Внимание! Представленный материал является неофициальным переводом и предназначен исключительно для ознакомления. Текст распространяется бесплатно и не используется в коммерческих целях. Любое копирование, публикация или иное распространение без указания источника и команды переводчиков запрещено. Если вам предлагают оплатить доступ к данному материалу, это является нарушением — в таком случае рекомендуем обратиться к оригинальному источнику.

Перевод для канала: marveliabooks

Эта книга — продукт двух авторов, которые:

 имеют дедлайн по другой книге;

 плохо контролируют свои импульсы; и

 сказали: «К чёрту. Давай всё равно сделаем это.»

Приятного чтения!

Предупреждение о триггерах:

Большая стрелка часов показывает семь тридцать. Я официально опаздываю отвезти младшего брата.

А это значит, что я опоздаю на работу.

Чёрт.

Мне повезло, что в таком возрасте я смог устроиться на железную дорогу — я практически умолял их, стоя на четвереньках, дать мне шанс спасти нашу мать. У неё накопились медицинские счета — некоторые до сих пор не оплачены полностью, — так что меня действительно могут уволить.

Дилан тычет ложкой в последнюю порцию каши, которую мы едим, болтая ногами под разбитым столом в углу общей комнаты.

— Можно мне что-нибудь другое? От этой каши у меня болит живот, — хнычет он, размазывая еду подгоревшей ложкой.

Его вьющиеся светлые волосы падают на глаза; они неровно подстрижены с тех пор, как я в последний раз пытался подровнять их тупыми ножницами. Дилану пять лет, и все дети его возраста уже работают после школы, но я пообещал нашей маме перед её смертью, что не буду заставлять его работать и постараюсь дать ему возможность получить образование. Что я буду работать до изнеможения, чтобы обеспечить ему лучшее будущее.

Он опускает голову, когда я качаю своей.

— У нас больше ничего нет. Я куплю нам хлеба по дороге домой.

— Можно, я останусь здесь с мамой?

— Нет, — говорю я, суетясь, пытаясь найти его ботинки.

Прошло больше двух месяцев с тех пор, как наша мама умерла от болезни, но Дилан всё ещё не может в это поверить и думает, что она вот-вот войдёт в дверь. Я пытался объяснить, но он просто не понимал. Когда он немного подрастёт, я расскажу ему все истории, которые у нас остались с тех времён, когда она была жива.

Я поднимаю коробку с её одеждой, чтобы заглянуть под неё, затем опускаю её и провожу рукой по своим тёмным волосам.

Где, чёрт возьми, его ботинки?

Мама делала это так легко. Мне нужно было больше внимания уделять тому, как она всё делала, — может быть, тогда я бы знал, что делаю, став опекуном Дилана. Я понятия не имею. Но я решил, что пока у него есть еда, одежда и крыша над головой, я могу учиться по ходу дела.

Наконец я нахожу его ботинки под скомканным ковром и протягиваю ему. Шнурки развязались, а материал висит на нитках. В следующий раз, когда получу зарплату, куплю ему новые.

Я надеваю кепку и свои ботинки.

— Нам нужно уходить, малыш.

— Можешь надеть на меня ботинки? — спрашивает он, широко улыбаясь.

Я хочу научить его завязывать шнурки, но у меня нет времени, да и я всё равно не могу ему отказать. Я опускаюсь на одно колено и развязываю шнурки, мысленно вздыхая, когда замечаю, что ещё одна строчка разошлась, хотя я изо всех сил старался её зашить. Он растёт слишком быстро, а из нас двоих швеёй была мама. Надев сначала одну туфлю, потом другую, я мысленно отмечаю, что нужно будет потом зашить ботинок.

Дилан теребит мои волосы, словно чувствуя, что я нервничаю, и я бросаю на него шутливый сердитый взгляд.

— Сейчас не время для игр.

— Ты обещаешь поиграть со мной позже, Линкс?

Я вздыхаю и сжимаю переносицу.

— Сколько раз тебе повторять? Линкольн. Легко сказать.

— Я предпочитаю «Линкс».

— Глупое прозвище, — отвечаю я, качая головой и завязывая ему шнурки. — Пойдём.

— Обещаешь? У того большого-пребольшого дерева? — Он с надеждой смотрит на меня — его голубые глаза такие же, как у меня, и такого же оттенка, как у нашего непутёвого отца.

Я опускаю плечи и поднимаю мизинец, соединяя его с его пальцем.

— Обещаю.

Он ухмыляется всю дорогу до входной двери.

Другие семьи, которые здесь живут, уже на работе, потому что солнце взошло совсем недавно. Я им не нравлюсь — наш никчёмный отец позаботился об этом. Он с удовольствием избивал всех подряд, а домовладельцу было всё равно, лишь бы мы платили.

К тому времени, как мы выходим из квартиры, мы уже опаздываем на полчаса.

Холодная рука младшего брата крепко сжимает мою, пока я веду его по оживлённой улице. С неба льёт как из ведра, и мы промокаем насквозь. Дилан даже не пытается обходить лужи или прятаться под скудными укрытиями, которые дают другие здания.

— Мне нужно идти? — скулит он.

— Мне нужно идти на работу, — говорю я ему.

Его улыбка исчезает, как и всегда. Я хочу наказать весь мир за то, что он отнял у нас маму. Если бы она не заболела — если бы мы могли позволить себе все необходимые лекарства, — возможно, она была бы ещё жива. Может быть, если бы она была жива, в глазах моего брата снова появился бы свет. Но я — всё, что у него есть. Его единственный член семьи и друг.

— Я хочу мамино рагу.

Я смотрю на него сверху вниз, пока он прыгает.

— Хочешь, я попробую его приготовить?

— Я могу помочь!

Я улыбаюсь ещё шире — это был бы дьявольский беспорядок, если бы мы даже попытались это сделать. Но ради него я это сделаю.

Я оттесняю Дилана с дороги, где стоит старик с трубкой, затем мы переходим неровную дорогу, уворачиваясь от одного из автомобилей, о которых я могу только мечтать. Это помогло бы нам с братом выбраться из этого сурового города. Подальше от всех этих банд, воров и похищений людей.

В другом месте могло бы быть больше работы. Больше возможностей.

Дилан останавливается у витрины магазина и показывает на мягкую игрушку в виде собаки.

— Можно мне собачку?

— Мы можем попросить Санту.

Следующие десять минут он рассказывает об оленях, снеге и рождественской ёлке, которую он нарисует на стене мелом, который я подарил ему на прошлый день рождения. Мы подходим ко входу в его школу, но прежде чем забежать внутрь, он оборачивается и обнимает меня, обхватив руками за талию.

— Не забудь о своём обещании, — говорит Дилан. — Мы можем поиграть.

— Не могу дождаться, — отвечаю я, наклоняясь, чтобы обнять его в ответ. — Иди, пока твоя учительница не разозлилась ещё больше из-за твоего опоздания.

Учительница, открывающая дверь, притопывает ногой и бросает на меня свой обычный неодобрительный взгляд. Я бросаю на неё ответный взгляд так, чтобы брат не видел.

Мне всегда приходится прикусывать язык, учитывая, как они со мной обращаются. Не то чтобы я сам этого хотел — обстоятельства сделали меня бесполезным, и мне не нужно, чтобы учителя смотрели на меня свысока из-за моих трудностей. Отправить Дилана в приют — не вариант. Это предложение прозвучало после смерти мамы, но я настоял на своём. Я достаточно взрослый, чтобы заботиться о нём, и ни за что не позволю ему стать сиротой.

Дилан исчезает из виду после долгого, нарочито прощального взмаха рукой у двери, поэтому я делаю глубокий вдох, разворачиваюсь и бегу к рельсам, где меня ждёт смена.

Это недалеко, но мне всё равно придётся пройти через поле, усеянное лужами и металлическим мусором, чтобы добраться до рельсов, над которыми мы работаем. Строительство ведётся уже несколько лет. Когда меня взяли на работу, мне сказали, что я проведу в этой части города пять лет, прежде чем смогу переехать туда, куда ведут рельсы. Я всегда планировал переехать вместе с работой и забрать с собой брата, но это произойдёт только в том случае, если меня выберет начальник.

Когда я подхожу к главному входу, дождь всё ещё льёт как из ведра. Я достаю табель учёта рабочего времени и отдаю его начальнику, чтобы он поставил время моего прихода и дату. Я должен сдавать его в конце каждой недели, чтобы получить зарплату.

— Тейлор, — кто-то зовёт меня из-за спины, потому что здесь мы никогда не обращаемся друг к другу по имени. — Тебя ждут в офисе.

— Чёрт, — бормочу я себе под нос. Если я опоздаю, то вляпаюсь в неприятности, а это значит, что у меня будет меньше шансов попасть на следующее место работы.

Из металлических резервуаров валит пар, пока я иду мимо них к лестнице, ведущей в офис. Я дважды стучу и жду, пока Стюарт скажет «войди», прежде чем толкнуть дверь.

Босс этого заведения с трубкой во рту выпускает дым и поглаживает усы.

— Присаживайся, парень. — Меня бесит, когда он называет меня «парнем». Мне двадцать, я ровесник его сына Эндрю, которым он любит хвастаться, потому что однажды тот возглавит семейный бизнес. — Ты опаздываешь уже в четвертый раз.

Я хмурюсь. — Сэр?

Это ложь — я опаздывал дважды, считая сегодняшний, и мы уже говорили о причине в первый раз. Я был на похоронах своей матери и пришёл на работу через три часа, как и было запланировано и согласовано.

— Твоя смена началась час назад. — Его трубка потрескивает, когда он затягивается, и он откашливается, не прикрывая свой чёртов рот. — Я не потерплю небрежности в работе. Сдай табель учёта рабочего времени и покинь помещение.

Я широко раскрываю глаза. — Подождите, — говорю я, подаваясь вперёд. Мой голос дрожит, когда я произношу эти слова. — Я был здесь каждый день, работал допоздна в большинстве смен и оставался сверхурочно. Я не знаю, откуда вы взяли информацию о том, что я опаздывал, но, при всём уважении, сэр, это неправда.

На его губах появляется лукавая улыбка.

— Ты называешь меня лжецом, парень?

— Нет. Я прошу вас ещё раз проверить, тот ли у вас сотрудник.

— Линкольн Тейлор. Двадцати лет, сын погибшей Тэбби Тейлор, брат Дилана Тейлора. Ты погряз в долгах, оставленных твоей покойной матерью, задолжал за квартиру, тебя вот-вот выселят, и давай не будем забывать о ребёнке, которого ты безуспешно пытаешься вырастить.

Я откидываюсь на спинку стула, совершенно ошеломлённый, с открытым ртом.

Моё молчание вызывает у него улыбку.

— Я правильно понял?

Сглотнув, я кладу руки на колени под столом и сжимаю пальцы. — Да.

— Тогда я нашёл подходящего сотрудника. А теперь перестань тратить моё время и уходи. Не жди выходного пособия за своё поведение.

— Вы не можете так поступить! — Я хлопаю ладонями по столу, и два руководства по строительству падают на пол. Меня трясёт, я стискиваю зубы. — Не делайте этого, — умоляю я. — Мне нужна эта работа. Я справлюсь. Я буду работать усерднее.

Он встаёт, его лицо искажается от гнева, он поправляет запонки на своей белоснежной рубашке. Затем он достаёт из жилета золотой секундомер, кладёт его на стол между нами и смотрит на часы.

Он не может этого сделать. Не может.

Всё моё тело дрожит, в животе всё переворачивается, и мне кажется, что меня сейчас стошнит.

— Я спрошу тебя ещё раз, прежде чем дело дойдёт до драки. Убирайся отсюда.

Сдерживая слёзы паники, я представляю, как мой брат отправляется в приют. Будущее, которое я пытаюсь построить.

Дилан.

— Пожалуйста.

Он долго смотрит на меня, а потом хмыкает и поворачивается к двери. Он распахивает её.

— Кто-нибудь, вышвырните этого мальчишку отсюда к чёртовой матери!

Мой взгляд падает на золотой секундомер с выгравированным гербом. Два льва и языки пламени. Я никогда ничего не крал, но эти часы помогут нам с братом выбраться из этого города. Решение принимается за долю секунды.

Трое парней вваливаются в комнату, хватают меня за руки и воротник, вытаскивают из комнаты, спускают по лестнице и выталкивают за дверь. Я падаю лицом вниз, и грязь покрывает мою щёку и одежду.

Стюарт усмехается, стоя у входа.

— Если я увижу тебя снова, будут последствия.

Мне приходится приложить все усилия, чтобы не послать его куда подальше, и я поднимаюсь на четвереньки. Не обращая внимания на устремлённые на меня взгляды, я стискиваю зубы, напрягаю тело и, хромая, покидаю территорию.

Как только я сворачиваю за угол, я прислоняюсь к стене и достаю из кармана тяжёлый секундомер, любуясь тем, как сверкает золото. Это мой билет в будущее. Мне нужно вернуться домой, собрать наши вещи и забрать Дилана. Мы уезжаем сегодня вечером.

Навсегда.

Я отнесу его скупщику, получу как можно больше монет и начну всё с чистого листа.

Когда я подхожу к многоквартирному дому, мои шаги становятся легче, но, когда я собираюсь войти, чья-то крепкая рука хватает меня за плечо, разворачивает, и тяжёлый кулак с такой силой врезается мне в лицо, что я вижу звёзды, прежде чем меня тащат в ближайший переулок.

Яростный взгляд Стюарта прожигает меня насквозь.

— Где оно, неблагодарный крестьянин?

Он не один — рядом с ним стоит Эндрю, его сын, который хмурится и качает головой. Пиздец.

Блять, блять, блять.

— Проверь его карманы, — рявкает Эндрю, когда я не отвечаю — потому что я слишком напуган, чтобы произнести хоть слово.

Стюарт находит часы в правом кармане моих брюк, вытаскивает и трясёт у меня перед лицом.

— Ты знаешь, сколько это стоит, парень? Знаешь? Это передавалось в моей семье из поколения в поколение, а ты думал, что сможешь украсть это у меня?

Он достаёт из кармана нож. Он не похож ни на один другой нож, который я видел. Рукоять чёрная, острое лезвие цвета оружейной стали с гравировкой по металлу. Когда он машет им перед моим лицом, я замечаю тот же герб, что и на часах. Затем он прижимает лезвие к моему горлу. Я широко раскрываю глаза, когда понимаю, что он собирается сделать.

— Нет. Пожалуйста!

— Воровство — это грех, — усмехается он. — А что бывает с грешниками?

— Они попадут в ад, — смеясь, говорит его сын. — Сделай это.

— Я нужен брату, — шепчу я, чувствуя, как страх сжимает моё горло, и слова звучат сдавленно. — Я… всё, что у него есть.

Нет. Дилан.

Я не могу бросить брата.

У него больше никого нет. Я обещал маме, что присмотрю за ним, — я обещал, что мы будем играть и есть тушёное мясо.

— По…

В ту секунду, когда лезвие рассекает ткани и мышцы в центре моей груди и кровь струится по животу, я должен чувствовать боль. Я должен чувствовать, что не могу дышать, думать, кричать. Вместо этого моя кожа покрывается волдырями от жара, окутывающего меня, от пламени, пожирающего моё тело и разрывающего мою душу.

Я кричу. Воплю. Умоляю их помочь мне.

Я вижу глаза Дилана.

Он плачет. Он ищет меня. Он…

А потом я проваливаюсь под землю, и всё вокруг становится чёрным.

Затем мир окрашивается в красный.

И я слышу только крики.

— Вы пробовали выключить и снова включить?

Голос женщины потрескивает в моей гарнитуре. — Я пробовала выключить…знаешь что? В этом вся проблема с вами, людьми. Вы разговариваете со мной свысока, как будто я идиотка, хотя это из-за вас у меня не работает интернет.

Крылья спиннера издают тихий шипящий звук, прежде чем я останавливаю его. Затем я снова взмахиваю клинком. Радужные огни вспыхивают пульсирующими звёздами, окрашивая в яркие цвета моё унылое окружение.

Я останавливаюсь. Начинаю. Снова останавливаюсь, ожидая, пока она закончит говорить, чтобы я могла процитировать ответ из нашего учебника.

— Мне жаль, что у вас возникли проблемы с…

— Вам, людям, нравится думать, что вы лучше меня только потому, что вы на другом конце этого чёртова телефона… — Она продолжает говорить, но я уже перестала слушать. Я знаю, что к чему. Всё всегда происходит одинаково, и мне уже всё равно. Трудно злиться на неё, учитывая, что её гнев по отношению ко мне заканчивается вместе с телефонным звонком, потому что это всё, что у меня осталось, — ярость.

Даже она иссякла. Всё это вылилось из меня почти год назад, и мне больше нечего дать, потому что ничего не изменилось.

Я безучастно смотрю на ярко-синие и розовые огоньки диско-шара, а затем кладу спиннер на стол рядом с пустой чашкой из-под лапши. Не меняя позы, я вожу пальцами по клавиатуре, чтобы записать комментарии Сюзанны.

Снова «вы, люди…»

Снова «делайте свою работу…»

Снова «я вам плачу за…»

Свет от экрана окрашивает тёмную спальню в разные оттенки белого и синего, пока я переключаюсь между вкладками. Здесь всегда темно.

Если не включать лампу, счета за электричество будут меньше.

Непреднамеренный бонус — сделать жизнь ещё более унылой.

Я издаю неопределённые звуки всякий раз, когда в тираде этой стервы наступает пауза.

Когда-то давно я находила сумасшедших клиентов забавными. Я приходила домой и рассказывала сестре обо всём том дерьме, которое слышала. Я сидела в комнате отдыха и слушала разговоры коллег, притворяясь, что хорошо разбираюсь в офисной рутине, что всю жизнь поливала грязью богатых людей и что мои родители не сидят в тюрьме за растрату.

Когда-то у меня было почти всё. И когда-то я не проводила весь день, каждый день, работая из дома, рядом со спальней, в которой умерла моя сестра. Но всё это в прошлом. Настоящее безрадостно, и иногда я молюсь о том, чтобы будущего не существовало.

— Просто чтобы убедиться, мисс Майерс, вы не пробовали перезагрузить модем? — спрашиваю я, потому что забыла его выключить.

— Вы вообще меня слушали? — Нет, не слушала. — Как вас зовут? Я хочу поговорить с вашим руководителем.

Я смотрю на верхнюю часть монитора. Сюзанне Майерс потребовалось четыре минуты и двадцать три секунды, чтобы произнести слово на букву «Р». Больше, чем я думала.

За пять лет работы в «Латитуд Нет» — «Соединяя вас со Вселенной» — я выработала особый навык: я могу сразу определить, будет ли клиент вести себя как полное дерьмо, по тому, как он отвечает на вопрос: «Как у вас сегодня дела?»

А может, я всегда обладала этим навыком благодаря своим родителям. Раньше я не могла прикусить язык, но теперь мне настолько плевать, что я могу только молчать.

— Конечно. Подождите, я переключу вас на другого оператора и посмотрю, кто свободен.

— Вы не будете переключать меня на…

Я нажимаю «Переключить» и безучастно смотрю на экран. Мисс Майерс должна была стать моим последним звонком в этот день. Я надеялась, что разговор будет долгим и у меня будет повод поработать подольше.

Часы в гостиной тикают, и этот звук слышен даже сквозь громкий гул моего ноутбука. Иногда я слышу его в своих кошмарах. Тиканье.

Мне всегда снится один и тот же сон. Я просыпаюсь рано утром и иду поговорить с Эллой после того, что произошло прошлой ночью. Я зову её по имени. Один раз, два, четыре. Восемь. Она не шевелится. Когда я включаю свет, то вижу только её желтовато-зелёную кожу и слышу тиканье часов на заднем плане. Тик. Тик. Тик. Тик.

Потом я кричу. Просыпаюсь и понимаю, что Элла всё ещё мертва, а я застряла здесь, живу в квартире, которую наши родители купили для неё перед тем, как сесть в тюрьму, работаю на бесперспективной должности, день за днём жду, когда меня наконец поглотит забвение.

Жду чего-то. Что угодно. Но ничего не происходит.

Проведя рукой по лицу, я нажимаю на имя своего начальника, чтобы объяснить ситуацию. Звонок заканчивается тяжёлым вздохом и неохотным: «Пропусти её».

Я пропускаю мисс Майерс, заканчиваю свой отчёт и закрываю компьютер.

Больше мне нечего делать.

Мир вокруг меня погружается во тьму, когда мой компьютер выключается. Без вентилятора, который с трудом работает, остаётся только тиканье. Оно эхом разносится по спальне, отражаясь от закрытой двери, ведущей к смертному одру Эллы.

Я не двигаюсь с места. Не могу. Зачем мне это? Больше нечего делать. Я просто сижу и смотрю на чёрный экран, желая, чтобы время шло быстрее.

Сегодня 1 октября. Элле сегодня исполнилось бы двадцать шесть. Или должно было исполниться.

Мы бы праздновали её день рождения. Мы бы купили два маффина в продуктовом магазине и зажгли одну-единственную свечу. Меган, лучшая подруга моей сестры, как всегда, была бы душой компании. Она бы приготовила нам безалкогольные коктейли и притворилась бы, что пьяна, а потом, когда принесли бы «Уно», начался бы настоящий ад. Моя сестра сияла бы от счастья, чувствуя себя по-настоящему живой пару часов, прежде чем вырубиться и проспать до полудня.

Может быть, Элла расплакалась бы, думая обо всех друзьях, которых мы потеряли после того, как мои родители разрушили наши жизни. Тогда Меган тоже заплакала бы, потому что она единственная, кто остался с нами.

Я бы смотрела на них обеих и думала, что чем значительнее человек, тем быстрее он сгорает. И мы бы разбились — как Икар, взлетевший на ненастоящих крыльях, обречённый на гибель.

Но мы не знали, что делать. Мы были всего лишь детьми, живущими под крышей своих родителей. Элла в своих розовых очках; я, в груди которой бьётся зверь, слишком громко, чтобы слышать что-то ещё.

Если бы мама была жива, она бы потратила украденные деньги на вечеринку, на которой, по её настоянию, Элла должна была бы показать высшему обществу, что у нас, Элдритов, всё ещё есть всё: бриллианты, горы наличных, божественная кровь.

И всё же мы здесь. Мои родители в оранжевых комбинезонах. Моя сестра в серо-голубом. А я…? Я — то, что от них осталось.

Сломанное компьютерное кресло скрипит под моим весом, когда я поднимаюсь на ноги, не чувствуя ничего, кроме оцепенения, сковавшего мои кости. Я не утруждаю себя тем, чтобы включить свет или переступить через стопку белья на полу, чтобы пройти на кухню.

Жёлтый свет уличных фонарей проникает в квартиру, освещая груды посуды и пустые пакеты из-под еды, которые я собираюсь выбросить на следующей неделе.

Я говорю «на следующей неделе» уже одиннадцать месяцев.

Ещё одна неделя не повредит. Единственное, что имеет значение, — это комната Эллы. Всё по-прежнему. Ничего не меняется. Ничего нового — ни новых людей, ни нового окружения, ни новых приключений. Однообразие может меня убить.

В кармане вибрирует телефон. Я знаю, кто это, даже не глядя.

Меган: Тебе стоит спросить у своего начальника, можно ли тебе сегодня уйти пораньше.

У меня в животе всё переворачивается от чувства вины. Элла была бы не в восторге, узнав, что я солгала Меган. Я сказала ей, что меня поставили на ночную смену, потому что я не могу заставить себя увидеть её — не могу заставить себя смотреть, как она становится свидетельницей физического проявления всех моих неудач.

Да и ей, по сути, всё равно. Она только заходит ко мне, потому что пообещала Элле присматривать за мной после её смерти.

Появляется второе сообщение.

Меган: И что бы ты ни делала, НЕ ИЩИ в интернете то, что только ранит твои чувства.

Уже слишком поздно.

От этих воспоминаний по моим венам разливается ярость. Из-за плохого самоконтроля я снова открываю новостную статью, которую читала сегодня утром. Эти стервятники набросятся на что угодно. Им плевать, кому они причиняют боль.

«Источники подтверждают, что заключённому генеральному директору Eldrith Corp Чарльзу Элдриту и его жене, тоже заключённой, сингапурской наследнице Вивианне Элдрит, не разрешили навестить могилу дочери в день её рождения. Такое решение вчера утром принял судья Кларк».

Я швыряю телефон на стол.

У Эллы нет грёбаной могилы.

Если бы они позвонили, чтобы узнать, как у неё дела, или хотя бы потратили две минуты на то, чтобы сделать вид, что им не всё равно, они бы знали, что она никогда этого не хотела. А ещё лучше было бы использовать свои жалкие гребаные мозги и понять, что ни у кого из нас нет денег, чтобы похоронить мою чёртову сестру в земле.

Они не заботятся о нас. И никогда не заботились.

Мои родители знали только один способ решить проблему — потратить на неё украденные деньги. Теперь у них ничего нет, и вряд ли пара сотен долларов вернёт её к жизни. Но… Думаю, они были не так уж неправы. На нашей земле есть семейная могила.

Только Эллы там нет.

Мой взгляд падает на урну на полке. Я не могла похоронить её в склепе вместе с остальными членами нашей проклятой семьи, и у меня нет денег, чтобы купить отдельный участок для похорон. В любом случае никто не должен быть привязан к этой адской дыре. Пара десятилетий — это уже достаточно плохо, а вечность — всё равно что гореть в аду.

Я хватаю бутылку вина со стойки и подношу к губам, жадно глотая дешёвую жидкость, пока не остаётся всего пара глотков. Красные капли стекают с уголков моих губ на испачканный едой халат.

Алкоголь, должно быть, прокладывает свой собственный маршрут, потому что я оказываюсь на пороге комнаты Эллы.

Лампочка жужжит и мигает, прежде чем загореться. Частицы пыли парят в воздухе и покрывают все поверхности в комнате. И я всё ещё вижу её там, как в ту ночь, когда я её нашла. На кровати. Мёртвую. В окружении кристаллов и бутылочек с заклинаниями, которые, по её словам, помогали. Мечтая о жизни, которой ей не суждено было прожить. Думая, что родители и сестра её ненавидят.

— Прости меня, — шепчу я, хотя знаю, что она меня не слышит. Она больше никогда меня не услышит. Я просто хочу поговорить с ней. Почувствовать её. Сказать ей всё, что я должна была сказать ей перед смертью. — Прости меня, — говорю я, на этот раз громче. Эти два слова продолжают звучать, становясь всё громче. — Прости меня. Это моя вина. Прости меня.

Я не могу это остановить. Они текут из моего рта, оставляя на языке привкус желчи.

Всё так болит.

Я падаю на колени. Бутылка выскальзывает из моих рук и разбивается у моих ног. Осколок стекла пронзает мою кожу, но я не чувствую ни пореза, ни сочащейся из него крови.

— Мне так чертовски жаль, — плачу я. Мне так жаль. Мне жаль. Мне так жаль. — Я не смогла тебя спасти. Я сделала недостаточно. Мне нужно было стараться сильнее. Мне нужно было сделать всё лучше. Мне нужно было сказать тебе раньше. Мне так жаль, — рыдаю я, задыхаясь от слёз.

Я бы всё отдала, чтобы поговорить с ней ещё раз.

Я никогда не говорила ей, что мне плевать на то дерьмо, с которым я сталкиваюсь на работе, или на то, что я вкалываю по ночам в закусочной за углом, чтобы оплатить её медицинские счёта. Я бы сама себе хребет сломала и сердце из груди вырезала, если бы это помогло ей хотя бы час не чувствовать боли.

Я никогда не говорила ей, как сильно я её люблю. Как сильно я готова ради неё на всё. Я бы снова прошла по тому же пути, если бы была с ней — моей единственной настоящей подругой.

Но Элла ничего этого не знала. В ту ночь, когда она умерла, я накричала на неё. Единственная приемлемая эмоция — это гнев, ведь только его я способна чувствовать, кроме пустоты. Мягкость — это слабость, и мне пришлось быстро превратиться в сталь.

Я была измучена и сердита из-за того, что она не принимала лекарства, и разозлилась на то, что она пыталась вызвать у меня чувство вины за то, что я сократила свой рабочий день.

Она сказала мне, что я старшая сестра. Я должна была присматривать за собой.

Но меня это не волновало. Я просто заботилась о ней, но эти слова так и не слетели с моих губ, потому что я полная задница, и ничего не поделаешь. Это должна была быть я. Я заслуживаю смерти.

Она была лучшей из нас.

Та, у кого были одни пятёрки. Та, кого все любили и обожали. Та, кем хвастались наши бабушка с дедушкой. Та, кто мило улыбалась в камеру. Ходила в церковь без возражений. Никогда не ненавидела наших родителей, что бы они ни делали.

Она была идеальной. Мягкой в том смысле, что была царственной. Строгой, потому что была непроницаемой.

Единственное, в чём я всегда была недостаточно хороша, — это в ней. Она была той, кто должен был жить и чего-то добиться.

Чёртов Мрачный Жнец должен был забрать меня. Я бы всё отдала, чтобы поменяться с ней местами. Я бы отдала свою жизнь, лишь бы сказать ей всё, что я была слишком труслива сказать.

Стекло хрустит подо мной, впиваясь в кожу, пока я отползаю от порога её комнаты.

Я не заходила туда с тех пор, как она умерла.

Плотину прорывает, и слёзы текут по полу, а из груди вырываются рыдания. Я падаю и сворачиваюсь калачиком, выплачивая накопившуюся за месяцы душевную боль. Скорблю по сестре и по тому, кем я никогда не стану. Потому что я застряла здесь. Навсегда. Я никогда не выберусь из этой ямы, в которую меня загнала жизнь, и не заведу друзей, потому что не умею общаться. Я никогда не смогу найти работу получше из-за своей фамилии; я никогда ничего не добьюсь, потому что мои родители всё испортили, а моя сестра умерла, потому что я не смогла сделать больше.

Хотела бы я освободиться от всего этого.

Хотела бы я увидеть свою сестру. В последний раз.

Тик. Тик. Тик.

А она всё ещё мертва.

Слёзы медленно высыхают, пока я смотрю на пустую комнату, ожидая, когда пройдёт время и меня охватит забвение.

Затем я медленно моргаю, хмурясь при виде тёмной фигуры под её кроватью. Коробка. Я никогда раньше её не видела, а Элла никогда не умела хранить секреты.

Мои суставы щёлкают, и вино разливается по желудку, когда я, пошатываясь, поднимаюсь на четвереньки. Что, чёрт возьми, это за коробка? Я помогала ей убираться в комнате каждую неделю, но никогда раньше её не видела.

Я медлю, уже собираясь подползти к ней. Никто не заходил в эту комнату с тех пор, как уехали медики.

— Возьми себя в руки, — бормочу я себе под нос.

Элла мертва, и я ничего не могу с этим поделать.

Я ползу по полу и заглядываю под односпальную кровать. Пыль оседает на моей окровавленной руке, и я чихаю, прежде чем ухватиться пальцами за угол шкатулки и вытащить её. Я приоткрываю губы, глядя на старинный деревянный…сундук? Шкатулку? Я не знаю, как это назвать. Она в фут шириной и в два раза длиннее. На крышке и на всех четырёх сторонах вырезаны филигранные узоры и незнакомые мне символы.

Она всегда была помешана на своих ведьмовских штучках, хотя я и поддразнивала её по этому поводу. Это ещё одна из тех странных привычек, которые она использовала, чтобы избежать дополнительных медицинских счетов?

Я щёлкаю защёлкой и медленно поднимаю крышку, затаив дыхание в ожидании потрясающего открытия. Мой желудок сжимается от нахлынувших воспоминаний. Я думала, полиция забрала это — они забрали всё остальное. Нам повезло, что одежда осталась на нас.

Мои окровавленные пальцы сжимают рукоятку, и я подношу старинный предмет к лицу. Он выглядит так, будто его сделали только вчера, а не сотни лет назад. Серебряное лезвие поблёскивает на свету, а тени ложатся на каждый выгравированный символ.

Мы с Эллой так и не узнали, что означают рунические надписи на кинжале, и у нас не было возможности спросить бабушку перед её смертью. У нас был длинный список теорий, но не было ответов. В конце концов, это была всего лишь семейная реликвия.

Моя сестра была на седьмом небе от счастья, когда бабушка подарила ей этот кинжал на шестнадцатилетие. Так же его дарили первенцу Элдритов на протяжении многих поколений — по крайней мере, так она утверждала.

Когда мы ещё жили в поместье, я по ночам пробиралась в комнату Эллы, чтобы посмотреть, как она изучает кинжал, прежде чем вернуть его на алтарь со случайными травами и камнями. Это была её самая ценная вещь, потому что она любила бабушку больше всех на свете. По сути, она нас вырастила. Но у них с Эллой всегда были особые отношения.

Я вытираю слёзы.

Почему моя сестра так долго скрывала это от меня? Честно говоря, я и забыла, что он у неё есть. И что ещё она от меня скрывала? Почему она перестала принимать лекарства и махнула на себя рукой, когда я ещё боролась за неё? Почему…

Я резко втягиваю воздух, когда на лезвие падает слеза, смешиваясь с багровым пятном от моей руки. Может быть… может быть, я могу спросить её… Я имею в виду, что это… Что я теряю?

Если это не сработает, я потеряю только время. Скорее всего, это какая-то чушь про фокусы-покусы, но что, если это правда?

Я опускаю кинжал обратно в шкатулку, прижимаю её к груди и беру с прикроватной тумбочки гримуар. Мы с Эллой перелистывали эту книгу заклинаний столько раз, что я уже сбилась со счёта, и я помню, как мы обсуждали одно из них.

Я вскакиваю на ноги и бегу в свою комнату, чтобы переодеться, а потом беру ключи.

Я собираюсь попытаться призвать свою сестру.

Ещё один грешник. Ещё одна душа, которой место в аду.

Первый удар моего кнута до сих пор отдаётся эхом в моих ушах, даже после всех этих бесчисленных веков монотонной агонии. Сначала я ненавидел этот звук. Это был звук пытки — звук, который означал, что кто-то вот-вот испытает мучительную боль и прольёт всю свою кровь на камни под собой.

Если, конечно, слабость души заключалась в физической, а не в душевной боли.

Я бы предпочёл, чтобы меня сожгли заживо, содрали с меня кожу, избили и морили голодом, чем подвергся любым видам психологических пыток. Быть запертым в своей голове и проигрывать кошмар за кошмаром, страх за страхом, кажется, целую вечность, и при этом не понимать, что реально, а что нет, — это самая страшная боль.

Я не против криков и мольбы сейчас, даже когда они просят прощения. Учитывая моё положение, мне не позволено испытывать угрызения совести или сочувствие — это делает меня слабым, и я сделаю всё, чтобы наши роли никогда больше не поменялись местами.

Но после стольких лет, проведённых здесь, я не смог бы ничего к ним почувствовать, даже если бы попытался.

Меня отправили в это безбожное место из-за отчаянного поступка и проклятия какого-то придурка, который должен страдать здесь вместо меня.

Я поднимаю руку и опускаю оружие, не обращая внимания на раскаты грома и последовавшие за ними крики.

Человеческие души, которых коснулся мой кнут, принадлежат этому месту. Все они в своей жизни сделали что-то, что заслуживало наказания. Убийства, увечья, изнасилования, торговля людьми — отвратительные поступки, которые заслуживают гораздо худшего наказания, чем то, что я совершаю.

И всё же человек, который ударил меня ножом в грудь из-за одной украденной вещи, отправил меня в ад, чтобы я страдал, как один из грешников. Потому что он не просто проклял меня, обрекая на вечные муки, он превратил меня в…

Я пережил годы пыток — столетия. Я был вынужден стоять в той же позе, что и этот грешник сейчас, и терпеть каждый удар кожаным ремнём по моей коже. Это стало обычным делом. Боль. Крики, разрывающие мой голосовой аппарат. Умоления. Кровотечение. Я снова и снова терял сознание. Я терпел душевные муки, наблюдая за тем, как мой брат умирает самыми разными способами.

И всё потому, что этот придурок превратил меня в гребаного демона.

Это было неприятно, мягко говоря.

Пока меня не схватили и не отвели в комнату, которую я теперь делю с другим человеком, превратившимся в монстра, и не сказали, что меня готовят к новой должности — палача.

— Открой глаза, — рявкаю я. — Посмотри на меня. — Грешник не смотрит. Он визжит, когда я хватаю его за лицо своей большой рукой и вонзаю когти ему в щёки. Его голубые глаза распахиваются, и я ухмыляюсь, несмотря на боль. — Ну вот и всё.

В тот первый день я с ужасом думал, что мне придётся пытать своего младшего брата. Глаза Дилана смотрели на меня с чужого лица, и прежде чем нанести удар, я спросил у своей жертвы, как его зовут.

Это была моя первая и последняя ошибка.

Он не был Диланом. Но за мою нерешительность пришлось заплатить. Несмотря на то, что теперь я причиняю боль, моим самым страшным проклятием стало то, что я вынужден каждый раз смотреть в идеальные копии голубых глаз Дилана — глаз моего младшего брата.

Именно тогда начались мои настоящие мучения. Моя новая жизнь, полная страданий, — это пытки над теми, кто похож на моего младшего брата, которого я бросил на произвол судьбы.

Я замираю, осознав, что ударил так сильно, что случайно обезглавил этого ублюдка, затем вздыхаю и вытираю кровь с лица, бросая кожаное оружие на землю. В какой-то момент он очнётся в своей комнате. Надеюсь, это произойдёт скоро. Я хочу, чтобы он помучился ещё немного, ведь он убил собственных детей, а затем и жену.

Бесполезный, жалкий кусок дерьма.

Тони, один из оборотней-гончих, подходит ко мне, скрещивает руки на груди и осматривает мою работу. Его волосы спадают на лицо — длинные, густые, золотистые пряди, которые он всегда откидывает назад своими огромными руками. Он ниже меня ростом, и это всегда его раздражало, потому что я не перестаю ему об этом напоминать.

— Ты сегодня не в духе, — говорит мой надоедливый друг, глядя на лужу из кишок и измельчённых органов на земле. — Здоровяк собирается отправить тебя обратно в темницу, а я не думаю, что смогу продержаться там так долго без тебя. Кто будет поправлять мне волосы, когда я выпью лишнего?

Несколько лет в темнице — звучит заманчиво. Я не против, если меня отправят туда. Это лучше, чем затыкать уши, пока Нала, маленькая шлюшка Тони, находится в нашей комнате, и я слышу только, как изголовье кровати бьётся о стену, а также рёв, крики и прочие звуки, которые они издают.

— Ты так говоришь, будто мы обсуждаем что-то большее, чем ты сам или твоя гончая, разрывающая меня на части.

Он усмехается и отбрасывает отрубленную голову. — Что у тебя на уме?

Всё.

Сбежать из этого места и найти своего брата. Уснуть. Перенестись в место, где меньше зла и больше покоя, и покончить с этим проклятием.

Спрятаться от демоницы, с которой я переспал и которая решила, что мы должны не только спать вместе.

Отомстить семье, которая обрекла меня на вечные муки, — отомстить всему их чёртову роду.

— Я в порядке.

Он напевает, пока на заднем плане кричит душа.

— Конечно. Раз этот ублюдок разорван на куски и не восстановится ещё пару часов, можем ли мы что-нибудь сделать?

Тони ведёт себя так, будто мы иногда отдыхаем, а не окружены огненными стенами; будто адское пламя, которое время от времени охватывает это место, сжигая нас дотла, — это не страшно.

Он идёт рядом со мной по залам, где пытают грешников, и мы останавливаемся у стены, увешанной различным оружием. Я кладу кнут на место, рассматриваю пятна крови на коже и закатываю глаза. Мне нужно будет потом это убрать.

— Когда ты заканчиваешь свою смену?

— Хватит называть это сменой, — говорю я.

Я задеваю плечом другого демона, когда он пытается пройти мимо. Вадден, тот самый парень, который отчаянно пытается подняться по карьерной лестнице и стать маленькой собачкой Сатаны. Он останавливается и сверлит меня взглядом, а затем замолкает, поняв, что врезался в меня. Когда новички только попадают сюда, они пытаются показать, что они чего-то стоят, поэтому мне обычно приходится сбивать их с пьедестала, из-за чего, к сожалению, у меня сложилась репутация человека, который ввязывается в драки.

В которых я, как правило, не проигрываю.

Я беру список, проверяю, какие ещё души мне поручили, и хмурюсь, увидев всплывающее имя.

О, чёрт бы побрал мою жизнь. Он придурок. Мне слишком часто приходилось его пытать.

Ни один из других демонов не захотел обменять свои души на его.

Тони хихикает рядом со мной.

— Не повезло тебе.

Он встречает мой сердитый взгляд наглой ухмылкой и следует за мной вверх по извилистой каменной лестнице, как потерявшийся пёс. Время от времени мы видим самое высокое здание в Аду — круглый замок, который тянется к красному небу, пробиваясь сквозь бушующий огонь, питаемый проклятыми душами. Именно там, вдали от нас, обитает Сатана, наблюдая за тем, как мы делаем Его грязную работу.

Большинство душ в ужасе от Него, но, конечно же, я — придурок, который любит нажимать на кнопки, так что я уверен, что повелитель Ада меня ненавидит. Мне следовало задуматься об этом, когда я пытался проникнуть в Его замок, требуя рассказать, что случилось с моим братом на Земле. Я хотел убить Его, хотя у меня не было никакого оружия, кроме моей слабой демонической силы — способности вызывать огонь из вечной реки лавы и тел, которая отделяет нас от Него.

Меня бросили в темницу и наложили ментальную блокировку на мой разум, и это длилось, казалось, целую вечность.

Теперь до конца времён я буду пытать души без надежды на свободу.

Волосы у меня на теле встают дыбом от неприятного ощущения, от которого меня тянет посмотреть в окно на охраняемые ворота, через которые никто не может покинуть Ад. Желание пойти туда исчезает через несколько секунд.

— Что это было? — спрашиваю я Тони, который выглядит ещё более растерянным, чем я.

— Что было что?

Я продолжаю смотреть. Моё сердце бьётся чаще, а от звона в ушах я едва не морщусь.

Что-то подсказывает мне пойти… куда-то. Я не могу это контролировать, даже если бы хотел.

Я смотрю на своего друга, но прежде чем успеваю что-то сказать, у меня кружится голова и всё вокруг погружается во тьму.

Мои пальцы дрожат на руле, пока я смотрю на сломанную вывеску над воротами. Четыре года назад там были слова «Поместье Элдрит», написанные курсивом. Теперь там только пустое место, затянутое паутиной. Я почти уверена, что кто-то украл вывеску.

Я не совсем понимаю, как я здесь оказалась. Всё как в тумане.

Сделав глубокий вдох, я распахиваю дверцу машины и вываливаюсь на неровный асфальт. У меня кружится голова, и я спотыкаюсь о собственные ноги. Я опираюсь на крышу машины, чтобы не упасть, а затем тянусь внутрь за пластиковым пакетом с необходимыми вещами и урной с прахом моей сестры.

Это чёртово чудо, что я не разбилась.

Вино обжигает мне горло, пока я бреду к воротам, не сводя глаз с земли и стараясь не наступать на грязь и сорняки, ползущие по асфальту.

Сколько времени прошло с тех пор, как я была здесь в последний раз? Год? Два? Даже три?

С тех пор, как я видела его в последний раз, он превратился в сущее дерьмо. Неудивительно, что агент по недвижимости сказала нам, что его ни за что не продадут за ту сумму, которую мы хотели. Или, может быть, это всегда было дерьмом. Хрен его знает. Я чувствую дурные предчувствия отсюда. Меня от них тошнит.

Прижимая урну к груди, я хмуро смотрю на разбитую дорожку, ведущую к проёму между сломанными воротами. Каждая створка стоит под странным углом, едва держась из-за многолетнего запустения.

Вокруг цепи, которую я купила в тщетной попытке защитить поместье от студентов и сквоттеров, разрослись сорняки. Повсюду мусор, а каменная ограда украшена граффити, которых точно не было, когда я жила здесь четыре года назад. Слишком темно, чтобы разобрать, что там написано, но я могу только предположить, что там где-то есть слово «МОШЕННИК». Наверное, и «ВОР» тоже есть.

— Придурки, — бормочу я, протискиваясь в щель. Я едва не поскальзываюсь на пустой пивной бутылке.

Я стараюсь не оступиться и поднимаюсь по дорожке к дому, хмуро глядя на разбросанный по земле мусор. Судя по всему, дом, в котором прошло моё детство, каждую субботу превращается в место для вечеринок — и теперь, когда поместье внесено в национальный список домов с привидениями, всё может стать ещё хуже.

Может, нам стоило проверить его разок-другой или хотя бы починить вход, чтобы люди не заходили внутрь, но ни Элла, ни я не хотели сталкиваться с напоминаниями о нашем прошлом.

Лунный свет пробивается сквозь кроны деревьев. Деревья склоняются над бетонной подъездной дорожкой с обеих сторон, а затем расступаются, открывая вид на небольшое озеро и раскинувшиеся за ним холмы, окружённые лесом.

У меня сводит желудок, когда я сокращаю расстояние между собой и домом, который был главным героем всех моих кошмаров, не связанных с Эллой. По заплесневелым стенам вьются лианы, а по краям здания растут сорняки. Некогда яркие мраморные скульптуры превратились в лоскутное одеяло из тёмно-зелёных и чёрных пятен.

День, когда я потеряла всё, начался в этих стенах. Раньше я думала, что это здание больше, чем жизнь. Но теперь особняк из красного кирпича выглядит так, будто в нём умирают мечты.

Мой ботинок скользит по мху, покрывающему ступени, ведущие к входной двери. Сломанный замок поддаётся при малейшем нажатии, а дерево скрипит так громко, что слышно за версту.

Глубоко вдохнув затхлый воздух, я вхожу внутрь, освещая путь фонариком на телефоне.

Лунный свет пробивается сквозь порванные полупрозрачные занавески и освещает пол, заваленный мусором, оставленным полицией и всеми остальными, кто осквернил поместье, принадлежавшее моей семье на протяжении пяти поколений.

Прошло всего несколько лет, но под плесенью и пылью чувствуется запах разложения. И выпивки. С примесью никотина и травки.

Приехать сюда было плохой идеей.

Я крепче сжимаю урну. Стоит попробовать. Скорее всего, это ничего не даст, но Элла верила в подобную чушь. Она скорее схватилась бы за кристалл, чем приняла бы ибупрофен. Я просто… Я выдыхаю. Как бы я хотела не приходить в это богом забытое место. Я была бы рада никогда его больше не видеть. После того как полиция, ФБР или кто-то ещё конфисковали всё ценное и опустошили банковские счета моих родителей, мы не могли позволить себе содержать поместье. С каждым днём его стоимость падает, и я, наверное, умру, так и не погасив все медицинские долги Эллы, не говоря уже о том, чтобы привести это место в состояние, в котором я смогу продать его за ту цену, которой оно заслуживает.

Поднимаясь по винтовой лестнице, я смотрю прямо перед собой, не желая видеть, какой ущерб был нанесён поместью.

К тому времени, как я добираюсь до старой спальни Эллы, на глаза наворачиваются слёзы.

Мои родители совершили много глупостей в своей жизни, но самым разумным решением было передать поместье в собственность Эллы в день, когда ей исполнилось восемнадцать. Поскольку смена владельца произошла так давно, даже судья не смог бы заставить её продать дом, чтобы вернуть все деньги, которые украли мои родители.

А теперь, когда Элла умерла, по её завещанию эта дыра становится моей.

Медленно поворачиваясь, я освещаю комнату фонариком. По крайней мере, она относительно нетронута, хотя после того, как здесь поработала полиция, мало что осталось. Только кровать, комод, туалетный столик и разный бесполезный хлам, который Элла не захотела оставить.

Пластиковый пакет шуршит, когда я кладу его на пол, а рядом ставлю деревянную шкатулку и урну с прахом Эллы. Затем я нахожу в гримуаре заклинание, которое пыталась использовать, когда Элла только умерла. Год назад оно не сработало, но сейчас всё по-другому. Так и должно быть.

У меня есть кинжал, самая ценная вещь Эллы.

Я откладываю телефон и достаю из сумки мел, чтобы нарисовать символы из книги. Из-за алкоголя у меня не получается сделать всё правильно. Комната плывёт перед глазами, пока я щурюсь, пытаясь нарисовать символы как можно точнее. Я морщусь, глядя на кривой круг и не совсем ровные линии на пыльном полу. Призраку Эллы будет всё равно, если рисунок будет некрасивым, верно?

Мы нашли заклинание — или наговор, или ритуал, или как там это ещё называется, — когда бабушка впервые дала Элле гримуар. В книге не меньше двухсот страниц, и половина из них не на английском. Я думала, что это ещё одна причудливая семейная реликвия, но Элла вела себя так, будто ей подарили «Некрономикон».

Я больше не буду тратить время на спиритические доски. Ничего не произошло, когда я пыталась вызвать дух Эллы при её жизни или после её похорон.

Из всего, во что я верю, единственное, что у меня есть, — это книга многовековой давности.

Когда круг призыва готов настолько, насколько это возможно, я откидываюсь на пятки и беру солонку, бутылку с водой и ароматические свечи, которые мы купили перед её смертью. Я расставляю пять свечей по кругу и зажигаю их.

Осторожно открываю деревянный сундук. В каждой статье о вызове призраков говорилось, что мне понадобится место и предмет, с которым у умершего была сильная эмоциональная связь. Этот кинжал был единственным, что пришло мне в голову, и я думала, что он находится в полицейском участке.

Но теперь он здесь. У меня в руке.

Что угодно. Давай сделаем это.

Я сжимаю оружие в руках и смотрю на слова на странице.

— Эланор Элдрит, — начинаю я, представляя её образ в своей голове. — Hac in hora sacrosancta pot… — Чёрт, нужно было лучше учить латынь. — Pote… — Господи Иисусе, как это произносится? — Potestate…? Te appello. — С такими темпами я случайно вызову Сатану. — Audi haec verba. Exaudi clam… — О, чёрт возьми. Убей меня сейчас. — Clamorem meum? — К чёрту всё. Этого достаточно. — Ex altera parte veni ad me.

Я вглядываюсь в круг призыва, сердце в пятки уходит, ожидая увидеть… что? Эллу? Парящий шар? Человека с белой бородой и тростью, или молнией, или любого другого старика в небе.

Наверное, я перепутала заклинание.

Качая головой, я делаю глубокий вдох и пытаюсь снова.

Ничего не происходит.

Ещё одна попытка, но на этот раз я больше сосредотачиваюсь на словах. С четвёртой попытки я могу произнести заклинание с закрытыми глазами. Что-то…чуждое окутывает меня, когда слова слетают с моих губ. Моя кровь теплеет, и это тепло исходит от предмета в моих руках.

Оно разливается по всему моему телу, и я растворяюсь в гуле в своих венах, повторяя заклинание снова и снова. Холодный воздух обжигает мягкие ткани моих лёгких, и мне становится трудно дышать из-за осколков льда в горле.

Я резко открываю глаза и хватаю ртом воздух, подавившись, как будто меня только что толкнули.

От жуткой тишины у меня по спине бегут мурашки. Ни сверчков. Ни птиц. Ничего. Полная тишина. От моих судорожных выдохов поднимаются облачка конденсата, и я совсем перестаю дышать, когда понимаю, что свечи погасли.

Слабая струйка тумана скользит по моим пальцам, обтекая мою коленопреклоненную фигуру, прежде чем устремиться к середине круга. Он превращается в дым, который с каждой секундой становится всё гуще и быстрее, пока в центре не образуется пустота.

Чёрт возьми…

Оно…

Не может быть.

Бутылка вина и лапша в стаканчике — не самое удачное сочетание. У меня перед глазами всё поплыло.

У меня в груди начинается лёгкое покалывание, когда кинжал вибрирует в моих руках.

Это она.

Я издаю испуганный смешок. Я сделала это.

— Элла, — зову я, поднимаясь на ноги. Надежда опьянила меня больше, чем вино. Чернильная тьма сгущается, тишина становится оглушительной, а температура опасно падает. Что-то не так. — Элла? — нервно повторяю я, делая шаг назад, пока чёрная дыра разрастается, поглощая круг призыва.

Затем я слышу где-то вдалеке тиканье часов.

Тени в комнате перемещаются, взбираются по стенам и изгибаются в лунном свете. Приглушённые голоса разносятся по воздуху, шепчут слова, которые я не могу разобрать, а из дыры поднимается фигура — тонкая и жилистая, как бечёвка. Она медленно изгибается, принимая человеческую форму.

Я крепче сжимаю нож, когда узкие плечи становятся шире, а фигура вытягивается в высоту, достигая более шести футов. Тьма придаёт существу форму, а затем растворяется в пустоте, поглощая дым, прежде чем полностью закрыться, оставив что-то после себя. Кого-то.

Мой пульс учащается, когда я смотрю на мужчину передо мной. Короткие угольно-чёрные волосы спадают на широкие плечи, которые сужаются к тонкой талии. Чёрные кожаные брюки облегают крепкие ноги, которые, кажется, тянутся на многие километры.

Тени на его теле меняются, когда он наклоняет голову набок, осматривая спальню моей сестры. Затем он поворачивается ко мне, и я вижу рунические татуировки, выглядывающие из-под чёрной рубашки — блузки? — которая выглядит так, будто её сняли в фэнтезийном фильме. Лунный свет отражается от серебряных серёжек и колец в его ушах.

Когда я перевожу взгляд на его лицо, все мысли в моей голове улетучиваются. Он самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела. Острый подбородок, суровые глаза и хмурый взгляд, способный повергнуть в бегство целую армию, и всё же это лицо, которое разбивает сердца и которому самое место на рекламных щитах.

Его глаза вспыхивают красным, когда он смотрит на меня.

— Так, так, так. И что же мы здесь имеем?

Я сглатываю, застыв на месте.

Это не Элла.

Чёрт.

Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт.

Отправь его обратно. Ему нужно вернуться обратно.

Он скользит взглядом по моему телу.

— Какой позор.

Последнее, что я вижу, — это ещё одна вспышка красного в его глазах, а затем моя шея с хрустом поворачивается, и всё погружается во тьму.

Там девушка. Девушка-человек. И она лежит мёртвая у моих ног. Рядом с ней на полу нарисованы мелом символы. Значит, это она меня призвала. Это не было случайностью. Она хотела привести меня сюда.

Её странные чёрно-белые волосы раскинулись по ковру, голова неестественно вывернута. Несколько серебристых прядей закрывают её лицо.

На ней странная одежда. Ничего похожего на лохмотья, которые я когда-то видел на таких, как она. На самом деле, это было десятилетия назад. Я слишком давно не покидал Ад. Я что, вернулся на Землю? Я делаю глубокий вдох и чуть не задыхаюсь от непривычной обстановки. Здесь нет ни пламени, ни тлеющих углей, которые забивают мне горло; здесь нет тепла. Я не зажмуриваюсь каждый раз, когда кто-то с грохотом падает в яму.

Это Земля.

Неужели моё проклятие снято?

Незнакомое возбуждение толкает меня вперёд. Я перешагиваю через мёртвую девушку, оглядываю комнату в поисках каких-либо указаний на то, что происходит, но колеблюсь, прежде чем выйти.

Чёрт, я же не убил ребёнка, не так ли? Может, я и из Ада, но я не монстр.

Присев на корточки, я протягиваю руку и убираю чёрно-белые пряди с её лица, на мгновение поражённый её видом. Я избавляюсь от незрелых эмоций и откидываю пряди волос с её лица.

Она не ребёнок.

Но, может быть, ей чуть больше двадцати. Хорошо. Моя совесть чиста. Жаль, что она заставила меня убить её.

Стряхнув с себя ощущение её присутствия, я поправляю манжеты рубашки, в последний раз смотрю на неё, чтобы убедиться, что она точно мертва, и выхожу из комнаты.

Здесь грязно. Пыль осела на стенах и большой люстре; некоторые окна заколочены досками, на полу разбитые стёкла.

Я переступаю через кучки крысиного помёта и морщусь от запаха, открывая очередную дверь и попадая в ещё одну грязную комнату, покрытую паутиной, пылью и грязью, с отклеившимися обоями и дырами в стенах.

Какого чёрта я здесь делаю? Где именно я нахожусь?

Я перепрыгиваю через две ступеньки парадной лестницы, заворачиваю за угол и ищу ещё один портал — светящуюся красную трещину в реальности или сбой в комнате. Чем больше комнат я проверяю — и перепроверяю — в этом богом забытом особняке, тем больше убеждаюсь, что, возможно, действительно выбрался из Ада, но я отказываюсь допускать эту мысль, пока не удостоверюсь, что это правда, ведь я всё ещё чувствую, как во мне течёт демоническая магия.

Я потерял надежду много лет назад. Это бессмысленное слово, которое должно исчезнуть из моего лексикона и мыслей.

Тьма приветствует меня, когда я распахиваю дверь, за которой, как я могу предположить, находится кухня. Одна из петель скрипит, и дверь падает на пол. Пыль попадает мне в лицо.

— Ублюдок, — говорю я, кашляя. — Ты тащишь меня обратно? — зову я хранителя портала. — Она мертва.

По-прежнему ничего, и я вздыхаю, отряхивая рукава.

Скрип половицы на первом этаже заставляет меня прищуриться, но я подавляю желание пойти туда и вместо этого осматриваю помещение.

Мой взгляд падает на дверь, запертую на цепь. Одно движение — и цепи падают на пол, звеня по всему жуткому особняку. Шаги ведут меня в туннель, и после того, как я слишком долго провёл в аду, мои глаза привыкают к темноте быстрее, чем когда я был человеком. Когда я был жив, когда у меня было бьющееся сердце, душа и жизнь.

Я усмехаюсь своим мыслям. — Сосредоточься, придурок, — говорю я себе. Если бы Тони был здесь, этот слабак прятался бы за моей спиной. Если только он не превратился — тогда он бы взял инициативу на себя.

Кажется, туннель ведёт меня за пределы поместья — и, возможно, надежда всё-таки существует, потому что земля ещё не вспыхнула пламенем и не поглотила меня.

Я останавливаюсь, увидев дверь в конце туннеля. Чтобы дойти до неё, мне нужно сделать пять шагов; однако на третьем шаге всё вокруг меня начинает дрожать, в глазах темнеет, и я задерживаю дыхание, потому что мои лёгкие сдавливает.

От тихого стона я открываю глаза.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы сориентироваться в происходящем.

Я в комнате, куда меня вызвали.

Человек — та самая, которая не умерла — сидит, и её волосы торчат во все стороны. Я останавливаюсь в дверном проёме. Она сидит ко мне спиной и медленно поворачивает голову из стороны в сторону.

Я вздыхаю про себя, когда она морщится. Проходит ещё несколько секунд, прежде чем она прижимает руку к шее — туда, где я ей свернул. Она должна быть мертва. Почему, чёрт возьми, она не мертва?

Я не просил, чтобы меня сюда приводили, — у меня нет на это причин. В последний раз я видел кого-то столь же невинного, как она, несколько жизней назад, когда я был человеком и уж точно не водил дружбу с адскими гончими и самыми мерзкими и злобными существами, известными миру.

Меня настораживает то, что от неё не пахнет смертью.

Хм.

Стоит ли мне снова свернуть ей шею, чтобы убедиться, что она мертва, или она просто переодетый демон, и всё это — одно большое испытание или трюк, и я на самом деле всё ещё в аду?

Мой взгляд падает на тело рядом с ней.

А. Теперь я понимаю, что это такое.

Она стонет, и этот звук бьёт меня под дых. Почему этот звук такой…

Сосредоточься.

Она очень медленно поворачивается ко мне, привлечённая раздражённым звуком, который вырывается из моего горла. На долгую секунду её взгляд скользит по моему бессмертному телу, которое возвышается над ней, невероятно высокое — благодаря смерти, проклятию и всему остальному, — а затем её губы приоткрываются.

Но она не произносит ни слова.

Я поднимаю бровь, ожидая, но в ответ по-прежнему тишина. Даже её тусклое, призрачное сердцебиение не может нарушить окружающую нас тишину.

— Что происходит? — наконец спрашивает она удивительно мягким голосом.

— Ты мертва, — прямо говорю я и отворачиваюсь, оставляя её безучастно смотреть на свои руки.

— Как я могу быть мертва? — хрипит она, заставляя меня остановиться.

Я закатываю глаза и снова поворачиваюсь к ней. — Всё просто, — отвечаю я, сокращая расстояние между нами. Её хрупкая шейка хрустит от лёгкого прикосновения. — Просто так. — Её тело снова опускается на пол, на этот раз её лицо видно полностью. Я наклоняю голову, признавая, что, если бы она была в аду, я бы трахнул её. — Какая жалость. Ты слишком красива, чтобы быть грудой плоти и костей.

Жаль, что моя душа была разорвана в клочья после долгих лет пыток — в ней не осталось и намёка на человечность для девушки, которая просто оказалась не в том месте не в то время.

— На этот раз оставайся мёртвой, — фыркаю я, выходя из комнаты и направляясь той же дорогой, что и раньше.

Только на этот раз я иду в фойе и распахиваю большие скрипучие двери, вдыхая свежий воздух, пока мои ноги спускаются по ступенькам. От страха и воодушевления я иду быстрее, направляясь к лесу впереди.

Должно быть, произошла ошибка, потому что мой бывший босс проклял меня, обрекая на вечные муки в аду. Мне не следовало сбегать. Меня уже должно было затянуть обратно в пламя, или за мной должны были прийти Тор'Отсы, но чем больше времени проходит, тем больше я задаюсь вопросом… Снялось ли с меня проклятие? Больше ли я не привязан к Аду? Могу ли я теперь найти Дилана?

Я не знаю, сколько времени прошло в реальном мире, потому что в Аду время течёт иначе. Возможно, Дилан всё ещё где-то там, и если это так, то я найду его, извинюсь за то, что нарушил обещание, и заглажу свою вину за то, что ушёл.

Я почти не помню, как он с трудом произносил моё имя, как плакал, когда у него было пусто в животе, как нуждался в том, чтобы я рассказывал ему истории, чтобы он мог заснуть.

Я вдыхаю полной грудью чистый, свежий ночной воздух. Странно, что я не чувствую пепла в горле и обжигающего жара на коже.

Моя нога зависает над полом на полшага, и всё вокруг снова меняется. Меня охватывает головокружение, небо исчезает, и я снова оказываюсь в комнате с мёртвой девушкой.

— Да отвали ты, — ворчу я, видя, что она снова садится.

Мои конечности кажутся невесомыми, как пёрышко. Лёгкий ветерок унёс бы меня через поле. В горле пусто, но я задыхаюсь. Как будто там застряли миллионы слов и хриплых криков, но пространство заполняет только воздух.

Я моргаю, чтобы привыкнуть к темноте. Как будто смотришь через запотевшее окно, из-за которого всё вокруг стало чёрно-белым. Края размыты. Резкие линии стали нечёткими. В ушах раздаётся тихое жужжание. Оно высокое, но с басовитым оттенком. Я словно парю между временем и пространством.

Где я?

Здесь прохладно, но не холодно. Жарко, но не тепло. Неустойчивое место между мирами, где всегда что-то не так.

Тик. Тик. Тик. Тик.

Как я здесь оказалась?

«Мёртва», — говорит что-то в глубине моего сознания.

Я моргаю, пытаясь понять, что происходит вокруг. Беззвучный крик вырывается из моего горла, когда я поворачиваю голову и сажусь. От хруста в шее по позвоночнику разливается боль. Перед глазами мелькают белые и чёрные точки, и у меня снова перехватывает дыхание.

Где я?

Посмотри.

Я не могу.

Я не понимаю.

Мои руки словно в тумане.

Смотри.

Что происходит?

Холодно.

Правда?

Смотри.

Кто это?

Он кажется знакомым. Почему? Он выглядит… Я не знаю. Он размыт. Но нет. Его губы двигаются. Он что-то говорит. Он… он прекрасен. В этих глазах что-то не так. Они какие-то другие. Не того оттенка. А его голос… его губы всё ещё двигаются, и из груди доносится низкий, рокочущий звук.

— Начни говорить.

Слова имеют смысл, но совсем не тот, что я ожидаю. Они звучат как отдалённый звон, от которого у меня заплетается язык, и я пытаюсь сделать так, как он просит, но ничего не выходит. Все предложения сбиваются, потому что… Я не понимаю.

Что происходит? Слышит ли он, как я задаю вопрос? Сформировали ли мои губы каждую букву?

Он снова что-то говорит, но я не слышу ничего, кроме приглушённых звуков.

Что происхо…

Он подходит ближе, и тени вокруг него сгущаются, пока он сокращает расстояние — огромный ночной зверь, который превращает кошмары в реальность. Он протягивает ко мне руку. Я не уверена, стоит ли мне испугаться и убежать или выяснить, что происходит. В любом случае, я не могу заставить своё тело подчиниться.

Тепло сжимает мои челюсти. Одно прикосновение, и всё перестаёт существовать.

Я чувствую себя мёртвой. Если бы у смерти было чувство. Боль. Постоянное истощение. Зловещая пустота в центре моей груди, ощущение, что пустота высасывает из меня всю мою сущность.

Неужели Элла чувствовала то же самое?

Это происходит снова: хруст в шее, за которым следует беззвучный крик. Но мир изменился. Перед глазами всё ещё стоит дымка, но большая часть тумана рассеялась, и я вижу оттенки цветов — приглушённую зелень и следы красного. Жёсткие линии стали чётче, и мир приобрёл текстуру: рисунок древесины на полу и ворс ковра.

Мои конечности всё ещё ощущаются как…Я не понимаю, что это за ощущение. Плотный туман. Как будто они здесь, но в то же время нет.

Моё внимание привлекает движение сбоку. Моему мозгу требуется слишком много времени, чтобы среагировать, пока я медленно поворачиваю голову и моргаю, глядя на фигуру. Мужчина. Снова знакомый. Как? Такого мужчину не забудешь. Он тоже как туман. Нет, как неизвестная материя, пришедшая из эфира.

Пространство вокруг него, кажется, вибрирует, напевая мелодию, которую я не могу уловить. А его глаза — они голубые, неестественно голубые. Кристаллический цвет, будто они отливают серебром. Они сами по себе являются источником света, таким же ярким, как лучи лунного света, проникающие сквозь заколоченные окна особняка.

Я открываю рот, чтобы спросить, что происходит, но ничего не могу сказать. Мой язык отказывается произносить слоги, будто воздух в моём горле пронизан лезвиями.

— Ты мёртва.

Мёртва? Нет, это неправильно. Я здесь. Я вижу. Мои пальцы — я могу ими пошевелить. И пальцами на ногах тоже. Я не мёртва. Этого не может быть.

Он подходит ближе, и на этот раз моё тело подчиняется. Едва-едва. Я медленно отодвигаюсь от его поднятой руки, но в тот момент, когда он поднимает меня на ноги и разворачивает к себе спиной, я словно теряю вес.

У меня подгибаются ноги. На полу лежит тело. Оно не двигается. Я не вижу, как поднимается и опускается её грудь под свитером, не вижу ни малейшего оттенка цвета на её бледной коже. Чёрные волосы рассыпаются по её лицу и падают на пол, а серебристые пряди на макушке выбиваются из общей массы, словно импровизированный нимб.

Это… это я. Мой свитер. Мои крашеные волосы.

Этого не может быть. Я опускаю взгляд на свои руки, а затем на женщину на полу.

— Я… Я не…

Мужчина рядом со мной фыркает.

— Да ладно. Выкладывай всё.

— Пойми… — я усиленно моргаю, пытаясь осознать происходящее.

Это не могу быть я. Я здесь, а она…

Он бормочет что-то, чего я не улавливаю, и бросается к женщине.

— Как я и сказал, мертва.

Я, замерев, наблюдаю, как он пинает безжизненное тело. Оно с глухим стуком откидывается набок, и волосы падают на лицо — на моё лицо. Круглые щёки, пухлые губы, приоткрытые в вечном вздохе, и пустые карие глаза, смотрящие на меня. Мёртвая.

Я мертва. От жара у меня щиплет глаза.

— Нет, — я качаю головой, отступая от…от себя.

Нет, нет, нет, нет, нет.

С каждым невысказанным словом мои движения становятся всё более хаотичными. Он ошибается. Разве он не видит, что я здесь? Он видит меня. Я не могу быть мёртвой. Я… я должна быть жива. Мои… мои вещи. Вещи Эллы. Я не могу их потерять. Это единственное, что у меня от неё осталось. Если я умру, кто-нибудь может их забрать. Кто-то собирается захватить поместье. Я потеряю всё.

— Если ты начнёшь причитать, я снова тебя убью.

Я хватаю ртом воздух, хватаясь за грудь. Это шутка. Я не умирала. Это просто дурной сон после нескольких бокалов дерьмового вина, и я проснусь в любую секунду. Я… О боже. Я в поместье. Это комната Эллы. Я нарисовала эти символы на полу, чтобы призвать её, а вместо этого появился он. Он — чёрт, он убил меня.

Моя рука взлетает к шее. Снова. Он сказал, что убьёт меня снова.

Я отползаю назад, чтобы убежать от него. Я мертва. Я потеряю всё. Я не… Почему всё так размыто? Мужчина наблюдает за мной, его губы кривятся в нетерпеливой усмешке. Как будто я ему мешаю.

Я спотыкаюсь, пытаясь уйти, и меня отбрасывает к стене. Я готовлюсь к удару, которого не происходит. Моё тело проходит сквозь штукатурку, и я вытягиваю руки, чтобы удержаться на полу. Что?.. Я медленно поворачиваю голову и вижу, что половина моего тела скрыта за стеной в комнате моей сестры.

Мир снова меняется, прежде чем я успеваю сориентироваться. С моих губ срывается сдавленный крик, когда пол подо мной уходит из-под ног, и я начинаю падать с потолка в кабинет. Меня встречает ворсистый персидский ковёр, и от удара в боку вспыхивает боль. Она заставляет панику отступить. Из моих лёгких выбивает воздух, и я стону, переворачиваясь на спину и моргая, чтобы разогнать муть перед глазами. Я смотрю на облупившуюся краску надо мной, тяжело дыша, повторяя одни и те же слова: «Я не могу быть мёртвой. Я не могу быть мёртвой. Я не могу быть мёртвой». И вот, наконец, что-то новое. Я провалилась сквозь потолок. Нет, я — это…

Стук шагов выводит меня из оцепенения. И всё же моё тело слишком медлительно, чтобы угнаться за мозгом. Я вскакиваю на ноги и бегу к выходу, пока он не добрался до меня. Это дурной сон. Я вот-вот проснусь и буду кричать под тиканье часов. Зазвонит будильник, и я снова буду выслушивать оскорбления от незнакомцев по телефону. Это не может быть правдой.

Я заворачиваю за угол, не издавая ни звука, словно меня здесь нет. Впереди маячит входная дверь — моё обещание свободы. Но он стоит на верхней ступеньке и хмуро смотрит на меня. Его ботинок ударяется о первую ступеньку, словно молния. Звук разносится по пустому особняку — всё, что осталось от моих разбитых мечтаний.

Я заставляю ноги двигаться как можно быстрее, протягиваю руку к ручке, но проваливаюсь сквозь неё и спотыкаюсь на крыльце.

Нет.

Нет.

О боже.

По моим костям пробегает дрожь. Я должна выбраться отсюда. Я не умерла. И всё же мокрая земля не впитывается в мои джинсы. Трава не колышется, когда я бегу по неухоженному полю. Я не цепляюсь за торчащие корни и не спотыкаюсь о мусор. Облака пара не поднимаются передо мной при каждом тяжёлом вздохе, пока я сокращаю расстояние до ворот, через которые вошла.

По моему лицу текут слёзы, а в душу вгрызается паника. Я сильнее отталкиваюсь ногами, ожидая услышать, как в ушах пульсирует кровь, но слышу лишь стрекот насекомых. Я мертва. Другого объяснения нет. Это не дурной сон. Там…

Я врезаюсь в твёрдую стену и падаю на землю. Задыхаясь, я смотрю на затянутое облаками небо, пытаясь восстановить равновесие, прежде чем встать на ноги и направиться к воротам, до которых всего метр. В животе у меня словно камень, который тянет меня вниз, пока я медленно приближаюсь, пытаясь понять, во что я врезалась. Там ничего нет, кроме воздуха.

При виде мужчины, идущего по подъездной дорожке, в моих венах вспыхивает адреналин, и я бросаюсь вперёд, но врезаюсь в… в пустоту прямо у ворот. Я пытаюсь снова, но натыкаюсь на ту же невидимую стену, будто вокруг поместья стоит забор. От страха у меня в животе вырастают острые когти, и я пытаюсь, и пытаюсь, и пытаюсь, и пытаюсь, каждый раз натыкаясь на эту невидимую стену.

Ноги ведут меня по периметру участка, где я проверяю все возможные пути выхода, но везде сталкиваюсь с одним и тем же препятствием. Я не могу пройти сквозь бетонный забор или перелезть через него. Та же невидимая стена удерживает меня здесь, в поместье Элдрит. С человеком, который меня убил. Потому что теперь я не могу отрицать, кто я: призрак.

Она не перестанет, блять, плакать.

Эта девчонка уже несколько часов портит мне и без того паршивое настроение.

У меня звенит в ушах.

Прогулка по верхнему этажу не помогла — даже когда я отошёл в противоположную часть поместья, чтобы продолжить поиски выхода из этой дыры. Я был в секунде от того, чтобы пройти мимо границы участка под другим углом, но снова оказался прямо перед девушкой.

Как и в прошлый раз, она стояла на коленях рядом с трупом и рыдала, бормоча себе под нос какие-то неразборчивые слова. Даже с опухшими глазами и растрёпанными волосами она кажется мне красивой. Нечасто мне попадается кто-то, кто заставляет меня смотреть на него дольше секунды; кто-то, кто вызывает у меня не отвращение или страх, а другие чувства. Но я не собираюсь слишком много об этом думать, учитывая, что мне хочется вырвать ей голосовые связки, чтобы она заткнулась к чертям.

Откинувшись на спинку кресла, я кладу лодыжку на колено и смотрю, как эта дура теряет самообладание. Я выдерживаю несколько минут, прежде чем мне хочется размозжить ей череп. Я зажмуриваюсь и сжимаю переносицу.

— Если ты не перестанешь плакать и не начнёшь говорить, у нас будут серьёзные проблемы.

Мне нужно покинуть это место. Вероятно, я оставил достаточно демонических следов от использования своих способностей, чтобы Тор'От мог меня вынюхать. Если высасыватель душ не отыщет меня и не вернёт туда, где мне самое место, я уверен, что всё равно случайно вспыхну пламенем и появлюсь там.

Тем временем я наблюдаю за своим маленьким призывателем и размышляю, что мне делать дальше. Она напугана и сбита с толку и, что поразительно, не хочет смотреть мне в глаза. Мне. Своему убийце. Причина, по которой она продолжает проходить сквозь стены и ещё больше рыдать по этому поводу.

Что я хочу знать, так это почему?

Зачем вызывать меня? Если бы она просто дурачилась, играла с силами, которых не понимает, я бы просто снова убил её за её глупость. Это было бы несложно — я почти не напрягал силы, чтобы свернуть её бледную тонкую шейку, и её голова чуть не покатилась по полу.

И снова она, спотыкаясь, вскакивает на ноги и выбегает из комнаты. Я наклоняю голову набок, когда она через несколько минут попыток уйти возвращается в комнату через стену.

Застыв на месте, она смотрит на свои руки, дрожа от ужаса. Кажется, она не может подобрать слова, её красивые пухлые губы шевелятся, но не издают ни звука.

Наконец-то. Тишина.

Пусть так и будет.

К сожалению, я нарушаю её.

— Похоже, мы оба здесь в ловушке, — говорю я.

Мёртвая вздрагивает, её безумный взгляд устремляется на меня.

Чёрт. Даже её светло-карие глаза красивы. Они не совсем мертвы, как будто душа покинула её тело, но выглядят почти пустыми, как будто у неё никогда не было души. Они блестят от слёз, и я вижу, как ещё одна слезинка скатывается по её щеке, оставляя след на бледной коже, прежде чем коснуться губ.

Затем происходит самое ужасное.

Она издаёт один-единственный тошнотворный, раздражающий, просто невыносимый всхлип.

Ад был бы предпочтительнее этого.

Заставлять людей плакать было приятно только тогда, когда я сам активно причинял им страдания. Можно поспорить, что эта бессмысленная чепуха со слезами не приносит удовлетворения.

— Ты собираешься рассказать мне, зачем я здесь, или будешь и дальше носиться по этому богом забытому месту и мозолить мне уши?

Она открывает и закрывает рот, переводя взгляд с меня на стену, через которую прошла. Когда она двигается, с её плеч спадают тёмные пряди волос, густые и тяжёлые. Не то чтобы я пытался трахнуть призрака, хотя Тони наверняка был бы в восторге от таких сплетен и подробностей. Он бы, наверное, дал мне пять до конца наших жалких дней.

Когда я был там, у меня не было возможности как следует рассмотреть людей — я был больше сосредоточен на том, чтобы выживать каждую минуту, как и следовало ожидать, ведь я жил в аду.

Там играют в игры. Пытки ради забавы. Это постоянная борьба за выживание, перемежающаяся оргиями. Так что эта девушка со слезами на глазах — такая невинная и напуганная — наверное, единственный человек, который не пытался меня убить за последние несколько десятилетий. Это довольно разочаровывает. Тони даже пару раз убивал меня, когда был в форме адской гончей.

Я делал то же самое с ним, как и положено друзьям.

Мы научились ладить, ведь мы живём в одной комнате. Но он мне как заноза в заднице, и раздражение, которое я сейчас испытываю, напоминает мне о тех временах, когда мне приходилось сидеть с ним, пока он разглагольствовал о своей прошлой жизни и о том, что ему не место в аду.

Его послужной список до смерти говорит об обратном.

Как и то, что он в больших количествах употреблял адский салат — нелепое название.

Там он не растёт.

— Я не могу быть мёртвой, — повторяет она в сотый раз.

Я вздыхаю. Она такая же тупая, как и Тони. А может, и тупее. Может, мне стоит призвать его сюда, потребовать, чтобы он превратился в адскую гончую и растерзал её. Это было бы неплохим развлечением.

Она снова исчезает из комнаты, и её плач переходит в истерические крики. Я прижимаю пальцы к ушам, а затем подношу руку к лицу. Не кровоточит.

Меня бы это не удивило.

Я опускаю взгляд на вещи, лежащие рядом с её телом, и моё внимание привлекает книга. Она толстая, потрёпанная и выглядит так, будто ей сотни лет. Я беру её в руки и, нахмурив брови, открываю на странице, посвящённой кровавым ритуалам, заклинаниям призыва и способам общения с мёртвыми.

В Аду нам сказали, что иногда нас могут призвать в мир живых, чтобы мы выполнили задание, и если мы его выполним, то будем вознаграждены. Чем? Чёрт его знает.

Тони любит называть это адской версией службы в суде присяжных. Он подробно рассказал, что это такое, и утомил меня до смерти. В любом случае, какого чёрта эта девушка делает с такой книгой? Она не похожа ни на ведьму, ни на любительницу смерти, несмотря на её поседевшие волосы у моих ног.

Может, она и есть ведьма?

Мои ноздри трепещут. От неё не пахнет ведьмой.

В любом случае, я заслуживаю знать, зачем она меня вызвала и как она планирует отправить меня обратно с помощью одного из своих заклинаний. Или, ещё лучше, позволь мне убраться к чертовой матери из этого дома.

Я захлопываю книгу и понимаю, что плач наконец прекратился.

Хорошо. Мне нужны ответы — только тогда я смогу спланировать свой следующий шаг.

Я снова осматриваю поместье, теряя терпение, пока не захожу в столовую и не обнаруживаю, что она молча смотрит на стул.

От удара гримуара об и без того потрескавшийся дубовый стол она не подпрыгивает. Нет. Она всё ещё смотрит на стул, дрожа всем телом, и я вздыхаю, глядя на её покрасневшие глаза. Я никогда не встречал человека, который так много плачет. Она могла бы наполнить своими слезами чёртов Стикс.

Я щёлкаю пальцами у неё перед лицом.

— Алло? Кто-нибудь дома? Земля вызывает мёртвую девушку? — Ничего. Свет горит, но дома никого нет. Я усмехаюсь. — Из всех духов, которые могли бы меня преследовать, почему именно ты?

— Я не могу сесть на стул, — говорит она тихим и подавленным голосом, как будто сесть на что-то — это самая большая проблема на данный момент.

Ну и дела, принцесса.

Я не обращаю внимания на её драматизм и тычу пальцем в книгу.

— Что это за хрень? — Угроза насилия, прозвучавшая в моём тоне, никак не привлекает её внимания. Она протягивает руку, чтобы коснуться стола, но её рука проходит сквозь него. Её нижняя губа дрожит, и моё терпение лопается. Я переворачиваю стол — достаточно большой, чтобы за ним поместилось по меньшей мере десять человек, — и всё, что на нём лежит, разлетается по полу.

Затем я поворачиваюсь к ней и оказываюсь прямо перед ней.

— Какого чёрта я здесь делаю? Если ты мне не расскажешь или не объяснишь что-нибудь, я снова тебя убью. Не испытывай моё терпение, я не в настроении играть. — Её глаза расширяются, когда я нависаю над ней, оттесняя её на несколько шагов. — Говори. Сейчас.

Она поднимает дрожащую руку и пытается положить её мне на грудь, но я хватаю её за запястье, прежде чем она успевает прикоснуться ко мне.

— Я недостаточно ясно выразился?

— Ты… ты можешь меня потрогать? — Её затуманенный взгляд скользит от места, где соприкасается наша кожа, к моим глазам.

Моя хватка ослабевает. Я отпускаю её и отступаю.

— К сожалению. — Разве не было очевидно, что я несколько раз сворачивал ей шею? Я застрял здесь с самым тупым призраком на свете. Она бесила меня при жизни, а теперь стала ещё хуже. — Я досчитаю до десяти, а ты расскажешь мне то, что я хочу знать. Кивни, если понимаешь.

Она не кивает. Потому что, конечно же, не понимает.

Её ноздри раздуваются, как будто она вот-вот заплачет. Снова.

— А, а, а. — Я закрываю ей рот рукой, прежде чем она успевает издать хоть звук. — Никаких звуков. Я сказал… кивни.

Она кивает.

Неужели это так сложно?

— Где ты взяла гримуар? — спрашиваю я, желая начать с чего-то простого, прежде чем перейти к более серьёзным вещам. — Ты ведьма?

Несмотря на страх, она хмурится.

— Конечно, нет.

Я хватаю толстую книгу и размахиваю ею у неё перед лицом.

— Где ты это взяла?

Она поджимает губы и отводит взгляд.

Боже. Мне хочется её придушить, но в то же время мне нравится такое отношение — по моим мёртвым венам течёт не только раздражение, но и лёгкое возбуждение. Уже давно никто не вёл себя со мной так дерьмово. Я хочу большего, но, что ещё важнее, мне нужны чёртовы ответы.

— Зачем ты меня вызвала?

Ничего.

Учитывая, сколько раз я использовал свои силы и оставлял после себя демонические следы, Тор'От может быть уже в пути. Меня утащат отсюда раньше, чем я успею понять, как выбраться из этой тюрьмы.

Мне нужны ответы. И нужны они мне сейчас.

— Я не смогу завершить своё дело, пока не узнаю, зачем я здесь.

Не то чтобы я хотел вернуться в Ад, но ей об этом знать не нужно. Кроме того, велика вероятность, что это испытание. Я могу прямо сейчас подвергнуться ментальным пыткам, и мне нужно сосредоточиться.

Вместо этого я прижимаю большой палец к тому месту, где будет больно.

— Каково это — быть мёртвой?

Её маленькие руки взлетают к моим плечам, и я не успеваю среагировать, как она упирается коленом мне между ног, от чего у меня сводит живот и я падаю на землю.

Несмотря на боль в паху, я хватаю её за лодыжку, прежде чем она успевает отойти от меня слишком далеко. Она падает вперёд. Мой план задушить её быстро рушится, когда я наблюдаю, как она проваливается сквозь пол.

От досады у меня поднимаются плечи. Эта девчонка — чертова головная боль.

Мне потребовалось десять минут, чтобы найти её. Она не провалилась ни на один этаж. Нет. Будучи такой драматичной задницей, как она, она решила спуститься в гребаный подвал.

Её тело безвольно лежит на сломанном столе, который она, очевидно, разбила. Её спина неестественно выгнута, и я знаю, что она сломала позвоночник.

Значит, её тело не полностью защищено от воздействия реального мира. Может быть, она потеряла сознание и врезалась в стол, не осознавая этого?

Мне всё равно.

Пыхтя, я поднимаю её на руки. Она лёгкая, как пёрышко, то ли из-за того, что она призрак, то ли из-за того, что я сильнее всего естественного.

Её волосы спадают мне на руку, длинные пряди смешиваются, и я ловлю себя на том, что вдыхаю их аромат, удивляясь тому, что запах клубничного шампуня последовал за ней в могилу, и тому, как я расслабляюсь.

Она стонет, пока я несу её наверх, в ближайшую спальню. Её маленькая рука тянется к моей рубашке, но я опускаю её на пол, прежде чем она успевает до меня дотронуться.

Не слышно ни звука.

Мне требуется целая секунда, чтобы понять, что произошло. Я смотрю на пустое место на полу, где она должна была лежать.

У меня сжимается челюсть.

Она провалилась сквозь чёртов пол. Снова.

Это снова происходит. Та же скованность в шее. Тусклые очертания перед глазами. То самое ощущение в конечностях.

Только на этот раз мне не требуется столько времени, чтобы понять, где верх, а где низ, и почему я лежу на грязном полу, уставившись на пару мужских ботинок, освещённых утренним светом.

Этот ублюдок убил меня.

Снова.

Это уже…в который раз?

Я бы не провалилась сквозь потолок и не размозжила себе череп о бетонный пол в подвале, если бы он меня не преследовал.

Это уже начинает надоедать. Он загнал меня в ловушку. Это я должна бегать вокруг и ломать ему его чёртову шею.

Я давлюсь криком, когда, садясь, чувствую, как боль пронзает позвоночник. О боже. На этот раз мне по-настоящему больно.

— Хватит плакать.

Гребаный придурок.

Я осторожно поднимаюсь на дрожащие ноги, но не могу выдавить из себя ни слова. Комната кружится, и я поворачиваюсь под неестественным углом. Я зажмуриваюсь, ненавидя себя за то, что не смотрю на психопата, но мне нужно хотя бы две секунды, чтобы не провалиться сквозь землю и не умереть снова, как последняя идиотка.

Я не знаю, почему это произошло, но я точно знаю, что не смогу пройти через это снова. Это не только больно и крайне неприятно, но я ещё и не доверяю тому, что вижу перед собой. Кто знает, что вытворяют такие сумасшедшие придурки, как он?

Я хмурюсь, когда снова открываю глаза, ожидая увидеть унылый подвал.

Но я снова на кухне.

Он что?.. У меня пересыхает в горле, а внутренняя температура падает с прохладной до ледяной, когда я замечаю обеденный стул и кучу верёвок рядом с ним.

Он пытался меня связать?

Боже правый. Он собирался меня пытать.

Заметка для себя: держаться как можно дальше от моего убийцы — что будет невозможно, если я не смогу выйти за пределы участка, а он будет преследовать меня.

Из всех мест, где можно оказаться в ловушке, почему, чёрт возьми, это должно произойти именно здесь? Дом, в котором прошло моё детство, — вечный символ всего, что пошло не так в моей жизни. В данном случае — вся эта ситуация.

Нетерпеливый вздох мужчины привлекает моё внимание. Я отступаю на шаг, и глаза наполняются слезами, хотя я изо всех сил стараюсь их сдержать. Ненавижу себя за то, какой слабой я выгляжу и чувствую себя. По щеке скатывается ещё одна слеза, и я смахиваю её, надеясь, что он не заметит.

За последние сутки я проплакала больше, чем за всю неделю после смерти Эллы. Я никогда не плакала на людях — никогда. Даже на похоронах Эллы. Элдритам не пристало проявлять эмоции, а я всегда была слишком эмоциональна.

Нас с Эллой учили сидеть прямо, говорить сердечно и уважительно, а в её случае — знать, когда нужно бить в яремную вену. Эмоции — признак слабости. Они заставляют нас казаться людьми, а мы, Элдриты, — нечто большее, чем простые смертные.

Мы лучшие. Мы выше всех остальных. Поэтому нам нужно вести себя так же.

Не совсем те слова, по которым стоит жить, если из-за них единственные оставшиеся в живых члены нашей семьи оказались за решеткой за преступления, совершённые белыми воротничками, а моя мать с самого начала была сумасшедшей. То, что я Элдрит, не давало мне особого чувства превосходства, когда я питалась лапшой быстрого приготовления в дрянной квартирке.

Но эти слёзы кажутся бесполезными и такими жалкими.

Я сжимаю кулаки и пытаюсь выровнять дыхание. Но мой голос всё равно срывается и дрожит.

— Я просто хочу уйти. П-почему я не могу уйти?

Он делает шаг вперёд, и я рефлекторно отступаю.

— Вот вопрос, который я тебе задаю. Что бы ты ни натворила, исправь это. Отпусти меня.

— Отпустить тебя? Я… я ничего не делала.

Всё это не имеет смысла. Почему он здесь? И почему… почему он — единственное, к чему я могу прикоснуться?

Он пихает в мою сторону книгу.

— Покажи мне заклинание, которое ты использовала.

Это… а? Я усиленно моргаю. Нет. Это дурацкая книга от бабушки, и я была пьяна, чёрт возьми. Магия — это неправда. Заклинание было ненастоящим.

— Я… На самом деле это не должно было сработать.

Хотя я бы и не знала. Он появился и всё испортил. Дух Эллы мог бы уже быть в пути. Или, что более вероятно, это была пьяная, идиотская затея, которая закончилась тем, что меня убил кто-то, незаконно поселившийся в моём поместье. Вероятно, он живёт здесь и появился, когда я пыталась призвать сестру, потому что был недоволен вторжением. Это не объясняет, почему он меня видит или почему я могу прикоснуться только к нему, но это наиболее логичный вывод. Кроме того, что он имеет в виду, говоря «отпусти его»? Он волен уйти, когда ему заблагорассудится, в то время как я из-за него здесь в ловушке.

— Исправь это, — рычит он.

От его ядовитого тона у меня мурашки по коже.

— Исправить? Ты жив, а я… я…

Я показываю на себя рукой, и у меня сводит желудок.

— Ты мертва, — заканчивает он за меня. — Смирись с этим. Разберись с этим, или я покажу тебе все забавные трюки, которым научился в аду.

О каком метафорическом аде он говорит? Какого чёрта он ждёт от меня? Я чёртов призрак — я ничего не могу сделать. Я даже не могу остановить эти дурацкие слёзы.

— Это… это твоя вина, — рычу я. Я мертва, и Элла тоже. Он может взять себя в руки и уйти.

— Моя? Ты меня вызвала.

Вызвала? Нет, этого не может быть… Перед глазами всплывают воспоминания о горящих красных глазах и растущих тенях.

Я качаю головой.

— Ты убил меня! А я… — Пыталась поговорить с духом Эллы, используя книгу, которую он швырнул в меня, когда появился в центре круга призыва. Мой взгляд падает на гримуар на полу, и всё встаёт на свои места. О. — Чёрт.

Нет. Нет. Я просто что-то видела перед смертью. Как будто жизнь промелькнула у меня перед глазами — чушь собачья. Нет…

Дрожь пробегает по моей спине, и я делаю ещё один шаг назад, стараясь казаться как можно меньше, пока медленно продвигаюсь к выходу. Я бросаю взгляд на дверь, раздумывая, бежать или нет.

Если то, что он сказал, правда, и если книга Эллы имеет какое-то отношение к происходящему, то он здесь из-за меня. И если он здесь, потому что я его «вызвала», то… я облажалась.

— К… — я сглатываю комок в горле. — Кто ты такой?

Моё мёртвое сердце бешено колотится в груди, пока я изучаю его. В нём и в его движениях есть что-то неестественное. В том, как он смотрит на меня сверху вниз. В лёгком угрожающем наклоне его подбородка. То, как он словно вибрирует от энергии, в то время как всё вокруг размыто и холодно. Как я раньше этого не замечала?

Он прищуривается, глядя на меня.

— Нет, думаю, это не тот вопрос, который ты хотела задать.

Я не могу больше играть в эти игры.

— Откуда ты взялся? Зачем ты здесь? Что тебе от меня нужно?

Воздух вокруг него словно искрится от его ярости, и я клянусь, что вокруг него сгущаются тени. Я уверена, что если бы я была материальным существом, то почувствовала бы, как земля уходит у меня из-под ног, когда он идёт вперёд.

— Ты тратишь моё время. — От его рычания по моей спине пробегает волна, которую я чувствую в самых тёмных уголках своей души. — У тебя есть ещё один шанс воспользоваться своим бесполезным мозгом, прежде чем я решу подойти к делу творчески и сделать твою смерть более окончательной.

Он… он может это сделать?

У меня подкашиваются ноги. Я знаю, что он ждёт от меня ответа. Я знаю, что его ответ будет не таким, как я хотела бы услышать. Я никогда не была суеверной, но я достаточно насмотрелась сериалов, чтобы понять, в какое дерьмо я вляпалась.

Мой язык отказывается произносить вопрос, но я знаю, что одно из двух. Он не человек.

— Кто ты? — спрашиваю я едва слышно.

Его голубые глаза сужаются.

— Вот оно. — Его голос разносится по комнатам, как раскат грома.

Я вздрагиваю. Прикусываю щеку изнутри, заставляя себя проявить хоть каплю силы. Будь непоколебимым Элдритом, каким я должна быть, — но я уже почти не Элдрит. Я просто травмирована и пытаюсь ухватиться за крупицу нормальности. Всю свою жизнь я наблюдала, как мои родители вытирают ноги о людей. Как только они замечали малейший признак слабости, они начинали давить и подстрекать, манипулировать и лгать, пока не получали желаемое.

А теперь Элла? Она была Элдритом. Добрым человеком с большим сердцем. Я никогда не была такой.

Моя семья происходит — или происходила — из богатой семьи. Это поместье было построено моими прапрадедушкой и прапрабабушкой. В те времена они были одними из самых влиятельных людей в стране. Так продолжалось веками, и, несмотря на то, чем они занимались, они предпочитали, чтобы их узнавали по определённому символу.

Не дерево, не железо, не уголь и не нефть — ключ.

Послание было простым: Элдриты владеют ключом к Вселенной. У нас на руках все карты. Мы решаем исход игры. Никто не сдвинется с места, пока мы не позволим.

По крайней мере, так было раньше.

Но с каждым поколением наши руки становились всё слабее, пока дом не рухнул. Кто виноват? Федералы, которые пришли, или мои родители, которые облажались?

Стоя здесь, в этом кошмаре наяву, перед этим существом, которое не является человеком, я задаюсь вопросом, как низко я могу пасть. Трещины уже глубоки. Фундамент рушится. Если крыша обрушится мне на голову, этот человек всё равно будет стоять передо мной, а я всё равно буду заперта здесь с ним, и я уверена, что он может сделать гораздо хуже, чем просто сломать мне шею.

Не показывай эмоций. Покажи зубы, как говорила моя мать.

По крайней мере, так она обычно говорила Элле. Она никогда не давала мне мудрых советов, если только не ругала меня. Я всё равно никогда не могла отделить чувства от своих реакций.

За последний год мои зубы притупились, но они всё ещё на месте. Я чувствую, как он скрывается под поверхностью, кипит, выжидая своего часа, пока источник моей ярости снова наполнится. Этот гнев — мой близкий друг. Но прямо сейчас его заглушает страх.

Подняв подбородок, я натягиваю маску. Она в лучшем случае хлипкая, с обтрепавшимися лентами и облезшей кожей, но она всё равно не даёт слезам течь.

— Ну что? Ты?.. — «Элдриты не спрашивают, Элла. Они говорят». Я слышу голос матери, словно она шепчет мне на ухо, и это меня просто бесит. К чёрту её за то, что я думаю о ней в такой момент. — Ты тоже призрак, — решаю я.

— Неверно. — На его лице появляется кривая улыбка. — Демон.

У меня внутри всё сжимается. Я смотрю на него, ожидая кульминации. Я не могла призвать демона, потому что демонов не существует. В гримуаре сказано, что заклинание предназначено для таких духов, как моя сестра. Теперь таких духов, как я. Альтернатива — я не хочу об этом думать, потому что вдруг я продала душу дьяволу?

Он лжёт. Он по какой-то причине играет со мной.

На этот раз, когда он делает шаг вперёд и между нами остаётся всего метр, я остаюсь непреклонной, и, возможно, это моя самая большая ошибка, потому что он наклоняет голову набок, дразня, но в то же время нетерпеливо. Так охотник смотрит на свою жертву, когда играет с ней.

— Не веришь мне?

Его веселье сменяется раздражением, и я чувствую, как нарастает моё собственное раздражение. Я сыта по горло этим дерьмом, и чем скорее я придумаю, как выбраться отсюда, тем лучше.

Моё раздражение угасает, потому что всё его тело меняется, и все страшные истории, которые я слышала, оживают.

Голубые глаза становятся ярко-красными, а из линии роста волос вырастают два изогнутых красных рога, тянущихся к потолку. Изогнутые уши заостряются, а ногти удлиняются и превращаются в чёрные когти, которые окрашивают некогда загорелую кожу его пальцев в угольный цвет.

С каждым новым откровением моя дрожь усиливается, разрушая хрупкую маску.

Он высовывает длинный язык с острыми кончиками и растягивает губы в оглушительной улыбке.

— Ну что, а теперь?

Понадобилось всего полсекунды — и это были самые смертоносные полсекунды в моей жизни. Адреналин зашкаливает, и я, чёрт возьми, срываюсь с места, вылетаю сквозь стены и оказываюсь в кустах за домом.

Я бегу так, словно за мной по пятам гонятся адские псы — и, насколько я знаю, так оно и есть. Мои чувства обостряются, подпитываемые ужасом перед монстром, которого я сама на себя натравила. Я не знаю, куда бегу, — мне всё равно, где я окажусь, лишь бы подальше от него.

— Ты думаешь, что сможешь убежать от меня? Я мучаю души дольше, чем ты способна дышать. — Его голос эхом разносится по лесу.

У меня под ногами клубится туман. Каждая капля росы на длинных травинках лежит совершенно неподвижно, пока я бегу через поле к линии деревьев, ориентируясь по лесу без всякого плана. За моим прерывистым дыханием не следует ни облачка конденсата. Я то и дело — без всякой цели — перепрыгиваю через корни деревьев и поваленные стволы, и где-то в глубине души у меня звенит тревожный звоночек, предупреждающий, что что-то вот-вот пойдёт не так.

Я продолжаю убеждать себя, что это невозможно, но я знаю, что видела. Как тени приняли его форму и отреагировали на него, прежде чем он свернул мне шею. Как он появился из ниоткуда…

— Бу.

Мой крик пронзает утренний воздух, но он звучит глухо, без зловещего эха, которое обычно отражается от деревьев.

Демон появляется передо мной с ухмылкой, обнажающей острые клыки, которые я не заметила в первый раз.

Я отползаю в сторону, прежде чем врезаться в него.

— Оставь меня в покое, — кричу я.

Чёрт, как призраку убить демона?

Из его груди вырывается раздражённый звук.

— Я пытаюсь.

Пытается? Существо приближается, и я, не сводя с него глаз, отступаю, пытаясь придать своему голосу хоть какое-то подобие уверенности и властности. У меня ничего не выходит.

— Не ходи за мной. — Мой голос звучит пронзительно.

— У меня нет такого желания. Но, кажется, стоит тебе зайти слишком далеко, как я вынужден, чёрт возьми, появиться.

И всё же он идёт за мной — продолжает наступать, прижимая меня к дереву, пока моя энергия продолжает бурлить в моих призрачных венах. Я поднимаю руки.

— Остановись прямо здесь.

Он удивлённо приподнимает бровь.

— Думаешь, смерть защитит тебя от меня?

— Я не знаю, чего ты хочешь, но я не могу тебе помочь.

Я медленно отступаю, мысленно готовясь провалиться сквозь дерево и продолжить бежать.

— О, но я думаю, что можешь. Ты втянула меня в эту историю — ты и исправляй.

Он отталкивает мою руку, как будто собирается броситься на меня.

Я отшатываюсь, разворачиваясь с намерением использовать своё неудачное бестелесное положение в своих интересах. Но вместо этого врезаюсь прямо в дерево.

Боль пронзает моё лицо, острая и ноющая. Кажется, я сломала свой чёртов нос. Я выбрасываю руки вперёд, чтобы ухватиться за дерево для равновесия.

И я это делаю.

Я прикасаюсь к дереву, как будто оно всё ещё материальное. Я чувствую грубую влажную кору под своими ладонями. Она прямо здесь, под моими пальцами. Я…я к чему-то прикасаюсь.

Никто из нас не произносит ни слова, пока я продолжаю опираться на дерево, чтобы убедиться, что мне не кажется. Наше общее потрясение, должно быть, поглощает всю тишину, потому что его красные глаза прикованы к руке, сжимающей дерево.

Страх и боль отступают, сменяясь замешательством. Я не понимаю. Раньше мои ноги проходили сквозь корни деревьев. Я буквально провалилась сквозь землю. Ветви, листья и трава совершенно не отреагировали на моё присутствие.

Мои конечности тяжелеют от выброса адреналина, и я опираюсь на ствол дерева. В затылке появляется тяжесть, когда я поворачиваюсь лицом к демону, используя свой новообретённый навык, чтобы напустить на себя грозный вид.

Что бы сказали мои родители, окажись они в такой ситуации? То, что я была самой собой, никогда не помогало мне продвинуться.

Отец был скорее волком, чем котом. Он был слабаком по сравнению с моей матерью, хотя большинство людей этого не понимали, но сам по себе он был грозным; он был грубой силой, стоящей за операцией. Он держал оружие, а мать говорила ему, куда стрелять. А я? Я не знаю, кто я. Молчаливая. Обиженная.

Если бы я заговорила, слова бы вырвались сами собой. Такой я была и такой остаюсь. Я не была создана для той жизни, которую вели мои родители, и, учитывая, каким человеком я стала за годы до и после смерти Эллы, я не думаю, что смогу справиться с демоном.

Но…что мне терять? Я ведь мертва, не так ли? И этот ублюдок передо мной — причина моей смерти, и… Я резко моргаю. О чём я только что?..

Верно.

— Послушай, прости меня за то, что я сделала. — Я говорю невнятно. Тяжесть в моей голове нарастает и распространяется по всему мозгу, затуманивая зрение. Я усиленно моргаю, чтобы не дать глазам закрыться. — Я правда понятия не имею, что происходит и почему я застряла в этом богом забытом поместье. Я просто пыталась призвать свою сестру, чтобы поговорить… — Я резко вздыхаю. Дерево исчезает из-под моей руки, и я падаю, кувыркаясь, на другую сторону.

Я качусь по земле, и мои суставы и мышцы отказываются подчиняться моим попыткам смягчить падение. Мои конечности дрожат, когда я пытаюсь подняться и бороться с чёрными точками перед глазами.

Я чувствую себя одновременно слишком тяжёлой и лёгкой, как дым на ветру.

На две долгие, мимолётные секунды мне удаётся ухватиться за корень. Затем моя рука ударяется о землю, а за ней и всё остальное тело, и меня окутывает тьма.

На этот раз меня забирает не смерть, а что-то среднее между жизнью и смертью.

Я моргнул раз, потом второй, а на третий раз увидел, что девушка всё ещё лежит лицом в грязи. Я наклоняю голову. Что, чёрт возьми, произошло? Только что она повернулась ко мне и попыталась извиниться своим хрипловатым голосом, а в следующую секунду не слишком грациозно рухнула на землю.

Я даже не попытался её поймать.

Её неуклюжесть очень напоминает мне кое-кого, кого я не видел и с кем не разговаривал очень, очень давно. Я отбрасываю это воспоминание и делаю глубокий вдох. Может быть, поэтому мне хочется проверить её пульс. Как будто я вижу себя в молодости и слышу невинный голос, который просит меня завязать ему шнурки. Или, может быть, это чувство возникает из-за того, что я давно не общался с людьми за пределами Ада, и её душа напоминает мне о жизни.

Теперь мёртвые для меня — обычное дело. Живые — в меньшинстве. Не то чтобы она была живой. Но она только что умерла, так что, по сути, это одно и то же.

Я фыркаю и отвожу взгляд к кронам деревьев, которые защищают нас от утреннего солнца. Пыхтя, я опускаюсь на корточки и тычу средним пальцем ей в бок. Конечно же, эта чёртова девушка-зомби без сознания.

— Я не собираюсь нести тебя обратно в поместье, — предупреждаю я, надеясь, что она застонет и сядет. Я долго и томительно жду, а потом закатываю глаза и закатываю рукава до локтей. Она не такая уж тяжёлая, когда я поднимаю её с земли, но, несмотря на её вес и запрокинутую голову, я не могу удержаться и смотрю на неё. — Если ты меня слышишь, то ты идиотка.

Ничего. Мне кажется, она даже не дышит.

Что бы здесь ни происходило, мне это не нравится.

Прошло несколько часов с тех пор, как меня вызвали, и я до сих пор не знаю, какого чёрта я здесь делаю. Эта девушка только и делает, что плачет, умирает или теряет сознание. Если она хотела привести меня сюда и позлить ради забавы, то ей это удалось.

Когда я смотрю вниз, раздражение в животе усиливается.

И мне особенно не нравится то, что я несу её обратно в дом.

Я наступаю на ветку, и мои руки сжимаются крепче, чтобы не уронить её. У меня дёргается челюсть. Нужно было дать ей упасть.

Я опускаю взгляд и смотрю на неё, прижатую ко мне. Между её губ застряла прядь волос. Они ещё не стали голубыми, но, поскольку я никогда раньше не встречал привидений, я не уверен, что это произойдёт. Хотя она всё равно будет хорошенькой.

Эта мысль на мгновение выбила меня из колеи, и теперь я думаю о ней уже во второй раз. Но я, чёрт возьми, не слепой. Она симпатичная. Если бы мы встретились в реальном мире и оба не были бы категорически мертвы, я бы, наверное, попытался заговорить с ней или посмотреть на неё — сработает и то, и другое.

Я перекидываю её через плечо, чтобы не видеть её лица. Для всего есть решение.

В это время дня солнце освещает длинные стеклянные окна здания — некоторые из них расписаны узорами, которые я видел только в богатых домах, когда был жив.

Типично для меня — оказаться здесь в ловушке.

Здание состоит из множества крыльев и четырёх этажей, его каменные стены выкрашены в чёрный цвет. И зачем им столько дымоходов? Кто их чистит? На это у них ушло бы лет десять.

Несмотря на то, что дом заброшен, двор усеян клумбами. Я чувствую запах растений, когда несу её через чёрный ход поместья в комнату с заколоченными окнами и односпальной кроватью посередине. Всё в этой ситуации чертовски странно.

В углу комнаты стоят аномально большие часы, которые тикают громче, чем нужно. Стекло разбито, а дерево покрыто пылью.

Я укладываю её на койку без простыни и начинаю искать одеяло, но потом останавливаюсь и качаю головой, удивляясь собственной глупости. Ей не холодно. Она мертва.

Мой взгляд скользит от её лица к грязным ботинкам. Она не карлица, но ростом мне по плечо. Если не считать того, что я возбуждаю себя или сжимаю член так сильно, что становится больно, когда моего соседа по комнате нет дома, я уже много лет не получал особого удовольствия — должно быть, поэтому мой пульс начинает учащаться, и я делаю шаг назад. Я не нахожу её привлекательной. Я не могу представить, как выглядят её голые ноги под штанами, и не могу признать, что её прикрытые одеждой груди привлекают моё внимание слишком сильно, чтобы это было нормально. Борясь с желанием не сводить с неё глаз, убрать волосы с её лица или провести большим пальцем по её пухлым губам, я сжимаю руки в кулаки и поворачиваюсь к девушке спиной, оставляя её лежать на койке, и направляюсь туда, куда меня позвали.

Я ещё раз осматриваю помещение в поисках чего-то, что могло бы подсказать мне, как выбраться из этой тюрьмы. Моё внимание привлекает коричневая деревянная шкатулка рядом с телом девушки. Это единственное, что здесь не сломано.

Крышка не открывается, но одного запаха достаточно, чтобы понять, что это обгоревшие человеческие останки.

Скривившись, я ставлю урну на то же место, где её нашёл. Можно с уверенностью предположить, что это та самая сестра-призрак, о которой она говорила перед тем, как потерять сознание.

Я хмуро смотрю на её физическую версию. Шея трупа всё так же неестественно вывернута, но цвет кожи изменился. Что-то не так с тем, что её тело оставили здесь. Покачав головой, я переступаю через её медленно разлагающийся труп и выхожу из комнаты. Это не моя проблема. Мои шаги эхом разносятся по особняку, пока я не добираюсь до столовой.

Гримуар насмехается надо мной, лежа на столе. Я листаю его страницы в поисках какого-нибудь способа всё исправить или заклинания, которое освободит меня, но из-за мешанины языков и символов я понятия не имею, что делаю.

Найдя страницу, которую она использовала, я читаю текст, нахмурив брови и пытаясь разобрать заклинание. Моя латынь и в лучшие времена оставляет желать лучшего, но я хотя бы немного лучше понимаю её на слух, чем при чтении.

Насколько я понимаю, эти символы создают безопасный портал между измерениями, позволяющий духу попасть на этот план. Это всё, что я понял. Здесь нет ни мелкого шрифта, ни предупреждений, ни нормального объяснения того, что делает заклинание, кроме как «призывает духа».

Моя грудь наполняется воздухом, я закрываю глаза и снова произношу слова, приоткрыв один глаз, чтобы увидеть, что ничего не происходит.

Я пинаю ближайшую ко мне вещь, и корзина, наполненная одеялами, отлетает в другой конец комнаты.

Ей нужно проснуться и произнести заклинание. Она сделала это однажды — сможет сделать и снова. Предположительно. То, что она мертва, может стать проблемой.

Есть шанс, что, когда она умрёт, откроется портал и за мной придёт пожиратель душ. Я лучше сам себе яйца оторву, чем снова буду иметь дело с одним из них. С другой стороны, я мог бы заставить её призвать Дилана, чтобы точно узнать, жив он или нет.

Делать это или не делать? Решения, решения.

Но я не могу покинуть это богом забытое место, пока не сниму проклятие, которое связывает меня с ней. Если бы она не застряла на этой территории, было бы достаточно просто перенести её туда, куда мне нужно. Но, очевидно, это невозможно.

Всё, что ей нужно сделать, — это разорвать связь между нами, и я смогу уйти. Вот и всё. Я не знаю, какой сейчас год и как долго я застрял в чистилище Ада, но мой брат, возможно, всё ещё где-то там.

У меня ком в горле. Это самое близкое к ответам место, где я был. Когда я был в Аду, мне не на что было опереться. Теперь я в том же мире, что и он. Я могу найти его — если он всё ещё здесь.

Сейчас должны произойти две вещи. Во-первых, мне нужно оружие на случай, если демон придёт, чтобы утащить меня обратно в Ад. А во-вторых, мне нужно постараться не убить эту девушку снова, когда она начнёт плакать из-за… из-за чего бы она ни плакала, чёрт возьми.

Я обвожу взглядом комнату и останавливаюсь на стуле. Сойдёт. Я отламываю ножку и заостряю её о грубую кирпичную стену. Я прижимаю подушечку пальца к острию и отдёргиваю его, почувствовав жжение. Ладно, может, он и недостаточно острый, чтобы убить Тор’ота, но, по крайней мере, он их замедлит.

Я сжимаю в одной руке гримуар, а в другой — кол и мчусь через весь дом, чтобы вернуться в комнату, где я оставил призрака. Я замираю в дверном проёме и смотрю, как она потирает руки, словно ей холодно, страшно или она беспокоится о том, что я могу с ней сделать. Кажется, она слегка раздражена тем, что я всё ещё здесь.

То же самое, чёрт возьми.

Но это хорошо. Она должна быть в ужасе от меня и от ситуации, в которой мы оказались.

— Последний шанс поговорить, — говорю я, отчеканивая каждое слово и заставляя её вскочить на ноги. — Это последнее, что удерживает меня от того, чтобы раскроить тебе череп. У меня не хватит на это терпения.

— Ты должен был быть моей сестрой! — кричит она в отчаянии, прерывая меня. — Я хотела её, а получила тебя.

Я поднимаю брови, услышав, с какой издёвкой она произносит последнее слово. В ней есть огонь.

— Продолжай.

Её губы дрожат, а стеклянные глаза опускаются на самодельное оружие в моей руке.

— Ты снова собираешься меня убить?

— Не решил. Я могу убедить себя не причинять тебе вреда, если ты дашь мне что-то большее, чем расплывчатые, бесполезные ответы.

Отлично. Она снова собирается заплакать. Может, мне лучше покончить с собой?

— М-моя… — она устало откашливается, и внезапно все эмоции на её лице исчезают. Интересно. — Моя сестра мертва.

— Как и ты, — добавляю я, и она вздрагивает. Я даже немного жалею об этом. — Дай угадаю. Ты думала, что сможешь поговорить с ней с помощью чего? Колдовства? Вместо этого ты призвала демона и теперь не знаешь, что с этим делать. — Я стискиваю зубы. — Если ты скажешь «да», я снова тебя убью, потому что это будет означать, что ты понятия не имеешь, как снять это чёртово проклятие и освободить меня от необходимости быть здесь с тобой.

Надеюсь, я ошибаюсь. Потому что, если она может произнести заклинание призыва, я хотя бы смогу узнать, жив Дилан или мёртв. Он был или остаётся хорошим парнем; он бы никогда не оказался в ловушке Ада, так что если заклинание призыва не сработало, значит, его сердце всё ещё бьётся. Что я могу его найти…

Мои губы почти приоткрываются. Я хочу спросить, в каком году это было, но выражение её лица останавливает меня.

Её суровые глаза опускаются, и я теряю всякую надежду уйти от неё.

— Я не хотела. Я даже не думала, что это сработает. Я… я… — Она прочищает горло, и я морщу лоб, наблюдая, как струйка яда проступает на её лице. Это превращает её в другого человека. — Я понятия не имела, что делаю.

Столько авторитета для такой жалкой оговорки.

Ненавижу, что у меня появилась хоть капля надежды, а она уничтожила её всего восемью гребаными словами. Она не понимала, что делает, так что вероятность того, что она сможет сделать это снова — и для своего убийцы, не меньше, — крайне мала.

Тони, должно быть, уже сходит с ума. Я его единственный знакомый в Аду и единственный, кто терпит не только его превращения, но и его общительную натуру. Он может даже сам убить эту девушку, если когда-нибудь увидит её.

При этой мысли я прищуриваюсь. Нет. Если кто-то и собирается убить эту невыносимую девчонку, то это я.

Снова.

Навсегда.

Каким-то образом.

Но это уже мои проблемы.

— Исправь это. — Я киваю на тяжёлую книгу в своей руке.

У неё в горле бьётся пульс. Я вижу, как он замирает, как она глубоко вздыхает. Почему я, чёрт возьми, так пялюсь?

— Сколько ещё раз мне нужно тебе сказать, что я не могу? — кричит она, размахивая руками, как будто это поможет ей донести свою мысль. — Я не могу, ясно? Я не знаю, что, чёрт возьми, я сделала и почему, ты здесь. Я. Не. Знаю. Угрожать — пустая трата твоего времени и моего терпения. Так что либо отстань от меня, либо верни мне книгу, чтобы я могла закончить начатое.

Я выпрямляюсь, услышав её тон. Ни одно низшее существо не говорило со мной в таком тоне с тех пор, как я был человеком. Они не осмеливались. Она либо дерзкая, либо глупая. Наверное, и то, и другое. Мне бы не хотелось, чтобы она меня развлекала, но вот мы здесь.

— Нет, — просто отвечаю я.

Она недоверчиво поднимает брови.

— Нет?

— Ты можешь разорвать эту чёртову связь между нами? — резко спрашиваю я, делая шаг вперёд.

Она пожимает плечами.

Пожимает плечами.

Блять. Эта чёртова девчонка. Она даже не удосуживается ответить мне, прежде чем попытаться выхватить книгу у меня из рук. Я поднимаю её над головой, так что, если она не собирается взбираться на меня, как на дерево, ей конец.

— Как, по-твоему, я должна разорвать связь, если ты не отдашь мне гримуар?

— Откуда мне знать, что ты не откроешь ещё один портал и не впустишь их за мной?

Это её заинтересовало.

— Кого?

— Не твоё чёртово дело. Я тебе не доверяю. Ты мне не нравишься. Я не хочу быть привязанным к тебе, как гребаная собака на поводке, так что, если ты не можешь гарантировать, что сможешь разорвать эту связь, тебе не повезло.

Она толкает меня плечом и проходит мимо, оставляя меня в комнате с книгой, которую я всё ещё держу над головой.

Я смотрю на то место, где она только что стояла. Я не знаю, что мне больше по душе — мёртвая девушка, которая меня боится, или призрак, который постепенно осознаёт, что может напугать меня в ответ.

Помимо очевидного — что быть мёртвым отстойно, — я узнала кое-что о призраках с тех пор, как умерла пять ночей назад.

Во-первых, они всё ещё чувствуют температуру — а именно вечный холод, который не покидает мои кости.

Во-вторых, с практикой и течением времени призрак может развить физическую силу. Однако это изнурительное, осознанное усилие, с которым постепенно становится легче справляться.

В-третьих, в фильмах ни черта не показывают, потому что, судя по всему, я могу создавать вещи из своего призрачного существа. Например, вчера я сидела на чердаке, злая и замёрзшая, и смотрела на свой свитер, жалея, что не додумалась надеть к нему подходящую шапочку. И тогда вышеупомянутый свитер превратился в шапочку, которую я себе представила. Я вся взмокла, пытаясь превратить его обратно в более толстый вязаный свитер в красно-чёрную полоску. Потом я чуть не отключилась, пожертвовав своим бюстгальтером и превратив его в пуховик. Но, увы, это не помогло. Мне так же холодно, как и без пальто.

В-четвёртых, и это самое неудобное, призракам нужно спать — а это самая большая афера. «Я посплю, когда умру», — да. Я чертовски часто это делаю. В первую ночь я проспала не меньше четырнадцати часов и всё это время была в прямом и переносном смысле мёртва для окружающего мира. Меня не разбудил даже солнечный свет, светивший мне в глаза.

По крайней мере, я не видела снов.

На этот раз, когда я очнулась от сладкого сна, в глубине моего сознания возникло зловещее ощущение, которое быстро подтвердилось странным порывом ветра и стуком камешка. И всё же это казалось далёким. Это что-то среднее между холодным и унылым, и ещё этот звук.

Тик. Тик. Тик.

Я никогда не чувствовала и не слышала ничего подобного, когда Элла затащила меня в этот сарай, пытаясь научить ухаживать за растениями, чтобы у нас было хоть что-то общее. Этого никогда не случалось, но я всё равно приходила сюда, чтобы поиграть с ней в приспешников или отнести все необходимые ей вещи в сад, а потом сидела в телефоне, пока она… занималась садом, наверное. Мы оставались там до тех пор, пока кто-нибудь не кричал нам, чтобы мы заходили внутрь.

Это одни из самых приятных воспоминаний в моей жизни. Я могла сидеть в тишине, совершенно довольная, или слушать, как Элла рассказывает о своей жизни, которая всегда казалась мне намного интереснее моей.

Я хотела быть похожей на неё. Но до этого я её ненавидела. Ненавидела за то, что она была лучше, умнее, идеальнее во всех отношениях. Ненавидела за то, что родители любили её больше. Но потом я повзрослела и поняла, что моя сестра мне не враг, а подростковые гормоны — это сущая дрянь.

В животе снова поднимается странный ветерок.

Я открываю глаза. Сознание возвращается ко мне гораздо дольше, чем должно. Наконец я различаю утренний свет, проникающий сквозь заплесневелые окна, и мужчину, прислонившегося к входной двери сарая.

Не мужчина, а демон — гребаный ублюдок.

Я стону и закрываю глаза рукой, чтобы не видеть его лица. Чего он хочет, чёрт возьми? И неужели ему обязательно так прислоняться к двери? Для демона быть привлекательным — преступление, но если я обречена до конца времён видеть одно и то же лицо, то пусть оно хотя бы не будет уродливым.

Я сверлю взглядом потолок, чтобы не смотреть на него. Этот ублюдок будит меня уже не в первый раз. Я думала, что нашла хорошее укрытие. Видимо, нет.

Мы кружимся в этом хороводе с тех пор, как я умерла, и, честно говоря, мне это надоело.

Он накричит на меня — исправь это и разорви нашу связь. Тогда я скажу, что, чёрт возьми, не знаю как, а потом закричу что-нибудь про свою сестру, на что он, конечно же, не обратит внимания. Он начнёт угрожать. Я отвечу с едва сдерживаемой агрессией, потому что на мёд слетается больше мух, или как там говорила Элла, — но единственное, что я привлекла, — это таракан. Адский таракан в натуральную величину.

А потом мы повторим всё сначала.

Этот придурок бросает в меня ещё один камешек, но на этот раз он попадает мне прямо в грудь, а не пролетает мимо.

— Отъебись, — рычу я, сверля его взглядом. Ещё слишком рано, чтобы разбираться с его дерьмом.

Волосы демона слегка растрёпаны, как и его слегка помятая рубашка, а на лице едва заметна припухлость. Кто бы мог подумать? Сатане тоже нужен сон для красоты. Если не брать в расчёт то, что он хладнокровный убийца, больно видеть, насколько привлекательно выглядит демон, когда он, вероятно, только что встал с постели. Это придаёт ему суровости, которая так подходит его вечно мрачному настроению.

Хуже всего то, что при нём нет бабушкиного гримуара. Я искала его, чтобы закончить начатое — или придумать, как выбраться отсюда. Может быть, уход в загробный мир тоже был бы отличной альтернативой.

Я достаточно насмотрелась, пережила слишком много, и с меня хватит. Скрещу пальцы, чтобы не оказаться в аду и не терпеть этих ублюдков.

Хотя кто знает? В гримуаре может быть написано, как отправить его задницу обратно в ад, подальше от меня. Там нет ни слова на английском, но, может быть, пара слов покажутся мне знакомыми.

— Доброе утро, мертвая девушка.

У Дьявола тоже глубокий, хрипловатый, сексуальный утренний голос, потому что Люцифер, конечно же, настолько жесток, что от этих трёх раздражающих слов у меня по коже побежали мурашки.

Всё это… непривычно. Не только то, что я призрак, но и то, что я чувствую что-то помимо пустоты или грусти. Раздражение приятно. Как и способность видеть красоту во чём-то тёмном и чувствовать, как в животе зарождается незнакомое желание, хотя всё, чего я хочу, — это ударить его чем-нибудь острым.

У него лицо человека, который, как ты знаешь, нехороший. Кого-то, кого ты привела бы домой, потому что знаешь, что родители не одобрили бы этого, но ты всё равно это делаешь, потому что подсела на тёмную сторону.

Ярко-голубые глаза, высокий, худощавый рост и голос, которым можно вести за собой совет директоров или командовать армией неудачников на войне. Это одновременно манит, сводит с ума и сбивает с толку.

Пыхтя, я поднимаюсь на ноги.

— Меня зовут Сэйбл.

Если нам суждено в обозримом будущем быть вместе, мы могли бы познакомиться поближе, называя друг друга по имени. Так я смогу точнее его обругать, потому что мои нервы могут быть на пределе, и он перестанет называть меня мёртвой.

Единственный положительный момент, который я смогла найти во всей этой ситуации, — это то, что, по крайней мере, этот мудак не пытался убить меня снова.

— Сэйбл, — демон пробует моё имя на вкус, и я смотрю, как его губы складывают каждую букву.

От звука моего имени на его языке у меня что-то переворачивается в груди. На секунду мне кажется, что моё телесное сердце снова забилось. Тепло разливается по моим венам, согревая меня изнутри, и я едва не отшатываюсь от этого звука. Кажется, в последний раз я слышала, как кто-то произносит моё имя, за неделю до смерти Эллы. Это было почти год назад. Осознание того, что разрушить чары может только человек, который меня убил, приводит в уныние.

Я разрываюсь между желанием, чтобы он сказал это снова, и желанием, чтобы он не произносил моего имени, потому что, услышав его, я впервые за много лет почувствовала себя человеком.

Но, конечно же, демон портит момент.

— Я предпочитаю мёртвая, — он бросает в меня ещё один камешек.

— Прекрати, — резко говорю я, отмахиваясь, хотя камешек проходит сквозь меня. Он пожимает плечами. Я делаю глубокий вдох, пытаясь сдержать нарастающее раздражение. Как может один человек быть таким красивым и при этом так сильно меня раздражать? — Как тебя зовут?

Он хмурится в ответ на мой вопрос. Нахрен его. Хватит церемонии.

Я уже не могу умереть, а его жалкая попытка связать меня не увенчалась успехом. Если бы он добился своего, меня бы заперли в подвале. Вся моя подготовка была бы напрасной. Если он попытается меня тронуть, он пройдёт сквозь меня.

Мы прищуриваемся, глядя друг на друга, как будто он заметил, как в моей голове сработал переключатель.

— На самом деле, не говори мне. Мне всё равно. В слове «придурок» есть что-то приятное. Я буду его использовать.

Глаза ублюдка темнеют, и он насмешливо склоняет голову набок. По моей спине пробегает холодок, но я впиваюсь ногтями в гнев, переполняющий меня, и превращаю его в оружие, в броню.

— Ты знаешь, чем мы отличаемся? — его голос звучит слишком громко в замкнутом пространстве. Он эхом отдаётся от каменных полов и тревожит нафталиновые шарики, парящие между нами. — Ты говоришь, даже когда я не хочу тебя слушать.

Одним предложением он вернул меня в поместье, в детство, когда я слушала, как родители говорят, что им неинтересно слушать то, что я говорю.

Я стискиваю зубы.

— И всё же ты здесь. Нежеланный.

— И всё же приглашённый.

— Это не считается, если ты принял чужое приглашение. Ты волен вернуться к сжиганию в пылающих ямах и убийству щенков.

— Близко. Вместо этого я пытал таких, как ты, — прямо заявляет он.

Это лишь слегка унизительно. У меня мурашки по коже от желания сбежать. Единственное, что удерживает меня на месте, — это осознание того, что я не могу сбежать.

— Ты предлагаешь информацию, которую я никогда не запрашивала. Это довольно лицемерно с твоей стороны, — мои губы кривятся в усмешке. Я не вижу ни смысла, ни пользы в этом разговоре — если, конечно, он не планирует просто поиздеваться надо мной, что для него вполне в духе.

В ответ он хмурится. Меня беспокоит, как хорошо он выглядит, когда делает такие гадости.

— Ты продолжаешь говорить, потому что тебе нравится звук собственного голоса?

Из всего, что он сказал, это застало меня врасплох больше всего. С тех пор как умерла Элла, я почти не разговариваю вне работы. На самом деле это, пожалуй, был самый долгий разговор за последний год.

Когда Меган заходила «проверить, как у меня дела», она просто говорила со мной. Обычно она включала что-нибудь по телевизору, чтобы заполнить тишину. Не то чтобы я пыталась — мне просто нечего было сказать.

Теперь я борюсь с желанием надрать ему задницу. Но разговаривать с демоном — значит находиться в его присутствии дольше, чем это необходимо, несмотря на то, что это делает серый мир немного красочнее, а это плохая идея, как бы я к этому ни относилась. Это знание выбивает меня из колеи — это ясно из моего дерьмового ответа.

— Возможно. Тебе нравится смотреть, как люди спят?

— Ещё одно отличие. То, что ты называешь наблюдением, я называю терроризированием.

Для чего? Чтобы развеять свою скуку? Я думаю, что, чёрт возьми, нет.

— Я дрожу от страха.

— Так и будет.

Я усмехаюсь.

— У тебя было четыре дня, чтобы всё сделать. Либо ты медленно адаптируешься, либо тебе больше нечего дать.

Такое заявление могло бы оставить след от материнской ладони на моей щеке. Неуважение. Насмешка, когда единственное, что у меня есть, — это бахвальство. Я открываю рот, хотя лучше бы мне его не открывать.

Я кутаюсь в новое пальто, чтобы не замерзнуть, и почти готова поверить, что это работает.

— Я могу сделать остаток твоего бессмертного существования невыносимым.

— Давай, я всю жизнь провела в аду.

На его губах появляется ехидная ухмылка.

— Давай, расскажи демону свою слезливую историю.

Я качаю головой. Значит, он может использовать это против меня? Нет, спасибо.

— Сделай это. Попробуй. Сделай меня ещё несчастнее, чем я уже есть. С моей точки зрения, я тебе нужна. Иначе ты бы уже выбрался из этой дыры. Так чего ты хочешь? Мы оба знаем, что ты здесь не потому, что нам приятно общество друг друга. И не начинай говорить «исправь это», потому что я с тобой на эту тему уже разговаривала.

Он приподнимает бровь, и я мысленно морщусь. Я говорю как моя мать. Если только он не знает, как нам поступить, или не собирается сказать мне, где находится гримуар, наше дальнейшее общение бессмысленно.

Ещё один камешек ударяется о моё плечо, и я начинаю злиться. Я хватаю ближайший ко мне пустой горшок и швыряю его. В тот момент, когда я попадаю в него, я понимаю, что облажалась, но мне всё равно.

Глина разбивается о его живот, как будто он — сплошная стена, и он бросается на меня. Мои четыре дня, потраченные на то, чтобы стать сильнее, кажутся совершенно бесполезными, ведь я не превращаюсь в туман от его прикосновения, как планировала.

Сильные пальцы впиваются в мой бицепс с такой силой, что могут поранить живого человека, а затем мир переворачивается с ног на голову, и воздух вырывается из моих лёгких от сильного удара его плеча о мой живот. Не имеет значения, как сильно я стараюсь, моё тело остаётся твёрдым, как в ловушке в его объятиях.

— Отпусти меня, придурок! — кричу я, колотя его по спине.

Ублюдок пинком вышибает шаткую дверь сарая и отправляет её кувырком через поле. У меня нет ни малейшего желания выяснять, почему он разбудил меня ни свет ни заря или почему теперь тащит меня в лес в противоположном от поместья направлении.

Если бы я уже не была мёртва, я бы забеспокоилась, что он собирается убить меня и спрятать моё тело — то самое, с которым я не могу встретиться лицом к лицу, потому что это было бы равносильно признанию того, что моя жизнь подошла к концу.

Я даже не могу собраться с силами, чтобы испугаться, когда две другие эмоции завладели каждой клеточкой моего мозга.

Ярость я могу выдержать. Но что для меня совершенно чуждо, так это болезненный трепет, который пробегает по моему позвоночнику от ощущения его сильной руки, сжимающей моё бедро в нескольких сантиметрах от моего центра. Из-за этого у меня перехватывает дыхание и пробуждается моё дремлющее либидо. У него большие руки, каждая обхватывает моё бедро. Одно неверное движение — и он может забраться выше — ближе. У меня пересыхает во рту; я разрываюсь между двумя противоречивыми эмоциями, каждая из которых усиливает другую.

Я бью его сильнее, вкладывая в удар всю свою силу, даже рискуя воплотить в жизнь и свой кошмар, и новообретённую нежелательную фантазию. Происходит нечто не менее ужасное: его пальцы сжимают нежную плоть, и страх, желание и жажда крови сливаются воедино.

— Куда ты меня тащишь? — я рычу и отвешиваю ему хорошую пощёчину по затылку.

Что, по-видимому, было неправильным решением, потому что в одну секунду я лежу ничком на земле, а в следующую меня уже тащат через лес за руку, сжимая её стальной хваткой.

Желание исчезает, и две оставшиеся эмоции заставляют меня вцепиться в него от чистого отчаяния.

Всё, что я делаю, бесполезно. Упорствуя, я ничего не делаю. Удары по его руке бесполезны. Я не утруждаю себя криками, потому что какой в этом смысл? Вокруг никого нет. Всё, что я могу сделать, — это стараться не отставать, потому что у этого придурка нет терпения на мои спотыкания.

— Ты мог бы использовать свои чёртовы слова и перестать вести себя как злой демонический ребёнок? — огрызаюсь я, спотыкаясь о корень дерева и пролетев прямо сквозь куст.

— Бог мёртв, милая. Мы его убили.

Какого чёрта?

— Вау. Как впечатляюще, — это не ответ на мой вопрос.

Я тяжело дышу, ковыляя за ним, пока мы углубляемся в лес. Он ни разу не сжал мою руку так, чтобы мне было больно, но всё равно неприятно. Я бы хотела сказать, что знаю эту местность как свои пять пальцев, но, к сожалению, мои родители терпеть не могли игры на свежем воздухе. Не дай бог испачкать наши белые платья. Всё вокруг кажется мне незнакомым, пока я не вижу ржавый колышек, воткнутый в землю, чтобы обозначить границу впереди. Что, чёрт возьми, делает этот псих?

Когда я пытаюсь превратиться в дым в его руках, но у меня ничего не выходит, я сбрасываю вес — но и это не помогает.

— Что ты… я не могу через это пройти, — протестую я, сопротивляясь всё сильнее по мере того, как мы приближаемся. Я знаю, чем это закончится. — Там силовое поле или что-то в этом роде…

Я вскрикиваю, моя рука изгибается, когда я врезаюсь в невидимый барьер, в то время как он невозмутимо проходит сквозь него. Я ударяюсь лицом о границу и врезаюсь в неё снова, когда демон пытается протащить меня ещё раз.

— Остановись!

Он не останавливается. Он продолжает тянуть, удерживая меня в ловушке между импровизированными тюремными прутьями. Я впиваюсь ногтями в руку, обхватившую мой бицепс, и он шипит.

— Отпусти, — рычу я, упираясь обеими ногами в барьер. Кажется, что я бросаю вызов законам гравитации, потому что выгляжу так, будто парю.

Я падаю на спину, когда он внезапно отпускает меня, но моя свобода длится всего секунду, прежде чем он хватает меня за лодыжку и тащит за собой. Я впервые могу посмотреть ему в лицо и увидеть отчаяние, написанное на его лбу и в глубокой морщинке между бровями. Его разочарование сравнимо с тем, что я чувствовала каждый раз, когда пыталась выбраться отсюда.

Но есть кое-что ещё — чувство паники.

Впервые я осознаю то, чего он, скорее всего, не хотел мне говорить: у демона есть слабости, и, оставаясь здесь, он становится уязвимым.

Почему? Никто не выглядит так, как будто он от чего-то убегает.

Борьба длится всего пару секунд, после чего он с раздражённым вздохом опускает мою ногу и ненадолго замирает, проводя рукой по лицу и волосам. Я вскакиваю на ноги и, глядя на него, сжимаю кулаки.

— Ты что, с ума сошёл? — Кем, чёрт возьми, возомнил себя этот самонадеянный ублюдок? Браво за креативность, но к чёрту его за исполнение.

Он пересекает барьер, чтобы обойти меня. Его ярость настолько сильна, что я чувствую её привкус в горле. Он взбешён? Как, по его мнению, я себя чувствую? Он не успевает сказать ни слова. Мой кулак взмывает в воздух и попадает прямо ему в челюсть, и его голова мотается в сторону. Затем я надвигаюсь на него, тыча пальцем прямо в лицо.

— Не смей больше так поступать, — рычу я.

За долю секунды ярость сменяется шоком, затем едва заметной вспышкой веселья, прежде чем снова смениться гневом. Придурок придвигается ещё ближе, и мы оказываемся на волосок от соприкосновения грудями.

Каждый из нас прерывисто выдыхает, и эти ядовитые испарения отравляют мой мозг, пока мы смотрим друг на друга, не желая отступать.

От него пахнет грехом и всеми порочными вещами в этой вселенной, и это восхитительно. Этот одеколон проникает в мои кости и глубоко вгрызается в них, словно переплетаясь с моей призрачной ДНК.

Это чувство — это жжение в моих венах — опьяняет. Оживляет. Возбуждает. От этого у меня мурашки по коже, а в животе сжимается что-то, чего там быть не должно.

Он наклоняется вперёд, вплотную к моему лицу, его губы кривятся в злобной усмешке, и я снова замечаю, как они двигаются, когда он говорит, — момент слабости.

— Кажется, ты мне больше нравилась, когда плакала. От твоих рыданий у меня меньше болели уши. — Его слова звучат как яд, и я отвечаю ему тем же, добавляя в тон фальшивую жалость.

— А от твоего присутствия у меня несварение, — не желая отставать, я тоже придвигаюсь ближе, пока между нами не остаётся всего пара дюймов, — но ты же не видишь, как я злюсь из-за этого.

Демон отшатывается, как будто его тошнит от такого близкого соседства.

— Лучше объебись.

— Или что? Ты меня убьёшь? Я уже мертва, придурок.

Его глаза вспыхивают с психопатическим ликованием. — А вот и идея.

Он достаёт из кармана что-то деревянное и острое.

Это кол?

Я отступаю.

Нахуй его.

Нахуйегонахуйегонахуйегонахуйего.

Я ненавижу этого ублюдка всеми фибрами своей неживой души.

Мой взгляд мечется между ним, оружием и невидимой границей, через которую он всегда может попытаться снова меня перетащить, — а затем падает на его губы и то, как они кривятся в ухмылке.

Уходи, Сэйбл. Где-то на задворках сознания я слышу голос Эллы, которая отговаривает меня ввязываться в очередную драку в школе, из-за которой наши родители сойдут с ума, и я прислушиваюсь.

Я не собираюсь в этом участвовать. По крайней мере, пока. У этого демона есть правда, и я собираюсь выяснить, в чём она заключается.

Тогда он может сколько угодно угрожать мне этим колом.

Если он меня одолеет, я заберу его с собой. В конце концов, я его призвала. Это было бы справедливо.

Четыре чёртовых раза я материализуюсь перед ней, пока патрулирую помещение в поисках признаков активности демонов или открытия портала. Каждый раз, когда я появляюсь перед ней, она смотрит на меня исподлобья, хмурится и иногда показывает мне средний палец — я не понимаю, что означает этот жест, но, судя по исходящей от неё ненависти, он означает, чтобы я шёл к чёрту. Затем весь этот утомительный цикл повторяется.

Она даже пытается сдержать смех, когда я пытаюсь это в третий раз. Я представляю, как выжимаю из неё всё дерьмо, прежде чем вернуться на задний двор.

С правой стороны особняка растут деревья, а с другой стороны находится обрыв, ведущий в глубокий тёмный водный туннель. Я и не подозревал, что поблизости есть водопад, пока не подхожу ближе. Я перегибаюсь через край, чувствуя, как наша связь пытается оттащить меня назад, и отступаю на несколько шагов, как только в голове возникает мысль о прыжке.

Что произойдёт? Логика подсказывает, что я либо умру и вернусь в Ад, либо буду беспомощно лежать на дне с переломанными костями, и только мёртвая девушка будет знать, что я всё ещё существую в этом мире.

Уголки моих глаз морщатся, когда я обдумываю варианты. Я не боюсь смерти. Я вообще мало чего боюсь, потому что повидал все возможные грехи и испытал все возможные виды пыток. Это просто чистое любопытство — небольшой забавный эксперимент. Мне больше нечем заняться.

В ту секунду, когда я бросаюсь вперёд, всё вокруг искажается, мои лёгкие сжимаются, и я испытываю самую неприятную материализацию в своей жизни, падая к ногам человека, который смотрит на свой труп.

Она хмурится и опускает руку.

— Это уже надоедает.

Я уверен, что мои лёгкие забыли, как работать, потому что я изо всех сил пытаюсь наполнить тело кислородом. Я кашляю, задыхаюсь, давлюсь, но ничего не могу проглотить, а потом опускаюсь лбом на пол и жду, когда пройдёт головокружение.

Пиздец. Почему это было так сильно? Почему я не могу дышать?

Жалкое зрелище. Я демон-палач, хотя это всё равно считается низшей ступенью иерархии.

Я стою на коленях и смотрю на чёртового призрака, похожего на ангела. Хмурые морщинки на её лбу слегка разглаживаются, когда она видит моё лицо.

— Что с тобой?

Если бы я мог говорить, я бы послал её куда подальше. Она не имеет права беспокоиться обо мне — я убил её. Лишил её будущего и запер в этом проклятом доме вместе со мной.

Я смотрю на неё так пристально, что она отступает и качает головой.

Хорошо.

Сэйбл не должна смотреть на меня с жалостью. Меня раздражает, как мой собственный голос шепчет её имя у меня в голове. В нашей жизни никогда не наступит момент, когда я скажу ей, что у неё красивое имя, или что она красивая, или что я смотрю на неё чуть дольше, чем следовало бы, когда она этого не замечает.

Я и раньше видела человеческий член.

Несколько раз — больше, чем мне бы хотелось.

Но член демона? Боже правый, может, Сатана действительно существует, потому что размер этой штуки был нечеловеческим.

И разве он не мог запереть дверь?

Я тяжело дышу, щурясь от яркого света, и бегу по коридорам, чтобы не видеть, как из его члена брызжет сперма. Со мной что-то не так, потому что кровь, сочащаяся из раны на его рёбрах, только разжигает во мне огонь. Чёрт, а его татуировки? Он весь в них — на руках и торсе кружатся незнакомые письмена и символы.

Весь этот образ был одновременно и нечестивым, и божественным. Неестественно то, как он удерживал мой взгляд, как на его лбу выступили капли пота, когда он сжал кулаки, словно хотел затеять драку, а потом посмотрел на меня так, словно я была воплощением мечты и извращённым кошмаром в одном лице.

И когда он кончил…чёрт, не думаю, что когда-нибудь смогу выбросить это из головы.

Моя рубашка и полосатый свитер прилипли к коже, пока я бежала по коридору, пытаясь оказаться как можно дальше от демона и его скрытого монстра.

Один вопрос не даёт мне покоя, заставляя ненавидеть себя ещё больше: что бы он почувствовал, окажись я на его месте?

Нет. Ни за что. К чёрту его. Я никогда этого не узнаю.

Качая головой, я выкладываюсь по полной и бегу ещё быстрее. Я почувствовала, как он напрягся, лёжа на мне, прежде чем я ударила его ножом, и одного этого было бы достаточно, чтобы у меня глаза на лоб полезли. Но потом, когда я почувствовала, как этот мудак возбудился, когда я ударила его ножом… Что говорит обо мне тот факт, что моё собственное тело отреагировало так же?

С моей стороны было глупо бить его ножом, но я так поступила. Я не думала. Сначала я действую, а потом разбираюсь с последствиями.

Краем глаза я замечаю отклеивающиеся обои и покосившиеся рамки для фотографий. Внезапно я снова становлюсь ребёнком, который пытается улизнуть как можно быстрее, полагаясь на мышечную память, которая ведёт меня вниз по лестнице, в сторону кухни, и ещё ниже, к задней двери.

Мои ноги не останавливаются, пока я не оказываюсь в безопасности под домом.

Я тяжело дышу, втягивая в лёгкие затхлый воздух. Расстояние никак не помогает унять нарастающее напряжение внизу живота. Я сжимаю ноги и притворяюсь, что влага внизу — это всё в моей голове. Но как бы я ни старалась убедить себя, что его вид не влияет на меня, я не хочу, чтобы это прекращалось. Я хочу чувствовать что-то помимо этой пустоты в груди, как будто меня скрепляет нечто большее, чем просто дешёвый скотч.

По правде говоря, я не чувствовала себя полноценной, когда Элла была рядом. Я не чувствовала себя полноценной, когда мы все жили под этой богом забытой крышей, но, по крайней мере, я не была одна. И наблюдать за ним? Это был момент близости, которого мне не хватало очень, очень долго. Даже если это было не по обоюдному согласию или…реально.

Я тру глаза, словно это поможет избавиться от образа, в котором он дрочит себе рукой. Чертыхаясь, я смотрю в пол и считаю до десяти.

Да пошёл он.

Несправедливо, что меня так заводит мой демонический убийца. Неудивительно, что говорят, что они искушают людей совершить грех, потому что, боже мой, я бы не отказалась от плотских утех.

Нет. Хватит думать о нём и о том, как его член мог бы заполнить пустоту внутри меня. Я запрокидываю голову и стону. Лучше бы моя жизнь после смерти не была такой. Безответная страсть — ведь это я не хочу испытывать это чувство.

Потирая затылок, я поворачиваюсь, чтобы ещё раз проверить, на месте ли замок. Вряд ли он удержит этого придурка, но даст мне две секунды форы, чтобы выскользнуть через узкое окошко в верхней части стены подвала, если он всё-таки появится.

Лучи заходящего солнца пробиваются сквозь маленькое оконное стекло над землёй, освещая большое пространство, которое когда-то было заставлено мебелью, семейными реликвиями и украшениями, продажа которых могла бы покрыть как минимум годовую арендную плату и расходы. Если у тебя есть деньги, значит, у тебя есть бесчисленное множество антикварных вещей. Как и наверху, федералы оставили здесь только белые простыни, которыми когда-то были накрыты вещи моей семьи, и кое-что из сломанной или испачканной мебели. Раньше мне здесь нравилось. Здесь тихо. Я приходила сюда всякий раз, когда у меня возникали проблемы, или когда родители были не в духе, или когда я видела, как они возводят Эллу на новый пьедестал, а меня держат в тени за занавеской.

Никто не мог найти меня, когда я пряталась в подвале, даже Элла. Поэтому, когда к дому подъехали полицейские, я поняла, что происходит, только когда услышала мамин крик.

Будем надеяться, что демон не выследит меня здесь и не появится волшебным образом рядом со мной.

Ради старых добрых времён я пробираюсь сквозь груды тряпья, покрытого грязными следами. На полках лежат странные вещи: ржавые инструменты, провода и запчасти. Всё, что ничего не стоит, было выброшено — например, жуткая бабушкина кукла, которая лежит на боку и смотрит прямо мне в душу.

Мне никогда не нравилась эта штука. В детстве я прятала её за вазой, чтобы не смотреть в её чёрные глаза-бусинки. Скорчив гримасу, я подхожу ближе, чтобы чем-нибудь накрыть её, но моя нога задевает что-то твёрдое под тканью. Я замираю и хмуро смотрю вниз.

Мои призрачные колени не хрустят и не скрипят, когда я приседаю, чтобы отодвинуть ткань. Мне приходится сделать несколько попыток и пролить пару капель пота, чтобы отодвинуть ткань и увидеть источник проблемы.

Гримуар.

Я с неестественной лёгкостью поднимаю его с пола и подхожу ближе к окну, где светлее всего, чтобы убедиться, что заклинание, которое я использовала, всё ещё действует. Не могу поверить, что этот ублюдок спрятал старинную книгу на грязном полу.

Отвратительно. У этого человека действительно нет никаких моральных принципов.

Впервые за несколько дней в моей груди вспыхивает надежда. Может быть, мне просто нужно было стать кем-то другим, а не человеком, чтобы призвать её. Вряд ли я смогу призвать своего убийцу дважды.

Я не настолько глупа, чтобы думать, что он единственный демон в мире, но ради возможности поговорить с сестрой стоит рискнуть и заплатить возможную цену. Это того стоит. Даже если ничего не произойдёт, возможно, это поможет разорвать связь между нами и освободить его от меня.

И если судить по румянцу на щеках демона, он не собирается искать меня в ближайшее время. Если я хочу провести ритуал, мне нужно сделать это сейчас, пока он занят и/или смущён. Могут ли демоны смущаться?

Что угодно. Не мой цирк, не мои обезьяны.

Погоди-ка, чёрт, мы, по сути, в одном цирке. Нахуй мою жизнь.

Я подбегаю к двери и распахиваю её, охваченная яростью. Знаете что? Да пошёл он. Если мы застряли в этом богом забытом месте, нужно установить правила, потому что он ещё пожалеет, если думает, что может просто помыкать мной, а потом дрочить у меня на глазах. Всю свою жизнь родители поливали меня грязью, а потом я четыре года едва сводила концы с концами, пока клиенты каждый час устраивали мне разнос.

Чёрта с два я позволю своей неживой жизни быть такой же.

К чёрту самодовольство. К чёрту покорность. И к чёрту моих родителей за то, что они говорили, будто мой характер — это самое худшее во мне.

Если они и раньше считали меня плохой, то они ещё ничего не видели. Единственная разница между мной и заключёнными, которые могли бы пойти за ними, заключается в том, что я нахожусь за другой решёткой.

Топот на лестнице не производит такого эффекта, когда мои шаги не слышны. Так даже лучше, чтобы этот ублюдок не догадался о моём плане. Он приложил немало усилий, чтобы спрятать гримуар, и я сомневаюсь, что он будет с энтузиазмом поддерживать мою идею провести ещё одно заклинание, хотя я всё ещё пытаюсь осознать тот факт, что оно сработало.

Вроде того.

Моя попытка не увенчалась успехом.

Я останавливаюсь перед дверью Эллы. Там лежит мой труп. Я… Я продолжаю смотреть на неё — на себя. Я не знаю, почему у меня тяжелеет в груди каждый раз, когда я подхожу к нему. Как будто я ожидаю, что окажусь рядом с ним и буду ходить как ни в чём не бывало, или что моё тело исчезнет, как будто последние несколько дней мне всё привиделось.

Я делаю глубокий вдох и, замедлив шаг, захожу внутрь. И вот она я, серый, синий и разлагающийся. Я всё ещё жду, что моё тело будет кишеть насекомыми или наполовину съедено крысами, но я всё тот же безжизненный комок из конечностей и сухожилий. Не тронутый и не нужный природе. Я говорю себе, что этого не произошло благодаря магии в этой комнате, а не потому, что даже вредители считают меня недостойной их трапезы.

Каждый раз, когда я смотрю на себя, я выгляжу немного по-другому.

Вчера я часами смотрела в свои молочно-белые невидящие глаза. Морозильная камера может лишь замедлить процесс разложения и распространения запаха, который от меня исходит. Я раздулась почти вдвое, а моя кожа стала зеленовато-болотной. Из моего вечно открытого рта сочились пена и кровь.

Сегодня меня не узнать, я скрыта под белой тканью, которую я никогда не носила. Я не вижу ни своих глаз, ни состояния своей кожи. Я не знаю, попала ли пена на пол или одинокая муха залетела в мои внутренности.

Демон окутал меня.

В горле образуется комок, с которым я не знаю, что делать. Всё остальное в полуразрушенной комнате осталось прежним.

Сглотнув, я приступаю к работе. Я открываю книгу, несколько раз пытаюсь взять мел в руки, а затем начинаю рисовать. Спички давно закончились, так что мне остаётся надеяться, что свечей будет достаточно.

Теперь осталось только произнести древние слова, которые я до сих пор произношу ужасно.

С первого раза ничего не происходит.

И со второго.

Сомневаюсь, что что-то произойдёт и с третьего. В конце концов, я мертва. Какой силой может обладать призрак? Призыв этого милого демона был чистой случайностью.

Но на четвёртой попытке температура падает. Латинские слова тяжело повисают в воздухе, а с моих губ впервые с тех пор, как я умерла, срывается облачко пара. Мой голос становится хриплым, когда я продолжаю читать заклинание. Это единственный звук в тишине.

На шестой раз тени приходят в движение. Дым клубится между моими ногами и над моим телом, стекая в центр круга.

Моё сердце бешено колотится в груди. От нервов и волнения у меня кружится голова. Никакое время или практика не подготовят меня к тому, чтобы снова увидеть свою сестру. Что, если она возненавидит меня? Что, если она не захочет слышать моих извинений? Элла не такой человек, но, возможно, загробная жизнь изменила её. Может быть…

Перед моими глазами возникает фигура. Как и в ту ночь, это не что иное, как темнота, которая меняется и вырисовывается, пока не появляется силуэт. Он продолжает увеличиваться в размерах — слишком большой, чтобы быть Эллой. Я была выше неё, но существо, появившееся передо мной, по крайней мере, на голову выше меня. Тени медленно превращаются в мужчину.

О нет.

О, нет-нет-нет-нет-нет.

Меня осеняет осознание: я забыла воспользоваться кинжалом Эллы.

Моя паника постепенно утихает, когда я вижу, что мужчина окрашен в разные цвета. Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы убедиться, что мои глаза меня не обманывают, потому что это существо не должно находиться в таком месте.

Его золотистые локоны ниспадают на плечи и спину беспорядочными волнами, одна прядь заправлена за ухо, в котором красуется золотая серьга-кольцо. На нём кремовые льняные брюки с разрезом на колене и синяя классическая рубашка, наполовину расстёгнутая, чтобы было видно хрустальное ожерелье, спрятанное среди светлых волос на его груди.

У меня отвисает челюсть. Кого, чёрт возьми, я только что призвала?

Зелёные глаза мужчины загораются, когда он смотрит на меня, и лучший способ описать, насколько ярко вспыхивают его глаза и как широко он улыбается, — это сказать, что он похож на золотистого ретривера, которому предлагают лакомство.

И этот здоровяк разглядывает меня со всей деликатностью товарного поезда.

— Эй, привет. Ты только посмотри на себя, — он одобрительно кивает. — Меня зовут Тони. Рост сто восемьдесят семь сантиметров сверху и семнадцать сантиметров снизу. Не женат. Мне нравится думать, что я добродушный, но суровый в других местах. — Он протягивает руку, на каждом пальце которой по крайней мере по два кольца. — Приятно познакомиться.

Я слишком потрясена, чтобы разочароваться в происходящем.

Я смотрю на его руку, затем поднимаю взгляд и пожимаю её.

Мои родители возненавидели бы его только за то, как он выглядит, но отец возненавидел бы его за слабое рукопожатие. Благодаря этому человек сразу же заслуживает презумпции невиновности, чего, по моему мнению, не заслуживает большинство людей.

Я оглядываю комнату, внутренне съёживаясь при виде своего трупа, несмотря на то, что он прикрыт. Я отодвигаюсь, чтобы он этого не увидел, и начинаю задавать вопросы, на которые не хочу отвечать.

— Я, э-э, ищу Эллу?

— Кого? — Многочисленные браслеты Тони позвякивают, когда он опускает руки.

— Мою сестру.

— О, да. У меня была сестра. Она была из тех, кто работает на мужчину, поэтому мы никогда не общались. Она говорила «голубой», я бы сказал «жёлтый», и она…о, и у неё было так много всего. Как будто ей не нужно было так много вещей, но она всегда была одержима желанием покупать всё больше и больше.

Я моргаю.

— Э-э, ладно?

Я повторяю, кто, чёрт возьми, этот парень?

— Мой брат был крутым парнем. Руки у него такие, знаешь ли. На самом деле пару лет назад летом он построил один из сараев моего приятеля… Погоди. — Он принюхивается. — Кто ты?

Я широко раскрываю глаза. Разве в культуре призраков не принято раскрывать свою сущность? Это не имеет значения. Я хочу только поговорить с сестрой. Если он не знает, как это сделать, то пусть возвращается, откуда пришёл, — если сможет.

Он качает головой, забывая о своём вопросе, и смотрит на меня с благоговением, как на божественное создание.

— Честно говоря, ты чертовски красива. У меня есть подруга в Австралии. Её зовут Нала. Пожалуйста, не говори ей, что я назвал тебя красивой.

Мои щёки против воли заливаются румянцем, и кажется, что моё тело и разум перестают работать в тандеме, потому что я заправляю прядь волос за ухо и чуть не сгораю от его застенчивой улыбки. Кажется, в последний раз меня так называли, когда мне было пять лет. Это была одна из маминых подруг.

Я прочищаю горло, пытаясь взять себя в руки.

— Я ищу Эланор Мари Элдрит. Она умерла почти год назад, и я…

— Подожди, — Тони поднимает руки и таращится на круг у себя под ногами. — Чувак, это что, круг призыва? Это ненормально! Мне всегда было интересно, как он выглядит.

Я неуверенно киваю. Это точно не та реакция, которую выдал этот придурок-демон, когда его задница оказалась здесь.

— Послушай, я просто пытаюсь…

— Что, чёрт возьми, ты сделала? — гремит голос позади меня, и мы оба оборачиваемся на звук.

Пронзительные красные глаза сверкают, словно кинжалы, которые разорвали бы мою смертную плоть в клочья, если бы он уже не убил меня.

Говорите о дьяволе.

Я был полностью готов сесть и поговорить с Сэйбл о том, что только что произошло. Но вместо этого разворачивается мой самый страшный кошмар.

Сатана, спаси меня.

Тони здесь.

А Сэйбл держит гримуар, открытый на том же заклинании, с помощью которого она призвала меня, и выглядит растерянной. Она что, снова пыталась призвать свою сестру?

И теперь мы застряли с этим гиперактивным ублюдком?

Тони поднимает на меня взгляд. На его лице расплывается глупая ухмылка, полная озорства, и я умираю от страха.

— Йо-хо-хо! Большая собака тобой недовольна.

— Отъебись.

— Ай, чувак. Ты меня обижаешь. Ну же. Никаких объятий? — Он переводит взгляд с меня на призрака, и его глаза загораются, словно он видит что-то, чего на самом деле нет. — Погоди. Вы что, трахаетесь? Я чувствую напряжение между вами двумя, и ух ты. Сними комнату.

Он пробыл здесь всего минуту, а я уже хочу его убить.

— Убирайся к чёрту.

Голос Сэйбл прерывает его, прежде чем он успевает язвительно ответить.

— Ты демон?

Тони подмигивает ей.

— Ты сама это знаешь, красавица.

Между её бровями образуется морщинка, губы приоткрываются, а бледная кожа краснеет. Она такая же красная, как и тогда, когда была подо мной и чувствовала, как мой член трётся о неё.

Нет. Этого не будет.

— Уходи. Сейчас же, — рычу я на Тони. — Пока охранники не заметили, что тебя нет…

— Эй, эй, от тебя исходит много злой энергии. Мне нужно, чтобы ты сбавил обороты. Я правда не в восторге от тебя. Ты, красотка. — Тони указывает на Сэйбл, а затем тычет большим пальцем в мою сторону. — Как ты связалась с этим неудачником?

— Она меня позвала, — резко отвечаю я, видя, как страх уходит из её глаз. Сэйбл его не касается. — Тебе пора идти.

Тони поднимает руку, чтобы дать ей пять, и Сэйбл очень медленно поднимает свою, устало глядя на него. У меня дёргается глаз, когда они соприкасаются.

— Это отвратительно. Я не знал, что такое возможно. Подожди, подожди. Это было, когда ты исчез? Чувак, я волновался.

— Как ты сюда попал? — спрашиваю я, желая послать Тони к чёрту, чтобы он перестал с ней флиртовать.

Тони пожимает плечами.

— Почувствовал притяжение от нашего общежития. Решил последовать за ним.

Сэйбл приподнимает бровь, переводя взгляд с меня на адского пса.

— В общежитии?

— Не отвечай…

Тони обрывает меня. — Да, мы спим вместе. Я назвал имя главного за две минуты до того, как он вошёл в комнату на вводной неделе.

Нахер этот день. Он собирается рассказать все подробности нашей жизни? Этому человеку? Этому чёртову незнакомцу, с которым он только что познакомился?

Прежде чем он успевает ещё больше меня смутить, я делаю шаг вперёд.

— Хватит. Пойдём, — говорю я Тони, указывая на дверь. — Я уверен, тебе есть что мне рассказать.

— Почему горячая штучка ничего не может слышать?

Я начинаю злиться, на шее вздуваются вены.

— Тони, — предупреждаю я.

Вместо того чтобы прислушаться к моему тону, он толкает меня и смотрит на Сэйбл.

— Просто не обращай на него внимания, если он тебя достаёт. Перед отъездом мы работали над некоторыми техниками дыхания, чтобы помочь ему расслабиться. Не думаю, что это помогло. Но Линкольн — поверь мне, ты не захочешь называть его Линкс. Он всегда был угрюмым ублюдком.

— Тебя зовут Линкс?

— Линкольн. — Она не имеет права так меня называть. Только мой младший брат может.

— Я предпочитаю Линкс.

Я вздрагиваю от её слов, как будто моя душа — это стекло, которое вот-вот разобьётся, и мои мысли устремляются куда-то далеко.

— Линкс, — шепчет Дилан, отказываясь называть меня настоящим именем, потому что ему сложнее его произносить. — Можно поиграть?

Он показывает маленькую игрушечную собачку, которую я ему сделал; рядом с ним лежит ещё одна, у которой нет ножек.

— Конечно, — отвечаю я, забирая сломанную и беря кусочек мела.

Он следует за линией, которую я провожу на деревянном полу его игрушкой, и мы оба ползём на четвереньках, пока не добираемся до маминой кровати. Мы оба замираем, животные больше не двигаются, и слышим, как она тяжело дышит по ту сторону ткани, которую мы повесили вместо стены. Звук становится громче, когда она кашляет и задыхается, а затем замолкает.

Я прижимаю палец к губам. Ей не нужно знать, что мы её слышим. Мама всегда пытается скрыть от нас свою болезнь и делает вид, что всё в порядке, но я знаю, что ей становится хуже. Как старший брат, я делаю то, что мне велят, когда она в таком состоянии: беру брата на руки, вытираю пыль с его коленей и веду его в коридор, чтобы он продолжил играть.

Я отгоняю нахлынувшие воспоминания, на моём лице по-прежнему застыла злость, а Тони опирается локтем о стену рядом с собой.

Приглушив голос, он спрашивает:

— Если ты не подкатываешь к этой красотке, то, может, она не прочь поразвлечься со мной?

Я закатываю глаза.

— Она тебя слышит, придурок.

Сэйбл не говорит ему, чтобы он шёл к чёрту, и от того, как она над ним посмеивается, моё сердце начинает биться чаще. Почему она над ним посмеивается? Он не смешной. Он придурок, который никогда не знает, когда нужно заткнуться.

— У тебя есть девушка, — замечаю я.

— Да пошёл ты. Мы не пара. — Как ни в чём не бывало, словно это обычное, нормальное общение между друзьями, он спрашивает её: — У тебя когда-нибудь был секс втроём?

Этого достаточно, чтобы схватить его за ухо и вытащить из комнаты подальше от неё.

— Какого хрена, чувак? — Тони отмахивается от меня, но продолжает идти рядом, подстраиваясь под мой шаг. — Я просто шутил. — Затем он усмехается. — Мы никогда раньше не позволяли девчонкам вставать между нами… — Я замахиваюсь и бью его кулаком в бок, чтобы он заткнулся, но он лишь отступает на шаг, и мы оба продолжаем идти. — Не круто, — говорит он, потирая щёку. — Кроме того, не знаю, в курсе ли ты, но я чувствую запах демонов повсюду. Давай сразимся во дворе, чтобы создать ещё больше.

— Ты хочешь, чтобы Тор'От пришёл сюда и утащил нас обратно?

Он останавливает меня, прижав руку к моей груди.

— Э-э, да? Мне нужен мой напарник.

— Я не вернусь туда. Я не могу.

— Это никак не связано с хорошеньким маленьким призраком?

— Заткнись на хрен.

— Я знал, что ты хочешь её трахнуть. Ты никогда раньше так не ревновал, даже когда я спал с твоей подружкой.

«Приятель по сексу» — это расплывчатое понятие. В Аду групповой секс — или оргии, как их называют люди, — это, по сути, врождённая черта нашего вида. Та, с кем я обычно трахался, в итоге присосалась к Тони, и с тех пор он не даёт мне покоя.

Секс — это просто секс. Для меня он ничего не значит.

Если только в нём не участвует один призрачный человек, у которого теперь, благодаря появлению Тони, наверняка накопилось сто тысяч вопросов ко мне. Если я что-то ей отвечу, это только подстегнёт её, поэтому я качаю головой и резко сворачиваю налево, зная, что он последует за мной.

Спустившись по лестнице, мы направляемся в столовую, и я захлопываю дверь, чтобы убедиться, что Сэйбл нас не слышит.

— Какого чёрта?

Он наклоняет голову.

— Я не понимаю. Ты не рад меня видеть? Я не чувствую себя желанным гостем. Ты хочешь, чтобы я вернулся?

— Ты можешь это сделать?

Теперь он выглядит озадаченным.

— А ты не можешь?

— Нет.

— О, я думал, ты хочешь потусоваться с девчонкой, в которую влюблён. — Он смеётся. — Парням это понравится.

От мысли о том, что все в Аду знают, что я здесь, я выпрямляюсь. Они придут сюда, заберут меня и… причинят боль Сэйбл.

Не то чтобы мне было не всё равно.

— Ты не можешь никому сказать, что я здесь, — говорю я, садясь за стол. Он вздыхает и садится рядом со мной, развернув стул так, чтобы видеть меня. Когда он молчит, я опираюсь локтями на колени. — Ты не можешь.

— При одном условии.

— Каком?

Он ухмыляется. — Скажи, что ты с ней не трахаешься?

— Да пошло оно всё, — бормочу я, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза, когда чувствую, что она приближается, приближается, приближается, пока дверь не распахивается и…

— У меня есть вопросы.

Конечно, есть.

— Что ты хочешь знать?

— Моя сестра. Мне нужно, чтобы ты помог мне связаться с ней.

Тони наклоняет голову. — Она похожа на тебя?

Она в замешательстве, её губы шевелятся, но не издают ни звука, а потом она берёт себя в руки и отвечает:

— Наверное?

— Не могу тебе помочь. Если только она не на дне, я не могу до неё дозвониться. И я бы запомнил такое милое личико…

Я толкаю его, прежде чем он успевает закончить предложение.

Сэйбл бросает на меня вопросительный взгляд, который без слов говорит: «В чём, чёрт возьми, твоя проблема?» Мой гиперактивный друг не сможет с ней флиртовать. Этого не произойдёт. Он очарует её, как и всех остальных, и мысль о том, что они будут трахаться…

Нет. Этого не произойдёт.

Я мертва.

Я это знаю. Я это понимаю. Но до сих пор я не осознавала этого в полной мере, и, думаю, пришло время что-то сделать с моим телом. Оно просто лежит в комнате Эллы, и на белой простыне собирается пыль.

Я не знаю точно, что именно заставило меня смириться со своей участью: неудачная попытка призыва две ночи назад, течение времени или одинокий паук, которого я обнаружила сегодня утром на своей смертной груди.

Бабушка говорила, что пауки всё видят. Они запоминают поведение людей, приспосабливаются для собственной безопасности и выживания. Они прячутся, а потом приходят, когда нас нет.

Я разлагаюсь и гнию и никогда не вернусь из мёртвых. Меня больше нет. И пришло время найти себе достойное применение.

У нашей ах-ма, моей бабушки по материнской линии, случился бы второй сердечный приступ, если бы она узнала о моей нынешней ситуации. Она бы, наверное, сказала, что мне нужно было молиться Богу, пока я была жива, или что ещё не поздно покаяться.

Не могу сказать, что она не предупреждала меня, что я попаду в ад из-за отсутствия благочестивых поступков: молитвы перед едой, посещения мессы каждые выходные, причастия и участия в жизни общины и всего такого.

Она пыталась изменить меня каждый раз, когда мы с Эллой навещали её и а-гонга в Сингапуре, и всегда заставляла нас с мамой обещать, что мы будем ближе к Богу, когда будем возвращаться домой.

Думаю, вот что я получила за нарушение этого обещания.

Бабушка была не согласна со всем, что говорила моя мама.

Мама нашего отца не была религиозной, но она была духовной. Кроме моей сестры, она единственная в моей семье, кого кремировали.

Она постоянно говорила нам, что худшее, что мы можем сделать, — это закончить своё существование в гробу. Мы созданы из земли и должны вернуться в землю, а не быть замурованными в камне, чтобы нас выставляли напоказ ради развлечения.

Никто не согласился с её требованием выкопать яму на заднем дворе, завернуть тело в какую-нибудь тряпку и бросить его туда. Поэтому мы решили развеять её прах над лесом, окружающим поместье. Это сделала Элла. Я бы ни за что не согласилась. Их связывали особые отношения.

Я всё равно любила бабушку — она была для меня единственной настоящей матерью. Конечно, она всегда кричала на меня за то, что я забываю, не слушаю или огрызаюсь, но потом всегда давала мне одно печенье из банки. Она всегда говорила, что это не награда, а напоминание о том, что в конце концов мы всё ещё семья и никогда не отвернёмся друг от друга.

В детстве эти слова разрывали мне сердце. Потому что как бабушка могла так думать, если женщина, которая меня родила, требовала, чтобы я ела в другой комнате. Потом я прибегала обратно и видела, как бабушка и Элла занимаются садоводством, улыбаются и смеются, показывая друг другу разные растения, которые выросли, пока я была заперта в своей комнате.

У нас с бабушкой никогда не было ничего общего. Я всегда отчаянно хотела найти что-то, что заставило бы нас улыбаться и смеяться, как она смеялась с моей сестрой. Я упустила свой шанс найти это, но у меня наконец-то будет что-то, что будет ей близко. Я буду лежать в яме, покрытая тряпьём.

Я смотрю на свои молочно-белые невидящие глаза и на рот, застывший в вечном крике. Моя кожа стала зеленоватой, с коричневыми оттенками, и округлилась от вздутия.

Все всегда говорили мне, что у меня мамины глаза. Я всегда с этим не соглашалась, до сегодняшнего дня. Теперь я это вижу. Это там, в пустоте, в этом зияющем ничто. Полагаю, я дочь своей матери, озлобленная и лживая. Я рада, что Элла не похожа на неё.

Сделав глубокий вдох через рот, я опускаю белую ткань обратно на лицо и не спеша заворачиваю простыню вокруг своего тела, пока не оказываюсь спеленатой, как младенец. Когда ткань ускользает из моих рук, я чувствую только разочарование. Но что я чувствую, когда не могу прикоснуться к собственному телу? Меня пробирает дрожь, когда я смотрю вниз на единственное реальное доказательство своего существования. Я пришла в этот мир с определённой целью, а ушла никем. Все знали, что так будет, но всё равно больно. Никто по мне не будет скучать. Это не чувство и не предвзятое мнение. Это факт. Никто не будет скучать по мне, когда меня не станет.

Никто, кроме меня, не будет оплакивать мою смерть.

Мама и папа не будут.

Меган могла бы, но, по правде говоря, мы с ней обе знаем, что я умерла в ту ночь, когда умерла Элла. Это было неизбежно. Я бы никогда не предприняла никаких шагов, чтобы положить этому конец, но я бы не стала мешать природе идти своим чередом.

Я сжимаю челюсти и мысленно начинаю обратный отсчёт от десяти, чтобы дать себе то, что мне нужно, чтобы продолжать идти вперёд. Я даже не могу произнести слова «Покойся с миром», потому что знаю, что судьба никогда не будет настолько добра, чтобы позволить этому случиться.

Но Элла заслуживает этого, даже если я нет.

Я наклоняюсь, чтобы схватиться за лодыжки, но моя рука проходит сквозь тело. Стиснув зубы, я пытаюсь снова. На этот раз мои пальцы смыкаются на твёрдой поверхности. Моя хватка в лучшем случае ненадёжная, но я знаю, что должна это сделать.

Я закрываю глаза и даю себе ещё три секунды, прежде чем потянуть. Вот во что превратилась моя жизнь: я тащу свой собственный труп за ноги по руинам дома, где жила моя семья.

Мне удаётся пройти всего пару шагов, прежде чем мои телесные ноги с грохотом падают на пол прямо у меня из-под рук.

— Чёрт, — шиплю я, наклоняясь и пытаясь снова их схватить.

С первой попытки у меня не получается. Затем со второй, третьей, четвёртой и пятой, но в конце концов у меня получается и с шестой. Но ещё через пару шагов громкий стук моего каблука о деревянный пол эхом разносится по коридору.

Почему я не могу прикоснуться к собственному чёртовому телу? Почему это так сложно? Я же нормально взяла гребаный гримуар.

Мои глаза вспыхивают. Я наклоняюсь, чтобы поднять лодыжки, но ничего не происходит. Под моими пальцами тело ощущается как воздух, будто меня никогда не существовало. Рыча, я хватаюсь за ноги, но через несколько секунд снова отпускаю их.

— Тупой ублюдок… — я зажимаю рот рукой и глубоко вдыхаю, прежде чем начать пинать свой гнилой труп.

Боже, я такая жалкая. Что со мной не так? Это простая задача, а мне ещё предстоит пройти милю, прежде чем я достигну места своего последнего упокоения.

О чём я только думала? Я никогда не смогла бы похоронить своё тело. Неужели я всерьёз думала, что смогу сама себе могилу выкопать? Вся эта неделя была одной большой шуткой, и я так устала от всего этого. Я хочу победить. Всего один раз. Почему я не могу получить эту чёртову вещь? Неужели я прошу слишком многого? Неужели я настолько ужасный человек, что не могу этого получить?

— Что ты делаешь?

Я вздрагиваю от звука голоса Линкса и снова наклоняюсь, чтобы схватить себя за лодыжки. Сколько из этого он видел?

— Не сейчас, — фыркаю я, избегая его взгляда, чтобы он не увидел, как покраснели мои глаза.

Но мои руки проходят сквозь тело, и я чувствую, как на ресницах скапливается первая слеза.

— Это простой вопрос.

Я игнорирую его. Я стискиваю зубы и пытаюсь снова. Не получается.

— Послушай, можешь прийти и побесить меня позже, хорошо? У тебя полная свобода действий. Просто дай мне десять гребаных минут…что ты делаешь?

Он вырывает мой труп из моих рук.

— Опусти её.

Демон даже не смотрит на меня. Он идёт в сторону лестницы, прижимая меня к груди, как невесту, с лёгкостью, которой я никогда не испытывала.

— Куда?

Я, спотыкаясь, догоняю его.

— Прямо туда. — Я указываю на пол перед нами. По крайней мере, мне не пришлось идти несколько метров самой.

— Где ты собираешься похоронить своё тело? — Он наконец смотрит на меня, но продолжает идти вперёд.

Он… У меня в горле встаёт ком, и не такой уж неприятный. Я смотрю на его профиль, подстраиваясь под его шаг. Он правда собирается мне помочь? От напряжённой линии его подбородка до уверенной походки — ничто в его поведении не указывает на то, что это может быть игрой или способом отомстить. Впервые с тех пор, как я его встретила, он выглядит почти по-человечески. Уголки его глаз смягчились, как будто это что-то священное. Как будто под всей этой кровью и ядом у него есть мораль. Я почти могу поверить, что мы просто знакомые, а не в то, что я помогаю ему прятать моё собственное тело.

— К востоку от участка растёт ива. До неё минут пятнадцать пешком.

Линкс кивает, позволяя мне вести его вниз по лестнице, которая скрипит и стонет под его весом. Ему приходится перепрыгивать через ступеньки, где дерево раскололось или сильно повреждено.

Когда я впервые приехала сюда больше недели назад, повсюду в поместье валялись пакеты из-под еды, пустые контейнеры из-под еды на вынос, пивные банки и стеклянные бутылки, но с каждым днём мусора становится всё меньше. Точно так же мусорные баки на заднем дворе становятся всё полнее.

Я спешу вперёд, как только мы спускаемся по парадной лестнице и открываю дверь, не оставляя следов на грязном деревянном полу. Дверь бесшумно открывается, и я могу только смотреть на петли, которые точно не были смазаны в ту ночь, когда я пришла сюда. Если Линкс и замечает моё удивление, то ничего не говорит. Я смотрю на него, пока он продолжает заниматься своим делом, пытаясь понять выражение его лица, которое невозможно прочесть. Он превращает этот адский уголок в свой собственный.

Тёплое, болезненное, трепетное чувство разливается у меня в груди, когда я смотрю, как он спускается по покрытым мхом ступенькам на тротуар, неся меня так, что это противоречит всему, что я о нём знаю. Он двигается осторожно, стараясь не задеть моё напряжённое тело и не наткнуться на разросшиеся кусты по обеим сторонам тропинки.

Меня никогда так не несли. Ко мне никогда не относились с такой нежностью, как к чему-то важному, что не должно пострадать. И в первый раз я чувствую себя трупом, слишком мёртвым, чтобы понять, каково это.

Это дурацкая шутка.

Он не бросается к деревьям, не фыркает и не жалуется. Его походка не неторопливая, а поза не раздражённая. Именно такого движения я и ожидала от человека, который проявляет уважение к умершему, которого он собирается похоронить. Не то чтобы я была его жертвой или тюремным надзирателем. Не то чтобы он меня ненавидел и видел в этом не более чем скучный способ скоротать время.

Я его не узнаю. Это не может быть тот самый демон, который преследовал меня или довёл до такой ярости, что я вонзила в него нож. Впервые он кажется настоящим человеком.

Линкс следует за мной по лесу. Тишина нарушается только утренним пением птиц и хрустом опавших листьев и веток под его ботинками.

По мере того, как мы продолжаем идти, чувство в моей груди нарастает, пока не превращается в тяжёлый ком, который растёт и подступает к горлу. И в то же время я чувствую себя легче.

Когда в последний раз я ничего не делала в одиночку?

Ближе к концу жизни Элла была слишком больна, чтобы чем-то заниматься, и я никогда не тусовалась с Меган, если Эллы не было рядом. А теперь? Что ж, я всегда думала, что у меня не будет похорон, потому что некому будет их организовать. Я думала, что умру как Джейн Доу, и никто не заберёт мои останки. А потом я подумала, что мне придётся хоронить себя самой. И вот он здесь, и ему не нужен ответ «нет».

— У тебя есть лопата? — Линкс нарушает тяжёлую тишину.

— Зачем ты это делаешь? — Я произношу эти слова, сама того не желая.

Это жалкий вопрос, из-за которого я кажусь слабой, грустной и беспомощной, и я ненавижу себя за это, но мне нужно знать, не… не для того ли это, чтобы просто запудрить мне мозги. Может быть, есть кто-то, кто позаботится о том, чтобы мне не пришлось делать это в одиночку.

Не глядя на меня и не вкладывая в свой голос никаких эмоций, он говорит:

— Это не значит, что мне есть до тебя дело. Мне просто больше нечем заняться.

О. У меня перехватывает дыхание. Боже, о чём я только думала? Конечно, я ему безразлична. Насколько же я отчаялась, если думаю, что кому-то есть хоть какое-то дело до меня?

Он помогает не из чувства долга, а из-за скуки, и это может быть гораздо хуже.

Я сжимаю кулаки и ругаю себя за то, что в глазах щиплет от непролитых слёз. Слёзы мне ничего не дадут. Любое проявление моей отвратительной жалости к себе только подтвердит, что каждый человек, с которым я когда-либо общалась, был прав, держась от меня подальше.

— По пути мы пройдём мимо сарая.

Он ворчит.

После его выходки с дверью сарая её нигде не видно. Он с лёгкостью удерживает и лопату, и меня.

— В ту сторону идти минут пять или около того. — Я указываю на деревья слева.

С каждой минутой воздух между нами становится всё более гнетущим, как открытая гноящаяся рана. Становится всё труднее дышать — хотя мне это и не нужно, это просто привычка, которая помогает мне обманывать себя, веря, что я всё ещё жива.

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем вдалеке показалась ива. Она меньше, чем я помню, но, наверное, в детстве всё кажется большим, даже если я сама чувствовала себя такой же большой, как это дерево, — как будто я не вписывалась в окружающую обстановку и занимала слишком много места, выглядела устрашающе и была полна снаружи, но пуста внутри; как будто меня можно было легко разорвать на части одним дуновением ветра.

Мы оба пригибаемся под танцующими листьями, и мои ноги останавливаются.

Она всё ещё здесь. Две маленькие деревянные фигурки прислонены к изогнутому корню под большим сердечком, вырезанным на дереве, с надписью:

(Э + С = ЛУЧШИЕ ПОДРУГИ НАВСЕГДА)

Раньше я ненавидела свою сестру. Ревность когда-то была моим собственным живым, дышащим монстром внутри меня. Но иногда этот зверь успокаивался и позволял мне увидеть единственного человека, который всегда был на моей стороне, и в эти редкие мгновения я понимала, что значит быть любимой.

В первый раз это случилось, когда мы с Эллой улизнули из дома, пока родителей не было, и пришли сюда. Она была старше меня, и, думаю, именно поэтому она разглядела мою обиду и поняла, что мне нужен друг. Я не могу вспомнить, что именно спровоцировало это и заставило того зверя на мгновение исчезнуть, но мы прибежали сюда, держась за руки, хихикая, визжа и призывая друг друга замолчать на случай, если кто-нибудь услышит. Персонал услышал, но никто не стал вмешиваться. У нас было ведро с краской, мечта и вкус свободы.

Мы сидели прямо под этим деревом и раскрашивали деревянные фигурки, каждая из которых была вырезана в форме девушки с треугольной призмой вместо тела и сферой вместо головы.

Элла нарисовала себе белое платье с цветами, а затем нарисовала бантики в волосах и на макушке.

Я помню, как меня охватила тошнотворная ревность, когда я перевела взгляд с моей простой чёрной фигурки на её фигурку, а потом почувствовала, как гора с моих плеч свалилась, когда старшая сестра сказала мне, как хорошо выглядит моя фигурка.

В тот день мы заключили перемирие и пообещали никогда не отходить друг от друга, что бы ни случилось. Всегда ставить друг друга на первое место. Мы выгравировали это обещание на столетнем дереве, которое продолжало стоять и после того, как нас в конце концов опустили в землю.

Я нарушала наше обещание снова и снова, но Элла никогда этого не делала. Она была единственной, кто остался. Я так и не извинилась за это — за то, что внутри меня сидел этот монстр — и позволяла ему снова и снова управлять мной. И теперь тот же зверь наказывает меня за это.

Элла может наблюдать за всем этим со своего места в урне. На днях я принесла сюда её прах. Мне показалось несправедливым держать её в доме вместе со мной.

— Вон там. — Я показываю на грязное пятно прямо перед нашим обещанием.

Линкс кивает и кладёт мой труп в сторону, рядом с двумя фигурками. Затем я смотрю, как демон роет мне могилу, и внутри у меня всё сжимается. Он продолжает разгребать твёрдую землю, перерезая корни, которые старше меня, но в конце концов дерево готово предложить мне лишь два фута глубины.

Он осторожно опускает моё тело в землю и отходит, давая мне возможность. Я сглатываю и сосредотачиваюсь на том, чтобы поднять урну с её прахом. Это последний раз, когда я могу её обнять.

По моей щеке катится одинокая слеза, когда я кладу её рядом со мной в могилу. Теперь мы вместе навсегда, похоронены в земле, как и хотела бабушка.

Я молча киваю, и Линкс засыпает яму землёй, пока от нас с сестрой не остаётся ничего, кроме холмика под ивой. Я всегда думала, что улечу к океану, чтобы освободить её, но не думаю, что Элла хотела бы остаться одна. Так мы всегда будем рядом друг с другом. Мы будем поддерживать друг друга и станем сёстрами, которыми нам всегда суждено было быть.

— Почему я всё ещё здесь? — спрашиваю я, нарушая молчание.

Он молчит, но когда начинает говорить, его голос звучит тихо и… торжественно.

— Мой отдел почти не занимался духами. У нас была одна задача, и нам не требовались знания о внутреннем устройстве смертности и бессмертия.

Я не отвечаю. Что я могу сказать? Я застряла здесь. Это следующее, с чем мне нужно будет смириться.

Я перевожу взгляд с могилы на него, и он говорит:

— Я слышал, как в аду говорили, что духи остаются на Земле, если у них есть незаконченное дело.

Я поджимаю губы. Полагаю, это значит, что я никогда не выберусь отсюда, если только не захочу попытаться призвать всех демонов ада в надежде встретить призрак своей сестры. Даже если бы я захотела повторить попытку, Линкс стёр меловой круг и снов спрятал гримуар.

Даже если бы он был у меня, я бы не смогла перевести его содержимое. Мой телефон разряжен, а латынь я завалила в старших классах. К тому же это слишком рискованно, ведь каждый раз, когда я пыталась что-то сделать с этой книгой, я призывала демонов. Почти смешно, что моё призрачное «незаконченное дело» связано с другим мёртвым человеком.

— Расскажи мне всё о той ночи, когда ты меня призвала. — На этот раз в его приказе нет агрессии. Он звучит мягче, чем я привыкла, но когда мне приказывают, во мне что-то ёкает.

— Моя личная жизнь тебя не касается.

Линкс хмурится.

— Потерпи немного, иначе мы оба здесь застрянем.

Я резко вдыхаю. Он уже знает ответ на этот вопрос. Не знаю, поможет ли мне это, но он прав. Последнее, чего я хочу, — это застрять здесь с демоном.

— Я пыталась призвать свою сестру.

— Как? Расскажи мне всё по порядку, шаг за шагом.

— Мы уже проходили через это — даже несколько раз. Ты видел книгу заклинаний. Ты читал, что в ней написано. Я сделала всё в точности так, как там было сказано. Ни больше, ни меньше. Если не считать того, что я была пьяна. Я нарисовала круги и символы, зажгла свечи, взяла её прах и важный для неё предмет, а затем произнесла заклинание. Но появился ты.

— Тогда Тони.

— Тогда Тони, — подтверждаю я. Новая проблема во всём этом, и всё же я не добилась желаемого результата. — Всё, чего я хотела, — это поговорить со своей сестрой. — Я не могу сдержать разочарования в своём голосе.

Мой взгляд устремляется на горку грязи, я вспоминаю белую пластиковую урну рядом с моим завёрнутым телом, и всё, что я так и не сказала ей, подступает к горлу и душит меня. Это я, чёрт возьми, виновата в том, что она умерла. Я такая же убийца, как и Линкс.

— Разве такое возможно? — Я вздрагиваю от этих хриплых слов.

Линкс тяжело вздыхает, глядя на мою могилу.

— Лучше бы так и было.

Я хмурю лоб.

— Разве ты не должен быть экспертом во всём, что связано с оккультизмом?

Он встречается со мной взглядом и снова становится похож на человека. Как будто он просто ещё один измученный человек, который слишком рано повидал слишком много дерьма.

— Как я уже сказал, я пытал души и охранял периметр Ада.

Я моргаю, пытаясь облечь свои мысли в слова, потому что понятия не имею, как устроен Ад.

— Ты хочешь сказать, что до того, как тебя отправили в большой мир, не было никакой школы демонов или чего-то в этом роде?

— Именно это я и хочу сказать, — огрызается он. — Мои обстоятельства… — его голубые глаза устремляются в землю, словно он пытается подобрать нужное слово, — другие.

Его загадочные отговорки ни к чему нас не приведут.

— Какие?

— Это не имеет отношения к нашему вопросу. — Линкс отворачивается от меня, чтобы подчеркнуть, что разговор окончен.

— Потерпи немного. — Я повторяю его слова. — Если только ты не хочешь и дальше торчать здесь.

Он делает глубокий вдох, прежде чем заговорить с напряжением, которого я ожидаю от человека, приставившего пистолет к его голове.

— Меня обратили.

Я смотрю на него, ожидая продолжения. Он думает, что я разбираюсь в демонах?

— Объясни мне так, будто мне пять лет. — Голубые глаза сужаются, и я вздёргиваю подбородок в молчаливом вызове. Я не отступлю. Мы уже выяснили, что я больше не боюсь его — внешне.

— Подавляющее большинство демонов рождаются в адских безднах и вынуждены пробираться сквозь адское пламя. Только сильнейшие выживают и достигают высокого положения.

— Как черепахи.

Он смотрит на меня с выражением, подозрительно похожим на замешательство. Он что, не знает, кто такие черепахи?

Он усмехается, хмуро глядя на меня. Значит, это больная тема.

— Другие родились людьми и были превращены в демонов людьми, которые играли с магией, не понимая её сути. Вот так Тони стал демоном, только он был пьян и покончил с собой.

Он что? История для другого раза.

— Почему тебя обратили? Как это работает? — На секунду мне становится дурно, потому что в голову приходит одна неприятная мысль: «Подожди, пока Элла не услышит об этом».

Она получает огромное удовольствие от подобных вещей. Если я скажу ей, что встретила настоящего демона, а точнее, двух, она может начать ревновать. Но Эллы больше нет, и всё больше похоже на то, что мне придётся смириться с тем, что я больше никогда с ней не поговорю.

Линкс поджимает губы. Когда он не отвечает сразу, до меня доходит.

— Ты не знаешь.

— Один человек сказал мне идти в ад, а потом ударил меня особым предметом. Он получил то, что хотел. Когда я очнулся, я был… я очнулся в аду. — Он смотрит в землю.

— Что… почему он…

— Я у него украл. — Он поднимает на меня взгляд, как будто это я нанесла смертельный удар.

Я выпрямляюсь, готовясь к драке.

— Это слишком драматичная реакция, — говорю я, имея в виду агрессора из его истории.

Я напрягаюсь, когда его губы кривятся в усмешке, и поворачиваюсь к нему лицом. От мысли о том, на что он способен, у меня сжимается сердце. В конце концов, он всё ещё демон, который ясно дал понять, что в бою я ему не ровня.

— Богатые делают что хотят, потому что считают себя выше закона, людей и Бога, ведь в конце концов мы падаем перед ними на колени, потому что они кормят нас.

— Не всегда. Карма всегда возвращается. — Эти слова отдают горечью, потому что карма настигла нашу семью слишком поздно, и самую большую цену заплатили даже не те, кто совершил злодеяние.

— Хорошо. — Линкс смотрит на меня свысока. — Надеюсь, ты и твои близкие получили по заслугам и видели, как у вас отняли все богатства.

Я вздрагиваю, как будто он снова свернул мне шею. Как он смеет? А я-то на мгновение подумала, что в нём ещё осталось что-то человеческое. И ты говоришь, что моя сестра заслужила смерть?

— Не волнуйся. — Клянусь, у меня в глазах темнеет. — Мы потеряли все деньги, и из-за этого я потеряла единственное, что было мне дорого. Она там со мной, потому что я не могла позволить себе покупать ей лекарства, в которых она нуждалась, и она там со мной, потому что карма решила, что мы должны расплачиваться за грехи наших родителей, ты, гребаный придурок.

И я буду расплачиваться за свои грехи вечно. Я не знаю, когда именно я начала сближаться с ним, но я не осознаю этого, пока не отталкиваю его назад.

— Она была моей сестрой — моей милой, любящей, весёлой, заботливой сестрой. Нет такой вселенной, в которой она заслужила бы хоть каплю того дерьма, что с ней случилось. Так что пошёл ты на хрен со своими словами, бессердечный кусок дерьма.

Я тычу пальцем ему в лицо и тяжело дышу, едва вдыхая воздух. Мне хочется кричать, хочется рвать на себе волосы и на нём тоже.

Линкс не реагирует на мой гнев так, как я ожидаю. Он не даёт мне того, чего я хочу, и не начинает драку, которой я так жажду. Он просто смотрит на меня, и в его взгляде одновременно читаются и человечность, и демонизм.

— Она умерла от этого? От болезни? — Его тон спокоен, ровен — он всё понимает. Последняя часть могла быть просто игрой моего воображения, но, клянусь, я вижу что-то подобное в его глазах.

Прежде чем я отвечаю, повисает пауза.

— Да. — Я отступаю на шаг, разжимаю пальцы, а затем снова сжимаю их в кулаки, повторяя это движение, чтобы подавить желание начать расхаживать взад-вперёд, выпуская накопившуюся внутри меня удушающую энергию. — Она заболела, и я три года работала на двух работах, чтобы прокормить семью, сохранить крышу над головой и показать её врачам, и… оказалось, что это не имело значения. Она перестала принимать лекарства, потому что не хотела, чтобы я убивала себя, пытаясь сохранить ей жизнь.

— Мне жаль, что ты потеряла её.

Я отшатываюсь. Из всего, что могло сорваться с его губ, я ожидала услышать совсем другое. Эти шесть слов — как ведро ледяной воды на мой огонь, они гасят мою ярость, и остаётся только пустота.

Мои ноздри раздуваются, а щёки краснеют, как будто я вот-вот расплачусь.

— Я никогда не говорила ей, что работала бы до изнеможения всю оставшуюся жизнь, если бы это означало, что она жива и с ней всё в порядке.

— Она знает, — уверенно говорит он.

Я качаю головой. Это не так, и он никак не может быть в этом уверен. Я не могу продолжать этот разговор. Ему безразлично всё, что я говорю. Он просто хочет… я не знаю, в чём смысл. Но этим расспросам нужно положить конец.

Я меняю тему.

— Ты видел заклинание, которое я сотворила? То, что в гримуаре? — Он кивает. — Ты понимаешь, что это значит?

Ещё один кивок.

— Это чтобы призвать духов из загробного мира.

— Духов, а не демонов, — уточняю я.

Интернет подсказал мне это. Я думала, что в языке могут быть нюансы, которые я неточно перевожу. Но, полагаю, это скорее его область знаний, чем моя.

— Так сказано в заклинании, — подтверждает он.

А может, и нет? Или, может быть, из-за того, что он и Тони когда-то были людьми, их относят к «духам»?

— Тогда как ты здесь? И почему ты связан со мной? — Этому дерьму не учили в старшей школе. Сомневаюсь, что этому учили в колледже — у меня не было возможности это выяснить.

— Если бы у меня был ответ, меня бы здесь не было, — невозмутимо отвечает Линкс.

— Что, если я повторю заклинание, но ты будешь стоять в круге? Или как-то переделать?

Он смотрит куда-то вдаль, искренне обдумывая моё предложение — я никогда не думала, что он на это способен. Между его бровями появляется морщинка. Не злая. Скорее… растерянная. Это… по-своему очаровательно. Ещё одно представление о том, какой он на самом деле, несмотря на дьявольские рога и красные глаза.

Я предпочитаю эту его версию. Я как будто вижу человека под маской.

— Судя по тому, что случилось с Тони, ты в конечном итоге вызовешь другого демона. И поверь мне, ты не захочешь этого делать. Молись, чтобы тебе никогда, никогда не встретился тот, кто родился.

Я тоже никогда не хотела встретить того, кто был обращён.

Я провожу пальцами по волосам, и его глаза следят за моим движением.

— Может быть, в гримуаре есть другие заклинания, которые могут отменить…

— Их нет — если только ты не говоришь на латыни лучше меня, то там нет ничего, что могло бы сделать что-то большее, чем просто создать ещё больше проблем. Если демоны проявят ещё большую активность, чем та, что уже была, то ты перенесёшь ад на Землю.

— И что ты предлагаешь нам делать? — резко спрашиваю я. Мне не нравится, когда меня перебивают. Так всегда поступали мои родители — и все эти чёртовы клиенты. — Только один из нас что-то предлагает.

И вот так просто мы возвращаемся к тому, что было до моих похорон: мы смотрим друг на друга так, словно ведём собственную войну.

— Перестань думать и позволь мне самому во всём разобраться.

Я вот-вот потеряю терпение. И рассудок. А может, и то, и другое.

С тех пор как мы похоронили Сэйбл — или, по крайней мере, её тело, — атмосфера в поместье немного изменилась. Не то чтобы мы ходили, держась за руки, и пели песни у костра или что-то в этом роде. Бесконечные ссоры никуда не делись, как и резкие выпады в мою сторону, когда я пытаюсь подшутить над ней или бросить что-нибудь, чтобы привлечь её внимание. Она по-прежнему меня ненавидит, и я её не виню.

В конце концов, я её убил.

Я прерываю песнопение и смотрю на стену с символами, которые вырезал в соответствии с указаниями в гримуаре. Мне в голову приходит мысль о том, что Сэйбл никогда не простит меня за её убийство, но раньше мне было всё равно.

А сейчас? Нет. Было бы нелепо испытывать какие-то чувства к той, чью шею я свернул, даже не моргнув. Она всего лишь призрак. Никто. Девушка, которая трагически погибла, пытаясь связаться с духом своей сестры. Как только связь будет разорвана, я уйду. Она останется лишь воспоминанием, запертым в этом доме.

И она возненавидит меня ещё сильнее.

Я надолго замираю, затем опускаю бесполезный гримуар на стол и сжимаю переносицу. Нет. Я не могу думать о ней и обо всех причинах, по которым она всегда будет меня презирать. Несмотря на ту минуту уязвимости, когда мы готовили её к последнему пристанищу.

Неглубокая могила, которую легко могут раскопать дикие животные.

Она всего лишь хотела призвать свою сестру, а я приговорил её к тюремному заключению.

Может быть, если она поможет мне снять проклятие, привязывающее меня к Аду, я смогу найти способ либо найти её сестру, либо отправить Сэйбл на тот свет. Единственная причина, по которой она не ушла, — это то, что её душа не готова.

У неё есть последняя цель, прежде чем она сможет упокоиться.

Мне нужно выяснить, что это за цель.

И если эта цель — поговорить с сестрой? Тогда это пиздец.

Я хватаю тяжёлый гримуар, засовываю его под мышку и направляюсь в другую часть поместья — в самую дальнюю комнату от моей и от той, в которой она умирала. Потому что, конечно же, она попытается спрятаться от меня ночью и придвинет стул к двери, чтобы я не смог легко войти.

Я сжимаю книгу, телепортируюсь через дверь — и замираю при виде открывшейся мне картины.

Тидус — чёртов Тони — едва помещается на кровати, его хвост волочится по полу. Он уткнулся головой в изгиб шеи Сэйбл, а её рука лежит на нём в полуобъятии. Чёртовы обнимашки во сне.

Кожаная обложка гримуара трещит в моих сжимающихся руках. Я намеренно бросаю его на прикроватный столик с большей силой, чем нужно. Сэйбл может проспать и сквозь бурю, поэтому она лишь тихо постанывает и прижимается к Тидусу ещё сильнее. Его жёлтые глаза распахиваются и смотрят прямо на меня.

— Убирайся к чёртовой матери с кровати. — Он фыркает и прижимается носом к её шее, а затем отводит губы, когда я наступаю ему на хвост. — Я не буду повторяться.

И, как назло, сквозь шторы пробиваются первые лучи восходящего солнца. Я сжимаю кулаки, когда Тидус снова превращается в надоедливого засранца. Сначала хвост укорачивается, пока не исчезает совсем, затем глаза снова становятся зелёными, как обычно, а тело сжимается, шерсть втягивается в кожу, и он становится таким же голым, как в тот день, когда, к несчастью, появился на свет.

Мой правый глаз дёргается, когда он ухмыляется, обнимает спящую Сэйбл и показывает мне средний палец.

Всё. Я его убью.

Я хватаю ублюдка за лодыжку и с такой силой стаскиваю с кровати, что его бесполезное тело с грохотом впечатывается в противоположную стену. Штукатурка трескается, фотографии разбиваются, а прекрасная принцесса Сэйбл в ужасе просыпается с криком.

И у меня, чёрт возьми, болят уши. Может ли это утро стать ещё хуже?

Сэйбл ахает и закрывает глаза руками.

— Он голый!

Прекрасно, блять, осознаю, девочка-призрак.

Тони с трудом поднимается на ноги, упирается руками в бёдра, выпячивает грудь — член у него наполовину стоит, — а она либо хмурится, либо давится рвотным позывом. Оба варианта вполне уместны

— Чувак, какого хрена? Если она тебе нравится, просто скажи. Братский кодекс и всё такое.

— Если ты продолжишь нести эту чушь, я оторву тебе челюсть и засуну её в задницу Тидуса.

Он делает вид, что не верит своим ушам, и отшатывается, когда разросшийся куст вокруг его фамильных драгоценностей продолжает проклинать комнату.

— Ты бы не осмелился, — он смеётся. — Какой же ты милый. Я не чувствую её запаха на тебе, так что я знаю, что ты её не трахнул. Претензий нет, верно?

— Я уверен, что Нала была бы рада услышать от тебя эти слова.

— Она не моя девушка. Проблемы с обязательствами, помнишь?

— Надень что-нибудь, чёрт возьми! — рычит Сэйбл, всё ещё закрывая глаза, но мы не обращаем на неё внимания. Я делаю шаг вперёд, загораживая от неё Тони.

— Отойди, — цежу я. Рык. Предупреждение. За что, я понятия не имею. Но от мысли, что он сейчас находится рядом с ней, мне становится жарче, чем в пылающих ямах.

Я вижу по его озорному взгляду, который он бросает, когда валяет дурака, что он пытается вывести меня из себя, но я не играю в его игры. Он и близко к ней не подойдёт. По крайней мере, я постараюсь. Я даже с Тидусом сражусь, если придётся. Не то чтобы я был неравнодушен к Сэйбл. Если он окажется в её постели, это только усугубит проблемы.

— Не думаю, что когда-либо видел тебя таким, — задумчиво произносит Тони.

Он хватает штаны и лениво натягивает их. Тони бросает взгляд на Сэйбл, которая одной рукой прижимает одеяло к шее, а другой закрывает глаза.

Мне нравится Тони. Он, как ни странно, мой единственный друг, и я в какой-то степени доверяю ему. В Аду мы неразлучны. Мы говорили в основном о том, какими мы были, когда были людьми, и о том, что мы сделали бы, чтобы вернуться в те времена. Я считаю его кем-то вроде члена семьи.

Но прямо сейчас я ослеплю этого придурка, если он не перестанет смотреть на Сэйбл так, будто хочет её сожрать.

— Может, лучше мне прийти в другой раз?

— Просто надень свою ебаную одежду. — Я наклоняюсь, хватаю его рубашку и швыряю ему в лицо. — И перестань на неё смотреть. Она уже мертва и пробудет здесь недолго.

Он приподнимает бровь.

— Куда она направляется?

— Перестань говорить обо мне так, будто меня здесь нет, — огрызается она.

Я смотрю на Сэйбл, всё ещё прячущуюся под пуховым одеялом, и говорю громче.

— Она по какой-то причине заперта здесь. В этом доме. Я привязан к ней с тех пор, как она меня призвала, так что, полагаю, связь разорвётся, когда она уйдёт.

Он хмыкает, наконец-то одевшись, и скрещивает руки на груди, глядя на нас.

— Так ты её не трахаешь?

В Тони летит подушка, но не попадает в цель. Сэйбл встаёт и направляется прямо к нам.

— Я существую, придурки. И я не буду трахаться ни с одним из вас, извращенцев. — Она оборачивается и бросает на моего друга сердитый взгляд. — Скажи мне, почему я не могу уйти и вынуждена торчать здесь с этим психопатом?

Тони вздыхает и разводит руками.

— Я могу попытаться выяснить. — Он поворачивается ко мне. — Большой пёс хочет, чтобы я вернулся, и ему нужна информация о тебе. Он в ярости, но даже он пока не может утащить тебя обратно в Ад. — Затем он подмигивает. — Ещё есть время, чтобы трахнуть её. Она хочет тебя. Я чувствую напряжение между вами обоими, и от неё определённо пахнет готовностью.

Я делаю шаг вперёд, чтобы заехать ему кулаком в лицо, но он со смехом отскакивает. Вместо этого происходит нечто совершенно невероятное: костяшки пальцев Сэйбл попадают ему прямо в челюсть — идеальный, волшебный хук справа — и он отшатывается назад, потирая челюсть.

— Ауч! — кричит он, потирая челюсть и выглядя как преданный щенок.

Я действительно жалкий придурок, потому что мой член теперь стал достаточно твёрдым, чтобы его можно было использовать в качестве оружия. Это было самое горячее дерьмо, которое я когда-либо видел.

— Я пошутил!

Он не шутил. Судя по угрожающему шагу, который Сэйбл делает в его сторону, она тоже видит его насквозь.

Я не могу допустить, чтобы она ударила его ещё раз. Это может заставить меня кончить, не прикасаясь к нему, а я не могу себе этого позволить.

— Дайте мне день или два. — Он настороженно смотрит на нас обоих и пятится, подняв руки в знак капитуляции. — Я не знаю, какая там разница во времени, но надеюсь скоро вернуться.

Он отдаёт нам честь и выбегает из комнаты в ту же секунду, как за его спиной открывается портал — клубящаяся тьма, излучающая слабое тепло, которое обжигает моё и без того пылающее лицо. Сэйбл наклоняется вперёд, словно пытаясь заглянуть внутрь, но я беру её за локоть и притягиваю к себе.

— Ты поджаришься ещё до того, как доберёшься до другой стороны.

Она замирает, напрягая мышцы, и внезапно, клянусь, я чувствую её запах — клубника и желание окутывают меня, и…блять. Я также отчётливо ощущаю, как мой член упирается в неё. В этом мире нет ни единого шанса, что она этого не почувствует. Она возбуждена, и я тоже, и, чёрт возьми, как же мне хочется прижаться к ней и услышать её стон. Она отшатывается от меня и отходит в другой конец комнаты, а я сверлю её взглядом.

Мой взгляд снова устремляется к порталу; мне невыносимо хочется пройти через него и раз и навсегда покончить с этим чёртовым безумием. Мы не можем здесь оставаться, и, насколько мне известно, я привязан к ней, так что кто знает, не исчезну ли я в никуда, когда она уйдёт?

Бросив последний долгий взгляд на её лицо — карие глаза, длинные двухцветные волосы, на то, как она прекрасна, даже не пытаясь это подчеркнуть, — я делаю глубокий вдох и прохожу через портал, пока он не растворился в воздухе.

Обычно я оказываюсь на коленях у врат. Я уже не в первый раз пытаюсь сбежать или переместиться в Ад, но на этот раз мои лёгкие перестают работать, и меня окутывает обжигающий жар, от которого я задыхаюсь. Невидимый кулак сжимает мою грудь так сильно, что я кричу от боли, а затем меня с такой силой отбрасывает назад, что я вылетаю из портала.

Я ударяюсь спиной о стену спальни, зрение у меня затуманено, но я вижу, как передо мной появляется Сэйбл. Как раз в тот момент, когда я думаю, что она сейчас накричит на меня за то, что я пытаюсь оставить её здесь одну, она смотрит на меня сверху вниз с грустным, жалобным блеском в глазах и качает головой.

— Похоже, ад тоже не хочет тебя видеть.

На моей лужайке кто-то есть. На самом деле несколько человек.

На мой вкус, слишком много.

Солнце зашло несколько часов назад, и ночь была холодной и тихой, если не считать далёкого тиканья на заднем плане, пока я не услышала первый крик. Сначала я подумала, что это сова или какая-то другая птица.

Но потом я услышала кое-что похуже: смех мужчин.

И я увидела их. Восемь парней в стиле «братства» несут коробки с алкоголем, за ними следует небольшая группа хихикающих девушек примерно моего возраста. Некоторые из них одеты в мини-юбки, а другие выбрали более повседневный образ — джинсы и свитер.

Они улюлюкают и с каждой секундой приближаются, пока я не замечаю дополнительное снаряжение, которое они несут: промышленные светильники, шезлонги и большие колонки. Я наблюдаю за длинной подъездной дорогой из свободной спальни на втором этаже и стискиваю зубы, когда один из парней выпивает банку пива и бросает её на заросшую лужайку.

За ними подтягиваются другие люди, которые несут коробки с вещами, которые в итоге окажутся на свалке рядом с моим домом. Должно быть, это они разрушают поместье моей семьи.

Чёрт возьми, нет. Они могут идти нахрен.

Я выбегаю из комнаты и спускаюсь по парадной лестнице, не обращая внимания на сломанные ступени.

Как будто они могут ещё больше навредить этому месту. Может, мне и не нужно беспокоиться о его продаже, но это всё ещё моя усадьба. Если я застряну здесь, то это будет не свинарник. Я врываюсь в открытые двери и упираю руки в бока, чтобы казаться больше, чем есть на самом деле. Я полностью готова к выяснению отношений с этими придурками. Но ни один из них даже не смотрит в мою сторону.

— Съебывайте, — кричу я. — Все вы. — Они продолжают идти к дому, как будто меня здесь нет. Просто игнорируют меня. Я бросаю суровый взгляд на парня, который выбросил мусор на мою лужайку. — Я же сказала тебе съебаться, ебаный мудак.

Я резко оборачиваюсь на звук смешка позади меня.

Линкс прислонился к шаткой дверной раме, скрестив руки на груди, и ухмыляется так, что я бы с удовольствием его прикончила.

— Не думаю, что они тебя слышат, мёртвая девочка, — говорит он.

Я перевожу взгляд обратно на подъездную дорогу как раз в тот момент, когда мимо меня проходит девушка. Все они так делают. Они проходят мимо, как будто я… призрак.

Мои пальцы дрожат. «Я мертва», напоминаю я себе. «Я похоронила себя два дня назад». Люди не могут меня видеть.

Я невидимка, такая же, какой была при жизни — такой, какой была всегда, когда жила под этой крышей. Мои лёгкие сжимаются, а камень в животе превращается в булыжник.

Я оглядываюсь, когда до моих ушей доносится женский голос.

— Кто ты? Ты выглядишь так, будто готов на ярмарку эпохи Возрождения, — одна из девушек в джинсах, кроссовках и пальто ухмыляется, глядя на Линкса.

Что-то тревожное, чему я предпочла бы не давать названия, тяжело давит мне на грудь, и перед глазами мелькают образы, на которых он сосредоточен на ком-то другом. Эта мысль тревожит меня, потому что, когда он уйдёт, я снова останусь одна.

По крайней мере, сейчас у него нет другого выбора, кроме как общаться со мной. Не то чтобы я этого хотела. Но это… приятно делить свои страдания с кем-то ещё.

Позади них включаются яркие прожекторы, освещая ту часть дома, где находится главная гостиная.

Линкс смотрит на неё, приподняв бровь, и ему совсем не весело.

— Я мог бы спросить тебя о том же, — отвечает он.

Она склоняет голову набок, подражая его стоической отстранённости.

— Принеси мне выпить, и я отвечу на три вопроса.

— Я предпочитаю, чтобы мне рассказывали бесплатно, — невозмутимо отвечает он. После этого я перестаю его слушать.

Продолжают приходить новые люди. Один за другим. Как будто ворота открыты и сюда стекаются все жители ближайшего кампуса. На заднем плане внезапно начинает играть музыка — какой-то дерьмовый рэп, который был популярен в сети до моей смерти. Все тут же начинают кричать, выражая своё одобрение, и присоединяются к веселью.

Я смотрю на особняк, погрузившись в свои мысли и не слушая горячий спор между Линксом и девушкой. Я могла бы закричать, но единственный, кто меня услышит, — это демон, из-за которого я и попала в эту передрягу. Но именно этого я и хочу: кричать до тех пор, пока мои голосовые связки не начнут рваться. Пока во рту не пересохнет, а окна не задрожат от силы звука.

Вместо этого я не издаю ни звука. Я подавляю это чувство, и оно подкатывает к горлу.

Мимо меня в дом проходят другие люди. Это похоже на бесконечный поток, который затоптал бы меня, если бы я не была туманом. Поэтому я перестаю быть дымкой и направляю всю свою энергию на то, чтобы обрести форму.

Следующий человек, вошедший в дом, знает, что ему здесь не рады. Кровь отливает от его лица, когда он, спотыкаясь, проходит сквозь меня, становясь такого же синего оттенка, как небо перед грозой. Вся радость, которую он испытывал, исчезает с его лица, и прилив сил, который я ощущаю, почти заставляет почувствовать себя человеком.

Вот как я преследую людей.

Я мертва, но не бесполезна. Если эти придурки хотят разгромить мой дом, то так тому и быть. Они тоже законная добыча.

Я прорываюсь сквозь толпу, расталкивая всех на своём пути. Один за другим они отступают, чувствуя моё присутствие. Их шеи вытягиваются, они часто моргают и оглядываются по сторонам, как будто чувствуют дуновение ветра, которого не могут найти. И я нахожу его: первого придурка, который решил, что это хорошая идея — выбросить своё дерьмо на мой газон.

Грязные светлые волосы, в серых глазах ни одной полезной мысли, а на теле красная футболка спортивной команды, которая мне никогда не нравилась.

Я буду звать его Коннор.

Сегодняшний вечер — это шанс, и я была бы дурой, если бы упустила его. Поэтому, когда я врезаюсь в Коннора и его телефон вылетает у него из рук, я делаю так, чтобы он не успел его схватить, и ногой отправляю его в другую комнату, пока он ничего не заподозрил.

Я поднимаю телефон с пола и использую темноту в своих интересах, лавируя между людьми с ним в руке. По лбу стекают капли пота, пока я пытаюсь удержать устройство — оно такое тяжёлое, что может оторвать мне руку к чёртовой матери.

По спине пробегают мурашки, пока я бегу в противоположную часть дома, подальше от вечеринки, людей и громкой, непрекращающейся музыки.

Неважно, какое расстояние я преодолеваю, я всё равно чувствую, как вибрирует фундамент. Слышу их скрипучий смех, пока они поют, танцуют и делают то, чего мне никогда не довелось испытать. Я должна была быть такой, как они. У меня должны были быть друзья, я должна была ходить на вечеринки и улыбаться от уха до уха, когда они обещали мне приятные ночи. Я не должна была торчать в этом разваливающемся доме.

Вместо этого я украла чей-то телефон, заранее обдумав свой план.

Я пока не знаю, что именно я буду с этим делать. Может быть, на «Реддите» есть что-то, что поможет решить мою проблему. Или ведьма с «Этси», которая может стать ответом на мои молитвы.

Но как только я оказываюсь в свободной спальне и разблокирую телефон — к счастью, без пароля, — я пару раз рычу от досады, потому что он выскальзывает из рук. Когда мои пальцы порхают по экрану, я набираю имя своей сестры.

Пресса нашла, что сказать, когда у неё был день рождения. Дальше уже некуда, но я не доверяю ни одному из родителей. Они никогда не упустят возможности возвыситься, даже если для этого придётся использовать труп моей сестры в качестве ступеньки.

Мне нужно знать, сделали ли они это снова — использовали ли они Эллу в качестве рекламного трюка, чтобы ещё на пять минут оказаться в центре внимания, напомнить людям, что они всё ещё здесь, что Элдриты всё ещё обладают властью.

Я замираю, пока загружается экран, представляя всё, что они могли бы сказать. В лучшем случае они ничего не скажут. В худшем? От заголовков, появившихся в верхней части экрана, у меня внутри всё сжимается, а пальцы дрожат, когда я нажимаю на первую ссылку. С каждым прочитанным словом в моих венах разливается раскалённая ярость.

Они действительно дали интервью прессе. Только речь шла не об Элле.

Они обсуждали меня и моё «тревожное» исчезновение; дни, которые они провели, пытаясь связаться со мной.

Ярость бурлит и кипит во мне, пока я едва могу дышать. Какого чёрта они пытались связаться со мной… я что, наркоманка? Простите? Я могу понять, когда меня называют проблемным ребёнком. Сбежавшей из дома? Конечно, именно так они называли меня каждый раз, когда я исчезала в подвале.

Но наркоманкой? Я ни разу ничего не трогала, потому что каждую минуту из четырёх лет после прихода федералов я пыталась спасти Эллу. Даже когда она ушла, я держалась от них подальше.

Они впервые связались со мной с тех пор, как попали в тюрьму. Они разговаривали с Эллой, но не со мной. А теперь они ищут меня, и когда я не отвечаю, они сразу же предполагают, что я в запое?

Они сказали репортёру, что я украла прах Эллы, чтобы они не могли похоронить её вместе с остальными членами семьи, — как будто я какое-то чудовище, способное украсть человеческие останки. Если бы они поговорили с ней, то знали бы, что Элла даже не хотела, чтобы её хоронили в склепе. Она хотела пойти по стопам бабушки.

Они не знают её — они не знают ни меня, ни её.

Я ожидала, что они воспользуются смертью Эллы, чтобы получить чёртово влияние. Но это? Превратить меня в злодея в своей истории, чтобы вызвать жалость у всего мира?

Что я им сделала? Почему я всегда виновата, хотя не сделала ничего плохого? Какие грехи я совершила, чтобы заслужить всё это? Я была всего лишь ребёнком. Я не знала, что делаю не так. Я не знала, как быть такой, как Элла. Почему им всегда было мало меня?

Я провожу пальцами по волосам. Они подали апелляцию. Они… что, если их выпустят? Что, если им предоставят условно-досрочное освобождение? Я не знаю, как всё это работает.

Если они выиграют апелляцию, это может означать, что они получат поместье, верно? Потому что они мои ближайшие родственники. И я останусь здесь с ними.

Крик, который нарастал в моей груди, невозможно было остановить. Он вырывался из моего горла с такой силой, что мог бы вызвать ударные волны и обрушить этот ветхий дом.

Горячие слёзы обжигают мои глаза, и я не могу их остановить.

Энергия внутри меня нарастает, и мне кажется, что она вот-вот поглотит меня изнутри. Я швыряю телефон через всю комнату. Он разбивается вдребезги под аккомпанемент раздражающей музыки, доносящейся из колонок, холод пробирает меня сквозь пальто, затхлый, приторный воздух разъедает мои лёгкие, а этот чёртов телефон — треснувший экран застыл на статье.

Поэтому я кричу, и воплю, и плачу, и хватаюсь за любой предмет, который имеет несчастье находиться рядом со мной. Я выпускаю на волю все проглоченные возражения, все нарушенные обещания, каждый раз, когда в моём сердце появлялась новая трещина.

Мир уже решил, что со мной будут проблемы. Так что, возможно, так оно и есть.

Эта… человечишка не оставляет меня в покое.

Она сидит рядом со мной, пока я считаю до тысячи, и чем дольше я не вижу Сэйбл, тем больше схожу с ума из-за этой девчонки. Остановка. Разговоры. Это чудо, что я не свернул ей шею. Чёрт бы побрал эту сучку, пусть тоже застрянет здесь.

Сэйбл ушла не так давно, но у меня не было никакого желания следовать за ней. А теперь мне неловко, потому что она оставила меня здесь с этими идиотами, и я не видел её дольше, чем мне хотелось бы, а ещё потому, что эта человеческая муха только что положила руку мне на колено. Я резко перевожу взгляд на её лицо и вижу, что она ухмыляется.

Технически я мог бы убить её на глазах у всех этих свидетелей, и никто бы ничего не сделал, потому что я уже мёртв и всё такое.

— Кто сказал, что ты можешь меня трогать? — я прищуриваюсь. В моём голосе звучит угроза. — Повтори это ещё раз, и будут последствия.

Улыбка исчезает с её лица, а рука отдёргивается так быстро, что я удивляюсь, как она не вывихнула себе запястье.

Хорошо. По крайней мере, она не дура.

А где, чёрт возьми, Сэйбл?

В поле моего зрения появляется какое-то приспособление. Люди позируют, ухмыляясь, и я в замешательстве хмурюсь, прежде чем вспыхивает ещё одна вспышка. Все толпятся вокруг девушки и смотрят на что-то.

— На этой фотографии у меня странное выражение лица.

— У меня тоже.

— Эвелин, у тебя глаза закрыты.

— Ещё!

Следующие десять минут я пытаюсь выяснить, что, чёрт возьми, происходит. Парень, который немного напоминает мне Тони, так пьян, что даже не замечает, как по-разному мы одеты. Все они одеты в то, что я видел на Тони и некоторых душах, которых пытал, но даже у них открыто больше кожи, чем я привык видеть.

— Как тебя зовут, милашка?

Я оборачиваюсь и вижу, как на меня смотрит темноволосая девушка, хлопая своими покрасневшими глазами. Она либо плакала, либо слишком пьяна, чтобы нормально видеть.

— Джон, — вру я.

Она мычит. — Хорошее имя. Я могла бы наделать много шума с его помощью.

Кто-нибудь, верните меня в Ад.

Нет, это Ад.

Девушка выжидающе смотрит на меня. Я приподнимаю бровь.

— Ты ждёшь приглашения пососать мой член или чего-то в этом роде? — Не то чтобы она когда-нибудь его получила.

Она облизывает губы. — Может быть.

— Не получится, — строго отвечаю я, отводя взгляд, чтобы она поняла, что это конец.

Проходит три секунды, прежде чем она фыркает и уходит.

Я узнал, что фотографии можно делать с помощью маленькой коробочки с экраном, и, похоже, они есть у всех. Я слышал, как один парень спросил у кого-то, где его телефон, а потом взял с подоконника ещё одну маленькую коробочку.

Странно. Странные существа.

В другой коробке играет музыка — одного этого нечестивого шума достаточно, чтобы у меня лопнули барабанные перепонки, не говоря уже об их бесконечной болтовне на сленге, которого я никогда раньше не слышал.

По комнате разносится девичий голос. Кто-то кричит, как сильно ему нравится эта песня. Меня раздражают эти слова. Если я ещё раз услышу, как кто-то кричит «может, позвонишь мне», мне, возможно, придётся сжечь всё это здание, чтобы спасти свои барабанные перепонки.

Я чувствую себя старым.

Я так и не спросил у Сэйбл, какой сейчас год. В аду время течёт совсем по-другому, и это невозможно определить. Здесь могло пройти сто лет. Или больше. И если это так, то мой брат уже мёртв.

От этой мысли моё сердце сжимается в кулак.

Я успокоюсь только тогда, когда он проживёт долгую и счастливую жизнь и не будет искать меня. Если бы эти ублюдки не ударили меня ножом и не обрекли на вечные муки, я бы тоже мог стать частью этой счастливой жизни.

Но ему пришлось бы самому о себе заботиться, если бы его не взяла к себе одна из других семей — обещание, данное моей матери, было бы нарушено.

Что, если из-за наложенного на меня проклятия он забыл обо мне? Что, если всё моё существование было стёрто? Что, если эти люди пришли за ним?

Как только я узнаю о своём брате, я найду и убью всех до единого членов семьи тех придурков, которые отправили меня в ад. Всю их грёбаную родословную. Я не буду наводить порядок, это будет грязно и болезненно — долгий, затяжной процесс агонии и чертовой запёкшейся крови. Интересно, буду ли я проклинать их тоже.

Знали ли они, что делали, когда пырнули меня ножом и подписали мой пожизненный тюремный срок?

Я делаю глоток и смотрю в стену.

Сэйбл уже давно ушла. У меня волосы встают дыбом, когда я представляю, как она развлекается с каким-то чёртовым человеком где-то в этом поместье. Поддавшись порыву, я вскакиваю на ноги, не обращая внимания на взгляды, которыми меня одаривают, и комментарии по поводу моей одежды, и отправляюсь на поиски Сэйбл.

Что, если кто-то ещё увидит её — или, что ещё хуже, прикоснётся к ней? Если кто-то до неё дотронется, я переломаю ему все пальцы и сверну шею. Тидус любит грызть кости — он чует их запах за много миль. Для него это как Рождество, и, может быть, он даст мне передышку хотя бы на несколько недель.

Комната, в которую она меня привела, пуста, но запах смерти и демонических останков всё ещё ощущается. Я смотрю на то место, где она испустила последний вздох, и мои ноздри раздуваются от неприятного чувства, которое я испытываю. Я не могу понять, что это — возможно, сожаление? Раскаяние?

Она — причина, по которой я здесь, и я не должен чувствовать себя чертовски плохо.

Где, чёрт возьми, эта девушка? Стоит ли мне попытаться покинуть территорию? Я неизбежно найду её там. Думаю, отчасти мне скучно и хочется пошарить по особняку — может быть, я застану её за тем, как она ласкает себя, как делала это со мной.

Да. Хорошая идея. Это будет справедливо после того, как она хорошенько рассмотрела меня в такой компрометирующей позе.

Не то чтобы я остановился.

И не то чтобы она отвела взгляд.

Я выхожу из комнаты и проверяю остальные крылья, но там никого нет. Дойдя до самого дальнего коридора, где люди напиваются до беспамятства, я замираю, услышав какой-то грохот. Почувствовав её присутствие, я иду на звук и врываюсь в комнату, появляясь рядом с ней как раз в тот момент, когда она разбивает кулаком зеркало, и осколки разлетаются по полу.

— Что, блять, ты здесь делаешь?

Сэйбл оборачивается и смотрит на меня широко раскрытыми красными глазами. Меня охватывает тревожное чувство. Она чем-то расстроена, и я не хочу, чтобы причиной этого был я.

— Убирайся к чёртовой матери!

Я пригибаюсь, чтобы осколки разбитого зеркала не попали в меня, а затем отшатываюсь, когда она бросается на меня, размахивая окровавленным кулаком перед моим лицом. Схватив её за запястье, я прижимаю её к стене и прижимаю обе её руки к бокам.

— Успокойся.

Она плачет. Всё ещё плачет. Её глаза покраснели, щёки мокрые. Я хочу вытереть ей слёзы, но знаю, что, если я прикоснусь к ней, будет только хуже. Всё вокруг разрушено. Повсюду стекло. Рядом с одним из тех телефонов, что были у людей, лежит разбитая лампа, а экран телефона разбит вдребезги. Даже стул разлетелся на куски. Я знал, что она склонна к насилию, учитывая все те случаи, когда она нападала на меня, но что, чёрт возьми, произошло сейчас?

Уклоняясь от удара коленом по яйцам, я прижимаюсь к ней всем телом, чтобы она не причинила себе боль.

— Прекрати.

— Почему ты должен был убить меня? Почему? — кричит она, выплевывая каждый слог, а по её щекам текут слёзы.

Я молчу, видя боль в её голосе и глазах.

Я хмурюсь. — Ты поэтому злишься? Мы уже это обсуждали.

Она пытается оттолкнуть меня, но у неё не получается.

— Моя сестра мертва, придурок. И теперь я тоже мертва. Из-за тебя. Ты, чёрт возьми, причина того, что я такая. Во всём виноват ты!

Судя по тому, как громко она плачет и кричит, я не удивлюсь, если её услышит кто-то из людей.

Вопреки своей природе я обнимаю её достаточно крепко, чтобы она не вырвалась. Я кладу подбородок ей на голову и позволяю ей кричать, вопить и пытаться меня поцарапать. Она говорит, что ненавидит меня, что я чудовище. Из-за меня она в ловушке. Из-за меня она не смогла призвать свою сестру. Она расслабляется в моих объятиях, когда ни одна из её попыток не увенчалась успехом.

— Успокойся, — говорю я, на этот раз мягче. — Дыши.

Она снова пинается, и я сжимаю её крепче, но моя хватка ослабевает, когда она бьёт меня лбом в нос и откидывает назад.

Ебать.

Это было одновременно и раздражающе, и возбуждающе.

— Я потеряла сестру, — плачет она, вытирая щёки. — Она умерла, и всё, чего я хотела, — это поговорить с ней в последний раз, а ты отнял у меня эту возможность.

— Кажется, я тоже потерял брата, — тихо говорю я, почти шёпотом, и на мгновение мне кажется, что она меня не слышит.

Она перестаёт сопротивляться и тяжело дышит, глядя на меня блестящими карими глазами. Между её бровями появляется морщинка. Тишина затягивается, словно она обдумывает моё признание.

Губы Сэйбл дрожат, она открывает и закрывает рот, не находя слов.

— Что ты имеешь в виду? — наконец шепчет она.

— Когда меня убили и отправили в ад, мой брат остался один. Ему не о ком было заботиться. Моя мама умерла, и я стал его опекуном. И я… — Я замолкаю и сжимаю переносицу. — Я не знаю, что с ним случилось.

Она перестаёт плакать, но всё ещё тяжело дышит, а её глаза покраснели и опухли.

— Ты тоже потерял близкого человека.

— Да. Как я тебе и сказал, я украл то, что мне не принадлежало. Но если бы я этого не сделал, то потерял бы всё. Крышу над головой моего брата, еду в его желудке. Всё. Я бы всё это потерял.

— Почему ты не обратился в приют для бездомных или продовольственный банк?

Я наклоняю голову. — Боюсь, мы, возможно, из разных времён. Я родился не у богатых родителей.

— Это не меняет того, что мои родители — ужасные люди. — Она переносит вес с ноги на ногу. — А твои?

Моё плечо поднимается. — Оба мёртвы.

Она кивает. — Повезло.

Какого хрена это повезло? Какое детство должно быть у этой девчонки, чтобы она считала, что потерять родителей — это хорошо

— Я знаю, что тебя поднимет настроение.

Я беру её за руку, и она не сопротивляется, когда я тяну её из разгромленной комнаты в коридор, к парадной лестнице, чтобы понаблюдать за людьми.

После споров о том, стоит ли связываться с людьми, она сдаётся. Я прячусь за колонной, а Сэйбл подставляет кому-то подножку, и тот падает лицом вниз и в замешательстве оглядывается по сторонам. Затем она дёргает кого-то за ухо, вытаскивает руку парня из штанов девушки и ухмыляется мне, ставя стакан на стол, отчего все оглядываются по сторонам и удивляются, почему стакан парит в воздухе.

Почему я улыбаюсь в ответ?

Идиоты, которые решили, что устроить здесь вечеринку — хорошая идея, все пьяны и танцуют, а я смотрю на группу парней, которые сыплют на стол белый порошок и разравнивают его куском пластика.

Сэйбл подходит ко мне. Смотрит. Поднимает на меня взгляд.

— Кокаин, — говорит она, видя моё замешательство. — Это наркотик. Они его нюхают.

Я не дурак — Тони много рассказывал мне о наркотиках и о том, как сильно они повлияли на жизнь многих людей. При жизни он был наркоманом. Когда я был человеком, у меня не было денег, чтобы напиваться и принимать наркотики. Я с трудом мог заставить брата есть.

Я замечаю парня, который разговаривает с девушкой, пытавшейся флиртовать со мной. Я помню, что он был первым, кто вошёл в дом, не обращая внимания на крики Сэйбл. Теперь, с ловкостью новорождённого жеребёнка, он бросает белое вещество в чашку девушки, как только она отворачивается.

— Ты это видишь? — спрашиваю я её, и Сэйбл кивает.

Мы наблюдаем за ними, и я не успеваю вмешаться, прежде чем девушка осушает стакан одним глотком.

— Ненавижу таких, как он, — говорит она. — Ебаный Коннор.

Коннор? Она его знает?

Сэйбл ахает, когда видит, как со стены падает рамка для фотографий и группа парней начинает перебрасывать её друг другу, скандируя имя, которое, как мне кажется, я должен знать.

Она закатывает глаза. — Идиоты.

Мы переводим взгляд на лестницу — парень, который подсыпал порошок в стакан пьяной девушки, ведёт её вверх по ступенькам. Она уже шатается, значит, то, что он ей дал, подействовало быстро.

Сэйбл роняет стакан и направляется к ним. Я с благоговением наблюдаю, как она делает два шага, останавливается перед этим придурком и толкает его так сильно, что он не успевает ухватиться за перила на спуске. Он ударяется головой о каждую ступеньку, пока не приземляется на пол.

Сэйбл вытирает руки.

— В моём доме так не делают.

Я снова улыбаюсь и понимаю, что она улыбается мне в ответ, и мне это нравится. Глаза Сэйбл завораживают, её тело идеально, а от вида её волос мне хочется провести по ним пальцами. Она — воплощение красоты, в каком-то извращённом смысле, ведь это я её убил.

Она подходит ближе, на её лице всё та же улыбка, а до меня доносится смешок.

Но потом я вспоминаю, в каком я положении, улыбка исчезает с моего лица, и я отворачиваюсь от неё, чтобы налить себе неразбавленного напитка.

Я никогда не понимала фильмы, где призраки, обитающие в домах с привидениями, нападают на любого, кто заходит на их территорию. Теперь я понимаю. Это чертовски освобождает. Я бы терроризировала всю страну, если бы могла.

Это не только меняет привычный ход вещей и избавляет от скуки, но и позволяет выпустить пар, как ничто другое. Ведь неудивительно, что эти духи были в ярости. Эти живые придурки могут приходить и уходить, когда им вздумается, и они устраивают беспорядок в моём доме. В моих владениях.

Как они смеют выставлять напоказ своё грёбаное счастье передо мной?

Я снова как ребёнок, который капризничает и устраивает шум, только на этот раз без каких-либо последствий, и я делаю это не ради внимания.

Да поможет Бог каждому живому существу под этой крышей.

Я выхватываю у людей из рук напитки и с нескрываемым удовлетворением наблюдаю, как жидкость брызжет им в лица и пропитывает куртки. Я школьная хулиганка, сеющая хаос, потому что ненавижу себя и свою собственную жизнь, и прямо сейчас, когда у меня в горле першит от криков, а лёгкие становятся хрупкими от рыданий, я хочу быть ещё хуже.

Намного хуже.

Мои родители всегда были монстрами в своём роде, в то время как я всегда была загнана в угол. Думаю, моя тюрьма стала больше, но мне только что дали свежее мясо, и было бы грешно не впиться в него зубами и не разорвать.

Я забираю выпивку у очередного придурка, потом ещё у одного, и на моём лице расплывается улыбка — то ли от возбуждения, то ли от радости, то ли потому, что я освобождаюсь от своих запретов. Гнев всегда был неотъемлемой частью моего ДНК, но на этот раз это не тот зверь, что бурлит внутри меня, и не то присутствие, которое пытается взять надо мной верх. Мы идём рука об руку, без поводка.

В зале полно людей, которые кивают в такт музыке, танцуют в кругу и делают другие вещи, от которых каждый в моей родословной перевернулся бы в гробу. При жизни я видела такие вечеринки только по телевизору. У меня не было друзей, с которыми я могла бы пойти на такое, да и времени тоже не было. Похоже, я увидела это только после смерти.

В этом есть вспышка зависти, и я хватаюсь за эту горечь, пока не начинаю ощущать её на задней стенке горла — словно это мой собственный наркотик. Я толкаю людей, краду телефоны и украшения и прячу их по всему особняку — я жуткая угроза, кошмар, идущий по пути разрушения.

И всё это время в доме, полном людей, меня видит только один человек. Я чувствую на себе взгляд Линкса, пока пробираюсь сквозь толпу. Что-то в том, что я знаю, что он обращает на меня внимание, придаёт мне смелости, как будто подо мной есть страховочная сетка, которой на самом деле, скорее всего, нет.

Он мог бы убить меня, но в последнее время он ведёт себя как мой ангел-хранитель: присматривает за мной в присутствии Тони и Тидуса, помогает мне похоронить тело, удерживает меня от срыва.

Думаю, я не осознавала, что мне нужно было получить разрешение полностью раскрепоститься.

Краем глаза я вижу Линкса, и мне уже не в первый раз хочется узнать, о чём он думает. Кажется, что он ненавидит каждое мгновение, которое проводит, глядя на меня; что он в любую секунду может сжечь поместье дотла, но всё же он не отворачивается. Тонкая морщинка между его бровями разгладилась, и он продолжает медленно приближаться к той части дома, где я нахожусь.

Это ещё одно «впервые». Я чувствую на себе внимание, которое не кажется таким уж враждебным.

Я останавливаюсь в фойе, когда в открытую входную дверь вваливается ещё одна группа людей, и я уже готова захлопнуть её и запереть всех внутри, но моё внимание приковывает одна из девушек.

У нас с ней одинаковая причёска, но волосы разного цвета. При свете я вижу, что прядь на её макушке ярко-розовая, контрастирующая с морозно-светлым цветом волос. Её волосы короткие, подстрижены у подбородка, а мои достают до пупка.

У меня щемит в груди, когда я смотрю на неё. С самого детства Элла была помешана на волосах. Она использовала меня как подопытного кролика, и никто, кроме неё, никогда не трогал и не красил мои волосы. За год до своей смерти она увидела в интернете фотографию человека с чёрными как смоль волосами и белой чёлкой. Поэтому она обесцветила и затонировала мои волосы и делала это каждый месяц, пока не перестала просыпаться.

Забота о себе никогда не была для меня приоритетом, и после того, как она ушла, это точно не входило в список моих дел — за исключением одного пункта. Поддержание этой белой пряди в волосах.

Когда я вижу, как в дверь входит девушка, похожая на героиню из подборки Эллы, внутренний голос подсказывает мне, что я могу быть кем-то большим, чем я есть. Сбросить полосатый свитер, в котором я похоронила себя, и стать другой версией себя — хотя бы на сегодня.

Вписаться в коллектив и стать чем-то большим.

Когда я проснусь завтра, родители всё так же будут считать меня злодейкой, и всё так же будет плохо, но, как я уже сказала, здесь есть свежее мясо, и я могу быть настолько жестокой, насколько захочу.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на том, чтобы подчинить себе окружающее пространство. Чтобы прикоснуться к предметам, требуется больше усилий, чем для того, чтобы принять твёрдую форму, но ощущения при этом другие. Например, я сосредотачиваюсь на клочках дыма, плывущих по коже, и представляю, как в мои поры попадают крошечные частицы пепла и сажи. Только это не вызывает отвращения или дискомфорта.

По моей спине пробегают вибрации, а кожа словно нагревается от усилий, которые я прилагаю, чтобы воплотить своё воображение в жизнь.

Я открываю глаза, смотрю на себя и с облегчением вздыхаю. Я никогда раньше не вносила таких радикальных изменений. До сегодняшнего вечера я меняла что-то по чуть-чуть, например, надевала терморубашку под свитер или подкладывала под джинсы флисовую подкладку.

Мои пальцы скользят по прозрачному белому платью, которое облегает мою фигуру и распахивается посередине бедра. Оно такое же настоящее и плотное, как моя собственная кожа. Прохладный ночной воздух ласкает мою грудь и ложбинку между грудей, не прикрытую тканью. Холод не так сильно ощущается сквозь порванные колготки, которые служат лишь тонкой защитой от непогоды.

Я накидываю на плечи шаль из той же фактурной ткани, что и платье, и раздумываю, не превратить ли её в жакет — в нём мне так же холодно, как и без него.

Глядя на себя, а затем на людей, которые толпятся и танцуют вокруг, я почти чувствую себя… человеком. Уверенной.

Когда я в последний раз чувствовала себя красивой? Мы с Эллой и Меган время от времени наряжались, чтобы сходить куда-нибудь поужинать, но такие моменты были редкими. Я всегда работала, а когда не работала, то предпочитала тратить деньги на то, чтобы Элла была счастлива, а не на себя.

И посмотрите, к чему это привело. Она мертва, и это моя вина.

Откуда, чёрт возьми, у меня взялась наглость думать, что я заслуживаю уверенности в себе? Я могу обманывать себя, думая, что чувствую себя красивой, но я знаю, что это не так. Это Элла. Она была прекрасна.

Я снова поднимаю взгляд на девушку с такими же волосами, которая сейчас идёт в гостиную с бутылкой вина в руках, и, хотя я знаю, что меня никто не видит, от смущения у меня мурашки по коже.

Это была ошибкой. Мне нужно было продолжать терроризировать людей. Красота предназначена для Эллы и мамы.

Боже, я чувствую себя такой идиоткой.

Внезапный поток обжигающего жара обрушивается на меня. Я поворачиваю голову в сторону источника и вижу демона, стоящего всего в метре от меня. Но он не смотрит мне в глаза — вместо этого его взгляд скользит по моему телу, пожирая каждый сантиметр, как будто больше всего на свете он ненавидит материал, покрывающий мою кожу.

А может, дело во мне и в той сказке, в которой я живу, потому что, когда наши взгляды наконец встречаются, в глазах Линкса вспыхивает ярость, и все мои сомнения по поводу того, что на мне надето, исчезают, сменяясь чистой злобой.

— В чём твоя проблема? — рычу я. Каждый раз, когда я думаю, что у нас может получиться, он вытворяет что-то подобное, и я возвращаюсь в реальность.

Он хмурится, как будто ответ очевиден.

— В тебе. Ты, кажется, всегда была частью моих ебаных проблем.

— Из-за чего? Из-за того, что я сменила свою чёртову одежду? Из-за того, что я издеваюсь над этими людьми? Чья это была идея превратить это поместье в плохой фильм ужасов? Чёрт, я же не втягиваю тебя во всё, что делаю.

— Тогда можешь держаться от меня подальше, а не ходить за мной по пятам, как потерянная собака, — я бросаю на него убийственный взгляд.

— Я не хочу разгребать твой бардак, — он машет рукой в сторону стены, в штукатурке которой зияет дыра размером с голову.

Да, ладно. Это моя вина, но он же не пытался меня остановить.

На этот раз Линкс осматривает меня с ног до головы с отвращением.

— Что на тебе надето?

— Одежда. А что? Как я выгляжу? — я хотела, чтобы в голосе прозвучал сарказм, что-то вроде «ну а как, по-твоему?», но прежняя неловкость никуда не делась, и теперь жалею, что вообще с ним заговорила.

— Как дерьмо.

У меня внутри всё сжимается, и на мгновение я говорю себе, что он прав и с чего я взяла, что могу выглядеть как-то иначе, а не ужасно? А потом словно что-то переключается, и мне становится всё равно.

Я уже давно не беспокоилась о том, что люди думают о моей внешности. Это не изменится только потому, что я умерла.

Я пожимаю плечами, накидываю шаль ему на плечо, одёргиваю платье и поправляю грудь, чтобы она сидела ровно, хотя никто этого не видит, а моё мёртвое тело реагирует на холод, соски прижимаются к тонкой ткани. Линкс ещё пожалеет, если решил, что я позволю ему заставить меня чувствовать себя плохо.

Вена у него на лбу пульсирует, когда я показываю ему средний палец и разворачиваюсь, чтобы последовать за людьми в гостиную. Я чувствую, как по спине пробегает дрожь от разочарования, когда я прохожу сквозь человека, а другой чуть не врезается в меня плечом. Я на грани второго срыва.

Потому что я солгала.

Мне не всё равно.

Мне не всё равно, что я мертва и что я такой же незначительный человек, как и та девушка, которая была настолько глупа, что вернулась сюда.

Мои мышцы напрягаются, когда я сосредотачиваюсь на том, чтобы принять форму и пройти сквозь следующего человека. Когда я вижу, как они спотыкаются, мне на мгновение становится легче. То же самое происходит со следующим человеком, и с тем, кто идёт за ним, и ничего не меняется, пока я не срываюсь в истерику, не начинаю швыряться вещами, не устраиваю беспорядок и не злюсь на людей так же сильно, как они злятся на меня.

Я покачиваю головой в такт музыке, позволяя своему телу двигаться в ритме и под смену мелодий, пока хаос не превращается в танец. Я двигаюсь в такт музыке, пробираюсь сквозь толпу, кружусь, верчусь и толкаюсь, как будто все вокруг только этим и занимаются. И всё это время я чувствую на себе обжигающий взгляд, который следует за мной из комнаты в комнату. На этот раз я усвоила урок. Я не осмеливаюсь подойти к нему. Я продолжаю двигаться, осмелевшая от чистой злобы, и нарочито покачиваю бёдрами.

Демон может говорить что угодно, но он не может игнорировать тот факт, что я его возбуждаю. Возможно, это не мой выбор, но факт остаётся фактом. И один взгляд на то, как дёргается мышца на его щеке, как напряжённо сжаты его челюсти и как натягивается ткань на его брюках, говорит мне, что этот факт не изменился.

Я делаю вид, что не замечаю боли в его глазах, но цепляюсь за неё, как за живую, дышащую нить, связывающую меня с реальностью. Это подпитывает меня и превращает в вредителя, которым я всегда должна была быть, в то время как Линкс дуется в углу с таким видом, будто кто-то только что проклял весь его род.

Краем глаза я замечаю мужчину, который направляется к демону, и у меня внутри всё переворачивается. Это Митчелл. Что… что он здесь делает? Я не видела его много лет. Наверное, со времён выпускного в старшей школе?

Мы какое-то время встречались. Это было не так уж серьёзно — по крайней мере, не для меня. Он был слишком любвеобильным, и я не могла заставить его провести остаток жизни с кем-то, у кого столько же забот, как у меня. Нам было всего по четырнадцать, так что это не имело особого значения.

Митчелл связался со мной после того, как у моих родителей всё пошло наперекосяк, и снова, когда Элле стало хуже, предлагая помочь или поддержать меня любым возможным способом. Но я думала, что он переехал на другой конец страны. Что он здесь делает? У меня сжимается сердце, когда я вижу, как он приближается к демону, нахмурив брови в беспокойстве за убийцу.

Затем меня охватывает паника.

Линкс съест Митчелла на завтрак и ещё оставит место для десерта.

Я подбегаю к ним, готовая при необходимости ударить демона в горло. Я скорее умру, чем позволю такому невинному человеку, как мой бывший, ввязаться в это дерьмо с Сатаной-младшим.

Взгляд этого придурка перескакивает с меня на человека, и, клянусь, температура падает, когда я слышу, как Митчелл спрашивает:

— Ты в порядке, чувак?

Смертоносный взгляд Линкса устремляется на меня, и мне кажется, что он видит все мои воспоминания о Митчелле. Все эти пошлые подростковые поцелуи, прикосновения, улыбки.

Между мной и моим демоном что-то есть, это ясно, но ни один из нас не признается в этом. Сейчас точно не время.

Его челюсть напрягается. У меня перехватывает дыхание.

Я вижу искру ревности в его глазах, и мне кажется, что мне это… нравится.

Затем я с ужасом наблюдаю, как Линкс бросается вперёд и хватает Митчелла за горло. Я кричу и бросаюсь вперёд, чтобы оттолкнуть Линкса, становясь жалким барьером между двумя мужчинами.

Гости вечеринки останавливаются, чтобы посмотреть на происходящее. Пара парней помогают Митчеллу подняться на ноги, но остальные достаточно умны, чтобы держаться на расстоянии от существа, которое излучает в комнату горячую энергию. Только он не замечает никого, кроме меня.

Его кулаки дрожат, когда он смотрит на меня взглядом, полным чистой ярости, способной соперничать с солнечным жаром.

Кто-то толкает его. Он не сдвинется с места. Другие кричат на него. Я ничего не слышу. Он тоже. Между нами только белый шум и потрескивание статического электричества. Он их не видит.

Только меня.

Это пугает меня больше, чем когда часть тела Митчелла проходит сквозь меня и транс рассеивается. Мы наконец отводим взгляды друг от друга, и он пытается обойти меня, а в его глазах горит ярость самого Дьявола.

Я преграждаю ему путь, кладу обе руки на грудь Линкса, чтобы вывести его из этого состояния.

— Что с тобой, чёрт возьми, не так? Прекрати.

Сильные пальцы вплетаются в мои волосы и оттягивают мою голову назад, так что я смотрю на него снизу вверх. По моей спине пробегает электрический разряд, когда его глаза вспыхивают красным. Все мысли о нашей аудитории и о том, что они могут увидеть, учитывая, что я невидима, вылетают у меня из головы, когда он сокращает расстояние между нами, и наши губы оказываются всего в паре сантиметров друг от друга. Его горячее дыхание обжигает мою кожу, и от нарастающего напряжения у меня сводит живот.

Моё дыхание замирает, когда я опускаю взгляд на его губы и вижу, как он хрипло произносит:

— Это твоя вина. Либо ты, либо он.

По моей коже бегут мурашки. Я остро ощущаю каждую открытую часть своего тела и то, как его тяжёлое дыхание согревает мою грудь.

— Ч-что?

— Ты прекрасно меня расслышала, — он убирает руку с моих волос, но не отходит. — Беги, иначе сегодня ночью умрёт кто-то ещё.

Я отступаю, не обращая внимания ни на что вокруг: на парней, кричащих на Линкса, на громкую музыку, на любопытные перешёптывания людей, которые смотрят в нашу сторону. Я бы не обратила на них внимания, даже если бы захотела. Моё несуществующее сердце бешено колотится в груди, и все возражения и гневные слова исчезают из моей головы.

Всё, что я вижу, — это голодные глаза Линкса, которые то становятся синими, то краснеют, и мучительное желание, нарастающее где-то внизу живота.

И я делаю это. Я даю хищнику то, чего он хочет.

Я убегаю.

Блять.

Сэйбл выбегает из комнаты, и её волосы развеваются за спиной. Кровь бурлит в моих венах, умоляя броситься за ней, появиться рядом и взять её прямо здесь, наплевав на то, что кто-то из этих людей увидит. Я заявлю на неё свои права — прикоснусь к ней, и я, чёрт возьми, выпотрошу каждого.

Тот факт, что она расхаживает по дому в таком виде, пытаясь привлечь чьё-то внимание, выводит меня из себя. У неё не было причин хотеть их внимания. Не похоже, что кто-то из них мог её увидеть, не говоря уже о том, чтобы спасти.

Меня гложет раздражение. Подайте на меня в суд, если я схожу с ума от ревности. Я вот-вот взорвусь, и никто из этих идиотов не заслуживает того, чтобы его обезглавили. Но если это случится, значит, так тому и быть.

Я понял в ту же секунду, как её взгляд упал на этого человека, что между ними что-то было. Скорее всего, это история. У них обоих есть прошлое.

Мне это не понравилось. И до сих пор не нравится.

Моя маленькая призрачная девочка когда-то принадлежала другому, и хотя она сводит меня с ума, её душа принадлежит мне. И только мне. Я убил её, и мне стало ясно, что она считает: это всё ещё даёт ей право трахаться с кем угодно, лишь бы не со мной.

Теперь мне нужно обозначить свои права.

Что ж, призрачная девочка, когда я тебя поймаю — ты моя. Смерть никогда и не собиралась спасать тебя от меня. Ты привязана ко мне навечно, и я сделаю так, чтобы каждое мгновение того стоило.

Я позволил ей бежать всего двадцать секунд — она сама хотела, чтобы это произошло, так что я не буду больше ждать.

Я оглядываю комнату, поворачиваю голову в сторону, а затем материализуюсь у главного входа. Если я попытаюсь переместиться далеко, то оставлю после себя слишком много следов. А последнее, чего бы мне хотелось, — это чтобы появился Тор’От и заблокировал мне путь.

Девушка испуганно вздыхает при виде моего внезапного появления, но парень, с которым она пришла, хватает её за грудь, возвращая внимание к себе.

Я закрываю глаза и делаю вдох, пытаясь почувствовать её, уловить её присутствие, чёрт возьми, учуять её запах где-то рядом. Но, не уловив ничего, я оказываюсь в столовой, затем — в туннеле под домом, а потом — в ванной на втором этаже. Стиснув зубы, я распахиваю дверь в коридор, в котором находятся спальни западного крыла.

Сэйбл возится со мной всю ночь, а теперь решила, что хорошая идея — побегать? Когда она знает, что это со мной делает? Моему члену такие дразнилки совсем не по душе. Стоило мне увидеть её в этом чёртовом маленьком наряде — и я пропал: она зарывается мне под кожу, заставляя хотеть сорвать с неё каждый клочок ткани и сожрать её целиком.

Коридор сужается, пока моё тело трансформируется с каждым медленным и осторожным шагом — раньше переход из демонической формы в человеческую был болезненным, но теперь я делаю это без колебаний. Моя человеческая кожа трескается, а волосы становятся ещё темнее.

Неторопливо я следую за запахом, который становится всё сильнее. Моя мёртвая девочка где-то рядом. Она прячется в одной из этих комнат, пока у меня на лбу вырастают кроваво-красные рога. Клыки пронзают мои десна, а мой шипастый хвост хлещет из стороны в сторону, сбивая со стены фоторамку, которая разбивается об пол.

Когда я впервые превратился в демона, мне было больно, как будто я медленно умирал. Но охранники заставляли меня делать это снова и снова, пока мне не перестало казаться, что я горю. Моя кожа толще — лезвие с трудом проходит через один слой, а ногти заострены, как меч. Идеально подходит для тех случаев, когда Тидус хочет подраться со мной, когда у него плохой день.

Кончики моих ногтей скользят по стене, разрывая ужасные обои, пульс бешено колотится на шее, когда я останавливаюсь у последней двери слева.

Я сглатываю, слыша её тяжёлое дыхание за деревянной дверью, и понимаю, что она прикрывает рот, пытаясь скрыть каждый выдох, который всё-таки срывается с тех губ, что однажды почти наверняка окажутся вокруг моего члена.

Если не сейчас.

Это ещё не конец. Я не насытился — не насытился возбуждением от того, как она кричит и бежит, спасая свою жизнь. К чёрту Тор’Ота — одно последнее движение не призовёт никого из них, чтобы утащить меня в Ад.

Я телепортируюсь сквозь дверь и оказываюсь у неё за спиной. Она замирает, и, чёрт возьми, как же мне хочется схватить её за горло и заставить опуститься на колени. Она, скорее всего, умерла бы снова, если бы попыталась проглотить каждый дюйм моего демонического члена, но, зная её так, как я её знаю, уверен — она бы попробовала заглотить всё целиком просто назло моему эго. И от этого я злюсь ещё сильнее.

Сэйбл хочет, чтобы я её преследовал.

И я буду.

Я заставлю её умолять меня трахнуть её тоже. Признать, что, несмотря на всю нашу ненависть друг к другу, нам нужно выбить это из головы и сосредоточиться на том, как снять проклятие, удерживающее нас здесь.

— Почему ты снова не бежишь, маленькая мёртвая девочка?

Эти слова звучат не мягко и не по-человечески. Нет. Я возвышаюсь над ней, мой голос становится глубже, гулко раскатывается по комнате и вибрирует в перекрытиях. Её дыхание учащается, возбуждение сочится из неё и достигает моего носа.

Она пахнет божественно.

Затягивающе.

Вкусно.

Я вдыхаю этот запах, и мой член дёргается.

Сэйбл медленно оглядывается через плечо, её взгляд скользит вверх, пока не встречается с моим, и тут её глаза расширяются. Вздох, срывающийся с её губ, делает меня твёрдым, как проклятый камень; зрачки расширяются — и от страха, и от возбуждения.

Даже когда она напугана, она чертовски горячая.

Отступая от меня, она позволяет взгляду опуститься к моему торсу — который тоже стал больше, — к талии, ниже, к ногам, и снова подняться к лицу. Она заинтригована? Напугана? Считает ли она меня уродливым в таком виде?

Судя по тому, как учащается её дыхание и как её сущность пропитывает трусики, я сильно сомневаюсь, что дело в последнем.

Она всё ещё хочет меня.

Хорошо.

Иначе было бы неловко, если бы она всерьёз боялась, что я собираюсь съесть её на ужин — и не ради удовольствия.

Она сглатывает, и я делаю шаг вперёд, заставляя её отступить.

Слова покидают её.

Но ей и не нужно ничего говорить — я чувствую всё, что она чувствует.

Испугана, но заинтригована. Напугана, но желание потянуться вверх и коснуться рога слишком сильное — я вижу это по тому, как она на них смотрит. Я бы позволил ей, если бы она попробовала. Скорее всего, я бы кончил за считанные секунды.

Моя рука поднимается, и её глаза расширяются ещё больше, когда мой коготь скользит по боку её шеи, царапая бешено бьющийся пульс. Груди поднимаются с каждым рваным вдохом, и мне требуется больше силы, чем я считал возможным, чтобы не разорвать её платье и не посмотреть, как они будут выглядеть в моих руках.

— Беги, или я разорву твоего парнишку на куски и позволю Тидусу развлечься с тем, что останется.

— Он мне не парень, — её голос едва слышен.

— Отлично. Потому что я не делюсь, Сэйбл.

Эти слова шокируют меня так же сильно, как и её.

— Делишься? — её губы приоткрываются.

Я смотрю на них, гадая, какой у них вкус.

Желание есть. Поцеловать её. Наклониться и зажать её нижнюю губу между клыками, посасывая. Я не люблю поцелуи. Это слишком романтично и слишком лично. Мне это не нравилось, когда я был человеком, и я отказывался от этого в Аду. Так почему же эта девушка заставляет меня хотеть почувствовать её язык на своём и слышать, как она задыхается мне в рот, пока я трахаю из неё остатки жизни?

Это длится не больше двух секунд, прежде чем она разворачивается и вылетает из комнаты, унося с собой часть своего запаха. Я ухмыляюсь, считаю до трёх, а потом решаю дать нам обоим то, чего мы хотим.

Погоню.

Сэйбл вскрикивает, когда видит, что я за ней иду. Она мчится к лестнице, перепрыгивая через ступени, не падая и не ломая себе шею. Снова. Я на самом деле не бегу — скорее быстро иду, позволяя ей думать, что у неё есть хоть какое-то преимущество.

Заворачивая за угол, я дёргаюсь назад, когда прямо в меня летит ваза. Она ударяется о мою грудь и падает на пол, разлетаясь на осколки, которые хрустят под моими тяжёлыми шагами. Её зад трясётся, когда она несётся по третьему этажу западного крыла. Это единственное, на чём я сосредоточен, пока она бежит, спасая свою жизнь.

Проходя мимо окна с видом на задний двор, я останавливаюсь, нахмурившись, увидев Тидуса, бегущего по газону с чем-то в пасти. Затем я замечаю ботинок и понимаю, что этот ублюдочный пёс выкопал тело Сэйбл и держит её ногу между зубами.

Разберусь с ним позже.

Сейчас у меня есть призрак, которого нужно поймать.

Запах Сэйбл ведёт меня ещё через три комнаты, прежде чем моё терпение начинает истощаться, а руки сжимаются в кулаки от раздражения. Я шёл медленно, чтобы погоня продолжалась, но теперь проклятого призрака нигде не видно.

И тут я замираю, когда чувствую её.

Это не то обычное ощущение, когда находишь того, за кем охотился. Азарт на месте. Возбуждение от того, что ты — чья-то гибель. Но то, что проносится сквозь меня сейчас, поджигает каждое чувство, превращая его в лесной пожар, и я телепортируюсь, не раздумывая.

Её крик наполняет мои уши, но моя рука на её горле заставляет его оборваться, когда я прижимаю её к стене и цокаю языком.

— Какая же глупая маленькая девочка — думать, что ты сможешь убежать от меня.

Пульс бешено колотится под моей ладонью, её горло сжимается при глотке, и мой взгляд притягивают зубы, впивающиеся в нижнюю губу. Поцелуи — такое бесполезное занятие. Бесполезное и отвратительное, и всё же я хочу попробовать её на вкус так сильно, что готов встать на колени и умолять пососать её язык. Я бы поцеловал её так, что она забыла бы своё имя и причину, по которой ненавидит меня.

Но тогда она может всё неправильно понять.

Может решить, что я слабый и жалкий.

Я закрываю глаза и делаю вдох.

Сущность Сэйбл буквально льётся из неё, делая мой член твёрдым и заставляя хвост напряжённо выпрямиться за спиной. Большой палец вдавливается в бок её горла, ощущая её жизнь в моей руке, пока я провожу вверх и вниз по её коже.

От лёгкого прикосновения её пальцев к моему члену мои глаза резко распахиваются — я вижу, как она смотрит на меня, её тёмный взгляд поднимается к моим рогам.

Ей они нравятся.

Ей нравится, как я выгляжу.

Пробуя меня, её пальцы обхватывают толщу моего члена сквозь ткань бриджей, и, хотя она дрожит в моей хватке, её зрачки расширены, дыхание рваное, и она выглядит отчаянно жаждущей большего.

— Значит, вот кто ты такой, — тихо говорит она, слова дрожат, будто выдавленные силой. — Монстр, который хочет трахнуть призрака.

Я хочу поправить её и сказать, что я демон, но сойдёт и «монстр». По сути, разницы почти нет.

Её пальцы, до этого застывшие, сжимаются вокруг моего члена, заставляя мои зубы скрежетать.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я, потому что мне нужно знать, что это нужно нам обоим. Если она думает, что соблазнить меня — способ меня успокоить, она ошибается.

Мне нужно, чтобы она впустила меня, как никогда.

Её молчание заставляет меня остановить палец на её пульсе.

— Если ты хочешь, чтобы я тебя трахнул — я тебя трахну. Если ты боишься — скажи. Я уйду и забуду, что это вообще было.

— Я… — она запинается, выражение лица паническое. — Я хочу тебя.

Как только слова достигают моих ушей, я отступаю назад, и в тот же миг мой хвост обвивается вокруг её горла и тянет её на колени. Свободной рукой я срываю с себя бриджи, затем обхватываю основание члена и сжимаю волосы на затылке её черепа.

— Открой рот.

Кончиком хвоста — всё ещё обвившего её шею — я подтягиваю её приоткрытые губы к головке моего члена. Её глаза не отрываются от моих, когда язык выскальзывает и скользит по нижней стороне моего члена.

Мои яйца напрягаются, когда она лижет снова. Я теряю терпение и вталкиваю член ей в рот, пока он не упирается в заднюю стенку горла. Звук рвотного рефлекса заставляет меня задержать его там, чувствуя, как она сглатывает вокруг толщины, глаза слезятся, но взгляд она не отводит.

— Я чувствую, как ты мокрая, Сэйбл, — цежу я сквозь зубы, пока она работает языком под моим членом. — Тебе это нравится, да? Нравится, как мой член лишает тебя воздуха.

Она стонет вокруг меня, захлёбываясь, когда я вытаскиваю его до кончика у её губ и снова вхожу. И снова. И снова. Пока мои глаза не закатываются, а тело Сэйбл не начинает вибрировать вместе с моим. Она сосёт жадно, и я думаю, что вот-вот кончу, когда она пытается взять меня глубже по собственной воле.

Мне стоит неимоверных усилий сжать хвост вокруг её горла и дёрнуть её с моего члена с чмокающим звуком. Я смотрю на её опухшие губы и нить слюны, тянущуюся от них к моей головке.

Она прекрасна. Она могла бы править Небом и Адом, если бы захотела, с тем, насколько она чертовски горячая и сильная.

Я поднимаю её на ноги, и она всхлипывает, когда я просовываю руку между её ног и вталкиваю пальцы в её киску, ощущая, насколько она промокла от сосания моего члена. Я вытаскиваю пальцы, и она вздрагивает, когда они скользят вверх по клитору, выскальзывая из-под белья.

— Ты готова ко мне. Хочешь бежать? — рычу я ей в ухо. — Тогда лучше уходи прямо сейчас. — Её глаза сияют, и я слышу, как бешено колотится её проклятое сердце. — Сэйбл.

Я прижимаю её, произнося её имя, не давая шанса проскользнуть мимо и вырваться из комнаты. Ей не остаётся ничего, кроме как отступать, пока я надвигаюсь. Её пальцы касаются рамы открытого окна, и я вижу момент, когда у неё рождается план.

Она бросается к нему.

Я хватаю её за бедро, прежде чем она успевает высунуть больше головы. Пальцы сжимают её затылок, когти касаются точки пульса, пока я прижимаю её к окну.

Сэйбл вырывается, но не просит меня остановиться и не отталкивает мои руки. Она лишь ахает, когда мой хвост обвивается вокруг её ноги, раскрывая её для меня. Чулки и трусики рвутся от малейшего усилия.

Я подстраиваюсь к её входу, размазывая её влажность по своему члену.

— Сделай глубокий вдох. — Я вхожу в неё прежде, чем она успевает это сделать. Её киска принимает меня, когда я погружаюсь до упора, замирая и наслаждаясь теплом её вокруг меня. Я задерживаюсь на секунду, чувствуя её тело, дыхание, пульс — всё. Она дрожит, и я выскальзываю, затем вхожу снова; её крик ударяется о стекло и наполняет мои уши. — Ты привыкла ко мне, Сэйбл?

Пожалуйста, скажи «да». Мне нужно вколачиваться в неё так сильно, но мне также нужно услышать это слово.

Она сжимается вокруг меня — тугая, идеальная, мокрая.

— Трахни меня, пока тебе не стало скучно, — рычит она.

Скучно?

Она кричит, когда я вхожу в неё резко, и сжимает меня вокруг. Стон застревает у неё в горле, пока я снова и снова вбиваюсь в неё, прижимая её лоб к стеклу, чтобы удержать на месте.

Жар нарастает там, где мы соединяемся снова и снова. Её возбуждение стекает по бёдрам, мои яйца бьются о её клитор, пока я продолжаю вталкиваться в неё, будто это мой последний день на земле.

Если появится Тони — я заставлю его смотреть.

Если через дверь ворвётся Тор’От — он тоже будет смотреть.

Ничто не остановит меня от того, чтобы трахать её, держать её насаженной на мой член, пока она задыхается проклятиями, вперемешку с моим именем.

Кожа покрыта потом, лёгкие сдают, когда я ускоряюсь. Жёстче. Быстрее. Глубже. Она принимает каждый дюйм, как хорошая маленькая призрачная девочка. Она зовёт своего бога, но толкается мне навстречу.

— Я, блять, ненавижу тебя, — шипит она, даже когда её киска сжимается вокруг моего члена с каждым толчком.

Я низко смеюсь у её уха.

— Ты ненавидишь меня, но ни разу не сказала остановиться.

— Потому что ты в любом случае оставишь меня неудовлетворённой, — огрызается она.

Я стискиваю зубы. Мой хвост живёт своей жизнью, обвиваясь вокруг её бедра и поднимая ногу, идеально выравнивая её для ещё более жёсткого траха.

Это не похоже ни на один секс, который у меня был. Всё моё тело пылает, и я не хочу, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Я зажмуриваюсь, когда её стоны становятся громче, и хватаю её за бедро, держась изо всех сил, пока она подаётся навстречу каждому толчку. Наши тела сталкиваются снова и снова.

Кожа хлопает о кожу, тяжёлое дыхание и стоны наполняют воздух.

В тот миг, когда её внутренние стенки сжимаются вокруг моего члена, а тело напрягается подо мной, стоны обрываются, дыхание замирает, и оргазм накрывает её. Ладонь ударяется о стекло, отпечатки пальцев сползают вниз, пока моё имя льётся с её губ. Она содрогается в моей хватке, киска мокрая и сжимающая мой член, и спиральное ощущение жжёт позвоночник и устремляется вниз. Зрение мутнеет, мышцы напрягаются, и я выдыхаю низкий, утробный стон, наполняя её каждой каплей своей спермы.

Воздух вырывается из лёгких, когда я наклоняюсь к её уху.

— Спроси меня ещё раз, как ты выглядишь.

— Пошёл ты, — выдыхает она.

Я игнорирую её и произношу слова:

— Ты выглядишь красиво. Мёртвой. И выебанной.

— Ты кусок дерьма, — бросает она.

Ухмылка тянет мои губы, и слова звучат так же демонично, как и ощущаются.

— Кусок дерьма, который только что заставил тебя кончить.

Мои руки покидают её бёдра. Её тело обессилено после оргазма, и, к моему проклятому разочарованию, её призрачная форма исчезает, когда она с криком падает из окна.

Я морщусь, услышав, как её тело ударяется о землю снаружи.

А потом вспоминаю, что она уже мертва, и ухожу.

Есть вещи и похуже смерти. Пока я обыскиваю коридоры восточного крыла, в голову приходят только две: переспать с демоном и заняться сексом с мужчиной, который меня убил.

Мне бы выдать награду за то, что я умудрилась вычеркнуть оба пункта за один раз

Я не уверена, что ненавижу больше: себя, тот факт, что мне это слишком понравилось, или то, что я хочу повторить то, что мы сделали, за исключением той части, где я умерла во второй раз. Но я знаю, что бесит меня больше всего: то, что Линкс пропал сразу после того, как кончил в меня.

Это как ужасный секс на одну ночь — про такое снимают фильмы. Я убью этого ублюдка, как только найду его, потому что гораздо проще обвинить во всём его, чем признать, что мне стыдно за то, как всё закончилось.

Не знаю, чего я ожидала после того, как мы занялись сексом, но я, чёрт возьми, прекрасно понимала, что обниматься мы не будем. Я знала это, и всё равно, как идиотка, была разочарована, когда этого не произошло.

О чём я вообще думала? Что мы выйдем на улицу и будем смотреть на звёзды или что-то в этом роде?

Смерть сделала меня тупее.

Я просто… не знаю. Я хотела, чтобы это было чем-то особенным. Чтобы первый мужчина, который заметил именно меня, показал хоть намёк на близость, выходящую за рамки «нагнуть и трахнуть».

Мой ботинок задевает пустую пивную бутылку, и я пинком отправляю её в другой конец коридора, бросая злобный взгляд на гостевую спальню, мимо которой прохожу. Где, чёрт возьми, этот придурок?

Знаю ли я, что ему сказать? Нет. Не совсем. Но он точно будет знать, что я считаю его чёртовым трусом за то, что он прячется. Чем дольше он не выходит на связь, тем сильнее я отчаиваюсь.

Когда я захожу в комнату, где произошло волшебство — секс, а не в прямом смысле волшебство, — у меня во рту появляется неприятный привкус. Что, если он избегает меня, потому что жалеет о случившемся? Потому что это был порыв страсти, а теперь я снова вызываю у него отвращение?

Не может быть, чтобы всё это было правдой. Я практически чувствовала напряжение в своей мёртвой душе всякий раз, когда нас разделяли лишь несколько слоёв ткани. Я ему нравлюсь, и он это ненавидит.

Я понимаю это чувство.

— Линкс, ты, блядский пидор. Выходи, — рычу я, распахивая дверь чулана. Я почти уверена, что он там не прячется, но я настолько зла, что готова заглянуть куда угодно — особенно когда внизу всё ещё ноет от каждого движения. — Клянусь своим грёбаным трупом, если ты не покажешься в ближайшие десять секунд, я засуну тебе ногу так глубоко в задницу, что ты до конца своего жалкого существования будешь чувствовать вкус призрачной резины.

Ничего.

Как и ожидалось.

Я стискиваю зубы и врываюсь в кабинет в конце коридора. От любимого маминого места в доме остались только ободранные обои, сломанные белые книжные шкафы и паутина, которая свисает со всех углов и образует второй слой ткани поверх покрытых плесенью штор.

Даже будучи мёртвой, я не чувствую себя здесь желанной гостьей. В этой комнате всегда была какая-то аура, которая меня отталкивала.

Элла любила приходить сюда по утрам, когда мама удостаивала нас своим присутствием. Моя сестра сидела в нише у окна, смотрела на мраморный фонтан, на длинную подъездную аллею, ведущую в лес, и грелась в лучах утреннего солнца, пока училась или читала.

Я никогда не присоединялась к ней. Я только наблюдала из дверного проёма, как будто меня удерживало невидимое силовое поле. Сейчас ничего не изменилось, но это совсем другое чувство. Почти катарсическое — видеть, как остатки богоподобной жизни моей матери превращаются в мусор и разлагаются.

Мой взгляд падает на вмятину в грязном ковре, где когда-то стоял антикварный письменный стол перед картиной Гойи. Затем я смотрю на место перед столом, где произошло событие из моего первого детского воспоминания: мама ударила меня по лицу за то, что я провалила второй тест по правописанию в первом классе. Всё это здание — дом с привидениями из воспоминаний, и Линкс решил сделать его ещё хуже. Я сжимаю руки в кулаки. Я придумаю, как вытолкнуть его из окна. А если не из окна, то с крыши будет достаточно.

— Придурок, — бормочу я себе под нос.

Он не только гнался за мной. Он не только залил меня своим демоническим семенем — он дал мне вывалиться из грёбаного окна и даже не проверил, жива ли я. Он мог хотя бы поцеловать мою ранку или, на худой конец, подтянуть платье, чтобы мои сиськи не торчали на всеобщее обозрение для любого другого призрака.

Вот почему я злюсь.

Это единственная причина.

Не потому, что я отбросила все запреты и по глупости решила, что моя жизнь чудесным образом наладится и я наконец-то почувствую тепло и нежность внутри себя, как в тех дурацких романтических фильмах, которые смотрела Элла. Я подхожу к подоконнику, который так любила моя сестра. Я до сих пор помню, как утреннее солнце — словно мёд на моей коже — в те редкие моменты, когда я осмеливалась зайти так далеко в комнату. Теперь, в полумраке, я чувствую только холод. Вечно этот чёртов холод.

Мой взгляд следует за тенями, отбрасываемыми деревьями, в лес, вниз по тропинке, где покоится моё тело.

Выдохнув, я смотрю себе под ноги.

Я вру себе. Я ищу Линкса в основном потому, что… здесь слишком тихо. Стоны дома и пение птиц стали оглушающими, а когда он рядом — я снова слышу чётко.

Он не чувствует того же, что и я, и мне нужно с этим смириться. У меня был целый год, чтобы привыкнуть жить в тишине. Я должна научиться довольствоваться собственной компанией. Мёртвая, одна и пустая. Такой я была до того, как стала трупом; такой и останусь.

С этой мыслью комната внезапно становится просто комнатой. Этот дом — просто дом. Здесь всегда холодно, сколько бы слоёв одежды я ни надевала. Здесь всегда тихо, даже если я кричу до боли в горле. Вот и всё. Вот что осталось от моего существования. Я заперта в месте, где единственный человек, с которым я могу поговорить, не хочет иметь со мной ничего общего.

Есть ещё Тони — или, лучше сказать, Тидус, — но это не то же самое. Он редко бывает рядом, и разговоры с ним скорее успокаивают, чем лечат. В то время как споры с Линксом пробуждают во мне то, что, как я думала, умерло.

Когда я прохожу сквозь стены и спускаюсь по лестнице, я действительно чувствую себя призраком. Пустой оболочкой. Призрак, парящий между пространством и временем. Ничего не вижу. Не дышу. Смотрю в землю, надеясь, что она поглотит меня целиком и всё закончится.

Я снова жива и мечтаю о смерти.

Я не знаю, куда идти. У меня нет цели. Я не замечаю ни травы под ногами, ни ветра, шелестящего в листве. Я ничего не чувствую. Я потеряна. И только когда я смотрю на холмик выкопанной земли, до меня доходит. Хмурясь, я смотрю на разорванную ткань, которую вытащили из ямы, и на зияющие раны на теле там, где должны быть конечности. Моё тело. То самое тело, которое лежит на земле, а не под ней. У меня нет предплечья и обеих ног. А также половины другой руки.

Я отшатываюсь, хватаясь за живот и сгибаясь пополам. Тошнота выдавливает воздух из лёгких вместо рвоты.

Моё тело — единственное свидетельство моего существования — осквернено. Превращено в грёбаную игрушку для жевания. Что? Даже природа не считает меня достойной уважения. Значит, всё, что я делала в своей жизни, равносильно — равносильно…

Этого ли хотела для меня бабушка? Быть похороненной в земле без гроба, чтобы я стала такой же изуродованной, как и внутри?

Животное даже не сочло мою плоть пригодной для употребления. Среди корней и веток разбросаны сухожилия и мясо. Под ближайшим кустом валяется обглоданная нога. Как будто стая волков по очереди играла с ней.

В моей голове раздаётся тревожный звоночек, вырывая меня из пучины жалости к себе.

Если кто-нибудь наткнётся на это, копы будут здесь в мгновение ока. Если они неизбежно выйдут на мой след, какова вероятность того, что дальний родственник или мои родители вмешаются и выставят дом на продажу?

Я бы застряла, наблюдая, как люди живут своей жизнью, каждый день, пока я брожу по коридорам. Может быть, даже мои родители, если они успешно подадут апелляцию.

Не говоря уже о том, что они застряли бы с проклятым демоном.

Как бы это вообще сработало? Или, что ещё хуже, что если они сровняют поместье с землёй и поставят здесь магазин «ИКЕА» или что-то в этом роде? Линкс устроит серию убийств.

Никто не должен узнать, что на территории зарыт убитый труп.

— О, да чтоб вас всех, — рычу я и углубляюсь в лес, искать собственные части тела

Наверное, это был волк или койот — нет, эти следы от укусов слишком большие для любого животного, которое я здесь видела. А вот сверхъестественное существо…Чёртов Тидус.

Я и его сброшу с крыши.

Ворча, ругаясь и мечтая о том, чтобы я могла понять гримуар и сразиться с адской гончей, я приступаю к кропотливой задаче — прочёсываю лес в поисках своих отрубленных конечностей. Это всё какая-то дурацкая шутка.

Часы проходят, и всё, что я нахожу, — половину пальца, который в итоге закапываю отдельно, устроив ему мини-похороны. Будем надеяться, крыса его не выкопает. Уже у подъездной дорожки я замечаю кость длиной примерно с моё предплечье.

Моя ли она — или принадлежала какому-нибудь животному, недавно умершему и ставшему добычей падальщиков, — понятия не имею. Я даже не уверена, какие дикие животные водятся в этой части страны, хотя я прожила здесь большую часть своей жизни. Я наклоняюсь, чтобы изучить её, несмотря на то, что у меня ноль лет опыта в анатомии. Я имею в виду, что она похожа на человеческую, но слишком толстая, чтобы быть моей. У меня мурашки бегут по коже от предчувствия, и я резко оборачиваюсь, ожидая увидеть виновника моего расчленения.

Но всё ещё хуже.

— Я, блять, тебя искала, — шиплю я, направляясь к Линксу, который пялится на меня, застыв с рукой в воздухе, будто тянулся к чему-то. — Где, мать твою, ты был?

Он криво ухмыляется, окидывая взглядом чёрные джинсы и плотный вязаный свитер, которые я наколдовала, — и каждый нерв во мне вспыхивает. Я слышу стрёкот насекомых, тихий гул ветра и чувствую его прикосновение к щеке. Это именно то, чего мне не хватало с того момента, как я очнулась голой и одна два дня назад

— В аду.

Моя ярость утихает. — Ты можешь уйти? — Горькое разочарование против моей воли сквозит в моём голосе. Я задерживаю дыхание, ожидая его ответа, пока мой гнев борется со страхом и грустью.

Я не хочу, чтобы он уходил. Я не уверена, говорит ли во мне эгоизм или я просто не хочу, чтобы он уходил.

Линкс указывает на окружающую нас обстановку и на забор, от которого он никогда не сможет отойти далеко.

— Это и есть ад.

— Дай мне тридцать секунд, чтобы отправить тебя обратно навсегда.

В его глазах мелькает что-то похожее на предательство и панику. Он обвинительно тычет в меня пальцем.

— Всё это время ты знала заклинание, чтобы…

Я толкаю его, потому что могу и потому что хочу прикоснуться к чему-то тёплому.

— Нет, идиот. Я говорю, что убью тебя…

Мы оба замираем, когда мимо нас проезжает машина. Полицейский автомобиль.

К поместье.

Моё внимание привлекает что-то голубовато-кремовое, частично скрытое под опавшей листвой на другой стороне подъездной дорожки. Чернильные разводы украшают мясистую человеческую руку, покрытую личинками, и у меня подгибаются ноги. Выглядит свежим.

Здесь ещё кто-то умер.

Это значит, что вероятность того, что кто-то другой станет владельцем дома и моё положение из плохого превратится в ещё хуже, удвоилась.

— Что это, блять, было? — Линкс таращится на исчезнувшую за поворотом машину.

Я хмурюсь, потом качаю головой.

— Нам нужно вернуться.

Я не жду, пока он пойдёт следом. Хватаю его за рубашку и дёргаю вперёд. Он спотыкается, явно потрясённый чем-то, на что мне совершенно наплевать.

Не дать копам найти тела — так же в его интересах, как и в моих.

Это больше не смешно. Если полиция найдёт мой труп, они узнают, что я мертва, и мои мысли снова возвращаются к родителям. Я не уверена, разрешено ли им вообще владеть собственностью после всего, что они сделали, но, на мой взгляд, такая возможность есть.

Как и возможность их освобождения из тюрьмы.

Тогда я окажусь с ними под одной крышей. Буду смотреть на них. Слышать мерзости, которые говорит мать. Видеть, как они живут, пока Элла и я мертвы.

Я не могу. Не буду. Я отказываюсь. И я скорее умру снова, чем позволю им получить хоть цент с продажи поместья.

Копы должны уйти, и каждый труп на этой территории должен оказаться на глубине шести футов под землёй, где его никто не найдёт.

Линкс открывает рот и разворачивается ко мне, словно готов к тому, что я снова его пырну, но паника в моих глазах и то, что я сорвалась на бег, должно быть, заставляют несколько клеток в его черепе понять, что я не играю.

— Что это за зверь был? — он бежит впереди, подстраивая шаг, чтобы слышать меня.

Зверь?

— Это машина.

Линкс хмурится, будто я не ответила на вопрос, но его выражение становится решительным. Лицо воина, идущего в бой.

Мой несуществующий пульс взмывает, когда он оглядывается через плечо, и его глаза вспыхивают красным. Из головы вырастают рога, и, клянусь Богом, он становится почти на фут выше. Будто этого пиздеца было мало, он ускоряется в демонической форме.

Чёрт возьми, я не для того умерла, чтобы теперь заниматься кардио.

Я вкладываю всю энергию в то, чтобы заставить ноги двигаться быстрее, шипя его имя между прерывистыми вдохами. Каким-то чудом или благодаря призрачному таланту, когда я оказываюсь в паре футов от него, я бросаюсь вперёд и сбиваю его с ног в нескольких ярдах от линии деревьев, ведущей к поляне.

Я жадно втягиваю воздух, дрожа от адреналина, когда машина объезжает фонтан и останавливается прямо у входа.

Визг срывается с моих губ, когда Линкс переворачивается так, что я оказываюсь прижатой под его весом. Из меня уходит весь воздух, пока я смотрю на чудовище, нависающее надо мной: чёрная рубашка натянута на массиве мышц. Жар просачивается сквозь ткань и лижет мою кожу, словно солнечный свет касается меня впервые. Одна рука упирается рядом с моей головой, когда он наклоняется, обдавая мою теплеющую плоть горячим дыханием.

Почти достаточно, чтобы я забыла о наших незваных гостях.

Линкс подносит клыки пугающе близко, и по позвоночнику скользит вспышка чего-то иного, чем страх. Внизу живота начинает тупо ныть, и это бесит меня до белого каления.

Я должна злиться на него, а не хотеть снова наброситься на него.

— Сейчас не время для игр, — рычит он, переводя взгляд между мной и машиной, на которую смотрит как на достойного противника.

Двигатель глохнет, и прежде чем я успеваю ответить, Линкс ставит меня на ноги за своей спиной, вытянув руку, будто пытаясь либо остановить машину, либо не дать мне сбежать.

Это абсурд.

Я шлёпаю его по руке и ныряю под неё, преграждая путь.

— Заткнись и выслушай меня две грёбаные минуты, — огрызаюсь я, указывая на двух мужчин в синем, выходящих из машины и неторопливо разглядывающих разваливающееся поместье. — Это полицейские. И если ты не хочешь делить эту тюрьму ещё с кем-то, нам нужно заставить их уйти.

Он останавливается, недоумённо глядя на них.

— Это повозка.

Он что, не…

— Эм. — Нет? Да? Чёрт, неважно. — Тидус выкопал моё тело, и, кажется, я видела часть ещё одного человека. Если эти ребята найдут конечности, сюда слетится целая орда копов, и тогда у нас под ногами будут срать каждый час.

Линкс смотрит то на меня, то на мужчин, которые прогуливаются перед домом, держа руки на бёдрах.

— Тогда они умрут.

— Нет… — я останавливаю его всем телом, практически прижимаясь к нему так, что нет ни одной вселенной, где я бы не почувствовала твёрдое давление его монструозного члена на живот. Я краснею с головы до ног и отшатываюсь от его демонического низа.

Он сверлит меня взглядом, будто я виновата во всех бедах его жизни, но розовый оттенок на его щеках не спутать ни с чем.

Тихие голоса доносятся по воздуху, возвращая меня в реальность.

— Если ты тронешь хоть волос на их головах, ты всё испортишь для нас обоих. Возможно, Тидус что-то оставил, поэтому нам нужно быть внутри и убедиться, что им нечего найти. Нам нужно… — я осматриваюсь в поисках идеи. Он не имеет права всё запороть. — Тебе придётся с ними поговорить.

— И что сказать? — произносит он так, будто я идиотка.

— Очаруй их своим солнечным характером.

Мы обречены.

— Я просто убью их.

— Линкс, — шиплю я. — Это не вариант. Просто… просто сделай, как я говорю.

Боже, я звучу отчаянно.

И именно это, как оказывается, его злит больше всего.

— Я живу веками. Я видел вещи, которые твой жалкий человеческий разум не способен постичь. Не существует вселенной, где ты могла бы указывать мне, что делать.

Я смотрю на него пустым взглядом и начинаю глубоко дышать, прежде чем сделаю что-нибудь глупое вроде удара коленом по яйцам — и он добавит нам ещё пару призраков.

— Да-да, конечно. Ты справишься сам, ведь у тебя потрясающие навыки общения, и ты точно не назвал машину зверем. Вопрос: если они попросят твой номер, что это значит?

Я не упустила, как он таращился на колонки и телефоны на вечеринке, будто это инопланетные артефакты. Добавим к этому его наряд, словно со съёмок исторической драмы, — и вот он, большой страшный демон, который ни хрена не понимает в современном мире.

Мышца на его челюсти дёргается.

— Я не собираюсь тратить время на…

— Сделай нам обоим одолжение и признай, что ты не знаешь, что такое номер телефона, как работает Wi-Fi и как быстро они могут пригнать сюда спецназ с вертолётом и пустить пулю тебе в череп. Так что, может, ты заткнёшься, слезешь со своего пьедестала и последуешь за мной, а?

Он делает шаг вперёд, вторгаясь в моё пространство. Тени леса вытягиваются вокруг него, воздух трещит чем-то зловещим, от чего у меня бегут мурашки.

Я сжимаю кулаки по бокам, заставляя себя не отступать, хотя инстинкты вопят. Он хватает меня за подбородок — угроза и смертельное обещание в одном движении. Я перестаю дышать, когда он наклоняется так близко, что наши губы разделяют считанные дюймы.

С его ростом в этой форме я чувствую себя мышью под ним — застывшей, с сердцебиением, способным убить человека. Я чувствую себя маленькой, хрупкой и одновременно… будто я что-то драгоценное, что он не хочет сломать, судя по тому, как осторожно он приподнимает мой подбородок, сокращая расстояние.

— Уясним одну вещь, — говорит он тихо. — Скажешь со мной так ещё раз — и в следующий раз, когда побежишь, ты узнаешь, каково это — провести вечность с мокрой киской, лишённой каждого оргазма, о котором будешь умолять.

Желание сжимает мой центр. Не желая уступать, я подаюсь вперёд, пока каждый наш вдох не становится общим. Его взгляд опускается на мои губы, следя за каждым словом, будто он может их попробовать на вкус.

Медленно его черты смягчаются, словно он теряется и пытается вернуть контроль над ситуацией, которая ему никогда не принадлежала.

Это пьянит.

Низким голосом я говорю:

— Тогда не давай мне повода так говорить.

Я вырываюсь, мгновенно ощущая потерю тепла и электричества. Он моргает, словно его вырвали из транса.

Я оглядываюсь. Чёрт.

— Они заходят внутрь. Не облажайся.

Он смотрит на меня исподлобья — я отвечаю тем же. Наивный идиот не понимает, насколько всё это может обернуться катастрофой для нас. Для меня.

Линкс проходит мимо, но я хватаю его за предплечье.

— Ты не можешь выглядеть так. Люди не знают, что демоны существуют.

В одно мгновение от его истинной сущности не остаётся и следа. Голубые глаза. Прямые зубы. Рост уже не кажется таким подавляющим, чтобы я чувствовала себя раздавленной одним щелчком.

Мы больше ничего не говорим, спеша к поместью, вырываясь из-под деревьев и поднимаясь по ступеням. Он косится на машину так, будто она может на него наброситься или превратиться в трёхголового монстра — и, кто знает, может, так и есть.

Я нервно сцепляю пальцы, стараясь унять напряжение, пока взглядом ищу любые части тела, которые адская гончая могла оставить.

Вполне возможно, что я что-то пропустила, пока искала Линкса. Я была не в лучшем состоянии. А если Тидус вернулся и переложил их?

Сглотнув ком в горле, я следую за Линксом внутрь, где копы уже хозяйничают.

Я обгоняю его и оглядываю ветхий вестибюль, игнорируя полицейских, затем заглядываю в гостиную — и бледнею, услышав его громкий голос:

— Убирайтесь.

О, нам пиздец.

Оба мужчины одновременно переводят внимание на демона. Один уже занёс ногу за порог коридора, ведущего вглубь особняка. Второй находится в гостиной, где я была раньше, медленно осматривая то, что осталось от моего дома.

Синхронно они начинают возвращаться обратно в фойе, разглядывая прикид демона.

Я осторожно подбираюсь к Линксу — на случай, если придётся оттащить его, прежде чем он убьёт полицейского. Более высокий из них абсолютно лысый: его блестящая голова лишена хоть волоска, зато у него роскошные усы, которым позавидовал бы любой голливудский коп из восьмидесятых. В сочетании с его диковатой козлиной бородкой это выглядит просто ужасно.

А вот про второго я могу со стопроцентной уверенностью сказать, что в свободное время он убивает младенцев. В его глазах и густых бровях, которые срастаются с тёмными клочками волос, есть что-то неправильное. Он кладёт руку на бедро, поближе к пистолету, и я внутри умираю ещё немного, когда Линкс сжимает руки в кулаки.

Усач кивает в знак приветствия, натягивая дружелюбную улыбку.

— Я офицер Толсен. А это мой напарник, офицер Робертс.

Он указывает на Монобровь.

Хороший коп и плохой коп.

Поняла.

— Не спрашивал. Убирайтесь.

С такими темпами Линкс сам себя угробит.

— Будь повежливее, или они вызовут подкрепление, — одёргиваю я, с колотящимся сердцем.

Робертс прищуривает свои тревожные глаза, а лицо Толсена лишь дёргается.

— Как вас зовут?

— Это вас не касается. Вы на моей территории. Не…

Я шлёпаю демона по руке.

— Не угрожай полиции, — процедила я.

Он делает глубокий вдох. Я буквально чувствую, как он материт меня где-то на уровне души.

— Чего вы хотите?

— Вы здесь живёте?

— Да.

— Скажи им, что помогаешь мне приводить дом в порядок в обмен на бесплатное жильё, — приказываю я.

Он — нехотя — делает, как я сказала, заодно упоминая моё имя. Затем он хмурится, когда в рации офицера раздаётся голос, слишком забитый помехами, чтобы я могла разобрать слова. У меня перехватывает дыхание, пальцы сильнее сжимаются на его руке.

Пожалуйста, просто веди себя естественно.

Линкс оглядывается, будто ищет ещё кого-то, но, заговорив, снова сосредотачивает внимание на Толсене.

— Мы хотели бы поговорить с владелицей этого участка. Она не отвечает на наши звонки и отсутствовала дома, когда мы приезжали к ней в квартиру. Мы поговорили с её родителями — они тоже обеспокоены.

Да будет адский мороз, прежде чем мои родители проявят хоть каплю беспокойства обо мне.

— Я в отпуске, — выпаливаю я.

— Она в отпуске, — тут же подхватывает Линкс. — И это последний раз, когда я спрашиваю: зачем вы здесь?

Он хмуро смотрит на телефон, который Робертс достаёт из кармана, выглядя при этом слишком растерянным, чтобы это казалось естественным, пока офицер тычет в экран, выводя фотографию.

Но я вижу только изуродованную, заляпанную землёй человеческую ступню, торчащую из-под кучи листьев и мусора под лестничным пролётом.

Я бросаюсь вперёд и отшвыриваю её в сторону, прежде чем они успевают заметить.

Но они замечают.

Все взгляды устремляются на меня, и я замираю, словно меня поймали с поличным, пока не вспоминаю, что единственный человек, который вообще может меня видеть, смотрит на меня с универсальным выражением «ты сейчас серьёзно?».

— У нас проблема с вредителями, — говорит Линкс, спасая ситуацию.

Толсен вздрагивает и делает благоразумный шаг подальше от кучи, и мои плечи чуть-чуть расслабляются. Где-то на задворках сознания я вижу, как Отец качает головой, глядя на меня за то, что я чуть всё не запорола.

Если всё пойдёт по пизде, я снова увижу его лицо в реальности. Вот это и будет ад.

Я поспешно подхожу ближе к Линксу, когда Робертс снова поднимает руку, показывая телефон.

— Вы его узнаёте?

— Нет, — врём мы с Линксом одновременно.

У меня скручивает живот, когда я наклоняюсь ближе, разглядывая фото ублюдка, которого я терроризировала две ночи назад, — Коннора, который первым приехал на вечеринку, валялся на моей лужайке и пытался подсыпать девушке что-то в напиток.

Это он — владелец той руки, которую я видела возле подъездной дорожки? Мне стоило вернуться и проверить, не было ли рядом тела.

И как именно он умер.

Может, это был Тидус. А может, он ударился головой сильнее, чем я думала, когда свалился с лестницы.

Ему, блять, поделом, что он сдох, но эта мысль лишь усиливает панику. Если с ним что-то случилось во время вечеринки и копы здесь из-за этого, есть немалый шанс, что они вернутся рыться вокруг, когда мы этого не заметим.

Земли тут акры — искать будет всё равно что иголку в стоге сена, но сама возможность от этого не перестаёт выворачивать меня наизнанку.

Робертс убирает телефон в карман, уступая слово Толсену.

— Его семья заявила о пропаже вчера. В последний раз его видели здесь, на вечеринке, две ночи назад.

Демон кривится.

— Они нихрена…

— Линкс, — предупреждаю я.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Не видел его.

— Не возражаете, если мы осмотримся?

— Да.

Линкс скрещивает руки на груди, и воздух обугливается от волны жара. Оба мужчины морщатся, напрягая плечи, когда от демона начинает исходить токсичная сила. Не раздумывая, я снова кладу руку ему на предплечье.

Всё мгновенно прекращается, и копы синхронно выдыхают. Похоже, это только ещё сильнее бесит Линкса.

— Мне не нравится, что вы зашли внутрь без приглашения. Сэйбл это тоже не понравилось бы. А теперь убирайтесь с нашей территории, пока я не счёл вас нарушителями.

Запретный трепет скользит вниз по позвоночнику, когда я слышу своё имя из уст Линкса. В нём есть гортанная нотка — будто ему самое место на его языке. Оружие, которое он может использовать как захочет, и одновременно слабость. Мне хочется услышать, как он произносит его снова.

— Если вы его увидите или что-то вспомните, позвоните мне, — говорит Толсен, протягивая визитку. — Мой номер здесь. Любая информация важна.

Линкс сверлит визитку взглядом, но делает не больше, чем выхватывает её из руки офицера и кивает подбородком в сторону выхода.

Оба мужчины настороженно косятся на него, проходя мимо, напоследок бросая подозрительные взгляды. Мы с демоном стоим, скрестив руки, не двигаясь, пока они не садятся в патрульную машину и не уезжают вниз по подъездной дорожке, скрываясь из виду.

— Ну как, я был достаточно дружелюбен? — внезапно спрашивает он.

Мои брови взлетают вверх. Это что… шутка?

— Обжигало, как адское пламя, — сухо отвечаю я.

Он фыркает.

И из всего, что сегодня произошло, именно этот звук шокирует меня сильнее всего. А второе — мысль о том, как он звучит, когда смеётся по-настоящему.

Боюсь, я начинаю испытывать симпатию к Сэйбл.

Она меня уже не раздражает, как раньше. На самом деле мне даже нравится, когда она рядом, когда я чувствую её запах, ощущаю её присутствие, слышу её.

Именно поэтому я стараюсь держаться от неё подальше. Даже когда мы разговаривали с теми офицерами, я не мог перестать на неё смотреть. Она отвлекала меня. Чёртова заноза в заднице, с которой я не хочу иметь ничего общего.

Я закатываю рукава, подворачиваю манжеты чуть выше локтей и расхаживаю по спальне, в которой спал. Даже стены, кажется, смеются над моим состоянием. Я не только умираю от желания снова почувствовать киску Сэйбл на своём члене, но и хочу просто… увидеть её.

Блять.

Что, чёрт возьми, со мной происходит? Чем раньше я найду способ выбраться отсюда, тем лучше.

С прикроватной тумбочки на меня смотрит гримуар. Я не открывал его уже несколько часов. Каждый раз, когда делаю это, я ожидаю увидеть что-то новое. Но там всё те же слова, рисунки и чёртовы символы, которых я не понимаю. Сэйбл смогла призвать меня, а потом и Тони, так почему же она не может просто снять это проклятие и избавиться от меня?

Мои пальцы дрожат, вспоминая прикосновение к её коже, то, как я сжимал её бёдра, входя в неё.

Мой член дёргается.

Я стискиваю челюсти.

А потом бью кулаком в стену.

Тяжело дыша, я снова начинаю расхаживать по комнате, проводя руками по растрёпанным волосам.

— Блять, — бормочу я. — Чёрт бы всё побрал.

Сожалею ли я о том, что произошло между нами? Нет.

Ненавижу ли я себя за это? Да.

Сделал бы я это снова?

Скрежеща зубами, я качаю головой и тяжело вздыхаю. Сегодня не тот день, чтобы срываться — я вымылся в душе, но всё ещё чувствую её запах на своей коже и вкус её кожи на языке.

Чёрт возьми.

Я выбегаю из комнаты в поисках её. Нам нужно установить границы, иначе я сойду с ума: она остаётся в одной части поместья, а я — в другой. Она может делать всё, что захочет, в своём призрачном обличье, а я буду разрабатывать план, как выбраться отсюда.

Когда я нахожу её в главной гостиной, она сидит на рваном диване, поджав под себя ноги, и читает книгу.

Мой пульс замедляется.

Я останавливаюсь на пороге комнаты — весь мой гнев и тирада о границах, которую я собирался ей высказать, улетучиваются, когда она поднимает на меня взгляд.

— Ты выглядишь уставшим.

Я хмурюсь.

— Тебе нравится постоянно вести себя как стерва?

— Да, — сердито смотрит она на меня. — Но только с тобой.

И это меня чертовски заводит.

Мы оба смотрим друг на друга. Я моргаю, и она тоже.

— Ты пришёл сюда, чтобы позлить меня, или тебе действительно что-то нужно? — протягивает она.

— Какой сейчас год?

Она наклоняет голову и закрывает книгу, которую читала.

— Что?

— Год, — повторяю я. — Или хотя бы в каком веке мы живём?

— В двадцать первом?

Я хмурюсь.

— Я серьёзно. Не шути со мной. Какой сейчас год?

— 2025-й, Линкс.

Я замолкаю. Всё в комнате будто исчезает, потому что что, чёрт возьми, она имеет в виду, говоря, что сейчас 2025 год?

Значит, Дилан…

— Для демона ты что-то бледный, — говорит она, и я едва могу разглядеть её сквозь пелену перед глазами. Она встаёт с дивана и кладёт книгу на журнальный столик. — Ты в порядке? — Я нахожу ближайшее кресло и опускаюсь в него. У меня кружится голова, и вот-вот стошнит. Она вкладывает мне в руку телефон. — Вот. Можешь найти в интернете всё, что хочешь, — говорит она.

Сэйбл садится рядом со мной, скрещивает ноги и пристально смотрит на меня. От её взгляда у меня закипает кровь, и меня бесит, что я продолжаю так реагировать на неё. Я не нервничаю в присутствии людей. Это давно из меня выбили, так какого чёрта я волнуюсь, когда она рядом?

Я её трахнул. Я уже должен был забыть об этом. Почему я всё ещё реагирую на неё? Почему я хочу снова услышать, как она стонет моё имя или ведёт себя по хамство, пока я глубоко внутри неё? Её всхлипы навсегда врезались в мою память, а пальцы оставили следы на моей коже от того, как сильно она сжимала мою спину.

— Ну? — настаивает она, когда я просто смотрю на неё.

Я хмурюсь, глядя на гаджет.

— Что значит «найти в интернете»?

Она усмехается и качает головой, заставляя меня хмуриться ещё сильнее. Она что, смеётся надо мной, чёрт возьми?

— Ладно, серьёзный вопрос, демон. Сколько тебе лет?

— Я родился в 18…

— О боже, я переспала со стариком.

Она собирается встать, но я ловлю её за руку.

— Когда ты родилась?

— В 2003.

Я широко раскрываю глаза.

— Ты ещё ребёнок.

— Мне двадцать два. Ты мне в прапрадедушки годишься.

Это ужасно. Я мог бы продолжать заниматься своими делами, не зная, что я на сотни лет старше этой девушки. Я имею в виду, я трахнул её. Мой член был внутри неё, а она родилась в…

— Ты выглядишь больным, — замечает Сэйбл.

— Я испытываю отвращение к себе, — отвечаю я. — Почему ты смеёшься?

Она прикрывает рот рукой.

— Это просто… забавно. Ты примерно на двести лет старше меня.

Я решаю не говорить ей, что пробыл в аду гораздо дольше, чем два столетия.

— Подожди. Так… каким лосьоном после бритья ты пользуешься? У тебя был лосьон после бритья в аду?

Она пытается меня разозлить.

— Сэйбл, — предупреждаю я, теряя терпение. — Хватит, блять, смеяться.

Она наклоняется вперёд и держится за живот, её трясёт. — Я не могу.

Вздохнув, я откидываюсь на спинку кресла и жду, пока она успокоится. Проходит несколько минут, прежде чем я бросаю на неё взгляд. В её глазах стоят слёзы, и она выглядит очень мило. Чёрт возьми. Даже когда она смеётся до слёз, говоря о моём возрасте, я нахожу её привлекательной.

— Я ещё раз спрашиваю, что, чёрт возьми, значит «найти в интернете»?

Сэйбл вытирает глаза и смотрит на меня, пока я раздражённо вздыхаю и поднимаюсь на ноги.

— Ладно, ладно. Садись обратно, дедушка. Давай я научу тебя пользоваться этим телефоном.

Маленькая чёрная коробочка лежит у меня на ладони. У неё стеклянная передняя панель, а с другой стороны, как утверждают люди, находятся камеры.

Я изучаю её. Это что-то новое и странное, и я чувствую себя старым. Порой любопытство берёт верх — как тогда, когда мне нужно было узнать, как сжимается киска Сэйбл вокруг моего члена, когда она кончает, и как она звучит в этот момент — красиво, громко стонущая.

Экран загорается. На нём фотография собаки и улыбающейся блондинки, которая прижимает её к лицу.

Сэйбл наклоняется надо мной, и я вздрагиваю от её близости и от того, как сильно я хочу прижать к себе всё её тело.

— Она милая.

Я мычу в ответ, чувствуя её волосы на своей руке, мне хочется провести по ним пальцами или хотя бы схватить пригоршню и…

— Теперь нажми на это, — говорит она, указывая на букву G на одном из предметов, которые она называет значками. — О, она автоматически удаляет историю поиска. Скандально.

— Что в этом плохого?

— Ничего. А теперь введи своё имя.

Я набираю: «Линкольн Тейлор», — и она снова хихикает.

— Ты смеёшься над моим именем?

— Для меня ты просто Линкс. А фамилия у тебя очень простая. — Она на мгновение замолкает, пока я смотрю на неё, затем склоняет голову набок. — Ты шотландский предприниматель?

Я опускаю взгляд на экран и вижу седеющего мужчину в очках и без волос.

— Нет.

— А ты, — она проводит пальцем по экрану, и слова меняются, — шестидесятилетний механик из Вашингтона?

— Я тоже мёртв. Если тебе от этого легче, — говорю я.

Наступает тишина, и мне хочется влепить себе пощёчину за то, что я всё испортил.

Но затем Сэйбл слегка улыбается. — Я тоже. Благодаря тебе.

Ещё больше тишины. Я прочищаю горло, несколько раз моргаю, а потом она вздыхает.

— Ты хоть немного жалеешь, что убил меня?

Я резко поднимаю голову.

— Конечно, жалею. Ты не должна была оставаться здесь со мной в ловушке. Если бы я не свернул тебе шею, мы, вероятно, не оказались бы вместе.

Она слегка приподнимает плечи.

— Я просто… ты никогда этого не говорил, поэтому я просто предположила, что ты не жалеешь и тебе нравится, что ты оборвал мою жизнь.

Я никогда не умел сдерживать свои порывы, и после того, как меня веками пытали, я отреагировал чисто заученно.

— Ты хочешь извинений?

— Не хочешь дать мне их?

— Это ничего не изменит. Ты умерла из-за меня. Нет ничего более непростительного, и я не испытываю угрызений совести. Мне плохо, да, и я сожалею об этом, но я не настолько раскаиваюсь, чтобы извиняться за такое. Это было бы всё равно что говорить в пустоту.

— Я бы приняла извинения, — тихо говорит она.

Я поджимаю губы. Иногда этот призрак кажется призрачным, но ранит, как лезвие. Это всего лишь слова. Слова, с которыми я ничего не могу поделать.

К тому же всё это, что бы ни происходило, временно. Потому что она мертва. Я демон. Мы принадлежим двум разным мирам. Это проклятие рано или поздно спадёт.

Я выпрямляюсь.

— Не надейся.

Сэйбл хмурится.

— Что только что произошло?

Я не отвечаю. Вместо этого я оставляю её в полном замешательстве, а моя собственная глупость не даёт мне покоя, потому что с чего я взял, что цивилизованный, нормальный разговор с ней — это хорошая идея? Я не могу сблизиться с ней. Я не могу позволить себе чувствовать то, что сейчас разрывает мою чёртову грудь.

Как только я захожу в свою комнату, дверь захлопывается, и я позволяю себе закрыть глаза и опустить голову на руки.

Что-то изменилось.

Трудно сказать, что именно и почему, но я думаю, это как-то связано с принятием. Я смирилась с тем, что мертва. Я знаю, что застряла здесь, хотя и не хочу этого. Но в основном дело в Линксе. Теперь я понимаю, что не ненавижу его.

Я знаю, что такое настоящая ненависть, и это не то чувство, которое я испытываю, когда думаю о нём. Гнев? Конечно. Раздражение? Недовольство? Отвращение? Безусловно. Тоска?

Я резко втягиваю воздух, полагаясь на свои чувства и слепую интуицию, которая ведёт меня через лес.

Запах петрикора наполняет мои лёгкие предвкушением дождя, а последние отблески алого света струятся сквозь кроны деревьев, окрашивая небо в фиолетовые и индиговые тона в промежутках между листьями.

Я чувствую Линкса еще до того, как вижу его. Это как паутина, медленно скользящая по моей коже, еще один слой тепла, защищающий от стихии. Я останавливаюсь у поваленного дерева. Каким-то образом я знаю, что он тоже чувствует меня. Когда я вижу его таким — беззащитным, слегка рассеянным, сосредоточенным на чём-то, кроме гнева, — он кажется мне человеком. Тем, кто бездумно прижмёт меня к себе, просто чтобы почувствовать близость; тем, кто будет смеяться, пока мы сидим на балконе, потягивая пиво, и жульничаем в «Монополии».

Он не демон. Не убийца. Не древнее существо, потерявшееся в мире, который жил без него.

Он просто Линкс.

Но он не отрывает взгляда от кустов, через которые пробирается, и никак не реагирует на моё присутствие. По причинам, которые я не хочу раскрывать, мне больно. Как будто я стою рядом с Эллой, а мир снова замечает всех, кроме меня, как будто я ничего не значу или являюсь нежелательным побочным эффектом, на который люди закрывают глаза и от которого хотят избавиться.

Это ощущение проходит так же быстро, как и появилось.

Он останавливается и смотрит на меня, и я вспоминаю, каково это — чувствовать, что тебя видят, не просто смотрят сквозь тебя или бросают беглый взгляд, а замечают от кончиков пальцев до торчащих на макушке волос. Это так просто — на самом деле, это всего лишь небольшое действие, — но ледяная стена внутри меня тает, пока он стоит и терпеливо ждёт, когда я подойду к нему. Его лицо непроницаемо. В животе у меня возникает неприятное ощущение, похожее на то, как мотыльки жалко трепещут вокруг чего-то обыденного.

Я стискиваю зубы. Он не испытывает ко мне таких же чувств. Он же демон, ради всего святого. Они не дарят цветы, не обнимаются и не целуются в губы в течение дня.

Я прожила без этого всю свою жизнь. Я пережила детство, не зная, что такое настоящая любовь. Я должна быть готова провести остаток вечности так же.

Мы оба молчим, пока идём в ногу друг с другом по лесу, освещённому лишь тусклым солнечным светом. В тишине я чувствую себя умиротворённой. Это похоже на дружеское общение. Два обречённых существа, запертых в тюрьме, наконец-то нашли почву, на которой мы оба можем стоять. Она зыбкая, но фундамент есть. Если нам суждено быть вместе, то это хорошее начало.

Сумерки высасывают краски из кустов и цветов, разбросанных вокруг, а виноградные лозы колышутся на лёгком ветру, который обещает ещё одну холодную ночь, которую я буду чувствовать всем телом. Но сейчас не так уж холодно. Там, где он, тепло.

Он несёт мешок, сшитый из остатков ткани, которых я раньше не замечала, и ничего не объясняет, высматривая на земле и деревьях что-то, чего я не могу разглядеть. Может быть, это способ снять с него проклятие? Так вот как он проводит свои дни?

У меня в горле встаёт тяжёлый комок.

— Что ты ищешь?

— Доказательства.

— Окажи любезность, отвечай полными предложениями, как я это делала для тебя, — огрызаюсь я, но в моём ответе нет обычной резкости. Я начинаю уставать от всего.

Пыхтя, он замедляет шаг, чтобы отодвинуть куст в сторону и быстро заглянуть под него.

— Ты когда-нибудь слышала о Тор’Оте?

— Это что-то вроде орков из «Властелина колец»?

— Властелина чего? Нет, это разновидность демонов.

— Значит, не орк. И что с того? — На моём лбу появляется тревожная морщина. — Он здесь? — Я перевожу взгляд с одного дерева на другое, не зная, что именно мне нужно искать. — Я с трудом справляюсь с тобой и адской гончей. У меня не хватит терпения на ещё одного такого, как ты.

— Я был проклят и обречён вечно гнить в аду. Ты вытащила меня из моей тюрьмы. Правитель ада должен был послать Тор’Ота, чтобы тот нашёл меня и вернул обратно.

— Они…такие же, как ты? — В любом случае, я бы предпочла провести остаток жизни, никогда больше не сталкиваясь с адом.

— Гораздо хуже. — Он качает головой, поджимая губы. — Если они убьют тебя, то в следующий раз, когда ты очнёшься, ты пожалеешь, что вообще очнулась.

— Что это значит? — Отправят ли меня… отправят ли меня в загробную жизнь?

Будет ли там Элла?

— Неважно, насколько ты хорошая, чистая или благочестивая. Ты узнаешь, что такое настоящий ад.

По моей спине пробегает зловещая дрожь, и на секунду я слышу знакомое тиканье.

— Я уже знаю, каково это.

— Тогда молись, чтобы ты больше никогда этого не почувствовала, — говорит он с таким самодовольством, что меня тошнит. — Я каждый день проверяю территорию на предмет их присутствия. Иногда они оставляют после себя запах или чёрный налёт, который становится кроваво-красным. Я пока ничего не видел.

Это звучит гораздо хуже, чем адская гончая.

— Что мы будем делать, если увидим это?

— Бежать.

Отлично. Ещё одна чёртова кардиотренировка.

Линкс замедляет шаг и садится на корточки возле дерева, чтобы убрать кучу листьев. Я подхожу, чтобы лучше видеть, что он делает. Из-за быстро меркнущего света трудно разглядеть детали, но в поле зрения безошибочно попадает отрубленное предплечье и татуировка уробороса на внутренней стороне локтя. Не мешкая, он кладёт мою конечность в самодельную сумку и продолжает идти, снова осматривая окрестности.

Я чувствую себя слишком тяжёлой, чтобы идти дальше. Я застываю на месте, как будто земля поглотила меня и оставила смотреть на мешок, который слишком сильно провис, чтобы в нём была всего лишь часть конечности.

Линкс здесь, чтобы собрать меня по кусочкам и… защитить нас.

У меня сдавливает горло, и становится трудно дышать. Затем он снова останавливается и слегка наклоняет голову, безмолвно приглашая меня следовать за ним. Сжав челюсти, чтобы сдержать эмоции, я заставляю себя идти, пока не оказываюсь рядом с ним.

На этот раз, пока мы идём, я знаю, что ищу. Из-за заходящего солнца становится труднее разглядеть, что нас окружает. Я подумываю предложить продолжить поиски утром, но сегодня вечером нам всё равно нечем заняться.

Или завтра, или послезавтра.

Когда тишина начинает кусаться, а одиночество впивается в меня своими когтями, я говорю то, что хотела сказать с того момента, как он открылся мне.

— Расскажи мне о своём брате.

— Он ненавидел кашу.

Отсутствие колебаний и презрение в его ответе застают меня врасплох. Я не могу сдержать смешок; уголок рта дёргается, складываясь в полулыбку, когда я поднимаю на него взгляд, а он хмуро смотрит на мои губы, будто не может понять, что с ними не так.

— У меня с твоим братом есть кое-что общее.

Он невесело усмехается и качает головой.

— На окраине города росла сосна, у которой он всегда хотел поиграть, потому что там жила семья енотов. Когда наша мама была жива, он однажды подошёл совсем близко к детёнышу енота, чтобы покормить его крошками чёрствого хлеба.

Я перестаю улыбаться. Нечто подобное произошло с Эллой, когда к нам в гости приехала моя бабушка. Она испугалась енота, который осмелился подойти к нашему заднему двору, и кричала так, будто он собирался её убить. Но животное не обратило на неё внимания и с радостью приняло угощение от Эллы. Папа счёл это забавным. Мама закатила глаза. Пару дней спустя разразился скандал, потому что я оставила курицу для бездомной кошки, которая бродила по нашему участку. Мама заперла меня в комнате до конца недели, и я больше никогда не видела эту кошку.

Мои родители никогда не должны узнать, что я умерла. Они должны гнить в своих камерах до конца жизни — они не смогут подать апелляцию.

— Я нарушил данное ему обещание.

Я резко моргаю, переключая внимание на Линкса. — Что? — Я что-то пропустила?

Он не отвечает. Секунды тянутся так долго, что я уже думаю, что он никогда не ответит. Поэтому, когда он всё-таки говорит, я ловлю каждое его слово.

— Мы не ездили туда уже несколько недель, потому что мне постоянно приходилось работать. В тот день, когда меня убили, я пообещал сводить его туда, если он согласится ходить в школу.

Я опускаю взгляд, пока мы вслепую бредём по лесу.

— И ты даже не успел с ним попрощаться.

Он качает головой. — Думаю, у нас с ним есть кое-что общее.

Меня охватывает чувство понимания. То, что ощущается как дружеское участие и помогает мне вырваться из изоляции. Я не жалею Линкса, но чувствую его боль как свою собственную и понимаю, что вижу её. Горестные морщины, которые формируют его силуэт. Резкие черты его лица, которые никогда не смягчаются, если только не выглядят пустыми.

Я хочу прикоснуться к нему: взять его за руку или обнять, чтобы он знал, что я понимаю, но я знаю, что он этого не оценит. Он бы вышел из этого уязвимого состояния, в котором пребывает, и снова воздвиг бы эти стены. Поэтому я довольствуюсь словами.

— Мне жаль, что ты потерял друга, Линкс.

Линкс напрягается, как будто я его задела, и замыкается в себе. Что не имеет смысла, ведь он без тени сомнения сказал мне те же слова.

Что-то всплывает в моей памяти. — Ты предпочитаешь, чтобы тебя называли Линкольном?

Его глаза встречаются с моими, и ночные создания, кажется, замолкают, когда его низкий голос эхом разносится между деревьями.

— Для тебя Линкс подойдёт.

Любые слова застревают у меня в горле. Его фраза — обещание и тайна одновременно, намёк на что-то, о чём мне неведомо. Я хочу докопаться до сути, и хочу ещё немного купаться в его внимании, потому что в голосе слышна… нежность. Но это не может быть правдой, потому что он хмурится, как будто злится. Я его не понимаю, и не знаю, заинтригована я этим или раздражена. Я хочу, чтобы он говорил мне прямо, но и я не была паинькой, и я не хочу испортить это шаткое перемирие, требуя объяснений.

Я знаю, каково это, когда тебя не принимают, а он посылает очень противоречивые сигналы о том, ненавидит он меня по-прежнему или нет.

Я слишком занята разглядыванием его профиля, чтобы заметить тропинку. Я переношу вес на вытянутую ногу и чуть не падаю в яму. Сильная рука обхватывает мой бицепс и тянет назад, прежде чем я снова могу встретить свою смерть.

— Осторожно.

Я задыхаюсь, поднимая на него глаза, когда он прижимает меня в нескольких дюймах от своей груди.

Но он не отпускает меня. Смотрит на меня, сжимая мою руку, и борется с эмоциями, которые я не осмеливаюсь даже пытаться определить.

Мы дышим одним воздухом, стоя достаточно близко, чтобы он мог в один шаг оказаться рядом со мной, и в этом не было бы ни злобы, ни яда, как во все предыдущие разы, когда мы оказывались рядом.

Мне кажется, я снова могу умереть, когда его взгляд падает на мои губы. Я едва могу разглядеть его в темноте, но я вижу это. Может быть, с моей стороны неправильно хотеть, чтобы он наклонился ко мне, или, может быть, я так изголодалась по близости, что готова принять любые крохи, которые готов дать демон. Но я хочу, чтобы он это сделал. Хочу, чтобы он показал мне, что я желанна. Что между нами происходит что-то более глубокое, чем кажется на первый взгляд. Что я его не отталкиваю.

Но в то же время я не хочу, чтобы он приближался ко мне после того, что он сделал, и зная, что он бросит меня при первой же возможности. Внутренний голос подсказывает мне, что это происходит только потому, что ему скучно. Дело не во мне — не может быть.

Так бы сказала моя мама.

Эти мысли не успевают оформиться, потому что Линкс внезапно отталкивает меня за спину, и в ту же секунду лунный свет отражается от его рогов, а хвост вздымается в предупреждающем жесте, и в ночи раздаётся угрожающее рычание. От страха у меня внутри всё холодеет — что, если это то самое чудовище, которое ищет Линкса? Моё тело замирает, не зная, сражаться или бежать.

Я хватаюсь за его рубашку и выглядываю из-за спины, но он рычит.

— Отойди.

Я моргаю, привыкая к темноте, и пытаюсь разглядеть желтоглазого зверя, крадущегося между деревьями.

— Тидус? — спрашиваю я, чувствуя, как расслабляются мои мышцы от этих двух слогов.

Он наклоняет голову набок и роняет что-то изо рта. Я отпускаю Линкса, подхожу ближе и рассматриваю его жевательную игрушку. Это чёртова нога. Изгрызенная до неузнаваемости, так что я не могу понять, кому она когда-то принадлежала.

Гнев пронзает меня насквозь. Неужели этот придурок причинил недостаточно вреда?

— Господи Иисусе, ты…

Цербер оживляется и поднимает морду в направлении поместья, но ни Линкс, ни я не реагируем на нашу дурацкую ситуацию достаточно быстро. Раздаётся характерный звук захлопывающейся автомобильной двери, а затем Тидус с грохотом несётся к дому.

И страх возвращается.

В моей голове проносятся образы расчленённых полицейских и моих родителей, входящих в парадную дверь.

Мы с Линксом ругаемся и бросаемся в погоню за этим мелким засранцем, бесполезно выкрикивая его имя. Он не слушается и не сбавляет темп. Я бегу быстрее, чем в те разы, когда меня преследовал демон, подпитываемая адреналином, ужасом и злобой.

Мы слышим крики ещё до того, как выбегаем из-за деревьев. От этого леденящего душу звука у меня волосы встают дыбом. Это не прекращается. Это симфония бойни, сопровождаемая диким рёвом и скрежетом металла.

Я бегу быстрее, заставляя ноги двигаться, пока они не начинают гореть.

Линкс слишком далеко впереди, чтобы я могла его разглядеть, но, завернув за угол, я вижу его перед особняком, он борется с Тидусом посреди толпы людей, которые больше похожи на мертвецов, чем на живых. Я спотыкаюсь, но не останавливаюсь.

На краю подъездной дорожки стоит фургон рядом с чем-то похожим на съёмочное оборудование. На чёрном металле белыми и красными буквами написано: «Исследователи паранормальных явлений Грима».

Я перевожу взгляд на адского пса, который визжит, а затем убегает в другую сторону, зажав лапу в пасти.

Линкс не гонится за ним, а переключает внимание на четырёх истекающих кровью мужчин на моей лужайке. У одного из них такой же невидящий взгляд, как и у меня, как и у его друга, который безучастно смотрит на поместье, а из глубокой раны на его торсе вываливаются внутренности. Третий мужчина почти такой же, только без ноги.

К горлу подступает желчь, и я закрываю рот рукой, тяжело дыша из-за сильного запаха меди в воздухе.

Кажется, меня сейчас стошнит.

Это же…Иисус, блять, Христос. Не думаю, что смогу продолжать смотреть, но мои глаза… Любопытство меня погубит.

У другого мужчины на плече, там, где должна быть рука, две большие открытые раны. Но он…

— Линкс, он жив. — Я указываю на него дрожащей рукой, и я вижу, как его грудная клетка вздымается и опускается.

Не теряя ни секунды, он подбегает к мужчине и сворачивает ему шею.

Я кричу, потому что какого хуя?

Я сгибаюсь, меня рвёт, я хватаюсь за живот, чувствуя, как поднимается несуществующая желчь. Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть эту картину. Это просто… один плохой сон. Всё это не по-настоящему.

Запах меди застревает у меня в горле, и я отступаю назад. Быть убитой — это не то же самое, что стать свидетелем убийства.

Это был разумный поступок. Он бы всё равно не выжил с такими ранами. Но всё же.

О Боже.

Полиция сейчас вернётся. Они будут искать этих придурков, а потом увидят повсюду кровь. Потом они найдут мой труп и труп этого придурка Коннора.

Нет.

Думай.

Думай.

— Нам нужно избавиться от улик. — Мой голос дрожит.

Чёрт, я никогда не думала, что мне придётся прятать чужое тело.

Нам нужно сделать так, чтобы эта чёртова собака никогда не вернулась. Нам нужно как-то избавиться от фургона. Грядущий дождь смоет кровь, но нам нужно всё убрать, пока никто не пришёл. И, ради всего святого, нам понадобится система безопасности, чтобы никто больше не смог проникнуть внутрь.

Я судорожно вздыхаю, переводя взгляд с одного мужчины на другого и стараясь не замечать разбросанные по подъездной дорожке органы.

— На этот раз он должен быть на глубине шести футов, иначе Тидус его откопает.

Линкс пинает одного из мужчин, словно желая убедиться, что он мёртв.

— Тогда я сделаю на глубине десяти футов.

Я киваю на мужчину без ноги.

— Я… я пойду поищу его останки. — И собаку.

Даже сам Сатана не сможет помочь Тидусу, когда я до него доберусь.

Я должен был бы разыскать Тони и выбить из него всё дерьмо за это. Предполагаю, что он уже превратился обратно. Хотя, если бы он это сделал, он, вероятно, снова переключился бы на Тидуса и гонялся бы за мной по всей территории, но если бы я получил хотя бы один хороший удар, то был бы счастлив.

Не потому, что он убил этих засранцев. Нет. Я зол из-за того, что он разрушил странную, немного напряжённую, но не слишком невыносимую атмосферу между мной и Сэйбл.

Часть меня думала — надеялась — что я снова её трахну. Она всё ещё на меня влияет, и, честно говоря, я до сих пор чувствую, как она реагирует, когда я рядом. Она практически бросалась на меня, когда я не больше часа назад пялился на её губы.

Я недостаточно силён, чтобы остановить себя — Сэйбл медленно проникает мне под кожу, и я хочу, чтобы она продолжала. Как бы сильно она ни ненавидела себя за то, что произошло между нами — ну, я предполагаю, что она это делает, учитывая, что она ни разу об этом не упомянула, — Сэйбл всё ещё хочет меня, и она презирает себя за это.

Ещё одна наша общая черта.

Так что, чёрт возьми, подавайте на меня в суд, если я хотел второго раунда, пока гулял с ней по лесу. Я представлял, как она стоит у дерева, обнажённая, кричит и кончает мне на язык, пока я трахаю её в рот, проникая в неё на всю длину, пока она не начинает задыхаться. Я бы позволил ей умереть ещё раз, только чтобы узнать, каково это — задохнуться от моего члена.

Но вместо этого у меня на руках грязь, рубашка пропиталась кровью и дождём, а Сэйбл где-то ищет новые части тела. Она велела мне спрятать фургон, прежде чем исчезнуть на заднем дворе, и я не смог ей сказать, что мне нужен контекст, чтобы понять, что такое фургон, и я понятия не имею, как это работает.

Транспортные средства, как она их называет, вызывают у меня головную боль. Они стали такими продвинутыми. Всё стало таким. Мир продолжал существовать, пока я был… заморожен.

Даже говорить с Сэйбл о моём брате было неправильно. Но я не мог остановиться.

Я сплюнул на землю, чтобы избавиться от дождевой воды, попавшей мне в рот, вытер лицо и продолжил копать. Мне нужно убедиться, что яма достаточно глубокая и этот чёртов пёс-идиот не сможет выкопать ещё одно тело. То, что он разорвал Сэйбл на части, уже плохо. Когда я вижу, как она страдает из-за того, что её конечности отрывают от гнилого тела, я задаюсь вопросом, не стоит ли мне поступить с ним так же.

Её лицо продолжает всплывать в моей памяти, пока я копаю всё глубже. Яма начинает заполняться грязной водой.

Я делаю паузу, прижимаюсь лбом к черенку лопаты и глубоко вздыхаю. У меня чертовски болит плечо.

— Нужна помощь? — От его голоса у меня звенит в ушах, как будто кто-то скребёт по доске.

— Тони, — начинаю я, опуская лопату и поднимая на него взгляд, мысленно перебирая все способы убить его лопатой. — Сделай нам всем одолжение и возвращайся в ад.

Он огрызается: — Зачем мне это делать, если я могу потусоваться со своим приятелем?

— Я даю тебе пять секунд, чтобы убраться отсюда нахуй.

Он усмехается и засовывает руки в карманы.

— Он опять всё испортил?

Я едва заметно киваю.

Тони вздыхает и потирает затылок.

— Это всё из-за энергии, которая здесь царит. Он делает больше, чем я могу ему помешать. Ты использовал свои силы?

Я слегка прищуриваюсь. — О чём ты меня спрашиваешь? — Я старался не оставлять слишком много демонических следов.

Прежде чем он успевает что-то сказать, я выбираюсь из ямы и тяну его за воротник, пока наши лбы почти не соприкасаются.

— Скажи мне, что след не сильный. След. Скажи мне, что он слабый.

— Ложь — это грех, чувак.

Блять. Я отталкиваю его и провожу руками по волосам, размазывая грязь, кровь и копоть по каждой пряди.

Пиздец. Я рычу, расхаживая по грязной тропинке и размышляя.

— Насколько сильно?

Когда звериная форма Тони напала на тех идиотов, я не использовал свою демоническую магию, чтобы материализоваться рядом с ними. Риск того не стоил, но… чёрт. Чёрт.

Сколько раз я использовал свои силы? Переходил в демоническую форму? Я телепортировался в ту ночь, когда трахнул Сэйбл. Это было спонтанно, и я не думал, что это вызовет всплеск энергии. Чем меньше я использую свои силы, тем меньше вероятность, что один из этих кровожадных монстров придёт за мной.

Тони вздрагивает. — Мне не по себе, чувак.

— Я не вернусь туда, — говорю я ему сквозь стиснутые зубы.

— Из-за призрачной человеческой юбки или…?

Я прищуриваюсь. — Какое отношение это имеет к Сэйбл?

Он пожимает плечами. — Она горячая штучка.

Если он ещё хоть раз назовёт её горячей штучкой…

Я хватаю его за затылок и толкаю в сторону, чтобы он шёл со мной.

— Благодаря тебе здесь разбросаны оторванные конечности разных людей. Помоги мне, и я позволю тебе остаться ещё ненадолго.

Он фыркает, но в конце концов, потому что он полный придурок, мы отправляемся на поиски остальных останков. Я стараюсь не сталкиваться с Сэйбл, чтобы Тони не смог снова с ней флиртовать.

Как только мы находим все части тела, включая чёртов наполовину обгрызенный большой палец, Тони помогает мне закопать улики, после чего мы сталкиваем фургон в ближайшее озеро и смотрим, как он тонет, пока не исчезает из виду.

Уперев руки в бока, он ухмыляется мне.

— До того, как я умер, у меня был такой фургон. Он был не таким навороченным, но ездил всё равно хорошо. Эй, я только что кое-что понял.

Я закатываю глаза. Ну вот.

— Что?

— Ты когда-нибудь получал права?

Я поднимаю бровь.

— Что ты имеешь в виду?

Смех, который он пытается сдержать, служит достаточным подтверждением того, что он пытается вывести меня из себя.

— Я каждый день задаюсь вопросом, почему мы друзья, — говорю я ему. — Должно быть, я отчаянно нуждался в компании в аду, потому что на Земле ты меня реально раздражаешь.

Он подмигивает мне. — Но ты всё равно меня любишь. — Затем он замирает, оглядывается по сторонам и хмурит брови. — Что-то не так, — говорит он и отходит в сторону, когда в земле появляется рябь.

— Подожди. Куда ты, чёрт возьми, идёшь?

Я хватаю его за руку, прежде чем он успевает уйти.

— Не отходи от своей девушки. — Он вырывается. — Я поищу информацию и доложу.

Затем он исчезает, и портал закрывается.

Что, чёрт возьми, только что произошло?

В последний раз, когда кто-то играл со мной в медсестру, это была платная профессиональная сиделка.

Я бы скорее поверила, что говорящие кошки существуют, чем в то, что обо мне будет заботиться кровожадный демон.

Сначала это было мило, но теперь я сомневаюсь, стоит ли бередить старые раны, чтобы дать ему отпор.

— Что, чёрт возьми, ты делаешь? Ложись обратно в постель. — Линкс врывается в гостевую спальню. Клянусь, у этого придурка шестое чувство на то, когда я пытаюсь улизнуть.

Конечно, да, я была немного сентиментальна и пускала слёзы первые пять раз, когда он подхватывал меня на руки и нёс в постель, как невесту. Я прикусывала щёку изнутри и притворялась, что не краснею, когда он оставался, чтобы пообниматься без прикосновений, и не уходил, пока я не засыпала.

И да, у меня на душе становилось легче, и мне казалось, что моя душа наконец-то может дышать, когда боль становилась невыносимой, а он шептал слова поддержки, потому что мне казалось, что я страдаю не одна. И да, возможно, когда я была рядом с ним и боль была не такой сильной, я принимала бабочек в животе за тошноту, а румянец — за инфекцию, вызывающую жар, но правда в том, что вчера и позавчера я была в восторге от его внимания.

Я даже скучала по тому моменту, когда он уходил, чтобы проверить периметр на наличие других демонов, и страстно желала, чтобы он вернулся и посмотрел на меня — обращался со мной — как будто я могла быть для него чем-то ценным. Как будто я действительно могла быть ему небезразлична.

Может быть, это глупо, а может быть, это опаснее, чем я думаю, но в моей груди расцвело маленькое зёрнышко надежды на то, что всё, что я чувствую, не односторонне.

Но обо всём по порядку.

— Если мне придётся провести ещё хоть минуту в этой затхлой, богом забытой комнате, я найду одного из этих жутких демонов и позволю ему забрать мою душу, — рычу я, выпрямляясь перед Линксом, несмотря на то, что у меня всё ещё болит живот от четырёх рваных ран, которые до сих пор причиняют мне адскую боль, когда я делаю что-то, кроме того, чтобы вырубиться.

У меня мурашки бегут по коже, когда я пытаюсь протиснуться мимо его внушительной фигуры и выбежать за дверь. Может, это и не моя спальня, но я выросла в этом поместье, и меня запирали в комнате столько раз, что я сбилась со счёта.

Я начинаю задыхаться.

Линкс пытается поднять меня, и я отползаю в сторону, пытаясь подобраться поближе к выходу.

— Это не шутки, Сэйбл. Это могло тебя убить.

— Такими темпами ты меня снова убьёшь. — Я ненавижу это проявление слабости. То, что спальня и пустота могут свести меня с ума.

Сна больше не хватает. Я не знаю, сколько ещё смогу бесцельно пялиться в окно. Мне нужно чем-то заняться, а не сидеть наедине со своей головой и болью.

Я не успеваю увернуться от Линкса, когда он тянется к моей руке.

— Есть и другие варианты, например, связать тебя, если ты продолжаешь вести себя как ребёнок.

— Я чертовски ненавижу это место. Последние четыре дня я не видела ничего, кроме одних и тех же стен. Я даже подсчитала, сколько полос обоев они использовали — сорок три — и количество всех насекомых, которых я видела. — Я пытаюсь скрыть одышку в своём голосе и безуспешно пытаюсь оттолкнуть его руку. — Мне скучно, Линкольн.

Выражение его лица становится хмурым, когда он слышит своё настоящее имя.

— Ничего не поделаешь. Ты ранена.

— И я получу ещё больше ран в драке, которая вот-вот начнётся, если ты не уберёшь от меня свою руку. — Я лишь отчасти вру себе. Мне нравится, когда он прикасается ко мне.

Если он отпустит меня, я не смогу полностью довериться своим ногам, чтобы сохранить равновесие, потому что он принимает на себя большую часть моего веса.

У него дёргается мышца на челюсти.

— Почему с тобой всегда так сложно? — Когда Линкс говорит, я слышу не его голос. Это голос моего отца, когда я доставляла ему неприятности. Это голос моей матери, когда я слишком громко вздыхала. Это голоса всех людей в моей жизни, которые говорили мне, что меня слишком много или слишком мало.

— Никто не просил тебя помогать мне. Я никогда не просила, — резко говорю я, вырываясь из его хватки. Я едва чувствую боль, пронзающую меня, когда мой голос обретает твёрдость, а меня охватывает знакомая, холодная, пустая ярость. — Если со мной так чертовски сложно, почему бы тебе не отпустить меня, чтобы я упала с лестницы и избавила нас обоих от страданий?

Так я перестану быть проблемой для кого бы то ни было.

Взгляд Линкса смягчается. Я едва успеваю это заметить, когда он снова тянется ко мне.

— Сэйбл, я…

— Знаешь что? Нет, иди нахрен. — Я отступаю, обвинительно указывая на него пальцем, как будто он — тот самый человек, который подвёл меня в детстве. Где-то в глубине души я понимаю, что он сказал это в шутку. — Я даже не знаю, зачем ты здесь. Мне не нужна твоя помощь. Оставь меня в покое…

Моя гневная тирада обрывается, когда он резко поднимает меня с ног и снова прижимает к груди, как невесту, строго произнося: — Хватит болтать, Сэйбл.

Я смотрю на него, не понимая, почему он не реагирует на мою провокацию, ведь я хотела поспорить — закричать так, словно это могло бы исправить всё, что произошло. Вместо этого он несёт меня по коридору, как будто моей вспышки гнева и не было. Как будто он знает, чего я добиваюсь, видит все скелеты, которые я храню в шкафу, и ему всё равно, что мои острые, сломанные края выставлены напоказ.

— Что…

— Продолжай болтать, и я найду твоему рту лучшее применение.

У меня отвисает челюсть, и меня бросает в жар. Я в шоке от того, как быстро он взял под контроль мои эмоции.

— Я ранена. — Это глупый ответ.

— Тогда ты знаешь, что тебе нужно делать.

Да. Заткнуться. Именно это я и делаю, потому что слишком ошеломлена, чтобы сказать что-то ещё, пока он несёт меня в противоположную часть поместья, в другую гостиную, где распахивает французские двери, ведущие на балкон, и осторожно опускает меня на вымощенный пол в паре футов от перил.

Он молча садится рядом со мной и смотрит на озеро и окружающий его лес.

Вокруг нас воцаряется тишина, и только пение птиц и воздух заполняют пространство между нами.

Я наблюдаю за ним краем глаза. Тьма подчёркивает впадину на его подбородке и жёсткие морщины вокруг глаз, а лунный свет целует его скулы и оставляет едва заметный блеск на губах. Он выглядит почти неземным, словно существо, которого коснулась луна, а не просто тень.

Мой взгляд скользит по пейзажу, который я видела уже тысячу раз, и с каждой секундой ярость, которую я испытывала всю свою жизнь, отступает в ту самую пещеру, где она всегда обитала. Чем глубже я погружаюсь в это состояние, тем легче мне вдыхать запах Линкса и забывать об острой боли одиночества.

От холодного воздуха по моей спине пробегает дрожь. Не сказав ни слова и даже не взглянув на Линкса, я снова оказываюсь в его объятиях, он прижимает меня к внешней стене, которая защищает от ветра. Он обнимает меня, окутывая своим теплом, и я прижимаюсь спиной к его груди, пока он опирается на стену особняка.

Его рука достаточно велика, чтобы прикрыть мою и стать живым одеялом от холода, но на самом деле я уже горю. Мои щёки пылают, а от тепла, разливающегося под рёбрами, становится трудно дышать.

В животе снова что-то сжимается. Я говорю себе, что это тошнота, хотя взмахи крыльев ни с чем не спутаешь.

На этот раз тишина не спокойная и не умиротворяющая. Она тяжёлая. Как будто над моей головой занесён нож и в любой момент он может упасть.

Мне не нужен демон, но я никогда не умела следовать правилам живых. Не говоря уже о мёртвых.

Я напрягаюсь, ощущая под собой его крепкие мышцы. Я не знаю, что делать. Я никогда раньше не обнималась и боюсь, что, если пошевелюсь, он уйдёт, но я не могу сидеть здесь и терпеть нарастающее напряжение.

— Хочешь поиграть? — выпаливаю я, поморщившись, как только открываю рот.

— Не особо, — рычит Линкс, и его грудь вибрирует у меня за спиной.

Я отодвигаюсь, чтобы прислониться к холодной кирпичной стене и привести мысли в порядок, но его рука по-прежнему лежит у меня на плечах. — Две правды и ложь. — Я прочищаю горло и поднимаю на него взгляд.

Он выгибает бровь.

— Звучит как плохое название для борделя.

— Я уверена, что и веселья там меньше. — Я фыркаю и прячу руки, которые так и норовят что-нибудь сделать, под бёдра, чтобы он не увидел, как его присутствие на меня влияет. — Один человек говорит о себе две правды и одну ложь. Другой человек должен угадать, что из этого ложь. Мы играли в эту игру в школе, чтобы лучше узнать друг друга.

Я с ужасом осознаю, что хочу знать о Линксе всё, что только можно. Я хочу знать, что делало его счастливым, с какими трудностями он, возможно, сталкивался в детстве, сколько раз он сидел в аду, задаваясь вопросом, что значит быть человеком.

Я хочу знать всё, потому что где-то на этом пути я простила его за всё, что он сделал со мной. Я не забыла об этом, но больше не использую это как оправдание. Просто было проще винить его во всём.

Если я действительно подумаю об этом, то ни с кем другим я не предпочла бы оказаться здесь запертой, чем с ним. Помогать мне похоронить моё тело, искать мои отсутствующие конечности, ухаживать за мной, возвращая мне здоровье — это его способ тихо заключить перемирие. Извиниться.

— Что будет, если ты угадаешь неправильно? — спрашивает Линкс, поправляя мой халат, чтобы он лучше прикрывал ноги.

И бабочки снова налетают на меня. Он не знает, что мне не холодно, пока он прикасается ко мне.

— Ничего.

Он фыркает и притягивает меня ближе к себе. — Тогда это звучит бессмысленно.

От этого простого действия у меня в голове что-то щёлкает, и я пытаюсь что-то сказать.

— Звучит так, будто мы застряли здесь навечно или демон, высасывающий души, вернётся, чтобы убить нас. — Рана на моём животе ноет, когда я пожимаю плечами. — В любом случае это проигрышная ситуация, и не то чтобы мне было с кем делиться твоими секретами.

Кроме Тидуса.

Он долго молчит. — У меня была кожная реакция всякий раз, когда я ел хлеб. Я работал на железной дороге. — Линкс замолкает, словно перебирает в памяти все воспоминания, чтобы выбрать одно идеальное. — Однажды я насыпал Тони в рот песок, потому что он слишком громко храпел.

Железные дороги? Неужели он…? Нет, мир не настолько мал.

Все эти истории до странности конкретны, но я не сомневаюсь, что последняя из них правдива. — У тебя никогда не было кожной реакции, — догадываюсь я, чувствуя, как медленно расслабляюсь в его объятиях. Как будто мы уже сотню раз сидели вот так, и это так же естественно, как дышать.

Он кивает. — Мою мать тошнило всякий раз, когда она ела то, что нам давал пекарь. Она всё равно это ела, потому что часто это было нашим единственным вариантом, а мы не могли позволить себе лекарства. Альтернативой был голод.

Я и не подозревала, насколько тяжёлой была жизнь Линкса до того, как он стал демоном, но теперь понятно, почему он ненавидел мою семью только за то, что у них были деньги.

— Наши учёные называют это целиакией. Это когда ты не можешь есть глютен — вещество, содержащееся в хлебе, из-за которого твоя мать заболевала. У моей сестры тоже он был.

— От этого есть лекарство?

Я качаю головой.

— Как ты думаешь, это могло её убить? — Он колеблется. — Она долго была нездорова, прежде чем я нашёл её мёртвой, когда вернулся домой с работы. — В его голосе слышится гнев.

Моё сердце сжимается от боли за него, и я слышу тиканье часов в нашей квартире; вижу, как бледна кожа Эллы. Я протягиваю руку, прежде чем успеваю передумать, и сжимаю его ладонь в молчаливом понимании.

— Это могло быть что угодно, — тихо говорю я, вспоминая, как часто я винила себя в смерти Эллы. Я изо всех сил старалась покрыть её медицинские расходы и всегда думала, что если бы я сделала что-то ещё, то её бы вылечили.

Но я ничего не могла поделать. Элла приняла решение, как и его мама.

«Это всё равно твоя вина», — шепчет голос в моей голове. Я сглатываю комок в горле. — Иногда мы принимаем беспомощность за вину. Это не твоя вина.

Он вздыхает и откидывает голову на стену. Мы оба больше ничего не говорим. Мы оба знаем, что такое утрата, и оба знаем, что значит не попрощаться.

Но если бы у меня была возможность исправить свои ошибки и сказать Элле всё, что я должна была сказать, я бы ею воспользовалась.

— Твоя очередь, — говорит Линкс, разряжая обстановку.

Я делаю глубокий вдох и обдумываю, чем бы я хотела поделиться, не раскрывая слишком много из своей истории.

— Раньше я хотела стать художницей только потому, что это была профессия, которая больше всего раздражала моих родителей, — начинаю я. — Летом, когда все спали, я забиралась на то дерево и спала там. — Я показываю в сторону леса.

Белка считала это дерево своим домом, и я была уверена, что она моя подруга, потому что я была Белоснежкой или кем-то в этом роде.

Я перестала забираться на дерево, когда упала с него и вывихнула плечо. Шестилетняя я была убита горем из-за того, что моя подружка-белка не спасла меня и не разбудила, прежде чем я упала. Думаю, этот факт расстраивал меня больше, чем бесконечные часы родительского гнева, которые мне приходилось терпеть, и дни, которые я проводила запертой в своей комнате, выходя только в школу или в туалет.

— Однажды в лагере я отстала от группы, потому что один из детей меня расстроил, и пропала примерно на два дня, — заканчиваю я.

Линкс обдумывает варианты, а затем смотрит на меня. — Не могу представить тебя художницей.

— Я тоже не могла, но всё равно хотела это сделать. — Я усмехаюсь. — Я никогда не пропадала. Однако был один парень, который меня разозлил, и я ударила его, из-за чего меня отправили домой на два дня раньше. В итоге я лишилась девственности с тем самым парнем под трибунами, а потом целовалась с его братом у него на глазах на выпускном, когда он сказал всем, что, по его мнению, моя сестра сексуальнее.

Его глаза темнеют, и он напрягается. Тени на его челюсти подрагивают при каждом движении коренных зубов. Но он ничего не добавляет.

В груди у меня разливается то же тревожное чувство, что и всегда, когда я в жизни говорю что-то не то. Это покалывание тревоги перед лицом последствий того, что я, сама того не осознавая, сделала плохо.

— Когда мне было восемь, я сломал большой палец, когда дрался с другим мальчиком, с которым мы жили в одном доме, — говорит он, меняя тему, как будто чувствует, о чём я думаю. — Рядом с богатой частью города был театр, у которого был плохо охраняемый чёрный ход. До того, как моя мать заболела, я пробирался внутрь и слушал представления из-под сцены. И я… — Долгая пауза заставляет меня выпрямиться и обратить на него всё своё внимание. — Я никогда никого не целовал.

Я смеюсь, но тут же морщусь и хватаюсь за живот. — Если уж и лгать, то хотя бы правдоподобно. — Я закатываю глаза и ухмыляюсь, а его взгляд становится убийственным. — Очевидно, что последнее — ложь. Ты бы не трахал людей так, как ты это делаешь, если бы хоть раз кого-то поцеловал.

Но он продолжает сверлить меня взглядом, и в лунном свете я вижу, как краснеют его щёки. Морщины на его лбу и злоба в глазах не похожи на то, как он злился на меня раньше.

Он кажется… смущённым.

Мой взгляд падает на его губы, и я ахаю. — Чёрт. Ты серьёзно? — Я недоверчиво моргаю. — Как?

— Эта игра была пустой тратой времени.

Я едва не падаю на землю от того, как быстро он отстраняется и направляется к французским окнам, даже не взглянув на меня.

— Подожди. Нет. Линкс. Остановись. — Я с трудом поднимаюсь на ноги, морщась от боли. — Правда или действие? — Мой голос срывается от боли и отчаяния. В любом случае, он останавливается, стоя ко мне спиной и наклонив голову в сторону.

— Я не буду играть в твои дурацкие игры, — выплёвывает он.

— Просто выбери, — настаиваю я. У меня дрожат руки. Я не знаю, что делаю и что собираюсь сказать, но в то же время знаю. Я знаю, чего хочу. — Правда или действие?

— Ни то, ни другое.

Он поворачивается ко мне лицом и смотрит на меня так, словно я последний человек, с которым он хотел бы находиться рядом. Но он всё равно не уходит.

— Линкс, — умоляюще говорю я, нерешительно делая шаг вперёд, мой взгляд опускается на его губы, прежде чем снова подняться. — Чего ты боишься?

На его лице отражается нерешительность. На мгновение мне кажется, что он сейчас отвернётся и оставит меня здесь одну. Но от его ответа у меня перехватывает дыхание.

— Действие.

Я тяжело дышу. После того, что я скажу дальше, пути назад уже не будет.

— Поцелуй меня. — Я хочу быть его первой.

Он ничего не говорит. Ничего не делает. Он просто смотрит на меня, его челюсть всё ещё напряжена, а тело готово сорваться с места.

Чем дольше он стоит, тем глубже я проваливаюсь в грязь. О Боже, он этого не хочет. Я совершила ошибку — неправильно истолковала все признаки того, что он что-то во мне разглядел; что я могу быть для него ценнее, чем просто секс.

Я открываю рот и выплевываю все слова, которые приходят на ум, чтобы сохранить лицо.

— Что? Слишком напуган, чтобы сделать это? Думаешь, я укушу? Не думала, что ты сдашься…

Линкс хватает меня за лицо и прижимается губами к моим губам. Время останавливается. Насекомые перестают петь. Ветер стихает. Не жарко, не холодно, ничего между этим.

Я больше не в своём теле. Где бы я ни была, я словно теряюсь в пространстве, пока из его груди не вырывается едва различимый стон. Тогда я оживаю. И когда мои губы шевелятся, я клянусь, что слышу, как он шепчет: «Наконец-то».

Все сомнения в себе, вся ярость, все моменты, когда я кипела от злости или плакала без слёз, — всё это исчезает из моей головы, когда я обнимаю его за шею и целую в ответ так, словно умру, если не сделаю этого, — потому что именно так он меня целует.

Как будто я — первая капля воды и последняя, и это его последний шанс выжить. Наши губы сливаются, словно демоны стучатся в дверь и это наше последнее прощание. Он обхватывает мой затылок и прижимает меня к себе.

Кажется, будто одновременно взрывается тысяча фейерверков. Я и не подозревала, что можно испытывать такие ощущения.

Линкс внезапно отстраняется, отшатывается и, прижав пальцы к губам, сверлит меня взглядом. Я не знаю, что хуже: не понимать, о чём он думает, или убеждать себя, что он сожалеет о содеянном.

— Это… — хрипот в его голосе такой же резкий, как и его прерывистое дыхание. — Это была просто игра. — И с этими словами он разворачивается и уходит, забрав с собой моё достоинство и последнюю крупицу надежды, оставляя меня одну на холоде.

Он лжёт, говорю я себе, и тут же думаю, что не стоило доверять демону.

Каждая страница такая же, как и в прошлый раз, когда я её просматривал. Слова, в которых нет смысла. Ритуалы, которые могут уничтожить человечество. Кожаные переплёты жёсткие и потрёпанные. Я провожу пальцем по краям, гадая, не разбудит ли меня от этого кошмара порез от книги из Ада.

Даже проклятие провести остаток вечности в Аду было не таким страшным, как это. В конце концов, там я смог с этим справиться. Здесь? Рядом с ней? Не понимая, почему я чувствую то, что чувствую? Это моя личная версия ада.

Тяжесть гримуара в моих руках соперничает с тревогой, которая сейчас сжимает моё сердце.

Сэйбл поцеловала меня.

Её губы коснулись моих, и от этого стало только хуже. Ей следовало остановить игру и покончить с этим. Мы ладили — узнавали друг друга и, возможно, были на пути к тому, чтобы терпеть присутствие друг друга чуть дольше. Теперь, думаю, если бы я увидел её, то снова оказался бы на том утёсе и повесился бы на нём.

Мне не нравится Сэйбл. У нас бы ничего не вышло. И не было бы такого мира, в котором она хотя бы задумалась бы о том, чтобы испытывать ко мне чувства. Да, мы трахались и развлекались, но я делал это в Аду и уходил без каких-либо эмоций. Так что же изменилось сейчас? Почему я хочу поцеловать её снова?

Мой мозг весь день был моим врагом. Он был полон мыслей о том, что она сожалеет об этом или, что ещё хуже, хочет, чтобы это повторилось.

Я скольжу взглядом по страницам гримуара, но ничего не вижу. Потому что, боюсь, огромная часть меня не готова оставить её.

Я захлопываю книгу и бросаю её на стол. Звук удара эхом разносится по коридору, по которому я иду.

Если я найду способ выбраться отсюда, я попытаюсь забрать её с собой. Тот факт, что на неё уже напал пожиратель душ и, скорее всего, после его смерти появятся другие, означает, что здесь она в слишком большой опасности. Более того, она навсегда останется одна в этом доме.

Моя совесть не позволит этому случиться.

Чёрт.

— Сэйбл? — спрашиваю я, дважды постучав в её дверь.

Я вздыхаю, прислоняюсь плечом к двери и жду десять секунд, прежде чем снова постучать и произнести её имя громче.

Я не слышу никакого движения и хмурюсь, когда понимаю… что не чувствую её.

Я распахиваю дверь сильнее, чем нужно, и она ударяется о стену, а фоторамка трясётся и падает на пол. Это был портрет её и, как я предполагаю, её сестры. Я хочу показать себя с «плохой стороны» — ведь она постоянно так меня называет — поэтому оставляю рамку на полу, откидываю одеяло и заглядываю под кровать, а потом и в ванную.

— Сэйбл?

Тишина…

Меня охватывает неприятный холод, от которого волосы встают дыбом.

— Сэйбл? Где ты, чёрт возьми, пропадаешь? — зову я, открывая двери в коридоре и не встречая никакого ответа. Тихий дом, который мне определённо не нравится.

Я останавливаюсь и пытаюсь уловить любой звук в доме, сосредоточиться на своих ощущениях, чтобы почувствовать её, почувствовать её запах, уловить хоть что-нибудь.

— Сэйбл?

Ничего.

Перед моим мысленным взором возникает картина того, как Тор’От нападает на неё, и, выругавшись, я спешу вниз по лестнице и проверяю каждую комнату на первом этаже.

Её здесь нет.

Можно материализоваться в том месте, где она находится, но это оставит больше следов, а я не готов сейчас так рисковать. После того как я убил одного из них, сюда наверняка придут другие, и использование любой из моих способностей привлечёт ещё больше врагов. Я могу справиться с несколькими, но не с целой армией.

Я сжимаю кулаки и распахиваю заднюю дверь, ведущую во двор, и зову её так громко, что эхо разносится по округе.

Я замираю, увидев перед собой четвероногого уродца с оскаленной пастью.

— Ты её видел? — спрашиваю я, не обращая внимания на то, что он может попытаться меня съесть. — Сэйбл? Ты её видел? — настаиваю я, когда он просто смотрит на меня своими большими глазами.

Он издаёт глубокий стон, его шерсть начинает укорачиваться, клыки и когти втягиваются, и он сворачивается в клубок, прежде чем я вижу человеческую плоть. Голую человеческую плоть.

— Трахните меня, — выпаливает Тони, вскакивая на ноги и размахивая членом. — Ты её потерял?

Прежде чем я успеваю нанести ему удар, в моих ушах раздаётся звук бьющегося стекла — странный звук, который я смутно припоминаю: Сэйбл показывала мне фильм на одном из телефонов, которые она украла в ночь вечеринки.

Кто-то здесь.

— Одевайся, — предупреждаю я Тони, и он следует за мной до самого крыльца.

— Чем я могу вам помочь? — спрашиваю я, подходя к незваным гостям.

Ещё несколько полицейских, судя по форме и значкам, из того же участка, что и те двое, которых мы с Сэйбл послали куда подальше. Они уже прочёсывают кусты у входа в поместье с фонариками в руках.

— Пропали двое мужчин. По последним данным, они направлялись по этому адресу. Мы собираемся осмотреться.

— Нет, — вот и всё, что я говорю. Лучше бы им прислушаться, пока не появился Тидус и не сожрал их тоже. Полагаю, именно это и произошло с двумя другими.

Его голос раздаётся у меня за спиной.

— Что я пропустил? А, копы. Как весело. Чего вы хотите?

— Они хотят найти двух пропавших мужчин, — говорю я ему.

— Как печально. Что ж, здесь вы далеко не продвинетесь, — он усмехается, потому что считает себя забавным. — Пока.

Самый высокий офицер хмурится. — Пока? Вы не можете нас просто выпроводить.

Тони усмехается.

— Я только что это сделал.

Зажав переносицу, я пытаюсь сосчитать до десяти, прежде чем убью их всех. Мне нужно найти Сэйбл, а это не помогает. Особенно когда Тони продолжает:

— Ещё раз пока.

— Мы имеем полное право обыскать помещение. Ради всего святого, двое офицеров пропали без вести.

Я вздрагиваю и поворачиваюсь к Тони, который корчит гримасу.

— Даже Господу и Спасителю была бы отвратительна эта чёлка.

О, трахните меня. Из-за этого мудака нас арестуют. Что означает полное дерьмо, поскольку я не могу уйти.

Затем я хмурюсь и пристально смотрю на него. Может ли он уйти? Может ли он выйти за ворота и оказаться в реальном мире?

Его глаза встречаются с моими.

— Ничего не поделаешь, малыш Линкс.

Вздохнув, я качаю головой и снова обращаю внимание на полицейских.

— Вы можете уйти.

— Как я уже сказал, мы обыскиваем территорию, — наглец сверлит меня взглядом, и я представляю, как его обезглавливают и расчленяют.

Тони скрещивает руки на груди и небрежно прислоняется к дверному косяку.

— Я уверен, что для этого вам нужен ордер.

— Мне не понадобится много времени, чтобы его получить.

Мой друг делает знак, цокая языком, как бы делая замечание лошади. — Ну, проходи тогда. Не ударься задом о калитку по дороге.

Однажды я подумала, что умру здесь. В подвале, спрятанная — с глаз долой, из сердца вон. За все мои годы я ни разу не видела, чтобы мама или папа спускались сюда. Теперь, когда лунный свет льётся в узкие окна, я понимаю, почему всегда спускалась сюда. Даже без причины прятаться — в этой части поместья я чувствую себя как дома больше, чем где-либо ещё.

Я иду вдоль стены, проводя рукой по полкам и пытаясь вспомнить, что на них стояло.

Бабушка подарила моему отцу старинную китайскую керамическую вазу одной из династий. Она стояла на самом краю средней полки, накрытая тканью. Персонал знал, что нужно достать её и поставить в фойе, когда она приходила в гости.

Когда я подросла и стала кататься на настоящих лошадях, на столе стояла деревянная лошадка-качалка, которую мне подарили. Отец надеялся, что я стану профессиональной спортсменкой.

Ещё была картина, которую бабушка купила мне на четырнадцатилетие и которую мама не разрешила повесить в моей комнате, потому что я «не заслуживаю хороших вещей», хотя Элле разрешалось вешать всё, что она хотела. Картина висела у этой стены, спрятанная за диваном, который стоял здесь с тех пор, как я впервые спустилась сюда.

Я останавливаюсь перед старым верстаком, проржавевшим от времени. Дерево покрыто трещинами. Он едва держится на трёх с половиной ножках, один из его ящиков опрокинут на пол.

Он мне не знаком. Я напрягаю память, пытаясь вспомнить, что стояло на этом месте до того, как в поместье нагрянула полиция. Кажется, здесь был мольберт. Похоже, это что-то из тех вещей, которые хранились в сарае для хозяйственных нужд, подальше от дома.

У меня мурашки бегут по коже, когда я набираюсь сил и пытаюсь вытащить единственный оставшийся внутри ящик. Только со второй попытки он поддаётся. Шурупы катятся по ржавой металлической поверхности, когда я открываю её, и я раздражённо фыркаю, когда один застревает почти на выходе.

Я продолжаю дёргать, тихо ругаясь всякий раз, когда моя рука проскальзывает. Опустившись на колени, я наклоняю голову, чтобы заглянуть внутрь и понять, что мешает. Сколько ни дёргай, ящик не сдвигается с места, поэтому я за долю секунды принимаю решение вести себя как ребёнок.

Я швыряю весь стол в кирпичную стену и с облегчением вздыхаю, когда по дереву разбегаются новые трещины.

Наверное, это пустяк, но когда целыми днями нечем заняться, даже что-то обыденное лучше, чем ещё большее ничего.

Я отбрасываю в сторону щепки и обломки, пока не добираюсь до ящика, который теперь расколот надвое. Как всегда, мне требуется больше жалких попыток, чем хотелось бы, чтобы как следует ухватиться за него, вытащить и найти виновника.

Из него выпадает чёрная книга. Я моргаю, ожидая, что она примет другую форму. Я была готова увидеть отвёртку или что-то в этом роде, но не… это.

Я поджимаю губы, поднимаю книгу с пола и подношу к свету. Страницы потрёпанной книги в кожаном переплёте пожелтели от времени и использования.

Я вздыхаю, книга выпадает из моих рук и приземляется туда, откуда я её взяла. Вздохнув, я опускаюсь на грязную белую ткань, разбросанную по комнате, и открываю обложку.

Мои пальцы замирают над чернилами, которыми исписана страница. Это почерк моей матери. Я узнаю её и отцовский почерк где угодно. Он всегда писал под углом в тридцать градусов, что дополняло её беглый почерк.

Что эта книга здесь делает? В паршивом столе, который даже федералы не потрудились забрать.

Пока я продолжаю листать книгу, в глубине моего сознания начинает что-то формироваться. Сначала это просто мысль, которую я быстро отбрасываю, но она постепенно обретает форму чего-то реального. Я узнаю некоторые имена и названия компаний, упомянутые прокурором на слушаниях.

Я перелистываю страницу за страницей, пытаясь выровнять дыхание. Эта книга заполнена информацией о сделках, названиями подставных компаний, офшорных счетов и других вещей, которых я пока не понимаю. Это те доказательства, которые искали федералы, чтобы обвинить их в большем количестве случаев мошенничества, отмывания денег и уклонения от уплаты налогов. Они думали, что мои родители замешаны в большем, но так и не смогли найти доказательств.

Они никогда не выиграют апелляцию, если это всплывёт.

— Блять, Сэйбл.

Моё внимание переключается на голос как раз в тот момент, когда два демона сбегают по ступенькам. Я даже не слышала, как они открыли дверь.

Я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги, сжимая кулаки от… от всего. Я мертва, а они за решёткой, но мучения не заканчиваются, потому что я так же беспомощна, как и при жизни.

Я ничего не могу сделать с этой книгой.

Вся ярость Линкса обрушивается на меня, когда он подходит ближе.

— Где ты была, чёрт возьми?

— Да, Сэйб, — присоединяется Тони. — Где тебя чёрты носили, loca?

Что?

Я открываю рот, чтобы ответить, но ничего не выходит. Я пытаюсь обуздать ярость, бурлящую в моих венах, чтобы дать ему отпор, но она ускользает сквозь пальцы.

— Серьёзно, чувак? — Тони замахивается, чтобы ударить Линкса по затылку, но быстро отступает, когда его глаза краснеют. — Ты везде искал, но не заглянул в этот чёртов подвал?

— Зачем ей было спускаться в подвал?

Я не могу понять, почему Линкс так зол и почему он вообще меня ищет. Раньше ему было всё равно, где я и чем занимаюсь, а я не из тех, кто подчиняется по первому зову. Но я потеряла голос. Какие бы слова я ни пыталась произнести, они не звучат из-за мыслей, которые крутятся и скребутся в моей голове.

Тони фыркает и показывает большим пальцем направо. — У этого парня все кишки наизнанку… — Он внезапно замолкает и стонет, глядя в потолок. — Уф. Мне пора возвращаться к работе. Не делайте ничего такого, чего бы я не сделал, детишки. — Тони бросает что-то через голову, и Линкс ловит это одной рукой. Предмет хрустит в его хватке, как фольга. — И, эй, не забудьте предохраняться. Не хватало ещё, чтобы вы создали Антихриста или что-то в этом роде.

Я моргаю. Мысли перестают крутиться на полпути.

Могут ли демоны размножаться? Или лучше спросить: могу ли я забеременеть? Хотя нет, у меня же нет месячных, верно?

Я смотрю на то место, где только что стоял Тони, потому что этот ублюдок сбросил на меня бомбу, а потом провалился в вихрь тьмы, который он сотворил, как ни в чём не бывало.

Между нами повисает тишина, и я, словно маяк, опускаю взгляд на книгу у своих ног. Моей матери здесь нет, но она всё равно умудряется меня дразнить.

— Что случилось? — Я показываю на бухгалтерскую книгу, не в силах ответить. — Что это?

— Я… — У меня перехватывает дыхание, и я едва могу говорить.

Я не знаю, что чувствую.

Злюсь из-за того, что они причинили боль другим людям своей кражей. Торжествую, ведь у меня есть ключ, который ещё больше опорочит имя Элдритов. Или я в отчаянии, потому что ничего не могу с этим поделать, ведь я призрак, застрявший здесь, чтобы бродить по этим коридорам, надеясь и молясь, чтобы мои родители никогда не обрели счастье.

Я смотрю на книгу. — Из-за этого мои родители останутся в тюрьме.

Это значит, что они будут страдать ещё дольше. Мама будет ненавидеть себя ещё больше за позор, который она навлекла на семью. Никакая жалость, которую она вызывает из-за своей умершей дочери, не поможет ей выбраться из той ямы, в которую она себя загнала.

Я недостаточно хорошо разбираюсь в законах, чтобы знать, смогут ли они когда-нибудь стать владельцами этой недвижимости или получить хоть цент от её продажи, но деньги им не помогут в тюрьме.

— Они в тюрьме?

Я торжественно киваю. — Они украли деньги и заслуживают того, чтобы гнить там за всё те вещи, что они сотворили.

— Какие вещи? — В голосе Линкса слышится раздражение, которого я никогда от него не слышала. Он злится за меня.

Элла была единственной, кто мог бы так поступить, но она редко это делала. Моя бабушка лишь жалела меня и вздыхала, и из всего, что произошло сегодня вечером, именно проявление эмоций Линксом заставляет мои глаза наполняться слезами. Бабушка всегда была на стороне моих родителей.

Я сглатываю осколки стекла, застрявшие в горле.

— Они были нехорошими людьми, но ещё хуже они были как родители.

— Они тебя били?

Вот опять. Эта ярость за меня. Может быть, мне не пришлось бы так долго сдерживать гнев, если бы кто-то разделял его со мной.

— Физические нападки я могла стерпеть, — говорю я более хриплым голосом, чем планировала. Трудно подобрать слова, когда ты никогда их не произносила. — Это было… То, что они сделали, не укладывается в голове, понимаешь? То, что они сделали, кажется таким незначительным и несущественным. Мелкие уколы тут и там, которые стали незаметными на фоне чего-то более масштабного. И я просто… Они не причиняют достаточной боли. Не так, как мы — как я.

Я стискиваю зубы, пытаясь дышать сквозь красно-чёрную пелену, застилающую мой взгляд, и сверлю книгу взглядом.

Чёртову чёрную книгу, из-за которой мои родители заплатят за всё, что они сделали.

Ту самую книгу, с которой я ничего не могу поделать.

Мои ногти впиваются в ладонь полумесяцами. Пора заканчивать с жалостью к себе. Если я хочу злиться, то лучше бы мне быть полезной. Эта книга попадёт в руки полиции. Даже если для этого мне придётся убить одного из них.

— Они получат по заслугам, — Линкс говорит это как обещание. — Если не в этой жизни, то они будут сожалеть о каждом сделанном вдохе в том месте, куда попадут.

— В этой жизни, — клянусь я. До загробной жизни ещё далеко.

Быть демоном порой утомительно. Но быть демоном, застрявшим в поместье с призраком, у которого скверный характер, может быть ещё хуже.

Настоящий кошмар начинается, когда мы слышим голоса внизу, а сами сидим в неловком молчании, пока один из нас не придумает план, как остановить следующего Тор’ота, который может появиться.

Мой правый глаз дёргается, когда я смотрю на дверь. Сейчас здесь больше людей, чем в прошлый раз, — намного больше. Что, чёрт возьми, они себе думают? «Вторжение со взломом» — новое выражение, которое я выучил, — это преступление, не так ли? По крайней мере, так ворчит Сэйбл с тех пор, как пришёл первый человек.

Она лежит на животе на прогрызенном молью матрасе и листает страницы гримуара, как будто понимает, что означают эти слова. Я изучал это снова и снова, но она по-прежнему настаивает на том, чтобы выглядеть так, будто у неё есть какие-то познания в магии. Её колени согнуты, ступни висят в воздухе, и мой взгляд то и дело падает на её ягодицы, выглядывающие из-под ткани шорт. Она вечно жалуется, что ей холодно, — тот факт, что на ней почти нет одежды, говорит о том, что она хочет привлечь к себе внимание.

Это работает.

Я ерзаю в кресле у кровати, крутя деревянный колышек между пальцами. Это оружие мало что может сделать с Тор’отом, но, чёрт возьми, это лучше, чем ничего.

Я раздражён. Каждый раз, когда она заговаривает о заклинании, которое разорвёт нашу вечную связь и вызволит меня отсюда, я сжимаю подлокотники кресла. Да, нам стоит об этом подумать, но я больше сосредоточен на ней и на том, как она продолжает поглядывать на меня.

Сэйбл смотрит на дверь, когда в коридоре раздаются новые голоса.

— Эти придурки снова устроили вечеринку.

А зачем ещё им здесь быть? Но я также надеюсь, что эти придурки-полицейские не придут, потому что у меня начинает болеть голова, а такого не было с тех пор, как я был человеком.

Я раздражённо вздыхаю и опускаю плечи, когда со второго этажа доносится хихиканье — кто вообще так громко смеётся?

Отлично. Итак, люди снова вернулись к вечеринке, и между нами двоими возникла неловкость — атмосфера напряжённая, и я хочу, чтобы она заставила меня снова поцеловать её. Или просто сделать это по собственной воле. Я ещё не решил, что делать дальше, учитывая, что, к сожалению, мне небезразлична девушка, которую я убил.

Чувство, которое, вероятно, не взаимно.

Кроме того, она сказала, что наш секс был бессмысленным.

Я внутренне усмехаюсь нелепости этого слова. Если это так, то какого чёрта она заставила меня поцеловать её?

Спросить её напрямую, имела ли она в виду то, что сказала, кажется ребячеством и недостойным меня, но мне всё равно нужно знать. Велика вероятность, что это односторонние чувства, и если это действительно так, то мне нужно порвать с Сэйбл. Я бы предпочёл сделать это раньше, чем позже.

Представляете, если это безответная любовь? Не то чтобы я мог когда-нибудь полюбить её и рассчитывать на что-то взамен. Она гниёт в земле поместья из-за меня.

Я демон. Я не способен любить. Всё, что я знаю, — это разрушение и ненависть. То, что я чувствую к ней… Чёрт, я не знаю, как это назвать.

— Ты можешь это прочитать? — спрашивает она, выводя меня из состояния внутреннего смятения от вопросов о том, что, чёрт возьми, здесь происходит. — Вот эта страница.

Я вздыхаю и встаю, чтобы наклониться над ней на кровати и посмотреть.

— Нет, — вру я, потому что часть меня не хочет переводить. — Не могу читать на латыни.

— Ты же говорил, что можешь. Хотя бы немного.

Вместо того чтобы придумать ещё одну ложь, я поднимаю бровь.

— Вся книга на этом языке. Как тебе вообще удалось с её помощью меня призвать?

Она уклоняется от ответа на мой вопрос. — Если я отменю твой вызов, это снимет с тебя проклятие. Тогда мне останется только снять своё. Каким-то образом.

Сомневаюсь, что автор гримуара будет в восторге от её нелепого словарного запаса. «Отменить вызов» — звучит так, будто это должно быть запрещено законом.

Она переворачивает ещё одну страницу, затем тянет меня за собой на кровать, так что мы оба оказываемся на животе, и продолжает листать.

— Должно быть что-то, что отправит тебя обратно.

Раздражающая меня часть обижается. Я поднимаю брови. — Ты всё ещё торопишься вычеркнуть меня из своей жизни?

— Разве ты не хочешь вернуться домой?

— Ад — не мой дом. Это была моя тюрьма. Я не вернусь.

Сэйбл прикусывает губу. — Может, я смогу призвать другого демона, который знает, как снять проклятие?

Я хватаю книгу и захлопываю её. — Хватит.

— Эй! — кричит она, пытаясь отобрать её у меня. Я поднимаю её над головой. — По крайней мере, я пытаюсь что-то сделать, прежде чем один из нас окончательно умрёт.

— В прошлый раз, когда ты пыталась сотворить заклинание призыва, Тидус, к сожалению, почтил нас своим присутствием. Сделай это снова, и, скорее всего, это будет что-то гораздо менее гиперактивное и гораздо более злобное.

— Это книга моей сестры.

Я пожимаю плечами.

Сэйбл нависает надо мной, пока я держу гримуар на вытянутой руке. В её глазах мелькает веселье, она раздражённо вздыхает, и на её губах появляется застенчивая улыбка.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты невыносим?

Наступает напряжённая тишина, наши взгляды прикованы друг к другу, и я опускаю глаза на её губы. Она улыбается, и моё сердце замирает от осознания того, что я не заслуживаю ни секунды этого. Её. Ни одного из этих мгновений.

— Тебе когда-нибудь говорили, что твои губы выглядят красиво, когда вот так изгибаются? — спрашиваю я, протягивая руку и убирая волосы за её ухо, несмотря на то, что мне нравится, когда они закрывают наши лица, скрывая нас от мира.

Она выгибает бровь, и её щёки заливает румянец.

— Зависит от. Ты намекаешь, что тебе нравится моя улыбка, демон?

— Может быть.

Она хмыкает, и её лицо пылает, хотя она и мертва. Я имитирую этот звук, и снова воцаряется тишина, наполненная эхом голосов и музыки.

Она лжёт, если думает, что произошедшее между нами было бессмысленным. Она наивна, если верит, что я считаю это просто сексом. Между нами есть что-то сильное. Назовём это судьбой. Назовём это кошмаром. Что бы это ни было, оно наше. Чем раньше она это поймёт, тем лучше.

К чёрту всё.

Я наклоняюсь ближе и целую её.

Когда её губы приоткрываются, приглашая меня коснуться их языком, я стону и притягиваю её к себе, так что её тело прижимается к моему. Она целует меня в ответ, и в этом нет ни злости, ни вызова, ни чего-то ещё.

Признаюсь, в первый раз, когда мы поцеловались, я был на нервах, потому что очень этого хотел, но не знал, чувствует ли она то же самое. Теперь я знаю. Сэйбл жаждет этого так же сильно, как и я. Её сердце, скорее всего, вот-вот забьётся снова, пульс участится, и она будет возбуждаться всё сильнее и сильнее.

Она такая же на вкус, как и я. Её тихий стон у моих губ — словно моя собственная молитва. Она — моё спасение, та, кто вытащит меня из адской бездны.

От её прикосновений и от того, как её пальцы исследуют моё тело, я напрягаюсь и опускаю губы к её шее, оставляя на коже следы от каждого поцелуя и укуса.

Я снова прижимаюсь губами к её губам и замираю, глядя на неё сверху вниз.

Красивая. Идеальная. Умная.

Чистая душа, которая принадлежит мне.

— Кажется, провести с тобой вечность — не самое страшное, что может случиться.

Её пухлые губы приоткрываются, она смотрит на меня, открывая и закрывая рот, словно не может подобрать слова. Я сам с трудом верю в то, что сказал, но вот мы здесь. Теперь всё открыто.

Её изящная шея дёргается, когда она говорит чуть громче шёпота, словно боится, что я могу испугаться:

— Осторожно, Линкольн. Ты говоришь почти романтично.

— Линкс, — поправляю я, стараясь не обращать внимания на вибрацию в груди от того, как сильно бьётся моё демоническое чёрное сердце. — Я хочу, чтобы ты называла меня Линксом.

Она колеблется, прежде чем медленно наклониться, словно даёт мне шанс сбежать. Но я уже слишком далеко зашёл для этого. Хорошо это или плохо, но я застрял здесь. Если не считать местоположение и угрозу смерти, я не ненавижу свою жизнь.

Её губы касаются моих, она шепчет моё имя, а затем вздыхает, когда я целую её. Мой язык проникает в её рот, и она посасывает его, прикусывает мою нижнюю губу, углубляя поцелуй и запуская пальцы в мои волосы.

Другая рука Сэйбл опускается между нами и тянет меня за пояс, на этот раз более настойчиво. Она просовывает руку под ткань, и я стону ей в рот, когда она обхватывает меня пальцами, поглаживая и подстраиваясь под темп наших языков.

Но затем она убирает руку и садится, когда мы слышим, как что-то разбивается — предположительно окно.

— Я их убью, — рычит она, сверля взглядом дверь.

Я тоже хочу их убить, но это может привлечь ещё больше полицейских, а это последнее, что нам нужно.

— Через несколько часов им станет скучно, и они уйдут, — говорю я ей, удерживая её за бёдра. Это ложь. Они не уйдут, пока не взойдёт солнце, как в прошлый раз. — Развлеки меня до тех пор.

— Нет.

Я хмурюсь. Нет? Что, чёрт возьми, она имеет в виду под «нет»?

Музыка становится громче, и следующее, что мы слышим, — это звон, как я предполагаю, ещё одного разбитого окна.

Сэйбл напрягается, но я крепче сжимаю её, прежде чем она успевает броситься туда и попытаться разбить кому-нибудь лицо.

— Не надо, — говорю я твёрдо. — Они уйдут через несколько часов.

Она пытается вырваться из моих объятий. — Я не позволю им разгромить мой дом!

Прежде чем я успеваю перевернуть нас так, чтобы прижать её к кровати, она вырывает мои руки из своих объятий и слезает с меня, направляясь к двери. Её бёдра покачиваются и так и просят, чтобы их обхватили.

Я вздыхаю и встаю с кровати, чтобы пойти за ней, пока она не вырвала страницу из книги демона и не убила кого-нибудь.

Сэйбл спускается по ступенькам, перепрыгивая через две за раз, затем прячется в стороне, вне поля зрения, как будто забыла, что они её не видят, и заглядывает в гостиную, заполненную людьми и книжными полками, которые отчаянно нуждаются в чистке от пыли, а также в разбитые, покосившиеся рамки с фотографиями Сэйбл и её сестры.

— Фу. Они поставили свои грязные ботинки на диванчик. Я им голени переломаю.

Сдерживая смех, я прижимаюсь к ней. — Ты же знаешь, что для них ты невидима, верно? И нет нужды шептаться. Они тебя не слышат.

— Заткнись.

Я скрещиваю руки на груди и прислоняюсь к стене рядом с ней.

— Мы всегда можем подняться наверх, сделать вид, что не замечаем их, и, ну, знаешь, заняться чем-нибудь?

— Чем-нибудь заняться? — Она даже не смотрит на меня.

Позволь мне снова тебя поцеловать. Снова прошепчи моё имя. Снова улыбнись мне. Все три, если возможно.

Вместо этого я отвечаю:

— Например, попытаться найти выход из той передряги, в которой мы оказались. Я мог бы пересчитать по пальцам двух рук, что нам следует сделать прямо сейчас. Наблюдать за толпой детей — это не одно из них.

— Они не дети. Им по меньшей мере двадцать.

— Дети.

Я чувствую, как она закатывает глаза, даже не глядя на неё.

— Они почти моего возраста, Линкс.

Чёрт. Мне нравится, когда она произносит моё имя. Даже если в её голосе слышится раздражение. Я опускаю взгляд на её задницу, пока она выглядывает из-за дверного косяка и смотрит, как «дети» разливают напитки и спорят о том, кто будет включать музыку.

— Эй, чувак. Почему ты здесь прячешься?

Я оборачиваюсь и вижу, как один из этих идиотов держит бутылку с прозрачной жидкостью. Водка. Я знаю, что это за алкоголь, но не знаю марку — даже не хочу пытаться её произнести.

Он протягивает мне стакан и наполняет его наполовину.

Я не посылаю его к чёрту — Сэйбл выглядит раздражённой, вероятно, потому, что её никто не видит. Раздаётся визг, и ко мне подходит девушка, хватает меня за воротник рубашки и затаскивает в комнату.

— Я тебя помню, — говорит она. — В прошлый раз, когда мы были здесь, ты был довольно грубым. Это твой дом?

Она не даёт мне ответить. Она прижимает палец к моим губам, и мне хочется сломать его пополам.

— Неважно. Иди сюда, сядь рядом со мной.

— Давай, — говорит Сэйбл, скрещивая руки на груди. — Я уверена, что ей тоже понравится бессмысленный секс.

Она ревнует. Даже злится. Мне нравится, когда она злится. Её брови сходятся на переносице, а глаза темнеют, и я представляю, как она опускается передо мной на колени.

— Это был просто секс, Сэйбл. Не будь такой навязчивой, — подстрекаю я.

— Что? — растерянно спрашивает девушка, всё ещё держащая меня за воротник.

Я отвожу взгляд от разъярённой Сэйбл и улыбаюсь девушке. — Ничего.

Я высвобождаю свою рубашку из её хватки, чувствуя неловкость от предательства в глазах Сэйбл, прежде чем отвернуться от неё.

— Веди меня. Бездумно.

Я хочу, чтобы это слово исчезло из словаря и из проклятого рта Сэйбл, и, возможно, это единственный способ добиться этого.

Восемь букв, а я уже хочу схватить её, нагнуть над ближайшим столом и трахнуть так, чтобы она забыла обо всём.

Дыши, Линкс. Она просто продолжит проникать всё глубже в нашу кожу.

Бросив последний взгляд на призрака, я позволяю девушке увести меня в комнату, где несколько парней, которые помнят меня с прошлого раза, подбадривают меня. Они протягивают мне ещё один напиток — то, что они называют рюмкой абсента, — и все они морщатся от вкуса собственного напитка, пока я выпиваю содержимое миниатюрного бокала и гадаю, в чём проблема. Он не крепкий, но, опять же, я демон; я мёртв и совсем не похож на таких людей, как эти придурки.

Сэйбл входит, по-прежнему скрестив руки на груди, и опускается на диван напротив меня. Хоть её никто и не видит, я всё равно злюсь из-за того, что парень, с которым, как она сказала, у неё что-то было, садится рядом с ней. Одно то, что у них что-то было, чертовски меня раздражает.

Мои костяшки белеют, когда её рука скользит по его бедру.

У неё есть пять секунд, чтобы убрать руку, прежде чем я проломлю ему череп.

Она закидывает ногу на колено и наклоняет голову.

— Я кое-что поняла.

В ответ я прищуриваюсь, крепче сжимая дурацкую красную рюмку, полную дурно пахнущей водки.

Зачем они вообще это пьют? Что это за дурацкая музыка? Где поэтические слова, а не болтовня о том, как кто-то кого-то трахает? Почему она всё ещё лежит у него на ноге?

Вздохнув, я полностью сосредотачиваюсь на Сэйбл, стараясь не смотреть на это нарушение. — Что ты поняла?

Девушка рядом со мной поворачивает голову в мою сторону.

— А?

— Ты очень легко ревнуешь, — говорит Сэйбл, улыбаясь тому облегчению, которое я испытываю, когда она убирает руку.

Мои ноздри раздуваются, а кровь, чёрт возьми, бурлит, — теперь ему нужно встать и уйти.

Я не ревную. Я не ревную. Это чувство — всего лишь моё раздражение из-за всей этой ситуации, и оно не имеет ничего общего с ревностью.

— И как же, позволь спросить, ты додумалась до такой глупости?

Маленькая шалунья снова ухмыляется и протягивает руку через спинку дивана, сокращая расстояние между собой и парнем, так что она прижимается к нему, запуская пальцы в его волосы.

Я вскакиваю с дивана и через полсекунды хватаю её за горло — не сильно, но достаточно, чтобы показать, что я всё контролирую, и чтобы она перестала трогать этого ублюдка.

— Ты играешь в очень опасную игру, Сэйбл. Даже не думай, что сможешь залезть в мою грёбаную голову, а потом попытаться что-то с ней сделать. Я не ревную. Я охраняю то, что принадлежит мне. Ты не вещь. Ты не человек. Ты даже не та, с кем я могу с уверенностью сказать, что у нас будет будущее, но… — говорю я, наклоняясь к её уху, чтобы прошептать. — Ты. Моя.

Её грудь вздымается и опускается, зрачки настолько расширены, что я больше не различаю цвета, а мой член чертовски твёрд. Мои чувства обостряются, и я глубоко вдыхаю, радуясь, что она так же возбуждена, как и я.

Сэйбл касается моих губ в ответ.

— Ты хочешь, чтобы я принадлежала тебе.

— Прикоснёшься к нему или к кому-то ещё хоть раз, и я убью их, — предупреждаю я, чувствуя, как её пульс бьётся под моим большим пальцем.

— Тогда тебе придётся убить их всех.

Отпустив её горло, я выпрямляюсь, облизываю губы и борюсь с желанием поставить её на колени.

— Сейчас не время проверять, как далеко я готов зайти ради тебя, Сэйбл.

Она прикусывает нижнюю губу, и меня это заводит. Я словно в трансе смотрю куда-то вдаль, а потом резко протягиваю руку к ближайшему человеку, сжимаю кулак, и все думают, что он чем-то подавился, пока я ломаю ему горло.

Сэйбл вскакивает и хватает меня за лицо. — Прекрати!

Я почти не использую силу. Это простой трюк с применением небольшого количества гламура на несколько секунд. Он почти не оставляет следов, а значит, они не увидят, что я на самом деле делаю. С их точки зрения, я всё ещё сижу на другом диване и наслаждаюсь напитком.

Сэйбл сверлит меня взглядом.

— Опусти его.

Я позволяю жалкому человечишке упасть на землю и закашляться. Его друзья окружают его, некоторые смеются над тем, что он подавился алкоголем, а девушка, с которой, как я полагаю, он спит, судя по обеспокоенному выражению её лица, опускается рядом с ним на колени.

— Не стоит меня недооценивать, — говорю я, хватаю её за длинные волосы и сжимаю их в кулаке, чтобы притянуть к себе. — Я убью каждого в этой комнате, в этом мире, любого, кто будет рядом с тобой, кроме меня, просто чтобы вывести тебя на чистую воду. Как только это проклятие будет снято и ты сможешь перейти на другую сторону, я всё равно буду охотиться на любого, кто посмеет приблизиться к тебе.

— Просто признай, что ты ревнуешь, Линкс. — Она снова улыбается, и моя злость немного утихает, когда она встаёт на цыпочки. — Признай это, и мы можем подняться наверх и закончить то, что ты явно хочешь начать.

— Мне не нужно ни в чём признаваться. И если бы я собирался что-то начать, то просто закончил бы это здесь.

— Перед всеми этими людьми? Ты мог только мечтать о том, чтобы заявить на меня права таким образом.

Причмокнув, я прикусываю её нижнюю губу.

— Теперь я думаю, что ты просто пытаешься меня разозлить.

Я опускаю её на диван и следую за ней, впиваясь в её губы не так романтично, как в стиле «ты моя навсегда». Она хватает меня за волосы, пока я устраиваюсь между её раздвинутых ног и подаюсь вперёд, отчего диван скрипит.

— Я буду твоей, если ты будешь моим.

Я недоверчиво смеюсь. — Я был твоим с того момента, как ты меня призвала.

— Жутковато, учитывая, что ты меня убил.

Я затыкаю её поцелуем.

Её язык сплетается с моим, и я мог бы оставаться в таком положении вечно, с ней — с её вкусом, её стонами, её телом под моим, с ощущением её желания и потребности и с возможностью опустить руку ниже пояса, между её ног, и почувствовать, как сильно она меня хочет.

Такая влажная и тёплая. Я ввожу в неё пальцы, и она стонет, впиваясь ногтями в мои плечи, пока я заглушаю её всхлипы.

— Подожди. Подожди. Подожди. — Она хватает меня за запястье. — Они не видят меня, но видят тебя. Они что, думают, что ты дрочишь на этот чёртов диван?

Усмехнувшись, я убираю пальцы из её киски и подношу их к её рту, чтобы она почувствовала, что я с ней делаю. Свободными пальцами я сжимаю щёки и поворачиваю её голову в сторону.

— Они могут видеть, как я сижу на диване и размышляю, стоит ли убивать тебя снова, если ты попытаешься заставить меня ревновать ещё раз.

Несмотря на это, она всё ещё колеблется, когда я вынимаю пальцы у неё изо рта и пытаюсь поцеловать её. Она наклоняет голову, чтобы увернуться от моего рта, и я рычу.

— Я думала, что эти штуки появляются благодаря твоим способностям?

— Только если я использую много силы. Я просто заставляю их видеть тень себя, борющуюся с моим неистовым стояком.

Я пытаюсь снова поцеловать её, но она прижимает палец к моим губам.

— Но…

Я резко встаю с дивана, поднимаю её на ноги и вытаскиваю из комнаты, полной людей. Потому что она права. Если я буду поддерживать иллюзию слишком долго, то начну оставлять после себя слишком много демонических следов.

Мы едва успеваем дойти до главной лестницы, как я прижимаю её к стене и прижимаюсь губами к её губам. Я не могу дождаться. Она нужна мне сейчас. Заявить на неё свои права, чтобы она знала, что принадлежит мне, — это единственное, что может положить конец этим отношениям. Я трахал её один раз, целовал её, ел её киску, но этого явно было недостаточно, чтобы вбить это ей в голову.

— Это никогда не было просто сексом, — шепчу я ей в губы. — Для меня это не бессмысленно.

Её глаза расширяются, и это всё, что мне нужно, чтобы поцеловать её ещё крепче. Мой язык скользит в её рот, а её колено поднимается к моему бедру, и я удерживаю его там, прижимая её к стене.

Чёрт. Я мог бы целовать её до конца своих дней. Ничто не сравнится с этим: её тело прижимается к моему, а мой член твердеет от тихих стонов, которые вырываются у неё между движениями наших языков, пробующих друг друга на вкус по мере того, как мы углубляем наши движения. От криков людей мы замираем и поворачиваем головы в ту сторону, откуда доносятся вопли.

— Что это, чёрт возьми, было? — кричит один из них. — Эта картина что, сама по себе слетела со стены?

Будь проклята моя душа. Что теперь?

— Пойдём, — говорит Сэйбл, тяжело дыша и отталкивая меня, чтобы увеличить расстояние между нами. Она сбегает по лестнице, затем останавливается, из-за чего я врезаюсь в неё сзади и мы оба чуть не падаем на землю.

Я отрываю взгляд от её затылка.

Тень Тор’ота направляется прямо к нам. Люди в замешательстве, но они ничего не понимают, когда я оттаскиваю Сэйбл в сторону и приказываю ей спрятаться в своей комнате. Затем я хватаю этого ублюдка и телепортирую нас на поле, прежде чем он полностью предстанет перед людьми и они вызовут полицию. Моё терпение по отношению к этим придуркам на исходе.

Моя демоническая форма вырывается наружу, лишая тень части его преимуществ, и я бью его кулаком, отбрасывая назад. При следующем ударе мой хвост обвивается вокруг его шеи, удерживая на месте, а затем я швыряю его через лужайку с такой силой, что он врезается в дерево и с глухим стуком падает. В Аду боялись Тор’отов. Их использовали для пыток самых ужасных людей, совершивших самые тяжкие грехи. Если я когда-нибудь вернусь, то, скорее всего, стану их мишенью.

В аду я бы бежал в противоположном направлении, но вот он я, защищаю свою мёртвую девочку, приближаясь к нему и собирая в кулаке столько демонической силы, сколько возможно.

Я выпускаю столько силы, сколько могу, и бью его шаром теней в туловище, отбрасывая назад. Жгучая боль, вероятно, разносится по всему аду.

Он снова поднимается и бросается на меня, прежде чем я успеваю собрать ещё больше силы. Я перестаю дышать, когда его когти впиваются в мою руку и разрывают кожу.

Я отбрасываю его от себя и зажимаю рану, чувствуя, как плоть уже начинает срастаться. Я не успеваю убежать, прежде чем он снова набрасывается на меня. Как только он вцепляется в меня, я снова телепортируюсь в самую дальнюю часть участка и прижимаю его к земле.

— Теперь вас двое, — говорю я угрожающим тоном. Моя сила нарастает так быстро, что вены на руках пульсируют. — Третьего не будет. Клянусь, если кто-то ещё придёт и попытается что-то сделать с моей девочкой, я сотру с лица земли весь этот грёбаный Ад.

Из-за того, что мне нужно было выговориться, а не просто покончить с этим, его коготь впивается мне в рёбра, но он дёргается в моей хватке, когда позади меня раздаётся какой-то стук.

Тидус.

Меня отбрасывает в сторону, когда исчадие ада бросается на гончую, но Тидус рычит, и в следующее мгновение небо озаряется ослепительной вспышкой, а огненный шар устремляется к Тор’оту, сжигая его дотла.

Тидус облизывает губы и поворачивается ко мне. Он тяжело дышит и смотрит на меня так, словно у него самое лучшее настроение на свете.

— С каких это пор ты можешь дышать огнём, маленький драконий ублюдок?

Сердце бешено колотится, пока я спускаюсь по лестнице в поисках Линкса. От адреналина по спине бегут мурашки. Холод пронизывает меня до костей.

Я не могу его потерять. Без него я не выживу в этой версии загробной жизни. Он — единственное, что удерживает меня в здравом уме, единственное, что заставляет меня чувствовать себя собой.

Это не он должен, чёрт возьми, умирать.

Кислород обжигает мои лёгкие, пока я бегу на шум. За оглушительным рёвом следует вспышка молнии, и я чуть не спотыкаюсь, уставившись в ясное небо. Это было похоже на огонь. Это была не белая, а оранжевая полоса.

Другой вид демонов?

— Линкс, — выдыхаю я, заставляя своё тело двигаться быстрее, пока не начинаю чувствовать, что мои суставы вот-вот хрустнут.

Я останавливаюсь, заметив двух демонов. Линкс сверлит Тидуса взглядом. Больше никого нет.

Моё тело протестует, когда я бегу к ним, осматривая обоих на предмет ранений. Лунный свет блестит на тёмной жидкости, стекающей по бицепсу Линкса. Паника заставляет меня бежать ещё быстрее.

— Линкс, ты ранен. — Я бросаюсь к нему и хватаю его за руку, чтобы осмотреть рану. Вытягиваю шею, потому что в демонической форме он возвышается надо мной.

— Всё в порядке, — говорит он, но не отстраняется, позволяя мне повернуть его, чтобы лучше рассмотреть рану. — Через пару часов всё будет как новенькое.

Кровь стекает по его руке ровным потоком, который, кажется, замедляется с каждым ударом сердца. Напряжение спадает с моих плеч.

Его кожа не выглядит болезненно бледной, кровь не странного цвета, и никто не переживает из-за раны. Так что, думаю, всё в порядке. Рана не выглядит опасной для жизни. Даже если бы она была опасной, что я могла бы сделать? Я не могу отвезти его в больницу, и я понятия не имею, как играть в «кулинарную ведьму».

Тидус толкает меня бедром, как бы говоря: «Ты не спросила, не пострадал ли я».

Я отмахиваюсь от него, потому что всё ещё злюсь на него.

— Нам всё равно нужно это перевязать, — говорю я Линксу. — На всякий случай.

Кажется, это уже слишком, потому что он отстраняется и смотрит на меня взглядом, который я не могу понять, но в его глазах мелькает что-то уязвимое.

— Я же сказал, что всё в порядке.

— А я тебе говорю, что собираюсь перевязать.

Я тяну его к дому, размышляя, где бы мне раздобыть материалы для перевязки. В особняке есть водопровод, но трубы грязные и ржавые — не намного лучше, чем в близлежащем озере. Кажется, в шкафу наверху есть относительно чистая простыня, которую я могла бы использовать в качестве бинта.

Пронзительный смех разносится в ночи, и в мгновение ока красные рога Линкса втягиваются в его голову, а тело сжимается до размеров крупного человека.

Я не могу думать ни о вечеринке, ни о людях вокруг. Я слышу, как некоторые из них разговаривают внутри, а сквозь стены доносится музыка, но то, что никто не увидел демонов или адскую гончую, — настоящее чудо.

Тидус поднимает нос кверху. Его ноздри дважды раздуваются, а затем он убегает. Мы с Линксом кричим ему вслед, но никто из нас не бросается в погоню, потому что он направляется в противоположную от дома сторону.

Я перевожу взгляд на чёрное пятно на земле, как будто кто-то размазал уголь по траве.

Мы здесь как на ладони. Мы не можем так жить.

Я выпрямляюсь и прикусываю щеку изнутри, пытаясь придумать, как нам выбраться отсюда, или найти какую-нибудь скрытую силу, которая позволит мне увидеть будущее. Я затаскиваю Линкса внутрь, не отпуская его рану и не обращая внимания на его протесты.

Мы поднимаемся по служебной лестнице на верхний этаж, чтобы никого не встретить, а затем направляемся в гостевую спальню, которую я использую как свою базу. Он не сопротивляется, когда я снова осматриваю его руку и вижу, что рана почти затянулась.

На этот раз Линксу повезло. А что, если в следующий раз одна из этих тварей заденет артерию? Или его горло встретит их когти?

У меня внутри всё переворачивается от мысли о том, что может случиться ещё хуже. Должно быть, он думает о том же, потому что мы оба молчим и смотрим на его рану, как будто наши судьбы написаны в узоре текущей из неё крови. Я медленно поднимаю на него взгляд. Наши взгляды встречаются, и он хмурится, как будто знает, что я собираюсь сказать, ещё до того, как я открываю рот.

— Посмотри мне в глаза и скажи, что ты уверен, что это не повторится.

Он сглатывает. — Мы разберёмся.

Я убираю руку с его плеча и отступаю на шаг. Мне нужно пространство, чтобы подумать и собраться с мыслями.

— Мы постоянно это говорим. «Разберёмся» — это не план, Линкс. Мы не можем вечно сидеть здесь взаперти. Я не могу умереть, не убедившись, что мои родители заперты здесь надолго, очень надолго, и я скорее умру, чем позволю им забрать у меня этот дом.

— Я знаю, — его лицо мрачно.

— Тогда что мы будем делать? Говорить «я знаю» и ходить вокруг да около в надежде на лучшее — недостаточно. Если ответа нет в гримуаре, значит, нам нужно мыслить нестандартно.

Линкс ничего не предлагает.

Я провожу пальцами по волосам.

— А что, если…? — Внутри меня всё сжимается. От этой мысли у меня сводит желудок. Я перевожу взгляд на рану, а затем снова смотрю ему в лицо.

У него всегда были такие гипнотические глаза. Даже в темноте я могу разглядеть поразительную синеву его радужки. Они сияют независимо от того, где на небе находится луна и где тени касаются его лица. Его глаза всегда выдают его. Их неестественность.

Одним из последних, что я помню перед смертью, были эти глаза. Если меня лишат жизни навсегда, я надеюсь, что они будут последним, что я снова увижу.

— Заклинание, которое я использовала, чтобы вызвать тебя сюда, — начинаю я, сделав глубокий вдох. — Что, если каким-то образом, когда ты убил меня, это и вызвало нашу связь. Ты не сможешь никуда уйти, если меня не будет рядом. Ты сам сказал, что духи могут застрять в каком-то месте, если у них есть незавершённые дела, и совершенно очевидно, что я никак не смогу поговорить со своей сестрой. И… и если придёт этот пожиратель душ, то либо тебя утащат обратно в Ад, либо я умру по-настоящему, либо и то, и другое. — Пока я говорю, между нами словно вырастает колючая проволока.

— К чему ты клонишь?

— Если меня здесь не будет, ты обретёшь свободу.

— Нет. — Его тон не оставляет места для споров.

Не похоже, что у нас есть идеи получше. Если он умрёт, я всё равно останусь здесь. Если я умру, ничто не помешает ему жить своей жизнью.

Я хватаю его за предплечье, умоляя выслушать то, что я говорю.

— Подумай об этом. Я призрак. Я лучше исчезну навсегда, чем застряну здесь и буду наблюдать, как живут мои родители. Как только ты уйдёшь, ты сможешь убедиться, что книга со всеми доказательствами попала в полицию.

Он качает головой, в его глазах читается презрение и обида.

— Я же говорил тебе, что тебя отправят туда, где будет намного хуже, чем здесь. Ты не умрёшь просто так.

— Ты тоже. Лучше пусть страдает один из нас, чем оба.

— Это не вариант. — Линкс сжимает мой подбородок большим и указательным пальцами. — Ты меня слышишь? Это, чёрт возьми, не вариант. Ты не умрёшь.

— Я уже мертва, Линкс, — шепчу я.

— Нет, — он снова качает головой. — Не… не произноси моё имя, когда говоришь о таком дерьме. Ты, чёрт возьми, не покинешь меня, — говорит он с такой силой и яростью, что мои губы приоткрываются от удивления. — Твоя кровь на моих руках, и я, возможно, никогда не смогу её смыть, но я с таким же успехом могу быть мёртв, если тебя не будет рядом.

От жара у меня щиплет глаза, и я сдерживаю слёзы. — Линкс… — Каждый циничный, пессимистичный сантиметр моего тела кричит, что это ложь. Я слышу голос родителей, которые говорят мне, что это просто этап, потому что никто никогда не захочет меня по-настоящему.

Что бы Линкс ни увидел на моём лице, он воспринял это как худшее из возможного.

Он торопится сказать: — Если ты не чувствуешь того же, то ладно, нахуй всё. Думаю, я не против. Я думал, что смогу уйти, если это будет одностороннее чувство. Что мы сможем жить на разных концах участка или игнорировать друг друга до скончания веков. Но я предпочту, чтобы ты ненавидела меня и была рядом, чем чтобы ты оставалась вне пределов моей досягаемости.

От всех этих слов у меня язык заплетается. Он не скрывает своих чувств и преподносит их мне на разбитом серебряном блюде, которое может поранить любого из нас при малейшем толчке.

Я чувствую себя совершенно беззащитной, хотя это он выложил все карты на стол, и глубоко внутри, под самой поверхностью моей кожи, куда, как я думала, никогда не проникнет свет, из семян надежды, которые посеял Линкс до того, как я осознала, что происходит внутри меня, прорастает что-то хрупкое.

Он видит меня. Он видит меня насквозь, посмотрел в глаза моему внутреннему монстру и всё равно хочет меня.

— Это не односторонний процесс, — вот и всё, что я могу сказать, хотя в голове у меня крутится тысяча слов, и ни одно из них не кажется мне правильным.

Но это? Это правильно. Мы вместе. Я мертва и похоронена, но мы оба были убиты.

Линкс перестаёт дышать, его взгляд прикован ко мне, словно он ждёт, что я возьму свои слова обратно.

Мы прокляты и обречены быть вместе. Раньше я думала, что это жестокий поворот судьбы, и, возможно, так оно и есть, но самое жестокое в этом то, что один из нас не доживёт до конца, если мы не вырвемся из этой тюрьмы.

Тишина между нами затягивается, и в нашу тёмную комнату доносятся лишь звуки музыки и голосов. Он медленно наклоняется, пока наши лбы не соприкасаются, и я словно чувствую первый луч солнца на своей замёрзшей коже.

Как привыкнуть к ощущению того, что ты кому-то нужна, если ты никогда не думала, что такое возможно? Глядя в его глаза, я не уверена, что когда-нибудь привыкну. Я умерла, так и не узнав этого, но, думаю, философы были правы, когда говорили, что смерть — это второй шанс в жизни.

— Правда или действие, Сэйбл. — В его голосе звучит грубое требование, от которого напряжение нарастает, и я едва могу дышать.

— Действие, — едва слышно произношу я, и по моей спине пробегает дрожь.

— Спроси меня, почему я теперь провожу каждую свободную минуту рядом с тобой, хотя именно из-за меня ты здесь.

Часть меня боится узнать ответ, а другая часть не думает ни о чём, кроме этого ответа.

— Почему?

Он заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос и касается моих губ своими.

— Потому что я готов сразиться с целой армией демонов, лишь бы не потерять ещё одного человека, за которого я готов взяться за клинок. Ты хочешь знать, почему я остаюсь здесь? Когда я с тобой, это место не кажется тюрьмой.

На этот раз, когда на глаза наворачиваются слёзы, я наслаждаюсь ими, потому что впервые знаю, что значит плакать не от грусти и не от зверя, который бьётся о стены.

Я кладу руку ему на грудь.

— Правда или действие, Линкс?

— Действие.

— Поцелуй меня и не останавливайся.

Он не колеблется. Как только последнее слово слетает с моих губ, он впивается в меня поцелуем, поглощая меня, словно я — источник, который вернёт его к жизни. Вся его нежность длится не больше нескольких секунд. Это поглощает душу.

Линкс хватает меня за затылок и наклоняет мою голову, чтобы углубить поцелуй, просовывая язык мне в рот. Желание обжигает меня изнутри и сжимает желудок так сильно, что я прижимаюсь к нему в поисках опоры.

Он прижимается ко мне всем телом, и я прижимаюсь к нему в ответ, больше всего на свете желая, чтобы нас ничего не разделяло.

Он ругается на меня, а у меня в горле нарастает хриплый стон. Вся боль ушла. Все ужасные воспоминания, все грядущие ужасы — всё это исчезает из моей головы. Есть только я, Линкс и отчаянная игра наших языков.

— Скажи это ещё раз, — хрипит он, сжимая мои волосы в кулаке, а затем оставляя огненный след из поцелуев вдоль моей челюсти и останавливаясь у нежной кожи под ухом. — Скажи, что ты хочешь меня.

Я впиваюсь ногтями в его спину, пытаясь притянуть его ближе, хотя между нами и так нет расстояния.

— Ты мне нужен, — задыхаюсь я, когда он втягивает в рот мою нежную кожу, а затем царапает зубами чувствительное место.

Большая рука сжимает мою задницу, спускается к бёдрам и хватает меня так, будто я могу исчезнуть, если он не будет меня держать. Он срывает с себя рубашку и ведёт меня назад — я не знаю, куда и как долго. Я не могу думать. Удар о стену — достаточный ответ. Не знаю, его это заслуга или моя, но я внезапно обвиваю его ногами за талию. От одного тепла его обнажённой груди я стону.

Одним махом мой топ оказывается на полу, и холодный воздух обдувает мою разгоряченную кожу. В следующее мгновение его губы обхватывают мой сосок, а пальцы скользят вверх по моему бедру под шорты, отодвигая трусики.

Малейшего прикосновения достаточно, чтобы я дернулась. Я не уверена, кто стонет громче, я или он. Он погружает в меня пальцы и сгибает их, попадая в то место, от которого я сжимаю его волосы, и я цепляюсь за него изо всех сил, потому что моё тело готово сдаться от электричества, бегущего по моим венам.

Линкс усмехается, снова наклоняется к моим губам и шепчет: — Ты так сильно возбуждаешь меня, что я чувствую себя живым.

Он трёт мой клитор тыльной стороной ладони, и ни один бог не смог бы остановить мой крик. Он входит в меня с неумолимой скоростью, приближая меня к финалу, где этот ослепительный свет становится всё ярче и ярче, пока не остаётся единственным, что я вижу.

Тонкая ткань моих трусиков пропитывается влагой и стекает по бёдрам. Звук его пальцев, скользящих по моей влажной коже, просто непристойный. Он идеально сочетается с каждым стоном и прерывистым вздохом, которые вырываются у меня.

Он ловит губами каждый прерывистый стон, словно этот звук поможет ему перейти в следующую жизнь. Он продолжает целовать меня так же. Жадно, отчаянно, словно хочет поглотить меня, а не просто насладиться вкусом.

Я цепляюсь за него, двигая бёдрами в такт его движениям. По крайней мере, я пытаюсь. В движениях моего тела нет ритма. Я не могу решить, чего мне хочется больше: ощущать его пальцы или чувствовать, как он трётся об меня в молчаливом обещании того, что будет дальше.

Экстаз взрывается во всех уголках моего существа. Если бы я не была призраком, дом бы затрясся от силы моего крика, когда я впиваюсь ногтями в его плечи. Даже сам Сатана не смог бы спустить меня с этой высоты. Даже Линкс, когда он вытаскивает пальцы, чтобы швырнуть меня на кровать.

— Вот так, детка. Разорви мою кожу, — стонет он.

Я не успеваю расстроиться из-за внезапной потери, как он снова на мне, его голова зажата между моих бёдер, он всасывает мой клитор в рот. Моя сверхчувствительная плоть кричит от внезапного контакта и в то же время тает.

Я вскрикиваю, когда он отстраняется, чтобы укусить меня за бедро, а затем рвёт ткань моих шорт и трусиков. Звук рвущейся ткани достаточно громкий, чтобы на мгновение вывести меня из оцепенения, вызванного похотью, и заставить по-настоящему взглянуть на него.

Чернота поглотила все оттенки синего в его радужке. Даже в человеческом обличье он больше похож на зверя, чем на человека, и смотрит на меня так, словно я его следующая трапеза и он собирается смаковать каждый кусочек.

На его спине видны влажные тёмные пятна — следы кровавой бойни, устроенной моими ногтями. Я не испытываю ни малейшего раскаяния.

Тусклый лунный свет ласкает его высокие скулы и покатые плечи, скользит по его рукам, которые кажутся огромными и обвивают мои бёдра, удерживая меня на месте.

Он облизывает нижнюю губу, глядя на мои бёдра. От смущения я ёрзаю, но это быстро проходит, когда я слышу его низкий хриплый голос.

— Посмотри на мою милую мёртвую киску. — Губы Линкса растягиваются в демонической ухмылке, прежде чем он проводит языком по моему центру.

Я сжимаюсь вся целиком. Пальцы ног. Ноги — вокруг его плеч. Пальцы — в его волосах. Это наслаждение пожирает душу во всех смыслах этого слова.

— Твоя киска могла бы убить и не такого слабака. — Он ласкает мой клитор, а затем проникает в меня языком, после чего снова начинает целовать этот нервный узел, словно я — хрупкое сокровище, а он охвачен жадностью.

Но, может быть, это я хочу слишком многого, потому что мне этого недостаточно.

Я хочу поцеловать его. Трахнуть его. Оседлать его. Почувствовать его грудь на своей, ощутить шлепки его бёдер и гул в его груди.

— Ты мне нужен, — всхлипываю я, и тяну его за волосы, чтобы он наклонился ко мне.

— Если ты будешь так шептать, я перестану притворяться, что могу тебе сопротивляться.

Он снимает штаны и забирается на меня быстрее, чем я успеваю опомниться.

Я не успеваю ничего подумать, как он направляет свой член и входит в меня. Я могу только кричать. Удовольствие смешивается с болью. Это чувство — нечестивое, плотское, и я бы с радостью заплатила за любой грех.

Он выпячивает бёдра.

— Скажи это ещё раз. — Линкс подаётся вперёд, так что я почти чувствую его вкус у себя на языке.

— Ты мне нужен, — кричу я, проводя ногтями по его спине — не знаю, насколько сильно. У меня закатываются глаза, а лёгкие перестают работать. Моё тело растягивается и ноет, приспосабливаясь к его размерам, но какую бы боль я ни испытывала, она заглушается его губами на моих.

Он ругается, и его следующий толчок едва не доводит меня до оргазма. — Я буду трахать тебя так, что твоё сердце снова забьётся.

С каждым движением его бёдер боль отступает, пока удовольствие не становится слишком сильным. Непрошеные слёзы обжигают мои глаза, и даже если бы я захотела, я не смогла бы их сдержать. Я ничего не могу с собой поделать, чтобы не закричать так, словно разверзлись небеса.

Кожа шлёпает по влажной коже. Наши прерывистые вздохи смешиваются с прерывистыми поцелуями. Между грудей у меня выступают капельки пота, а в ушах шумит пульс. Каждый его стон и кряхтение возносят меня всё выше. Я — клубок дыма и плоти, выкрикивающий имя демона, который проклял меня, обрекая на бесконечное существование в доме, который преследует меня, и это самое живое чувство, которое я когда-либо испытывала.

— Красотка, твоя киска убила бы меня, если бы я уже не был мёртв, — рычит Линкс мне в ухо. — Ты понятия не имеешь, как тонка грань между желанием обладать тобой и потерей рассудка.

Кажется, я что-то говорю. Может быть, умоляю. Может быть, требую.

Моё наслаждение достигает пика, и в голове не остаётся ни одной мысли, которую можно было бы просчитать. По щеке скатывается слеза. Кажется, я снова выкрикиваю его имя. С моего языка слетают повторяющиеся слоги, становясь всё громче по мере того, как я приближаюсь к вершине, на которой увижу божественное существо.

Толчки Линкса становятся всё более яростными. Он не просто трахает меня, он вдалбливается в меня, как обезумевшее животное, вырвавшееся из пут, которые его сдерживали. Это уничтожает меня. Подталкивает меня к краю, и я тону в блаженстве.

Внутри всё сжимается, и всё взрывается. Я никогда не испытывала ничего подобного. Ничто, ни на этом этапе загробной жизни, ни на следующем, не может быть таким приятным. Я царапаю его спину, простыни, его руки — всё, до чего могу дотянуться, — и кричу.

И тут я слышу рёв, от которого дрожат стены. Он вторит мощному толчку Линкса, добавляя ещё один уровень удовольствия к кульминации. Его губы впиваются в мои, целуя меня так, словно это последний кусочек пазла.

Наши губы продолжают двигаться в унисон, пока его толчки не замедляются, а затем и вовсе не прекращаются. Он дёргается внутри меня, и из меня вытекает наше общее тепло. Я не уверена, испачкает ли он простыни.

Линкс прижимается лбом к моему лбу и смотрит мне в глаза сквозь темноту. Уголки его губ опущены — он выглядит уязвимым.

— Тебе нельзя уходить. Я тебя не отпущу.

Я киваю. — Хорошо, — это всё, что я могу сказать в качестве обещания, потому что каждый раз, когда я слышу от него что-то подобное, часть моего сердца разбивается и в то же время исцеляется. Но это ложь. Я не могу этого обещать. Никто из нас не может.

И эта мысль отрезвляет.

Он переворачивает нас так, чтобы мы оба лежали на боку, а затем накрывает нас тонкой белой простынёй, хотя она едва ли защищает от холода. Мы лежим молча, Линкс перебирает мои волосы, проводя рукой вверх и вниз по моему телу. Я провожу пальцем по символам, выгравированным на его груди. Я хочу спросить, что они означают, но не думаю, что сейчас подходящий момент.

Я знаю, что должна что-то сказать, но не знаю, что именно. Всё, что я хочу сказать, кажется слишком тяжёлым, но и молчать тоже неправильно. Где-то вдалеке раздаётся вой. Судя по тому, как Линкс выругался себе под нос, это Тидус. Вздохнув, он на пару секунд крепче обнимает меня, а затем садится на край кровати, забирая с собой тепло. Я стараюсь не показывать своего разочарования, но, судя по его самодовольной ухмылке, у меня это плохо получается.

Он подходит к окну и, отвернувшись от меня, смотрит на озеро. Контраст между лунным светом и тенями, падающими на его мускулистые руки и спину, завораживает меня.

Каждый сгусток тьмы — это ода той силе, которую я ощущала под своими пальцами после стольких лет, что он потратил на то, чтобы превратить себя в демоническое оружие. Я придвигаюсь ближе и пытаюсь рассмотреть символы, выгравированные у него на спине.

Знаки расположены вокруг центра верхней части спины, как солнечные часы, и расходятся в стороны. Символы похожи на те, что украшают его грудные мышцы и руки, но от того, что тянется вдоль позвоночника, у меня сужаются глаза.

Я выбираюсь из уютной постели и, борясь с дрожью от холода, сокращаю расстояние, чтобы лучше рассмотреть его татуировки. Что-то в этом узоре пробуждает во мне воспоминание, которое я не могу точно определить.

Я уже видела это раньше. Может, в гримуаре?

Нет. Кажется, что это воспоминание старше, чем на несколько месяцев. Я уже видела это сотни раз, как будто слышала одно и то же слово бесчисленное количество раз, но не удосужилась запомнить.

Надпись становится толще у круга и сужается у основания его позвоночника, как заострённый кончик.

Моя внутренняя температура падает. Я отступаю и спешу одеться.

— Что это? — настороженно спрашивает Линкс.

— Следуй за мной. — Я не оборачиваюсь, чтобы проверить, идёт ли он за мной, и, спотыкаясь, выхожу за дверь в коридор, ведущий в противоположную часть особняка.

Никто на вечеринке не обращает на нас внимания, все слишком пьяны, чтобы делать что-то, кроме как спотыкаться и невнятно бормотать.

Я сжимаю в кулаки свои липкие от пота руки, пульс учащается с каждым шагом к комнате, с которой всё началось. Я задерживаю дыхание и на секунду замираю, прежде чем открыть дверь в комнату Эллы.

— Что мы здесь делаем? — Он не хуже меня знает, что я не заходила сюда с тех пор, как похоронила себя.

— Оно должно быть где-то здесь. — Это всё, что я могу сказать, пока ищу — раздвигаю шторы, отбрасываю мебель, заглядываю под случайные куски ткани и всякий хлам.

В тот вечер, когда Элла отмечала свой день рождения, я принесла сюда несколько вещей. Свечи и мел лежат точно там, где я их оставила в прошлый раз, её урна — в моей могиле, а гримуар — в комнате, которую мы только что покинули. Не хватает только одного.

— Что ты ищешь?

Я опускаюсь на колени рядом с кроватью и заглядываю под раму. Вот он, нетронутый с той ночи, когда я случайно призвала своего первого демона.

Я тянусь рукой, чтобы достать предмет, спрятанный между комочками пыли. Мне приходится собрать всю свою волю, чтобы вытащить его и поднести к свету.

— Кинжал. Я использовала его для призыва — это был предмет, который моя сестра любила больше всего. Он должен быть где-то здесь. — На металле есть тёмное пятно, которое въелось в гравировку. — Должно быть, я порезалась сильнее, чем думала. — Я хмурюсь. — Может, поэтому ты привязан ко мне? — Мне приходится наклонить лезвие, чтобы как следует рассмотреть символы, и когда я это делаю, мне кажется, что я нашла ключ, который выведет нас отсюда, — и то, что погубит нас обоих. — Символы — они точно такие же, как на твоих татуировках, — шепчу я, но с таким же успехом могла бы кричать.

— Где, чёрт возьми, ты это взяла? — В его голосе слышится смертельная угроза, от которой у меня подскакивает уровень адреналина.

— Что? Он принадлежал моей семье на протяжении нескольких поколений. Моя бабушка подарила его моей сестре, — спешу сказать я. Почему он так расстраивается из-за этого?

— Скажи мне, как тебя зовут.

Я хмурюсь.

— Что? Это Сэйбл.

— Фамилия, — требует он.

— Элдрит.

Элдрит.

Компания, для которой я годами строил железнодорожные пути. Та самая компания, у которой я украл и в итоге оказался вот в таком положении.

Как только мой взгляд снова падает на кусок металла в её руке, к горлу подступает желчь, и я отступаю, увеличивая расстояние между нами.

Предательство проникает мне под кожу и обжигает вены, пока я смотрю на предательницу, стоящую передо мной. Её волосы, длинные и растрёпанные после секса, губы, распухшие от бесконечных поцелуев — и всё это ради чего? Она позвала меня сюда. Кровь людей, которые отправили меня прямиком в ад и заставили оставить брата умирать.

Она держит в руках клинок, который много лет назад вонзился мне в грудь и положил начало моим страданиям.

Что бы я ни чувствовал к ней, это не по-настоящему. Она фальшивка. Её послали сюда, чтобы, чёрт возьми, помучить меня.

Её послал Дьявол — должно быть, так и есть.

Это наказание, не так ли? Чем я это заслужил?

— Всё это было ненастоящим, — говорю я, и эти слова жжут мне язык, как яд. Шок на её лице тоже ненастоящий; всё это грёбаная ложь. — Даже для меня.

Она качает головой. — Не надо… Ты говорил, что я тебе небезразлична.

Я смеюсь. — Нет. То, что ты была у меня на члене, не значит, что ты для меня что-то значишь. Это было просто развлечение, чтобы скоротать время. — Я морщусь, презрительно произнося следующее слово. — Бездумно.

— Ты так не думаешь.

— В отличие от тебя, Сэйбл, я не лгу и не манипулирую, чтобы добиться своего.

Она тянется к моей рубашке, но я отступаю. — Линкс, послушай меня.

— Держись от меня подальше, чёрт возьми.

— Я не понимаю, что происходит? Поговори со мной.

— Ты снова собираешься убить меня этим?

— Что? Линкс…

— Не смей, чёрт возьми, произносить моё имя, ведь из-за тебя и твоей семьи я здесь — такой. Что? Превратить меня в демона было недостаточно, поэтому они послали тебя, чтобы ты довершила дело? Я, чёрт возьми, убью тебя первым.

— Это даже близко не правда.

Ложь. Все ложь.

Я сжимаю кулаки, и слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

— Я влюблялся в тебя, а ты всё это время была одной из этих ебаных змей.

Её глаза расширяются от моего признания.

— Линкс…

Я пытаюсь уйти от неё, разворачиваюсь и направляюсь к двери, но когда она хватает меня за руку, чтобы остановить, я оборачиваюсь к ней.

Мои глаза горят красным, кожа уже меняется, на голове появляются рога, а вокруг меня вспыхивает сила, разбивая все окна и уничтожая мебель. Она тут же пугается меня и отступает, и этого страха достаточно, чтобы она вздрогнула и вонзила лезвие мне между рёбер.

Каждый кусочек моего демона сжимается внутри меня, когда металл пронзает мою плоть, а душа разбивается на миллион осколков. Дежавю моего собственного кошмара: моя кровь стекает по её руке. Комната кружится, к горлу подступает рвота — я ничего не вижу. Что со мной происходит?

Боли нет. Только отвращение и предательство. Её глаза широко раскрыты и полны слёз, но она лгунья и, что ещё хуже, ебаный Элдрит.

Во всём виновата она и её семья.

— Л-Линкс. — Моё имя слетает с её губ шёпотом, когда она вытаскивает лезвие. — Прости. Я…

От иронии у меня в груди вырывается маниакальный, лишённый юмора смех.

— Это у тебя в крови, — говорю я, не обращая внимания на боль в груди — не от лезвия, вонзившегося в мою кожу, а от того, как эта предательница смотрит на меня невинным взглядом. — Твоя семья сделала это со мной, и ты не могла не пойти по их стопам. — Я указываю на неё пальцем. — Держись от меня подальше, Сэйбл. Это чёртово предупреждение.

Я поворачиваюсь к ней спиной и распахиваю дверь. Рана на боку кровоточит и пропитывает мою одежду, пока я спешу вниз по лестнице.

Сэйбл не идёт за мной. Зачем ей это? Она с самого начала так планировала. Бьюсь об заклад, она даже не призрак. Бьюсь об заклад, она даже не человек, чёрт возьми.

Эта мысль пронзает меня, и я замираю, кровь стынет в жилах. Моргая, я оглядываюсь по сторонам, гадая, неужто меня всё ещё пытают в аду, и это даже не реальность. Конечно, они могли бы это сделать — заставить меня думать, что я сбежал и влюбился в девушку, которая разбила мне сердце и заставила чувствовать, будто я снова и снова умираю от грёбаного горя. Я поднимаю руки и смотрю на свои дрожащие ладони, а затем сглатываю комок в горле и заставляю себя идти по коридору, спуститься по лестнице и выйти во двор.

С тёмного неба льёт дождь, луна скрыта за облаками. По коже бегут мурашки, холод пробирает до костей, но я не знаю, дрожу ли я от холода или от гнева.

Я жду щелчка кнута. Звук голоса моего брата, когда пламя охватывает меня и сдирает кожу с моей плоти, а затем и плоть с костей. Я зажмуриваюсь и хватаюсь за голову, желая — нет, умоляя — чтобы это не стало ещё одной формой пытки.

Сэйбл настоящая.

Это по-настоящему. Это должно быть по-настоящему.

Она должна быть настоящей.

Я больше не в ловушке там, внизу.

Я свободен.

Я ушёл.

Дыши. Дыши, чёрт возьми.

Каждый удар моего сердца причиняет боль. Из раны сочится кровь и окрашивает мою кожу. Мои руки не перестают дрожать. Я поднимаю глаза на лес и направляюсь к нему, чтобы оказаться подальше от неё. Вода пропитывает мою одежду, и мне становится ещё холоднее.

Я не могу смотреть на неё — не могу дышать одним чёртовым воздухом с ней. Мне нужно уйти как можно дальше. Я сяду и подумаю. Я попытаюсь очнуться — и буду молиться, чтобы, когда я это сделаю, мой брат играл с одной из своих игрушек, пока я собираю его в школу.

Мир вокруг меня кружится, в голове мутится, я изо всех сил стараюсь не упасть, но у меня не получается, под мои тупые ногти забивается грязь, и я оказываюсь на заднице. Я делаю рваные вдохи, как будто измучен физическими упражнениями, а сердце бьётся где-то в рёбрах.

Сэйбл — либо моё наказание, либо причина, по которой меня наказывают. В любом случае мне нужно вырвать собственное сердце и забыть о ней. Уйти навсегда.

Перед глазами всё плывёт, повсюду чёрные точки, но я заставляю себя сесть и упереться локтями в колени, дыша сквозь боль в груди.

Почему, чёрт возьми, у меня так кружится голова? Я уже очень, очень давно не чувствовал себя так.

На самом деле, целую вечность.

Я зажмуриваюсь и считаю до пяти, десяти, двадцати.

С трудом, которого я не чувствую, я поднимаюсь на ноги и, пошатываясь, отхожу в сторону, опираясь на кирпичную стену особняка и используя её как опору, пока головокружение не проходит.

Как только я оказываюсь в лесу, я вздыхаю и прислоняюсь к дереву, чтобы отдышаться, наполняя лёгкие каждым глубоким прерывистым вдохом. Я продержался ещё несколько минут, прежде чем мне пришлось прислониться к другому пню; ещё десять минут, и я уже корчусь от рвотных позывов, пока меня не начинает рвать прямо на раскисшую землю.

Меня уже много лет не рвало.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони, выпрямляюсь и продолжаю идти вглубь леса. Всё глубже и глубже, мир вокруг меня становится всё темнее, ночь берёт верх.

Треск веток привлекает моё внимание, и Тидус прыгает передо мной, оскалив зубы и вздыбив шерсть. Но затем его клыки исчезают, а шерсть разглаживается, когда он понимает, что это я.

Он принюхивается и делает шаг ближе.

Я хмурюсь.

— Что?

— Ч-человек.

— О чём ты, чёрт возьми, говоришь?

Тидус подходит ближе, принюхивается, в замешательстве склоняет голову набок, а затем скулит, прижав уши.

Я в замешательстве, потому что никогда раньше не видел его таким. Тидус не пуглив и не робок — он скорее зверь, чем что-то другое.

Он снова скулит и превращается в Тони, а затем мой друг смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Чувак, — начинает он, и его голос срывается, прежде чем он делает глубокий вдох. — Что случилось?

Я ещё больше хмурюсь и небрежно пожимаю плечами, пытаясь сделать вид, что у меня не такое чувство, будто мне вырвали сердце.

— Сэйбл меня подставила. С меня хватит. Из-за её чёртовой семейки я оказался в аду.

— Н-нет, чувак. Ты… ты пахнешь как человек.

Я делаю паузу. — Ты что, под кайфом?

— Я не шучу, Линкс.

На секунду я задумываюсь, не закатить ли мне глаза и не уйти ли от него, но моё внимание привлекает окружающая обстановка. Я отчётливо вижу луну, которая обычно почти скрыта за верхушками деревьев, и озеро. Я отталкиваю его в сторону и иду к озеру, хмуро глядя на своё отражение. Мои руки всё ещё дрожат, а в голове пусто, когда я пытаюсь призвать своего внутреннего демона.

— Я… я не могу перекинуться, — говорю я.

Блять. У меня перехватывает дыхание, когда я падаю назад, но Тони ловит меня, поддерживая.

— Ты должен рассказать мне, что произошло.

— Она ударила меня ножом, — выдавливаю я из себя, прежде чем всё замирает. — Она ударила меня лезвием, которое отправило меня в ад.

Моё проклятие снято. Я совсем его не чувствую. Под моей кожей ничего нет, что могло бы попытаться выбраться наружу.

Я оглядываюсь, но поместья нигде не видно. Раньше я хотя бы мог разглядеть крышу, дымоход, что-то такое.

Я сглатываю. — Я человек.

И я не могу телепортироваться к Сэйбл.

Я больше не привязан к ней.

Я могу уйти.

Но…

Я…

— Подожди, — шепчет Тони, резко поворачивая голову в сторону особняка. — Чёрт.

Он перевоплощается и бежит к зданию, но у меня нет сил, чтобы последовать за ним. Я человек и не могу перевоплощаться, телепортироваться или делать что-то ещё, кроме как стоять в замешательстве и смотреть на свои чёртовы руки.

Я хотел снова стать человеком так давно, что уже и не помню, но сейчас я бесполезен, слаб и беспомощен. Я не могу спасти Сэйбл, если не могу пробежать и пяти минут без того, чтобы не выкашлять лёгкое.

Все мои чувства изменились. Я могу чувствовать больше, но и запахи стали другими. Я чувствую только запах земли, травы, деревьев, свежего воздуха. Он не отравлен отходами или смертью.

Я должен радоваться, что снова стал человеком.

Но я больше не чувствую связи с Сэйбл. Её больше нет, и мне это не нравится.

Мне требуется полчаса, чтобы добраться до двора. Лоб покрылся потом, а ноги — грязью от того, сколько раз я спотыкался.

Что-то не так.

Возможно, у Сэйбл проблемы.

Стиснув зубы, я иду вперёд, направляясь к чёрному ходу, но передо мной появляется Тидус, и моё человеческое тело отшатывается, прежде чем он быстро превращается в обеспокоенного Тони.

Я смотрю на него, моргая.

— Что?

Он подбегает ко мне и хватает за воротник.

— Они, чёрт возьми, забрали её. Прости, чувак. Я пытался. Я… я не смог их остановить.

Его слова не доходят до меня — должно быть, я его неправильно расслышал, и на меня навалилась усталость.

— Что ты только что сказал?

Он морщится, как от боли. — Её забрали пожиратели душ. Она жива. Но она… она там, внизу.

Мои колени упираются в землю, сердце замирает, и мир переворачивается с ног на голову.

— Сэйбл! — голос мамы грохочет по всему дому.

О-о.

Она злится. Мама никогда не бывает красивой, когда звучит так. Что я на этот раз натворила?

Она нашла, что я играла со своими игрушками прошлой ночью? Я же убрала их. Я играла с ними четыре ночи назад, так что это слишком скоро, чтобы она разрешила мне снова.

Глупо. Глупо. Я думала, всё в порядке, но мистер Мерцайка снова упал — он всегда падает, потому что я не могу поставить его, не придвинув стул.

А мама узнает, если я передвинула стул. Она всегда узнаёт.

Но я… я не могу читать эти глупые книжки про анималов. И ненавистную математику. И мне было скучно. И я уже сделала всю домашнюю работу. И Элла была в саду с бабушкой. А я не могла присоединиться, хотя бабушка и звала — мама с папой сказали «нет», потому что я всё ещё наказана за то, что разлила напиток за обедом на прошлой неделе.

Я вечно в немилости. Не как Элла. И я ненавижу это.

Я швырнула карандаш в свою дурацкую математическую книгу и выглянула в окно. И вижу — она там, весело проводит время с бабушкой. Мама сказала, что я не смогу с ней увидеться, пока не доделаю всю эту противную главу, потому что завалила ещё один тест. Я тупая в делении. И ненавижу дроби тоже.

— Сэйбл, иди сюда сию же минуту.

У меня сводит живот. На этот раз она звучит злее.

Мои руки трясутся, пока я иду так быстро, как только можно, не переходя на бег. Я пытаюсь поправить одежду и сделать волосы красивыми и гладкими, как у Эллы. В горле подкатывает комок, когда я вижу пятно от карандаша на своей ярко-белой блузке.

Нет, нет, нет — теперь мама рассердится на меня ещё сильнее.

— Сэйбл!

Чёрт.

— Иду! — Моё дыхание горячее и прерывистое, нарушая папино правило не бегать в доме и мамино — не повышать голос.

Я сжимаю кулаки. У них столько дурацких правил, и я их почти не нарушаю, но они всё равно так со мной поступают, а другие почему-то не попадают в неприятности. Но когда Элла ошибается или делает что-то не так, они с ней не так строги, как со мной. Я просто не понимаю.

Моя нижняя губа дрожит, и я замедляю шаг, прежде чем войти в нашу маленькую гостиную. Я стискиваю зубы и пытаюсь заставить своё тело не трястись, когда вижу, как Элла влетает в комнату передо мной. Её длинные красивые чёрные волосы развеваются за ней, когда она так быстро движется. На ней блестящее розовое платье, которое бабушка привезла ей, когда гостила в прошлом месяце.

Ах-ма никогда не дарила мне платьев или чего-нибудь хорошего. Она дарила мне только эти дурацкие математические книжки.

Я морщусь, когда вхожу следом за Эллой — я знаю, что попаду в беду за то, что иду «не по-девичьи», но мои ноги не слушаются.

Когда мамины глаза останавливаются на мне, мне кажется, меня сейчас вырвет. Сердце колотится так быстро, что я боюсь, оно выскочит прямо из груди. Я вижу, что она в ярости, и она намерена выместить это на мне прямо перед Эллой, чтобы мне было ещё хуже.

— Как ты это называешь? — Её глаза устремлены на телевизор.

Я смотрю туда же. На экране детская передача, звук такой тихий, что его почти не слышно. Так дело не в игрушках? Я в замешательстве.

— Ты думала, я не найду, что ты сбежала из своей комнаты, чтобы смотреть телевизор?

Я…что? Мой рот открывается и закрывается, а глаза мечутся между ней и экраном.

Сбежала? В прошлый раз, когда я попыталась это сделать, мама заперла меня в тёмной горничной, где не было света. Это длилось недолго, но казалось вечностью. Я ненавижу сидеть в темноте и в тишине, а звук капающего крана — кап-кап-кап — сводил меня с ума. Я не хочу туда снова.

— Я не сбегала, — говорю я тихо, как мышь, потому что она, кажется, злится ещё больше, когда слышит меня.

Мама движется так быстро, хватает меня за руку и тащит прямо перед телевизор. Слёзы жгут мои глаза от того, как её ногти впиваются в мою кожу. Если я скажу, что мне больно, будет только хуже.

Кажется, Элла ахнула у нас за спиной, и чудовище внутри меня переворачивается. Оно тёмное и красное, и оно хочет ломать вещи и кричать на Эллу, маму, папу, моих тупых учителей, которые постоянно жалуются маме на то, что я делаю в школе.

— Не ври мне, — говорит мама.

— Я не вру, — пытаюсь удержать голос ровным, хотя чудовище внутри дышит огнём в моём животе. Огонь растекается по груди, до кончиков пальцев рук и ног. Горит. Кажется, я вот-вот взорвусь, как большие бомбы в кино. Готова рухнуть и сжечь всё вокруг.

— Сэйбл…

— Это, чёрт возьми, была не я!

О нет.

Мамины жёсткие, костлявые пальцы впиваются в мои волосы. Я вскрикиваю, когда пряди резко дёргают назад, к дивану. — Семилетним девочкам не положено так выражаться.

Она отпускает меня. Я пытаюсь сесть, хватаясь за больное место на голове и стараясь изо всех сил не расплакаться. Мои кулаки трясутся. Чудовище во мне хочет наброситься на неё, так сильно хочет, но я… кажется, я не могу дышать.

О нет, нет, я правда не могу дышать.

— Это была я, — торопливо говорит Элла, колеблясь, но не решаясь протянуть руку к маме.

Почему она плачет? Это не на неё кричит мама.

Она даже не почувствовала себя виноватой, что на меня свалили её проступок, пока мама не начала причинять мне боль. Наверное, она бы и слова не сказала, если бы худшее, что сделала бы мама, — это заперла меня в комнате, как обычно.

Я провожу рукой по глазам, когда слёзы наконец вырываются наружу. Внутри всё гудит, я перегружена. Всё, что я чувствую, — это тёмное, пылающее, опасное чудовище, которое вечно втягивает меня в неприятности.

— Мама, пожалуйста, это моя вина, — умоляет Элла, стоя слишком далеко, чтобы предотвратить что-либо ещё.

— Убирайся, Элла, и перестань реветь, — резко бросает мама. — Это в стиле твоей сестры.

— Мама…

— Элленор.

Она резко вдыхает. На секунду мне кажется, она заступится за меня, как говорит мой учитель, должны делать старшие сёстры. Но затем Элла опускает голову и отступает.

— Хорошо.

Она уходит. Конечно, уходит. Элла не такая, как я. Я так старалась быть на неё похожей, но она идеальна, умна, красива, и все в школе её любят. Её не оставляют на дополнительных занятиях, и её всегда берут в команду на перерыве.

Может быть… может быть, если бы я не была такой глупой, со мной бы ничего этого не происходило. Я просто хочу быть больше похожей на Эллу, но у меня не получается. Каждый раз, когда я пытаюсь, ничего не выходит.

Ярость застилает глаза слезами, когда я с ненавистью смотрю на дверь, в которую она вышла, но они не падают.

— Ты знала, что твой отец изменил мне, когда я была беременна тобой, Сэйбл?

Мой взгляд прикован к маме. Она смотрит не на меня. Она звучит почти… грустно сейчас. Но я не дура. Мама никогда по-настоящему не грустит. Она лишь окрашивает свой гнев в разные цвета, когда говорит со мной.

Я не люблю эту историю.

Она никогда не рассказывает больше этого, но в прошлый раз она сказала, что отправила меня пожить к тёте на месяц, и я вернулась с огромными синяками, которые должны были остаться навсегда, потому что тётя била сильнее мамы, и от этого оставались настоящие шрамы.

— Это был первый раз, когда я смогла понять, — говорит она, глядя потерянно куда-то на стену над моей головой. — Он встретил женщину в баре, и я почувствовала её запах на нём, когда он вернулся домой.

Я хмурюсь, хватаясь за свою рубашку, чтобы она не видела, как у меня трясутся руки. Сейчас произойдёт что-то плохое. Я чувствую.

Её злые глаза опускаются на меня. — У меня была возможность избавиться от тебя, прежде чем ты родилась. Моё самое большое сожаление — что я не воспользовалась этой возможностью.

Нет, нет, нет, нет, нет.

У меня мутит в животе, и слёзы, которые я так отчаянно пыталась сдержать, льются ручьём. Почему моя мама так сильно меня ненавидит? Я пыталась быть хорошей. Я пыталась делать всё, что она говорила.

Она говорит такое Элле?

Секунду подумав, я знаю ответ — нет. Мама, папа, Ама, бабушка — никто из них никогда не говорит с Эллой так. Только со мной и с красным чудовищем, которое они, должно быть, видят во мне растущим.

— С того самого дня, как ты появилась в этом мире, оравшая так долго, что врачи нервничали, ты не была ничем иным, как наказанием.

— Но… но это была не я, кто смотрел телевизор. Это была Элла! Она это сделала. Она сама сказала! Я была в постели. Вообще не выходила! — лепечу я. Моя ненависть переполняет меня, сбивая с толку.

— Дело не только в телевизоре, Сэйбл, — шипит она.

Я вздрагиваю. Чудовище щёлкает зубами.

— Дело в том, что ты не способна сделать правильно ничего, и потому что мы хорошие люди, мы вынуждены заботиться о тебе. Я могла сдать тебя, когда ты была младенцем, и никто бы ни слова не сказал, но ты продолжаешь жить в моём доме.

— Я не знаю, чего ты от меня хочешь! — Я кричу. Это чудовище заставляет меня.

Её лицо искажается в той гримасе, которую она называет «лик светской леди». — Я хочу, чтобы ты была как Элла.

Чудовище не хочет этого. — Я ненавижу её, и я ненавижу тебя!

За дверью раздаётся испуганный вздох — и в ту же секунду огонь обжигает мне лицо, в такт пощёчине, отдающейся гулом внутри черепа. Слёзы льются ещё быстрее, и всё, что можем я и чудовище, — это представить мир, охваченный огнём.

— Никто и никогда не захочет тебя, Сэйбл. Я хочу, чтобы ты это запомнила. — Глаза мамы почти вылезают из орбит, и пар, кажется, вырывается из её ноздрей. Но она не повышает голос. — Никогда не найдётся никого, кто спасёт тебя или выберет тебя, потому что всё плохое, что случается в твоей жизни, случается из-за того, какая ты есть. Ты навсегда останешься обузой.

— Почему ты меня ненавидишь? — спрашивают чудовище и я сквозь стиснутые зубы.

Она смотрит на меня так, словно я одно из животных, пробравшихся из леса на патио, и она вот-вот позовёт смотрителя, чтобы убедиться, что оно больше никогда не вернётся.

— Ты никогда никому не давала повода думать иначе.

Сэйбл — сильная женщина. Чертовски особенная, красивая, умная женщина, которая заслуживает большего, чем то, что я ей дал. Целая жизнь в страданиях, в ловушке в виде призрака с незавершёнными делами, привязанная к дому, в котором она выросла, с демоном, ставшим человеком, который отчаянно хочет вернуть её.

Ад — неподходящее место для такой удивительной женщины, как она.

Меня отправили туда из-за моих грехов. Потому что я был вором, пытавшимся спасти своего младшего брата от нищеты. Какими бы ни были причины, я воровал.

Всё, что сделала Сэйбл, — это украла сердце своего убийцы, и теперь она в том самом месте, которое свело меня с ума.

Несмотря ни на что, я должен вернуть её. Не из-за своего эгоизма, ведь я больше не могу без неё жить, а потому что Ад погубит её.

Они будут её пытать.

Я знаю это. И судя по выражению лица Тони и тому, как он расхаживает передо мной, он тоже это знает.

— Тебе нужно вернуть меня обратно, — это требование. Не вопрос. В этой реальности нет никаких «если», «но» или «может быть». Мне нужно тащить свою задницу обратно в Ад и спасать её.

— Подожди, подожди, подожди, — он отступает. — Ты можешь уйти и жить той жизнью, которой должен был жить много лет назад. Но ты хочешь, чтобы я отвёл тебя туда?

— Мой брат мёртв. Есть большая вероятность, что Сэйбл жива. И если это так, то, скорее всего, её пытают.

— Ты человек, — указывает он. — Я знаю, что ты не осознаёшь значения этого, но ты больше не грёбаный демон. У тебя нет привязи. Нет голоса. Нет требований. Без страха. То, что я отведу тебя туда, равносильно самоубийству.

— Она там.

Тони вздыхает и разводит руками. — А если я не захочу?

— Тогда я никогда тебя не прощу.

Он прищёлкивает языком.

— Чёрт, братан. Ты готов пожертвовать собой ради какой-то цыпочки?

— Кажется, я её люблю.

Тони морщится. — Если бы ты её не любил, ты бы уже был на пути к свободе. Так почему же ты всё ещё здесь?

На какое-то время я представляю, как переступаю границу участка и иду навстречу своей свободе. Я мог бы жить. Я мог бы узнать, что произошло с тех пор, как меня забрали из моей жизни. Мне нужно сделать много всего.

Моей главной целью было выбраться отсюда и найти своего брата — или его семью, ведь его больше нет в живых. Если предположить, что он прожил достаточно долго, чтобы у него была семья. Я могу только надеяться, что у него была хорошая жизнь. Одна из них была у Сэйбл до того, как я отнял её у неё.

Я сглатываю и снова перевожу взгляд на друга. — Мне нужно её найти.

— Потому что ты её любишь.

Я делаю глубокий вдох и киваю.

Чёрт. Я влюбился в девушку, которую убил.

Тони хлопает меня по плечу.

— Тогда пойдём спасать её?

Он мог бы забрать меня обратно, как-нибудь провести меня внутрь и отвести к ней. Я придумаю, как вытащить нас обоих или хотя бы её, пока нас не поймали. Это возможно.

— Тебе нужно сделать так, чтобы это выглядело правдоподобно, — говорю я ему, глубоко вздохнув. — Если нас поймают, тебе не поздоровится. Нельзя привести человека и не ожидать, что тебя будут допрашивать.

Он указывает на рану у меня на боку. — Я мог бы сказать, что это я нанёс тебе рану, а ты обманул Ад, так что я возвращаю тебя. В любом случае, меня похвалят за то, что я вернул тебя.

— Это не объясняет, почему я ушёл демоном, а вернулся человеком.

— Тогда давай позаботимся о том, чтобы нас не поймали. Мне будет неловко, если меня накажут за что-то подобное.

Я коротко киваю и пока могу наполняю лёгкие свежим воздухом.

— Как ты нас проведёшь?

— Тебе придётся прокатиться на мне.

Я моргаю и слишком долго смотрю на него, ожидая пояснений. Когда их не следует, я наклоняю голову.

— Прости?

Он без труда превращается в Тидуса, и я инстинктивно отшатываюсь. Он огромен.

— Придурок, — Тидус рычит и пригибается, без слов приглашая меня забраться на него.

— Ты, должно быть, шутишь, — говорю я со вздохом. Но мгновение спустя я уже стою у него на лапе, забираюсь ему на спину и вцепляюсь в его шерсть.

Никогда в своей жалкой жизни я не думал, что отправлюсь на своём пушистом друге через портал в Ад на спасательную миссию. И всё же я здесь, смотрю, как земля разверзается в огненном вихре, который становится достаточно большим, чтобы поглотить нас обоих. Вместо того чтобы материализоваться у входа, мы падаем так быстро, что у меня скручивает живот, и мне приходится сжать бёдра и держаться изо всех сил. Когда мы приземляемся, я закрываю глаза и утыкаюсь лицом в его мех.

Жара мгновенно становится невыносимой.

Я всегда знал, что в аду жарко. То, что я был демоном, означало, что я мог справиться с этим и приспособиться, но даже когда я впервые попал сюда после того, как меня убили, мне не было трудно дышать так, как сейчас. Я словно вдыхаю дым, и у меня щиплет глаза.

Здесь нет охраны. Мы вошли через то, что Тони любит называть чёрным ходом. Об этом знают только гончие, но, поскольку я дружу с одним из них, я знаю все подробности. Тони слишком много болтал, пока мы пытались уснуть.

Я соскальзываю с его спины и замираю, когда мои ноги касаются земли. Раньше я никогда не замечал, какая она мягкая. Это слой за слоем кожи, и ходят слухи, что здесь живёт, дышит и растёт сам Сатана, что каждый дюйм Ада — это часть Его.

Стены дышат. Вдалеке пламя разгорается всё сильнее, и я слышу, как до нас доносятся крики пытаемых.

Ад простирается бесконечно. У него нет ни начала, ни конца, потому что число грешников только растёт.

Мы идём навстречу жаре, и у меня слезятся глаза. Я провожу рукой по лбу и сплёвываю солёную слюну.

Подняв взгляд на стены по обе стороны от нас, я стараюсь не встречаться с умоляющими взглядами людей, застрявших здесь навечно. Их кожа сереет, трескается на суставах, лица плавятся. Они будут испытывать мучительную боль, но они её заслужили.

Худшее наказание для худших грешников. Их тела разлагаются, хотя технически они всё ещё в сознании — они не могут кричать, умолять или двигаться, пока их изнутри пожирают личинки и всё остальное, что ползает по их венам и органам.

Меня бросает в дрожь от мысли о том, что меня повесят на стене. Я лучше отрежу себе яйца и скормлю их Тидусу.

Мы поворачиваем за угол, оставляя позади Стены Вечности, и попадаем в место, похожее на чёртову духовку.

То, что я стал человеком, изменило реакцию моего тела на это место. Здесь намного жарче, чем я помню, и я начинаю потеть.

Тидус вышагивает вперёд, принюхиваясь к окружающей обстановке, а затем съёживается, прижав уши.

— Что это? — шепчу я, прячась за чёрной каменной колонной, когда слышу крики человека, которого преследуют и тащат к кострам.

Их будут бросать в печь, пока с них не сойдёт кожа, вытаскивать, а затем окунать в яму с холодной водой. На самом деле это не метод пыток — охранникам просто скучно, и если они не злоупотребляют своим положением и не нападают на людей, значит, дела обстоят ещё хуже.

Что, если они схватили Сэйбл?

Тидус продолжает принюхиваться, и я следую за ним, внимательно осматриваясь и прячась за колоннами всякий раз, когда слышу шаги. То, что они меня не учуяли, — это шок. Живые люди сюда не приходят.

Клетки пусты, за исключением нескольких человек без сознания, прикованных цепями в темноте. Я не могу подобраться ближе, чем спрятавшись в тёмном углу, пока Тидус осматривается. Меня поймают через несколько секунд.

Где, чёрт возьми, Сэйбл?

Моё сердце бешено колотится, и я почти уверен, что могу потерять сознание в любой момент. У человеческого существования есть свои плюсы, но, чёрт возьми, есть и минусы: если я не найду её до того, как моё тело сдастся и мне придётся доверить её спасение Тони, я буду в бешенстве.

Тидус возвращается в человеческую форму и натягивает ближайшие штаны, чтобы скрыть свою наготу. Он не взмок от пота, как я, и кажется слишком спокойным.

— Кажется, я знаю, где она, — говорит он мне, и я следую за ним в главный вестибюль, радуясь, что там нет охранников. — Должно быть, она у большой собаки.

Кровь отливает от моего лица.

— Нет, — это хуже, чем Тор’От.

Но Тони прикладывает палец к губам, чтобы я не шумел.

— Почему здесь нет охранников?

Я пожимаю плечами, но он прав. Обычно это место кишит ими.

— Нам нужно поторопиться, — говорит он, направляясь к лестнице из костей. — Надеюсь, мы увидим Налу по пути.

— Почему?

Тони не отвечает. Зачем ему нужно встречаться со своей подружкой, пока он охотится за моей девушкой?

Я останавливаюсь. — Тони. Зачем тебе нужно с ней встречаться?

— Чтобы попрощаться, — отвечает он шёпотом-шипением. — Может быть, она сделает минет, прежде чем они неизбежно убьют меня.

— Прекрати шутить. Ты сказал, что можешь доставить нас сюда так, чтобы нас не поймали.

Тони закатывает глаза. — Я отведу тебя к Сэйбл.

— А что насчёт тебя?

Он фыркает, запрокидывает голову и смотрит в потолок.

— У тебя всё получится, — он опускает взгляд и подходит ко мне вплотную. — Позволь мне самому позаботиться о своей безопасности. Чем дольше мы будем стоять здесь и обсуждать мою жертву, тем дольше Сэйбл будет у главного злодея. Так что заткнись на хрен и иди.

Тони разворачивается и уходит, кипя от злости. Мне требуется долгая секунда — колеблющееся мгновение, — чтобы задуматься, почему я годами презирал его дружбу, если сейчас он рискует всем, лишь бы вернуть для меня Сэйбл.

Я хочу поблагодарить его, но всё, что я могу сделать, — это взять себя в руки и попытаться догнать его.

Он слишком быстр, и я с трудом поспеваю за ним, мои человеческие ноги подводят меня.

Тони сворачивает за угол, но прежде чем я успеваю сделать то же самое, чья-то рука хватает меня за горло и прижимает к стене, а демонические глаза прожигают меня насквозь. Хватка настолько сильная, что у меня темнеет в глазах, и с каждой секундой мои шансы спасти Сэйбл уменьшаются — Тони нужно оставаться в укрытии.

Краем глаза я вижу, как он выглядывает из-за колонны, когда появляется второй охранник и они уводят меня в противоположном направлении, а я еле волочу ноги.

«Найди её», — хочу я крикнуть. «Найди её и вытащи отсюда».

Ключ выскальзывает из моих пальцев и падает обратно в рваную спортивную сумку, пока я тихо закрываю за собой входную дверь. Я не могу заставить себя сделать больше нескольких шагов от входа, прежде чем сумка соскользнёт с моего сгорбленного плеча и упадёт на пол.

Я слишком устала, чтобы даже пнуть её.

У меня болит спина. Ноги горят. Плечи ноют. Мышцы на предплечьях отказываются подчиняться.

Запах жира, отвращения к себе и усталости въелся в мою кожу и каждый волосок на голове. Сколько бы раз я ни принимала душ, запах фастфуда, который я продаю в закусочной неподалёку, всегда будет сильнее.

Даже то, что один из клиентов швырнул мне в лицо бургер, не помогает.

На следующей неделе Элле снова предстоит сканирование, а у нас не хватает денег, чтобы оплатить страховой взнос за эту неделю после всех анализов, которые ей пришлось сдать в прошлом месяце. Если я буду работать больше, чем в «Latitude Net», мы сможем позволить себе еду.

Всё моё тело протестует, когда я плетусь на кухню. Я не знаю, сколько ещё смогу продержаться, прежде чем моё сердце не выдержит напряжения, но я буду продолжать до тех пор, пока оно не остановится. Я бы предпочла, чтобы моя сестра была здорова, счастлива и жива, поэтому буду держать своё недовольство при себе.

Я включаю свет и начинаю готовить еду на завтра. Впереди у меня ещё один долгий день, а Элла иногда слишком устаёт, чтобы готовить себе сама, и я знаю, что завтра Меган будет слишком занята, чтобы присматривать за ней, так что мне нужно всё подготовить заранее.

Чем дольше я хожу между шкафом и холодильником, пытаясь найти что-нибудь съедобное, тем сильнее падает моё настроение. Нам давно пора сходить в продуктовый магазин, но у меня нет ни денег, ни времени, чтобы делать это ещё два дня.

Может, мне стоит попросить начальника выдать мне часть зарплаты раньше срока, чтобы я могла сбегать в магазин во время перерыва?

Нет, это тоже не сработает. В машине закончился бензин, и я не успею вернуться вовремя, если поеду на автобусе.

Я разберусь с этим завтра.

Я убираю готовые блюда в холодильник, а затем открываю ящик, чтобы разложить лекарства для Эллы на оставшуюся неделю.

Моё сердце замирает, когда я вижу контейнер для таблеток, лежащий сверху, — контейнер, разделённый на дни и обозначенный как «завтрак», «обед» и «ужин».

Сегодня суббота, последний день, на который рассчитан контейнер. Однако в половине ячеек контейнера всё ещё есть таблетки.

В последний раз она принимала лекарство во вторник.

Чёртов вторник.

Я надрывалась и переживала из-за денег, которые трачу на медицинские счёта Эллы, а она даже не принимает лекарства, за которыми я отпрашивалась с работы.

Та же ярость, которую я испытывала в детстве, снова вскипает во мне. Меня наказывают за то, что я существую и порчу себе жизнь, в то время как все чуть ли не целуют Элле ноги просто за то, что она существует.

Элла — безупречная, идеальная, неспособная совершить ошибку Элла.

Элла, которую я ненавидела первые несколько лет своей жизни, потому что мне казалось, что она всегда смотрит на меня свысока. Потому что наши родители заставляли меня убирать за ней и брать на себя вину за её поступки, даже если она сама признавала свою вину.

Она как будто тычет мне этим в лицо и заставляет расплачиваться за то, что сделала она, хотя я просто пытаюсь ей помочь.

Неужели она не понимает, что эти таблетки — единственная причина, по которой она ещё жива? Она — единственная семья, которая у меня есть, и будь я проклята, если позволю раку забрать её у меня.

— Элла! — Я врываюсь через всю квартиру и распахиваю дверь её спальни, не постучав.

Мне всё равно, что она крепко спала, когда я включила свет. Она вздрагивает, трёт глаза и пытается приподняться на локте.

— Сэйбл? — моё имя звучит как сдавленный шёпот.

Моя ярость утихает, когда я вижу тёмно-синие впадины под её глазами и впалые щёки — неестественный контраст с её опухшими глазами, которые кажутся измученными, будто она испытывает боль. Её лицо и кожа головы приобрели желтоватый оттенок, который, должно быть, вызван светом. От вида её такого… похожего на труп лица во мне лишь разгорается пламя. Она выглядит ещё хуже, и на ум приходит только одна причина.

Спорим, она начала выглядеть так ещё в среду? Я была так занята работой, что не видела её несколько дней. Она всегда спала, когда я заходила.

— Объясни это, — усмехаюсь я, показывая контейнер с таблетками.

Ей требуется время, чтобы отреагировать, и когда она наконец отвечает, её голос звучит сонно. — Я увеличиваю срок действия лекарства.

— Прости, что?

Она провернула это дерьмо много лет назад, когда ещё не была так больна. Элла утверждала, что это было сделано ради экономии, но в итоге разговор закончился тем, что она согласилась и извинилась за то, что напугала меня.

— Они всё равно не помогают, — она пожимает плечами и откидывается на подушки, как будто уже всё решила.

— Разве… — я провожу рукой по лицу и пытаюсь сделать глубокий вдох. Мне кажется, что я сейчас взорвусь.

Элла — единственное, что у меня есть, и единственное в этом мире, что придаёт мне смысл. И она просто…сдалась и умирает, ничего мне не сказав? Позволила мне работать до изнеможения, пока она молча страдала? Собиралась ли она когда-нибудь рассказать мне о своём плане или просто надеялась, что я вернусь домой и найду её мёртвой?

Я знаю, что должна быть опечалена и убита горем и относиться к этому мягче, но всё, что я чувствую, — это ярость.

— Я только что отработала свою третью шестнадцатичасовую смену на этой неделе. Поэтому я снова прошу тебя объяснить, почему ты, судя по всему, не принимала лекарства четыре дня.

Она вздыхает, глядя на меня глазами, полными вины и жалости.

Жалости? Она жалеет меня? После всего, через что я прошла? Через что прошли мы? Я сжимаю руки в кулаки.

— Ты не можешь заставить меня принимать лекарства, Сэйбл.

Неправильный ответ.

Я просто взрываюсь.

— Тогда какой, чёрт возьми, смысл во всём этом дерьме? — кричу я, бросая пузырёк с таблетками на её кровать. — Боже, почему ты всегда такая чертовски эгоистичная? Что? Ты думаешь, что ты такая идеальная, потому что наша семья всегда возводила тебя на золотой пьедестал? Что ж, знаешь что? Ты не идеальна. Здесь больше нет никого, кто мог бы льстить тебе.

— Сэйбл…

Я не могу смотреть на её слёзы, но всё равно не останавливаюсь. Всё льётся из меня, и я не могу закрыть крышку. Мои губы продолжают шевелиться, хотя мозг не участвует в разговоре, хотя на самом деле я ничего такого не имею в виду. Я просто зла и озлоблена, и мне нужен выход.

— Ты избалованная девчонка, которая думает, что может делать всё, что ей вздумается, без каких-либо последствий. Но знаешь что? Может, если бы ты умерла, я бы перестала себя убивать.

Я слышу, как она всхлипывает, но не вижу этого. Я возвращаюсь на кухню, выдвигаю ящик для лекарств, иду в комнату Эллы и вываливаю всё содержимое на кровать. Бутылочки с таблетками катятся на пол, а полоски фольги шуршат, падая на одеяло.

Моё сердце обливается кровью. Я знаю, что это так. Точно так же, как я чувствую, что сердце Эллы обливается кровью, — я вижу это, как будто алая жидкость просачивается сквозь плотную ткань её любимого свитера.

Но я не могу мыслить сквозь красную пелену. Она поглотила меня. Я бросаю пустой ящик на ковёр и машу рукой в сторону лекарств, которые я покупаю в двойном размере, чтобы хоть как-то сводить концы с концами.

— Если тебе всё равно, то и мне тоже, — я иду обратно к двери, делая вид, что не слышу рыданий Эллы. Я едва могу дышать от злости. — Прими лекарство. Или не принимай. В любом случае я просто трачу своё грёбаное время впустую. — Затем я захлопываю за собой дверь.

Воздух холодит кожу, пока Дилан бегает вокруг, хихикая и ударяя меня палкой по ногам, чтобы заставить погнаться за ним.

Я всегда привожу его сюда после работы. Он часами сидит взаперти дома или в школе, но одно то, что он здесь, у воды, на свежем воздухе, с улыбкой на лице, оправдывает долгие дни. Я работаю не ради себя. Не совсем. Каждый час, который я провожу на трассах, — это больше еды на столе для моего брата. Ещё немного времени, которое мы проведём дома, прежде чем нас вышвырнут на улицу.

Он хихикает, когда я пытаюсь его поймать, и убегает вниз по травянистому склону, прячась за большим дубом. Я следую за ним, не обращая внимания на грязь, покрывающую мою форму, и на то, что потерял кепку.

— Поймай меня, Линкс! — кричит он, смеясь, когда я делаю вид, что почти схватил его, и падаю на землю.

Поднявшись на ноги, я отряхиваю штаны и снова бегу за ним, но глаза расширяются, дыхание перехватывает, а крик застревает в горле, когда Дилан выбегает на пути движущегося поезда компании «Элдрит» и…

Задыхаясь, я вскакиваю с кровати, покрытый потом, как будто побывал в аду. Наша общая комната маленькая, тёмная и сырая из-за непрекращающегося уже несколько недель дождя — окна не защищают от воды, а стены тонкие, как бумага. Каждая неделя, в течение которой Дилан не болеет, — это чудо.

Слева от меня мама давится, а ведро наполняется… Я сажусь и наклоняюсь, чтобы лучше рассмотреть.

— Это кровь, мам?

— Ложись спать, Линкольн, — говорит она, пытаясь отмахнуться от меня рукой. — Завтра у тебя работа.

Я встаю с кровати и убираю спутанные волосы с её лица, пока её рвёт кровью. Пряди начинают слипаться, но она отказывается позволить мне расчесать их или позвать кого-нибудь на помощь.

Её подбородок покрылся красными пятнами, даже после того как я протёр его влажной тряпкой.

— Тебе нужно обратиться к врачу, если тебе станет хуже.

— Я в порядке, — лжёт она. — Тебе стоит беспокоиться о своём брате.

Я хмурюсь. — Что ты имеешь в виду? Дилан в порядке.

Я поднимаю глаза, услышав, как кто-то другой харкает кровью. Сердце замирает, когда я вижу Дилана, стоящего на четвереньках и блюющего на землю. Он давится и плачет, а потом его голос становится хриплым и низким. Когда он поднимает голову, я вижу его красные демонические глаза, а потом он скалит свои удлинившиеся зубы и бежит ко мне, и…

Сэйбл обхватывает моё лицо, и я открываю глаза.

— Ты в порядке, ты в порядке, — повторяет она, проводя пальцами по моим мокрым волосам. — Это был просто дурной сон.

Меня охватывает облегчение. Она обхватывает моё лицо руками и покрывает поцелуями лоб, нос и губы, чтобы успокоить. Это работает. Сердцебиение замедляется, дыхание выравнивается, и я закрываю глаза, когда она кладёт голову мне на грудь и прижимается.

— Прости, — говорю я, рисуя круги на её обнажённом плече.

— Опять Дилан?

Я киваю, хотя она меня не видит. — Всегда. Он как будто преследует меня.

Напевая, Сэйбл наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня.

— Это понятно. В конце концов, из-за тебя его жизнь пошла прахом.

Я хмурюсь, мой палец застывает на её плече. — Что ты только что сказала?

Она в замешательстве нахмурила брови.

— Я сказала, что сны скоро пройдут. Мы похоронили его всего неделю назад.

Подожди. Что?

Дилан мёртв?

Я сажусь, выбираюсь из-под неё и встаю на ноги.

— Мне всё это снится, — говорю я, расхаживая перед кроватью, пока Сэйбл садится, обнажая грудь. — Мне всё это снится. Должно быть, снится!

Она качает головой. — Пожалуйста, не кричи. Ты разбудишь детей.

Мои ноги перестают двигаться, я перевожу взгляд на неё.

— Детей?

— Ты в порядке, Линкс?

В коридоре раздаётся слабый детский плач. Я выбегаю, не обращая внимания на то, что Сэйбл просит меня не шуметь и не бегать, и иду на тихие всхлипывания. Останавливаюсь у красной двери.

Красная.

Все двери сделаны из тёмного дуба.

Почему эта красная?

— Линкс! Помоги мне! — Отчаянное «Линкс!» доносится до меня из-за двери. — Линкс!

Я несколько раз ударяюсь плечом о дерево, не обращая внимания на боль, разливающуюся по всему боку. Последний удар — и дверь распахивается. Стены и пол залиты кровью, а над телом моего брата стоит Сэйбл с клинком в руке.

Она медленно поворачивается, и её ухмылка становится шире.

— Линкс.

Её губы не двигаются, но я слышу голос.

— Сосредоточься на мне.

Подняв голову брата за его золотистые волосы, она делает шаг в мою сторону, и я отступаю, спотыкаюсь и падаю на землю. Потолок теперь охвачен ползущим пламенем.

Сэйбл в панике опускается рядом со мной, крови не видно.

— Эй. Ты в порядке? — Она прижимает тыльную сторону ладони к моему лбу. — У тебя снова жар. Ты можешь встать?

— Отстань…от меня.

— Нет. Я пытаюсь тебе помочь.

— Линкс.

— Проснись, Линкс.

Лезвие вонзается мне в грудь, лицо Сэйбл оказывается в смертельной близости от моего, и она выкрикивает моё имя.

— Линкс!

Большие руки хватают меня за лицо, но я не могу разглядеть, кому они принадлежат, потому что кровь застилает глаза. Боль. Огонь. Жара. Крики. Пытка. Ужас. Это всё, о чём я могу думать, когда снова слышу, как меня окликают по имени. Кто-то интенсивно трясёт моей головой.

— Я держу тебя, — говорит голос. — Дыши, парень. Постарайся следовать за моим голосом. Давай.

Дилан бежит ко мне, его улыбка шире, чем обычно, а взгляд — как у психопата, и я полностью готов принять последний удар и сдаться. Но как только он добегает до меня, я опускаюсь на колени, и мой брат превращается в пыль, а затем в Тони.

Его взгляд такой же безумный, но в нём читается беспокойство, его губы беспорядочно двигаются, но я его не слышу. Он снова трясёт меня, не убирая рук с моего лица.

Я слишком рассеян, чтобы сказать ему, что кто-то стоит у него за спиной. Я чувствую, как что-то тяжёлое опускается мне на голову, и в тот же момент это происходит с Тони. Затем пламя гаснет, мир перестаёт существовать, и я вижу только темноту.

Сковывающие меня кандалы врезаются в кожу, запястья едва не ломаются от того, как сильно цепи удерживают на месте.

В ушах шумит кровь, и я не понимаю, что, чёрт возьми, произошло? Затылок болит от удара, и когда я открываю глаза, то вздрагиваю при виде Тони, стоящего передо мной на коленях.

Мы во дворе над подземельями — на большом пространстве, откуда открывается вид на огненную яму, замок в пылающем небе и Стены Вечности вдалеке. Тела двигаются всё агрессивнее, словно чувствуют надвигающуюся гибель. От запаха горящей плоти меня тошнит, и я стараюсь не блевать.

В кои-то веки мой друг выглядит смущённым, встревоженным и словно предчувствующим свой конец.

Но есть и кое-что ещё. Принятие. Облегчение. Он слегка приподнимает брови, как будто читает мои мысли и видит то же, что и я.

Я стискиваю зубы и с трудом выдавливаю из себя слова. — Ты знал, что это произойдёт.

В ответ я получаю лишь ухмылку. Он пожертвовал собой, и ради чего? Ради того, чтобы я спас того, кого люблю? Он сделал бы это ради меня?

Никто никогда не жертвовал собой ради меня.

— Тони…

Что-то обхватывает мой рот, заглушая звук, и так плотно прилегает к лицу, что я чувствую, как трескается кожа. Морщась, я зажмуриваюсь и пытаюсь дышать — этого не может быть. Всё это не по-настоящему. Сэйбл просто лежала рядом со мной в постели, а я считал её веснушки, играл с её мягкими волосами и с нетерпением ждал, когда она проснётся и закатит мне скандал.

Мой взгляд падает на лезвие в нескольких сантиметрах от горла Тони, и я дёргаюсь в своих оковах, но кляп заглушает мои мольбы о том, чтобы его освободили.

— Не сопротивляйся оковам.

Подняв глаза, я встречаюсь взглядом с единственным демоном, которого терпеть не могу. Вадден. Он столкнулся со мной в тот день, когда я покинул Ад, и, похоже, с тех пор ему удалось стать правой рукой Сатаны.

Он держит что-то острое. Нож. Он сверкает в свете поднимающегося вдалеке пламени, лезвие почти с мою руку длиной, и на нём выгравировано проклятие, гораздо худшее, чем смерть.

Одно прикосновение этой штуки — и твои внутренности закипят, и ты перестанешь существовать в любой из жизней, навеки запертый внутри оружия.

Я не могу говорить. Я не могу умолять.

— Ты выглядишь так, будто боишься не за себя. Неужели время, проведённое с человеком, растопило твоё холодное, мёртвое сердце?

Тони не реагирует, когда Вадден проводит лезвием по его щеке. Он не сводит с меня глаз, но я знаю, что он боится. Я вижу это по его лицу. Единственное оружие, способное заточить его душу в вечности, скользит по его коже.

— Скажи мне, Линкольн. Зачем ты вообще здесь?

Если я отвечу, это только подстегнёт его. Поэтому я не обращаю внимания на этого уебка и сосредотачиваюсь на своём друге.

Ему нужно бежать. Ему нужно свернуть шею этому ублюдку и убраться отсюда к чёртовой матери, пока…

У меня перехватывает дыхание, когда Вадден вонзает лезвие в шею Тони. Он хрипит, как животное, падает на землю и больше не встаёт. Жуткую тишину разрывает смех, и я поднимаю взгляд на этого ублюдка, который ухмыляется, вытаскивая и снова втыкая в меня клинок, а затем слизывает кровь с металла.

— Он всегда меня раздражал. Готов рассказать мне, зачем ты здесь и какого хуя ты человек?

Вдалеке, где демон не видит, загораются глаза, затем ещё две пары. Три. Четыре. Вокруг нас появляются бесчисленные фигуры, в том числе Нала, которая опускается на колени рядом с телом Тони.

Тони нет. Тидуса нет.

Мой лучший друг ушёл.

Сглотнув, я с усмешкой смотрю на демона, держащего в руках клинок, желая, чтобы он просто упал замертво и я очнулся от этого кошмара. Но я не могу и не буду, потому что это реально.

Присутствие Тони, каким бы раздражающим оно ни было, поддерживало меня все те годы, что я провёл здесь, внизу.

Я дёргаю за кандалы. Человек, слабый и бесполезный. Даже если бы я освободился, у меня всё равно нет шансов. Но и у Ваддена их нет, ведь вокруг нас собирается всё больше и больше гончих, и воздух наполняется рычанием. Его мерзкая ухмылка исчезает, и он отступает.

Я вижу, как перед моими глазами мелькает белый волчий мех Налы, когда она набрасывается на него, вгрызается в его голову и отрывает её, разбрызгивая повсюду кровь и пачкая свой мех.

Затем её жёлтые глаза останавливаются на мне, и я жду, что она разорвёт меня в клочья — положит конец этим страданиям и даст мне шанс спасти Сэйбл.

Вместо этого она принюхивается к тому, кто ещё не превратился в гончую. Её спутник снимает кандалы с моих запястий и подхватывает меня, когда я падаю на землю.

Потирая нежную красную кожу, я останавливаюсь и смотрю на тело Тони, неподвижно лежащее на земле. Я спешу к нему, но когда переворачиваю его на спину, издаю душераздирающий крик: его голова отделяется от тела и откатывается к моим ногам.

Невидящие глаза смотрят на меня.

— Нет, — говорю я, челюсть трясётся от нарастающего гнева. Человеческий гнев — ничто для этих демонов, но я всё равно сжимаю кулаки и свирепо смотрю на армию охранников, несущихся к нам. Должно быть, прислали подкрепление, потому что весь Ад сотрясается от панического бегства через двор.

Нала толкает меня головой в плечо.

— Замок, — рычит она. — Твоя девушка.

Нет. Этого не может быть. Если Сэйбл там, то вероятность того, что она жива, крайне мала.

— Она там?

Нала кивает, а затем набрасывается на подошедшего к нам охранника, вонзает когти ему в лицо и отрывает голову. Она жаждет крови, а Тони лежит на земле мёртвый.

Все адские гончие теперь принимают облик зверей и нападают на охранников.

Крики пронзают мой слух, и я бросаюсь вперёд. Кровь заливает моё лицо, когда мимо меня пролетает гончая без ноги.

Пиздец. В аду идёт чёртова война.

Огненный шар пролетает в нескольких сантиметрах от меня, обжигая волосы на руке. Я падаю на землю и закрываю голову. Я прячусь за разрушенной стеной, прежде чем в меня попадает ещё один огненный шар.

Раздаётся рёв, затем лай пса, и я смотрю вниз, чтобы увидеть свалку тел, в которой псы сражаются за своего павшего брата. Демон хватает пса за горло, готовясь бросить его в меня.

Пока Нала не разрубает его пополам.

Я выскальзываю из-за стены и продолжаю взбегать по последней лестнице, пока вид на подземелье внизу не исчезает из виду. Я добираюсь до двери — на удивление, она не заперта, и её легко открыть. Крики, рёв и пламя, бушующие в Аду, стихают, когда за моей спиной захлопывается дверь.

И вот она.

Сэйбл.

Её запястья прикованы к потолку, как и мои, глаза открыты, но она словно в трансе, кожа покрыта потом, а тело сотрясается, застыв на месте.

Над моим плечом нависает тень, и я замираю.

Медленно оборачиваясь, я встречаюсь взглядом с покрасневшими глазами высокой фигуры, стоящей в дверном проёме, с чёрных клыков которой капает кровь и окрашивает подбородок. Комнату наполняет прогорклый запах гниющей плоти — его шерсть спуталась и посерела, опалённая адским пламенем, бушующим вокруг.

— Линкольн, — говорит он глубоким и гулким голосом.

Этот звук заставляет меня выпрямиться, тело напрягается, чтобы унять дрожь.

Страх. Ужас. Мой собственный кошмар вот-вот начнётся заново, когда я смотрю в глаза Дьявола.

Теперь, когда я человек, Он возвышается надо мной, входя в маленькую комнату и занимая почти всё её пространство. Его когти втягиваются, и Он издаёт низкое рычание.

— От тебя, человека, несёт жалким запахом.

— Отпусти её.

— Я наблюдал за тобой, — продолжает Он, выгнув спину дугой и выставив позвоночник. — Линкольн Тейлор. Сын Табби, брат Дилана. Человек, ставший демоном, а затем снова ставший человеком, влюблённый в женщину, которую ты хладнокровно убил.

Я стою на месте, пока Он приближается, и запах смерти обжигает мои ноздри.

Есть причина, по которой все должны бояться Дьявола. У Него нет сердца. Нет эмоций. Нет цели, кроме как сеять хаос и вселять страх в каждого, кто совершил злодеяние.

Я знаю, что нельзя сопротивляться. Ни насилие, ни слова не помогут мне добиться своего.

Я в отчаянии сжимаю кулаки. — Пожалуйста, отпустите её.

— Ты величайший грешник. Тот, кто сбежал из собственной тюрьмы. Скажи мне, каково это — быть бессильным? Быть для неё недостаточно хорошим? Насколько больно было видеть, как твой друг умирает у тебя на глазах, и быть бессильным что-либо сделать?

Я отвожу взгляд от Сэйбл. Она вся в поту, дрожит, а её взгляд по-прежнему прикован к потолку, словно она попала в ловушку собственного мучительного кошмара.

Как только я чувствую, как коготь скользит по моей щеке, я готовлюсь к большему, хотя внутри меня всё горит. От простой царапины моя кровь нагревается до смертельной температуры, а кожа покрывается потом.

— П-пожалуйста. — Мои лёгкие сжимаются, дыхательные пути закрываются, я падаю вперёд и хватаюсь за горло, когда давление за глазами нарастает.

Мир погружается во тьму и свет, и я сосредотачиваюсь на том, что слышу: как Он кружит надо мной, как Его когти стучат по земле при каждом медленном и мучительном шаге; как гремят цепи, когда Сэйбл вздрагивает, — и я заставляю себя стоять и бороться с ментальным удушением.

Он отпускает меня с мрачным смешком.

Мне больно втягивать воздух в лёгкие, из носа течёт кровь. Всё во мне хочет сдаться и опустить руки, но Сэйбл всё ещё прикована, и мне нужно её освободить.

— Ничто в этом мире не даётся бесплатно, Линкольн. Ты это знаешь.

— Назови свою цену, — в отчаянии говорю я хриплым голосом. Мой взгляд перескакивает с Дьявола на мою девушку, висящую на цепях. — Всё что угодно. Просто отпусти её.

Он ворчит и отворачивается от меня.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Тяжёлые шаги стихают, и Дьявол оборачивается ко мне. Кривая улыбка на Его лице превращается в зловещий оскал.

— Твоя душа.

Я уверен, что моё сердце перестало биться. — Что?

— Ты сбежал, — говорит Он, проводя когтем по моей груди. — Твоя душа больше не принадлежит Мне, и Я хочу её вернуть, как и её душу, которую Я буду держать у Себя сто лет, пока она не пройдёт сквозь завесу.

— Договорились. — Слово вылетает прежде, чем я успеваю подумать — не то чтобы это что-то изменило. Сэйбл нужно выбраться отсюда, и я сделаю всё возможное, чтобы это произошло.

Он подходит ближе, наклоняется и принюхивается, глубоко вдыхает, пытаясь уловить, что я колеблюсь. Трудно разглядеть лицо — его черты скрыты в темноте. Когда Он останавливается, Его глаза опускаются, чтобы встретиться с моими. Мрачные, с глазами-бусинками, в которых нет ничего, кроме смерти.

— Скажи это.

— Освободи Сэйбл, — сглотнув, отвечаю я, понимая, что это конец — моё время с ней истекло. — И я верну тебе свою душу. Взамен Сэйбл будет свободна жить своей жизнью и вернётся через сто лет после своей смерти.

Не проходит и мгновения, как холод скапливается в моей груди, моя душа закручивается в спираль и бьётся, как зверь в оковах, глубоко внутри меня — я чувствую это в тот момент, когда её снова вырывают из меня. На этот раз добровольно, чтобы спасти девушку, которую я люблю.

Невидимые кандалы защёлкиваются на моих запястьях.

Я падаю на колени.

Сделка заключена. Я чувствую, как это проникает в моё изуродованное, обугленное, бездушное «я». Я больше не могу уйти отсюда — я в ловушке навечно. Но я смог спасти свою девушку, пусть у меня и была всего секунда, чтобы сказать ей, что я на самом деле чувствую, прежде чем её вернули к жизни. Значит, всё это того стоило.

Мои щёки в засохших слезах. Это не заканчивается. Снова и снова я погружаюсь в воспоминания, которые причиняют мне боль сильнее, чем сломанная шея. Я ничего не могу сделать, чтобы это прекратилось.

Я снова открываю дверь в нашу квартиру. Готовлю ужин. Проверяю, приняла ли Элла лекарство. Кричу на неё. Нахожу её мёртвой.

Затем цикл повторяется.

Снова.

Тик.

И снова.

Тик.

И снова.

Тик.

Я чувствую, как где-то в глубине души кричу, но я застряла, вынуждена наблюдать за происходящим, будто не знаю, что будет дальше. Каждый раз, когда я дохожу до конца, меня охватывает та же невыносимая, ужасающая скорбь. К тому времени, как всё начинается сначала, я нахожусь в том же состоянии, в котором была, когда вошла в парадную дверь много лет назад.

Я не знаю, где я. Я не знаю, как я здесь оказалась. Я не… что это…

Снова повторяется та ночь. На заднем плане тикают часы. Я смотрю на пузырёк с таблетками, и меня охватывает ярость. После всего, что я для неё сделала, после всего, чем я пожертвовала, после всех часов, что я работала, она даже не может принять своё чёртово лекарство? Избалованная девчонка. Боже, как она посмела…

У меня мурашки бегут по коже. Что-то далёкое тревожит мой разум. Это… странно и непривычно, но… почему-то отрезвляет. Тревожная стадия сознания между сном и бодрствованием. Она приходит с осознанием того, что что-то не так.

Я медленно поворачиваюсь к источнику звука и задыхаюсь от крика. Звук не выходит, застревает в горле, словно пытается меня задушить. Я не могу пошевелиться, убежать или позвать на помощь. Я застыла в бесконечной агонии, вызванной страхом.

Это не я наблюдаю за происходящим из глубины своего сознания. Я заперта в собственном теле, будто оно мне больше не принадлежит. Я вынуждена смотреть на существо, по которому пробегают языки пламени, вырываясь из отверстий в его гниющей плоти. Алые капли стекают с чёрных клыков по обнажённой груди из гниющей шерсти, слипающей тёмные клочья до когтистых лап.

Но давайте посмотрим правде в глаза… это та тьма, сквозь которую не пробьётся ни один луч света. Тени мерцают и кружатся вокруг острых окровавленных зубов и светящихся красных глаз.

— Ты доставила немало хлопот.

От его голоса дрожат стены, посуда в кухонной раковине звенит, а земля под моими ногами уходит из-под ног. Меня охватывает ужас, все мои инстинкты кричат, что нужно бежать, но я по-прежнему не могу пошевелиться.

Моё тело само по себе сжимается, плечи опускаются, будто я прячусь, а голова покорно склоняется.

Самое большее, что мне удаётся сделать, — это выдавить из себя: — Кто…

— Тишина, — гремит Оно.

От силы этого единственного слова окна взрываются, осколки стекла разлетаются по гостиной, ранят кожу и застревают в моих волосах.

Я всхлипываю, прежде чем успеваю себя остановить, и зажмуриваюсь в ожидании удара, которого так и не последовало. Я понимаю, что моё застывшее тело всё ещё способно дрожать, когда Оно делает шаг вперёд и увеличивается в размерах, пока Его рога не начинают задевать потолок, который поднимается вместе с Ним.

— У меня много имён. Я принимал множество обличий. Я понимаю. Я слышу. Я слушаю. Я беру. Я милосерден, несмотря на то, во что верите вы, люди. Может, весы правосудия и не в моих руках, но именно я склоняю их на свою сторону.

Оно наклоняет голову набок, изучая меня так, словно я жалкое создание.

Тик. Тик. Тик.

— Нет, ты всё ещё не знаешь, кто я и что я такое, дитя моё?

Моя голова качается — едва заметное движение, которое Оно могло бы пропустить, если бы не было так внимательно.

— Я — первый голод. Когтистые руки под творением. Разрушитель. Рана, которую небеса притворяются, что залечили. Я — грех до того, как появился грех. Я был там, когда ты впервые познала страх, обвившийся вокруг твоего сердца, как пламя умирающих свечей.

— Сатана, — шепчу я.

Оно издаёт чудовищный, рокочущий звук в знак подтверждения.

— Трепещет ли твоя душа при звуке моего имени?

Мои колени сами собой опускаются на землю, заставляя меня склониться перед Ним.

— Мы с моим сыном говорили о том, что нас ждёт в будущем; о судьбе таких, как ты, о его душе и о сладкой иллюзии свободы.

В мгновение ока пелена перед моим взором спадает, и воспоминания нахлынывают на меня, будто всё произошло лишь несколько мгновений назад. Линкс выбежал из комнаты после того, как я случайно ранила его. Я стояла там, наверное, несколько минут, слишком потрясённая случившимся, чтобы побежать за ним и попытаться заставить его выслушать меня.

Тор’От появился раньше, чем я успела добраться до лестницы. Он схватил меня прежде, чем я успела закричать, и следующее, что я помню, — это то, что я здесь, в этой квартире.

Но если Дьявол говорил с Линксом, значит, исчадие ада добралось и до него. Вероятно, его тоже пытают. Паника сжимает мою грудь, а окровавленные губы растягиваются в маниакальную ухмылку, обнажая острые как бритва зубы.

— Я вижу, чего ты желаешь — поговорить с духом по ту сторону завесы.

Кажется, это Элла.

— Да, твоя сестра.

Я округляю глаза. Слышит ли Оно, о чём я думаю?

Теперь, когда я тысячу раз пережила ту ночь, потребность поговорить с ней становится невыносимой. Она должна знать, что я люблю её, мне жаль, и я не имела в виду то, что сказала. Я сделаю всё, чтобы всё исправить. Я должна сказать ей.

Если это Дьявол, то у Него есть сила привести меня к ней, верно?

— Душа за душу. Такова моя цена. Он заплатил твоей.

Я резко втягиваю воздух. Линкс пожертвовал моей душой ради своей свободы? Он обрёк меня на вечные муки? После всего, через что мы прошли? После всей той чепухи, что он наговорил?

Я думала, он говорил, что я ему небезразлична и что он никогда не хотел меня бросать. И всё же он встретился с Дьяволом и променял мою душу на свою, хотя именно он меня убил.

Предательство обжигает, как кислота, но оно не такое горькое, как осознание того, что это моя вина. Я была настолько глупа, что решила поиграть с магией. Мне нужно было раньше вспомнить о кинжале и установить связь, чтобы он мог быть свободен, и, возможно, тогда исчадие ада не пришло бы за мной.

На моих ресницах выступают слёзы, когда я вспоминаю боль на его лице, когда он узнал, что его прокляла моя родословная; что его могла убить моя собственная семья. Я не могу винить его за то, что он меня ненавидит.

Я бы тоже себя возненавидела.

Я чувствую, что Оно наблюдает за мной, но не смею поднять глаза, чтобы Оно не заглянуло мне в душу.

Тик. Тик. Тик.

— Моя милость не безгранична. Поэтому я предлагаю тебе другую цену. Общайся с мёртвыми, и его душа будет принадлежать мне вечно, а твоя станет свободной. — Оно делает паузу, и земля сотрясается, когда Оно подходит ближе. — Или останься здесь навечно, и он будет подниматься, пока его смертная плоть не коснётся земли, после чего он вернётся на сто лет.

Линкс… Он решил освободиться, и теперь Дьявол даёт мне шанс освободиться и поговорить с сестрой. Раньше принять решение было так просто, а теперь…

— Ты искала встречи со мной, когда мучительно смотрела на край бездны? Вот он я. Говори, маленькая искра. Если твои слова развлекут тьму, твоя душа может быть спасена. Так что говори, пока я не задушил тебя одним вздохом.

Сквозь слёзы ничего не видно. Я наконец-то могу поговорить с Эллой и рассказать ей всё, что никогда не говорила, и перестать мучиться от воспоминаний, которые я вынуждена переживать заново.

Но я… Это не должна была быть моя жизнь. Разговор с ней не изменит того факта, что она умерла, а я подвела её. У Линкса есть шанс наконец-то жить. Исследовать мир. Узнать, что случилось с его братом и осталась ли у него семья.

Я уже знаю, что с ними, и желаю им всего самого худшего. Там для меня ничего не осталось. Я бы упустила свой второй шанс и ненавидела бы свою жизнь ещё больше, чем раньше, потому что Линкса там не будет, и я бы жила с чувством вины, зная, что у меня был шанс освободить его, но я выбрала себя.

И я…я люблю его. Он достаточно настрадался здесь. Я не против, чтобы меня мучили вечно, лишь бы у него был шанс на свободу. Я не собираюсь жертвовать им ради собственного спокойствия.

— Отпусти его, — хриплю я, вытирая слёзы. — Можешь забрать меня. Только отпусти его.

Я сдерживаю крик, когда по комнате прокатывается волна жара. Она пропитана яростью и смертью. Она обжигает мне горло и пронзает мой разум, разбивая его на тысячу осколков, пока всё вокруг сотрясается.

Его гнев — это отдельная сущность.

Прежде чем я успеваю попросить Его остановиться, Он произносит одно слово.

— Хорошо.

Затем всё погружается во тьму.

С каждым вдохом мои лёгкие наполняются затхлым воздухом. Я подношу руку к лицу и рассматриваю её. Моя кожа кажется другой. Я не могу понять почему.

Я медленно опускаю руку и поднимаю взгляд к потолку. В фойе есть трещина, которой я раньше не замечала. А может, она была там всё то время, что я бродила по особняку, просто я её не видела.

Я вздрагиваю от холода и опускаю взгляд. На мне та же одежда, что и в момент моей смерти.

Когда я успела снять куртку? Здесь всегда чертовски холодно.

Где-то в глубине моего сознания бьют тревогу колокола. Разве я только что не была в…? Это сон?

По моей спине пробегает ещё одна сильная дрожь, и у меня начинают стучать зубы. Обхватив себя руками, я продолжаю идти, но перед дверью останавливаюсь, размышляя, хватит ли у меня сил проявить цивилизованность и взяться за ручку.

Это ад. Должно быть, это новая форма пыток, придуманная Сатаной для меня. Но…это не похоже на воспоминание. Я не чувствую себя дымом или невесомой.

Я берусь за ручку, и она поддаётся с первого раза. Я морщу лоб. Я чувствую, как дверь открывается под моим весом. Странно. Эта версия ада отличается от других.

Я останавливаюсь на краю крыльца. Посреди поля стоит Линкс и смотрит на бушующее небо, окрашенное серыми и белыми пятнами. Ветер треплет его одежду, пока он стоит неподвижно, с растерянным выражением лица.

Под ногами хрустит галька, когда я осмеливаюсь подойти к нему ближе, боясь того, что приготовил для меня Дьявол. Я сжимаю руки в кулаки, стараясь не заплакать, пока не поздно.

— Линкс, — выдавливаю я из себя.

Он резко оборачивается ко мне и напрягается. — Сэйбл, — осторожно произносит он.

У меня падает сердце, и я отступаю. Вот тут-то и начинается боль.

— Я… — я осторожно оглядываюсь на поместье и поля за ним, которые я никогда не смогу пересечь. Это моя пытка? Застрять в этом поместье с человеком, который ненавидит меня.

Я делаю ещё один шаг назад и впервые замечаю перемены — повсюду.

Это неправильно. Я… я чувствую. Всё такое яркое. Мир уже не такой приглушённый. Порывы ветра бьют меня по коже, а не проходят сквозь меня. Я чувствую неровную землю под ногами и вижу, как мои волосы развеваются на ветру.

Я всё ещё здесь? Я не пассажир в собственном разуме. Каждое движение кажется моим собственным.

Ноздри Линкса раздуваются от вдоха, и он нерешительно качает головой, внимательно глядя на меня.

— Это не… похоже на запах.

Я вздрагиваю, когда что-то ударяется о мою щёку. Это происходит снова — на этот раз с кончиком моего носа. Я прикасаюсь к прохладной жидкости и размазываю дождевую воду по коже, пока новые капли падают на меня и мочат мои волосы.

Будто я настоящая.

Я опускаю взгляд на землю, где стою, и смотрю на следы от ног в траве. Я оставляю след. Я издаю звуки и занимаю место.

Я существую.

У меня в горле начинает клокотать смех, потому что я не призрак. Его быстро прерывает осознание происходящего.

— Мне не следует здесь находиться.

На лице Линкса мелькает паника. Она так же быстро сменяется замешательством.

— Я должен быть демоном прямо сейчас — в аду.

Он оглядывается по сторонам, словно проверяя, не окружены ли мы пламенем.

Я качаю головой.

— Нет, я отдала Дьяволу свою душу в обмен на твою. Т-ты свободен.

Свободен провести остаток жизни, ненавидя меня.

— Что? — Он делает шаг ко мне. Его лицо ничего не выражает. — Ты сделала это ради меня?

В его глазах мелькает слишком много всего, поэтому я открываю рот и выкладываю всё начистоту.

— Пожалуйста, Линкс. Клянусь тебе. Ты должен знать, что я не имею никакого отношения ни к тому кинжалу, ни к проклятию, и я…

— Я знаю.

Это останавливает меня всего на секунду.

— И я понимаю, почему ты заплатил за свою свободу моей душой, ведь ты думал, что я…

Морщины на лбу Линкса становятся глубже. — Ты думала, что я тебя предал?

Я хмурюсь в ответ. — Сатана сказал мне…

Он усмехается, недовольно кривя губы.

— Он солгал.

Моё сердце слишком тяжело для моего тела.

— Что? — Но Линкс… Он думал…

— Я согласился отдать ему свою душу на веки вечные в обмен на твою свободу.

Он проводит руками по волосам и смотрит куда-то вдаль. Я практически слышу, как у него в голове крутятся шестерёнки.

Может, это всё ещё ад? Нет, не может быть. Всё это кажется реальным. Это совсем не похоже на то, как меня пытали. Я материальна. Дождь буквально бьёт меня по коже. Это не похоже ни на мираж, ни на то, что я нахожусь в своём теле как пассажир.

— Тогда почему Оно нас отпустило? Мы оба согласились застрять там навечно.

Если только это не уловка.

Он резко поворачивает голову в мою сторону… и выглядит почти счастливым, несмотря на то, что мы промокли до нитки.

— Тор’От затащил тебя в Ад как духа с незавершёнными делами. Ты не была человеком, который продал свою душу демону. Судьба решила, что твой дух должен остаться на Земле, прежде чем пересечь завесу… Дьявол не имел права удерживать тебя, ведь тебе не место в аду. — Линкс делает паузу, чтобы подумать, а я стараюсь не слишком радоваться перспективе свободы, не зная, что он скажет дальше. Ярко-голубые глаза снова устремляются на меня, и они… боже, они мерцают. — И ты согласилась освободить меня, и он не может удержать меня, потому что моё проклятие, наложенное твоей семьёй, снято, и я больше не демон. Таким образом, это коснётся нас обоих, когда мы уйдём. Это чушь, но это справедливо.

Линкс сокращает расстояние, чтобы обхватить моё лицо обеими руками, прижимаясь своим лбом к моему. Он улыбается мне — настоящей, неподдельной, сияющей улыбкой, от которой я чувствую себя невесомой. Я хватаю его за запястья и едва могу дышать от восторга, ощущая прикосновение настоящей кожи к коже.

— Мы свободны, Сэйбл. Мы…Ты тёплая.

Он приоткрывает губы и быстро осматривает меня, чтобы что-то проверить.

Теперь моя очередь улыбнуться ему и вложить в изгиб губ все свои эмоции.

— Я человек, Линкс.

На мгновение он замирает. Затем его губы обрушиваются на мои, неистовые и требовательные, словно в этом поцелуе заключено каждое слово, которым мы обменялись с тех пор, как я нашла его в поле. Слёзы, которые начинают щипать мои глаза, — слёзы счастья. Они текут по моему лицу, смешиваясь с дождевой водой.

— Я чертовски люблю тебя, Сэйбл, — говорит он, не прерывая поцелуя, просовывая руку мне под футболку, чтобы почувствовать прикосновение его кожи к моей спине.

Он любит меня.

Линкс любит меня.

Как долго я ждала, чтобы услышать эти слова, обращённые ко мне?

— Я тоже люблю тебя, Линкс.

Находясь в его объятиях, я знаю, что приняла правильное решение. Дьявол был прав. Мне нужно смириться с кончиной моей сестры и сосредоточиться на будущем.

И моё будущее — с Линксом, если он меня примет.

Мои слёзы стекают в то место, где встречаются наши губы. Их солоноватый вкус кажется тусклым по сравнению со светом, который, кажется, исходит из моей груди.

Я завожу пальцы ему за голову, чтобы притянуть ближе, если это вообще возможно. Его руки ощупывают мою плоть и используют мои волосы как рычаг, чтобы углубить поцелуй. Каждое прикосновение становится более страстным, в отличие от всех предыдущих жарких встреч, которые у нас были.

Я отстраняюсь, чтобы глотнуть воздуха. — Я думала, ты бросишь меня навсегда.

На его челюсти подрагивает мускул.

— Я почти успел.

— Зачем ты вернулся?

У меня сжимается сердце, когда я вспоминаю кипящую ненависть на его лице.

Он напрягается под моими руками.

— Тони… Он…

— Что случилось с Тони, Линкс? — Мой голос дрожит.

Линкс обнимает меня и прижимает к груди, чтобы я не видела его лица.

— Он… он должен был остаться. Он никогда не должен был покидать Ад.

О. Кажется, я думала… Не знаю, чего я ожидала. Тони пришёл сюда только потому, что я случайно призвала его — для Дьявола было бы логично загнать своих овец обратно в логово. Меня мучает чувство вины за то, что я не включила его в свою сделку, но что-то мне подсказывает, что это всё равно бы не сработало. Не зная, что делать, я глажу его по спине, наслаждаясь ощущением его пропитанной дождём футболки под моими руками. Мы стоим перед поместьем, в котором застряли, и, возможно, наконец-то сможем уйти. Дождь льёт как из ведра, и на мгновение мне кажется, что грудь Линкса дрожит.

Краем глаза я замечаю движение, и мы отступаем в сторону, чтобы посмотреть, как из леса к поместью бежит собака, держа во рту что-то похожее на отрубленную человеческую руку. Добравшись до сухого места под крыльцом, она встряхивается, толкает дверь носом и входит, как будто это её дом, ударяясь о стену явно мужской рукой.

Я перевожу взгляд на Линкса. — Чёрт возьми, она похожа на мини-Тидуса! Можно её оставить?

Он потирает переносицу. — Я не могу избавиться от этого ублюдка.

Кажется, я скучаю по тому времени, когда был демоном.

Сэйбл последние полчаса объясняла мне, что, несмотря ни на что, я должен платить налоги. С какой, чёрт возьми, стати? В мире теперь гораздо больше денег, чем было, когда я родился, и каким-то образом он влез в ещё большие долги. Значит, я должен пахать как проклятый и отдавать большой процент дохода? Почему? Разве я не могу этого избежать?

Я рассматривал множество вариантов работы. Их много, но я понятия не имею, что они из себя представляют. Сэйбл рассказала мне о работе в гараже, о том, как стать пожарным или полицейским, о поступлении в колледж и о различных вакансиях в сфере технологий. Честно говоря, я бы предпочёл умереть и вернуться в ад раньше, чем истечёт срок моего соглашения.

Но чтобы угодить ей и снова стать человеком, на следующей неделе я устраиваюсь на новую работу в гараже в качестве механика-стажёра. Это глупо, потому что за последние несколько месяцев Сэйбл возила меня по городу и учила ездить по прямой, но на этом моё терпение иссякло.

Я всё ещё изучаю все тонкости этого века. Можете меня осуждать. Я чертовски стар.

Сэйбл громко вздыхает, отвлекая меня от моих мыслей. — Ты даже не слушаешь.

— Извини, я, кажется, разучился радоваться оплате чьих-то долгов.

— Это не долги, — говорит она со смехом. — Это налоги. Каждый должен платить свои налоги.

— Люди даже не знают о моём существовании. Доказательств нет.

Сэйбл берёт меня за руку и ведёт в нашу спальню.

— Ты для меня существуешь, — говорит она с ухмылкой. — И если я хочу быть честной перед собой, я не могу быть с тем, кто не платит налоги. Представь, что подумают наши дети?

У меня сжимается сердце, и я не могу понять, хорошее это чувство или плохое.

— Дети?

— Ну, — продолжает она, отводя взгляд, — в будущем мы можем поговорить об этом. Я знаю, мы оба этого не хотим, но мы можем пересмотреть своё решение, если когда-нибудь смиримся с тем фактом, что дети доставляют неудобства. Но это не имеет значения, если ты не собираешься платить налоги…

— Ты ставишь мне ультиматум? Буду хорошим мальчиком и буду трахать тебя, пока ты не забеременеешь, или потеряю тебя навсегда?

Не говоря ни слова, она приподнимает плечо.

Я никогда не думал о том, чтобы завести собственную семью — раньше это не входило в мои планы. Я не могу представить, чтобы у нас были дети. Мы оба не созданы для такого образа жизни и никоим образом не готовы к такой ответственности. Чёрт, я всё ещё пытаюсь понять, как обращаться с чертовым телефоном и интернетом.

Каждое утро я боюсь даже приготовить ей чашку кофе.

Но, увидев, как загораются её глаза, я поддаюсь на её тактику лёгкого флирта. Я смотрю на самую красивую женщину в мире, и мне становится тепло. Я чувствую себя спокойно, и у меня на душе ни капли не тяжело.

— Я люблю тебя, Сэйбл.

Она перестаёт пятиться к кровати и полностью поворачивается ко мне, приоткрыв губы. Как будто эти слова шокировали её, а я не говорил их ей тысячи раз с тех пор, как впервые признался в любви.

— Я люблю тебя, — повторяю я. — Если я тебе нужен, я твой. Если ты хочешь детей, то и я тоже. Если ты хочешь, чтобы я построил для нас собственный дом, и он оставался в нашей семье из поколения в поколение, то ты его получишь. — Я сокращаю расстояние между нами и беру её за подбородок. — Я не оставлю тебя ни на остаток нашей жизни, ни в аду после неё. Никогда. Если только ты не попросишь меня уйти.

— Я бы никогда не попросила тебя уйти, — шепчет она, опуская взгляд на мои губы. — Я тоже тебя люблю, Линкольн.

Я прижимаюсь губами к её губам, и всё кажется правильным. Наши тела сливаются воедино, и я веду её назад, пока мы не падаем на кровать. Я касаюсь её языком и слышу, как она стонет мне в рот.

Она высвобождает мой член и сжимает его в руке, одновременно прикусывая мою нижнюю губу и оттягивая её, пока та не возвращается на место.

— Я никогда не смогу насытиться тобой.

— Хорошо, — отвечаю я, проводя поцелуями от её подбородка к шее и посасывая чувствительную кожу, пока она не краснеет. — Потому что ты останешься со мной навсегда, маленькая девочка-призрак.

От того, как она гладит меня, как раздвигает ноги, чтобы я мог приблизиться… Я отстраняюсь и срываю с неё одежду, пока не оказываюсь лицом к лицу с чёртовым ангелом. Её глаза живые, яркие и блестящие, и она улыбается мне.

Я собираюсь заставить её глаза слезиться и так сильно растрепать ей волосы, что она будет часами пытаться их распутать.

Она визжит, когда я переворачиваю её, хватаю за задницу и разминаю мышцы, которые она постепенно наращивает с помощью тренировок. Я никогда раньше не чувствовал себя идиотом, пока она не показала мне, как пользоваться чёртовой беговой дорожкой.

Я раздвигаю её ягодицы, и она скулит, когда я зарываюсь в них лицом и просовываю язык в её дырочку. Ей нравится, когда я делаю это в качестве прелюдии — я ещё не трахал её в задницу, но ей точно нравится, когда я вылизываю её там, проникая языком внутрь и наружу, пока ввожу два пальца в её киску и трахаю её до первого оргазма.

Она кричит, уткнувшись лицом в подушку, и ещё сильнее прижимается задницей к моему лицу, а когда её дрожь утихает и её киска перестаёт сжимать мои пальцы, я вытаскиваю их и целую каждую ягодицу.

Перевернув её ещё раз, я поднимаю её колено и пристраиваюсь к её входу. Она не сводит с меня пьяного взгляда, пока я вхожу в неё.

Двигаясь медленно, я целую её, неглубоко проникая внутрь. Её тело снова сжимается вокруг меня, и она стонет. В последнее время всё стало более интенсивным, и я понятия не имею почему. Вместо того чтобы сходить с ума и трахать её так, будто завтра я умру, я двигаюсь медленнее. Не тороплюсь, наслаждаясь каждым сантиметром её тела. Я планирую посвятить остаток своей жизни тому, чтобы боготворить её, и хочу, чтобы она каждую секунду чувствовала себя принцессой.

Сэйбл — центр моей вселенной.

— Сильнее, — умоляет она, впиваясь пятками в мои бёдра, чтобы я вошёл глубже.

Я качаю головой, уткнувшись ей в шею. — Теперь я могу не торопиться.

И я не тороплюсь. Я буду не торопиться с тобой вечно.

Линкс не перестаёт хмуриться.

— Это сделано для того, чтобы издавать такой звук, — уверяю я его. Конечно, я вру. Моей машине нужно около двух тысяч долларов на полную замену двигателя, и, к сожалению, хоть я и не умерла, но пока поместье не продадут, я останусь без гроша.

Линкс не особо помогает в финансовом отделе, потому что его то и дело увольняют с работы разнорабочим — сюрприз, сюрприз, у бывшего демона нет навыков общения с людьми. По крайней мере, он в чем-то полезен. Он и практические руководства на YouTube идут рука об руку. Так что на данный момент его работа заключается в приведении в порядок поместья, чтобы продать его, в перерывах между поисками других частей тела.

Машина снова вздрагивает, когда мы останавливаемся на светофоре. Ти высовывает голову из окна, высунув язык, чтобы полюбоваться видом. Свет меняется, и машина не спеша решает, хочет ли она перестать трястись и дребезжать, прежде чем согласиться с тем, что да, мы можем ехать быстрее. Мои липкие от пота руки оставляют влажные следы на руле, пока мы кружим в поисках места для парковки. Моя нога подпрыгивала бы, если бы я не боялась, что машина может сломаться от дополнительной нагрузки.

Я бросаю взгляд на чёрную книгу, лежащую на коленях у Линкса, чтобы в двадцатый раз убедиться, что она всё ещё там. Чувствуя моё волнение, он сжимает моё колено, но ничего не говорит. Скоро состоится слушание по апелляции моих родителей, и я сделаю всё возможное, чтобы они провели остаток жизни в тюрьме — ради Эллы и ради меня.

Я заезжаю на парковку, глушу двигатель и делаю глубокий вдох. Линкс протягивает мне бухгалтерскую книгу с доказательствами сделок моих родителей, и я хмуро гляжу на него, когда он делает то же самое и выходит.

— Тебе не обязательно заходить, — начинаю я.

— Ты что, издеваешься? — перебивает он. — Заткнись и запри машину, Сэйбл. Какого чёрта ты пойдёшь туда одна?

Мои плечи опускаются. — Спасибо.

Я не хотела делать это в одиночку.

Я выхожу на тротуар и заглядываю на заднее сиденье машины, где Ти теперь лежит без сознания, распластавшись на спине и высунув язык.

— Оставайся на месте.

Услышав голос Линкса, Ти приоткрывает один глаз и бросает на бывшего демона нетерпеливый взгляд. Задние стёкла машины опущены, и я не сомневаюсь, что Ти откусит руку любому, кто попытается залезть внутрь. Как бы Линкс ни старался позволить ему сбежать и обрести свободу, пёс отказывается нас покидать. По крайней мере, обычно так и происходит. На этот раз, как только мы начинаем уходить, он выпрыгивает из машины и бежит к нам, каждые полтора метра на что-то помечая.

Линкс фыркает, выхватывает у меня ключи, опускает стёкла, а затем притягивает меня к себе, покровительственно обнимая за плечи и бросая свирепые взгляды на всех, мимо кого мы проходим. Девушка могла бы к этому привыкнуть. Он почти так же напряжён, как и я, но, в его защиту, автобусы, которые ездят без рельсов, для него так же неестественны, как электричество, которое появляется по щелчку выключателя. Он понимает это в теории, но не на практике. А строительные площадки? При пронзительном звуке циркулярной пилы он становится как каменный. Он никогда об этом не говорит, но я подозреваю, что это напоминает ему крики в аду.

Я прижимаюсь к нему сбоку и слегка толкаю его бедром, пока Ти бежит впереди с… где, чёрт возьми, он взял целую курицу-гриль? Я оборачиваюсь, высматривая тех, кто может искать вора.

Боже правый.

Похоже, Ти не нужен ужин.

Линкс качает головой, немного расслабившись из-за того, что пёс отвлёк его, но это не мешает ему разглядывать каждый магазин, мимо которого мы проходим.

Я затаскиваю его в одно из кафе и сразу же замечаю женщину, ради встречи с которой мы сюда пришли. Она поднимает на меня глаза и встаёт, указывая на свободные места перед собой. Она сидит в углу, одетая в классический строгий брючный костюм, в котором выглядит так, будто сошла с экрана фильма о ФБР. И какое совпадение.

— Специальный агент Макни, — говорю я, пожимая протянутую руку.

— Пожалуйста, просто Макни — это достаточно официально.

— А это Линкс.

В духе Линкса, который ведёт себя как дьявол, он просто смотрит на неё, а затем неохотно пожимает ей руку. Если Макни и смущена, то она этого не показывает.

Хотя я бы предпочла встать и покончить с этим, я кладу книгу на стол, сажусь и вытираю вспотевшие руки о шорты, которые Линкс чуть не сорвал с меня перед выходом.

— Признаюсь, я была в шоке, когда ты позвонила, — говорит Макни.

Я киваю. Думаю, большинство дочерей не предоставляют ведущему агенту, расследующему преступную деятельность их родителей, дополнительных улик.

— Это всё? — Она смотрит на книгу.

— Да. — Я медлю, держа руку над кожаной обложкой, прежде чем протянуть её. — Я нашла её, когда убиралась в поместье. Кажется, это те улики, которые вы искали? Я почти ничего не понимаю…

В тот момент, когда она открывает книгу и её глаза расширяются от увиденного, тяжесть у меня на сердце исчезает. Я боялась, что питаю напрасные надежды и возлагаю слишком большие ожидания на бессмысленный предмет. Но от её восхищения я чувствую сладкий вкус оправдания.

— Это невероятно. Здесь так много имён и компаний — сделок, о которых мы никогда не слышали. В зависимости от того, какие улики мы найдём, возможно, мы сможем предъявить им обвинение и снова вынести приговор, — тараторит она, листая бухгалтерскую книгу. — Нам понадобится эксперт-графолог, чтобы изучить почерк, и нужно будет снять отпечатки пальцев, а также получить от вас письменное показание под присягой, подтверждающее, где вы нашли улики.

— Конечно, — быстро отвечаю я, пытаясь сдержать улыбку. Линкс прижимается своим коленом к моему и подмигивает, когда я смотрю на него, и я почти уверена, что могла бы летать. — Так что… они не выберутся?

— Если я добьюсь своего, они останутся там надолго.

В тоне Макни столько убеждённости, что это рассеивает все мои сомнения. Мои родители не собираются забирать поместье. Они не собираются посещать предполагаемую могилу моей сестры. Они не выйдут из своих оранжевых комбинезонов и не вернутся в высшее общество. Они заплатят за свои преступления в этой жизни, а в следующей пусть с ними развлекается Дьявол.

Агент кладёт книгу в сумку, и атмосфера меняется.

— Мне жаль, что так вышло с твоей сестрой.

У меня перехватывает дыхание.

— О. Да. Спасибо.

Когда мы наконец вернулись в мою квартиру, я попыталась связаться с Меган, подругой Эллы. Я сказала, что мне нужен перерыв, чтобы привести мысли в порядок, и рассказала ей о своих намерениях в отношении бухгалтерской книги. Она не была в восторге от моих планов и сомневалась, что Элла будет в восторге, но всё же поддержала моё решение. Думаю, в тот момент я решила, что даже если Элла будет недовольна, я всё равно обращусь к Макни. Моя жизнь не может зависеть от призрака — или от кого-то ещё, если уж на то пошло.

Когда я не отвечаю, она встаёт и снова протягивает мне руку.

— Что ж, спасибо, что связалась со мной. Если найдёшь что-то ещё, ты знаешь, как со мной связаться.

— Знаю.

Уже собираясь уходить, она добавляет:

— Их маффины с матчей и белым шоколадом просто божественны, если хотите перекусить.

Мои губы растягиваются в улыбку. Наконец-то всё закончилось.

— Я подумаю об этом.

— Береги себя, — говорит она на прощание.

Она уже разговаривает по телефону, не успев выйти за дверь.

Линкс поворачивается ко мне с растерянным выражением лица.

— Что такое чертова матча?

Я никогда не думал, что у меня будет жизнь после смерти.

Этого не могло произойти со мной. Боль, пытки и мучения — вот и всё, чего мне предстояло ждать после смерти. Вечность в аду. Никакого будущего. Никаких шансов на собственную семью, карьеру, стабильность. На место, которое можно назвать домом. Как только пламя охватило мою душу, всё, чего я когда-либо желал в жизни, сгорело вместе со мной.

Но теперь у меня есть всё это.

А то, что я иду рука об руку с девушкой, в которую влюбляюсь всё сильнее с каждым днём, — это просто дополнительный бонус.

Нам обоим дали второй шанс. Всё с чистого листа, и всё, чего мы когда-либо желали, у нас в руках.

— Мне потребовалась целая вечность, чтобы найти это место, — говорит моя девушка — какой же это чертовски странный термин, придуманный людьми, — сидя рядом со мной под большим деревом, в тени от палящего солнца. — Я всё ещё немного не в себе из-за смены часовых поясов.

Когда она впервые затащила меня в самолёт, я думал, что снова умру. Металлическая смертельная ловушка затряслась в воздухе, и я так крепко сжал руку Сэйбл, что её обручальное кольцо врезалось мне в кожу. Я уверен, что служба безопасности аэропорта тоже больше не захочет меня видеть после нескольких напряжённых переглядываний, пока Сэйбл не подтолкнула меня, очень агрессивно предупредив, чтобы я вёл себя как можно лучше, чтобы меня не внесли в «список нежелательных лиц» — ещё одно незнакомое понятие, потому что, если кто-то ещё не понял, люди, чёрт возьми, не умеют летать.

— Ты молчишь. Ты уверен, что готов к этому?

Я сглатываю и киваю.

— Прошло больше года с тех пор, как мы разрушили наши проклятия. Если я не сделаю этого сейчас, то, думаю, никогда не буду готов.

Моя проблема не в том, чтобы увидеть его камень. Моя задача — по-настоящему осознать, что это значит. Он больше не живёт в том же мире, что и я. Больше не дышит одним воздухом и не ведёт такой же образ жизни. Смерть моего брата всегда была самым вероятным исходом, но всё же оставалась возможность, что могло случиться что-то другое: что он прошёл бы тот же путь, что и я, и встретил ту же участь; что он где-то на Земле с партнёром рядом, который направляет его, как Сэйбл направляет меня.

Но когда мы останавливаемся под деревом, Сэйбл берёт меня за руку, и у меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на высеченные на надгробии буквы.