешь, пострадаешь не только ты, — он протягивает руку и поправляет ремешок синего рюкзака, который дал мне этим утром и который лежит между нами на сиденье. — Здесь все, что тебе потребуется. Внимательно изучи информацию и запомни, кто пострадает, если ты не справишься.

Горло сжимается, и все, что я могу сделать — просто кивнуть.

Если Арик встанет у меня на пути, он даже не поймет, как ему между ребер войдет нож, пока не станет слишком поздно. Пока я не заберу у него все.

Я сделаю это, потому что мой отец прав. Он всегда прав, когда речь идет о мире и наших врагах в нем.

Может, в глубине души я не так сильно отличаюсь от человека, что породил меня — безжалостная, готовая на все, чтобы получить желаемое.

На мгновение стыд сжимает мне горло, а за ним, как всегда, следует сожаление, но я смогу это сделать.

Я должна.

Я сжимаю записку Лауфей в руке до тех пор, пока не начинают ныть пальцы, а затем убираю ее обратно в карман. Сейчас не время расклеиваться. Я снова и снова повторяю себе, что у меня есть задача, и я должна сосредоточиться только на ней. Потому что отступать уже нельзя.

Как по команде, Роуэн открывает дверь машины.

— Хорошая девочка, — повторяет отец и выходит из машины.

Я беру рюкзак, но Роуэн уже рядом, открывает мою дверь и выхватывает рюкзак из руки так, словно тот ничего не весит. Его взгляд встречается с моим всего на долю секунды, но этого достаточно. Достаточно, чтобы увидеть смирение. Стыд. Тихое поражение, которое не кричит, оно просто сидит в груди и гниет.

Я все равно улыбаюсь ему. Лживой улыбкой. Все нормально. Все замечательно.

Отец как-то сказал мне, что семья Роуэна служит нашей уже несколько поколений, будто это делает ее благородной. Будто унаследованные цепи — это какое-то наследие. Тогда мы гуляли по пляжу, волны бились о берег, и я спросила, как долго продлится их наказание.

Он наклонился, зачерпнул горсть песка и сказал:

— Когда это исчезнет.

— Из твоей руки? — спросила я.

— Из мира.

И на этом все. Пожизненный приговор без права на апелляцию. Верность, высеченная на кости.

Он отряхнул ладонь о брюки и ушел, резкими, намеренными движениями вонзая свою трость в мокрый песок при каждом шаге, будто хотел, чтобы пляж это запомнил.

И на этом все. Разговор закончился.

В тот момент я поняла, что, то же самое ждет и меня, и Лауфей, и всех из круга моего отца. Мы никогда не освободимся от него, пока он сам не решит нас освободить.

А Роуэн? Он просто принимает это как свою судьбу, потому что считает, что потерпел неудачу, и у него есть шрамы, доказывающие это.

По историям, которые мне рассказывали с детства, я знала, что так было не всегда. Когда все пошло не так? Когда все стало сводиться к тому, у кого больше власти? Больше богатств? Когда наш мир стал таким прогнившим? Я никогда не спрашивала.

Я думаю, что больше не боюсь ответа. Не совсем. Сейчас меня пугает осознание того, что это не имеет значения. Не после всего, что произошло. Правда никого не спасет. И уж точно не меня.

Роуэн уже стоит у открытого багажника и ждет. Я иду к нему, шаги слишком ровные, дыхание слишком спокойное.

Другие машины начинают подъезжать к парковке. Некоторые родители со слезами на щеках, другие возятся с багажом и вяло обнимают своих детей. Все это слишком громко, слишком обыденно. Наверное, именно поэтому отец внезапно наклоняется вперед и обнимает меня за плечи, будто играет в человека.

Я замираю. Его тепло прижимается ко мне, чуждое и нежелательное. Будто на меня надели чужую кожу.

Одно похлопывание по спине. И он отстраняется, показывая ту самую белозубую улыбку, которая никогда не касается его глаз.

— Я постараюсь скучать по тебе, дочь.

Вот это уже больше похоже на проводы в колледж, которые я ожидала от отца Одина.

Без лишних слов он поворачивается и садится обратно в машину. Дверь закрывается с мягким щелчком, но он звучит как смертный приговор. Окончательный. Я чувствую, как он оседает в моей груди.

Роуэн вынимает остальные мои сумки и большой чемодан из багажника, даже не глядя на меня. На самом деле, не глядя ни на что.

Когда мы выходим на тротуар, окно опускается ровно настолько, чтобы отец мог сказать:

— Тик-так, Роуэн.

А затем стекло снова скользит вверх.

— Береги себя, — говорю я Роуэну, когда он ставит мой багаж на землю. Я не могу сдержать дрожь в голосе и чувство, что иду в пустую могилу, которую выкопал для меня отец. — Тут наши пути расходятся. Выживи. Не пиши мне.

Мне противно быть жестокой с ним, но легче разорвать все связи сейчас, пока я не оказалась втянута слишком глубоко. Я знаю себя. Я захочу утащить его с собой в пучину, и в момент слабости, величайшего греха этой семьи, попрошу его спасти меня.

А Роуэн спасет. Он всегда спасает. А потом заплатит за это, как и в прошлый раз. Когда у него отняли все.

Роуэн проводит пальцами по шрамам вдоль правой руки. И хотя он не отвечает, я вижу, чего ему стоит его молчание, по тому, как он сжимает челюсть. Я смотрю на его шрамы. Хотя я и не могу представить, через что он прошел, я понимаю достаточно, чтобы знать, что он отдал все и лишился самого ценного, что делало его им.

Это все, чем он был готов поделиться. Я знаю лишь, что чувство вины, которое он испытывает, должно быть огромным, раз он работает на моего отца, и не убил его во сне.

Сердце сжимается, когда Роуэн бледнеет, осознавая, что он натворил. Его светлые волосы колышутся на ветру, а глаза встречаются с моими. Он безупречно красив и является идеальным примером того, как выглядит настоящая самоотверженность. Он отдал себя нашей семье на всю жизнь, но до сих пор не рассказал мне, чем мой отец заслужил такую преданность.

Глаза мгновенно обжигают слезы.

Он всегда был моим якорем. А теперь… я вынуждена заставить его жить жизнью, в которой мы больше не можем полагаться друг на друга.

Его взгляд прикован к синей сумке, полной секретов моего отца. Я знаю, о чем он думает. Беги. Беги прочь. Но такого варианта нет. Мой отец, его… люди, они безжалостны. Беспощадны.

А еще есть моя мачеха.

Я боюсь, что отец сейчас потребует объяснений почему мы так долго, поэтому быстро хватаю сумку с тротуара и ручку чемодана. Я киваю Роуэну. Это все, что могу сделать.

— Было здорово.

Было грустно.

На самом деле, это был седьмой круг ада, и теперь я вхожу в другой круг без него рядом.

Его глаза такие большие, что кажется, будто они поглотят меня целиком.

— Ты ведь вернешься. Правда?

Впервые с того дня, как отец отвел меня в сторону пару недель назад, мне хочется плакать. Я чувствовала себя почти счастливой, готовясь поступить в Сиэтлский университет на факультет психологии. Впервые я позволила себе испытывать волнение по поводу нового начала, по поводу возможности стать по-настоящему свободной. От него, от жестоких занятий, боевых тренировок, бесконечных требований, а потом он заставил меня принять внезапное приглашение в Эндир.

Это меня сломало.

Сначала я думала, что последние два года пыток и тренировок, побоев за неудачу, еды за успех, были нужны, чтобы наказать меня за то, что меня отверг Эриксон. Что мое унижение потребовало искупления. Что даже проклятие Эфирного Зова было дано затем, чтобы отец больше никогда не испытывал позора от того, что кто-то отверг меня. Как же я ошибалась, во всем.

Но теперь эти мысли бесполезны. Я здесь, и у меня есть работа, которую нужно выполнить.

Я собираю остатки сил, чтобы говорить бодрым тоном и дарю Роуэну слабую улыбку.

— Конечно. Я бы никогда не бросила своего лучшего друга.

Роуэн не улыбается в ответ.

— Тогда увидимся на той стороне, да?

Я не дура, и он тоже.

Он знает о рисках и имеет шрамы, показывающие, что происходит, когда все идет не по плану.

Я с трудом выдавливаю из себя следующие слова.

— На той стороне. Я слышала, что там не так уж плохо.

Смерть, возможно, единственный выход для нас обоих.

Он сглатывает, а потом широко и убедительно улыбается.

— По крайней мере, там, наверняка, есть жирная картошка фри, от которой можно схватить инфаркт.

Боже, что бы я отдала, чтобы сидеть рядом с ним во время поездки сюда, слушать его сухие шутки и избавиться от всех своих страхов. Честно говоря, просто посидеть рядом с ним помогло бы мне почувствовать себя лучше.

— Я люблю картошку фри, — наконец говорю я.

— Я позабочусь, чтобы она была особенно хрустящей, когда мы снова увидимся.

Я разглаживаю невидимую складку на кашемировом свитере, отчаянно пытаясь растянуть этот момент до предела. Единственные слова, которые остались, — «удачи» и «не умирай», но удача никогда не была моей, а ранняя смерть — самый вероятный исход для нас обоих.

— Ты будешь скучать по мне, — наконец говорю я.

Роуэн поднимает руку, но тут же опускает, сжимая пальцы в кулак у своего бока, как будто он хочет коснуться моего лица, но знает, что не должен.

— Ты же знаешь, что буду, потому что я нетерпеливый.

— Разве мы не все такие? — дразню я.

Звучит гудок, от которого мы оба вздрагиваем. Тот факт, что мой отец потянулся вперед и сам нажал на сигнал означает, что он более чем раздражен.

Роуэн наклоняет голову.

— На той стороне, где нет войны. — Он поднимает руку к правой стороне лица, затем опускает ее по щеке, пока не касается груди, переворачивая ее в древнем жесте посвящения богам. — Нет войны с ними.

У меня пересыхает во рту, и я шепчу:

— Лишь жизнь для нас.

— Лишь жизнь, — шепчет он. — Удачной охоты, дочь…

Я качаю головой.

Мне не нужны его проклятия, брошенные в мир. Не думаю, что смогу вынести их тяжесть. И без них все кажется тяжелым. И без них все кажется неправильным.

Может быть, потому что так и есть.

— Все будет хорошо, — говорю я.

Ненавижу, что теперь так легко лгу.

Еще больше ненавижу, что на самом деле хочу верить в эту ложь.

Челюсть ноет от того, как сильно я ее сжимаю, и я провожу рукой по однодневной щетине, будто этим могу стереть напряжение. Мне бы стоило пойти на пробежку. Принять душ. Побриться. Сделать вид, что я готов к натиску новых и возвращающихся студентов, которые вот-вот заполнят кампус.

Но я остаюсь на месте.

Я стою у этого окна и смотрю вниз на круг перед воротами Эндира, достаточно долго, чтобы от моего дыхания запотело стекло.

Смотрю. Жду.

Ее.

Последнего человека, которого я хотел бы увидеть снова.

Два года назад, в тот день на пляже, я совершил ошибку, проявив к ней доброту. Она сразу пошла к своему отцу. И к концу недели мои родители были мертвы.

Я надеялся, что она сгниет в аду.

Когда я увидел ее имя в списке поступивших на прошлой неделе, я застыл. Мой брат, Рив, читал список через мое плечо, и я понял, что он тоже увидел ее имя, потому что он отступил на пару шагов, будто я собирался что-то швырнуть.

Что только еще сильнее меня разозлило. Я не склонен к насилию. Обычно.

Мой дед — хитрый ублюдок. В этом кампусе ничего не происходит без его ведома. Так что, если она приезжает сюда, значит, он это позволил. Он хотел, чтобы это произошло. Вопрос только в том, почему?

Я опираюсь рукой на оконную раму и продолжаю ждать. Нет смысла давить на старика, он даст ответы только тогда, когда они будут служить его целям. Сейчас мне нужно было лишь одно, один взгляд на женщину, виновную в том, что моя семья разлетелась на куски. Один взгляд, чтобы подтвердить, что я не чувствую к ней абсолютно ничего, кроме ненависти.

И затем, словно я сам ее вызвал, в окне виднеется длинная черная машина, которая плавно остановилась. Из нее выходит Рей Стьерне, и дождь блестит на ее темных волосах.

Я успеваю только мельком взглянуть на нее, прежде чем она отворачивается от меня, но этого достаточно.

В последний раз, когда я ее видел, у нее были дикие темные локоны, рваные джинсы и большая толстовка Нью-Йоркского университета с горчичным пятном на рукаве. Странно, какие вещи запоминаются.

Сейчас? Все по-другому. Гладкий пучок, волосы стянуты так туго, что выглядит болезненно. Широкие темные очки. Губы сжаты в линию, от чего она кажется высеченной изо льда. Длинное черное пальто, темные широкие джинсы, массивные ботинки, мягкий серый свитер. Каждая деталь продумана, рассчитана.

Я выдыхаю, напряжение в челюсти ослабевает впервые за более чем неделю. Такую версию ее будет легко ненавидеть.

Я продолжаю смотреть, как захлопывается багажник, как Рей и ее отец обнимаются, прежде чем он возвращается в машину. Потом она и ее водитель подходят к тротуару. Слишком близко.

Я поднимаю руку и снова вытираю запотевшее стекло, представляя, что слышу ее голос в воздухе, доносящийся через окно второго этажа. Хотя мы не виделись много лет, я никогда не забуду голос Рей.

Он совершенно противоречив: мягкий и воздушный, когда не должен быть таким, и чрезвычайно резкий, когда это необходимо. Такой голос пронзает тебя, как нож, разрезая на куски, но заставляя тебя быть благодарным за боль, пока ты не осознаешь, что уже слишком поздно и ты истекаешь кровью.

Я вздрагиваю. Возможно, я не переживу этот семестр.

Я даже не знаю, зачем продолжаю наблюдать за ними. Мне не должно быть дела, и его действительно нет. Просто я любопытен.

С этой высоты она выглядит меньше, чем я помню. Почти хрупкой.

Она стоит, чуть отвернувшись от водителя, как будто уже наполовину ушла. Он что-то говорит, но она не смеется. И не улыбается. Просто один раз кивает и держит руки в карманах пальто.

Другие студенты начинают прибывать, родители тащат чемоданы, слишком долго обнимают, смеются и делают семейные фото на телефоны. Но она движется не так, как они. Не несет в себе того неловкого, широко раскрытого удивления, что у всех остальных. Она собрана. Неподвижна. Как будто идет на похороны, а не на свой первый день в колледже.

Водитель делает шаг. Она не вздрагивает. Но и не приближается.

Вместо этого она чуть приподнимает голову, оглядывая здания. Ее взгляд не достигает этого окна, но я все равно делаю шаг назад.

Не потому, что прячусь.

Просто из привычки.

Все в ее позе такое же, как я помню, настороженное, целенаправленное, почти жестокое. Она — монстр, одетый как ангел.

Я не смотрю на Рей, когда она проходит мимо. Отец всегда говорил мне не смотреть на бури, особенно на те, что носят человеческое лицо.

Я понял это слишком поздно.

В прошлый раз, когда я проигнорировал предупреждающие знаки, это стоило мне всего. Мои родители теперь лишь воспоминания, развеянные пеплом и тишиной.

И человек, ответственный за эту тишину, воспитал ее.

Я выдыхаю, долго и медленно, пока мои плечи не расслабляются, затем смотрю на телефон. Это только первый день, а она уже так сильно на меня действует. Может, она будет игнорировать меня так же, как я собираюсь игнорировать ее.

Почему, черт возьми, она в Эндире? Именно она? Дочь антихриста?

Я ненавижу ее отца.

Я ненавижу ее.

Я презираю все, что олицетворяет их семья, и все, что они сделали, чтобы навредить моей. Разве они сделали недостаточно? Теперь они должны вторгнуться в единственный покой, что у меня остался?

Она поворачивается, и солнечный свет, пробившийся из-за облака позади нее, окутывает ее неземным сиянием. Она поднимает взгляд и в мгновение ока смотрит прямо на меня. Прямо сквозь меня. Но нет, я уже сделал шаг назад. Она не может меня увидеть.

Я буду держаться от нее подальше и молиться, чтобы она поступила так же. Я много работал, чтобы обрести покой, который дает мне это место. И я не собираюсь сдаваться сейчас.

Одно можно сказать наверняка. Рей Стьерне может сгореть в аду.

И, возможно, так и будет.

Если я буду держаться на расстоянии. Если смогу сохранять контроль.

Хотя, судя по тому, как бешено колотится мое сердце, будто уже знает, что приближается, ни одно из этих «если» сейчас не кажется вероятным.

Отцовская машина исчезает вдалеке, но я не оглядываюсь. Я держу глаза закрытыми, чтобы сосредоточиться. Я готова к этому. Воздух меняется, едва заметно, но неоспоримо, и я чувствую напряжение под самой поверхностью. Грядет буря.

Я открываю глаза, когда мимо проходит группа студентов. Мне нужно поспешить, пока не пошел дождь. Подхватив сумки, я направляюсь к общежитиям. Колеса чемодана издают мерзкий, скрипучий звук, будто он также хочет быть здесь, как и я. В этот момент поднимается ветер, опуская пряди волос мне на лицо. Озеро слева от меня не рябит. Оно вообще не двигается.

Я веду взглядом вдоль береговой линии и наконец замечаю здания кампуса. Действительно вижу их, и увиденное не принадлежит этому миру.

Кампус Эндира возвышается над ландшафтом, будто его никогда не строили, а просто откопали. Это смесь построек восьмидесятых, разбросанных среди более старых зданий, возраст которых невозможно определить. Большинство сомнительных зданий высечены из какого-то неведомого черного камня, гладкого от возраста и мифов, который, по слухам, был последним, что создали Боги или Великаны, прежде чем мир разорвался на части. За ними возвышаются горы, огромные, непоколебимые, словно стражи, охраняющие что-то слишком древнее, чтобы иметь название, и слишком опасное, чтобы быть забытым.

Отец говорит, что самое старое сооружение не поддается радиоуглеродному датированию, но, учитывая источник, я отношу это к разряду «возможно правда, возможно пропаганда». Так или иначе, это не важно. Это место выглядит настолько древним, что у меня мурашки бегут по коже.

Это не обычный кампус.

И большинство студентов, что идут по нему, тоже не обычные, даже если сами так думают.

Некоторые, как Арик, находятся здесь по причинам, которым они никогда не поймут. Остальные? В основном, это люди с трастовыми фондами, которые притворяются, что не их родословная купила им место в чем-то святом.

Я иду по каменной дорожке с сумками и едва не спотыкаюсь, когда колесо застревает в борозде. Опустив взгляд, вижу, что на одном из маленьких булыжников выгравирован знак, похожий на руну Турисаз. Вау, просто фантастика. Я здесь всего несколько минут, а меня уже встречает руна, символизирующая разрушение.

Отец всегда говорил, что существует двадцать шесть рун, каждая со своими значениями и способностями. Люди, разумеется, знают только о двадцати четырех из них. Но независимо от числа, я не в восторге от того, что столкнулась конкретно с этой.

Мне не нужно напоминание о том, насколько все это опасно.

Я не могу не оглянуться, проверяя, не активировала ли я какую-нибудь ловушку, но нет. Меня встречает лишь очередной прохладный ветерок, обдувающий мою кожу. Слава Богам.

Так будет весь семестр? Я буду все время гадать, что безопасно, а что нет? Всегда оглядываться через плечо, сомневаться во всех и во всем? Я не ожидала, что даже воздух здесь будет другим, но он действительно другой. Отец сказал, что сумка, которую он мне дал, содержит всю информацию, необходимую для выполнения миссии. Но я здесь всего несколько минут, а уже думаю, что он преувеличил.

Может, поэтому он и не ступил на территорию кампуса.

Интересно.

Защищена ли эта школа от него? От нас?

Я обхожу руну и качаю головой. Я не подумала спросить об этом у отца, но теперь вопрос терзает меня. Я крепче сжимаю сумки, тянусь к ручке чемодана и снова начинаю идти к двери общежития. Вокруг полно студентов, улыбающихся под яркими вывесками, приветствующими их в Эндире, как будто это место каким-то образом изменит их жизнь.

Я бы рассмеялась, если бы у меня еще было чувство юмора.

Худощавый рыжеволосый парень натыкается на меня и останавливается, бормоча:

— Ой, прости.

Его взгляд скользит по моему телу сверху вниз. Нет. Только не сегодня.

Я люблю думать, что хорошо умею держать свои эмоции под контролем, так что я лишь наклоняю голову и делаю то, что умею лучше всего — очаровываю его.

— Не переживай. Я сама не смотрела, куда иду.

Его карие глаза расширяются.

— О, эм, да, хорошо. Но мне правда очень жаль. Как тебя зовут? Ты новенькая?

Я улыбаюсь.

— Уверена, мы еще увидимся.

Он хмурится, будто забыл, где находится.

— Да, конечно. Я просто буду осторожнее ходить.

— Это опасный вид спорта.

Он смеется, а затем поворачивается и тут же спотыкается о собственные ноги.

Отец говорит, что это дар, когда люди на мгновение теряют себя в моем присутствии, но мне всегда хочется спросить его, как бы он себя чувствовал, никогда не зная, нравился ли он кому-то по-настоящему. Конечно, он всегда знает. В каком мире к нему могли бы испытывать что-то, кроме страха?

— Уже заводишь друзей? — раздается за моей спиной знакомый голос. — Что дальше? Приютишь щенка, чтобы выглядеть более дружелюбной, только для того, чтобы потом его бросить?

Прекрасно.

Мне даже не нужно оборачиваться.

— Рив.

Брат Арика, принц таблоидов, рожденный для заголовков и с аллергией на ответственность. Типаж парня, который превращает вечеринки в зоны боевых действий и каким-то образом всегда уходит невредимым. Он не опасен в традиционном смысле, ему просто все равно, кто пострадает, пока он развлекается.

Я поворачиваюсь к нему так, будто у меня есть все время в мире. Его светло-каштановые волосы настолько растрепаны, что я невольно задаюсь вопросом, не страдают ли они такой же плохой ориентацией, как и Рив. Его зеленые глаза пристально смотрят на меня, и я не могу не заметить насмешку в изгибе его улыбки. Он вызывает меня на словесную перепалку, я чувствую это всем своим существом.

Он ждет моего ответа, поэтому я подхожу к нему вплотную.

— Бу.

Он тихо смеется.

— Хорошая попытка. Но нет ничего страшнее, чем окончить учебу и устроиться на настоящую работу, — он засовывает руку в передний карман, другой держит iPad, и покачивается на пятках. — И уши у тебя, смотрю, выросли как надо. Поздравляю.

Я качаю головой.

— А ты, к сожалению, так и не вырос из своего рта.

Его улыбка становится только шире, как будто подтверждая мою точку зрения.

— Никто не жаловался.

— Ну, было весело, но мне нужно заселиться. Ориентация начинается завтра. Но было приятно, давай как-нибудь повторим, — я небрежно взмахиваю пальцами и обхожу его, таща свои сумки.

Когда раздается свисток, я останавливаюсь и оборачиваюсь. Да вы издеваетесь.

— Тебе дали чертов свисток?

— Жизнь несправедлива, знаю. Это был единственный способ заставить меня добровольно помогать первокурсникам с переездом, — он снова подносит его к своим полным губам в насмешке.

Я сердито смотрю на него.

— Дуй. Давай, попробуй.

Он сразу убирает свисток.

— Странно. Обычно при таком жарком флирте все бывает наоборот, но ладно, если ты действительно хочешь, чтобы я…

Я стону.

— У меня нет на это времени.

Рив ухмыляется и поднимает свой iPad.

— Тогда давай начнем. Вот ты в списке… Добро пожаловать на первый год обучения, «Рей Стьерне».

Так вот как все будет. Прекрасно.

— Ты произнес мое имя как проклятие.

— Ага.

— Твое не лучше.

— Уверен, что лучше, — он фыркает, затем тыкает пальцем в экран и начинает читать: — В Университете Эндир мы верим, что мир — это раковина наших студентов. Ваш первый год обучения приведет вас так далеко, как вы готовы инвестировать в себя и свое будущее. Обратите внимание на божественную горную гряду, красивый лес, окружающий кампус, величественное озеро Стивенс… — он делает паузу чтобы посмотреть на меня. — Мне действительно нужно читать тебе все это? День и так будет долгим, а зная тебя, это только еще сильнее тебя разозлит.

Ну, по крайней мере, у него есть инстинкт самосохранения.

— Пожалуйста, хватит.

— Оу, — он прижимает руку к груди и подмигивает. — Ты научилась говорить «пожалуйста». Давненько не слышал.

— А ты научился читать. Мы оба повзрослели, добились впечатляющих успехов в жизни. Нет слишком маленьких целей, верно?

— Я когда-нибудь говорил тебе, какая ты очаровательная? Нет? Так вот, я так рад, что твой кровожадный отец вбухал кучу денег, чтобы купить тебе место в Эндире, хотя существует полным-полно школ далеко-далеко от нас, — он театрально вздыхает. — Как жаль, что ты заняла место здесь, а это значит,

что какой-то бедный невинный студент сидит дома и гадает, почему его отличных оценок и волонтерских работ в местном приюте для животных оказалось недостаточно.

Где-то глубоко внутри у меня сжимается желудок. Я никогда раньше об этом не думала. Но я могу лишь ухмыльнуться.

— Жизнь — тяжелая штука. Он спасет щенка и переживет это.

— Ты монстр.

— Я хуже, — я вкладываю всю свою боль в голос, который звучит как рычание. И меня это полностью устраивает.

Он ничего не говорит. Может, молчание и есть его ответ, как будто он действительно знает, каким человеком меня сделал мой отец. Но, конечно, он не знает.

Рив смотрит на внушительное здание, перед которым мы стоим.

— Если ты будешь вести себя хорошо в ближайшие пять минут, я, возможно, помогу тебе отнести эти сумки наверх, — он щелкает пальцами. — И, пока не забыл, мы рекомендуем всем студентам оставлять окна на ночь открытыми. Свежий воздух позволяет многочисленным призракам школы выбираться наружу, чтобы они не причинили тебе вред, — он поглаживает подбородок. — Хм… может, лучше держи окна закрытыми.

Я делаю ровный вдох. Святые Боги, я совсем забыла, каким Рив может быть раздражающим.

— Хорошо, что я не верю в призраков.

Он пожимает плечами, отводя взгляд.

— Ага. Ну, переночуешь здесь, и, может, начнешь.

Мимо нас пробегает спортивного вида парень с теплой смуглой кожей в толстовке Эндира, похлопывая Рива по плечу в знак приветствия.

— Вечеринка началась.

— Не пропущу, — отвечает Рив, поднимая ладонь для дай пять, прежде чем парень исчезает в толпе. Вся сцена длится две секунды, но выглядит так, будто Рив проделывал это уже тысячу раз.

Он снова поворачивается ко мне с той же легкой улыбкой, словно его и не отвлекали.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, раздраженная тем, что у него есть друзья и жизнь, а у меня нет.

— Боишься призраков, Рив? — дразню я.

— Опасаюсь, — он кивает, снова встречаясь с моим взглядом. — Наверное, это момент, когда я должен предупредить тебя обо всех правилах для новичков, которые слишком любопытны для своего же блага. Кстати, это касается и тебя.

— Я так и поняла. Ладно, давай послушаем страшные истории. Выговорись и побыстрее. Мне уже скучно.

— Ты правда очаровательна.

— Взаимно.

— Я говорил с сарказмом.

— Взаимно.

Рив закатывает глаза.

— Ладно, слушай внимательно. Правило номер один: не подходи к озеру после полуночи. Звучит странно и суеверно, но было много идиотов, которых подбивали на такие вещи, — он пожимает плечами, будто все, что случилось после, их собственная вина. — Мы не уверены, связано ли это с тем, что озеро настолько темное, что, прыгнув в него, люди теряют ориентацию, но суть в том, что большинство из них не выживают после полуночного купания.

— Здорово, — я неплохо плаваю, но мой страх утонуть практически стопроцентная гарантия, что я не полезу ни в какие жуткие озера.

Он игнорирует меня.

— Идем дальше, правило номер два. Не входи в Зал Ормира без приглашения. По сути, штат объявил его историческим памятником, и мы хотим, чтобы так и оставалось, даже если он страшнее, чем черт знает, что.

— Поняла, страшнее, чем черт, Зал Ормира, записаться на экскурсию, — я киваю. — Разве Ормир — это не второе имя Имира? Первого Великана в скандинавской мифологии?

Я жду, что он вздрогнет или подаст хоть намек, что знает больше, чем должен.

Отец всегда любил рассказывать, что именно он усыпил всех Богов и Великанов, стер им память, чтобы на время прекратить войну, как будто он какой-то спаситель. Но проверить его хвастовство все же стоит, чтобы убедиться, что все действительно ничего не помнят. Я не могу представить, что забуду, кто я и что я такое, хотя, как ни странно, эта мысль согревает мою душу.

— Внимание, Рей. Сегодня мы делимся только полезными фактами, — он снова подмигивает мне, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не пнуть его по голени. — Следующее правило, и я знаю, что тебе, с твоим изысканным воспитанием, будет трудно ему противостоять, но, пожалуйста, не пей воду из озера. Люди говорят, что она обладает магическими свойствами, но это не так. Просто токсичная дрянь. И в каждом случае, когда кто-то пил эту воду, ему приходилось лежать в кататоническом состоянии не менее трех дней, а также обсираться в штаны из-за всех этих бактерий. Ноль из нуля, не рекомендую. Вообще-то, я передумал: пей, маленькая дочь Одина. Я подожду.

Мой позвоночник застывает. На секунду мой желудок пытается залезть в грудь.

Он не может знать, кто мой отец. На самом деле. Он уже прошел мой предыдущий тест…

— Какое отношение имеет то, что я дочь Одина?

Рив моргает один раз. Дважды. Затем фыркает.

— Ты же не собираешься сейчас делать вид, что твой папочка не самый печально известный мафиозный босс на всем Западном побережье? Уверен, он уже отправил сегодня трех парней плавать с бетонными блоками — и это еще до обеда, — он неопределенно машет рукой в воздухе. Не сомневаюсь, ты унаследовала его же… жизнерадостность.

Облегчение накрывает меня так резко, что меня чуть не пошатывает, а из глубины горла вырывается смешок.

— Время покажет, полагаю.

Он громко смеется.

— Можно сказать, я скучал по нашим жизнерадостным разговорам, маленькая мафиозная доченька?

— Эй, у моего отца легальный бизнес, — наглая ложь.

Атмосфера меняется.

Улыбка Рива исчезает так, будто ее никогда и не было, просто маска, надетая для вида. Его поза не меняется, но температура — да. Как будто кто-то резко выключил отопление.

Он наклоняется ко мне и тихо говорит:

— Твои руки пахнут кровью, которую он пролил.

Я не вздрагиваю. Не отвожу взгляда.

— Как и от преступлений твоей семьи, Эриксон, — я поднимаю подбородок. — Ну? Есть еще умные советы, прежде чем ты понесешь эту тяжелую сумку наверх, как хороший мальчик?

— Осталось только одно, — бурчит он.

Он оглядывается, убеждаясь, что никто не слышит, затем снова наклоняется. Его зеленые глаза резко меняются, леденеют, словно иней проступает поверх чего-то, что раньше горело.

— Держись подальше от Арика. Время не сделало сердце более нежным.

Затем он выпрямляется, хватает ручку моего чемодана и без лишних слов тащит его к общежитию.

Я медленно следую за ним, поднимая глаза на здание, высеченное на склоне горы — массивное, затененное, наполовину поглощенное деревьями. Оно не выглядит построенным. Оно выглядит выросшим. Захваченным. Будто оно всегда ждало.

Прямо как я.

Я переступаю порог.

Теперь пути назад нет.

Я наблюдаю за ним. Не вздрагиваю и не реагирую. В конце концов, это именно я собираюсь его уничтожить.

Кроме того, Отец учил меня, что лучше наблюдать, чем вмешиваться, даже если слова Арика пронзили меня насквозь. Никаких следов мягкости от парня, которого я встретила на пляже, парня, который дал мне настоящую надежду на что-то другое. Он бесчувственный. Но чего еще я могла ожидать от Арика, кроме абсолютно душераздирающего холода?

Я заставляю себя улыбнуться.

Показываю зубы.

Он может пытаться запугать меня, но я прекрасно знаю, кто я и на что способна.

— К сожалению, она со мной, — протягивает Рив, даже не поднимая глаз от своего iPad. — Просто заселяю ее. Должная осмотрительность, требования к выпускникам, бла-бла-бла.

Тон Рива полностью контрастирует с предупреждением, которое он дал мне минуту назад. Никакой злости, только скука.

Арик хмыкает и проходит мимо. Черт, он сильный. Но, конечно, он и должен быть таким. Честно говоря, меня уже ничего не должно удивлять в нем.

— Тоже рада тебя видеть, — бросаю я слишком жизнерадостно. Черт. Он уже выбил меня из равновесия.

Разумеется, мы оба понимаем, что должны соблюдать хотя бы видимость вежливости на случай, если кто-то наблюдает за нами, а я уверена, что так оно и есть, даже с попкорном в руках. Кто не заинтересуется двумя наследниками родительских империй? Но мы не разговаривали друг с другом два года, и после всего этого времени я не могу перестать думать, а было ли это вообще? Или я все себе придумала, отчаянно пытаясь найти связь. С кем угодно. Даже с Эриксоном.

Он оборачивается, и его темные, отполированные будто лаком, глаза задерживаются на мне на долю секунды дольше, чем нужно, прежде чем он хрипло произносит:

— Только ты.

Вот оно. Подергивание челюсти. Этот проблеск чего-то сырого под льдом. Ах, всегда приятно напомнить себе, что ты ничто.

Что-то сворачивается внутри груди, острое, холодное и унизительное. Будто меня ударили под дых, а я вынуждена делать вид, что не почувствовала.

Не знаю, почему я вообще надеялась, что Арик будет другим. Он не такой, как я. Он такой, как он. Человек, который беззаботно ранит, пока нож не входит так глубоко, что ты уже даже не можешь закричать.

Знание, что он способен на такую жестокость, только облегчит мне задачу, когда он окажется на другом конце моего клинка. Этот человек заботится только о себе, остальной мир может сгореть. К несчастью для него, я была воспитана так, чтобы справляться с такими как он. Еще один подарок от моего отца.

Тишину нарушает Рив, нарочно громко затаскивая мою сумку в лифт. Я следую за ним, не оглядываясь на Арика.

— Отличный разговор! — бросает Рив своему брату, когда двери лифта начинают закрываться.

У меня в животе что-то предательски замирает. Что совершенно не имеет смысла. Арик только что доказал, какой он козел. И все же…

Одно ясно. Если я собираюсь успешно выполнить задание, мне нужно убить в себе любое проявление эмоций… и неуместное влечение… которое Арик все еще вызывает во мне.

— По крайней мере, его настроение улучшилось, — бормочу я.

Рив меня игнорирует, уткнувшись в iPad.

— Комната 209. И да, мой брат довел искусство мудачества до совершенства. Кроме того, души у него тоже нет, — он постукивает пальцем по экрану. — И, к несчастью для тебя… — он кривит лицо. — Твоя комната соседняя.

— С чем?

Пожалуйста, скажи, что с ванной.

С балконом.

С прачечной.

Мне нужно хотя бы одно место, где я могу побыть в одиночестве.

Рив нажимает кнопку второго этажа и довольно улыбается своему отражению в блестящих дверях лифта.

— С ним.

Напряжение в моих плечах нарастает, пока я жду, когда Рив выйдет из лифта первым. Я сохраняю нейтральное выражение лица, заставляя себя рассматривать окружение так, словно меня действительно интересует оформление коридора.

У меня сжимается желудок.

Сукин сын.

Легенды, которые люди назвали «скандинавскими», украшают стены общежития, как святыня ревизионистской истории… но правда старше самого языка. Это были не мифы. Это были существа. И они не родились из истории, они сами породили истории.

Я едва не ударила кулаком в стену, когда увидела центральную часть всего этого: Отец Один, в сопровождении Тора, величественный и недосягаемый.

Почитаемый.

Уважаемый.

Ах, да. Такой благожелательный. Отец на века.

Мой отец явно приложил к этому руку. Готова поспорить, часть его щедрых «пожертвований» университету ушла именно на эту нелепую инсталляцию. В те времена, когда он все еще был заинтересован в мире с Эриксонами.

Напоминание? Возможно.

Предупреждение? Безусловно.

Это не просто мифология. Это история — наша история.

Лица, украшающие эти стены, принадлежат убийцам, завоевателям, лжецам. Они превратили Великанов в чудовищ, превратили себя в Богов, переписали прошлое, пока даже те, кто его пережил, не начали сомневаться в том, что действительно произошло. В правде, которую мой отец еще не раскрыл мне полностью.

Он говорит, что прошлое слишком болезненно. А я называю это бредом.

Отец хочет, чтобы я помнила о боли, которую он причинит мне, о том, как он ожидает, что я причиню ее тем, кто развязал эту войну.

Меня не должно это удивлять. Каждый мой вздох здесь — еще одно напоминание о том, что поставлено на карту, и о том, что я могу потерять, если не подчинюсь.

С таким же успехом он мог наполнить общежитие запахом крови.

Мои пальцы подрагивают от желания ударить что-нибудь. Вместо этого я сглатываю абсолютную ярость в своей душе.

Рив широко разводит руками.

— Похоже, ты уже заметила, у каждого этажа есть своя тема. Мы выбрали эту после того, как посмотрели тот фильм о…

— Не интересно, — перебиваю я, хотя, если честно, благодарна за отвлечение от тяжести собственной ситуации. — Кроме того, — я тычу пальцем в постер Тора, на котором он выглядит нелепо, с огромным молотом и золотыми косами на спине. — У него были рыжие волосы.

Мы продолжаем идти по коридору. Я указываю на другую картинку и стараюсь не вздрогнуть.

— А Один? Он не сразу потерял глаз. Он добровольно бросил его в Мимисбрунн, Колодец Мимира, в обмен на знание прошлого и настоящего, для счастья мира, — я сглатываю. Ха, правдивая история. «Будущего».

Улыбка Рива меркнет. Всего на секунду. Что я такого сказала?

— Так ты фанат комиксов. Или… Боже, пожалуйста, только не говори, что ты литературовед. Вечеринки с ними самые ужасные.

— То, что некоторые из нас умеют читать, не значит, что мы не умеем веселиться.

— О, литературоведы умеют веселиться, — качает он головой. — Они просто не справляются с алкоголем. Никто так не убивает настроение, как кто-то, цитирующий Йейтса перед тем, как блевануть тебе на ботинки.

Я невольно фыркаю. В другой жизни, возможно, Рив мне бы даже понравился. В его легкомыслии есть что-то почти завидное.

Он поднимает взгляд на изображение Одина на троне, его лицо непроницаемо.

По моей спине пробегает холодок, и не тот, что вызывает благоговение. А тот, который подсказывает тебе бежать, пока бог на стене не решил, что ты его добыча.

— Интересно, — бормочет он.

— Что?

Он пожимает плечами.

— Просто думаю, что, обретя столько мудрости, зная все секреты мира, я бы, наверное, не стал пытаться его спасти.

Глубокое, холодное чувство скручивает мне живот, и мне сразу становится плохо.

— Почему?

— Потому что, — Рив указывает идти дальше. — Знать секреты мира, значит хотеть спасти его от самого себя. Но слишком частое спасение мира, без какой либо отдачи озлобляет тебя. Это все пробуждает тебя и заставляет осознать правду.

— Какую правду?

— Тебе следовало дать ему сгореть.

Рив останавливается перед дверью, на белой табличке которой написано «Рей», и протягивает мне черный пакет.

— Уладь все свои дела. Сегодня, скорее всего, последний день, который будет полностью в твоем распоряжении, — он что-то нажимает на своем iPad и, словно двигаясь по списку, продолжает. — О еде можешь не переживать, все твои приемы пищи оплачены и будут подаваться в столовой, но работает она только до одиннадцати вечера, так что не вздумай завалиться спать и пропустить ужин. Тебе понадобятся силы для первого семестра.

Я чуть не рассмеялась. Я не задержусь здесь настолько, чтобы переживать из-за предстоящего семестра.

— Здесь все по-другому. Увидишь, — Рив окидывает меня взглядом сверху вниз. — Если понадоблюсь, я живу этажом ниже, откуда могу быстро сбежать через парадную дверь, на случай, если мой брат подожжет это место. И еще, если ты застрянешь в здании, я тебя спасать не стану, так что предупреждаю заранее. Ах да, если будешь донимать меня из-за всякой ерунды, я сделаю твою жизнь еще большим адом.

Отличная напутственная речь. Очень вдохновляет.

Я переношу вес с ноги на ногу и слегка подталкиваю его:

— Арик, — говорю я осторожно, вытаскивая ключ-карту из сумки. — Он кажется более злым.

Рив выдыхает так, как будто сам вопрос его утомляет, и наклоняет голову, как будто обдумывает, что сказать.

— Он никогда не злится. Не в том смысле, как ты думаешь, — его пальцы постукивают по iPad. — Со злостью было бы проще. Она громкая. Предсказуемая. Но Арик? Он та тишина, которая идет за тобой по пятам, делая тебя параноиком, заставляя мурашек ползти по коже, — он вздыхает. — Это как спать с одним открытым глазом рядом с хищником, зная, что одно неверное движение, — он пристально смотрит на меня — его разбудит.

Я замираю. Не в силах сделать вдох.

Он быстро добавляет, криво улыбнувшись:

— В любом случае, это довольно страшно — ждать, когда тихий человек сорвется. Я прав?

Я выдавливаю улыбку, открываю дверь 209 и затаскиваю свои сумки внутрь.

— На этой радостной ноте…

Он салютует мне средним пальцем, затем поднимает iPad и прочищает горло, будто собирается перейти на официальный тон:

— Мы в Эндире понимаем, что вы могли выбрать любую университетскую программу. Мы рады, что вы выбрали нас, и обещаем превзойти ваши ожидания в…

Я делаю два шага назад и медленно закрываю дверь прямо перед его носом.

Она закрывается с мягким щелчком.

— Я еще не закончил!

— Да, закончил! — отвечаю я с легкой улыбкой. Он может быть занозой в заднице, но, по крайней мере смешной.

Глубоко вдохнув, я оборачиваюсь, чтобы осмотреть свой новый дом.

Комната обставлена мебелью. Вдоль правой стены тянутся встроенные шкафы, книжные полки и два стола. Окна находятся прямо напротив. Слева расположены кровати. И, судя по тому, что всего по два экземпляра, комната рассчитана на двоих. Не то чтобы мне пришлось делить ее с кем-то, мой отец позаботился бы об этом. Меньше свидетелей и все такое. Однако я не ожидала, что меня поселят прямо рядом с моей целью.

Спасибо, Папа.

Но найти на территории кампуса шестифутового Ледяного Великана не было бы сложной задачей.

А вот подобраться к нему достаточно близко, чтобы выполнить то, зачем я сюда пришла, не потеряв при этом себя?

Вот это могло меня убить.

Мне пришлось уйти. Воздух был пропитан ее запахом так, что даже мне это казалось странным. Блядь, я действительно схожу с ума.

Когда я понимаю, что никого нет, я возвращаюсь в свою комнату, принимаю лекарства, а затем смотрю на свое отражение над раковиной. Мои глаза ясные, но безжизненные. Выглядят нормально.

Я хватаюсь за края раковины и пытаюсь сделать несколько долгих, глубоких вдохов.

Все будет хорошо.

Мне просто нужно выжить, живя с ней по соседству. Смириться с тем, что я буду слышать, как она двигается, дышит, существует, шумит и бесит меня до чертиков.

Я знаю, что стены тонкие.

Так же, как знаю, что наши кровати стоят у одной и той же общей стены.

Несколько дюймов.

Наши тела будут в нескольких дюймах друг от друга, отделенные только древней каменной стеной, которая может рухнуть в любой момент. Боже, надеюсь, землетрясения не будет, не потому что я боюсь умереть под грудой камней, а потому что не хочу провести свои последние секунды, лежа рядом с ней в этой груде обломков.

Она пахнет резко — холодным воздухом и дикими цветами, раздавленными под ногами. Как дождь прямо перед тем, как он начнет идти. Чисто. Разрушительно. Настолько знакомо, что меня это нервирует.

В мою дверь раздается тихий стук.

— Да, — хриплю я.

Рив входит в комнату.

— Итак… будет интересно.

Я выругался и бросил лекарства обратно в ящик.

— Ты так думаешь?

Он косится на ящик, потом на меня.

— Ты в порядке?

Я пожимаю плечами.

— Как всегда.

Нет, я не в порядке. Клянусь, если мой терапевт еще раз скажет мне записывать свои чувства, когда у меня бывают приступы или странные сны, я взорвусь.

По тому, как мой брат прищуривается, я понимаю, что он собирается сказать что-то тупое.

— Ты выглядишь расстроенным, — наконец говорит он.

— Да ну? Правда, Рив? Расстроенным? — я подхожу к окну и устремляю взгляд на горы за озером. Между стеклами образуется иней, отвлекающий меня. — На улице холодно?

— А? — Рив плюхается на мою кровать и откидывается назад. — У тебя ведь есть телефон, знаешь ли. С удобным приложением для прогноза погоды. На улице не холоднее, чем обычно. Все первокурсники сейчас заняты своими обычными странными предвступительными делами, так что в столовой не должно быть особой толкучки, если хочешь взять еды, чтобы успокоить свой гнев. Я слышал, что углеводы творят чудеса.

— Да, ведь картошка фри всегда заставляет меня забыть о своем гневе. Хорошая идея, — огрызаюсь я, потом поворачиваюсь. Делаю глубокий вдох и сажусь в кресло у стола, разворачиваясь к брату. — Прости.

— Извинение? — брови Рива взлетают вверх. — Я польщен. И, к слову, меня тоже бесит то, что она здесь, ясно? Давай просто переживем этот семестр без крови на руках. Люди следят за нами, понимаешь? Так что держи себя в руках насколько возможно, а это значит — избегай ее, как только можешь. А если все-таки столкнешься с ней, постарайся не оторвать ей голову, — он колеблется. — Пожалуйста?

Я хмурюсь.

— Очень заманчиво. В смысле, какого черта она вообще здесь? В колледже, основанном нашей семьей?

Рив проводит рукой по лицу и зевает.

— Я все еще пытаюсь это понять. Суть в том, что она здесь. Ее отец невероятно могущественен, а последнее, что нам нужно, — это плохая репутация для Эндира. Это же семейное наследие, так? Мы будем вести себя хорошо несколько месяцев, ты закончишь учебу, и мы будем свободны. Все просто.

— Да, — бормочу я и провожу руками по волосам. — Пожалуй.

Я вздрагиваю, когда что-то падает по другую сторону стены.

Рей. Я сжимаю руки в кулаки, но поднимаюсь и двигаюсь в сторону звука.

Рив смотрит то на стену, то на меня, то снова на стену.

— Ты точно в порядке?

Я никогда не в порядке, но приятно, что он спрашивает так, будто ответ может быть другим, хотя мы оба знаем, что я уже давно не в порядке.

Очень давно.

Я провожу руками по лицу.

— Да, конечно, как скажешь. Просто пошли отсюда.

Он идет к двери, а я беру телефон с тумбочки.

Я бездумно следую за Ривом из комнаты, позволяя двери закрыться за мной. Сердце начинает биться быстрее обычного, когда я прохожу мимо ее двери, и мы с Ривом заходим в лифт.

Он нажимает кнопку «Вестибюль».

— Я слышал, йога с козами очень расслабляет.

— Заткнись, Рив.

— Что? — он поднимает руки. —  Перестань быть таким враждебным. Козы очень милые! Или, может, кошачье кафе. Можно выпить кофе, сделать домашку и погладить милую кошечку…

— Не заканчивай эту фразу, — бурчу я.

— А ведь неплохое было начало, — он вздыхает. — В любом случае, суть в том, что мы просто должны отвлечь тебя, чтобы ты не зацикливался на ней, — он пытается поймать мой взгляд, но я продолжаю смотреть прямо перед собой. —  Почему ты на ней зациклился? Я имею в виду, мы оба ненавидим ее по понятной причине, но она же всего лишь девушка.

Нет. Она не просто девушка.

И я не могу объяснить, почему так сильно на ней зациклен, кроме того, что когда ей дали шанс сбежать от его контроля, она осталась. Я не могу уважать это. К тому же, в ней есть что-то более глубокое, что-то более зловещее. Мой дед сделал свою работу, как и Рив. Мы знаем все о ее семье и о том, как она росла. Мы знаем, что она опасна, но, похоже, никто другой этого не видит. Может, это и беспокоит меня. Она — источник проблем, но при этом каким-то образом очаровывает всех, кого встречает.

Я настолько погружен в свои мысли, что только когда дохожу до вестибюля, понимаю, что забыл кошелек.

— Уф, — я выталкиваю Рива из лифта. —  Мне нужно взять кошелек. Подожди меня.

— Без проблем, — он салютует мне и бросает взгляд на группу студенток. —  Мне есть чем заняться.

Он такой слащавый бабник, это следовало бы написать у него на одежде, как предупреждение для ни в чем не подозревающих будущих партнерш. Он говорит, что любит любовь. По мне так, он просто любит внимание.

— Да, не сомневаюсь, — двери лифта закрываются.

Я вижу свое отражение в стеклянной панели — вытянутые черты лица, сжатая челюсть, что-то пустое за глазами. Я едва узнаю человека, смотрящего на меня.

Я помню, как впервые приехал в Эндир в первый год обучения. Я никогда не был таким легкомысленным, как мой брат, но по крайней мере я умел улыбаться. Теперь я не могу вспомнить, когда в последний раз мои губы поднимались в улыбке, хотя бы отдаленно напоминавшей радость.

Я опускаю взгляд и жду свой этаж. Аппетит полностью пропал, тревога от ее близости превращает кровь в моих венах в лед.

Вернувшись в свою комнату в общежитии, я быстро отправляю Риву сообщение, что присоединюсь позже, пусть идет без меня.

Я сажусь на край кровати, сжав кулаки на коленях.

Что-то не так.

Не в здании. Не снаружи.

Во мне.

Я чувствую это с момента, как вошел в лифт. С момента, как увидел ее.

Я закрываю глаза, но напряжение не уходит. Оно не только в мышцах. Оно под кожей.

И что бы это ни было…

Оно пробуждается.

Стоит мне остаться одной в комнате, как я засовываю руку в карман джинсов. Пальцы дрожат, когда я вытаскиваю записку Лауфей.

Она помятая и теплая, и мое сердце замирает, когда я разворачиваю бумагу и расправляю ее на столе.

На ней нет слов. Никаких посланий о любви или поддержке, никаких мантр, призывающих держаться.

Только пять рун.

ᚱ ᛞ ᚺ ᛟ ᚦ

Райдо, Дагаз, Хагалаз, Отала и Турисаз.

Турисаз — это руна, которую я увидела на булыжнике недалеко от того места, где Отец Один оставил меня у входа в университет. Та самая, о которую я споткнулась и хотела выругаться.

Что все это значит? Должна быть какая-то связь с моим заданием. Она бы не стала рисковать гневом Одина, чтобы передать мне эту записку без причины.

Звук закрывающейся двери Арика заставляет меня вздрогнуть. Я подхожу к стене и осторожно стучу. Ответное эхо заставляет меня вздрогнуть. Отлично, значит звукоизоляции нет. Мой разум внезапно заполняют всевозможные звуки, которые я могу услышать с другой стороны этой стены, но я быстро отгоняю эти мысли.

Когда раздается легкий стук в дверь, я замираю. Затем забираю записку со стола и запихиваю ее в задний карман джинсов.

Он бы не стал стучать. Или стал?

Не успев все обдумать, я открываю дверь. И там стоит не Арик.

Высокая девушка, очень высокая, с густыми вьющимися каштановыми волосами, кончики которых окрашены в ярко-синий, входит так, будто она здесь хозяйка, с огромной зеленой корзиной на бедре.

Когда я смотрю на ее одежду, мне приходится моргнуть дважды: фланелевые пижамные шорты, покрытые мультяшными курящими кошками, винтажная футболка Metallica, выглядящая так, будто пережила настоящую битву, фиолетовые гольфы до колена и огромные тапки-акулы. Это… слишком.

Ее темно-карие глаза расширяются.

— Пожалуйста, скажи, что ты не жаворонок.

— Я… что?

Она кивает в мою сторону.

— Ну знаешь, ты выглядишь так, будто только сошла с подиума во сколько… В девять утра?

Я бросаю взгляд на свою одежду, внезапно остро осознавая каждую деталь. Черное шерстяное пальто, строгое, с четкими линиями. Под ним — свободный серый свитер Dior, заправленный в джинсы, которые каким-то образом стоят больше, чем аренда жилья у большинства людей. Мои солнечные очки Celine висят на вороте свитера, как знак препинания, а золотая цепочка на шее ловит утренний свет, когда я двигаюсь. Массивные черные ботинки, чистые, но достаточно поношенные, чтобы выглядеть непринужденно, завершают образ.

— Это… просто то, что я ношу, — говорю я, и вслух это звучит с гораздо большей претензией, чем в моей голове.

— Круто. Круто-круто-круто, — кивает она, потом постукивает пальцем по подбородку. — Новая цель в жизни: познакомить тебя с концепцией цвета. Может быть, даже с блестками, если будем достаточно смелыми.

Она улыбается, говоря это, и как ни странно, это не похоже на оскорбление. Кто она вообще такая?

Она ставит подарочную корзину, которую несла, на вторую кровать, полную снеков, энергетиков и, как мне кажется, импортного мороженого, зарытого в сухом льду.

— Для тебя, — говорит она.

— Эм, спасибо.

— Я Зива Моралес. Комната 213 в конце коридора. Официальная приветствующая и знаток закусок на этом этаже. Неофициальная царица сплетен. Ты, должно быть, Рей.

Я моргаю.

— Настолько очевидно?

Она фыркает и плюхается на край моей кровати, будто мы знакомы уже сто лет.

— Да ладно тебе. Была записка. Мафиозная принцесса в 209. Возможно опасна. Определенно сексуальна.

Я поднимаю брови до линии волос.

— Прости?

— Шучу. Но ты знаменита, детка. Слухи разлетелись в ту же секунду, когда твоя фамилия появилась в списке жильцов, — она наклоняется вперед, понижая голос, как заговорщица:

— Твой отец — тот самый Стьерне, да?

Я слегка пожимаю плечами, застигнутая врасплох.

— Мы не говорим об этом.

Зива широко улыбается, ничуть не смущенная.

— Поняла. Только не пырни меня, и все такое. Я очень мягкая под грудью.

Она снова улыбается, на этот раз теплее, и я понимаю, насколько я не привыкла к таким людям, как она. К людям, которые врываются с закусками и смелостью. Роуэн никогда не делал таких вещей. Не потому, что он был не дружелюбен, просто… он был спокойнее. Как спокойная прибойная волна. Зива же, его полная противоположность: фейерверки в небе и блестки, сияющие за ней.

— Так вот, — говорит она, открывая пачку чипсов из корзины и хрустя одним, — ты живешь рядом с Ариком Эриксоном, знаешь ли. Королевская кровь этого кампуса. Чистый секс на, мать его, ножках, — последнюю фразу она произносит певучим голосом, сопровождая ее соответствующим покачиванием головой. — И, к сожалению, недосягаем. Но если ты в настроении пошалить, смело спи с младшим братом. Все остальные так и делают.

Ее темные щеки слегка краснеют от собственной шутки. Я приподнимаю бровь.

— Оу, ну конечно не я, — говорит она, закатывая глаза так, будто я только что обвинила ее в святотатстве. — Пожалуйста. У меня есть стандарты. И календарь, забитый вариантами получше.

Я не могу сдержать удивленный смешок.

— Эмм, спасибо за совет, — говорю я. Но не добавляю, что лучше поплаваю в чане с отходами, чем буду «спать» с Ривом Эриксоном. Думаю, мы обе это понимаем.

— О, у меня куча полезных советов по поводу социальной ситуации в кампусе, — говорит она и подмигивает мне.

Не переводя дыхания, Зива начинает тараторить длиннющий список фактов о школьной иерархии, которые она сочла важными. Кто с кем спит, кто свободен, даже кто любит делиться. Это бесконечная череда имен и сексуальных предпочтений, но я почти ничего не слышу.

Где-то посреди ее спонтанного монолога мне пришла в голову мысль, что, возможно, она ведет себя так дружелюбно, потому что очень восприимчива к моему Эфирному Зову. Поэтому я сознательно перестаю тянуть и слегка толкаю. Не сильно, только чтобы проверить.

Но Зива не останавливается, не моргает, не сбивается ни на одном имени. Она просто продолжает, будто я не воздвигла между нами невидимую стену. Будто то, кто я есть, вообще не имеет значения.

Это до шока приятно.

В конце концов она взмахивает рукой, как бы говоря: «это все, что тебе нужно знать про Эндир», — и встает, смахивая воображаемый мусор со своих шорт с котами и возвращая пакет чипсов обратно в мою корзину.

— В любом случае, у меня смена в кофейном киоске через десять минут. Если хочешь осмотреться и узнать, как здесь обстоят дела с кофеином, я потом покажу тебе, как все устроено.

Она доходит до двери, затем оборачивается:

— Серьезно, Рей, я рада, что ты здесь. Я только что решила, что мы будем лучшими подругами.

— Спасибо? — начинаю я, будто это вопрос, но правда не знаю, что еще сказать. Никто и никогда не предлагал мне дружбу просто так. Без условий. Без цены. А просто вручал, как худи.

Она начинает поворачиваться к коридору, но добавляет:

— Если переживешь вводную ориентацию, найди меня позже. Я покажу тебе, где стоят автоматы, которые не украдут твою душу.

— Спасибо, — говорю я снова, и на этот раз имею в виду именно это.

— Не благодари раньше времени. Подожди, пока не встретишь моего призрака. Она очень территориальная.

И на этом, она уходит.

Я уставилась на теперь уже пустой дверной проем, в легкой растерянности.

Не будучи уверенной, что делать дальше, я вытаскиваю блокнот из синего рюкзака, который дал мне отец. Когда сомневаешься, выбирай войну, наверное.

— Это просто блокнот. Он не кусается, — не знаю, зачем я разговариваю сама с собой, медленно открывая первую страницу.

На ней нарисован Мьёльнир — молот Тора, самое мощное оружие в мире. Я почти ничего не знаю о войне между Богами и Великанами, кроме того, что рассказал Отец, и я не питаю иллюзий, что его версия не является крайне односторонней.

Задолго до того, как слово «скандинавский» вообще появилось, до того, как люди начали высекать Богов в камне, Один был не просто именем. Он был силой. А Мьёльнир был не просто символом, выбитым на кольцах и фамильных гербах, он был приговором, оружием конца. Он означал справедливость, если ты на стороне Одина, и уничтожение, если нет. Великаны, по крайней мере так их называют истории, украли его, но не из жадности или хаоса, как говорят мифы. Они использовали его, чтобы разрушить Биврест, и это изменило все. Биврест был мостом, соединяющим наш мир с их — мерцающей, живой связью между мирами. Между Мидгардом, или Землей, и Асгардом, крепостью Богов. Через Биврест Один контролировал поток силы, людей, памяти и магии.

Но когда он был разрушен, все разбилось на куски. Боги и Великаны оказались заперты по разные стороны, и Один позаботился о том, чтобы те, кто застрял здесь, в плену, больше не помнили войну, приведшую к этому разделению. Используя свою силу, он погрузил всех в сон, чтобы выиграть время. Их воспоминания заперты, и все потому, что великий, благожелательный Отец Один решил стереть историю и переписать ее кровью и золотом.

Он никогда не говорил мне, что это значило для тех, кто оказался заперт в Асгарде. Ему не нравятся вопросы, ответы на которые могут выставить его в невыгодном свете, как правителя, не заботящегося о народе.

Всякий раз, когда я спрашивала отца о Бивресте и о том, почему кто-то вообще захотел его разделить, он просто говорил, что это была ошибка, естественное следствие войны, но всегда казалось, что он что-то недоговаривает. Великаны уже использовали Мьёльнир, чтобы уничтожить Биврест. Прятать его — все равно что показать моему отцу средний палец. Без него он не может вернуться домой и не может восстановить свои силы, ведь они исходят из Асгарда. Единственные люди, которые могут владеть им, те, в чьих жилах течет кровь Одина, или те, кто достоин. А поскольку сам Один теперь олицетворяет зло, остаюсь я. Пока не ясно, достойна ли я, но по крайней мере, во мне течет нужная кровь, чтобы выкрасть его обратно, как только я его найду.

Что еще важнее, почему Великаны спрятали древнее оружие именно в этом месте, и почему Арик единственный, кто знает где оно? Я вспоминаю разбросанные по корпусу руны, которые видела. Они работают как обереги? И если Мьёльнир защищен здесь, значит, моему отцу было нужно, чтобы я попала внутрь, руны мешают ему звать меня по крови? Что-то подавляет его. Или кто-то.

Я вскакиваю с кровати и начинаю ходить взад-вперед. Что-то важное находится прямо передо мной, я знаю это. Мне нужно пройти через это. Шаг за шагом. Меня готовили именно к этому.

Великаны не хотят, чтобы абсолютная власть вернулась к моему отцу. Сокрытие молота означает, они участвовали в войне и по крайней мере сохраняли свои воспоминания достаточно долго, чтобы составить эти планы. Они должны были сделать это после разрушения Бивреста. Потому что они все еще застряли здесь.

Мое сердце замирает в груди, а мысли мчатся, выбирая и исключая причины. Наследие семьи Эриксонов — эта школа. Если она защищена рунами, это может означать, что она защищена еще более древней силой.

Когда я впервые приехала в Эндир, я почувствовала, запах чего-то древнего, тлеющего под университетом, если, конечно, мое воображение не разыгралось. Черт, даже горы вокруг школы кажутся мифическими и безжалостными. Может быть, они спрятали Мьёльнир в ближайшей пещере или глубоко в лесу. Может быть, сближение с Ариком, и завоевание его доверия действительно является ключом к обнаружению Мьёльнира.

Я снова опускаюсь на кровать и пролистываю блокнот.

Переворачиваю страницу с изображением Мьёльнира и провожу пальцем по рисунку. Роуэн рассказывал мне истории о том, как на рукояти молота были вырезаны руны, за которые Тор крепко держался, прежде чем поднять его в небо.

Была ли среди них Турисаз?

Молния освещала не только его глаза, но и молот, окрашивая их в пугающий серебристый цвет, прежде чем он издавал боевой клич берсерков. Его воины собирались вокруг него, выходя из леса, одетые в шкуры животных, которых они принесли в жертву Богам. Берсерки были столь безумны, что вгрызались зубами в собственные щиты, чтобы доказать, что они вообще в них не нуждаются.

Но это было до того, как все рухнуло. До того, как Боги пали. До того, как были потеряны жизни и переписана история. До того, как все, что человечество когда-то знало, было либо стерто, либо искажено до неузнаваемости.

Боги и Великаны, те, кто были преданы, и те, кто предал, превратились в легенды, искаженные временем, полуправдой и пропагандой.

А что, если руны на молоте совпадают с указанными на записке от Лауфей? Является ли записка подсказкой к тому, как найти Мьёльнир? Конечно, все не может быть так просто, и все же это было бы наиболее логично. Она может и не быть моей родной матерью, но она меня вырастила, и одно я знаю до глубины души — это то, что Лауфей умерла бы, чтобы защитить меня.

Я беру ее записку и вкладываю в досье, затем переворачиваю очередную страницу о многочисленных жизнях Мьёльнира. Судя по всему, до кражи он был простым молотом, сделанным из металла и дерева. Но поскольку Мьёльнир — живой, дышащий артефакт, он продолжал меняться от битвы к битве.

Когда Тор уничтожал миры и побеждал своих врагов, Мьёльнир не только принимал разные формы и размеры, он впитывал знания и историю Асгарда. Историю каждой династии, что когда-либо владела им. Роуэн однажды сказал мне, что молот был выкован так, чтобы отвечать только одной династии, династии Одина, но если это правда, то как Великан смог использовать его, чтобы разрушить Биврест? Полуправда и еще больше полуправды.

Я продолжаю листать блокнот. Изображения быстро сменяются от древнего оружия и миров к моей цели.

Арику.

Фотографии на этой странице заставляют меня замереть. Он еще ребенок, с пятнами от травы на джинсах. На одной из них он играет в футбол.

Я не знаю, почему я зацикливаюсь на этом, кроме того, что странно думать о нем как о нормальном маленьком мальчике. На другой фотографии он держит в руке рыбу. Она настолько маленькая, что в ней, наверное, нет ни капли мяса, но он горд собой.

Его улыбка широкая. Яркая. Любой, кто посмотрел бы на эту фотографию, решил бы, что Арик был самым счастливым мальчиком на свете. В том мужчине, которым он является сегодня, нет ни следа того мальчика.

На следующем фото он стоит рядом с Ривом, который одет в выпускную мантию и шапочку. Улыбка Арика уже не такая яркая, поза напряженная. Я сравниваю снимок с теми, что были сделаны раньше. Он даже не похож на того же человека.

Что же изменило его?

Без сомнения, смерть его родителей. От этой мысли у меня неприятно сжимается желудок.

Я пролистываю следующие несколько страниц. В них его расписание, информация о хобби, нынешние любимые книги и фильмы и так далее. Обычная информация. Я уверена, что Сигурд Эриксон, будучи боссом мафии, имеет на меня похожий файл, вероятно, более толстый. На секунду я замираю, размышляя, что еще Арик и его семья могут обо мне знать.

Нет, не стоит об этом думать.

Покачав головой, я продолжаю читать. Арик страдает бессонницей. В этом мы с ним похожи.

Я пробегаю глазами по газетной вырезке о том, как его ударила молния. Я помню это. Один отрицает свою причастность, хотя он и так бы мне не рассказал.

Я переворачиваю страницу. Аллергия на киви?

Хм. Этого я не знала.

Я снова возвращаюсь к фотографиям Арика, его комнаты в общежитии, к схемам дома, в котором он живет с дедушкой. Есть фото его внедорожника, а еще спортзала, в котором он занимается.

У меня сжимается грудь. Досье огромное, в нем бесконечное количество информации об Эндире и Арике, и даже на Рива в нем есть несколько страниц. Ни одна деталь не была слишком незначительной, чтобы ее не включить. И все же, кроме грубого рисунка и пары заметок, почти ничего о возможном местонахождении Мьёльнира нет.

Как будто мой отец хочет, чтобы я боролась, а потом потерпела громкое фиаско.

Почему он не добавил больше информации об предмете, который я должна найти? Украсть? Я понимаю, что его не видели уже целую вечность, но Отец Один стар как само время. Старше самого молота, если на то пошло. Так почему же он не поделился всем, что могло бы помочь мне добиться успеха?

Я снова начинаю лихорадочно листать блокнот, ища записи отца. Страница за страницей о семье Эриксонов.

Но никаких упоминаний о том, что Мьёльнир использовался после разрушения Бивреста. Разумеется, отец уже знал это. Он и составлял это досье. Он угрожал всем, кого я люблю, если я не найду молот.

Необходимо хранить свои секреты ради власти, но тут есть и преднамеренное оставление человека в неведении, хотя его жизнь зависит от успеха.

Но Мьёльнир не был утерян. Так ведь? Никто его не потерял. Это же не ключи от машины. Его специально спрятал тот, кто мог им владеть. Тот, чья родовая линия привлекала древнее оружие, была запомнена им. Точно. Мьёльнир мог помнить…

Мои руки замерли на странице, когда все детали сложились воедино.

Арик точно знает, где он спрятан. Но все забыл.

Сделанное нельзя отменить без Мьёльнира. Отец не может восстановить их воспоминания. Это то, что он скрывал. Вот почему он нуждается во мне. Я здесь не только для того, чтобы украсть Мьёльнир.

Меня выбрали для этой миссии не просто так. В этом есть что-то большее. Разве так не всегда, когда дело касается Одина?

Желчь подступает к горлу. Отец послал меня не потому, что верит, будто я способна на все. Он послал меня, потому что, как и большинство мужчин, которые боятся того, что не могут контролировать, он предпочел, чтобы оружием была женщина, а не тот, кто им владеет.

Именно это он увидел во мне два года назад, задолго до того, как я сама это поняла: солдата, которого он может послать на битву, сохранив свои руки чистыми. И это задание не исключение.

Я никогда не позволяла себе думать о том дне на пляже. Но сейчас он все равно всплывает — ветер, соль и тишина между нами.

Мы с Ариком не должны были оставаться одни.

Остальные вернулись в дом — им надоел песок, они устали от ветра. Но мы остались. Сидя слишком далеко друг от друга, чтобы быть чем-то, и слишком близко, чтобы притворяться, что мы не что-то.

Я помню, как волны разбивались за его спиной. Резкий запах соли в воздухе. И то, что он все время украдкой смотрел на меня, будто я вот-вот исчезну.

— Ты не должен быть таким, как он, — сказала я.

Я не назвала имя отца. Мне не нужно было этого делать.

Арик долго смотрел в сторону. А потом, наконец, тихо сказал:

— Может, я и не хочу быть кем-то другим.

Думаю, именно тогда я коснулась его руки. А может, он моей. Неважно, кто сделал первый шаг. Важно то, что это произошло.

Всего один раз. Но было достаточно.

Его рука была теплой. Моя дрожала.

Я не помню, о чем мы говорили после этого. Я помню только тишину. Такую, которая давит на тебя вещами, к которым ты еще не готов.

Мы не поцеловались. Мы даже не обнялись.

Но между нами что-то произошло, что-то, что напугало нас обоих настолько, что мы решили сделать вид, будто этого никогда не было.

А потом ветер изменился.

Порыв пронесся по берегу, разбрасывая ракушки и песок, как будто что-то выдохнуло из глубин. Воздух упал на десять градусов за одно мгновение.

Позади нас прилив остановился. Замерз. От места, где сидел Арик, по мокрому песку пополз слой инея, тонкий, четкий, как ледяная жилка, извивающаяся к скалам.

В глазах Арика мелькнуло замешательство и, возможно, намек на страх, когда они на секунду вспыхнули белым светом. Он отдернул свою руку, будто обжегся. Или сломался. После этого его руки задрожали. Он смотрел на них, на иней, как на смертный приговор.

— Уходи, — сказал он. Его голос не был жестоким, но был холодным. Окончательным.

Я помню, как уходила, не оглядываясь, не спрашивая, почему море выглядело неправильным или почему мои пальцы онемели.

Тогда я не знала, что мы вызвали.

Но я знаю, что за этим последовал быстрый отказ от помолвки, и, хотя я ожидала, что мой отец разозлится, он был почти… довольным, словно все это было подстроено, и сыграло ему на руку. Ему было плевать, насколько мне было стыдно.

Я думаю о записке Лауфей.

О морозе, созданным Ариком, когда мы держались за руки.

О том, чтобы сблизиться с ним и найти Мьёльнир.

Либо он знает и скрывает это от мира… либо ему понадобится небольшая помощь, чтобы вспомнить.

Я чуть не рассмеялась. Хорошо сыграно, отец. Если Арик знает, кто он, тогда меня просто отправили на растерзание. Он скорее умрет, чем скажет моему отцу хоть слово.

Так что Отец Один рассчитывает на мою способность сломать его, завоевать доверие, внушить преданность, все то, чего у меня едва хватает в собственной семье, не говоря уже о враге.

Я вздыхаю и пытаюсь не швырнуть что-нибудь. Это не поиски, это охота.

А охотники всегда забывают об одном. Рано или поздно на охоту выходит тот, на кого охотились.

На мгновение мне хочется позвонить отцу. И сказать ему, куда он может засунуть Мьёльнир.

Но я не буду.

Ничего не изменилось. Я всегда знала, что это задание, скорее всего, закончится моей смертью. Единственным вопросом было, как я умру. И теперь я знаю: скорее всего, огромный Великан оторвет мне руки от тела.

Если Лауфей уйдет от Одина невредимой, я сочту это победой.

Неважно, кто сломает меня, мой отец или Арик. Боль неизбежна.

Но теперь в груди гулко отзывается более глубокое чувство цели. Впервые в жизни ему действительно кто-то нужен. Ему нужна я.

Еще один звук из комнаты Арика вырывает меня из этого водоворота, но он же и подает мне идею. Если я собираюсь играть в эту игру, то могу начать прямо сейчас.

Посмотрим, что будет, когда я войду прямо в бурю.

Я захлопываю блокнот, и запихиваю телефон в карман вместе с ключ-картой. Потом выхожу в коридор и стучу в его дверь, возможно, слишком агрессивно.

Дверь распахивается, и Арик смотрит на меня сверху вниз.

— Что?

Я улыбаюсь ему сквозь стиснутые зубы.

— Я просто решила представиться заново, раз мы теперь соседи по общежитию. Я не испекла тебе маффины, но у меня есть…

Он начинает закрывать дверь. Но я ставлю ногу перед ней, заставляя его остановиться, и разглядывая его одежду через оставшуюся щель. Он одет в спортивную форму с головы до ног.

— День ног?

— Рей, — мое имя звучит как рычание. Он втягивает меня в свою комнату.

Вау, это было легко. Я поворачиваюсь как раз в тот момент, когда он прижимает меня к стене.

— Слушай внимательно, — шепчет он. С такого близкого расстояния его лицо выглядит словно вышедшее из легенд. Его темные, как земля, глаза почти светятся, когда он рычит на меня.

Я сглатываю, с трудом сопротивляясь притяжению его взгляда.

— Я хороший слушатель.

— Я тебя не люблю, — он улыбается. Однако его голос низкий и смертельно опасный. — Я ненавижу все, что олицетворяет твоя семья. Никогда в жизни я не захочу твоих маффинов или чего-либо еще, что ты можешь приготовить. Я не знаю, зачем ты здесь, и меня бесит, что мне вообще не все равно, — его дыхание ощущается теплом на моей коже, но по позвоночнику все равно пробегает холодок, его голос медленный, намеренный, обжигающий. — Ты ничего не значила для меня тогда и ничего не значишь сейчас. И на всякий случай, если тебе нужна жесткая любовь, ты ничего не значишь и для своего отца.

Его слова бьют, как пощечины. Но я не вздрагиваю. Когда-то мы с ним были на пляже, совсем недолго, пока не узнали о вражде между нашими семьями. Как легко все меняется.

Он проводит рукой по моей щеке.

— Ты всего лишь пешка в его империи, окрашенная кровью невинных. Таких невинных, как мои родители, — он наклоняется ближе и выдыхает мне в ухо. — Мы не друзья.

Все мое тело дрожит, но не от холода.

Я слышала, что его родители погибли много лет назад в автокатастрофе, и у меня чесались пальцы написать ему, как мне жаль. Но эта ярость, с которой он на меня набросился, обвиняя меня, была несправедливой. Я выпаливаю, не думая:

— Называть твоих родителей невинными — смешно, Арик. Твои были не лучше моих. Безжалостные. Холодные. Жаждущие власти. Просто мои оказались в этом лучше.

Его глаза сужаются, и волосы у меня на затылке встают дыбом. Низким голосом он говорит:

— Ты ничего не знаешь о моей семье.

— Возможно. Но я знаю, что ты хочешь быть таким же, как моя, — шепчу я, напоминая ему о том, чем мы поделились на пляже в тот день.

Как будто я вытащила провод из розетки, его бездонные карие глаза стали безжизненными.

Он колеблется, его рот прямо у моей шеи.

— Просто сосредоточься на том, чтобы пережить семестр и избегать меня любой ценой, — с этими словами он отстраняется, открывает дверь, проводит меня через порог и выходит следом.

Он почти бежит к лифту, не давая мне даже перевести дух.

— Хорошо поговорили! — кричу я ему вслед, немного ошеломленная его агрессией и стараясь не чувствовать утрату парня, которого я думала, что знала.

— Прощай, Рей, — рявкает он, когда двери лифта закрываются, разделяя нас.

Если этот придурок ненавидит меня сейчас просто из-за крови в моих венах, крови, о которой я никогда не просила, тогда, возможно, он заслуживает всего, что его ждет. Всего до последней капли.

Начнем с небольшого вторжения в его личную жизнь, раз уж он был так любезен, что оставил свою комнату без присмотра, а затем прилипну к нему так мучительно, что он будет желать себе смерти.

Улыбаясь, я вбегаю в свою комнату, хватаю отмычку, резко открываю дверь и сталкиваюсь лицом к лицу с Ривом, который выходит из лестничной клетки.

— О. Привет, — я делаю вид, что заправляю волосы за ухо, быстро засовывая отмычку в задний карман.

Он смотрит на меня.

Я смотрю на него.

Его брови поднимаются вверх.

— Я просто хотел зайти за Ариком. Он должен был встретиться со мной в столовой, но написал, что найдет меня позже. Ты куда-то собиралась или?..

— В туалет, — выпаливаю я. — Это срочно!

Могла бы придумать что-нибудь получше.

Он медленно кивает с понимающим видом.

— Ну ладно, тогда счастливого… — он не знает, что сказать, потому что его руки неловко переплетаются перед ним. — Времяпровождения.

Я морщусь.

— Мог бы сказать, что и получше.

— Я знаю, — он вздыхает. — А, и еще, на этаже периодически гаснет свет, так что примерно через две минуты поднимется бригада проверить, в чем дело. Если услышишь много громких звуков, это не ограбление. Просто техобслуживание.

Черт.

— О. Хорошо, спасибо. Я бы перепугалась.

— Почему-то я в этом сомневаюсь, но ладно, — он направляется к двери Арика как раз, когда лифт открывается.

Отлично. Техническая бригада уже здесь, а значит, я не могу просто взломать замок Арика средь бела дня. Хорошо, что всегда есть план Б.

Разумеется, план Б мне не нравится, но другого у меня нет.

Я жду в ванной достаточно долго, чтобы Рив понял, что Арика здесь нет, потом возвращаюсь в свою комнату и буравлю взглядом сумку. Ничего страшного. Это должно быть легко. Я подпрыгиваю на месте, стряхивая напряжение, затем разминаю костяшки пальцев. Его нет в комнате. Идеальный момент для небольшой разведки. Понять, как он устроен.

— Ладно. Поехали, — говорю я себе и делаю глубокий вдох. Когда я выглядываю в окно, туман уже поглощает края кампуса, а огражденный въезд пуст. Отлично. Никаких свидетелей. Даже если бы они были, мой Эфирный Зов меня прикрыл бы.

Живот урчит, но я игнорирую его. У меня есть более важные вещи, которыми нужно заняться.

Я быстро переодеваюсь: черные леггинсы, обтягивающий топ, телефон в кармане, коса убрана под капюшон, перчатки на руках, нож из рюкзака отца в ножнах на поясе. Никакой драматичности. Просто броня.

Есть всего две вещи, которых я боюсь: высоты и открытой воды. Но поскольку комната Арика прямо по соседству, все, что мне нужно сделать, — это вылезти из собственного окна, пройти по десятидюймовому карнизу на высоте двух этажей, а затем проникнуть в его комнату. И все это без учета риска упасть и разбиться насмерть.

Никаких проблем.

— Тяжелое утро? — спрашивает он, даже не пытаясь скрыть, что все его внимание привлекает небольшая горка картошки фри, занимающая большую часть моего подноса.

Я сердито смотрю на него. Он только что сказал, что мне нужно держаться от него подальше, и, хотя свободных мест здесь немного, я была уверена, что он скорее сядет на пол, чем напротив меня. Так что же с ним? Он подозревает, что я была в его комнате? Или теперь он играет в свою собственную игру?

Я макаю картошку в кетчуп.

— Просто пытаюсь освоиться.

Его глаза — острые, темные, внимательные — скользят по мне сверху вниз: от балеток до края капюшона худи. Когда они наконец поднимаются и встречаются с моими, тяжесть его взгляда обжигает.

А он еще даже не сел.

Нет, он предпочитает нависать надо мной, как полный идиот.

Все, что делает Арик, рассчитано, даже то, как он на меня смотрит. Это уловка, чтобы продемонстрировать свое превосходство.

— Судя по всему, — бормочет он, а его губы изгибаются в сексуальной ухмылке, которую мне до зуда хочется стереть с его лица, — это может занять некоторое время.

Я заставляю пальцы расслабиться и небрежно роняю картошку обратно на поднос, несмотря на то что сердце готово выскочить из груди. То, насколько он красив, почти жестоко.

Я пожимаю плечами, скрывая свое волнение и учащенное сердцебиение. Выпаливаю первое, что приходит в голову после осмотра его шкафа.

— Я люблю ходить в походы. От них хочется есть.

— Хм, — говорит он, оценивая меня, слегка наклонив голову. — Я тоже. Здесь много троп, но… — он ставит свой поднос рядом с моим и занимает пустой стул, — …ты не похожа на любительницу походов.

— Это почти оскорбление, — я беру еще одну соломку картошки и сую ее в рот. — Хотя и не настолько оскорбительно, как то, что ты сказал раньше.

Он пожимает плечами.

— Если походная обувь впору…

— Так зачем ты здесь, Арик? — спрашиваю я, искренне любопытствуя. — Разве это не ты сказал мне держаться от тебя подальше?

Он снова пожимает плечами.

— Знай своего врага.

— Ах, — говорю я. — Ну ладно. Тогда как проходит твой день, враг? — я наклоняюсь к нему. — Насыщенно?

Его глаза сужаются, а затем полностью закрываются.

— Нет. Я читал.

Лжец.

— Что ты читаешь? — спрашиваю я.

— Эпос о Гильгамеше.

Я стараюсь выглядеть невозмутимой, но, признаюсь, это не то, чего я ожидала. Хотя поэма о бессмертии и обреченных богах, отголосок их мира, вполне может быть тем, что его привлекает.

— Это обязательное чтение? Я еще не успела посмотреть учебный план, со всеми своими походами.

— Чтение никогда не должно быть обязательным, — он откидывается назад, и ткань его черной футболки туго натягивается на груди. Его голос становится тише, и я снова вспоминаю, что его звук может быть таким же гипнотическим, как песня сирены. — Оно должно быть для удовольствия. Не думаешь?

Его взгляд скользит к моему, медленный, намеренный вызов.

Я сглатываю. С трудом. Но не отвечаю.

— Правильная книга может поглотить тебя. Заставить забыть о еде, о сне, — его губы снова трогает ухмылка. — Заставить тебя жаждать еще одну страницу, даже когда ты знаешь, что не должен, — он наклоняется ближе, настолько близко, что мое дыхание сбивается. — Она может быть самой искушающим из всех соблазнов.

Я продолжаю есть, но не потому, что испытываю голод, а потому что, если буду смотреть на него еще, могу сделать что-нибудь безрассудное. То, как он это сказал… Это нечестно.

— Скажи, Рей, — бормочет он, его глаза темные и опасные. — Тебя когда-нибудь разрушала история?

Мое горло сжимается, и я отворачиваюсь только для того, чтобы увидеть Зиву, машущую мне из-за мусорных баков за его спиной. Она с размахом бросает свой поднос, стучит себе по груди и указывает на меня универсальным жестом: «нужно, чтобы я подошла?»

Я молю всех богов Девяти Миров, чтобы она не слышала, как Арик спросил, разрушила ли меня когда-нибудь история.

Арик оглядывается через плечо, его брови резко хмурятся.

— Привет, Зи, — говорит он ровным, холодным голосом. Как будто он уже устал от их общей истории.

— Привет, придурок, — отвечает она, и я давлюсь картошкой.

Если бы Зива уже не объявила нас лучшими подругами раньше, я бы тут же встала на колени и умоляла позволить мне поклоняться ей всю жизнь.

Арик игнорирует нас обеих, берет свой бургер и откусывает огромный кусок.

— Увидимся позже, Рей, — Зива подмигивает мне и выходит из столовой.

— Вижу, ты заводишь друзей так же хорошо, как и я, — говорю я, нарушая тишину.

— Видимо, нет, — отвечает он. — Ты ей нравишься.

Я пожимаю плечами и тянусь за бутылкой кетчупа из подставки с приправами.

— Ты ведешь себя мило. Почему?

— Не привыкай, — он улыбается, и на этот раз в его улыбке нет и тени доброты. — Я не хочу находиться рядом с тобой. Но при этом почему-то не могу держаться подальше, пока не выясню, зачем ты на самом деле здесь. Я знаю, тебе плевать на все, и меньше всего на образование.

Я вынуждаю себя улыбнуться.

— Кто сказал, что мне плевать?

— Я, — он сжимает кулак на столе. — Ты учишь только то, что он тебе говорит. Все это знают. Так в чем же дело? Почему это место вдруг стало таким важным для Стьернесов?

— Ты параноик.

— Эта школа — наследие моей семьи. Единственное, что не запятнано твоей семьей, — он опускает взгляд. — И я не позволю тебе его испортить.

По спине пробегает дрожь, и я тянусь за очередной картофелиной.

— Не могу понять, ты пытаешься меня запугать или соблазнить.

— Ты красивая, — говорит он, поднимаясь. — Но самые красивые игрушки всегда имеют зубы.

— Так я и игрушка, и красивая? — я хлопаю ресницами. Придурок.

Он поднимает руки над головой, как будто разочарован, давая мне возможность увидеть его пресс, прежде чем развернуться и уйти.

Я отказываюсь поддаваться воздействию мышц. Это было бы нелепо и слабо. То, что у меня полностью пересохло во рту, не моя вина. Это из-за погоды.

Значит, он любит заниматься спортом.

Может быть, ходить в походы.

Ненавидит меня, но его ко мне тянет.

Я отодвигаю стул и встаю. Пожалуй, я скоро узнаю, как хорошо он ладит с другими.

Я скорее чувствую, чем вижу, как Рей следует за мной в течение всего остатка дня. У нее что, совсем нет гордости? Я провожу часы в своей комнате, не в силах сосредоточиться, ощущая ее всего в каких-то дюймах, по ту сторону стены. Когда я выхожу, слышу, как ее дверь открывается следом, и она следует за мной, еще до того, как я дохожу до лестницы.

Я теряю ее из виду во время второй пробежки за день, когда сумерки начинают ложиться на лес, как одеяло. Видимо, ее маленькие черные туфли не смогли за мной угнаться. Любит походы, как же.

Но когда я возвращаюсь, она ждет у общежитий. Черт. Правда, она не смотрит на меня. Она качает головой, глядя на студентов, которые идут по тропе, ведущей в лес и вниз к озеру, через древнюю арку.

Этот ритуал смехотворен, и все же люди из года в год в него верят.

Я замечаю неподалеку Рива, прислонившегося к Великанскому красному дереву и наблюдающего, как все первокурсники зажигают свечи и проходят под аркой. Каждый раз, когда кто-то проходит и свеча не гаснет, все ликуют.

Рив поднимает бровь, когда я подхожу.

— Печально, что люди хотят, чтобы это было правдой. Там, наверху, нет Бога, который смотрит на них и выбирает, чья свеча останется зажженной.

Я пожимаю плечами.

— Думаю, им полезно дать возможность немного развлечься, — задумчиво добавляет он. — К тому же большинство из них, скорее всего, и так уже изрядно пьяны.

— Большинство из них пьяны? — Рей. Я узнаю этот голос где угодно. Я стискиваю зубы.

Рив вздыхает.

— Столько разговоров о Боге, а любимица Сатаны показывает свою уродливую мордашку, — он бросает ей улыбку через плечо, смягчая слова. — Тебе что-то нужно, принцесса?

Рей останавливается рядом с нами. Я делаю шаг назад, не из страха, а из необходимости.

Она здесь меньше суток, а я уже чувствую непривычное напряжение в теле. Слишком туго натянутое, будто я не совсем я.

Так было всегда, когда она оказывалась рядом со мной. Я не могу не замечать, как она входит в помещение, и люди начинают двигаться, сами не понимая почему. Они смягчаются. Подстраиваются. Словно сама гравитация выбрала новый центр.

Я всю свою жизнь пытался найти себе место в мире моего деда. Для нее этот мир, кажется, создает это место инстинктивно.

Я не злюсь на нее за это, но вижу все таким, каким оно есть. Она создана, чтобы притягивать людей. Я — чтобы проталкиваться сквозь них.

Если она когда-нибудь намеренно направит эту силу на меня, я не знаю, что со мной станет под ее воздействием. И думаю, она тоже не знает.

Даже если мы оба делаем вид, что ничего не было, я помню настоящую причину, по которой наши семьи оказались на том пляже два года назад. Оба отца называли это перемирием, но на самом деле это была сделка. Ее отец предложил мне немыслимую силу — и ее, если я захочу. Наши семьи были бы связаны браком, и кровопролитие прекратилось бы навсегда.

Наши родители все продумали. Мы должны были пожениться в ее восемнадцатый день рождения, если бы я согласился на нашу помолвку в тот день.

И я хотел. Это правда, которую я никогда не произносил вслух.

Я подошел к ней на пляже, чтобы сказать, что не соглашусь на сделку. Что не стану менять ее будущее на свое. Что она заслуживает большего, чем быть разменной монетой.

Но, сев рядом с ней, я запнулся. Я помню соленый воздух и пространство между нами, достаточно близкое, чтобы почувствовать, что там висит что-то огромное, от чего я не смогу отвернуться.

А потом она потянулась к моей руке.

Ее пальцы коснулись моих, теплые, неуверенные, и что-то во мне перевернулось. Затем она заговорила.

— Ты не должен быть таким, как он.

Она не произнесла имя Одина, но ей и не нужно было.

За последние два года я думал об этом моменте больше, чем следовало. Лежал без сна и снова и снова прокручивал его в голове. Тогда я говорил себе, что она не понимала, что говорит. Что она не осознавала, в чем меня обвиняет.

Правда оказалась еще хуже. Она была права.

В один невыносимый момент я подумал о сделке. Я представил, каково это, получить силу, которую предлагал ее отец, и забрать ее с собой.

Не знаю, что ужаснуло меня больше, само предложение или та часть меня, которая поддалась искушению.

Но когда она произнесла эти тихие слова, я почувствовал себя обнаженным. Осужденным. Словно она проникла сквозь маску, которую я носил, и заглянула в того человека, которым я становился.

Поэтому я ушел, не успев им стать, и не оглядывался. По крайней мере, до тех пор, пока мои родители не погибли меньше чем через неделю.

Я помню, какие чувства почувствовал в груди, когда услышал эту новость — сдавленность, боль, как будто что-то треснуло изнутри. Я не спал. Я не разговаривал. Я просто смотрел в пол, пока дедушка не вырвал из моей руки телефон.

Все пытались убедить меня, что это был всего лишь несчастный случай, что я ни в чем не виноват. Но я знал, что это не так. Это сделал он, потому что я отверг его дочь. А она пробудила во мне что-то, что никогда больше не согреет меня.

Глядя на полуулыбку, застывшую на ее полных губах, я не могу не задаться вопросом, какой была бы моя жизнь, если бы я просто сказал «да». По крайней мере, мои родители были бы живы.

Мои кулаки сжимаются. Кожа ноет, словно растягивается, чтобы удержать то, для чего она не предназначена.

Из моей ладони раздается звук, тихий, резкий. Я смотрю вниз и вижу, как по коже расползается иней, нежный и мерцающий в свете.

Я быстро стираю его, словно это сделает его менее реальным.

Это ничего.

Просто она.

Просто я.

Конечно, теперь оно хочет вырваться наружу. Тогда я был готов на что угодно, лишь бы пробудить чудовище, которое отомстило бы за моих родителей, но оно было похоронено слишком глубоко.

— Наверное, снова похолодало, — бормочет Рив, потирая руки и глядя в небо. — Десять минут назад так не было.

Рей наконец снова заговорила.

— Что они делают под аркой?

— Колдовство, — невозмутимо отвечает Рив. — Или, в данном случае, они наслушались всех этих нелепых историй о древней арке, которую считают вратами в мир Богов. На самом деле, Эндир построили вокруг арки, чтобы сохранить ее как исторический объект.

Я закатываю глаза, но Рив, как настоящий гид, продолжает.

— То, что озере Стивенс вообще имеет столь древнее влияние викингов, довольно удивительно, — он указывает на древние руны, высеченные над аркой.

— Норвежское, а не викингское, — говорит Рей.

Брови Рива взлетают вверх.

— Норвежское, а не викингское, что?

Рей фыркает.

— Викинг — это занятие, а не народ. Так что все викинги были норвежцами, но не все норвежцы были викингами.

Она говорит это так, словно этому учат в начальной школе, но я вынужден признать, что раньше никогда не думал об этом именно так. И она права.

— Как с кроссовками: все кроссовки — это обувь, но не вся обувь — кроссовки.

Ее глаза встречаются с моими и вспыхивают, медленная улыбка поднимает ее высокие скулы еще выше. Не то чтобы я это заметил.

— Именно.

Я отрываю взгляд от Рей и сосредотачиваюсь на арке. Невысокий парень с копной черных волос срывается с места и мчится под ней, прикрывая дрожащий огонек свечи ладонью, будто одной скоростью можно уберечь пламя от того, чтобы оно не погасло. Он добегает до другой стороны, и его друзья взрываются радостными криками, хлопая его по спине. Он поднимает свечу над головой, и его улыбка сияет так же ярко, как огонь, который ему удалось сохранить.

Следующей выходит светловолосая девушка. Одна нога под аркой, потом другая. Она продвигается вперед, словно каждый шаг может обрушить землю у нее под ногами.

За ней пробегает более высокая девушка с длинной черной косой, ободряюще улыбаясь через плечо, когда она одним дыханием преодолевает порог.

За ней следуют другие первокурсники, одни осторожные, другие уверенные, поднимая свои свечи как трофеи, добираясь до другой стороны.

Я концентрируюсь на этом, делая вид, что слежу за тем, кто проходит, а кто спотыкается. Так проще, чем признаться себе, что я ловлю каждое слово разговора, разворачивающегося всего в нескольких футах слева от меня.

Рив читает Рей полноценную лекцию-экскурсию по кампусу — имена, истории, слухи. Я, наверное, мог бы пересказать все это во сне. Но слышать это из его уст, когда она стоит рядом с ним, ощущается совершенно по-другому.

Она слушает, как будто это важно. Как будто все это — наше наследие, наше разбитое прошлое — действительно то, что она хочет понять.

Рив указывает через кампус на старую каменную тропу, исчезающую в лесу.

— Там есть храм. Ты увидишь его на расширенной экскурсии…

Рей наклоняется ближе, заинтересованная. Очарованная.

В конце концов он возвращает разговор к загадке арки, и она подходит ближе к камню, на шаг, может, меньше. Она остается сбоку, не мешая пробегающим мимо первокурсникам, и поднимает руку к арке, как будто тянется к чему-то драгоценному. Ее ладонь скользит по рунам, двигаясь вверх и вниз по углублениям.

Она поворачивается к Риву и улыбается ему так, как я никогда раньше не видел. Легко. Искренне. Такой улыбкой, которая согревает людей и открывает двери.

У меня перехватывает дыхание. Я не знаю, почему она так сильно меня поразила, просто так и есть.

— Это цельная базальтовая арка, — говорит она, и в ее голосе слышится удивление.

Рив без колебаний встает рядом с ней. Словно ему там место.

Я остаюсь на месте. Потому что мне — нет.

— Многие древние рыбаки утверждали, что она была здесь еще до того, как они вообще заселили эту землю, но кто знает. Одни говорят, что это врата, другие — что это святилище Богов. Так или иначе, по традиции нужно пройти под ней со свечой, — он указывает на арку и улыбается ей. — Если свеча гаснет, значит, Боги забыли тебя, и за этим последуют несчастья. Если же огонь остается гореть — Боги все еще помнят тебя и будут благосклонны. Поэтому студенты и радуются, когда проходят.

Рей смеется.

— Ах, значит Боги их помнят. Они вообще понимают, кто такие эти Боги?

Она замирает, будто сказала что-то не то, и прикусывает губу.

Я наклоняю голову, а затем ловя себя на этом, понимаю, что не нужно цепляться за каждое слово этой женщины. Как бы подтверждая свою точку зрения, я засовываю руки в карманы и ворчу:

— Я иду спать.

Я не жду ответа, просто разворачиваюсь и ухожу, но Рив бросается за мной. Он хватает меня за руку, останавливает и, с озорным блеском в глазах, шепчет:

— Мы должны заставить ее пройти через арку и задуть свечу, чтобы напугать.

— Да, — я качаю головой и бормочу. — Потому что погасшая свеча точно напугает дочь Сатаны. Неинтересно.

Рив закатывает глаза.

— Бро, ты не видел выражение ее лица.

Я закатываю глаза в ответ.

— Почему я должен участвовать в этом?

— Наблюдать, — он пожимает плечами. — Ты будешь наблюдать.

— Я бы предпочел не…

— Эй, Рей! — кричит Рив туда, где оставил ее возле арки. — Арик хочет посмотреть, как ты попробуешь!

Отлично. Убью его позже.

Он улыбается своей самой очаровательной улыбкой, а это значит, что она не сможет отказаться. Да и времени на отказ у нее нет. Он уже потащил меня за собой и ведет нас обоих к концу цепочки первокурсников, ожидающих своей очереди.

Рей начинает отталкиваться.

— Нет, спасибо, не хочу. Я вообще-то очень устала.

— Боишься? — насмешливо спрашиваю я, и слово выходит резче, чем я хотел. При виде ее колебаний что-то сжимается между моими плечами. — Это всего лишь старая арка. Я кучу раз так делал, — говорю я. Абсолютная ложь.

Я ни разу не проходил под этой чертовой аркой. Ни единого раза.

Есть в ней что-то, что меня напрягает. Не в мистическом, потустороннем смысле, просто этого достаточно, чтобы мои ноги каждый раз несли меня в противоположную сторону.

В моей жизни и без того было много странной хрени. Мне не нужно добавлять в этот список «жуткую магическую архитектуру колледжа».

— Конечно, он пойдет с тобой, — говорит Рив, хлопая меня по спине. Ага. Я точно его убью. Собственного брата. Как это там называется? Фратрицид?

К тому моменту, когда мы доходим до очереди первокурсников, все еще ждущих своей очереди, многие отступили назад, а некоторые даже замерли в благоговейном молчании. Рив и я имеем в школе репутацию людей, которые редко разговаривают с младшекурсниками, не говоря уже о том, чтобы присоединяться к их нелепым играм. Кажется, вся толпа ошарашенно замерла, пока Рив хватает две простые черные свечи с деревянного пня, зажигает их и вручает одну мне, а другую Рей.

— Ну все, вперед!

— Я тебя ненавижу, — шепчет Рей ему. — Я же сказала, что не хочу этого делать.

— Взаимно, — подмигивает Рив и обменивается со мной взглядом. Точно. Я должен задуть ее свечу. Это самое глупое из всех возможных глупостей, честное слово.

— Это глупо, — говорю я вслух, и мое дыхание окутывает лицо туманом, поскольку температура на улице продолжает падать. Холодок пробегает по моей спине, когда мы с Рей стоим перед базальтовой аркой. — Давай покончим с этим дерьмом. Я устал.

— Тоже самое, — бормочет Рей рядом со мной.

Мы медленно проходим под аркой, пока туман ползет из леса и опускается на тропу, обвивая наши ноги. Когда мы полностью оказываемся под аркой и выходим на другую сторону, я поворачиваюсь, чтобы задуть ее свечу, и замечаю, что пламени уже нет.

Погасла.

Значит, Боги о ней забыли?

Я медленно опускаю взгляд на свою свечу.

Она покрыта чертовым льдом. Целиком. Словно я только что окунул свечу в воду и тут же заморозил.

Я сразу же роняю ее и топчу, разбивая и свечу, и лед, сковавший ее. Последнее, что мне сейчас нужно, чтобы дочь Одина это увидела.

— Я же говорил. Глупости.

Рей делает то же самое и трет ладони о штанины.

— Да, странно. Моя даже не продержалась. Видимо, меня забыли. Жаль.

Если бы я не знал ее лучше, решил бы, что ей немного грустно.

Рив стонет:

— Да это дурацкий туман все задул. Вам надо попробовать еще раз.

Я бросаю на него строгий взгляд.

— Если ты так одержим, сам иди. А я спать. День был длинным.

Всю дорогу обратно в общежитие у меня трясутся руки. Это просто дурацкое похолодание.

Я повторяю это про себя снова и снова, пока иду в свою комнату. Бормочу это, пока переодеваюсь и ложусь в кровать. Повторяю, когда слышу, как открывается и закрывается дверь Рей, и когда она наконец забирается в постель. Я поворачиваюсь к стене и смотрю в нее. Она тоже не может уснуть.

Раздражение накрывает меня с новой силой, когда звуки того, как она переворачивается с боку на бок, ввинчиваются мне прямо в мозг. Я уже почти готов ударить по стене и сказать ей, чтобы она лежала смирно, пока я не привяжу ее к кровати. Но затем мой мозг наполняют образы того, как я действительно держу ее на кровати и прижимаюсь губами к ее губам.

Я резко сажусь и хлопаю себя по лицу.

— Нет. Нет. Ничего подобного. Нет.

— Перестань разговаривать! — кричит Рей со своей стороны стены, стуча по ней при каждом слове.

Я стучу в ответ.

— Я не с тобой разговаривал!

— Тогда перестань разговаривать сам с собой! Некоторым людям нужно спать!

В этот момент я готов убить и ее, и Рива.

— Перестань орать.

Она снова стучит по стене.

— Спи.

В ее голосе слышны приказные ноты, и я ложусь, повинуясь, снова уставившись на дурацкую стену.

— Козел, — слышу я ее бормотание.

Ну все. Я показываю стене средний палец.

Целый семестр.

Только один из нас выживет.

Я дал ей шанс сбежать много лет назад.

Теперь я не буду чувствовать ни капли вины за пролитую кровь, потому что она была достаточно глупой, чтобы остаться.

Я правда выше этого.

Это теперь будет моим новым девизом? Я выше этого? Черт.

Я выхожу из-за дерева и делаю единственное, что приходит мне в голову, чтобы выбить его из равновесия так же, как он выбил меня. Начинаю раздеваться прямо перед ним, начиная с куртки. В эту игру могут играть двое, и, учитывая, что мне буквально нечего терять, я иду ва-банк.

— Огромное спасибо за приглашение, — говорю я, снимая обувь. — Годами ждала, чтобы раздеться перед тобой.

Арик нависает надо мной, глаза пылают неразборчивыми эмоциями. Это ярость… или что-то похуже?

— Зачем ты здесь?

Я сжимаю кулак на подоле футболки и дергаю ее через голову, пытаясь успокоить свой пульс. Он враг. Он в ярости. И он наполовину раздет.

Возьми себя в руки, Рей!

— Твой брат только что задал мне тот же вопрос. Учеба, — отвечаю я сладким голосом, будто это не худшая идея из всех, что у меня были как минимум за неделю.

Я расстегиваю лифчик, бросаю его на скамью и одним движением снимаю штаны. Трусики остаются. Нельзя давать людям все, что они хотят.

Наши взгляды сталкиваются, а затем одновременно опускаются. Боксеры, такие же, как я видела в его комнате. Тело натягивается, во рту пересыхает, когда я делаю шаг ближе. Воздух между нами наэлектризован, насыщен невысказанными вещами, разговорами о нашем прошлом, всем случившимся.

— Ты был прав, — говорю я ему. — Это мой первый раз, — я киваю в сторону источника за его спиной. — Так что давай — научи меня.

Его лицо становится смертельно бледным, а через несколько секунд багровеет до огненно-красного цвета.

— Это скорее то, чему учишься по ходу дела, — наконец говорит он, его голос грубый, он проскакивает по внезапно похолодевшему воздуху и ударяет меня в лицо с такой силой, что я задерживаю дыхание. — Я вхожу.

Он отступает к источнику, его карие глаза темные и не мигающие. Само по себе это уже достаточно нервирует, но к этому добавляется то, что он не отрывает от меня взгляд, вызывая тепло внизу живота… Он пытается запугать меня?

Ну что ж, я здесь. Я голая. Неужели он правда думает, что я так легко сдамся?

И тут до меня доходит. Он не пытается меня запугать.

Он бросает мне вызов.

Его ноздри снова раздуваются, челюсть напрягается, и он сглатывает, как будто пытается сдержаться, чтобы не сказать что-нибудь. Я списываю это на его ненависть и абсолютную уверенность в том, что я здесь не из благих побуждений.

Мой пульс учащен, дыхание слишком поверхностное, пока я смотрю, как он исчезает в тумане, поднимающемся от источника. Утреннюю тишину нарушает лишь звук воды, когда он погружается в нее. Никакого давления, никакой паники. Я могу это сделать.

Следую за ним, осторожно ступая по каменистой тропе, пока не дохожу до края небольшого источника. Я не люблю воду. Никогда не любила. С детства меня мучают кошмары о том, что я тону. Вероятно, это результат того, что Один в детстве бросил меня в глубокий бассейн особняка. Его метод воспитания буквально сводился к «утони или выплыви». Но этот водоем не вызывает обычного судорожного чувства ужаса в животе, вода прозрачная, я вижу камни, выстилающие стены и края. Прохладный воздух касается обнаженной кожи, но в тот момент, когда я погружаюсь в воду, меня накрывает тепло.

Что я, черт возьми, делаю?

Слово «безрассудство» даже близко не описывает это, я, должно быть, схожу с ума… зная, на что он способен.

Мне нужно приблизиться, но сейчас я уже слишком близко, и слишком рано для моего плана.

Я здесь всего один день, а уже купаюсь нагишом с врагом.

Теперь, когда достаточно близко, чтобы я снова могла видеть его, замечаю, что глаза Арика закрыты, выражение лица нечитаемое. Я почти голая. Он почти голый. И совершенно невозмутим. Не знаю, должна ли я обижаться или быть благодарной за то, что он ничего не сказал.

Между нами повисает молчание, тяжелое от невысказанного вызова.

Я открываю рот, но, прежде чем успеваю заговорить, его голос разрезает тишину.

— Тссс, — его голос низкий, предостерегающий. — Это тихое место. Если будешь шуметь, тебя могут съесть.

Я закатываю глаза и брызгаю на него водой, внутренне умирая от возможного двойного смысла.

Его реакция мгновенная. Глаза распахиваются, темные, напряженные, и в следующую секунду меня толкают к илистой стенке источника, моя спина прижимается к скользкой поверхности.

— Повтори, — его голос звучит вызывающе. Угрожающе. Он наклоняет голову набок. — Мне понравилось.

Его взгляд скользит к моим губам.

Я стараюсь не реагировать, но с Ариком это невозможно. Я хочу задать ему вопросы, копнуть поглубже, по личным причинам, и потому, что это единственный способ, который мне доступен.

— Ты терпеть не можешь, когда тебе бросают вызов.

— Нет, я никогда не отступаю перед вызовом. Я ненавижу проигрывать, — быстро отвечает он, и взгляд немного смягчается. — И, хотя, возможно, я смог бы простить тебя, сразу предупреждаю, твоего отца я не прощу никогда.

— Это непростительно. Все это, — и это правда. То, что сделал мой отец, то, что произошло во время войны, в которой, насколько помнит Арик, его род не принимал участия… все это непростительно.

Он вздыхает.

— Да, но все, о чем я могу думать, это: «черт, губы моего врага выглядят такими мягкими, что я должен позволить себе хотя бы на секунду их укусить».

Это часть моего плана, но его слова не должны заставлять мою кровь закипать. Я закусываю нижнюю губу и представляю, что это он.

— Что тебя останавливает?

Его взгляд перемещается от моих губ и обратно к глазам.

— Верность, — он снова склоняет голову. — А тебя что останавливает?

— Самоконтроль.

Он наклоняется и касается губами моего уха.

— Удивлен, что у тебя вообще что-то от него осталось после жизни с Одином.

Я замираю. Даже зная, что он спит, я шокирована тем, что он называет моего отца Одином, не осознавая силу этого имени.

— Так будет весь семестр? — спрашиваю я, тяжело дыша.

Он отстраняется.

— Скорее всего.

— Ты злишься из-за этого?

— Повторюсь, я люблю вызовы. К тому же, я думаю, что ты не справишься с Эндиром и особенно с моей семьей. Я знаю, что ты здесь не просто так. Хочешь подобраться к нам и узнать все наши секреты? Пожалуйста. Но чем ближе ты подбираешься ко мне, тем ближе подбираюсь я к тебе. Так что будь осторожна.

— Мм, ладно, — я киваю. — Приму твой совет к сведению.

Я снова прикусываю губу, жар скапливается внизу живота, пока он смотрит. Сердце колотится, и, отбросив осторожность, я снова брызгаю каплями воды ему в лицо.

— Упс, — тихо бормочу я. — Я поскользнулась.

Медленная, коварная улыбка изгибает его губы. Его рука исчезает под водой и касается моего бедра. Я снова замираю, пульс учащается, когда его пальцы медленно и намеренно скользят вверх по изгибу моей талии, по ребрам, пока его ладонь не оказывается на моем горле.

А затем его губы оказываются на моей шее. Теплые и решительные.

Не осторожные, не пробующие. Будто бы он знал, что они окажутся именно там. Дыхание застревает у меня в горле. Руки бездейственно висят в воздухе, я не знаю, оттолкнуть его или притянуть ближе.

Он движется выше, медленно и бесконечно самоуверенно, поднимая губы к моей челюсти.

И когда он кусает, с силой, достаточной, чтобы я судорожно вдохнула, я ненавижу то, насколько сильно хочу, чтобы он сделал это снова.

Он шепчет мне на ухо:

— Я же говорил, я никогда не отступаю перед вызовом. Кстати, ты хорошо пахнешь. Жаль…

Что-то холодное и влажное растекается по моей щеке. Это… грязь?

Он отпускает меня и стряхивает остатки с пальцев, мрачно и удовлетворенно улыбаясь.

— Прости, — бормочет он, голос сочится весельем. — Поскользнулся.

Я вытираю грязь с лица и бросаю ее обратно в него, искренне улыбаясь.

— Не извиняйся. Мне нравятся хорошие грязевые маски.

— О, я это не из лучших побуждений. Просто мне больно смотреть на твое лицо.

Я обнимаю его и толкаю в воду. Он легко погружается, и когда выныривает, на его лице читается удовольствие. Пусть он и спит, но внутри он не мертв. Он может чувствовать.

А что еще лучше?

Он хочет чувствовать.

— Упс, — я пожимаю плечами. — Поскользнулась.

Он снова прижимает меня к стенке источника и улыбается.

— Ты настоящая заноза в заднице. Жаль, что ты долго не продержишься. Ты могла бы быть интересной.

Я снова пожимаю плечами.

— Кто знает, что принесет будущее.

Арик упирается руками по обе стороны моей головы, прижимая меня к стене источника, словно заключая в клетку, а затем с легкостью отталкивается назад. Расстояние между нами быстро увеличивается.

— И вправду, кто знает.

Я хватаю одежду со скамейки, где оставил ее, и поднимаюсь обратно по тропе, останавливаясь на полпути, чтобы натянуть штаны, чтобы не тащиться в общагу полуголым. Все мое тело гудит после встречи с Рей. Я не должен был позволять ей так задеть меня, но, черт возьми, в ней что-то есть…

Я вытираю тело футболкой на ходу, и вдруг снова оказываюсь рядом с аркой.

— Дурацкие легенды, — бурчу я, просовывая руки во влажную футболку, и прохожу прямо под аркой.

Меня сразу же пробирает дрожь. Я отмахиваюсь от этого ощущения и иду дальше, но чувствую под ногами что-то странное. Хмурясь, я смотрю вниз и поднимаю ногу. На траве отпечатаны идеальные ледяные следы.

Мои.

Я медленно сглатываю и оглядываюсь через плечо, замечая дорожку, ведущую от арки к самой тропе. Через несколько секунд следы исчезают. Черт. Может, им и правда стоит в этот раз увеличить дозировку моих лекарств. Прошло уже несколько лет с тех пор, как их корректировали.

Я не виню Рива за беспокойство, что я могу потерять контроль. Я изменился с тех пор, как узнал, что она приедет в университет.

Я чуть не поцеловал Рей там, в горячем источнике. Мною как будто что-то овладело, что-то знакомое. Несмотря на пар, поднимающийся от теплой воды, внутри я чувствовал только холод. Леденящий, но в то же время обжигающий. Жгучий от любви к Рей.

Я продолжаю идти к общежитиям, пытаясь игнорировать то, как мое сердце выпрыгивает из груди, когда я думаю о губах Рей, и о том, как она находилась в моих объятиях.

В ней все не так.

Она из рода убийц, и ничто этого не изменит. Мне нужно серьезно переосмыслить ситуацию и не задумываться о том, почему мое тело предает меня, реагируя на нее таким образом. Причина очевидна, хотя я скорее умру, чем признаюсь ей в этом.

Она настолько красива, что трудно отвести взгляд.

Она дерзкая, умная и немного уязвимая.

Даже ее голос завораживает, он согревает меня изнутри, а потом превращается в такой жгучий огонь, что мозг шепчет — одно прикосновение стоит всего, даже если после этого она вонзит нож в мою грудь. Она черная вдова, и я не хочу попасть в ее паутину…

Но разве не было бы приятно попробовать всего один раз?

Я быстро захожу в лифт, отчаянно нуждаясь в безопасности своей комнаты, прежде чем окончательно разобьюсь в дребезги. До моего этажа добираться секунд тридцать, но даже это слишком долго. Лампы над головой мерцают, как и все последние дни, пока я иду по коридору. Меня охватывает внезапная волна тошноты.

Я едва добираюсь до комнаты, хватаю бутылку с водой у раковины и жадно пью, пока потолок начинает кружиться. Зрение двоится, потом троится. Я допиваю воду и опираюсь на раковину, поднимая взгляд на зеркало.

Кровь капает с моего лица. Я кричу и бросаю бутылку с водой в зеркало, в свое отражение.

— Хватит, нет!

Свет гаснет, а когда загорается снова, отражение нормальное. Головокружение тоже проходит, и комната перестает вращаться. Но горло все еще жжет огненной болью.

Еще.

Мне нужно еще воды.

Я наполняю бутылку еще три раза, делаю несколько глубоких вдохов, затем беру лекарства и принимаю их.

Звонит телефон. Дедушка, или Сигурд, как я называю его, когда возвращаюсь в университет. Черт.

Я раздумываю, не отвечать ли, но он все равно будет звонить снова и снова, поэтому я провожу пальцем, и на экране появляется его лицо. Он в университете, в своем кабинете. Я могу сказать это по артефактам за его спиной: стальные цепи Асгарда с рунами; блестящая бронзовая копия Гьяллархорна, проклятого рога, который, как считается, вызывает Рагнарек; фрагмент вулканического базальта с высеченными рунами, который, по слухам, происходит из разбитых камней Йотунхеймас; и небольшой железный сундук в углу с замком в форме змеиного глаза. Честно говоря, любой, кто подключается к Zoom-звонку с этим человеком, вряд ли почувствует воодушевление по поводу своего будущего: его кабинет усыпан напоминаниями о смерти, разрушении, гибели и о том, что случается, если перейти ему дорогу. В том же случае, что и с рунами, он намеренно окружает могущественными артефактами намеренно.

— Да, сэр?

— Контроль жизненно важен, Арик. Тебе нужно об этом напоминать?

Откуда он знает, что я теряю его? Он видел дорожку льда, которую я оставил, возвращаясь от горячего источника? Мне не хочется признавать, что становится все труднее, но…

— Наверное, будет лучше, если я вернусь обратно в дом. Я могу ездить на занятия…

— Нет.

Слово повисает в воздухе. Никаких объяснений. Просто его приказ.

Я даже не пытаюсь спорить.

— Ты пробуждаешься, Арик.

Без шуток.

— Рив знает? Он такой же, как я?

— Он все еще спит.

Я представляю, как брат использует силу, подобную моей.

— Наверное, это и к лучшему.

— Ты так думаешь? — Сигурд громко смеется. Редкое проявление настоящей эмоции с его стороны. Оно заставляет меня улыбнуться, потому что да, я полностью согласен насчет Рива.

В голове сразу всплывает куча голых снеговиков или вынужденная низкая температура и необходимость использовать тепло тела, чтобы выжить. Да. Великая сила влечет за собой великую ответственность, коей Риву явно не хватает.

— У меня есть вопросы…

— А еще у тебя есть враг, которым нужно манипулировать.

Рей.

— Почему она здесь? — не успеваю я озвучить все вопросы, как Сигурд машет рукой кому-то еще.

— Профессор Хиггинс! Да, входите, — и на этом Сигурд заканчивает разговор.

Отлично. Первая неделя учебы. Мой дед — президент университета. Но неужели старик умрет, если выделит несколько минут, чтобы пообщаться со мной?

Я с раздражением швыряю телефон на кровать и хватаю корзину для душа. Когда выхожу из комнаты, я вижу, что Рей только что вернулась. Когда она проходит мимо меня, я чувствую, что она по-прежнему пахнет свежим весенним днем. Как будто несколько минут назад она не была покрыта грязью.

Лампы над головой продолжают мерцать. Моему плохому настроению они точно не помогают.

— Они будут так делать весь семестр? — спрашивает она, словно хочет завести со мной разговор, несмотря на все очевидные признаки того, что я вот-вот взорвусь.

Я закатываю глаза и прохожу мимо, держась от нее подальше.

— Может, на нас легло проклятие, потому что ты теперь живешь в этом крыле.

— Очень смешно, — говорит она, не отрывая взгляда от ключ-карты, которой машет перед запертой дверью.

— Я не шутил.

Замок щелкает, и она оборачивается.

— Эй, Арик…

— Нет, — я игнорирую ее и иду в ванную, стараясь как можно больше отгородиться от нее и избавиться от мыслей о ней.

Как только дверь за мной закрывается, я наконец могу выдохнуть.

В три шага пересекаю комнату и включаю душ, горячий, настолько горячий, насколько возможно, затем упираюсь обеими руками в раковину, пока пар поднимается над зеркалом, словно пальцы, пытающиеся стереть меня из отражения.

Я раздеваюсь. Захожу под струю.

Жар ударяет, как кулак, и я с радостью его принимаю.

Минуты идут, а я стою там слишком долго, вода бьет по голове, стекает по спине, пытаясь выжечь память о ней с моей кожи. Это не работает. Жар только делает ее ближе.

Ее голос все еще звенит у меня в ушах. Тот взгляд, наполовину вызов, наполовину приглашение, как будто она призывала меня к тому, чтобы я потерял контроль.

И я почти потерял.

Я наклоняю голову и прижимаюсь лбом к плитке.

Так больше не может продолжаться.

С тех пор как умерли мои родители, я сдерживал все внутри — свою скорбь, злость, ожидания деда, что я возьму на себя то, что осталось от семейного наследия. Я не просил об этом бремени. Но все равно несу его, потому что кто-то должен. Кто-то должен носить корону, прежде чем ее у нас отнимут.

Одной только мысли об Одине и о том, что он сделал с моими родителями, достаточно, чтобы мои мышцы напряглись, а кулаки инстинктивно сжались. Черт возьми. Я пришел сюда, чтобы успокоиться, а не разжигать свою ярость.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох, наполняя легкие паром, вдыхая тепло и удерживая его там. Вдох, счет до трех. Выдох, счет до трех. Я повторяю упражнение, которому меня научил терапевт, и пульс замедляется, плечи расслабляются, подобие контроля снова просачивается в кости.

Контроль. Такое простое слово. И единственное, что удерживает меня от того, чтобы сломаться.

Но когда Рей рядом, у меня его нет.

Она без особых усилий вырывает у меня почву из-под ног. Смотрит на меня так, будто я головоломка, которую она уже решила, и теперь недовольна ответом.

И я ненавижу ее за это. Почти так же сильно, как ненавижу ту часть себя, которая все равно хочет ее.

Вода становится холодной, но я остаюсь под струями. Пусть холод удерживает меня, пока я обдумываю, что делать с этой женщиной. Очевидно, она не собирается сдаваться. Возможно, даже не может. Но это не значит, что я не могу перехватить контроль над ситуацией. Использовать ее в своих интересах.

Когда я наконец выхожу из душа, решение уже принято. Я двигаюсь медленно, осознанно. Даю плану улечься в груди, как знакомому одеялу.

Я беру полотенце, обматываю его вокруг талии. Дышу.

Провожу кулаком по запотевшему зеркалу, оставляя чистую полосу. Отражение, которое смотрит на меня в ответ? Отличное. Я выгляжу как человек, у которого все под контролем.

И все благодаря одному простому плану.

Она хочет сблизиться? Я ей позволю. Я буду играть по ее правилам, дам ей то, что она, по ее мнению, хочет — доступ, близость, влияние.

А взамен получу то, что нужно мне — правду. О том, зачем она здесь, чего хочет ее отец и как это остановить.

А потом, может быть, — если я буду достаточно умен, — выжгу эту одержимость из себя, прежде чем она отнимет у меня последнюю частицу человечности.

Арик захлопнул дверь у меня перед носом, прежде чем я успела закончить вопрос.

Круто. Все прошло отлично.

Я стою там на секунду дольше, чем следовало бы, с поднятой рукой, будто еще могу постучать в дверь ванной и попробовать снова.

— Знаешь, — раздается голос за моей спиной, — некоторые люди сочли бы это знаком.

Я резко оборачиваюсь и вижу Зиву, прислонившуюся к косяку своей двери. Изо рта у нее торчит зубная щетка, как леденец. Ее волосы — это дикий ореол из кудрей с электрически-синими кончиками, а пижамные шорты с кошачьим принтом все еще низко сидят на бедрах под ее толстовкой Эндир. Она выглядит одновременно взъерошенной и самодовольной.

— Он не жаворонок, — бормочу я.

— Я тоже, — говорит она, вытаскивая щетку изо рта и указывая ею на дверь Арика. — Но по крайней мере я не использую ее как оружие.

Я не могу удержаться и фыркаю.

Зива улыбается, затем опускает щетку в кружку в левой руке.

— Дай угадаю. Ты попыталась сказать что-то по-человечески, а он ответил смертельным взглядом и закрытой дверью?

— В принципе, да.

Она скрещивает руки на груди.

— Не принимай на свой счет. Он такой со всеми. Особенно с людьми, которые, по его мнению, могут иметь для него значение.

Я приподнимаю бровь.

— Звучит так, будто ты говоришь по своему опыту.

Выражение лица Зивы меняется, совсем немного, но этого достаточно, чтобы я насторожилась.

— Скажем так, мы с Ариком знакомы очень давно. В детстве мы были лучшими друзьями. В начальной школе он делился со мной своими стаканчиками с пудингом, а я разрешала ему списывать у меня домашку по математике. Абсолютно платонические отношения, трагически милые.

Я моргаю.

— И… что же случилось?

Ее губы искривляются, но в этом нет юмора.

— Случился его дед. В один день я просто перестала быть желанной гостьей. Без объяснений. Без предупреждений. Просто очень вежливое напоминание от очень старого человека о том, что некоторые имена не сочетаются.

Моя грудь сжимается.

— Потому что ты?..

Зива ахает, прижимая руку к груди.

— Мексикано-американка?

Я морщусь.

— Я не это имела в виду…

Она отмахивается, смеясь.

— Расслабься, Белоснежка. Нет, по их мнению, я опасна потому, что у меня есть мнение. Громкое мнение. А еще потому, что однажды я пригрозила поджечь штаны одному пацану за то, что он назвал меня горячей.

— Ты правда это сделала? — спрашиваю я.

Зива поднимает палец.

— Предположительно.

Я смеюсь. Не могу удержаться. В ней есть что-то обезоруживающее, как будто она уже решила, что я не угроза, не соперница, а просто… человек, за которого можно болеть. Она не знает, какая это редкость.

— Мне не нравится Арик, — говорю я прежде, чем успеваю обдумать свои слова. — Что бы ты там не увидела в коридоре, через пять секунд он захлопнул дверь у меня перед носом.

Зива поднимает бровь, будто слышала это уже не раз.

— Я не говорю, что мне не все равно, но если бы было? Я бы сказала тебе быть осторожной. Такая сила не дается даром.

Я медленно киваю.

— К счастью, я не ищу подачек. Мне нужны только ответы.

Она еще мгновение изучает меня, потом резко кивает.

— Круто. Тогда я возвращаюсь в кровать на пятнадцать минут и делаю вид, что мира не существует, — она снова указывает на меня зубной щеткой. — Если понадоблюсь — кричи. Или просто пришли телепатические сигналы. На них я тоже отвечаю.

Я жду, пока ее дверь закроется, и только потом ухожу в свою комнату.

Плюхнувшись на край кровати, я долго и тяжело вздыхаю. Я знаю, что он враг, но на одну минуту Арик почти показался мне другом, когда мы кидались друг в друга грязью в источнике. Конечно, он еще и угрожал моей жизни, провел зубами по моей шее, но я убеждаю себя, что на самом деле он ничего такого не имел в виду.

Неужели я настолько изголодалась по вниманию?

Наверное. Клянусь, с такими темпами я никогда не перерасту эту потребность быть увиденной или услышанной.

Наша маленькая игра закончилась так же быстро, как и началась. Но он не сможет так легко от меня уйти. Я говорю это, несмотря на то что он только что захлопнул дверь у меня перед носом. Я играю в долгую игру. Все в порядке.

Я вскакиваю, подхожу к столу и сажусь, вытаскивая блокнот.

Мои пальцы скользят по записке Лауфей.

Это — все это — ради Лауфей.

Я не могу отвлекаться. Не могу потерпеть неудачу. Она — единственное средство давления, которое мой отец имеет на меня, и он его использует. Использует ее. Безжалостно.

В безопасности ли она? Задаюсь я вопросом. Грустит ли? Она всегда была грустной, даже в моих самых ранних воспоминаниях. И все же она улыбалась, заплетая мне волосы, и выглядела такой спокойной, когда пела мне колыбельные и рассказывала истории, если мне было страшно.

Истории о королевстве далеко-далеко отсюда, только это королевство было настоящим. Я была принцессой. Но король был злым, и спасителя не существовало, кроме меня самой. Людям не на кого было надеяться, кроме меня, и чтобы победить зло, я должна была научиться быть терпеливой. В ее историях всегда был смысл, скрытое значение. Как и в ее поступках, Лауфей подбирала слова тщательно и с умыслом. Ничего не было случайным, все было заранее обдумано, и теперь она умирает, или умрет, если я не найду Мьёльнир вовремя.

Мы не говорим о Фригг. Не говорим о том, какой была жизнь в Асгарде. Так же как не говорим о том, почему она согласилась выйти за него здесь, кроме того, что он спас жизнь кому-то, кого она любила, ради ее целительской силы. С тех пор она была скорее работницей, чем женой.

— Я найду способ освободить тебя, — шепчу я.

Я изучаю записку, исписанную рунами. Одну из них я уже видела в Эндире. Я знаю, что означают другие, так что если наткнусь на них на кампусе… Возможно, они не приведут меня к Мьёльниру, но, может быть, создадут для меня своего рода защиту или щит?

Я внимательно изучаю записи, выискивая любые упоминания, и снова останавливаюсь на изображении Мьёльнира.

Я читаю пункты:

«Хранит историю Асгарда и всех войн. Обладает силой как создавать, так и разрушать миры. Может быть использован только теми, кого сочтет достойными. Создан для Тора гномами Брокком и Эйтри — Мьёльнир помогает сдерживать силу Тора. Обладает собственной личностью, как и любой артефакт; может чувствовать, говорить, взаимодействовать. Первый владелец — Тор».

Я закрываю блокнот.

Мьёльнир может разговаривать.

Интересно, общался ли он когда-нибудь с Ариком? Может, через сны или видения? Не говорил ли Мьёльнир с ним через те кошмары, о которых он упоминал прошлой ночью? Как я не подумала об этом раньше?

Любопытство заставляет меня написать сообщение отцу, хотя он последний человек, с которым мне хочется разговаривать.

Я: Мьёльнир когда-нибудь разговаривал с Тором?

Я жду.

Наконец на экране появляются точки.

Отец Один: Тор мертв. О мертвых мы не говорим.

Я: Мы вообще-то говорим о молоте. Так он говорил с ним?

Отец Один: До войны они были неразлучны. Как семья.

Я: А во время войны?

Отец всех: Ты знаешь историю. Тор погиб, Мьёльнир был похищен.

Я: Значит, он скорбит по нему?

Отец Один: Как и я. Каждый день.

Я сглатываю ком в горле.

Я: Да бушует буря Тора в небесах, вечная и непрерывная, в зале Бильскирнир, величайшем зале богов.

Отец Один: Да обретет он покой среди бурь, которые сам создал.

Я кладу телефон и смотрю на эти слова. Я никогда не встречала своего сводного брата. Но что-то в тишине между ответами Одина подсказывает мне, что он любил Тора. По-своему, извращенно, но любил. И если Мьёльнир был выкован, чтобы отражать своего владельца, то чем он стал теперь, без него?

Скорбь и сила, заключенные в реликвии, которая ничего не забывает?

Если молот скорбит, значит, я понимаю его куда лучше, чем думала.

И одно я знаю наверняка: Мьёльнир принадлежит богам. Он принадлежит моей семье.

И я буду той, кто вернет его домой.

Я бросаю взгляд на телефон. Пятнадцати минут, оставшихся до того, как нужно спускаться на ориентацию, хватит только, чтобы надеть чистую одежду и завязать волосы. Привожу лицо в порядок перед зеркалом. Блеск для губ. Пудра. Высокий хвост. Я выгляжу как девушка, которая хорошо выспалась и у которой на руках нет крови.

Я хватаю папку для ориентации, закидываю рюкзак на плечо. Блокнот и нож остаются спрятанными под матрасом, пока они мне не понадобятся.

Арик может думать, что он в выигрышном положении, но сегодня он допустил ошибку. Он хочет меня. И я могу этим воспользоваться.

Как я и сказала Зиве… мне нужны ответы.

Иногда я ненавижу Сигурда. Он знает, что я не выношу толпы, не выношу людей, и все равно настоял на том, чтобы его внуки, оба сразу, стали магнитом, который привлечет студентов на экскурсию по кампусу на закате. И вот мы здесь.

Надо признать, Рив умеет рекламировать Эндир как никто другой, превращая его в некую утопию уровня Лиги плюща. Это почти впечатляет, если не обращать внимания на то, что он ни разу не пришел на занятия вовремя.

К тому же угождать деду, соглашаясь на такие экскурсии, для него проще простого. Риву все дается легко. Он — золотой ребенок. Всегда лучезарный, всегда популярный.

И все же, несмотря на армию поклонников, сильнее всех Рива всегда любил сам Рив. Клянусь, звук собственного голоса уже, наверное, способен довести его до оргазма. Он отличный брат, верный, доверчивый, но нарциссизм в нем зашкаливает, и он даже не извиняется за него.

Я жду его снаружи общежития, пока он заберет остальную часть своей школьной атрибутики для экскурсии, когда он выкатывается из парадной двери с огромным зеленым флагом в руках.

— Нет, — я указываю на него. — Ты не будешь размахивать флагом, будто мы на параде. Убери его.

Он ухмыляется и переворачивает флаг.

— На нем мое лицо.

— Ради всего святого, ты можешь угомониться? Хоть раз?

Он склоняет голову набок.

— Нет, не думаю, что смогу. К тому же это комическое облегчение для самых скучных двух часов в жизни этих новеньких. Я всерьез подумывал сделать брауни с травкой, чтобы им было полегче, а потом понял, что, даже если в Вашингтоне это легально, я все равно бы накачивал людей наркотиками без их ведома, — он выглядит искренне расстроенным.

— Вау. Как проницательно.

— У меня вообще-то есть границы, — говорит он, но даже у него не получается сохранить серьезное лицо.

— Нет, у тебя их нет, — я сжимаю переносицу, уже чувствуя, как начинает болеть голова.

Он одаривает меня своей фирменной небрежной улыбкой, затем надевает свою дурацкую кепку Gucci и уходит. Я иду за ним к месту встречи для экскурсии и когда добираюсь, выбираю место рядом с приветственным знаком Университета Эндир, удобно расположенным в нескольких метрах от места, где уже начали собираться около сорока студентов.

Все болтают и смеются так, будто это будет лучшее путешествие в их жизни. Я понимаю, что это просто эффект первой недели для первокурсников, но мне интересно, каково это — с нетерпением ждать чего-то подобного, испытывая чистую, неподдельную радость.

Я знаю, что отчасти мне мешают чувствовать это лекарства, которые я принимаю. Они делают меня бесчувственным. Раньше они действовали лучше, до появления Рей в Эндире. Без сомнения, я предпочитаю бесчувственность тем неконтролируемым эмоциям, которые я испытываю рядом с ней, постоянной угрозе, что в любой момент я сорвусь.

И словно я только что призвал Вельзевула, она присоединяется к толпе, пробираясь сквозь людей, пока не останавливается прямо передо мной с широкой, слишком уж многозначительной улыбкой. На ней широкие джинсы, кроссовки и черный укороченный свитшот, а волосы собраны в высокий хвост.

Она красива, даже когда не прилагает никаких усилий к этому.

До раздражения.

Я не доверяю красивым вещам. Под их поверхностью всегда что-то скрывается, или, в случае с Рей, много чего, что только и ждет, чтобы выскочить и перерезать тебе горло.

Она улыбается мне.

Я ее игнорирую и присоединяюсь к Риву.

— Добро пожаловать, — Рив поднимает флаг повыше. — Обязательно следуйте за зеленым флагом, то есть за мной, все время, — несколько девушек вокруг хихикают. Ну конечно. — И знайте, что мы с братом невероятно рады провести для вас экскурсию по университету. Большинство из вас уже видели общежития и столовую, так что мы покажем вам корпусы естественных наук, бизнеса, искусства и музыки, — он делает паузу, и я знаю, что это для драматического эффекта. — А в конце экскурсии мы заглянем в Зал Ормира!

Все начинают говорить одновременно. Зал Ормира — легендарное место. О нем существует масса теорий. Одни называют его творением эксцентричного миллиардера. Местом собраний языческого культа. Другие уверены, что он действительно имеет скандинавское происхождение. В шоу про охоту за призраками его считают одним из самых «призрачных» мест на Северо-Западе.

Это не так. То есть, он не наполнен призраками, хотя слухи о всякой жуткой хрени, происходящей там, действительно ходят.

Шепот, который люди слышат в этом зале, не что иное, как ветер, дующий между древним зданием и окружающей его водой, но люди все равно верят.

Потому что они глупые.

Рив высоко поднимает флаг и машет им.

— Тихо. Правила обсудим, когда придем на место. Давайте сначала разберемся со скучными вещами, — он разворачивается и идет вперед. Я следую за ним, и внезапно чувствую Рей рядом.

Я чувствую ее запах.

— Что? — я не поворачиваюсь. — Чего тебе?

— Ничего, — быстро отвечает она. — Я просто иду. Это ведь не проблема?

Я хмыкаю.

Она идет со мной в ногу, что, должен признать, впечатляет, поскольку мои ноги как минимум на шесть дюймов длиннее, но, по крайней мере, она не разговаривает со мной и не трогает меня.

После того как мы посещаем корпус естественных наук и переходим к искусству, я немного озадачен тем, почему она вообще не пытается очаровать меня.

Через час мы оказываемся в последнем корпусе по бизнесу. Рив рассказывает о Сигурде и других спонсорах, чьи имена красуются на каждом крыле здания. Я поворачиваюсь, чтобы наконец сказать что-нибудь Рей, но понимаю, что она ушла. Я оглядываю толпу и в конце концов замечаю ее возле Рива. Ну конечно.

Я чувствую, как мои брови сходятся еще сильнее. Да какая мне разница?

Рив начинает смеяться над чем-то, что сказала Рей, и раздражение пронизывает меня. Он знает, что она враг. Он не должен смеяться с ней, даже если бы она была самым смешным человеком на планете.

Я кашляю в кулак, чтобы привлечь его внимание.

Рив даже не смотрит в мою сторону.

— Рив, — наконец резко говорю я.

Его глаза встречаются с моими. Он точно знает, что делает.

— Да?

— Нам нужно идти в Зал Ормира, пока не стало слишком поздно.

Это веская причина. После наступления темноты людям запрещено проходить через ворота, за эти годы слишком много студентов либо утонуло, либо пропало без вести. Одни считают, что утопления связаны с течением в бассейне, питаемом родником, над которым построен зал, а другие говорят, что люди тонут, потому что слишком долго остаются в воде, думая, что это даст им особые силы. Никто ничего не знает наверняка, кроме того, что ночью здесь находиться плохая идея. И плавать никогда не безопасно.

— Университет несет ответственность за всех, кого мы проводим за те ворота, — напоминаю я Риву.

Он кивает.

— Точно. Точно, — затем обращается к первокурсникам: — Ладно, семья Эндира, двигаемся!

Рей отходит от него и возвращается к группе. Она даже не пытается снова занять место рядом со мной, когда Рив поднимает флаг и ведет нас к Залу Ормира во всей его устрашающей величественности.

По спине пробегает холодок, который становится сильнее, чем ближе мы подходим.

Когда мы проходим через ворота, внезапно поднимается прохладный ветер, закручиваясь вокруг группы, а затем все резко стихает и замирает. Я не могу это объяснить, но мое сердце вдруг начинает биться быстрее.

Какой-то парень выкрикивает:

— Это призрак!

Рей внезапно оказывается рядом со мной и шепчет:

— Или какие-нибудь разгневанные Боги.

Я закатываю глаза и делаю вид, что ничего не слышал.

— Только не говори, что ты веришь в эту чушь.

Она обхватывает себя руками, защищаясь от холода, и продолжает идти. Чем ближе мы подходим к древнему храму, тем холоднее становится воздух, пока я не начинаю видеть свое дыхание перед лицом. Мне нужно, черт возьми, успокоиться, но я не могу.

Кончики пальцев покалывают. По венам бегут мурашки. Руки покрываются инеем.

Снова.

В одно мгновение я оказываюсь на ветреном пляже, волны разбиваются о берег, соленая брызги бьют мне в лицо, а дочь моего врага сидит так близко, что я могу ее поцеловать.

В тот день во мне что-то изменилось.

Как будто прорвалась плотина, открылась дверь. Я не могу описать словами, как часть меня откололась.

Я знаю только, что Рей — это связующее звено. Ее присутствие — пламя, из-за которого я не могу укрыться от холода. Каждое соприкосновение расширяет разлом, заставляя монстра внутри меня все сильнее рваться наружу.

Я засовываю руки в карманы. Сердце начинает бешено колотиться, на лбу выступает холодный пот. Черт, это происходит.

Когда я украдкой смотрю на Рей, чтобы понять, заметила ли она что-нибудь, я вижу, что ее дыхание выглядит так же, значит, на улице и правда холодно. Я ненавижу облегчение, которое это вызывает, осознание того, что ее дыхание тоже холодное, но из-за температуры, а не из-за меня.

Тихий голос в моей голове шепчет… пока что.

Я вытесняю его из сознания.

Скрывать и оправдываться становится все труднее, и я знаю, что однажды это станет невозможно.

— Нам стоит держаться с остальными студентами, — она резко кивает, и мы нагоняем группу.

— Итак, — Рив останавливается у массивного каменного входа.

Сама железная дверь не меньше двенадцати футов в высоту. Остальное здание выстроено как древний храм, с иконками и рунами, вырезанными прямо в камне.

— У вас будет примерно тридцать минут внутри. Пожалуйста, не заходите в бассейн внизу лестницы. Поверьте мне, когда я говорю, что вы не вернетесь обратно. Он огорожен не просто так, так что не будьте идиотами, ладно?

Все что-то бормочут в знак согласия и начинают входить в здание. Достают телефоны, щелкают камерами или ведут прямые трансляции.

— Это самое Великанское чудовище, которое я когда-либо видела, — шепчет Рей рядом со мной.

— Ну, ты все-таки живешь с Одином, так что… — отвечаю я и поднимаю глаза, следуя за ее взглядом к огромному сооружению. Построенное из древнего черного камня, оно возвышается как минимум на три этажа, и кажется, будто лес смыкается вокруг него, деревья растут у его стен, как будто оно принадлежит им. На вершине девять извитых железных шпилей образуют змееподобное божество, устремленное в небо, с открытой пастью в беззвучном крике и пустыми глазами.

Крутая крыша покрыта черной черепицей. Еще одна змея обвивается вокруг дубовой двери, окованной железом и изрезанной выцветшими рунами, глубоко выгравированными в камне.

Все это место кажется живым. И готовым кого-нибудь сожрать.

Мой отец приводил меня сюда, когда я был ребенком. Я плакал, пока он не сдавался, пытаясь объяснить мне резьбу, руны, истории, запечатленные в камне. Забавно, я не вспоминал об этом годами, наверное, потому, что обычно избегаю этого места как чумы.

Рей изучает фасад здания, ее взгляд скользит по рунам, словно она пытается запомнить каждую деталь.

— После тебя? — спрашивает она.

Я понимаю, что смотрел. Не на храм. На нее.

— Да, — я касаюсь двери и тут же резко отдергиваю руку.

Я уверен, что она обожгла меня, но, когда смотрю на ладонь, с ней все в полном порядке.

— Все в порядке? — она хмурится.

— Займись собой, — я прохожу мимо нее, открываю дверь плечом, не прикасаясь к ней, и продолжаю идти в большое святилище. Воздух влажный, из-за открытых лагун в самом конце и постоянной воды, которая стекает в бассейн под храмом. Запах ладана по-прежнему необычайно силен, как будто он стал частью здания и не хочет его покидать. Высокие балки изгибаются, как ребра трупа, их поверхности украшены резными безликими лицами, каждое из которых выглядит, как будто человек кричит от боли.

Рей подходит ближе ко мне.

— Выглядит чертовски жутко.

Я едва не смеюсь.

Нет. Не позволяй ей сломать твою защиту.

— История обычно именно такая.

Рив проводит экскурсию для первокурсников по залу, делая селфи с группой между своими рассказами. Как всегда, его истории сильно приукрашены.

Рей остается рядом со мной. Ее глаза сужаются, когда она подходит к ближайшей стене и протягивает к ней руку, а затем резко отдергивает назад.

— Почему здесь следы огня?

Я хочу быть засранцем и просто уйти, но вместо этого отвечаю, словно мазохист.

— Говорят, здесь жрецы приносили жертвы Богам, подношения, чтобы вернуть их. Но я в это не верю. Это были не подношения, а покаяние. Человечество истекало кровью, чтобы искупить все свои ошибки.

— Это… мрачно, — она облизывает губы и снова смотрит на меня с пустым выражением лица. — Каким Богам?

— А есть разница? — резко отвечаю я.

— Возможно.

— Скандинавским, полагаю, — я пожимаю плечами. — В конце концов, это норвежский храм, хотя никто не может точно определить его возраст

— Правда? — скептически спрашивает она. — Древняя норвежская постройка на западном побережье штата Вашингтон.

— История не всегда права, — я снова пожимаю плечами. — Лейф Эриксон путешествовал по Америке задолго до Колумба.

— Не на том побережье. Но… допустим.

— Это можно понять по высеченным рунам вокруг двери храма. Девять рун для девяти миров.

— Говорят, Биврест соединял наш мир с другими задолго до начала письменной истории. Ну, если верить в подобные вещи, — ее глаза выглядят почти ожидающими.

— Ну конечно, почему бы и нет. Вот и все. Загадка разгадана. Есть еще вопросы, или я могу пойти в противоположную сторону от той, куда направляешься ты?

Ее улыбка кажется натянутой, когда она смотрит на меня. Похоже, мы с ней в одинаковом положении, хотя она лучше это скрывает.

— Не стоило оставлять лазейку.

— Ошибка новичка, — бурчу я.

Она улыбается и указывает в глубину зала.

— Что это?

Я сдерживаю раздраженный вздох.

— Очень жуткое обсидиановое зеркало, которое наклоняется вниз, чтобы отражать воду.

Рей направляется к бассейну, и я иду следом. Вот и все, что касается «пойти в противоположную сторону».

— Этот бассейн черный как смоль, — она вздрагивает. — Уверена, он очень глубокий.

— Ты не любишь воду?

— Не особо, — она отступает чуть дальше от края. — Зачем отражать воду зеркалом?

— Почему так много вопросов? — раздраженно отвечаю я. — Рив, возможно, знает об этом больше. Он увлекается всей этой ерундой, но думаю, это как-то связано с Богами, запертыми в воде, или вроде того. Людей приносили в жертву как подношение, потом устанавливали зеркало над водой и ждали, когда в отражении появятся Боги, пришедшие забрать души освобожденных из плена, — я смотрю на нее и вижу, что она уставилась на меня так, будто у меня три головы. — Потому что нельзя смотреть Богу прямо в глаза.

— Эм, почему нельзя смотреть Богу в глаза?

— Потому что люди недостойны, — я пожимаю плечами. — Чтобы увидеть его, нужно использовать зеркало. Что-то вроде Медузы — мифология другая, но принцип похожий.

Почему я чувствую себя обязанным объяснить ей все это, понятия не имею. Слова льются из меня так же неконтролируемо, как дыхание. К тому же я не могу понять, она правда не знает или просто меня подначивает.

— А, ладно, — Рей кивает и вглядывается в зеркало, наблюдая за мутной темной водой. — Я вижу только тьму.

— Это всего лишь миф, — быстро говорю я, когда в груди начинает нарастать холод. Очень вовремя. — Нам пора. Поверь, ты не хочешь быть здесь ночью. Ночью здесь еще страшнее. Но, с другой стороны, если это тебя пугает, не торопись.

Рей закатывает глаза.

— Меня трудно напугать. Думаю, худшее я уже видела.

— Ну, твой отец — известный убийца. Уверен, он бывает крайне изобретателен, когда расчленяет людей.

Холод продолжает нарастать. Откуда он берется?

Она снова смотрит на зеркало, прищуриваясь.

— На обсидиане что-то выгравировано, — бормочет она, наклоняясь ближе.

Резкий свист заставляет нас обоих вздрогнуть.

Рив.

Этот идиот свистит, затем размахивает своим дурацким флагом, и остальные студенты, как стадо леммингов, выходят из зала вслед за ним.

— Нам тоже пора, — говорю я.

— Секунду. Кажется, я узнаю эту руну, — она приподнимается на носки.

Мой рост позволяет рассмотреть ее лучше.

— Райдо, — говорим мы одновременно.

Входная дверь с грохотом захлопывается, и по залу проносится порыв ветра. Рей оборачивается, но слишком поздно, зеркало внезапно переворачивается, огромная каменная плита ударяет ее по затылку, а когда я пытаюсь удержать зеркало, чтобы она не ударила Рей снова, она режет меня. Ее края острые и зазубренные. Рей падает на землю.

— Черт! — я подхватываю ее и опускаюсь на колени рядом. Я успеваю дотянуться до нее, прежде чем ее голова ударяется о камень, но кровь уже стекает по шее. — Ты в порядке?

Она садится и осторожно прикасается к затылку.

— Ай, да, это было странно…

Ее взгляд стекленеет.

— Рей? Рей? — паника во мне нарастает.

Я беру ее лицо в ладони, но в тот же миг, как моя кожа касается ее кожи, воздух меняется. До этого спокойный бассейн начинает яростно колыхаться, волны бьются о каменные края, словно в его чернильной глубине что-то только что проснулось. Холод пронзает меня до костей. Я пытаюсь отдернуть руки, но не могу, они словно примерзли к ее коже.

Спину обжигает, будто меня подожгли, тело содрогается.

Нам нужно убираться отсюда.

Лицо Рей покрылось инеем там, где я коснулся его. Я отдернулся, из-за чего она снова упала на землю.

Черт. Я снова тянусь к ней.

Она все еще дезориентирована и бормочет что-то о воде, но мне удается вывести нас из здания и захлопнуть за нами дверь. Я не знаю, почему, но оборачиваюсь и поднимаю взгляд к фразе, выгравированной над дверью на древнескандинавском языке: «Где вода помнит, а кровь скорбит.»

Я дрожу к тому моменту, как мы возвращаемся на тропу, ведущую к Эндиру. Она все еще молчит, но, по крайней мере, кажется в порядке, хотя я использую это слово весьма условно. Ее глаза стеклянные, но я не думаю, что она ударилась головой достаточно сильно, чтобы получить сотрясение мозга. Рана — это вина зеркала, но сотрясение было бы полностью моей виной из-за того, что не поймал ее второй раз. Моя спина все еще горит ниже шеи, прямо на позвоночнике. Черт, что я наделал? Я продолжаю неотрывно смотреть на нее.

Рив поднимает бровь, когда мы приближаемся к группе, но я его игнорирую и увожу Рей в сторону.

— Мы возвращаемся в общежитие.

Когда мы доходим, я прикладываю карту к двери, мои руки все еще дрожат. Мы молча идем к лифту. Я нажимаю на наш этаж и встаю с противоположной стороны от нее. Мы больше не касаемся друг друга, но она достаточно близко, чтобы я мог чувствовать ее дыхание.

— Тебе действительно стоит показаться школьной медсестре, после того как обработаешь рану. Сомневаюсь, что это сотрясение, но никогда не знаешь наверняка, — воздух кажется слишком редким, лифт слишком тесным для нас обоих. Я хочу спросить, в порядке ли она, но не должен. Это Рей.

Пусть она разбирается со своим кошмаром, а я пойду в свою комнату и постараюсь не сойти с ума.

— Падение меня просто немного шокировало, — она кивает. — Но теперь я чувствую себя нормально. После сна я буду готова к занятиям, — Рей касается затылка. — Кровь перестала течь, что и хорошо, и тревожно. Сначала я думала, что у меня огромная рана на голове.

Я думаю о том, что произошло, когда я коснулся ее лица. Вдруг мне показалось? Может, у нее просто быстрая регенерация?

Но иней, жжение… Я игнорирую это. Это у меня в голове. Иначе быть не может.

— Есть тошнота? Головная боль? — спрашиваю я. Я не могу просто позволить ей лечь спать, если у нее сотрясение мозга.

— Ничего такого, — с легкой улыбкой отвечает она. — Только немного крови.

— Можно посмотреть? — я подхожу и приподнимаю ее волосы, нуждаясь в отвлечении от собственной паранойи, даже если ее вызывает убийца моих родителей.

Она права, там свежая кровь.

Но там, где должен быть порез от острого края зеркала…

Ничего. Только гладкая, мягкая кожа.

Моя собственная рука уже заживает, что неудивительно, а она слишком выбита из колеи, чтобы заметить, что я восстанавливаюсь слишком быстро.

Я отпускаю ее волосы и отступаю.

— Да, тебе просто нужно смыть кровь. Порез, должно быть, на линии роста волос или что-то вроде того, — лгу я. Я не знаю, как ответить ей и себе, почему это произошло. Лучше вовсе забыть об этом.

Она кивает.

— Хорошо. Не переживай за меня. Я привыкла к травмам.

Что, черт возьми, это значит?

Она выглядит совершенно спокойной, заходя в свою комнату и закрывая дверь прямо перед моим носом, в то время как у меня в коридоре происходит внутренний срыв.

Мои руки превратились в огромные ледяные рукавицы и примерзли к ее лицу, а теперь у нее вообще нет раны, как и у меня на руке. Слава Богу, она не видела моей реакции, но почему сейчас? Почему она?

Я хожу по комнате взад-вперед, затем смотрю на себя в зеркало.

— Ты не теряешь контроль. Это все она, стресс и обстоятельства, но не ты.

И все же, даже когда я это говорю, я знаю, что что-то не так.

Я выгибаю спину, пытаясь ослабить боль, которая все еще меня преследует. Меня тоже что-то задело? Я стягиваю футболку, бросаю ее на пол и поворачиваюсь.

Ясно как день, злая черная руна, начинающаяся чуть ниже шеи, смотрит на меня.

Райдо в своей простейшей форме.

Предупреждение.

Обычно о предстоящем пути, но эта будто бы, черт возьми, машет мне в ответ.

ᚱ

Ну и дерьмо.

А я-то думал, что контроль над морозом и собственными эмоциями — моя самая большая проблема.

Сегодня первый день в колледже.

А я уже опаздываю.

Черт.

Странная встреча с зеркалом все еще немного волнует меня, пока я в спешке собираю вещи на свое первое занятие. С прошлой ночи я уже раз двенадцать все проверила, но так и не смогла найти настоящую рану. Лежа в том жутком храме, я могла поклясться, что темные глаза Арика на несколько секунд засияли, когда он смотрел на меня и спрашивал, все ли со мной в порядке. Он ненадолго придержал мою голову, и меня настолько быстро охватило ощущение прохлады, что я забыла о боли. Это, мягко говоря, было странно, а потом мы внезапно оказались снаружи и шли обратно, будто ничего не случилось. Единственный раз, когда я ощущала такую же прохладу, был тогда, когда Лауфей исцеляла меня, но если уж на то пошло, Арик скорее первым оставил бы меня умирать, так что такой вариант исключен.

Может, он спит, но его силы нет?

А может, холод, который я почувствовала, был из-за жуткой атмосферы храма или из-за того факта, что я на сто процентов уверена, что в том бассейне приносили человеческие жертвы. Как глупо убивать людей, чтобы призвать Богов, когда Боги все это время были здесь, просто не осознавали собственного присутствия.

Заключенные. Одинокие. Забытые.

Я почти, почти могу понять ту горечь, что переполняет моего отца.

Единственный вопрос, который у меня есть, каких богов они пытались призвать? Великанов? Нас? Интересно, знает ли мой отец ответ, хотя он бы все равно мне его не сказал, ведь это не имеет отношения к Мьёльниру.

Может ли тот храм быть связан с Мьёльниром? Мне кажется, он бы что-нибудь сказал, если бы это было так, но, с другой стороны, он всегда говорит со мной только полуправдами.

Я прикусываю нижнюю губу, роясь в сумке в поисках ключ-карты. Ни одна из рун снаружи храма не совпадала с теми, что были в записке Лауфей. Но та, что была на зеркале, совпала. Райдо — мощная руна, связанная с путешествиями и паломничествами. Так что неудивительно, что она находится в месте поклонения.

Кампус, насколько я успела заметить, буквально усеян рунами, от дорожек до самих зданий. Сигурд Эриксон явно расставил защитные заклинания.

Чтобы не пускать людей внутрь? Или чтобы не выпускать их наружу?

Черт, может, они вообще неактивны. Когда я впервые приехала в Эндир, я наступила на Турисаз, и камень лишь насмешливо уставился на меня, без какой-либо магии. Если между запиской от Лауфей и рунами и есть какая-то связь, разбираться с этим придется позже. Сначала нужно заняться более важными делами. Нужно сосредоточиться на новой задаче. Мои пальцы сжимаю ключ-карту.

Найти учебный план.

Я быстро хватаю распечатанное расписание со стола и засовываю его в сумку, беру телефон и кладу в карман джинсов, затем распахиваю дверь. Рив уже стоит по ту сторону, подняв руку и собираясь постучать.

— Я как раз собирался проверить, пережила ли ты ночь после похода в Зал Ормира, — говорит он, подмигивая мне для пущей убедительности. Почему все красивые парни — полные психопаты?

— Было несколько минут, когда моя жизнь висела на волоске, — я пожимаю плечами и закрываю за собой дверь. — Но я выжила.

— Черт, — Рив корчит недовольную мину.

В ответ я показываю ему средний палец.

Я не слышу Арика в его комнате. Он уже ушел? Я настолько опаздываю? Вчера Рив сказал, что сегодня перед первыми занятиями все студенты будут присутствовать на короткой церемонии открытия.

У меня внезапно появляется желание проверить, как он. Вчера вечером он тоже выглядел довольно потрясенным. Только… почему я вообще беспокоюсь о своем враге? Какая мне разница?

— Эм… — я показываю на Рива. — Ты иди без меня. Мне нужно в туалет.

Он хмурится.

— Ты уверена? Я могу подождать.

— Да! Займи мне место.

— В аду? Без проблем. В первом ряду.

Я закатываю глаза, когда двери лифта открываются, и толкаю его внутрь.

— Ты невыносим, Рив.

Он улыбается.

— Ты даже не представляешь насколько.

Как только лифт закрывается, я бросаюсь к двери Арика и прижимаюсь к ней ухом. Ничего не слышно.

Я прижимаюсь сильнее, и в этот момент дверь резко распахивается. Я лечу вперед и врезаюсь в него.

— Прости, я просто… — просто что, Рей? Нет ответа, который мог бы скрыть смущение от того, что меня поймали за подслушиванием.

Его грудь твердая и теплая. Я пытаюсь отстраниться, но он толкает меня назад, прижимая к стене. Его ноздри раздуваются, он наклоняется ближе, его губы скользят по моей коже, как будто он вот-вот вдохнет мой запах.

— И что, по-твоему, ты делаешь?

Беспокоюсь? Слежу? И то, и другое?

— Я собиралась на церемонию открытия. Рив уже ушел, и я решила постучать, на случай если ты спишь и не услышал будильник.

Потому что я забочусь о тебе? Черт, как будто он действительно в это поверит.

Его губы изгибаются в жестокой улыбке.

— Да, конечно. Мы ведь настолько близки, что ты стала обо мне заботиться, — его глаза холодно и бесстрастно изучают мои. По крайней мере, он предельно ясно дал понять, какие у нас отношения.

— Как ты заботился обо мне вчера? — парирую я.

— Это было другое, — рычит он. — У тебя была чертова травма на голове.

Я фыркаю и скрещиваю руки.

— Ну, сейчас я чувствую себя отлично, — я наклоняю голову набок. — И почему я не могу заботиться о тебе? Мы вместе учимся в этом семестре. К тому же, мы не чужие люди. Мы давно знакомы и уже купались голышом вместе, так что это, по сути, связывает нас на всю жизнь, — я просто обязана была об этом упомянуть, да? Как будто моему мозгу был нужен весомый повод, чтобы вспомнить, как выглядела его обнаженная кожа. Мои щеки заливает жар.

— Это была ошибка, — произносит он низко и угрожающе.

— Огромная ошибка, — соглашаюсь я, но мой голос едва слышен.

— Тебе лучше идти. Ты же не хочешь опоздать.

Я моргаю, глядя на него снизу вверх.

— Ты слишком высокий, чтобы я могла через тебя перелезть, и прижимаешь меня к стене. Я уйду, как только ты отойдешь.

— Я не прижимаю, — он прижимается еще ближе. — А вот теперь да, — его тело твердое и горячее, прижато к моему. Он так близко, что я чувствую его сердцебиение, как свое собственное.

У меня перехватывает дыхание. Это я должна была охотиться за ним, а не наоборот.

На несколько секунд я теряюсь, паникуя от собственной слабости, потому что, хотя он и должен быть этим бесчувственным зомби, я вынуждена признать, мне нравится, ощущение его близости. Я вспоминаю прошлую ночь, его руки на моем лице.

Я осторожно провожу пальцем по его груди.

Он хватает мою руку, но не отпускает.

Нет, он сжимает ее. Сильно. Словно запоминает, как мои пальцы ложатся в его ладонь.

И вдруг меня накрывает лихорадочное видение. Мы прижаты к стене изо льда, которого я никогда раньше не видела, а затем так же внезапно снова оказываемся в его комнате в общежитии. Его губы скользят по моей шее, оставляя легкие укусы, пока он рвет на мне одежду. Я срываю с него рубашку, его глаза горят ярким красным цветом, губы приоткрываются, и из них вырывается стон, от которого дрожат стены вокруг нас.

В следующее мгновение он подхватывает меня за талию и усаживает на свои бедра. Он несет меня к…

С судорожным вдохом я возвращаюсь в реальность, все еще прижатая к стене, с головокружением, хотя это было всего лишь видение. Я резко выдергиваю руку из его хватки.

— Мне нужно идти.

Я спотыкаюсь, выходя из лифта, по пути через кампус к Актовому Залу, пытаясь понять, что, черт возьми, только что произошло.

Поцелуй. Движение к его кровати. И… лед? Это видение не имело никакого смысла. Начнем с того, что у меня вообще не бывает видений. Да, это одна из способностей, но точно не из моего набора. Я сильная, выносливая и очаровываю людей своим Эфирным Зовом, заставляя их что-то чувствовать.

Но странные ментальные проекции? В моем резюме такого нет.

Может, это часть силы Арика? А тогда возникает вопрос: какие еще способности скрываются в нем и просто ждут момента, когда он окончательно проснется и сможет ими воспользоваться?

Желудок сжимается. Если это был всего лишь проблеск его силы, неудивительно, что Боги боятся Великанов. Он настолько захватил мой разум, что я бы не поняла, что это не то, что я вижу, даже если бы мне приставили пистолет к виску.

Я чувствовала его губы, как они скользили ледяной прохладой по моим, пока его горячий язык вторгался в меня.

Я чувствовала жар его рта, зубы, царапающие кожу моей шеи.

Это, по крайней мере, было настоящим.

Я вздрагиваю, скрещиваю руки на груди и иду быстрее, пока чуть не врезаюсь в кого-то.

— Извини!

Это Рив. В руках у него бумажный стаканчик, и качает головой, как будто я его разочаровала.

— Уже почти отправил поисковую группу, — он понижает голос, когда мимо нас проходят два других студента, — И я взял тебе чай. Кофе не стал, не хотел, чтобы ты опять обделалась в штаны.

Я сердито смотрю на него.

— Я не обделала штаны, придурок.

Тянусь к стаканчику, слишком уставшая, чтобы спорить. Но прежде чем успеваю дотронуться до него, чья-то рука перехватывает мою руку — рука Зивы.

Она встает между нами, словно занавес, падающий посреди сцены, и мягко, но уверенно сжимает мое запястье, отводя его в сторону от предложенного напитка.

— Не бери у него ничего, — говорит она, не глядя на меня. Ее голос спокоен, но в нем чувствуется сталь. — Он улыбается, когда всаживает в кого-то нож.

Рив открывает рот. Закрывает. Моргает. Пытается снова.

Но из него ничего не выходит.

Ни глупой шутки. Ни беспечной улыбки. Просто парень, который никогда не затыкается даже на секунду, моргает так, словно судьба его души зависит от того, подберет ли он сейчас идеальное слово, которое нужно сказать. И терпит неудачу.

Мои брови взлетают вверх.

— Святые угодники, — шепчу я. — Ты сломала Эриксона.

Я поворачиваюсь, чтобы разделить шутку с Зивой, но то, что я вижу на ее лице, заставляет слова застрять у меня в горле. Не триумф. Не дерзость.

Боль. Тихая и глубоко спрятанная, но несомненная.

И я знаю этот взгляд. Я носила его на себе. Я жила с ним.

Я слегка пячусь, рука тянется в рюкзак за ножом… который лежит под моей кроватью. Точно. Ножи не приветствуются на территории университета.

Просто… инстинкт заставляет меня всегда носить его с собой.

Моя рука возвращается пустой. Ножа нет.

Зива просовывает руку под мою, по-прежнему глядя вперед.

— Пойдем, — мягко говорит она. — Он не стоит синяка.

Она не знает, что я чуть не сделала. Но уводит меня, и за это я ей благодарна. Пока что.

Мы пробираемся между рядами белых складных стульев к сцене, где пожилой мужчина в полном университетском облачении возится с микрофоном.

— Сигурд, — бормочу я.

Зива морщится.

— Почему все злодеи одеваются так, будто будучи пьяными покупали одежду на Etsy?

Я наполовину смеюсь, наполовину морщусь, когда по залу раздается визг обратной связи.

Сигурд снова постукивает по микрофону, вызывая еще одну волну обратной связи. На вид ему около шестидесяти с небольшим, он с головы до ног одет в университетские цвета — багряный и золотой. Как… банально.

И все же он выглядит почти веселым.

Всю жизнь мне говорили, что человек опаснее Арика и Рива — это Сигурд, и все же сейчас он кажется всего лишь эксцентричным стариком с кучей денег и свободного времени.

Темно-карие глаза Сигурда с живым интересом останавливаются на мне. Его взгляд не угрожающий. Скорее — знающий. И от этого мне все равно хочется вжаться в стул. Мне не нравится пристальность его взгляда.

Я делаю мысленную пометку: его дымовая завеса — это университет, одежда, мягкая манера держаться. Но куда важнее то, каким его видят другие — доступный для одних, неприкасаемый для других.

Смертоносный для меня.

Арик поднимается к нему на помост, и Сигурд поворачивается, чтобы пожать ему руку, затем жестом приглашает внука сесть на один из двух пустых стульев по бокам. Арик кивает и каким-то образом умудряется изящно усадить свое шестифутовое с лишним тело на шаткий стул, вытянув ноги и скрестив лодыжки. Скрестив руки на груди, он откидывается назад, и наши взгляды встречаются. Мое сердце начинает биться чаще, дыхание застревает где-то в горле, и ни один из нас не отводит глаз. В моей голове мелькают образы. Языки. Губы. Тела, скользящие друг по другу с жадностью.

Жар заливает мои щеки, момент между нами затягивается, но я не могу отвести взгляд. Я тону в его карих глазах и воспоминаниях о моменте, которого у нас никогда не должно было быть. Уголок его губ поднимается, будто он тоже это знает, и что-то в этом жесте разбивает его власть надо мной.

Я трясу головой, делаю тяжелый вдох и смотрю на свои колени, будто они самое важное, что есть в мире.

— Ты в порядке? — спрашивает Зива, наклоняясь ко мне.

Я даже не пытаюсь отрицать то, что она наверняка заметила.

— Почти.

— Только не влюбись в него, — говорит Зива тихим, ровным голосом. — Или влюбляйся, но не путай одержимость с близостью. Так они и побеждают.

Слова падают в грудь, как якорь, тонут и тянут вниз. Такое чувство, будто она говорит это из собственного опыта. Я мысленно записываю этот момент.

Стоящий на сцене Сигурд все еще говорит, но я не слышу ни слова.

Взгляд Зивы устремлен вперед, спокойный и невозмутимый. А меня трясет.

Не путай одержимость с близостью.

Я сжимаю край стула, сердце замирает. Потому что, кажется, именно это я и делаю. И что самое худшее? Я не хочу останавливаться.

Он не просто тянет меня к себе. Он постепенно затягивает меня под воду. И чем сильнее я сопротивляюсь, тем яснее понимаю: мне никогда не было суждено выплыть на свободу.

После часа выступлений бывших выпускников Эндира и престижных — это их слова, не мои — выпускников, Сигурд снова берет микрофон.

Он сияет, как ведущий игрового шоу, представляя преподавателей так, будто они стартовый состав команды НФЛ. Когда это уже закончится?

Я хлопаю, когда хлопают все остальные.

Я здесь. Я совершенно нормальная. Не убийца. Не из печально известной преступной семьи. Я участвую. Вперед, Эндир!

Словно уловив мой внутренний сарказм, Сигурд делает паузу. Приложив ладонь ко лбу, он смотрит на всех собравшихся в Актовом Зале.

— Дамы и господа, теперь вы — часть Эндир. Эта школа — ваше наследие! Ваши сокурсники и выпускники станут вашими друзьями, вашей семьей.

К чему он клонит и почему все это кажется мне неправильным?

На подходе зловещий смех психопатического злодея через три, два, один.

Он смеется.

Бинго.

Я бы порадовалась своей проницательности, но это было слишком легко.

— Не стесняйтесь, — говорит Сигурд. — Вы все так расселись. Так не заводят дружбу на всю жизнь.

Он сейчас серьезно?

— Давайте, — уговаривает он. — Все вперед. Никакого сна на задних рядах. Заполняйте пустые места, знакомьтесь со своими однокурсниками. Празднуйте различия и сходства. Заключайте союзы!

Союзы, значит? Какое интересное слово он выбрал.

Зива смеется, чуть громче и наиграннее, чем нужно. Но она встает, и я тоже.

Я иду за ней к передним рядам не потому, что хочу, а потому что ослушаться указаний Сигурда — значит привлечь слишком много внимания, а мне, опять же, просто хочется, чтобы ориентация уже закончилась.

Я пристраиваюсь за ней, и мы усаживаемся на новые места, примерно в десяти рядах от сцены.

Студенты перед нами и за нами наклоняются в ожидании. Пора заводить друзей. Вау. Это действительно происходит.

— Я начну! — Зива широко улыбается. — Я Зива.

Она быстро перечисляет список своих увлечений, которые звучат как анкета на сайте знакомств. Что-то про горячую йогу, изготовление свечей и «я люблю долгие прогулки по пляжу».

Девочка, ну пожалуйста.

Ее губы дрожат. Ладно, значит, она понимает, что ведет себя нелепо. Остальные однокурсники кивают и аплодируют, будто она только что прочитала Шекспира.

— Привет, Зива, — хором тянут студенты вокруг.

Одного легкого толчка моего Эфирного Зова хватило бы, чтобы они все настолько растерялись, что просто не заметили бы меня. Но нет. Я веду себя как можно лучше.

Темноволосая девушка в ряду перед нами полностью оборачивается и поднимает руку.

— Я Габи Смит из Такомы. Специальность — бизнес. Я пеку, но не печенье, это слишком банально. Только капкейки. Собираюсь открыть магазин на пирсе и выйти замуж за рыбака, — она пожимает плечами, видя наши непонимающие взгляды. — Чтобы жить за счет природы. Стабильность.

Мило. Самообеспечение с помощью капкейков и лосося. Почему она звучит так чертовски радостно?

На втором рукопожатии она втягивает в свою орбиту еще одного студента.

— Я люблю обниматься!

Пожалуйста, не трогай меня. Пожалуйста, не трогай…

Она протягивает ко мне руку, затем резко отдергивает и трясет ею.

— Ого! Удар током. У тебя острая аура!

Я вынуждено смеюсь.

— Статика. Бывает.

Все взгляды устремляются на меня. Черт. Моя очередь.

— Привет всем. Я Рей, — я намеренно не называю фамилию и мягко толкаю Эфирный Зов. Не настолько, чтобы оттолкнуть, просто чтобы отвлечь. — Пока не определилась со специальностью. Но с нетерпением жду, когда найду путь, который мне предназначен. Жизнь — это путешествие, знаете ли.

— Точно сказано, — Зива кашляет справа от меня.

Я улыбаюсь ей в ответ. Да, она едва меня знает, а уже понимает, что я несу чушь. Ну, по крайней мере, есть один человек, который на моей стороне.

Я сажусь обратно под хор голосов:

— Привет, Рей!

Дальше мы знакомимся с Джеймсоном Джейкобсом. Милый, хоть и слишком книжный парень с челкой, падающей на лоб, и завидно идеальной кожей, которому не повезло быть названным в честь порно звезды. Я бы и не знала об этом, но он сам об этом рассказал.

Джиллиан Мерритт из Аризоны изучает психологию. И играет в баскетбольной команде.

Гектор Салас из Калифорнии, будущий врач.

Инженерия. Финансы. Английская литература. Биохимия.

Дюжина совершенно незнакомых людей делится своими целями и рассказывают о себе.

И меня будто бы бьет молнией, я завидую. И не чуть-чуть. Я завидую так, что у меня горят глаза.

Каково это — печь капкейки и устраивать совместные занятия? Вступать в женское общество? Планировать будущее, настоящее будущее, в котором нет крови, смерти и насилия?

Я поднимаю глаза, и замираю.

Арик.

Он смотрит на меня с другого конца зала.

Сердце бешено колотится в груди, будто умоляет, чтобы его заметили, услышали. По венам хлещет адреналин. Он — моя цель. Мой враг. Первый и единственный человек, который по-настоящему меня увидел.

И именно поэтому его отказ тогда, много лет назад, был для меня таким болезненным.

Как раз, когда я думаю, что мне придется отвести взгляд, он делает это первым. Как будто я не заслуживаю того, чтобы на меня смотрели.

Студенты вокруг продолжают болтать, но я не могу избавиться от мучительного чувства в животе. Оказавшись в центре обычного школьного кампуса, я не ожидала, что так сильно выбьюсь из колеи.

То, как эти люди живут бок о бок, не имея ни малейшего понятия о войне, которая изменила мир.

То, как они могут надеяться и мечтать. А я никогда не смогу.

Я годами была заперта и изолирована вместе с отцом, но еще никогда не чувствовала себя такой одинокой, как сейчас.

Здесь нет места чувствам, напоминаю я себе. И потому закапываю их. Глубоко.

Круг представлений продолжается, пока очередь не доходит до Эйры Хелиан. Она приподнимает бровь.

— Мы уже знакомы, Рей, — говорит она мне.

Мы уже?

— Мой отец работает в Odin Enterprises.

Это компания моего отца, конечно, но я бы предпочла, чтобы об этом не было широко известно. Зива наклоняется ближе ко мне. Но я легко отодвигаю ее.

— Я не очень вовлечена в дела отца.

Ложь.

— Но очень приятно познакомиться, — я сильнее надавливаю на свой Эфирный Зов, и внимание студентов вокруг смещается с меня. — Расскажи лучше о себе, Эйра.

Она делает долгий, выравнивающий дыхание вдох. Впрочем, не для того, чтобы успокоиться или собраться с мыслями, как я вскоре понимаю, — она набирает воздуха, чтобы выдать, возможно, одну из самых длинных речей, известных человечеству. Ладно, это преувеличение. Но вы знаете таких людей. Они зависимы от звука собственного голоса. Отчаянно нуждаются в постоянном внимании.

— Ну, во-первых, мой день начался просто ужасно. У нас закончились бананы…

Хоть раз мне хотелось бы ошибиться в таких моментах.

Она закатывает глаза.

— Естественно, я уволила домработницу. Не только из-за бананов, я же не полный монстр. Она знала, что сегодня день моего переезда, и снова забыла список продуктов. Она без конца переписывается со своей семьей! У нее одна работа.

— Какая наглость, — бормочу я себе под нос. Переписываться с семьей, какой ужас.

— Правда? — выкрикивает она. — Спасибо!

Не понимает сарказма. Понятно.

— В любом случае, — она делает, как я полагаю, успокаивающий вдох. — Перевозчики уронили два моих любимых суккулента, разбив их на куски. Они жили у меня как минимум полгода.

Господи Боже, дай этой женщине медаль.

— А потом я приехала сюда… Никто, кажется, не понимает, насколько это для меня важно, включая моих родителей, и моя комната совершенно не такая, какой я себе ее представляла, она даже близко не такая большая, как в брошюре, и я почти уверена, что соседка по комнате шипела на меня.

Она оставляет столько возможностей для ответа, что сложно не ответить. Я прикусываю язык, киваю и вместе со всеми говорю:

— Привет, Эйра.

Еще один тяжелый выдох срывается с ее ярко-красных губ.

— Ага, ну да, привет, — говорит она. — О, моя еда почти готова, — она начинает стучать по телефону, как будто Бананагейт никогда не происходил и мир снова в порядке.

— Такое и не придумаешь, — шепчу я Зиве.

— Точно.

К тому моменту, как Сигурд призывает собрание к порядку, у меня начинает дергаться правый глаз. Студенты вокруг затихают, когда он продолжает свою речь, а я полностью отключаюсь. Относительная тишина после всего этого общения, настоящее блаженство.

Зива протягивает мне пачку Oreo.

— Думаю, я тебя люблю, — говорю я.

— Я часто это слышу.

Я разрываю упаковку с печеньем и с трудом сдерживаю стон.

Только я начинаю расслабляться, как мой телефон вибрирует в кармане. Не переставая жевать, свободной рукой я достаю его и смотрю на экран.

Отец Один: Тик-так.

Сукин сын.

Ладони начинают потеть. Печенье мгновенно теряет вкус, когда следом приходит еще одно сообщение.

Это просто фотография шахматной доски.

В то время как Коза Ностра вручает тебе святых покровителей после первого убийства, Один дарит шахматную доску.

С этого момента ты играешь в его игру.

Я увеличиваю изображение.

На доске не хватает королевы.

Он не прислал мне фотографию любой доски.

Он прислал фотографию своей.

Его способ сказать, что игра началась, и он готов пожертвовать мной, чтобы выиграть.

Я проверяю время на телефоне. За последние девяносто минут у меня заболела задница от сидения, и я нервничаю.

Как все могло казаться таким простым всего двадцать четыре часа назад? Разбудить спящего Великана. Угрожать ему, или кому угодно, если понадобится, чтобы он привел тебя к Мьёльниру, украсть его и выйти сухой из воды. Готово. Ах да, и сделать все это за чертовы семь дней.

Я тихо стону. Если говорить о планах, это, возможно, один из худших в истории.

Во-первых, план «разбудить спящего Великана» может включать в себя что угодно, от «накормить его киви», до «поджечь». Я голосую за поджог.

Во-вторых, украсть мифическое оружие, которое, по-видимому, обладает сознанием, просто… смешно. А если оно шарахнет меня молнией, как только я возьмусь за рукоять, и я потеряю сознание? С другой стороны, по словам отца, оно откликается на нашу кровь, поэтому я не должна — «не должна» здесь ключевое слово — ни о чем беспокоиться.

Потому что, разумеется, всему, что говорит мой отец, можно доверять.

И наконец, что, на мой взгляд, самое важное, что, во имя Богов и их зеленой земли, я думала произойдет, если мне действительно удастся украсть молот и спрятать его от Эриксонов? Я буду первой, кого они заподозрят в краже, и они придут за мной. Нам с Лауфей негде будет спрятаться от их гнева. Я, наконец, освобожу нас от одного кровожадного человека лишь для того, чтобы нас убил другой. Просто отлично.

Итак, подытожим: дерьмовый план обнаружения, еще более дерьмовый план кражи и план ухода на пенсию, достойный премии Дарвина.

Я ерзаю на стуле и мысленно отправляю весь этот план в мусор. Мне нужен новый.

Я начинаю подниматься, готовая выскользнуть через боковую дверь, с куда большим желанием потратить время на планирование гибели Сигурда, чем слушать, как он разглагольствует о чести и образовании.

— И именно поэтому я хотел бы попросить моего внука сказать несколько слов, — заканчивает Сигурд, и я замираю.

Мой взгляд останавливается на прищуренных глазах Арика. Это не очевидно, но я вижу, что он не подозревал, что его попросят выступить.

Я снова сажусь на свое место, и по моему лицу расползается искренняя улыбка.

— Это будет занятно, — бормочет Зива.

Отдаю ему должное, он встает на ноги и подходит к подиуму с минимальной заминкой.

— Хорошо. Добро пожаловать в Эндир.

Толпа сходит с ума. Аплодисменты, свист, случайные крики «Чувак», будто он их кумир.

Я смотрю на Зиву, но она лишь закатывает глаза и бормочет:

— Чертовы Эриксоны.

Арик тяжело вздыхает и, без шуток, произносит буквально десять предложений. Почти как список. Семейное наследие. Гордость Эндира. Трудоустройство. Результаты тестов при поступлении в магистратуру. Давайте сделаем этот год великолепным.

Он выглядит как воплощение насилия и звучит так, будто хочет быть где угодно, только не здесь. И тогда я замечаю его деда, стоящего в стороне от сцены.

Руки Сигурда скрещены на груди, и он смотрит на Арика с застывшей улыбкой. Интересно. Совсем не то, чего ожидаешь от «любящего» дедушки.

Странно. Так же странно, как и то, что Арик здесь сам по себе знаменитость.

Я прищуриваюсь.

Очевидно, что он ненавидит внимание.

И вдруг до меня доходит.

Арик — марионетка на отполированной сцене. Точно так же, как и я.

«Не смей жалеть Арика только потому, что он так же в ловушке, как и ты», — напоминаю я себе, когда он заканчивает, пожалуй, самую короткую и самую гневную речь, которую когда-либо произносили. Я благодарна возобновившемуся гулу голосов вокруг, он вырывает меня из водоворота мыслей. Мне нужно сосредоточиться.

Вспомнить, где я нахожусь.

И почему я здесь.

И придумать этот чертов план Б.

— Прости, что опоздал. Что я пропустил?

Я резко оборачиваюсь на знакомый голос и чувствую, как у меня отвисает челюсть, когда я вижу человека, которого меньше всего ожидала увидеть здесь.

— Р-Роуэн?

На моем лице появляется искренняя улыбка, которую я даже не пытаюсь скрыть. Роуэн. Здесь. Улыбается мне.

Единственный человек, у которого действительно может быть план, не являющийся полным дерьмом. Боги, помогите мне, я бесконечно рада, что он здесь.

Хотелось бы только знать, почему.

Толпа наконец начинает расходиться, когда движение слева привлекает мое внимание. Обычно я бы не обратил на это особого внимания, но этот парень высокий.

Очень высокий.

Он разговаривает с Рей, и ее лицо светится, как звезда, которая наконец нашла свое место на небе. Это необычно для нее, и совершенно нелогично, что я вообще это заметил.

Да, я потерял контроль на несколько минут там, у себя в комнате, мое тело отреагировало на ее близость так, что у меня до сих пор нет объяснения произошедшему. Но нет ничего лучше, чем выступить перед парой сотен своих ближайших знакомых, чтобы остудить либидо парня.

Не говоря уже о том, чтобы увидеть, как она флиртует с другим парнем.

Я сжимаю челюсти и огибаю ряд стульев, чтобы получше рассмотреть того, кто так оживленно с ней разговаривает, и сразу узнаю водителя, который привез ее в первый день. Того самого парня, который стоял слишком близко, когда они прощались.

Он выглядит примерно моего возраста, но он точно не студент. Черный костюм тройка говорит о том, что он охранник, а наушник, который он носит, как какой-то дешевый охранник в торговом центре, только подтверждает это. Рей продолжает говорить, но его глаза скользят по толпе.

Я иду дальше. Это не мое дело. Не моя проблема.

Но когда она заправляет прядь волос за ухо и смотрит на него так, будто рада его появлению, я меняю направление.

Мне не нужна причина. Я просто делаю это.

Я подхожу достаточно близко, чтобы увидеть, как его глаза метнулись в мою сторону. Он не вздрагивает. Не перестает улыбаться. И не отводит от нее глаз дольше, чем на мгновение.

— Эй, Арик, — невысокая брюнетка хватает меня за руку, когда я прохожу мимо. — Отличная речь.

Я бросаю на нее взгляд, проверяя зрачки. Должно быть, она под кайфом. Объективно говоря, это была худшая речь в истории ориентационных выступлений. Толпу должен был очаровывать Рив, но он исчез. Так что, когда Сигурд попросил меня, чтобы я вышел вместо него, у меня не было ничего. Ни заметок. Ни плана. Только смутные воспоминания о показателях выпускников Эндира и паршивое настроение.

— Спасибо, Бекс, — бурчу я, уже уходя.

— Я тут подумала… — начинает она.

— Замечательно. Вернемся к этому позже, — говорю я и прохожу мимо нее.

Да, поступок мудацкий. Но у меня есть более серьезные проблемы. Я потерял из виду водителя Рей.

Я пробираюсь сквозь группы студентов, чьи голоса то поднимаются, то затихают, они жалуются на профессоров и обмениваются слухами о заданиях. Обычная суета первого учебного дня, и я завидую тому, как легко это звучит. Как будто ни у кого из них нет ничего, что нужно защищать. Ничего, что можно потерять, в то время как я высматриваю водителя девушки, которую ненавижу, справляюсь с ежедневными срывами и пытаюсь понять, почему лед продолжает появляться рядом с ней, хотя я всегда умел его контролировать. Но да, конечно, этот курс по анатомии человека будет тяжелым.

Через пару минут я снова его замечаю, на этот раз в дальнем углу зала. Он отошел от толпы и стал у выхода, засунув руки в карманы, делая вид, что ни за кем конкретно не наблюдает.

Но я-то знаю, что это не так.

Я меняю направление и иду прямо к нему. Напряжение в плечах не уходит, и чем быстрее я пойму, что этому типу нужно, тем быстрее смогу вернуться к своим делам.

Он уже заметил, что я иду. Даже не вздрагивает. Просто слегка переносит вес с одной ноги на другую, будто ждал этого.

Отлично. Давайте покончим с этим.

Я останавливаюсь перед ним, скрестив руки.

— Новенький?

Из всего, что я мог сказать, вырывалось именно это?

Его челюсть дергается, будто он думает, отвечать или нет.

— Типа того.

У него легкий акцент, не могу определить какой, но больше всего бросается в глаза его комплекция. Он не просто высокий. Он широкий. Сложен как охранник для кого-то важного. Мышцы буквально борются за жизнь под его черным костюмом, и я не могу понять, то ли он хочет, чтобы все знали, что он качается, то ли ему просто плевать, что костюм тесен и есть дела поважнее.

Я думал, что он просто водитель, может быть, второсортный охранник.

— Телохранитель? — угадываю я.

Он не отвечает сразу. Просто продолжает смотреть на Рей, которая теперь разговаривает с кем-то другим. Наконец он отвечает:

— Не ее.

— Тогда странновато, что ты так пристально за ней наблюдаешь, не находишь?

Это привлекает его внимание. Он медленно поворачивается. Холодные, спокойные голубые глаза встречаются с моими.

— Кто сказал, что я за ней наблюдаю?

— Я.

Пауза. Затем пожатие плечами.

— Полагаю, не все так, как кажется.

Мои суставы напрягаются. Я игнорирую холодное покалывание в кончиках пальцев.

— Ты зря тратишь время.

Его голубой взгляд наконец скользит к моему.

— Это зависит от того, сколько времени у тебя осталось.

В его словах нет злобы. Только уверенность. Будто он уже прочитал конец, а я слишком тупой, чтобы пролистать вперед.

— Ты Эриксон? — спрашивает он так, будто это слово ругательство. Боже, как же я хочу ударить его по лицу, чтобы стереть эту ухмылку.

— Арик.

Его губы снова дергаются.

— Точно. Наследник.

Я вздрагиваю. Не из-за титула. Из-за того, как легко это слово слетает с его языка. Словно я всего лишь еще один артефакт Сигурда.

— Что бы ты ни думал, что ты здесь… — начинаю я.

Он перебивает меня, наклонив голову.

— Расслабься. Я просто наблюдаю. Пока что.

Мне не нравится подтекст сказанного. Еще меньше мне нравится то, что Рей доверяет ему настолько, что улыбается ему так. Что со мной не так? Какая разница, кому она улыбается?

Мои пальцы сжимаются. Холод пробегает по моим рукам, и я с силой сжимаю их, засунув руки в карманы.

— Наслаждайся шоу, — наконец бормочу я, поворачиваясь, чтобы уйти. Я должен оставить все как есть. Должен уйти.

Но я оглядываюсь назад, всего на секунду.

Он все еще смотрит на Рей. Не с похотью. Не оценивающе.

Он ее охраняет.

И это еще хуже.

Потому что в какую бы игру я ни играл с ней, я больше не единственный игрок.

И хотя я не проигрываю…

Что-то подсказывает мне, что он тоже.

— Так, что дальше? — спрашиваю я, глядя на уходящую спину Арика.

Мы отошли в угол зала. Большинство первокурсников уже штурмуют столы с закусками, бродят по залу, знакомятся друг с другом или разговаривают со своими кураторами. Но несколько человек из нашей группы знакомства все еще топчутся рядом со мной и Роуэном, явно не зная, что делать дальше.

Зал гудит от множества разговоров, и я проклинаю свой слишком чувствительный нос. Я улавливаю запахи пота от стресса и дешевых духов, смесь лосьонов для тела, мыла и кофе. Это отвлекает.

Эйра вздыхает и смотрит на часы.

— Пожалуйста, скажите мне, что все уже закончилось и нас не заставят участвовать в каких-то упражнениях по командообразованию, потому что я говорю — нет.

Роуэн кашляет рядом с ней, словно хочет сказать: «у тебя нет выбора». Серьезно, почему он здесь? И почему он до сих пор ничего не сказал? Его молчание хуже, чем пристальные взгляды в мою сторону, будто я каким-то образом должна уметь читать его мысли.

Эйра оглядывается через плечо прежде, чем он успевает открыть рот.

— Ты работаешь уже около часа. Заткнись.

Он поднимает руки. Обычно я бы рассмеялась, потому что именно я командую Роуэном, но вместо этого я просто крайне сильно сбита с толку.

— Работаешь? — спрашивает Зива. — В каком смысле работаешь?

— Да, — добавляю я. — Работаешь на кого?

Эйра машет своим телефоном так, будто все очевидно.

Мы с Зивой переглядываемся. Нет. Совсем не очевидно.

— Я инфлюенсер по макияжу, — говорит она так, будто этим все объясняется, и, если честно, кое-что да объясняет.

— Неужели? — сухо отвечает Зива. — Так он твой личный охранник от тех, кто пытается украсть щипцы для завивки ресниц?

Эйра пожимает плечами.

— Угроза может прийти откуда угодно.

Ладно, вообще-то это справедливое замечание.

— К тому же, — продолжает Эйра, — мой отец занимает высокий пост в Odin Enterprises. Если со мной что-то случится, это будет кошмаром для репутации. Вы можете себе представить?

О да. Я представляю.

Она ведь понимает, что я дочь босса и у меня нет телохранителя, верно?

Но это гениальный способ провести Роуэна в кампус, не вызывая подозрений. Хотя я задаюсь вопросом, почему отец просто не отправил его в качестве моего телохранителя. Или не зачислил его в качестве переведенного студента или что-то в этом роде.

Более того, несколько дней назад Роуэну вообще не разрешалось мне помогать.

Что изменилось?

Я вздрагиваю, когда рядом со мной появляется Арик.

— Твой друг?

— Вау, — я медленно хлопаю в ладоши, пытаясь выбраться из собственных мрачных мыслей. — Ты знаешь, что такое друзья? Я впечатлена.

Рив подходит к брату сзади и по-дружески обнимает его за плечи.

— Он еще и слово «кот» писать умеет. Это вообще нечто. Я до сих пор в шоке.

Арик слегка отталкивает его, а Рив делает вид, что хватается за руку от боли.

Я приподнимаю подбородок.

— Кстати, хорошая речь.

Он кривится.

Сигурд прочищает горло в микрофон, и по залу разносится свист обратной связи. Несколько сотен студентов коллективно стонут.

— Только не снова, — бормочет Арик.

— Простите, простите, — Сигурд улыбается, как будто он маленький старик, который не знает, как пользоваться микрофоном. — На этом наша церемония завершается. Благодарю за участие в сегодняшнем собрании! Не забудьте скачать приложение Эндир, а новые студенты и переведенные могут забрать свои окончательные пакеты документов для зачисления у третьего стола, — он указывает в левый угол зала. — И напоследок, не забудьте записаться на мероприятия этой недели!

— Есть что-то еще? — поперхнувшись спрашиваю я.

— Еще как, — Рив улыбается слишком широко и слишком зловеще.

Сигурд продолжает с размахом:

— В течение недели мы будем проводить вечеринку с мороженым…

— На которую мы не пойдем, — тихо говорит Рив.

— Затем будет фейерверк над озером.

— На который мы тоже не пойдем, потому что фейерверк на нашей домашней вечеринке в конце недели будет лучше, — добавляет Рив.

— И наша ежегодная игра «захват флага» в сочетании с битвой игрушечным оружием.

Рив вскидывает руку.

— На которую я пойду.

— И наконец, как того требует давняя традиция Эндира, мы приглашаем наших уважаемых выпускников, родителей, студентов и преподавателей принять участие в Дикой Охоте на удачу! Разумеется, будут угощения и игры. Если, конечно, вы сумеете пройти по коварным тропам.

Все смеются.

Рив улыбается.

— Я буду это планировать.

— Также будет несколько вечеринок, организованных факультетами, чтобы вы могли познакомиться с другими студентами вашей специальности. Удачи, — Сигурд наконец отходит от микрофона и передает его одному из сотрудников.

Рив с облегчением вздыхает.

— Спрячьте этот микрофон. Засуньте его в штаны, если понадобится. Только не давайте ему его обратно.

И вот так, моя первая и последняя неделя в Эндире официально началась.

Да будут с нами Боги.

За долю секунды мой шок сменяется беспомощностью, а затем чертовски сильной злостью. Я для него почти семья. Он ни разу в жизни не срывался на меня. В глубине души, я знаю, что Роуэн никогда бы не причинил мне вреда.

Я тоже не хочу причинять вред ему, но у меня нет выбора. Я с силой вдавливаю ладонь ему в грудь, и его отбрасывает, на пустую вторую кровать. Так, что она ломается пополам.

Конечно, я сильная, но не настолько. Я смотрю на свою дрожащую руку.

Я использовала всего одну руку. И отправила шестифутового телохранителя в полет, впечатав его в кровать? Это ненормально.

Может, это моя кровь реагирует на то, что я здесь?

Несмотря на всю странность происходящего, мне это нравится. Мне нравится, что хоть что-то начинает происходить, когда я так близко к Мьёльниру.

Роуэн стонет.

— Черт, ты что, пыталась меня убить?

— Ты душил меня, придурок! — сердце колотится, но я протягиваю ему руку и помогаю подняться.

Он прищуривается, прежде чем взять ее.

— О чем ты вообще говоришь? Ты только что спросила про молнию и что-то бубнила про Одина, — он встает и отряхивает одежду. — Кстати, она может доходить до миллиарда вольт.

Миллиард.

Вольт.

Выжил бы Арик после такого?

Без повреждений? После проведенного времени в горячем источнике я могу это подтвердить. На нем не было ни следа. Только плотные мышцы и бронзовая кожа.

Но что еще важнее…

— Что с тобой происходит? — я настороженно смотрю на него. — Ты только что вышел из себя, хотя до этого ни разу в жизни даже голос на меня не повышал. Что-то случилось?

— О боже, — его лицо смягчается. — Мне правда очень жаль. Я просто… Может, это тоже на меня влияет. То, что я так долго здесь, вдали от нашей родины, среди черт знает кого.

Я настораживаюсь. Это больше, чем он когда-либо мне рассказывал.

— Значит, ты не родился в Вашингтоне?

Он прикусывает нижнюю губу. В этот момент нас прерывает стук, достаточно громкий, чтобы снести чертову дверь.

Бах.

Бах.

Бах.

— Что ты там делаешь? Ремонт?

Это Арик.

Он снова стучит в дверь.

— Не заставляй меня выбивать эту чертову дверь!

Сегодня все принимают витамины гнева?

Я быстро бросаю взгляд на Роуэна.

— Прости, — я толкаю его в сторону кровати, чтобы Арик его не увидел и не заподозрил меня в чем-то. — Да? — спрашиваю я, приоткрывая дверь.

Темные глаза Арика широко раскрыты, и я готова поклясться, что он выглядит встревоженным, когда заглядывает мне через плечо, а затем осматривает разрушения позади меня. Сломанную кровать.

— Я упала.

Его брови взлетают вверх.

— С потолка, что ли, сползала? Ты же знаешь, что повреждать школьное имущество незаконно?

— Да, — я скрещиваю руки. — Только я что-то не вижу на тебе значка с надписью «служба безопасности кампуса». И это был несчастный случай, ясно? Я правда упала.

— Запасная кровать в твоей комнате буквально разломана пополам.

— Я вешу больше, чем выгляжу.

— Выглядит так, будто ты ее пнула, — он делает шаг внутрь.

— Нет, — я толкаю дверь на него. — Я заплачу за ущерб. Займись собой.

Черт, мне нужно с ним сблизиться, и это был бы идеальный момент, если бы Роуэн не прятался за дверью возле моей кровати. Нельзя, чтобы моя ложь раскрылась сейчас.

— Я слышал разговор, — добавляет Арик.

— Я разговаривала по телефону, — шиплю я. — Ты можешь уже уйти?

Его глаза сужаются. А затем одним сильным толчком дверь отлетает назад и почти вырывается из петель, и Роуэн оказывается полностью на виду, выглядя немного помятым, с растрепанными волосами от того, что его пнули на кровать, и разорванной рубашкой. Здорово. Просто отлично.

Арик ругается, и все, что, как мне казалось, я видела в его глазах мгновение назад, исчезает. Теперь они холодны, как лед.

— Ого. Я еще гадал, почему ты рванула обратно в комнату, и теперь все встало на свои места. Ты черная вдова, которая убивает после спаривания, — он говорит это обо мне, но смотрит прямо на Роуэна. — Не стоит того, человек, с которым я только что познакомился. Есть способы умереть получше, чем в постели Рей Стьерне.

Роуэн ухмыляется, идеально отыгрывая свою роль. Он небрежно подходит и встает рядом со мной. О нет, что он творит? Этот мужчина для меня как брат.

— Я в этом сильно сомневаюсь.

Я его убью.

Арик бросает взгляд на сломанную кровать и указывает на нее.

— Я так понимаю, вы там и закончили?

— Или начали, — с наглой интонацией отвечает Роуэн. — Некоторые из нас держатся дольше других.

— Некоторые из нас могли бы прожить всю жизнь, так и не узнав ни одной из этих подробностей, — Арик качает головой и уходит.

Я смотрю, как он возвращается в свою комнату, и, как только он заходит, закрываю свою дверь и качаю головой, глядя на Роуэна.

— Ты не мог придумать что-нибудь менее странное, Роуэн? Серьезно.

Он закатывает глаза.

— Ты сказала ему, что упала с потолка, как Человек-паук.

— Я запаниковала, ясно? И поправь свою одежду. Тебя, может, и усыновила наша психованная семья, но мы оба знаем, что Один обезглавил бы тебя с большей точностью, чем гильотина, если бы увидел тебя в моей постели.

Роуэн поправляет волосы и заправляет рубашку.

— Не волнуйся. Ты не стоишь такого риска, даже если ты и красива.

Что с ним происходит? Он ведет себя ненормально. Даже его глаза стали темнее. Это из-за меня? Или из-за странной тяжести, витающей над этим кампусом? Может быть, переизбыток рун заставляет людей терять рассудок. Удивило бы меня, если бы Сигурд сделал что-то подобное, чтобы хоть как-то контролировать студентов? Нисколько.

— Перестань валять дурака. Серьезно.

Он бы никогда не причинил мне вреда, по крайней мере, я так думала, но теперь начинаю гадать, как быстро смогу достать свой нож.

Заметка для себя: под кроватью — слишком далеко.

— Я отлично выполняю свою работу, — он говорит это так, будто ничего не случилось, будто он не сорвался несколько минут назад. — Это ты разочаровываешь Одина.

История всей моей жизни.

— Может, попробуешь другую тактику? — я хочу сбить его приподнятые брови прямо с его лица. — Я не собираюсь соблазнять Арика своим телом, идиот.

— Такого мужчину, как Арик, ты не соблазнишь своим телом, ты соблазняешь его своим паршивым характером и заставляешь задуматься, почему ты не падаешь к его ногам, как все остальные, — он пожимает плечами и направляется к двери. — К тому же, у кого может быть характер похуже, чем у тебя?

Он оставляет меня одну со всеми моими переживаниями, а это последнее место, где я хочу быть. Быть одной означает погрузиться в пучину воспоминаний, вспомнить выражение лица Арика, когда он открыл дверь. Когда он увидел Роуэна, кровать и меня.

Я знаю, что именно подумал Арик. Не то чтобы мне было важно, что он обо мне думает. Я внутренне съеживаюсь. Да, это откровенная ложь.

Мне ненавистно, что мне не все равно, хоть чуточку, и что еще более темная часть меня сначала была счастлива. Потому что, когда Арик выбил мою дверь, я подумала, что он сделал это потому, что волновался.

Обо мне.

Мы не всегда ненавидели друг друга.

Я касаюсь дверной ручки и немного подаюсь вперед.

Я представляю, как его губы скользят по моей челюсти, как его рот касается края моей шеи. Каждый невесомый поцелуй ощущается, как волна мороза, пробегающая по коже. По коже бегут мурашки. Я судорожно вдыхаю, когда его губы задерживаются на ямке у основания шеи. Он помедлил, а потом выдохнул холодный воздух прямо на мой пульс.

Он сразу же учащается.

Я впиваюсь пальцами в его плечи, пытаясь удержаться. Мне нужно больше. Мне нужно все.

Снаружи может бушевать буря, но с каждым поцелуем он начинает другую — между нами. Я хочу сдаться, поддаться льду. Отпустить. Поэтому обнимаю его за шею, а наши глаза встречаются.

Он улыбался, прижавшись к моим губам.

— Мне нравится твое тепло.

Я дрожала, опускаясь на него…

Так. Стоп. Нет.

Я ударила себя по голове и поняла, что дверь все еще приоткрыта.

В проеме стоит Зива с чашкой кофе, замершей на полпути ко рту.

— Ты в порядке?

— Да! — слишком быстро отвечаю я. — Просто… забыла, что делала, и, э-э, увидимся после занятий, — я захлопываю дверь и прислоняюсь к ней.

Как же мне хочется, чтобы хоть кто-то был на моей стороне, кто угодно, а теперь даже Роуэн срывается, забывается, становится жестоким, говорит от имени моего отца, следит за мной. Неужели они не видят, что я стараюсь? К тому же прошло всего два дня! Я не могу сотворить чудо за два дня.

Я падаю на кровать и достаю из-под нее записку от Лауфей.

ᚱ ᛞ ᚺ ᛟ ᚦ

Райдо, Дагаз, Хагалаз, Отала и Турисаз.

Я перечитываю руны снова и снова, затем замираю.

Райдо. Руна из Зала Ормира.

Нахмурившись, я роюсь в черном ориентационном пакете, который дал мне Рив, достаю брошюру кампуса и обвожу руну Райдо. Есть ли у Эндира карта рун? Руководство? У Google есть руководство на все, наверняка найдется и ветка на Reddit. Может, даже полезная, если быть оптимисткой.

Лауфей хотела, чтобы я что-то искала, или она просто дала мне некое древнее благословение, потому что она из Великанов, а они разбираются в рунах? С таким раскладом я бы не удивилась, если бы это, черт возьми, оказалось предупреждением о том, от чего стоит держаться подальше.

Лауфей не стала бы рисковать жизнью, чтобы передать мне руны просто так, они слишком могущественны для этого, их значение слишком важно. Все, что она делает, имеет цель. Я не могу об этом забывать. Она терпелива. Блестяще умна. Мне нужно это разгадать.

Придется внимательнее присматриваться к рунам, когда я хожу по кампусу. Возможно, пытаясь понять, что именно она хотела мне сообщить, я быстрее найду Мьёльнир.

Я бросаю взгляд в окно и вижу Арика. Он идет в сторону леса и выглядит злым. Из-за того, что застал нас с Роуэном?

Он пинает землю и вдруг останавливается, под его ногами образуется лед. Он смотрит вниз, явно озадаченный, затем продолжает идти. Интересно. Он неосознанно создает лед, когда его эмоции зашкаливают.

Еще интереснее, он, возможно, и не пробужден, но что-то внутри него уже не дремлет.

Похоже, пришло время помочь ему выпустить это наружу.

Я выбегаю из здания, не в силах ясно видеть перед собой. Я не помню, как захлопнул дверь за спиной, но, видимо, захлопнул, потому что кто-то крикнул мне, чтобы я был аккуратнее. Вот почему Рив все время предупреждает меня держаться от нее подальше. Я как будто не могу контролировать себя рядом с этой женщиной, ни свой характер, ни свою потребность разговаривать с ней, даже когда знаю, что это только ухудшает ситуацию.

Черт, она обязательно должна быть везде?

Я останавливаюсь и смотрю вниз. Ледяные следы уставились на меня.

Я пинаю их и выравниваю дыхание, а затем иду по тропе, ведущей к озеру. Мои чувства настроены на любого, кто может быть поблизости, но все тихо. Все-таки первый день занятий.

Я чувствую, что теряю контроль, но последнее, что могу сделать, это пойти к Сигурду и признаться в этом. Лекарства больше не подавляют мои обостренные эмоции теперь, когда Рей в кампусе, а он, черт возьми, просто позволил ей войти сюда как ни в чем не бывало. Это наказание за то, что случилось два года назад?

Последние несколько дней сплошные триггеры один за другим.

Это она. Рей играет с чем-то внутри меня, и я хочу, чтобы это прекратилось.

Сейчас же.

Я наклоняюсь и поднимаю бревно толщиной с мое бедро, упавшее поперек тропы. Но когда я замахиваюсь, чтобы швырнуть его в лес, вижу, что на коре осталась вмятина глубиной примерно в полдюйма, там, где мои пальцы впились в нее.

Ошеломленный, я роняю бревно на землю, и смотрю на кончики пальцев. На них нет ни царапин, ни других следов того, что я только что впился ими в дерево.

Ну, это что-то новенькое.

— Ты из древнего рода Великанов, — однажды сказали мне, — но не переживай, лекарства должны тебе помочь. Просто старайся контролировать это, ты первый, кто родился вдали от дома.

— Вдали? — спросил я.

— От Йотунхейма.

Дом.

Я мог ощущать его вкус, чувствовать его запах, хотел побывать там.

— Когда мы сможем вернуться, Сигурд?

Его глаза стали черными как смоль.

— Никогда. Боги сожгли его дотла. Ты не сможешь вернуться в пепел.

— Ты заставил их заплатить? — спросил я.

— Нет. Но однажды заставлю, — он улыбнулся и погладил меня по голове. — А до тех пор просто наслаждайся свежим снегом вокруг нас, сосредоточься на холоде, и все будет хорошо.

Мой желудок снова сжимается.

Я наклоняюсь, чтобы рассмотреть ветку, когда внутри груди начинает закручиваться нечто темное и зловещее. Давление нарастает, и кажется, будто это что-то пытается вырваться на свободу. Мне хочется закричать в пустоту, ругаться на это чертово что-то, но вместо этого делаю то, чего никогда раньше не делал. То, о чем Сигурд меня предупреждал. Единственное, что мне всегда говорили никогда не делать, потому что этот мир создан для людей, а не для Богов и чудовищ. Не для таких, как я.

Я поддаюсь тьме и падаю в свободное падение во всепоглощающий холод вокруг меня.

И впервые за долгое время я чувствую свободу.

Спина начинает нагреваться, челюсть ноет от того, что я сжимаю зубы. Медленно мои губы приоткрываются, и, когда я открываю глаза, каждый выдох превращается в иней передо мной.

Я думаю о Рей и Роуэне.

Неосвобожденная ярость нарастает, как буря, в моей груди, пока я не издаю крик и не бью руками по дереву. Раздается треск, когда дерево разламывается пополам и падает на землю.

Вокруг трещин в коре задерживается иней, по дереву растекается блеск льда, а кончики моих пальцев онемели от ощущения правильности происходящего.

Я даю себе минуту насладиться этим, вдохнуть холодный, чистый воздух.

На что я способен? Я не знаю. Думаю, никто не знает.

Я качаю головой.

Чего Сигурд не рассказал мне о том, что значит быть Великаном, и обо всем, что с этим связано? Особенно учитывая, что я родился здесь. Каждый раз, когда я поднимаю тему родителей и своего прошлого, в ответ получаю либо предупреждения, либо нравоучения, либо, что мне нравится меньше всего, молчание. Он хочет, чтобы я был терпелив, но ощущение такое, будто время утекает, а я не понимаю почему.

И какое отношение ко всему этому имеет она?

Желудок снова скручивает.

Внутри меня бурлит водоворот. Я чувствую его: холодный, древний, жаждущий крови.

Голодный.

Я смотрю на сломанное дерево и чувствую, как на моих губах появляется улыбка. Желание разрушать должно ужасать, так почему же оно так приятно?

В кармане вибрирует телефон.

Наверное, Рив.

Я достаю его и смотрю на экран.

Рив: Где ты? Я уже собираюсь уходить из общежития на занятия. Сегодня вечером игры, и в этом году мы должны выиграть, или я отрекусь от тебя.

Я почти пишу ему о том, что произошло с Рей, но уже чувствую, как тьма отступает вместе с моими извращенными мыслями. Я могу это контролировать, чем бы оно ни было. Пока что я должен. У меня нет выбора.

Я: Сейчас буду.

Я все еще не могу отойти от дурацкого кошмара.

В нем я, конечно же, тонула, водоворот утаскивал меня в чернильно-холодную глубину моря. Мой отец, Роуэн, Арик, Рив и даже Лауфей стояли на берегу и смотрели.

Спираль, затягивающая вниз. Давящий вес воды — очевидная метафора моих обязанностей. Словно мозг вывел весь мой стресс на гигантский экран и заставил меня это смотреть.

Я тащу себя к зеркалу над раковиной в общежитии. Отражение выглядит ужасно, но времени жалеть себя нет. Хвост, черные шорты из спандекса, огромная черная толстовка, которая почти полностью их скрывает, и кроссовки. Сойдет. Это не моя обычная дизайнерская униформа, но она поможет мне вписаться в окружение. И кроссовки явно лучше каблуков, если я вдруг начну кого-то преследовать, или меня. Ура, колледж и возможные смертельные ловушки.

К тому времени, когда я прохожу через вестибюль, я уже вспотела. Я морщусь, когда открываю входную дверь общежития. Один день за раз. И по одному придурку за раз, то есть по одному Эриксону за раз. Я справлюсь.

Я достаю телефон, чтобы посмотреть карту кампуса, и начинаю идти.

Здесь все, от огромных деревьев до тяжелого воздуха, настолько густое, что кажется, будто я брожу по супу. И чья гениальная идея была спроектировать разные здания так далеко друг от друга? Обязательно ли путь из точки А в точку Б должен быть настоящей прогулкой на природе?

Боги, забудьте мою прежнюю неприязнь к Белвью. Я скучаю по городу. Настроение не улучшается, когда влажность Эверетта набрасывается на меня так, будто у нее личная вендетта против меня, или моего рода.

Может, кампус проклят. Может, он чувствует мою кровь и уже настроен против меня. Я замечаю несколько рун на земле, разложенных как извращенная версия «классиков», и обхожу их стороной. Паранойя? Еще какая. Абсолютно точно она.

Руны используют так же, как обереги или талисманы. Сами по себе они обладают большой силой, но вместе создают мощную защиту и огромный предупреждающий знак, который чувствуют все. Большинство людей, конечно, не поймут, что это, или почему им вдруг становится трудно дышать, но древняя сила такая. Она медленно душит тебя.

К тому времени, как я выхожу на поляну рядом со зданием факультета искусств, я уже в ярости. Но я тут же затаиваю дыхание, потому что это просто невероятно.

Среди деревьев спрятана открытая аудитория, окруженная цементными скамейками, а солнечный свет пробивается сквозь ветви над головой. А прямо рядом с аудиторией находятся благословенные двойные двери здания факультета искусств. Продвинутая древняя история. Не могу дождаться. Я снова пролистываю свое расписание на телефоне. Аудитория номер девять, доктор Тайрсон. Я хмуро смотрю на экран, а затем пытаюсь глубоко вздохнуть. Все нормально. Это просто работа, миссия. Я скоро освобожу Лауфей из лап Одина и отправлюсь с Мьёльниром в руках прочь с кампуса, показывая средний палец Эриксонам на протяжении всего пути.

А если при этом я узнаю несколько интересных фактов, тем лучше для меня.

Мое зрение вдруг мутнеет, когда ощущение горячих губ Арика на моих захватывает меня. Серьезно, почему именно в самые неудобные моменты? Нет. Я закапываю это видение, его не было, его никогда не будет, это просто отвлекающий маневр. Могут ли руны вызывать видения?

Я бы не удивилась, если бы это был Сигурду. Если он сумел украсть самое могущественное оружие в мире, то видения для него, как детская игра. Не то чтобы он сам по себе не был силен.

Мне нужно это помнить. Сейчас у нас равные шансы, но я намерена изменить ситуацию в нашу пользу.

Запах чистящего средства ударяет в нос, как только я вхожу в двери. Я пробираюсь сквозь толпы рвущихся студентов, и это так нормально, что кажется почти нереальным. Все просто существуют, говорят о своих специализациях, о вступлении, спорте, жизни. Они ни о чем не знают, и чем больше я слушаю, тем больше чувствую горечь.

На кону стоят жизни.

А эти наивные дети сидят в приложениях для знакомств.

Люди будут умирать, а кто-то злится, что его TikTok не стал вирусным.

Я закатываю глаза и прохожу мимо группы парней, некоторые смотрят в мою сторону, как будто ждут, что я улыбнусь. Я игнорирую привычные взгляды, активирую свой Эфирный Зов и продолжаю идти. У меня нет времени на парней. Мне и так приходится терпеть Рива и Арика.

Наконец я дохожу до девятой аудитории и замираю.

Как обычно, Арик сидит в заднем ряду, Рив рядом с ним, общается с кучкой девушек, постукивая ручкой по бедру. Конечно, они внимательно ловят каждое его слово. Я прищуриваюсь и смотрю мимо него на Арика.

Арик выглядит так, будто предпочел бы быть где угодно, но только не здесь. Если бы я не знала его лучше, подумала бы, что он даже не дышит, или, может быть, его так же раздражает болтовня, как и меня. Все в нем излучает напряжение, от ровного дыхания до того, как он снова и снова прокручивает ручку между пальцами. Затем его глаза встречаются с моими. Он удерживает взгляд на мгновение, прежде чем на его губах появляется ухмылка, на тех самых губах, которые я не могу перестать представлять.

В его взгляде нет мягкости. Убийство? Он носит его как вторую кожу.

Я подхожу к длинному столу перед ними и начинаю раскладывать свои вещи. Сначала черный стакан Stanley, потом ручку, тетрадь, учебную программу и ежедневник. Видите? Я тоже могу быть нормальной. Я испытываю странное чувство удовлетворения, когда беру учебник, и мои пальцы задерживаются на первой странице. Древняя история.

Предмет, о котором я знаю больше, чем следовало бы.

— Привет, — ко мне подходит парень — низкий голос, светлые волосы, карандаш за ухом, как оружие, которым он не боится воспользоваться. Толстовка Эндир, скрещенные руки, смотрит на меня так, будто я должна дать ему свой номер, а затем отправить агрессивное сообщение с эмодзи сердца.

— Привет, — отвечаю я, глядя на учебник.

— Ты же первокурсница?

Я стискиваю зубы.

— Да.

— Это курс продвинутого уровня, — замечает он. — Значит, ты не только красивая, но и умная.

— Да, ладно, — он либо пытается флиртовать, либо просто не умеет разговаривать с девушками. Я встаю. — Слушай… — делаю паузу, ожидая, что назовет свое имя. У меня есть манеры, просто они зарыты под моей нулевой терпимостью к ерунде и парням, которые думают, что мир им что-то должен.

— Зейн, — гордо отвечает он.

— Отлично, Зейн, я сэкономлю тебе время. Я в одном шаге от нервного срыва, который превратит меня в серийную убийцу, а мой отец очень хорошо умеет закапывать тела. Я бы не стала к себе прикасаться даже десятиметровой палкой.

— Это правда, — тихо добавляет Рив за моей спиной. Ладно, может, я и надеялась, что кто-то будет на моей стороне, но я имела в виду не его. Спасибо, вселенная.

Я продолжаю говорить:

— Я знаю, что выгляжу интересно, но я не какой-нибудь блестящий трофей, который ты достаешь и полируешь, когда тебе удобно. Я скорее из тех, кто ждет под твоей кроватью с ножом…

— Или в шкафу, — добавляет Рив у меня за спиной. — Или в гостиной с подсвечником, на кухне с веревкой… Честно, чувак, неважно, какие у нее под рукой предметы, финал всегда один — смерть. Я бы на твоем месте бежал, а не уходил.

Зейн медленно пятится от меня и шепчет себе под нос:

— Сука.

— Приятно познакомиться! — бодро говорю я и снова сажусь на свое место.

— Первый же урок, а ты уже довела кого-то до слез. Я ставил на профессора, а не на переводника из футбольной команды, — ворчит Рив. — Ты вообще умеешь улыбаться или разговаривать без сарказма?

— Сарказм должен быть полуинтеллектуальным средством отпугивания идиотов, и все же на тебя он почему-то не действует. Я так и не могу понять почему.

Рив толкает Арика локтем.

— Нас привлекает опасность.

Арик фыркает от смеха. Ладно, значит, пульс у него все еще есть.

— Должен признаться, меня интересует одна вещь.

— О, он заговорил, — я скрещиваю руки. Наконец-то. — Да?

— Последние два года ты училась на домашнем обучении, и даже с учетом AP-курсов у тебя не было бы нужных кредитов или необходимых предварительных знаний для курса доктора Тирсона. Я в это не верю. Это уже похоже на сталкинг. Не хочу тебя расстраивать, но два года назад ответ был «нет», и сейчас он все еще «нет».

Возмущение обжигает мне горло.

— Проверь свои данные еще раз. Я сдала все AP-экзамены на отлично, чтобы попасть сюда. К твоему сожалению, это значит, что тебе придется терпеть меня весь семестр. Пусть твои глаза кровоточат от мучений.

— Я сижу позади тебя. Поверь, они уже это делают.

Его темные глаза на мгновение вспыхивают белым, а потом снова становятся обычными, и вдруг я остро осознаю, что сижу спиной к опасному врагу, тому, кто даже не представляет, насколько он силен и кого мне сейчас точно не стоит злить. Я спокойно тянусь за ручкой, чтобы было чем защититься, и жду.

Громкий голос разрывает напряжение в аудитории:

— Если вы еще не сделали этого, откройте приложение, которое вам велели скачать вместе с пакетами, найдите своего партнера и, пожалуйста, сядьте рядом с ним. Поторопитесь, у нас нет целого дня.

Меня накрывает дурное предчувствие.

Это хорошо. И все же…

Я считаю тяжелые шаги, приближающиеся ко мне.

Я почти вздрагиваю, когда рядом падает тетрадь, следом сумка, затем ручка, которая медленно катится, пока не упирается в мою руку. Я поднимаю взгляд и встречаюсь с яркими, до ужаса злыми, карими глазами.

— Подвинься.

Еда кажется безвкусной. Прошло ровно два часа после занятия с Рей, а я все еще чувствую ее присутствие в воздухе. И что хуже всего, в ту самую минуту, когда она ушла, я ожидал успокоиться, но вместо этого почувствовал себя еще более на взводе.

Голова раскалывается от боли, я отталкиваю тарелку с едой и беру банку колы.

Рив садится рядом со мной.

— Ты же не думаешь всерьез попытаться ее приручить?

— Кого?

— Сатану.

— Никогда, — я хмурюсь. — Достаточно того, что я вынужден быть ее партнером.

В этот момент Зива садится за наш стол и расставляет свои два подноса. Сколько картошки фри может взять один человек?

— Эриксоны, я бы сказала, что рада вас видеть, но я здесь только потому, что все остальные места заняты и люди до смерти боятся вас двоих.

Еще один поднос с грохотом опускается на стол. Эйра.

Она отодвигает еду на несколько сантиметров от себя, ее светлые волосы заплетены в косу, которая блестит под флуоресцентным светом. Пока большинство студентов выглядят так, будто только что вывалились из кровати, ее веки накрашены блестящими тенями, а губы ярко-красной помадой. Она широко улыбается Риву.

— Большинство людей, — бормочет Зива между укусами картошки фри, словно комментируя неудачную шутку.

Роуэн маячит за спиной Эйры, осматривая зал своими острыми глазами. Всегда наблюдает, ничего не упускает. Почему она вообще так важна? Ходят слухи, что у нее влиятельный отец, может, член совета, а может, и хуже.

Один просто хвастается, как всегда.

Для Рей это, должно быть, больно. Видеть, как Один защищает чужую кровь, одновременно бросая ее на растерзание своим врагам.

Но Рей? Она умеет за себя постоять.

— Роуэн, — Эйра похлопывает по пустому стулу рядом с собой. — Сядь. Ты заставляешь Арика чувствовать себя неуютно.

Мне не неуютно. Мне любопытно.

— Так ты работаешь на Одина? — спрашиваю я, откидываясь назад. — Типа телохранитель напрокат?

Роуэн даже не вздрагивает.

— Моя семья служит ему уже много лет. Это вполне естественно.

— Ага, — я пожимаю плечами. — Значит, ты вообще не учился в колледже?

Это вызывает у меня едва заметную тень улыбки.

— Честно говоря, с той работой, что у меня была, и с теми людьми, которых мне приходилось защищать, кажется, будто я уже прожил миллион жизней. Последнее, чего мне хочется, — это гнить на органической химии.

Эйра наконец отрывается от телефона.

— Я слышала, вы устраиваете вечеринку на этих выходных?

Рив поднимает руку.

— Только по приглашениям. Дом не такой уж большой, чтобы вместить всех.

Она медленно оглядывает его с головы до ног.

— И что мне нужно сделать, чтобы туда попасть?

Он морщит нос.

— Эм, не то, о чем ты думаешь.

Зива фыркает.

— Честно говоря, это же ты, так почему бы ей так не подумать?

Напряжение между ними удушающее, горькое и острое, даже несмотря на то, что они отшучиваются. Мне почти хочется отодвинуть стул подальше от той жгучей взаимной неприязни, пришедшей с ними.

— Я вообще забыл, что ты здесь сидишь, — огрызается Рив.

Улыбка Зивы исчезает.

— Я привыкла. Ты забываешь телефон, ключи, тот факт, что у тебя была девушка.

Я стону, закрывая лицо руками.

— Вы двое, не могли бы не приносить сюда свои драмы?

— Да ладно, — Рив встает как раз в тот момент, когда мой телефон вибрирует. — Можете все прийти, только не портите атмосферу.

Я смотрю вниз. Неизвестный номер.

Неизвестный: Я закончила с занятиями. Хочешь покончить с нашим заданием сейчас или у тебя есть другой день на примете?

Рей. Конечно, это Рей.

И, разумеется, именно в этот момент она входит в столовую.

Зива машет ей рукой. Я переворачиваю телефон экраном вверх, оставляя сообщение непрочитанным, но, когда ее взгляд падает на экран, а затем резко поднимается на меня, мне кажется, что она способна прожигать дыры глазами.

И вдруг я могу дышать. Или мне так кажется.

— Я тебе только что написала, — ровно говорит она.

— Ага, — я улыбаюсь в ответ, настолько невозмутимо, насколько могу.

— Привет, Эйра, — голос Рей обманчиво непринужденный. — Можно я ненадолго одолжу Роуэна?

Вспышка ревности накрывает так быстро, что я почти давлюсь ею. Нет, не ревности. Просто злость. Раздражение. Досада.

Эйра пожимает плечами так, будто ей совершенно все равно, и Роуэн подходит к Рей, небрежно обнимая ее за плечи.

Моя рука сжимает банку с колой так сильно, что алюминий жалобно скрипит. На поверхности появляются густые прожилки инея, лед поднимается по моим пальцам, пока вся банка не замерзает.

Эйра ахает.

— Вау. Наверное, она очень холодная. Пойду возьму себе такую же.

Она торопливо уходит.

А я не могу сдвинуться с места. Не могу дышать. Я вижу только Роуэна и Рей, уходящих вместе.

Что-то происходит.

И руна на моей спине, она горит. Она живая. Я чувствую, как она царапает изнутри кожу, требуя, чтобы на нее обратили внимание.

Я снова и снова твержу себе, что это пустяки. Обман. Случайная магия, которую Рей всколыхнула в Зале Ормира.

Это началось там. Но этому нужно закончиться сейчас. Маленький голос напоминает, что началось все много лет назад, но тогда все было иначе. Тогда я еще мог держать все под контролем, а теперь? Теперь все… меняется. Я неловко ерзаю.

Сегодня ночью я больше не буду притворяться. Сегодня ночью я спрошу Сигурда, какого черта у меня в теле вырезана живая, дышащая руна, словно клеймо.

И как, черт возьми, от нее избавиться.

— Что случилось? — Роуэн скрещивает руки и наклоняется ближе. — Ты же не собираешься прямо сейчас опровергать слух о том, что я был у тебя в комнате и мы сломали кровать.

Мои брови взлетают вверх, и я неловко оглядываюсь по столовой. Люди смотрят на нас. Отлично. Просто идеально.

— Про нас ходит слух?

Он кивает.

— Хотя в версии слуха ты была голой.

Я прикрываю ему рот ладонью, а затем убираю ее.

— Это нелепо.

— Добро пожаловать в колледж, — почти с грустью говорит он. — Ты молодая и красивая, а я не тролль, вот люди и складывают два плюс два. И вообще, кровать ведь была сломана. В любом случае это не имеет значения. Все равно лучше, чем если бы они говорили о тебе и Арике.

Справедливо.

Я поднимаю телефон.

— Держи свой при себе. Я вроде как сказала Арику, что мы можем заняться заданием прямо сейчас. Экскурсия в Ледяные пещеры.

— Блестящая идея, Рей.

— Ценю сарказм.

Я знаю, что Роуэн прав, но это все, что у меня есть. И как бы мне ни хотелось наслаждаться иллюзией, что все нормально, что я просто хожу на занятия, запускаю собственные слухи и иду к секс-скандалу с видео, а потом пробегусь голышом по кампусу, — это не так.

На карту поставлены жизни.

— Со мной все будет в порядке. Я умею за себя постоять.

— Надеюсь, ты в этом права. Потому что вот и он.

Темные глаза Арика встречаются с моими, и он молча кивает.

Я выдавливаю улыбку для Роуэна.

— Мой выход.

Я следую за Ариком из здания, к парковке, как раз в тот момент, когда по небу проносятся плотные и тяжелые тучи. День темнеет в одно мгновение, и эта зловещая темень, ощущается как дурное предзнаменование, написанное на небесах.

Сегодня не должно было быть дождя. И уж точно не должно было быть грозы.

Я вздрагиваю и смотрю прямо перед собой, но взгляд все равно цепляется за кулаки Арика, побелевшие от напряжения, сжатые у бедер так, будто он вот-вот врежет ими в стену.

Внезапно молния рассекает тучи — резкая и острая.

Он резко останавливается, разворачивается ко мне, его голос дрожит и звучит грубо.

— Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? Что я чувствую, когда нахожусь рядом с тобой? Ты думаешь, это какая-то игра?

Я отшатываюсь, дыхание сбивается, когда холодный порыв ветра обдувает мою щеку. Его грудь вздымается, раз, другой, а потом он проводит рукой по лицу, будто пытается затолкать слова обратно внутрь.

— Забудь, — бормочет он, голос теперь тише, но не спокойнее. — Я знаю, что нам придется ехать в одной машине. Но если ты просто… будешь держаться от меня подальше. Если только это не будет абсолютно необходимо. Было бы здорово.

Гроза над нами сгущается, рычит.

К тому моменту, как мы устраиваемся в его черном Defender, он сжимает руль так сильно, что кожа скрипит. Челюсть сжата, глаза устремлены вперед, как будто он держится на волоске. Он продолжает моргать, качая головой, как будто теряет концентрацию.

Мой пульс учащается.

И впервые я задаюсь вопросом, заперта ли я в этой машине с ним, или он заперт здесь со мной.

Я не успела толком посмотреть карту, поэтому не прикинула, насколько далеко мы вообще едем. Полагаю, у меня есть пара часов на прорыв в отношениях с напарником.

Арик, по-видимому, не доверяет мне навигацию. Он достает телефон из кармана, открывает приложение с навигатором, вводит адрес и ждет, пока он синхронизируется с консолью машины. Я стараюсь не показывать раздражение.

Эта игра в долгую меня доконает.

— Ледяные пещеры очень старые, — начинает Арик. Его голос низкий, отрывистый, но достаточно ровный, чтобы звучать словно он читает лекцию. — Им тысячи лет, это одни из самых старых ледниковых образований на Северо-Западе. Люди использовали их как укрытия, места захоронений, даже для встреч. Поэтому доктор Тайрсон их и выбрал. Мы должны делать заметки о самих сооружениях, о том, как они просуществовали так долго…

Я перебиваю его резким смешком.

— У меня тоже есть программа курса, профессор. И угадай что? Я умею читать. Тебе не нужно говорить мне, что делать — мы партнеры, помнишь?

Его челюсть дергается.

— Я просто тебе не доверяю. И один из нас действительно заботится об оценках. О выпуске. О побеге.

Слово бьет сильнее, чем должно было бы.

Я не отрываю глаз от бурной дороги впереди.

— С чего ты взял, что я тоже не хочу сбежать?

Тишина заполняет салон, тяжелая и удушающая.

Наконец он бормочет:

— У тебя был шанс уйти. Ты им не воспользовалась.

Я выдыхаю дрожащий вдох, пытаясь поговорить по душам, хотя не уверена, что у меня хватит на это смелости.

— Ты прав. Однажды у меня был шанс. Момент надежды. Жестокий, мимолетный миг в моей жизни, когда то, что задумал для меня отец, почти выглядело как побег. Я осмелилась надеяться… — горло сжимается. — Я видела это как трещину в пустоте, как щель света, в которую, как мне казалось, я смогу проскользнуть.

Он не отвечает.

И я продолжаю говорить, слова с трудом вырываются из горла.

— Но я забыла о цепях. О тех, что все еще обвивают мои ноги. Мой разум может быть свободен, сердце тоже, но способность бежать? Заморожена.

Он молчит, но я клянусь, что слышу едва различимый шепот ветра в машине, несущий слова, которые он никогда не произнесет вслух.

Прямо как я.

Я смотрю на свой телефон, отчаянно пытаясь отвлечься. Три пропущенных звонка от отца. Три непрочитанных сообщения. Мое сердце замирает.

Черт.

— Так… четыре большие Ледяные пещеры, да? — спрашиваю я, заставляя голос звучать ровно.

— Ага, — отвечает Арик, не глядя на меня. — Мы едем ко льду.

По спине пробегает дрожь. Я натягиваю улыбку, которой не чувствую.

— Хорошо. Ко льду.

Телефон снова пищит. Я делаю глубокий вдох и наконец набираюсь смелости проверить сообщения.

Отец Один: На занятиях? Есть новости?

Он редко говорит «пожалуйста», так что не знаю, почему жду этого сейчас.

Отец Один: Уверен, ты уже связалась с Роуэном. Я отправил его, чтобы ты помнила, что потеряешь, если не добьешься успеха. Лед очень тонкий, дочь.

Удушающее ощущение сжимает мое горло. Черт возьми. Это как раз тот случай, когда я совсем не хотела оказаться правой.

Отец Один: Роуэн только что сообщил мне, что ты покинула кампус. Я отправлял тебя туда не для того, чтобы ты играла в их игры. Ты не одна из них. И никогда ею не будешь. У тебя есть работа, которую нужно выполнить. Не разочаруй меня.

Роуэн сказал ему, что я ушла из кампуса? Это учебное задание! На чьей он стороне? Хотя, полагаю, ему пришлось доложить своему хозяину. И Роуэн наверняка описал все без подробностей, так что это не полностью его вина.

Телефон снова пищит.

Отец Один.

Фотография Лауфей.

Желудок сжимается. Она не выглядит раненой, но это еще ничего не значит.

Мне не нужно напоминание о том, что она ждет, что время идет. Что ее жизнь висит на волоске. Я видела, как отец убивает. Он безжалостен. Лауфей рискнула подвергнуть себя самой настоящей, безумной ярости Одина, чтобы передать мне ту записку. Она должна быть важной. Я отказываюсь верить в обратное.

Я снова прокручиваю руны в голове.

Райдо. Она была там, в Зале Ормира. Она означает путешествие.

Значит, это будет мое путешествие?

Я перевожу взгляд на совершенно неподвижного и сосредоточенного Арика. Я привыкла к разочарованию, я купаюсь в страхе перед отцом, но последнее, что мне сейчас нужно, это обрести слабость к своему врагу и желать того единственного, чего у меня никогда по-настоящему не было.

Друга.

Час медленной пытки, никакой музыки, только звук двигателя и моего собственного дыхания, и наконец мы сворачиваем на гравийную парковку у начала тропы.

— Вау, — слово срывается с губ прежде, чем я успеваю себя остановить.

Я видела немало странных вещей, но ни разу не встречала ничего подобного.

Казалось, будто мы выехали за пределы Вашингтона и оказались посреди Норвегии или Швейцарии. Над нами возвышаются заснеженные горные хребты, их тени тянутся по парковке длинными, холодными полосами. Острые валуны торчат под невозможными углами, заставляя задуматься, как долго они здесь находятся и чему были свидетелями.

В воздухе чувствуется холод, более сильный, чем обычная горная прохлада, жуткий гнет, от которого кожа покрывается мурашками, словно нам вообще не следовало сюда соваться. Словно нам стоит немедленно вернуться в машину. Прямо сейчас.

Ветер усиливается, пока над головой надвигается буря.

Арик захлопывает дверь и смотрит на знак начала тропы, наполовину засыпанный снегом. Я очень рада, что переоделась в джинсы, прежде чем отправиться в столовую. Шорты из спандекса для этой прогулки точно не подошли бы.

— Эта тропа использовалась как погребальный маршрут, — бормочет он. — Древние племена приносили сюда своих мертвых и оставляли подношения в пещерах. Некоторые кости до сих пор запечатаны во льду.

Живот сводит.

— Отлично. Пещеры с привидениями. Идеальное место для учебы с моим новым партнером.

Он меня игнорирует.

Мы идем по тропе, под ногами хрустит гравий. С каждым шагом деревья смыкаются, воздух становится резче, холоднее. Кажется, будто мы вышли из одного мира и шагнули в совершенно другой. Я задаюсь вопросом, есть ли у этого места, как и у Эндирa, собственные истории и темные тайны прошлого, которые никто не хочет раскрывать.

Во мне внезапно закипает волнение, но я быстро его подавляю. Я здесь не ради учебы. Но как же было бы хорошо, если бы это было так.

До первой пещеры целая миля пути, о чем я бы предпочла узнать заранее. Каждые мои три шага — это один гигантский шаг Арика, так что к моменту, когда мы добираемся до входа в первую пещеру, я уже запыхалась. Ее массивный вход окружен белым льдом, образовавшимся в результате многолетнего таяния и замерзания снега.

Внутри светлее, чем я ожидала, но чем дальше я иду, тем ниже становится потолок. Арик исчезает в глубине пещеры, не спросив, все ли со мной в порядке, и даже не дождавшись меня. Мне приходится осторожно ступать следом за ним, потому что камни и куски льда устилают землю.

Слева журчит ручей, и звук капающей воды совсем не успокаивает нервы. Лед над нашими головами явно тает.

— Эй, Арик? — зову я в жуткую синюю темноту. — Я думала, ты сказал, что сначала мы осмотрим вход. Посмотрим, безопасно ли здесь, а потом сделаем заметки и фотографии?

Он продолжает идти впереди, я понимаю это только по хрусту его шагов. Чем глубже я захожу в пещеру, тем ниже опускается ледяной потолок, и я все больше чувствую клаустрофобию и панику.

Я ненавижу холод. Ненавижу лед. Это была ужасная идея, крайне непродуманная.

Есть же и другие способы держать врага рядом, верно? Если случится лавина или обвал, мы погибнем.

Я настолько отвлечена тем, что мне приходится наклоняться, что едва не врезаюсь в спину Арика.

Пещера раскрывается в грот. Мир вокруг нас утопает в сине-белом сиянии.

Его челюсть расслабляется.

— Захватывает дух, — его голос звучит благоговейно, глубоко. Почти вибрирует. Ледяной мир вокруг него кажется ему родным, это очевидно. Для меня здесь холодно, но для него это все, чего не хватает его спящей половине. И я лучше всех знаю, что лучшее чувство в мире — это знать, кто ты есть, и во многом это связано с тем, откуда ты родом.

— Арик, — я хватаю его за руку и обнаруживаю, что он дрожит. — Здесь все выглядит нестабильно.

Я направляю к нему свой Эфирный Зов, проверяя, действительно ли он к нему невосприимчив. Он вздрагивает. Он сопротивляется?

Если он пробудится здесь, я никак не смогу безопасно с ним бороться, а если он вдруг поймет, что может найти Мьёльнир и воспользоваться им, мне конец. Откликнется ли он на него без меня? Или просто с радостью обескровит меня и проверит, сработает ли это?

Я глубоко вдыхаю и смотрю на его правую руку. Она все еще дрожит. Он поднимает ее и проводит пальцами по своим черным как смоль волосам.

Он трясет головой и моргает, как будто пытается сосредоточиться.

— Да, что-то здесь не так. Нам нужно уходить.

Слава Богам.

— Наконец-то мы в чем-то согласны, — я слишком резко разворачиваюсь и поскальзываюсь на льду, но Арик мгновенно хватает меня за плечи. Мы с облегчением выдыхаем, и в этот момент в пещере раздается грохот.

— Стой. Не двигайся, — шепчет он, и его горячее дыхание у моей шеи пронзает меня электрическим током.

Ему не приходится повторять. Пещера стонет, раздаются новые громкие трески. Он прижимает меня к себе и обхватывает руками. Я чувствую силу, жар, пульсирующие в нем.

Еще один оглушительный треск раздается у входа в пещеру, и снег вместе со льдом начинают падать с потолка над нами.

— Беги! — кричит он.

Я делаю, как он сказал, уворачиваясь от осколков льда, пока все больше потолка обрушивается над нами. Мы погибнем здесь. Я погибну в Ледяных Пещерах вместе с Ледяным Великаном. В этом есть какая-то ирония.

Может, если я выберусь живой, я посмеюсь над тем, насколько нелепа эта мысль, но сейчас я пытаюсь увернуться от падающих ледяных кинжалов. Один из них едва не задевает мою ногу. Пещера рушится с пугающей скоростью, а быстрее бежать я не могу.

Еще один большой кусок льда падает справа от меня, но впереди уже виднеется выход из пещеры.

Мы успеем.

Арик оборачивается, чтобы убедиться, что я прямо за ним, когда внезапно между нами падает острый осколок. Он хватает меня за руку и дергает к себе в тот самый миг, когда земля начинает ускользать из-под ног.

Еще один осколок льда летит в нас, и на этот раз он попадает мне прямо между глаз. Боль пронзает все тело, и последнее, о чем я думаю, прежде чем потеряю сознание, это…

Мы не выберемся…

Я откашливаюсь и очищаю лицо от осколков льда. Глаза жжет, когда я смотрю прямо перед собой. Рей у меня на руках, без сознания. Пещера обрушилась вокруг нас, но передо мной чистый свет. Я тянусь, чтобы коснуться его, но меня накрывает волна тошноты, и я чувствую, как глаза закатываются.

— Ты недостоин! — кричит мужчина, стоящий передо мной. — Ты уничтожишь мир и принесешь Рагнарек! Он никогда не принадлежал тебе!

Я держу молот высоко над головой, когда молния пронзает небо и разбивается о молот, и о меня.

— Ты действительно думаешь, что заслуживаешь жить? — рычу я, когда появляется второй мужчина. — После всех, кого ты убил? Хоть кто-то из вас?

— Мы — боги! — звук обрушивается на меня, как гром, как истина, но я отвергаю ее, отвергаю их, пока Мьёльнир стонет в моих ледяных руках.

— Вы слабы! — реву я, направляя молнию прямо в Богов.

— Ты погубишь нас всех! — мужчина с изображением сломанного молота, выгравированным на его золотых доспехах, и шлемом, разрубленным наполовину, делает шаг ко мне. Его глаза пылают белым светом, когда он указывает на меня и падает на землю, серебряная кровь хлещет из его рта.

Я оборачиваюсь к женщине, стоящей рядом со мной, окровавленной, в синяках — это Рей.

Какого черта она здесь делает?

Она протягивает ко мне руку, но падает вперед, широко раскрыв глаза, как будто ее что-то ударило. Слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Черт, почему я ничего не вижу?

Из ее живота торчит нож.

— Арик!

— С идеальной жертвой, — шепчет грубый голос, — Рагнарек… уже начался.

Мое тело пронизывает электрический ток, и я чувствую, как сила собирается в молоте. Небо освещает очередная вспышка молнии, и вдруг я вижу, что мы находимся на поле битвы. Повсюду кровь, все сражаются, мы проигрываем войну, даже с молотом на нашей стороне.

Мы не можем проиграть.

Не можем.

Он нужен нам, он нужен молоту.

Мороз. Ему нужен мороз.

Что?

Это тихий шепот, но откуда? Ветер? Молот?

— Сделай это сейчас! — кричит кто-то.

Сделать что?

Что я должен сделать?

— Нет! — кричит мужчина с молотом на доспехах. — Не делай этого, ты, чертово отродье!

Я смотрю ему прямо в глаза, когда за моей спиной другой голос шепчет:

— Ты прекрасно знаешь, кто ты такой.

Я с рычанием прихожу в себя.

Я жив. Я в пещере.

И вся моя спина горит, как будто ее лижет адский огонь. Кожа пульсирует, кровь мчится по венам, и, хотя я вижу Рей рядом с собой, в течение нескольких секунд в моей голове звучит только одно…

— Мороз.

Меня засыпало льдом и снегом. Единственное тепло, которое я чувствую, исходит от груди Арика и от крови, которая струится по моему виску. Это моя кровь? Но, как ни странно, боли я не ощущаю. Может, это его?

Я поднимаю руку и вытираю ее.

— Арик? — я сползаю с него и поднимаю голову. Он словно в странном оцепенении. Обвал растаявшего льда не только сбил нас с ног, но и обрушил часть пола пещеры. К счастью, похоже, мы упали всего на несколько футов, так что выбраться должно быть возможно.

Арик садится и касается правой лопатки. Когда он отводит руку и смотрит на нее, я вижу, что она покрыта красными каплями крови и серебристыми пятнами.

Он это видит? Серебристую кровь Великана? Я — дитя Одина, и я много раз истекала кровью, но такого цвета в моих жилах нет.

Он быстро опускает руку в мутную ледяную воду рядом с нами и встает. Ага, значит, серебро он видел и раньше и, вероятно, научился скрывать его, прежде чем люди начнут задавать вопросы. Если он когда-нибудь задавал себе те же самые вопросы, интересно, какие ответы давал ему Сигурд.

— Ты в порядке? — спрашивает он, и меня удивляет, насколько ровно звучит его голос, словно это не мы только что едва не погибли.

Я киваю и медленно поднимаюсь на ноги.

— Я переживала и похуже. Кстати, спасибо за это.

— Я не твой отец, Рей. Я не могу просто стоять и смотреть, как люди умирают, даже если они это заслуживают, — он протискивается мимо меня и поднимается, как ни в чем не бывало, а затем протягивает мне руку.

Краем глаза я замечаю что-то блестящее.

— Подожди, — я опускаюсь на колени на груду льда, провалившуюся вместе с нами. — Я что-то вижу.

Арик стонет.

— Еще одна руна? — это простая каменная плита с вырезанной на ней руной Далгаз.

— Руна. Здесь?

Арик пожимает плечами.

— Этот регион усеян древними рунами. Каждый раз, когда кто-нибудь находит такую, ее приносят в кампус для идентификации. У кафедры антропологии целая коллекция.

— А как насчет рун, разбросанных по всему кампусу?

Он ухмыляется.

— Ты заметила их, да?

— Трудно было их не заметить.

— Сигурд окружил ими весь университет. Он суеверный. Говорит, что они для защиты.

— Забавно, от кого ему нужна защита, если он сам злодей? — я смеюсь. — Жизнь странная штука.

Он ставит камень с руной у своих ног, затем поднимает меня. Я падаю на его массивную грудь, но он отталкивает меня, потом хватает снова, будто вспомнил, что я чуть не умерла.

— Извини, это инстинкт.

Да, наверное, так и есть.

— Ничего страшного. Я знаю, что тебе не нравится, когда тебя трогают.

— Моя аллергия распространяется только на тебя. Со всеми остальными порядок, — он начинает идти. Рана на его спине уже выглядит лучше.

Мы идем в мрачной тишине обратно к машине. Едва мы дошли, как начинает лить ливень, град и дождь льются с неба, как будто природа злится, что мы нарушили ее покой.

Справедливо, Мать Природа. Ты чуть не убила меня.

Когда я сажусь в машину Арика, у меня начинают стучать зубы. После падения в пещере и ливня у меня, вероятно, потекла по щекам тушь, волосы прилипли к лицу, а одежда к телу, в максимально неприглядном виде.

Не то чтобы я хотела выглядеть привлекательно для него.

Совсем нет.

Арик снимает свою мокрую и залитую кровью рубашку, затем достает сумку с заднего сиденья.

— Держи, — полотенце летит ко мне с такой силой, что ударяет меня по лицу.

Я стискиваю зубы.

— Спасибо.

Не смотри на его грудь. Не смотри на его пресс.

Но черт возьми, с каких это пор у этого парня появились татуировки? Вчера их я точно не видела. Не могу разобрать татуировку на боку, кажется, она выцвела или что-то вроде того. Но та, что на спине?

Это точно руна.

Райдо.

Что за черт?

Он быстро натягивает черную футболку и смотрит на меня. Я делаю вид, что ничего не понимаю, но голова кипит от мыслей. Наверняка, даже во сне, он знает, насколько могущественны руны. Это Сигурд сделал? Похоже, их две. Мой мозг почти взрывается от догадок.

Одевшись, Арик роется в своей черной спортивной сумке и достает два пузырька с таблетками.

Теми самыми, что были у него в комнате.

— Что это? — спрашиваю я, изображая невинность.

— Это, — Арик откручивает крышку бутылки с водой, — не твое дело. — Он выпивает по одной таблетке из каждого, затем убирает сумку на заднее сиденье. — Мы переждем бурю здесь.

— Потому что ты хочешь продлить наше совместное времяпрепровождение или потому что боишься ехать в дождь? — спрашиваю я. Он не единственный, кто умеет сохранять невозмутимость.

Он наклоняется над рулем.

— Три, два, один, — и тут же ливень усиливается настолько, что я ничего не могу рассмотреть через окна. — Я знаю свои бури.

Конечно, знает.

Ледяной Великан.

— Классный трюк, — бормочу я. — Как думаешь, сколько мы здесь пробудем?

— Час, плюс-минус. Такие бури долго не длятся, но люди здесь часто съезжают с дороги. Они забывают, что отсутствие гололеда не означает отсутствие опасности. В конце концов, это природа, — он вдруг откидывает спинку сиденья, скрещивает руки и закрывает глаза. — Я посплю.

— Ты только что принял снотворное? — спрашиваю я. Сколько, черт возьми, мне придется сидеть здесь с ним?

— Снотворное не помогает с моей проблемой. Тут тебе придется поверить мне на слово.

— И что же у тебя? — допытываюсь я.

— Сны, — шепчет он. — Хуже, чем ты можешь себе представить.

Дыхание Арика выравнивается.

Я рассматриваю свои ногти, словно веду светскую беседу и мне на самом деле все равно.

— Какие сны? — спрашиваю я.

— Я не просил тебя быть моим терапевтом, — его глаза все еще закрыты. — Почему ты думаешь, что я когда-либо что-то скажу тебе? Твой отец занимается секретами. Ты его дочь, даже если ты так же бессильна против него, как и все остальные.

Я вспыхиваю.

— Я просто задала вопрос. Не нужно меня оскорблять, — или напоминать мне о моем месте. В голове сразу всплывает шахматная доска.

— Это не был вопрос. Ты забываешь, кто я. Моя семья так же могущественна, как и твоя, Рей, так же опасна по-своему. Ты, как никто другой, знаешь, как меня воспитывали.

— Ты много говоришь, но сильно сомневаюсь, что твое воспитание хуже моего.

Он открывает один глаз.

— Мои родители умерли. Они никогда не увидят, как я закончу учебу. Никогда не отпразднуют мой день рождения или праздники, не спросят, как прошел мой день, — он замолкает и делает маленький вдох. — Моя мама была доброй, Рей. Очень милой. Она заставляла меня обнимать ее каждый раз, когда я уходил из дома. Едва могу вспомнить, что это вообще было за чувство.

Я резко отдергиваюсь.

— Паника, которую я бы почувствовала, если бы отец на самом деле попытался обнять меня… он с большей вероятностью приставил бы нож к моей шее.

— Я больше не помню объятий родителей, — говорит Арик. — Все, что я помню, — слезы моего дедушки.

Мы некоторое время молчим. Погруженные в свои мысли и горе.

— Ну, по крайней мере, я уверен, что твоя мачеха, проявляла к тебе хоть какую-то привязанность, — наконец говорит он. Это похоже на начало, на мимолетный момент, который я могу использовать, чтобы установить с ним связь. Боги знают, как мне это нужно.

Я резко смотрю на Арика.

— Не столько объятия, — признаюсь я. — Но у нее всегда были истории для меня, кто-то мог бы сказать, что это лучше физической привязанности, потому что они дольше остаются в памяти. Истории о Йотунхейме, рассказы, пропитанные войной и предательством, невыразимой утратой и вечной любовью.

Грудь сжимается. Лауфей не заслуживает гнева Одина.

Арик изучает меня, его лицо непроницаемо.

— Итак, истории?

— Да, — говорю я с дрожащим смехом, проводя рукой по влажным щекам. — У меня всегда была любимая.

Его губы дергаются в хмурой усмешке.

— Естественно, про предательство. Убийство. Зло.

— Конечно, — я бросаю на него пристальный взгляд. — Нет. Она о настоящей любви. «Кольцо Ночного Мороза.

Его голова резко поднимается, и карие глаза впиваются в меня.

Я продолжаю, прежде чем он успевает перебить:

— О том, как Тор безумно влюбился в Великаншу Альвальди и, чтобы доказать свою преданность, велел гномам, мастерам-кузнецам Свартальфхейма, выковать кольцо для Мьёльнира. Кольцо, сдерживающее его силу. Он хотел равную себе рядом, не из Асгарда, не ту, кого выбрал для него отец. Он хотел настоящей любви.

Арик выдыхает так, будто я только что ударила его под ребра.

— Ты закончила?

Я хмурюсь.

— Ну и ладно. Ты сам спросил.

Он проводит рукой по лицу и бормочет себе под нос:

— Что я такого сделал, чтобы заслужить это? — а затем громче, с горечью. — Это полная чушь, и ты это знаешь, правда? Конечно, история Ночного Мороза легендарна, но Тор ее предал. Это та часть, которую они приукрашивают. Кольцо с тех пор пропало. Одни говорят, что сердце Альвальди было разбито настолько, что она прокляла богов и спрятала его. Другие, что она умерла, все еще держа его в руках, в лесах Йотунхейма, шепча, чтобы Тор пришел и спас ее. Кто знает? — его глаза темнеют, а на костяшках пальцев появляется иней. — В конце концов, это все равно предательство. История стара как мир. Ты доверяешь кому-то, а он бьет тебя по лицу.

— Вау. Ладно, — говорю я, искренне ошеломленная. Я всегда по-настоящему любила эту историю, всегда считала ее настолько чистой, насколько вообще возможно.

Его голос смягчается.

— Если ты любишь эту историю… значит, ты понимаешь, что так будет лучше.

Я поднимаю взгляд и вижу, что его губы всего в нескольких дюймах от моих.

— Что именно будет лучше?

— Держаться подальше от меня, от моей семьи, прежде чем ты закончишь так же, как женщина из сказки. Мертвой.

Обратная дорога проходит без происшествий, тишина между нами натянута до предела. Угроза смертью с моей стороны, конечно, могла быть подана изящнее, и, думаю, она поняла, что я теряю терпение от всех этих вопросов, когда врубил музыку, чтобы заглушить ее. Но как я вообще должен был сказать ей, что у меня нервный срыв?

Мне нужно пространство, а Рей видит все.

Из машины я наблюдаю, как она идет обратно к общежитию, и все чувства, которые мне не положено испытывать, все равно узлом сжимают грудь. В одну минуту я злюсь. В следующую паникую, что она увидела слишком много, например, серебристые вкрапления в моей крови, поднимающиеся, как ртуть. Или то, как близость к ней включает во мне какой-то выключатель, который я не могу контролировать. Ненавидеть или поцеловать, убить или спасти, все инстинкты воюют между собой, и я стремительно сдаю позиции. Я бью руками по рулю и еду к озеру, затем паркуюсь, выхожу из машины и прислоняюсь к ней.

Делаю глубокий выдох. Мне нужно найти тишину или что-то еще, потому что я точно не буду записывать это в дневник сейчас.

Я смотрю в небо и чувствую, как сила приливает к кончикам пальцев. Смотрю на руки и сосредотачиваюсь, вытаскивая холод на поверхность. Мгновенно пальцы покрываются инеем. Я провожу рукой над землей, и еще больше инея вырисовывается сложными узорами на ней. Я жду покоя, когда вдали раздается раскат грома. Как будто статическое электричество зарядило воздух, я чувствую вибрации погоды на своей коже.

Нет, вибрация идет от меня. Это я вызываю бурю.

Я взмахиваю правой рукой в сторону неба, затем резко тяну ее вниз, и молния бьет в дерево прямо передо мной. Я отшатываюсь, и тогда наступает затишье, не перед бурей, а во время нее.

Я позволяю силе нарасти, вспыхнуть и вырваться на свободу.

Может быть, приняв силу, что сидит во мне, я смогу покончить с этим раз и навсегда. И преподнести голову Одина Сигурду на чертовом серебряном блюде.

Я не спешу возвращаться от озера и подходить к административному корпусу. У Сигурда есть кабинет на самом верху с балконом, по которому он часто ходит днем, а еще чаще ночью. Он говорит, что смотрит на звезды, но никогда не смотрит вверх. Сигурд всегда смотрит в сторону, на арку и на многочисленные руны, разбросанные по кампусу.

Однажды я спросил, знает ли он вообще, сколько их у него. Он просто рассмеялся, сказал, что ухаживает за ними, как фермер за своим огородом, и что мне стоит быть благодарным за защиту. Ничто из того, что делает Сигурд, не случайно. Он одержим базальтом арки, этим местом — Эндир для него святыня.

В кампусе трудно слиться с толпой, поэтому я стараюсь кивать и улыбаться, когда мне машут. Но я не могу не задаться вопросом: а что, если однажды поднятая в приветствии рука превратится в нечто более зловещее? Я резко открываю стеклянную дверь здания, она скрипит в руках, как будто я вот-вот сорву ее с петель.

Некоторые преподаватели задерживаются перед лифтами. Нет, не хочу вести вежливый разговор в тесном пространстве. Я обхожу вестибюль и проскальзываю в лестничную клетку.

Бегу по лестнице, перепрыгивая ступени по две, пока не добираюсь до офисов на третьем этаже. Его кабинет в конце коридора, и большая черная дверь уже приоткрыта. Я морщусь, проходя по коридору с оленьими рогами, глаза его жертв безразлично смотрят на меня. Я не охотник и никогда не пойму, почему это его хобби и почему он чувствует необходимость украшать свой кабинет всем, что он убил.

Но, может быть, все просто.

Он убийца.

Яркая одежда и улыбка Санты, весь этот добродушный бред — тонкая маска, чтобы скрыть холоднокровного правителя под ней.

Я машу руной в воздухе и ставлю ее на стол как раз в тот момент, когда он заканчивает разговор по телефону. Он переоделся в черный костюм, волосы зачесаны назад, борода подстрижена. Для мира он эксцентричен и щедр, но в этом офисе его истинная сила бьет, словно боевой клич барабана.

— Ты ездил в Ледяные Пещеры с Стьерне. Я предполагаю, что все прошло хорошо, хотя в задании не было требования украсть артефакт с того места. Кто из вас испытывал трудности с простыми указаниями?

Оба, на самом деле.

— Он упал, — я скрещиваю руки. — После того, как на нас обрушился лед.

Он замирает.

— Она выжила? — я не могу понять, доволен он или разочарован.

Я презрительно фыркаю.

— Думаешь, я был бы таким спокойным, если бы она истекала кровью у меня в машине?

Сигурд пожимает плечами.

— Если бы так и было, я бы решил, что ты поступаешь разумно, привозя ее тело ко мне, а не ее отцу.

— Вау. С таким мышлением я даже не могу представить, почему ты вообще хотел заставить меня надеть на нее кольцо.

Он смотрит на руну, затем снова поднимает взгляд на меня, острый и пронзительный.

— Знаешь, возможно, это даже пойдет тебе на пользу. Ее присутствие здесь, возрождение старой любви и все такое, — он наклоняется вперед, смыкая руки. — Во всяком случае, подумай об этом как о возможности вернуть мое расположение. Тогда ты доказал, что тебе нельзя доверять, интересно, сможешь ли теперь? Кровь превыше… жалости, так? К ней? К твоему врагу. У нас, у Эриксонов, для этого нет места, не для семьи, ответственной за смерть твоих родителей, Арик.

Его слова одновременно мучительны и насмешливы. С ним никогда не бывает просто.

С ней тоже никогда не бывает просто.

Я не рассчитывал, насколько сильно Рей повлияет на меня. Ни тогда, ни сейчас.

Два года назад она была напуганной и полной надежды, и то, как она смотрела на меня, заставляло чувствовать себя на десять футов выше. Ее отец явно был готов пожертвовать ею так же, как я уже знал, что я провалился со своей семьей. Всегда надеясь, что родители помогут мне найти выход и защитят меня, как они клялись.

Она навсегда осталась бы пешкой, сначала для него, потом для меня.

Я был почти благодарен той ночи, когда вода замерзла, на одну секунду я надеялся на нечто большее, а потом мои родители умерли, и вся моя надежда умерла вместе с ними.

Я запер в себе все, что она пробудила, и поклялся больше никогда не надеяться.

Так было безопаснее, для нас обоих.

Очередная ложь, потому что безопасность — не более чем иллюзия в этом мире.

А теперь посмотри на нас.

Мы снова там, где начали. Снова столкнулись из-за двух манипулятивных стариков, хотя в этом и суть, не так ли? Они не люди. Они Боги и Великаны, застрявшие в мире смертных, заключенные и озлобленные, их сила угасает.

Отчаянные времена. Отчаянные меры.

Я делаю шаг ближе к его столу.

— В этом кампусе, в этом штате ничего не происходит без твоего участия.

Сигурд улыбается.

— Ты позволил Одину или одному из его приспешников прорваться в Эндир и подбросить сюда его дочь, да еще и на все мои курсы.

Он не отвечает. Я ненавижу его самодовольное молчание.

Я жду. Очевидно, у Сигурда есть план. Иначе Рей сюда бы не приняли. Мой дед составил ее расписание, или, по крайней мере, закрывает на это глаза. Что он замышляет?

Он барабанит пальцами по столу, раз, два, каждый удар громче и весомее предыдущего, пока на дереве не появляются крошечные вмятины от ногтей.

— Разве мир между нашими семьями был бы так плох? — спрашивает он.

Какая гребаная ложь. Он никогда ничего не делает без выгоды для себя, и Один такой же. Мир? Им не нужен мир, им нужна власть.

— Союз, своего рода. Подумай об этом. Я уже думал. Я старею, Арик, пора передавать факел. Ты так долго был один, так почему бы не взять то, что тебе бесплатно отдают?

— Она мне не нужна. Нам она не нужна. И предупреждаю, я могу убить ее еще до конца семестра, — это бы его устроило?

Он ухмыляется, будто я его забавляю.

— Если бы убивать тебе было так легко, ты бы не был избранным.

Избранным? О чем он говорит?

— Веди себя хорошо в песочнице, не забывай делиться игрушками и помни, что мы всегда держим врагов рядом, чтобы, когда придет время, нам не пришлось их преследовать.

От разговора с ним у меня закружилась голова.

— Она живет по соседству, так что с преследованием проблем не будет.

Его улыбка становится шире. Да. Он это спланировал.

— Давай подумаем о следующих шагах, хорошо?

— О следующих шагах?

— Выпуск, наследие твоих родителей, мое, твое будущее, то, кем ты являешься, — он протягивает руку.

— Я должен ее пожать или?..

— Твоя клятва, что ты сделаешь все, что в твоих силах, чтобы не разочаровать меня, и не подвести своих родителей.

Я пожимаю его руку. Она холодная как лед, как и его поведение. В глубине души я знаю, что ему не все равно. Он просто одержим ненавистью к Стьерне и жаждой мести за смерть моих родителей. Я это понимаю.

Я глубоко засовываю руки в карманы, чувствуя, как лед начинает щекотать кончики моих пальцев.

Его взгляд все равно останавливается на моих руках.

— Холодновато?

Он что, серьезно читает мои мысли?

— Нет, сэр.

— Ты свободен.

Он поворачивается ко мне спиной. Вот и все, что касается вопроса о руне, выжженной на моей коже. Когда Сигурд отпускает тебя, ты свободен.

Я ухожу, размышляя о двух вещах.

Может ли он читать мысли?

И почему он поощряет меня проводить время с единственной девушкой, способной уничтожить все?

— Придержи лифт! — кричит Рив, в тот самый момент, когда я захожу внутрь.

Нет, не думаю, что задержу.

Но Рив успевает проскользнуть в двери до того, как они закрываются, и бросает на меня взгляд, от которого я скрещиваю руки.

— Судя по этому выражению вечного недовольства, грязным пятнам и мокрой одежде, предполагаю, что Ледяные Пещеры были не сплошным весельем и вырисовыванием имени Арика в отчете?

Я стараюсь не думать о том, как могу проткнуть его своей ручкой.

— Ну, мы почти умерли во имя древней истории, но у нас все получилось, — я умалчиваю о сомнительной руне, которую мы нашли, и обо всех остальных произошедших странных вещах, потому что, во-первых, это не его дело, а во-вторых, я скорее утону, чем спрошу его мнение. Но главное — потому что он Эриксон. Он будет последним, кто бросит мне спасательный круг.

Рив нажимает на кнопку аварийной остановки лифта, и тот дергается. Это не запускает мой страх высоты, но падение насмерть — все равно не тот финал, который я себе хочу. Я прижимаюсь к стене.

— Я буду с тобой откровенным, — говорит он, и впервые звучит серьезно.

— Ты не мог быть откровенным со мной где-нибудь в другом месте? — спрашиваю я.

Буквально где угодно. Ладно, может, я все-таки боюсь. Я ненавижу высоту. Даже небольшую.

— Если мы упадем, худшее, что случится, — ты приземлишься на задницу. Гравитация, может, даже вытрясет из твоих волос немного грязи и пыли, — он ухмыляется. Вот тебе и серьезность.

Я показываю ему средний палец.

— Ладно, говори, что хочешь, чтобы я могла выбраться из этой смертельной ловушки.

— Ты не представляешь, как сильно я сейчас хочу подпрыгнуть, — он одаривает меня злобной улыбкой.

— Это будет последнее, что ты сделаешь.

Вместо этого он прислоняется к стене и внезапно становится серьезным.

— Ты не можешь давить на Арика. Он посещал многих терапевтов, но так и не смог пережить… — он вздыхает и наклоняется ко мне. — Черт, ты унесешь это с собой в могилу, ладно?

— Мы все еще висим в воздухе. Говори быстрее, Рив.

— Ты помнишь, после смерти наших родителей и после того, как он отверг тебя, и весь этот бред, — отличное напоминание. Просто прекрасно. — Он сидел в своей комнате, дулся, как обычно, и все взорвалось. Я не про «ой, небольшая утечка газа, как жаль». Он выбил окна, двери, расплавил свое кресло. Пожарные сказали, что это был странный удар молнии.

Я знаю, что его ударила молния. Об этом знают все в округе. Когда это произошло, это стало громкой новостью. Не участие Арика, а пожар в особняке Сигурда.

Рив качает головой, и светло-каштановые волосы падают на его скульптурное лицо и высокие скулы.

— Я вбежал туда, ожидая увидеть пламя, но все было просто пеплом. Все, кроме него. Он был совершенно цел. Почти.

— Что значит «почти»?

— Он был злой, растерянный, и я никогда не забуду одну вещь.

— Что?

— Его глаза, — хрипло говорит Рив. — Они, мать его, светились белым светом.

Я делаю шаг ближе к Риву и притворяюсь обеспокоенной.

— Звучит ужасно. Он, наверное, был очень напуган. Расскажи мне больше.

Рив делает паузу.

— Вообще-то, думаю, ему это показалось чертовски крутым, хоть он бы так никогда и не сказал, — Рив нажимает кнопку, и лифт дергается. Вместе с ним дергается и мой желудок. — Он сказал, что молния прошла прямо через него.

— Ты ему веришь?

Он ухмыляется мне.

— Не забывай, я тоже хожу к психотерапевту.

Когда двери открываются, я выхожу из лифта следом за ним.

— Но он…

— Спроси у него сама, — Рив пожимает плечами. — Если, конечно, сумеешь втереться к нему в доверие, что, гарантирую, у тебя не выйдет. Он не любит людей, в основном потому, что всю жизнь они либо подводили его, либо говорили, что он сумасшедший… Хотя, справедливости ради, тут он сам постарался. Был период, когда он постоянно твердил о видениях. Жуткие монстры, кучи мертвых тел, черно-золотой мост. Это ему точно не помогло.

Меня мгновенно прошибает холодный пот.

— Мост?

Он меня игнорирует.

— И это было до нападений в прошлом году. Сигурд не позволяет ему покидать эту область с прошлой осени, ты знала об этом? Ради его же защиты.

Мы останавливаемся у моей двери.

— Не знала, — признаюсь я.

— Попытки похищения, — тянет Рив. Он прислоняется к стене рядом с дверью. — Что-нибудь знаешь об этом, дочь Одина?

Нет. Но внезапно все встает на свои места, мы узнали о местонахождении Мьёльнира год назад. Конечно, отец с тех пор пытается добраться до Арика. И, разумеется, Сигурд не позволил бы своему внуку покинуть кампус, выйти за пределы его защиты. Интересно, не для этого ли он расставлял руны, чтобы держать моего отца на расстоянии.

И именно поэтому Один послал меня.

— Так что, может, не стоит так сильно на него давить, — говорит Рив. — Он на грани взрыва. Это не одна из тех историй, где ты прыгаешь спасать тонущий корабль. Я люблю своего брата, не пойми неправильно, но его нельзя спасти. От него нужно бежать. И в какую бы извращенную игру не играл твой дегенерат папаша… ты не выиграешь. Считай это моим последним предупреждением.

— Вау, — медленно говорю я. — Ты действительно заботишься о нем.

Рив хмурится.

— Конечно, Стьерне. А теперь иди. Может, надень что-нибудь потеплее. И не забудь, сегодня вечером битва на нерфах. Это одно из немногих развлечений, которые у нас тут есть.

— Да, — медленно киваю я, обдумывая это. — Увидимся через час или около того.

— Сделай правильный выбор, — Рив подмигивает.

Я быстро захожу в свою комнату и захлопываю за собой дверь.

Будет ли правильным выбором игнорировать Арика, дать ему пространство?

И смогу ли я уйти, даже если захочу?

— Вау, — Зива с одобрением разглядывает свой скорострельный нерф-бластер, затем поднимает его и прикрепляет к себе дополнительные патроны.

Арик и Рив — капитаны команды Берсерков. Вот уж сюрприз. Мы с Зивой добровольно записались в команду Викингов, а Эйра занята собиранием бабочек. Ладно, не совсем, но я видела, как она как минимум дважды прыгала с нерфом, поднятым над головой, и все время целилась в Рива. Не могу понять, считает ли он это угрозой или тем, что она внезапно положила на него глаз.

Роуэн торчит сбоку от поля и наблюдает, вероятно, делая фотографии, чтобы показать моему отцу, что я на самом деле снова «играю», когда должна охотиться.

Но я действительно охочусь.

С таким хаосом вокруг будет нетрудно улизнуть во время игры и провести небольшое расследование. Первая остановка — кабинет Сигурда.

Почему именно туда? Потому что мистер Коллекционер Жутких Рунических Садов вполне может хранить у себя еще несколько тех самых рун, которые я ищу.

Если Сигурд хоть в чем-то похож на моего отца, то он будет держать свои сокровища поближе к себе.

Арик и Рив подходят и становятся напротив нас по линии в центре поля. Я навожу бластер на живот Арика и дважды стреляю. Боги, как же это приятно.

— Прости, я просто проверяла, работает ли он.

Он прищуривается. Рив встает перед ним.

— Прибереги ярость для поля, чувак, прибереги ее для поля.

Судя по всему, турнир проходит в формате соревнований, где команды сражаются друг с другом, прежде чем перейти на следующий уровень. Я вижу табло и группу потных студентов, стоящих у боковой линии. Не ожидала столкнуться с командой Арика уже в первом раунде, но независимо от исхода, он будет отвлечен.

Сигурд проходит вдоль линии между двумя командами в черном спортивном костюме, в очередной раз дополнив образ своей кепкой Эндир.

— Итак, цель состоит в том, чтобы захватить флаг другой команды на ее территории. Флаг Викингов находится в столовой, а флаг Берсерков у фонтана.

Это на той же стороне кампуса, что и административное здание. Не совсем рядом, но неподалеку.

— Безопасность превыше всего! — предупреждает Сигурд. — И хорошее спортивное поведение. Если в вас попал дротик из нерфа, выходите из игры.

— Система чести среди студентов колледжа во время нерф-войны, — задумчиво произносит Зива.

Да уж, это будет сплошной хаос.

— У вас есть десять минут, чтобы придумать план действий, — говорит нам Сигурд. — И еще раз, добро пожаловать в…

— Университет Эндира, — хором тянем мы разными скучающими голосами.

Он уже нас выдрессировал. Может, в этом и есть его план? Заполучить молот, контролировать мир и набить его безмозглыми дронами.

— Чудесно, чудесно, — Сигурд хлопает в ладоши, пока вокруг раздаются новые возгласы.

Я склоняю голову и смотрю на его блаженно-невинное выражение лица.

— А можно в него выстрелить? — шепчу я.

Зива выдыхает.

— Да, мне кажется, он постоянно под кайфом и совершенно не замечает окружающий мир. Я слышала, что гениям, злым или нет, нужно отгораживаться от всего, — она взводит курок своего нерфа.

Я стараюсь не зацикливаться на том, что сказала Зива. Не утверждаю, что я гений, но знаю, каково это — нуждаться в тишине.

Я вдыхаю и готовлю свой пистолет, оглядываюсь и кривлюсь. Большинство людей в моей команде выглядят так, будто они ни разу в жизни не участвовали в организованных спортивных соревнованиях, не говоря уже о стрельбе из нерфа. Но готова поспорить, что они геймеры, и этого достаточно, чтобы с ними работать.

Я прочищаю горло.

— Ладно, ребята, подойдите!

Я замечаю несколько знакомых лиц с церемонии приветствия и ободряюще улыбаюсь Гектору и Джиллиан с психфака, пока мы получаем повязки. Желтые для нас. Синие для Берсерков.

— Поднимите руку, — кричу я, — если вы когда-нибудь играли в Call of Duty!

Почти все руки взлетают вверх.

— Отлично. Просто следите за прицелом, запасом патронов и помогайте друг другу, если у кого-то они закончатся.

Я поворачиваюсь к правой половине нашей группы.

— Есть хорошо освещенная тропа, которой большинство из вас пользуется как коротким путем от общежитий. Они будут ждать, что мы пойдем по ней, чтобы быстрее добраться до фонтана. Вы должны быть как ветер, линия атаки. Слышите меня, Викинги? Бегите так, будто за вашими душами гонятся псы Хель!

Я поворачиваюсь к центру группы.

— Они будут прятаться в деревьях и кустах за тропой, используя темноту как укрытие, так что наш лучший вариант — выманить их на открытое поле и использовать хаос в свою пользу. Вот тут-то и пригодитесь вы, люди, которые отвлекут внимание. Вы, мои храбрые и благородные друзья, будете нашей приманкой. Некоторые из вас могут пострадать, защищая других, чтобы те могли прорваться, но просто примите это как данность.

Я ожидаю энтузиазма, но в ответ получаю лишь пустые взгляды.

Я прочищаю горло, затем поворачиваюсь налево.

— Вы четверо, идите в столовую. Охраняйте наш флаг ценой жизни. Защищайте его любой ценой, — я щелкаю пальцами. — Порнозвезда, Джеймсон, — он выпрямляется. — Я не говорю, что нужно показывать им свои прелести, если они подойдут слишком близко, но тебя назвали не просто так. У всех нас есть свое предназначение!

— О боже, — бормочет Зива.

Я поворачиваюсь к Габи.

— Они идут на твою кухню! Ты позволишь им забрать твои капкейки?

Она качает головой.

— Защищай свою собственность, Габи. Я хочу, чтобы ты поступила с ними как Амиши.

Эйра поднимает руку, и я пристально смотрю на нее.

— Они убили твои суккуленты.

Она рычит.

— Синяя команда проиграет!

— Вот именно. Именно! Ладно, команда, давайте сделаем это! В бейсболе не плачут, и в захвате флага тоже. Слышите меня, ребята? Второе место — это все равно поражение.

Моя команда ликует.

А через несколько секунд снова начинает бесцельно топтаться на месте.

Я смотрю на табло. Две минуты до старта.

Можно было рассчитать время получше.

Зива рядом со мной медленно хлопает.

— Хорошая речь. Амиши не сторонники насилия, так что, эм, я тебя не совсем поняла. То есть какое-то время я была с тобой, а потом отвлеклась на мысль, что настоящие Викинги, как наш талисман, появятся и поведут нас в бой в полной экипировке, ну, в старинной. Они носили доспехи или были без рубашек? Неважно. Это моя фантазия. Пусть будут без рубашек.

Мы все стоим в своих углах, когда таймер срабатывает.

Я бегу к деревьям, Эйра и Зива рядом со мной. Мы срезаем путь мимо фитнес-центра и направляемся к столовой, где Зива тянет меня за большой дуб, чтобы укрыться.

Я прижимаюсь к коре и приседаю, и вдруг все вокруг будто замирает. Я больше не вижу нерф-бластеров. Я не слышу смеха и криков студентов.

Я вижу ледяные копья, алые от крови, торчащие из земли.

Клинки, покрытые льдом.

Людей с рунами на щеках и синими линиями, рассекающими им рты, они кричат от ужаса, пока мир вокруг них горит, пока леса вспыхивают оранжевым пламенем.

Крики скорби, запах смерти, уничтожение целого народа.

Найди меня.

Я закрываю глаза и зажимаю уши ладонями, впадая в панику, когда видение внезапно прекращается. Это похоже на то, что произошло в комнате Арика. Неужели потому, что я близко к Мьёльниру? Он должен быть где-то рядом. Только Мьёльнир помнит битвы и кровопролитие.

Я резко распахиваю глаза, когда Эйра начинает тянуть меня вверх.

— Давай, Рей! Зива их отвлекает. Быстрее!

Но я не могу.

Мой взгляд прикован к дубу. Среди вырезанных инициалов и сердечек на темной коре есть одна руна.

Хагалаз.

Мои легкие сжимаются.

Я не знаю, из-за руны это или из-за жуткого видения, которое меня поглотило.

Что, черт возьми, происходит? Я не могу перевести дыхание.

— Соберись, солдат! — шепчет Зива, подбегая к нам. Она хватает меня за руку и тянет за собой. — Пошли.

Мы присоединяемся к нашему маленькому щитовому строю и бежим через поле, затем расходимся, как я и планировала. Команда Берсерков, как и ожидалось, бежит по лесным тропам, и я слышу смех, когда людей начинают выводить из игры.

— Сюда, — кричит Зива, и Эйра следует за ней.

Несколько наших противников прячутся за кустами. Я выпускаю серию выстрелов и попадаю в двоих из них, но нас меньше

— Идите! Я прикрою вас.

Я продолжаю стрелять, мысленно считая каждый дротик, чтобы знать, когда перезаряжаться.

Я вижу, как Арик ведет свою команду к столовой.

Ну конечно, он в наступлении. Я и представить не могу его в другой роли.

Рив рядом с ним, смеется и орет, как банши.

Я замечаю Зиву и бегу к дереву, за которым она стоит.

— Я посмотрю, нет ли кого у здания, — говорю я. — Там довольно темно, и другая команда может прятаться.

Это ложь, но мне нужно оторваться от толпы.

Над головой гремит гром. Это не к добру.

— Ты справишься, Зи. Забери флаг!

Она отдает мне честь и убегает.

Мы потеряли Эйру, но я вижу, как несколько человек из нашей желтой команды выходят с тропы и бегут в сторону фонтана. Они уходят налево, а я направо.

Я обхожу административное здание и направляюсь к служебной двери. Как и ожидалось, она открыта. Рядом с мусорным баком стоит пепельница, в воздухе висит запах чего-то более крепкого, чем сигареты.

Я быстро оглядываюсь и проскальзываю внутрь.

На стене висит указатель с перечнем кабинетов. Кабинет президента. Третий этаж.

Я ныряю в лестничный пролет и поднимаюсь как можно тише. Добравшись до двери на третий этаж, оглядываюсь, чтобы убедиться, что за мной никто не идет, затем аккуратно кладу свой нерф у двери, чтобы она осталась приоткрытой. Кабинет Сигурда совсем рядом.

Я прохожу мимо всех этих жутких рогов и наклоняюсь, чтобы осмотреть замок, который собираюсь вскрыть. Берусь за дверную ручку, и внезапно дверь распахивается сама. Это было неожиданно.

Все окутано темнотой, кроме узкой полосы лунного света, пробивающейся сквозь плотные шторы и освещающей массивный письменный стол Сигурда из красного дерева. Я отступаю на шаг. Это что, следы ногтей? Почему, черт возьми, он царапал свой стол?

Я приглядываюсь. Шесть каменных пресс-папье с рунами выложены идеальным кругом вокруг его компьютера. Я тяну руку к этому кругу, и удар тока заставляет меня резко отдернуть ладонь.

Черт.

Ладно. Все равно у меня не было времени взламывать систему. Интересно, как бы он объяснил это каким-нибудь людям или уборщикам, если бы они сюда зашли. А может, тут есть и другие охранные чары, которые вообще не подпускают посторонних. Я пристально смотрю на ряд камней.

Райдо. Дагаз.

Те самые руны, что появлялись вместе с Ариком. Оба раза я была рядом с ним.

Совпадение? Ни за что. И все же… остальные руны рядом с ними не совпадают с теми, что были в записке Лауфей.

Я начинаю открывать ящики, быстро, но осторожно. Если Сигурд хоть чем-то похож на моего отца, он хранит свои грехи на виду. А мне нужен рычаг давления. Любой.

Верхний ящик — ручки, журналы, квитанции. Во втором — небольшой черный блокнот, совершенно пустой. Подозрительно пустой, словно он ждет чернил, которые может видеть только он. Пульс учащается.

Я копаюсь глубже. Стопки личных дел студентов, цветные вкладки с именами, которые я смутно узнаю с ориентации. Посещаемость, оценки… и странные пометки на полях.

— Потенциал?

Потенциал для чего?

Одно дело отмечено дважды. Арика.

В самом конце, засунутый под стопку старых силлабусов, лежит нечто более тяжелое. Маленький железный ключ. Я поднимаю его, холод вгрызается в ладонь. Что он открывает?

Я снова осматриваю кабинет, замечая книги, артефакты и древнюю керамику.

Но здесь должно быть что-то особенное…

— Ты уже нашла что-нибудь интересное?

Мир вокруг меня полностью замирает.

Мои руки дрожат, когда я вспоминаю записку.

Сначала Райдо. Потом Дагаз.

Остаются Хагалаз, Отала и Турисаз.

Пора нам с Ариком поговорить. Выложить карты на стол.

И раз уж мы только что истекали кровью, горели, целовались и прикрывали друг друга среди обломков дерева, возможно, просто возможно, сейчас самое подходящее время.

— Пойдем, — говорит он. — Давай убираться из-под этого дождя.

Когда мы медленно начинаем возвращаться к кампусу, я задаюсь вопросом: знает ли он, что означают руны? Являются ли эти татуировки моим путем к Мьёльниру? Я не совсем уверена, как я их активировала, но…

Не может же все быть так просто.

Отсутствие информации со стороны отца наводит меня на мысль, что и у него нет всех ответов. Вероятно, их у него никогда и не было. Впрочем, это ничего не меняет, мне нужен молот. Арик — ключ к его поискам. И я должна верить, что записка Лауфей укажет мне путь.

Я ускоряю шаг, стараясь не отставать от Великана. Если не считать запаха древесного дыма в воздухе и слабого аромата озона после грозы, в лесу царит тишина.

Однако по мере приближения к кампусу шум усиливается, и я различаю свистки, гудки, крики и… Это что, музыка? К тому моменту, как мы выходим на поле, кажется, будто мы никуда и не уходили. Студенты все еще кричат и ликуют, а их мокрые волосы и одежда — единственное свидетельство того, что они попали под ту же грозу, что и мы.

Команда Рива празднует в центре поля. Похоже, им удалось захватить флаг. Они останавливаются, когда замечают наше приближение.

— Была еще одна битва, о которой мы не знали? — спрашивает он.

— Почему на тебе только половина рубашки? — Эйра наклоняет голову, глядя на Арика. — Ты что, поджег себя?

Все смеются.

Я присоединяюсь, потому что, ну, почему бы и нет?

Вероятно, я выгляжу не лучше, с грязью и сосновыми иголками в волосах. Честно говоря, я удивлена, что Зива не спросила, как прошла наша прогулка по лесу. За исключением его рубашки, мы выглядим именно так, виноватые и все такое.

Арик все еще слегка дрожит рядом со мной. Я не могу понять, он в шоке, зол или и то, и другое. Эйра хватает Рива за руку.

— Эриксоны любят пожестче, да?

Зива морщится.

— Дорогуша, он выглядит раненым, читай обстановку.

Арик пожимает плечами, но взгляд у него дикий, словно он вызовет на бой каждого, кто осмелится сказать еще хоть слово.

— С нами все в порядке. Похоже, мы победили. Вперед, синие!

Над головой грохочет гром, и по небу проносится молния.

Сигурд трубит в рожок.

— Из-за угрозы молнии, — кричит он, — нам нужно очистить поле. Остальные сегодняшние мероприятия отменяются, — он бросает сердитый взгляд на Арика. — Не забудьте проверить расписание ориентационной недели. И отметьте в календарях Дикую Охоту!

Еще один раскат грома, и толпы студентов начинают расходиться.

Я украдкой смотрю на Арика.

Не могу избавиться от ощущения, насколько правильным было находиться в его объятиях. Но это просто заблуждение.

В этом мире ничего не может получиться. Я это знаю. Он тоже. Так почему же мое сердце так бешено колотится? Почему мне хочется прижаться к нему, а не отстраниться?

Я с трудом сглатываю.

Почему мне вообще важно, все ли с ним в порядке?

Когда наша группа начинает идти по дорожке к общежитию, я присоединяюсь к ним. Рив размахивает в воздухе своим нерфом и пересказывает свою великую победу так, будто она войдет в историю. Эйра внимательно слушает каждое его слово. Роуэн и Зива выглядят откровенно скучающими.

Когда мы подходим к той жуткой базальтовой арке, которая задула мою свечу, я останавливаюсь.

Мы уже прошли точку притворства. Прошли точку отступления по своим углам.

Есть только один путь вперед.

— Арик, — окликаю я. — Можно с тобой очень быстро поговорить?

Рив останавливается рядом с ним и что-то бормочет себе под нос. Арик качает головой, затем толкает Рива вперед. Он поворачивается и скрещивает руки, пока остальные продолжают идти.

— Тебе что-то нужно?

Третья руна. Испытание. Пора раскрыть Хагалаз, и я знаю, кого именно стоит привлечь.

Пора рискнуть и вскрыть карты.

— Ты, — я тоже скрещиваю руки. — Мне нужен ты, а если точнее, мне нужен Великан.

Великан.

Я выдыхаю, когда она произносит это слово. В том, что кто-то знает, кто ты есть, в том, что кто-то подтверждает твою правду, есть сила. Уголки моих губ приподнимаются в улыбке.

— Что меня выдало? Молния? Мороз? Или все сразу?

Каждый мускул под кожей дрожит, тело все еще приходит в себя после потери контроля, после ярости и последовавшей за ней грозы. Когда я думал, что сорвусь прямо перед профессором Хиггинс, именно Рей удержала меня. Ее поцелуй, ее голос, все, что она делала, сдержало мои эмоции, удержало меня в настоящем, помогло сохранить спокойствие, по крайней мере, на время.

— Вау, — на секунду на ее лице мелькает удивление, но затем она широко улыбается. — Спасибо за подтверждение.

Я пожимаю плечами. Прятаться чертовски утомительно.

— Это не такая уж тайна, кто я есть, по крайней мере, не для тебя, — тогда почему мне вдруг так приятно быть увиденным? — Ну, возможно, для внешнего мира да, но ты — дочь Одина.

И от этого вся ситуация становится только хуже.

Мне следовало позволить ей сгореть. Мне следовало не чувствовать ничего. Но она попыталась защитить меня в кабинете моего деда и снова, когда мы вошли в лес. Большинство позволило бы мне уничтожить себя.

Когда мой контроль рухнул, и молния ударила в дерево, моим инстинктом было защитить ее. И я так и сделал. Просто среагировал.

Я сказал Сигурду дать мне еще один шанс, чтобы я мог доказать свою преданность семье, сделать то, чего не смог два года назад, и при первой же возможности я спас своего врага.

Но если посмотреть иначе, возможно, я не нарушил свою клятву. Я защитил Рей, потому что она средство для достижения цели.

Мои силы пробуждаются, и руны, загорающиеся на моей спине, — тому доказательство. По какой-то причине именно она кажется ключом. Если я смогу это контролировать, возможно, сумею направить все против Одина и убить его раз и навсегда. Разве это не будет сладкой местью? Использовать его дочь, чтобы в итоге уничтожить его, кажется мне вполне честным.

Я смотрю на нее. Она обнимает себя за плечи. И вдруг кажется, будто мое сердце раскололось надвое.

Я не понимаю, что именно сказал или сделал, из-за чего ее взгляд опустился, а нижняя губа задрожала. Еще две минуты назад она смело заявляла, что я ей нужен. Ну, если быть точным, я едва не убил ее, так что, возможно, этого достаточно? Запоздалая реакция на то, что она чуть не умерла?

Она прикусывает нижнюю губу, а через секунду снова берет себя в руки. Может, не в дорогой одежде, с идеально уложенными волосами и макияжем, но и без всего этого ее броня снова на месте. Я почти рад этому.

Мысль о том, что Рей Стьерне плачет, пугающе печальна.

Черт.

Это означало бы, что она наконец сломалась.

Это означало бы, что я причастен к этому. Почему от этого сжимается сердце? Почему чем больше времени я провожу с ней, тем труднее мне ее ненавидеть?

Другие студенты огибают нас на дорожке. Моя рубашка разорвана. На ее одежде грязь, в волосах листья. Мы оба выглядим ужасно. Но забавно, никто, кажется, этого не замечает.

— Ты сказала, что я тебе нужен, Рей. Не собираешься объяснить, зачем именно?

Она хватает меня за руку и тянет мимо библиотеки, вниз по тропинке, пока мы снова не остаемся одни. Здесь ветер кусает сильнее, а лунный свет просачивается сквозь деревья. Но буря прошла, и та, что была над нами, и та, что была во мне. Она останавливается у старого дуба возле зала Даллас, кора которого покрыта вырезанными инициалами студентов, всеми, кроме одного, расположенного прямо в центре.

Хагалаз, руна выделяется и потому, что больше остальных, и потому, что никто не осмеливается оставлять метки рядом с ней.

Я не знаю почему, но меня к нему тянет, будто он мне по какой-то причине знаком.

— Что она означает? — спрашивает Рей, заметив мой интерес. Она указывает на Хагалаз. — Разве твой дед не какой-то специалист по рунам? — ее взгляд острый, испытывающий.

Я сглатываю, сжимая челюсти.

— Ты мне скажи. Это ведь у тебя есть все ответы, верно?

— Не все, — она подходит ближе, понижая голос. — Нам нужно проверить. Посмотреть, как она на тебя подействует.

Мой смех звучит фальшиво.

— Потому что ударов молнии и горящих деревьев — это недостаточно экспериментов для одной ночи?

— Арик, — серьезность в ее голосе приковывает мое внимание, наши взгляды встречаются. — Я должна тебе кое-что показать.

Она достает телефон и обходит меня со спины.

— Стой спокойно.

Я хмурюсь.

— В чем дело? Зачем я тебе нужен?

Она снова оказывается передо мной, поднимая телефон. Ее взгляд тверд, когда она говорит:

— Мне нужно знать, есть ли причина, по которой у меня есть записка от единственной женщины, которая когда-либо вела себя со мной как родитель, и которая совпадает вот с этим.

На экране фотография моей спины. С новой руной, вытатуированной рядом с первой.

Кровь в моих венах застывает.

Рей продолжает:

— До начала учебы, еще до того, как отец дал мне задание, она тайно передала мне записку, рискуя многим, возможно, даже своей жизнью. Мне нужно знать, связано ли это между собой. И если да… Ты со мной?

— Тебе придется сказать больше, чем это, Рей.

— Гром, — она смотрит мне прямо в глаза. — Грозы, молнии, мороз — все это. А что, если я скажу тебе, что это связано и что я могу помочь? Ты поможешь мне?

Эти слова задевают меня. Потому что мне хочется, чтобы все было так просто, а это не так. Я ожидал ссоры, полуправды, выданной за истину.

— Ты хочешь, чтобы я тебе доверился?

Она медленно кивает.

Я бы рассмеялся, но здесь нет ничего смешного.

— А это доверие будет обоюдным? — я внимательно смотрю на нее.

— Будет.

Хм.

— Я помогу тебе, — наконец выдавливаю я. Это максимум, на что я способен. — Пока что. Но мне нужно кое-что взамен.

Она поднимает брови.

— Ничего не бывает бесплатным, Великан, — ее улыбка открытая, ошеломляющая. Я едва не делаю шаг назад от изумления. Как обычная улыбка может так обезоружить меня?

Я отвожу взгляд.

— Я хочу ответы, которые Сигурд не дает напрямую. Я хочу знать настоящую причину появления рун на моей спине. Я хочу знать, за что умерли мои родители, потому что это ни черта не был несчастный случай, и ты это знаешь, — она молчит. — Я меняюсь, становлюсь кем-то другим, — признаю я. — Раньше я мог себя контролировать. Но теперь это почти невозможно, а с рунами… ну, ты видела, что только что произошло у того дерева.

Ее губы приоткрываются, затем сгибаются в улыбке, слишком похожей на жалость.

— Теперь я должна сказать тебе, что ты особенный Ледяной Великан, пожать тебе руку и похлопать по заднице?

Я громко смеюсь, но в моих ушах это звучит фальшиво.

— Поработай над манерой общения с пациентами, док. И я не знаю. Какая бы сила ни была внутри меня, мне просто нужно понять, что это такое, — я знаю, что говорю уклончиво, но доверие — не то, что можно просто включить по щелчку.

Его нужно заслужить.

Я отвожу взгляд, стиснув зубы. Сосредоточься.

— А ты? Чего хочешь ты?

Она колеблется, ее глаза поблескивают в лунном свете, прежде чем она наконец отвечает:

— Моя теория? У тебя на спине на самом деле пять рун, но сейчас разблокированы только две, поэтому ты их видишь. Каждая разблокированная руна пробуждает твою дремлющую силу. Пока твоя сила не раскроется полностью, ты либо взорвешься, — она щелкает пальцами, изображая взрыв, — либо наконец станешь свободным.

От ее слов сердце начинает колотиться вдвое быстрее. Это будет либо мой конец… либо мое новое начало.

— А потом, — продолжает Рей с напускной непринужденностью, в которую я не верю, — ты будешь точно знать, где его искать. Мою награду.

У меня сводит живот.

— Искать что именно?

Она скрещивает руки на груди и прислоняется к дереву. Спокойная. Смертоносная.

— Самое могущественное оружие в мире. То, что у нас украли. То, что мне нужно вернуть, чтобы спасти людей, которых я люблю.

Я замираю.

— Самое могущественное оружие в мире?

И что она будет делать? Просто хранить его и никогда не использовать? Я понимаю, что она хочет завоевать мое доверие, но это уже слишком.

Она кивает, ее взгляд становится острым.

— Мое оружие. Оружие моей семьи. То, что было украдено во время кровавой войны, в которую оказались втянуты обе наши семьи. Мьёльнир был спрятан, и твои руны, как мне кажется… это карта. Вот только кто-то тебя запер. Пока ты остаешься тихим, контролируемым, ведешь себя нормально, идеальное оружие тоже остается спрятанным.

Эти слова давят на меня тяжелее, чем буря, все еще рычащая над нами.

— А что, если я не оружие? — шепчу я. — Что, если я противоположность всему, что тебе нужно? Что, если я злодей? Монстр?

Самообладание Рей дает трещину.

— Тогда, полагаю, мы встретимся с этим лицом к лицу. Вместе. К тому же, мы все рождаемся с маленькой частицей монстра внутри. Кто сказал, что это плохо? Что-то ведь должно спасать нас от самих себя.

Ее губы слегка изгибаются, на них появляется едва заметная улыбка. Она нравится мне больше, чем должна, такая легкая и красивая, и я вдруг отчаянно хочу быть причиной ее появления.

— И спасает не Хайд. Спасает Джекилл.

Ее слова повисают в воздухе, столь же опасные, сколь и утешительные.

И я не знаю, что бушует во мне — страх… или надежда.

Я стою перед вырезанной руной, которая, по ее словам, должна быть третьей, ее линии едва различимы в лунном свете. Я собираюсь с духом, протягиваю руку и касаюсь Хагалаз кончиками пальцев.

Ничего.

Тишина настолько абсолютная, что она пугает. Никакого треска силы, никакой разразившейся бури, только звук моего собственного дыхания.

Рей выдыхает, ее голос мягкий:

— Должно быть, это ужасно… знать, что ты можешь проснуться от сна, но не знать, кем ты проснешься. Пожалуй, символично, что Хагалаз — третья руна.

Она подходит ближе, не отрывая взгляда от символа.

— Он означает пробуждение, осознание, надежду, равновесие, трансформацию… — ее слова замирают, затем становятся жестче. — Это точка невозврата, Арик. Момент, когда ты либо оглядываешься и уходишь, либо идешь вперед.

Кора под моей рукой шершавая, когда я снова прослеживаю линии. В горле пересыхает.

— Если все, что ты говоришь, правда и я найду Мьёльнир… смогу ли я им владеть?

Она молчит.

Я смотрю на нее сверху вниз.

— А ты? Сможешь?

Она прикусывает нижнюю губу и пожимает плечами, ее напряженная челюсть выражает нерешительность.

Смогла бы она им владеть? Как оружие может определять ценность человека? Ее кровь откликнулась бы молоту…

Кровь. В зале Ормира, в Ледяных пещерах.

Мы пролили кровь.

Наконец она пожимает плечами.

— Пока перемирие. Мы сотрудничаем, пока не найдем его. У тебя свои причины. У меня свои. А когда ты полностью пробудишься, и мы найдем Мьёльнир… — она кивает, скорее сама себе. — Мы вернемся на свои стороны.

— В свои вражеские лагеря, — говорю я себе.

Она отворачивается, ее голос становится тише:

— Думаю, у нас нет выбора. А ты как считаешь?

Я смотрю на руну, на тьму, окружающую нас со всех сторон.

— Что-то подсказывает мне, что люди погибнут в любом случае. Я знаю, что мне не положено переживать, но теперь, когда я это почувствовал — гром, молнию в собственном теле, то, как я едва сдерживаю себя, чтобы не сорваться… это не успокаивает, Рей. Это как стоять на краю бесконечной бури, — я тяжело вздыхаю. — Может, ты и права. Может, если разбудить спящего Великана, мир восстановится. Может, я убью Одина… и пощажу тебя.

Она резко смеется, хотя в ее глазах нет веселья.

— Сразу к убийству, да?

— Чтобы отомстить за моих родителей, да.

— По крайней мере, ты честен.

Мы оба знаем, как только мы найдем Мьёльнир, все ставки будут сняты, и мы оба знаем, что в этой древней войне никто не уйдет невиновным. Никто.

Но я киваю. Согласие. Перемирие.

Я вынимаю из кармана тактический нож, разрезаю ладонь и прижимаю ее к коре, где Хагалаз начинает светиться. Кровь просачивается в борозды. Она не колеблется, забрав мой нож, она тоже режет ладонь и прижимает ее рядом с моей к коре.

Руна вспыхивает ослепительно белым светом. Под нашими ладонями дерево гудит, словно дышит вместе с нами.

А затем жгучая боль пронзает мне спину.

Арик наклоняется вперед, задыхаясь и крича от боли.

— Арик! — мои руки взлетают к его плечам, затем к спине, мой вскрик разрывает ночную тишину.

Треск ломающейся ветки выдергивает нас обоих из этого момента. Мы резко оборачиваемся на звук, мое сердце колотится, руна все еще светится за нами.

Но, прежде чем кто-либо из нас успевает среагировать, из теней выскакивает фигура во всем черном и мчится по тропе. Ее движения плавные, быстрые, слишком быстрые. К тому моменту, как я делаю шаг вперед, она уже исчезает среди деревьев.

Мы даже не пытаемся ее преследовать. Все равно бы не догнали.

Холодный страх оседает в животе. Сколько же этот человек успел увидеть? И зачем он вообще за нами следил?

— Слишком резвый для профессора Хиггинс, но все равно добавь еще одного человека в список, — бормочу я, сжимая кровоточащую ладонь.

Арик хмурится, дыхание у него неровное, похоже, боль все еще не отпустила его.

— В какой список?

Я окидываю взглядом темный кампус.

— Людей, которые не любят наши семьи.

Арик громко смеется.

— Это будет очень длинный список. Чтобы сэкономить время, просто напиши «все», — потом он становится серьезным и оглядывает территорию. Я следую за его взглядом, вглядываясь в молчаливые окна, в нависающие корпуса, где тени наблюдают, но никогда не говорят. Грудь сжимается. Столько секретов в этой неподвижной тишине, столько невысказанных истин. — Даже те, кто нам ближе всего.

Меня пробирает дрожь, голос едва слышен:

— Особенно те, кто нам ближе всего.

Над головой гремит гром, подчеркивая правду, которую никто из нас не хочет признавать.

Он смотрит на мою кровоточащую ладонь, затем накрывает ее своей неповрежденной рукой. От этого прикосновения по руке пробегает холодок.

И когда я отдергиваю руку, она уже зажила.

Очевидно, что он знает гораздо больше о себе, о ситуации и о моей семье, чем мне давали понять. Но сейчас я больше сосредоточена на своей ладони, которая все еще покалывает там, где он ее исцелил, и на том факте, что, когда я спросила, он не солгал. Он выложил карты на стол и доверился мне.

Я все еще на взводе, когда мы идем обратно к общежитию. Арик в своей разорванной рубашке, под которой блестят три руны, и я, ошеломленная тем, что он согласился помочь мне найти Мьёльнир. Я должна чувствовать облегчение.

Я могу спасти Лауфей и себя, наконец-то заставить отца мной гордиться, и все же действительно ли я иду за самым могущественным оружием в мире ради Одина?

И позволят ли Великаны, которые его спрятали, просто так отдать его мне без боя? Будет ли у нас вообще выбор, или Мьёльнир сделает его за нас?

— Итак, — говорю я, пытаясь вернуть хотя бы подобие перемирия, которое у нас было в лесу, — для тебя это что-то новое?

Он приподнимает бровь.

— Преследователь в лесу. Кто-то, кто за тобой охотится, наблюдает за тобой?

Он потирает подбородок, когда мы наконец подходим ближе к общежитию.

— Такое уже бывало. Думаешь, он что-нибудь увидел?

Я пожимаю плечами.

— Если и увидел, просто скажем, что он был пьян. Ну правда, кто ему поверит? Он скажет, что видел, как мы порезали ладони и прикоснулись к руне, которая потом засветилась. Ты бы ему поверил?

— Я бы да. Но я знаю, кто я.

— Я тоже, — я оглядываюсь по сторонам. — По словам моего отца, здесь есть и другие, такие же, как мы. Но поскольку Биврест…

Я что, правда вот так разбрасываюсь секретами?

Он усмехается.

— Сломан. Можешь так и сказать.

Ничего себе. Ладно. Похоже, меня намеренно ввели в заблуждение, заставив думать, что он в этом ничего не понимает. Но сколько именно он знает, все еще непонятно.

— Да. Хорошо, — говорю я, осмысливая услышанное. — Значит, у них нет доступа ни к своей силе, ни к воспоминаниям, и они просто… беззаботно существуют здесь, беспомощные и… счастливые? Наверное?

— А почему бы им не быть счастливыми?

— А Сигурд? Один? Они счастливы со своими воспоминаниями? Я имею в виду, если ты знаешь, кто ты есть, значит, Сигурд тоже знает, — я осторожно закидываю удочку. Никакой реакции. Ни тени эмоций на его лице. — Он счастливее из-за этого?

Арик хмурится.

— Иногда мне кажется, что, однажды вкусив настоящей силы, ты злишься куда сильнее, когда ее внезапно у тебя отнимают.

— Несомненно.

Мы оба поднимаем взгляд на административное здание.

— История имеет трагическое свойство повторяться, — бормочет Арик. — Ты правда думаешь, что наша история закончится иначе?

— Думаю, — отвечаю я и понимаю, что действительно в это верю. — Потому что здесь выбиваюсь из общего ряда именно я. Мьёльнир узнает мою кровь, и у меня есть то, чего нет у Одина.

— И что же это? — спрашивает он.

— Сердце, — шепчу я.

С тех пор как на спине Арика появилась третья руна, у меня болит грудь. Но это боль глубже физической, скорее ощущение, будто мне не хватает чего-то, о существовании чего я даже не знала. Может быть, по мере того как пробуждаются его руны, пробуждается и моя кровь?

Это вызывает во мне постоянную ноющую боль, смешанную с одиночеством, пронизывающим до самой души, пока я сижу одна в своей комнате в общежитии.

Я привыкла всегда быть одна, чаще всего даже стремилась к этому, живя в том доме с чудовищем. Но сейчас мне просто хочется, чтобы меня обняли. Что глупо, потому что, когда вообще в последний раз меня кто-то обнимал? Когда-либо? Ну, Роуэн иногда меня обнимает, но это не то.

Я говорю о таком душераздирающем объятии, когда ты знаешь, что этот человек искал тебя всю свою жизнь. Что даже одна секунда в его руках лучше, чем никогда не иметь их вовсе.

Я много читала о любви.

Но никогда ее не испытывала. По крайней мере, в романтическом смысле. Связи на одну ночь, чтобы удовлетворить свои потребности или насолить отцу, не в счет, и оба раза были настолько разочаровывающими, что я засыпала в слезах, гадая, найду ли я когда-нибудь того, кто заставит меня почувствовать себя нужной.

Вечно чужая.

Вечно оружие.

Вечно послушная дочь.

Сон. Мне нужен сон, и даже без задания на жизнь и смерть у меня завтра насыщенный день занятий и нужно написать доклад о Ледяных Пещерах.

С Ариком.

Да, думать о курсовых, занятиях, друзьях и отношениях — это смешно. Все скоро закончится, скорее всего, закончится буквально. Но дело ведь не в учебе. Дело в нем, в том, чтобы быть рядом с ним. И если мне это нравится, если мне нравится притворяться, будто эти дружеские отношения могут существовать и после этой недели, ну что ж, подайте на меня в суд.

Разве провести еще несколько дней вместе перед возможным трагическим финалом — это действительно худшее, что может случиться?

Отец не писал мне с сегодняшнего дня, так что, возможно, у него хороший день. Я могу лишь молиться, чтобы Лауфей сдерживала его приступы гнева и кошмары. Единственная ее сила как Великанши — исцеление, и душевное, и физическое, но я каждый раз вижу, какую цену она за это платит, когда использует свою силу на Одине.

Это истощает ее.

Со временем это ее убьет, в сочетании с болезнью и жестоким обращением со стороны моего отца. Может, не скоро, но все же, добыть Мьёльнир — это больше, чем просто найти оружие. Это вопрос свободы.

Но когда он окажется у меня в руках… что тогда? Когда Лауфей будет в безопасности, я боюсь просто дать Одину то, что он хочет. Оружие, которое сделает его всемогущим.

Я качаю головой. Мне кажется, что я что-то упускаю. Я достаю досье, которое дал мне отец, и начинаю читать.

До Мьёльнира было выковано несколько молотов. Первые два едва не раскололи Асгард надвое, когда Тор попытался ими воспользоваться. В тексте сказано, что они не были связаны, что он был слишком молод, слишком нестабилен, и что обучение, призванное помочь ему контролировать их силу, лишь делало их еще более неустойчивыми и непредсказуемыми. Интересно. Похоже, что не руны делают Арика взрывоопасным.

И руна отозвалась мне.

Моей сущности.

А главное, она реагирует на нашу кровь.

Неужели это я каким-то образом помогаю разжигать бурю внутри Арика? И что произойдет, если все воспоминания, его собственные и Мьёльнира, обрушатся на него разом? Может ли это убить? Мы не говорили об этом напрямую, но я подозреваю, что часть способностей Арика находится в спящем состоянии, чтобы защитить его.

С другой стороны, молния его не убила, так что, возможно, он уже защищен. Как удобно для Арика, думаю я, иметь судьбу, предназначение, четкую карту рун, указывающую путь, и защиту сверхмощного оружия, которое каким-то образом из всех людей на этой проклятой планете выбрало именно его.

Меня выбирали лишь для смерти.

Интересно, не является ли это для Арика шансом выбрать жизнь.

Стук такой громкий, что я едва не падаю с кровати. Быстрый взгляд на часы подсказывает, что еще глубокая ночь. Если это Рив, пьяный и желающий поболтать, я его убью. Сердце колотится, я распахиваю дверь.

На пороге стоит Рей. Босая. С пустым взглядом. Беззащитная. Выглядит как любая жертва из криминальных сериалов за секунду до того, как все идет не так.

В руках у нее сколотая кружка с надписью: «Кошки тоже люди». Не говоря ни слова, она проходит мимо меня, идет к раковине, наполняет кружку водой и жадно выпивает ее, словно неделю пробыла в пустыне. Вода стекает по ее подбородку, капает на голые ноги, и я вдруг замечаю, насколько они голые.

Ноги. Голые ноги. Где, черт возьми, ее штаны?

Мой взгляд поднимается вверх. На ней только белье и шелковый пижамный топ, который скрывает ее маленькую фигуру, и подчеркивает каждую линию одновременно. Я вижу ее соски, проступающие через ткань, и у меня пересыхает во рту.

— Рей? — голос дрожит. — Рей, проснись. Серьезно. Я не хочу умирать во сне, и ты тоже. Просто… иди обратно в свою комнату.

Она не слушает. Лишь толкает меня в грудь, все еще держа кружку в руке, и подталкивает обратно к кровати. Это какой-то странный побочный эффект пробуждения третьей руны? Прежде чем я успеваю среагировать, она забирается ко мне, тянет за собой и прижимает к стене.

— Рей, — предупреждаю я. Я соглашался, что по крайней мере на время мы будем на одной стороне. Я не имел в виду одну сторону этой чертовой кровати.

Не думай о ее ногах. Это та самая проблема, которую нам совершенно не нужно добавлять.

— Не заставляй меня нести тебя…

Она закидывает на меня ногу, фиксируя меня на месте.

И вдруг я успокаиваюсь.

Становлюсь таким спокойным.

Точно так же, как тогда, когда она поцеловала меня в кабинете Сигурда, когда пыталась заставить меня унять свой гнев. Точно так же, как когда мы коснулись третьей руны.

А что, если просто позволить этому быть?

Отдохнуть вот так, рядом с ней.

Утонуть в тишине, которую она приносит посреди хаоса. Ее вес на мне, уравновешивает, успокаивает, словно буря в моей крови наконец утихла. Не просто утихла, а обрела покой.

Ее дыхание щекочет мне шею.

— Всего пять минут, — шепчет она, голос ее затуманен сном.

И Боги, помогите мне, мои веки тяжелеют.

Может, смерть и правда стоила бы того сна, что последует за этим.

Последнее, о чем я думаю, это дом, которого я даже не знаю, с деревьями, настолько высокими, что они закрывают солнце. Ветви, спутанные серебряным инеем, который никогда не тает. Вдали поднимаются зубчатые ледяные горы, их вершины утопают в грозовых облаках. Воздух пахнет железом и снегом, но под этим запахом тянется тепло соснового дыма, словно где-то совсем рядом горит огонь. Как теплое ощущение от солнечных лучей, как теплое прикосновение Рей.

Я с рывком просыпаюсь, когда срабатывает будильник, и сразу происходят две вещи. Рей поднимает на меня взгляд с кровати и визжит, одновременно ударяя меня кулаком в лицо.

— Твою мать! — рычу я. — Какого черта, женщина?! Для этой ерунды слишком рано! Убирайся из моей комнаты!

Она скатывается с кровати, падает на пол, потом вскакивает и тоже кричит:

— Почему я в твоей комнате? В твоей кровати! — орет она в ответ. Ладно, значит, она точно была лунатиком.

Я потираю ноющий глаз.

— Ну да, конечно же, я просто пошел к тебе в комнату ночью, вскрыл замок, схватил твое бойкое маленькое тело, не забыв прихватить совершенно не характерную для Рей Стьерне кошачью кружку, и решил использовать тебя как плюшевого мишку. Я похож на человека, который хочет спать с колючим, вооруженным ножом кактусом?

Она отступает к двери, слегка приоткрывая ее, чтобы уйти, но затем оборачивается:

— Между прочим, мне нравится эта кошачья кружка, большое спасибо. И почему я кактус? И у них нет ножей, Арик! У них есть… острые штуки, которые, ну… Черт, как они называются? Рано еще. Почему я здесь, почему я здесь с тобой, почему я не…

— Тебе стоит спать в штанах, Рей. Серьезно.

Не то сказал. Ее глаза сразу темнеют, как будто она все-таки собирается зарезать меня ножом.

Она подпрыгивает, когда раздается стук в дверь. А затем кто-то толкает ее, и она распахивается.

Рив вальяжно входит с кофе в руке и замирает, переводя взгляд с меня на Рей и обратно. Он открывает рот.

— Не. Говори. Ни. Слова, — шиплю я, тяжелым от сна и раздражения голосом. Где же сейчас бури? Казалось бы, в этот момент молния должна ударить прямо между нами.

Он поднимает свою чашку кофе.

— Я и не сказал. У меня перехватило дыхание, но у меня выдержка куда более зрелого мужчины. Так что же, она выползла из гроба, чтобы тебя убить, или это было… запланированное мероприятие?

Я бросаю на него гневный взгляд.

— Я мирно спал, когда Сталкер Стьерне…

— Звучит неплохо, — смеется он.

— Я тоже так думаю, — ухмыляюсь я.

— Эй! — кричит Рей.

— В общем, — продолжаю я, — вот эта вот пришла сюда, выпила мою воду из своей странной кошачьей кружки, потом прижала меня к кровати и… уснула.

— О, она спит, — Рив подмигивает. — Понял.

— Нет, это не эвфемизм для секса, Рив. Она буквально взяла меня в заложники и уснула.

— Да ладно! — Рей хватает одну из моих толстовок и надевает ее. — Как будто я достаточно сильная, чтобы прижать тебя к чему-либо. Ты же Великан!

Ее лицо бледнеет, будто она понимает, что только что выдала меня, но Рив даже бровью не ведет.

Он знает, что я происхожу из сильного рода, и это все, что Сигурд доверил ему. Моя защита любой ценой. Такой уровень секретности его всегда устраивал, особенно после моего несчастного случая. Рив вообще не из тех, кто размышляет о тайнах мира.

Я хмурюсь.

— Да, я знаю, что я довольно высокий, но ты все равно юркая и сильная, и я, возможно, тоже уснул. Это была тяжелая ночь.

— Невероятно! — она топает ногой. — Вы оба! — она смотрит на Рива, потом на его кофе. — Я просто возьму это и пойду.

Он не успевает ничего сделать или сказать. Дверь захлопывается за ней, оставляя меня с чувством вины за то, что я… буквально ничего не сделал.

Рив прислоняется к двери.

— Она тебя прижала? Как, повтори, ей это удалось? Мне действительно интересно, потому что парень ростом шесть футов шесть дюймов плюс девушка ростом пять футов? Математика не сходится.

Я стону и кидаю в него подушку.

— Она ходила во сне.

— Ну конечно, — он кивает, но потом с его лица исчезает всякая насмешливость. — Ты будешь в порядке? Я имею в виду после вчерашней бури, — я не отвечаю. Он прочищает горло и пробует снова. — Итак, руны на спине, да?

Я киваю, не зная, сколько можно ему рассказать, кроме того, что я наспех написал ему вчера поздно ночью.

— Ты знаешь, что у меня есть способности.

— Знаю, — он скрещивает руки. — А Сигурд знает о… — он кивает в сторону смятой кровати.

— Сигурд знает, что я играю в долгую игру, — это не совсем ложь. — Иногда лучше держать врага поблизости, понимаешь?

Рив морщится.

— Не думаю, что Сигурд имел в виду поближе в обнаженном виде, но тебе виднее, и ей тоже, судя по всему.

Я сердито смотрю на него.

— Это был несчастный случай. Но все же, какой лучший способ получить преимущество, чем заставить ее довериться мне всем — разумом, телом, душой, — я чувствую себя грязным, отвратительным, говоря это, но я не могу доверять никому. Даже себе.

Это первый раз, когда я делаю что-то самостоятельно, первый раз, когда Сигурд доверил мне нечто по-настоящему важное после разорванной помолвки. Я не собираюсь все испортить. К тому же она ведет меня к вполне реальному способу наконец убить ее отца — Мьёльниру. Мы обменяем жизнь на жизнь. Его кровь прольется, как и должна была пролиться много лет назад. Я сотру его из этого мира, так же как он стер моих родителей.

Это не противоречит моему перемирию с Рей. Скорее, она должна поблагодарить меня за это.

Рив вздыхает и щелкает пальцами.

— Снимай футболку. Давай посмотрим.

— Ты не врач, и у меня нет никакой болезни, — я упрямо оставляю футболку на себе.

Он поднимает одну бровь.

— Чувак, я твой брат. Считай, что мне просто любопытно. К тому же не каждый может сказать, что его брат умеет лепить снеговика собственной задницей.

— Я ни разу в жизни не лепил снеговика из своей задницы.

— Несбыточные мечты, — Рив подмигивает. — Серьезно, покажи мне.

Я вздыхаю, снимаю футболку и поворачиваюсь. Холодный воздух впивается в кожу, пока я жду.

Тишина.

Когда я оборачиваюсь, его лицо побледнело, взгляд прикован к рунам, выжженным на мне, как клейма.

— Интересная комбинация рун, Арик. Очень интересная.

Он откидывается назад, разглядывая меня так, словно взвешивает какое-то решение.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь с Рей, — его голос становится ниже, теперь он серьезен. — Она может казаться милой, но Стьерне без колебаний убили наших родителей. Ты когда-нибудь задавался вопросом почему? Что именно они знали такого, из-за чего их убили? Мы все знаем, что это был не несчастный случай.

Эти слова звучат тяжело, резче, чем я ожидал.

— Это не детские игры, Арик. Один Стьерне могущественен. Никогда не забывай, чем он управляет в этом… — он на секунду задумывается. — Городе.

Я хмурюсь. Городе? Рив прикрывает оговорку улыбкой, но его осечка вызывает у меня мурашки по спине, его колебание и внезапное веселье заставляют меня насторожиться.

— Здесь мы в безопасности, — продолжает Рив. — Врата Эндира нас защищают. Сигурд за этим следит. Но будь осторожен с ящиком Пандоры, брат, — его взгляд снова задерживается на моей спине. — Ты не сможешь его закрыть, если откроешь. А когда это случится… — его улыбка искажается, почти в предвкушении. — Как еще может закончиться мир? Хаосом.

Слово зависает между нами, горькое, будто он выпустил в воздух проклятие.

Я отворачиваюсь, натягивая футболку обратно через голову. Мне нужна эта секунда передышки, чтобы не смотреть ему в глаза. Это слово отзывается эхом в моей голове. Хаос… хаос… хаос…

И я понимаю, что не уверен, действительно ли Рив защищает меня, или просто ждет, когда я сгорю.

Влажность после вчерашней грозы все еще держится в воздухе, как и запах Арика на моей коже, несмотря на ледяной душ, который я приняла в ту же минуту, как выскочила из его комнаты. Зива держит перед лицом вентилятор, прикрепленный к своему телефону, и ждет меня в коридоре перед моей комнатой.

— Я думала, Рив сказал, что техслужба починит мигающий свет. Такое ощущение, будто мы живем на этаже с привидениями.

Я могу сосредоточиться только на одной вещи за раз, и этаж с привидениями — ничто по сравнению с тем унижением, когда я во сне забрела на вражескую территорию. Какого черта? И почему я провела лучшую ночь в своей жизни в объятиях Великана?

Я ведь не могу рассказать всему курсу, почему пробуждение в объятиях Арика стало для меня самым жутким скримером в жизни, не выглядя при этом как человек, которого нужно запереть в психушке.

— Вообще-то, — наконец отвечаю я Зиве, — мне даже начинает нравиться этот свет. К тому же, я ставлю на то, что Рив просто забыл сказать техслужбе, что все их попытки не дали результата.

— Твоя вера в меня разочаровывает, — внезапно раздается шутливый голос.

Я сердито смотрю на Зиву.

— Могла бы предупредить, что он в коридоре.

— Я думала, все чувствуют его зло — моя ошибка, — она подмигивает.

Рив игнорирует нас обеих, как и Арик, выходящий следом из своей комнаты. На нем свободная серая футболка и еще более свободные джинсы, которые каким-то образом все равно делают его чертовски аппетитным. Он надевает бейсболку на голову и следует за Ривом по коридору, даже не глядя в нашу сторону.

— И подумать только, мы ведь только что спали вместе, — бормочу я, не подумав.

Зива с грохотом хлопает ладонью по дверному косяку, будто я только что объявила о своей помолвке.

— Прости, что?

— Нет! — я размахиваю руками, хватаю ключ-карту и телефон. — Не в этом смысле. Мы просто спали в одной кровати, и то только потому, что я во сне пришла в его комнату, сама себя туда пригласила и завалилась спать.

Выражение лица Зивы говорит не просто «я не верю», а «я не поверю, даже если ты мне заплатишь».

— В его кровать, — уточняет она, пока мы идем по коридору.

Я сжимаю губы, потом прикусываю нижнюю, чтобы не закричать вслух.

— Да. В его кровать.

— Ты. И Арик, — ей обязательно обрабатывать всю информацию вслух, будто я еще не пережила это?

— Похоже на то, — отвечаю я, нажимаю кнопку «вниз» и захожу в лифт.

Двери закрываются, потом снова открываются, так и не сдвинувшись с места. Внутрь заходят Роуэн и Эйра. Я не знаю, что именно в этой девушке меня так раздражает, но при одном только ее виде у меня встают дыбом волосы. На ней мешковатая рубашка, прикрывающая задницу, темные солнцезащитные очки, и она уставилась в свой стакан с кофе. Может, меня бесит то, что она забирает все время Роуэна, когда он мог бы, и должен был, помогать мне? Или хотя бы предлагать помощь?

— Тяжелая ночь? — спрашивает Зива, окидывая всех взглядом. — Или тяжелое утро?

Эйра пожимает плечами и толкает Роуэна локтем.

— Этот все время стонал во сне.

Ну, это что-то новенькое.

Роуэн на мгновение встречается со мной взглядом, а потом опускает глаза в пол. Он чувствует вину? В смысле, ладно, пусть встречается, если хочет, но она не похожа на его тип, и разве это не будет безумно огромным конфликтом интересов?

Когда мы выходим из лифта, все идут в ногу по тропе через деревья к классу, а я замыкаю шествие. Воздух густой от тумана, но пахнет потрясающе, свежо. Соснами, осенью и недавним дождем, и я почти могу притвориться, что это обычный университетский день, что я просто иду по дорожке с новыми друзьями.

Почти.

Я так погружаюсь в свои мысли, что не замечаю Роуэна рядом, пока он не прочищает горло. Он замедлился до моего шага, будто ждал меня.

— Это были кошмары. Поэтому я спал у нее в комнате, — говорит он тихо. — Очень неприятные, жуткие кошмары. Я каждый раз умираю. Я подумал, что, может, буду спать лучше, если в комнате будет кто-то еще.

— Э-э… звучит неприятно. Ты не думаешь, что съел что-то не то? Или… — он смотрит на меня с явным раздражением, — …может, это связано с твоим прошлым, с твоими шрамами, — я ненавижу поднимать эту тему, но мне хочется верить, что в какой-то момент ему все же придется разобраться со своей травмой. Может, он пытается бороться с ней во сне. — Тебе пришлось нелегко. Может, тебе поможет разговор с кем-нибудь.

Он громко смеется.

— Ага, сейчас, бегу и падаю. Уже представляю эту сцену. «Понимаете, доктор, я работаю на Одина. Да, того самого, правителя Асгарда, примерно вот такого роста, мрачный тип, совсем не тот герой, каким вы его считаете, весь в татуировках, рыбу не ест, может однажды убить меня, но вот, что странно, я просто не могу закрыть глаза, не увидев во сне собственную смерть».

Я морщусь.

— Ну… по крайней мере, тебе бы выписали лекарства?

— Очень полезно, — он хмурится и бросает взгляд на Эйру, которая находится вне зоны слышимости. — Твой отец не должен знать. Он считает, что способен исправить любую слабость, а если не может ее исправить, то заставляет исчезнуть все, что ему об этой слабости напоминает. Я не хочу быть следующим, Рей.

В его голосе отчаяние, страх. Я касаюсь его руки.

— Я не позволю этому случиться.

— У тебя и так дел по горло, с Эриксоном и поиском Мьёльнира.

Я думаю о том, чтобы рассказать ему о рунах на спине Арика, но колеблюсь. Мы с Ариком заключили перемирие. Скрепили его кровью. Мне неприятно это признавать, но работать с врагом оказалось… приятно. И теперь предать доверие этого врага кажется неправильным.

К тому же какая-то часть меня шепчет, что не стоит рассказывать Роуэну все. Он не может не передавать всю информацию моему отцу, а это поставит его в безвыходное положение.

Мы доходим до корпуса искусств и заходим внутрь. Идем бок о бок по коридору, так как его занятия с Эйрой проходят в соседней аудитории. Я вижу Арика, сидящего в одиночестве на том же месте, что и вчера. Но я чувствую себя по-другому, мы другие. Все изменилось: от полной ненависти к странной игре в холодно-горячо, возможно, к перемирию. Я не уверена, помогло ли то, что я забралась к нему в постель, или только ухудшило ситуацию. Не терпится узнать.

— Эй, Роуэн, можно тебя кое о чем спросить? — я тянусь к его руке, забыв, что она травмирована. Мои пальцы касаются разорванной кожи, глубоких шрамов, боли, но сильнее всего я ощущаю не это, а сильное тепло, за которым следует такая ненависть, что у меня перехватывает дыхание.

Мой Эфирный Зов никогда раньше так не делал, не возвращался назад, показывая мне чужие эмоции.

Я отдергиваю руку.

— Прости.

Он сгибает руку и пожимает плечами.

— Все нормально. Ты что-то хотела спросить?

— Да, эм… мне вот интересно, где Тор его хранил, понимаешь? Я, наверное, никогда не спрашивала об этом отца, но ты знаешь, где Мьёльнир хранился, когда им не пользовались?

Я улыбаюсь.

Роуэн — нет.

— Он одушевленный. Думаю, он хранился там, где чувствовал себя как дома, — он пожимает плечами. — Я уверен, что когда-то… до войны, он был рядом с сердцем Тора.

Рядом с сердцем Тора. От этой мысли меня наполняет тепло, но оно быстро исчезает. Тора больше нет. Мьёльнир скорбит, спрятанный Великанами, которые его украли, пока не появится тот, кто сможет его найти. Я надеюсь, всей душой, что этим человеком окажусь я. От этого зависит так много жизней.

— Роуэн! — зовет Эйра.

— Похоже, меня вызывают. Но держи меня в курсе, — он останавливается и утешительно кладет руку мне на плечо, — Если кто и способен это сделать, Рей, так это ты.

Если бы только я сама в это верила.

Рей молчит, пока мы вместе выходим из здания факультета искусств. На занятии мы говорили о том, что нужно закончить доклад про Ледяные Пещеры, но оба понимали, что на самом деле речь шла о том, чтобы составить план поиска Мьёльнира. Никто из нас не заводит разговор о лунатизме. Я почти уверен, что, если бы мы это сделали, я бы взорвался на месте, и дело было бы не в рунах.

Вдруг мой телефон издает звук уведомления. Я опускаю взгляд на экран.

Рив: смотри в оба

Рив: не думай членом

Рив: Сигурд всегда наблюдает

Телефон пиликает снова.

Серьезно?

Рив: не недооценивай его, это ошибка, которую никто из нас не может себе позволить

Рив: но серьезно, не думай членом

Я мысленно его проклинаю. Знаю, что он прав, но мне не хочется верить, что в конце концов она способна полностью меня предать. Или что, если она способна, то и я тоже. Сейчас нужно сосредоточиться на разблокировании последних двух рун. Все остальное может подождать.

Потому что я устал чувствовать себя оцепеневшим, я устал чувствовать, что не знаю своего истинного я, и я устал чувствовать себя слабым перед недосягаемым врагом. Пришло время восстать из пепла моих родителей. Власть Богов, власть Одина, должна пасть. Рей должна это понимать, даже если не хочет этого признавать.

— Что-то не так? — спрашивает Рей.

— Все хорошо, — лгу я и убираю телефон в карман, пока мы направляемся к студенческой парковке.

Я щелкаю сигнализацией своего внедорожника, и, не говоря ни слова, Рей садится на пассажирское сиденье.

Она ждет, пока я не выеду за ворота Эндира, и только потом спрашивает:

— Куда мы едем?

— Туда, где сможем спланировать наши дальнейшие шаги.

— А. Понятно.

А куда, по ее мнению, мы ехали? На свидание?

Я резко смотрю на нее. Она покраснела? Черт, я что, сказал это вслух?

— Это было бы мое первое, — она краснеет еще сильнее. — Нет, я имею в виду, не первое вообще, не в этом смысле первое.

Моя улыбка буквально застывает на лице.

— Девственница свиданий или девственница вообще, Рей?

— Заткнись, я не настолько тепличная. У меня были свои интрижки, несмотря на то что отец держал меня под замком. Но все, с кем я общалась, были детьми тех, чьи родители работали на моего отца, а значит, большинство либо хотели похитить меня ради выкупа и силой выдать замуж, — она смотрит мне прямо в глаза, ай, — либо просто узнать, каково это, быть с дочерью великого Одина. Никто никогда не дарил мне цветов. Уф, давай не будем об этом говорить? По-моему, я уже несу чепуху.

Я отказываюсь говорить ей, что это мило.

— Несешь, но мне даже нравится видеть все эти маленькие трещины в твоей броне. На всякий случай у меня в голове есть список всех твоих слабостей. Обязательно добавлю туда «свидания, на которые парню нужно принести только цветок».

Она закатывает глаза.

— Да, меня легко впечатлить.

Я наконец сворачиваю на дорогу, ведущую к задней стороне озера. По мере приближения к заброшенному участку лес становится все гуще.

Когда я съезжаю с окружной дороги к кованым железным воротам, Рей присвистывает:

— Ну, выглядит устрашающе.

— Так и должно быть.

Вся эта земля принадлежит Сигурду. Он не терпит посторонних.

Я паркую Defender. Рей выходит из машины, закидывая сумку с ноутбуком на заднее сиденье. Подойдя к высоким воротам, она резко смотрит на меня, затем наклоняется и начинает рассматривать резьбу на декоративных навершиях. Ее глаза расширяются, когда она замечает длину балясин, на каждой металлической перекладине которых выгравирована защитная руна.

— Весь забор под защитой?

— Когда Сигурд хочет что-то оградить, он не церемонится. Если бы кто-то из университета забрел сюда, у него возникло бы сильнейшее желание развернуться к черту и больше никогда не возвращаться, — странно приятно вот так говорить об этом открыто с кем-то еще. Когда я касаюсь ворот, кованое железо содрогается и скрипит, но открывается для меня. — Сюда.

Она на секунду колеблется, потом следует за мной.

Тропа к озеру усыпана белыми камнями, или чем-то, похожим на белые камни. Я всегда смотрю прямо перед собой, никогда, ни вправо, ни влево, чтобы не замечать их. Я дышу короткими, рваными вдохами. Нам нужна была уединенность, но я забыл, насколько сильно на меня действует это место.

— Подожди, — Рей останавливается передо мной и оглядывается. — Арик, это не камни. Это…

— Кости, — заканчиваю я за нее. — Мы называем это место Холлоууд. Это место, где похоронены большинство павших или где большинство павших… пали.

Она кладет руку мне на плечо. Я инстинктивно отдергиваюсь.

— Великаны, которых убил Один.

— Да. Ты окружена ими. Великаны, которые так и не получили достойного погребения, а вместо него замерзли в земле навечно. Они отдали этому миру свои тела, и никто никогда не узнает об этой жертве.

— На войне люди редко узнают правду, — признает Рей. — Мне жаль. Я знаю, это ничего не меняет, но мне правда жаль.

— Однажды он поплатиться за свои преступления, — я слегка отталкиваю ее. — И, если ты будешь стоять рядом с ним, как бы мне ни нравилась твоя улыбка, ты тоже.

Жестко, но и напоминание о погребенных вокруг не мягче.

Я привел ее сюда, чтобы обсудить наши планы, но теперь эта цель кажется второстепенной, подавленной заряженной энергией этого места. Мы молча идем по все более каменистой тропе к кромке воды, где она тянется, как лист черного стекла, неподвижная, как камни, окаймляющие тропу.

Рей останавливается, когда мы доходим, и смотрит в чернильную глубину. Я прислоняюсь к гладкой, холодной стене черного камня и наблюдаю за ней.

— Я действительно хочу знать, почему во всех этих местах общим мотивом является вода, — говорит она.

— Потому что вода — это жизнь, — отвечаю я. — Она проходит сквозь все. Она высекает горы, формирует землю, стирает в пыль даже самые прочные металлы, — я пожимаю плечами. — Боги боялись Великанов именно из-за этой силы, силы льда, воды, самой жизни.

Она улыбается мне.

— В этом есть смысл.

Мне нравится такая она.

Беззащитная.

Я хочу ей доверять. А потом я вспоминаю тела. Можно ли по-настоящему доверять кому-то, в чьих жилах течет кровь Одина?

Мысли возвращаются к сообщениям Рива.

Воздух становится прохладнее, влажным от тумана маленького водопада, струящегося по скале рядом со мной. Вода стекает в узкий ручей, который течет у нас под ногами, прежде чем исчезнуть в озере. Рей осторожно переступает через него, проводя рукой по брызгам, прижимая тело к камню.

Она тихо вздыхает.

— Здесь так красиво.

— Я думаю… — мой голос дрожит. — Здесь я чувствую себя как дома, как ни в одном другом месте.

Она смотрит на меня с таким пониманием и спокойствием, что у меня перехватывает дыхание.

А когда поднимается ветер, закручивая пряди ее волос вокруг лица, запах земли, пьянящий и сильный, ударяет меня, вместе со словом. «Ложь».

В этот момент я не думаю. Я протягиваю руку и беру ее за руку.

Она не смотрит на меня. Мы просто стоим рядом. Держась за руки. И я думаю, что это, возможно, самый совершенный, самый спокойный момент в моей жизни.

Пока он не обрывается, когда жар обрушивается мне в ладонь. Крик Рей дает понять, что она почувствовала это тоже.

Мой взгляд цепляется за свет, исходящий от скалы перед нами, не естественное сияние, льющиеся из-под водопада. Сердце начинает колотиться вдвое быстрее, когда я делаю шаг ближе.

— Что… что это? — спрашивает Рей тихим, благоговейным голосом.

Высеченная на гладкой скале, наполовину скрытая бурлящей водой, сияет зубчатая руна.

Мое сердце замирает, отчасти из-за того, как он на меня смотрит, отчасти потому, что я уже знаю, что это, скорее всего, изменит все. Этот момент был напряженным. Новым. Мне понравилось…

И он вызвал появление новой руны.

Хотя мое сердце сжимается, когда я понимаю, что это не одна из тех, что были на записке Лауфей.

— Знаешь, — говорю я, скрещивая руки и пытаясь разрядить напряжение, повисшее между нами, — я слышала легенды. О великанах, морозе и всем таком. Но, если честно? Появление рун — это твой единственный фокус для вечеринок? Я видела только жалкие крошечные всполохи инея, — я приподнимаю бровь. — Промахиваешься? Холостыми стреляешь?

На секунду он просто смотрит, молча. Потом одним плавным движением притягивает меня к себе. Воздух выходит из моих легких. Его дыхание скользит по моим губам — холодное и острое, и они мгновенно немеют, лед пронизывает их, как стекло. Я ахаю, и его большой палец следует за ним, медленно, намеренно, снова согревая меня.

— Классный трюк, — шепчу я.

Я могу умереть в его объятиях, прямо здесь, прямо сейчас.

— Сделай это еще раз.

Его губы искривляются в чем-то, опасно похожем на улыбку. Когда он говорит, его голос приобретает тот низкий резонанс, который я слышала и раньше, но никогда так сильно, он вибрирует во мне, каждое слово ударяет в грудь, как удар барабана, ритм, который манит меня ближе, даже когда я знаю, что должна бежать в другую сторону.

— Я могу больше. Гораздо больше.

Он протягивает руку и взмахивает запястьем. С неба вокруг нас начинает падать снег. Хлопья огромные. Это похоже на сказку. Я издаю недоверчивый смешок.

На один краткий миг все мысли о Мьёльнире исчезают. Есть только Арик и его лед, и я хочу быть здесь, с ним, в этом месте, вот так, как сейчас.

— Так… ты хочешь слепить снеговика? — спрашиваю я.

Впервые с тех пор, как я его знаю, он смеется. По-настоящему смеется. Смех гулко раздается в его груди, глубокий и искренний, и этот звук заставляет меня затаить дыхание сильнее, чем лед.

— По крайней мере, ты не запела.

И тут позади нас раздается треск ломающихся веток.

Нас снова преследуют?

Даже здесь? А как же рунная защита?

Одним взмахом руки Арик поднимает вокруг нас стены льда, из ничего создавая пещеру. Он втягивает меня внутрь, его грудь тяжело вздымается, а на коже появляется иней.

Мы ждем и наблюдаем, как два оленя медленно выходят к замерзшему озеру в поисках воды. Арик тихо ругается, его глаза светятся. Они белые, его форма Великана действительно прорывается наружу. О Боги.

— Думаю, они ушли, — бормочет он, прислушиваясь. Его голос вибрирует в самом льду, ритм такой глубокий и ровный, что я почти забываю, что мы прячемся.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, свет отражается от кристаллических стен.

— Твои глаза.

Наше дыхание смешивается, между нами клубится пар. Белизна в его глазах смягчается, и он уже не выглядит чудовищем. Он прекрасен, как молния, запертая подо льдом. Я поднимаю руку, прижимаю ее к его ладони, и его пальцы сжимаются, будто он не в силах меня отпустить.

— Сейчас тот момент, когда я должен тебя предупредить, — говорит он, и голос его проходит вибрацией прямо в кости. — Я не думаю, что смогу контролировать ситуацию, когда мы разблокируем больше рун. С этого момента…

Я пожимаю плечами, мой голос более уверенный, чем биение моего сердца.

— Постарайся не мешать, и я не погибну.

Его лоб опускается к моему, тепло и холод сталкиваются между нами.

— Руны обладают огромной силой, Рей. Они — единственное, что удерживает монстра в спящем состоянии. Кто знает, кем я стану, как только они перестанут сдерживать меня.

Я с трудом сглатываю, правда жжет мне горло.

— Иногда мне кажется… я создана скорее для монстра, чем для человека.

Его губы приоткрываются, и я замечаю блеск в его глазах, что-то дикое, жаждущее вырваться на свободу. Мой пульс учащается, но я не двигаюсь.

За этими глазами зреет буря.

Я поднимаю лицо, словно хочу утонуть в них.

И потом сдаюсь, прижимая свои губы к его.

Мороз все еще висит в воздухе, когда я отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть на нее. Ее губы припухли, дыхание прерывистое, а глаза, Боги, ее глаза держат меня, как цепи, из которых мне никогда не вырваться.

И потому я перестаю притворяться.

Я прижимаюсь к ее губам, на этот раз сильнее. Мои зубы скользят по ее языку, достаточно резко, чтобы напомнить нам обоим, кто я такой. Она вздрагивает, и это все, что мне нужно.

Мои губы холодные, но в то же время невероятно теплые. От меня отрываются ледяные кристаллы, которые застревают в ее волосах, кружась, как снежная буря, созданная только для нас. Они прилипают к ее ресницам, губам, сверкая, как будто даже сама зима хочет прикоснуться к ней.

Она прижимает меня к ледяной стене, ее тело яростное и непреклонное. Мороз впивается мне в спину, но мне все равно. Ничего не существует, кроме жара губ и жжения ее рук, притягивающих меня ближе.

— Я не жалею, — хриплю я у ее губ.

Ее шепот касается моей кожи.

— О чем?

— О том, что поцеловал тебя.

Она смеется, тихо, с дрожью.

— Уверена, что я поцеловала тебя первой.

Ее руки скользят по моей шее, и я понимаю, что это ошибка, как только это происходит. Фатальная ошибка.

Потому что я не могу остановиться.

Мои губы размыкаются, отчаянно, и я жажду ее еще больше, все мое существо вибрирует от неизвестного мне ранее желания. Ее вкус. Ее запах. Тепло ее дыхания против бури внутри меня.

Плохая идея. Плохая идея.

Еще несколько минут. Еще несколько украденных поцелуев. Я не должен. Но так легко оказывается найти оправдания. Все, что угодно, лишь бы продолжать.

Каждый поцелуй расслабляет меня все сильнее, пока я скольжу по ее щеке, шее, ниже. Каждый из них отнимает еще одну нить контроля, пока я не сознаю правду, я никогда этого не забуду. Это будет преследовать меня до последнего вздоха.

Ее вкус. Ее тяжесть. Невозможная мечта об этой прекрасной женщине в моих объятиях, о наших телах, опасно и восхитительно прижатых друг к другу, и о болезненной, коварной мысли о мире, в котором она действительно может быть моей. Без прошлого. Без неопределенного будущего.

Ее рот одновременно огонь и лед. Я знаю, что должен остановиться, но ее руки в моих волосах, ее тело движется в такт моему, и я скорее умру здесь, чем отпущу ее.

И тогда это происходит.

Мои зубы слишком сильно царапают ее шею, и вкус ее крови наполняет мой рот, теплый, острый, живой. Кровь.

Я дергаюсь назад, но уже поздно. Несколько капель покрывают мои губы, медный привкус обжигает горло. Мое тело бунтует, нет, жаждет. Каждый нерв поет от голода, от узнавания.

Ее глаза расширяются.

— Арик…

Я спотыкаюсь, опираюсь на ледяную стену, дыхание неровное. Зрение затуманивается, серебро сменяется чернотой, словно сама буря выскоблила меня изнутри. Мир наклоняется, и когда я наконец нахожу свой голос, он не принадлежит мне.

— Кровь Одина.

Шепот вырывается с моего горла, гортанный, как будто он ждал вечность, чтобы быть произнесенным.

Мое тело дрожит от ужаса и желания. Мои глаза застывают на ее глазах, и впервые… я не знаю, пробуждается ли во мне монстр или он уже здесь.

Рей бросает взгляд на край моего льда, потом на меня и медленно начинает отступать. Я не виню ее. Я бы сделал то же самое. Я поднимаю руки.

— Дай мне минуту.

— Я дам тебе столько минут, сколько захочешь, — хрипло отвечает она. — Я просто буду здесь.

Ее губы все еще припухшие, и я вижу след на ее шее там, где задел кожу. Что, черт возьми, с нами происходит? Со мной?

— Я не знаю, что на меня нашло. Прости. Я не думал, что твоя кровь вызовет такую реакцию.

Чувство такое, будто меня ударили в живот.

— Мы можем винить руны, — она резко выдыхает. — Правда?

Я пытаюсь собраться с мыслями, но в голове крутится лишь одна — нужно поцеловать ее снова, по-настоящему почувствовать ее вкус. Мое тело гудит от желания обладать ею. Конечно, в древности говорили, что Великаны съедали свою добычу, но это были всего лишь мифы, легенды, чтобы отпугнуть людей. Мне нужно время. Время, чтобы ясно все обдумать. Я не хочу быть чудовищем.

У меня дрожат руки, голова пульсирует в такт рунам. Мне нужно отвлечься. Я поднимаю взгляд. Она начала возится с волосами, как будто каждый сантиметр, выбивающийся из прически, является оскорблением.

Я едва не смеюсь.

— Раньше тебя это не волновало.

Она поднимает голову.

— Что?

Я стискиваю зубы. Сосредоточься. Доведи разговор до конца. Ты еще не теряешь контроль, пока.

— В ту ночь… — я заставляю себя продолжить. — В ночь разорванной помолвки. У тебя были растрепанные волосы, но ты выглядела такой беззаботной, и мне это нравилось, — я пожимаю плечами. — Ты мне нравилась. Вроде как.

Она прищуривается.

— Эм… спасибо? Наверное? Хотя, судя по всему, недостаточно, чтобы ты сказал «да».

— Я бы не пожелал помолвки, чтобы умилостивить Одина, даже своему злейшему врагу.

— Конкретный пример? — она смеется. — Ладно, теперь моя очередь, — она делает небольшой шаг ко мне. — Тогда я тебя ненавидела. Ты был красивым…

— Был? — поддеваю я, теша самолюбие и одновременно надеясь снова увидеть ее улыбку.

— Ты дашь мне договорить, Великан?

Мне нравится эта сторона ее характера.

— Давай.

— В общем, — она скрещивает руки. — Я не из тех, кто легко смущается. Клянусь, Один просто выбил это из моей головы, но в тот день я была такой. Не самый лучший момент в моей жизни.

— Из-за твоих волос? — я с трудом пытаюсь понять.

Ее взгляд неподвижен. Она словно смотрит сквозь меня.

— Потому что ты был таким высоким, красивым, сильным, а мне было стыдно, что отец предлагал меня тебе как жертву, жертву, которая, по всем признакам, даже не была достойной. Я не виню тебя за то, что ты посмотрел на меня и ушел.

В этот момент весь мой мир переворачивается.

Неужели она и правда так себя видит?

— Рей, тебе не за что было стыдиться. Ты была идеальной. Я не хотел тебя удерживать не потому, что ты была недостойна, а потому, что с самого начала не была моей. И ты уж точно не была собственностью Одина, которой он мог торговаться.

Она делает шаг ко мне, затем словно передумывает и резко отворачивается. Я остаюсь смотреть на ее спину и слышу, как она тихонько всхлипывает, вытирая глаза.

Она плачет?

— Для протокола, ты все еще красивая. Даже если я тебя не люблю.

— А ты все еще высокий.

— Вау, — я делаю успокаивающий вдох. — Осторожнее с комплиментами. Никогда не стоит перебарщивать.

— Принято к сведению.

Я прочищаю горло и отвожу взгляд.

— Эй, раз у нас очень временное перемирие, пока мы не найдем Мьёльнир, и мы действительно разговариваем, не ругаясь, можно задать вопрос?

Она улыбается и устраивается на земле поудобнее.

— Ух ты, холоднее, чем я думала. И да.

Я колеблюсь и понимаю, что это чувство потери контроля исчезло.

Медленно подхожу к ней, затем сажусь на землю и притягиваю ее к себе на колени.

Она вздрагивает у меня на груди.

— Героично.

— Тебе было холодно.

— Ну да, поэтому ты меня и поднял.

— Это правда. Но ладно, — я приподнимаю ее, убирая с колен, но она обвивает мою шею руками, чтобы остаться на месте.

От облегчения я выдыхаю.

— Ладно, давай. Задавай свой вопрос. Ты как минимум заслужил один ответ за свой героизм.

Держать ее вот так у себя на коленях физически больно, но это приятная боль. Она такая теплая, так хорошо пахнет. Мне до боли хочется снова прижаться губами к ее губам.

Там, позади, что-то между нами изменилось. Я не хочу слишком много об этом думать. Я просто хочу раствориться в этом ощущении.

Я прочищаю горло.

— Ты веришь в магию? В мифы? Я имею в виду, помимо того, что мы уже знаем о себе и о том, откуда мы пришли.

Она замирает у меня на груди.

— В каком смысле? В магию с волшебными палочками? В мифы вроде римских Богов или Геркулеса?

— Да. Во все это.

Единственный звук вокруг — наше дыхание и медленное, ровное таяние льда, который стекает в озеро. Это успокаивает.

Рей поворачивается в моих объятиях, чтобы посмотреть мне в лицо. Пряди темных волос липнут к ее коже. Ее губы все еще опухшие от моих поцелуев, на ресницах осел мой иней. Я чувствую собственническое чувство, глядя на нее, странную ревность даже к самому себе.

— Да, — говорит она.

— И все? — спрашиваю я. — Просто «да»?

Она поднимает руку и очень медленно обхватывает мое лицо ладонью. Она теплая. Настолько приятная, что я на мгновение закрываю глаза.

— Я думаю, в историях о Богах и чудовищах скрыто много правды.

— Боги и чудовища, — повторяю я, прижимая ее руку к своей щеке. Не могу отделаться от чувства, что у нас заканчивается время. Как только мы узнаем местонахождение Мьёльнира, мы разойдемся, похоронив ту связь, что есть между нами сейчас. Мы снова станем врагами, по разные стороны войны, которую не мы начали. — В Богов я могу верить. Не все Боги плохие. И мне хочется верить в нечто могущественное, посланное спасти мир. Но что, если чудовище — это ты? Что тогда?

Ее глаза встречаются с моими.

— Если чудовище знает, что оно чудовище, значит, оно способно стать чем-то другим, как думаешь?

— А если у него есть причина сжечь мир? Если это необходимо? Что тогда?

Ее нижняя губа дрожит.

— Тогда, думаю, у тебя уже есть ответ. Может быть, мы все просто чудовища, притворяющиеся героями, Арик. Может быть, настоящие герои — это и есть чудовища. Одно я знаю точно, мы сами пишем свою историю. Никогда не позволяй чему-то, что кажется предопределенным, сбить тебя с того пути, который ты считаешь своим.

Я тянусь и осторожно убираю несколько прядей волос с ее лица. Они такие мягкие. Я опускаю руку.

— Думаю, это легче сказать, чем сделать, учитывая наши семьи. Но сама мысль о выборе — приятная фантазия, правда?

В ее глазах появляются слезы.

— Очень приятная.

Я поворачиваюсь.

— Нам пора возвращаться в общежития.

— Подожди, — Рей облизывает губы. — Я не сильна в математике, но, по-моему, у нас есть еще как минимум одна минута этого перемирия, прежде чем придется вернуться к реальности. Одна минута, когда оба меча на столе? Еще одна минута притворства?

— Одна, — киваю я. — Конечно.

— Хорошо, — она прижимает ладони к моим щекам и тянет мое лицо вниз, снова соединяя свои губы с моими.

Боги, ей не стоило снова мне доверять, не после всего, что произошло.

То, что она все-таки доверяет, разрушает меня на каком-то первобытном уровне.

Это все.

Я стону ей в губы, жадно поглощая ее всю. Она на вкус как дом. Дом, которого я никогда по-настоящему не знал, но хочу узнать. Я скольжу языком в ее рот, мои руки запутываются в ее волосах. Я перестаю думать. Перестаю надеяться. Я просто существую, ради ее вкуса, ради ее прикосновений.

Рей обвивает руками мою шею и полностью прижимается ко мне. Я наклоняю голову в другую сторону и углубляю поцелуй.

Я ненавижу время.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Я хочу большего. Мне нужно больше.

Вдруг она отстраняется.

И вот так, ее щит снова на месте. Это видно по линии ее челюсти, по неподвижности глаз, по тому, как ее плечи выпрямляются, будто она готовится нанести удар. И я делаю единственное, что могу. Я тут же натягиваю на лицо собственную ярость, привычную, знакомую злость, которая была со мной так долго, что последние мгновения кажутся ненастоящими, будто их и не было вовсе. Я позволяю ей разгореться, пока мне больше не хочется держать ее рядом.

Это единственный способ пройти через все это не пострадав.

Так легко поверить в ложь, которую я говорю сам себе.

— Минута прошла, — шепчет она.

— Хорошо.

Рей медленно соскальзывает с меня. Я поднимаюсь на ноги и отхожу на несколько шагов.

Чувствую, как она подходит ко мне.

Я провожу рукой перед ледяными стенами, и они мгновенно тают.

— Четвертая руна сегодня ночью, — шепчу я. — Какая она? Я найду ее и напишу тебе.

— Отала.

Я не съеживаюсь, но в животе скручивается тошнота, смешанная с легким удовлетворением.

— Руна крови. Наследия, — я бы рассмеялся, если бы не хотелось кричать в пустоту. — Четвертая руна — одна из самых могущественных. Сигурд боится даже произносить ее вслух.

Ее глаза сужаются.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что она стоит у него в домашнем кабинете, — я потираю шею, жар от рун на спине нарастает, словно они готовы к большему. — И из всех историй, под которые я рос, заучивая наизусть, это единственная, которую отец заставил меня выучить слово в слово. Думаю, именно из-за паранойи Сигурд ее и хранит…

— Хранит что?

— Статую с этим знаком, — я не могу скрыть горечи в своем смехе. — Аудумла. Та самая корова, которая, по легенде, вскормила Имира и помогла создать Богов. И поверь мне, это самая нелепо выглядящая статуя в мире.

Ее рот приоткрывается, словно она собирается возразить, но вместо этого облегченно выдыхает.

— Она есть и у нас дома, — добавляю я, — а значит, мы можем отложить охоту за рунами еще на несколько дней. Сигурд держит ее под замком, но на вечеринке в честь окончания ориентационной недели его не будет. Тогда мы ее и увидим.

Ее плечи опускаются, будто ей стало легче. Я чувствую то же самое.

Я нашел нам идеальный предлог, чтобы отложить поиски.

Что такое еще несколько дней?

Еще несколько дней лжи.

Еще несколько дней веры в то, что все будет хорошо.

Еще несколько дней притворства.

Я все еще думаю и о разговоре с Рей, и о нашем поцелуе, когда возвращаюсь в свою комнату. Меня не удивляет, что я нахожу Рива внутри, стоящим у окна и погруженным в свои мысли.

— Мне стоит беспокоиться?

Черт, неужели все так явно написано у меня на лице?

— О чем? — я вымотан, напуган тем, что потерял контроль рядом с Рей, и ужасно голоден. Совсем не настроен на допрос. Я швыряю телефон на кровать и подхожу к нему. По крайней мере, могу прикинуться дурачком, хотя да, я прекрасно понимаю, о чем он спрашивает, и да, ему стоит беспокоиться.

Пожалуйста, вселенная, пусть она случайно снова проберется в мою комнату. Даже если принесет кружку.

— Рей, — ровно произносит Рив.

Я прислоняюсь к подоконнику и смотрю на ночное небо.

— Абсолютно нет. Я прекрасно знаю, на чем мы стоим, и я твердо провел черту. Если тебе кажется, что я пахну ею, то только потому, что она только что едва не погибла у меня на руках. Я потерял контроль больше, чем ожидал, — я надеюсь, этого достаточно, чтобы его успокоить и не спровоцировать на лишние вопросы.

Рив резко поворачивается ко мне.

— Что? — его глаза расширяются. — Не хочешь повторить?

— Мы были у озера. Ты знаешь, моя задача сблизиться с ней, — это полуправда. — Так что я создал ледяную стену, и мы… поссорились, — целовались. — Тебе не о чем волноваться, — абсолютная ложь.

— Ты пошел к воде и создал ледяные стены? — повторяет Рив. — Ты показал ей свою силу… просто решил вот так взять и выложить все прямо перед ней?

— Она и так уже знает, — я опускаю ту часть, насколько интенсивным был поцелуй. — Я знаю, что делаю, — я преуменьшаю, и по его реакции понимаю, что, пожалуй, это к лучшему. К тому же я и сам едва это понимаю. Пусть у Рива и не пробудились собственные способности, он знает, насколько моя сила опасна.

Рив начинает расхаживать передо мной.

— Ты ведь понимаешь, что это за место, да? Или вообще любое место рядом с этой проклятой водой?

— Большое озеро, которое, по мнению Сигурда, хранит души павших. Честно говоря, поначалу это вообще не казалось чем-то серьезным…

— Ты сейчас серьезно? Это, мать его, гробница, придурок!

Я медленно поднимаю голову.

— Ты про могилы?

— Их называют руслом гробниц, ведущим к озеру, помнишь? Ты же слышал эти истории. Или ты просто отключаешься, если тебе что-то неинтересно? — Рив проводит руками по волосам. — Река гробниц отражает тех, кто пал во славу Богов. Это священная земля. Точно так же, как зеркало в Зале Омира отражает души Богов. Русло реки — это путь, по которому души попадают в озеро, где остаются запертыми до Рагнарека.

Я едва не смеюсь.

— Я видел лишь сильное течение, мутную воду и суровое напоминание о том, что Один сделал с нашим родом.

— Тебе, блядь, нужно проснуться, — бурчит Рив. — Дело не в этом. Дело в том, что кто-то вроде тебя, — он осекается, — кто-то вроде нее не должен находиться в месте такой силы, такого значения. Последнее, что тебе нужно, — это оступиться, упасть в воду, попасть в аварию или, Боги упаси, проявить слабость, а она этим воспользуется!

— Эй, — я толкаю его. — Я жив, со мной все в порядке, с ней тоже, и мы оба вернулись в свои вражеские лагеря. Ничего не случилось.

Лжец.

Рив поднимает руки вверх.

— Если я скажу тебе, что ее прислали, чтобы убить тебя, ты меня послушаешь?

Я прикусываю нижнюю губу.

— Послушаю? Да. Будет ли это иметь значение в итоге? Нет. Мы шли к расплате годами.

К тому же Рей сама это признала.

— Не такой уж и дурак, каким кажешься, — бормочет Рив. Потом он поднимает взгляд к потолку и стонет. — Слушай, я не буду говорить ничего, что только запутает тебя, но вот что скажу: Рей здесь не для того, чтобы быть твоим другом. Ты должен остаться в живых, любой ценой, иначе все время, которое я потратил на твою защиту, будет потрачено зря, — он говорит так, будто в одиночку уберег меня от неприятностей, но в конце концов, с той силой, которая у меня в руках, разве не я спасаю его?

Мои глаза сужаются. Я прижимаю ладонь к груди. Такое чувство, будто что-то давит изнутри, пытаясь вырваться наружу, и тут я слышу, как за стеной хлопает дверь и раздаются шаги. Рей вернулась.

— Уходи, — говорю я Риву, и в моем голосе сочится презрение. — Я не хочу больше об этом говорить.

Глаза Рива сужаются. Гнев искрит от него, как статическое электричество. Но в следующую секунду его плечи опускаются.

— Я сорвался. Прости. Я просто не хочу потерять брата. Мы оба видели слишком много потерь.

Да. Мысли о родителях выворачивают меня наизнанку. Я наклоняюсь и обнимаю Рива, боль между нами живая, дышащая.

— Я пойду спать, — Рив направляется к выходу, но у двери оборачивается. — Она — плохая новость, Арик. Она использует тебя, я знаю, все кажется настоящим. Я знаю, тебя к ней тянет. Но ты когда-нибудь спрашивал себя, почему?

Дверь за ним закрывается.

Я подхожу к кровати и ложусь, уставившись в стену между моей комнатой и ее.

Не могу поверить, что она действительно способна теперь меня убить, но зачем Риву лгать о таком? Что он с этого выиграет? И почему всего несколько его слов заставляют меня так сомневаться после всего, что было между мной и Рей?

Голова начинает пульсировать.

Я ненавижу это. Все это.

Единственный выход — пройти сквозь бурю. Хотелось бы только знать, переживем ли мы то, что ждет по другую сторону.

Я закрываю глаза и наконец засыпаю.

Картины кровопролития заполняют мое сознание. Я снова вижу арку, сверкающую дорожку и тела, устилающие ее.

Я слышу крик:

— Это единственный выход! Ты должен уничтожить это!

— Мы окажемся в ловушке! — кричит другой голос.

— Пусть так! — раздается рев, а затем — пустота.

Я резко просыпаюсь и оглядываю свою комнату.

Идет снег. Внутри.

Ну конечно.

Я медленно встаю с кровати и останавливаюсь посреди комнаты, пока снежинки кружатся вокруг меня. Я протягиваю руку, позволяя им кружится вокруг кончиков пальцев, и, когда оглядываюсь через плечо на зеркало, человек, смотрящий на меня, — не я.

Он выглядит как я.

Но его глаза серебристо-белые.

Иней покрывает его длинные, заплетенные волосы.

Я не могу дышать.

На его голове корона из ветвей, скрученных в форму рогов лося.

— Эй! — Зива стучит в мою дверь. — Открывай. Слышала, ты чуть не умерла, надо это обсудить. Мне нужны подробности. Ничего не упускай. Мне скучно.

Я резко открываю дверь.

— Новости быстро разлетаются, да? И когда это я чуть не умерла? Я вообще-то только, что была с Ариком.

— Ага. А это, по моим подсчетам, означает, что твоя жизнь постоянно в опасности, потому что если вы не сбросите все это сексуальное напряжение, то кто-нибудь из вас взорвется, — она подмигивает, а потом указывает на мою дверь.

На висящей там белой доске нацарапано несколько телефонных номеров, а ниже, курсивом «Умри, Один». Вокруг этого сердечко.

— Забудь про Эйру — это тебе нужен телохранитель. Без обид. Она из тех, кто будет так долго допрашивать похитителя, что тот либо вернет ее обратно, либо вообще извинится и сам сдастся.

Я прикрываю рот и смеюсь.

— Она не такая уж и ужасная.

— У меня с ней биология. Поверь мне, когда я говорю, что она сущий кошмар. К тому же Роуэн за ней толком и не следит. Он вечно либо в телефоне, либо с ней в спортзале, где они пьют какие-то отвратительные зеленые протеиновые коктейли. Думаю, она делает это, чтобы его пытать.

Мои глаза сужаются. Что?

— Спортзал? Протеиновые коктейли?

— Ага. Говорят, Роуэн постоянно торчит в зале, будто готовится к Олимпиаде или что-то в этом роде. А Эйра всегда рядом, нависает над ним с протеиновыми коктейлями в руках, словно наступит конец света, если он не будет тренироваться. Но самое странное, что он не выглядит раздраженным. Может, она ему нравится.

Я прикусываю нижнюю губу. Я думала, она его бесит. Или ему просто скучно? Может, так он избавляется от стресса, это было бы логично.

— Да, я вообще редко обращаю внимание на сплетни о Роуэне. Люди всегда что-то выдумывают, потому что он пугающе красивый, — я отмахиваюсь от неприятного ощущения в животе и продолжаю. — К тому же он охранник, его работа драться с людьми, так что неудивительно, что он хочет подкачаться.

Не совсем, но я мысленно делаю пометку спросить его об этом позже. Именно такие мелочи я и упускаю. Дома он не пил никаких протеиновых коктейлей. Он правда пытается набрать мышечную массу? И насколько глубоко он вообще увяз в делах моего отца? И почему я раньше этого не замечала?

Я ненавижу ощущение, что, возможно, знаю его не так хорошо, как мне казалось.

У всех у нас есть свои секреты, и я не могу восседать на высоком коне и делать вид, будто у меня их нет. Я многое недоговариваю, когда передаю Роуэну информацию.

Мы ведь все просто пытаемся выжить, верно?

Я замечаю Рива, который снова идет по коридору в сторону комнаты Арика. Разве он только что не ушел?

— Не хотела бы ты сегодня быть моей телохранительницей, на случай если вон тот совсем слетит с катушек? — спрашиваю я Зиву.

— Не выйдет, — Зива танцует прямо передо мной. — У меня сегодня свидание. Он первокурсник, Дева, любит настольные игры и офигенно играет во фрисби-гольф. Возможно, мы пойдем на поэтический слэм, или я засуну ему язык в горло, чтобы забыть обо всех неудачниках, которых я уже целовала в своей жизни. О, привет, Рив.

Он останавливается у моей двери.

— Я тут стою уже секунд пять и слышал каждое слово, если что.

Она пожимает плечами.

— Упс?

Он копирует ее невинную позу, а затем пристально смотрит на меня.

— Извини за дверь. Жаль, что вся эта история с «умри, сука, умри» так и не сработала.

Ого. Кто-то явно не в настроении. Что Арик ему сказал?

— Могу себе представить.

— В следующий раз повезет, а? — его глаза вспыхивают, будто он хочет со мной подраться.

Я вздрагиваю.

— Это низко, даже для Эриксона.

Мы уже стоим почти вплотную друг к другу, когда Зива встает между нами.

— Ребята, хватит, вы портите мне предсвиданное настроение.

— Да, прости, — Рив проводит руками по волосам. — Я устал. Извини, Рей, — он разворачивается на каблуках и уходит, а над головой мигает свет. — Я еще раз позвоню в техслужбу.

Зива смотрит ему вслед.

— Он ведет себя еще страннее, чем обычно.

Они с Ариком поссорились. Я это знаю.

Меня накрывает чувство вины.

Не должно было быть так сложно.

Арик должен был быть настолько ненавистным, чтобы я улыбалась, пуская ему кровь, но он не такой. Игра изменилась, а я едва узнаю свое место в ней.

Зива проверяет время на телефоне.

— Мне пора бежать. Будь осторожна, может, лучше вообще не выходи сегодня из комнаты?

Намек понят.

— Да, я все равно устала, — стону я, отпираю дверь и, спотыкаясь, захожу внутрь.

— Ты сегодня была очень занята, — раздается голос Роуэна из угла комнаты, и я подпрыгиваю чуть ли не на метр.

— Какого черта, Роуэн! Ты что, залез сюда через окно?

— Знаешь, тебе стоит быть осторожнее с тем, насколько открыто ты уезжаешь с территории кампуса вместе с Ариком, — продолжает он, игнорируя мой вопрос. — Если, конечно, твой план не в том, чтобы весь университет решил, будто вы встречаетесь, и эта информация дошла до Одина. Рискованно. Даже для тебя.

Я падаю на кровать.

— Ты здесь, чтобы напомнить мне, что отец убьет и меня, и Лауфей, если я не разбужу Арика и не найду этот чертов молот? Или у тебя еще что-то? Потому что я не вела себя неосторожно. Я сближаюсь с врагом по его же указанию.

— Ага, — Роуэн тяжело вздыхает. — Но моя работа — предупредить его, когда я решу, что ты зашла слишком далеко. И, по-моему, спать с ним ради забавы, вероятно, не входило в список блестящих идей твоего отца.

Я резко вскакиваю.

— Ты сейчас серьезно? Во-первых, с какого вообще перепугу ты это предполагаешь? А во-вторых, даже если бы это было так, какая разница? Это всего лишь работа.

Даже я больше не верю собственной лжи.

Он вздыхает. Я знаю, что он не хочет ссориться не меньше моего.

— Я вижу, как Арик на тебя смотрит, и понимаю, что он уже частично пробудился. Парень ужасно скрывает свои чувства. К тому же, я хорошо тебя знаю — ты точно знаешь, как довести дело до конца, не так ли?

Еще две руны.

Я медленно киваю.

— Это может его убить. Ты не видишь, что происходит, когда я начинаю его пробуждать. Это выглядит болезненно. Каждый раз его глаза становятся белыми, будто он едва удерживает силу, рвущуюся изнутри.

Я замечаю, как Роуэн переминается с ноги на ногу. Он напряжен. Он хочет сражаться, но не может. Почему? По моей спине пробегает холодок.

Его жестокость вбивали в него так же, как и в меня.

Роуэн предпочитает наблюдать, как его враги медленно умирают, как жизнь покидает их тела, Один всегда говорил, что видеть, как жизнь уходит в Вальхаллу, — величайшая честь для Бога. Напоминание о том, что истинная жизнь исходит лишь из собственного дыхания.

Но это мой самый близкий друг на всем свете. У меня нет причин ему не доверять.

— Послушай… — начинает Роуэн и тяжело вздыхает. — Сейчас Арик кажется вполне нормальным парнем. Мне жаль, что он страдает, но ты должна понять, он не единственный. Твой отец…

Роуэн осекается, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. Но затем слова словно сами вырываются из него.

— Он теряет не только свою силу, Рей, но и связь с реальностью. Он твой отец, и веришь ты или нет, что он чудовище, он умирает здесь, в этом мире. Он не может позволить себе ждать еще год. Ему нужен Мьёльнир, чтобы вернуться, чтобы восстановить свою силу. И точка. Единственный способ положить конец этой бесконечной войне между Богами и Великанами — заполучить молот. Великаны спрятали его, потому что это единственное оружие, достаточно могущественное, чтобы уничтожить Одина, а они не знают, как им воспользоваться. Они сломали Биврест, заперев здесь неизвестное количество нас, и для чего? Ради власти? Положения? Они говорят, что сделали это, чтобы защитить миры, но какой ценой, если Отец Один, несмотря на все его пороки, создатель миров, находится здесь?

Я открываю рот, но почти невозможно понять, что сказать.

— Хотела бы я, чтобы Тор был жив, — пробую я. — Он бы знал, что делать. Потому что ты правда думаешь, будто единственный план Одина — вернуться в Асгард и сделать вид, что ничего этого не было? Ты правда считаешь, что он не уничтожит последних Великанов, а потом не пойдет за теми, кто осмелится ему противостоять?

— Ну и что, если они этого заслуживают, — шепчет Роуэн. — Боги всегда будут править, и сейчас тебе пора решить, на чьей ты стороне на самом деле, — на его лице мелькает улыбка. — Я ненавижу Одина так же, как и ты. Я знаю, это выбор меньшего из двух зол, но не позволяй себе отвлекаться, — он бросает взгляд на стену между мной и Ариком. — Ты знаешь, что должна сделать. Разбудить Великана. Он приведет тебя к Мьёльниру. В ту минуту, когда он полностью пробудится, молот не только позовет его, он почувствует непреодолимое желание отдать его тебе, несмотря ни на что.

Неужели все действительно так просто? Мое сердце начинает бешено колотиться.

— Почему?

— Твоя кровь поет для него. Мьёльнир всегда должен был быть с Тором, с тобой. Он откликнулся бы даже на Хелу, будь она в этом мире.

Я хмурюсь. Я не слышала имени своей сестры уже много лет. Я никогда ее не встречала, как и родную мать, которую даже не могу представить. Иногда все это кажется далеким сном.

— Я скучаю по дому, — говорит Роуэн.

Я раскрываю рот, собираясь расспросить его подробнее, но он уже направляется к двери.

— Роуэн, подожди.

Он останавливается, и я хватаю его за руку. Его шрамы снова вспыхивают, обжигая мне пальцы.

— Ты решил, на чьей ты стороне будешь в конце всего этого?

Он улыбается и сжимает мою руку крепче.

— Я всегда на твоей стороне.

— Даже если Один заставит тебя выбирать?

— Даже если я потеряю саму жизнь, которую он вдохнул в меня, — он подмигивает.

Я склоняю голову.

— О. Значит, он создал тебя и твою семью?

— Пока, Рей, — он салютует мне и уходит. — И постарайся сегодня не спать с Великаном.

— Это было случайно! — кричу я ему вслед и снова падаю на кровать.

Семья. Жертва. Предательство. Любовь. Невозможный выбор.

Все это кружится у меня в голове, пока я не устаю, внезапно, слишком сильно. Мне нужно приготовиться ко сну, пока я просто вырублюсь.

Но вместо этого я смотрю на телефон. Среда, а значит, Лауфей, скорее всего, вышла за цветами для теплицы, единственное хобби, которое ей разрешено.

Я не думаю. Я просто набираю номер. Мне нужна она.

Она отвечает на втором гудке.

— Рей?

— Привет! — говорю я слишком быстро. — То есть… я рада слышать твой голос, — мой собственный срывается. — У тебя все хорошо?

— Один, разумеется, обращается со мной так же, как всегда, но он в офисе, а я в особняке.

Значит, пока она в безопасности, пусть и заперта под замком.

— Но… ты в порядке? — я не могу не спросить снова.

Она на мгновение замолкает.

— Я… устала, дочь.

У меня болезненно сжимается желудок. Я так сильно стискиваю телефон, что приходится сознательно разжимать пальцы один за другим, чтобы не разбить экран.

Дочь. Мне нравится, когда она так меня называет, но она никогда не называет меня так в присутствии Одина, боясь наказания. От этого у меня ноет сердце.

— Теперь, почему ты звонишь так поздно? — мягко спрашивает она.

Еще не так поздно. Это может означать только одно.

Они подслушивают.

— Просто хотела сказать, что скучаю по тебе, — я люблю тебя. Прости меня.

— Милая, так даже лучше, — по голосу слышно, что она улыбается.

— Расскажи мне сказку, — выпаливаю я, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Я не могу уснуть. Глупо, да?

Я смахиваю слезы с щек и делаю глубокий вдох, чтобы не задыхаться. Я и не подозревала, насколько сильно на меня подействует ее голос. Я была сильной так долго.

— Сказку на ночь? Ну как тут отказаться? — она вздыхает. — Ложись, и когда глаза станут тяжелыми, кивни.

Я устраиваюсь поудобнее, ложусь на спину и медленно киваю, улыбаясь, потому что, конечно, знаю, что она этого не видит.

Когда я была маленькой, отец говорил мне, что мой голос может призывать чудовищ. Я и не подозревала, что он просто выдумал это, чтобы я меньше болтала. Тогда он был центром моей вселенной, а я вращалась вокруг него, купаясь в его сиянии. Разумеется, я поверила, и мне было страшно. Так что во время сказок Лауфей я просто кивала.

Отсутствие слов было моим безопасным пространством.

— Ладно, я почувствовала, — она тихо смеется. — Сегодня крепкий, уверенный кивок, Рей.

Горло сжимается, по щекам текут новые слезы.

— Ты помнишь историю о волчонке? — спрашивает она ровным, мелодичным голосом. У нее всегда получается успокаивать, даже когда мир вокруг рушится. Как будто она укладывает меня спать, как будто мне снова семь лет.

— Волчонок был маленьким, тощим, — продолжает она. — Он шел за охотниками из деревни, голодный, хромающий, надеясь на объедки. Они смеялись над ним. Говорили, что он слабый. Что он не переживет лютый холод гор. Но он все равно шел. Ночь за ночью, шаг за шагом.

— И однажды ночью, когда огонь почти погас, охотники предали друг друга из-за последнего куска хлеба. Они дрались, пока не осталось ни одного стоящего на ногах.

— А тот маленький волчонок? Он знал, что ему не нужно драться. Ему не нужно быть самым сильным или самым быстрым. Ему нужно было просто выжить, пока они уничтожают друг друга. Он был терпелив и настойчив, и в конце концов они погубили себя сами. А он слизал крошки со снега. Он был последним, кто остался, чтобы выть, пока их трупы истекали кровью на землю.

Ее дыхание едва заметно сбивается, словно она сдерживает собственные слезы.

— Храбрость, Рей, — это не всегда победа в бою, — шепчет она. — Иногда это умение вообще не вступать в бой. Это означает выть.

Я закрываю рот ладонью, пытаясь сдержать рыдание, но оно все равно вырывается, сотрясая все мое тело. Потому что даже если она никогда не произносила этих слов прямо, я знаю. Это, ее истории, ее голос, ее способ любить меня.

И это было единственное, что мой отец никогда не смог отнять.

Мы прощаемся в теплой, родной тишине. Я переворачиваюсь на бок и смотрю на стену, которую делю с Ариком.

Кровь Одина. Да, я его кровь, но я не позволю ей меня определить.

Я буду той, кто воет.

Я понимаю, что это Рей, еще до третьего стука. Она серьезно собирается сделать это сегодня ночью? Она наверняка измотана после сегодняшнего дня.

Я бы солгал, если бы сказал, что мне не радостно ее видеть. Я дергаю дверь и распахиваю ее.

Все, как и вчера: она босиком входит внутрь, прижимая к груди свою сколотую кружку, словно святыню, наполняет ее у моего умывальника и выпивает воду так, будто моя чем-то отличается от ее. Потом идет прямо к моей кровати, хлопает ладонью по месту рядом с собой, будто мне нужно напоминание, и растягивается, как будто она здесь хозяйка.

Я должен уйти. Лечь спать на ее полу. Где угодно, только не здесь.

Но искушение сидит и смотрит на меня, беззастенчиво и неопровержимо.

Это ничего не значит. Ничего не значит. Я продолжаю лгать себе, даже когда сдаюсь, залезаю к ней и притягиваю к себе.

Потому что, когда я говорю «ничего», я имею в виду «все».

Она — значит все.

Я не могу это объяснить, и какая-то часть меня боится, что это всего лишь руны или чудовище внутри меня хочет ее, не я. А может, дело просто в обстоятельствах. Я не уверен.

Пока что я буду держать ее, потому что могу. А утром оттолкну, потому что должен.

Она утыкается носом мне в шею, теплая, мягкая, и я сдерживаю стон, рвущийся из горла.

— Ты более терпима, когда молчишь, — хриплю я, пытаясь сохранить дистанцию.

Ее губы задевают мою шею. Черт. Этого я не ожидал. Мое тело дергается, будто она подожгла фитиль. Я заставляю себя не двигаться, дышать, но затем ее руки скользят по моей спине, медленные, исследующие, пока не пробираются под мою футболку.

Ее ладони ложатся на руны.

Постоянное жжение под кожей… стихает. Оно просто… успокаивается. Ее прикосновение удерживает меня, тянет вниз, и я понимаю, насколько на самом деле устал до глубины души.

Глаза закрываются прежде, чем я успеваю этому помешать.

Сон накрывает меня целиком.

И так продолжается следующие две ночи.

Я подпираю дверь ботинком, чтобы ей даже не пришлось стучать. Оставляю одеяло откинутым, как трус, ожидая того, в чем никогда не признаюсь, что хочу. Лежу в предвкушении, будто снова подросток, прислушиваясь к мягким шагам по коридору.

И она всегда приходит.

По утрам мы делаем вид, что ничего не было. Притворяемся, будто она не спала в объятиях своего врага. Будто это просто ее странная причуда, которую я терплю. Притворяемся так чертовски хорошо, что это почти начинает казаться нашей новой нормой.

Притворяемся, что так можно.

Притворяемся, что не теряем себя друг в друге.

Может, притворство — это как надежда, сколько ни повторяй, конец все равно один. Разочарование, когда реальность настигает.

Но пока что? Высокий взлет стоит падения.

— Значит, вечеринка сегодня, — говорит Рей, глядя на меня в отражении зеркала, пока мы чистим зубы.

Перевод: сегодня вечером мы получим четвертую руну.

Она оттесняет меня в сторону и плещет водой себе в лицо. Это так чертовски обыденно, так по-домашнему, что я не могу сдержать улыбку.

— Да, меня пригласили в мой собственный дом, — подтверждаю я. — Видимо, я снова в милости у Рива, раз больше не донимаю тебя днем.

Нет. Зато у нас есть ночи.

И пока я держу ее всю ночь, я спокоен. Я сплю. Я даже не чувствую боли. Я чувствую себя… нормальным.

Это вызывает привыкание.

Я задаюсь вопросом, действует ли это на нее так же, будто мы оба так долго были напряжены до предела, что теперь наконец оказываем своим телам огромную услугу, позволяя им, черт возьми, успокоиться.

Не то чтобы я всегда был спокоен, когда она забирается ко мне.

Она дергала меня за волосы.

Ее губы касались моей кожи больше десятка раз.

Я случайно трогал ее за задницу. Дважды.

Она ударила меня коленом по яйцам, клянусь, это было нарочно.

Суть в том, что все наше перемирие существует в моей постели. Но днем я вижу, как она напряжена. Я чувствую гнев Роуэна, когда они разговаривают, он постоянно ее контролирует. Я ощущаю тревогу Рива, когда он за нами наблюдает, гадая, сделал ли я уже то, что должен был сделать.

Рей смотрит на наши отражения в зеркале. Я следую за ее взглядом и опускаю глаза. Вода, которой она плеснула себе в лицо, попала мне на руку и превратилась в лед.

Нервы натягиваются, когда лед становится все толще на тыльной стороне моей руки.

— Похоже, — шепчет она, — теперь это происходит постоянно.

— Я даже не думаю об этом рядом с тобой. В том, что не нужно скрываться, есть что-то приятное…

— Помни о конечной цели, — она вдруг становится холоднее, чем мои руки. Будто приняла решение за нас обоих и уже снова закрывается в себе. Это ощущается как пощечина. Ее прежде теплые глаза становятся отстраненными.

Я пристально смотрю на нее в зеркале. Она не имеет права решать что-либо за меня.

— Верно, — в моих глазах вспыхивает предупреждение. — Та самая конечная цель, где я тебя не убиваю.

Она бьет меня кулаком в плечо.

— Та самая конечная цель, где я тебя не убиваю. Давай просто покончим с этим, ладно?

Ее слова режут воздух в комнате, разбивая лед, который я только что построил, и заставляя мое тело кипеть от злости.

— Да, хорошее решение… А то слишком странно, когда мы не ненавидим друг друга, к тому же Рив пристает ко мне так же, как Роуэн к тебе.

Она отводит взгляд.

— Да, похоже, вся команда Одина… на нервах.

— Команда Одина? — повторяю я. — Я думал, ты в команде «Золотая Середина», где стараешься не убить и не быть убитой.

Я что, правда ожидал, что она будет в команде Арика? Конечно нет. Так почему же мне вдруг хочется, чтобы она в этом призналась? Мне нужно перестать думать о ней как о ком-то, кроме человека, которого мне, возможно, придется уничтожить, чтобы выжить. Может быть, этот разговор — напоминание, которое мне было нужно.

Мы не друзья.

Не существует мира, в котором мы могли бы сосуществовать без ненависти и старых ран, сочащихся с обеих сторон.

Мира не будет никогда.

Она отстраняется от меня, физически и эмоционально.

— Увидимся на вечеринке. Постарайся сохранять спокойствие. Все почти закончилось.

— Да, — почти закончилось.

Я смотрю, как она уходит, и убеждаю себя, что так лучше. В конце концов, о чем я вообще думал? Неужели я и правда на минуту потерял рассудок и начал надеяться? Рив был прав.

Боги — зло.

Может быть, она и нет.

Но ее семья — да. И они заслуживают все, что получат.

Я стараюсь не думать об этом, пока собираюсь и иду к лифту. И как раз в тот момент, когда я поднимаю взгляд и двери начинают закрываться, я вижу это.

Теперь оно имеет другое значение.

Дурацкая картинка из комикса, где Один отражает атаку Имира, в конце коридора.

Один. Локи. Тор. Все стоят рядом с ним, как герои.

И целое царство, Йотунхейм, пылает вокруг них.

Они уничтожают миры.

Как глупо было думать, что у меня вообще есть место в ее мире.

Я не в настроении.

Если еще хоть один человек упомянет сегодняшнюю вечеринку, я разобью ему лицо.

Рей весь день держится на расстоянии, специально. Все, что она делает, выверено до хирургической точности. А значит, она, скорее всего, знает, где последняя руна, и хочет сорвать повязку одним резким движением, не обращая внимания на то, насколько сильно я могу истечь кровью.

Занятия проходят мимо. Мои конспекты — это набор штрихов, которые могут быть рунами или кардиограммой, но уж точно не помогут мне сдать биологию. Было бы неплохо, если бы я мог быстро напиться и остаться в таком состоянии на всю ночь, но мой организм сжигает алкоголь как дешевый бензин. Я дорогой пьяница, и это не решит настоящую проблему.

Поправка: проблемы.

Я сворачиваю за угол к столовой, и у дверей, как горгулья, стоит Роуэн. Этот парень всю неделю тенью следует за Рей, слишком гладкий, слишком красивый, из тех, кто выглядит лучше с кровью на лице. Шрамы говорят о том, что он любит их собирать.

Я резко разворачиваюсь. Последнее, что мне сейчас нужно, — это он.

— Арик.

Даже его голос меня бесит. Он разговаривает со мной так, будто имеет право мной командовать, и это выводит из себя.

Я вздыхаю и поворачиваюсь к нему.

— Да, придурок?

Он закатывает глаза.

— Насчет вечеринки сегодня.

— Могу я отменить твое приглашение?

— Я так понимаю, она будет под присмотром? — говорит он, игнорируя меня.

Я громко смеюсь. Он — нет.

— Кто умер и назначил тебя надзирателем? Расслабься. Камеры повсюду, персонал на месте, никто не умрет. Рей умеет за себя постоять.

Его голубые глаза вспыхивают еще более холодным оттенком.

— А кто следит за тобой? Кто контролирует тебя, когда ты теряешь контроль?

Я оглядываюсь на пустой коридор, отполированная плитка, витрина с трофеями, отражающая наши силуэты.

— Это мой дом, так что я собираюсь в нем просто быть. Пить. Хорошо проводить время. Немного забыться и любой ценой избегать тебя. Вот мой план.

Он делает шаг ближе, так что я чувствую запах его дурацкой мятной жвачки.

— Отлично. Главное, чтобы этот план не касался ее.

Я ухмыляюсь.

— Ты меня предупреждаешь, будто она не способна принимать решения? Она взрослая женщина, она не делает ничего, чего сама не хочет.

Его челюсть напрягается.

— Ах. Вот в чем проблема. То, чего она хочет…

— Это я, — я наклоняюсь ближе и кладу холодную руку ему на плечо. — Кто я такой, чтобы лишать ее этого удовольствия, Роуэн?

Его кулак оказывается быстрее, чем я ожидал. Он врезается мне в челюсть, стучит по зубам и отбрасывает на шаг назад, прямо в витрину с трофеями. Стекло разлетается, а боль вспыхивает по всей спине.

Черт. Он бьет как грузовик.

Серебристо-красная кровь течет из моего носа, а он уже вцепился кулаком в мою рубашку и тянет меня к себе. Я позволяю ему.

— Ты отвратительный, — рычит он. — Тебя не должно существовать, — его губы кривятся. — Ты не заслуживаешь рун, которые тебя защищают.

Он отталкивает меня и отворачивается, как маленькая сучка.

— Что собираешься делать, сбежать? — мой голос разносится по коридору. Он останавливается. — И вообще, кто тебя назначил судьей того, кто «достоин», а? Я не сделал ничего плохого в этой жизни. Мои родители пожертвовали всем, чтобы я мог жить и сделать что-то, что-то важное. Можешь ли ты сказать то же самое о своих?

В его глазах что-то мелькает, вина, ярость, все сразу. Он бросается на меня.

Я уклоняюсь, хватаю его за воротник и впечатываю в бетонную стену. Мой кулак поднимается…

И вдруг между нами возникает Рив, вклиниваясь, как живой рычаг, ладонями упираясь мне в грудь.

Он отталкивает меня как раз в тот момент, когда его громкий смех заполняет пространство, смешиваясь с ахами и шепотом начинающих собираться студентов.

— Вау. Окей, нет, Морозко, не сегодня. Сегодня не Рождество, — он отталкивает меня еще на шаг и хлопает по моим холодным рукам, потом оборачивается с солнечной улыбкой. Я быстро засовываю руки в карманы.

— Роуэн, может, выберешь драку, в которой можешь победить? Чувак, это унизительно, — он бросает взгляд по коридору на собравшихся студентов и продолжает. — Нечего тут смотреть, народ! Слишком много креатина убивает! Пейте воду! Не употребляйте наркотики!

— Я бы надрал ему задницу, — говорю я достаточно громко, чтобы Роуэн услышал.

Роуэн указывает на нас, тяжело дыша.

— Держитесь от нее подальше. Оба. В следующий раз я не остановлюсь.

Он уходит прочь, плечи напряжены, ярость снова спрятана под маской сторожевого пса. Я ухмыляюсь, когда он встряхивает правую руку, как будто она болит от удара по моему лицу. Надеюсь, она сломана.

Я вытираю кровь с носа, когда Рив бормочет почти себе под нос:

— Этот парень и его темперамент.

— Роуэн? Он просто постоянно злой. А ты бы не был, если бы работал на Одина?

В глазах Рива что-то мелькает.

— Черт возьми, да, я бы был злым. Пошли, накормим тебя, пока ты не перекрасил коридор чьей-нибудь селезенкой, — он хлопает меня по плечу, чувствует, какой я холодный, немного отшатывается, но ничего не говорит.

Я поднимаю рубашку и вытираю остатки крови с лица ее внутренней стороной, пока Рив бежит к приближающимся охранникам кампуса. Двое парней, которые выглядят так, будто только что закончили учебу, подходят в полной форме, с рациями в руках, с беспокойством в глазах.

Рив улыбается им.

— Я сообщу президенту Эриксону все кровавые подробности, не волнуйтесь. А вы пока делайте свою работу и оформляйте отчет, порча имущества, нападение. Ах да, и обязательно укажите, что виновата личная охрана Эйры Хелиан. У вас уже должна быть его информация.

Они беседуют еще несколько минут, затем Рив жестом велит мне следовать за ним. Осколки стекла хрустят под ногами, пока мы проходим мимо ошеломленных студентов и возвращаемся в столовую. Мне уже все равно, видят ли они белизну моих глаз, иней, который только и ждет, чтобы вырваться наружу.

Чертов Роуэн. Линия рун вдоль моей спины пульсирует в такт сердцу, жар, холод, жар, словно услышала слово «Йотунхейм» и решила проснуться в гневе.

— Чай, — Рив внезапно щелкает пальцами, усаживая меня на стул за пустым столом. — Чай всегда успокаивает нервы.

— Я не хочу чай.

— Люди пялятся, — сквозь зубы говорит Рив. — Ты выпьешь этот чертов чай и натянешь милую улыбку, будто не хочешь поджечь школу, разорвать Роуэна на части и подбросить его куски в огонь. Хватит улыбаться, прекрати, это жутко. Я сейчас вернусь с твоим чаем. Думай о… ненасильственных вещах.

Что означает, что в ту же минуту, как он уходит, я думаю о Рей. А это приводит к мыслям о Роуэне. Замкнутый круг, потому что теперь я зацикливаюсь на том, что она не оглянулась на меня на занятиях, а это лишь подтверждает, что она знает, куда мы отправимся после сегодняшнего вечера, даже если я сам этого еще не знаю.

Мне нужно принять то, что произойдет, и вместо того, чтобы сопротивляться или пытаться все переосмыслить, просто открыть дверь и впустить бурю.

Роуэн ведет машину уже минут десять, и я никогда не видела его таким молчаливым, не говоря уже об Эйре и Зиве, которые сидят на заднем сиденье в полной тишине. Мы едем к Сигурду на вечеринку в честь окончания первой недели. Эйра ерзает с телефоном у меня за спиной, а Зива как минимум четыре раза открывала рот, словно собираясь что-то сказать, а потом, видимо, передумывала и закрывала его. Роуэн то и дело бросает на меня неловкие взгляды, будто знает, что я злюсь.

Я чертовски злюсь. Я услышала все о ссоре, после того как уже почувствовала себя виноватой за то, что оттолкнула Арика сегодня утром.

Осознание того, что я намеренно причинила ему боль, чтобы он не успел ранить меня первым, оказалось таким же отвратительным, как и вид боли на его лице.

Но для нас не существует аварийного выхода.

Нет пути назад.

Только вперед.

Я слишком поздно поняла, что рядом с ним мне было спокойно, и что мое прикосновение успокаивало его в ответ. И дело было не только в моем Эфирном Зове. Я чувствовала это в воздухе, когда проснулась в его постели. Меня тянуло к нему, а его ко мне. Это не было случайностью, а значит, чем ближе мы будем к пробуждению последних двух рун, тем труднее станет продолжать ему лгать.

Эгоистично, но я хочу его. Глупо, но я лгу себе, убеждая, что справлюсь со всем этим, что мы справимся. Но есть одна вещь, в которой Боги и люди одинаковы, к разбитому сердцу невозможно подготовиться. Никакая сила не способна защитить нас от этого.

Эйра по большей части не замечает напряжения между мной и Роуэном. Я наблюдаю за ней сейчас, как она поправляет блеск для губ, глядя в отражение камеры своего телефона. Быть настолько невозмутимой по отношению к жизни в целом? Я не могу решить, восхищает ли меня это или раздражает то, что я не могу быть такой же.

И именно в этот момент мой телефон оживает. С дурным предчувствием я смотрю на сообщения. Отец. Снова. За последнюю неделю он писал мне больше, чем за несколько последних лет.

Отец Один: Роуэн обеспокоен, а он почти никогда не беспокоится. Он говорит, что у тебя есть сведения, которыми ты не поделилась?

Я сжимаю телефон, пока во мне пульсирует ярость. Мне не стоило даже намекать Роуэну, что я знаю, как пробудить Арика.

Я: Ты получишь ответы сегодня вечером или завтра. В любом случае, Мьёльнир уже практически мой.

Я жду его ответа, сжимая кулаки.

Отец Один: Хорошо. Это хорошо. Я знал, что могу на тебя рассчитывать. Как только он пробудится, он будет знать, где находится Мьёльнир, его единственной целью будет его возвращение. Следуй за его льдом, а все остальное оставь мне.

Я думаю, что он закончил печатать, когда вдруг на экране появляется фотография. Это Лауфей, она привязана к стулу в гостиной.

Я с трудом сдерживаю вздох в тихой машине. Но затем приходит видео.

Я выключаю звук и нажимаю воспроизведение.

Мой отец подходит к ней со своей неизменной тростью в виде ворона. Он очень медленно поднимает ее над головой, а затем снова и снова ударяет ею по рукам Лауфей, пока я не вижу только кровь, капающую с ее костяшек. Она теряет сознание. Камера переводится на моего отца. Он улыбается. Его улыбка зловещая.

Ему это доставило удовольствие.

Меня сейчас стошнит.

Что же будет, когда в его распоряжении окажется Мьёльнир?

Но это видео предельно ясно дало понять одно, у меня нет выбора, если я хочу спасти жизнь Лауфей. К тому же Роуэн сейчас со мной. Если я облажаюсь, виноватым сделают его. И отец заставит его заплатить.

Я убираю телефон в карман и пытаюсь взять себя в руки. Видео отца — жесткое напоминание о том, что у меня заканчивается время.

Будто я и так этого не знала.

Роуэн паркует машину перед огромным трехэтажным домом у озера, площадью не меньше пятнадцати тысяч квадратных футов. Дом возвышается как дурное предзнаменование, его гладкий бело-коричневый фасад выделяется на фоне окружающих его высоких вечнозеленых деревьев.

Когда мы выходим, Эйра идет вперед, а Роуэн хватает меня за руку.

— Прости, что я ничего не сказал о драке с Ариком.

Мне внезапно хочется вырваться.

— Не скрывай от меня ничего. И перестань лезть в драки. Я могу за себя постоять.

— Ты не понимаешь, — начинает он спорить. — Твой отец…

— Послушай, я понимаю. Мы в этом вместе, но откуда столько враждебности? Мы же на одной стороне! — и тут, кажется, до меня доходит. Его вспышка ярости в моей комнате вдруг обретает смысл. Это из-за того, что отец выбрал меня, верно? И из-за того, что я не довела дело до конца, несмотря на шанс, за который, как мне кажется, Роуэн был бы готов убить.

Он прикусывает губу, затем проводит рукой по волосам.

— Ты рядом с ним другая. Но ты же знаешь, кто он для нас и кто мы для него. Я просто… Сделай всем нам одолжение и доведи это дерьмо до конца, Рей. Пока я его не убил.

— Он мой, — огрызаюсь я голосом, который сама не узнаю, когда меня захлестывает защитная ярость. — Моя добыча. Мой, чтобы убить.

— Ого, — Роуэн отступает на шаг. — Твои глаза. Они… — он моргает. — На секунду они стали по-настоящему пугающими. Ты уверена, что ты не всесильная, как Один? — он пытается разрядить обстановку. Я все еще злюсь, но подыгрываю.

Наконец я выдыхаю.

— Давай просто покончим с этим, ладно? Это вечеринка. Мы должны веселиться.

— Уверен, у тебя это отлично получится, — язвит он.

Я толкаю его плечом, пока мы заходим внутрь, пытаясь выглядеть нормальными, хотя сердце все еще бешено колотится после моего взрыва эмоций.

— Все еще лучшие друзья.

Его тон становится серьезным, и я знаю, что он говорит искренне:

— До самой смерти.

— Скажи, что хочешь всех запугать, не говоря это вслух, — говорю я, когда мы подходим ближе к дому. Я смотрю на овраг, полный деревьев и статуй, который тянется от горного склона к краю озера, у которого стоит дом. — Как бы круто это место ни выглядело, все-таки перебор.

Роуэн тихо фыркает в знак согласия.

Деревянный мост, ведущий к дому, почти так же впечатляет, как и сам дом. Он протянулся над каменистым каньоном, где бежит небольшой ручей, окруженный камнями и деревьями. У меня неприятно сжимается желудок, высота и вода? Спасибо, Сигурд, но я задерживаю дыхание и перехожу. Мои черные ковбойские сапоги стучат по мосту, пока мы с Роуэном идем бок о бок к входной двери.

Мы догоняем Эйру, она уже ждет у двери, и на ее красивом лице написано раздражение.

— Никто не отвечает, — говорит она, закатывая глаза.

— Странно, — бормочу я. Мы опоздали, так что предполагаю, что вечеринка уже в самом разгаре, а значит, люди уже как минимум час делают сомнительные жизненные выборы.

Дверь огромная. Не меньше двенадцати футов, а то и все пятнадцать. Количество видеодомофонов почти заставляет меня пошутить о том, что они боятся незваных гостей. Но, с другой стороны, где есть страх, там есть слабость, верно?

Я вздыхаю с раздражением, но как раз в тот момент, когда поднимаю руку, чтобы постучать еще раз, дверь резко распахивается. Джинсы Арика, кажется, вот-вот порвутся, протестуя против мышц на его бедрах, когда он прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди, в белой футболке.

— Вы опоздали.

Несколько простых цепочек свисают у него на шее, а на правой руке — кольцо, похожее на кольцо моего отца. Я едва сдерживаю улыбку. Он выглядит как сердитый Бог. Черт, он чертовски красив.

Его оценивающий, одновременно одобрительный и осуждающий взгляд почти невыносим, пока он осматривает меня. Я выбрала белый кроп-топ и длинную армейскую куртку, которую потом можно будет повязать на талии. Волосы заплела в свободную косу и нанесла то, что люблю называть «макияжем для выхода», чтобы он сосредоточился на моих глазах.

Не хватает только моего ножа, но он не совсем подходит для студенческой вечеринки.

— Стильно опоздали, — говорю я и киваю в сторону камер. — Боишься чего-то?

Он наклоняется ко мне так близко, что между нашими лицами остаются считаные дюймы. Глубоко втянув воздух, он закрывает глаза и шепчет:

— Дом, — так тихо, что это слышу только я.

Одно это слово заставляет мое сердце бешено колотиться в груди, по крайней мере до тех пор, пока он не отстраняется и не говорит уже для публики:

— Или, может, просто бездомной. Не могу решить. Но пахнешь ты чем-то таким, что я, вероятно, хотел бы забыть.

Я отталкиваю Арика и протискиваюсь внутрь.

— Жутко, даже по твоим меркам, Эриксон.

Он закрывает дверь и смотрит поверх моей головы.

— Роуэн. Ты все-таки пришел, — его челюсть дергается. — И ты снова в костюме. У тебя вообще есть что-то другое, или у тебя всегда только работа? Никакого удовольствия?

— Не знаю, а ты когда-нибудь расчесываешь свои нелепые волосы? — парирует Роуэн.

— Кто-то скажет «растрепанные», а кто-то — «удобные, чтобы за них тянуть», — Арик подмигивает мне.

Я чувствую, как у меня горят щеки.

Я действительно тянула его за волосы. И не раз.

Я отвожу взгляд от понимающего взгляда Роуэна.

— Чувствуйте себя как дома, — продолжает Арик. — Вечеринка у воды, напитки, еда, фейерверки, вы знаете, как это бывает.

Эйра хватает Роуэна за руку.

— Мне нужна моя охрана! — она берет его под руку, и они уходят. Я не могу решить, раздражает ли меня это или мне просто любопытно, почему Роуэн позволяет ей обращаться с ним так, будто он ей принадлежит.

Арик возвращает меня в реальность, наклоняясь и проводя пальцами по моей щеке.

— Ты выглядишь так, будто глубоко задумалась и при этом краснеешь. Ты думаешь о непристойных вещах, о том, как принадлежать моим объятиям?

У меня перехватывает дыхание.

— Во-первых, я никому не принадлежу, кроме своей милой кошачьей кружки. Во-вторых, вам, ребята, действительно нужно прекратить соревноваться, чей член больше. Он просто… переживает за меня, я думаю. Отец не будет в восторге от идеи вечеринки, а Роуэн не хочет меня хоронить. А я не хочу быть похороненной.

— Это, полагаю, мнение, которое разделяют все живые существа.

— Верно, — слова повисают между нами, пока я не протискиваюсь мимо него. — Ты выглядишь довольным, несмотря на то что сегодня тебя ударили в лицо.

— Мои раны быстро заживают. К тому же это часть моего шарма. Смех перед лицом опасности, — он щелкает меня по носу, затем наклоняется, будто я на два фута ниже. — И на всякий случай, если ты еще не поняла. Будь осторожна сегодня. Особенно рядом с… — он сглатывает. — Персоналом. Хорошо? Все, что мы говорим или делаем, будет доложено Сигурду.

— Учитывая, что на людях мы всегда под наблюдением, думаю, я справлюсь, — в частной обстановке совсем другое дело.

Он улыбается.

— Не уверен, что справлюсь, когда ты так на меня смотришь.

— Как? — спрашиваю я.

— Как будто хочешь снова меня поцеловать, — хрипло говорит он.

— Может, я так смотрю на тех, кого хочу убить.

Он тихо стонет.

— Ты и так уже спишь со мной каждую ночь… случайно, — он показывает пальцами кавычки. — И ты усложняешь мне задачу держаться от тебя подальше, в то время как твои слова и поступки указывают на то, что ты только и делаешь, что отступаешь.

Я игнорирую то, насколько он близок к истине.

— Случайно — это если бы я, в стельку пьяная, забрела в твою комнату. Я даже не помню, как в ту первую ночь перебралась из своей постели в твою.

Его улыбка потрясающая.

— Но теперь ты это помнишь, да? Мою постель.

Все мое тело затрепетало от осознания. О да, его постель, его объятия, все запретное и недосягаемое, обволакивающее меня, как кокон. Идеально. Захватывающе.

В углу за нами наблюдает сотрудница. Я понимаю это потому, что она все время протирает одно и то же место, пока мы разговариваем. Арик это тоже замечает и слегка отступает. Она уходит и тут же появляется другой.

Он бросает взгляд на нас. Я вызывающе смотрю в ответ и наклоняюсь ближе к Арику, который улыбается мне. Он тоже наклоняется. Неожиданно. Его самодовольная улыбка пробивается сквозь все, и я могу сосредоточиться только на его губах, его рте, том, как он ощущается на мне, и затем я начинаю думать о том, что еще он может делать.

Плохие мысли.

Очень плохие мысли.

Мы так близко, что любой наблюдающий решил бы, будто мы вот-вот поцелуемся, что ж, тем лучше. Сотрудник проходит в соседнюю комнату, проверяет шкаф, затем что-то печатает в телефоне, словно сверяется со списком. Он никого не обманывает. Ну, если ему хочется небольшого представления о том, как прекрасно мы ладим…

— О, я помню твою постель, — дразню я. — Помню, как все, чего я хочу, — это спать там… и ничего больше.

Он придвигается ближе и пожимает плечами, затем наклоняется и шепчет так опасно близко к моим губам, что я почти перестаю дышать:

— Может, это все, что мы когда-нибудь будем делать. А может, я хочу кое-что сделать, чтобы проверить твою выдержку. Видит Бог, ты проверяешь мою каждую ночь, когда «во сне» приходишь ко мне в комнату.

Я не отступаю. Я подхожу вплотную. Его глаза расширяются, от веселья, от желания, и мне кажется, я почти вижу, как они начинают светиться. У нас все еще есть зрители, и я задаюсь вопросом, почувствовали ли они перемену в воздухе. Разговор стал настоящим.

Клянусь, каждую каплю напряжения, накопившегося между нами за эти дни, вот-вот разорвет.

Я улыбаюсь.

— Можешь попробовать.

Он наклоняется так близко, что почти целует в шею.

— Думаю, я уже попробовал.

— Боже, вы двое обязаны быть такими раздражающими постоянно? — от голоса Рива мы с Ариком едва ли не отпрыгиваем друг от друга.

— Серьезно, — продолжает он. — Вам обоим нужно взять по напитку и разойтись. Вся ваша напряженность полностью убивает атмосферу.

Я бросаю на Арика злой взгляд, его глаза вспыхивают, но я вижу, что он готов отступить.

— Туалет? — спрашиваю я.

Рив указывает по коридору, затем тычет пальцем в мою сторону.

— Если тебя не будет здесь через пять минут, я отправляю поисковый отряд. Или расстрельную команду. А ты, — он тем же пальцем указывает на Арика, — я забираю право гонять ее, если она даже подумает устроить себе экскурсию. Нельзя же тебе одному веселиться.

— Будто мне вообще пришлось бы гоняться за ней, чтобы поймать, — темным голосом говорит Арик.

По моей спине пробегает холодок.

Глаза Рива сужаются, но в них мелькает насмешка.

— Хватит намеков, придурки. Просто выметайтесь из моего дома и спускайтесь к пляжу. Солнце садится, там музыка, еда и полно других людей, которые тоже не могут решить, хотят ли они друг друга убить или трахнуть.

Я чувствую, как все мое тело разогревается.

— Зачем выбирать? — спрашиваю я Арика.

— Полностью согласен, — говорит он, наклоняясь, его взгляд опускается к моим губам. Он облизывает свои. Предупреждение или обещание? По позвоночнику пробегает дрожь.

Рив смотрит на нас и ругается.

— В туалет. Ты. Убирайся на хрен.

— Хорошо, — я киваю. — Да, — я собиралась попытаться увести Арика, чтобы приступить к реализации нашего плана на вечеринке. Я бросаю взгляд на него, но он смотрит на Рива, который уже отвлекся на первокурсника, зашедшего на кухню в поисках бочонка.

— Рив! — доносится с улицы голос Зивы. — Тащи сюда свою задницу немедленно! У тебя есть домашняя змея!

Рив бледнеет, моментально забыв о первокурснике.

— Оставь Джори в покое! Он не любит громких людей, он кусается, он спасенный! — и затем он убегает спасать свою змею, оставляя нас с Ариком смеяться во весь голос над нелепостью его брата. И тогда я понимаю, что так и должно быть.

Именно такая реальность.

Смех. Наслаждение жизнью.

Я решаю, что, как бы краток ни был этот миг, я собираюсь сделать именно это — насладиться им, потому что кто знает, когда у меня еще будет что-то хотя бы отдаленно похожее?

Я разворачиваюсь и иду в ту сторону, указанную Ривом. За мной раздаются громкие шаги, и я улыбаюсь. Я уже знаю походку Арика. Это плохо. Мне нельзя влюбляться. Нельзя.

Уже влюбилась.

Черт! С тех пор как мы откровенно поговорили у озера, все ощущается иначе, сколько бы раз я ни пыталась оттолкнуть его или провести границу.

Может это судьба? Наш путь? Мьёльнир, зовущий меня через него? Или дело в чем-то большем? Что вызывает во мне эту перемену по отношению к нему?

Я просто добавлю это в список вопросов, на которые, скорее всего, никогда не получу ответов.

— Вон та дверь, — говорит Арик у меня за спиной.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь, чтобы сказать спасибо, но замираю. В коридоре рядом с ванной висят три картины.

Знакомые картины.

— Похоже, я не единственная, кто вырос на счастливой версии этой истории, — говорю я.

Арик фыркает.

— Он коллекционирует произведения искусства, а это их интерпретации.

— Ночной Мороз, — выдыхаю я. — Они потрясающие.

На одной изображена прекрасная женщина с волосами до самых ног, смотрящая на свою руку, в которой лежит голубой алмаз. На другой — Тор, поднимающий молот к небу. Но они одиноки. Разделены.

На третьей версии Один разрывает их, и кольцо выпадает из ее руки так же, как Мьёльнир из руки Тора. Я морщусь. Значит, в конце они оба проиграли, или это просто история о запретной любви, предательстве и обо всем том грустном, на чем мне не стоит зацикливаться, когда я так близка к Мьёльниру.

— Все-таки было бы хорошо, — шепчу я. — Если бы такие истории любви были реальны.

Арик наклоняется так близко, что его дыхание касается моей шеи.

— Жаль, что это не так.

— Да, — я киваю и указываю на туалет. — Ладно, тебе, наверное, стоит спуститься вниз, пока Рив не взбесился. Мы просто продолжим играть свои роли, пока не сможем спокойно ускользнуть.

— Не заблудись, — кажется, он хочет сказать что-то еще, но вместо этого разворачивается и уходит обратно по коридору.

Я закрываю за собой дверь, словно простая дверь способна спасти меня от самой себя. Потому что правда в том, что мне не нужно мифическое оружие, чтобы тянуться к Арику.

Меня всегда к нему тянуло.

— Ты не должен быть таким, как он, — сказала я на берегу, прежде чем наши руки соприкоснулись, океан замерз и все пошло под откос.

— Может, я и не хочу быть кем-то другим.

Это все еще правда? Действительно ли Арик монстр, как мой отец? Хочет ли он быть таким?

И все, о чем я тогда могла думать, и думаю сейчас, это о том, что он был таким же, как все. Ему предложили меня, и даже тогда он меня не захотел.

Я отгоняю эти мысли, глядя на себя в зеркало.

— Остынь, Рей. Просто остынь.

Я выхожу из ванной и снова останавливаюсь перед картинами.

— Все-таки было бы хорошо, — повторяю я себе, — если бы такие истории любви были реальны.

Когда я спускаюсь к озеру, игра в пивной понг уже в самом разгаре, и она отвлекает меня от моего обычного страха перед открытой водой. Я смеюсь, осознав, что Рив играет в паре с Эйрой, а затем буквально замираю, увидев, что их соперники никто иные, как Арик и Роуэн.

Еще несколько дней назад я бы воспользовалась этой возможностью, чтобы без присмотра обыскать лагерь врага, но несколько дней назад у меня не было сообщника. Я начинаю понимать, что, возможно, мне не так уж и нравится работать в одиночку, как я думала. К тому же приятно иметь кого-то в своей команде, пусть даже на короткое время.

— Неожиданные союзы, — шучу я, подходя к Арику.

— Просто создаем алиби, как ты и говорила, — бормочет он. — Как только я вытру ими пол, мы пойдем за этой руной.

— Рееееееей! — тянет Эйра, заплетающимся языком. — Идиии играааать со мноооой!

О Боги. Похоже, она проигрывает.

— Хочешь заменить ее? — спрашивает меня Рив. — Не переживай, Стьерне. Внешность обманчива. Я могу иногда выглядеть ленивым, но я никогда не проигрываю.

Его взгляд цепляется за мой, будто он бросает мне вызов. Затем, без малейшего усилия, он бросает мяч. Идеальная дуга. Идеальное попадание. Прямо в их стакан.

Ладно. Игра началась.

Понадобилось всего несколько бросков, чтобы я поняла, это действительно… весело. Роуэн и Арик образуют тревожно слаженную команду. Мы с Ривом подкалываем их без остановки, пока не остается последний стакан. Его бросок.

— Сосредоточься! — я хлопаю его ладонью по груди. — Не подведи команду!

Он трет грудь, будто я и правда причинила ему боль.

— Перестань меня бить, и я не подведу!

Потом он разворачивается, небрежно бросает мяч через голову… и тот приземляется с удовлетворительным плюхом.

Толпа взрывается.

— Победа! — орет Рив.

И я вынуждена признать, это и правда чертовски приятное чувство, когда мы даем друг другу пять.

— Хорошая игра, — тихо говорю я, пожимая Арику руку. Сейчас мы сможем ускользнуть, так как следующая игра привлекает зрителей.

Но у Рива, похоже, другие планы. Его глаза блестят, когда он поднимает руки, требуя внимания.

— Прежде чем мы продолжим! — люди вокруг нас начинают переговариваться. Среди толпы раздаются крики, которые превращаются в тревожный рев. Легкость, которая наполняла мою грудь во время игры, исчезла.

— Шлем!

— Шлем!

— Шлем!

Кто-то выходит из дома с ним, огромным, почерневшим шлемом. Его несут два человека, насколько же он тяжелый? Он испачкан синей краской и боевыми шрамами, вмятинами, словно пережил несколько войн и выжил, чтобы рассказать об этом. От него исходит нечто неправильное. Чем ближе он, тем сильнее сжимается грудь, пока не становится больно дышать.

Воздух пропитан запахом ладана и крови, плотно смешанных между собой. Гулкий тембр голоса Арика доносится с того места, где он стоит рядом с Роуэном. Я не могу разобрать слов, но каждое из них ощущается как удар по груди.

Нет, не удар.

Барабан.

Боевой клич.

Рив поднимает шлем высоко над головой, его голос гремит, как у жреца на древнем обряде.

— Каждый новый студент чтит павших Богов и Великанов. Сегодня мы приветствуем Рей Стьерне, которая окажет эту честь, испив из шлема Имира, — он наклоняется ко мне и качает головой. — Не волнуйся, это не настоящий шлем Имира. Просто реликвия, найденная в Азии несколько сотен лет назад. Парень, должно быть, был громадным, но давай сохраним наш эндирский фольклор.

Он снова поднимает руки к толпе, пока у меня внутри все рушится уже от одного упоминания имени Имира. Сигурд бы пронзил его мечом, прежде чем позволил пьяным студентам пить из его шлема.

— Давайте услышим вас!

Аплодисменты. Топот. Земля вибрирует у меня под ногами.

Мой смех выходит слишком резким.

— Это немного похоже на дедовщину.

— Нет, — мурлычет Рив, его глаза отражают свет огня, когда он кричит. — Это традиция Эндира.

Я внезапно чувствую Арика позади себя.

— Просто еще одна вещь, унаследованная от Сигурда. Добавь ее в список.

Я толкаю его локтем.

— Выкопали в Азии, значит? И насколько вообще это гигиенично?

Он смеется, и его смех обволакивает меня, как теплое объятие, которого я не заслуживаю. Искреннее. Боги, помогите мне, это прекрасно.

Темные волосы, падающие неровными волнами, глаза цвета красного дерева, сверкающие даже в тени, сильная, упрямая челюсть, отражающая свет патио — он весь состоит из острых граней и невозможного совершенства, высеченный из чего-то слишком древнего и слишком опасного, чтобы когда-либо принадлежать этому месту, чтобы когда-либо оставаться скрытым или сдержанным.

Толпа толкает меня вперед, вырывая из оцепенения. Мои руки смыкаются на холодных краях шлема, и скорбь врезается в грудь с такой силой, что я пошатываюсь. Справедливость. Ярость. Потеря. Это кричит. Разве они не слышат?

Арик наклоняется ближе, его шепот теплый у моего уха.

— Skål, маленькая Валькирия.

За здоровье. Это значит «за здоровье».

По моей спине бегут мурашки.

Я хочу, чтобы его губы задержались еще на мгновение.

Но он, к сожалению, отступает. Я поворачиваюсь и смотрю внутрь. Жидкость там пахнет крепким алкоголем — медом, виски и чем-то металлическим, медно-сладким. Кровь? От одной мысли меня подташнивает, но толпа скандирует, и я понимаю, что это, по крайней мере, дает мне возможность вернуться в дом и найти руну.

Я опрокидываю шлем. Смесь обжигает горло, стекает по подбородку. Вес шлема сгибает мои руки, будто он хочет раздавить меня, поставить на колени. Ничего себе символизм.

Ликование усиливается. Арик поддерживает меня рукой за спину, и от этого по телу пробегают крошечные искры, они должны быть холодными, но вместо этого лишь разжигают жар. От одного его прикосновения у меня подкашиваются колени. Его взгляд приковывается к моему рту, язык скользит по нижней губе, словно он представляет, что это мои губы. Я могу не пережить эту ночь.

Толпа напирает, теперь скандируя его имя. Арик стонет, но поднимает шлем одной рукой. Он опрокидывает его, морщась, будто пьет расплавленное стекло.

— Восхитительно, — бормочет он, вытирая рот. — Прямиком из лучшей коллекции ужасов Сигурда.

Мило.

— Кстати об этом, — шепчу я так, чтобы слышал только он. А затем громче: — Мне что-то нехорошо. Пиво перед спиртным и все такое. Думаю, мне нужно пойти внутрь, — и, на всякий случай, я использую свой Эфирный Зов, чтобы толпа переключилась на что-то более интересное.

И никто даже не замечает, как мы возвращаемся в дом.

Однако, войдя внутрь, Арик останавливается в гостиной.

— Эй. Иди сюда, — бормочет он. Мы падаем назад, он на стул, я на его колени. Его руки обхватывают мои бедра, крепко сжимая, под его пальцами расцветает иней. Я задыхаюсь, а он тихо стонет.

— Подожди, — говорю я. — А как же руна?

— Руна может подождать, черт возьми. Это — нет, — он прижимает меня к себе еще сильнее, и его глаза темнеют, когда из его горла вырывается еще один стон. Я не могу понять, что это, предупреждение или обещание. Часть меня надеется, что и то и другое. Звуки вечеринки растворяются полностью, шум, музыка, смех. Все это больше не имеет значения. Я ощущаю лишь железную хватку его рук, обжигающий жар его тела подо мной и безошибочную жажду в его глазах, когда они скользят по моим губам так, будто он уже снова и снова пробует меня на вкус в своем воображении.

Грудь тяжело вздымается, и я сдерживаю желание заерзать, когда его хватка ослабевает, а пальцы медленно и намеренно скользят от моих бедер по обнаженной коже под рубашкой, проходят по ребрам и замирают в мучительно дразнящей точке прямо под грудью. Сердце колотится, я затаиваю дыхание, когда он наклоняется ближе, выдыхая иней мне на грудь, и обвивает другой рукой мою шею, вплетая пальцы в волосы.

— Скажи мне, что я не должен взять тебя прямо здесь. Прямо сейчас.

От этого требования по мне проходит электрический разряд восторга.

— В месте, куда в любой момент могут войти? — дразню я, тяжело дыша. — Даже твой брат?

— К черту Рива. Я заявлю на тебя права при всех.

Он ведь не может говорить это всерьез. Но это опьяняет. Так невероятно соблазнительно думать, что он ставит меня превыше всего.

С ухмылкой, ясно говорящей «осмелься», он лениво проводит большим пальцем по дуге моей груди, в опасной близости от соска, и я сдерживаю стон разочарования.

Я бросаю взгляд на дверь. Если нас увидят, это наверняка дойдет и до Сигурда, и до Одина.

— Может, прекратим? — шепчу я.

Его пальцы в моих волосах на затылке сжимаются сильнее.

— Даже не думай об этом. Мне надоело переживать о том, что подумают другие. Я устал бороться с этим…

— С чем?

— С тем, что я чувствую к тебе.

Наши лбы соприкасаются.

— Это выматывает.

— Согласен, — признает он. — Теперь я могу, пожалуйста… разрушить тебя так же, как ты разрушаешь меня каждую ночь, когда забираешься в мою постель и цепляешься за меня, как будто я единственный человек в мире, который заставляет твое сердце биться?

Расстояние между нами, как один вздох, когда мои губы касаются его.

— Это да? — он прикусывает мою нижнюю губу. — М?

Звук мягко вибрирует у моего рта, но я чувствую, как он пронизывает все мое тело. Я едва могу ясно мыслить.

— Не надо, — слова даются с трудом. — Остановись.

— Остановиться — или не останавливаться? Я уже все решил, Рей. И я заявляю на тебя права. Последний шанс…

В этот раз теплая подушечка его большого пальца скользит по кружеву лифчика, прямо по ноющему соску. Я даже не пытаюсь сдержать стон.

— Да.

Его губы прижимаются к моим, и это все. Все.

— Ты такой вкусный, — удается выдохнуть мне между обжигающими поцелуями.

— Тогда ешь сколько хочешь, потому что, когда ты закончишь, я, блядь, сожру тебя целиком.

Я вижу только его. Короля. Божество.

Я поем, это уж точно. Я облизываю губы и улыбаюсь ему.

— Думаешь, справишься с последствиями?

— Я их жду.

Я качаю головой и шепчу:

— Только Великан мог так сказать.

Его руки скользят вниз по моему телу и сжимают ягодицы.

— Нет. Скажи мое имя.

— Арик, — улыбаюсь я.

— Никогда его не забывай.

Я навеселе, но не пьян, по крайней мере, не от алкоголя. Звучит глупо даже у меня в голове, но Рей сидит у меня на коленях. Прижимается ко мне. Я не могу приблизить ее к себе достаточно близко.

— В комнату. Сейчас же, — говорит она.

— Алкоголь… — начинаю я, но она прикладывает палец к моим губам, заставляя замолчать.

— Я совершенно трезвая, — уверяет она. — Рив выпил почти все.

Я слышу тихий гул музыки, смех, новую игру в пивной понг, пока веду ее по коридору и вверх по лестнице, в заднюю часть дома.

— Это твоя комната? — спрашивает она, когда мы заходим.

Я хмурюсь и оглядываюсь.

— Что выдало?

— Огромная кровать и то, что здесь вообще ничего нет? Ни украшений, ни фотографий. Словно ты боишься где-то осесть.

Я сглатываю ком в горле.

— Не то, чтобы я не хотел осесть, — я медленно завожу ее в комнату, закрывая дверь за нами. — Просто я разрушаю все, к чему прикасаюсь. По крайней мере, раньше так казалось. От молний и бурь до морозов и… моих родителей. Все вокруг меня в конце концов умирает. Разве не это делает лед? Мороз? Забирает жизнь?

Она пожимает плечами и подходит ближе к кровати, потянув меня за руку.

— Некоторые сказали бы, что он, наоборот, дает жизнь. Врачи все время используют экстремальный холод, чтобы замедлить сердцебиение и дать людям время на исцеление. Они буквально кладут их на лед, чтобы замедлить смерть. Так что, может, ты даешь жизнь, а не отнимаешь ее.

Я киваю.

— Так во что ты веришь, дочь Одина?

— Я верю в жизнь. Верю в тебя, — она встает на цыпочки и в полумраке и полоске лунного света, мой враг нежно целует меня.

От одного прикосновения я больше не чувствую себя чудовищем, готовым вырваться на свободу. Я чувствую себя мужчиной. Собой. Я обхватываю ее руками и углубляю поцелуй. Пути назад нет.

И я не хочу возвращаться.

Ее руки скользят под мою футболку, стягивая ее вверх и через голову. Наши взгляды встречаются, ее глаза пылают, мои… Боги, мои наверняка уже за гранью. Я подхватываю ее на руки и несу назад, пока ее обнаженная кожа не прижимается к деревянному изголовью моей кровати.

Она скользит вниз по моему телу, тянет мои джинсы. Я запрокидываю голову, когда ее жар проникает в меня. Мои руки повсюду, в ее волосах, на шее, сжимают ее задницу так, будто я никогда ее не отпущу.

Это правильно.

Мы.

Вместе.

Сердце колотится в голодном ритме, требуя большего. Сам мир вибрирует в унисон с ним, как будто буря, собирающаяся снаружи, отражает меня.

Ее пальцы запутываются в моих волосах, дергая их достаточно сильно, чтобы было больно, отчего я стону.

— Ты сам говорил, что за них удобно тянуть, — бормочет она у моих губ.

Она откидывает голову, и смех льется из нее, как солнечный свет, а я целую ее шею, впитывая этот звук, запоминая его.

Мои губы оставляют за собой блеск инея везде, где касаются, будто мое тело метит ее, присваивает, не цепями и силой, а всем, чем я являюсь. Тем чудовищем, которое, по ее словам, может дать ей жизнь.

Тем выбором, которого, как мне казалось, у меня никогда не было.

Я не выбираю смерть.

Я даже не выбираю жизнь.

Я выбираю ее.

Она вздрагивает у меня в руках, ресницы трепещут, когда в воздухе вспыхивают и дрейфуют крошечные ледяные кристаллы, застрявшие между нашими вздохами. Где-то вдали грохочет гром. Я знаю, что это я, мои эмоции разрывают небо, но мне все равно. Пусть мир услышит. Пусть узнает.

Наши губы соединяются, лихорадочно, отчаянно, как в битве, которую ни один из нас не хочет выиграть. Она переворачивает меня на спину, ее тело оказывается на моем, будто она ждала этого целую жизнь. Ее бюстгальтер улетает прочь.

Я тянусь к ней, мой голос хриплый, сорванный.

— Ты прекрасна.

Я накрываю ее губы своими, срывая с нее остатки одежды с такой спешкой, что остается только огонь и лед, гром и молния. Ее жар. Мой холод. Наша кожа соприкасается так, как и должно быть, без преград, без колебаний.

Она прижимается ко мне, и я не могу перестать прикасаться к ней, бедра, талия, изгиб ее поясницы, округлость груди под моей ладонью. Каждая часть ее тела просит, чтобы я запомнил ее. Каждая дрожь, которую она дарит мне, разжигает бурю, ревущую в моих венах и умоляющую вырваться наружу.

— Арик… — мое имя срывается с ее губ как мольба и как молитва, и я не знаю, оправлюсь ли когда-нибудь от этого звука.

Мы движемся вместе, сначала медленно, изучая друг друга, проверяя границы самообладания. Ее губы раскрываются под моими, ее руки в моих волосах, притягивают меня ближе, глубже. Лед внутри меня трескается и тает с каждым ее вздохом.

Может, мне с самого начала было суждено сломаться ради нее.

Грохочет гром, сотрясая оконные стекла, будто сам мир знает, что происходит.

Я переворачиваю нас, прижимая свой лоб к ее, достаю презерватив и надеваю его.

— Это правильно, — шепчу я, потому что это кажется правдой. — Мы.

Ее ответ — поцелуй, такой жадный, такой утверждающий, что я мог бы рассыпаться прямо сейчас.

А потом ее дыхание сбивается, когда я вхожу в нее, и все остальное исчезает, ни рун, ни Богов, ни предательств.

Мир может сгореть, а я все равно выберу это.

Я все равно выберу ее.

Она движется со мной, словно ритм бури принадлежит только нам. На каждый поцелуй, который я оставляю на ее шее, она отвечает дрожью и вздохом, ее тело сжимается вокруг меня, а гром снаружи затихает, как будто даже буря не может угнаться за нашим ритмом. Она впивается ногтями в мою спину, проводя ими по обеим сторонам рун. Со стоном я погружаюсь в нее глубже, теряясь в ритме, чувствуя, как ее тело напрягается, как ее ноги и руки обхватывают меня все крепче.

Когда это происходит, когда мы оба наконец отпускаем друг друга, это не просто освобождение. Это уничтожение. Дом содрогается. Свет гаснет. Снаружи музыка обрывается на середине такта. Весь мир погружается во тьму из-за нас и той силы ощущений, что сотрясают все мое тело.

Из-за нашей связи.

— Это… ненормально, — смех Рей срывается, сбивчивый, разбитый, прекрасный.

— Нет, — выдыхаю я, откидывая ее влажные волосы и лениво целуя в висок. — Может, в следующий раз просто начнем с выключенного света.

Она снова смеется, на этот раз тише, когда обвивает меня руками.

— Да. Хорошее решение.

Но гром все еще сотрясает стены. Слишком громкий. Слишком непрерывный. И я знаю, я не могу его контролировать. Я начинаю слышать голоса, много голосов, поднимающихся снизу. Буря явно заставила гостей вернуться в дом.

— Ванная? — наконец спрашивает она.

Я киваю в сторону двери.

— Туда. Она соединена с моей игровой комнатой, где я храню все веселые штуки.

— Нерд, — она выскальзывает из постели и натягивает свитшот, хихикая, когда врезается в стену, прежде чем нащупать выключатель. Свет из игровой комнаты льется теплым желтым пятном в темноту.

Проходит несколько минут, но она не возвращается.

— Рей? — зову я. Грудь сжимается, когда я не слышу ее голоса. Я выбираюсь из постели, все еще голый, все еще разбитый, натягиваю боксеры и иду в сторону ванной.

Я замираю.

В углу моей игровой комнаты, прямо рядом с полкой манги, будто она всегда там и стояла, будто это я сам, черт возьми, ее туда поставил, сидит корова Аудумла. Космическая корова, кормилица Имира, вырезанная из камня, с ее нелепыми рогами, поблескивающими в свете.

— Какого черта… — у меня перехватывает горло. — Она должна быть в его кабинете. Я не приносил ее сюда, — она чертовски уродлива и пугает меня до дрожи.

Рей стоит у самой дальней стены, скрестив руки.

— Но это ведь точно она, да? Кто вообще мог ее сюда поставить? Это кажется слишком простым.

— Ты права, — признаю я. — Но давай не будем смотреть в зубы дареной корове. Мы получили то, за чем пришли.

Она не смотрит на меня. Но все ее тело напряжено. А потом внезапно она протягивает ко мне руку.

— Укуси меня.

— Что? — живот неприятно сжимается.

— Укуси меня, Великан. Я имею в виду буквально. Мы не можем просто пойти за кухонным ножом, когда в доме полно людей.

Боги. Сам приказ будто пронизывает мою кровь. Я знаю, что это из необходимости, но все равно. В тот момент, когда ее запястье касается моих губ, меня больше нет. Мои зубы глубоко впиваются в нее. Ее кровь заливает мой рот, живая, обжигающая, опьяняющая. Чудовище во мне взрывает, пробуждаясь, жаждет большего, жаждет свободы.

Она не вздрагивает. Не отрывает взгляда. Она отдергивает руку и с размаху прижимает ладонь к руне на Аудумле. Ее кровь.

Я хочу остановиться, но кажется, то, что она пробудила, уже невозможно удержать. В следующий миг я провожу зубами по собственной ладони и прижимаю ее к руне.

Отала вспыхивает.

Жжение пронзает меня, обжигая позвоночник, но на этот раз это не просто огонь.

Мир исчезает. Зрение заливается чернотой.

А потом…

Я там.

В самом начале.

— Отец Один, — шепчет голос мне в ухо.

Другое поле боя, молот летит через мост и врезается в гигантский кулак. Человек больше тех, кто, сбившись вокруг него, молится.

Они покрыты инеем, они стонут, рыдают от утраты, взывают к молоту, чтобы он отомстил за них.

В тот миг, когда оружие ложится в его руку, пятеро рядом с ним падают замертво, словно жертва. Его лицо размыто, но он оборачивается, и внезапно оказывается под базальтовой аркой, будто прошел через портал.

— Прости. Мне так жаль. Так должно быть, — рядом с ним появляются другие. Младенец и несколько людей в странных одеждах, с мечами и колчанами за спиной. Все залиты кровью.

— Ты вынуждаешь его действовать, его волю, — хрипит голос из изломанного тела, окровавленного, наполовину обожженного, лежащего на земле. — Отец Один получит этот мир и всех, кто в нем.

— Его правление, — огромный великан поднимает молот, — закончилось.

Глаза Арика вспыхивают белым светом, чистым, ослепительным белым, и затем он падает.

Звук, вырывающийся из его груди, не похож на человеческий. Это рев, глубокий и гортанный, от которого дрожат стены, когда он рухнул на колени.

— Арик!

Я спотыкаюсь, когда кровь, не красная, а мерцающая серебристая, струйками стекает по его спине. Она очерчивает изгиб позвоночника, собираясь у свежего знака, проявляющегося на его коже. Отала, руна наследия. У меня перехватывает дыхание. Она вырезает себя в нем.

Он упирается руками в пол, плечи судорожно вздымаются, пальцы впиваются в половицы, будто он сдерживает нечто огромное, древнее. Его дыхание инеем повисает в воздухе между нами, белые облака вырываются с каждым рваным выдохом.

— Арик, эй. Посмотри на меня, — голос срывается, но его взгляд устремлен куда-то в пустоту, он не видит меня, не видит ничего, кроме бури, разрывающей его изнутри.

Я падаю на колени рядом с ним и обнимаю его за торс. Лед, скользящий по его коже, обжигает мою, но я заставляю его встать, наполовину таща, наполовину неся его к кровати. Он падает на нее, грудь все еще поднимается в лихорадочных рывках.

Его губы едва шевелятся. Бормотание, невнятные слоги, слившиеся воедино.

— Мороз…

Я наклоняюсь ближе, мои волосы падают вокруг нас, как занавес.

— Отец Один… Мороз…

У меня скручивает живот. Он не видит сон, он вспоминает. Боги, что он видит?

Я накрываю его дрожащее тело одеялом и отступаю, руки трясутся, когда я подбираю с пола свою одежду. Каждая вещь, которую я надеваю, кажется механической, будто я одеваю не себя, будто этот момент нереален.

Когда я оглядываюсь, он еще не очнулся. Он все еще поглощен каким-то видением, которое мучает его, серебристая кровь засыхает на его коже, как боевая раскраска.

Не зная, что делать, я начинаю медленно отходить от кровати. Рука Арика резко взметается и хватает мою. Он гладит мое запястье большим пальцем, охлаждая и исцеляя мою кожу.

— Устал, — хрипло выдыхает он с кровати.

— Тебе нужно отдохнуть.

— А ведь ночь могла закончиться так хорошо, с тобой голой.

Я смеюсь, несмотря на тревогу. Но из его комнаты я не ухожу. Я остаюсь рядом с кроватью.

— Было бы проще, если бы ты мне не нравился, — признаюсь я, словно то, что только что произошло между нами, не было потрясающим и изменяющим мир событием. Я чувствую его повсюду, будто больше не существую сама по себе.

— Жизнь редко бывает простой, а секс все усложняет, даже очень, очень хороший секс со льдом, инеем и дрожью…

Я накрываю его рот ладонью.

— Перестань, или у тебя будет оргазм без меня.

Он сжимает мою руку в своей.

— Невозможно. Никто не останется брошенным.

Я снова смеюсь. Он приоткрывает один глаз и приподнимает одеяло, приглашая меня лечь рядом.

Я не колеблюсь.

Он откидывает одеяло еще дальше, и я ныряю к золотистому теплу его кожи, к телу Великана, вырезанному из бури и тени. Я судорожно втягиваю воздух.

— Я не кусок мяса, Рей, — его губы изгибаются в ленивой улыбке. — У Великанов тоже есть чувства.

Мои щеки вспыхивают. Разумеется, он это замечает.

— Ого, — мурлычет он, проводя костяшками пальцев по моей челюсти. — Она краснеет. Красиво. А где еще ты краснеешь?

Прежде чем я успеваю ответить, его рука скользит ниже, накрывая мою грудь, затем медленно, намеренно скользит по животу, заставляя мое сердце замереть.

Я ахаю, когда он переворачивает меня на спину.

— Ты же устал, — выдыхаю я.

Заткнись, Рей. Не время напоминать мужчине, что он устал.

— Второе дыхание, — его ладони ложатся мне на бедра, прижимая к кровати. — Не говори мне, что чувствовать. Я сейчас голоден.

Смысл доходит до меня в тот миг, когда его голова исчезает под одеялом. Дразнящий поцелуй. Затем прохладное прикосновение его дыхания между моих ног.

Его руки сжимают мои бедра.

— Красней, — шепчет он, ледяной воздух обжигает жар там, где он нужен больше всего. Мое тело выгибается в ответ.

— Я все еще за тебя переживаю, — задыхаюсь я. Но мы оба знаем, что это неправда.

— Хорошо, — его смех темный, злой. — Это только сильнее заставит меня хотеть услышать, как ты кричишь мое имя.

Остальные его слова исчезают в тот миг, когда его язык касается меня, холодный и сокрушительный, каждое его прикосновение еще больше распутывает меня.

— Боги… — вырывается у меня.

Он смеется, прижавшись к моей коже, и эта вибрация разбивает меня.

— Разве ты не знаешь? Боги спят. Они тебя не услышат, — его голос обещание, голодное и уверенное. — Ты застряла со мной.

Я почти смеюсь, но это превращается в стон.

— Нет места, где я бы хотела быть больше.

Он поднимает голову настолько, чтобы его темные глаза пронзили меня, острые и суровые

— Взаимно.

И тогда я снова ухожу, теряюсь в том, как он вкушает меня, обладает мной, заставляет забыть о героях и сказках. Кому нужен спаситель на белом коне, когда сама буря в твоей постели?

Я сжимаю простыни в кулак, теряя контроль. Это молния. Хаос. Разрушение. Перед глазами вспыхивают звезды, и в этот миг я понимаю, если это и есть любовь, тогда пусть я влюблюсь в монстра. Даже если он еще не раскрыл себя полностью.

У меня большие надежды.

Он скользит своим телом по моему и смотрит на меня сверху вниз, губы опухшие, глаза белые.

— А как же «никого не бросаем»? — шепчу я.

Он ухмыляется.

А потом я толкаю его на спину и опускаюсь сверху.

На следующее утро, после ночи, проведенной на смятых простынях и почти без сна, в хорошем смысле, на этот раз, я задаю вопрос, который не дает мне покоя.

— Я знаю, что это был не я, — шепчу я. — Так кто же перенес статую?

Она задумчиво смотрит на меня.

— Роуэн? Кто-то из людей моего отца? Это мог быть тот, кто видел нас у дуба, когда мы открывали третью руну.

— Это имеет смысл. Поскольку он бы точно знал, какую руну нужно поместить в моей игровой комнате, — она кивает, молча признавая, что мы оба ничего не знаем.

— Нам просто нужно быть осторожнее, — я смотрю на нее, ее волосы растрепанные, губы, припухшие от моих поцелуев, и сердце болезненно сжимается. — Ты должна быть осторожной, чтобы оставаться в безопасности.

— Командная работа.

Я не могу сдержать улыбку.

— И это все, что понадобилось, чтобы ты стала частью команды Великана?

— Мы снова про команды? — она кладет голову мне на грудь. — Возможно.

— Кстати о командной работе… — я чувствую, как она шевелится рядом. — Готов поспорить, ты уже знаешь, где последняя руна. Хочешь поделиться?

Она вздыхает.

— Я знаю. Но место такое публичное. Прямо у всех на виду. Я… Ну, я…

— Боишься, — заканчиваю я за нее. — Ты боишься, что когда я полностью пробужусь, то сорвусь и разнесу Эндир, Эверетт и всех, кто там находится.

— Или, может, всего одно-два здания, — признается она, и по голосу слышно, что она улыбается. — Нам нужно найти момент, когда рядом не будет людей. А это непросто во время ориентационной недели.

Сердце сжимается, когда меня осеняет мысль.

— На самом деле, ориентация идеальное время. Сегодня вечером все будут в одном месте. Охота. Идеальный момент, чтобы сделать что-то без людей вокруг, потому что все будут напиваться на стадионе или бегать по лесу, подальше от кампуса. Просто… — черт. Сигурду это не понравится. — Руны будут отключены, — признаюсь я.

— Ох, — шепчет она и замолкает. — Значит, кампус останется без защиты. От всех. Если мы пробудим тебя сегодня ночью во время Охоты и найдем Мьёльнир, ничто не помешает моему отцу забрать его.

— Верно, — говорю я.

— Мы не можем сделать это сегодня, — заявляет она одновременно с тем, как я говорю: — Давай сделаем это сегодня.

Она приподнимается, опираясь на мою грудь.

— Что?

— В этом есть некая уместность, разве нет? — спрашиваю я. — Я и ты. Сигурд и Один. Великаны, Боги, все равные игроки. Все в равновесии.

— Ты уверен? — спрашивает она.

Нет. Я притягиваю ее к себе, вдыхаю ее запах, чистый воздух и помятые полевые цветы.

— Уверен, — шепчу я.

Я крепче обнимаю ее, касаюсь губами ее лба, а затем снова прижимаю к себе.

Ее дыхание замирает.

— Ты разозлишься, если проснешься, и я снова буду в твоей постели?

— Нет, — я прижимаюсь губами к ее шее. — Я разозлюсь, если проснусь и тебя не будет.

У нас есть еще один день передышки, прежде чем мы снова окажемся вместе на занятиях, и я думаю о том, как буду рядом с ней, делая вид, что все нормально, когда между нами теперь есть нечто огромное. И дорога впереди, от которой не уйти, даже если попытаться.

Мы все еще по разные стороны, этого нельзя игнорировать. И то, что кто-то принес четвертую руну, значит, за каждым нашим шагом до сих пор следили.

Если это был Один, то можно было бы подумать, что он просто позвонил бы ей и сказал, чтобы она сделала это.

Я стону, вылезаю из постели и иду в игровую комнату. Корова все еще там. Она уродливая реликвия прошлого, которое лучше забыть.

Я чувствую Рей раньше, чем вижу ее.

— Последняя руна, — начинаю я. — Какая она?

Она сжимает губы, словно не хочет говорить, а потом все-таки шепчет:

— Руна Тора, — она вздыхает. — Турисаз.

Слово падает, как камень, едва сорвавшись с губ, тонет у меня в животе и остается там, как проклятие.

— Руна Тора, — повторяю я. — Руна защиты и разрушения. Оружие и щит одновременно. Щит, что ранит, молот, что сокрушает, сила, что защищает. По крайней мере, так она должна работать, так она была создана.

Грудь сжимается слишком сильно, словно я готовлюсь к удару, которого не могу избежать. Но она ничего не говорит. Она смотрит на меня, будто изучает меня и мою реакцию. Я не знаю, что чувствовать. Подходит ли здесь вообще слово «разочарование»?

Я хочу раскрыть свою сущность, но начинаю задаваться вопросом, не станет ли ценой этого единственное, что мне по-настоящему дорого в этом мире. Возненавидит ли она меня за то, кем я стану?

Рей берет меня за руку и сжимает ее. В ее глазах столько чувств, что ей не нужно произносить слова. Я чувствую их.

И у меня все то же самое.

— Пообещай мне, — я поворачиваюсь к ней и беру обе ее руки. — Пообещай мне, что, чтобы ни случилось в будущем, ты все равно будешь смотреть на меня так же, как сейчас.

— Как я на тебя смотрю?

— Как на того, кто имеет значение. Как будто ты на моей стороне.

Ее глаза наполняются слезами. Она кивает, а потом говорит:

— Я обещаю. Я всегда буду смотреть на тебя так.

Это прекрасная ложь.

Я просыпаюсь в объятиях Арика, таких крепких, что я едва могу пошевелиться. Когда мы снова уснули? Который час? Мы пропустили занятия? А потом я вспоминаю, что сегодня воскресенье. У меня сжимается желудок, когда я осознаю, что этот маленький мир нормальной жизни, однокурсники, вечеринки, смех, для меня закончится с наступлением понедельника.

От этой мысли во рту остается горький привкус, который хочется смыть.

Арик шевелится и притягивает меня обратно, когда я пытаюсь встать. Ладно, мне нужна вода.

Он настолько сильный, что я не могу вырваться из его хватки, поэтому пытаюсь извиваться, а когда он все равно не отпускает, зажимаю ему нос и рот. Он вскакивает и падает с кровати, увлекая за собой меня в клубок из конечностей и одеяла.

— Какого черта, Рей! — кричит он сквозь смех.

— Мне! Нужна! Вода! — фыркаю я сквозь смех.

— Тогда попроси!

Мы все еще смеемся, когда дверь распахивается и внутрь вальяжно заходит Рив. Он замирает, когда мы с Ариком поднимаем на него глаза с пола. Рив сверлит нас взглядом, выражение лица нечитаемо, но одно ясно точно, он не выглядит довольным.

— Ну что, хорошая была ночь? Мои глаза меня обманывают, или я все еще пьян?

— Нет! — кричим мы с Ариком в унисон.

Я поспешно слезаю с него и указываю на себя:

— Видишь? Полностью одета. Ничего не было, — я поднимаю руки. — Можно мне воды и подвезти обратно в кампус?

Рив подмигивает.

— Разве тебя не подвезли…

Я оскаливаюсь.

— Заканчивай это предложение. Я тебя умоляю.

Он улыбается своей привычной небрежной улыбкой, но сегодня она не достигает его глаз. Я следую за его взглядом. Арик надевает футболку. Рив задерживается на четырех рунах, затем резко переводит внимание обратно на меня.

— Вода в холодильнике внизу. Угощайся.

Я хмурюсь. Обычно Рив уже толкал бы нас в разные стороны и пытался разжечь между нами ненависть.

— Все в порядке? Ты только что сильно побледнел.

— Да. Э-э, да, — он достает телефон из кармана и поднимает его. — Нужно сделать один быстрый звонок. Будь готова через десять минут.

Он тут же уходит.

— Я возьму две бутылки воды, — говорю я Арику. — А ты заканчивай собираться, — но, выйдя в коридор, я вижу, как Рив заходит в комнату, похожую на офис. И прежде чем дверь за ним закрывается, я успеваю заметить внутри Сигурда. Его невозможно не заметить, во-первых, он высокий, даже выше Рива. А сегодня на нем не привычная одежда с символикой школы, а черный костюм, который очень напоминает доспехи, которые носят генеральные директора и наркобароны.

Я на цыпочках подкрадываюсь ближе и прижимаю ухо к закрытой двери, пытаясь разобрать приглушенные голоса.

— Да, — голос Рива звучит по-другому. Озлобленно. — Да, я уверен. Нет, я не знаю, как именно это произошло. Хотя у меня есть подозрения. В любом случае ему нужно быть осторожнее, как и нам всем.

Сигурд ругается.

— Мы были осторожны. И я доверяю твоему брату. Он знает, что делает… на этот раз.

На этот раз?

— Очевидно, недостаточно осторожны! — рявкает Рив, и следом раздается звук разбившегося предмета. — Ты понимаешь, что это значит!

— Мы можем это предотвратить, — спокойно отвечает Сигурд. — Пока что нам удавалось. Все верят в ложь, так пусть и дальше верят, а мы сохраним правду в безопасности.

— А если мы больше не сможем ее защитить? Если мы не сможем защитить его? — Рив срывается на ругань. — Я знал, что этот союз плохая идея.

Союз? Каждая клетка моего тела дрожит. От страха? От злости?

— Ты сыграл свою роль, — продолжает Сигурд. — Теперь доверься своему брату. Увидишь, все будет хорошо.

— Нам нужно рассказа…

— Даже если выложить правду на всеобщее обозрение, это уже ничего не изменит, сынок. Слишком много ходов уже сделано.

Слышны шаги, но не у двери. Кто-то ходит взад-вперед, а может, и оба.

Разговор обрывается, и я вижу, как начинает поворачиваться дверная ручка.

Я мчусь вниз по лестнице на кухню, сердце бешено колотится, и быстро достаю воду из холодильника, жадно глотая из бутылки.

Рив мгновенно оказывается рядом со мной. Его рука резко хватает меня за запястье. Он переворачивает его и проводит большим пальцем по венам на моей руке.

Я смеюсь.

— Ты действительно все еще пьян, да?

Но Рив не настроен на шутки. Он сжимает мое запястье сильнее и прижимает к нему большой палец, будто пытается посчитать мой пульс. Меня учили, как успокаивать бешено колотящееся сердце. Он почувствует совершенно нормальный ритм.

Я бросаю на него злой взгляд.

— Если ты пытаешься меня лапать, не советую. Арик может оторвать тебе руку.

— Хватит, — тихо шепчет он. — До этого момента я не волновался. Я игнорировал знаки, потому что он игнорировал тебя, — он отпускает мою руку и приподнимает мой подбородок. — Враги со всех сторон, Рей. Надеюсь, ты помнишь об этом. Мы не против небольшого кровопролития, и я уверен, ты тоже.

— Значит, — я скрещиваю руки на груди, — твой беззаботный образ всего лишь притворство?

— Нет, — его улыбка становится широкой. — Я родился, чтобы быть тем, кем нужно, для того, кому это нужно в данный момент, — он щелкает пальцами. — Так людьми куда проще манипулировать. Ты ведь прекрасно это знаешь, верно?

— Это та часть, где ты хочешь, чтобы я выложила тебе все, что знаю? — спрашиваю я.

Он фыркает, смеясь.

— Даже будучи дочерью Одина, ты все равно ничего не знаешь, поверь мне. Если бы знала, ты бы не спала так спокойно по ночам рядом с Ариком. А теперь иди найди его. Я уверен, он ждет. И будь осторожна.

Дочь Одина. Пульс грохочет у меня в ушах. Рив проснулся, возможно, куда сильнее, чем Арик. Почему Арик мне ничего не сказал?

— Угроза?

— Обещание.

— По крайней мере, ты честен.

Он зажимает мой подбородок между большим и указательным пальцами.

— Если ты хоть дыхнешь со злым умыслом в сторону моего брата, я собственноручно сверну тебе шею. И поверь, я не почувствую ни капли сожаления.

Я смеюсь, но этот звук глухой и пустой даже для меня.

— Ты думаешь, меня так легко убить?

Он слегка отталкивает меня.

— Конечно. Кстати, как там семья? У Лауфей все еще есть ее сад?

Впервые рядом с Ривом я ощущаю настоящий страх, горячий, острый, сжимающий грудь.

— Не впутывай ее в это! — что, черт возьми, он знает?

Он делает шаг ко мне ровно в тот момент, когда из-за угла появляется Арик. Он берет Рива в удушающий захват прежде, чем тот успевает хотя бы попытаться защититься.

Хорошо. Надеюсь, он истечет кровью.

— Прикоснешься к ней, и я сломаю тебе пальцы один за другим, — лед полностью окутывает кухню, как туман, дыхание Арика вырывается облачками пара. — Извинись.

Зеленые глаза Рива дико блестят, когда хрипит:

— Сначала тебе придется отпустить меня, брат.

Арик швыряет его о холодильник, и тот содрогается. Грохот падающих внутри предметов звучит как взрыв бомбы на кухне.

Рив хрустит шеей.

— Стоит тебе один раз увидеть ее голой, и ты сразу…

Арик бросается вперед и на этот раз врезает кулаком Риву в нос с такой силой, что я слышу, как ломаются кости.

Я морщусь. Черт.

— Блядь! — Рив катается по полу. — Ты же знаешь, я не регенерирую так быстро, ты, кусок дерьма! — он стонет и поднимается на ноги. — Исцели меня.

Я замираю на месте.

— Нет, — Арик подходит ко мне, полностью игнорируя Рива. — Ты в порядке? — с глазами, полными тревоги, он начинает осматривать мою шею и руки.

— Да, я в порядке. Рив просто ведет себя как придурок, ничего необычного, — я беру его руку и сжимаю ее. — Правда, со мной все хорошо. Я сама могу о себе позаботиться.

Взгляд Арика немного смягчается. Но он все еще тяжело дышит. Господи, четвертая руна не шутит с его эмоциями.

— Ты как? — спрашиваю я.

Его взгляд дикий, словно он все еще хочет подраться. По крайней мере, Рив, надеюсь, усвоил урок — не стоит злить влюбленного Великана.

Нет.

Подожди.

Не влюбленного.

Я имею в виду…

Я что, правда только что об этом подумала?

Арик наклоняет голову.

— Ты опять краснеешь.

— Правда? — я касаюсь щек тыльной стороной ладоней. — Просто мне жарко.

Он протягивает руку. Я сразу же хватаю ее.

— Все нормально, со мной все нормально, я тут не истекаю кровью, — ворчит Рив. — Черт, неужели никто больше не понимает шуток?

— Нет, — говорим мы в унисон.

Я начинаю тянуть Арика к двери.

— Пойдем обратно.

— Да, — Рив шумно выдыхает. — Идите, ребята, оставьте меня здесь исправлять свое лицо. Черт, это испортит мой костюм на сегодняшнее веселье.

— Костюм? — спрашиваю я. — Веселье?

— Да, веселье. Дикая Охота, — поясняет Рив. — Косплей. Хотя теперь я думаю, что Арику стоило бы пойти в костюме боксера. Черт, больно.

Арик игнорирует его и стонет.

— Я забыл про костюмы.

— Самое большое событие года, — продолжает Рив. — Как вообще можно забыть про костюмы? — он снова поворачивается ко мне. — Это вечеринка и пир с богатыми выпускниками, родителями и кучей спрятанного алкоголя. Что тут может не нравиться? Плюс, ты же знаешь, как Сигурд ждет момента, чтобы выпустить чертовых воронов.

Все мое тело немеет. Это новая информация.

— Сигурд выпускает воронов?

Выпуск воронов. Если это хоть отдаленно похоже на Дикую Охоту Одина, то это чистое самоубийство. Воронов выпускает Один. Один начал Охоту, а теперь Сигурд просто издевается над этим.

Все встает на свои места. Вот почему Отец дал мне неделю на поиски Мьёльнира. Руны будут отключены, он сможет просто войти на территорию кампуса и забрать оружие самым театральным и разрушительным образом, вернув себе Дикую Охоту и Девять Миров.

Он планировал это с того момента, как узнал, где Эриксоны держат Мьёльнир, год назад. А я всего лишь пешка на его доске.

— Ах, Рей, — раздается звук шагов, когда упомянутый мужчина входит в кухню. Я чувствую, как Арик напрягается рядом со мной. — Родители, разумеется, всегда желанные гости на нашей Охоте. Надеюсь, Один заглянет поздороваться. Сколько прошло? Два года с момента разорванной помолвки?

Он бросает второй взгляд на Рива, а затем сердито смотрит на Арика.

— Вы что, подрались, мальчики?

— Драка — это когда соперники равны по силе, — Арик закатывает глаза. — Слабое звено вон там едва выдержал удар.

Сигурд усмехается.

— Да, ну, он больше болтун, чем боец.

Рив сужает глаза.

Я слишком сосредоточена на Охоте, чтобы это меня развеселило.

Если честно, мне кажется, меня сейчас стошнит.

— Итак, — он кивает в мою сторону. — Твой отец?

— У него сейчас полно дел, — ложь звучит настолько плоско, что мне хочется провалиться сквозь землю. — И да, прошло примерно два года с тех пор, как вы в последний раз общались, — мои руки сжаты в кулаки по бокам.

— Да, — взгляд Сигурда становится жестче. — Вода утекла и все такое. Ты уже выбрала костюм?

— Я ничего с собой не привезла, так что…

— Ерунда, это же традиция! — он хлопает Арика по спине. Арик даже не морщится, хотя это наверняка было больно. — Скажи персоналу, чтобы для Рей подготовили дополнительный костюм. Я думаю… — он наклоняет голову набок. — Валькирия. В конце концов, разве они не были солдатами Одина?

Локи? Великан из Йотунхейма Локи? Я думала, Локи тоже погиб на войне. Это плохо, очень плохо.

И все же это многое объясняет. Не могу поверить, что не поняла этого раньше. Рив всегда был шутником. Заводилой всех развлечений и игр в кампусе. Никогда ничего не воспринимал всерьез.

Конечно, он будет Богом Проказ.

К тому моменту, как лифт доезжает до второго этажа, он бросает еще две бомбы. Первая: нет, Арик не знает, и вторая: если я кому-нибудь проболтаюсь, он меня убьет.

Затем он исчезает.

Я сжимаю кулаки посреди коридора. Я в таком шоке, что даже не могу открыть дверь и зайти в свою комнату. Не из-за того, что он угрожал моей жизни, моя жизнь была под угрозой с самого первого дня. А из-за того, что он не сказал брату… Арик был бы раздавлен.

То, что Рив — Локи, знал ли он это всегда? Или только сейчас об этом вспомнил?

Отец говорил, что «они» спят, что те, кто застрял здесь, не помнят войну, что он использовал последние крохи своей силы, чтобы стереть им память, из милосердия, говорил он, чтобы избавить их от воспоминаний о страданиях. Но если его сила слабеет… значит ли это, что их воспоминания возвращаются? И их силы тоже?

Рив исчез в лифте, как ни в чем не бывало.

И тут меня накрывает понимание. Вот откуда эта срочность. Война между Богами и Великанами с нашей стороны была поставлена на паузу, но лишь до тех пор, пока Один не найдет Мьёльнир… или пока Сигурд не нажмет «пуск».

Реальность обрушивается на меня. А что если некоторые студенты вокруг нас уже проснулись и знают, кто они? Что если Боги и Великаны просто выжидают, ожидая начала новой войны, хотя кажется, что старая еще даже не закончилась?

Это больше, чем мой мозг может сейчас вынести.

Вдруг я чувствую, что кто-то стоит за моей спиной. Рив? Я оборачиваюсь и бью, прежде чем успеваю понять, кто передо мной. Кулак ноет, будто я ударила по стали, но Арик даже не делает шага назад.

То, что этот человек даже не вздрогнул, — действительно плохой знак.

Я кривлюсь.

— Я запаниковала.

Он возвышается надо мной, пряди волос падают ему на лицо, но его глаза уже не такие холодные. В них есть жизнь, и они так сосредоточены на мне, что мое сердце пропускает несколько ударов.

— Ты выглядишь раздраженной.

— Это мое привычное состояние, — я стискиваю зубы. — Послушай, мне кажется, нам нужен план получше. А что, если все вокруг нас… — я запинаюсь. — Можно я зайду на минутку?

Его глаза ищут мои.

— Конечно.

Я хочу выпалить все, что только что узнала о Риве, или, еще лучше, потребовать, чтобы Арик пошел со мной, чтобы сразу же разблокировать Турисаз, к черту невинных свидетелей, но как только он закрывает за нами дверь, Арик задает один вопрос, который заставляет меня затаить дыхание.

— Я забуду тебя? — спрашивает он.

Я замираю. Он имеет в виду момент, когда активируется последняя руна.

— Мне кажется, что видения возьмут верх. Что я стану кем-то другим, чем-то другим.

Я сглатываю ком в горле, заставляю легкие работать, а губы двигаться.

— Я… я не думаю, что это произойдет.

— Но ты не знаешь наверняка, — говорит он скорее себе, чем мне. — Никто не знает. Мои родители не знали. Мой дед не знает… или знает, но не говорит.

— Ты знаешь, кто ты, Арик.

— А если я забуду, кто я? Забуду нас.

Это разбивает что-то внутри меня. Он не боится силы, что пылает в нем. Он не боится потерять себя. Он боится потерять нас.

Я беру его за руку.

— Ты вспомнишь. Я позабочусь об этом.

— Тогда все будет хорошо, — он обнимает меня. Проходит минута, и его юмор возвращается. — Знаешь, если бы я был романтиком, я бы сказал, что это настоящая история в стиле Ромео и Джульетты: враждующие семьи, кровопролитие, месть.

Я смеюсь, прижимаясь к его груди, звук смеха заглушается ровным биением его сердца.

— Давай не будем сравнивать себя с Шекспиром. У большинства его историй конец был так себе.

Его губы касаются моего лба, легкий, почти невесомый поцелуй, такой мягкий, что он кажется обещанием, тогда как еще несколько дней назад я бы восприняла его как угрозу.

Я поднимаю голову, нервы сплетаются с желанием, с потребностью пойти дальше, исследовать это, пока все не пошло к черту.

Руки Арика крепче сжимаются вокруг меня, пока наше дыхание не смешивается, пока расстояние между нами не исчезает совсем. Его губы опускаются медленно, будто он дает мне шанс убежать. Он касается моих губ в самом легком поцелуе. Это всего лишь поддразнивание на все, чего я хочу, и даже больше.

Он выдыхает прохладный воздух на мою нижнюю губу. Сначала я чувствую мороз, холод, проникающий в меня, а затем следует тепло его языка, которое снова растапливает меня. Заставляет меня хотеть потерять контроль.

Я должна отстраниться и рассказать ему о его брате. Он заслуживает знать.

Но он и так сейчас уязвим, и я думаю, что прямо сейчас ему нужна я. Чтобы чувствовать себя в безопасности и любимым, а не так, будто все, во что он верил, снова выдернули у него из-под ног.

По мне пробегает дрожь. Я знаю, он, наверное, видит ее, чувствует. Разговоры могут подождать. Все остальное тоже может подождать. Сейчас мне нужно показать ему, насколько он любим.

Пока наше время не истекло.

Когда я позже возвращаюсь из столовой, Арика уже нет. Зато под моей дверью он оставил записку, написанную от руки.

Сигурд заставил меня помогать с подготовкой к Охоте. Вернусь, как только смогу.

Я сразу пишу ему сообщение.

Я: Надеюсь, все проходит нормально

Гигантский Придурок: Меня заставили работать рядом с клоуном, который все время жонглирует молотками. Мой брат идиот.

У меня сжимается желудок.

Я: Это уж точно. Скоро увидимся?

Я раздумываю, не написать ли что-нибудь еще. Передавать такие новости по смс кажется несправедливым.

Гигантский Придурок: Да. Я забрал твой костюм, занесу позже.

Я: Круто

Мне хочется написать «я тебя люблю», но не пишу. Вместо этого просто пялюсь на свой ужасный ответ «Круто» и стону.

Я смотрю на часы рядом с кроватью. Почти два дня. Охота начнется только с заходом солнца, но у меня такое чувство, будто время утекает сквозь пальцы. Вот и все.

Сегодня… все закончится.

В дверь резко стучат, и, открыв ее, я вижу Роуэна. Его волосы взъерошены, привычного пиджака нет. На нем все еще рубашка, но верхние пуговицы расстегнуты, рукава закатаны.

— Привет, — начинает он, оставаясь в коридоре.

— Ты явно пришел сюда по какой-то причине, Роуэн. Можешь заходить.

Его лицо говорит само за себя: я зол, мне жаль, я не знаю, что сказать.

Да. То же самое.

Хотя на самом деле я на него не злюсь. Он просто еще одна жертва этой войны. Как и я. Очередная пешка в игре Одина.

Роуэн заходит и закрывает за собой дверь. В руках у него небольшой красный подарочный пакет.

— А где Эйра? — спрашиваю я.

— Готовится к Охоте. Что-то про дымчатый макияж и идеальную укладку. Она возится уже несколько часов, — он пожимает плечами. — Зато игнорирует меня достаточно, чтобы я мог заниматься тем, чем хочу, когда нахожусь в кампусе.

— Чем это?

Его взгляд встречается с моим.

— Наблюдать за тобой. Защищать тебя. Беречь моего единственного друга, — его улыбка теплая. — Выбирай.

Я подхожу к нему, и он заключает меня в объятия, такие, в которых мы оба отчаянно нуждаемся.

— Я всегда буду рядом, — шепчет он. — Ты можешь мне доверять.

Я хочу в это верить.

Я хмурюсь и смотрю на его руку. Боль, исходящая от его кожи, передается и моей. Гнев тоже там, но теперь он приглушен, ярость будто уступила место новой, сокрушительной эмоции — раскаянию.

Он шевелится в моих объятиях, и мне кажется, будто шрамы дрожат и мерцают. Я моргаю, присматриваясь. Впервые с тех пор, как я его знаю, они выглядят почти как две переплетенные руны. Как я могла не заметить этого раньше? Или он просто никогда не позволял мне смотреть так близко?

— Твои шрамы, — шепчу я, и он замирает. — Они почти похожи на сочетание Лагуз и Беркано, тех, что у тебя на двери дома, — я улыбаюсь. — Наверное, я просто раньше не обращала внимания?

Роуэн медленно опускает рукава.

— Ты знаешь своего отца, он считает, что пользоваться силой рун ниже его достоинства, но эти служат нашей цели. Ты наполовину Богиня, поэтому видишь меня ясно. А эти руны… они заставляют меня выглядеть иначе для внешнего мира.

Он заправляет назад выбившиеся из пучка пряди волос.

— Кстати о рунах, — Роуэн отстраняется и поднимает пакет. — Я собирался подарить это тебе на день рождения, — тихо говорит он. — А потом все случилось, и просто… — его взгляд снова встречается с моим. — Сейчас это кажется правильным.

Когда я не сразу беру пакет, возможно, потому что удивлена и не привыкла к подаркам, он роется в нем и достал тонкую цепочку, серебро поблескивает в тусклом свете комнаты. На цепочке висит маленькая вырезанная руна.

— Тейваз, — объясняет он, вкладывая ее мне в ладонь. — Руна воина. Она означает честь, жертву, победу, купленную кровью. Руна Тира. Я подумал, что тебе понравится, сражаться в битвах, которых не выбирала, нести больше, чем должен нести кто бы то ни было.

У меня сжимается горло. Она в форме стрелы, направленной вверх. Металл холоден на коже.

— Мне редко дарят подарки, — он знает об этом.

— Ты чувствовала себя одинокой, — продолжает он, — но ты не одна. Больше нет. Я буду рядом с тобой, Рей, всегда. Даже если мне придется смотреть, как ты держишься за руки с Великаном.

У меня вырывается смешок.

— Не слишком ли драматично?

— Возможно, — признает он с легкой улыбкой. Он застегивает цепочку у меня на шее, его пальцы скользят по коже на затылке. — Но ты заслуживаешь того, кто не уйдет. Никогда.

Я думаю об Арике.

— Спасибо.

Он кивает.

— Может, увидимся за ужином. Не снимай его. Мне так спокойнее. Руны — это сила, а сегодня ночью все руны в Эндире будут отключены.

— Верно, — я киваю. — Все защитные чары исчезнут этой ночью.

— Кроме твоих, — он улыбается. — Так что, по сути, просто не умирай.

Я снова обнимаю его.

— Постараюсь.

Подготовка к Дикой Охоте заняла больше времени, чем я думал. Между фуршетными столами, свечами и рубкой дров для всех этих мини-костров я совершенно выдохся.

Рив оставил у меня костюм Рей и умчался, сославшись на то, что ему нужно встретиться с диджеем на стадионе. Я в это не верю. Он просто устал таскать дрова. Что с этим парнем и физическим трудом?

Я не хотел оставлять Рей, но все же ответил на звонок Сигурда. Он и Рив — единственная семья, что у меня осталась. Я списываю это на верность, может, на чувство долга, но правда в том, что мне просто нужна была минута для себя.

Сегодня на кону слишком многое, и сосредоточиться невозможно, когда Рей в моих объятиях. Рядом с ней я могу думать только о том, чтобы прикасаться к ней. А одного прикосновения никогда не бывает достаточно.

В холле общежития мимо меня проходят несколько девушек. Они уже нарядились в серебряных фей, а за ними идут парни в рогатых шлемах и кожаных жилетах. Некоторые любят наряжаться заранее и ходить по местным пабам и ресторанам, чтобы разогреться перед Охотой. Братства на другой стороне кампуса занимаются этим с самого завтрака. Думаю, любой повод хорош, чтобы устроить вечеринку.

Надеюсь, Рей будет не против того, что ее костюм такой многослойный. Я заглянул в чехол, он оказался тяжелее, чем я ожидал. Похоже, Сигурд заказывал его специально, и это заставляет меня задуматься, как давно он все это планировал. И вообще, знает ли он, как на самом деле выглядели валькирии? Он сражался с ними? У него есть обширные воспоминания о войне и нашем народе, но он редко делится со мной своими историями. Мои родители тоже не любили говорить о прошлом. Думаю, им было слишком больно.

Сигурд не такой сентиментальный. Он просто эгоист.

Но впервые мысли о боли, которую причинила мне моя семья, не мучают меня. Потому что теперь мое будущее — это Рей. Если мы просто переживем сегодняшний вечер… возможно, мы действительно сможем быть вместе.

Я бегом поднимаюсь по лестнице, открываю дверь на нашем этаже и направляюсь прямо к ее комнате. Я уже поднимаю руку, чтобы постучать, когда слышу приглушенные голоса внутри. Она с кем-то? Я прижимаюсь ухом к двери.

— Ты не можешь просто вваливаться ко мне в комнату без предупреждения! — рычит она.

Теперь, когда мои силы почти полностью пробудились, слух у меня настолько острый, что кажется, будто она стоит прямо рядом со мной.

— Смирись с этим.

Я резко отдергиваю голову от двери. Рив здесь. Не на стадионе. Что-то мрачное пробегает по моей спине. Я снова прижимаюсь к двери.

— Мне нужен Мьёльнир, Рей.

— Тебе, и всем остальным, — она мрачно смеется. — Почему ты просто не украл его у своего другого брата, а?

Другого брата? О чем она вообще говорит?

— Сейчас не время для сплетен, — говорит Рив. — Меньше всего я хочу вспоминать о смерти Тора и своей роли в ней.

Рей резко втягивает воздух:

— Твоей роли в ней?

— Кто еще, по-твоему, убил его, Пасхальный Кролик? Это была война, Рей. На войне все средства хороши.

— Ты чертов монстр, Локи!

Я замираю.

Все мое тело леденеет.

Локи?

В смысле… тот самый Локи. Усыновленный Одином, воспитанный как брат Тора.

Я пошатываюсь назад, полностью онемев. А потом дергаю дверь так сильно, что электронный замок ломается.

Рив вскидывает руки и ругается.

Рей застывает на месте.

Предательство накрывает меня так резко и сильно, что я не могу вдохнуть.

Мой брат.

Мой брат, который должен был защищать меня, предупреждать, держать подальше от нее, — все это время лгал мне о том, кто он такой и чего на самом деле хочет.

И она знала?

Рей знала.

Это все было ложью? Что она нуждалась во мне? Что защищала меня? Это все было для показухи?

Конечно, было. Всегда было.

Оба.

Черт.

Что еще она мне не сказала?

А он… его предательство бурлит в глубине моего сердца, разрывая на куски то немногое, что у меня осталось от дома. Мои руки сжимаются в кулаки, лед поднимается и трещит на коже. Гром гремит так сильно над головой, что комната дрожит от него.

Монстр внутри меня рычит, требуя освобождения, ледяные когти так жестоко рвут мою кожу, что удивительно, как я не разрываюсь на части. Я сдерживаю его. С трудом сглатываю.

— Локи, — шепчу я. — Верно.

Рив качает головой.

— Арик, нет, это не то, что ты думаешь. Я тут вообще ни при чем. Это она…

— Ты сейчас серьезно?! — кричит Рей.

Но она тоже не невинна. Это очевидно.

— Ты знала. И не сказала мне.

— Я собиралась, Арик! Ты должен мне поверить!

Я качаю головой.

— Я сейчас вообще не знаю, во что верить, кроме того, что вы оба — гребаные лжецы, готовые рисковать моей жизнью. И ради чего? Ради оружия. Никому нет дела, если я сожгу мир, превращусь в монстра, потеряю свою гребаную душу, вам всем просто нужна власть.

Я бросаю на Рей гневный взгляд.

— Думаю, можно с уверенностью сказать, что это маленькое перемирие закончилось. А мы… — я киваю в сторону Рива, — больше не братья.

Они оба начинают кричать одновременно.

Но я ничего не слышу.

Я швыряю костюм в ее комнату, затем разворачиваюсь и ухожу, из коридора, из общежития, с кампуса. Когда надвигаются грозовые тучи, омрачая небо яростью урагана, мое зрение затуманивается. Грудь болит.

Я всегда ходил по грани между человеком, которым хотел быть, и монстром, о существовании которого знал. Но с Рей я начал верить, что все может быть иначе. Теперь в моем сердце расползается холодная пустота.

И я принимаю ее.

Кажется, я получил свой ответ. Я стану монстром.

Потому что никто и так не хотел этого человека.

— Арик! — я все еще кричу его имя. Рив толкает меня обратно в комнату, его ладонь падает мне на рот, закрывая его.

— Перестань, — шипит он. — Он злится, так пусть злится. У тебя сейчас есть проблемы поважнее. Например, как, блядь, ты собираешься разблокировать Турисаз без его крови.

Все мое тело замирает.

Он знает.

Рив знает, как активировать руны.

Его улыбка жестокая, злая, полная злорадства. А в следующий миг его уже нет.

— Я никогда к этому не привыкну, — бормочу я, а затем некоторое время хожу по комнате. Рив был прав насчет руны, но сейчас мне почти плевать на это. Меня волнует опустошенный взгляд на лице Арика. Как будто он меня не узнал, как будто женщины, которую он знал, и в которую, возможно, даже влюбился, больше не существует.

Это разбило мне сердце.

Прошло, может, несколько часов, а может, несколько минут, но когда я снова подняла глаза, то увидела, что стена между моей комнатой и комнатой Арика полностью замерзла. Как будто он специально, буквально заморозил меня.

У меня скручивает живот, но, по крайней мере, это значит, что он здесь.

Я вдруг вижу собственное дыхание перед лицом. Если он не остановится, он заморозит весь этаж.

Снаружи вспыхивает трещина. Затем следует грохот.

Мир услышит это как гром.

Но я знаю правду — это звук разбивающегося сердца Великана.

И это сделала я.

Я смотрю на костюм, небрежно брошенный на кровать, и пытаюсь снова достучаться Арику. Сначала набираю на телефон. Потом, прислонившись к стене, которая нас разделяет. Он не отвечает.

Тогда я иду к его комнате и три раза стучу в дверь. Тишина. Еще четыре раза, чуть более агрессивно, подталкивая свой Эфирный зов, хотя знаю, что это бесполезно.

— Уходи!

— Я не уйду, пока ты не откроешь и не поговоришь со мной.

— Я серьезно, Рей! — кричит он. — Я не хочу тебя сейчас видеть.

Я колеблюсь. У нас нет времени, и он должен знать, какова моя позиция, какова наша позиция.

— Арик, я буду продолжать стучать, так что тебе лучше открыть сейчас.

Я стучу следующие две минуты, пока костяшки пальцев не начинают болеть.

— Я не уйду.

Я снова стучу и резко отдергиваю руку.

— Ай.

Внезапно он оказывается рядом, хватает меня за футболку, втаскивает внутрь и захлопывает дверь. Сначала кажется, что он собирается кричать, но когда он говорит, его голос низкий и хриплый.

Почему-то это еще страшнее.

— Как давно ты знаешь?

Я с трудом сглатываю.

— Только с утра. Рив… Локи загнал меня в угол в лифте.

Тишина между нами становится такой густой, что мне уже определенно хочется, чтобы он начал кричать.

— Ты должна была сказать мне, — наконец произносит он.

— Ты прав. Я хотела, — я могла бы начать оправдываться, что это был неподходящий момент, что он и так был достаточно уязвим, или что я не хотела быть той, кто его ранит. Или что мы были, ну, знаешь, отвлечены потрясающим сексом. Но он прав. Я должна была просто выпалить это. Он заслуживал знать. — Прости.

Челюсть Арика сжимается. Его голос становится тише, опаснее.

— Ты думаешь, слово «прости» все исправит? — он качает головой. — Вот что делает твоя семья, Рей. Один заточил Лауфей. Тор предал Альвальди. Ты… сломала меня, — он выдыхает. — Я должен был это предвидеть за милю.

— Нет! Арик, пожалуйста…

— История просто повторяется.

— Мы не они.

Но он уже не слушает.

— Заманить Великана любовью, а потом забрать то, что тебе нужно, уничтожив все вокруг.

— Хватит. Пожалуйста. Я не хочу ссориться. Я не хочу потерять тебя…

— Потерять меня? — он смеется резко, без тени юмора. — Смешно. Тебе плевать, как это повлияет на меня, тебя волнует только то, как это может помочь тебе.

— Это неправда. Я просто запаниковала, потому что с каждой минутой рядом с тобой я влюбляюсь все сильнее и понимаю, что, возможно, не смогу этого сделать, Арик! Я, возможно, не смогу спасти всех, и впервые в жизни я хочу быть по-настоящему эгоистичной. Я не могу жить в мире, где тебя не существует!

Его лицо на мгновение омрачается, а затем он бросает на меня гневный взгляд

— Ну что ж, теперь на столе лежит запасной Великан, так что…

Его слова бьют как идеальные маленькие удары. Я действую, не задумываясь, и толкаю его так сильно, что ледяная штукатурка за его плечами покрывается трещинами, и кусок стены отваливается. Он смотрит на обломки, потом на меня.

— Ты сейчас серьезно?

Ему плевать на штукатурку. Его волнует ложь.

— Моя очередь, — выдыхает он.

Одним плавным движением он меняет нас местами, поднимает меня в воздух и прижимает к ледяной перегородке. Холод впивается в кожу сладкой, острой болью.

— Это все, на что ты способен? — спрашиваю я, приподняв бровь.

Мои руки у него на плечах, ноги не касаются пола, мы смотрим друг другу в глаза.

Один удар сердца. Второй.

Я обвиваю ногами его талию.

И тогда его губы находят мои.

Поцелуй жадный и яростный, вся злость, собранная в одном движении, лишающем меня дыхания. Он оставляет синяки и заявляет о своих правах, и я чувствую вкус ярости на его губах, боль на его языке. Я впиваюсь ногтями в его спину, пальцы находят кожу, искрящуюся под моим прикосновением. Каждый раз, когда моя ладонь прижимается к руне, его тело откликается гулом, умоляя об освобождении.

— Все еще злишься? — выдыхаю я, когда его губы оставляют след на моей шее.

Арик отвечает серией поцелуев по моей шее, каждый настойчивее предыдущего, пока напряжение не становится неоспоримым. Он движется со мной и против меня, и, прежде чем я успеваю понять, что происходит, наши руки уже повсюду, мы рвем, мечемся, одежда соскальзывает и падает грудой на пол. Обувь разлетается по комнате. Я не смотрю на беспорядок. Я смотрю в его глаза.

Они вспыхивают белым светом, как молния, когда мы становимся единым целым. Руны вдоль его позвоночника пульсируют под моими ладонями, маленькие созвездия света, поднимающиеся по его спине. Я чувствую гул под пальцами, ощущаю, как воздух становится металлическим и сладким, как край чего-то грандиозного. Край пробуждения.

Это не красивая капитуляция.

Она неровная, полная гнева, боли и неуверенности.

Мы врезаемся в стены, лед и штукатурка осыпаются, затем скользим, ползем и перекатываемся по полу, разбрасывая бумаги и разбивая последние остатки самоконтроля. Стол стонет под нами, потом кровать, пока мы снова не оказываемся на полу.

Мои ногти впиваются в его спину, отчаянно пытаясь удержать его, чтобы он остался со мной в этот момент. Его толчки безжалостны, лихорадочны, каждый из них поднимает меня все выше. Все сильнее. Из его груди до моей, доносится глубокий рык, удовольствие скручивает меня так сильно, что я почти не могу этого вынести. Я стону, и тогда его рот накрывает мой, заглушая звук поцелуем.

Все, что я не могу выразить словами, заключено в моем поцелуе.

Я нуждаюсь в тебе. Я хочу тебя.

Я люблю тебя.

Прости меня.

Арик отстраняется, с трудом переводя дыхание.

— Рей, — мое имя срывается с его губ, как мольба.

Я не одна в этой буре.

Слезы жгут мои глаза, когда я прижимаюсь к нему.

Но он не останавливается. Он берет меня жестче. Глубже. Его огромное тело содрогается. Я снова кончаю с криком, будто вырванным из самой души, мое тело сжимается вокруг его, мир наклоняется. Его ответный рык пронзает меня. Его оргазм снова увлекает меня вниз.

И тогда остаемся только мы в наших собственных обломках пота, инея и разрушений.

Мы разъединяемся в горячем, потном клубке. Он прижимается лбом к моему, и мир становится тихим и неподвижным. Я слышу только бешеный ритм его сердца, и чувствую только то, как мое отвечает ему.

Еще нет.

Пусть это не заканчивается.

Это — мы — это все.

И все же ничего не изменилось.

Через несколько минут он шепчет:

— Что теперь будет?

— Хотела бы я знать.

Я поднимаюсь и нащупываю свою одежду. Арик тоже медленно одевается. Он смотрит на меня с таким откровенным выражением лица, что это больно.

Затем он поворачивается и наконец берет меня за руку.

Он улыбается, и эта маленькая улыбка — это все.

Я так злюсь, что не могу ясно мыслить.

Предательство Рива, Локи. Неудачные попытки Рей защитить меня. Да, признаю, я так сильно сдерживаюсь рядом с ней, что она и понятия не имеет, на что я способен, но все равно… Я не тот, кого нужно защищать.

Я оставил ее в общежитии, чтобы она подготовилась к Охоте, и, закрывая дверь, подумал: «Если бы мы могли сбежать. Оставить все это позади. Только ты и я, вместе».

Но бегство не решает проблемы, а эта проблема больше нас обоих.

Сегодня ночью мы поставим точку.

Но сначала…

Я едва не срываю дверь административного корпуса с петель, с трудом сдерживая ярость, когда поднимаюсь по лестнице. Дверь Сигурда открыта, как будто он ждет меня.

Я врываюсь внутрь, а он улыбается.

— Надеюсь, мы управимся быстро, Арик. У нас будет напряженный вечер.

Он раздвигает жалюзи и смотрит в окно. Кейтеринговые грузовики выгружают еду, вдоль главной дороги начинают скапливаться автомобили, ожидая координаторов мероприятия и парковщиков, нанятых на вечер.

Он опускает жалюзи обратно, когда я подхожу ближе.

— Итак, — тихо произносит он. — Ты уже понял?

— Понял, что?

— Свое пробуждение. У меня были подозрения, хотя я и представить не мог, что они запечатают свою силу в тебе. И все же… в каком-то странном смысле это логично, — он вздыхает. — Теперь все становится на свои места, не так ли? Почему в конце они были так слабы, почему… так легко погибли. Какая жалость.

— Что? — начинаю я. — О чем, черт возьми, ты говоришь?

— О твоих родителях, Арик. Та самая сила, что сочится из тебя, принадлежит им, ты ведь знаешь. Ты родился Великаном, но даже с подавленной силой, даже с той частью тебя, спавшей под защитой рун, ты всегда рвался вырваться наружу. В тебе сила троих. Твоих родителей, и твоя собственная.

— Какая изящная ирония, — бормочет он скорее себе, чем мне. — Ты планируешь позволить ей довести твое пробуждение до конца? — он смотрит на свои часы Patek Philippe, словно собирается поставить это в расписание, если я еще не сделал этого сам.

Последние несколько лет он держал меня под замком — в изоляции, на таблетках, постоянно твердя о самоконтроле. Никогда не выпускать своего Великана на волю.

— Пора вырваться из скорлупы, в которую тебя заперли твои родители, — говорит Сигурд. — Возможно, тогда мы наконец сможем победить Одина.

— Без Мьёльнира?

Он резко поворачивает голову ко мне.

— Она рассказала тебе? Великолепно. Ты отлично справился, Арик, подружившись и соблазнив своего врага. Я горжусь тобой.

Почему, черт возьми, он так спокоен? Он использовал меня. Он использовал ее. А выглядит так, словно через минуту собирается сходить на ланч, а потом на массаж.

Желудок болезненно сжимается, но я сохраняю невозмутимое выражение лица.

— Ты сможешь найти его. Твоя истинная сущность знает, где он. Ты его найдешь. И позволишь ей завладеть им. Но в тот момент, когда молот окажется у нее, мы нанесем удар. Мы отомстим за смерть твоих родителей, — он вздыхает так, как будто обрел покой. — Она даже не заметит, что ты наносишь ей смертельный удар вместо поцелуя.

Это ужасно. Даже если бы Рей осталась моим врагом, даже если бы я никогда не чувствовал ее тепла и не знал вкуса ее губ… я не смог бы убить ее так хладнокровно.

Сигурд наклоняет голову.

— Ты ведь не влюбился в своего врага, Арик? В этой войне нужно идти на жертвы.

Мысленно я возвращаюсь к жертвам, которые принесли ради меня мои родители. Зачем они отдали мне свою силу?

— Как они умерли, напомни? — я скрещиваю руки на груди. — Мои родители. Ты сказал, что они передали мне свою силу, поэтому и погибли так легко. Как можно «легко» погибнуть в автокатастрофе?

Сигурд замирает.

— Это в прошлом. Сосредоточься на задаче, Арик. Будь сильнее, чем они.

Его слова не дают мне покоя. Но по кампусу раздается звук рога, длинная, навязчивая нота, которую можно извлечь только из настоящей кости.

Сигурд улыбается.

— Празднества скоро начнутся, и дальше все будет зависеть от тебя.

— Ты правда думаешь, что сможешь убедить Рей использовать молот в своих целях? — спрашиваю я.

— Я? — он смеется. — Конечно нет. Ты — да. Время Богов прошло, Арик. Возвышение Великанов только начинается. Ты либо за все, что построила твоя семья, либо против этого. Выбирай сторону.

Я чуть не рассмеялся.

— Обе стороны выбрали уничтожить друг друга. Неужели нет мира? Нет компромисса?

Сигурд с такой силой бьет ладонью по столу, что тот трескается ровно посередине.

Я отшатываюсь, ошеломленный жестом и той мощью, той яростью, что стоит за ним. Если он пытается напомнить мне, что он Первый Великан, у него это прекрасно получается.

— Ты хочешь видеть меня мертвым?! — рычит Сигурд. — Один планирует разбить мое тело и воссоздать с его помощью свой мир. Он не остановится ни перед чем, захватывая один мир за другим во имя себя. Это тот самый человек, который сжег Йотунхейм дотла. Он виновен в смерти твоих родителей. И если этого недостаточно, чтобы тебя мотивировать, значит, ты никогда по-настоящему не любил ни их, ни меня, ни Локи.

Я фыркаю от смеха.

— Значит, ты всегда знал.

— Как и ты, он был вынужден сделать выбор. Ты сделал неверный выбор два года назад, — одним взмахом руки Сигурд рассекает треснувший стол надвое, половины с грохотом врезаются в стены. Книги сыплются с полок, керамика падает и разлетается на осколки.

Сигурд переступает через обломки и приближается ко мне.

Он сильнее. Жестче. Я вижу это в его глазах. Он убьет меня. Прямо здесь. Прямо сейчас. В этой самой комнате, если сочтет мою волю недостаточно твердой.

А я, каким бы сильным ни был, еще не пробужден. Я не смогу победить его таким, какой я сейчас, так же как не смогу победить Одина.

Мне нужен доступ к моей силе, даже если она меня убьет.

— Я не подведу, дедушка, — говорю я, выдерживая его взгляд. — Я принесу тебе молот Тора. А потом и голову Одина.

Я одета как валькирия.

Признаю, я бы не выбрала себе такой наряд для сражения. Но тот, кто его подбирал, явно знал, что делает. Длинная белая рубашка с рукавами и корсет в тон, плотно облегающий тело. Вышитые золотые узоры складываются на груди в крылья, а наплечники сделаны из золотых перьев, торчащих под острыми углами. Длинный белый плащ спадает с плеч и доходит до моих икр.

Вышитые руны на юбке отражают свет при каждом моем движении. Золотой пояс стягивает талию, идеальное место для оружия. Голова ворона защелкивается на месте пряжки.

И наконец, небольшой шлем, похожий на корону, лежит на моих волосах, оставляя макушку открытой. Из него торчат девять крошечных шипов, возможно, символ Девяти миров? Не уверена.

Я заплетаю волосы и смотрю на себя в зеркало.

Мне кажется, надо мной издеваются.

Дочь Одина.

Которая не смогла защитить свою мачеху или спасти мир от собственного отца. Как поэтично, что я должна быть одета по случаю.

И все же, должна признать, я выгляжу как воин.

Жаль только, что не чувствую себя им.

Я мысленно даю себе пощечину, достаю записку Лауфей и прячу ее в корсет, затем беру свои настоящие ножи и прячу их в потайном отделении юбки.

Наконец, я хватаю телефон, который сейчас кажется странно неуместным, и выхожу в коридор, позволяя двери захлопнуться за моей спиной. Замок давно не работает, но после сегодняшней ночи я все равно не собираюсь сюда возвращаться.

Арик стоит там и ждет меня.

У меня перехватывает дыхание.

Он без футболки.

Мой взгляд тут же цепляется за маску на его лице, половина белого черепа, холодного и беспощадного, другая половина раскрашена в синие тона, по кости тянутся сиреневые цветы, делая образ одновременно священным и диким. Рога извиваются вверх от макушки, как у падшего древнего короля.

Его плащ, тяжелый, королевского синего цвета, падает на пол густыми складками, скользя мимо темно-коричневых кожаных брюк и зашнурованных сапог, плотно облегающих икры. Он не оставляет ничего для воображения. Гладкие мышцы буквально бьют меня по голове — руки, пресс, грудь. Он выглядит именно так, каким и должен быть Истинный Великан. Мое сердце колотится о ребра в неконтролируемом ритме. Я просто не понимаю, к чему оно меня подталкивает, бежать или остаться.

Его ледяное выражение лица не дрогнуло ни на секунду.

Голова кажется слишком тяжелой, а тело слишком слабым под его взглядом и под тяжестью костюма, в который я одета, а может, под тяжестью самого момента.

— Ты хорошо выглядишь.

Его взгляд медленно, намеренно скользит по мне, и хотя он не произносит ни слова, голод в его глазах говорит сам за себя. Он заметен даже под маской, в том, как Арик прищуривает глаза, как его взгляд приковывает меня к месту и не дает мне пошевелиться.

Желание не выбирает сторону.

Оно просто есть.

Он разворачивается ко мне спиной, будто на этом все, будто это и был весь его вдохновляющий монолог. Мы молча идем к лифту, и, конечно же, потому что это Рив, он уже там, прислонился к стене и ждет нас.

На нем тоже плащ, но зеленый. Он ухмыляется.

— Подумал, будет забавно.

— Ни разу, — резко бросает Арик.

И ладно, может, я схожу с ума, но я все-таки улыбаюсь, и получаю в ответ подмигивание от ублюдка, который еще недавно мне угрожал. Что ж, по крайней мере в одном мифы правы, Локи действительно до последней капли крови, сбивающий с толку мелкий засранец. В одну секунду мне хочется его придушить, в следующую я изо всех сил стараюсь не рассмеяться, а еще через миг думаю: ладно, суперзлодейский плащ и черная корона ему действительно идут.

Колледж сбивает с толку.

Его корона меньше, чем у Арика. Она сидит на голове примерно так же, как моя, и из нее торчат четыре шипа, закручивающиеся в черные оленьи рога с кроваво-красными кончиками. На нем черный кожаный нагрудник с вышитой серебряной змеей и такие же черные кожаные штаны. Руки закрыты черными бронированными перчатками, а на кончиках пальцев — длинные, бритвенно-острые черные когти, которые щелкают каждый раз, когда он сжимает кулаки.

Он выглядит чертовски пугающе.

Мы все забиваемся в лифт.

— Уютненько, — весело заявляет Рив.

— Заткни свой чертов рот, — Арик поднимает глаза, как будто моля о терпении.

Рив смотрит на нас.

— Слушайте, я думаю, если мы все спокойно все обсудим и придумаем действительно хороший план, при котором мне не придется убивать людей, которые мне нравятся, то все как-нибудь да сложится.

Мы с Ариком молчим.

— Ну или делайте по-своему, — добавляет он, пожимая плечами. Затем покачивается на пятках и втягивает носом воздух. Лифт останавливается на уровне лобби. — Раньше это сидело на мне лучше.

— Так бывает, когда стареешь, Локи, — сладко отвечаю я. — Тело уже не то, что раньше.

— Не критикуй, пока не попробуешь, — он подмигивает.

Арик рычит.

— Разумеется, после его безвременной кончины, — добавляет Рив так, будто это должно хоть как-то помочь.

Мы выходим в лобби, где уже собрались все остальные. Я писала Зиве раньше, просила подождать меня. Я не ожидала, что Арик или Рив пойдут со мной.

Эйра выглядит как сама смерть. Не в небрежном, в последнюю минуту приготовленном для Хэллоуина стиле, а так, что у тебя скручивает живот и бегут по коже мурашки. Ее обычно безупречные черты лица выглядят опустошенными, глаза утопают в темных кругах, из-за чего ее привычная веселая улыбка кажется маской, одолженной у трупа. Волосы ниспадают сияющим полотном, но отдельные пряди торчат, словно треснувший ореол чего-то павшего, обвивший ее голову, как корона.

Она опирается на посох, гладкий, черный, с узловатым верхом, и каждый сантиметр ее обтягивающего кожаного наряда кричит о хищности. Костюм скроен с острыми углами и ребрами, почти ничего не скрывая. По нему тянутся кровавые разводы, от торса вниз по бедрам, по рукам, словно она только что вышла из места массового убийства.

Она не шутила, когда сказала, что нарядится Хелой, и я не до конца уверена, что это не настоящая Хела. Пожалуйста, Боги, никаких больше сюрпризов.

— Смерть пожирает нас всех, — она подмигивает. Слова звучат игриво. Но интонация совсем нет.

Зиву передергивает. Контраст между ними не мог быть резче, на ней простое белое платье, колышущееся при каждом шаге, и под мышкой она держит изящную арфу. Она выглядит так, будто вышла из пасторальной картины.

— Не суди, — фыркает она. — Я в последнюю минуту решила быть гречанкой. Или… римлянкой?

Я хмурюсь.

— Кто ты?

— Купидон, — ее ухмылка зловещая.

Рив стонет.

— Ну конечно.

Я смотрю на Роуэна. Он одет проще всех, строгий черный костюм, сидящий слишком идеально, чтобы быть повседневным. Но дело не в одежде. Это его глаза заставляют меня моргнуть дважды. Сегодня они ярче, с каймой, в которой мерцает решимость. Я сжимаю кулон на шее. По крайней мере, сегодня у меня есть его защита.

Он переводит взгляд с Арика на меня.

— Давайте уже покончим с этим.

— Ура, вечеринка, — тянет Рив, источая сарказм, и делает шаг вперед.

И вот так мы двигаемся с места, нога в ногу, костюмы задевают друг друга, направляясь к футбольному полю, где Охота и пир ждут нас, как ловушка, готовая захлопнуться.

Кампус раскинулся перед нами, словно королевство накануне войны. Он совсем не похож на место, по которому я ходила между занятиями. Сегодня ворота открыты, действительно открыты. Выпускники подъезжают на отполированных черных внедорожниках, глянцевых лимузинах и спорткарах с такими ревущими двигателями, что это уже раздражает. Воздух пропитан запахом денег и власти.

И в самом центре всего этого — огромный стадион и «Викинги Эндира», выстроившиеся в полном косплейном снаряжении. На них шлемы с железными рогами, а мех, наброшенный поверх наплечников, я почти уверена, куплен в IKEA в виде ковров, а потом порезан и приклеен. Они маршируют строем, скандируют, орут что-то про щитовые стены и смеются. Некоторые настолько пьяны, что спотыкаются о собственные мечи. Можно с уверенностью сказать, Эндир больше известен за академические успехи, чем за спорт.

Вдоль всего футбольного поля тянется уличный банкет. Это совершенно безвкусное пиршество, достойное короля, со свечами всех форм и размеров, зажженными на столе. Целые зажаренные кабаны блестят на блюдах рядом с хлебом, наваленным так, будто вот-вот несколько армий собираются его разграбить. Подносы с морковью, луком-пореем и репчатым луком. Десятки золотых кувшинов, наполненных, я надеюсь, медовухой или чем-нибудь покрепче.

И при всем этом здесь чувствуется атмосфера дома.

Рив первым нарушает молчание:

— Старый мир встречает новый. Они проводят это с незапамятных времен. Нет ничего лучше древней традиции, замаскированной под студенческую вечеринку.

Арик не отвечает. Его взгляд на мгновение скользит к озеру, мимо которого мы проходим. Вода в нем бурлит, ударяясь о берег. Небо чистое, ветра нет. Эта ярость выглядит неправильной, неуместной.

— Сколько у нас будет пиров? — бормочу я, скорее для себя.

Рив потирает ладони.

— Думал, ты никогда не спросишь. Охота проходит в три дьявольских этапа. Первый этап… — он указывает на середину поля. — Смотри, пей и веселись, — он поднимает два пальца. — Второй обычно предполагает, что у тебя есть значимая вторая половинка, которая согласилась пойти с тобой.

Рив бросает в мою сторону осуждающий взгляд.

— Если, конечно, она не бросила тебя прямо перед главным событием, вы садитесь вместе и кормите друг друга. Демонстрация истинного доверия через еду напрямую связана с доверием для самой Охоты, то есть третьего этапа. По сути, это твой повод пробежаться по лесу. На разных тропах устроены игры, но единственное обязательное условие, какую бы тропу или приключение вы ни выбрали, вы должны дойти до конца и пересечь ручей, питающий озеро. Вода — это последнее церемониальное очищение от ваших грехов перед богами и всеми присутствующими. А потом мы возвращаемся туда, откуда начали, к кострам и фейерверкам, чтобы официально открыть учебный год, и, разумеется, пир!

Я фыркаю.

— А я-то думала, что это просто миф про Одина, выпускающего воронов.

— И это тоже, — быстро говорит Арик. — Ты же знаешь Сигурда. Он любит чтить старые традиции и примешивать к ним новые.

По полю бродит как минимум сотня студентов, все в замысловатых масках и костюмах. Воздух кажется густым, наэлектризованным, словно весь кампус знает, что сейчас произойдет.

Я замечаю группу у студенческого центра, они держат факелы, высоко поднимая их, будто что-то призывают. Пламя освещает резные маски, искаженные лица волков, оленей и воронов, которые, кажется, носят здесь почти все.

— Профессора, — буднично поясняет Рив. — Традиция.

Традиция. Здесь это слово обожают.

И я немного удивлена тем, что профессора Эндира кричат вокруг костра.

— Мы же на самом деле ни на кого не охотимся? — спрашиваю я. — Это просто вечеринка? Игра слов?

— На духов. Призраков. Троллей. И людей, которые заслуживают худшего, — отвечает Арик. — По крайней мере, раньше Охота была именно такой. Верно, Рив?

Рив резко выпрямляется.

— Да, изначально именно так и задумывалось.

Напряжение между нами троими становится удушающим.

Зива толкает меня локтем.

— Ты в порядке?

Я резко выдыхаю.

— В порядке.

Она поднимает руку, будто хочет похлопать меня по плечу, но в последний момент передумывает.

— Слишком острый.

— Круто, правда?

Эйра фыркает.

— Когда мы начнем веселиться?

— После церемонии, — говорит Рив. — И после того, как прибудут все выпускники и родители, — он разворачивается к нам лицом и начинает идти задом наперед. — Всем нужно расслабиться. Думайте об этом как об игре. Забеге по лесу. Добрался до другой стороны — победил. Попался — заплатишь цену, — он ухмыляется. — Кто-нибудь вообще когда-нибудь искал информацию о Дикой Охоте Одина?

Один. Он был отличным охотником.

А потом он научил меня быть еще лучше.

Я открываю рот:

— Один вел погоню через леса, а его вороны гнались за духами. Большинство людей исчезали или не доживали до утра.

— Выживание — это всегда ключ к успеху, — добавляет Арик.

Когда мы подходим, вокруг нас внезапно воцаряется тишина. Сначала я думаю, что это из-за наших слишком эффектных костюмов, но люди смотрят не на нас, они глядят нам за спины, с благоговением на лицах.

Когда я оборачиваюсь, мне уже не нужно гадать, что привлекло их внимание.

Потому что Отец Один прибыл.

И он выглядит именно так, как и должен выглядеть Бог, которым он и является.

Шепот вокруг становится громче, и я знаю почему. Отец редко появляется на мероприятиях, если только он сам их не устраивает. Он известен своей скрытностью. Меня может стошнить еще до конца вечера.

Один одет в высокие, отполированные сапоги, блестящие, как обсидиан, в идеально скроенный черный костюм, который сидит на нем как тяжелая броня, на груди — массивная золотая цепь, украшенная рунами. Его пальто доходит до икр. Оно подшито мехом, на котором еще видны брызги крови, и я просто уверена, что он специально выбрал себе такой костюм, чтобы поддразнить самого Сигурда. Пусть сегодня руны и отключены, даже если бы это было не так, они все равно не смогли бы удержать Одина.

Каждый сантиметр его тела кричит о силе. Волосы зачесаны назад, а на белой бороде висят несколько замысловатых серебряных бусин. Одна из них выделяется среди остальных, прямо посередине, скрепляя нижнюю часть его заплетенной бороды.

Серебряная копия Мьёльнира.

Он одет как человек, который может шепнуть в пустоту, и это будет звучать как крик.

Мафиози.

Скандинавский Бог.

Хищник.

И мой отец.

— Старый друг, — голос Сигурда разносится вокруг, когда он выходит из толпы, чтобы поприветствовать моего отца. Люди расступаются, как чертово Красное Море, пока Сигурд идет вперед.

На нем голова лося. Его череп огромный, рога раскинулись так широко, что скребут по плечам и угрожающе цепляют факелы, выстроенные вдоль дорожки от парковки к полю. Пустые глазницы зловеще нависают над его собственными глазами, кость выбелена и растрескалась от времени. Каждый выступ исписан рунами, которые, кажется, слабо пульсируют в свете огня.

Можно подумать, он боится, что отец его расчленит. Мне не стоило улыбаться, но я не могу удержаться. Можно вытащить охотника из Охоты, но Охоту из охотника никогда.

Некоторые вещи заложены в нас с рождения.

Под короной из рогов лицо Сигурда покрыто полосками пепла и белой краски, четкие линии прочерчены вдоль его челюсти, подчеркивая и без того брутально красивые черты лица.

Тяжесть их присутствия буквально давит на толпу. Оба выглядят так, словно они не просто нарядились для какого-то студенческого ритуала. Они выглядят как мужчины, которые сами его основали и выжили, чтобы об этом рассказать.

Когда Сигурд склоняет голову, рога вырисовывают резкий силуэт на фоне огня. Я вдруг ощущаю гнетущую необходимость опустить голову следом. Странно, раньше я никогда не чувствовала ничего подобного в его присутствии. Возможно, дело в том, что сегодня я не могу не признать, что Имир был первым.

— Имир внушает страх, когда черпает собственную силу, — бормочет Рив. Точно. То, что сегодня руны отключены, играет ему на руку тоже.

— Ветер, — продолжает он вполголоса. — Природа не может не узнавать своего создателя. Для нее противоестественнее оставаться неподвижной, чем пасть на колени в поклонении Имиру.

Арик слышит слова Рива. Я понимаю это по тому, как напрягаются его плечи.

Думаю, остальные не услышали, они слишком заворожены, как и все вокруг. Постепенно музыка снова начинает звучать. Отец и Сигурд идут рядом.

Смертельные враги.

Оба — убийцы.

Они доходят до передней части футбольного поля, где остальные выпускники и родители сидят за круглыми столами, расставленными перед огромной сценой. Если бы не табло и спонсорские баннеры на трибунах, можно было бы подумать, что мы собрались на древнем стадионе.

Отец занимает место справа от сцены, а Сигурд поднимается по ступеням к кафедре.

— О, черт, — бормочет Рив. — Еще один микрофон.

Но к толпе обращается не чудаковатый профессор и не неуклюжий президент колледжа. Его голос глубокий, мрачный.

Он поднимает руки.

— В древние времена Дикая Охота была больше, чем погоней, она была судом. Она символизировала смерть и возрождение, переход от одной эпохи к другой, — все вокруг замирают. — Воины добровольно отдавали себя Охоте, чтобы их храбрость была оценена, а их души унесены величественными всадниками Одина в следующую жизнь. Здесь, в Эндире, мы охотимся не за смертью, а за новыми началами и свежими стартами. Сегодня мы ищем новые узы друг с другом и просим смелости встретить то, что ждет впереди, — клянусь, его взгляд на мгновение останавливается на мне. — И мудрости отпустить то, что тянет нас вниз. Так давайте же объединимся и призовем нашу отвагу в этом учебном году! Давайте выпустим воронов, наших посланников преображения, и начнем Охоту этого года!

Он протягивает руку профессору Хиггинс. Она подходит с ящиком, накрытым черной тканью.

Сигурд широко разводит руки, затем делает движение перед лицом, прижимая два пальца к носу, а один касается подбородка и шеи.

— Присоединяйтесь ко мне, пожалуйста.

Все повторяют древний жест, предназначенный для почитания Богов и Великанов.

У меня по коже бегут мурашки.

Похоже, сейчас начнется какая-то ритуальная хрень. Отец и пальцем не шевелит, впрочем, я и не ожидала от него этого. Сигурд издевается над традицией, которую когда-то начал мой отец.

— Да будет вам благословение в Охоте! — кричит Сигурд. Он сбрасывает ткань и открывает ящик. — Выпустите воронов! — он поднимает руки к небу. Стадион взрывается аплодисментами, когда вороны взмывают в воздух и разлетаются. — А теперь, пожалуйста, займите свои места, — говорит Сигурд. — Официальный танец скоро начнется.

Я украдкой смотрю на Арика.

Он хмурится, будто это совсем не то, чего он ожидал.

Через мгновение начинает играть группа, и вокруг вспыхивают разговоры. Люди собираются вокруг столов, чтобы взять закуски и напитки. И тогда я замечаю, что те, кто не одет в костюмы, носят красные маски. Они выглядят чертовски жутко.

Я небрежно, спокойно оглядываюсь по сторонам. По крайней мере, половина кампуса в красных масках.

По спине бегут мурашки.

— Любопытно… — Рив поглаживает подбородок. — Почему некоторые обязаны носить маски.

К горлу подкатывает желчь, когда Эйра подходит к нам в своем жутком костюме, с одной из красных масок на лице.

— Сегодня я представлю для вас Танец Приманки. По древней традиции это чувственный танец, приносимый Богам как жертва за людей, отдавших свои жизни на службе.

Она не ждет ответа. Будто это отрепетировано веками, люди в красных масках начинают двигаться вокруг каждого стола, пока из колонок гремит музыка. Она звучит первобытно, древне, полна труб и рогов и устойчивого, энергичного ритма барабанов. С каждым кругом вокруг столов они поворачиваются к Сигурду, кланяются, затем поднимают руки над головами, словно зачарованы небом, нависающим над ними. Все они наклоняются назад, а затем кружатся в хаотичном вихре, держа руки над головой. Все они останавливаются и издают крик, когда барабаны умолкают.

Их движения завораживают.

— Они сами вызвались?

— Отобраны вручную, — вдруг подает голос Роуэн. — Так ведь? Самим Сигурдом?

— Умно, — Рив подмигивает мне. — И да, в них есть нечто особенное. Разве ты не чувствуешь?

Я открываю рот.

— Они…

— Я могу ответить на этот вопрос, — перебивает Рив. Я бы предпочла, чтобы он этого не делал. — Они избранные, важные, особенные, хотя сами думают, что это просто программа для одаренных детей. Скоро они все вспомнят, и скоро у них будет сила сделать гораздо большее. По крайней мере, мы на это надеемся.

Сигурд прочищает горло у микрофона.

— Прекрасно, студенты. А теперь, если вы посмотрите на столы, то найдете на них руны, или, как мы любим их называть, подарки от Богов. Прежде чем начнется Охота, выберите свою тщательно. Держите ее близко к себе, шепните свое желание, поцелуйте камень и бросьте его в любой из окружающих костров. Этот огонь символизирует вашу клятву, ваше обещание, ваше начало здесь, в Эндире. Путешествие, которое можете совершить только вы.

Толпа затихает, когда пламя костров вокруг взмывает в небо, а искры разлетаются, как звезды. Отец по-прежнему не шевелится, но я вижу, как напрягается его челюсть. Возможно, потому что годы назад он делал это для своего народа, для Асгарда, для человечества, а Сигурд все это присвоил.

— Дальше традиция проста. Вы пойдете вместе, группами или парами, никогда не блуждайте в одиночку, не сегодня, и будете следовать по отмеченным тропам в лес. Какой путь выбрать, решать вам, но каждый из них несет свое испытание. Кто-то найдет расставленные угощения, кто-то наткнется на игры, которые нужно пройти, чтобы двигаться дальше, а кто-то, возможно, встретит тени, не принадлежащие живым. Призраки, демоны, духи павших, считайте это частью веселья. Выживайте, смейтесь, кричите, если нужно, но дойдите до конца, — он пожимает плечами. — Мы лишь просим не использовать вспышки при съемке. Пусть все останется как можно более аутентичным.

— Не умрите! — выкрикивает какой-то идиот.

По студентам прокатывается волна нервного смеха.

Отец на это даже усмехается и опускает взгляд. Интересно, каким он был раньше… до того, как его одержимость знаниями превратила его в это. До того, как он оказался связан, подчинен, захвачен ими. Был ли он когда-нибудь свободным?

Сигурд делает паузу и оглядывает кампус. Мне интересно, действительно ли ему нравится, как люди его обожают, как ловят каждое слово. Его улыбка острая, как огонь, танцующий в его глазах.

Факелы вспыхивают ярче, барабаны возобновляют свой ритм, и снова раздаются крики.

— Да начнется Дикая Охота!

— Итак, — говорю я, когда мы оказываемся вне досягаемости чужих ушей. — Мне нужно, чтобы ты создал для нас защищенное место, прежде чем мы начнем, чтобы ты не взорвался и не привлек внимание.

— И ты вместе со мной, — шепчет он. — Ты же понимаешь, если я не смогу себя контролировать, ты окажешься под прямой угрозой.

— Да, — отвечаю я. — Понимаю. Но я тебя не оставлю, — я беру его за руку и тяну дальше, прочь от шума. Я знаю, что за нами наблюдают, но также знаю, что к тому моменту, как мы доберемся туда, куда нужно, он сможет нас защитить.

К тому же, если мы пойдем глубже в лес по их тропе, мы пройдем мимо места, где находится руна.

Я сжимаю руку Арика.

Он смотрит на наши соединенные руки так, будто думает о том же, о чем и я — смогу ли я когда-нибудь снова обнять тебя?

— Еще не поздно передумать, — шучу я, когда звук пролетающего над головой самолета заставляет меня остановиться. Насколько это будет легко? Бросить все и сбежать вместе.

Я останавливаюсь, тяну его за руку, заставляя остановиться тоже.

— Ты бы согласился? — шепчу я, когда ветер треплет мои волосы. — Сбежал бы ты со мной, зная, что мир в конце концов исчезнет? Зная, что мир сгорит?

Я обнимаю себя за плечи, дрожа, внезапно чувствуя одиночество. Дыхание Арика клубится перед ним белым туманом, напоминая мне обо всем, на что он способен.

— Ты сомневаешься, — выдыхаю я.

Его темный взгляд не отпускает меня.

— Я не могу тебе ничего обещать, — наконец говорит он. — Пока мы не закончим с этим.

Все мое тело обмякает.

— Значит, все решено? Мы сделаем это, — я краснею, но ничего не могу с этим поделать.

Он проводит языком по нижней губе, его челюсть напрягается, но взгляд все так же прикован ко мне, пока в поле зрения медленно падают несколько снежинок.

Я качаю головой.

— Мне не нужен холод, — говорю я. — Я не хочу его.

— А мне все еще нужно твое тепло, — его голос низкий, хриплый, и я знаю, что он говорит всерьез.

Снег покрывает его широкие плечи, которые теперь ссутулились от боли.

— Один из нас умрет, — наконец произношу я вслух.

И в глубине души я знаю.

Это буду я.

Где-то вдалеке гремит гром. Мы снова начинаем идти, и я останавливаюсь только тогда, когда оказываюсь у тропы возле нашего общежития. Там, где все началось.

Арик широко разводит руки.

— Почему мы здесь?

— Потому что, — я смотрю на наше общежитие так же, как в свой самый первый день здесь. — Все заканчивается там же, где началось. С одного простого неверного шага, — я наклоняюсь и поднимаю булыжник, о который споткнулась в день приезда. Это был знак. — Он все это время был здесь, — я провожу рукой по камню. — Вселенная знала об этом раньше нас.

Арик смотрит на камень у меня в руке, на котором вырезана руна Турисаз.

— Одна из самых мощных рун, спрятанная на виду.

— Сильные вещи часто такие, — шепчу я, многозначительно глядя на него, и протягиваю камень.

Арик берет и камень, и мою руку. Он уводит меня прочь от общежитий, направляя нас к воде.

— Пойдем на другую сторону озера.

Я стараюсь не паниковать, но сердце колотится как сумасшедшее. Вот и все. Последняя руна.

— Все будет хорошо, — говорит Арик. — Обещаю.

Плюс ему за то, что пытается меня успокоить. Мы быстро удаляемся от праздника, проходим мимо административного здания, где играют в жутковатую игру «Приколи хвост ослу» в которой первокурсники с завязанными глазами ищут в темноте. Нет, не это. Не туда. Я вздрагиваю, и мы идем дальше по тропе. С каждым шагом воздух становится тяжелее и холоднее, пока дыхание не начинает вырываться короткими белыми облачками, похожими на дым.

Когда мы доходим до озера, Арик вытягивает руки. Вода на поверхности начинает пузыриться, а затем замерзает. Прямая линия льда тянется вперед, голубовато-белая на фоне черной воды, соединяя нас с противоположным берегом.

— Это ненадолго. Нам нужно спешить.

Он хватает меня за руку, и мы быстро идем по ледяному мосту. На половине пути я совершаю ошибку, оглядываюсь через плечо. Волны бьются о лед, разбивают его и забирают обратно. У меня сжимается желудок, но я задерживаю дыхание и продолжаю идти.

Через несколько мгновений после того, как мы достигаем берега, ледяной мост полностью тает, как будто его и не было вовсе.

С дальнего берега нам видно весь Эндир. Стадион, где идет пир, здания и общежития, базальтовую арку. Факелы, освещающие путь для Охоты. Дым от костров поднимающийся к небу, музыка и смех, доносящиеся через воду. Вернемся ли мы когда-нибудь к этим людям? К школе? Или все закончилось?

Арик сжимает мою руку.

— Пойдем, тут чуть выше есть пещера.

Мы проходим еще тридцать футов и оказываемся у входа в огромную пещеру, спрятанную в одном из скалистых холмов вокруг озера.

Я с трудом выдыхаю, когда Арик достает рунный камень из кармана.

— Подожди.

Он ругается.

— Что? Что не так?

Еще недавно чистое небо теперь затянуто дождевыми тучами. Я сглатываю ком в горле.

— Мне страшно.

Арик накрывает мою руку своей.

— Что? Не скажешь, что все будет хорошо или что ты спасешь меня?

Его улыбка уже успокаивает меня.

— Во-первых, ты вполне способна спасти свою собственную задницу, хотя приятно, когда в тебе нуждаются. А во-вторых… я не буду тебе врать. Никогда. Если мы сгорим, мы сгорим вместе.

— Ты говоришь правду? — слеза скатывается по моей щеке.

— Всем сердцем, — он кивает. — До последнего вздоха, и даже после.

Я прижимаюсь к нему, ладонями выводя маленькие круги на его обнаженной спине.

— Я… никогда не ожидала этого, — начинаю я. — Никогда не доверяла чужим чувствам из-за моего Эфирного Зова. Но с тобой… — наши взгляды встречаются. — Это по-настоящему.

Он целует меня в макушку, затем отступает. Мы тянемся к ножам, делаем неглубокие надрезы на ладонях и прижимаем кровь к руне Турисаз.

Камень рассыпается.

Мир вокруг нас замирает.

Нет крика, нет боли, вырывающейся из его горла.

Нет… ничего.

Ничего, кроме застывших во времени осколков ледяных кристаллов вокруг нас и абсолютно спокойного Арика, который смотрит прямо на меня, держа за руку.

Тихо. Слишком тихо.

Внезапно руны на его спине загораются одна за другой, как будто кто-то повернул ключ, как будто что-то открылось. Его глаза расширяются и полностью белеют. Оглушительный рев вырывается из его груди, когда он падает на руки и колени.

И тут молния ударяет прямо с неба ему в спину.

Я открываю рот в беззвучном крике.

Но молния не исчезает. Она остается, приковывая Арика к месту, словно жука под булавкой ученого. Но каким-то образом он не застрял. Он медленно делает глубокий вдох, откидывается назад на пятки, а затем осторожно, методично поднимает обе руки, сжимая их вместе, как будто сдерживая силу.

Гремит гром. Я тяну к нему руку, хочу помочь Арику, защитить его, но прежде чем успеваю подойти достаточно близко, воздух разрывает взрыв. Меня отбрасывает так сильно, что зрение плывет, а в ушах звенит.

А потом наступает тишина.

Звон пропадает.

Сверчки перестают стрекотать, вода перестает плескаться о берег, звуки Охоты — все обрывается разом.

Тяжело дыша, я поднимаю взгляд и вижу, что Арик накрывает меня своим телом. А когда я осторожно выглядываю из-под него, у меня вырывается судорожный вдох.

Он только что сравнял с землей гектары леса.

Их нет, будто они никогда не существовали.

Я поднимаю камни у своих ног, и они тут же рассыпаются в песок прямо в моих руках.

— Арик, — я пробую его имя на губах и медленно поднимаю на него взгляд. Его глаза чисто белые, волосы стали длиннее, и крошечные кристаллы льда извиваются между прядями, создавая на его голове подобие короны. Его руки покрыты сине-белыми узорами, рунами, доходящими до кончиков пальцев. Синяя линия разделяет его губы так же, как и на его маске, словно он всегда знал, что это его истинный облик. Это величественно, красиво.

Он выглядит как сам лед.

Король.

Наконец он открывает рот и шепчет так тихо, что я чувствую гул в груди.

— Дом. Он сжег наш дом, уничтожил мир за миром.

У меня сводит желудок.

— Ты была следующей.

Слезы жгут мне глаза.

— Дай ему молот, и он не остановится ни перед чем. Отдай его Сигурду, и он отомстит. Возьми его сама…

— И Лауфей умрет.

— Одна жизнь стоит больше, чем целый мир? — спрашивает он, и его взгляд пронзает меня насквозь. — Чего хотела бы Лауфей?

Я точно знаю, чего бы она хотела. Она оставила мне записку. В ней было четко написано, что нужно делать. Мне все время казалось, что это слишком просто… потому что так и было.

Найти Мьёльнир.

Спасти мир от власти Одина.

Пожертвовать всеми остальными, включая себя.

Записка была не подсказкой.

Это было прощание.

Ее последний подарок дочери, которую она не смогла защитить, чтобы я смогла сделать то, что она не смогла. Чтобы я смогла быть храброй.

— Мне все время мерещились видения мороза, — глухо говорит Арик, и его голос с каждой секундой становится глубже. Он сжимает зубы, будто от боли, затем выгибается, напрягаясь. Руна… она что-то делает, а он пытается удержать ее. — Мороз — это ключ.

— Что ты имеешь в виду? Ключ к чему?

Он может лишь протянуть дрожащую руку.

— Записка… у тебя есть записка?

— Да, — я тянусь к корсету и передаю ее ему.

— Мороз, — повторяет он. — Великаны общались с помощью мороза, который выглядел как обычные буквы, но только Велика… — он снова сжимает зубы и начинает кашлять. — Только мороз Великана может разблокировать послание, — он выдыхает на записку, и между рунами проступают чернила. — Доверяй Арику, — читает он. — Ты в безопасности. Великаны восстанут. Боги падут. Не. Провались.

Спина ноет, мысли мчатся, а мороз под кончиками пальцев требует вырваться наружу. Видения накатывают так быстро и ярко, что я едва могу их упорядочить в голове.

Но одно видение выделяется среди всех остальных.

Простая записка, переданная от моего отца моей матери.

А затем, тайно, Лауфей.

Они доверили ей это послание.

А в конце Лауфей доверила мне Рей.

Сила нарастает и ломается внутри меня, беспрестанно упираясь в сдерживающие оковы. Я должен защитить Рей, должен держать эмоции под контролем и найти способ усмирить эти новые способности.

Руны на спине теперь пульсируют у меня в голове, повторяя свои имена, как заклинание, снова и снова. Моя кровь поет о местонахождении Мьёльнира. Будто освобожденная сила кричит, обрушивая на меня слишком много информации сразу.

Прекратятся ли шепоты древних в моей голове, когда она найдет Мьёльнир? Хочу ли я, чтобы они прекратились? Я перегружен, тону под тяжестью стольких воспоминаний, стольких возможных путей будущего, но в то же время они здесь. Мое сердце сжимается, когда я снова вижу их.

Моих родителей.

Они стоят на берегу водоема. Неподвижно, обнявшись, с тревогой глядя в воду, и мне стоит нечеловеческих усилий не броситься к ним и не заключить в объятия. Я знаю, что это всего лишь воспоминание, видение. Но оно ощущается слишком реальным.

Медленно они протягивают руки и выдавливают капли крови в воду. Я чувствую, что это еще не все, и пытаюсь сосредоточиться, но у меня болит голова, и я не могу успокоить гул силы достаточно долго, чтобы это сделать.

Внезапно мое видение проясняется. Я знаю, куда мы пойдем дальше.

Зеркало, ударившее Рей по голове, было не случайностью. Моя кровь поет местоположение, как древний гимн на повторе. Зал Омрира — вода.

Озеро.

Вниз.

Вниз.

Туда, где покоятся души.

— Рей, — мой голос эхом разносится по лесу. — Зал Омрира, вода. Он на дне.

Мои глаза горят, когда мое тело вспоминает их. Последнее прощание моих родителей, их слезы, горе и ярость. И во всем этом виноват Один.

Мой разум вопит о мести.

Я падаю на колени, когда гнев начинает охватывать меня, поглощая всю мою силу. Как легко было бы убить Одина. Прямо сейчас, прямо здесь.

Руны отключены. Он уязвим.

Я должен убить его.

Сила рычит под моей кожей, требуя, чтобы ее увидели, чтобы ее использовали.

Нет. Я прижимаю руки к вискам, стискиваю зубы, и из груди вырывается рев. Воздух вокруг нас содрогается, сама земля стонет, и мое тело содрогается под тяжестью всего этого.

— Арик, — голос Рей едва слышен, почти шепот. — Мне придется плыть?

Ее страх почти заполняет пространство вокруг нас, он густой, осязаемый. Я чувствую его, ощущаю на вкус. Она не хочет входить в воду.

Она никогда не была так напугана, как в этот момент.

Я тянусь к ней, но резко отдергиваю руку. Я едва контролирую силу, и последнее, чего хочу, — причинить ей боль, пытаясь утешить.

— Ты справишься.

Тело горит от осознания силы, бурлящей внутри. У меня заканчивается время.

— Рей, — предупреждаю я. — Ты должна торопиться, — я пытаюсь подняться, но ноги внезапно подкашиваются. Голова кружится. — Слишком много для одного раза. Я буду позади, просто беги. Ты должна это сделать, иначе мы не сможем спасти всех. Теперь все зависит от тебя.

Ее глаза расширяются, когда она смотрит на меня. Я не знаю, как выгляжу сейчас, но знаю, что все мои мышцы напряжены, а сердце бьется неровным ритмом за глазами.

— Рей, — предупреждаю я снова. — Иди. Сейчас же.

— Я могу подождать с тобой…

— БЕГИ! — все мое тело содрогается от сдерживаемой силы, когда я протягиваю руку, и на озере сразу же образуется лед. Я замираю, пораженный. Я едва подумал о нем, и вот он, прочный, прекрасный.

Рей обходит меня, пока я пытаюсь подняться. Я все еще чувствую запах ее страха. Но она справится. Я знаю, что справится. Она уже на мосту. Хорошо.

Пот льется по моим вискам.

Что-то не так.

Сердце бьется слишком быстро.

Глаза жжет.

Я слышу ее сбивчивое дыхание, когда она бежит по льду. Я нуждаюсь в ней. Я скучаю по ней, чувствую себя слабее без нее. Что происходит?

С рыком я бросаюсь за ней, но в тот же миг кто-то преграждает мне путь. Головокружение накатывает волной, когда со всех сторон в меня летят цепи. Они жгут, когда попадают на мою кожу, как будто каждая весит тысячу фунтов.

Я пытаюсь их поднять, но это почти невозможно.

— Руническая ловушка, — говорит знакомый голос. — Асгардские цепи, на которых выгравированы руны, предназначенные, чтобы покалечить Великана. Сигурд знает свое дело.

Я моргаю, пытаясь прогнать пелену, и смотрю вверх.

Сердце камнем опускается вниз.

Я едва ощущаю горькую усмешку на собственных губах, когда киваю и говорю:

— Я должен был догадаться.

Мы проиграли еще до того, как по-настоящему начали.

— Да, — шипит он. — Ты должен был.

— Седьмой круг ада предназначен для таких, как ты.

Внезапно невероятная боль разносится волнами от моего живота. Смотря вниз, я вижу, что копье пронзило мне спину. За моей спиной кто-то еще?

Кровь хлещет густыми струйками из места, где копье пронзило мой живот. Зрение плывет.

Он наклоняется.

— Обязательно передай привет, когда я отправлю тебя туда.

А затем он подмигивает.

Это последнее, что я вижу, прежде чем все погружается во тьму.

Я прихожу в себя от густого запаха воды и благовоний, глаза слезятся, когда я оглядываюсь вокруг. Я в Зале Омрира. Что, черт возьми, произошло? Я бежала по ледяному мосту, который создал Арик, и что-то схватило меня. Или кто-то?

Лед покрывает пол, осколки, похожие на кинжалы, воткнуты в стены, как будто взорвался ледник. Факелы светятся на каменных консолях, отбрасывая тени на высокие деревянные арки храма.

У меня болит голова и живот, но я борюсь, чтобы остаться в сознании.

Я понимаю, что лежу на боку на ледяном полу. Наплечники, плащ и ножи с меня сняли, а руки и ноги связаны чем-то железным. Кап, кап, кап — звук тающего льда перемежается с глухим стоном. Подождите, это я?

— А, она очнулась! — голос отца разносится под сводами. — Приведите ее, — приказывает он.

Двое охранников в черных костюмах с серебряными воронами, вышитыми на воротниках, знаком Одина, хватают меня за руки. Их лица скрыты под полусгнившими костяными масками, с пустыми глазницами, без эмоций, ужасающими. Они поднимают меня и разворачивают, волоча к отцу. Когда они отпускают мои руки, я упираюсь ногами, пытаясь устоять. Но они бьют меня по задней части ног, заставляя преклонить колени.

Где-то рядом раздается нечеловеческий рык.

Арик?

Он выглядит так, будто уже прошел войну. Его лицо испачкано красной и серебристой кровью. Она слиплась в его волосах вдоль висков. Его руки и грудь все еще обнажены, но на животе застыла кровь, словно он получил ужасную рану.

Он закован в цепи и избит, истекает кровью и сломлен.

Он теряет кровь, очень много крови. Она собирается под ним, стекая в равномерном ритме к проклятому обсидиановому зеркалу и темным водам. От этого зрелища меня еще сильнее сжимает страх, но я стараюсь его подавить. Я должна спасти Арика.

Почему он не может исцелиться? Он стал еще сильнее, чем раньше, он не должен терять столько крови.

Я хочу позвать его по имени, чтобы как-то утешить его.

Но сейчас проявить хотя бы малейшую эмоцию по отношению к моему «врагу» означало бы подписать Арику смертный приговор. Поэтому я подавляю боль, страх и смотрю прямо на отца.

— Ах, дочь. Разве это не все, что мы планировали? — то, как слово «дочь» слетает с его языка, заставляет мой желудок сжаться. Я, может быть, и его кровь, но для него я никогда не была ничем иным, как средством для достижения цели.

Краем глаза я вижу, что Арик даже не вздрагивает. Хотя он сломлен, он не сдается. Его глаза пылают белым, непреклонным светом. Между его пальцами вспыхивают слабые искры молнии, когда он снова и снова трет большой и указательный палец друг о друга. Он ни разу не моргает. Он просто смотрит на моего отца, и его молчание говорит громче слов.

Один щелкает пальцами.

— Роуэн!

Роуэн появляется, и хотя я знаю, что он меня видит, он даже не смотрит в мою сторону.

На нем черный костюм и маска, похожая на маски людей, работающих на моего отца, только его абсолютно черная. У меня сжимается желудок. Я знаю, что Роуэн соглашается со всем, потому что у него нет выбора, но я бы хотела, чтобы хоть раз он сам принял решение.

Раньше я уважала Роуэна за его силу, но теперь вижу ее такой, какая она есть на самом деле: ошибочная преданность человеку, который убил бы его, не задумываясь. Он громко говорит о ненависти к Одину, но это ничего не значит. Почему? Что мой отец вообще сделал для Роуэна? Для него? Я знаю, что это связано с его шрамами, но до этого момента я не осознавала, насколько глубока эта преданность — явно глубже чем наша дружба, раз он просто стоит и игнорирует меня, пока я в цепях.

Лихорадочно оглядываясь, я смотрю на его руки. Он свободен. Он в безопасности. Он часть этого.

Он под контролем моего отца, так что в этом нет ничего нового.

Я качаю головой, глядя на него.

— Я ожидала большего.

— Он выполняет свою работу, — резко говорит отец. — По крайней мере, один из вас.

— Мне жаль, — хрипло говорит Роуэн рядом со мной. Я снова поднимаю взгляд. Его глаза наполняются слезами, но он моргает, сдерживая их, и смотрит прямо перед собой, на Одина.

— Я убью тебя, — говорит Арик. — Медленно.

— Жалкая, — отец с силой ударяет тростью о пол. — Я знал, что ты не приведешь Арика ко мне, как обещала…

Я едва не закатываю глаза.

— Он здесь, разве нет?

Он фыркает.

— Неважно. Я принес тебе напоминание о том, что поставлено на карту.

Один из охранников в маске выводит кого-то из тени. Лауфей. Как Арик и я, она закована в цепи. Дрожит. В крови.

Один толкает Лауфей вперед, затем выхватывает пистолет из кобуры на поясе. Черт.

Он направляет пистолет на голову Арика.

— Скажи нам, где Мьёльнир. И очень тщательно подумай, как действовать дальше, потому что на кону не только твоя жизнь, верно? Но и жизнь Арика, Лауфей, Роуэна, — рядом с ним Роуэн издает тихий вздох, но не отступает. Один продолжает. — И не думай, что я не отниму у тебя все, пока мы не останемся последними двумя людьми на этой планете. Это действительно стоит всех их жизней?

Прошлая я сказала бы, что он прав, но нынешняя я слишком хорошо знает Арика. Цена будет слишком высокой. Мои губы приоткрываются, но это Роуэн хватает меня за руку и сжимает ее. Слезы наполняют мои глаза, угрожая снова вырваться на свободу.

— Ты мне нужен.

— Я обещал всегда быть рядом с тобой, — он кивает, затем говорит громче. — Скажи ему, Рей. Я знаю, что Великан тебе сказал, — он теперь называет Арика «Великаном»? Я смотрю ему в глаза.

В зале тихо, если не считать стонов Арика и плеска воды о ступени.

Это должно было быть так просто.

— Снимите с него цепи, — требую я, сердце бешено колотится от осознания того, что я должна сделать. — Я принесу его.

Я оглядываюсь на Арика. В его глазах столько боли, что я задаюсь вопросом, узнает ли он меня вообще, осознает ли, что каждый раз, когда он выдыхает, крошечные частицы льда следуют за воздухом, создавая путь ко мне, путь, по которому лед никогда не дойдет.

Он не может спасти себя.

Или меня.

Мы можем только надеяться, что у меня будет достаточно времени, когда я найду Мьёльнир, чтобы использовать его против Одина. Я начинаю стаскивать сапоги.

Дверь Зала Ормира со скрипом открывается.

— Ах, как раз вовремя.

Отец выглядит искренне довольным, увидев вошедшего.

Я оборачиваюсь. Я должна бы удивиться.

Но я не удивлена.

Улыбаясь, Рив подходит к отцу и подбрасывает в воздух камень с руной Турисаз. Что бы я ни отдала, лишь бы стереть эту самодовольную ухмылку с его наглой физиономии. Желательно этим самым камнем. И не один раз.

Он подбрасывает камень вверх и ловит его, подбрасывает и ловит.

Если камень у него, значит ли это, что именно он ранил Арика?

Он подмигивает мне.

Во всем мире не хватит льда, чтобы остудить ярость, пылающую под моей кожей.

Он останавливается перед моим отцом.

— Видишь? Я же говорил, что был прав насчет последних двух рун. Но нет, тебе все равно нужно было, чтобы я это доказал, — он улыбается мне. — Корова была слишком очевидной? Отчаянные времена требуют отчаянных мер и все такое. Бонус, я увидел тебя наполовину голой.

Я дергаюсь в цепях. Я убью этого человека, даже если это будет последним, что я сделаю.

— Хватит! — кричит Роуэн. — Один, отпусти Рей. Она…

Отец поднимает руку.

— Рив, за твою службу мое предложение все еще в силе, но ты должен доказать свою преданность. Я не потерплю ничего меньшего.

— Без проблем.

Я снова бросаюсь к нему, но Роуэн удерживает меня.

— Ты эгоистичный трус, — цедит он, не сводя глаз с Рива. — Один убьет тебя, как только получит то, что хочет, ты ведь это понимаешь? Хотя, чему тут удивляться? Ты идиот.

Рив смеется, а затем снова подмигивает мне.

— Боги, ты вечно такой драматичный, — потом он подходит к Одину и берет его трость. — Чтобы доказать мою преданность.

Он что, хочет умереть?

Отец никогда даже не подпускал меня к ней.

Один поднимает руку, останавливая своих людей.

— Я разрешаю.

Рив вытаскивает изнутри меч и подходит к Арику, который стоит на коленях. Он дергает брата за волосы, заставляя поднять голову, затем поднимает меч к его горлу. Медленно, мучительно медленно, он проводит лезвием по коже Арика.

Серебристая кровь начинает сочиться. Пока лишь капли, но намерение ясно.

Нет.

Рив держит клинок неподвижно у шеи Арика.

— Тик-так, маленькая богиня.

Глаза Арика умоляюще смотрят на меня.

— Не… бойся.

Мое тело дрожит, зубы стучат.

— Арик, — слезы текут по щекам. Я не думаю, что смогу это сделать.

— Я верю, — его улыбка спокойна. — В тебя. Ты знаешь, где он. Сделай то, о чем он просит. Принеси Мьёльнир.

— Да, — соглашается Один. — Послушай его. Поторопись. Великан не хочет умирать. Принеси мне молот, и я сниму с него цепи, позволив исцелиться.

Арик не отрывает от меня взгляда. Его красивые губы на мгновение изгибаются в улыбке.

Дело не в том, чтобы я спасла его.

Арик знает, что отец никогда не снимет эти цепи. Никогда не пощадит его и не отпустит.

Он говорит мне найти молот. Потому что хочет, чтобы я сражалась.

Потому что он верит в меня.

— Плыви в бурю, Рей, — глаза Арика прикованы к моим. — Закончи это со мной.

Он имеет в виду, что я должна плыть в темноту одна. Он имеет в виду, что я должна сделать это без него, без посторонней помощи.

Он сказал, что я могу спасти себя.

Я хочу ему верить.

Я хочу верить, что герои существуют и что я могу быть своим собственным героем.

Но перед лицом неминуемой смерти я чувствую только слабость.

— Развяжите ее! — приказывает отец.

Арик сжимает челюсть и кивает еще раз.

— Я верю в тебя.

Руны загораются вдоль его тела, когда он щелкает запястьем, создавая ледяной путь от себя до ступеней и вниз, к воде. Он использует свою силу, чтобы осветить дорогу.

— Я буду рядом с тобой.

Лед внезапно обвивает мою руку.

Я знаю, что с каждым использованием своей силы он теряет все больше.

С каждой потерей он все ближе к смерти.

И все равно он выбирает держать меня за руку, пока я иду в неизвестность.

Я раскрываю ладонь навстречу его холоду. Я принимаю его. Я вдыхаю его.

— Судьба ждет тебя, дочь Одина, — Рив улыбается, когда Роуэн снимает с меня цепи. Он наклоняется ближе, все еще держа меч наготове, и шепчет: — Плыви быстрее.

— Я ненавижу тебя.

Его нога вылетает вперед, он сильно бьет меня по колену, и я падаю.

Я с грохотом ударяюсь о ледяной путь. Рив смеется, и остальные мужчины присоединяются, пока Роуэн ругается. Но, лежа на земле, я замечаю кое-что. Оно слабо светится. Руна змеи, выгравированная на камне меньше моей ладони. Поднимаясь на ноги, я хватаю его.

— На твоем месте? — отец кивает мне. — Я бы поторопился.

Мои легкие кричат, пока я борюсь с течением, грудь сжимается с каждым гребком. Вода на удивление теплая, черная, как чернила, если не считать слабого голубого света, мерцающего от ледяной дорожки, созданной Ариком. Я ныряю глубже, глубже, чем когда-либо осмеливалась, сердце колотится, зрение сужается, а свечение обретает форму. Еще футов десять, может, меньше.

Что-то ждет меня на дне.

Течение хватает меня, хлещет по юбке, пытается утащить прочь. Я никогда не была сильной пловчихой, очевидно, никогда не любила тренироваться. Я не знаю, какие темные источники питают этот водоем и куда эти смертельные течения заманивают свою добычу. Но сама эта мысль разрывает мой мозг, заставляя меня отчаянно хотеть остановиться, повернуть назад.

Но я продолжаю. Арик нуждается во мне.

Уши закладывает, легкие надрываются, я плыву все глубже в мутную бездну. Темнота теперь почти абсолютная, она простирается за пределы света, который может достичь Арик, и я едва сдерживаю панику, но вдруг замечаю болезненное зеленое свечение, исходящее из моей ладони.

Нет, от камня. От руны змея.

Свет словно дымом струится из нее, ведя меня к…

Там, внизу. Приподнятая квадратная форма. Я почти на месте. Я могу это сделать.

Течение утягивает меня в сторону, а затем меняется, будто узнавая меня. С яростным толчком оно швыряет меня о дно, приковывая к месту.

Я обхватываю молот рукой и крепко держусь. Грудь судорожно сжимается от потребности вдохнуть, от желания поддаться панике в этой всепоглощающей воде, но я стараюсь это не слушать. Он у меня. Я почти справилась.

Но когда я отталкиваюсь от илистого дна, я не двигаюсь.

Вода не пускает. Она прижимает меня, тяжелая, как железо.

Я снова бью ногами, ужас вспыхивает, горло сжимается, отчаянно требуя воздуха.

Мьёльнир позволил мне поднять его. Почему он не дает мне выбраться?

Темные края начинают смыкаться вокруг зрения, теплая вода становится еще теплее. Вспышками приходят видения: Лауфей сажает в своем саду, рассказывает мне историю. Зива и я, смеемся вместе над дымящимися чашками кофе на вынос. Арик. Дразнит меня. Любит меня. Защищает меня.

Я знаю, что это конец, и я должна чувствовать себя одинокой. Но я не одна. Они все здесь, со мной.

И тогда я вижу мутный силуэт, плывущий ко мне. Я едва могу его различить, но я знаю, что это он.

Роуэн.

Он пришел за мной.

Я хватаю его протянутую руку свободной ладонью, сжимаю так сильно, что ногти впиваются в его кожу. Вместе мы рвемся вверх, течение проносится мимо, как будто вдруг отпустило нас. Мы выныриваем на поверхность в брызгах, задыхаясь, и падаем на каменные ступени.

У меня стучат зубы, легкие горят, зрение мутнеет от нехватки кислорода. Дрожа всем телом, я тащусь по полу, глаза сразу ищут Арика. Он все еще там, где я его оставила, но по крайней мере Рив больше не держит меч у его горла.

Роуэн встает.

— Спасибо, — хриплю я, тяжело дыша и ослабляю шнуровку корсета, чтобы было легче дышать. — За то, что спас меня.

Смех отца прокатывается по залу, как гром.

— Ты правда думаешь, что дело в тебе?

Роуэн бросает на него яростный взгляд.

— Сдержи свое слово.

Глаза Одина сверкают, слишком ярко, слишком жадно.

— Твое время пошло.

Время? Время для чего? Я не понимаю.

Роуэн поднимает меня, его хватка железная, и ставит на дрожащие ноги. Он вырывает коробку из моей руки.

Когда он откидывает крышку, мой мир трескается.

Это не Мьёльнир.

Это не молот Тора.

Я провалилась.

Я несколько секунд смотрю в неверии.

Затем из моей груди вырывается крик, сырой, пропитанный кровью, прежде чем я вообще понимаю, что он принадлежит мне.

— Нет. Нет, нет… — мой голос срывается. — Это неправильно! Ты сказал, что это приведет к молоту! — кричу я отцу. — Ты обещал, что если я сделаю это…

Я не могу сражаться без Мьёльнира.

Мой отец слишком силен. Без молота я проиграла.

Мой взгляд падает на Арика. Слезы текут по моим щекам.

— Прости, Арик. Прости меня, — мои колени подгибаются.

Роуэн поднимает предмет и рассматривает его, на его лице появляется небольшая улыбка.

Это действительно артефакт. Только не тот.

Я узнаю в нем потерянный алмаз Ночной Мороз, тот самый, что был подарен Великанше Альвальди самим Тором. Противовес Мьёльниру, единственная реликвия во всей вселенной, равная молоту. Легенда из историй Лауфей, с картин в доме Эриксонов, он не должен быть здесь, сейчас, в реальном мире.

Это простое кольцо, увенчанное бриллиантом, голубым, как самый глубокий лед.

Я смотрю на него, дрожа.

— Почему оно привело меня к Ночному Морозу? — мое тело трясет. — Я не знала. Клянусь!

Глаза Роуэна вдруг встречаются с моими, полные горя, которое я пытаюсь понять.

— Прости, Рей. Я действительно сожалею.

За что? За что он просит прощения?

Он надевает кольцо на палец.

Небо разрывается оглушительным воплем.

В тот миг, когда бриллиант касается его кожи, Роуэн, которого я знала, исчезает — и на его месте появляется фигура, вырванная из моих кошмаров. Черные доспехи. Черный плащ. Разбитый красный молот, нарисованный кровью на его груди. Глаза, пылающие неестественным синим огнем, и улыбка, кричащая о зле.

Роуэн.

Мой Роуэн.

Что происходит?

Один поднимается на ноги, торжествующий.

— Сын. С возвращением.

Сын.

Это слово эхом раздается в моей голове, пока не разрывается.

Тор.

Руны над его дверью. Гламур.

Рив ругается как сапожник, гневно глядя на Роуэна.

— Ты, блядь, издеваешься? Я же убил тебя!

Роуэн, Тор, игнорирует его. Вместо этого Рив поворачивается к Одину.

— У нас была сделка, Один! Эти двое в обмен на местоположение Ночного Мороза.

Один взмахивает рукой, и Рива швыряет в стену.

Словно удерживаемый невидимой силой, Рив прижимается к стене и бьется в судорогах.

— Я должен был это предвидеть, но все равно доверился тебе, да пошел ты к черту.

Еще одним взмахом Один с силой бьет головой Рива о стену, и тот падает без сознания.

Мой брат игнорирует Рива. Он подходит к Арику, истекающему кровью, сломанному, приподнимает его голову пальцем, на котором надето проклятое кольцо, и шепчет низко, почти рыча:

— К тому моменту, как я закончу с тобой, Великан, ты будешь молить о смерти. А теперь… постарайся не превратиться в труп, прежде чем я освобожу свое оружие.

Затем он обходит Арика и встает у него за спиной, вонзая руку прямо туда, где руны выжгли себя вдоль позвоночника. В следующий миг я понимаю, что он пытается ухватиться за нечто огромное, скрытое под кожей Арика. В свете мелькает золото.

Роуэн тянет.

И я вижу это, мир словно разрывается, когда рукоять Мьёльнира становится видимой под кожей Арика.

Арик знал местоположение Ночного Мороза.

А Ночной Мороз знал местоположение Мьёльнира.

Спрятанный на виду, под защитой рун и трех Великанов.

Величайшее оружие в мире не просто охранялось Ариком.

Оно было частью его самого.

Я слишком ошеломлена, чтобы двигаться.

Роуэн. Тот, кому я доверяла, на кого опиралась. Все те ночи, когда я жаловалась ему, то, как он шутил со мной, когда я была на грани срыва, истории, которые мы рассказывали о Торе, о Боге, которым он якобы никогда не мог быть. И все это время он сидел рядом, улыбался мне и лгал.

Грудь сжимается. Слезы жгут глаза, все расплывается, но недостаточно, чтобы стереть его образ в этой броне, недостаточно, чтобы заглушить крики Арика, звучащие по залу, как погребальный плач.

Спрятан на виду. Тор. Бог Грома.

Пол хрустит под моими ботинками, осколки льда раскололись и разлетелись от чьей-то ярости, ярости Арика. Его гнев отпечатался на каждой поверхности, стены, изрезанные острыми ледяными когтями, колонны, разбитые там, где мороз вырвался наружу.

Роуэн отступает, с пустыми руками. Что произошло? Он не освободил Мьёльнир?

Мужчины грубо толкают меня вперед, я падаю на твердый пол прямо перед отцом.

Один все еще держит пистолет, гладкий, черный, беспощадный, как его глаза. Он направляет оружие на мою грудь.

— Все, что мне было нужно, — тихо, почти с любовью говорит он, — это твоя кровь. А теперь, когда молот у нас в руках, я смогу восстановить столько ее, сколько захочу. Не волнуйся, ты не будешь в сознании. В конце концов, у каждого есть предназначение. Мне всегда казалось забавным, как часто ты думала, что у тебя есть предназначение, кроме того, чтобы просто существовать ради его процветания.

Он наклоняет голову мимо меня, глаза его устремлены на фигуру, стоящую прямо за моим плечом.

— Тор, — резко говорит Один. — Я позволил тебе попробовать самому из доброты своего сердца, но ты знаешь так же хорошо, как и я, что он не откликнется на кровь предателя. Он больше не выберет тебя достойным. Как только Рей передаст мне молот, я восстановлю Биврест, а затем использую свою силу, чтобы усыпить ее. Если ты когда-нибудь заботился о ней, ты окажешь ей эту единственную милость.

— А если я откажусь?

— Все умрут, — пожимает плечами Один. — Твои друзья, Лауфей, твоя драгоценная Великанша… один за другим я убью каждую душу в этой школе. Этого ты хочешь?

— Я могу вытащить его! — кричит Тор. — Это мое право по рождению!

— И это станет твоим падением, — огрызается отец и толкает меня в сторону Роуэна.

Над головой гремит гром, пока отец продолжает говорить.

— Уничтожение Йотунхейма было необходимо, но Мьёльнир отказывается это признавать. Молот больше не откликается на нашу запятнанную кровь, зато ее кровь никогда не видела войны. Он признает только ее.

Вот и все.

Я вытащу Мьёльнир и спасу Арика, закрою его собой и буду надеяться, что это даст ему достаточно времени, чтобы исцелиться и отомстить.

А если я умру в процессе?

Это того стоит, чтобы спасти мир.

Медленно я поднимаюсь, чувствуя, как пистолет отца все еще нацелен на меня, и иду к Тору, отчаянно пытаясь оттолкнуть их обоих своим Эфирным Зовом, зная, что мы уже зашли слишком далеко. Мои последние шаги. Я думаю о моментах с Ариком. По крайней мере, они у меня были. По крайней мере, у меня были друзья. По крайней мере, на одно краткое мгновение я почувствовала себя живой.

И это было всем.

Зал трещит от напряжения, когда молния с треском пробивает потолок и бьет в пол. Сыплются искры. Я почти улыбаюсь, видя, как Арик держит голову опущенной, а тело напряженным. Я доверяю ему. Я доверяю ему.

Он слишком зол, чтобы сдаться. И на этот раз мне все равно, если ему придется взорвать это место вместе со мной, я хочу, чтобы он полностью потерял контроль.

— Сделай это, — кричу я.

Арик резко вскидывает голову в мою сторону.

— Пусть их мир сгорит, Рей. Так же, как они сожгли твой.

Цепи, обжигающие мои запястья, должно быть, особенные. Каждый раз, когда я двигаюсь, они впиваются в кожу глубже, делая боль невыносимой. Возможно, я не могу освободиться, но это не значит, что я не могу устроить небольшой хаос.

В конце концов, они меня еще не сломали. Главное оружие все еще живет под моей кожей.

Я цепляюсь за далекую бурю в небе, за силу молнии, за ощущение грома, и выдыхаю. Я ухмыляюсь. Они хотят заставить ее истекать кровью? Я заставлю их за это заплатить.

— Ты не сможешь этого сделать, — шиплю я Роуэну. Не Роуэну, Тору. Возможно, он и Рив похожи больше, чем я думал, оба лгали, притворялись теми, кем мы хотели их видеть.

Челюсть Тора сжимается, но его правая рука, та самая, со шрамами, которые внезапно, черт возьми, обрели смысл, жжет мой позвоночник так, будто металл пытается вскрыть сами кости под кожей. Кажется, что в любую минуту мой позвоночник сломается. Мьёльнир внутри меня. Теперь я это знаю. Все становится понятно — почему я контролирую молнии, сами бури. Мьёльнир был не только картой к Ночному Морозу, но и кольцо могло найти Мьёльнир. Они пара, мощная пара.

Один не хотел только одного из нее. Его план с самого начала был заполучить обе части.

Я судорожно вдыхаю и смотрю на Рей. Ее голова поднята высоко, взгляд прикован к Одину, словно она все еще ищет способ победить. Она идеальна.

— Ты нет, но я да, — наконец шепчу я. — Достоин, — я шиплю, когда его рука еще глубже впивается мне в спину. — Я бы умер за нее. А ты? Или тебе важна лишь прошлая слава?

Его рука давит сильнее, и из его горла вырывается крик ярости.

— Заткнись! — кричит Роуэн. — Он мой, создан для меня. Я Бог!

Молот, вросший в мою спину, пульсирует, тусклый золотой свет струится вокруг меня.

Больно ли это? Да, черт возьми.

Этот ублюдок пытается силой вырвать древнее оружие, которое закреплено и похоронено под моей кожей.

И Мьёльнир не сдвигается ни на дюйм.

— Боги потерпели неудачу по одной причине, Роуэн. Они уничтожили себя, потому что служили только себе, — я поднимаю голову. Мне больно смотреть в глаза Роуэну. Дрожащим голосом я шепчу:

— Мьёльнир, ты знаешь меня. Мои родители выбрали меня так же, как ты выбрал их. Я не Рей. Но теперь я знаю, кто я. Я — единственный Великан, рожденный в этом мире, поклявшийся защищать тебя любой ценой.

Стены вокруг нас трескаются. Лед разлетается, осыпаясь, как стекло, вокруг Одина и Рей.

По лицу Рей текут слезы.

— Арик, молния, гром… — она не хочет, чтобы мне было больно. Я все еще скован этими проклятыми цепями. Чем сильнее я тяну, тем сильнее они сжимаются.

Но в конце концов, я сражаюсь не против чего-то, а за кого-то.

Решение принято.

Я закрываю глаза и призываю всю мощь бурь, хаос, неконтролируемую силу, которая с легкостью могла бы уничтожить меня, и цепляюсь за нее.

Я сжимаю зубы, когда боль взрывается вдоль позвоночника.

— Выбери меня.

Боль разрывает мое тело, такая жгучая, что я не могу дышать. Молния разрывает небо и вливается в меня, пока меня не вдавливает в землю ослепительной дугой.

Мьёльнир вырывается из моей спины, золото сталкивается с цепями, сковывающими мои руки, и ломает их в бушующей вокруг меня буре. Я сжимаю оружие, и в одно мгновение войны, кровь, мои воспоминания с Рей, мои родители, запечатывающие Мьёльнир в мое тело, все обрушивается на меня, как приливная волна.

А Один?

Похоже, Мьёльнир и я согласны в одном.

Ему осталось недолго.

С боевым криком Арик рывком вскакивает на ноги. Его одежда сгорает под жаром молнии, и прямо у меня на глазах он меняется. Его тело вытягивается до полного роста, мышцы вздымаются под серебряной броней. Кожа бледная, как иней, волосы угольно-черные, а на концах прилипли кусочки льда, будто украшения.

Один отшатывается назад, в его глазах вспыхивает настоящий страх.

— Невозможно… Ты Великан без права по рождению, а Мьёльнир принадлежит мне!

Арик рычит, его голос больше не похож на человеческий. Он наполнен оттенками грома, мягким гулом, который я всегда чувствовала, но никогда не могла понять.

— Ты забыл? Я всего лишь спал. А теперь… — он поднимает молот, молния закручивается вокруг него бесконечным зарядом. — Ты, блядь, зря меня разбудил.

Он швыряет Мьёльнир. Один едва успевает поднять руку, как Роуэн прыгает вперед, отражая удар, кольцо Ночного Мороза раскручивается в голубой щит. Столкновение взрывается вспышкой света и инея.

Меня отбрасывает назад, в ушах звенит, во рту острый привкус крови.

Арик теперь полностью исцелен, и он чертовски зол. Мьёльнир возвращается в его руку, и он поднимает его высоко над головой, затем с ревом обрушивает на землю. Трещащий огонь вырывается из точки удара и змеей устремляется к людям возле моего отца, едва не задевая бессознательного Рива, но заживо испепеляя охрану. И тут же, так же быстро, возникает стена льда, настолько холодная, что она замораживает их скелеты на месте, прежде чем они успевают упасть.

— Тор! — кричит отец, с силой хлопая ладонями, раздается резкий визг, и я закрываю уши. В зал врываются вороны, окружая нас всех, пока он притягивает Лауфей к себе.

Роуэн пошатывается, но Один толкает его вперед, ярость искажает его черты.

— Забери Рей!

— Нет! — кричу я. — Хватит мной пользоваться.

Я — кровь Одина, дочь Асгарда.

Я пробудила чертова Великана.

И я достойна.

Мой взгляд перемещается на Арика, который снова ударяет Мьёльниром по ледяному полу, вызывая паутину молний, разрывающуюся в сторону Одина и Роуэна. Не колеблясь, я протягиваю руку.

У Арика есть лишь мгновение, чтобы улыбнуться мне, прежде чем молот врезается в мою ладонь.

— Пробудись, — шепчу я и поднимаю его высоко к потолку. Комнату наполняет звук раскалывающегося льда.

Один отшатывается, глаза его широко раскрыты, и впервые я не просто вижу страх на его лице. Я ощущаю его на вкус.

И это самое сладкое, что я когда-либо пробовала.

Я держу руку поднятой, готовая метнуть Мьёльнир и покончить с этим раз и навсегда. Но сначала:

— Освободи Лауфей.

Она все еще за Одином, все еще в цепях, все еще выглядит испуганной. Я не уйду без нее.

При упоминании моей мачехи взгляд Одина становится оценивающим, хитрым. Словно он понимает, что у него осталась еще одна карта. Но в моем мире партия уже окончена.

— Тор. Сейчас же… — начинает он низким голосом, но я взмахиваю Мьёльнир над головой, вкладывая в бросок всю злость, страх и жажду возмездия. Глаза Одина расширяются от ужаса, когда самое сильное оружие Богов врезается ему прямо в грудь.

— Отец! — кричит Роуэн, подхватывая его и прижимая к себе, когда изо рта Одина хлещет кровь. Он держит его крепко, и затем, точно так же, как Рив в лифте, они оба исчезают в воздухе.

Он ушел.

Но он оставил кого-то позади.

У Роуэна, Ночной Мороз и тяжело раненный Один, а у нас Мьёльнир. И у нас есть Лауфей.

Я бросаюсь к ней. Ее голубые глаза встречаются с моими, когда она медленно поднимает дрожащие, перевязанные руки и обхватывает мое лицо.

— Ты справилась, дочь.

Слезы подступают к глазам.

— Дочь?

То, что теперь она может произнести это свободно, заставляет меня едва не разрыдаться. Я обнимаю ее и прижимаю к себе.

— Все будет хорошо, — Лауфей гладит меня по щеке. — Пока что отдохни. Завтра ты сможешь решить, что делать с этим оружием вместе со своим… новым другом, — она улыбается Арику. — Я много о тебе слышала. Один тебя просто ненавидит.

Арик разражается смехом.

— А твои родители, — говорит она, становясь серьезной, — были одними из лучших друзей, которые у меня когда-либо были за всю мою жалкую жизнь здесь, в Мидгарде, на Земле.

Арик берет ее за руку.

— Это многое значит.

— Что теперь? — спрашиваю я, оглядываясь на разрушения.

— Мы ждем, — раздается голос Сигурда от двери. Как давно он там стоит? — Я заберу Лауфей и покажу ее врачу, — он обменивается с нами взглядом, затем замечает Рива, все еще без сознания на полу, и все мертвые тела, замерзшие по всему залу. — Рана Одина, скорее всего, смертельна. Однако, Тор, сделает все, чтобы попытаться его исцелить, — он прижимает запястья друг к другу, затем проворачивает руки против часовой стрелки. Я слышу отчетливый щелчок. — Руны снова активны, — он подходит к Лауфей и мягко берет ее за руку, в последний раз обращаясь ко мне. — Надеюсь, ты понимаешь, что только что сделала.

— Что? — спрашиваю я.

— Они пробуждаются, — он качает головой. — По всему кампусу.

Другие павшие Боги и спящие Великаны.

Хорошо, думаю я. Они заслуживают знать. Иметь все свои воспоминания, и хорошие, и плохие.

— А Биврест? — спрашивает Арик.

— Я отправлю людей на зачистку. Идите к костру. Если кто-то спросит, скажите, что буря подожгла несколько мест. Не призывай молот. Пока что.

Он уходит так, будто мы только что не уничтожили Одина, скорее всего, навсегда.

Я бросаюсь к Арику. Он притягивает меня в объятия прежде, чем я успеваю подойти. Затем целует меня в шею.

— Ты не ранена?

Молот снова у меня в руке. Я прижимаю его к нему, и он уходит под кожу, как замок, щелкающий на месте, руны делают свое дело.

— Это все время был ты.

— Скорее мы.

Рив начинает кашлять.

— Привет, я все еще здесь, снова в сознании. Пожалуйста, не занимайтесь сексом рядом с мертвыми людьми, это странно. И молодец, что выжил, прости за то, что я сделал.

— Почему мы не должны убить тебя прямо сейчас? — рычит Арик, в его голосе все еще гремит гром, молот искрит у него вдоль спины.

Рив приподнимает бровь.

— Потому что я дал Рей ту руну. Помог тебе, разве нет? И если вы меня убьете, кто объяснит, что будет дальше? Я известен как очень хороший рассказчик, ты же знаешь.

Прежде чем Арик успевает ответить, Мьёльнир издает стон. Звук живой, голодный. Искры выстреливают из него не в сторону Арика, а ко мне.

Я замираю, затем протягиваю руку. Молот вырывается из рук Арика и летит ко мне, а затем посылает серию огненных искр по моим ногам и рукам. Мои раны быстро заживают, и теплое чувство наполняет меня покоем.

Мьёльнир опускается в мою руку, и под моей ладонью рукоять освещается рунами.

Мой, думаю я.

Арик смотрит на меня. Я смотрю на него в ответ, и между нами висит тяжесть этого осознания. Молот принадлежит нам обоим.

Это осознание острое.

По праву рождения он мой.

По заслугам он его.

Оружие снова мерцает.

Арик поднимает руку. Оно покидает меня так же легко. Однако он не использует его, а просто поднимает в воздух. Оно прижимается к его спине и снова фиксируется на месте. Его тело содрогается от удара, дыхание вырывается из его рта, как будто молот действительно является частью его самого.

Он не использует его, он защищает его.

Пока что.

На мгновение в зале воцаряется тишина.

Равновесие.

Затем Рив ухмыляется и тихо присвистывает.

— Видите? Я вам понадоблюсь. Кто еще может научит вас, как пережить Рагнарек? Боги пали. Великаны восстали. Вы правда думали, что это конец? — он широко раскидывает руки, насмешливо и театрально. — Ребята, вечеринка только начинается.

Два дня спустя.

Озеро выглядит как стекло. Серебряный иней тянется по его поверхности ровным слоем. Я улыбаюсь, глядя на лунный свет, который словно рассыпает бриллианты по замерзшей воде. Некоторые девушки получают ужин и кино. Я получаю покрытое льдом озеро под звездным небом.

Мы скользим по нему, мои ботинки разъезжаются, пока Арик не хватает меня за локоть. Он смеется тихо, хрипло от усталости, притягивая меня к своей груди.

— Держишь врагов поближе?

— Что-то вроде того, — мое дыхание белыми клубами вырывается в воздух. — Хотя если бы ты хотел моей смерти, ты бы убил меня прошлой ночью после того, как я снова прокралась в твою комнату. Прости, но я не сожалею.

— Я должен быть осторожнее, — бормочет он с сексуальной улыбкой. — Я слышал, ты любишь тянуть за волосы. — Его хватка на моем локте крепнет, когда он ведет меня через озеро к темному очертанию линии деревьев.

Впереди из-за деревьев выглядывает хижина. Старая, маленькая, продуваемая ветрами, с оленьими рогами, прибитыми над дверью, словно какой-то древний оберег. Добравшись до ледяного края воды, мы выходим по тропе к двери. Он открывает ее, и меня обдает тепло, светом огня, дымом кедра и…

У меня перехватывает дыхание.

Цветы.

Повсюду.

Стол, пол, даже грубые полки забиты цветами. Полевые цветы в банках, розы, неловко поставленные в кружки, ромашки, высыпающиеся из сколотой вазы у окна. Охотничья хижина превратилась в нечто мягкое, нечто прекрасное. Нечто только для меня.

Я оборачиваюсь в дверном проеме, часто моргая, сдерживая слезы, жгущие глаза.

— Что это?

Он пожимает плечами, челюсть дергается, словно ему неловко.

— Потому что каждую девушку должны пригласить на свидание и подарить ей цветок. Даже дочь Одина.

Эти слова что-то во мне ломают. Он запомнил. Глаза щиплет, и слеза срывается прежде, чем я успеваю ее остановить.

Арик ловит ее одним пальцем, подносит к губам и дует. Из его дыхания вспыхивает иней, и слеза застывает в воздухе, превращаясь в крошечный кристалл, который парит перед нами. Он вздыхает.

— Кроме того, я просто хотел переспать с тобой.

Я с трудом сдерживаю смех. Это нелепо и так идеально.

Я бросаюсь к нему. Он легко подхватывает меня и кружит. Это освобождает — быть в объятиях своего врага.

Мы перестаем кружиться, мое тело медленно скользит вниз по его телу. Мои ноги почти касаются земли, прежде чем он снова поднимает меня и прижимает свои губы к моим.

Теперь его поцелуй другой. Более страстный. Более жадный. Его руки скользят по моей спине, и когда мои ладони скользят по рунам, выгравированным на его коже, они вспыхивают под моим прикосновением, крошечные разряды молний танцуют между нами.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, мы оба задыхаемся. Я прижимаю лоб к его груди.

— Есть новости от Сигурда?

Арик медленно выдыхает, его глаза из серебряных снова становятся карими.

— Я сделал все точно по плану. Сказал ему, что мы контролируем Мьёльнир.

У меня сжимается грудь.

— Мы.

— Да, — его большой палец касается моей челюсти. — Мы. И что тебе решать, что с ним делать.

Я тяжело сглатываю и наклоняю голову в его ладонь.

— Мы откроем Биврест, и они вернут свою силу. Все, включая тех, кто уже восстанавливает память в кампусе. Каждый из них этого заслуживает.

— Заслуживает, — вздох Арика тяжелее, чем буря за окном. — Но это значит, что Один тоже вернет свою силу. И ты знаешь, он продолжит пытаться использовать Лауфей против тебя. И Роуэна тоже.

Это риск, на который мне придется пойти. Так или иначе, эта война должна закончиться.

Я слегка меняю тему.

— Интересно, у Одина по ту сторону больше союзников или врагов.

Арик смотрит на меня, в его глазах что-то мрачное и непоколебимое.

— Есть только один способ узнать.

— Сначала самое главное, — я заставляю себя пожать плечами. — Мы устраним угрозы здесь.

— Завтра, — говорит он, и на его губах появляется тень улыбки.

Я тяну его за футболку, невольно улыбаясь.

— По крайней мере, от Рива есть хоть какая-то польза.

Его лицо мрачнеет.

— Кроме того, что он раздражающий и манипулятивный? Да.

Я смеюсь.

— Что? У нас бы не было Мьёльнира, если бы он мне не помог. К тому же он отлично отвлекает и запутывает Сигурда, хотя я все еще думаю, что Сигурд знал, что происходило той ночью. Он просто сделал ставку на то, что Рив добудет кольцо.

Арик неохотно кивает, кривая губы.

— Да, я не знаю. Он никогда не даст нам прямого ответа. Пока давай просто сосредоточимся на сегодняшней ночи. Мы заслужили хотя бы это.

Огонь потрескивает, ледяной кристалл делает один оборот и растворяется в воздухе, и впервые за весь день я позволяю себе вдохнуть, а потом наконец отдыхаю в объятиях моего Великана.

Его видения теперь стали ярче. Иногда я вижу в них войну, иногда очертания Асгарда, сияющие из глубин синего моря, окружающего его, словно замок среди звезд.

В другие дни это Йотунхейм до его разрушения.

Идет снег. Я моргаю и открываю глаза. Я снова в одном из его видений, но это видение прекрасно. Мы стоим на поле и смотрим на снег, как на чистый холст.

На мгновение я чувствую надежду. Мир.

Слово отзывается в моей груди, когда рука Арика сжимает мою, возвращая меня в настоящее. Там, где соприкасаются наши пальцы, вспыхивает лед. Снаружи стонет озеро, между нами зреет буря, и на одно мгновение кажется, что весь мир затаил дыхание вместе с нами. Позволяя этому мгновению существовать.

Но тишина не длится вечно.

Никогда.