ИСКАТЕЛЬ 2006 <empty-line/> № 10 <empty-line/> <image l:href="#i_002.png"/> <image l:href="#i

Владимир ГРИНЬКОВ <empty-line/> ЗАБЫТЬ УБИЙСТВО <emphasis>детективная повесть</emphasis> <empty-line/> <image l:href="#i_004.png"/>

Выход клиента к машине — это всегда сложно. И нервно. Только что клиент был в помещении, где более или менее безопасно, где все под контролем, и вдруг из этого укрытия — да под солнечный свет, на люди, где полным-полно посторонних, и любой из этих посторонних может представлять опасность, — и пока клиент проделает недлинный путь в несколько шагов от порога дома до распахнутой двери авто, и пока эта дверь не захлопнется, запирая клиента в бронированной капсуле, — охрана изнервничается, стреляя по сторонам настороженными взглядами.

Клиента выводили втроем: Китайгородцев и еще двое. Машина клиента у порога, буквально метрах в пяти. Китайгородцев и его напарник вышли первыми. Китайгородцев распахнул дверцу авто — клиент должен был сесть на заднее сиденье. Напарник встал так, чтобы перекрыть проход к машине любого постороннего человека. Машина сопровождения урчала двигателем. Пешеходов мало. Косятся на дорогие иномарки и охрану, но во взглядах ничего, кроме настороженного любопытства.

Вышел сопровождаемый третьим телохранителем клиент, нырнул в пахнущее дорогущей кожей и изящным парфюмом нутро машины, Китайгородцев тотчас захлопнул за ним дверь, авто тут же покатилось, следом — машина сопровождения, но эта не спешила, давая возможность Китайгородцеву и его товарищам забраться в салон, уже на ходу, и только потом нагнала головную машину.

Китайгородцев сидел впереди, рядом с водителем.

Без проблем доехали до Ленинского проспекта. Тут встали в левый ряд и разогнались до ста пятидесяти. Воскресный день. Осень. Пробок нет. Зазевавшихся сгоняли с полосы сердитым «кряканьем».

— «БМВ»! Серебристый! — сказал водитель.

— Вижу, — отозвался Китайгородцев.

Серебристый «БМВ» шел по соседней полосе словно приклеенный, держа дистанцию в десять метров. И номера на бампере у него не было.

— Скорость сто восемьдесят! — сказал в переговорное устройство Китайгородцев.

Водитель головной машины послушно увеличил скорость. Машина сопровождения — тоже. И «БМВ». Плохой знак.

— Гонщик, — предположил один из телохранителей.

Возможно. Такое бывает. Как-то даже за президентским кортежем кто-то безрассудно увязался, хотел убедиться, что мотор его авто не хуже тех, что у машин в президентском гараже. Закончилось печально.

— Сколько там людей? — спросил Китайгородцев.

— Не видно, — отозвались сзади. — Тонировка.

Тоже плохой знак.

«БМВ» вдруг прибавил скорость.

— Режь его! — скомандовал Китайгородцев.

Водитель шевельнул рулем, машина сместилась вправо, подрезая подозрительный «БМВ», но водитель серебристой машины будто ждал подобного маневра — он перестроился правее и уже поравнялся с машиной сопровождения, в которой находился Китайгородцев. Еще несколько мгновений — и он окажется впереди. Мотор у него получше будет. Китайгородцев увидел, как скользнуло вниз тонированное стекло «БМВ», открывая нутро серебристой машины.

— Ствол!!!

Вырвавшийся общий крик стал сигналом водителю.

Ему уже не нужно было объяснять, как действовать дальше. Он знал. До автоматизма отработано. Руль вправо. Хлестнула запоздалая автоматная очередь. Удар в левый бок «БМВ». Несущаяся на огромной скорости серебристая машина потеряла сцепление с дорогой, ее развернуло и понесло на придорожные деревья; водитель «БМВ» еще пытался что-то изменить, но поздно. От удара о бордюр «БМВ» взмыл в воздух, врезался в дерево, полетели в стороны куски железа и пластика.

Автомобиль сопровождения нагнал головную машину, пошел следом, как прежде.

Китайгородцев связался с начальством, доложил о случившемся. Дальше уже была не его забота.

И только теперь он увидел, что правая штанина залита красным. Кровь. Зацепило его, а он не сразу в этой горячке обнаружил.

Из больницы Китайгородцева выписали со скрипом — рана все еще тревожила. Он ходил, опираясь на палку. За воротами больницы его ждала машина. Директор охранного агентства «Барбакан» Хамза обещал ее прислать, и прислал, так что это было вполне ожидаемо, но Китайгородцев совсем не ожидал, что Хамза приедет лично. За все время Хамза наведывался в больницу несколько раз — при всей своей занятости. Сегодняшний визит — это уже слишком.

— Готов к труду и обороне, — буркнул Китайгородцев.

Он испытывал неловкость от собственной беспомощности и с удовольствием избавился бы от стариковской палки, если бы мог без нее обойтись.

— Бегать, как прежде, ты пока не сможешь, — сказал угадавший состояние собеседника Хамза. — Но работы столько, что и для тебя дело найдется.

Сели в машину.

— У нас намечается один объект, — рассказывал Хамза. — Я подумал, что это как раз для тебя. Никакой суеты, все очень спокойно. Поместье за городом. Участок гектаров в пятьдесят. Считай, что санаторий.

— А охранять кого? — спросил Китайгородцев.

— Там живет старуха. Генеральская вдова.

Знакомиться отправились на следующий день, ближе к вечеру. Хамза в том поместье еще не бывал, поэтому он вел машину, сверяясь с легендой — компьютерной распечаткой проложенного кем-то маршрута.

Сначала отмахали полсотни километров по шоссе, потом свернули на второстепенную дорогу. Только недавно закончился шедший с самого утра дождь. Осенние поля под свинцовым небом выглядели уныло. Редкие деревни в предвечерних сумерках казались безлюдными, только кое-где вился из труб дымок. Начался лес. Деревья еще не успели сбросить умирающую листву, из-за чего здесь было сумрачно. Встречных машин почти не было.

От дороги, по которой ехали Хамза и Китайгородцев, ответвлялась узенькая асфальтированная дорожка — тут вряд ли беспроблемно смогли бы разминуться две машины. Въезд на дорожку преграждал запрещающий знак, но Хамза этот знак проигнорировал. Почти сразу за знаком обнаружилась заброшенная постройка, где не только стекол, но и оконных рам уже не было, а когда-то перегораживающий дорогу шлагбаум был поднят, и почему-то казалось, что это уже навсегда.

Дорога вела в глубь леса. Деревья подступали вплотную, смыкаясь над головами шатром, и если бы Хамза погасил фары машины, могло бы показаться, что совсем близко ночь. Дорогу усеял ковер из опавших листьев, под колеса то и дело попадали обломанные ночным ветром ветки. Казалось, что дорогой этой давно никто не пользуется.

Они проехали по дороге не меньше двух километров, как вдруг деревья расступились, и Китайгородцев обмер, увидев картину, которую никак не ожидал здесь увидеть. Прямо перед ними было открытое место, обширная лужайка размерами едва ли не с футбольное поле, засеянная травой такого изумительно зеленого свежего цвета, который не поблек даже под свинцовым грязным небом. И на фоне этой празднично нарядной травы неожиданно пугающе смотрелся огромный дом, больше похожий на замок: вымокший под осенними дождями кирпич казался бурым, почти черным, что только подчеркивали редкие вкрапления белого — рамы стрельчатых окон да элементы оформления фасада. Здесь были башенки, сам дом казался собранным из множества разновеликих элементов — так выглядят замки где-нибудь в Великобритании или Франций, но никак не жилые дома в русском лесу. В узких окнах не было огней, отчего все увиденное представлялось огромной, неизвестно кем и неведомо с какими целями выстроенной декорацией.

Дорога огибала лужайку и выводила к широкому и высокому, во множество каменных ступеней, крыльцу. Хамза остановил машину напротив крыльца. С Китайгородцевым вышли из машины. Было сыро и сумрачно, дул холодный ветер. Китайгородцев передернул плечами.

— Я надеюсь, нас увидели, — пробормотал Хамза, — и кто-нибудь все-таки появится.

Похоже, ему тоже было не по себе.

— В принципе, загородный санаторий, — сказал Хамза, обозревая окрестности. — Природа, свежий воздух — ты тут быстро восстановишься.

Он еще что-то хотел добавить, но не успел. Онемел, подняв глаза. С запозданием и Китайгородцев увидел.

На высоком крыльце, так что им приходилось смотреть снизу вверх, задрав головы, они увидели неожиданно там появившуюся женщину в черном. То есть сам момент ее появления они прозевали и теперь видели только неподвижную фигуру. Женщина была худа и стройна, платье черное, до пят, только воротничок ослепительно белый, такие платья уж давно не носят, лет, может быть, сто, а то и больше. Лицо у женщины по-стариковски бледное, седые волосы собраны в пучок, и на этом светлом фоне — черные как смоль глаза. Ни звука, ни жеста, женщина стояла статуей, и если бы не колышимые ветром черные одежды, можно было действительно принять ее за статую.

— Здравствуйте, — произнес Хамза, глядя на женщину снизу вверх. — Моя фамилия Хамза, я директор охранного агентства «Барбакан».

— Здесь никого не надо охранять! — сказала женщина неожиданно громким голосом. — В этом нет необходимости! Уезжайте!

И прежде чем опешивший Хамза успел ей что-либо ответить, она развернулась и ушла в дом.

Раздосадованный Хамза кому-то названивал по телефону. Ему отвечали, что надо немного подождать.

Это «немного» растянулось на целый час. Хамза и Китайгородцев сидели в машине, с тоской наблюдая за тем, как окружающие предметы один за другим поглощает ненасытная тьма, подбирающаяся все ближе к их автомобилю. Странный дом по-прежнему выглядел необитаемым, в окнах не угадывалось света. Завывал ветер. Было неуютно.

Приблизительно через час в сплошной тьме близкого леса вдруг мелькнули яркие огни. Лучи света прорывались сквозь частоколы деревьев. Вскоре из леса выкатился автомобиль, ослепив на мгновение Хамзу и Китайгородцева холодным белым светом ксеноновых фар, а за ним другой, и эта парочка, обогнув лужайку, через минуту подкатила к дому. Это были роскошный «Бентли» и сопровождающий его черный внедорожник «Лендровер».

Из «Лендровера» тотчас выскочили двое дюжих парней, один из них услужливо распахнул дверцу «Бентли».

— Как тебе охрана? — хмыкнул Хамза. — Ладно, пойдем знакомиться. Стас Георгиевич Лисицын пожаловали, собственной персоной.

ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ КИТАЙГОРОДЦЕВ

Я, как и Хамза, могу довольно быстро определить, какого класса охранники передо мной. Иногда достаточно нескольких штрихов, мелких подробностей, на которые посторонний человек даже внимания не обратит. Вот из машины сопровождения выпрыгнули крепкие ребята. Виду них суровый, можно догадаться, что они за хозяина готовы любого порвать. И стволы у них имеются, в этом я уверен, и подготовку где-то проходили. Но именно что «где-то». Потому что…

Они прибыли к объекту, который расположен в глухом лесу.

В полной темноте, где ни черта не видно.

Тут стоит автомобиль, в котором кто хочешь может находиться.

И они свой «Лендровер» поставили не между нашей машиной и машиной охраняемого ими босса.

Не на линии огня, если такая беда вдруг приключится.

Не прикрыли, в общем.

И это уже о многом говорит.

Не профессионалы.

Стас Георгиевич Лисицын оказался вальяжным господином лет сорока пяти. Роскошное бежевое пальто распахнуто, под ним дорогой, даже вызывающе дорогой на вид костюм, такие туфли, как у него, Китайгородцев видел в бутике на Кутузовском, куда недавно сопровождал клиента — три тысячи евро, эксклюзив, хорошая работа.

Кивнул Хамзе издалека. Спросил:

— Проблемы?

Хамза деликатно пожал плечами в ответ.

Лисицын был хмур, так что понятно — это не у Хамзы проблемы, а у самого Лисицына не клеится.

— Идите со мной, — сказал он и первым пошел по ступеням наверх.

Один из охранников его обогнал и успел распахнуть перед боссом дверь.

За дверью, когда Китайгородцев и Хамза вошли в дом, обнаружился большой, потонувший в сумраке зал — он был едва освещен слабым светом, лившимся откуда-то сверху, с галереи, и при таком призрачном освещении и внутренние покои дома тоже выглядели декорациями из чужой и давно оставшейся в прошлом жизни: вот-вот появится камердинер, предваряя выход хозяина, настоящего английского лорда.

Охранник щелкнул выключателем, массивная люстра, многопудовая гроздь хрусталя, вспыхнула и заискрилась блестками, но света, казалось, почти не добавилось: весь зал от потолка до пола был обшит резными панелями темного дерева, поэтому сумрак всего лишь отступил, но не растаял. Мрачная торжественная красота этого зала подавляла вошедших, так чувствовали себя, наверное, простолюдины, впервые попавшие в рыцарский замок своего хозяина.

Послышались шаги на галерее.

Силуэт старухи мелькнул, и вот она уже спускается по лестнице: прямая, будто шпагу проглотила, взгляд холодный, недобрый. Она остановилась в нескольких ступенях от подножия лестницы и смотрела сверху вниз на вошедших.

— Я не хочу видеть никого, Стас, я же говорила, — произнесла она прежним громким голосом.

Лисицын пошел к лестнице, сказал что-то вроде: «Хорошо, мы сейчас обсудим», поднялся по ступеням, оказался у матери за спиной, ожидая, что она последует за ним, чтобы обговорить все без посторонних, но женщина не шелохнулась, и уже было понятно, что она не сдвинется с места, и Лисицын остановился, не зная, что ему делать дальше, отчего вальяжность его как-то сама собой растаяла.

— Пусть они уйдут! — потребовала женщина. — Рядом со мной будут только те люди, которых я хочу видеть.

Ни Китайгородцев, ни Хамза, судя по всему, не входили в круг таких людей.

— Все будет так, как ты захочешь, — совершил временное тактическое отступление Лисицын. — Давай поднимемся наверх.

Он все еще надеялся на то, что ему удастся увести мать в лабиринты этого огромного дома, подальше от посторонних ушей и глаз.

Но женщина не оставила ему ни капли надежды.

— Ты не слышал, что я тебе сказала? — сухо осведомилась она.

Лисицын изменился в лице.

— Хорошо, — сказал он неожиданно кротким голосом. — В этом доме не будет никого посторонних, если ты этого не хочешь. Я предполагал, что будет один человек. Всего лишь один. Но нет так нет. Тем не менее охрана все-таки нужна. Ты здесь одна, а вокруг лес…

— Я не нуждаюсь…

— И мне очень тревожно за тебя, поверь, — продолжал Лисицын. — Поэтому я сделаю иначе. Мы поставим здесь забор. Высокий, крепкий. Поставим дом для охраны, человека на четыре, я так думаю, — глянул вопросительно на Хамзу.

— Люди у меня есть, — поддакнул понятливый Хамза.

— Видеокамеры будут, освещение — все честь по чести, — сказал Лисицын.

— Я не собираюсь жить в тюрьме! — сердито произнесла женщина.

— Дом надо охранять! — парировал Лисицын с жесткостью.

Он решительно пошел вверх по лестнице.

Женщина помедлила секунду, потом направилась вслед за сыном.

Лисицын уехал спустя час.

— Я обо всем договорился, все нормально, — сказал он перед отъездом, обращаясь не к Хамзе, а к Китайгородцеву.

Будто заранее извинялся перед Китайгородцевым, понимая, как непросто тому здесь придется. Даже похлопал ободряюще Китайгородцева по плечу.

— Когда ты сможешь сюда переселиться? — спросил Лисицын.

— Уже завтра, если потребуется.

— Хорошо, — одобрил Лисицын. — Поживешь тут. Месяц.

Выжидающе посмотрел на Китайгородцева.

Китайгородцев молчал.

— Сам видишь, какие проблемы, — сказал Лисицын. — А если еще люди будут меняться, мама этого не выдержит. Скажет что-нибудь вроде того, что гут не дом теперь, а проходной двор.

— Месяц — я смогу. А там видно будет.

— Вот именно, — кивнул Лисицын. — Там видно будет.

Хозяйка не вышла проводить гостей.

Сначала уехали Лисицын и его охрана. Сразу за ними отправились и Китайгородцев с Хамзой.

Дом высился черным утесом, Китайгородцев всматривался, пытаясь хоть где-то увидеть проблеск света. Нигде и ничего.

— Не верится, что она живет здесь одна, — пробормотал он.

— Какой-то мужичок еще живет. Дальний ее родственник. Завхоз и адъютант в одном лице. Это мне Лисицын рассказал.

— И больше никого?

— Больше никого.

Как они до сих пор тут жили без охраны? В огромном доме. В глухом лесу.

— Сам Лисицын здесь почти не появляется, — сказал Хамза. — Построить построил, а потом разочаровался, видно. Так бывает: не лежит душа.

На обратном пути в Москву, скрашивая скуку поездки по ночной дороге, Хамза рассказал своему спутнику то, что знал.

Лисицын завладел этой землей в неспокойные девяностые годы. Здесь была турбаза — полсотни деревянных домиков, разбросанных по лесу. Домики снесли, построили большой дом, похожий на замок. Воплотилась в жизнь, видимо, какая-то давнишняя мечта Лисицына, родившаяся от подсмотренного то ли в телевизоре, то ли в кино, а может, что-то такое он увидел в одной из заграничных поездок, и захотелось ему возвести нечто подобное, но чтобы не дальше чем в ста километрах от Москвы. Дела не позволяли надолго отлучаться из России, бизнес не оставишь без присмотра. Начинал он в девяностые «непонятно с чего», как выражался в подобных случаях Хамза, и в те годы занимался, видимо, много чем, в том числе и делами, о которых ныне не хотелось вспоминать, но, в отличие от бедолаг, которые либо полегли от пуль, либо сгнили в тюрьмах, Лисицын вовремя что-то сообразил и вырулил на дорогу цивилизованного и респектабельного бизнеса, превратившись во владельца доходных объектов московской недвижимости. Много что ему принадлежало, и он напрасно времени не терял, сдавал свои особнячки в аренду.

В то, что у Лисицына сейчас все было чинно-благородно, можно легко поверить, потому как Хамза никогда не брался обслуживать клиентов, если там угадывались какие-то темные дела. Хамза предварительно наводил справки — возможности у него были.

— Этот дом в лесу — чепуха, — сказал Хамза Китайгородцеву. — Просто повод, чтобы попробовать с Лисицыным плотнее поработать. Если получится взять его на обслуживание… Только представь: у него объектов множество, и везде нужна охрана. Выгодный клиент! Если дело выгорит, конечно.

В поместье Лисицына Китайгородцев отправился на следующий день — один и на своей машине. Ехать было непривычно: раненая нога еще не вполне ему подчинялась.

День был такой же ненастный, как и накануне. И настроение у Китайгородцева соответствующее. Пустынная дорога через лес, сумрак под деревьями, сыро, холодно, и в конце пути — неприветливый дом с темными окнами. Едва Китайгородцев увидел этот дом, настроение у него окончательно испортилось. Вспомнилась старуха в черном. Старая ведьма. Попьет кровушки.

Никто не встречал Китайгородцева. Он, опираясь на палку, не без труда поднялся по ступеням. Дверь оказалась запертой. Звонок был старомодный, надо вращать ручку. Китайгородцев сделал два оборота. За дверью пугливо вякнул звонок. Китайгородцев долго ждал. Никто не появлялся. Китайгородцев еще позвонил. Тот же результат. Озадаченный, он спустился с крыльца и, прихрамывая, пошел вокруг дома. За окнами не угадывалось жизни, но у Китайгородцева было неприятное ощущение, будто за ним подглядывают. Косился на окна, но так никого и не увидел.

За домом начинался лес, но ближе к дому он был прорежен и превратился в парк — в том парке Китайгородцев увидел обширный пруд. Прудом давно не занимались, он зацвел, покрылся водорослями, там плавали ветки и опавшая листва, а берега заросли травой — все выглядело так, как на картинах старых художников. «Графский пруд». Холст, масло. Запустение и тлен. И так повсюду. Дорожки, когда-то намеченные между деревьями, давным-давно заросли, никто по ним не ходил. Поднялся беспорядочно кустарник. Картина медленного разрушения былого обустроенного пространства завораживала. Китайгородцев долго стоял неподвижно, потом крикнула птица, Китайгородцев вздрогнул и обернулся. Дом отсюда, от пруда, казался еще более безжизненным, чем с противоположной стороны. Здесь отсутствовало крыльцо и рамы окон не были выкрашены белым — все очень мрачно, без оживляющих деталей.

Тут только двое — в этом огромном доме. Теперь добавился Китайгородцев. То-то веселее жизнь пойдет.

Китайгородцев не удержался и вздохнул.

Когда он вернулся к крыльцу, обнаружилось, что дверь, ведущая в дом, приоткрыта. Все же он покрутил ручку звонка, прежде чем войти. Никто не отозвался. Тогда Китайгородцев переступил через порог.

Льющийся сквозь узкие окна свет скупо освещал огромный зал. Китайгородцев не сразу разглядел в темном дальнем углу силуэт человека.

— Добрый день, — вежливо сказал Китайгородцев. Невежливое молчание в ответ.

Его глаза тем временем обвыклись с темнотой, и только теперь он увидел, что это не человек, а чучело медведя, стоящего на задних лапах.

Шаги на галерее. По лестнице спустилась уже знакомая Китайгородцеву старуха. На ней было все то же черное платье.

— Здравствуйте, — поприветствовал ее Китайгородцев.

— Здравствуйте, — сухо ответила женщина. — Меня зовут Наталья Андреевна. Вы приехали один?

— Да.

— Идите за мной.

Женщина открыла неприметную дверь в темном углу зала, щелкнула выключателем, и в длинном коридоре, уходящем в глубь дома, вспыхнули неяркие светильники. Все двери, мимо которых шел Китайгородцев, были закрыты. Полная тишина. Только звуки шагов женщины и самого Китайгородцева.

В конце коридора женщина открыла одну из дверей. Комната, довольно большая. Обстановка внешне скромная, но стильная. Такая мебель была характерна для века девятнадцатого, но никак не для сегодняшних дней.

— Здесь вы будете жить, — сказала женщина. — Только эта комната — ваша. Я запрещаю вам бродить по дому и вообще попадаться мне на глаза. И уж тем более я категорически запрещаю вам переступать границу моей личной территории. Вам понятно?

— Не совсем, — пробормотал озадаченный столь неприкрыто демонстрируемым недружелюбием Китайгородцев.

— Что вам непонятно?

— Ну, например, где проходит граница вашей личной территории.

— По первой ступени лестницы, ведущей наверх. Весь второй этаж — мой. Мой, а не наш общий, и не ваш. Вам понятно?

— Да.

— Отлично. Все остальное вам расскажет Михаил.

И прежде чем Китайгородцев успел еще что-нибудь сказать, женщина вышла из комнаты.

ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ КИТАЙГОРОДЦЕВ

Мне уже доводилось охранять тех, кто яростно противился моему присутствию рядом с собой, кто не хотел, чтобы его охраняли. В последний раз такое было в прошлом году. Один влиятельный человек, которого охраняли ребята из нашего «Барбакана», попросил приставить телохранителя к своей дочери. Какие-то проблемы у него возникли с конкурентами, а конкуренты оказались злые и опасные. Хамза назначил меня и еще одного человека из нашего агентства, мы с ним чередовались. Нашей девушке было восемнадцать, и она оказалась вовсе не такой целомудренной, какой обычно представала пред папенькины очи, и как раз в ту пору она крутила тайный, но жутко страстный роман с каким-то молодым чеченцем. Мы ей мешали. Она нас сильно ненавидела. Чеченец ненавидел нас еще сильнее. На пару они нам пакостили, как могли. Мы хлебнули лиха.

У них тут мода была, наверное, на черное. Заявившийся к Китайгородцеву Михаил облачился в черную футболку и черные же джинсы. Он был ростом низок, но широк в кости, борода лопатой, и волосы на голове пострижены чудно, с пробором посередине — не иначе, так выглядели извозчики веке в девятнадцатом.

Будучи настолько немногословным, что это можно было принять за невежливость, он провел Китайгородцева по тем помещениям, куда доступ, следовало понимать, не был запрещен.

Санузел.

— Твой.

Ванная комната.

— Пользуйся, это все тебе.

Кухня.

— Готовить умеешь?

Значит, питаться Китайгородцев будет отдельно.

— Верующий?

— Что? — не сразу понял Китайгородцев.

— Молитвы Господу возносишь? Тут у нас церковь домовая есть.

Михаил посмотрел в лицо Китайгородцеву, все понял, и взгляд его потяжелел.

— Я крещен, но в церковь не хожу, — на всякий случай сказал Китайгородцев.

— Крещен — это не твой душевный был порыв, — веско произнес Михаил. — Это родители в твоем младенчестве о спасении твоей души позаботились.

Китайгородцев промолчал.

— Неверие в людях оттого, что не всё они могут умом постичь, — продолжал Михаил. — Не укладывается у них в голове то, что невозможно объяснить словами. Но если что-то объяснить нельзя — это не значит, что его вовсе нет. Оно есть. И от него не отмахнешься.

У него был такой же черный взгляд, как у старухи. Сказано же — родственники.

— А тебе и вовсе нужно молиться о спасении души, — произнес Михаил неожиданно тихим голосом, почти шепотом.

— Почему? — не удержался от вопроса Китайгородцев.

— По деяниям твоим.

— Я не понимаю.

— Ты убивал, — все так же тихо произнес Михаил, прожигая собеседника насквозь своим черным взглядом.

Китайгородцев дрогнул.

— Откуда же вы взяли? — пробормотал он.

— Вижу по глазам. Такое не спрячешь.

Китайгородцев не выдержал и опустил глаза.

ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ КИТАЙГОРОДЦЕВ

Я убил женщину. Ей было двадцать пять лет, хотя она говорила, что ей только девятнадцать. Убил я ее, разумеется, не потому, что она врала про возраст. Она была киллером. Самым настоящим. Девятьсот девяносто девять заказных убийств из тысячи совершают киллеры-мужчины. Это был тот редкий тысячный случай. И этот случай по злой прихоти судьбы достался мне. Я убил эту женщину выстрелом в лицо. До сих пор у меня перед глазами маленькое входное отверстие от пули у нее под правым глазом. Я часто это вспоминаю, и мне бывает тошно. Я выстрелил в нее за мгновение до того, как она могла бы меня убить. А перед тем она застрелила троих наших. У нее была хорошая подготовка. Она была убийцей. Я смог ее остановить. Я выполнил свой долг. А все равно мне тошно.

Китайгородцев осмелился нарушить запрет хозяйки, по крайней мере, в той его части, которая предписывала ему «не бродить по дому». Он прошелся по тем немногочисленным комнатам первого этажа, которые не были заперты. Пункт из длинного перечня обязательных действий, выполняемых телохранителем: изучить и запомнить месторасположение комнат, а также отметить особенности каждой из них, в том числе те особенности, которые могут представлять опасность.

Здесь давно никто не жил. Или даже вовсе никогда не жил. Везде стояла мебель, но ею не пользовались, это заметно. Пыль легла толстым слоем. Нигде не видно ни единого предмета, какого-нибудь пустячка, забытого случайно. Расческа, старая газета, оставленная в кресле, монета на столе, книга, которую не удосужились вернуть обратно на полку — ничего такого, что могло бы выдать присутствие людей.

Все комнаты выглядели старомодно. Даже светильники смотрелись так, будто в них не электрические лампочки, а стеариновые свечи. Здесь могло бы быть уютно, если бы теплилась жизнь. Но жизни не было.

За целый день Китайгородцев так никого и. не увидел. Он даже не мог сказать наверняка, есть кто-нибудь в доме или Наталья Андреевна с Михаилом отлучились, не предупредив о том своего нежеланного охранителя.

Китайгородцев сел в кресло в зале первого этажа, рассчитывая во что бы то ни стало увидеться с кем-нибудь из обитателей дома. Он не привык быть предоставленным самому себе. Не мог действовать без контакта с теми, кого ему поручили опекать.

Была вторая половина дня. За окнами темнело. Нигде в доме не зажигали света. Китайгородцев, устраиваясь в кресле поудобнее, вытянул раненую ногу. Он готов был ждать до глубокой ночи. В полной тишине, в сгущающемся сумраке он задремал.

Разбудил Китайгородцева телефонный звонок. Мобильник в кармане завибрировал; Китайгородцев встрепенулся. В доме было темно. Лишь угадывались силуэты окон, за которыми воцарялась ночь.

Это был Хамза.

— Толик, привет! Как служба на новом месте?

Про службу — это звучало как издевка.

Китайгородцев поведал о полном отсутствии событий в течение сегодняшнего дня. О наложенном хозяйкой запрете на перемещение по дому. О том, что он вообще не уверен, здесь находятся его подопечные или уехали куда-то.

— Ладно, осматривайся там пока, — сказал Хамза.

Стерпится, мол, слюбится. А не слюбится — тогда уж будем думать, что делать с этим.

Утро встретило Китайгородцева ярким солнечным светом. Он открыл глаза и обнаружил богатый красками мир. Серость растворилась, окружающие предметы обрели цвет. Дом уже не выглядел таким недружелюбным, как накануне. Китайгородцев принял душ, потом позавтракал, завершив свой завтрак чашкой крепкого кофе, — все было очень похоже на его прежнюю жизнь, ту самую, которой он жил до приезда в этот странный дом.

Ободренный, Китайгородцев готов был действовать. Сначала он попытался привлечь внимание кого-нибудь из обитателей дома. Встал у подножия лестницы, ведущей на второй этаж, и несколько раз позвал по имени жильцов. Никто не откликнулся. Тогда Китайгородцев решительно пошел вверх по лестнице, опираясь на палку. Наверху царила все та же кладбищенская тишина. Дверей на галерее второго этажа было множество, но те, к которым выводила лестница, выглядели краше других: настоящий парадный вход. Китайгородцев толкнул обе створки одновременно, они открылись. Здесь начиналась анфилада комнат. В первом зале стены были увешаны картинами. Пейзажи и портреты. С одного из портретов, едва ли не самого крупного в коллекции, на Китайгородцева надменно смотрел Стас Георгиевич Лисицын. Если бы Китайгородцев не видел Лисицына два дня назад приехавшим на «Бентли», он мог бы подумать, что изображенный на портрете человек жил в семнадцатом или восемнадцатом веке — именно так одевались тогда аристократы, и такими их изображали в ту пору художники. Дворянин на службе короля. Холодный и циничный взгляд царедворца. Таким, судя по всему, Лисицын видел себя. Вот и дом он выстроил в соответствующем стиле. Просто ему не посчастливилось родиться в ту эпоху. Промахнулся во времени лет на триста.

У Китайгородцева было чувство, будто он подсмотрел что-то такое в чужой жизни, чего ему видеть не полагалось. Он не хотел, чтобы его здесь обнаружили, и вернулся на галерею, уже раздумывая, не спуститься ли ему на первый этаж. Но все-таки многочисленные двери галереи его влекли. Он заковылял вдоль них, стараясь не производить шума, и открывал одну за другой — тут не оказалось ни одной, которая была бы заперта на ключ. Возможно, осторожность и уберегла его от скандала. Бесшумно приоткрыв очередную дверь, Китайгородцев неожиданно увидел незнакомого человека. Мужчина в летах сидел за столом в глубокой задумчивости, и даже не повернул головы, когда открылась дверь, а в следующую секунду Китайгородцев дверь уже закрыл и заковылял по направлению к лестнице, на ходу соображая, что ответить, если его сейчас окликнут.

Спустился вниз и скрылся в своей комнате.

Так их не двое в этом доме — жильцов?

Вот так новость!

И почему от Китайгородцева это утаили?

Днем Китайгородцев изучал окрестности. Опавшая листва после недавних дождей лежала в лесу мокрым ковром. Ступалось мягко, очень хорошо для раненой ноги.

В лесу Китайгородцев наткнулся на остовы снесенных домиков. Следы уже не были явными, все заросло травой, но безошибочно определялось, где стояли дома, а где пролегали дорожки. Территория не была захламлена. Новый хозяин, по-видимому, потратил немало сил на то, чтобы очистить свой лес.

Возвращаясь к дому, Китайгородцев сделал крюк, чтобы попасть на ведущую к шоссе дорогу. Но до дороги он не дошел. Оставалось пройти метров сто, когда Китайгородцев увидел насторожившую его картину: здесь опавшая листва была примята так, будто кто-то неведомый устроил лежку. Лес заканчивался, дальше был изумительный изумрудный газон, а за газоном — дом. Отсюда все видно как на ладони. Дом. Крыльцо с множеством ступеней. У крыльца машина. Михаил откуда-то вернулся.

Из огромного багажника импортного внедорожника Михаил выгружал пакеты с продуктами. В багажнике пакеты вроде бы занимали не слишком много места, но когда Михаил их оттуда извлек, гора пакетов стала выглядеть внушительно.

— Добрый день, — вежливо поприветствовал Китайгородцев.

— Здравствуй, — коротко ответил Михаил, окатив собеседника своим черным взглядом.

Держал дистанцию. Не подпускал.

Китайгородцев даже не стал предлагать свою помощь, понимая, что нарвется на отказ. Но о делах заговорил.

— Я хотел у вас спросить, — произнес Китайгородцев. — Наверняка существует план дома. Мне бы взглянуть.

Но и тут фиаско полное.

— Нету плана, — сказал Михаил. — Нету дома. И никого тут нет. Все, что ты видишь, — повел рукой вокруг, — тебе привиделось.

Пошутил недобро так. С вызовом.

Ближе к вечеру Китайгородцев выскользнул из дома, никому ничего не сказав. Он обошел дом и углубился в лес там, где был пруд, а когда от дома его уже нельзя было увидеть, сменил направление движения, по большой дуге огибая дом и лужайку с изумрудной травой, и минут через тридцать пути вышел к обнаруженной им утром лежке, где еще недавно прятался неизвестный наблюдатель. До лежки Китайгородцев не дошел метров тридцать, лег за кустом, мгновенно превратившись из человека в ничем не примечательную кочку, и затаился.

Ночь пришла по-осеннему рано. Дом потонул во тьме — ни огонька. Свою руку вытянешь — не увидишь кончиков пальцев. Китайгородцев не смотрел, а вслушивался. Если тот, кто подглядывает, придет этой ночью, его появление можно будет обнаружить лишь по звуку.

Но никто не пришел. Китайгородцев пролежал в засаде до утра и с первыми лучами несмелого осеннего солнца обнаружил, что лежка пуста. Он продрог и устал. Но готов был повторить все с самого начала. Уже следующей ночью.

Днем Михаил мел листья на площадке перед домом. Махал метлой, будто заправский дворник. По всему видно, что дело для него привычное.

Китайгородцев сел на ступенях крыльца, палку свою инвалидную положил рядом, молча наблюдал за Михаилом, которому такой присмотр явно был не по душе, но он терпел, делая вид, что не замечает Китайгородцева. Завершив свою работу, хотел уйти, но Китайгородцев спросил у него:

— Тут жилье какое есть поблизости?

— Тебе зачем? — недружелюбно уточнил Михаил.

— Вообще интересуюсь.

— На двадцать верст вокруг нет никого.

— Почему такая глухомань?

— Тут был лесхоз. Никто не селился. Одна база отдыха.

— Да, я знаю. А вообще люди тут бывают?

— Какие люди?

— Пос оронние.

— Это кто? — спросил Михаил и посмотрел внимательно.

— Откуда же мне знать? — пожал плечами Китайгородцев. — Может, грибники. А может, и охотники. Вот бывало такое, что выйдет из леса кто-то чужой?..

— Ты об чем вообще интересуешься? — прищурил глаз Михаил.

Неужто он какую-то опасность уловил лично для себя? Китайгородцев не сразу нашелся, что ответить.

— Я же тебе говорил: нет здесь никого, — сказал Михаил внушительно. — Одна только видимость.

А взгляд у него был лживый.

Он знал больше, чем говорил. Никаких сомнений.

Погода испортилась к ночи. Очень быстро, за какие-то минуты, потемнело и хлынул дождь. Китайгородцев понял, что этой ночью ему в засаде не сидеть. Он смотрел в окно, за которым почти ничего не было видно. Дождь шел сильный. Потоки воды стекали по оконному стеклу. Чтобы лучше видеть, как бушует снаружи непогода, Китайгородцев погасил в комнате свет и вернулся к окну.

За стеклом стоял человек. Китайгородцев отчетливо видел его силуэт в призрачном сумраке позднего вечера. Силясь рассмотреть, кто это такой, Китайгородцев подался вперед, прилип к холодному стеклу, и человек вдруг пошел к нему. Он не шел, а брел странной походкой, какой люди никогда не ходят, и вышел из дождя прямо на Ки-тайгородцева, буквально вынырнул из сплошной стены дождя, и, когда он оказался совсем близко и их с Китайгородцевым разделяло лишь двойное стекло в оконной раме, Китайгородцев его узнал. Китайгородцев попытался открыть окно, но не было ни ручек, ни запоров, это окно, похоже, задраили наглухо, и Китайгородцев жестами показал своему визави, что тот должен оставаться на месте. Он боялся, что человек этот его не дождется, уйдет, поэтому бросился из комнаты вон настолько быстро, насколько ему позволяла его раненая нога. Проковылял, громыхая палкой, по коридору, потом через привычно темный зал, отпер входную дверь и вывалился наружу, под дождь, который в одно мгновение вымочил его до нитки. На ступенях он не осторожничал, а зря. Упал, поскользнувшись, и потом искал в темноте свою палку, без которой он был не ходок. Нашел палку, побрел за угол дома, боясь, что не успеет, что человек исчезнет так же внезапно, как появился. Идти было далеко. Китайгородцев спешил.

Он опоздал. Всматривался в осенний мрак, еще надеясь кого-то увидеть, но уже знал, что там, впереди, никого нет.

Китайгородцев сейчас не мог сказать с уверенностью, какое из окон его, но где-то здесь тот человек стоял. А теперь его не было. Китайгородцев крутанулся на месте, силясь разглядеть в залившей местность тьме знакомый силуэт, но ничего не увидел. Склонился низко над землей в поисках следов. Темно. Вспомнил о мобильнике. Достал из кармана телефон, нажал на кнопку, экран засветился, едва-едва пробивая сырую тьму. Лучше так, чем совсем никак. Китайгородцев ползал по мокрой от дождя земле, отыскивая следы, но ничего не находил. К соседнему окну. Ага, вот! Неотчетливые, правда, следы, только угадываются.

Погас экран мобильника. Китайгородцев чертыхнулся. Снова нажал кнопку, экран ожил.

Китайгородцев пытался определить, куда ведут следы. Но дождь лил как из ведра. Экран периодически гас: Да и следы где-то потерялись. Не было следов.

Китайгородцев бросился обратно в дом. Ковылял с таким энтузиазмом, будто от его расторопности все сейчас зависело. Или пан, или голова в кустах, как порой говаривал Хамза.

В дом вошел, закричал:

— Михаил! Михаил!!!

Стал подниматься по лестнице, наплевав на недавние запреты.

— Михаил!!!

На втором этаже было так же темно, как и внизу.

— Михаил!!!

Наугад вышел к дверям, к тем самым, за которыми начиналась анфилада комнат. Толкнул створки. Они не поддались. Заколотил в дверь кулаками.

— Михаил!!!

А какая дверь вообще? Он вряд ли сейчас вспомнит. Но надо попробовать найти ту комнату, где он видел человека за столом.

Нажал на кнопку, засветился экран мобильника.

Это там, на галерее. Какая же была по счету дверь?

Он не успел стронуться с места, потому что за его спиной щелкнул замок. Приоткрылась створка двери. Это был Михаил, едва различимый в темноте. Даже свет мобильника почти не помогал.

— Я видел человека! — выпалил Китайгородцев. — Здесь, рядом с домом!

— Какого человека?

Китайгородцев не успел ответить, потому что экран мобильника погас. Нажал на кнопку. Снова слабое свечение.

— Здесь был человек! — сказал Китайгородцев.

— Что за чепуха?

Михаил отвечал из темноты — почти неразличимый. Только глаза блестели. Но и сам он какой-то был такой… Блестящий.

Экран мобильника погас через секунду после того, как Китайгородцев приблизил его вплотную к Михаилу. Случилась краткая секунда темноты, потом экран засветился снова… Да, ошибки не было. Мокрая одежда на Михаиле. Промок до нитки. Совсем как Китайгородцев.

Он тоже был там, под дождем?

Конечно, он ничего не скажет. Бесполезно спрашивать.

Китайгородцев решил, что утром он позвонит Хамзе, чтобы доложить ему о происшедшем, но не успел. Потому что утром приехал Стас Георгиевич Лисицын.

Китайгородцев завтракал в привычном одиночестве, как вдруг в кухне появился один из лисицынских охранников, качок с бычьей шеей, толстой, как бревно, и безо всяких «Здрасьте!» с порога буркнул хмуро:

— Хозяин ждет!

Не хозяйское это дело — ждать. Китайгородцев оставил свой завтрак.

Лисицын сидел на диване в одной из комнат первого этажа. Ногу закинул на ногу, несколько верхних пуговиц своей просторной белоснежной рубашки расстегнул, оголив загорелую грудь, — ему бы еще чубук в руки, и он совсем стал бы похож на помещика в беззаботное утро выходного дня.

Поздоровались. Лисицын смотрел испытующе.

— Ознакомился с обстановкой? — спросил он. — Картина более или менее ясна?

Ожидал, наверное, что Китайгородцев ему сейчас доложит, как он службу несет. А докладывать было не о чем.

— Я здесь не работаю, — сказал Китайгородцев.

Лисицын приподнял бровь, удивившись такому ответу.

— Мне запретили перемещаться по дому, — доложил Китайгородцев. — На второй этаж доступ и вовсе закрыт. Мне даже план дома не предоставили.

— А ты просил?

— Просил.

— Зачем? — спросил Лисицын и посмотрел внимательно.

— Мне этот дом охранять. А я даже не представляю себе, где здесь что. Моя работа в том и заключается, чтобы все знать и все предусмотреть. Любые опасности, которые угрожают…

— А они угрожают? — живо откликнулся Лисицын. — Они есть, эти опасности?

— Сколько угодно! В доме сумрак даже днем, а лампы не зажигаются никогда. Дежурное освещение вообще отсутствует. Комнат множество, выключатели расположены в самых неожиданных местах, и при этом все они — без подсветки. Я нигде не увидел огнетушителей. На лестнице, которая ведет на второй этаж, не положили ковровую дорожку, там скользкие ступени, а вашей маме, извиняюсь, сколько лет? В доме нет сигнализации, ни одно окно не защищено, входная дверь порой остается открытой, нет даже примитивной системы видеонаблюдения за территорией, сама территория не освещена…

— Шпаришь как по написанному. Вас этому где-то учат?

— Учат.

— Хорошо, я вижу, ты учился, — оценил Лисицын.

Он не заинтересовался и скучал.

— И это еще не все, — сказал Китайгородцев. — Я подозреваю, что за домом следят.

— Кто?! — встрепенулся собеседник.

Проняло его наконец.

— Я пока не знаю, — ответил Китайгородцев. — Но там, за лужайкой, в ста метрах от дороги, я обнаружил лежку.

— Что ты обнаружил? — не сразу сообразил Лисицын.

— Лежка — это место такое, которое предназначено для наблюдения за объектом, для прицельной стрельбы, для подрыва, наконец.

— И что, ты такое обнаружил?

— Да.

Лисицын засмеялся.

— Ты говорил кому-нибудь?

— Нет, — ответил Китайгородцев.

— И не говори! — Лисицын покачал головой. — Я тебя недооценил. Смотрю, с палочкой такой, хромает, лампочки вверните, говорит… Ну, чисто завхоз. А ты тут кое-что углядел, я вижу. Это мои люди за домом присматривали, — он понизил голос. — Негласно, так сказать. Чтобы никто не знал.

Он не стал объяснять — зачем. А Китайгородцев не спросил. Не положено потому что спрашивать, если что-то напрямую к делу не относится.

— Теперь не будут, — пообещал Лисицын. — Раз ты здесь.

Произнес вроде бы шутливо, но что-то его тревожило, что-то держало в напряжении, Китайгородцев это чувствовал.

— И еще одна история, — сказал Китайгородцев. — Вчерашней ночью. Для меня тут много непонятного. Мне говорили, что жильцов в доме двое: ваша мама и Михаил, родственник. А я еще здесь видел человека.

— Когда?! — вскинулся Лисицын.

— Этой ночью. И накануне тоже. Пожилой такой. Можно сказать, что старик.

— Старик?

— Ну да. Лет за шестьдесят ему, наверное. Или даже больше.

— Где ты его видел? В доме? — спросил недоверчиво Лисицын.

— И в доме тоже.

— Но ты уверен? Ты не ошибся?

— Ошибиться тут невозможно.

— Хорошо, расскажи о том, как ты его увидел, — попросил Лисицын, явно все еще не веря собеседнику.

Что-то Китайгородцев туг напутал, мол. Не может такого быть. Чепуха какая-то, не иначе.

— Это там, на втором этаже, — сказал Китайгородцев. — Я заглянул в одну из комнат. Случайно. Этот человек сидел там. За столом. Я никогда его прежде не видел.

— И что же он тебе сказал?

— Ничего. Я закрыл дверь и ушел.

Лисицын засмеялся. Что-то смешное в этой истории он обнаружил.

— Сегодня ночью я увидел его снова, — невозмутимо продолжал Китайгородцев.

— Где? — осведомился Лисицын, не утеряв былой веселости.

— На улице.

— Неужели? — изобразил изумление Лисицын.

— Я стоял у окна — и вдруг увидел его. Был дождь, сильный дождь, а этот человек почему-то оказался без зонта. Странно, — оценил Китайгородцев. — И выглядел он тоже странно.

— Почему?

— Не знаю. Трудно объяснить.

— Но это точно был он? — осведомился Лисицын.

— Кто?

— Это тот человек, которого ты видел в доме?

— Да! — уверенно ответил Китайгородцев.

— Может, ты плохо рассмотрел? Может, это вовсе не человек, а какой-нибудь призрак?

Китайгородцев обиделся бы, если бы было можно.

— Расстояние какое было? — спросил Лисицын.

— Несколько метров. Сначала. А потом он подошел к окну. Совсем близко.

— Подошел? — переспросил Лисицын.

И только сейчас Китайгородцев заподозрил, что изумление собеседника не наигранное.

— Он подошел? И ты видел его близко? — уточнил Лисицын.

— Да.

— И это действительно был тот самый человек?

— Да, это был он.

— Хорошо, — пробормотал Лисицын. — Иди за мной.

Он поднялся с дивана и направился к выходу из комнаты. Его охранник, дежуривший за дверью, вознамерился было увязаться за ними, но был остановлен нервным жестом хозяина.

Лисицын и Китайгородцев поднялись на второй этаж, прошли по галерее, Лисицын остановился перед одной из дверей, и теперь Китайгородцев вспомнил: точно, та самая комната.

— Здесь? — почти беззвучно спросил Лисицын.

Китайгородцев молча кивнул в ответ. Лисицын распахнул дверь.

Тот человек и сегодня был здесь. Снова сидел за столом с задумчивым видом.

— Здравствуй, папа! — поприветствовал его Лисицын, прошел в комнату, сел на стоящий у стола свободный стул, произведя при этом некоторый шум. — Тебя сегодня ночью видели.

Старик и бровью не повел.

Лисицын требовательно посмотрел на Китайгородцева, словно приглашал войти. Китайгородцев переступил через порог. Он был так сильно озадачен, что забыл поприветствовать пожилого человека. Человека? Человека?!

Китайгородцев с нарастающим изумлением всматривался в неправдоподобно розовощекое лицо. Если бы не льющийся из окна за спиной сидящего свет, Китайгородцев, возможно, догадался бы раньше.

— Это восковая фигура, — сказал Лисицын. — Манекен. Точная копия моего покойного отца, генерала Лисицына.

Он вздохнул и скорбно посмотрел на Китайгородцева.

Китайгородцев приблизился, он уже видел, что действительно — не живой человек перед ним, но это было столь невероятно, что не мог поверить собственным глазам.

— Такая вот история, — сказал Лисицын.

Что теперь, мол, скажешь?

Но Китайгородцев сейчас видел лицо генерала близко, на расстоянии вытянутой руки, как прошлой ночью, и он уверенно мог утверждать: одно и то же лицо.

— Это он! — пробормотал Китайгородцев. — Я видел его этой ночью!

— Ты понимаешь, что говоришь?! — осерчал Лисицын. — Как такое может быть? Ты мне объясни!

— У меня нет объяснения. Я просто его видел. Так близко, что ошибиться невозможно. Он подошел к окну. Смотрел на меня. Потом ушел.

— Куда?

— Не знаю.

Следов, разумеется, не было.

— Шел сильный дождь, — сказал Китайгородцев. — Все смыло.

Лисицын стоял рядом, набросив на плечи пальто. Зябко передернул плечами, повел взглядом вокруг. Лужи до сих пор не высохли.

— А может, их и вовсе не было, следов? — спросил он со вздохом.

— Были. Я видел. Ну, не то чтобы отчетливо. Угадывал! — подыскал нужное слово Китайгородцев.

— Угадывал, — повторил за ним Лисицын.

Прошелся вдоль стены, невнимательно глядя себе под ноги и явно не рассчитывая что-либо там обнаружить. Ничего и не было.

— И ты вот тут бегал, да? — нервно повел рукой Лисицын. — Под дождем… С палочкой своей… Да?

Глянул хмуро на собеседника.

— Да, — подтвердил Китайгородцев.

— Мне все никак не верится, — сказал с досадой Лисицын. — Вроде ты серьезный человек. В охране служишь. Пистолет у тебя есть?

— Есть.

— Покажи!

Китайгородцев сдвинул полу куртки, обнажая плечевую кобуру. В кобуре виднелась рукоятка пистолета.

— Газовый? — поинтересовался Лисицын.

— Нет, настоящий.

— Вот видишь — настоящий, — сказал Лисицын. — Значит, ты не псих. Нормальный парень. Должны были тебя проверить, прежде чем дать в руки пистолет. И вот ты нормальный вроде, а сам мне про призраков рассказываешь. И я в затруднении: как тебя понимать?

Китайгородцев хмурился.

— Тут обижаться не надо, — посоветовал Лисицын. — Тут надо объяснить — к чему ты мне историю про призраков рассказываешь?

— Это был не призрак, — сказал Китайгородцев. — Это был человек. Я его видел — вот как вас сейчас!

— И он был один в один как тот, из воска, что наверху, — подсказал собеседник.

Если бы он не психовал, в голосе проявилась бы насмешливость. А так — раздражение одно. Но Китайгородцев не дрогнул.

— Да, один в один, — подтвердил он.

— Генерала Лисицына уж десять лет как нет! — сказал Стас Георгиевич, темнея лицом. — Я его хоронил! — выкрикнул он. — Мать моя хоронила! Михаил там тоже был! И с нами еще человек сто было на похоронах и поминках! Он умер! Его нет! И не мог он под окно к тебе прийти, ты это понимаешь?!

— А вот, кстати, Михаил, — вспомнилось Китайгород-цеву. — Я его видел после того.

— После чего?

— После того, как этот человек исчез, — показал Китайгородцев куда-то себе под ноги. — Я видел Михаила в доме, и он был такой мокрый — хоть одежду на нем выжимай.

— Он тоже был на улице?

— Получается, что да.

— Может, это его ты и видел в окно?

— Нет-нет! — уверенно сказал Китайгородцев. — Точно, не он.

— Ты сказал ему, что видел кого-то за окном?

— Да.

— А он что?

— Сказал, что это чепуха.

— Значит, все-таки чепуха? — испытующе глянул Лисицын.

И Китайгородцев понял, что собеседник ждет от него оценки: насколько искренен был Михаил. Он замялся.

— Можешь говорить как есть, — сказал Лисицын, обо всем догадавшись. — Я этого хмыря не уважаю, хоть он мне и родственник.

— Мне показалось, что Михаил решил меня не посвящать во что-то, — дипломатично сформулировал Китайгородцев.

Лисицын закивал часто-часто, будто другого он и не ожидал. Задумался. Взгляд его блуждал, ни за что не цепляясь, пока не наткнулся на мрачный, темного кирпича, дом.

— Вообще, тут много странностей случается, в этом доме, — вдруг сказал Лисицын. — Непростой, в смысле, дом. Нехороший.

Часа в два дня Китайгородцева пригласили отобедать. Про обед — это он не сразу понял. За ним пришел один из охранников Лисицына и произнес уже слышанное:

— Хозяин ждет!

Китайгородцев заковылял за охранником, опираясь на палку.

Поднялись на второй этаж. Охранник распахнул двери, ведущие в анфиладу комнат, пошел вперед, не оборачиваясь. Китайгородцев едва успевал за ним. Прошли через несколько залов, в третьем или четвертом по счету был накрыт стол: белоснежная скатерть, столовый сервиз, серебряные приборы. За столом трое: Наталья Андреевна в неизменном черном платье, Михаил и Стас Лисицын.

— Садись, отобедай с нами, — сказал Лисицын, обращаясь к Китайгородцеву. — Дай-ка ему стул, — это уже своему охраннику.

Лисицын был подчеркнуто любезен. Наталья Андреевна мрачна и неприветлива. И Михаил сосредоточен и хмур. Китайгородцев заподозрил, что мысль пригласить его за общий стол пришла в голову Лисицыну, а остальные двое членов семьи не то что были не в восторге, а противились до последнего, и даже сейчас они против, судя по выражениям лиц. Китайгородцев осторожно опустился на приставленный охранником стул. Второй охранник Лисицына, выполнявший роль официанта, тотчас поставил перед ним на стол чистую тарелку и налил в бокал вина.

— Ты присоединяйся, — сказал Китайгородцеву Лисицын. — У нас тут по-простому. Бери что видишь, — он жестом хлебосольного хозяина обвел рукой стол.

Сам он тут же выпил рюмку водки, по-гусарски лихо запрокинув голову.

Наталья Андреевна с прямой, как доска, спиной сидела молча, разглядывая свою полупустую тарелку. Напряжение было разлито в воздухе. Китайгородцев с удовольствием ретировался бы куда подальше, но это невозможно — предлога не было.

— Конечно, всем этим надо заниматься, — сказал Лисицын, явно продолжая начатый ранее разговор.

Ему не ответили. Он демонстративно этого не заметил.

— Даже такие элементарные вещи, как наружное освещение, — продолжал Лисицын. — Ни одного фонаря вокруг! Черт ногу сломит! — Он обвел присутствующих взглядом. — Я закажу проект. Какой-нибудь фирме, которая занимается установкой фонарей. Разработают проект, все привезут, сами установят. Будет светло. Спокойнее мне как-то.

— А что тут освещать? — сухо осведомилась Наталья Андреевна. — Лес?

— Дом! — с готовностью отозвался Лисицын и посмотрел на мать уверенным взглядом человека, готового идти до конца.

— Нам ни к чему эта иллюминация, — с прежней сухостью сообщила Наталья Андреевна.

— Очень даже к чему! При ярком свете перестанут вокруг дома тут бродить всякие… По ночам… Людей пугать…

Лисицын смотрел на мать с вызовом. Она никак не отреагировала. Лисицын еще выпил водки. Он, кажется, накачивался спиртным, пытаясь придать себе решимости.

— Здесь вчера видели человека, — сказал Лисицын. — Прямо под окнами. Кто такой?

Он требовательно посмотрел на своих домочадцев. Оба промолчали, будто и не было вопроса.

— Здесь — вчера — был — человек, — раздельно произнес Лисицын, на каждом новом слове повышая голос. — Кто?!

— О чем ты говоришь? — непонимающе посмотрела на сына Наталья Андреевна.

— Вчера к дому пришел человек, — сказал Лисицын. — Это было поздним вечером, почти что ночью. Он подошел к окну той комнаты, в которой живет вот он, — указал пальцем в направлении Китайгородцева, — и некоторое время там, под окном, стоял.

Наталья Андреевна повернула голову, и вид у нее был такой озадаченный, будто она только что обнаружила присутствие Китайгородцева за столом.

— Вы видели здесь посторонних? — спросила она удивленно. — Почему не поставили меня в известность?

— Я? Видел? — пробормотал растерявшийся Китайгородцев. — Кого?

Он вопросительно посмотрел на Лисицына, не понимая, что тут происходит. Лисицын тоже, похоже, растерялся.

— Простите, я ничего не понимаю, — сказал Китайгородцев.

Судя по его виду, чувствовал он себя неловко. Занервничал и не знал, куда деть руки.

— Ты мне сказал, что здесь кто-то был, — напомнил Лисицын.

— Я? — еще больше удивился Китайгородцев.

В семье разлад, все ссорятся, а он мало того, что оказался невольным свидетелем сложных взаимоотношений этих людей, так еще помимо своей воли втягивается в конфликт — и непонятно, для чего все это делается.

— Ты чудить надумал? — осведомился Лисицын. — К чему этот спектакль? Ты мне сказал сегодня утром, что здесь был человек!

Китайгородцев молчал, не зная, что сказать на это.

— Стас! — вмешался Михаил. — Я не знаю, о чем ты говоришь…

— И к тебе у меня есть вопросы!. — оборвал его Лисицын. — Охранник вышел к этому человеку, под дождь, никого там не нашел, а когда вернулся в дом, он увидел здесь тебя, промокшего до нитки. Откуда ты пришел — такой мокрый?

— Это тоже тебе охранник рассказал? — не поверил Михаил, и выглядел он сейчас растерянным.

Он повернулся к Китайгородцеву, ожидая объяснений. Объяснений у Китайгородцева не было. Он пребывал в не меньшей растерянности, чем Михаил. Его вид все сказал Лисицыну.

— То есть и это, про Михаила, ты тоже не подтверждаешь? — изумился Лисицын, глядя на Китайгородцева с неприязнью.

— Я в первый раз об этом слышу, — пробормотал Китайгородцев.

— Пшел вон! — с ненавистью прошипел Лисицын.

Китайгородцев еще больше растерялся.

— Пшел!!! — закричал Лисицын, будучи не в силах сдержать ярость.

Китайгородцев поднялся из-за стола и пошел прочь, по-стариковски приволакивая раненую ногу.

Хамза примчался в тот же день, не предупредив заранее. Он вошел в комнату к Китайгородцеву с таким мрачным выражением лица, будто кто-то умер и именно Хамзе предстояло сообщить эту печальную весть.

Китайгородцев сразу догадался, по какой причине случился этот внезапный визит.

— Здравствуй, Толик, — сказал Хамза. — Мне позвонил Лисицын…

— Догадываюсь.

— Он был в таком бешенстве…

— Могу себе представить.

— Я приехал, чтобы поговорить с тобой. Что тут происходит, Толик?

— Я не знаю, — честно признался Китайгородцев.

— Случилось — что? — требовательно спросил Хамза.

— Не знаю, — повторил Китайгородцев. — Хозяева сели обедать. Меня пригласили тоже.

— За стол? — удивился Хамза.

Не принято так было. Не по правилам. Всегда — хозяева отдельно, и у обслуги свой стол.

— Я тоже удивился. Но перечить ведь нельзя, — напомнил Китайгородцев.

Да, нельзя перечить, хозяину виднее.

— Я только позже догадался, зачем позвали, — сказал Китайгородцев. — Это все Лисицын. Стас Георгиевич. Что ему в голову взбрело, я не знаю, но он за столом начал какие-то странности рассказывать, а я должен был подтверждать.

— А почему ты должен был? — посмотрел внимательно Хамза.

— Я не знаю.

— Он мне сказал, что ты сам ему это рассказывал — про то, что видел какого-то человека здесь, рядом с домом…

— Это неправда!

— Что неправда, Толик? — осведомился Хамза. — То, что ты видел? Или то, что говорил об этом Лисицыну?

— Я не видел никого! — твердо сказал Китайгородцев. — И не мог, разумеется, ни о чем таком рассказывать Лисицыну!

Хамза вздохнул.

— Толик, я тебя знаю не первый год, и я тебе верю, — сказал он. — Но как ты думаешь, зачем все это нужно Лисицыну? Чего он добивается?

Китайгородцев только пожал плечами в ответ. Если бы он знал.

— Но это точно — что он все придумал? — уточнил Хамза.

Китайгородцев выразительно посмотрел на шефа.

— Просто я поверить не могу в то, что он на ровном месте закатил истерику, — признался Хамза. — Должно же быть какое-то объяснение.

Его можно было понять. Заказчик рассказывает такое, чему нет подтверждения, но не согласиться с ним — значит обвинить его во лжи. Кто решится на такое?

— Он какой-то странный, — сказал Китайгородцев.

— Да? — насторожился Хамза.

— Вот этот дом, — повел рукой вокруг Китайгородцев. — Вы ничего не чувствуете, когда находитесь здесь? Он давит. Он очень мрачный. Обычно жилище создают удобное. Уютное. А здесь неуютно. Здесь жутковато даже. Я не представляю, что должно быть в голове у человека, который такое мрачное жилище для себя построил. Если этот человек нормальный, разумеется.

Китайгородцев посмотрел на шефа и повторил:

— Если он нормальный.

Хамза был в замешательстве.

— Я был на втором этаже, — сказал Китайгородцев. — Там есть зал, где висят картины. Портретная галерея. Портрет Лисицына там тоже есть. На заказ, видимо, кто-то рисовал. И раз портрет висит на стене, значит, он заказчику понравился. Получилось то, что он хотел. Знаете, как художник изобразил Лисицына? В каких-то средневековых одеяниях, и вид у хозяина очень даже мрачный. Граф Дракула, не иначе.

— Но это ничего, в принципе, не доказывает, — не очень уверенно сказал Хамза.

— И еще я кое-что увидел, — продолжил Китайгородцев. — Там же, наверху. Комната. За столом сидит человек. Совсем как живой. Но на самом деле он из воска. Это отец Стаса Георгиевича. Генерал Лисицын. Он умер десять лет назад. Вы понимаете?

— Не совсем.

— Этот дом был построен уже после того, как умер генерал. Так что эту мемориальную комнату создавали уже после его смерти.

Хамза не нашелся, что сказать на это.

— Теперь соедините все, что я вам рассказал о придумках Стаса Георгиевича, — посоветовал Китайгородцев. — И попробуйте ответить себе: вы все еще считаете, что такой человек никак не мог на ровном месте, как вы говорите, закатить истерику?

Лисицын не остался ночевать в доме, хотя назавтра был выходной. Китайгородцев увидел его возле машины — Стас Георгиевич уже готов был сесть в нее, когда из-за угла дома появился Китайгородцев, и так и остался стоять у распахнутой дверцы. Китайгородцев приблизился. Лисицын смотрел на него хмуро. И охранники его выглядели недружелюбно. Чувствовали настроение хозяина, наверное.

— Сдрейфил? — спросил Лисицын. — Наложил в штаны? Или ты с ними спелся?

Он кивнул на мрачный дом, подразумевая, по-видимо-му, его обитателей.

— Стас Георгиевич, я прошу прощения, но мне вся эта история действительно непонятна, — признался Китайгородцев.

Лисицын вздохнул и жестом показал своим охранникам, что им надо отойти подальше. Когда те удалились и уже не могли слышать разговор, Лисицын негромко спросил у Китайгородцева, заглядывая ему в глаза:

— Ты их боишься, что ли?

— Кого?

— Родственников моих.

— Нет.

— Так в чем же дело? — с нажимом спросил Лисицын.

Давай начистоту, мол, нас тут никто не слышит. Он смотрел в глаза Китайгородцеву. И Китайгородцеву стало неловко. Будто он не оправдал надежд. Но он действительно не мог ничем помочь. А Лисицын смущение собеседника истолковал по-своему. Не все потеряно вроде бы. Этого парня еще можно перетянуть на свою сторону.

— Ты с ними не водись, — посоветовал Лисицын. — Они люди сложные. Оставят тебя в дураках. Вроде бы ты с ними задружишься, вроде бы ты будешь свой, а в конце концов они тебя виноватым сделают. Одному тебе придется отвечать.

— За что? — спросил Китайгородцев.

— За все.

Китайгородцев ничего не понял.

— Вот я тебе сейчас одну вещь скажу, — произнес Лисицын, понизив голос. — Чтобы ты знал, что этим людям доверять нельзя, что они с тобой неискренни. Их там сколько? — он показал на дом. — Сколько их живет здесь?

— Двое.

— Хорошо, — сказал Лисицын. — Можешь и дальше так считать. Только ты не обсуждай с ними никогда — двое их там… или больше. Просто сам смотри, на ус мотай. Ты очень скоро заметишь какие-то странности. Не стыкуется тут, в общем. Есть им что скрывать.

Он так выразительно посмотрел на Китайгородцева, что было понятно: раскрыл большую тайну.

— М-да, — протянул Китайгородцев неопределенно.

Лисицын ждал, что Китайгородцев еще что-нибудь скажет, но тот молчал.

— Там еще есть кто-то! — выдохнул в лицо Китайгородцеву Лисицын, приблизившись вплотную. — Они его прячут!

Его глаза были совсем близко.

Безумные глаза.

Почему-то именно о безумии Китайгородцев подумал в эту минуту.

Луна была такая яркая, что могло показаться, будто за окном горит фонарь. Но никакого фонаря, конечно, не было. Китайгородцев, не зажигая света, подошел к окну. Лужайка лежала перед ним выглаженной скатертью — ни складочки. А сразу за лужайкой — близкий лес. В том лесу кто-то из людей Лисицына устроил позицию для наблюдения. В чем смысл — этого Китайгородцев еще вчера не понимал. А теперь он понимает. Лисицын выслеживает того, кто здесь живет. Не мать свою и не Михаила, родственника нелюбимого. Он подозревает, что здесь кто-то есть еще. И Китайгородцева он не просто так в этот дом привел. Китайгородцев — это засланный казачок. Смотри, на ус мотай — так ему сказал Лисицын. И очень скоро ты заметишь странности. Он хочет, чтобы Китайгородцев этого, кто здесь живет, нашел.

Наутро Китайгородцев продолжил работу, начатую накануне. Он обошел дом снаружи, занося в записную книжку свои соображения по поводу того, что здесь нужно сделать по линии безопасности.

Камеры наружного наблюдения. По периметру. Чтобы ни одного непросматриваемого участка.

Фонари освещения.

Дополнительные фонари — с инфракрасными датчиками. Включаются при приближении любого объекта. При срабатывании датчиков — сигнал на пульт в доме. Одновременно — разворот видеокамер на точку срабатывания.

Проверить, что за стекла установлены в оконных рамах. При необходимости поменять на бронестекло.

Заменить все замки входных дверей — неизвестно, у кого могут находиться ключи от ныне существующих замков.

Китайгородцев увидел отъезжающий автомобиль. Михаил отправился куда-то по своим делам. Дождавшись, пока машина скроется из виду, Китайгородцев поднялся по ступеням, повернул ручку входной двери — дверь открылась.

Предусмотреть автоматическое закрывание дверей. Каждому из обитателей выдать ключ-карту. Подошел к двери, ключ-карта разблокировала замок, ты миновал дверь, после чего она автоматически блокируется. А иначе это просто проходной двор.

Оказавшись в зале первого этажа, Китайгородцев собирался пройти в свою комнату, но вдруг услышал голос наверху. Еще не веря, вслушался.

Наталья Андреевна с кем-то разговаривала. Слов было не разобрать, но ее голос Китайгородцев узнал безошибочно. Озадаченный, он пошел вверх по лестнице, и чем выше поднимался, тем явственнее слышалась речь. Уже находясь почти на самой галерее, Китайгородцев даже мог слышать, о чем идет разговор.

— Ты сам подумай, — говорила Наталья Андреевна. — Что можно сделать в такой ситуации? Вспомни, как ты сам обычно поступаешь. Ввяжемся в драку, а там посмотрим. Правильно? Мне трудно, я женщина, я мать, а на это скидку никто не делает.

Китайгородцев шел по галерее, стараясь не шуметь.

— Я одна пытаюсь что-то делать, я сама по себе.

Дверь комнаты открыта. Похоже, это там.

— И я тебя спрашиваю, что мне делать в этой ситуации, Георгий?

Это Наталья Андреевна спросила у своего воскового мужа. Она стояла спиной к Китайгородцеву и не видела его. Генерал Лисицын задумался надолго. И вряд ли он жене ответит. Китайгородцев попятился, не в силах оторвать взгляд от изумившей его картины. Безумие какое-то.

Он доковылял до лестницы и стремительно, насколько это было ему по силам, спустился вниз.

Наверху слышался голос Натальи Андреевны. Она продолжала свой разговор.

Когда Китайгородцев бродил вокруг дома, в одном из окон первого этажа он разглядел шкаф с рядами книг. Очень похоже на библиотеку, он видел подобное в старинных усадьбах Подмосковья, куда ему доводилось сопровождать своих клиентов — из тех, кто увлекался историей дворянских гнезд.

Позже Китайгородцев, приблизительно представляя, где может располагаться эта комната с книгами, отыскал ее. Дверь была не заперта. Здесь, в обширной комнате, в которой убери мебель — и можно танцам обучать, стояли высокие застекленные шкафы, в них тысячи книг, самых разных. Запах библиотечный — пахло книгами и неистребимой пылью. Кажется, сюда давно уже никто не заходил.

Из нескольких окон в этой комнате только одно не было закрыто защищавшими книги от прямого солнечного света шторами, и в библиотеке, особенно в дальних углах, было не очень светло — Китайгородцеву приходилось вплотную приближаться к шкафам, чтобы прочитать фамилии авторов на корешках книг, и он видел свое неясное отражение в стеклах. Невозможно было поверить в то, что библиотека эта создавалась на протяжении длительного времени и что книги подбирались тщательно, сообразно пристрастиям хозяев. Здесь было много серийных изданий, и можно представить, что закупалось подряд все издаваемое в данной серии на протяжении какого-то времени, и если серия была, например, философская, то там бессистемно было собрано все — от Тита Лукреция Кара до Жана Поля Сартра, и по внешнему виду книг невозможно было сказать, что их снимали с полок многократно и изучали подолгу и вдумчиво.

Были энциклопедии. Много справочников, самых разных. Мемуары и биографии — от Александра Македонского до маршала Жукова. Фотоальбомы: по музейным залам и художественным галереям, ландшафтные и много какие еще. Отдельные шкафы — со старыми, дореволюционного издания, книгами.

Большой стол у окна, кресло перед ним — очень удобно, здесь можно было бы читать часами и не замечать, как бежит время. Раскрытая книга на столе. Китайгородцев склонился, всматриваясь в текст. Что-то про армию. И вдруг — знакомое словосочетание. Генерал Лисицын. Заинтересовавшийся Китайгородцев взял книгу в руки. «Вместе с армией. Судьба генерала». Издательство «Современная военная мысль». Пять лет назад эта книга вышла. Получается, что через пять лет после смерти самого Георгия Лисицына. Посмертное издание. Портрет генерала в книге. Китайгородцев его сразу же узнал, потому что тот человек, который делал восковую фигуру генерала, был настоящим мастером своего дела — один в один получилось, как на фотографии. Портретное сходство.

Ночной сон Китайгородцева был глубок и долог. Проснулся он в половине десятого утра. Даже припозднившееся осеннее солнце уже успело подняться над лесом, в комнате было светло. Тут действительно как в санатории, подумал Китайгородцев, прав был Хамза. Красивая природа, тишина, воздух чист и свеж — в Москве такого спокойного сна у Китайгородцева не было давно.

Во всем доме, как казалось, не было ни одной живой души. Китайгородцев позавтракал в полном одиночестве. Затем он составил текст докладной записки для Хамзы: что тут надо сделать и в какой последовательности. На самом деле в записке только очерчивался круг проблем, а заниматься детальной проработкой будут настоящие спецы. Этих технарей пришлет сюда Хамза, они осмотрятся на месте и сами решат, где какой датчик надо ставить и какие должны быть характеристики устанавливаемых видеокамер. Записи Китайгородцева будут для них всего лишь подсказкой, не более того.

Днем позвонил Хамза. Спрашивал, как дела. Нормально, отвечал Китайгородцев. Ночь прошла спокойно. Хамза обещал приехать на днях.

За целый день Китайгородцев так никого и не увидел. Он даже не мог сказать с уверенностью, есть в доме кто-нибудь или нет. Никаких звуков. Хорош телохранитель — он не знал, где его подопечные.

Уже вечером, когда за окном сгустились сумерки, Китайгородцев растревожился. Опираясь на палку, вышел из дома и отправился в обход, вглядываясь в окна. С противоположной стороны, там, где был пруд, в одном из окон второго этажа он увидел свет. Единственный освещенный прямоугольник на темной громаде дома. Только так Китайгородцев смог определить, что он здесь не один.

День шел за днем. Китайгородцев просыпался поздно, завтракал неспешно, затем обходил территорию поместья. По ночам уже подмораживало, утром трава на лужайке блестела инеем, и казалось, что это такой огромный серебристый ковер расстелили на земле.

Обитателей дома Китайгородцев почти не видел. Раза два был свидетелем того, как на своей машине возвращался Михаил, открывал багажник, извлекал оттуда пакеты со съестным, заносил в дом. Он и для Китайгородцева закупал продукты, у Китайгородцева свой персональный холодильник был на кухне, откроет его утром, а там всегда полно продуктов, о пропитании своем он даже не задумывался. Хотя кое-какие мысли у него появились, и как раз в тот момент, когда он наблюдал за тем, как Михаил выгружает продукты из багажника. Много было пакетов. И привозит он их часто. Что-то из них достается Китайгородцеву. Что-то самому Михаилу. А остальная прорва колбас, сыров и рыбы кому? Наталья Андреевна отличается зверским аппетитом? Это при ее-то худобе?

Ты очень скоро заметишь тут странности, сказал недавно Китайгородцеву Лисицын.

А ведь действительно странно с продуктами этими получается, если задуматься.

— Я не хотел по телефону, — сказал Китайгородцев. — Мало ли что.

Они с Хамзой шли по берегу пруда. Ночью гладь воды сковало первым тонким льдом, который за целый день так и не растаял, несмотря на солнце.

— Я здесь появился не как телохранитель, — сообщил итог раздумий Китайгородцев. — Я здесь как шпион.

— Лисицын? — приподнял бровь догадливый Хамза.

— Да. В прошлый раз, когда он уезжал, попросил меня повнимательнее присмотреться, — показал рукой на дом. — Он подозревает, что его родственники кого-то здесь прячут.

— Он сказал — кого?

— Нет.

— Намекнул хотя бы?

— Нет.

— Может, он действительно… того? — Хамза выразительно постучал себя по лбу пальцем.

— В любом случае — мутная какая-то история, — сказал Китайгородцев. — Если у Лисицына действительно проблемы с головой — каково нам будет с ним работать! А если он прав и у них в семье такой раздрай, что они уже шпионов друг к другу засылают…

Развел руками. Это не работа, мол. Намаемся с такими клиентами.

— Хорошо, я подумаю, — пробормотал Хамза.

Как-то иначе ему прежде работа с Лисицыным виделась. А тут вдруг проблемы, о которых и не подозревал.

Вечерело. Ни в одном из окон дома не зажигали света. Хамза смотрел на темную громаду дома как завороженный.

— А сам ты как думаешь? — вдруг спросил он тихим голосом, едва ли не шепотом. — Есть тут кто-нибудь? Этот, про которого сказал Лисицын.

Китайгородцев скорбно посмотрел на шефа и тяжело вздохнул.

— Видите, какое это проклятое место, — сказал он. — Тут все потихоньку начинают сходить с ума.

Хамза не обиделся.

— Я подумаю, — снова пообещал он. — Что-то решу.

И кивнул так энергично, будто хотел избавиться от наваждения.

В эту ночь Хамза разбился.

Он отказался поужинать с Китайгородцевым, сославшись на занятость и отсутствие времени. Он действительно выглядел озабоченным и еще — уставшим. Чай они все-таки попили вместе. Потом Китайгородцев проводил Хамзу до машины. На улице уже было темно. В доме тоже. Этот мрак подействовал Хамзе на нервы. Кажется, только теперь он понял, каково здесь Китайгородцеву.

— Будем решать, — пообещал Хамза уже в который раз за этот вечер.

Выглядело так, будто он хотел приободрить Китайгородцева. Еще немного потерпи, и твои мучения закончатся — так следовало понимать.

Хамза уехал. Он сам вел машину.

На пути к Москве на ночной дороге Хамза заснул, и в том месте, где дорога делала изгиб, машина вылетела в кювет. От гибели Хамзу спасло то, что в его машине было восемь подушек безопасности, и еще он был пристегнут.

В воскресенье Михаил привез священника. Китайгородцев увидел из окна дома, как к крыльцу подкатил автомобиль, из которого вышел человек в черном: лицо молодое, но сурово-скорбное, как у Иисуса на иконах.

Священник, сопровождаемый Михаилом, вошел в дом. Увидел Китайгородцева, посмотрел заинтересованно.

— Здравствуйте… батюшка, — сказал ему Китайгородцев, запнувшись.

— Здравствуйте, — сказал священник.

Он остановился и всматривался в лицо Китайгородцева.

— У нас сегодня служба, — сообщил он. — Приходите непременно.

Домовая церковь оказалась совсем крохотной, но это было едва ли не единственное место во всем доме, показавшееся Китайгородцеву светлым: иконостас золоченый и много позолоченной церковной утвари, горели свечи, заливая пространство живым и теплым светом.

Здесь были Наталья Андреевна, Михаил и Китайгородцев, который стоял у самой двери и вообще старался оставаться неприметным.

Священник читал молитву сильным ровным голосом. Когда он делал паузу, было слышно, как потрескивают свечи.

Блеск позолоты притягивал взгляд, и это вызывало какое-то оцепенение. Плыл по церкви сладковатый запах, было тепло и спокойно, а молитва звучала монотонно. Китайгородцеву казалось, что он растворяется в этом теплом пахучем воздухе, тает, как тают, сгорая, свечи. Он уже не ощущал себя физически, он впадал в транс.

Как вдруг в полузабытьи в словах молитвы он выловил знакомое имя Георгий, очнулся, стал вслушиваться с вниманием и в конце концов понял, что все происходящее связано с генералом Лисицыным, годовщина смерти которого приходилась как раз на сегодняшний день.

Когда закончилась служба, Наталья Андреевна подошла к священнику, и их беседа длилась долго.

Китайгородцев не решился покинуть церковь первым. Он стал свидетелем того, как после Натальи Андреевны к священнику подошел Михаил, и они тоже разговаривали тихо и долго. И Китайгородцев вдруг понял, что и ему предстоит подобная беседа, хотя он и не представлял себе, о чем будет говорить. А получилось все непринужденно. Священник, завершив беседу с Михаилом, перевел взгляд на Китайгородцева и вдруг сказал доброжелательно:

— Вас что-то гнетет, я вижу.

— Вы правы, батюшка, — легко согласился Китайгородцев, потому что это было правдой.

— Это связано с вами? Или с вашими близкими?

— Мой старший товарищ, которого я уважаю и ценю, разбился в машине прошлой ночью.

— Он жив?

— Да, батюшка.

— Молитесь за него, — сказал священник.

Посмотрел в глаза Китайгородцеву, понял, что молитва для собеседника — едва ли не пустой звук, но не рассердился и без раздражения, а напротив, с мягкостью, произнес:

— Неверие сейчас весьма распространено, понимаю. Но когда вы молитесь о здравии близкого вам человека, вы желаете ему скорого выздоровления. Ведь вы этого хотите независимо от того, веруете вы или нет. Попробуйте думать о нем. Это ему поможет. И уж точно — хуже не станет.

Китайгородцев думал о Хамзе весь день. И вечером тоже думал. Пришел на кухню, чтобы поужинать, и вспоминал о том, как они тут с Хамзой сидели накануне вечером. Китайгородцев — на своем привычном месте, откуда была видна входная дверь. Хамза — напротив, вот на этом стуле. От ужина Хамза отказался. Но почаевничал с Китайгородцевым. Выпил чашку чаю, еще сказал, что очень вкусно.

Китайгородцев смотрел на заварной чайник.

Вкусный чай. И Китайгородцеву он тоже нравится. Китайгородцев этот чай пьет перед сном. Весь день пьет кофе, а вечером — только чай. Чтобы заснуть нормально. А спит он хорошо. Как убитый. В Москве с ним такого не случалось. Сон, как полное беспамятство. Он думал, что это воздух здесь такой. Расслабляет. Хамза вон даже за рулем уснул.

Хамза здесь пил только чай.

Надо вспомнить.

Может быть, еще бутерброды какие-то? Нет-нет. Китайгородцев ему предлагал, но Хамза отказался. Китайгородцев сделал четыре бутерброда. Два с форелью и два с икрой. И сам их съел. Он точно помнил. Когда четвертый, последний бутерброд брал с тарелки, даже неловко себя почувствовал. Вот это чувство ему помнилось очень хорошо. А Хамза сказал, что не будет есть. Не хочет на ночь бутерброды.

Надо вспомнить.

Может быть, печенье какое-то? Печенье Китайгородцев выставлял на стол. Ел Хамза печенье или нет? Кажется, нет, но этого Китайгородцев не помнил наверняка. Допустим, что печенье. Но вся штука в том, что сам Китайгородцев печенье не очень-то жалует. Не ест его практически. А спит крепко каждую ночь.

Он каждый вечер пьет чай.

Это чай.

Китайгородцев крепко спит. И Хамза заснул за рулем.

Чай-дурман.

В этот вечер Китайгородцев отказался от ужина. Погремел тарелками, изображая кухонную суету, но ни к чему съестному не притронулся. Лег спать голодным. Ворочался, прислушивался к звукам в доме. Полная тишина. Он не провалился в сон, как вчера или позавчера, но не понимал — это оттого, что не поужинал и чаю этого странного не выпил, или бессонница связана с напряжением, которое поселилось в нем.

)Кцал он долго. Сон не шел. Китайгородцев уже понимал, что сегодняшнее его состояние сильно отличается от того, что он испытывал накануне.

Шагов он не слышал, настолько тихо подошел человек к двери. И сразу — скрежет ключа по замку. Не сумел попасть в темноте в замочную скважину с первого раза. Китайгородцев на ночь закрывал дверь изнутри. Человек открыл замок, толкнул дверь, она бесшумно распахнулась, повернувшись на хорошо смазанных петлях.

В коридоре свет был тусклый, и Китайгородцев разглядел только силуэт человека в дверном проеме. В нем он распознал Михаила. Тот проходить в комнату не стал. Стоял в дверях и, похоже, вслушивался. Китайгородцев дышал ровно, как дышит спящий человек.

Михаил постоял так какое-то время, потом закрыл дверь. Китайгородцев слышал, как щелкнул запираемый замок. И больше никаких звуков. Словно никого и не было.

Китайгородцев бодрствовал еще несколько часов, но ничего не происходило.

Под утро его сморил сон.

Несмотря на голод, завтракал Китайгородцев без удовольствия.

Он долго выбирал, что будет есть.

Колбаса. Нет.

Сыр. Нет.

Выпечка. Нет.

Картофель и другие овощи. Нет.

Он без доверия относился сейчас к продуктам, в которые что-нибудь можно добавить, вколоть шприцем, к примеру.

Надо брать только то, что надежно упаковано.

Печенье. Нет. Упаковка нарушена.

Пакет кефира. Нет. Открыт.

Шпроты в масле. Консервная банка, вроде бы не придерешься. Но без хлеба есть просто невозможно.

Куриные яйца. Стопроцентно надежный вариант, как представлялось Китайгородцеву. Туда ничего не подсыплешь, не нарушив скорлупы. Можно яичницу пожарить.

Китайгородцев поставил на плиту сковороду. Масло. Сливочное? Нет. Подсолнечное? Бутылка распечатана. Значит, тоже нельзя.

Китайгородцев позавтракал сырыми яйцами. Кофе выпил. Без сахара. И даже кофе был под подозрением.

Ночью прошел сильный дождь, и на верхней площадке ведущей в дом лестницы, перед входной дверью, образовалась обширная лужа. Михаил лужу метлой сметал вниз по лестнице, будто это не вода была, а какой-нибудь мелкий мусор.

— Доброе утро, — сказал Михаил, завидев Китайгородцева.

— Доброе утро, — вежливо ответил Китайгородцев.

— Погода-то, а?

— Да, — подтвердил Китайгородцев.

— Дождь был сильный.

— Осень.

— Это в последний раз потеплело перед морозами. В следующий раз ляжет снег.

— Да, — не стал перечить Китайгородцев.

— Нога не ноет на такую погоду?

— Нет.

— Или ежели не так ее поставишь ненароком? Или во сне, допустим, неловко повернешься?

— Нет, не тревожит. Я крепко сплю, — сообщил Китайгородцев.

Точно, опаивает он его чем-то, этот Михаил. Сомнений уже практически не было.

В обед Китайгородцев съел несколько сырых яиц и банку говяжьей тушенки, которую нашел в холодильнике. Часть продуктов он варварски уничтожил, что-то слив в раковину, а что-то спустив в унитаз — чтобы какой-то расход продуктов в холодильнике наблюдался, а иначе могут возникнуть подозрения.

Его одолевала сонливость. Он объяснял это тем, что ночью спал мало, а сейчас за окнами была промозглая осенняя погода, что никак не способствует бодрому состоянию.

Китайгородцев не стал противиться и прилег, чтобы отдохнуть. Дневной сон представлялся ему более предпочтительным, чем ночной. Ночью он намеревался бодрствовать.

Заснул он быстро, проспал несколько часов, открыл глаза, когда за окном уже было почти темно, и едва ли не первое, о чем подумал после пробуждения, — что его дневной сон был чутким и он мог бы проснуться от малейшего шороха. Совсем иные ощущения, не такие, как ночью. То, что с ним происходило по ночам, даже трудно сном назвать. Это не сон, это беспамятство какое-то.

Он заварил себе свежий чай, как делал это каждый вечер в прежние дни. Важно, чтобы ничто не вызывало подозрений.

Зеленый китайский чай, байховый.

Китайгородцев высыпал немного чаю на свою ладонь. Скукожившиеся высушенные листочки вперемешку с обломками стеблей. Обычный низкосортный чай. Китайгородцев чай с ладони ссыпал в маленький пластиковый пакетик, поджег спичку, запаял пакетик наглухо и спрятал его в карман брюк.

Чай он пить не стал и ужинать — тоже, чтобы стопроцентно обезопасить себя от неожиданностей.

Часть продуктов снова выбросил.

Кажется, все он сделал правильно.

Китайгородцев направился в свою комнату. В доме было темно и тихо.

Дверь комнаты он закрыл на два оборота замка, как делал это обычно.

Верхний свет не зажигал, включил лампу на прикроватной тумбочке и погасил ее сразу после десяти часов — примерно так все происходило в последние дни.

Он лежал неподвижно и ждал, уже зная, что внезапный сон его не сморит, потому что он был осторожен и все предусмотрел.

Скрежет ключа в замочной скважине раздался так же внезапно, как и накануне. Дверь распахнулась. Михаил неподвижной статуей замер в дверном проеме, не переступая через порог. Китайгородцев притворился спящим. Это продолжалось всего несколько секунд. Потом Михаил закрыл дверь и щелкнул замком. Едва он вынул ключ из замка, Китайгородцев уже был на ногах и бесшумно, но поспешно одевался. Он оделся быстрее, чем это делает поднятый по тревоге солдат. Обувь не надевал. Прилип ухом к двери. Услышал, как далеко, в конце коридора, щелкнул выключатель.

Приоткрыл дверь. В коридоре царила темнота. Шаги. Далеко.

Китайгородцев выскользнул из комнаты и увидел, как в едва освещенном проеме в конце коридора мелькнул мужской силуэт. Китайгородцев пошел следом, ступая босыми ступнями по мягкому полотну ковровой дорожки. Идти было трудно, он не воспользовался палкой, которая могла его выдать стуком. Пока он шел по коридору, Михаил уже пересек зал и поднимался по лестнице. Китайгородцев не вышел из спасительного сумрака и терпеливо ждал, пока шаги Михаила не стихнут где-то на галерее, а потом еще ждал, но ничего не происходило.

Он простоял так долго, время уже было за полночь. Ни звука, ни проблеска света. Он решился подняться на галерею. Шел бесшумно и вслушивался. Под одной из дверей — узкая полоска света. Здесь Китайгородцев замер и долго так стоял. Ничего не услышал. Открыл дверь. Она распахнулась легко.

Здесь был коридор — длинный и тускло освещенный. Пять или шесть дверей по правую руку, слева глухая стена, и в конце коридора — еще одна дверь, до которой Китайгородцев дошел за две минуты. Он эту дверь едва приоткрыл и сразу замер, потому что за этой дверью было светло. И еще он услышал звуки. Едва различимые, где-то далеко, но он их слышал — как будто вилкой по тарелке, очень похоже, и еще вроде бы были голоса.

Китайгородцев решился шире распахнуть дверь. Теперь он видел просторный зал, освещенный огромной люстрой, мягкую мебель темной кожи, массивный стол в центре зала — стол был пуст, и в зале никого, звуки были не здесь, а где-то дальше.

Переступив через порог, Китайгородцев увидел широко распахнутые двери, ведущие в смежный зал, там тоже горел свет, и там точно кто-то был. Китайгородцев смещался мимо огромных кожаных кресел, пространство смежного зала открывалось его взору, и вдруг он как-то сразу увидел накрытый стол, Наталью Андреевну в черном, которая сидела спиной к Китайгородцеву, Михаила — в профиль, и еще там был третий человек. Он сидел лицом к Китайгородцеву, и, когда вдруг поднял голову, Китайгородцев его сразу же узнал. Генерал Лисицын. Седой изможденный старик. Десять лет назад его похоронили, а сейчас он как ни в чем не бывало сидел за столом, нож держал в правой руке, вилку в левой — все как полагается.

Их с Китайгородцевым взгляды встретились. Китайгородцев поспешно отступил. Было слышно, как там, в соседнем зале, случился какой-то шум. Но Китайгородцев уже устремился прочь. Через зал, в слабо освещенный коридор, на галерею и вниз по лестнице, прихрамывая.

Китайгородцева разбудил громкий стук в дверь. Он открыл глаза, еще не осознавая, что происходит. Из окна лился слабый свет. Раннее утро. Стук повторился — требовательный и громкий.

— Кто?! — вскинулся Китайгородцев.

— Толик! Это я, Лапутин! — мужской голос.

Лапутин. Телохранитель из «Барбакана». Неожиданно и непонятно.

Китайгородцев натягивал брюки, прыгая на одной ноге к двери. Распахнул дверь и обомлел.

С Лапутиным были еще двое, тоже из «Барбакана». Черные костюмы, черные галстуки, темные рубашки. У них за спинами маячил растревоженный Михаил.

— Что случилось? — спросил Китайгородцев, уже подозревая страшное.

— Хамза умер. Сегодня ночью.

Они так и топтались в комнате Китайгородцева, пока тот собирался. Заполнили собой все пространство, и казалось, что принесенная ими скорбь залила комнату — не вздохнуть.

Вещи Китайгородцев не забирал.

Опираясь на палку, он вышел из дома, сопровождаемый своими товарищами. Их провожал Михаил: дошел вместе с гостями до самой машины. Лицо было чернее тучи. Он ничего не сказал на прощание, а Китайгородцев ему только сдержанно кивнул.

Сели в машину, поехали. Обогнули лужайку. Китайгородцев успел бросить последний взгляд на мрачный и казавшийся безжизненным дом. Михаил застыл у подножия крыльца черной призрачной фигурой.

Машина свернула на узкую дорожку, петлявшую по лесу, и помчалась на скорости, которая Китайгородцеву казалась чрезмерной.

Сидевший рядом с Китайгородцевым Лапутин, не поворачивая головы, сказал:

— Толик, Хамза жив, с ним все в порядке. Не спрашивай меня ни о чем, я сам не в курсе. Я сделал все, как велел Хамза. Это — эвакуация.

ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ КИТАЙГОРОДЦЕВ

Эвакуация — это слово мне знакомо. Я сам подобное проделывал не раз. Когда охраняемому лицу угрожает опасность, лучшей защитой для него является эвакуация.

Если началась стрельба, клиента в машину — и вывозить из зоны обстрела как можно быстрее.

Если клиент захотел расслабиться и где-нибудь в ночном клубе пьет вино, а в другом углу зала внезапно вспыхнула драка — клиента из клуба выводить без промедления, даже если он сильно не в восторге от нарушения своих планов.

Если опекаемое лицо оказалось в чужом городе, где вдруг началась эпидемия гепатита или, например, землетрясением город встряхнуло и возможны повторные толчки — вывозить немедленно.

Эвакуация — это чтобы клиент уцелел!

Эвакуация — это когда близкая опасность.

Эвакуация — это спасение.

Но я-то тут при чем?

Меня от кого спасают?

Что происходит?

Лапутин не обманул.

Хамза был жив, и с ним действительно все в порядке. Китайгородцев увидел шефа в офисе, в привычной обстановке: Хамза сидел за столом в своем кабинете и разговаривал с кем-то по телефону, когда Китайгородцев вошел.

— Хорошо! — заторопился Хамза, завершая разговор. — Позже! Позже, я сказал!

И поспешно положил трубку на рычаг.

— Здравствуй, Толик! — произнес он, внимательно всматриваясь в лицо Китайгородцева. — Садись!

Китайгородцев опустился на стул, палку поставил рядом.

— Рассказывай! — потребовал Хамза.

Китайгородцев посмотрел вопросительно.

— Про Лисицына, — пояснил Хамза.

— Про Стаса?

— Про генерала.

— Простите, не понял.

— Толик! — развел руками Хамза, и выглядел он озадаченным. — Про генерала! То, что ты мне говорил!

— Когда?

— Сегодня ночью.

— Я? — сильно удивился Китайгородцев.

— Да! Ты мне звонил…

Растерявшийся Китайгородцев покачал головой. Он не понимал, что происходит. И Хамза не понимал. Смотрели друг на друга, не зная, как продолжить этот нелепый разговор.

— Сегодня ночью! — сказал наконец Хамза.

Китайгородцев смотрел вопросительно.

— Ты мне позвонил! — продолжал Хамза.

Китайгородцев потер лоб. Выглядел он озадаченным.

— И сказал!

Китайгородцев даже заинтересовался, кажется.

— Что видел генерала Лисицына! — завершил Хамза свою порубленную на куски фразу.

— Он же умер! — пробормотал растерянно Китайгородцев. — И я вам не звонил, поверьте.

Хамза кивнул на свой сотовый телефон, лежащий на столе:

— Толик, ты звонил мне со своего мобильника, твой номер определился.

Китайгородцев извлек из кармана мобильник.

— И еще — твой голос, — сказал Хамза. — Я разговаривал с тобой. Я не мог ошибиться.

Китайгородцев отыскал в мобильнике информацию о сделанных звонках.

— Взгляните! — предложил он шефу. — Последний по времени звонок я сделал позавчера вечером. Это больше суток назад. Этой ночью я вам не звонил.

Хамза посмотрел за окно. Там было пасмурно и мокро. Осень.

— Ты завтракал? — спросил он неожиданно.

— Нет.

— Подняли, наверное, с постели ни свет ни заря, — сказал понимающе Хамза.

— Да.

— А ты езжай позавтракай, — предложил Хамза. — Лапутин отвезет тебя. Потом я снова тебя жду.

Какая-то пауза намечалась в их разговоре. Хамза брал тайм-аут для одному ему известных целей.

— Хорошо, — кивнул Китайгородцев.

— Оружие? — вопросительно глянул Хамза.

Китайгородцев выразительно приложил ладонь к своей одежде, под которой была спрятана его плечевая кобура.

Хамза требовательно протянул руку. Китайгородцев, еще ничего не понимая, извлек из кобуры пистолет и отдал его шефу. Хамза спрятал пистолет в ящик своего стола, после чего сказал:

— Можешь идти.

Только теперь Китайгородцев осознал, что его разоружили.

Лапутин отвез Китайгородцева в близлежащий ресторан, который был открыт круглосуточно. Посетителей не было — неурочный час. Единственный официант ползал по залу осенней сонной мухой.

— Хамза мне позвонил в четыре утра, — рассказывал Лапутин. — Сильно на взводе. Я сразу понял, что что-то серьезное. Велел взять еще двух человек и ехать за тобой. Для всех, кого мы увидим в том доме, версия такая: он умер.

— Кто? — дрогнул Китайгородцев.

— Хамза.

— А для чего такие жестокие шутки, как думаешь?

— Ну вроде как мы тебя на похороны забираем. Чтобы все выглядело правдоподобно и чтобы никто не чинил нам препятствий. Хамза распорядился эвакуировать тебя любой ценой.

— Он решил, что мне угрожает какая-то опасность?

— Конечно! А разве нет?

Китайгородцев неуверенно пожал плечами.

— Честно говоря, я не понимаю, что происходит, — признался он.

Завтракали неспешно. Лапутин что-то рассказывал, это был обычный легковесный треп, Китайгородцев слушал невнимательно.

Их трапеза уже подходила к концу, когда Лапутину позвонили.

— Да, — сказал он в трубку. — Нормально. Понял. Сейчас приедем.

Отодвинул чашку с недопитым кофе и поднял глаза на Китайгородцева:

— Едем. Хамза нас ждет.

А ведь Лапутина к нему приставили, вдруг понял Китайгородцев. На всякий случай.

Хамза был хмур.

Он пытался выглядеть доброжелательным, но получалось плохо.

— Садись! — предложил он Китайгородцеву и нервным жестом указал на стул.

Смотрел внимательно и с напряжением, как смотрит врач на пациента перед неприятным разговором.

— Я хотел тебя спросить, — произнес Хамза. — Про вчерашний день. Как он прошел?

— Нормально, — осторожно пожал плечами Китайгородцев.

— Расскажи мне, что было. Начиная с самого утра.

— Проснулся, позавтракал. Потом поговорил с Михаилом.

— О чем?

— О погоде.

— Что именно?

— Что дождь прошел. Что уже осень. Скоро будет снег.

— Еще о чем?

— Больше ни о чем. У меня отношения и с ним, и с Натальей Андреевной совсем никакие, если честно.

— Хорошо. Где ты увидел его?

— Михаила?

— Да.

— На крыльце. Он воду разгонял. Ночью дождь прошел, там была такая большая лужа.

— Понятно. Дальше что?

— Я прогулялся вокруг дома.

— Что видел интересного?

— Ничего. Да и недолго я гулял. Сыро. Неприятно. Потом готовил записку с предложениями, что там надо сделать по безопасности. Пообедал. Потом спал.

— Дальше! — ровным голосом потребовал Хамза.

— Когда проснулся, снова занимался запиской. В общем, обычный день.

— А дальше?

— Ничего, — пожал плечами Китайгородцев.

— Вечер, — подсказал Хамза. — Потом ночь. Что было?

Китайгородцев задумался, вспоминая, что еще интересного можно рассказать. Хамза терпеливо ждал.

— Ничего, — повторил Китайгородцев. — Вечером я поужинал и лег спать.

— И никого ты там не видел ночью?

— Нет.

— И мне не звонил?

— Нет.

Хамза протянул Китайгородцеву лист бумаги.

— Взгляни. Это распечатка твоих звонков. Я попросил, и мне передали из сотовой компании. В первом часу ночи, в ноль часов четырнадцать минут с твоего телефона был сделан звонок на мой телефон. Я разговаривал с тобой сегодня ночью, Анатолий. Ты это помнишь?

— Нет, — сказал Китайгородцев, и его сердце сжалось.

— Ты это серьезно?

— Вполне, — произнес Китайгородцев дрогнувшим голосом.

— Помнишь ту историю с Лисицыным?

— Какую?

— Стас Георгиевич пригласил тебя отобедать вместе с семьей. И за обедом заговорил о том…

— Да, я помню.

А о чем заговорил Лисицын? О том, что накануне ночью Китайгородцев видел какого-то старика и сам об этом рассказал. И теперь Хамза туда же. Сговорились они, что ли?

— Я в тот раз решил, что Лисицын блажит, — признался Хамза. — Но сегодня я сам оказался в такой же точно ситуации.

Развел руками.

Я не могу больше доверять тебе, дружок, — так его следовало понимать.

Может, они с Лисицыным действительно зачем-то сговорились? Должно быть какое-то объяснение всему этому кошмару.

Хамза решил, что в дом Лисицыных Китайгородцев больше не вернется. И в Москве он тоже жить не будет — пока. Хамза распорядился снять коттедж на базе отдыха километрах в тридцати от Москвы: не сезон, коттеджи пустуют, только на выходные дни заезжают отдыхающие, чтобы уже вечером в воскресенье уехать, — так что люди там все временные и приезжают ненадолго, вряд ли Китайгородцев им успеет примелькаться.

— Поживешь там, Толик, — сказал Хамза. — Отдохнешь немного.

— Сколько? — спросил Китайгородцев.

— Пока не наберешься сил. Я с тобой Лапутина отправлю.

— Это зачем?

— Мне так спокойнее, — не стал кривить душой Хамза.

Значит, не ошибался Китайгородцев. Действительно, Лапутина к нему приставили с одной-единственной целью: присматривать.

Под холодным осенним небом цвета свежелитого свинца стояли однотипные одноэтажные коттеджи. Здесь росли сосны, под ними совсем уж было сумрачно, несмотря на непоздний еще час. Ни одной живой души. Китайгородцеву здесь сразу не понравилось. Пустынно и безлюдно. Как в немилом его сердцу доме Лисицыных. А уже когда Лапутин принялся извлекать из багажника многочисленные пакеты с продуктами — тут вспомнился Михаил в похожих хлопотах, и у Китайгородцева окончательно испортилось настроение.

А Лапутину тут нравилось. Вместо нервной изматывающей работы — считай что отпуск.

— Сейчас пообедаем, — сказал он. — И пойдем обследовать территорию.

— Это без меня, — запротестовал Китайгородцев.

— Почему?

— Потому!

— Понятно, — сказал Лапутин.

Его отпускное настроение сейчас ничто не могло испортить. После обеда он действительно отправился на прогулку по сосновому лесу. А Китайгородцев переоблачился в спортивный костюм. Держал в руках брюки, в кармане что-то прощупывалось. Запустил в карман руку и извлек на свет прозрачный запаянный пакетик с подозрительной травкой внутри. Как этот пакетик оказался у него, Китайгородцев объяснить не мог. И что в том пакетике, он не знал, хотя подозрения кое-какие у него сразу же возникли. Когда эти подозрения окрепли, поскольку никаких иных версий у него за время размышлений не появилось, он позвонил Хамзе.

— Я думаю, вокруг меня что-то происходит, — сказал он шефу. — Какая-то провокация. Откровенная подстава. Я только что нашел в своих вещах пакетик с травкой.

— Наркотики?

— Похоже, да.

— Откуда?

— Не знаю.

— Думаешь, подбросили?

— Никаких сомнений!

— Кто подбросил?

— Ума не приложу.

— А зачем подбросили?

— Чтобы их у меня найти.

Хамза позвонил Лапутину. Тот вернулся в коттедж так быстро, будто прогуливался где-то неподалеку.

— Уезжаем! Срочно! — объявил он. — Ты в курсе?

— Да, — сказал Китайгородцев.

Свои неразобранные сумки с вещами они оставили в коттедже, чтобы не привлекать внимания и чтобы все выглядело так, будто они просто решили прокатиться на машине по близлежащим окрестностям.

Лапутин погнал машину в направлении шоссе, но на развилке повернул не к шоссе, а в противоположную сторону и километров через пятнадцать, миновав очередную деревушку, свернул с дороги в лес. Здесь была раскисшая грунтовка, ехать дальше не было никакой возможности, и Лапутин остановил машину.

Прождали они меньше часа. На замызганной и местами проржавевшей насквозь «Ниве» примчались двое ребят из «Барбакана». Запечатанный конверт сунули в руки Лапутину со словами:

— От Хамзы!

«Нива», как оказалось, предназначалась Лапутину. Они с Китайгородцевым пересели в эту развалюху. Дальше должны были ехать, сверяясь с текстом, который для них от руки написал Хамза.

На словах Хамза велел Китайгородцеву отдать этим двоим подозрительный пакетик с травкой. Китайгородцев отдал.

— И мобильники — твой и Лапутина, — сказали ему. — Мы их забираем.

Оба мобильника — и Китайгородцева, и Лапутина — они бросили на сиденье той машины, которую им отдал Лапутин. Увезут. Взамен передали мобильный телефон: сам телефон — отдельно, аккумуляторная батарея к нему — отдельно. Посоветовали:

— Не включайте до того момента, пока не потребуется сделать звонок.

После этого они сели в машину Лапутина и умчались.

ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ КИТАЙГОРОДЦЕВ

Значит, все серьезно. Значит, Хамза ожидает каких-то неприятностей — раз наши включенные мобильники сейчас увозят подальше от нас, а нам дали телефон с отсоединенной аккумуляторной батареей. Я слышал от наших технарей, что включенный сотовый телефон, который есть сейчас едва ли не у каждого горожанина, практически постоянно находится на связи с ближайшей базовой станцией; он с небольшими паузами посылает в эфир свой телефонный номер, как бы объявляя: «Я здесь! Я здесь!» — и когда на этот телефонный номер кто-нибудь звонит, вызываемый абонент отыскивается моментально, где бы он ни находился, — сотовая сеть «знает», в какой из ее ячеек в это время находится мобильный телефон с таким номером абонента. Но мало кто слышал о том, что вместе с телефонным номером абонента мобильник периодически сообщает ближайшей базовой станции и свой «персональный» номер, присваиваемый производителем каждой трубке индивидуально и сохраняющийся за этой трубкой всегда. Можно поменять телефонный номер, вставить в свой мобильник другую SIM-карту, но вместе с новым телефонным номером абонента в эфир неизменно будет уходить и номер самой трубки, и, если этот номер уже был «засвечен», по нему местонахождение мобильника те, кому надо, вычислят в два счета, сколько ты SIM-карт ни меняй. На незнании всех этих технических подробностей погорело немало людей, находившихся в розыске. Они даже не предполагали, что носят в своем кармане такой предательский радиомаячок. Выдать местонахождение своего владельца может даже выключенный мобильник. Проблема решается только отсоединением аккумуляторной батареи. В общем, лучший мобильник — это мертвый мобильник.

Они ехали по второстепенным дорогам, избегая выбираться на оживленные шоссе. Встречных машин было мало. Деревни, через которые они проезжали, казались безлюдными — моросящий дождь разогнал всех по домам. Лапутин вел машину, Китайгородцев был при нем за штурмана: сверялся с атласом — его специально для них оставили в салоне «Нивы», — а маршрут прокладывал по тексту, написанному Хамзой.

Очередное село. На пригорке высилась колокольня полуразрушенной церкви.

— За церковью правый поворот, — сказал Китайгородцев.

Скатились с пригорка. Действительно, здесь ответвлялась дорога. Последние дома. Поле, за ним лесок. Свинцовое небо. Мокро. Безлюдно.

Раскисшая дорога привела их в лес. Китайгородцев оценил предусмотрительность Хамзы: если бы они ехали не на «Ниве», вряд ли смогли бы преодолеть это грязное месиво. Несколько километров пути через лес отняли у них около часа времени. Наконец появилась упомянутая Хамзой дорожная развилка и указатель: «Научная станция». Им туда. Повернули по указателю. Еще километр пути, и дорога уперлась в неказистые ворота — за ними несколько приземистых домиков, а дальше неспокойная водная поверхность спрятавшегося в лесу озера. Залаяли собаки. Лапутин и Китайгородцев ждали, но никто к ним из домиков не вышел. И только когда Лапутин прошел к воротам, появился какой-то мужичок. Низкорослый, бородатый, в ватнике. Шел к воротам не один, с собаками. Собаки были злющие, бросались на хлипкие ворота, и Китайгородцев заподозрил, что долго те ворота не выдержат.

— Чего? — коротко и недружелюбно спросил мужичок.

Собаки бесновались.

— Мы от Хамзы, — сказал Лапутин.

Это Хамза в своем письме велел ссылаться на него.

— Цыть! — рявкнул на собак мужичок.

И мгновенно наступила тишина.

— Проходите, — пригласил мужичок и распахнул ворота. — Собак не бойтесь, своих они не тронут.

В доме было тепло. Печь топилась дровами, которые потрескивали в огне. Ощущение дома, где уютно и безопасно.

Иван, так звали мужичка в ватнике, собирал на стол нехитрый обед: отварной картофель, соленые грибы и самогон. Он оказался человеком совсем не любопытным, ни о чем не расспрашивал, зато рассказывал сам: про то, что это озеро карстовое, что у ученых к нему огромный интерес, и научная станция на берегу существует уже лет сто, не меньше, и даже в нынешние безденежные для науки времена она уцелела, но уже не по причине своей научной ценности, а потому, что места здесь глухие и болотистые, ни грибников, ни рыбаков не увидишь, и московские ученые мужи, которые над этой базой начальники, сюда время от времени наведываются отдохнуть и шашлыки пожарить, это у них такая загородная дача за бюджетный счет.

— Чужих здесь не бывает, — сказал Иван. — Да и собаки предупредят, ежели чего. Ушастые они у меня. Слышат хорошо. И злые, знамо дело.

Похоже, у Ивана здесь периодически отсиживались люди разные. Китайгородцев и Лапутин — не первые у него в гостях.

Поздно вечером в пятницу, когда уже было темно, собаки залаяли.

— Кто-то есть, — сказал Иван и посмотрел вопросительно на своих постояльцев.

— Так ты бы сходил посмотрел, — посоветовал Лапутин.

Иван взял фонарь и вышел из дома. Собаки бесновались. Лапутин погасил свет в доме и встал у окна.

Потом собаки разом смолкли.

Возможно, прибыл кто-то из своих.

— Гость, кажется, один, — сказал от окна Лапутин.

Распахнулась входная дверь. Голос Ивана:

— Отчего потемки?

Щелкнул выключатель. И стало видно гостя.

Хамза приехал.

Ужинали втроем: Иван деликатно удалился, сославшись на дела. Хамза рассказывал о том, что на неделе происходило в «Барбакане», ничего интересного, в принципе, и к концу ужина Лапутин по каким-то едва уловимым признакам понял, что Хамза будет разговаривать только с Китайгородцевым. Лапутин сказал, что хочет пройтись по берегу после ужина. Хамза его не удерживал и в компанию к нему напрашиваться тоже не стал. Лапутин ушел. И тогда Хамза заговорил о том, зачем приехал.

— Толик, эксперты изучили твою травку, — сказал он. — Это чай.

— Чай? — удивился Китайгородцев.

— Да. Но не обычный. К нему подмешана травка.

— Наркотик?

— Нет. Хотя травка редкая. В наших краях такая не растет. Имеет интересную особенность: способна усыплять не хуже патентованного снотворного. С давних пор знахари такую используют. Эксперты эту травку четко отделили. Там, в этой смеси, которая была в пакете, есть стебли — это снотворная трава, и есть листья — обычный зеленый чай, как оказалось. Зеленый чай! Ты понимаешь?

— Нет, если честно.

— Толик, ты должен вспомнить, откуда у тебя взялся этот пакетик.

— Я не знаю.

— Может быть, где-то в доме Лисицыных ты его подобрал?

— Не помню.

— Надо вспомнить! — сказал Хамза. — Обязательно надо вспомнить! Толик, я приезжал к тебе туда, в дом Лисицыных. Ты это помнишь?

— Да.

— Мы с тобой пили чай. Чай был зеленый. Зеленый! Понимаешь? Как в том пакетике, который ты потом нашел в своем кармане. И я после чашки чая, по пути в Москву, уснул за рулем и вылетел с дороги.

Хамза сверлил собеседника взглядом. Китайгородцев молчал, будучи не в состоянии так быстро упорядочить разбежавшиеся мысли.

— Я разговаривал с Лисицыным, — сказал Хамза. — Со Стасом. Расспрашивал о том случае, когда ты ему якобы рассказывал про старика, которого ты видел. И ты потом отказался это подтвердить.

— Да, — кивнул Китайгородцев, показывая, что помнит этот эпизод.

— А потом была история, когда ты мне позвонил. И снова ты отрицаешь. Я сопоставил эти два случая: со мной и с Лисицыным. В них много похожего, Толик. И я подумал вот о чем. Может быть, тебя в том доме опаивали чем-то? Какая-то дурман-трава, как в том пакетике?

Хамза разрешил включить мобильный телефон — он теперь не ожидал каких-то неприятностей. Несколько дней назад, когда Китайгородцев позвонил шефу и сообщил о пакетике с подозрительной травкой, Хамза забеспокоился всерьез. Все эти непонятные истории, которые происходили с Китайгородцевым, а к ним еще пакетик неизвестно с чем, — может быть, действительно провокация какая-то. И Хамза спрятал Китайгородцева на карстовом озере — от греха подальше. Теперь, когда стало ясно, что никаких наркотиков не было, тревога улеглась. Но вернуться в Москву Китайгородцеву Хамза не разрешил. Лапутина он забрал с собой, а вот Китайгородцев оставался.

— Поживешь здесь на природе, — сказал Хамза. — Пока там все утихнет.

— А что там не утихло? — насторожился Китайгородцев.

Хамза замялся. Говорить, видно, не хотел, но и таиться теперь было негоже. Изведется Китайгородцев, если не сказать.

— Стас Георгиевич рвет и мечет, хочет увидеть тебя, — признался Хамза. — Я с ним встретился и расспросил про ту историю… ну, когда ты вроде бы видел старика Лисицына… и Стас догадался, что и мне ты что-то говорил. И он взбеленился просто. То уговаривал меня, то угрожал. Требовал привезти тебя для разговора.

— И что ему нужно от меня?

— Подробности. Я так понял — он подозревает, что в его доме кого-то прячут. И мне все больше кажется, что он прав.

Хамза и Лапутин уехали, Иван и Китайгородцев остались. Ивану было легче — с ним его собаки. Китайгородцев был один. Заметив, в каком он состоянии, Иван позвал Китайгородцева к столу, который до сих пор оставался полон и можно было продолжить трапезу.

— Давай-ка самогоночки, — предложил Иван и ласково взял в руку бутылку с мутной жидкостью.

Китайгородцев с мрачным видом наблюдал за тем, как этой жидкостью наполняются стаканы. Иван неаккуратно звякнул стеклом о стекло. Китайгородцев будто очнулся, поднял на него глаза:

— Скажи мне, разве так бывает: человек что-то видел, а потом напрочь забыл?

— Сплошь и рядом! — уверенно произнес Иван.

— Да-а-а? — изумился Китайгородцев.

— Вот эта самогоночка, к примеру, — встряхнул в руке Иван бутылку, — ежели мы с тобой одну накатим, да другую — утром ни за что не вспомнишь, чего тут накануне было.

— Я не про самогон, — поморщился Китайгородцев.

— А это не важно. Ты спросил: может быть такое, чтоб не помнить ничего? Я тебе и отвечаю: может! А каким способом — это уже другая тема.

Китайгородцев проснулся среди ночи. Его мучила жажда. Вышел на веранду, где в ведрах стояла, как он помнил, вода. Здесь было холодно и на удивление светло. Он не сразу сообразил, что это из-за снега: за стеклами падали с неба почти невесомые белые хлопья. Китайгородцев завороженно смотрел на них.

Я здесь по-другому как-то сплю, вдруг подумал он. Совсем не так, как в доме Лисицыных. Не так крепко. Не так беспробудно. Может быть, прав был Хамза, когда говорил про дурман-траву?

Ржавая «Нива», на которой Лапутин и Китайгородцев приехали на карстовое озеро, оставалась здесь. Иван решил воспользоваться этим обстоятельством — предложил Китайгородцеву съездить в райцентр, где у него накопились какие-то дела. Китайгородцеву неудобно было отказать.

В райцентр они поехали вместе. За руль сел Иван, Китайгородцеву с его ногой до сих пор было непросто управляться с педалями.

Первый снег долго не лежит, и тот, что выпал ночью, уже успел растаять, но во всем чувствовалась близкая зима. В выстуженном воздухе предметы обрели четкие очертания, лужи на разбитой дороге прихватило ледком, небо просветлело, отчего осенний сумрак под деревьями сам собой растворился.

Городишко был невелик. Центральную его улицу составляли одно- и двухэтажные дома дореволюционной еще постройки. Некоторые дома вросли в землю настолько, что можно было без труда заглядывать в их окна.

Отделение Сбербанка, в которое приехал Иван, выбивалось из общего ряда: новехонький красный кирпич, зеркальное остекление, парковка выложена фигурной плиткой. Здание Дома культуры, расположившееся рядом, не выдерживало сравнения: штукатурка осыпалась, а листовое железо на крыше проржавело донельзя.

— Я быстро, — сказал Иван.

Вышел из машины и зашагал неспешно, вертя головой по сторонам — как человек из глубинки, редко выбирающийся в город.

Китайгородцев тоже из машины вышел — пройтись. Хромал, опираясь на палку. Две девушки, которые шли навстречу, посмотрели на него с сочувствием. Чтобы не видеть этих взглядов, Китайгородцев отвел глаза, будто заинтересовался тем, что такое на афише написано. Дом культуры оказался местом бойким. Судя по афише, местным жителям практически ежедневно предлагалось посетить какое-нибудь мероприятие. Почти всегда это были либо киносеанс, либо дискотека — они шли через день. В россыпи каждодневных заурядных мероприятий крупным шрифтом и красной краской были выделены настоящие жемчужины культурной жизни города: встреча депутатов местного городского собрания с жителями, праздничный концерт по неизвестно какому поводу, выступление гипнотизера Иосифа Потемкина (город Москва)…

На этом Потемкине Китайгородцев взгляд даже не задержал, а потом и вовсе потерял к афише интерес, пошел было дальше и вдруг остановился.

Гипноз. Дурман. Дурман-трава. Дурман-гипноз.

Он вернулся к афише.

Иосиф Потемкин. Город Москва. Выступление состоится в субботу, двадцать восьмого числа, в двенадцать часов ноль-ноль минут. Сегодня какое число? Двадцать восьмое. Двенадцать тридцать на часах.

Касса была закрыта.

Вход в зрительный зал сторожила пожилая женщина, да и ее Китайгородцев обнаружил только тогда, когда уже вошел в зал. Женщина обернулась. Китайгородцев с готовностью протянул ей пятьдесят рублей.

Людей было много. Китайгородцев не без труда отыскал поблизости свободное место.

Иосиф Потемкин оказался тщедушным дядечкой ростом едва ли с метр семьдесят. Тощ, лысоват, сер и невыразителен почти во всем, но только не лицом. Будь это не живой человек, а скульптура, можно было бы сказать, что лицо лепил талантливый мастер. Оно было рельефным, глаза посажены глубоко, отчего казались совершенно черными, орлиный нос с горбинкой — тут никакой неприметности, при встрече мимо не пройдешь без того, чтобы не взглянуть попристальнее.

На сцене он был один, держался уверенно, фразы произносил решительно, но без жесткости, отчего создавалось впечатление, будто подобное не раз проделывал и ему можно доверять.

— А сейчас все вместе, — говорил Потемкин. — Весь зал. Сейчас каждый из вас, не поднимаясь на сцену, сможет, тем не менее, испытать на себе, что такое гипноз. Это уникальный шанс! Каждый — сможет! Чтобы это испытать, надо только мне довериться. У каждого получится! У каждого! Я обещаю вам, но вы должны сами этого хотеть. Сейчас расслабьтесь и обратитесь в слух. Вы слышите только меня. Я говорю — вы слушаете. Вытяните руки вперед. Выше! Не касайтесь впереди сидящих! Выше! Пальцы разведите. Шире. Шире! Еше шире! Вы чувствуете это напряжение. Необычное напряжение в руках. Напряжение. Руки притягиваются. Это магниты, они притягиваются друг к другу. Напряжение сильное. Руки тянутся. Сильно притягиваются. Смотрите, как они притягиваются!

Китайгородцев во все глаза смотрел на парня в старой лыжной шапочке впереди и слева. Вытянутые вперед руки парня сближались — медленно, но неизбежно. И все, кого Китайгородцев видел вокруг, не могли, похоже, ничего с собой поделать.

— Чувствуете оцепенение! Сильное напряжение в руках! Раз! Два! Три!!! Смотрите на руки! Сближаются! Сами по себе! Ближе! Ближе! Ближе!!! Пальцы вам уже не подчиняются! Они твердые! Твердые!!!

У парня, за которым наблюдал Китайгородцев, пальцы действительно были как карандаши — неестественно прямые и даже на вид одеревеневшие.

— Твердые пальцы сцепляются! Сцепляются! Смотрите! Сцепились! У всех сцепились и сжимаются в замок! Сжимаются! Сильно! Сильно!!! Сжимаются!!! Вы не сможете расцепить руки, пока я не позволю вам! Не сможете! Не сможете!!! Не сможете их расцепить!!!

Парень в лыжной шапочке решил попробовать. Расцепил руки и даже развел их в стороны. Китайгородцев видел, что он проделал это без труда.

— Да он ездит по ушам! — сказал обиженно парень. — Какой, на фиг, тут гипноз?

Шарлатан.

По-видимому, другие зрители ничего не заметили, а может быть, на них гипноз подействовал, но массового возмущения не последовало и даже шума в зале не возникло, и Потемкин продолжил свое выступление. Он вызвал из зала добровольца. Вышла девушка в куртке и джинсах. Потемкин усадил ее в кресло.

— Сейчас мы будем спать, — объявил он. — Надо, чтобы вы сами этого хотели. У вас получится, потому что получается у всех. Закройте глаза. Расслабьтесь. Дыхание ровное. Ро-о-овное. Не думать ни о чем. Слушать только мой голос. Я буду считать, вы будете за-а-асыпа-а-ать. Ды-ха-а-ание… Ро-о-овное… Ра-а-аз… Два-а-а… Три-и-и… При-и-ходит со-о-он… Четы-ы-ыре… Пя-я-ять… Со-о-он… Вы отдыха-а-аете… Вам хорошо-о-о… Отдыха-а-ае-те… Ш — ш-шесть… Се-е-емь… Сон глубо-о-окий… Спа-а-атьхочется си-и-ильно… Спа-а-ать… Вы слышите-е-е мой го-о-олос, и вам хо-о-очется спа-а-ать… Во-о-осемь… Де-е-евять… Де-е-есять… Оди-и-иннадцать… Глубо-о-кий сон… Дв-е-ена-а-адцать… Трина-а-адцать… Четырнадца-а-ать… Пятна-а-адцать…

Девушка глаза не открывала и сидела в кресле расслабленно, как сидел бы действительно спящий человек, но что-то будто удерживало ее по эту сторону границы между явью и сном, что-то было такое, что не позволяло Китайгородцеву поверить окончательно в ее глубокий сон.

Тем временем Потемкин заговорил жестче. Он теперь не растягивал слова, а произносил их категоричным тоном, будто церемонии уже были ни к чему:

— Спать крепко! Крепко! Вы слышите мой голос! Вы подчиняетесь этому голосу! Только этому голосу!

Зал замер. Все ждали, что будет дальше.

— На вашей одежде пятно! Вы запачкали свою одежду! — объявил Потемкин. — Вы видите пятно! Стряхните его! Рукой! Рукой стряхните!

Девушка действительно принялась стряхивать со своей куртки несуществующее пятно.

— Продолжайте! — командовал Потемкин. — Избавьтесь от него!

Девушка очень старалась. В зале послышался смех. Потемкин не требовал тишины, это уже и неважно было, видимо.

— А сейчас мы будем просыпаться, — сказал Потемкин. — Я буду считать до десяти, а вы будете чувствовать, как с каждой следующей цифрой у вас прибавляется сил. На счет «десять» вы откроете глаза.

Девушка была неподвижна. Потемкин начал отсчет. Когда он произнес слово «Десять!», девушка открыла глаза.

— Как вы себя чувствуете? — спросил у нее Потемкин.

— Хорошо.

— Вы что-нибудь помните?

— Нет.

— Подсадная, — сказал парень в лыжной шапочке, который сидел недалеко от Китайгородцева.

Девушку Потемкин не отпустил со сцены. Он предложил ей поучаствовать еще в одном, как он выразился, эксперименте. Девушка не возражала. Потемкин выставил три стула в ряд, попросил свою подопечную лечь на них лицом кверху. Когда она легла, поправил стулья быстрыми движениями многоопытного фокусника.

И снова сказал:

— Сейчас мы будем спать.

Дальше все повторилось. Потемкин вел отсчет, растягивая слова, но после пятнадцати появилось нечто новое.

— Вы не можете шевелиться… Ваше тело одеревенело… О-о-одеревене-е-ело… Вы его не чувствуете-е-е… Ш-ш-шестна-а-адцать… С-с-семна-а-адцать… Тело одеревене-е-ело… Вос-с-семна-а-адцать…

Он досчитал до тридцати, а потом внезапно выдернул из-под девушки средний стул. Его подопечная опиралась головой на один стул, ступнями на другой, и все ее тело без опоры теперь висело в воздухе, словно это не живая податливая плоть была, а какое-нибудь бревно. Чтобы усилить впечатление, Потемкин сел на девушку. Его ноги болтались в воздухе. Так действительно на бревне сидят. Потемкин обвел взглядом зал.

— Трое! Добровольцев! Мужчин! На сцену!

Тотчас бросились, толкаясь, добровольцы. Числом явно поболее трех.

— Трое! — сказал Потемкин властно.

И лишние сразу же отсеялись.

Потемкин уже снова вышагивал по сцене.

— Сейчас она проснется, — сказал он добровольцам. — А вы ее будете страховать. Приблизились! На корточки сели! Руки вытянули! Ап!

Ничего не произошло.

Потемкин желчно рассмеялся.

— А вы думали — прямо сейчас? Сидеть! Рук не убирать!

Он приблизился к неподвижной девушке.

— Сейчас мы будем просыпаться. Вы слышите мой голос. Я посчитаю до десяти, потом хлопну в ладоши, и вы проснетесь. Только по хлопку! До того как я произнесу цифру «десять», ваше тело будет деревянным, но после хлопка вы пробудитесь и снова сможете владеть своим телом, как прежде. Раз! Два! Три!..

До цифры «десять» девушка сохраняла неподвижность, но сразу после этой цифры Потемкин хлопнул в ладоши, и девушка безвольно рухнула в надежные руки добровольцев. Сейчас ее глаза были открыты, она щурилась от яркого на сцене света и улыбалась неуверенной улыбкой.

— Как вы себя чувствуете? — спросил у нее Потемкин.

— Хорошо, — ответила девушка. — А что тут было?

Китайгородцев пробыл в зале до самого конца представления. Даже самому себе не мог сказать, верит он в то, что это действительно гипноз, или нет. Порой ему казалось, что его дурачат — вместе со всем залом, а иногда он был готов принять происходящее за чистую монету, хотя то, что он видел, выглядело удивительно и непонятно.

Выходя из зала, он увидел женщину-билетера, которой при входе отдал пятьдесят рублей. Прошел было мимо, но потом вернулся.

— Я хотел спросить. Вот эта девушка, которая спала на сцене, она кто?

— Люда Гальченко.

— То есть вы ее знаете?

— Ну конечно! Она с моей дочерью в одном классе училась.

— Значит, она не подсадная?

— Что? — не поняла женщина.

— Ну, бывает, что артисты подсаживают в зал своих людей. Вроде бы человек из публики, а на самом деле подыгрывает артисту.

— Нет-нет, она наша, — сказала женщина. — В детском саду нянечкой работает.

— А где мне можно этого Потемкина увидеть? — спросил Китайгородцев.

— А вот! В ту дверь — и по коридору.

В полутемном коридоре пол был покрыт подранным в клочья линолеумом. Китайгородцеву приходилось ступать осторожно, чтобы не споткнуться. Масляная краска на стенах не обновлялась, судя по их виду, последние лет десять или пятнадцать.

Здесь было всего несколько дверей, но за которой из них искать Потемкина, Китайгородцев не знал. Он шел по коридору, пока не услышал голоса. За дверью, обитой дерматином, из-под которого лезли клочья ваты, кто-то был. Китайгородцев вежливо постучал. Рука тонула в мягкой обивке двери. Но там, в комнате, услышали. И сразу звуки стихли. Китайгородцев постучал снова, никто не отозвался. Тогда он решился приоткрыть дверь. Сразу за дверью обнаружился чернявый парень, впечатление было такое, будто он подслушивал.

— Здравствуйте, — сказал Китайгородцев. — Могу я увидеть Иосифа Потемкина?

Парень перекрывал ему обзор, но Китайгородцев заметил за его плечом Потемкина — тот стоял у противоположной стены, и еще тут был один человек, этот в сторону Китайгородцева даже не посмотрел.

— Нельзя увидеть! — ответил чернявый недружелюбно и, как показалось Китайгородцеву, капризно.

Он сделал движение, чтобы закрыть дверь.

— Извините, — пробормотал Китайгородцев.

Уже готов был отступить. Но вдруг Потемкин сделал шаг к нему.

— Что вы хотели, молодой человек?

Тот, второй, который был в комнате, попытался удержать Потемкина, но Потемкин вырвался. Чернявый запоздало захлопнул дверь перед Китайгородцевым. Было слышно, как там, в комнате, случился какой-то шум. Очень похоже на потасовку. Китайгородцев рванул дверь на себя. Чернявый резко обернулся.

— Тебе же сказали! — произнес он все тем же капризным тоном.

Его напарник удерживал Потемкина.

— Пусти! — потребовал Потемкин.

Не тут-то было.

— Вали отсюда! — посоветовал Китайгородцеву чернявый. — Не до тебя!

Он сделал попытку толкнуть Китайгородцева. Этот парень с инвалидной тростью не представлялся ему достойным противником. Но Китайгородцев его руку перехватил. Рефлекторно. Само собой получилось. Чернявый рванулся, чтобы сбить противника с ног.

— Молодой человек! — взмолился Потемкин.

Кажется, он обращался к Китайгородцеву.

Удерживающий Потемкина парень ударил гипнотизера, уже не таясь.

Чернявый махал руками, пытаясь дотянуться до лица Китайгородцева.

Китайгородцев положил его двумя ударами, орудуя инвалидной тростью: первый, подсекающий удар — по ногам, второй, нейтрализующий — по почкам. Чернявый взвыл. Его напарник, оставив Потемкина, бросился на Китайгородцева разъяренным быком — очень похоже было, даже глаза у него, кажется, налились по-бычьи кровью. По этим глазам Китайгородцев и ударил палкой. Со всей силы, наотмашь, так что красные брызги полетели. Противник Китайгородцева опрокинулся навзничь. Не боец.

Прибежала билетерша. Запричитала.

— Только не надо милиции, я вас умоляю! — попросил Потемкин.

ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ КИТАЙГОРОДЦЕВ

Сколько их? Кто такие? Потемкин может знать.

— Есть еще?

— А?

Не соображает. В шоке.

— Кроме этих двоих — кто еще? С ними кто-то был?

— Не знаю.

Он был на сцене. Он мог не знать. Кто мог видеть? Билетерша?

— Кто они? Местные?

— Нет. Я их не знаю. На машине приехали.

— Где машина?!

— Там, у входа.

Машина — это плохо. В машине еще кто-то может быть.

— Здесь другой выход есть?

— Все закрыто.

— А ключи?

— У завклубом.

Через окно. Первый этаж. Невысоко. Артиста надо выводить. Покалечат, когда очухаются.

Окно было закрыто на два шпингалета. Первый открылся без труда, второй был залит краской и не поддавался. Китайгородцев сломал его и распахнул окно.

Сначала выпроводил Потемкина, буквально вытолкал его, потом выбрался сам. Вызванный по мобильнику Иван уже ждал их в ржавой «Ниве». Китайгородцев распахнул перед Потемкиным дверцу машины:

— Прошу!

По городу они проехали без проблем, но на загородном шоссе их нагнала черная «Ауди» с тонированными стеклами. Китайгородцев заподозрил неладное, когда эта машина стремительно приблизилась и повисла у них на хвосте, а в следующее мгновение Потемкин тоже увидел «Ауди» и всполошился:

— Это они!

— Машина вам знакома? — уточнил Китайгородцев.

— Да!

Китайгородцев пожалел о том, что не он сейчас за рулем.

— Не давай им обгонять! — приказал он Ивану. — И быстрее!

Не то чтобы он надеялся на «Ниве» от «Ауди» оторваться, но на большой скорости водитель «Ауди» будет осторожничать и уверенности в нем поубавится.

— Кто они? — спросил у Потемкина Китайгородцев.

— Подонки! — скривил губы тот.

— Криминал? Бандиты?

— Да.

— Оружие у них какое?

— Ножи я видел.

— А огнестрельное? Может, пистолеты?

— Насчет этого — не в курсе.

— Будем уходить! — принял решение Китайгородцев. — Сейчас поля начнутся, ищи грунтовку и сворачивай, — велел он Ивану. — И по грязище, по грязи — чтобы они сели!

Километра через полтора они съехали на раскисшую дорогу без покрытия. Здесь были заполненные грязью колеи, и сунувшаяся следом в горячке погони «Ауди» почти сразу завязла, даже сотни метров не преодолев.

Было видно, как из «Ауди» выскочили трое.

— Быстрее! — торопил Китайгородцев. — Гони! Гони!

«Нива» глиссером неслась по грязи, отбрасывая комья далеко назад.

Поднялись на взгорок. Впереди внизу была деревня.

— Туда! — показал рукой Китайгородцев.

Там должен быть асфальт. Там они уже не посадят машину на брюхо.

— Кто они такие? — спросил Китайгородцев.

— Жалкие, ничтожные люди! — ответил Потемкин.

Китайгородцев засмеялся, не сумев сдержаться.

— Что тут смешного? — сердито спросил Потемкин.

— Извините. Просто я вспомнил «Золотого теленка».

— Какого теленка? — нахмурился собеседник.

— Книга «Золотой теленок». Ильф и Петров.

— Не читал, — поджал губы Потемкин.

Они сидели в салоне «Нивы» у маленького, похожего на сарай здания железнодорожной станции, и до прихода электрички на Москву оставалось четверть часа.

— Вы там живете? — спросил Потемкин. — В том городе, где я давал сеанс?

— Нет. Я на отдыхе, — ответил Китайгородцев и выразительно продемонстрировал инвалидную трость. — Восстанавливаюсь.

— А сами, в таком случае, откуда?

— Я москвич.

— Где работаете?

— Я телохранитель.

— О! — заинтересовался Потемкин. — Настоящий?

— А что, бывают не настоящие?

— Я как-то никогда об этом не задумывался. Так у вас не перелом?

— Простите, не понял.

— Нога, — сказал Потемкин. — Я думал, это перелом у вас. А на самом деле это как-то связано с работой?

— Да, с работой.

— То-то я вижу, вы так ловко их! Прямо как в кино.

— В кино выглядит красивше, — усмехнулся Китайгородцев.

— Вы правы. А здесь был только страх, — признался Потемкин. — Я испугался.

— Можно я задам вам несколько вопросов?

— О чем?

— Я был на вашем сеансе…

— А, это.

— Скажите, гипноз — он действительно существует?

— Ну вы же видели.

— Видел, — согласился Китайгородцев. — Но я не знаю, как к этому относиться.

Потемкин подозрительно посмотрел на собеседника.

— Может, это фокус такой, — пробормотал Китайгородцев, не сумев с ходу подобрать нейтральной щадящей формулировки.

— Значит, моя лекция вас не убедила?

— Я пропустил начало, — признался Китайгородцев. — Опоздал на полчаса.

— Я рассказывал в своей лекции о том, что гипноз как явление изучали великие ученые: Зигмунд Фрейд, Владимир Бехтерев, Иван Павлов. Вам эти фамилии о чем-нибудь говорят?

Отомстил за Ильфа и Петрова.

— Допустим, — сказал Китайгородцев.

— Как вы понимаете, такие люди не стали бы тратить время на фокусы, как вы изволили выразиться. Гении не размениваются по пустякам.

— Значит, вот эта девушка на сцене — она действительно спала?

— Это не сон! — отмахнулся Потемкин с видом человека, раздраженного необходимостью растолковывать непосвященному собеседнику столь очевидные для рассказчика вещи. — Гипноз — это особое состояние. Не сон, но и не бодрствование. Это другое.

— Она очнулась и спросила, что с нею происходило. Она действительно не помнила?

— Конечно! — уверенно сказал Потемкин.

— И все, что происходило вокруг нее, — оно как бы не существовало?

— Да.

— Весь этот зал… Там было человек двести…

— Во время гипноза они для нее не существовали. Она не слышала их. И не видела.

— Но вас она слышала, — напомнил Китайгородцев.

— Меня — да. Гипнотический раппорт — так это называется. Гипнотизируемый практически полностью отключается от воздействий внешнего мира, но с тем человеком, который погрузил его в гипноз, у него сохраняется связь. Он его слышит, и он ему подчиняется. У академика Павлова есть даже теория на этот счет: у загипнотизированного спит весь мозг, почти весь, за исключением маленького участка, который не заторможен, а напротив, чутко реагирует на голос гипнотизера. Гипнотизер как бы удерживает человека на веревочке, не позволяет ему провалиться в полное беспамятство.

Беспамятство — на это слово Китайгородцев среагировал. Потому что в последнее время ему приходилось думать об этом не раз.

— Скажите, а можно человека заставить что-то забыть? — спросил он. — Вот человек что-то знал… Что-то видел… а после гипноза все напрочь забыл…

— Амнезия, — кивнул Потемкин. — В принципе, возможно.

Он произнес это легко и непринужденно, но сразу же заметил, что его ответ Китайгородцева не впечатлил, и тогда с вызовом поинтересовался:

— Или вам не очень верится?

Кажется, он был готов обидеться, но Китайгородцев не стал юлить:

— Я сидел там, в зале. А вы говорили… Ну, руки сцепить… Сильное напряжение… Никто не сможет расцепить, пока вы не прикажете…

— Ну! — с прежним вызовом бросил Потемкин.

— И парень, что сидел передо мной, руки легко расцепил, без всякого приказа.

Потемкин усмехнулся:

— Даже у гипнотизеров экстра-класса при самом благоприятном стечении обстоятельств, когда вроде бы все получается, гипнозу поддаются девять человек из десяти. Есть люди, которые в большей степени подвержены гипнозу, есть те, кто в меньшей. Понимаете? Из десятка найдется один, кто не поддастся.

Последние слова он произнес уже с нескрываемым раздражением. То ли на этих неподдающихся сердился, то ли на Китайгородцева за его неверие.

— Я не всесилен! — сказал он обиженно. — И амнезия эта, про которую вы спрашиваете… Я, например, такого не умею. Ну что же, не каждому дано!

Расстроился, было заметно.

Китайгородцев провожал Потемкина до электропоезда.

— У меня есть предложение для вас, — сказал Потемкин. — Хотите поработать на меня? Я много гастролирую, разные города, гостиницы, жизнь кочевая, беспокойная, мне нужен надежный сопровождающий. Я хорошо плачу. Вы сколько, кстати, получаете?

— Я вряд ли смогу быть вам полезен, — дипломатично ответил Китайгородцев, пропустив мимо ушей вопрос о зарплате.

— Но сегодня вы смогли быть мне полезным, — с серьезным видом парировал Потемкин.

— У вас с ними проблемы?

— С кем? — изобразил непонимание Потемкин.

— С этими людьми, которых я сегодня видел.

— Ублюдки! — не сдержался Потемкин.

— Кто они? Просто бандиты? Или это ваша крыша?

Потемкин нервно дернул плечом.

Скорее всего — крыша.

— Я вряд ли смогу быть полезен, — повторил Китайгородцев.

Подошел электропоезд.

— Тысяча долларов вас устроит? — занервничал Потемкин. — Ежемесячно.

— Я зарабатываю больше, — признался Китайгородцев.

— Плюс накладные расходы. Проживание, питание — бесплатно.

— Электричка уйдет, — напомнил Китайгородцев.

Это и был его ответ. Потемкин понял. Он вошел в тамбур вагона, но прежде успел ткнуть в руки собеседнику свою визитку.

— Подумайте! — сказал он. — Вы мне подходите!

Двери закрылись. Состав тронулся.

Китайгородцев заглянул в визитку.

Потемкин Иосиф Ильич.

Мастер гипноза.

Магистр.

Академик Международной академии психоанализа.

Вице-президент Фонда парапсихологических исследований.

Порой визитка может многое рассказать о своем владельце. Китайгородцев выбросил бы ее без сожаления, но не увидел поблизости ни одной урны.

Про эту визитку Китайгородцев вспомнил очень скоро — через несколько дней. За ним приехал Лапутин и увез в Москву. Хамза уже ждал Китайгородцева. Шеф не выглядел настороженным и напряженным, как все последнее время. Возможно, связанные с Китайгородцевым проблемы разрешились — так самому Китайгородцеву представлялось.

— Не надоело в глухомани? — спросил Хамза.

— Скучно там, — признался Китайгородцев.

— Покажешься врачам, — кивнул Хамза на раненую ногу собеседника. — И можешь жить вольной жизнью. Без ограничений, так сказать.

Он был доброжелателен и весел. И о работе даже не вспоминал. О тех же Лисицыных ни словом не обмолвился. Как будто с Китайгородцевым нельзя было обсуждать никакие рабочие вопросы. Дело было не в том, что Китайгородцев ранен. Даже сразу после курса лечения Хамза нашел чем заняться Китайгородцеву. Отправил его к Лисицыным присматривать за домом. А вот после Лисицыных он с Китайгородцевым о работе уже не говорит, а говорит он только об отдыхе.

— А чем я дальше буду заниматься? — не выдержал Китайгородцев.

— Силы восстанавливать! — бодро ответил Хамза.

И только сейчас Китайгородцев распознал неискренность веселой доброжелательности шефа.

— Я вернусь к Лисицыным? — прямо спросил Китайгородцев.

— Нет!

— Другое мне дело какое-то найдете?

— Ты, Толик, отдыхай! Ты мне здоровый нужен.

Значит, Китайгородцев не ошибся.

— Что происходит? — спросил он.

— Ты о чем?

— Со мной какие-то проблемы?..

— Ну какие такие проблемы… — сказал с неискренней беспечностью Хамза. — Ты полностью восстановись — тогда будет разговор!

— О чем?

— О работе.

— Я хочу сейчас о работе говорить!

— Какой может быть разговор? Ты до сих пор с палочкой ходишь.

— Дело не в этой клюке! Я ведь не маленький, я понимаю! Две недели назад вам эта палка не мешала! Что происходит?

— Толик, давай поговорим, когда ты снова будешь на ногах.

— Что происходит? — повторил Китайгородцев.

Его упорство, видимо, подсказало Хамзе, что разговора все равно не избежать.

— Я не хотел говорить с тобой об этом, — признался Хамза. — До тех пор, пока ты полностью не восстановишься. Дело не в твоей ноге, конечно. Это ранение меня сейчас занимает меньше, чем… — Он запнулся. — Чем все другое, — туманно сформулировал после паузы.

Китайгородцев ждал.

— Вот так! — сказал Хамза.

Почему-то получилось сердито.

И снова Китайгородцев промолчал.

— Толик! — произнес Хамза, старательно избегая встречаться взглядом с глазами собеседника. — С тобой какие-то непонятные истории! То ты кого-то видел, то не видел. Объяснения этому никакого нет, а выглядит все ой как странно! И после этого ты хочешь, чтобы я тебе дал в руки пистолет и на объект поставил?

По нему было видно: ни за какие коврижки.

— И что же теперь? — мрачно поинтересовался Китайгородцев.

— Ты сейчас отдыхай, силы восстанавливай…

— А потом-то что? — проявил настойчивость Китайгородцев.

— А потом обследование будешь проходить, — озвучил Хамза то, о чем ему совсем не хотелось говорить.

Китайгородцев выразительно постучал себя пальцем по лбу.

— Ты же понимаешь, Толик, у тебя сейчас не с ногой главные проблемы, — пробормотал Хамза.

С головой у Китайгородцева проблемы.

Не видать ему работы в ближайшее время.

И в последующее время, возможно, тоже.

В отсутствие Китайгородцева на вещах и на мебели в его квартире осела пыль. Китайгородцев провел пальцем по столешнице — остался след.

В прежние времена, еще до ранения, у него случались выходные дни. И в отпуск ему доводилось уходить. Но он всегда знал, что по окончании отдыха его снова ждет работа. А сейчас у него было такое чувство, будто его нынешний «отпуск» не закончится никогда. Непривычно. Он был растерян. Впереди много дней, и он не знал, чем их займет. Потом он подумал о том, что за эти дни полного бездействия изведет себя. Он ни о чем другом не сможет думать кроме того, что с ним, возможно, не все в порядке. И с каждым днем будет все труднее держать себя в руках.

Хамза его к работе не допустит.

На ближайшее время Китайгородцев должен сам себе найти работу.

Он уже почти не сомневался.

Он позвонил Потемкину.

Потемкин был в Москве и собирался вскоре выехать в Рязанскую область с «сеансами гипноза», как он выразился.

Звонку Китайгородцева он обрадовался. По-видимому, не очень рассчитывал на это после их с Китайгородцевым беседы на безлюдной подмосковной платформе.

— Но у меня есть несколько условий, — сказал Китайгородцев. — Без этого я на вас работать не смогу.

— Условия — какие? — спросил Потемкин.

— Первое: вы рассказываете мне все о своих недругах, в подробностях.

— К чему вам это? — не проявил энтузиазма Потемкин.

— Я должен знать обстановку вокруг вас. Знать, откуда ждать неприятностей. Второе: мои рекомендации вы выполняете беспрекословно.

— Что еще? — спросил Потемкин.

— Ничего. Только это.

То ли Потемкина подкупила краткость списка, то ли ему деваться было некуда, но он, не раздумывая долго, сказал:

— Хорошо, я согласен.

До недавних пор организационно-охранное обеспечение гастрольной деятельности мастера гипноза, магистра, академика Международной академии психоанализа и вице-президента Фонда парапсихологических исследований Иосифа Потемкина предоставляли три молодых разгильдяя, один из которых, несмотря на молодость, успел отсидеть четыре года за грабеж (и его условно-досрочное освобождение, по мнению Потемкина, само по себе могло бы стать поводом для нового уголовного дела), а двое его товарищей не были судимы, но это, как сказал Потемкин, — «пока».

Самым обидным в этой истории для магистра и академика было то, что троицу шалопаев он сам и пригрел, сойдясь с ними совершенно случайно в одной из неказистых гостиниц отнюдь не самого ближнего Подмосковья. Гастролируя по маленьким российским городкам, Потемкин время от времени сталкивался с такими неприятными сторонами жизни, с которыми ему сталкиваться было непривычно и даже страшно, и он со временем дозрел до мысли о том, что в одиночку справляться с трудностями ему слишком тяжело. Однажды где-то за Уралом к нему в гостиничный номер ввалилась ватага крепких, как дубки, ребят, которые назвались местными братками, сообщили Потемкину, что все артисты, которые приезжают в этот город, находятся под их, братков, защитой, и все без исключения за эту защиту платят. Потемкин долго торговался с ними, первоначально названную цену сбил, но заплатить заплатил, и только позже узнал, что за последние несколько лет он был единственным гастролером, который заехал в эту глухомань. В другой раз и в другом городе во время сеанса гипноза молодежная компания («Все они были сильно пьяны», — не преминул сообщить Потемкин) заподозрила, что им морочат головы и все происходящее — это не гипноз, а банальное надувательство, из-за чего случился скандал. Вывести бузотеров из зала было некому, сеанс сорвали. И практически всегда перед Потемкиным во весь рост стояла проблема личной безопасности. Работал он, как правило, за наличные, получая деньги за проданные билеты из рук в руки, и эти деньги ему еще надо было довезти до Москвы в целости и сохранности.

Троим молодым людям, оказавшимся на его пути, Потемкин предложил работать на него. «Будете моими помощниками», — сказал он им в день встречи. Они поинтересовались финансовыми перспективами сотрудничества. Потемкин перспективы обрисовал, хотя из осторожности сообщил только о зарплатах своих будущих помощников и благоразумно умолчал о суммах, которыми в ходе гастролей оперирует он сам. Все трое согласились. Потемкин в тот раз решил, что их вдохновили назначенные им зарплаты, и только позже заподозрил, что молодые люди были на мели и пребывали в процессе поиска той области деятельности, которая могла бы обеспечить им относительно безбедное существование. В это время на их пути оказался гипнотизер Потемкин. Ничего другого подходящего не просматривалось. Они решили попробовать.

Поначалу дела пошли отлично. У новоявленных помощников мастера гипноза обнаружились таланты, о которых он и не подозревал. Сам Потемкин предпочитал работать по маленьким городам, а большие обходил стороной — не под силу ему была организационная часть, а еще в больших городах слишком много надзирающих инстанций, что создавало проблемы для Потемкина, который не обременял себя формальностями, билеты на свои сеансы порой печатал на копировальном аппарате, и каждый облагодетельствованный его присутствием город покидал с пачками денег в дорожном чемоданчике, и с этих денег государству в виде налогов не перепадало ни копейки. Помощники магистра внесли в его деятельность большие изменения. Крупных городов они не чурались и ни перед какими проверяющими не пасовали, со всеми у них получалось договариваться, и Потемкин теперь гастролировал по областным центрам, среди которых были даже города-миллионники. На главные концертные площадки этих городов Потемкин все же не претендовал, ему чаще доставались заведения культуры на городских окраинах, но даже там в залы набивалось порой человек по пятьсот и даже больше, и сборы от сеансов существенно выросли.

Неладное Потемкин заподозрил очень скоро. Его помощникам не стоило больших трудов оценить размеры поступлений от гастролей, а поскольку многие организационные вопросы им приходилось решать лично, денежные потоки они со временем переключили на себя — сначала частично, а вскоре полностью, и Потемкин однажды обнаружил, что не эти ребята у него на зарплате, а он у них, что сильно его расстроило. Он попытался поставить их на место. Ему указали место его собственное. Он обиделся и объявил, что увольняет их. Они рассмеялись ему в лицо и сказали, что вложили много денег в организацию его гастролей, он теперь их должник и деньги надо отрабатывать. Еще ему угрожали. Вывезли однажды в лес, где показали заранее вырытую могилу. После этого Потемкин решил от них скрыться. Он порвал с ними всякие контакты и снова, как и раньше, поехал по маленьким городкам. В маленьких городках и гонорары были маленькие, но зато Потемкин на время избавился от больших проблем.

Его нашли. Месяц назад он гастролировал в Тульской области и во время сеанса вдруг обнаружил среди сидящих в зале своих недавних «помощников». Был трудный разговор. Потемкину даже пришлось пообещать, что он вернется. Но при первой же возможности он скрылся. Повторно его вычислили совсем недавно — Китайгородцев был тому свидетелем.

— Скажите, а за ними кто-нибудь стоит? — спросил Китайгородцев. — Никогда у вас не возникало подозрения, что они не сами по себе, а от кого-то?

— Мне кажется — сами по себе.

— То есть прикрытия у них нет?

— Нет, — сказал Потемкин.

— Тогда вряд ли с ними будут серьезные проблемы, — оценил Китайгородцев.

Мелкая шушера. Вольные стрелки.

Городок был настолько мал, что из всех проходящих через его железнодорожную станцию пассажирских поездов лишь два делали здесь остановку: один — ранним утром, другой — днем.

Китайгородцев и Потемкин приехали дневным поездом. Сеанс массового гипноза должен был начаться в восемнадцать часов в единственном на весь городок Доме культуры. Гостиница в городе тоже была одна-единственная, от вокзала добираться до нее пришлось пешком, поскольку, когда Китайгородцев и Потемкин вышли на крохотный пятачок привокзальной площади, там не обнаружилось ни одной машины — все свободные такси разобрали более расторопные пассажиры прибывшего поезда.

Гостиница пустовала. Для гипнотизера из Москвы был забронирован номер «люкс». От обычного номера, который достался Китайгородцеву, «люкс» отличался наличием телевизора, и еще там был набор хрустальных рюмок.

Потемкин хотел отдохнуть после дороги и ушел в свой номер. Он пробыл там до шестнадцати часов, потом в сопровождении Китайгородцева посетил ресторан, но там он только выпил чашку кофе, затем они отправились в Дом культуры — снова пешком.

У Дома культуры они увидели афишу. Слова «ГИПНОТИЗЕР», «МАГИСТР», «ПОТЕМКИН» и «МОСКВА» были написаны крупными буквами и виднелись издалека. Потемкин досконально изучил афишу и остался доволен.

Клубом заведовала крупнотелая женщина с громким голосом. Похоже, она была одной из тех красавиц, что способы остановить на скаку коня. В своем крохотном кабинетике с искалеченной многолетней службой мебелью она приняла московского гастролера и расспрашивала его о превратностях дороги и столичной погоде до тех пор, пока Потемкин не сказал ей, кивнув в направлении Китайгородцева, что этот человек — с ним, что подразумевало его неопасную вовлеченность в процесс, и тогда заведующая извлекла из ящика стола пачку денежных купюр.

— Вот, — сказала она. — Билетов продано сто пятьдесят семь. Это много. Больше не было даже на «Титанике».

Деньги тем не менее она не отдала, а снова спрятала их в стол — Потемкину их еще предстояло заработать.

В восемнадцать ноль пять Потемкин отправился на сцену, Китайгородцев проводил его до кулис, после чего спустился в зал, чтобы одновременно видеть и сцену, и зрителей. Публика была разношерстная. Попадались и пьяные, Китайгородцев таких определял безошибочно.

Свой сеанс Потемкин предварял недлинной лекцией. Он рассказывал о гипнозе как о явлении, известном еще жрецам Древнего Египта и Индии. Дошел и до Павлова с Фрейдом. Китайгородцев полностью эту лекцию слышал впервые, она показалась ему занятной и совсе. i не была похожа на развесистую клюкву, которой порой потчуют неискушенную публику.

Затем начался непосредственно сеанс. В целом все совпадало с тем, что Китайгородцев уже видел. Снова какая-то девушка, заснув, пыталась избавиться от несуществующего пятна на своей одежде. Потом эта же девушка лежала на стульях, и когда средний стул из-под нее выдернули, она даже не прогнулась, словно была вытесана из прочной породы дерева.

В конце своего выступления Потемкин с достоинством поклонился публике. За автографами к нему никто не устремился, и цветы на сцену не бросали. Публика со смешками-матерками двинулась к выходу. Китайгородцев поднялся на сцену и проводил Потемкина в кабинет директора Дома культуры. Здесь Потемкин получил наконец свои деньги, после чего пили коньяк (Китайгородцев благоразумно отказался) и вели светскую беседу. Директор приглашала приезжать еще. Потемкин сказал на это, что где-нибудь через полгодика — с удовольствием.

В гостиницу возвращались пешком. Потемкин шел победной поступью человека, который сегодня этот город завоевал. На их пути был ресторан. Зашли поужинать. Посетителей было немного, но в углу зада пировала молодая дерзко-шумная компания. Китайгородцев сел так, чтобы держать их в поле зрения.

— Как вам здесь? — внезапно спросил Потемкин.

— Мне не нравится.

— Правда? — неподдельно удивился Потемкин.

— Для телохранителя рестораны, особенно провинциальные — сплошная головная боль.

Китайгородцев посмотрел на Потемкина и вдруг понял, что тот спрашивал совсем не про ресторан, а про сегодняшний сеанс гипноза. Комплиментов ждал. Хотя бы в закамуфлированной форме. Оплошал Китайгородцев. Он еще не додумался до того, как ему сгладить неловкость, а Потемкин вдруг сказал:

— Интересно. И что же тут бывает настораживающего?

Он был настолько благожелателен, что можно было бы поверить в искренность его интереса к работе Китайгородцева. Достойно вышел из этой ситуации.

— Рестораны притягивают специфическую публику, — сказал Китайгородцев. — И эта публика к тому же пьет водку. Риски сразу возрастают. На столах всегда присутствует стекло, есть вилки и ножи. Все это пускают в ход в случае конфликта. Кухня, как правило, подозрительная. Готовят неизвестно из чего, водку подают паленую… Поддельную то есть…

— Я понимаю.

— Пожарная безопасность на нуле; как правило, от проверяющих банально откупаются, поэтому порядка нет. Вот здесь хотя бы, — сказал Китайгородцев. — Здание старое, проводка давным-давно сгнила, голову даю на отсечение. На окнах решетки — если полыхнет у входной двери, через окна не спасешься. И даже вон те огнетушители, — указал кивком головы, — ничем не смогут помочь, потому как просрочены.

— Так уж и просрочены, — не поверил Потемкин. — Вы очень сгущаете, это профессиональное, я понимаю.

У него было хорошее настроение в этот день, и он мог позволить себе быть несерьезным. Поднялся из-за стола, дошел до огнетушителей и изучил прикрепленные к ним выцветшие бирки. Вернулся он несколько озадаченным. Спросил:

— Вы знали? Или догадывались?

— Я посмотрел, — сказал Китайгородцев. — Пока вы ходили в туалет.

ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ КИТАЙГОРОДЦЕВ

Телохранитель — он не только для того существует, чтобы в случае опасности прикрыть собой клиента. Потому что враг с пистолетом или ножом в руке — это еще не все опасности, которые встречаются в нашей жизни. И телохранитель обязан все предусмотреть.

Клиент пользуется автомобилем — проследить, чтобы он был исправен и не пропущен ли очередной обязательный визит в автосервис.

Клиент поселяется в гостиницу — проверить, крепкая ли в его номере дверь, исправны ли замки, всели светильники горят и что за публика будет в эти дни жить по соседству.

В доме у клиента есть маленькие дети — распорядиться, чтобы на все электрические розетки были поставлены заглушки, острые углы столов закрыты защитными накладками, а на открывающиеся окна поставлены ограничители.

Телохранитель — это тот, кто хранит. Кто бережет. Какие бы ни были опасности.

Над городом повисла круглолицая Луна. Воздух был студеный, и город будто вымер — на улицах ни одной живой души.

— Как хорошо! — пробормотал Потемкин.

Его глаза утонули в бездонных черных глазницах-колодцах. Не разглядеть.

— Можно вас спросить? — негромко произнес Китайгородцев.

— Да, — ответил его спутник, не оборачиваясь.

— Сегодня на вашем сеансе… Я ведь был в зале, вместе со всеми… И когда вы гипнотизировали зал…

— На вас гипноз не подействовал, — сказал догадливый Потемкин.

— Вы только не подумайте, что я не верю вам! — поспешно попросил Китайгородцев. — Наоборот, я сейчас склонен даже больше верить, чем раньше.

— Вот как? И что же такое произошло, что в вас случилась перемена?

— Я был с вами все время, практически постоянно вас видел, и вы ни с кем не общались.

— А с кем я должен был общаться?

Китайгородцев замялся, не зная, как сформулировать свои недавние подозрения.

— Те люди, которых вы гипнотизировали на сцене, — сказал он после паузы. — Теперь я знаю, что они не имеют к вам никакого отношения.

— Вы думали, что они подсадные?

— Да.

— Для вас, я вижу, это болезненная тема: существует ли гипноз, — скупо улыбнулся Потемкин. — Существует! Поверьте мне! А то, что на сеансе он на вас не действует, — так этому есть объяснение. Вы сами не хотите этого! Все! Других причин нет. С человеком, который настроен на активное сопротивление гипнозу, совладать очень тяжело. А иногда и вовсе невозможно.

— Я ведь не сопротивляюсь, — пожал плечами Китайгородцев.

— Неправда. Просто вы не отдаете себе отчета. Есть несколько причин, из-за которых люди противятся гипнозу: либо они боятся, что под гипнозом раскроют какие-то свои тайны, либо хотят доказать, что смогут взять верх над гипнотизером, победить его, либо они так сильно хотят сохранять контроль над ситуацией, что отказываются подчиниться любому воздействию на свою психику… Последняя причина, кстати, — это ваш случай. Вы все время в напряжении. Вы отслеживаете обстановку. Вы анализируете. Вы в ожидании каких-то неприятностей. Вы на работе. Не позволяете себе расслабиться. И при вашей гиперответственности вам не до гипноза, можно так сказать.

— Значит, меня можно загипнотизировать? И я буду спать, как та девушка на сцене?

— Я думаю, что да.

— И я точно так же буду стряхивать с одежды выдуманное вами пятно?

— Да, но это дешевый трюк, рассчитанный на публику, — небрежно сказал Потемкин. — Ввести в транс человека, который поддался внушению гипнотизера, — это только часть процесса. Важнее то, что ты потом проделываешь с этим человеком. Вот ваша нога, к примеру…

Потемкин остановился и посмотрел на раненую ногу Китайгородцева.

— Я сейчас подумал: почему вы до сих пор хромаете?

— Больно, — пожал плечами Китайгородцев.

— Не уверен, — задумчиво произнес Потемкин. — То есть боль наверняка присутствует, согласен. Но не добавляется ли к ней боль, которую вы ждете? Когда-то, в первые дни после ранения, боль была сильной. Вам это запомнилось. И теперь, каждый раз ступая на эту ногу, вы подсознательно ожидаете сильной боли, как в самые первые дни. И хромаете сильнее, чем могли бы. А?

Он вопросительно посмотрел на собеседника. Ответа не было.

— Мне стало интересно самому, — признался Потемкин. — Может, попробуем?

Он явно загорелся этой идеей.

— Вы хотите меня загипнотизировать? — пробормотал Китайгородцев.

— Тут главное, чтобы вы сами захотели.

В гостиничном номере было тепло. Потемкин погасил свет, оставив включенным только тусклый ночничок в углу. Он усадил Китайгородцева на стул, сам сел напротив.

— Что вы чувствуете? — спросил Потемкин. — Опишите свои ощущения.

— Тепло.

— Не жарко?

— Нет. Тепло, хорошо. И еще я очень сильно устал.

— Но сейчас вы сидите на стуле, и вам приятно осознавать, что день закончился.

— Да.

— Вам приходилось прежде присутствовать на сеансах гипноза?

— До встречи с вами — нет.

— То, что вы видели на моих сеансах, — это всего лишь эстрадное представление, и только. Оно очень сильно отличается от того, что у нас с вами будет сегодня. У нас с вами цель не позабавить публику, ведь здесь никого нет. У нас интерес научный, можно так сказать.

Китайгородцев не отдавал себе отчета в том, как постепенно растворяется напряжение, которое он испытывал совсем недавно. Было тепло и хорошо, в полумраке завораживающе поблескивали хрустальные рюмки на столе, благожелательный и равномерно льющийся голос гипнотизера обволакивал его.

— Я хочу сказать, — продолжал Потемкин, — что вы не будете спать. Гипноз — это не сон. Вы будете сознавать то, что с вами происходит, будете сохранять контакт со мной. Как вы считаете, у вас хорошее воображение?

— Я думаю, что да.

— Это легко проверить. Например, представьте, что у вас в руках лимон. Такой же-е-елтый, туго-о-ой… А теперь представьте, что его разрезали пополам, его выжимают, лимонный сок тече-е-ет… Ки-и-ислый… Вообразите вкус лимонного сока, этот сок у вас во рту…

Китайгородцев сделал непроизвольное глотательное движение.

— Очень хорошо, — оценил Потемкин степень внушаемости своего подопечного. — Теперь закройте глаза… Закройте… Держите их закрытыми… Слушайте мой голос… Думайте о сне… Вы устали, день был долгий, но теперь вам хорошо, сон — это хорошо, думайте о сне, и сон придет… Вам тепло… Вам нужен сон… Дыхание ровное… Ровное… Глубокое дыхание… Вы дышите глубоко и погружаетесь в сон…

Китайгородцев слышал каждое слово, но все остальные звуки уже проходили мимо его сознания. Голос гипнотизера был монотонным, слова текли так же неспешно, как течет вода в равнинной реке.

— Веки налились тяжестью, хочется это состояние длить и длить… Все глубже сон… Все тяжелее ноги, наливаются свинцом, ни пошевелить, ни поднять… Сейчас я буду считать, и с каждой следующей цифрой сон будет все глубже и глубже, все тело будет тяжелеть… Ра-а-аз, два-а-а… Спа-а-ать… На счет «десять» будет очень глубокий сон, очень глубокий… Три, четы-ы-ыре… Дыхание ро-о-овное… Пя-я-ять, ше-е-есть… Сон глубо-о-окий… Се-е-емь… Спи-и-им… Во-о-осемь… Де-е-евять… Сейчас будет очень глубокий сон… Де-е-есять!

Тело Китайгородцева заметно обмякло, но спинка стула не позволила ему упасть.

— А теперь я сделаю вам обезболивающий угол, — сообщил Потемкин. — Ваша раненая нога онемеет и какое-то время не будет чувствовать боль.

Он держал в руках обычную булавку.

— Вы видите шприц в моей руке, он полный, — говорил Потемкин. — Это обезболивающее лекарство, которое я вам сейчас введу. Ваша раненая нога сначала почувствует боль от укола иглы, но потом онемеет и уже не будет чувствовать никакой боли вообще. Итак, я делаю укол…

Он несильно ткнул иглой в бедро Китайгородцеву, тот вздрогнул.

— Хорошо. Я ввожу лекарство, оно начнет действовать практически мгновенно, и вы это почувствуете.

Принялся ладонью поглаживать бедро Китайгородцева.

— Тепло, здесь тепло, вы чувствуете, это начало действовать лекарство. Боли нет. Нога онемела. Вы ее совсем не чувствуете. Боль ушла, и тяжесть ушла. Сейчас я снова буду считать до десяти, на счет «десять» вы проснетесь, и никакой боли не будет. Вы не вспомните про боль… Раз… Два… Забыли про нее… Три… Лекарство действует… Четыре, пять… Я сделал вам укол… Про укол вы помните, а для чего укол — забыли. Шесть, семь… Вы пробуждаетесь все быстрее и быстрее, уже недолго вам осталось… Восемь, девять…

Пауза. Резко:

— Десять!

Китайгородцев открыл глаза, но выглядел он сонным.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Потемкин.

— Нормально, — ответил Китайгородцев.

Язык еще не очень хорошо слушался его.

— Только я какой-то сонный.

— Здесь темно, — сказал гипнотизер. — Поэтому, возможно, вы пробуждаетесь не слишком быстро. Надо бы включить свет. Я попрошу вас, если вам не трудно. Выключатель у вас за спиной.

Китайгородцев медленно поднялся со стула и направился к выключателю. Дошел до него, включил, зажглись лампы в люстре.

— Хорошо, и я еще вас попрошу, — сказал Потемкин. — Пройдитесь, пожалуйста, до окна.

Китайгородцев не знал, для чего это нужно, но подчинился. Он прошел половину пути, вдруг увидел позабытую им возле стула палку, осознал наконец, что обходится без нее и даже не хромает, и безмерно поразился своему открытию.

— Очень легко у меня с вами получилось, — сказал Потемкин. — Я даже не ожидал. А вы действительно никогда прежде не подвергались гипнозу?

— Нет, никогда.

Они уехали из этого города утренним поездом, чтобы через три часа сойти на следующей станции, где у Потемкина на вечер было назначено выступление.

Такая же маленькая станция, и город тоже маленький, убогая гостиница с давно не ремонтированными номерами — все повторилось, будто и не переезжали.

Потемкин ушел в свой номер отдыхать.

Китайгородцев осмотрел гостиницу. Он ходил, опираясь на палку, хотя прежней сильной боли уже не было. Потемкин объяснил ему, что может понадобиться несколько сеансов, и даже это, возможно, пока не избавит от боли полностью — природу не обманешь.

При гостинице было собственное кафе. Потемкин, сопровождаемый Китайгородцевым, спустился туда вечером, чтобы выпить традиционную чашку кофе. После чего они пешком отправились во Дворец культуры.

Дворец оказался обшарпанным зданием, которое внешний лоск уже давно утратило, а внутренним будто с самого начала не было наделено, настолько непрезентабельно выглядели интерьеры.

Хозяйничал в этом псевдо-дворце директор-хитрован, коренастый малый с плутовским взором. Потемкина он встретил как старого знакомого, поскольку тот успел года полтора назад побывать здесь на гастролях, а про Китайгородцева спросил, глянув цепким взглядом:

— Ваш администратор?

— Помощник, — не стал вдаваться в подробности Потемкин.

Директор, по-видимому, что-то про этого «помощника» понял, потому что сразу же ему вспомнилось:

— Тут насчет вас звонили, кстати. Интересовались.

— Кто? — невозмутимо осведомился Потемкин, который мыслями был уже на сцене и потому не сразу сообразил, что все это может быть серьезно.

— Не знаю, не представились. Хотели знать, будут ли у вас гастроли и когда можно ждать вашего приезда.

Зато Китайгородцев сразу насторожился.

— Голос мужской? — спросил он.

— Да, — ответил директор.

— Давно звонили?

— Неделю назад примерно.

— Что вы им ответили?

— Ничего.

— То есть про гастроли не сказали?

— Нет, — ответил директор с видом человека, насмотревшегося в этой жизни всякого-разного и привыкшего к осторожности во всем. — Я сказал им, что могу перезвонить, когда про гастроли что-то будет слышно. Но они номер свой не дали.

Это вольные стрелки. Рыщут по просторам родины в поисках Потемкина.

Прежде чем вывести Потемкина на сцену, Китайгородцев из-за кулис просканировал заполненный зрителями зал. Знакомых лиц не обнаружил.

К началу представления подъехали три милиционера в форме: по просьбе Китайгородцева их по знакомству вызвал директор Дворца культуры. Их труды в этот вечер оплачивал Потемкин, который выложил деньги из своего кармана — тоже по просьбе Китайгородцева.

Милиционерами Китайгородцев закрыл три точки: вход во Дворец культуры, зрительный зал и короткий коридор, из которого можно было пройти прямиком на сцену. Сам Китайгородцев остался на сцене, за кулисами, когда Потемкин начал свою лекцию.

Все проходило по знакомому Китайгородцеву сценарию: после лекции начался непосредственно сеанс, номера были те же самые, и даже, кажется, в том же порядке, что и на предыдущем выступлении. Но концовка представления прошла не по шаблону. После ухода Потемкина на сцену вышел директор Дворца культуры, чтобы сделать несколько важных объявлений для почтенной публики. На самом деле целью было задержать эту публику в зале на минуту или две. Сопровождаемый Китайгородцевым и одним из милиционеров Потемкин беспрепятственно вышел из Дворца и был усажен в поджидающий его автомобиль, заранее заказанный Китайгородцевым.

Когда их автомобиль проехал мимо гостиницы не останавливаясь. Потемкин забеспокоился, но не успел ничего сказать.

— Не волнуйтесь! — произнес Китайгородцев. — Так надо. Мы не останемся здесь ночевать. До города, где у вас завтра выступление, двести километров. Через три часа мы будем там.

Но надо было еще объяснить, потому что Потемкин так и не понял, в чем причина.

— Эти ребята, о которых говорил директор, — сказал Китайгородцев, — которые звонили, спрашивали про концерт… Это наверняка ваши старые знакомые, Иосиф Ильич.

— Почему вы так решили? — насторожился Потемкин.

— Ведь вы здесь гастролировали раньше. Это так?

— Да.

— И они знали — про этот вот конкретный город?

— Ну, разумеется. Я с ними обсуждал, в каких городах бывал на гастролях и куда было бы неплохо повторить визит.

— Они, наверное, прозванивают эти города, чтобы вас вычислить, — предположил Китайгородцев. — А кстати, вот этот город, в который мы едем…

— Он — в первый раз! — быстро сказал Потемкин. — Там я еще не был!

Хоть какая-то надежда на отсутствие проблем.

— А мои вещи! — вдруг всполошился Потемкин. — Мой чемодан!

— В багажнике, — успокоил его Китайгородцев. — Я распорядился.

Эвакуация клиента. Все отработано.

Они проехали приблизительно половину пути, когда пошел сильный снег. Снежные вихри закружились над дорогой, так что вокруг невозможно было что-либо рассмотреть. Свет фар едва пробивал эту белую пелену. Китайгородцев смотрел сквозь стекло и ничего не видел. Не рассмотришь, сколько ни вглядывайся.

— Вы говорили мне про амнезию, — произнес он негромко. — Про то, что можно заставить человека что-то забыть. А заставить вспомнить — можно?

Посмотрел в бездонные глазницы Потемкина.

Тот долго молчал. Китайгородцев уже было подумал, что его собеседника укачало и тот заснул в дороге, как вдруг Потемкин разлепил губы и коротко ответил:

— Можно.

В полночь они въехали в засыпанный снегом город. Улицы пустынны, снег нетронут и чист, лишь на отдельных улицах можно было увидеть следы от протекторов автомобильных шин — кто-то проехал тут пять минут назад и исчез, будто и не было.

Не у кого спросить дорогу. Колесили по улицам в поисках гостиницы, то и дело помимо своей воли возвращаясь туда, где проезжали совсем недавно. Горящие фонари в этом городе встречались редко, и даже они мало что освещали в неостановимой метели.

В конце концов на их пути оказался припозднившийся путник. Он шел по середине дороги, пьяно загребая ногами снег. У него спросили про гостиницу.

— А мы где ваше? — уточнил мужик, с недоумением озирая окрестности.

Судя по тому, как путник был засыпан снегом, он шел издалека, хотя и вряд ли смог бы вспомнить, откуда начался его сегодняшний поход, и предстоял ему, наверное, неблизкий путь, пускай даже о конечной цели он сам не имел никакого представления, судя по его полубессознательному состоянию.

Его оставили в покое и продолжили самостоятельные поиски.

Гостиница обнаружилась минут через сорок, причем на той самой улице, по которой их машина проезжала уже несколько раз. Не разглядели прежде то ли из-за снега, то ли из-за того, что ни одно окно двухэтажного бревенчатого здания не светилось.

Их встретила заспанная девушка, кутавшаяся в пуховый платок.

Номера для Потемкина и Китайгородцева были заблаговременно забронированы на завтрашний день, и то, что этот день еще не наступил, никакой роли не играло — номера пустовали.

Китайгородцев проводил Потемкина до его номера, после чего вернулся к девушке в пуховом платке.

— Постояльцев много? — спросил Китайгородцев.

— Нет.

— Сколько?

Девушка растерянно захлопала глазами. Не могла взять в толк, что за интерес у собеседника.

— Я телохранитель, — сказал Китайгородцев. — Охраняю вашего постояльца, — указал рукой в ту сторону, где сейчас был Потемкин. — Я должен знать обстановку.

— Двое, — доложила девушка. — Муж и жена. В четвертом номере.

— Москвичи?

— Почему москвичи?

— Просто — спрашиваю.

— Нет, они из Рязани.

— По брони кого-нибудь ждете в ближайшие два дня?

— Ждем. Хотите взглянуть?

— Хочу.

В неаккуратную тетрадь с выпадающими листами были вписаны данные на трех человек. Трофимов Борис Андреевич и Трофимов Алексей Борисович. Отец и сын, не иначе. Записаны на завтрашний день. Петракова Зинаида Ивановна. Послезавтра. Ничего интересного. Китайгородцев закрыл тетрадь.

— А вы знаете, кто он такой? — спросил он у собеседницы и снова показал туда, где находился Потемкин.

— Гипнотизер из Москвы. С концертом приехал. Правильно?

— Правильно, — не стал перечить Китайгородцев. — А теперь постарайтесь вспомнить, это очень важно. Кто-нибудь интересовался, забронировал ли господин Потемкин номер и когда он вообще приезжает?

Озадачил девушку.

— Н-нет, — сказала не очень уверенно.

— Может, по телефону кто-то звонил и спрашивал?

— Нет! — уже увереннее.

— И от ваших работников вы ничего такого не слышали? Может, у них кто интересовался?

— Нет, не слышала.

— Хорошо, — кивнул Китайгородцев. — Я хотел бы осмотреть гостиницу. Вы не откажетесь меня сопровождать?

— Не откажусь, — ответила девушка и отчего-то вдруг зарделась.

ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ КИТАЙГОРОДЦЕВ

Здание деревянное, дерево сухое, ему полсотни лет, не меньше.

— Огнетушители у вас где?

— Вот, у стены.

— Ничего не видно. Вы включите свет. Почему в коридоре свет погашен?

— Так ночь уже.

— Ночью свет как раз и должен гореть.

— Нам начальство запрещает. В целях экономии.

— А вам известны требования по содержанию помещений, коридоров и лестничных пролетов?

— Н-нет.

— Очень плохо. Вас как зовут?

— Нина.

— Фамилия ваша?

— Портнова.

— Вот я записываю ваши данные. Видите?

— Вижу. А зачем?

— Чтобы знать, кто ответит за невыполнение требований, о которых я сказал. Если вдруг случится что-то. Вам это нужно — отвечать?

— Нет!

— Тогда не выключайте свет, пожалуйста.

— Хорошо.

Огнетушители. Свежие. Только два месяца, как перезаряжены. Выключатели…

— Выключатель один на коридор?

— Один, да.

Четвертый номер. Здесь супружеская пара из Рязани… Шестой номер… Восьмой…

— У вас решеток на окнах первого этажа нет?

— Нет. А зачем?

Лестница на второй этаж. И здесь темно. Отдельный выключатель?

— Здесь свет включается где?

— А вот!

— Здесь тоже пусть всю ночь горит. Договорились?

— Хорошо.

Светильников два. Горит один.

— А вон тот светильник…

— Там лапочка перегорела.

— Запасная есть?

— Это директор может выдать. Завтра утром.

— Нет, дорогая наша Нина Портнова, давайте так договоримся. Мы сейчас в каком-нибудь из номеров, где постояльцев нет, лампочку вывернем и сюда ввернем. А завтра уж вы с тем номером сами вопросы все решите.

— Ладно.

Второй этаж. Светильники. В исправности. Огнетушители. Свежие. Выход на чердак. Заперт на замок.

— Почему не опечатано?

— А зачем?

— Чтобы знать, что в ваше отсутствие никто эту дверь не открывал.

— Так ведь замок!

— А ключи от замка где?

— В столе. Там, на первом этаже.

— И что, вы от того стола никогда не отлучаетесь?

— Отлучаюсь.

— Теперь понятно?

— Понятно.

Двери номеров. Заперты. Окно в коридоре. Запоры исправны.

— Из персонала вы одна этой ночью в гостинице?

— Да.

— Входная дверь на ночь запирается?

— Запирается.

— Бывает такое, что ночью кто-то приходит?

— Кто?

— Из персонала кто-то. Или знакомые ваши на огонек заглянут.

— Нет, что вы, уже час ночи. Никого не может быть.

— В таком случае, если вдруг звоночек в дверь, а вы этого гостя лично не знаете — вы не открывайте ему, пока меня не предупредите. И еще: милиция у вас тут далеко?

— На соседней улице.

— Как им звонить в случае чего?

— В случае чего?

— Всякие случаи бывают. Так какой номер у них? Ноль-два?

— Нет. другой, четыре цифры. У меня внизу записано.

— Пойдемте, я перепишу. И еще «Скорой помощи» телефон. Есть у вас?

— Есть. Только они не приезжают почти никогда.

— Почему?

— Бензина нет.

— А у милиции бензин есть?

— У милиции есть. С ними если кто-то бензином не делится — они с тем очень строго.

Прежде чем отправиться спать, Китайгородцев подошел к двери номера Потемкина и легонько ее толкнул. Она не поддалась. Удовлетворившись этим, Китайгородцев направился к себе, как вдруг в коридор вышел Потемкин: он не спал, как оказалось, и даже не переоделся после дороги.

— Вы освободились? — поинтересовался он. — Я вас жду.

— Что-то случилось?

— Нет. Но сеанс гипноза — разве мы не повторим? — осведомился Потемкин. — Ваша нога — с нею надо что-то делать.

Китайгородцев подчинился без особой охоты.

Потемкин усадил его в продавленное кресло с высокой спинкой, некоторое время беседовал, старательно поддерживая усыпляющую монотонность голоса, затем приступил непосредственно к сеансу. Китайгородцев слушал гипнотизера, смежив веки. Потемкин вел отсчет, но что-то нервировало его, он наблюдал за своим подопечным и видел, что не клеится сегодня. Досчитал едва ли не до сорока, после чего раздраженно щелкнул пальцами и произнес со вздохом:

— Откройте глаза!

Китайгородцев открыл. Он смотрел незамутненным взором человека, который ни на мгновение не терял контроля над собой.

— Что происходит? — спросил Потемкин. — Вы не расслабились. Вас что-то тревожит?

— Тревожит, да, — согласился Китайгородцев, подумав. — Эти ребята, которые вас разыскивают.

— То есть вы на посту, несете службу, — догадался Потемкин. — Так у нас с вами ничего не получится, любезный. Вам нечего опасаться. — Гипнотизер рукой легонько коснулся ладони собеседника, и голос его стал доверительно-вкрадчивым, совсем как у многоопытного врача: — Я введу вас в состояние транса, но точно так же смогу вас быстро из транса вывести. При малейшем же подозрении по поводу близкой опасности. Ведь это и в моих интересах, я сам себе не враг. Согласны?

Китайгородцев кивнул.

— Мы с вами договорились, — продолжал окутывать собеседника словесной паутиной гипнотизер. — А сейчас вы расслабитесь, и мы с вами повторим все с самого начала.

— И еще мне вот какая мысль не дает покоя, — вдруг сказал Китайгородцев. — Вы говорили, что можно заставить вспомнить… Если что-то знал, но потом почему-то забыл… Я хочу, чтобы вы попробовали… Возможно, со мной что-то такое было.

— Что именно? — заинтересовался Потемкин.

— Я не знаю в подробностях…

— Но мне от чего-то надо отталкиваться, — перебил Потемкин. — Допустим, вы что-то такое знали, что вас потом заставили забыть. Я введу вас в состояние гипнотического транса, чтобы попытаться из вас это ваше запретное знание выудить. Я буду вас расспрашивать, вы будете мне отвечать. Но я должен знать, о чем вас спрашивать.

Он смотрел выжидающе.

— Я жил в доме, — сказал Китайгородцев. — Большой дом в лесу. И по ночам я в этом доме видел человека, который умер десять лет назад.

Китайгородцев замолчал. Потемкин ждал продолжения. Продолжения не было.

— Вы действительно его видели? — осторожно уточнил Потемкин.

— Я этого не знаю, — нервно дернул плечом Китайгородцев. — Мне два человека, независимо друг от друга, говорили, что я им про этого призрака рассказывал. А я не помню.

— Не помните — чего? Того, что призрака видели? Или того, что вы о нем кому-либо рассказывали?

— Ни того, ни другого, — сказал Китайгородцев.

Он ожидал, что Потемкин сильно удивится, но тот и бровью не повел.

— Ну что ж, попробуем, — произнес Потемкин с невозмутимым видом.

Он предпринял еще одну попытку погрузить собеседника в гипнотический транс, и снова это ему не удалось. Китайгородцев с виноватым видом разводил руками: ничего, мол, не могу с собой поделать.

— Ничего страшного, — успокоил его Потемкин. — Есть такой хороший способ — во сне. Вы разговариваете, кстати?

— Это вы о чем?

— Во сне вы разговариваете?

— Мне говорили, что за мной такое водится.

— Это хорошо, — оценил Потемкин.

— Почему?

— Потому что тот, кто разговаривает во сне, неплохо поддается гипнозу во время этого самого сна. Так что идите в свой номер, отдыхайте. Спите. А ключ от номера оставьте у меня.

Потемкин вошел в номер к Китайгородцеву, когда часы показывали три часа ночи. Прикрыл за собой дверь, замер и так стоял долго неподвижной статуей, свыкаясь с темнотой. Он слышал ровное дыхание Китайгородцева — так дышит спящий человек. Потом Потемкин сел на стул рядом с кроватью и снова замер, чтобы спящий, даже если он был растревожен, успокоился. Убедившись, что Китайгородцев крепко спит, гипнотизер произнес негромко и вкрадчиво:

— Ваш сон крепок… Мой голос вы слышите, но сон становится только крепче… Спите! — велел он. — Крепче спите! Мой голос слышите, и даже будете отвечать на вопросы, но все это — во сне. Сон крепкий! Спите и отвечайте мне: как вас зовут?

— Анатолий, — не очень внятно, будто в полузабытьи, ответил спящий.

— Ваша фамилия?

— Китайгородцев.

Потемкин был удовлетворен ответами — контакт со спящим установлен, но чтобы быть полностью уверенным в том, что погружение в гипноз глубокое, он взял руку Китайгородцева, поднял ее вверх, задержал так на мгновение, а потом резко свою руку убрал — рука Китайгородцева зависла в воздухе и оставалась неподвижной, словно была деревянной, а не из плоти и крови. Потемкин тотчас же об этой вздернутой вверх руке забыл, зная по собственному опыту, что у загипнотизированного им человека рука будет висеть в воздухе сколь угодно долго и нисколько спящий человек не утомится.

— Сон крепкий! — сказал Потемкин. — А мы с вами поговорим про дом, в котором вы жили. Большой дом в лесу. Вы помните его?

— Да, — ответил, не задумываясь, спящий.

— С вами там случились истории, которые вас сильно удивили. Вы это помните?

— Да.

— Сколько раз эти истории происходили?

— Два.

— Дважды?

— Да.

— Первая история. Вы ее сейчас отчетливо вспомнили, — произнес внушительно Потемкин. — Вы ее помните так хорошо, как будто все происходило буквально вчера. В тот раз вы увидели человека. Была ночь. Вы видели его ночью. Вы помните?

— Да.

— Вы встретили его в доме, в одной из комнат, — наугад сказал Потемкин. — Он стоял или сидел? А может быть, лежал?

Пауза. Что-то не так, догадался Потемкин.

— Вы видели его в доме? — спросил он.

— Нет.

— Вне дома? Снаружи?

— Да.

— Вы тоже были снаружи?

— Нет.

— Вы находились в доме? Вы увидели этого человека из окна?

— Да.

— Он шел? Или стоял?

— Стоял.

— Он был близко от окна?

— Да.

— Вы его рассмотрели?

— Да.

— Вы его узнали?

— Да.

— Кто он?

— Генерал.

— Он был в воинской форме?

— Нет.

— Вы его знали? Видели раньше?

— Да.

— За сколько лет до этого? Сколько лет вы знали генерала?

Снова пауза.

— Вы лично знали генерала? — пытался нащупать верную дорожку Потемкин.

— Нет.

— Но вы говорите, что видели его раньше. Где видели?

На фотографиях?

— Нет.

— В кино?

— Нет.

— А где?

— Фигура, — ровным голосом произнес Китайгородцев.

Потемкин в уме перебрал варианты — что бы это могло означать.

— Вы видели бюст? — предположил он. — Это был памятник?

— Фигура, — повторил Китайгородцев.

Надо было понять, что это означает.

— Из чего была сделана фигура? — уточнил Потемкин.

— Наверное, из воска.

— Восковая фигура?

— Да.

— Вы видели ее в этом доме? Или где-то еще?

— В доме.

— В доме — фигура. Она неподвижна. Правильно?

— Да.

— А за окном — то, что вы видели, — это тоже было неподвижно? Может быть, вы видели эту же самую фигуру?

— Нет. Это человек.

— Живой? — уточнил Потемкин. — Не из воска?

— Живой.

— И это был генерал?

— Да.

— Вы уверены?

— Да.

— Как фамилия этого генерала?

— Лисицын.

— Вы говорили, что был второй случай. Когда вы видели там человека. И это тоже был Лисицын?

— Да.

— Снова за окном?

— Нет.

— В доме?

— Да.

— Он был в той же комнате, где вы видели восковую фигуру?

— Нет.

— Другая была комната?

— Да.

— Дело происходило ночью?

— Да.

— В темноте?

— Нет.

— То есть при освещении?

— Да.

— И вы отчетливо видели генерала Лисицына?

— Да.

— Вы видели его лицо?

— Да.

— Значит, и он вас видел?

— Не знаю, — сказал Китайгородцев. — Я не уверен.

— Он был один?

— Нет.

— Сколько людей там было? Один? Двое? Трое?

— Двое.

— Генерал и еще кто-то? Или генерал и еще два человека?

— Генерал. И еще два.

— Кто они, двое? Вы их знаете?

— Знаю.

— Назовите их имена.

— Наталья Андреевна и Михаил.

— Как вы думаете, они тоже видели, что генерал Лисицын присутствует в этой комнате?

— Ну конечно!

— Почему вы так уверены?

— Они вместе.

— То есть эти трое были вместе?

— Да.

— Что они делали?

— Ужин, — не очень четко ответил Китайгородцев. — Стол.

— Они сидели за одним столом и ужинали? — предположил Потемкин.

— Да.

— И вы сидели вместе с ними?

— Нет.

— Но вы были в этой комнате?

— Нет.

— В соседней?

— Да.

— Вы наблюдали за ними из соседней комнаты?

— Да.

— Вы подсматривали? — осенило Потемкина.

— Да.

— Как вы думаете, эти трое — они хотели бы, чтобы вы их видели?

— Нет! — уверенно ответил Китайгородцев.

— А если бы вы их увидели, — продирался к истине Потемкин, — им бы не хотелось, чтобы вы кому-либо это рассказали. Правильно?

— Да.

— Они хотели, чтобы вы забыли об этом. Они говорили, что вы должны забыть. Говорили?

— Да.

— А сейчас вы вспомните и назовете мне имя человека, который вам велел забыть! — властно произнес Потемкин. — Имя!

— Михаил.

Китайгородцев открыл глаза. Ночная тьма за окном уже растаяла. Половина девятого. Он чувствовал себя бодрым и хорошо выспавшимся.

Потемкин был на ногах, и, похоже, уже давным-давно. Он дожидался Китайгородцева в своем номере.

— Простите, — сказал Китайгородцев. — Разоспался я сегодня.

— После дороги, видимо, — невозмутимо произнес Потемкин.

В этой гостинице не было ни ресторана, ни буфета. Завтрак для постояльцев принесла из дома мама Нины Портновой. Такой у нее был приработок.

Завтракали в номере у Потемкина. Китайгородцев, сидя за столом напротив гипнотизера, украдкой наблюдал за тем, как тот неспешно расправляется с котлетой. Внезапно Потемкин посмотрел в глаза Китайгородцеву, а тот не успел отвести взгляд.

— Я хотел у вас спросить, — пробормотал Китайгородцев.

— Я приходил к вам ночью, — ответил Потемкин, не дожидаясь самого вопроса.

Будто мысли собеседника читал.

— Получилось? — спросил Китайгородцев.

— Гипноз? Да, проблем не было. И вы охотно отвечали на вопросы, которые я вам задавал.

Китайгородцев испытал неловкость, будто они заговорили о чем-то неприличном. Потемкин сохранял невозмутимость.

— Вы рассказали мне о том, что жили в доме, в лесу, — поведал он. — И дважды видели там человека, которого вы знаете как генерала Лисицына.

Тут Китайгородцев дрогнул. Потому что никогда прежде он при Потемкине фамилию Лисицын не упоминал. Значит, действительно во сне Потемкин смог что-то из него выудить.

— Еще рассказали, что в одном доме с вами жили Михаил и Наталья Андреевна.

И этих имен Китайгородцев никогда прежде Потемкину не называл.

— Впервые вы увидели Лисицына через окно, — сказал Потемкин. — Была ночь. Вы находились в доме. Смотрели в окно. И там, снаружи, вы увидели Лисицына. Второй раз это произошло уже в доме. Тоже ночью. Вы подсматривали за ними. За этими людьми, которые жили в доме: Наталья Андреевна, Михаил… И этот генерал… Они ужинали. Сидели за столом. Вы наблюдали за ними из соседней комнаты.

Потемкин произносил это будничным тоном, каким пересказывают содержание прочитанной в газете статьи.

— Еще вы рассказали, что в том доме видели восковую фигуру генерала Лисицына.

И снова Китайгородцев дрогнул.

— Что? — осведомился Потемкин, обнаружив состояние собеседника.

— Я поражен, — признался Китайгородцев. — Не могу поверить в то, что можно так глубоко залезть к человеку в мозги. Вы простите меня за такие слова…

— Я вас понимаю, — спокойно произнес Потемкин.

— Вот про восковую фигуру, к примеру. Вы не могли об этом знать, если бы я сам вам этого не рассказал.

— Разумеется.

— С восковой фигурой мне понятно. Но как быть с тем, что я якобы видел живого Лисицына? Получается, что я действительно его видел? Или нет?

Китайгородцев смотрел испытующе.

— Я думаю, что видели, — ответил Потемкин. — В моей практике мне не приходилось сталкиваться с тем, чтобы загипнотизированный лгал. Скорее всего, вы действительно видели Лисицына.

— Уже десять лет, как его нет в живых.

В ответ на это Потемкин только пожал плечами.

— Мне говорили, что он умер, — произнес Китайгородцев так, будто оправдывался.

— Говорили, — эхом повторил Потемкин.

Китайгородцев понял. Спросил:

— Вы думаете, он жив?

— Я думаю, там темная какая-то история, — ответил Потемкин. — Какая-то тайна. Вы увидели что-то такое, чего видеть были не должны. И вас принудили забыть об этом.

— Каким образом? Это гипноз?

— Да! — уверенно сказал Потемкин.

Китайгородцев не сводил взгляда с собеседника. Так обычно ожидают разъяснений. Потемкин не стал его томить.

— Я всегда могу определить, находился ли человек под воздействием гипноза, — сказал он. — Есть целый ряд признаков, которые об этом говорят. Ну, например, человек, который уже впадал когда-то в гипнотический транс, в следующий раз делает это быстро и легко.

— Это мой случай?

— Да.

— И кто же меня гипнотизировал? Лисицын? Генерал?

— Нет. Михаил.

— Это ваши подозрения?

— Это моя уверенность. Вы сами назвали мне имя. Это Михаил.

Зрителей на сеанс пришло немного. В зале пустовали целые ряды. Потемкину объяснили, что дело в плохой погоде: город завалило снегом, не все дороги расчищены, транспорт ходит плохо. Потемкин не выразил неудовольствия, традиционную лекцию прочитал как ни в чем не бывало, а когда приступил непосредственно к сеансу, повел себя несколько раскованнее, чем это бывало обычно: позволял себе шутить, приглашая зрителей пересаживаться ближе к сцене, и даже разбавил привычное течение сеанса новыми номерами, которых Китайгородцеву не доводилось видеть прежде. Возможно, с меньшим числом зрителей гипнотизеру было легче управляться.

Среди новых номеров был такой: Потемкин ввел одного из зрителей в состояние гипнотического транса, а затем внушил, что тот находится под палящим солнцем и температура воздуха в тени никак не меньше сорока градусов, так что очень хочется пить.

— Жажда! — внушал Потемкин. — Вы испытываете сильную жажду! Очень хочется пить! Вы хотите пить! У вас в руках двухлитровая бутылка с холодной освежающей водой! Пейте воду! Пейте жадно!

И загипнотизированный «пил», запрокинув голову и «держа» в руках несуществующую бутылку. Он «пил» жадно, захлебывался и никак не мог утолить эту призрачную жажду.

Китайгородцев наблюдал за происходящим из-за кулис.

Сон.

Пить.

Сон.

Хамза чай попил и после этого заснул за рулем. А Китайгородцев у себя в кармане нашел пакетик с подозрительной травкой. И он не помнил, как этот пакетик оказался у него в кармане.

Следующий населенный пункт, через который пролегал маршрут гастрольного турне Потемкина, находился вдалеке от железных дорог, поэтому изначально предполагалось, что добираться до него будут на автомобиле. Но в этот вечер уехать не смогли. Нанятый Потемкиным водитель наотрез отказался ехать, поскольку дороги из-за непогоды пребывали в ужасном состоянии, а до полуночи оставалось два с небольшим часа — отправляться в неблизкий путь в таких условиях мог только самоубийца, как сказал шофер. Потемкин собирался посулить ему дополнительно денег, но тут на сторону водителя встал Китайгородцев — безопасность клиента под угрозой и надо бы дождаться утра, безусловно.

Они остались в тех же номерах, в которых провели предыдущую ночь. Поужинали тем, что приготовила к вечеру мама Нины Портновой. Когда, завершая ужин, пили чай, Китайгородцев наконец решился.

— А можно еще раз? — попросил он, смущаясь. — Вот это… Гипноз…

Потемкин выжидающе молчал, сверля Китайгородцева взглядом.

— Я недавно… В Москве… Нашел в своем кармане пакетик. Там был чай. И еще трава такая, от которой клонит в сон. Со снотворным, в общем, эффектом. И я не помню, откуда пакетик этот взялся.

Китайгородцев смотрел на собеседника просительно. Но Потемкин, кажется, не понимал, в чем дело.

— У меня есть шеф, — сказал Китайгородцев. — Мой начальник. Он приезжал ко мне туда. В тот дом, о котором я вам рассказывал. Потом он оттуда возвращался в Москву и за рулем заснул. Перед отъездом он пил со мною чай.

Потемкин пришел в номер к Китайгородцеву на полтора часа раньше, чем накануне. Опустился на стул и некоторое время сидел неподвижно, вслушиваясь в дыхание спящего человека.

В транс Китайгородцева он ввел легко.

Для проверки того, что контакт со спящим установлен, Потемкин попросил назвать имя. Затем фамилию. Китайгородцев отвечал без промедления и достаточно внятно. Можно было приступать.

— Я хочу поговорить с вами про чай, — сказал Потемкин. — Такой маленький пакетик с зеленым чаем. Вы нашли его в своем кармане. Вы помните, как вы его нашли?

— Да, — спокойно ответил Китайгородцев.

— Я уверен, что вы знаете, откуда он у вас в кармане появился. Вы знаете?

— Знаю.

— Откуда же? Скажите мне!

— Я положил его.

— То есть вы сами этот пакетик положили в свой карман?

— Да.

— Зачем? Я хочу знать!

— Чтобы проверить.

— У вас были какие-то подозрения насчет этого чая?

— Да.

— Какие подозрения?

— Опасный.

— Чай опасный?

— Да.

— В чем опасность?

— После крепко сплю.

— После чая крепко спите? — задал уточняющий вопрос Потемкин.

— Да.

— А в пакетике чай как оказался? Вы насыпали?

— Да.

— Откуда вы насыпали? Где брали?

— Пачка.

— Пачка с чаем?

— Да.

— Большая?

— Нет.

— Фабричная упаковка?

— Да.

— Как он назывался? Вспомните!

— Чай зеленый байховый.

— Откуда он взялся? Вы его купили?

— Нет.

— А кто купил?

— Михаил.

— Вы точно знаете, что Михаил?

— Я думаю, что Михаил.

— Вы лично распечатывали пачку?

— Не помню.

— Вспоминайте!

— Мне кажется — нет.

— Из-за чего вы заподозрили, что с чаем что-то не так? Потому что пачка открыта? Или другая причина?

— Другая.

— Назовите ее!

— Крепко сплю.

— Вряд ли только эта причина, — сказал Потемкин. — Что-то было еще. То, что вас заставило задуматься.

— Хамза!

— Что — Хамза? Конкретнее!

— Хамза заснул.

— Вы сопоставили. Решили, что это из-за чая. Что дальше? Что вы предприняли?

— Чай — нет.

— Перестали пить чай?

— Да.

— Еще что вы предприняли?

— Не есть.

— Вы перестали принимать пищу?

— Перестал.

— Совсем ничего не ели?

— Яйца.

— Яйца — ели?

— Да.

— Почему?

— Скорлупа.

Скорлупа. Это надо было понять. Потемкин потер виски.

— Вы ели скорлупу?

— Нет.

Скорлупа. Надо понять.

— Не опасно, — сказал Китайгородцев.

Скорлупа — это не опасно.

— Разбить только, — добавил Китайгородцев.

Разбить — это нарушить!

— Вы ели яйца, у которых не нарушена скорлупа! — осенило Потемкина.

— Да.

— И туда нельзя подмешать снотворное!

— Да.

— Вы подозреваете, что в вашу пищу подмешивают снотворное?

— Да.

— Кто?

— Михаил.

— Зачем?

— Чтобы я спал.

— Ночью спали? Или днем?

— Ночью.

— А что такое происходит ночью? Отвечайте!

— Ночью приходит генерал.

Ночь прошла, будто ее и не было. Яркое солнце за окном, верный признак морозного утра. Китайгородцев выглянул на улицу. По скрипучему белому снегу шли прохожие, выдыхая белесый пар. Ватага ребятишек продиралась прямиком через сугробы, игнорируя протоптанные тропинки. Радовались первому большому снегу, как неразумные щенки.

Дорогу за ночь успели расчистить. И площадку перед гостиницей расчистили тоже. На этой площадке стоял легковой автомобиль.

«Ауди».

Китайгородцев вышел из своего номера, сжимая в руке инвалидную трость, как дубину.

В коридоре — никого.

Постучал в дверь соседнего номера. Открыл Потемкин.

— Вы один? — тихо спросил Китайгородцев.

— Да.

Но Китайгородцев все равно вошел и осмотрел номер. На всякий случай. Мало ли что.

— К вам никто не приходил? — спросил Китайгородцев. — Может быть, в дверь стучали?

— Нет. А что случилось?

— Подойдите, пожалуйста, сюда, — вместо ответа попросил Китайгородцев.

Он стоял у окна, стараясь при этом, чтобы его не увидели с улицы. Потемкин приблизился.

— Вам знакома эта машина? — кивнул за окно Китайгородцев.

Потемкин всмотрелся.

— Возможно, — ответил не очень уверенно.

— Оставайтесь в номере, — попросил Китайгородцев. — И никому не открывайте. Ни при каких обстоятельствах. Только мне!

Сегодня дежурила другая женщина.

— Здравствуйте, — сказал Китайгородцев.

— Здравствуйте, — ответила женщина.

— Нина Портнова тут была…

— Сменилась.

— Это неважно, — сказал Китайгородцев. — Она ведь говорила вам, кто мы такие?

— Я в курсе, — значительно произнесла женщина.

— И что нам надо помогать. Безопасность, там, и все такое.

Женщина не ответила, смотрела выжидающе.

— Там стоит машина, — кивнул за окно Китайгородцев. — Чья?

— Постоялец приехал утром.

— Один?

— Один.

— Откуда? Из Москвы?

— Из Самары.

— Паспорт его где?

— У него.

— Но вы паспорт видели?

— А как же! — сказала женщина. — Я же его данные переписывала.

— Разрешите взглянуть?

Заколебалась.

— Вы знаете, кто я? — веско осведомился Китайгородцев.

Вряд ли она знала точно. Но подействовало. Раскрыла перед Китайгородцевым уже знакомую ему неряшливую тетрадь.

Айрапетян Левон…

— Так он армянин? — поднял глаза на собеседницу Китайгородцев.

Та кивнула.

Армянин — это не то. Армянина в тот раз Китайгородцев не видел. Захлопнул тетрадь.

— Спасибо.

Для очистки совести он все-таки вышел на мороз к той машине. Номера у нее действительно не московские.

И еще сущая мелочь оставалась. Чтобы окончательно закрепить уверенность.

— Он в каком номере поселился? — спросил у женщины Китайгородцев.

— В третьем.

— Сейчас он там?

— Не выходил, — сказала женщина.

Китайгородцев дошел до двери третьего номера и постучал. Дверь ему открыл армянин. Настоящий. И не знакомый Китайгородцеву. Никогда прежде Китайгородцев не видел этого человека.

— Извините! — сказал он. — Ошибся!

— Ничего, — равнодушно буркнул армянин Айрапетян. — Бывает.

— Вы жили там с Натальей Андреевной и Михаилом, — рассказывал Потемкин. — В какой-то момент обратили внимание на то, что ваш сон стал слишком крепок. Но поначалу вы ничего не заподозрили. Считали, что свежий воздух и беззаботная загородная жизнь так действуют. Но потом ваш начальник по фамилии Хамза, возвращаясь от вас в Москву, заснул за рулем и разбил машину. Тогда вы заподозрили неладное. Потому что перед отъездом Хамза пил вместе с вами чай. Вы решили проверить, есть ли тут какая-либо связь. Вы исключили из своего рациона не только чай, но и вообще любые продукты, к которым можно было подмешать снотворное. Вы ели сырые куриные яйца, потому что снотворное туда нельзя добавить, не повредив скорлупы. Для питья использовали воду только проточную, из-под крана. Под подозрением были практически все продукты, потому что все съестное в дом привозил Михаил — вы ему не доверяли. После того как вы стали следить за своим рационом, ваши провалы в ночное беспамятство прекратились.

— Это все я вам рассказал? — спросил Китайгородцев. — Да.

— Я это выдумал? Или это правда?

— А как вы сами думаете?

— Мне почему-то кажется, что это похоже на правду. Слишком много совпадений. Имена людей, с которыми я жил. И продукты всегда закупал Михаил, это правда. Но почему я помню не все, а выборочно?

— Вас заставили забыть, — сказал Потемкин.

— Кто?

— Михаил. Это было в ту ночь, когда вы увидели их, всех троих, сидящими за поздним ужином. Наталья Андреевна, Михаил и генерал Лисицын. Вы не хотели, чтобы вас обнаружили. Но, видимо, Михаил что-то заподозрил. Он пришел в вашу комнату и долго с вами разговаривал. И вы ему сами все рассказали: и о подозрениях по поводу снотворного, и о том, что вы видели в доме генерала Лисицына.

— Это я тоже вам рассказал?

— Да, этой ночью.

— Почему же я все рассказал Михаилу, если я ему не доверял, как вы говорите?

— Под гипнозом. Он смог ввести вас в транс. И вы ему все выложили. Тогда он приказал вам все забыть: про снотворное, про генерала Лисицына и про то, что Михаил к вам приходил в ту ночь.

— Я Лисицына видел дважды, вы мне так сказали…

— Значит, и сеансов гипноза было два, — произнес Потемкин. — Как минимум.

Машина должна быть подана в двенадцать. В десять пришла мама Нины Портновой, принесла для постояльцев завтрак. И сама Нина тоже пришла.

— Наши говорят про вас, — сказала Нина. — В городе, в смысле. А вы правда усыпляете или это так, притворство?

Она покраснела и явно чувствовала себя неловко, но любопытство пересиливало.

— Какое же притворство? — пожал плечами Потемкин. — Ваши люди там на сцене были. У них спросите, они скажут. Или им не верите?

— Верим. А все равно удивительно.

— А Нинку тоже можете усыпить? — спросила мать.

Девушка зарделась пуще прежнего. Похоже, подступались к главному. Цель визита прояснилась.

— Конечно, — беспечно сказал Потемкин.

— Прямо сейчас? — обмерла Нина.

— А вы желаете?

— Ага, — ответила, потупившись.

Ей хотелось поучаствовать. Сеанс магии с последующим разоблачением, как писали в старину в афишах. Только никакого разоблачения не будет, потому что магия, похоже, настоящая. То, что Китайгородцеву довелось видеть своими глазами в последнее время, лично его все больше утверждало в мысли, что ни о каком надувательстве тут даже речи нет.

— Глупости все это, и ничего не надо! — сердито сказала мать.

— А я хочу! — упрямилась девица.

— Неизвестно, что потом с мозгами будет!

— Просветление будет, — сказал на это Потемкин, и непонятно было, всерьез говорит или скрытно насмешничает.

— Мне интересно, — призналась Нина. — Неужто так вот можно?

Можно, можно, — подбодрил ее Потемкин. — Прямо при вашей матушке все и проделаем.

— А что проделаете? — осторожничала женщина.

— Гипноз, — не стал вдаваться в подробности Потемкин.

— Вы бы позавтракали, — все еще боролась женщина.

— Мы после. Все будет быстро. Не остынет, — парировал Потемкин. — А что вам любопытно? — обратился он к Нине. — Вы прежде видели гипнотизеров?

— Нет.

— А что вы про них слышали?

— Ну, что могут такое сотворить, что человек всякие странности делает, а сам потом ничего не может вспомнить. Это правда?

— По-разному бывает. Если дана такая установка — вспомнить, он вспомнит обязательно. А можно сделать так, чтобы не вспомнил, тут вы правы. Вы вот здесь присаживайтесь. Вам удобно? Очень хорошо. Вы в детстве были бойкая? В компаниях время проводили или как?

— Дичок, — ответила за дочку мать. — Сама по себе все время.

— А общение как же? — поинтересовался Потемкин. — Подружки всякие… Или придумывала себе подружек?

Пристально всмотрелся. Нина смутилась под его взглядом.

— Угадал? — быстро спросил Потемкин. — Вроде как подружки вокруг, и все хорошие такие, понимающие. Да?

— Да, — застенчиво ответила Нина.

— Это очень хорошо.

— Да что же тут хорошего? — в сердцах сказала мать.

— Люблю с такими работать, — пояснил Потемкин. — Те, у кого воображаемые друзья вместо настоящих, и кто впечатлительный сверх меры — они легко поддаются гипнозу. Вы глаза закройте, — попросил он Нину. — И слушайте только мой голос. Вам тепло, вы чувствуете тепло, ваши веки наливаются тяжестью…

Он действовал уверенно, не обращая ни малейшего внимания ни на мать Нины, ни на Китайгородцева, и уже через несколько минут девушка погрузилась в транс.

На вопросы Потемкина она отвечала, но речь ее была замедленна, и глаза она не открывала, и было что-то необычное в ее поведении, что пугало мать. Женщина наблюдала за происходящим с нескрываемым страхом, словно она стала невольным свидетелем какого-то необъяснимого колдовства.

— Здесь была ваша мама, — говорил Потемкин, обращаясь к девушке. — Но теперь она ушла. Ее нет в этой комнате. Ее нет. Когда вы проснетесь, вы убедитесь в этом. Вы не будете ее видеть. Вы не будете ее слышать. Ее здесь нет.

Женщина занервничала. Потемкин положил руку на ее плечо.

— Сядьте перед дочерью, — попросил он.

Женщина подчинилась. Она сидела перед дочерью и смотрела на нее со страхом.

— Сейчас мы будем просыпаться, — сказал Потемкин. — Я сосчитаю до десяти, и на счет «десять» вы пробудитесь. Когда проснетесь, вы будете чувствовать себя бодрой и отдохнувшей. Раз! — начал отсчет Потемкин. — Два… Три…

Он считал. Женщина вглядывалась в лицо дочери. Нина спала, но дыхание ее уже не было таким ровным и глубоким, как минуту назад.

— Четыре… Вы уже слышите, как проехала за окном машина… Пять… Свое тело вы чувствуете, способность ощущать к вам возвращается… Шесть… Семь… Сейчас вы будете просыпаться… Восемь… Уже скоро… Девять… Десять!

И Нина открыла глаза. Перед нею сидела мать, но Нина смотрела будто сквозь нее. А за матерью стоял Потемкин.

— Вы меня видите? — спросил Потемкин.

— Да, — ответила девушка.

— Хорошо видите? Ничто вам не мешает?

— Нет, не мешает.

— Кого вы видите в этой комнате? — спросил Потемкин.

— Вас.

— Еще кого? Посмотрите по сторонам. Кто здесь есть еще?

Нина медленно повернула голову в одну сторону, в другую, увидела Китайгородцева.

— Ваш товарищ, — сказала она.

— Очень хорошо, — подбодрил ее Потемкин. — Может, еще кого-то здесь увидите? Посмотрите внимательно.

— Нет, никого больше я не вижу, — ответила Нина, глядя сквозь мать.

— Хорошо, теперь протяните, пожалуйста, руку и коснитесь меня, — попросил Потемкин.

Нина выполнила просьбу, руку вытянула, но перед ней сидела мать, и Нинина рука замерла на полпути, наткнувшись на препятствие. Девушка повторила попытку, и снова не смогла дотронуться до Потемкина.

— Не получается, — пробормотала она растерянно.

— Нина!!! — взвыла перепуганная мать.

— А почему не получается? — спокойно осведомился Потемкин.

— Я не знаю, — удивлялась Нина собственному бессилию.

— Попробуйте еще, — предложил Потемкин.

— Не надо!!! — разрыдалась мать. — Прекратите!

Нина тыкала в нее рукой, как слепая.

— Прекратите!!! — рыдала мать.

Потемкин приобнял ее за плечи.

— Сейчас я снова введу ее в транс, — произнес он с необыкновенной мягкостью. — И она вас увидит, обещаю.

Он заставил Нину заснуть. Потом сообщил ей, что ее мама снова с ними. Потом досчитал до десяти.

Нина открыла глаза.

Посмотрела на мать.

Смущенно улыбнулась.

И спросила:

— Что здесь было, мама?

Машина катилась по заснеженной дороге. Снег искрился на солнце, и глаза очень скоро устали. Китайгородцев смотрел за окно с прищуром, будто готов был вот-вот задремать. Но стоило какой-либо машине поравняться с ними, он тут же поворачивал голову и внимательно всматривался.

Потемкин спал на заднем сиденье и проснулся только тогда, когда на подъезде к городу они остановились на автозаправке. Водитель вышел из машины, хлопнул дверцей. Потемкин открыл глаза.

— Мы где? — спросил он.

— Подъезжаем, — ответил Китайгородцев. — Осталось километров двадцать.

Он смотрел за окно. Видел заснеженное поле, а дальше — лес. Подъехал грузовик, остановился рядом, загородив обзор.

— Я сейчас вспомнил эту девушку, Нину, — сказал Китайгородцев. — Как она смотрела перед собой и мать не видела, а вас видела. Вот грузовик стоит, — кивнул за окно. — И что, можно так сделать, что я его, к примеру, не буду видеть, а буду видеть то поле, которое он сейчас закрыл собой?

— Или поле, — согласился Потемкин. — Или что-то еще. Мало ли что вы себе вообразите. Но уж машину точно не увидите, это да.

— И такое любой гипнотизер сможет проделать?

— Опытный — сможет.

— А Михаил, как думаете, смог бы? — спросил Китайгородцев и посмотрел внимательно.

— А что он хотел бы сделать невидимым для вас? Или — кого? — вопросом на вопрос ответил Потемкин.

Все он правильно понял.

— Генерала Лисицына, например, — сказал Китайгородцев.

— Может, он с вами это и проделал, — пожал плечами собеседник. — И вы ходили по тому дому, то и дело натыкались на Лисицына и при этом в упор его не замечали.

— А те два раза, когда я его увидел?

— Не знаю, — честно признался Потемкин. — Возможно, сбой какой-то произошел. Или вообще все не так было, как я вам рассказываю. Откуда же мне знать, чего такого этот Михаил натворил, когда он в ваших мозгах копошился?

— А он копошился? — с хмурым видом осведомился Китайгородцев.

Неприятно ему было.

— Конечно, копошился, — сказал Потемкин. — Тут никаких сомнений.

В этом городе Потемкин уже был на гастролях. Год назад.

Администратор гостиницы улыбалась Потемкину как родному.

— Мы вас помним, — сообщила она, расцветая на глазах.

Она радовалась, а Китайгородцев мрачнел. Он проводил Потемкина до номера, а сам вернулся к администратору.

Спросил, не наводил ли кто-либо справок о приезде московского гипнотизера Потемкина.

Никто не интересовался.

Попросил показать список жильцов.

Никого подозрительного.

Дополнительно попросил поделиться сведениями о тех, кто забронировал места в гостинице на ближайшие двое суток.

Всего несколько человек, в основном, из близлежащих населенных пунктов. Ничего настораживающего.

Китайгородцев прошел по гостиничным коридорам. Все как бывает обычно в провинциальных гостиницах. Серьезных замечаний не было, если не считать того, что путь к запертой двери черного хода преграждали какие-то пыльные ящики. Китайгородцев попросил администратора эти ящики немедленно убрать.

— Куда я их уберу? — осведомилась женщина с недовольным видом. — И зачем вообще?

— Затем, — ответил Китайгородцев. — На случай пожара.

— Откуда здесь пожар?

Вместо ответа Китайгородцев зажег спичку и бросил ее в стоящую на лестнице урну.

— Что вы делаете?! — воскликнула женщина.

— Я сделал то, что может сделать любой из ваших постояльцев, — спокойно произнес Китайгородцев.

Мусор в урне запылал. Женщина заметалась.

— Огнетушитель, — подсказал Китайгородцев. — По коридору направо.

Сам он не делал ни малейшей попытки потушить огонь.

Женщина убежала и вернулась с огнетушителем. Попробовала привести его в действие, но у нее не получилось. Тогда Китайгородцев пришел ей на помощь. Потушил огонь, после чего сказал:

— Если здесь запылает, вы даже потушить не сможете. Так что не упрямьтесь, делайте что говорю.

Женщина промолчала. Напугалась сильно.

Когда Китайгородцев минут через тридцать спустился к двери черного хода, ящиков там уже не было.

Но гарью пахло до сих пор.

Не успело выветриться.

Директор местного Дома культуры не смог припомнить, чтобы кто-то наводил справки о гастролях гипнотизера Потемкина, но Китайгородцев все-таки попросил его вызвать к началу представления милицейский наряд. На всякий случай.

Милиционеров было двое. С их помощью Китайгородцев прикрыл два входа: в зал и на сцену. Кулис здесь не было, поэтому сам Китайгородцев, чтобы не маячить на глазах у зрителей, спустился со сцены в зрительный зал и встал у лестницы в несколько ступеней, которая вела на сцену.

Пока Потемкин читал свою лекцию, Китайгородцев взглядом просканировал зрительный зал. Знакомых лиц он не увидел. Зато увидел нетрезвых, которых оказалось на удивление немало, и даже, кажется, один наркоман тут обнаружился: у парня, что сидел в шестом ряду, было какое-то странное выражение лица, словно он в мыслях был где-то далеко отсюда. На всякий случай Китайгородцев не выпускал его из поля зрения.

Потемкин дочитал лекцию. Теперь должен был начаться сеанс гипноза. Публика притихла. Потемкин стоял у края сцены, вглядываясь в зал, будто бы высматривая, с кого ему удобнее начать. Китайгородцев ненадолго отвлекся на Потемкина, как вдруг в зале случился какой-то шум. Обеспокоенный Китайгородцев обернулся.

К сцене шел тот самый парень из шестого ряда, которого Китайгородцев принял за наркомана. Он шагал решительно, но походка его была странной: ступал широко, крепко впечатывая подошвы ботинок в пол. Китайгородцев встал у него на пути, закрывая собой выход на сцену, как вдруг услышал негромко произнесенное Потемкиным:

— Пускай идет. Не мешайте ему.

Китайгородцев посмотрел на гипнотизера. Тот кивнул, подтверждая: да-да, не мешайте.

Недоумевающий Китайгородцев отступил, парень шагнул мимо него, и у Китайгородцева вдруг возникло подозрение, что для этого парня он не стал бы препятствием: тот пер как танк, и вряд ли его можно было остановить так просто.

Парень поднялся на сцену и направился прямиком к Потемкину своей странной походкой бывалого моряка. Китайгородцев тоже поднялся на сцену, чтобы иметь возможность вмешаться в происходящее при первых признаках опасности. Парень дошел до Потемкина, остановился в двух метрах от него, вскинул ладонь к своей непокрытой голове и гаркнул что было сил:

— Ваше сиятельство! Боцман Торопыгин по вашему приказанию прибыл!

Потемкин пошел к краю сцены, а парень поворачивался, не сводя глаз с Потемкина, и все тянул ладонь, отдавая честь их заезжему сиятельству.

— Вы его знаете? — спросил у оторопевших зрителей Потемкин и показал на парня.

— Да-а-а! — загудел ничего не понимающий зал.

— Год назад, когда я был у вас на гастролях, — сказал Потемкин, — этот человек подошел ко мне в вашем ресторане… Кажется, «Байкал»?..

— «Ангара»! — крикнули из зала.

— Ах да, «Ангара». Так вот он много расспрашивал меня про гипноз. И я его загипнотизировал. Я сказал ему, что про тот сеанс гипноза он не будет помнить ничего, будет жить как прежде, но когда я в следующий раз приеду в ваш город на гастроли, он обязательно придет в тот зал, где я буду выступать, после моей лекции выйдет на сцену и доложит мне о том, что он, боцман Торопыгин, по моему приказанию прибыл.

Потемкин вернулся к парню. Тот по-прежнему стоял, вытянувшись в струнку. Изображал служебное рвение.

— Сейчас я досчитаю до пяти, — сказал ему Потемкин. — Вы проснетесь и забудете о том, что вы — боцман Торопыгин. Раз… Два… Опустите руку…

«Боцман» подчинился.

— Три… Четыре… Сейчас вы проснетесь… Вы будете чувствовать какую-то легкость… Бодрость необыкновенную… Пять!

Вроде бы ничего не изменилось. Но стоявший рядом Китайгородцев уловил случившуюся в парне перемену. Взгляд стал другим. Осмысленность появилась. И парень удивился, как показалось Китайгородцеву. Смотрел в зал и пытался понять, как это он здесь, на сцене, очутился.

— Как вас зовут? — мягко поинтересовался Потемкин.

— Торопыгин! — крикнул кто-то.

В зале засмеялись.

— Саша, — сказал парень.

— А фамилия? — продолжал Потемкин.

— Бобков.

— Вы в армии служили? Или, может быть, на флоте?

— В сухопутных войсках. Шофером.

— А на море? — допытывался Потемкин.

— Нет.

— Может, вы все-таки морской волк? Боцман, например.

Парень растерянно улыбнулся, явно не понимая, чего от него хотят.

— Вам такая фамилия — Торопыгин — знакома?

— Нет, — ответил Саша Бобков.

— А если подумать? — настаивал Потемкин.

— Нет! — уверенно открестился от неведомого Торопы-гина Саша.

— Хорошо, можете возвращаться на свое место, — сказал ему Потемкин.

В зале засвистели, зааплодировали.

Потемкин скромно поклонился.

Обычные дела, мол, ничего особенного, я еще и не такое умею проделывать.

В городе они не остались на ночь. Китайгородцев посчитал, что это может быть небезопасно. Они могли уехать поездом, потому что в этом городе была своя железнодорожная станция, но Китайгородцев решил запутать преследователей, если таковые имелись. Он нанял машину, которая за два часа доставила их в другой город — здесь тоже была станция, где Китайгородцев и Потемкин сели наконец в проходящий поезд.

Людей в вагоне было немного. В купе, которое заняли Потемкин и Китайгородцев, — так вообще никого. Свет не зажигали, сидели в темноте, глядя, как за окном, едва различимые, проплывают силуэты деревьев.

— Я хочу, чтобы вы попробовали еще раз, — сказал Китайгородцев. — Зачем-то Михаил все это проделывал. Может, он еще меня заставил что-либо забыть.

— Я не решался заходить слишком далеко, — негромко произнес Потемкин. — Без вашего на то согласия.

— Мне до сих пор не по себе. Я никогда не мог подумать, что можно залезть к человеку в мозги и хозяйничать там, как у себя в квартире.

— Так вы согласны? — уточнил Потемкин.

— Да.

Размеренный стук колес поезда действовал усыпляюще. Китайгородцев в полной темноте, закрыв глаза, слышал негромкий голос:

— Восемь… Девять… Вам тепло, вам спокойно, вы хотите спать…

Он действительно хотел спать. Веки налились свинцом, их не поднять, и вообще пошевелиться невозможно, как казалось.

— Десять… Одиннадцать…

Уже и стук колес неразличим. Только голос гипнотизера.

— Двенадцать… Тринадцать…

Дыхание у Китайгородцева сделалось ровным и глубоким.

Потемкин продолжал считать, загоняя в транс Китайгородцева все глубже и глубже. Проверил, насколько глубоко погружение: поднял руку Китайгородцева, отпустил ее, рука зависла в воздухе, словно это был несгибающийся протез.

— Я хочу, чтобы вы мысленно вернулись в тот дом в лесу, — сказал Потемкин. — Где жил Михаил. Вы помните Михаила?

— Да, — коротко ответил Китайгородцев, не открывая глаз.

— У вас с Михаилом был разговор. Он вас расспрашивал о том, заподозрили ли вы, что вам подмешивают в пищу снотворное. Еще он спрашивал, видели ли вы в доме кого-то еще, кроме него самого и Натальи Андреевны. Вы это помните?

— Да.

— Теперь вспоминайте, о чем еще он с вами говорил. Что еще было в том ночном разговоре?

Потемкин выждал какое-то время, но Китайгородцев молчал.

— Вспоминайте! — требовательно произнес Потемкин. — Был разговор! О чем?

Молчание в ответ.

— Он о чем-то вас расспрашивал! — предположил Потемкин. — Да?

— Нет.

— Вы хорошо это помните?

— Да.

— Он сам вам что-то говорил! — тут же перестроился Потемкин. — Не спрашивал, а говорил! Вспоминайте — что!

Китайгородцев молчал, словно ничего в ту ночь и не было. Потемкин пытался сообразить, в чем тут дело.

— У вас был разговор! Вы это помните! — продирался он к истине сквозь мрак чуждого сознания. — Был разговор?

— Да.

— И Михаил вам говорил… Что он говорил? — добивался правды Потемкин.

Молчание в ответ.

— Он запретил вам вспоминать! — выдвинул версию Потемкин. — Он запретил вам помнить об этом! Правильно?

— Правильно.

Вот! Был запрет!

— Сейчас вы скажете мне, что говорил вам Михаил! — повелительным тоном произнес Потемкин. — Я имею право это знать! Говорите!

Китайгородцев молчал.

— Вы это помните! Вы это знаете! И вы мне скажете сейчас! — добивался требуемого Потемкин.

Безрезультатно.

Запрет! Был запрет!

— Вы видите здесь Михаила! — вдруг сказал Потемкин. — Он здесь! Он стоит рядом со мной! Он смотрит на вас! Поприветствуйте его! Качните рукой, чтобы он понял, что вы его видите!

В темноте купе, едва различимый, Китайгородцев качнул своей похожей на протез рукой.

— Михаил тоже видит вас! — внушал Потемкин. — Сейчас он вам кивнет… Вы увидите, как он вам кивнет! Это будет означать, что он разрешает вам сказать все, что вы знаете! Все, что знаете! Он снимет свой запрет! Сейчас он вам кивнет!

Выдержал паузу.

— Вы видите — он вам кивнул! Качните рукой, чтобы мы знали, что вы это видели! Что видели, как он кивнул!

Китайгородцев послушно качнул рукой.

— Итак, мы с Михаилом вас слушаем! — сказал Потемкин. — Вы помните, о чем говорил вам Михаил?

— Да.

— Можете говорить! О чем?

— Он говорил про Лисицына.

— Какого Лисицына? Генерала? — заторопился Потемкин.

— Нет.

— Какой Лисицын? Как его зовут?

— Стас Георгиевич.

— Он кто?

— Сын генерала.

— Вы его видели? Вы с ним знакомы лично?

— Да.

— В том доме видели?

— Да.

— Он там живет?

— Нет.

— Он приезжал на время? — предположил Потемкин.

— Да.

— Что говорил вам Михаил?

— Шестнадцатого ноября…

— Он говорил вам это шестнадцатого ноября? — переспросил Потемкин.

— Нет.

А какое сегодня число? Надо сообразить. В этом городе выступление Потемкина было десятого… Сегодня десятое. Тогда про шестнадцатое — это было начало фразы!

— Что — шестнадцатого ноября? — спросил Потемкин.

— Я приду к Лисицыну…

— Куда?

— К Лисицыну…

Ладно, неважно.

— Дальше! — потребовал Потемкин. — Что сказал вам Михаил? Зачем вы придете к Лисицыну?

— Чтобы убить.

Потемкин обмер.

Поезд мчался сквозь ночь и пургу.

Стучали колеса.

Потемкин не мог поверить в то, что он не ослышался.

— Михаил велел вам убить Стаса Лисицына? — переспросил он.

— Да.

Утро было настолько раннее, что не только небо казалось серым, но и свежевыпавший снег.

Китайгородцев с удивлением обнаружил, что он спал, будучи одетым. Напротив него сидел Потемкин с черным, будто прикрытым траурной вуалью, лицом.

— Доброе утро! — пробормотал Китайгородцев.

За окном вагона мелькали черные деревья.

— Что-то случилось? — заподозрил неладное Китайгородцев.

Потемкин не ответил.

— Иосиф Ильич! — насторожился Китайгородцев.

— Скажите мне, — произнес Потемкин, и черная ленточка губ на его лице расползлась бесформенно, — вам известен человек по фамилии Лисицын, но — не генерал?

— Да.

— Имя его — как?

— Этого человека? — уточнил Китайгородцев.

— Да.

— Стас Георгиевич.

Тут Потемкин замер и долго сидел, ничего не говоря. И Китайгородцев молчал, не понимая, что происходит.

— Вы лично его знаете? — наконец спросил Потемкин упавшим голосом.

— Разумеется! — кивнул Китайгородцев.

— Кто он?

— Бизнесмен.

— Чем занимается?

— Точно не знаю. Но у него недвижимость в Москве. Он человек богатый.

Китайгородцев постепенно прозревал.

— Это я вам рассказал про Стаса Георгиевича? — спросил он.

— Да.

— Сегодня ночью?

— Да.

Что-то действительно случилось. Потому что лицо у Потемкина было черное, как ночь безлунная.

— И что я вам рассказал? — осведомился Китайгородцев, заранее обмирая в предчувствии дурных вестей.

— Шестнадцатого ноября, — сказал Потемкин, глядя на собеседника так, словно тот был обречен, — вы отправитесь к Стасу Лисицыну и убьете его.

— Чушь! — пробормотал растерявшийся от неожиданности Китайгородцев.

Всматривался в лицо Потемкина.

— Чушь! — повторил, но получилось совсем неуверенно.

Его сбивало с толку выражение лица собеседника.

— Или это не чушь, по-вашему?! — ужаснулся Китайгородцев, осознав, что бессмысленно пытаться спрятаться за неверием.

— Боюсь, что это правда, — сказал Потемкин. — Это очень похоже на правду. И я не знаю, что вам с этой правдой делать.

До станции, где им выходить, оставалось всего ничего. Китайгородцев стал собираться, двигаясь как лунатик и то и дело натыкаясь на препятствия, а Потемкин неподвижно сидел у окна, опустив голову, и будто что-то разглядывал на исцарапанной поверхности стола, и из-за этой его неподвижности Китайгородцев не замечал, наверное, своего спутника до поры до времени, пока в очередной раз не наткнулся на стол. Потемкин поднял голову. Их с Китай-городцевым взгляды встретились. Потемкин смотрел строго и отстраненно. Как будто сборы Китайгородцева вызывали у него недоумение и недовольство. Китайгородцев замер, осознав никчемность всей этой суеты.

— Что? — спросил он хрипло.

— Не надо ничего, — произнес Потемкин едва слышно.

Такой шепот-шелест.

— Мы с вами расстаемся, Анатолий.

— А как же…

— Расстаемся! — прошелестел Потемкин. — Так будет лучше. И мне. И… вам… тоже… наверное…

Он, когда говорил про Китайгородцева, запинался, и было понятно: насчет своего собеседника он не был так уверен, как насчет себя. И сам Потемкин, видимо, уловил эту двусмысленность в своих словах.

— Это ужасно — то, что я узнал сегодня, — сказал Потемкин. — Такого лучше бы не знать. Когда я от вас услышал весь этот кошмар, первым моим желанием было сойти с поезда и больше никогда не пересекаться с вами. Честное слово, я вас не обманываю.

Глядя на его изможденное и постаревшее за одну ночь лицо, можно было поверить в то, что так и было.

— Даже рассказать вам то, что я от вас услышал, — на это нелегко решиться. Но я не смог от вас утаить. Не посмел. Вы не так давно спасли мне жизнь. Я в долгу перед вами. А долги надо отдавать. Я вам сказал. Я вас предупредил. Это единственное, что я могу для вас сделать.

— Как же так! — пробормотал Китайгородцев, осознав, что остается один на один с этой большой бедой. — Что мне теперь делать?

— Я не знаю, — сказал Потемкин и беспомощно развел руками.

Похоже было, что он действительно не знал.

— Но это правда? — спросил Китайгородцев, будто еще надеялся на что-то.

— Думаю, что да, — ответил безжалостно Потемкин.

Ложь тут не во спасение. Ложью можно только усугубить ситуацию.

— И что — наступит шестнадцатое число, и я действительно пойду убивать Лисицына? — спросил Китайгородцев.

И снова Потемкин ответил:

— Думаю, да.

— Что это будет? Как произойдет?

— Трудно сказать. Но можно предположить. Этот день для вас начнется как обычно. Вы проснетесь, примете душ, выпьете свой утренний кофе. Все как всегда. И так будет до тех пор, пока вы не обнаружите, что наступило шестнадцатое. Может быть, вы взглянете на календарь. Может, по радио услышите, что сегодня шестнадцатое. И в тот же момент в вашем мозгу переключится какой-то рычажок. Вы вспомните о том, что вам необходимо убить Лисицына. Срочно. Не откладывая дела в долгий ящик. И вы пойдете его убивать.

— Я уеду, — пробормотал Китайгородцев. — Далеко. В Америку. В Южную. На самый край. И шестнадцатого меня тут не будет.

— Это не важно, — покачал головой Потемкин. — Шестнадцатого там, в Южной Америке, вы вспомните о том, что должны убить Лисицына, купите билет на самолет, вернетесь в Россию и все равно его убьете. Не важно, какая будет дата в календаре. Вы все равно сделаете это. Вы — боцман Торопыгин. Помните его? Год прошел, и он вдруг включился.

— Это гипноз?

— Да, это гипноз.

— Ладно, раньше я не знал, — сказал Китайгородцев. — Меня загипнотизировали, а я про убийство это — ни сном ни духом. Но теперь я знаю! Я в курсе того, что был такой гипноз! И я теперь не тварь какая-то безмозглая, я могу размышлять, рассуждать, я могу обдумать, как мне с этим быть, подготовиться, что-то предпринять!

Он с надеждой посмотрел на собеседника.

— Никаких гарантий нет, — честно сказал Потемкин. — Может случиться так, что вы, даже зная, ничего с собой не сможете поделать. Все будет происходить помимо вашей воли. Мозг человека — там тьма загадок. Почти ничего не известно. И сам человек над своим мозгом в принципе не властен. Вы можете контролировать свои сны, например? Нет! А гипноз — он как сон. Но только это не сон, это другое.

— Хорошо, допустим, — хмурился Китайгородцев. — А если я пойду к Лисицыну и сам его предупрежу?

— О чем? — вздохнул Потемкин. — О том, что вы скоро будете его убивать?

— Но ведь что-то надо предпринять! Предупредить!

— Зачем? Чтобы он уехал? Так вы все равно будете его искать. Чтобы он поберегся? Нанял охрану? Вы хоть понимаете, что его охрана — это ваши будущие палачи? Они убьют вас, когда вы шестнадцатого придете к Лисицыну. Или даже раньше, — протянул Потемкин, стремительно прозревая. — А? Что скажете? Если Лисицын решит не искушать судьбу? Захочет проблему решить одним махом. Тогда вы не жилец, — сказал Потемкин и посмотрел печально.

Китайгородцев не был готов сдаваться. Не верилось, что ничего нельзя сделать. Как он однажды в какой-то книжке прочитал: «Из любой безвыходной ситуации всегда есть как минимум два выхода». Два! А для него достаточно и одного.

— Вы смогли из меня все это выудить! — заторопился он, потому что ему вдруг показалось, что он уже нашел решение. — Вы знаете, как это делается! Вы сами, в смысле, по гипнозу. Вы можете что-то сделать. Запретить мне, например. Или отменить этот приказ. Внушить мне, установку' дать такую: про Лисицына забыть, и чтобы это — навсегда!

— Я могу, — сказал Потемкин. — Попробовать. Но я гарантии не дам. Я не смогу вам обещать, что у меня получится. И никто не даст такой гарантии, что вы шестнадцатого не положите в карман нож и не отправитесь к Лисицыну. Потому что когда я ввожу вас в транс, я действую по наитию. Я брожу по закоулкам вашего мозга, как по темной комнате — на ощупь, наугад. Я многого не вижу. И даже не догадываюсь. На что-то наткнулся в темноте, пощупал, догадался, что это такое. А мимо чего-то прошел в полуметре, и мне даже невдомек, что там что-то было. Я не знаю в подробностях, что с вами проделывали. Какие закладки там у вас в мозгу оставили. И самое главное: я не знаю, кто сильнее. Я или тот, кто проделал это с вами. В этом-то весь ужас: я ничего не могу вам обещать. Я ни в чем не уверен.

Развел руками. Он действительно выглядел беспомощным сейчас. Выпутывайтесь сами. Я умываю руки.

— Простите меня, — сказал Потемкин. — Я сделал все, что мог.

И бессмысленно было требовать от него невозможного.

Поезд уже подходил к станции. Потемкин засобирался. Облачился в свое черное пальто, взял в руки сумку.

— Простите, — повторил он, уже когда стоял в дверях.

Он уходил, Китайгородцев оставался.

Поезд остановился.

Потемкин вышел из вагона. Китайгородцев видел из окна, как фигура в черном тенью скользит по засыпанному снегом перрону. Потемкин скрылся из виду, но потом вдруг вернулся. Подошел к окну, за которым стоял Китайгородцев, и крикнул что было сил, желая быть услышанным:

— Михаил! Только Михаил!

Китайгородцев смотрел на него, пытаясь понять.

Поезд тронулся.

— Михаил может!

Поезд покатился быстрее. Потемкин остался на перроне, исчез из виду.

По проходу шел проводник.

— Вы разве не до этой станции ехали? — спросил он обеспокоенно.

Китайгородцев обернулся, но лицо у него было такое, что можно догадаться: не слышал, о чем его спросили.

— Число сегодня какое? — вместо ответа спросил Китайгородцев.

— Одиннадцатое.

ОДИННАДЦАТОЕ НОЯБРЯ.

ПЯТЬ ДНЕЙ ДО УБИЙСТВА

Я влип. Я в шоке. Я похож на человека, которому только что объявлен смертельный диагноз. Полный хаос в мыслях, и только два вопроса раз за разом разрываются в мозгах шрапнелью: «Почему именно я?» и «За что?». Ответа нет. Пощады нет. Надежды нет. Еще недавно все было хорошо. Светило солнце, день шел за днем, я был как все. Теперь я не как все. Я другой, и у меня все плохо. Солнце светит, но уже не мне. Все наперекосяк. Если Потемкин не ошибся, тогда у меня выбор небогатый. Либо я убью Лисицына и стану убийцей, либо меня изрешетят его охранники и я буду жертвой. И только если Потемкин ошибся… Это я от безысходности — про то, что он ошибся. Мне страшно, и я пытаюсь себя уговорить. Успокоить. Хотя я уверен процентов приблизительно на девяносто девять в том, что нет тут никакой ошибки. И глупо надеяться на то, что что-то не так Потемкин понял. Потому что я видел своими глазами, какие он фокусы проделывал во время сеансов гипноза. Уму непостижимо, что можно вытворять со взрослыми людьми. Они, если гипнотизер этого захочет, могут родную мать в упор не замечать. Или целый год жить обычной своей жизнью, никаких отклонений в себе не обнаруживать, а потом вдруг ни с того ни сего подняться со своего места в переполненном зрительном зале и пойти шаткой моряцкой походкой на сцену, чтобы представиться там боцманом Торопыгиным и прокричать приветствие. Все мое отличие от того парня-бедолаги в том, что он не знал, что он Торопыгин, а я знаю, что я Торопыгин. И все равно мне это не поможет, как сказал Потемкин. Шестнадцатого числа я, как тот парень, встану и пойду как заведенный. И никто меня не остановит. Я видел этого Торопыгина вчера. Он пер как танк. И в его взгляде я даже проблесков сознания не обнаружил. Это был робот. Настоящий робот. Либо я убью, либо меня убьют. Два варианта, и оба невозможные. Я не хочу! Не хочу!!!

Китайгородцев прилетел в Москву во второй половине дня. В аэропорту его встречал Лапутин. Тот первым делом обратил внимание на то, что Китайгородцев хотя и прихрамывает, но инвалидную трость по назначению не использует, просто несет в руке.

— О! — сказал Лапутин. — Да ты оклемался, как я вижу! Китайгородцев посмотрел на него, а впечатление осталось такое, будто он Лапутина и не увидел — взгляд сквозь тело прошел, как сквозь воздух.

— Что-то случилось? — поинтересовался Лапутин.

— Где Хамза? — не отвечая, спросил Китайгородцев.

— Где-то за городом. У него переговоры. Велел тебя встретить и отвезти домой. Вечером он будет в Москве.

— Где Хамза?! — крикнул Китайгородцев.

На них обращали внимание. Взгляды настороженные и осуждающие. Китайгородцев их не замечал.

— Можно узнать, — сказал раздосадованный Лапутин. — Или в офис позвонить, или самому Хамзе.

— Вези меня к нему! — потребовал Китайгородцев. — Я не могу ждать вечера!

Хамза действительно был за городом. В ресторане на Рублевке. Поехали туда. Машину вел Лапутин. Косился время от времени на мрачного Китайгородцева, потом что-то вспомнил, протянул своему спутнику бутылку:

— Сделай глоток, тебя отпустит.

Коньяк. Китайгородцев пил его так, будто в бутылке была вода. Когда бутылка наполовину опустела, Лапутин спохватился и мягким, но решительным движением забрал ее из рук Китайгородцева. Тот этого, кажется, даже не заметил.

— Я ошибся там, в аэропорту, — признал Лапутин, — когда сказал тебе, что ты оклемался.

Но расспрашивать Китайгородцева ни о чем не стал. Захочет — сам расскажет. Китайгородцев не хотел. Молчал все время, пока они ехали на Рублевку.

Ресторан был призывно расцвечен светильниками. Место престижное, и общая стоимость припаркованных здесь автомобилей могла бы составить годовой бюджет какого-нибудь немаленького российского города.

Лапутин оценивающе осмотрел Китайгородцева: небрит, в одежде маргинальная небрежность и взгляд затравленный. Сейчас Китайгородцев не пройдет здесь фейсконтроль. Охрана спустит с лестницы в два счета.

Лапутин вздохнул и позвонил на мобильник Хамзе: сообщил, что они прибыли и что лучше бы им увидеться не в ресторане. В чем дело, Хамза понял, когда вышел к их машине. Он нахмурился, обнаружив, в каком состоянии находится Китайгородцев, и выразительно посмотрел на Лапутина. Понятливый Лапутин вышел из машины. Хамза занял его место за рулем.

— Что случилось, Толик?

— Вы помните, как я звонил вам и рассказывал о том, что видел генерала? А потом, при встрече, я уже не помнил ничего. Это гипноз! — сообщил Китайгородцев, глядя шефу в глаза.

Ненормальный у Китайгородцева был взгляд. Взгляд безумца. Хамза это про себя отметил.

— Что за гипноз? — спросил Хамза и отвел глаза.

Не мог смотреть.

Взгляд отвел и увидел коньячную бутылку. Коньяка в ней оставалось совсем немного.

— Этот родственник Лисицыных… Михаил… Он умеет! — сбивчиво говорил Китайгородцев. — Он специально — чтобы я забыл! Он что захочет, то с человеком сделает. Робот! Понимаете? Ходит, руками машет, а сам не соображает ничего!

— Что случилось, Толик? — повторил свой вопрос Хамза, возвысив голос.

Его ждали деловые партнеры, ему пришлось прервать переговоры, и он досадовал, уже особо не пытаясь скрыть неудовольствие при виде сильно нетрезвого Китайгородцева.

— Я же говорю — гипноз! — словно маленькому, объяснял ему Китайгородцев. — Это не сказки, там все всерьез. Вы не видели, я видел. Своими глазами. И еще я вам скажу. Про Лисицына. Про Стаса. Хана ему. Не жилец.

Хамза разве что не поморщился при этом.

— Сейчас Лапутин отвезет тебя домой. Ты проспишься, и завтра мы с тобой поговорим. — Он посмотрел на часы. Пора было возвращаться к деловым партнерам.

— Я его убью, — пробормотал Китайгородцев. — Шестнадцатого числа приду к нему и замочу.

— Кого?

— Лисицына.

— Он тебе дорогу перешел? — спросил Хамза, не глядя на собеседника.

— Нет.

— В чем же дело?

— Ни в чем, — пожал плечами Китайгородцев.

— Должна же быть какая-то причина.

— Причины нет. Просто приду — и замочу.

Хамза повернул голову и посмотрел в глаза Китайгородцеву. Все тот же ненормальный взгляд.

— Что происходит, Толик?

— Я не знаю. Мне сказали: я убью. И я боюсь, что это сделаю.

— Кто сказал?

— Один человек.

— Кто он?

— Это неважно. Хотя нет. Важно, конечно. Он такой же, как Михаил. Он по гипнозу, в смысле.

— Гипнотизер?

— Да.

— Фамилия?

— Потемкин.

— Он гипнотизировал тебя?

— Да.

— И он сказал тебе, что ты убьешь Лисицына?

— Да.

— То есть он тебе внушил, что ты должен убить Стаса Георгиевича?

— Не он внушил. Это Михаил внушил.

Хамза недолго подумал. Посмотрел на часы.

— Сейчас Лапутин отвезет тебя в Москву. В наш офис. Я приеду следом. Почти сразу. Там поговорим.

Хамза вышел из машины. Было морозно. Лапутин прохаживался взад-вперед, распахнув полы пальто так, словно наступила оттепель и пригревало солнце.

— Вези его в Москву, — сказал Лапутину Хамза вполголоса. — В офис. Дай ему еще коньяку, чтоб крепче спал. Закрой надежно, не ровен час куда-то денется. До утра проспится, утром я приеду и с ним поговорю. Ты подежурь там, чтоб под твоим присмотром. Хорошо?

— Хорошо.

— Ну, иди.

Лапутин пошел было к машине.

— Погоди! — окликнул его Хамза. — И еще наведи справки. Гипнотизер Потемкин. Такой существует или нет? Сделаешь?

— Попробую, — кивнул Лапутин.

Приехав в Москву, Лапутин начал поиски с Интернета. Информации о неведомом ему до сих пор гипнотизере Потемкине там оказалось на удивление много. Сначала Лапутин пытался просматривать все подряд, но очень скоро понял, что ему не хватит суток на то, чтобы сделать это. Тогда он стал отфильтровывать материалы, которые носили явно поверхностный характер и больше походили на рекламные, сделанные на заказ статьи. И все равно оставалось еще много информации. За два часа Лапутин подготовил для шефа аналитическую выжимку, пять страниц текста о гипнотизере Иосифе Ильиче Потемкине. После этого он позвонил Хамзе.

— Вы просили навести справки по поводу Потемкина, — сказал Лапутин. — Я тут накопал кое-что. Могу вам переслать, если есть куда. Или зачитать по телефону…

— Значит, он есть? — оборвал его Хамза.

— Кто?

— Гипнотизер Потемкин.

— Да, — подтвердил Лапутин.

Только это сейчас Хамзу интересовало. Оказалось, что Потемкин — не плод воображения нетрезвого Китайгородцева.

— Где Китайгородцев? — спросил Хамза.

— В соседнем кабинете.

— Спит?

— Нет. Он какой-то взвинченный.

— Я сейчас приеду, — сказал Хамза. — Приглядывай за ним.

Хамза приехал не один. С ним был дородный мужчина, заплывший жирком, неповоротливый, с толстенькими короткими пальчиками, похожими на сардельки. Очки у него были какие-то нелепые, в старомодной оправе, с толстыми выпуклыми линзами, за которыми глаза его выглядели огромными.

Они прошли к Китайгородцеву. Тот сидел перед телевизором с отрешенным видом и вряд ли осознавал, что там ему показывают в этот поздний час.

Хамза выключил телевизор. Китайгородцев исподлобья разглядывал вошедших. Хамза сел перед Китайгородцевым, толстячок оказался от Китайгородцева справа, а Лапутин устроился у двери.

— Я прочитал про Потемкина, — взмахнул бумажными листками Хамза. — Иосиф Ильич. Это он? Про него ты мне рассказывал?

— Про него.

— Давно с ним знаком?

— Нет.

— С каких пор?

— С тех пор, как я на озере прятался, — сказал Китайгородцев.

— Что, там и познакомились? — не поверил Хамза.

— Нет, конечно. Я в райцентр поехал. Увидел там афишу. Ну, гипноз, мол, и все такое. С этого началось.

— То есть не от него инициатива исходила? — уточнил Хамза.

— От меня.

— А почему от тебя? Что тебе за интерес?

— Про гипноз узнать хотелось.

— Зачем? — добивался Хамза.

— Ну, странное со мной что-то было. Вы мне сказали, что я вам звонил, что-то говорил, а я ничего этого не помню. Это уже позже я узнал, что меня заставили забыть.

— Кто заставил? — уточнил Хамза.

— Михаил.

— А кто сказал, что Михаил?

— Потемкин.

— А он откуда узнал про Михаила? — осведомился Хамза и посмотрел внимательно.

— От меня. Он меня загипнотизировал…

— Потемкин?

— Да, Потемкин. И я под гипнозом ему все рассказал.

— Вы это помните — как ему рассказывали? — вдруг спросил молчавший до сих пор толстяк.

Китайгородцев даже головы не повернул.

— Нет, — ответил коротко.

— Значит, с его слов об этом знаете? — спрашивал толстяк.

— Да.

— А может, он придумал? — высказал предположение собеседник. — Может, это все его фантазии?

— Какие же фантазии? — ответил мрачно Китайгородцев. — Откуда он мог знать? Я ему прежде не рассказывал, вообще разговоров таких не было, а он мне и факты, и фамилии — ну от кого ему это знать, как не от меня?

— Итак, он вас загипнотизировал, чтобы все эти сведения из вас вытянуть…

— Нет, он меня загипнотизировал, чтобы снять боль.

— Какую боль?

— Нога, — сказал Китайгородцев. — У меня ранение. Огнестрел. Ходить больно. Я с палкой ходил.

Толстяк посмотрел на Хамзу. Тот кивнул едва заметно.

— Помог Потемкин? — заинтересовался толстяк.

— Помог, — ответил Китайгородцев.

— Боль ушла?

— Не до конца.

— А как же он так огнестрелы лечит, если он гипнотизер? — вроде бы усомнился толстяк. — Как он вам такой фокус объяснил? Ведь объяснял как-то?

Смотрел вопросительно и ждал ответа.

— Он говорил, что боль есть, но на нее накладывается еще и мой страх, — сказал Китайгородцев. — Я ожидаю, что будет больно, поэтому ступать стараюсь осторожно и от этого хромаю сильнее, чем должен был.

— А как гипнотизировал? — заинтересовался толстяк. — Как все происходило? Расскажите.

Китайгородцев рассказал, что помнил. Собеседник слушал его внимательно.

— Про вашу ногу мне понятно, — сказал толстяк через некоторое время. — Но потом были другие сеансы гипноза. То, что связано с провалами памяти у вас и с этим человеком… Как его зовут?

Посмотрел на Хамзу.

— Михаил, — подсказал Хамза.

— Да, Михаил, — кивнул толстяк. — А эта тема как возникла? Он вам подсказал, Потемкин?

— Нет.

— Вы проявили инициативу?

— Да.

— Расскажите, — попросил толстяк.

И снова Китайгородцев вспоминал, как там оно было. Время от времени собеседник задавал уточняющие вопросы. Чем дольше продолжалась их беседа, тем явственнее проступала во взгляде толстяка настороженность. Если в первые минуты появления здесь этого человека он смотрел на Китайгородцева заинтересованно, то теперь к заинтересованности примешалась опасливость. В конце концов он отвлекся от Китайгородцева и выразительно посмотрел на Хамзу. Тот его взгляд легко расшифровал и буркнул:

— Говори при нем.

Толстяк помялся. Так при больных стараются не обсуждать диагноз.

— В общем, очень похоже, что его вводили в транс, — сказал толстяк. — Те подробности, которые он упоминает, обычно встречаются на сеансах гипноза. Разные вариации случаются, у каждого гипнотизера свой темперамент и свои приемчики, но в целом все так и бывает, как он нам рассказал.

— Значит, и про покушение — это тоже правда? — спросил Хамза.

Тут толстяк вскинул руки, словно хотел от Хамзы загородиться.

— Я сказал только то, что сказал! — произнес он протестующим тоном. — Похоже, что этот человек действительно общался с гипнотизером! Все! Точка! Дальше не ко мне!

— А к кому? — спросил Хамза.

— К гипнотизерам, к настоящим. К практикующим. Которые это знают и умеют. Они, возможно, смогут из парня этого вытащить все, что ему известно. А я психиатр. И с гипнозом я знаком факультативно. Я предупреждал. Да?

— Да, — вздохнул Хамза.

— Я тебе еще нужен?

Кажется он очень хотел отсюда уйти. И как можно скорее. Хамза покачал головой. Не нужен.

— Проводишь меня? — спросил толстяк.

Хамза понял, что дело тут не в обычной вежливости. Он не ошибся. Когда они вдвоем с толстяком вышли из офиса, тот вдруг сказал, предварительно оглянувшись по сторонам и убедившись, что их никто не слышит:

— С ним что-то не то, поверь! Я глаза его видел! У него в мозгах шурум-бурум! И когда в его башке пружинка какая-то соскочит…

Замолчал, только покачал головой.

— Думаешь, что действительно может убить? — мрачно уточнил Хамза.

— Я тебе дам один совет. И будет лучше, если ты сделаешь, как я скажу. Сообщи об этом парне куда следует. В прокуратуру, в милицию, в ФСБ… Хоть даже самому президенту. Сними с себя ответственность. Потому что если у него пружинка соскочит и он пойдет убивать, а ты об этом знал, но не сообщил, — это одно. А вот если сообщил — это уже совсем другое.

— А если тут какая-то ошибка и он вовсе ни при чем?

— А если при чем? — задал встречный вопрос толстяк и посмотрел печально. — Тебе его жалко? А себя не жалко? Ну, не повезло парню. Зомбировали его. Превратили в идиота. Он сам пускай со своими проблемами разбирается. Ты-то тут при чем?

Хамза отправил Лапутина, чтобы поговорить с Китай-городцевым с глазу на глаз.

— Это врач, — сказал Хамза. — Психиатр. Он толковый. Уже не один раз выручал меня.

Китайгородцев молчал, смотрел выжидающе. Понимал, что это только вступление к разговору.

— Но по гипнозу он, конечно, не специалист, — сказал Хамза. — Будем искать гипнотизера. Настоящего. Потемкин этот, кстати, где?

— На гастролях.

— Далеко?

— Сейчас он за Уралом, в Тюменской области.

— Далеко, — оценил Хамза. — Попробуем отыскать кого-нибудь здесь, в Москве.

— Зачем?

— Будем разбираться, Толик. Тухлая какая-то история. Я подтяну врачей, может, они что-то толковое подскажут. Покрутят тебя так и эдак.

— Сколько же они меня будут крутить? — хмурился Китайгородцев.

— Им виднее, — с неискренней беспечностью сказал на это Хамза.

— Вы хоть понимаете, что времени почти нет?

— Почему? — озаботился Хамза.

И снова это выглядело так, будто он дурака валяет.

— Никто не знает, что будет шестнадцатого числа! Если это правда… То, что мне сказали… Что я буду убивать… Я пойду убивать! Все эти ученые меня будут изучать да обследовать, а меня шестнадцатого вдруг перемкнет, я их раскидаю, как щенков, и пойду искать Лисицына!

Самого Китайгородцева такая перспектива, похоже, очень пугала. Ужасно чувствовать себя запрограммированным роботом и подозревать, что сам ты над своими поступками не властен.

— Это мы учтем, конечно, — деловито кивнул Хамза. — Подстрахуемся. Закроем тебя надежно на эти дни. Чтобы ты не начудил, ежели чего.

— Вы сами в это верите?

— Во что? — спросил Хамза.

Точно, валял дурака.

— В то, что это гарантирует Лисицыну безопасность! — зло сказал Китайгородцев. — Знаете, что Потемкин мне сказал? Что он ничего не может обещать! Никто не может гарантировать того, что все обойдется! Я шестнадцатого могу быть под замком и вести себя как пай-мальчик! А семнадцатого, когда меня выпустят из-под замка, я пойду к Лисицыну и все равно его убью! Я его и через год могу убить, вот ведь какая штука!

— В таком случае надо милицию и прокуратуру подключать. Дело-то серьезное. И еще, я думаю, пора поставить в известность самого Лисицына. Оно ведь его напрямую касается, как ни крути.

— Вы это серьезно?

— А ты как думаешь? — спросил Хамза.

Китайгородцев смотрел в его глаза и не мог понять, что такое с шефом происходит. Умный мужик, Китайгородцев не раз в этом лично убеждался, а тут простых вещей не понимает — того, что сплошную ахинею он несет и ничто из вышесказанного не поможет ни Китайгородцеву, ни Лисицыну.

— Есть еще один вариант, — сказал Хамза. — Взять в оборот этого Михаила.

Китайгородцев вдруг подумал, что ради одной этой фразы весь разговор и был.

В загородный дом отправились втроем: Хамза, Китайгородцев и Лапутин. Ничего не обсуждали, просто сели в машину и поехали. Китайгородцев не представлял себе, что они будут делать, когда приедут на место, а спросить что-либо у Хамзы он не решался.

Машину вел Лапутин, Китайгородцев сидел впереди, а Хамза по-хозяйски расположился сзади. И хоть бы кто слово проронил. Не меньше часа проехали, когда Хамза вдруг подал голос.

— Браслеты взял? — спросил он.

— Взял, — коротко ответил Лапутин.

И дальше снова ехали молча.

А Китайгородцеву этот короткий диалог все объяснил.

«Взять в оборот Михаила» — это означает совсем не то, что я сначала подумал. Я думал, что это просто поговорить. Ну, припугнуть его, возможно, куда же без этого. Только Хамза раньше меня понял, что это пустой номер. Нет ничего у нас на Михаила. Прав Хамза: тухлая история. Нечего Михаилу предъявить и ничем его не испугаешь. Скажет, что не знает ничего, а дальше сами разбирайтесь. И даже если я шестнадцатого этого бедолагу Лисицына грохну, с Михаила взятки гладки. Гипноз к делу не пришьешь. Никто с подобным, может быть, никогда и не сталкивался, так что следствию, чтобы не попасть впросак, лучше и удобнее иметь дело со знакомыми материями. Есть убийца… а это я… вот с него и спрос… с меня, в общем. И Хамза хочет взять в оборот Михаила по самому жесткому варианту. Не пугать, а действовать. Браслеты — для чего? Допрос с пристрастием? Все равно никаких гарантий. Хамза не может этого не понимать. Хоть какая-то гарантия — только в том случае, если все эти дни Михаил будет на расстоянии вытянутой, фигурально выражаясь, руки. И если я шестнадцатого слечу с катушек — вот тогда у Михаила и начнутся настоящие неприятности. Тот самый жесткий вариант. Мы едем не поговорить. Мы едем для того, чтобы взять его в заложники. Я на сто процентов уверен в том, что это так. Я знаю Хамзу. Он своих не сдает. Ни разу не было такого, чтобы сдал. И он Михаилу объяснит, что с ним будет, если я шестнадцатого пойду Стаса Лисицына мочить. И сейчас я не очень верю в то, что он всерьез говорил про врачей, про милицию и прокуратуру. Говорю же — он не сдает своих. Тогда зачем сказал? Что это может означать? Не понимаю! Но что-то же он имел в виду? Зачем-то говорил? Загадка!

Хотя Китайгородцеву уже не раз приходилось ездить по этой лесной дороге, сейчас она казалась ему незнакомой. Деревья сбросили листву, на землю лег снег — картина изменилась до неузнаваемости.

В свете автомобильных фар проявился из темноты полуразрушенный домик отсутствующей охраны, а дальше уже была двухкилометровая узкая дорога, которая должна вывести прямо к дому, и на этой усыпанной снегом дороге четко пролегли колеи от автомобильных шин. Было заметно, что редко здесь проезжают машины.

Когда деревья расступились, открыв взорам обширную заснеженную лужайку, Китайгородцев не смог сдержать возгласа удивления: дом, который он привык видеть безжизненным и мрачным, был ярко освещен. У высокого крыльца стояли две машины.

— У них, похоже, гости, — процедил Хамза.

Гости — это плохо. Это помеха. Китайгородцев понимал.

Подъехали ближе.

— Здесь Лисицын, — определил Хамза.

Точно: знакомые «Бентли» и «Лендровер».

Час от часу не легче.

Возле машин никого не было. В машинах тоже.

— Пошли! — скомандовал Хамза и стал первым подниматься по ступеням.

Лапутин и Китайгородцев последовали за ним.

Хамза повращал ручку старомодного звонка. Долго ждали, но никто к ним не вышел. Тогда они просто открыли дверь, которая была не заперта, как оказалось.

Массивная люстра скупо освещала огромный безлюдный зал.

— Как думаешь, где они все могут быть? — спросил Хамза Китай городцева.

Тот выразительно указал взглядом на лестницу, ведущую на второй этаж.

Хамза попросил Лапутина осмотреть помещения первого этажа, а сам пошел наверх, жестом позвав за собой Китайгородцева.

И наверху тут и там горели светильники. Створки дверей были распахнуты, за ними начиналась анфилада комнат. Хамза направился туда. В первом же зале, стены которого были увешаны картинами, Китайгородцев обратил внимание Хамзы на портрет Стаса Георгиевича Лисицына. Хамза всмотрелся в изображение человека, одетого как царедворец, и было заметно: удивлен.

Следующие комнаты на их пути тоже были освещены и тоже безлюдны. И ни звука во всем доме. Анфилада тянулась долго, десяток залов, никак не меньше. Были залы, мрачные на вид. Обшитые темным деревом, с пурпурным бархатом штор и потемневшей бронзой неярких светильников. Два или три зала выглядели повеселее, живость им придавала торжественная позолота, красный атлас мебельной обивки, да и сама мебель здесь была не тяжеловесно-основательной, а вычурной — стиль разгульных французских королей. Но по-прежнему Китайгородцеву казалось, что он находится среди декораций — не было у него ощущения того, что люди здесь живут каждодневной будничной жизнью.

За анфиладой комнат обнаружилась лестница, ведущая вниз. И там, внизу, слышались голоса. Пока еще невнятные, практически неразличимые, но там явно кто-то был. Хамза и Китайгородцев спустились вниз. Здесь тоже были комнаты, но не такие помпезные, как наверху. Мебель попроще, площадь комнат поменьше — для челяди, наверное, или для не заслуживших особого почтения гостей. Настоящий лабиринт, где легко можно было заплутать. Хамза с Китайгородцевым шли, ориентируясь по звучащим в глубине этого лабиринта голосам.

Первым они увидели одного из охранников Стаса Георгиевича. Охранник их признал, и похоже было, что сильно удивился. Дорогу в комнату он им не преградил. В комнате находился Стас Лисицын, собственной персоной. Одет в пальто, словно только что вошел. Он был мрачен, как проигравший битву маршал. И тоже, кажется, удивился появлению гостей в столь поздний час. Смотрел на вошедших, ожидая разъяснений.

— Здравствуйте, — сказал ему Хамза и больше ничего говорить не стал.

— Вы здесь зачем? — осведомился после долгой паузы Лисицын.

— Я вот его привез, — соврал Хамза, кивнув на Китайгородцева.

Ахинею нес, конечно, но Лисицын на его вранье никак не отреагировал, поскольку его мысли были заняты совсем другим.

— Никого нет! — сказал он, и сквозь удивление в его словах прорвалась растерянность.

— Простите? — вопросительно произнес Хамза, искренне удивившись услышанному.

— Нет их! — повторил Лисицын, нервно разведя руками.

— Уехали? — уточнил Хамза.

— Не знаю!

То есть самого Лисицына Михаил и Наталья Андреевна в известность не поставили. И если это так, тогда «уехали» — это неправильное слово. Правильное слово — бегство. Они сбежали.

Они осмотрели весь дом, комнату за комнатой. Добрались и до помещений на втором этаже, которые еще недавно занимали Наталья Андреевна и Михаил. Их одежда, их вещи — по ним угадывалось недавнее присутствие людей. Китайгородцев обратил внимание на царящий здесь порядок. Похоже, что собирались основательно, без спешки. Уехали наверняка машиной.

— Машины Михаила нет? — спросил Китайгородцев у Лисицына.

— Нет.

Погрузились и уехали.

Подгадав момент, когда их никто не мог услышать, Хамза спросил у Китайгородцева:

— Заметил ты что-нибудь? Какие-то следы присутствия здесь третьего.

— Да.

— Правда?! — удивился Хамза. — Где?

— На первом этаже, в одной из комнат.

— Пойдем-ка! — сказал озадаченный Хамза. — Покажешь мне. Я ничего такого не увидел, если честно.

Вдвоем они спустились по черной лестнице, которой завершалась анфилада комнат второго этажа. В лабиринте помещений первого этажа Китайгородцев почти сразу отыскал искомое. Сдвинул задвижку, распахнул дверь. Ничем не примечательная комната, одна из многих. Хамза разглядывал ее обстановку, не переступая порога, и пытался понять, что именно могло привлечь внимание его спутника. Понять не получилось.

— Я не вижу ничего, — пожал он плечами.

— Здесь нет пыли, — сказал Китайгородцев. — Идеальная чистота. Совсем не так, как в других комнатах. Как будто старательно ликвидировали все следы присутствия здесь человека.

Теперь и Хамза увидел: очень чисто, неестественно чисто.

— И еще замок этот, — потянул задвижку Китайгородцев. — Единственная комната из тех, где есть мебель, есть окна, то есть жилая, которая запирается снаружи, но изнутри замок открыть нельзя. Здесь запросто могли кого-то запирать.

И получалось, что тот, третий, все-таки был.

— Задвижка совсем новая, — сказал Китайгородцев. — Недавно ставили. Может быть, уже после того, как я увидел этого умершего генерала за окном. И они, чтобы подобное не повторилось, решили подстраховаться.

Лисицын так и не снял пальто. Он сидел в кресле в одной из комнат второго этажа и пил коньяк. Двое его охранников бродили по пустому дому как неприкаянные. Обстановка мрачная. Так бывает, когда покойник в доме.

— Стас Георгиевич, прошу меня правильно понять, — сказал Хамза. — Это не праздное любопытство, поверьте. Что происходит?

Лисицын отхлебнул коньяка, ответил неохотно, не глядя на собеседника:

— Семейные дела.

— И все-таки, — проявил настойчивость Хамза. — Они уехали. Почему? Куда? Кто тут был третий? Вы в курсе?

Лисицын еще больше помрачнел. Хамза ждал ответа. Отвечать Лисицын не хотел.

— Это наши семейные дела! — повторил он с нажимом.

И не лезь, мол, в них, если не хочешь нарваться на грубость.

— Я бы во все это не вмешивался, — сказал Хамза. — Если бы до меня не дошли кое-какие слухи… Касательно вас… А мы пустяками не занимаемся, вы в курсе, я надеюсь, — нагнетал страсти Хамза, чтобы деморализовать собеседника.

Лисицын был заинтригован и уже оставил свой коньяк.

— На вас готовят покушение, — сообщил Хамза.

Лисицын на глазах трезвел.

Хамза ничего больше не добавил. Он запустил пробный шар и теперь ждал, чем партнер ответит.

— Ты шутишь? — спросил Лисицын, не поверив до конца в услышанное.

— У вас разве нет врагов?

— Что за чушь! — пробормотал Лисицын.

Китайгородцев видел, как Стас Георгиевич лихорадочно пытается сообразить, что все это может означать.

— Это никак не может быть связано с вашими родственниками? — пытался добиться искренности Хамза. — С этим третьим, например, который здесь жил.

— Полная чушь! — уже уверенно ответил Лисицын.

— То есть вы не ждете неприятностей? — не поверил Хамза.

— Нет!

— И даже предчувствий никаких недобрых?

— Нет!

— А если, предположим, шестнадцатое ноября, — вроде бы задумчиво произнес Хамза, но смотрел он цепко. — Что за день такой в вашей жизни? Чем примечателен?

— Шестнадцатое, — пробормотал Лисицын, роясь в памяти. — Шестнадцатое ноября… Пятнадцатое… Пятнадцатое? — как будто ему что-то вспомнилось.

— Шестнадцатое! — твердо повторил Хамза.

— Что за черт! — хмурился Лисицын. — И что — шестнадцатого меня будут убивать?

Хамза ничего не ответил, но его взгляд был красноречивее всяких слов.

— Шестнадцатое! — прозрел наконец Лисицын.

Он замер, потрясенный сделанным открытием.

И Китайгородцев тоже обмер. Потому что, если до сих пор в нем еще теплилась надежда на то, что произошла какая-то ошибка и про шестнадцатое — это несерьезно, блеф, и ничего такого шестнадцатого ждать не надо, то сейчас, именно в эту минуту, он понял, глядя на Лисицына, — не блеф. Шестнадцатое — не пустой звук для Лисицына. Особенный какой-то день. И когда наступит шестнадцатое ноября, Китайгородцев пойдет несчастного этого Лисицына убивать.

Кажется, Лисицын сломался после этого. Он все еще смотрелся хозяином, но когда удавалось заглянуть ему в глаза, там можно было увидеть растерянность и страх.

— Но это точно — про шестнадцатое? — добивался он ответа от Хамзы.

Хамза выразительно кивал, но до объяснений так и не снизошел. Он сразу перевел разговор в практическую плоскость, дожимая деморализованного собеседника.

— Мы можем взять вас под охрану, — сказал Хамза. — У нас пять дней… Четыре дня фактически, — поправил самого себя, взглянув на часы. — Не так уж много времени, но чэ-то можно придумать, разработать комплекс мер. Вывезем вас в безопасное место, людей надежных к вам приставим…

Когда он сказал про надежных людей, Лисицын посмотрел на Китайгородцева. Наверное, рассчитывал, что того ему дадут в телбхранители. Китайгородцев не выдержал и опустил глаза.

— Возможно, надо будет в милицию обратиться, — сказал Хамза.

Китайгородцев настороженно поднял глаза на шефа.

— Не надо никакой милиции! — нервно отмахнулся Стас Георгиевич.

— А почему? — будто бы удивился Хамза.

Лисицын занервничал сильнее.

Если бы он повторил свою недавно озвученную мысль о том, что дело семейное и не надо сюда посторонних впутывать, это могло бы сойти за причину. Но он дрогнул, и дело, следовательно, было совсем не в том.

— Допустим, мы сами, — сказал Хамза, — своими силами. Мы справимся, дело привычное, — приободрил он собеседника. — Но нам надо знать, что к чему. Подробности нужны.

— Подробностей не будет, — мрачно сообщил Лисицын.

Он лихорадочно искал выход, но не находил. Он что-то знал, но этого знания ему было мало, добавить бы то, что было известно Хамзе…

— Я могу тебя нанять, — сказал Лисицын, — с твоей фирмой заключить договор. Но только в том случае, если мне от этого будет практическая польза.

— Мы охраняем… — начал было Хамза.

Но Лисицын остановил его резким жестом.

— Я готов на это только в случае, — сказал он, — если ты действительно посвящен в подробности. Если ты, допустим, знаешь, откуда можно ждать нападения. Ты в курсе этого?

— Да, — кивнул Хамза.

— Заказчика знаешь?

Хамза подумал. Было понятно, что Лисицын его проверяет. И надо решить, можно ли раскрыть карты.

— Знаю, — осторожно сказал Хамза.

— Кто?

Точно, проверяет. Но вряд ли для самого Лисицына это такая уж большая тайна. Риск минимальный. Можно говорить.

— Возможно — Михаил, — сказал Хамза.

Стопроцентное попадание, ответ засчитан.

— А исполнитель будет кто? — спросил Лисицын, заторопившись, как идущий по следу охотник.

У Китайгородцева сжалось сердце.

— Ты в курсе? — проявил нетерпение Лисицын.

Хамза молчал, но можно было догадаться, что он знает.

— Кто?! — резко спросил Лисицын.

Китайгородцева корежило. Плохо было так, как никогда прежде.

— Стас Георгиевич, — произнес было вкрадчивым голосом Хамза, но собеседнику было не до обсуждений.

— Сколько ты хочешь? — оборвал Лисицын. — Назови свою цену!

— Тут дело не в деньгах…

— В деньгах!

— Не в деньгах, — заупрямился Хамза.

— А в чем? — спросил Лисицын с досадой.

— Я же говорю: мне важно знать, что происходит. Подробности нужны. Вы мне информацию, я вам — координаты киллера.

— Но ты точно знаешь киллера?

— Да, — спокойно ответил Хамза.

— Придется рассказать, — сообщил Лисицын, и металл недобро звякнул в его голосе.

Что-то неуловимо изменилось в разговоре в эту самую секунду. И Хамза это почувствовал, и Китайгородцев.

Интересно, у его пацанов есть стволы?

— Ты не представляешь, насколько это все серьезно — про шестнадцатое, — сказал Лисицын. — Речь о моей жизни идет. И я церемониться не буду.

И взгляд у него тоже стал недобрый.

Похоже, есть стволы. Иначе бы не лез в бутылку.

— Никто из вас отсюда не уйдет, пока я не услышу — кто.

Если он услышит, кто назначен в киллеры, тогда им точно не дадут уйти.

Китайгородцев прикинул, как им быть. Пока телохранители Лисицына слоняются по дому, самого Лисицына надо брать в оборот. Либо нейтрализовать сейчас и уходить. Либо уходить, забрав его с собой и прикрываясь им, как щитом.

— Хорошо, я вам скажу, — вдруг согласился Хамза.

Не ожидал Китайгородцев.

А Хамза поднялся с кресла и пошел к двери.

— Стоять! — всполошился Лисицын.

Его бойцы затерялись где-то в недрах дома, и он пока не был готов к противостоянию.

— Не при свидетелях, — ровным голосом сообщштХам-за и кроме как о Китайгородцеве ни о ком другом он так не мог сказать.

Хамза стоял в дверях. Еще шаг — и окажется за порогом. Лисицын занервничал.

— Идемте! — дружелюбно предложил ему Хамза.

Лисицын наконец дозрел до мысли о том, что лучше ему пойти с Хамзой, чем выпроводить из комнаты Китайгородцева. Уйдет Китайгородцев — куда? За помощью? Это лишние проблемы.

Лисицын вышел из комнаты следом за Хамзой. Китайгородцев еще слышал, как Хамза спросил:

— Но вы мне скажите точно: ваш отец, генерал Лисицын, он действительно умер?

— Да, — ответил Стас Георгиевич.

— Похоронен в Москве?

— На Ваганьковском кладбище, — сказал Лисицын.

Они пошли прочь от двери, чтобы поговорить наедине. А Китайгородцев вдруг увидел ключи. От автомобиля, на котором они сюда приехали. Ключи лежали на столе. Хамза забыл.

Забыл. Забыл? Да не забыл! И Лисицына он не просто так увел!

Китайгородцев взял ключи и вышел из комнаты. Где-то неподалеку бубнил Хамза. Точно, специально заговаривает зубы Лисицыну.

Китайгородцев беспроблемно вышел на галерею. Здесь он нос к носу столкнулся с одним из охранников Лисицына.

— Все тихо? — деловито осведомился Китайгородцев.

— Угу.

— Напарник твой где? Лисицын интересуется.

Про Лисицына Китайгородцев упомянул неспроста. Чтобы подозрений не возникло.

— Ходит где-то, — заволновался охранник. — Щас найду!

Похоже, далеко напарник. И можно рискнуть. Китайгородцев воспользовался тем, что охранник стоял спиной к стене. Ударил кулаком в лицо что было силы. Затылком охранник впечатался в стену. После таких жестоких ударов на ринге останавливают бой. Охранник по стеночке сполз на пол. Китайгородцев рванул его пиджак. Посыпались пуговицы. Обнажилась плечевая кобура. Пистолет. Травматический. Неспроста у Китайгородцева с первого дня возникли подозрения насчет профессионализма лисицынской охраны. Они бы еще с газовыми баллончиками хозяина сопровождали. На поясе у охранника болтались наручники. Китайгородцев не без труда доволок стокилограммовое тело до ограждения галереи, приковал поверженного врага. Прислушался. Тихо в доме. Торопливо проверил содержимое карманов бесчувственного охранника. Паспорт. Мобильник. Бумажник: небольшая сумма денег и пара дисконтных пластиковых карт из супермаркетов. Два ключа на общем кольце. По-видимому, от квартиры. Несвежий носовой платок. Больше не было ничего.

Прошел по галерее, спустился по лестнице. Шаги. Китайгородцев отступил за чучело огромного медведя. Из бокового коридора вышел Лапутин. Китайгородцев выразительно приложил палец к губам. А понятливый Лапутин, увидев в руке Китайгородцева травматический пистолет, тотчас быстро и бесшумно выдернул из кобуры оружие.

— Охранника видел? — шепотом спросил Китайгородцев.

— На кухне, — шевельнул губами собеседник. — Ждет.

— Разоружаем. Жестко.

Лапутин даже не спросил, что тут к чему. Он ходил по дому в одиночестве, а Китайгородцев был с Хамзой. Видно, обстановка изменилась. Пацана того на кухне мордой в пол, а потом уже будем разбираться, зачем это нужно.

Ступая бесшумно, дошли до кухни. Было слышно, как громыхает посудой охранник. Хорош телохранитель. Расслабился. А если бы его хозяина в эти минуты резали на куски где-то в лабиринтах дома?

В кухню ворвались, как смерч.

— На пол!

— Ложись!

— Замочим!

Охранник, едва увидел пистолет в руках Лапутина, рухнул на пол как подкошенный. Лапутин держал его на мушке, Китайгородцев разоружал. У этого тоже был травматический пистолет.

— У Лисицына есть оружие? — спросил Китайгородцев.

— Кажется, нет.

Китайгородцев на всякий случай ударил парня ногой по ребрам.

— Я не видел! — заспешил тот клясться.

— Приехали сюда зачем?

— У шефа дела какие-то! — попытался увильнуть охранник.

Китайгородцев еще раз ударил его.

— Мы пехота! — взвыл охранник. — Чего приказали, то и делаем!

— А чего приказали? — спросил Китайгородцев.

— Искать.

— Кого?

— Не знаю.

Удар по ребрам.

— Ох-х! — выдохнул охранник. — Я правду говорю! Он не сказал! Ищите, говорит! Тут кто-то должен быть!

— Мужчина? Женщина?

— Я так понял, что мужик.

Какой-то шум. Охранник дернулся.

— Лежать! — зашипел Китайгородцев.

Снова тишина.

Китайгородцев склонился над охранником, выворачивал карманы, содержимое бросал на пол: бумажник, наручники, паспорт, зажигалка, сигареты… Больше ничего. Китайгородцев похолодел.

— Вас сколько здесь?! — спросил он, уже понимая, что прошляпили.

— Чего? — не сразу сообразил парень.

— Сколько вас сюда приехало?

— Четверо.

— Лисицын и трое охранников?

— Да.

Точно, прошляпили. Где-то потеряли одного в огромном этом доме. Даже не подозревали о том, что здесь еще кто-то есть.

— Он вооружен? — спросил Китайгородцев.

— Да, ствол у него.

— Настоящий? Или такой, как у тебя?

— Как у меня.

— Где его искать?

— Не знаю. Ходит где-то.

У Китайгородцева в кармане запиликал мобильный телефон.

— Алло! — отозвался Китайгородцев.

— Ты где?

Это был Хамза.

— Я в доме, — доложил Китайгородцев.

— Какого черта!

Значит, не ошибался Китайгородцев. Не просто так оставил на столе ключи Хамза.

— Мы охрану вырубили, — сообщил Китайгородцев. — Двоих. Но тут еще третий где-то бродит.

— Какого черта! Мы сами!

Сами справятся. У Лапутина ствол и у Хамзы ствол. Хамза в себе уверен и выпроваживает Китайгородцева.

Китайгородцев на всякий случай замкнул наручники на запястьях поверженного охранника, после чего сказал Лапутину:

— Я поехал. Ты здесь. Еще есть третий.

— Я понял.

Китайгородцев вышел из дома. Ветра не было. Чарующе медленно падал снег. Китайгородцев этой красоты не замечал. Сел в машину, завел двигатель. Засветился циферблат часов.

Двадцать три часа пятьдесят шесть минут.

Хамза намеренно меня выпроводил. Буквально выгнал. Потому что только когда меня нет в доме и я далеко, он может не бояться наихудшего развития событий. Лисицын ничего плохого не сделает ни Хамзе, ни Лапутину. Бессмысленно их мордовать и брать в заложники. Киллер все равно исчез. Киллер — это я. Я убью Лисицына шестнадцатого. Я не верю в это. Не может быть. Я не хочу. Я этого не сделаю.

ДВЕНАДЦАТОЕ НОЯБРЯ.

ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО УБИЙСТВА

В первом часу ночи Потемкин отложил в сторону книгу, которую читал, и погасил лампу на прикроватной тумбочке. В одном из номеров в конце гостиничного коридора горланила пьяная компания. Потемкин впервые увидел этих людей три часа тому назад в местном ресторане, куда зашел поужинать. Трое мужчин и женщина, мелкие предприниматели из числа тех, что держат по два-три торговых места на провинциальных рынках. В этот городок они приехали к китайцам за товаром, как можно было понять из их разговоров. Соседство с ними было невыносимым, Потемкин не задержался в ресторане, ушел, а через два часа столкнулся с сильно выпившей четверкой уже в гостинице. Неприятно, конечно. И неспокойно. Но Потемкин ни шумной компании замечания не сделал, ни администратору гостиницы не пожаловался, потому что не любил ввязываться в конфликты.

Кому-то, наверное, весь этот шум все-таки надоел. Вызвали милицию. То есть сначала топот тяжелых ботинок в коридоре, потом постучали в дверь — к Потемкину.

— Откройте, милиция!

Компания все так же шумела где-то, но напряжение от их близкого присутствия вдруг растворилось в душе Потемкина. Он облачился в свой роскошный халат и с готовностью открыл дверь. Его сбили с ног одним ударом, ввалились в комнату, зажгли свет, и только теперь Потемкин обнаружил, что никакая это не милиция, а бандиты, от которых он с переменным успехом бегал все последнее время. Добегался. Он испугался не на шутку.

— Где твой бычара? — спросили у него.

— Кто? — не понял Потемкин.

— Ну этот, который с тобою ездит.

— А-а, — протянул Потемкин. — Его нет.

Ему почему-то сразу поверили, и он даже не сообразил, что ребята эти уже имели разговор с администратором и знали все: и в каком номере остановился гипнотизер Потемкин, и то, что приехал он один. Проверка такая.

Потом Потемкину заклеили рот скотчем. Били ногами, не давая подняться с пола. Он мычал и извивался ужом, но это ему не помогало. Первое время прикрывал руками голову и только позже обнаружил, что по голове его не бьют. Значит, убивать не будут.

Били зло, но, когда завершили экзекуцию, быстро успокоились и стали действовать деловито-буднично, словно выполняли какую-то привычную работу. Мол, бизнес есть бизнес, тут ничего личного, дружок.

— Собирайся, — сказали Потемкину. — Поедешь с нами.

Он замычал в ответ и мимикой постарался объяснить, что хочет им сказать что-то.

Отклеили скотч. Было больно — как кожу сдирали. Потемкин едва не взвыл.

— У меня гастроли, — сказал он. — Еще пять городов.

— Это не гастроли, Ильич, — веско произнес Шварц. — Это лажа полная — по деревням засранным шнырять. Ни денег тут тебе, ни удовольствия.

Шварцем его прозвали потому, что был качком. Совсем как актер Шварценеггер.

— Поедешь с нами, у нас все схвачено, — добавил Шварц. — По нормальным будем ездить городам и бабки тоже будем поднимать реальные.

Опять они брали Потемкина в оборот, и не спасешься от них, не спрячешься. Шварц сидел. У Шварца характер не сахар. Он не знает, как это — по-хорошему. Шварц только по-плохому может. Потемкин готов был расплакаться от осознания своего бессилия что-либо здесь изменить. Расстался с Китайгородцевым — и только хуже получилось.

Под недобрыми взглядами своих опекунов Потемкин собрал вещи. Его не поторапливали, но было заметно, что спешат.

Вывели из номера в коридор: один шел впереди и двое сзади. Шумела пьяная компания. Сегодня не у них беда, а у Потемкина.

Пока шли по коридору, Потемкину продемонстрировали нож.

— Смотри, не облажайся, — посоветовали.

И мимо администратора Потемкин прошел ровной походкой не знающего проблем человека, и даже улыбнуться смог.

— Вы уезжаете? — удивился администратор, увидев, что постоялец идет к выходу с вещами.

— Мы вернемся, — пообещал Шварц.

Вышли в морозную ночь. У гостиницы стояла знакомая Потемкину «Ауди». Его усадили на заднее сиденье так, чтобы он оказался между двумя сопровождающими. Шварц сел за руль.

Из городка выехали быстро — гостиница располагалась на главной улице, проехали эту улицу до конца и оказались на загородном шоссе. Пустынная дорога, машин встречных нет, места глухие. Отъехали от города недалеко, Шварц остановил машину. Потемкин встревожился, и, как оказалось, не зря. Его выволокли из машины, особенно не церемонясь.

— Будем мочить, Ильич, — сообщил Шварц. — Несите лопаты, пацаны.

— Вы что, сдурели?! — ужаснулся Потемкин.

— Ты много задолжал. Я такое не прощаю.

— Я верну!!!

— Ага, я видел, как ты возвращаешь, — напомнил Шварц. — Бегал ты от нас долго, вместо того чтобы для нас деньги зарабатывать, и веры тебе теперь нет.

Потемкин испытал такой ужас, что утерял способность трезво мыслить. Он поверил в то, что будут убивать. Не мог сообразить, что вряд ли эти пацаны гонялись бы за ним по всей стране только для того, чтобы убить на пустынной ночной дороге. Да и про лопаты — глупость и страшилка для слабонервных, потому что земля уже мерзлая и много здесь не накопаешь.

— Хана, Ильич, — объявил Шварц и достал нож.

Лезвие страшно блеснуло в лунном свете.

— Я отработаю! — пообещал Потемкин. — Год, два, три — сколько скажете!

— Долг большой.

— Но я же буду возвращать! — взмолился Потемкин. — Если убьете, тогда уж точно ни копейки не вернется!

Он вдруг подумал, что им можно объяснить, напомнить об их выгоде.

— Отомстить, конечно, можете, — заторопился он. — Но денег это не принесет! А так вы годами сможете зарабатывать на мне! Я же как завод: работаю постоянно и прибыль приношу!

— С тобой мороки больше, чем той прибыли! — зло сказал Шварц.

Стращал перепуганного собеседника. Потемкин заглотнул наживку.

— Прибыль будет! — горячо заверил он.

— Будет, будет, — кивнул Шварц, — Ну, где лопаты, пацаны?

Потемкин решил, что он сейчас умрет.

— У меня на примете дело есть! — воскликнул он. — Информация для вас! Может пригодиться! Только надо обмозговать, как использовать!

— Ладно, хватит, — недовольно произнес Шварц.

Точно, будут убивать.

— Есть человек! — заспешил Потемкин. — В Москве! С деньгами! Его будут убивать! А он еще не знает!

— Его проблемы, — отмахнулся Шварц.

— Ведь можно заработать!

— Это вряд ли.

— Можно, можно! — убеждал Потемкин. — Я знаю, кто будет убивать! И дату знаю!

Шварц не заинтересовался, но один из его подельников спросил у Потемкина:

— Когда?

— Шестнадцатого! — с готовностью доложил Потемкин, обнаружив, что контакт установлен.

— Шестнадцатого — чего?

— Ноября!

— А сегодня у нас что? Так уже скоро!

— Вот! — с чувством произнес Потемкин. — Несколько дней осталось! И если к этому человеку прийти…

— К кому? — никак не мог сообразить Шварц.

— К жертве! Которого убьют! — пояснил Потемкин. — Можно ему информацию продать! И про покушение, и про киллера!

Шварц все еще сомневался. Непривычное дело.

— Попытка — не пытка, — сказал его подельник.

Эта фраза все решила. Время еще есть, можно обмозговать. Там видно будет. И для комедии этой с расправой над Потемкиным финал хороший. Пусть думает, что его действительно собирались убить, но отложили расправу из-за вновь открывшихся обстоятельств. Так он сговорчивее будет — если под страхом смерти жить.

— Садись в машину! — распорядился Шварц. — Расскажешь по дороге.

(Окончание в следующем номере)