Этот летний день был по-особенному прекрасен. В первую очередь тем, что меня, наконец, выписали из перинатального центра, где я лежала с высоким давлением, чтобы последние недели перед родами можно было провести дома, в кругу семьи и друзей. Ни того, ни другого у меня пока не имелось, семья только собиралась образоваться, когда Даня вернется в вахты, а с друзьями как-то со школы не ладилось, мне со сверстниками было неинтересно, как и им со мной.

Набрав Данькин номер, я снова услышала «абонент вне зоны действия сети» и вздохнула — в последние три недели, все время, что я провела в больнице, телефон мне выдавал такое сообщение. Но я не беспокоилась, зная, что мой будущий муж работает в поте лица, и сам неоднократно говорил об отсутствии связи или ее плохой работе в том месте, где находился их поселок. Мы даже смеялись, когда Даня в лицах рассказывал, как мужики бегают с привязанным к воздушному змею телефоном, чтобы отправить или получить смс. Ничего, скоро мне рожать, он обязательно вернется к этому периоду, он мне обещал.

Три месяца я ждала, словно верная Пенелопа своего Одиссея из дальнего путешествия. За этот период живот мой стал размером с дирижабль, сын толкался порой так сильно, что сквозь кожу можно было ощутить его стопу. Девчонки в чате июлят смеялись надо мной, говоря, что я придумываю, но я и правда периодически ощущала, как малыш подает мне знак, что он скоро появится на свет. И чувство безграничной любви накатывало на меня, ощущение, что я попала в какую-то сказку, в которой вскоре наступит счастливый финал — свадьба и рождение в мир нового человека.

Пыхтя, я поднялась на третий этаж хрущевки, где жила с момента, когда мы с Даниилом решили быть вместе, и остановилась, поставив на пол сумку с вещами и разгибая поясницу. Уф! Ну и жара сегодня! Сейчас сразу же приму душ и буду лежать под кондиционером. Потом закажу доставку из ближайшего магазина и приготовлю что-нибудь вкусное — от больничной еды мне уже хотелось выть.

Ключ скользнул в замочную скважину, но не повернулся. Что за дела?

Я еще раз вынула и вставила его, попыталась провернуть, но опять не вышло. Странно. Когда меня увозили на скорой, я сама лично закрывала дверь, и все прошло как по маслу, как и всегда — Даня после смерти своей бабушки, которой раньше принадлежала эта квартира, поменял дверь на добротную, как он говорил, чтобы ничего не случилось. И вот случилось. Это мне что, МЧС вызывать? Но у меня ж нет здесь прописки, я временно зарегистрирована в общежитии, а постоянно у своей матери в станице, но туда я точно не поеду — там шалман такой, что беременной мне будет очень страшно, а тем более, далеко от Краснодара, где я должна буду рожать.

Вытащив телефон, я снова набрала номер любимого. Опять вне зоны действия сети.

Что же делать?

Внезапно замок скрипнул, и дверь открылась, являя на пороге женщину лет шестидесяти в цветастом халате и с бигуди на голове. Она жевала что-то, оглядывая меня сверху вниз, затем хмыкнула презрительно, прищурилась и спросила:

— Явилась?

Ошарашенно уставившись на нее, я даже потеряла дар речи. Это что еще за новости? Может, какая-то Данина родственница? Но что она тут делает в мое отсутствие? И откуда у нее ключи, и вообще, по какому праву?

— Здравствуйте, — переступив с ноги на ногу, так как стоять мне было тяжело, я улыбнулась в ответ на неприветливый вид дамы.

— Здоровее видали! — отозвалась она и смачно шмыгнула носом. — Вещи твои я собрала, выкидывать не стала, хоть очень хотелось, да увидела, что там детское, думаю, жалко дите-то. А ты вон че! Брюхатая!

От такого заявления я даже дар речи потеряла.

— По какому праву вы в таком тоне со мной разговариваете? — возмутилась ей в ответ, стараясь дышать размеренно.

Не хватало еще давление нагнать, с таким трудом приведенное в норму.

— Да уж имею право, милочка! — огрызнулась женщина. — Ты тут по какому праву жила, я не знаю, да только за квартиру ты мне задолжала за три месяца. Мне пришлось сюда аж с самого Иркутска лететь, чтоб узнать, че случилось, а то мало ли проходимцев. Тетка-то моя была, прости господи, блаженная, могла и пообещать кому наследство. Да только квартира моя, поняла?

— Ничего не понимаю, — я нахмурилась, продолжая смотреть на хабалку, что так и стояла в дверях, не давая мне пройти. — Эта квартира принадлежит моему жениху, Даниилу Кутовому, он сейчас на вахте, а раньше его бабушке, которая скончалась в прошлом году.

— Все верно, милая, бабка в прошлом году преставилась, — подтвердила тетка. — Да только никакого Даниила я не знаю, я с агентством договор заключила, они мне съемщика нашли, пока я в наследство окончательно не вступлю. Вот я вступила, да приехала с имуществом разбираться. А тут ты.

— Погодите, — я потерла виски, так как голова начала болеть от перенапряжения, не понимая, что происходит. — То есть, вы хотите сказать, что не знаете, кто такой Даниил Кутовой?

— Понятия не имею, — подтвердила тетка. — Да что мы тут в подъезде, заходи, давай, вещи свои заберешь заодно. Денег с тебя не поимеешь, как я погляжу. Хоть квартира в порядке оказалась, и то ладно.

В каком-то замешательстве перешагнув порог своей… вернее, теперь уже чужой квартиры, я по привычке скинула шлепанцы, в которые теперь могла втиснуть свои разбухшие ступни, прошла в маленькую кухоньку, подмечая, что плита заляпана жиром, чайник закоптился, а пол в пятнах, хотя всегда держала квартиру в чистоте, несмотря на старый ремонт, и уезжая на скорой, не оставила ни пылинки.

— Ну давай, девка, собирай вещички, да проваливай, — тетка села на стул у стола, мое любимое место, с которого я всегда наблюдала за озорными белками, любившими прыгать по веткам старого платана, взяла в руки мою же чашку с ярким цветком, и с прихлебыванием отпила из нее.

— Мне кажется, это какое-то недоразумение, — все еще не понимая, в чем дело, я тоже села на стул и снова потерла виски. — Даня не мог мне соврать.

— Эх ты, кулема! — рассмеялась мне в ответ женщина, являя рот с половиной отсутствовавших зубов. — Это ж мужик, а им веры нет. Под юбку залез, свое получил, да ищи-свищи, а ты вон дитенка народишь теперь. Сколько, говоришь, не можешь до своего благоверного дозвониться?

— Три недели, — машинально ответила я, — он на вахте уже три месяца, раньше всегда отвечал. Просто что-то случилось.

— Случилось — не случилось, — философски заметила в ответ тетка, — да только теперь быть тебе мамкой-одиночкой. Не ты первая, не ты последняя, как говорится. Да ты не расстраивайся, бывает всякое в жизни. Иди вещи свои собирай, пока теть Валя добрая. Пожалела тебя я по-бабски, поняла?

Поднявшись, я прошла в комнату, увидев, что все сложенные для малыша вещички оказались в большом пакете из сетевого магазина, напиханы как попало, да сброшены у двери в кладовку. Там же и мои вещи оказались.

— Вы из шкафов все убрали? — стараясь сдержать слезы, я в который раз набрала номер Дани и опять не услышала ответа.

— Все, — крикнула мне женщина, — ты сама проверь, мне чужого не надо.

Пройдя по квартире и убедившись, что все мои вещи собраны в пакеты, которых оказалось аж четыре штуки, я вернулась в кухню.

— Могу я забрать свою кружку? — спросила сухо, кивая на цветастую чашку в руке «теть Вали».

— Твоя, штоль? — она подала мне ее, и я брезгливо вздохнула — вся в коричневых разводах, с присохшими снаружи чаинками, эта кружка смотрелась теперь убого.

— Моя, — кивнув, я прошла к раковине и в последний раз отмыла до блеска единственный подарок моей мамы. — Закройте за мной дверь.

Мы вышли в прихожую, я еле всунула в шлепанцы ноги и шагнула к выходу.

— До свидания, — кивнув на прощание владелице квартиры, я выволокла все свои баулы в подъезд, услышала, как лязгнул замок за моей спиной и разревелась.

Идти мне было совершенно некуда. Деньги на счету заканчивались, их не хватит даже на месячную аренду квартиры, а что делать теперь, я даже не представляла. Почему Даня так поступил? Неужели он мне лгал?

Истерика прекратилась также внезапно, как началась. Толку реветь тут в пустом подъезде, если слезами я никак себе не помогу, только нагоню давление, а этого сейчас точно не нужно. Сын толкнулся внутри, будто говоря, мол, не переживай, мам, прорвемся.

Обязательно прорвемся, мой малыш! Обязательно!

Разум отказывался верить, что Даня так со мной поступил. Может, он боялся сказать мне, что у него нет жилья, и потому снял квартиру, выставив ее как имущество бабушки? Но внутренний голос твердил, что «теть Валя» права, меня жестоко обманули. Уж за три месяца-то до родов он мог признаться, когда только собирался ехать на вахту. Да и уехал ли он вообще… Я ж почти ничего о нем не знаю.

Только сейчас я поняла, что все эти месяцы находилась в каком-то розовом тумане с волшебными единорогами. Ведь ни с родителями меня не познакомили, ни с друзьями, мы просто тупо валялись дома, когда я прибегала с учебы, а он ждал меня с уже готовым ужином. И мне было вообще некогда думать над тем, что мы почти никуда не выходим, изредка в кино и в магазины, а потом я забеременела. Поначалу известие меня здорово напугало — кто в здравом уме станет беременеть на шестом курсе меда? Когда предстояли госы, которые, кстати, я уже успешно сдала и получила диплом врача, вот только устроиться на работу мне не светило — никто не ждал у себя сотрудницу, которую еще вчера надо было отправить в декрет. Даже в поликлиниках с острым дефицитом кадров мне отказали. Я думала, что с вахтовым методом работы Дани я смогу устроиться после родов на полставки, он будет сидеть с малышом, а я работать до обеда, нарабатывать баллы для поступления в ординатуру. Многие мои однокурсники пошли платно, чтобы не ждать несколько лет, а у меня такой возможности не имелось — богатой мамы не было, а со стипендии и зарплаты лаборанта кафедры, где я трудилась до прошлого года, не то, что накопить, с трудом прожить можно было.

И вот сейчас я, пыхтя, стащила баулы вниз, сложила их на лавку и задумалась, куда мне податься. В общежитие вряд ли пустят, я теперь все, уже не студентка, но идти больше вообще некуда. Какая-то безвыходная ситуация. Неужели мне придется возвращаться к матери? Не представляю, как я там буду, я не видела ее уже года три, в последний раз, когда приезжала на каникулы, она жила с новым кавалером, который регулярно избивал ее, разукрашивая лицо и тело всеми цветами радуги. Даже челюсть сломал, выбив несколько зубов, но мать и это не остановило — она сначала написала на него заявление, а потом забрала. И как мне привезти малыша в такую обстановку, я не представляла. По всему выходило, что я в какой-то западне.

Желудок голодно заурчал, напоминая, что завтрак в больнице был в девять, а сейчас уже почти три часа дня, и давно пора бы покормить организм.

Достав телефон, я пролистала список контактов, вообще не представляя, с кем могу поделиться своей бедой и попроситься на ночлег. Наверное, до родов мне придется работать кем-то типа доставщика, вряд ли их там интересует, на каком я месяце беременности, а после родов… Со страхом думала о том, что будет после. Куда я принесу малыша? Как мы будем жить? Где…

Слезы вновь подкатили к горлу тугим комком, закипели в углах глаз, и я сердито шмыгнула носом, прогоняя их. Никак они мне не помогут.

— Алло, Женя? — я набрала номер девочки, с которой мы сидели вместе на парах и общались теснее всего. — Жень, я могу у тебя переночевать сегодня?

— Даша? — удивилась трубка голосом моей одногруппницы. — А я на море на месяц уехала, мы тут квартиру сняли. Тебе что, жить негде?

Услышав всхлип, она затараторила, что сейчас что-нибудь решит, что придумает, куда мне пойти, и отключилась, а я села на лавку, глядя на зеленые кроны деревьев. Где-то там, в ветвях, жили те самые белки, за которыми я любила наблюдать из кухни, когда пила чай или какао…

— Эй, ты, как там тебя зовут? — услышала я голос тети Вали. — Ты что тут до сих пор торчишь? Есть куда пойти тебе, а?

Подняв лицо, я вытерла тыльной стороной ладони слезы и отрицательно помотала головой.

— Голова — два уха! — сообщила мне женщина и фыркнула. — Сейчас спущусь.

Она не заставила себя ждать и вскоре стояла передо мной, сердито уперев руки в бока и глядя сверху вниз. На голове ее все также красовались бигуди, да и халат она не сменила, только тапки переодела на уличные.

— Что, — сварливо бросила она, — твой крысеныш тебя и без денег, и без жилья бросил? Ой, дуры — девки! И что ты сидишь? Думаешь, тут тебе сейчас домик кума Тыквы кто построит? Бери манатки, да пошли обратно. Переночуешь у меня, а там поглядим.

Не веря собственной удаче, я решила не сопротивляться ей и схватила пакеты, но поморщилась от боли в пояснице.

— Вот же бестолковая молодежь пошла, — пробурчала моя спасительница прокуренным голосом. — Сначала думать надо, потом ноги раздвигать. А то залетят, зайку им бог дал, а лужайку-то самим надо заработать. Поняла? Как потопаешь, так и полопаешь! Как зовут тебя, дуреха?

Совершенно не обидевшись на тон, я пробормотала свое имя, глядя, как женщина подхватила все мои пакеты, а затем перекинула ремень сумки через плечо и поплелась следом.

Мы поднялись на третий этаж, вошли в прихожую, тетя Валя разулась и прошла в комнату, бросая мои пожитки на диван.

— Спать на кресле будешь, а я на диване. Благо, бабка у нас была продуманная, купила раскладывающееся, хоть на этом спасибо. Ну, чего встала, как истукан? Иди в кухню, я там хлеба нарезала, да колбасы, хоть почаевничаем, расскажешь, как ты докатилась до жизни такой.

Чаевничали мы долго, я сама не заметила, как рассказала этой женщине все, а она молча слушала, только головой качала, а потом подытожила:

— Как есть дура! Мамка-то твоя знает, что ты на сносях?

— Пьет она, — пробормотала я смущенно, — а я вот…

— Запьешь тут с такой дочерью, — негромко прокомментировала мне в ответ тетя Валя. — Я как с тюрьмы освободилась, да узнала о наследстве, думаю, вот счастье привалило, хоть на старости лет поживу, как белый человек, а тут у вас вообще невозможно, жара несусветная, на улицу не выйдешь. Буду квартиру продавать, да в Иркутск вернусь. Сын мой тоже сидит, два года ему осталось. Выйдет — жениться захочет, а я ему на свадьбу квартирку подарю. А? Ловко я придумала?

— Ловко! — мне ничего не оставалось, как подтвердить и слушать дальше историю этой женщины.

Она отсидела три года, украла по пьянке у какого-то кавалера банковскую карту, да потратила с нее все, что можно, а сын по другой статье находился в тюрьме — за убийство в драке. И такая тоска брала от ее рассказа, что захотелось уйти и лечь, отвернувшись, но приходилось слушать и кивать, стараясь не налегать на колбасу с хлебом.

Вскоре собеседница поняла, что я клюю носом и отправила меня отдыхать, посетовав, что не может лично встретиться с моим Даней м вырвать ему кадык или что пониже на полметра, так ей меня жаль, а я, едва приклонив голову на подушку, провалилась в сон.

Странно, но проспала я почти до утра, ни разу не проснувшись даже для того, чтобы сходить в туалет по малой нужде, моей большой проблеме в последнее время.

Сквозь не до конца задернутые шторы брезжил рассвет, раздавались первые птичьи трели и храп моей благодетельницы, развалившейся на диване. Она лежала, широко раскинув руки и ноги, рот ее оказался приоткрыт, и мощные рулады оглашали небольшую комнату. Вот сюрприз для соседей, которые мне запрещали включать музыку даже днем. Это им ответочка прилетела.

Прокравшись в санузел, я опорожнила мочевой пузырь, умылась, прошлась пальцем по зубам, так как моя щетка осталась в так и не распакованной после больницы сумке, а потом тихой сапой шмыгнула в кухню. Слава богу, здесь имелась дверь, и я не должна была разбудить тетю Валю, отгородившись от нее и тихонько начав готовить завтрак из того, что нашла в холодильнике — молока и яиц. Есть хотелось зверски, но казалось совестным брать чужие продукты, ведь я не знаю материального состояния теперешней хозяйки квартиры. Надо будет, как заработает доставка, заказать хлеба, молока и яиц, все, что я сейчас съем. Уж на это моих средств хватит. А потом, наверное, мне и самой придется оформиться курьером, чтоб хоть немного заработать денег до родов. Буду разносить небольшие заказы, на которые хватит сил. Надеюсь, что хватит.

Вернувшись в прихожую, я взяла свой телефон, в котором не оказалось ни одного пропущенного. Женя тоже не перезвонила и не написала, видимо, не нашлось вариантов для меня. Может, попроситься остаться здесь? Буду убираться в квартире, готовить, стараться не отсвечивать, но, конечно, сложно будет нам, диаметрально разным по возрасту и социальному статусу людям ужиться даже короткое время вместе.

Даже не знаю, что и делать.

Настроение мое, пришедшее было в норму, снова ухудшилось. Номер Дани по-прежнему не был доступен, и я уже почти не сомневалась, что он бросил меня. Вот так сказка с принцем превратилась в какой-то хоррор, где героиня оказалась в тупиковой ситуации.

Я и правда не знала, что мне делать. Ладно бы я была одна, проблем бы вообще не возникло — можно заключить целевой договор с Минздравом и поехать туда, где дают жилье за работу, но сейчас меня никуда не возьмут. К сожалению, я сама себя связала по рукам и ногам.

— Чего так рано вскочила? — дверь открылась, являя зевающую тетю Валю.

Она поскребла голову, глядя на меня, потом снова зевнула.

— Зашебуршилась, слышу, весь сон поломала, — пожаловалась, плюхаясь на стул и принюхиваясь. — Омлет готовишь?

— Да, — виновато покосилась я на нее. — Я куплю вам продукты, как только магазины заработают. Просто я вчера толком не поела, а мне сейчас голодать никак нельзя.

— От ребенка тебе надо избавиться, девка, — внезапно сказала женщина.

По моему ошарашенному лицу она поняла, что сказала что-то не то и исправилась:

— Ну, не убить, грешное дело это, а вот родить и добрым людям оставить — это правильно. Ты сама подумай, куда ты пойдешь? Мать — алкашка, работы нет, жилья нет, денег нет. Под мостом с мальцом сильно не разживешься, у нас тут, чай, не Индия, это там бабы в бочках всю жизнь сидят, как эти… Забыла, мать их за ногу! Ну, был такой мужик, который умные вещи из бочки нес.

— Диоген, — я вздохнула. — Нет, вы что, я ж так жду малыша, я уже люблю его, он моя крошечка.

— Ну и помрешь со своей крошечкой, — зло сплюнула на пол тетя Валя. — А так, сама подумай, ему государство найдет родителей, такие мальцы, сама понимаешь, они нарасхват, сразу заберут в семью, а сама на ноги встанешь, а потом других детей родишь. Всем хорошо будет, Дашка, это правильное решение. Я тебя отсюда не гоню, жалко мне тебя, дуру, только с дитем не приму. Да и продавать буду хату, мне еще обратно в Иркутск лететь, да там покупать, надо все успеть сделать до зимы, чтоб по холоду потом не мотаться. Так что, милая, рожай, да на государево попечение мальца оставляй.

Я сидела молча, переваривая услышанное. Внутри все коробилось от одной мысли о том, что я могу бросить ребенка в роддоме. Оставить его, маленького, только родившегося, одного… Он будет плакать, а я не подойду. У него заболит что-то, а я не приласкаю. Вдруг его никто не заберет, так и будет расти в детском доме, проклиная мать-кукушку. А я в это время жизнь устраивать.

Непроизвольно слезы полились из глаз. Я закрыла лицо руками и всхлипнула. Аппетит пропал, и теперь хотелось отмыться от грязи, которой невольно будто облила меня тетя Валя. Нет, я точно не способна на такое. Я должна найти другое решение. В крайнем случае, я поеду к матери, там моя комната, буду там жить, сговорюсь с какой-нибудь бабушкой, а сама пойду работать. Должно ж быть другое решение, а не оставление малыша в роддоме.

Но для этого следовало поехать в станицу и посмотреть, как вообще там обстоят дела. Вдруг мама перестала пить, хотя надежды мало на это. Наверное, сегодня и поеду, пока состояние более-менее, а то так и буду гонять мысли туда-сюда.

Сходив в душ и освежившись, я переоделась в чистые вещи, больничное забросила стирать с позволения хозяйки квартиры, быстро прибралась, перекусила и вскоре спешила на вокзал. У меня был, конечно, мамин номер телефона, да только в последний раз, когда я ей звонила, она вылила на меня ушат грязи, обозвав неблагодарной дочерью, и я перестала с ней общаться совсем. Как теперь она примет меня, я не знаю.

Автобус тащился по жаре три часа, я уже успела трижды пожалеть о поездке, когда, наконец, мы добрались до моей малой Родины. Выйдя на знакомом с детства вокзале, я огляделась, качая головой — будто и не было всех лет моего отсутствия, никакого благоустройства и изменений тут не произошло. Отсюда до отчего дома недалеко, дойду пешком, не сахарная. Но уже спустя десять минут я пожалела о своем решении и присела на лавочку у чьего-то дома, вытянув отекшие от долгого сидения ноги. Шлепанцы снимать не решилась, потому что потом обратно точно не надену. Придется терпеть.

Надо мной шумел раскидистый абрикос, плоды с него уже давно собрали, но несколько штук валялись еще у лавочки, распространяя вокруг себя сладкий аромат моего любимого фрукта. Рот наполнился слюной, и я закашляла, отпила из бутылочки воду, поднялась, кряхтя. Надеюсь, роды не начнутся внезапно, потому что тут я точно рожать не хочу.

Наш дом, где до смерти папы мы жили одной счастливой семьей, стоял в двух кварталах от этого, и я ускорила шаг, мечтая побыстрее оказаться в тени, так как июльское палящее солнце так и норовило приласкать меня по головушке. До беременности я не замечала жары, носилась легко, не понимая людей, которые падали в обморок, а теперь сама готова была пополнить их ряды.

Наконец, знакомый поворот. Вывернув к своим воротам, я остолбенела — вместо дома на нашем участке высилась только одна стена. Обгоревшая, страшная, а вокруг разбросанные закопчённые вещи и кирпичи.

— Мама! — непроизвольно вырвался какой-то полустон у меня изо рта.

Прибавив ходу, я дошла до сломанных ворот и остановилась, вцепившись в них обеими руками. Господи, неужели мама погибла в пожаре?

Взгляд мой скользил по остову дома, по вещам, разбросанным вокруг в страшном беспорядке, краем сознания я отметила, что мой любимый огромный розовый заяц, память о папе, валяется на пепелище с оторванной лапой, выпотрошенный, грязный, словно символ всей моей жизни. Как сломанная кукла.

Оторвавшись от забора, я в растерянности огляделась, пытаясь определить, есть ли кто из соседей дома, могу ли я узнать хоть что-то. Почему мне не позвонили? И с горечью отметила, что я ж сама сменила номер, а маме его не оставила. Может, она и звонила, да и соседи тоже, а я…

Неблагодарная дочь!

— Дашка, ты, что ли? — калитка соседнего двора открылась, являя на пороге необъятных размеров низкорослую женщину неопределенного возраста.

Она таращилась на меня своими голубыми глазами, прищурив их, приложив козырьком ко лбу ладонь и с ожидая ответа.

Раньше здесь жила моя одноклассница Нинка Попова, тонкая и звонкая девчушка-хохотушка, мы с ней вместе бегали в школу и обратно, учились в одном классе, особо не дружили, но и не враждовали.

— Ну точно, Дашка! — женщина сама подошла ко мне и заулыбалась. — А я смотрю, будто ты. Потом думаю, да нет, теть Галя говорила, что ты столичной фифой заделалась, куда тебе сюда приезжать, а это ты!

— Фифой! — непроизвольно фыркнула я. — Мама придумает тоже…

Я уставилась на Нину с немым вопросом, а та тарахтела, не закрывая рот, как она рада меня видеть, да сколько ж лет со школы прошло, да как же здорово, что я приехала, и всякую другую ерунду, не относящуюся к делу.

— Пошли-ка, я тебя чаем напою с дороги, ты ж на автобусе приехала? — внезапно резко сменила она тему. — Мои сегодня наоборот вот в Краснодар поехали, свекровь пенсию получила, да повезла детей к саду вещи брать, а я дома осталась. Выросли с весны, все малое стало.

Мы прошли в знакомый дом, в котором, казалось, со времен моего отъезда ничего не изменилось, уселись за кухонный стол, накрытый цветастой клеенкой, и Нина вновь начала сыпать вопросами, на половину из которых не дожидалась ответа. А меня же интересовал только один — что с мамой. Когда, наконец, я умудрилась задать его, вклинившись в жаркий рассказ о том, как нынче растут цены и как в том Краснодаре люди обнаглели драть втридорога с мамаш школьников и садовцев, она отмахнулась:

— Да жива теть Галя, ты что! Она в ту ночь на смене была, устроилась же санитаркой работать, пить бросила, ее взяли. А хахаль ейный, Генка, он дома был. Че-то замкнуло там у них, я не знаю, да как вспыхнуло! Он в одном исподнем и выскочил. Хорошо, пожарная часть недалеко, приехали тушить, а толку — дома-то саманные, сама знаешь, горят хорошо, вот и выгорело все начисто. Куда уж они уехали, я знать не знаю, о том мне не докладывали. Поди, мать знает, она с теть Галей хорошо ж общалась. Погоди, я позвоню ей, узнаю номер.

Нинка вышла из кухни за телефоном, а я поняла, что впервые за последнее время ощутила радость. Хоть мы и не были близки особенно в последнее время с мамой, но узнать о том, что она сгорела в пожаре, было бы страшным для меня. Правда, теперь у меня вообще беспросветное будущее — если уж родной дом сгорел, то идти мне вообще некуда.

— Пиши номер, я тебе продиктую, — одноклассница вернулась ко мне, наговорившись по телефону, а затем мы все же попили чай.

Как водится у русских, к чаю был салат, бутерброды с мясом, пироги и булки, и я ощутила, что объелась как Пятачок.

— Кого ждешь хоть, Дашка? — кивая на мой живот, заулыбалась Нинка и похлопала себя по выдающемуся пузику. — Я вон тоже на сносях, через месяц рожать. Парня ждем третьего. Хотела девку, а никак не получается. Годика через два-три еще раз буду рожать, хочу дочку, мочи нет!

— Мальчик у меня, — улыбнулась я, ощущая, как внутри словно в ответ на мое поглаживание толкнули ножкой. — Мне тоже скоро рожать, вот и думала с мамой повидаться, а то мы… ну, в общем, разругались и не общались.

Выкладывать истинную причину приезда сюда я не собиралась. Для меня это слишком личное, а для Нинки просто повод перемыть мне кости. Незачем.

— А муж-то чего не приехал с тобой? — полюбопытствовала она, глянув на мой безымянный палец на правой руке. — Тоже кольцо не носишь? Отекают пальцы, в прошлый раз пилить пришлось обручалку, в этот раз я сразу сняла.

— Да, — я кивнула, — не ношу колец, тоже отеки. Ноги вон как колодки, видишь? Тяжело в жару. У вас тут еще на воздухе, а у нас там пока набегаешься туда-сюда по этажам, ступни так и ноют, уложить не могу.

— Это да, — вздохнула мне в ответ женщина. — Мой-то мне вечерами ноги массирует, а все равно тяжело. А твой кем работает? Теть Галя говорила, ты на врача учишься? К нам сюда приезжай работать, тут вон как раз Тамара Ивановна на пенсию пошла, очень нужен нам врач.

— Да, я закончила в этом году, — я отпила чай, думая, что ответить на вопрос про мужа. — Вахтой он работает, на север ездит зарабатывать. Сейчас вот как раз в поездке, а то б не отпустил меня в такую даль одну.

Прежний Даня, тот, кого я так хорошо, как мне казалось, знала, и правда был бы против моей поездки в теперешнем состоянии в такую даль. И в голове никак не укладывалось, как он мог так поступить со мной, просто подло и безнравственно. Ну да чего уж думать, потерявши голову по волосам не плачут.

— Вахтой хорошо, — вздохнула Нина. — А мой вот в станице у нас участковым работает, зарплата не сильно большая. Я-то как первого родила, так и сижу, пособие платят, а когда на работу выйду, и не знаю. Я ж техникум закончила, на швею выучилась, поработала в ателье, там без оформления, потом вот Сашку родила, потом через полтора года Мишку, и вот опять рожать. Врач меня ругает, говорит, отдыхать надо между родами побольше, а как отдыхать, если у меня месячных нет, грудью кормлю, вот оно само и выходит. Мишку вообще узнала только когда зашевелился, толстая я, пойди догадайся, че пузо такое большое. Жру много, свекровь у меня ж пекарь, все время у нас то булки, то пироги, то еще что дома. Вот и почуяла, что кишки бурлят, пошла, а там на УЗИ отправили. Ваньку-то я уже сама захотела, думала, девка будет, не предохранялись мы. А он опять пацан. Хотела остановиться на третьем, этих бы поднять, а девочку хочу, косички-бантики, да платьишки. Ты будешь еще рожать?

— Да пока не знаю, — я вздохнула, — что-то пока не думала об этом, надо будет на работу выйти, с квартирой решить, своей нету, потом только думать о детях.

— Да, жалко, дом-то у вас какой хороший был! — цокнула языком Нина. — Папка твой мастер, конечно, жить бы да жить.

— Да, — я вздохнула.

Мой папа, Юрий Николаевич Афанасьев, плотник по специальности, дом наш всегда содержал в порядке, все у него было на своих местах. Беспорядка он не терпел, и меня всегда приучал к тому же. У каждой вещи свое место должно быть. С мамой они прожили до моего рождения лет пять, он был старше на двадцать лет, взял свою Галю смешливой девчонкой, только-только медучилище закончившей. Успели попутешествовать немного, всегда хотели они на Сахалин съездить, на Алтай, Москву увидеть, вот и ездили в отпусках, а как я появилась, уже никуда не двигались, все ждали, пока я подрасту. А когда мне исполнилось двенадцать, папа внезапно умер. Ему исполнилось всего пятьдесят лет. Лег вечером спать, мама суетилась по дому, потом смотрела кино, а когда в спальню пришла, он уже был готов. Вспомнив тот леденящий душу вой, разбудивший меня посреди ночи, я мысленно содрогнулась. Смерть папы подкосила маму. Она начала пить. Сначала одна и по вечерам, потом появились компании, ее выгнали с работы за прогулы, она подрабатывала, где могла, обещала завязать, не могла, и все начиналось заново. Я уехала из дома в семнадцать. Поехала поступать в Краснодар, да так там и осталась. Работала официанткой после учебы, выживала как могла, училась на «отлично» ради повышенной стипендии, даже как-то удостоилась губернаторской, жила в общаге. И вот, закончив ВУЗ с красным дипломом, оказалась не у дел. Брошенная, беременная, нищая, не знающая, куда податься.

— А мамке ты позвони, — внезапно с жаром воскликнула Нина. — Она простит тебя, точно знаю. Моя-то мамка мне говорила, очень уж теть Галя на тебя обижалась, что ты так от нее отреклась. Она ж и пить бросила почти сразу же, все хотела тебе доказать, что может стать снова нормальной. А вон как вышло, видишь. Но участок-то остался ж за вами, можно новый дом построить. Ты подумай. Вам же материнский капитал дадут, у нас тут многие используют его, чтобы кредит на стройку взять. Если мужик у тебя рукастый, то самое то. Че ребенка в городе растить, у нас тут и речка, и природа, продукты всегда свежие, да натуральные.

— Да, надо подумать, — я поднялась неловко, едва не свернув животом чашку с недопитым чаем. — Ты извини, Нин, посидела б еще, да мне ж обратно пилить три часа, если не больше. Пойду я.

Одноклассница с тоской вздохнула, было видно, что ей понравился мой визит, видимо, общаться особо не с кем, а так хоть новый человек, не знающий деревенских сплетен.

Она проводила меня до калитки и стояла, глядя в спину, пока я не скрылась за поворотом. Автобус должен был уходить по расписанию через полчаса, как раз успею доползти.

Но жара будто усилилась за то время, что я пробыла в доме у Поповых, и каждый шаг давался тяжело, пришлось даже пару раз останавливаться и делать глубокие вдохи. Ох, дура я и правда, зачем поперлась, надо было позвонить, ведь номер, который мне дала Нина, был давно забит в памяти телефона.

Водитель автобуса, пузатый дядька с прокуренными усами, чихнул и нахмурился, увидев меня.

— Эй, девка, а ты тут не родишь по дороге? — заволновался он, когда я протянула деньги за проезд. — Мне тут такого не надо, я не акушер.

— Не рожу, — кряхтя, поднялась я в автобус и уселась поближе к кабине водителя — здесь не так сильно болтает.

Кондиционер работал не в полную силу и казалось, что совсем не холодил, но, когда мы выехали на трассу, включился, приятно обдувая лицо, и я, откинув голову на сиденье, придремала, даже сон какой-то увидела. Ноги от неудобной позы быстро затекли, я несколько раз шевелила ими, на технической остановке выходила в тень автобуса и разминалась, да и в туалет бегала, куда ж без этого — чаю напилась у Нины как будто в последний раз.

Наконец, выйдя на автовокзале Краснодара, вздохнула с облегчением — хоть и съездила зря, а все равно порадовалась. И что мама жива, и что доехала нормально, и что есть где провести и эту ночь. Завтра же начну искать работу. Может, хотя бы на первый месяц после родов успею насобирать.

Но планам моим не суждено было сбыться. В 4 утра я как обычно пошла в туалет. С почти закрытыми глазами сидела на унитазе, временами, казалось, проваливаясь в сон, и в какой-то момент поймала себя на мысли, что слишком уж много из меня льется мочи. Не могла я столько выпить. А это значит только одно — отходят воды.

Паника накрыла с головой, я вскочила с унитаза и заметалась по ванной, пытаясь одновременно натянуть трусы, чем-то прикрыть этот водопад и сообразить, как мне дальше действовать. Сумка для роддома была собрана, я просто накануне перебрала ту, что привезла с собой из больницы, доложив в нее подгузники и детскую одежду, да себе средства гигиены, и теперь была самой себе благодарна за предусмотрительность. Оставалось принять душ и вызвать скорую. Эх, жалко будить теть Валю, конечно, но никуда не деться. И вообще, я не представляю, куда все мои вещи девать, ведь эта добрая женщина не обязана за ними присматривать. Вдруг ей подвернется буквально сегодня покупатель, ударят по рукам, и пиши пропало. Если честно, я даже не представляла, куда мне вообще идти после родов, просто на улицу с малышом. Как в Индии — родила и живи под мостом в бочке.

Наверное, мне придется позвонить маме. Вчера вечером я долго думала об этом. Не убьет же она меня, наоборот, будет присматривать за внуком, а я устроюсь на работу. Как раз сегодня хотела ей звонить, вот и обрадую новоиспеченную бабулю.

Воодушевившись найденным решением, я вышла из ванной, вызвала скорую помощь и начала потихоньку, стараясь не шуметь, собираться в роддом.

— Че шебуршишься, как мышь? — сонный и хриплый голос хозяйки квартиры застал меня за заправлением постели.

— Рожать поеду, — ответила я почему-то шепотом. — Вызвала скорую уже.

— Ааа, началось, — прокряхтела тетя Валя, поднимаясь с дивана. — Ну, с богом, Дарья. Давай-ка на дорогу поешь, сейчас чайник поставлю. А то в роддоме жрать-то не дают, пока не родишь, а ты первородка, часов пятнадцать промучаешься. Схватки у тебя, или что?

— Нет, воды отошли, — смутилась я от вопроса. — Да я не знаю, можно ли есть, вдруг там… ну, всякое ж в родах может быть.

— Ой, — захохотала тетя Валя, — а то акушеры ничего не видели подобного! И покакаешь, и родишь.

Она прошла в кухню и загромыхала чайником, набирая воду и разжигая газовую плиту, потом нарезала бутербродов, и выдала мне шоколадку.

— Думала, с утра чаю попьем, да ты лучше с собой возьми, поешь между схватками, все энергия будет. Я-то когда рожала, у нас кроме воды в бочонке ничего не было, пила, а потом в туалет бегала, пока рожать не приспичило. С ночи до ночи мучилась я, пока не разродилась.

Я едва успела перекусить бутербродом с колбасой и сыром, да выпить чай, как приехали врачи за мной. Две хмурых женщины, одна постарше, другая помоложе, в красных скоропомощных костюмах, вошли в квартиру, расположили свой оранжевый чемоданчик на подготовленной табуретке, измерили мне давление, пощупали живот и велели собираться в роддом.

— Поедем в пятый, — прокомментировала одна другой, кивая. — Ближе всего. У вас сумки есть какие-то с собой?

— Да, — я растерянно мялась в прихожей, боясь неизвестности. — Вот, — кивнула на прозрачные сумки с вещами для роддома.

— Давайте их. Вы поедете тоже? — обратилась врач к тете Вале, но та отрицательно махнула головой.

— Че мне там делать, сама справится, — прокомментировала она. — Не маленькая.

Мы спустились вниз, меня расположили в салоне машины, одна медработница села на соседнее кресло, вторая расположилась рядом с водителем.

Скорую трясло, внутри нее громыхало оборудование, кресло, казалось, чуть шатается, отчего мой страх усилился в несколько раз. Но я пыталась взять себя в руки, боясь больше того, что будет после родов, чем за них. В том, что я в надежных руках, я не сомневалась, пока лежала в палате патологии, успела наслушаться историй бывалых женщин, которые хотели рожать вторых и последующих детей только тут. И врачей перечисляли, с которыми можно было заключить договор, но этого я не запоминала, так как финансы не позволяли такое.

Мы заехали в ворота больницы, и вскоре меня с сумками сопроводили в приемный покой роддома, передав с рук на руки акушерке с усталым лицом. Она зевнула, прикрывая рот ладошкой, и взглянула на часы.

— Смена сегодня бесконечная, — пожаловалась санитарке. — Везут и везут.

— Так потому что Дмитрий Иванович же дежурит, вот и начали все рожать, — хохотнула та, — будто чуют. А он, бедный, и сейчас на смене и потом в день еще останется, как только выдерживает.

— Привычка, — снова зевнула акушерка и перевела взгляд на меня. — Клизму ставить будем?

Я кивнула, смущаясь. Этот вопрос беспокоил больше всего, потому как к концу беременности проблема со стулом обозначилась очень остро, и я банально боялась обделаться прямо в руки врачу. Поэтому переживала, сделают ли мне клизму.

Уже после всех необходимых процедур и набранных анализов, осмотренная врачом, оформившись и переодевшись в необъятных размеров рубашку с разрезом от горла до пупка, я оказалась в предродовой палате, где кроме меня никого не было. Но в коридоре слышались крики из родильных залов, видимо, кто-то уже был в активной фазе родов.

— Сейчас включу лампу, потом приду подключу КТГ (аппарат кардиотокографии — замеряют частоту и силу схваток и состояние плода — прим. авт), а чуть попозже Дмитрий Иванович придет и посмотрит, какое открытие у вас, да потом в родзал пойдем, — пояснила мне акушерка, нажимая кнопку на специальной лампе, от которой тут же на потолке появились разноцветные круги, как в мультфильме про домовенка Кузю, когда он демонстрировал Наташе сундучок сказок. — Ложитесь вот сюда, отдыхайте.

Я легла, глядя, как светлеет на улице, слушая просыпающихся птиц и успокаивая себя. Рука моя лежала на животе, слушая пинки малыша, а на душе все равно застыла тревога.

Не удержавшись, я написала смс Дане, сообщив, что рожаю. Вдруг все ж он не бросил меня, вдруг он на вахте, как и говорил, и мое сообщение дойдет до него сегодня. Он узнает, что стал отцом.

Вскоре вернулась акушерка, подключив аппарат КТГ, и я ощутила первую слабенькую схватку. Потом еще одну и еще.

Около трех часов я провела в предродовой палате, стараясь сдерживаться от криков в моменты наиболее острых ощущений, когда живот будто обдавало кипятком, и как мантру повторяла, что все будет хорошо. Старалась дышать, как учили нас на курсах, чтобы как можно больше кислорода поступало ребенку, не зажималась, приседала на корточки и ходила между схватками туда-сюда.

Наконец, дверь предродовой отъехала в сторону, впуская высокого симпатичного мужчину с усталыми глазами серо-стального цвета, который улыбнулся, увидев, как я продыхиваю схватку.

— Коллега! — голос его приятным тембром ласкал мой слух. — Ну что, готовы к осмотру? Пойдемте на кресло, поглядим, как там у нас дела.

Я проковыляла за ним в соседнее помещение, где он, пошарив рукой в перчатках в моих недрах, сказал акушерке переводить меня в родзал.

— Открытие четыре сантиметра, если необходимо, пригласим анестезиолога, чтобы он обезболил ваши роды, — внимательно глядя мне в глаза, сообщил врач. — Или вы не хотите?

В этот момент меня вновь накрыла схватка, и доктор положил вторую руку на голый живот, первой оставаясь внутри меня.

— Хорошо идет, — удовлетворенно кивнул он, а я разжала зубы, выпуская закушенную губу. — Можно и поставить, я думаю, эпидуралку, отдохнете немного, а к вечеру родим. Кого ждете?

Часы до вечера растянулись в бесконечность. Я и не представляла, через какую боль приходится пройти женщинам, чтобы обрести счастье материнства. И не понимала, почему есть те, кто решается на второго и последующих детей. Это просто героини!

Боль сковывала в тиски мое тело, и я даже не понимала, сколько времени проходит между схватками, мне казалось, что они просто бесконечные, следуют одна за одной, едва давая мне выдохнуть. Но Дмитрий Иванович, оставшийся после ночного дежурства в день, приходил ко мне в палату, осматривал и удовлетворенно кивал.

— Все идет отлично, Даша, скоро малыш появится на свет, — говорил он мне спокойным голосом. — Головка уже совсем близко. Богатырь будет, я уже вижу светлую макушку.

Эта фраза подбодрила меня, но следующие минуты снова казались бесконечностью.

Я лежала на большой кровати, вновь подключённая к аппарату КТГ, жмурилась и дышала в трубочку, которую мне выдала акушерка Женечка, улыбчивая девушка, которой никак нельзя было дать больше двадцати лет. Жгучая брюнетка со смуглой кожей, бровями-дугами, естественная сочная красота которой даже сейчас заставляла меня завидовать такому природному богатству.

— Даша, скоро пойдем рожать, — сказала она мне, осмотрев в очередной раз без врача. — Уже прям вот-вот. Сейчас переоденемся в чистую рубашку и на кресло. Тужиться не надо сейчас, слушай меня, ладно?

Это было сложно. Переждав очередную схватку и освободившись от ремней и датчиков аппарата КТГ, я поднялась на ноги, ощущая в них дрожь, разделась догола, смущаясь немного наготы, продышалась в очередной схватке, скрючившей тело в дугу, а затем повернулась, стараясь выпрямиться.

Санитарка помогла мне переодеться в стерильную рубашку, и я заковыляла к кровати Рахманова (спец кровать для удобного положения во время родов — прим. авт), уже готовой к моим родам, опираясь на ее сухую теплую руку.

Дмитрий Иванович появился внезапно — дверь отъехала в сторону, и он вошел, стремительный, высокий, в маске, натянутой до самых глаз. Его темно-серый костюм оттенял великолепный цвет глаз, и я даже в какой-то момент влюбилась в него на пару секунд, но очередная схватка заставила меня замереть и задышать часто-часто, так как очень хотелось согнуться и тужиться, выталкивая сына на свет.

— Давайте, помогу, — мужчина подхватил меня, и я даже не поняла, как оказалась на родильной кровати, успев только ухватиться руками за поручни.

Женя встала передо мной, одетая в стерильный халат и перчатки.

— У меня здесь масло, Даша, оно облегчает прохождение малыша по родовым путям, — пояснила она, показывая мне бутылочку. — Ты же не против?

Помотав головой, я опять быстро и часто задышала, с надеждой глядя на нее, когда ж можно будет тужиться. Врач встал сбоку от меня и придавил колено к груди, положив одну руку поверх живота и слушая начало потуги.

— Давай, Даша, пошла! — подбодрил он меня и подтолкнул рукой под спину, помогая согнуться к животу. — Три раза потужилась и выдыхай! Умница!

Это было сложно. Это было невероятно трудно. Колоссальная работа мышц и всего организма в целом. Я не знаю, какую нагрузку испытывают женщины во время родов, но она явно превышает все допустимые нормы. Сквозь непреодолимое желание тужиться я слушала команды врача и акушерки, но в последний момент была уже не в силах на них реагировать и буквально вытолкнула сына наружу, откинувшись бессильно на спину, но затем подняла голову, когда теплый и шевелящийся комок фиолетового цвета шлепнули мне на живот.

— Господи! — слезы покатились из моих глаз. — Господи, какой же ты красивый!

Сын смешно разевал ротик, обводя мутными глазками окружающий мир. Он быстро розовел, и я крепко держала его, пока Дмитрий Иванович помогал сделать первый глоток моего молозива самому важному мужчине в моей жизни.

Это было невероятное счастье. Эйфория. От того, что все закончилось, от осознания, что я теперь мама, что мой сын самый красивый на Земле, самый лучший и самый любимый. Дорогой мой человечек!

Послед родился вообще практически незаметно для меня, и дальнейший осмотр и все манипуляции я отмечала будто краем сознания, глядя, как пришедший врач-неонатолог обрабатывает моего малыша, замеряя ему рост и вес, проводя все необходимые и важные процедуры для нового человека нашего мира. Три килограмма семьсот восемьдесят грамм и пятьдесят четыре сантиметра счастья.

— Дарья, ты молодец, — Дмитрий Иванович, стянув перчатки после осмотра, взглянул мне в глаза. — Хорошо себя вела, слушалась, у тебя нет ни единого разрыва, несмотря на вес мужчины. Думаю, годика через два-три можно еще к нам в гости за вторым ребенком.

Засмущавшись, я покраснела и отвела глаза, а врач по-доброму усмехнулся и оставил меня на попечение акушерки.

Меня положили в горизонтальное положение, я смогла повернуться набок и ждала, пока Ванюшку — имя пришло только что и невероятно подходило мальчику — положат мне под бочок.

— Ты самый красивый на Земле, — прошептала я ему, целуя в лобик и поглаживая нежные и все еще влажные волосики золотистого цвета. — Я тебя очень люблю.

Молозива было совсем мало, буквально пара капель, но малышу хватило, и он сонно прикрыл глазки, убаюканный моим голосом и теплом, не выпуская сосок изо рта.

Ощущение эйфории и блаженства не отпускало меня. Мне хотелось кричать на весь мир, что я счастлива. Что я мама. Нет, не так. МАМА! Я — МАМА! Жаль, что Данька не может увидеть сейчас сына, потому что в нем все его черты — изгиб бровей, форма губ, ушей, и даже крохотные пальчики на ручках, которые я успела разглядеть, пока не запеленали — все похоже на отца. Его маленькая копия.

Мы провели в родильном зале два часа. Потом меня еще раз осмотрели и сказали, что переводят в послеродовое отделение. Был уже поздний вечер, зажглись фонари, моя кровать оказалась как раз у окна, и я смотрела в него, думая, кому первому сообщить о рождении малыша — маме или Дане.

Решившись, я сделала фото Ванюшки, нахмурившего свои бровки во сне, и отправила в мессенджере контакту «Мама».

«Поздравляю, сегодня ты стала бабушкой», — подписала я, а следом отправила это же фото новоиспеченному отцу. Две синих галочки в обоих чатах свидетельствовали о прочтении. Оба абонента оказались в сети.

Сердце сделало кульбит, а затем забилось сильнее, кровь прилила к лицу, и я замерла, ожидая ответа хоть от кого-то из абонентов. Но оба молчали. Может, это ошибка, и телефон меня обманывает, а на самом деле никто не прочел? Но нет, даже после перезагрузки галочки горели синим. Прочитано. Писать ли что-то еще? Или нет… Разум подсказывал мне, что не стоит. Маме я, конечно, еще позвоню, не получив ответа, а вот Даниилу точно нет. Если он не посчитает нужным хоть как-то дать о себе знать после известия о сыне, значит, наш путь закончен. Это просто не мой человек. Он не заслуживает вообще толики моего внимания, поступая как последний гад!

Ванюшка хныкнул негромко, и я подскочила, издавая шипящий звук, который сам собою будто сорвался с губ. Склонившись над колыбелью, я покатала ее туда-сюда, глядя, как сыночек чмокает губками. Есть хочет. Грудь мгновенно закололо, и я поморщилась — кормления оказались крайне болезненными, маленький ротик умел присосаться так сильно, что казалось, вцепляется несуществующими зубами. Но я все вытерплю. И приливы молока до озноба, и боль, и все остальное, что уготовила мне судьба.

Нас было четверо в палате мам и столько же деток, и мы по очереди всю ночь вскакивали то к одному плачущему новорожденному, то к другому, ходя, словно тени, меж кроватей, укачивая деток. Как оказалось, проспать невозможно, когда вопит ребенок, этот звук лучше всякого будильника впивается в мозг, несмотря на усталость.

Утром я первым делом проверила телефон. Мама просто молчала, а контакт Дани перестал демонстрировать мне его фото. Это означало только одно — он внес меня в черный список. Великолепно! Замечательный поступок зрелого мужчины. Именно так и надо поступать, когда хочешь показаться ответственным и способным отвечать за свои действия и слова. Особенно, когда тебе сообщают, что ты стал отцом.

Какие мне еще нужны доказательства? Никаких.

После завтрака, когда малыши сладко сопели в кроватках, я вышла в коридор и набрала мамин номер. Он сразу отозвался короткими гудками. Потом еще раз и еще. И это тоже означало только одно — я либо в черном списке, либо, что более вероятно, у нее стоит запрет на незнакомые номера. И как мне дозвониться, я не знала.

Мир просто опрокинулся, ведь послезавтра нас с Ваней выпишут, и я просто останусь на улице. Куда мне идти?

Закусив губу, я смотрела на улицу, где как раз было видно выписку новорожденного малыша, которого встречали с шарами и цветами. Толпа людей радостно приветствовала мамочку, ростовая кукла в виде Китти махала рукой и посылала воздушные поцелуи, а смущенный мужчина, державший в руках завернутого в розовые пеленки младенца, улыбался на камеру.

Они были словно откуда-то из другого мира. Большая семья. И я. Совершенно одна на всем белом свете. Вернее, теперь я не одна, теперь я ответственна за нового человека. И только от меня зависит то, какой будет его судьба. Вырастет он простым человеком или нет, будет ли ученым или простым рабочим. Может, ему уготовано совершить какое-то открытие?

Но сейчас я не думала, каким он станет, меня заботило то, где мы будем жить и как. Денег осталось чуть больше десяти тысяч, этого не хватит даже на комнату в общежитии. Да и куда меня пустят с ребенком? Даже если мне выплатят, сколько там положено, за рождение, я на эти деньги не смогу ничего.

И вновь в голове прозвучал голос тети Вали, советующей оставить сына в роддоме.

Тряхнув головой, словно собака, я отогнала мысль подальше. Мама должна ответить! Она прочитала сообщение. Может, она занята? Может, на работе? Я буду ждать до завтра. И позвоню снова. Или напишу.

Соседка по палате позвала меня, когда Ванюшка проснулся, и я вернулась, взяв сына на руки, переодела его в чистое, запеленала, как смогла, и легла, отвернувшись спиной, поглаживая кряхтящего во время еды младенца по бархатной щечке. Как я могу отказаться от него? Он же весь мой мир. И я его. У него никого нет, кроме меня, да и у меня, как оказалось, тоже.

Слеза покатилась из глаза, и я сердито вытерла ее. Я подожду еще. Я попрошусь в санитарки сюда, я не знаю, как я буду, но я не оставлю Ваню!

Тревога не отпускала до самого вечера. Я не могла спать в обед, когда дети притихли, давая своим мамочкам перерыв, все это время я пялилась в телефон, не зная, как мне поступить. Погуглила центр для матерей, оказавшихся в трудной ситуации. Написала им. Но они ответили, что мест нет. Вообще. Даже в коридоре. Впору было выть волком. Невероятная тяжесть в груди от безысходности давила и сжимала, словно тисками, мое исстрадавшееся сердце.

Девочки в палате болтали между собой, обсуждая мужей, свекровей и прочих родственников, будущую выписку и дальнейшую жизнь, а я молчала, лежа с сыном на кровати и стараясь как можно больше времени держать его в объятиях. Так мне казалось правильным. Это будто защищало нас обоих от беды.

Куда мне идти? Как мне быть?

Если б Даня сообщил пораньше, что бросает нас, что мы ему не нужны, я б смогла что-то придумать, но ведь он поступил как трус! Просто исчез, а я все время думала, что он зарабатывает деньги для нашего будущего. Только это будущее оказалось у каждого свое.

Интересно, неужели у него ничего и нигде не дрогнуло при виде сына?

— Ну что, Дарья Юрьевна, завтра на выписку, — доктор, зашедшая в палату утром на обход, потрогала мой живот и улыбнулась. — У неонатологов к малышу вопросов нет, у нас тоже, все хорошо. Поэтому можете сообщить семье, что примерно после четырнадцати могут вас забрать.

— Завтра ж суббота? — пробормотала я, думая, что раз выпадают выходные, меня задержат тут до понедельника.

— Мы не привязаны к дням недели, выписываем каждый день, — вновь улыбнулась врач, поднимаясь и глядя на моего сына. — Хорошенький малыш, похож на вас очень сильно.

— Спасибо, — проводив ее взглядом, я замерла, стараясь не разреветься.

Девочки в палате еще вчера заметили мое состояние и попытались сначала расспрашивать, но потом отстали, и сейчас негромко переговаривались между собой, обсуждая выписку — нас всех пообещали отпустить завтра. Вот только их будут встречать мужья, а меня никто. И я даже не знаю, куда мне податься. Выйду с ребенком из роддома, и куда глаза глядят.

Убедившись, что Ванюшка спит, я накинула халат и вышла в коридор, чтобы попробовать дозвониться до мамы. Но снова телефон выдавал мне короткие гудки, а на очередное сообщение с просьбой перезвонить она не ответила.

В груди болезненно заныло. Решение, которое казалось невозможным, было, похоже, единственным в моей ситуации. Я должна оставить ребенка в роддоме.

Словно тиски сдавили со всех сторон, в горле болезненный спазм не давал вздохнуть полной грудью. Казалось, что я сейчас как будто в вакууме, окруженная со всех сторон пустотой, откуда невозможно выбраться. Я — мать-кукушка. Я брошу сына в роддоме и пойду жить свою жизнь, а он останется тут, один, будет плакать, звать меня, а я… Не услышу. Не приду.

Хотелось просто умереть. Никто не поможет мне. Никто не пойдет навстречу. Тетя Валя выгонит, если я заявлюсь к ней с ребенком. Да и никто она мне, я ей чужая девчонка, которую она просто пожалела.

У папы была сестра, но она умерла давно, а с ее детьми мы никогда не общались. Вроде, родня, только настолько далекая, что даже простые соседи ближе.

Завтрак прошел как в тумане. Я поела казавшуюся безвкусной пищу, потом покормила Ванюшку, переодела его в чистое, прижала к себе и заплакала, не в силах остановиться. Раскачивалась, словно маятник и ощущала, как горячие слезы текут из моих глаз безостановочно. Сейчас мне нужно пойти и отказаться от него. Написать бумагу, что я отдаю его на попечение государства. Или как оно там. Не знаю…

— Даша, что случилось? — Оля, соседка по палате, тронула меня за руку. — Болит что-то? Позвать врача?

Я открыла глаза и посмотрела на ее расплывающийся силуэт, отрицательно помотав головой.

— Мне уже ничем не помочь, — пробормотала сдавленно. — Ничем…

— Даш, тебя… Ну, муж бросил, или что? — подошла другая девушка, Ирина. — Ну так и пусть валит, козел! Ты посмотри, какой у теба парень родился! Просто красавчик же!

Я вновь всхлипнула, опасаясь разбудить Ванюшку. Красавец мирно посапывал носиком, прижимаясь к моей груди, которая уже переполнилась молоком. Наверное, мне надо сказать врачу сейчас… Сегодня. Пусть заберут его…

Зарыдав еще сильнее, я поднялась с ребенком на руках и вышла из палаты, пройдя мимо окруживших меня соседок. Они расступились, перешептываясь, одна пошла за мной, но я, дойдя до детского отделения, попросила взять малыша и направилась к ординаторской. Каждый шаг давался мне с огромным трудом. Я еле передвигала ноги, будто на них были огромные гири, как у каторжников, и в итоге едва не упала в открывшуюся передо мной дверь.

— Афанасьева? — на пороге стоял Дмитрий Иванович. — Что случилось? С ребенком что-то?

Он взял меня за плечи и взглянул в глаза, с тревогой щурясь.

— Я… Мне надо написать отказ… — прошептала я ему и стиснула зубы, стараясь не завыть от горя. — Я не могу его забрать…

— Что? — он встряхнул меня и еще сильнее сжал плечи. — Ты в своем уме? Какой отказ?

Из кабинета выглянула моя врач, Арина Николаевна. Она недоуменно моргнула, затем подошла ближе.

— Что случилось? — спросила у Дмитрия Ивановича, но он резко мотнул головой.

— Сам не понимаю, — хмуро глядя на меня сверху вниз, сказал резким тоном. — Отказ от ребенка пришла писать. Я на кесарево опаздываю, разберитесь тут, что случилось. Может, психиатра позвать?

— Даша, заходи сюда, — врач проводила начальника взглядом и махнула мне рукой на открытую дверь кабинета. — Какой отказ?

Усевшись на стул, я сжала колени и вцепилась в край халата, глядя на побелевшие косточки.

— Отказ от ребенка, — глухо пробормотала я, боясь поднять голову. — Мне некуда идти. Одной некуда. А с ребенком тем более.

— Подожди, но у меня указано, что ты студентка, — она подняла историю родов и прочитала на титульном листе информацию. — Медицинского! Коллега моя почти!

— Я закончила уже. С общаги давно съехала. Меня туда не пустят, — ответила безжизненным голосом. — Там, где я жила, снимала, хозяйка будет продавать. Снимать у меня нет денег. Мне некуда пойти и не на что жить. Дом матери сгорел. Я сама не знаю, куда я пойду. Понимаете?

Подняв на нее глаза, я встретила ошарашенный взгляд. Наверное, в ее практике такое впервые.

— Но как же? — прошептала она. — Я ж видела, как ты любишь малыша…

— Мне только под поезд с ним, понимаете? — опустив лицо вниз, я сжалась от боли и заплакала. — Так я хоть смогу хоть как-то, хоть где-то, может, удастся работу найти…

— Неужели нет вообще никого? — голос врача наполнился слезами. — Мама твоя?

— Она не берет трубку…

— Давай номер, я позвоню!

Она решительно записала номер моей мамы и набрала его со своего телефона, но короткие гудки были и ей ответом.

— Вы мне дадите бумагу? Скажите, как писать, пожалуйста, я не представляю, куда мне пойти с ребенком…

— Дмитрий Иванович выйдет с операционной и решит, — растерянно отозвалась она. — Я никогда еще…

Резко поднявшись, я словно сомнамбула дошла до палаты и упала на кровать, отвернувшись и накрыв голову подушкой. Мне просто хотелось умереть.

Дима задумчиво смотрел в окно, не слыша, что говорила ему собеседница. Он сам предложил ей встретиться, но сейчас был мыслями в своем роддоме. Сколько он работал, случаи отказа от детей были, конечно, но такого, как сегодня, еще ни разу. Он сам принимал роды у этой молодой женщины, он приложил ей младенца к груди, видел, с какой любовью мать смотрит на сына, да и в палате она во время обхода вела себя как все молодые мамочки, ворковала с ребенком, целовала его и все время держала на руках. А теперь написала отказ.

Уходя с работы, он приказал дежурному врачу и всей смене не спускать с нее глаз, но все равно бесконечно думал о том, насколько жестока бывает судьба. Арина Николаевна, вся в расстройстве, сообщила ему, что девочке просто некуда пойти. Отец ребенка слился, мать ее не брала трубку, дом сгорел, денег нет. Просто какой-то тупик.

— Дим, ты совершенно не слушаешь меня! — обиженно протянула его собеседница, хмуря брови.

— Извини, — он достал зазвонивший телефон. — На работе ЧП, одна родильница хочет от ребенка отказаться. Просто сюр какой-то, честное слово. Алло!

— Дмитрий Иваныч, это Настя, — затараторил молодой голос в трубку, — тут эта ваша Афанасьева воет, как волчица, ничего ее не берет. Мы уже и разговаривали с ней и пытались успокоить, но она как с ума сошла. Ей медсестра с детского ребенка принесла, она кричит, чтоб забрала обратно, вся в молоке, температура поднялась уже. Я не знаю, что делать, а Арина Николаевна в операционной, что-то там у них сложное, все врачи туда ушли.

— Еду, — коротко отозвался Дима, поднимаясь из-за стола.

Он коротко попрощался с коллегой и вышел из кафе, с тревогой глядя в навигатор, рисующий пробки. Конечно, конец рабочего дня, люди все спешат домой. Какое им дело до чьего-то горя.

Пока ехал до работы, все прокручивал в голове ситуацию. Как бы он сам поступил, оказавшись в таком же положении. И выходило, что тут только отказ от ребенка. Не прилетит добрая фея, не взмахнет своей волшебной палочкой, не наколдует этой глупышке Афанасьевой принца с замком и каретой. Но так ее было жаль, просто по-человечески. Нормальная женщина, не алкашка, не асоциальная какая личность, просто попала в передрягу. И ведь через полгода-год устаканится у нее все, только вот ребенка не вернуть. А таких моментально в семью устраивают. Уж это он знал точно. Помочь бы ей, да только чем…

Припарковавшись у роддома, он озабоченно посмотрел на время. Девятнадцать часов. Впереди ночь, самое сложное время суток. Видимо, придется провести их на работе, дежуря у постели несчастной Дарьи Юрьевны. Как бы решить ее проблему…

Но никаких мыслей не имелось. Вернее, одна была, промелькнула, как колибри, ее даже думать не хотелось. Однако, она, похоже, единственная здравая во всей ситуации.

Забрать Афанасьеву и ее младенца к себе.

Поживет немного, первый месяц самый сложный, потом можно попробовать ей работу поискать, няню, жилье. Может, за это время папаша ребенка объявится, либо ее собственная мать. В конце концов, государство, ратующее за демографию, должно ж как-то помогать таким вот мамам. Материнский капитал, например. Хоть какие-то выплаты. Отказаться от ребенка она всегда успеет.

Пока шел до отделения, прокручивал эту мысль так и сяк. Царапала она его. Не хотелось брать ответственность за чужие судьбы, но девушка тоже врач, кто еще поддержит коллегу, как не он?

Молоденькая акушерочка, работающая неполных два месяца и не успевшая еще насмотреться всяких диких случаев, встретила его с огромными глазами на бледном лице.

— Девочки из палаты вышли, ходят по коридору, — громким шепотом сообщила она, кивая на бродящих с младенцами на руках родильниц. — Говорят, что им страшно. А мне некуда их переселить, палаты все забиты, а в коридор они не хотят.

— Разберемся.

Дмитрий прошел в свой кабинет, открыл шкаф и задумчиво обозрел висящие хирургические костюмы, аккуратно разглаженные сестрой-хозяйкой. Безликая форма. Как и вся его жизнь. Ему уже сорок, считай, почти половина жизни прожита, а чего он добился в ней, кроме карьеры? Да и та сомнительное достижение. Ни семьи, ни детей, даже на стороне, ни отношений. Раньше таких, как он, называли бобылями. Если в сорок лет мужик не женат и без детей, значит, бракованный. Это ему мать недавно высказала в пылу ссоры. Потом, правда, извинялась, но мысль нехорошую заронила. Вдруг и вправду бракованный. Вон и Светка Соколова, которая, вроде, была готова на что-то большее совместных ужинов, внезапно дала заднюю и кинула его, как сейчас модно говорить, во френдзону…

Может, и правда, его удел — это давать жизнь новым людям, а самому так и быть одиночкой?

Резко выдохнув, Дмитрий переоделся, аккуратно развесив рубашку и брюки в шкафу, сунул ноги в ортопедические тапки, телефон положил в карман, переведя на беззвучный, и зашагал к палате, где сейчас проживала не лучшие времена родильница Афанасьева.

Она лежала ничком, повернув голову к стене, закрыв лицо рукой. Казалось, что спит. Но нет. Услышав шаги, приближающиеся к кровати, присела, глядя сквозь опухшие веки на заведующего.

— Пришли уговаривать? — глухим тоном спросила угрюмо.

Руки она сцепила в замок, и Дима видел, как побелели пальцы.

— Нет, — он качнул головой. — Каждый сам свой крест несет. Пришел посмотреть, как ты, — он внезапно перешел на «ты», хотя обычно со всеми пациентками разговаривал исключительно на «вы». — Акушерка сказала, температура. Покажи грудь.

По лицу Афанасьевой стало понятно, что она смутилась. Резко сдвинув колени, она одной рукой сжала ворот халата, вторую приложила к груди.

— Не надо ничего! — голос ее стал возмущенным.

— Я здесь врач, — устало отозвался Дима. — И мне необходимо выяснить причину повышения температуры. Ты не кормила ребенка с утра, как я понимаю. У тебя лактостаз. Надо решить эту проблему, иначе может до гнойного мастита дойти.

— Ну и пусть, — хрипло отозвалась Дарья. — Пусть будет, зачем мне теперь грудь, если я… Если…

— Если ты решила устроить самобичевание, то ни к чему хорошему это не приведет, — ровным тоном произнес заведующий.

— Мне все равно, — в голосе девушки послышались слезы. — Я… Недочеловек! Я бросаю сына в роддоме. Мне теперь вообще… Как жить?

Вздохнув, Дмитрий поднялся, отошел к окну, глядя на раскинувшийся больничный парк. Зеленые деревья, сумерки, горящие фонари, прогуливающиеся люди. За окном была жизнь. И здесь была жизнь. Только насколько ж они разные!

— Я хочу тебе помочь, Дарья, — повернув голову в сторону девушки, наконец, произнес он. — Я живу один в большом доме. У меня найдется комната для тебя с малышом. И продуктов хватит прокормить вас. Пока ты не встанешь на ноги.

— Почему? — ахнула она, прижимая уже обе руки к груди. — Я ж… Я вам никто!

— Ты человек, женщина, попавшая в трудную ситуацию, молодая мать, — возразил он, понимая, что слова какие-то не те. — Ну и просто потому, что я не хочу, чтобы твой сын остался один. Для меня это не сложно, а тебе поможет.

— Но я не могу… — пролепетала она взволнованно, поднимаясь и делая шаг к нему. — Это… Это как-то… Ну, я не знаю…

— У тебя есть другие варианты? — грубо перебил он ее. — Нет? Нечего думать, иди за сыном и завтра поедешь ко мне. Встанешь на ноги, потом сочтемся.

Не давая ей ни слова вставить, он развернулся и резко вышел. Сам дошел до детского отделения, взял у оторопевшей медсестры младенца Афанасьевой и вернулся в ее палату, застав молодую мать в том же положении, в котором оставил. Едва она увидела сына, как выражение лица ее снова стало плаксивым, того и гляди зарыдает, но Дмитрий, настроившись уже серьезно, приказал молодой матери сесть, а после вручил кряхтящего ребенка.

— С маститом не шутят, — проворчал он, проследив, как она достала грудь и всунула сосок в распахнувшийся ротик.

Никогда раньше его не смущал вид кормящей матери. Никогда до сегодняшнего дня. Кашлянув, мужчина развернулся к выходу, и уже в спину услышал тихое «спасибо».

Наверное, он совершает ошибку. Или нет. Скоро это станет ясно.

Утро следующего дня наступило слишком быстро. Я все еще не понимала, могу ли я принять приглашение Дмитрия Ивановича, не будет ли это с моей стороны наглостью. По сути, он сильно рискует, беря в дом совершенно незнакомого человека. Мало ли какая я… Тем более, с ребенком. Конечно, будучи акушером, он привык к детскому крику, но одно дело — на работе, совсем другое в своем доме. И еще вопрос, как отнесется его семья к такому вот затяжному визиту посторонней девицы. Об этом он, наверное, не подумал. А я подумала. Всю ночь размышляла, что мне делать. Папа любил приговаривать — «дают — бери, бьют — беги», но я оказалась в таком замешательстве, что не могла решить, стоит ли ввязывать в мою проблему доброго доктора. Тем более, мужчину. Тем более, такого красавца. Он сто процентов или женат или в отношениях. И как бы этот поступок не повлек за собой для него неприятности.

С другой стороны, выхода иного так и не нашлось. Я звонила маме и вечером поздно и рано утром, все время в ответ мне раздавались короткие гудки. Как и у Дани. Ему я тоже насмелилась позвонить и была удивлена, услышав «пи-пи-пи» вместо «абонент временно недоступен». Пересилив себя, написала в мессенджер, но поняла, что он меня там заблокировал.

Какая ж я дура! Сейчас уже можно понять, что он меня не знакомил с друзьями и родственниками, мы никуда почти не ходили, а если ходили, то быстро возвращались назад под разными предлогами. Я не понимаю, чего ему от меня было нужно. Ну, кроме секса, конечно. До Дани мужчин у меня не было, и я считала, что после слов «я тебя люблю» можно переводить отношения в горизонтальную плоскость. Просчиталась.

Соседки по палате с самого утра начали прихорашиваться — завивали кудри, красились, складывали вещи, а я тупо сидела в кровати, держа Ванюшку на руках и баюкая его. Не для кого мне краситься и завивать волосы.

— Даш, давай-ка сюда иди! — Юля, одна из девушек, подошла ближе. — А то сидишь с опухшей физией, будто не из роддома выписываешься, а с похоронного бюро. У нас тут радостное событие — мы людей новых родили. Так что не время грустить. Время завивать волосы.

Я отнекивалась, но она оказалась очень настойчивой, усадила меня на стул и едва ли не насильно накрутила плойкой мои волосы, послушные в ее руках, превратившиеся в ворох волн.

— Красотка! — вынесла вердикт Таня, цокнув языком. — Еблан твой мужик, что такую девку бросил. Вот увидишь, еще приползет к тебе с поджатым хвостом. Только ты не принимай. Раз он свою козлиную сущность один раз выказал, он и второй раз также поступит.

— Да я вообще… — смутилась я, пряча глаза. — Вряд ли он появится.

— Появится, куда он денется, — хмыкнула третья девушка, Оля. — Мой папаша носа не казал несколько лет, ему парня хотелось, а мамка меня родила. Тогда с УЗИ еще плохо было, вот ему сюрприз оказался. Ну а потом заявился, мол, общаться хочу с ребенком. К мамке подкатывал опять, да только она уже перегорела к нему, выгнала из дома. Мне уже десять лет было, какое общение! Я потом узнала, что он женат и там в браке еще двое детей. Козлина он, как и твой. Приползет, не сомневайся!

— Так, девочки, мы марафет навели, давайте чай пить! — Таня щелкнула кнопкой чайника и зашуршала пакетами с разными вкусностями, которые ей принесли родственники. — У меня тут осталась гора всего, пока не съедим, с места не сдвинемся.

— Угу, — Оля фыркнула. — Так мы до послезавтра тут жрать будем, у тебя ж полный холодос еды!

Волей-неволей, но девчонкам удалось поднять мне настроение. Дети спали, а мы сидели за столом и пиршествовали, поедая все подряд, на что падал глаз.

Первую забрал муж Юлю. Мы смотрели из окна, как он встретил ее, принимая кулек в одеяльце в руки, как поцеловал неловко молодую жену, вручил ей букет. У меня даже горло сдавило от волнения, когда я представила, что и у меня такое могло бы быть. Но не может. Вернее, когда-нибудь, если я решусь рожать еще детей, у меня будет муж и такая же выписка.

Таню и Олю выписали почти друг за другом, и я осталась одна в палате, проводив их и наблюдая в окно за тем, как их встречали. Осталось дождаться и нам с Ванюшкой, когда мы вступим в новую жизнь.

Но Дмитрий Иванович не спешил. Я успела проголодаться, поесть в полдник, затем трижды пересмотрела все места, где могла забыть что-то, а он все не шел. Вдруг он передумал? Конечно, зачем ему такая обуза, как девица с приплодом!

Ванюшка проголодался, и я взяла его в постель, поглаживая нежную щечку, пока он сосал грудь. И не заметила, как задремала.

— Даша! — услышала я громкий шепот и резко вскинулась, приподнимаясь на локте.

У кровати стоял Дмитрий Иванович, уже переодетый в обычную одежду. Лицо у него выглядело усталым, между бровей пролегла глубокая складка, вокруг глаз разбежались лучики морщинок, захотелось отчего-то разгладить их пальцем, провести рукой по жестким волосам, но я отогнала это совершенно неуместное желание. Это просто что-то типа стокгольмского синдрома. Только я не жертва, а он не преступник.

— Собирай парня, а потом я его возьму, и ты оденешься, — все также шепотом сказал мне мужчина. — Выписка твоя у меня уже. Задержался в операционной, что-то наплыв сегодня экстренных кесаревых. Три подряд, и все тяжелые.

Вскочив с кровати, я заметалась, не зная, с чего начать. У меня уже был приготовлен слипик для Ванюшки, чепчик и белая нарядная пеленка с голубой лентой. Стоит ли использовать ее?

Пока задумалась, заведующий сам распаковал вещи и начал аккуратно распеленывать закряхтевшего малыша.

— Конечно, обычно это делает медсестра детского отделения или наша акушерка, но они уже ушли, — виновато моргнул он. — Осталась только дежурная смена. Да и у нас немного не тот случай, чтобы торжественно выписываться, да?

Кивнув, я смущённо переминалась с ноги на ногу, комкая в руках свою одежду — платье и белье, которое приготовила для себя.

— Ну чего ты стоишь, иди и переоденься, — ловко натягивая на Ваню одежду, обернулся на меня Дмитрий Иванович.

Мы вышли не через парадный вход, а через приемный покой. Я несла малыша, мужчина мою сумку с вещами. Мы дошли до его автомобиля, и я только сейчас подумала, что для детей же нужны детские кресла, а у меня даже мысли не возникло купить. Вдруг ГИБДД остановит? Оштрафуют еще.

Но Дмитрий Иванович и тут меня удивил — он распахнул пассажирскую заднюю дверь и продемонстрировал автолюльку.

— У сестры взял, — пояснил он мне. — Они своих откатали уже, им без надобности. Давай, я уложу малыша.

Он ловко принял у меня даже не проснувшегося сына и пристроил в люльку, пристегнув ремнями, после чего положил в багажник сумку и распахнул передо мной дверь рядом с водителем.

— Ну что, Дарья Юрьевна, поздравляю вас с новой жизнью, — иронично подмигнул и уселся за руль. — Тут ехать недалеко, но в пробках можем задержаться.

Смутившись, я уселась на сиденье и расправила платье, натягивая его на колени. Да, Дашка, вот твоя новая жизнь — без денег, без жилья, в приживалки к постороннему мужчине.

— Обычно я вызываю клининг по воскресеньям, — словно смущаясь, обернулся через плечо на меня Дмитрий Иванович, вернее, просто Дмитрий, как он просил называть его. — Но вчера сам немного прибрался. Здесь была моя спальня, я не успел все вещи вынести, заберу сегодня или завтра. Подумал, что вам с малышом будет тут удобнее, чем на втором этаже. Туалет и душ тут сразу же за углом, раковина большая. А на втором урезанный вариант санузла.

Я была бы благодарна ему, даже посели он меня в чулан, как Гарри Поттера, а уж когда зашла в предложенную комнату, то ахнула от удивления — возле большой двуспальной кровати стояла кроватка для Ванюшки, уже застеленная по всем правилам, в углу кресло-качалка, какие советовали друг другу в чате июлят мамочки, возле комода громоздились коробки с надписями «0−3мес», «3−6мес» и так далее до полутора лет.

— Сестре пришлось сказать, — смутился снова мой спаситель. — Она у меня молодая мамочка тоже, у них сыну два года исполнилось недавно. Вот и собрала мне гуманитарную помощь на первое время. Вернее, не мне, а тебе… вам. Короче, нужды в вещах нет. Вчера я до ночи кроватку собирал, всех чертей вспомнил. Надеюсь, все правильно застелил, чтобы тебе поменьше забот…

— Спасибо! — сквозь комок в горле только и смогла выдавить я.

Почему я попала в такую сказку? Где злая фея, что сейчас взмахнет своей палочкой, и я вновь окажусь в роддоме, плачущая во сне, что мне придется оставить сына там? Я бы ущипнула себя, но в руках держала малыша, и потому могла только в восхищении разглядывать свое новое место жительства.

— Еды нет, — уже от двери произнес Дмитрий. — Я сам себе мало готовлю, питаюсь, где придется, чаще на работе, поэтому холодильник пустой. Составь список продуктов, что нужно, я все куплю. И ребенку тоже… Подгузники там, салфетки.

— Вы итак много для меня сделали, — с благодарностью почти прошептала я, не зная, как реагировать на все это.

Честно говоря, я не ожидала такого вот приема и поведения от внешне сурового мужчины. Он мне вообще казался каким-то небожителем. Где он и где я. Но без еды тоже нельзя. Придется мне еще и в этом стеснять доброго доктора.

— Самый базовый набор продуктов, — как можно более ровным тоном сказала и сама от себя смутилась. — Яйца, мясо, хлеб, молоко, овощи… Вы лучше ориентируйтесь на себя, что любите, а я вам готовить буду. Стану отрабатывать мое пребывание здесь.

— Не надо тут ничего отрабатывать! — внезапно повысил тон мужчина. — Ты тут не рабыня и не домработница. Просто напиши список, что любишь, а я со своими предпочтениями сам разберусь. Ладно, оставлю вас, осваивайтесь.

Он вышел, а я осторожно опустила Ванюшку на кровать, казавшуюся такой огромной по сравнению с малышом. Он крепко спал, сопя носиком, и я не могла не полюбоваться на него сквозь пробежавшую волну страха, что могла оставить его в роддоме. Слава богу… Вернее, не богу, а Дмитрию Ивановичу, я его даже мысленно не могла назвать Дмитрием, что он приютил нас. Сейчас освоюсь немного, а потом буду искать варианты, как избавить его от нашего общества. Все-таки, чужой ребенок и чужая женщина в доме мало удовольствия доставляют. Судя по всему, мой спаситель холостяк, поэтому у него какая-то личная жизнь должна быть, а какая дама согласится приходить в гости и слушать писк новорожденного ребенка…

Распаковав коробку с надписью «0−3мес», я обнаружила там вещи размером как раз на моего сынишку. Они были и нейтральных оттенков и голубых, все очень красивые, нарядные, а несколько прямо новых, с бирками. Видимо, не успели надеть. Их я отложила, решив не трогать и вернуть в целости, а остальные осторожно разобрала и переложила в верхний ящик комода, куда также поместились остатки подгузников. Дмитрий прав, мне нужны еще эти средства гигиены малыша, иначе мы тут устроим море в доме.

Пришлось сесть в кресло, пока сыночек спал, и писать список самого необходимого. Я испытывала жгучий стыд, отправляя его на номер телефона хозяина дома, а после короткого «ок», еще и поняла, что все лицо залито краской. Боже, до чего ж я докатилась? Сама, своими же руками загнала себя в долговую яму.

Долго рефлексировать не получилось, проснувшийся Ванюшка потребовал еды и внимания. Хоть молока у меня много, не придется еще и смесью обременять, поэтому я с облегчением вздохнула, когда сын присосался к груди и жадно зачмокал, поглядывая на меня мутными глазенками.

Закат за окном сменился полной темнотой, и я только сейчас поняла, что ужина в роддоме не дождалась, и теперь жутко хочу есть и пить.

Перепеленав ребенка, уложила его в кроватку и вышла из комнаты, надеясь найти кухню, которая наверняка где-то на первом этаже. Во всем доме был приглушенный свет от настенных светильников, уютно освещающих пространство, где-то явно оказались встроены колонки, так как негромкая мелодия лилась будто отовсюду, слышался шум воды, на который я и пошла.

За углом обнаружились двустворчатые запертые двери со стеклянными вставками, сквозь которые было видно яркий свет. Я толкнула одну и обнаружила, что правильно решила — это и есть кухня. И мой спаситель уже вовсю орудовал в ней, стоя у раковины спиной ко мне с повязанным передником.

— Добрый вечер, — негромко произнесла я, но поняла, что меня не слышат.

Судя по всему, Дмитрий был в наушниках, и слушал музыку, так как периодически притопывал ногой и переступал, явно пританцовывая. Я даже залюбовалась им, вспомнив папу, как он также творил свои кулинарные шедевры в нашей старой кухне. Здесь все было другим, современным, по последнему слову техники, но атмосфера и настроение теми самыми, из прошлого.

Почему ж этот добрый мужчина не женат?

Но долго размышлять на эту тему мне не пришлось. Объект моих мыслей зачем-то повернулся к столу и увидел меня. Резко дернулся, будто я оказалась привидением, затем вынул наушники дерганным движением и криво улыбнулся.

— Привык жить один, — пояснил он, — не ожидал тебя тут увидеть. Спит? — кивнув в сторону выхода из кухни, вопросительно поднял бровь.

— Да, — я присела осторожно за стол и расслабилась, откинувшись на спинку стула. — Поел и вырубился. Дети его возраста должны много спать.

— А ты педиатр? — полюбопытствовал мужчина, и, увидев мой кивок, продолжил: — В какую специальность хочешь идти? Или в участковые?

— Боже упаси! — воскликнула я, но затем осеклась: — Конечно, не хотелось бы, адская работенка. Я вообще мечтала в неонатологи пойти, только теперь вот не знаю, получится или нет.

— Получится, — уверенно ответил мне мой доктор, а затем кивнул на бутылку с вином: — Пить не предлагаю, а сам приложусь. За нового члена нашего общества!

— Я бы чаю, — улыбнулась я в ответ, — после кормления всегда пить хочется ужасно.

— Понимаю, — мужчина обернулся к чайнику и щелкнул кнопкой. — Я тут в духовку курицу загрузил, скоро готово будет. Салат вот сделал, осталось заправить. Что предпочитаешь? Сметану, майонез, масло?

Выбрав последнее, я заметила, как он ловко солит из большой деревянной мельницы аппетитно выглядевшие овощи и сглотнула слюну. Голод выступил на первый план, затмив мою рефлексию относительно судьбы приживалки.

Дима разложил салат по большим тарелкам цвета морской волны, поставил одну передо мной, затем налил себе в пузатый бокал темно-бордового вина и сел напротив.

— Саперави, — заметил он мой интерес. — Люблю терпкое. Бывшая жена ненавидела красное вино. Не только в этом мы с ней не сходились. Как оказалось, абсолютные противоположности. А ты какое предпочитаешь?

— Мускат красный, — я с удовольствием положила в рот разрезанную напополам черри и даже зажмурилась, так мне стало вкусно. — Сладкое вино люблю, поэтому у меня тоже другой вкус. Папа у меня любил заниматься виноделием. Пока он был жив, у нас в саду виноградник рос, и вино делал и чачу, а потом мама не стала заниматься, забросила. Все повысохло и захирело.

— От чего умер? — Дмитрий тоже захрустел салатом, внимательно глядя мне в глаза.

Я залюбовалась оттенком его радужек цвета расплавленного свинца и смутилась от пристального интереса. Опустив взгляд в тарелку, тихо ответила:

— Сердце. Как оказалось, у него был порок. То ли он не знал, то ли мама не знала, но вот такая вот смерть. Мне было двенадцать. Мама сразу смысл жизни потеряла. Она у меня медсестра была, начала пить, ее с работы выгнали. Ну и вот…

— Сочувствую, — в тоне мужчины послышалась горечь. — Мой отец тоже умер, он был хирургом, всю жизнь у операционного стола. Был заведующим, поехал в район по санавиации, в дороге машина попала в аварию. И он и водитель наглухо. Мама тоже сдала сразу, к счастью, не запила, но замкнулась капитально. Только вот рождение внука ее взбодрило. Она даже к Тане переселилась, пока у них живет. Танька на работу вышла, мы ж, врачи, сама знаешь, стрельнутые в голову, без работы не можем. Она тоже гинеколог, только не в роддоме работает, а в больнице.

— Понятно, — я стеснялась есть полным ртом и потому осторожно откусывала то огурец, то помидор, то лист салата, и вздрогнула, когда раздался писк духовки.

— О, вот и наше основное блюдо! — резко отодвинув стул, поднялся Дмитрий. — Сейчас поужинаем, потом отпущу тебя в душ, присмотрю за мелким. Как назвала его?

— Ванюшкой, — я с удивлением приподняла брови.

— Ну а как ты собралась в душ? Нервничать будешь, что проснется, а я пригляжу. Если что, покачаю, у меня опыт есть.

Мужчина улыбнулся, и я залюбовалась им, настолько он был хорош. Словно голливудский актер, в которого можно было влюбиться. Только таким, как я, такие актеры не по плечу. Им нужны женщины под стать, а не подержанные дамы с прицепом.

В этот самый момент из спальни раздался младенческий писк.

— Ешь! — твердо произнес Дима, выкладывая мне в тарелку аппетитный кусок курицы с коричневой корочкой. — Я посмотрю, что там за проблема. У тебя вся ночь впереди, успеешь еще.

Проследив, как он твёрдой походкой направляется в сторону выхода из кухни, испытала двойственное желание бежать следом и покориться. Решив, что инициатива наказуема, усилием воли заставила себя остаться на месте и впиться зубами в нежную аппетитную мясную мякоть. Это было божественно! После больничной еды положить в рот что-то подобное — это ощутить взрыв вкуса. Порадовать свои вкусовые сосочки, так сказать.

Я успела почти расправиться со своим куском, когда на пороге кухни показался Дмитрий с моим сыночком на руках.

— Мы тут обкакались, — с улыбкой сообщил мне мужчина и, увидев, что я поднялась, добавил: — Не вставай, я помыл его и переодел. Опыт не пропьешь! Доедай, потом возьмешь пацана. Ишь ты, глазастик какой хорошенький! Весь в маму.

Первая неделя показалась мне адской. Ваня, такой спокойный в родильном доме, показал себя во всей красе — висел на груди днем и ночью, категорически отказался спать в кроватке, орал при малейшей попытке уложить его и отойти, и мне приходилось почти все время проводить с ним. Даже в туалет я ходила с ребенком на руках.

Ко всему этому примешивалось чувство стыда, что мы напрягаем хозяина дома своим присутствием, ведь никому не понравится соседство с орущим ребенком. ЧУЖИМ орущим ребенком. Но Дмитрий никогда не делал мне замечаний, наоборот, он приходил с работы, когда не дежурил, брал Ванюшку и отпускал меня в ванную, чтобы можно было хоть немного выдохнуть и привести себя в порядок. Меня поначалу это удивляло, но потом от недосыпа и усталости я просто как будто отупела и уже практически перестала воспринимать информацию, радуясь хотя бы нескольким минутам передышки.

Мама так и не отвечала, а Дане я больше ни звонить, ни писать не пыталась. Зачем, если человек, получив сообщение о рождении сына, не соизволил даже смайлик поздравительный прислать в ответ. Это наилучшим образом характеризовало ситуацию.

Да и некогда мне было, я то занималась малышом, то стирала, то первые пару дней пыталась гладить его вещи, потом решила, что можно и в мятых походить, главное, что чистых. Добровольно соглашающихся на этот ад женщин повторно я начала считать сумасшедшими.

И вот, к концу третьей недели, когда я уже более-менее вошла в колею и приспособилась быть мамой, взяв вечером телефон в руки, обнаружила там входящее в мессенджере.

«Привет, встретимся?»

Даня!

Руки затряслись мелкой дрожью, когда я глядела в экран, не понимая, что случилось и как мне вообще поступить. Что ответить? Посоветоваться было не с кем — Дима сегодня дежурил в ночь, а завтра, как он сказал, придет поздно в связи с какой-то проверкой в роддоме, потому я тревожить его не решилась. Да и что он мне может посоветовать? Конечно, скажет, встречайся, вдруг все не так, как я себе понапридумывала, и Даниил в самом деле только приехал с вахты?

Сердце сделало кульбит и забилось быстрее, разгоняя кровь по телу. Щеки заалели, едва я представила, что он подумает обо мне, увидев живущей в доме постороннего мужчины, а не в той квартире, где оставил.

Тетя Валя, кстати, ее уже продала. Она позвонила мне с просьбой забрать оставшиеся вещи, и мне пришлось просить Дмитрия и об этом. Он безропотно привез баулы с моими пожитками, молча сгрузил в кладовой, велев не заморачиваться с разбором сейчас и отложить на потом. Может, это был знак? И сейчас, наконец, все выяснится, решится вопрос с моим статусом-кво, так сказать, и Даниил возьмет на себя ответственность за нас с Ванюшкой?

А ведь я успела зарегистрировать сына с прочерком в графе «отец». Еще и в этом оправдываться. Кругом я ощущала себя виноватой.

«Привет, да», — ответила я и написала адрес, по которому меня можно было найти.

Сестра Димы передала нам и коляску, с которой я частенько выходила по вечерам на прогулку, катая малыша в ней перед сном по тихим улочкам между частных домов, либо сидела во дворе, покачивая спящего в транспорте сына туда-сюда ногой, пока пила чай и наслаждалась закатами в одиночестве.

Никогда я не ощущала себя настолько одинокой, как сейчас, несмотря на наличие рядом малыша. Он был слишком мал, чтобы составить мне компанию в моих мыслях, и я даже поговорить порой не имела возможности за целый день, не считая глупых воркований с ребенком.

Мы договорились встретиться сегодня, чтобы не тянуть время.

До обозначенного часа я не могла найти себе места, ходила туда-сюда, прикидывала, могу ли я забрать отданные мне вещи или оставить их тут, как отблагодарить Диму за помощь, согласится ли Даня на это, где мы будем жить, как решим вопрос с отцовством, ну и в целом размышляла о будущем.

Наконец, часы показали девятнадцать, и я, взяв малыша, уложила его в коляску и выкатила из дома, осторожно спустив по трем ступенькам вниз.

Передний двор у Димы был выложен плиткой, по двум сторонам у забора росли высокие кипарисы, загораживающие от любопытного взгляда, под навесом размещались большие качели, в которых было здорово сидеть теплыми вечерами и слушать птиц, но сейчас я прошла мимо и оказалась на улице.

Из припаркованной дорого выглядевшей машины вышел Даниил, увидев меня. Он улыбнулся широко, затем перевел взгляд на коляску.

Сердце забилось гулко и часто, слюна стала вязкой, и я даже не сразу смогла сказать ему «привет».

— Привет, — отозвался он, глядя на спящего сына. — Ух, какой щекастый! На тебя похож.

— И на тебя, — я несмело приблизилась, ощущая от мужчины все тот же привычный запах духов.

Сейчас я не понимала, могу ли я обнять его, слишком многое стояло между нами, и он сам не спешил этого делать, любуясь малышом.

— Смотрю, ты с моей квартирки в богатую хату съехала, — наконец, покосившись на меня, произнес каким-то странным тоном отец моего ребенка.

Моргнув от обиды, я резко вдохнула, затем выдохнула и произнесла:

— Нас выгнали с твоей квартиры, Даня. И она оказалась не твоей.

Резкие слова могли обидеть, но ничего другого мне просто не пришло в голову.

— Вы, бабы, как кошки, в любой ситуации приспособитесь, — хмыкнул он в ответ, поворачиваясь ко мне. — А я все думал, куда ты свалила. Что за дом? Хахаль твой? Я пробил, он врачу принадлежит с роддома. Давно ты с ним спуталась? Пацан-то от меня в итоге или от него?

У меня не было слов просто, я даже отшатнулась от этих обидных фраз, не понимая, как и что отвечать. Внутри словно обожгло, прокатившись огненной волной от затылка до пят, воздух застрял в горле, и я закашлялась, разбудив малыша. Он закряхтел, открыл глазки, затем завопил, резко двигая ручками и ножками.

Пришлось вынуть сына из коляски, приложить его к плечу и успокаивающе погладить по спинке. Даниил при этом молча стоял рядом, сверху вниз разглядывая нас, как обезьян в цирке.

— Это дом доктора, который приютил нас, когда мне некуда было идти! — резко прошипела я, понимая, что все время слишком идеализировала этого человека. — Ты же исчез! Оставил меня без гроша в кармане, беременную! В чужой квартире, за которую было не заплачено!

— Ты мне предъявить хочешь, я не понял? — нахмурился мужчина, прищуриваясь и глядя на меня с каким-то странным выражением лица.

— А что, ты считаешь, мне нечего тебе предъявлять? — с вызовом задрала я подбородок.

— Да ты сама кувыркаться хотела, ноги раздвигала, — он сплюнул. — Нахера залетела-то? Я вообще детей не хотел.

Вот как!

— От секса без защиты можно забеременеть, — возразила я ему и зашикала, когда Ваня снова закряхтел. — Или ты ждал микроволновку?

— Нихуя я не ждал, Дашк, я вообще-то просто потрахаться с тобой хотел, понять, как это вообще с целками бывает. А ты залетела, блядь! Мне че было делать? На аборт тебя тащить?

Внутри меня словно мир перевернулся. Все это время я жила в иллюзии, которую сама себе и придумала. Просто сказочная тупица! И как теперь быть, я не понимала.

— Но ребенок уже родился. И у него двое родителей, ты и я. Ты — отец Вани.

— Нихуя, Дашк, не ты первая, не ты последняя мать-одиночка-то, — осклабился он. — Тем более, что вон какая предприимчивая, уже и нашла, с кем жить. Ты ему сказочек-то понарасскажи, лошары любят таких, как ты, он и женится на тебе. Хотя, ты знаешь, я тут подумал, а не провернуть ли нам одно дельце?

Шагнув назад, я с ненавистью посмотрела на биологического отца своего сына. Как я могла так ошибаться в нем? Он же просто тупой мужлан, а я уши развесила!

— Никаких дел у нас с тобой быть не может, Дань! — резко ответила и схватила коляску за ручку, намереваясь уйти.

Но Даниил перехватил нас, заступив дорогу.

— Я ж могу и передумать быть добрым, Дашк, — навис он над нами, нахмурившись. — Давай обуем лоха. Он сто процентов богач, домище какой отстроил. По-любому бабло есть. А великий дедушка Ленин делиться завещал. Давай-ка ты мне поможешь, а я тебе. Внакладе оба не останемся.

— Я не понимаю, о чем ты, — пытаясь вырвать у него коляску, пропыхтела я.

— Ну как же, Дашк, ты пошукай у него в закромах, там и ценности и бабло есть, карточку возьми, если еще не дал он тебе. Тебя не посадят, у тебя вон пацан мелкий.

Резко дернув коляску, я освободила ее из цепкой хватки и метнулась к калитке, но не успела, Даниил заступил дорогу и вставил ногу, чтобы я не смогла закрыть дверь.

— Я тебе даю пару дней на подумать, Дашк, а потом ты мне весточку-то дай, моя хорошая. А то мы с тобой по-другому поговорим. Пацана-то я и забрать у тебя могу, мой же он, да?

Только закрыв дверь на замок, я смогла выдохнуть, понимая, что все это время пребывала в огромнейшем напряжении. Меня трясло мелкой дрожью, и сын чувствовал это, беспокойно кряхтя. Пришлось дать ему грудь, а потом я постаралась хоть немного прийти в себя, не представляя, как смогу выпутаться из всего дерьма, в котором оказалась.

Часы показали двадцать два, когда я услышала, что пришел домой Дима. Он негромко шуршал в прихожей, снимая обувь, затем прошел в кухню, щелкнул кнопкой чайника. Все это время я сидела, обостренно слыша каждый шорох и понимая, что никак не смогу с ним поступить так, как предложил мне Даниил. Даже если меня сейчас выгонят к чертям вместе с сыном, я не буду воровать и обманывать. Но молчать тоже нельзя. И как поступить, я не понимала. Внутри меня стылым комком свернулись обида и боль, будто разошлась свежая рана, которая успела немного затянуться благодаря всем тем людям, что встретились на моем пути — тете Вале, Диме и его сестре. Они не заслуживают предательства.

Осторожно переложив сына в его кроватку, я включила видеоняню и вышла в тускло освещенный коридор. Сегодня был день, когда Ваня дал мне проявить себя — я приготовила ужин, запекла в духовке курицу и овощи, и сейчас, войдя в кухню, увидела, как Дима, положив себе в тарелку огромный кусок, наслаждается едой.

— Это просто восхитительно! — проговорил он негромко, прожевав.

На лице мужчины появилась улыбка, и я поняла, как он устал сегодня. Тяжелый день. Наверное, опять кого-то спасал. И я тут навязалась на его голову, будто проблем мало.

— Мама у меня хорошо готовит, я любила с ней возиться в кухне, — ответила, присаживаясь напротив и сцепляя нервно дрожащие пальцы в замок.

Мне было мучительно смотреть в глаза этому человеку, который приютил меня, дал все и даже больше, чем я могла мечтать.

— Сегодня ко мне приезжал отец моего ребенка, — наконец, выдохнула я, зажмурившись. — Он… Он…

Как продолжить эту фразу? Как вообще повернуть язык и сказать то, что предложил мне Даня?

— По всей вероятности, он решил, что снимает с себя ответственность за вас? — прозорливо заметил Дима спокойно. — Честно говоря, я давно это подозревал, Даша.

— Не совсем…

Господи, почему ж так трудно?

Я всегда боялась серьезных разговоров с родителями. Будь то двойка в школе или какой-то проступок, мне проще оказывалось молчать и слушать, как папа меня ругает, чем сказать правду и встретить наказание с открытыми глазами. Но сейчас передо мной не папа, и я не могу молчать.

— У тебя такой вид, будто ты намереваешься меня сейчас убить словесно, — пошутил Дима, поднимая стакан с чаем и делая глоток.

Как я заметила, он оказался большим любителем этого напитка, в шкафу у него был, наверное, миллион всяких баночек, половину названий я даже не знала, и за неделю ни разу не повторился чай, заваренный в красивом заварнике.

— Почти, — севшим голосом сказала я, дергая кутикулу на пальцах.

Маникюр я давно не делала, и сейчас заусенцы оказались как нельзя кстати — можно было успокоить нервы, обгрызая их и отрывая. Шутка.

— Даш! — чуть повысив голос, Дима приподнял одну бровь и вопросительно посмотрел на меня. — Проще сказать мне сейчас, чем мучиться и молчать. Давай, жги. Что такого мог тебе наговорить этот мужчина?

Он мог бы обозвать Даню как-нибудь, козлом, или как-то похуже, но просто обезличенно произнес «мужчина», хоть и с некоторой запинкой.

— Он предложил мне обворовать тебя! — решившись, я закусила губу и посмотрела на него, ожидая какой угодно реакции.

— Занятно, — усмехнулся Дмитрий, хмыкнув.

Судя по его спокойному виду, он совершенно не переживал по данному поводу.

— Представляю, — наконец, сказал он с усмешкой, — как ты тащишь мой сейф к выходу! Или он собрался сам залезть в дом?

— Тебе смешно? — выдохнула я, напрягаясь.

— Конечно! — он негромко фыркнул, сузив глаза и глядя на меня. — А ты что подумала, я сейчас вызову полицию и закричу «держи вора!»?

— Ну, я не знаю, — растерянно отозвалась я, нервничая и не понимая, чего мне ждать.

— Даш, я очень ценю, что ты мне сказала правду. Честное слово, я вообще не думал, когда забрал тебя к себе, что ты можешь оказаться такой… Ну, такой, какая ты есть. Просто помог. В доме нет ничего особенного, что можно украсть, деньги все на карточке, в сейфе пусто, короче, твой Даниил просчитался. Украсть тут можно только тебя и ребенка, это самое ценное здесь. Но его эти сокровища не интересуют. Сколько у тебя дней, чтобы дать ответ?

— Сказал, что пара дней, — буркнула я, не понимая, как себя вести.

Как нет ценного? А техника вся, личные вещи и все такое? Или воров это не интересует?

Боже, мой Даня, которого я считала лучшим мужчиной на Земле — вор!

— Ну вот и отлично! — спокойно отозвался Дима. — Завтра пятница, отработаю, вечером соберем тебя с малышом и поедем к моей сестре, поживешь там немного, а я тут… разберусь сам с твоим знакомцем. Спасибо за ужин, очень вкусно получилось. Давно я так не радовался, приходя домой, как в эту неделю. Словно у меня семья есть.

Резкий переход с темы на тему сбил меня с толку. Я открыла было рот, чтобы возразить, но Дима покачал пальцем в воздухе и отрицательно мотнул головой.

— Даш, я взял за тебя ответственность, поэтому проблему, которая касается не только вас с малышом, но и меня, позволь мне решить самому. Не забивай себе голову, лучше давай подумаем, будешь ты осенью в ординатуру поступать или нет. У меня мама приезжает, может посидеть с Ваней, она любит детей. Ты ж в неонатологию хочешь? Времени не очень много осталось, надо уже думать об этом.

Захлопнув рот, я смотрела на него с непониманием. Какая ординатура? Какая мама? Я ж чужая девица с ребенком, он меня приютил ненадолго, а тут такие планы… И все-таки эта проблема с Даниилом не дает покоя.

— Я не думала об этом, — ответила ему нехотя, хмурясь. — Я вообще не знаю, как и где я буду осенью. Наверное, ординатура платная, у меня ж и денег нет.

Дима поднялся, потянувшись вверх руками, отчего полоска его живота оголилась, являя крепкий пресс с дорожкой темных волос, идущих от пупка вниз, и пришлось смущенно отводить взгляд. Красивый он. Ухоженный. Спортивный. Сегодня наверняка был в спортзале после работы, сумка с формой лежит в прихожей на полке. Как силы остаются после такой тяжелой работы на все, я не знаю. Я б сдохла, наверное.

— Иди в душ, я посмотрю за мелким, — протянув руку к моему телефону с включенной камерой, он придвинул его к себе и снова уселся на стул. — Давай-давай, шуруй. Потом еще поговорим.

На следующий день, как я ни противилась такому решению, мне пришлось поехать с Ваней к сестре Димы.

Она жила в станице неподалеку, в доме с прекрасным ухоженным передним двором, выложенным плиткой с приятной шероховатой поверхностью. Всюду росли деревья с причудливыми кронами, явно созданными руками искусных садовников, и я даже залюбовалась, ведь у нас в станице ни у кого такого не имелось.

— Добрый день! — по белоснежным ступеням дома спускалась нам навстречу дама, иначе ее просто было не назвать, в свободном длинном платье, с распущенными волосами и приятной улыбкой. — А мы вас ждали уже час назад! Пробки?

Она выглядела, словно сошла со страниц модного журнала — высокая, стройная, ухоженная, с неброским макияжем, красивыми руками с золотистым загаром, и проглядывающими сквозь тонкую ткань платья очертаниями тела как у прекрасных скульптур прошлого.

— На работе задержался, — буркнул Дмитрий, обернувшись на меня. — Познакомься, это Дарья, а это моя сестра, Ирина.

— Очень приятно! — смущенно пробормотала я, неловко держа в руках Ванюшку. — Это мой сын Иван. Спасибо вам за вещи! Они нас очень выручают.

— Ой, какой малышик хорошенький! — спустившись ко мне, ответила Ирина. — Я очень рада, что вы приехали! У нас тут настоящий детский сад, мама сейчас гулять ушла с Игорьком, в доме Сашка с Федей, играют в плейстешн. Это мои дети, — пояснила она, с улыбкой глядя на моего сына. — Можно мне подержать?

Я бросила косой взгляд на Диму и передала ребенка его сестре, ощущая себя неловко. Меня принимали так радушно, будто я была женой этого человека, а не той, кого он приютил из милости.

Ирина тем временем ворковала с Ваней, что-то негромко говоря ему, склонив голову к головке и придерживая ее рукой. Сын не спал, следил своими глазками за незнакомой тетей, выпятив губы вперед и пустив пузырь из слюней. Его, казалось, не беспокоило совершенно, что я отдала его в чужие руки, а я сама с тревогой глядела на все это, мучаясь от неловкости и какого-то стыда.

— Ой, что ж мы тут стоим? — встрепенулась внезапно Ирина, поднимая голову. — Пойдемте в дом!

Дима подхватил мою сумку с вещами и шагнул вслед за сестрой, кивнув мне головой, мол, заходи тоже.

Пришлось подчиниться, и я ступила под крышу нового гостеприимного дома. Скинув возле двери свои сандалии, я ощутила ступнями прохладную поверхность пола, с любопытством оглядываясь.

В моем понимании дом с детьми — это совершенный бардак и бедлам, но тут оказался настоящий музей — все на своих местах, чисто и нигде не изрисовано ни ручкой, ни пластилином. Чудеса! Белая мебель в гостиной без единого пятнышка, светлый же ковер и прозрачные окна в пол, впускающие солнце, делали эту комнату полной света. Хотелось даже зажмуриться. Словно в пинтерест попала.

Ирина шла немного впереди, показывая путь, поднялась по широкой лестнице на второй этаж и открыла вторую дверь справа.

— Здесь у нас гостевая спальня, думаю, вам тут будет удобно. Правда, кроватки нет, я ее вам отдала, а та, в которой Игорек спит, еще большевата. Зато есть люлька, Ромка, это мой муж, про нее с утра вспомнил. Мы как отнесли в подвал, так она там и лежала. Вот она, — указав рукой в сторону электрической люльки, о которой я даже мечтать не могла, она обернулась на меня. — Игорь почти не спал в ней, ему нравилось это делать на моей груди. Он и до сих пор приходит к нам ночами, хотя мы давно его выселили в детскую. Думаю, несколько дней вашему малышу будет комфортно в люльке, ну либо класть его на кровать, сделать кокон из покрывала, например.

— Ир, тарахтишь как трещотка! — поморщился Дима. — Мужик с работы, голодный как зверь, а ты все болтаешь и болтаешь. Как Ромка с тобой живет, я не понимаю. Исхудал как вобла!

— Конечно! — засмеялась Ирина, отчего ее лицо стало еще красивее. — Видели б вы эту воблу, Даша! Сто десять килограммов чистого веса!

— Это все голодные отеки, — буркнул Дима, бросая мою сумку у комода. — Так, давайте поедим уже, а⁈ Даше надо хорошо питаться, чтобы молоко не пропало, а я в принципе люблю поесть.

— Вот он всегда такой ворчун! — закатила глаза Ира, подмигнув мне. — С детства. Если голодный, все, к нему лучше не подходить. Кидать едой издалека до момента подобрения. Сейчас уже скоро мама вернется с Игорьком, сядем ужинать. Потерпи, братишка, немного.

— Вот всегда так, старшая сестра обижает маленького братика! — не желал сдаваться Дима, и я невольно ощутила, что мне смешно, настолько у него оказался забавным обиженный вид и выпяченная губа.

Мы спустились вниз, пройдя через коридор в огромную кухню, уставленную техникой. Наверное, здесь любят готовить, ведь плита поражала своим исполинским размером. Я даже не знала, что такие существуют для обычных домов, а не ресторанов. Шесть конфорок, две газовых и четыре электрических, огромная вытяжка, двухкамерный холодильник, духовка и прочая техника вписывались в это помещение, словно были созданы для него. Хотя почему «словно»? Наверное, так оно и было.

Пока я, разинув рот, оглядывалась, откуда-то появился огромный мужчина. Да, сразу видно, что он тут голодает, прав Дима. Двухметровый амбал спортивного вида показался на пороге кухни, с шумом втягивая ноздрями аромат запеченного мяса.

— Жена! — грохотнул он. — Ты собираешься кормить мужа? Я голодный как волчара! Ой, Димка приехал!

Я стояла немного в стороне и пока не попала в поле зрения мужчины, но после того, как он с силой сжал Дмитрия в объятиях, будто даже приподняв над полом, глаза его переместились на меня.

— Привет, птаха! — сказал он, протягивая ко мне свою огромную лапищу.

Подумав, что и меня сейчас замесят, как тесто, я с опаской пожала ему руку, ощущая стальную хватку, и быстро отступила назад, спрятавшись за Димой, чтобы и дальше ощущать себя в безопасности.

— А это кто тут у нас? — следующим внимания удостоился Ванюшка, которого взяли из рук Ирины и подняли на уровень лица громилы. — Да ты серьезный парень, я смотрю! Как звать?

— Иван! — пискнула я, смутившись своего голоса.

— Хм, удивила! — подняв бровь, оглянулся на меня мужчина. — Сейчас все больше Елисеи в моде всякие, да Гавриилы. Иван, стало быть! Ну привет, Ванька, в нашем мужицком полку прибыло! То-то Анастасия Алексеевна возмутится! — и засмеялся. — Она-то который год внучку ждет! А тут опять парень! Так, все, я готов есть, удивляй меня, жена!

Не выпуская Ваню из рук, словно ему было удобно, громила уселся на стул, устроив малыша на локте, а затем с любопытством уставился на нас с Димой.

— Ну и чего как не родные? Садимся, куда хотите, в этом доме семеро одного не ждут. Тещенька любименькая попозже придет, да поужинает. А пацаны сейчас спустятся, я им интернет отрубил.

Дима отодвинул для меня стул у огромного деревянного стола, ухаживая, словно я королева на званом ужине. Передо мной оказалась салфетка, столовые приборы, бокал, в который он тут же налил воды. В это время Ирина доставала из духовки форму с ароматной птицей. Я поначалу решила, что это курица, просто огромная, но сейчас, присмотревшись, поняла, что это явно индейка или гусь. Мама тоже когда-то запекала их, мясо получалось восхитительным, и во рту моментально скопилась слюна.

— Ты как сказал, что приедете сегодня, Рома съездил и купил все для стола, — улыбнулась Ира, разрезая птицу на кусочки и выкладывая на тарелки, которые ей подавал Дима. — Сутки почти мариновался, надеюсь, хорошо получилось.

— Мы ж здесь культурные люди, — пробасил Рома, глядя на моего сына, — если получилось плохо, мы тебе просто не скажем об этом. Будем молча давиться. Так, что-то пацаны долго не идут, пойдем мы проверим, не поубивали ль они друг друга в процессе игры.

Легко поднявшись на ноги и будто не увидев моей попытки метнуться за сыном, мужчина вышел из кухни, так и неся малыша на локте.

— Передохни! — посоветовала с улыбкой Ира. — Пусть понянькается, ему не в тягость. Он меня все на четвертого уговаривает, но я пас. Пусть внуков ждет. Никаких больше детей, хочу уже карьеру строить, засиделась! Кстати, Дима сказал, ты в ординатуру хочешь? По какому направлению?

— В неонатологию, — смутилась я от такого пристального внимания. — Только не в этом году, мне Ваню не с кем же.

— Мама же с Игорьком сидела, она и с Ванюшкой сможет, она уже сказала, что хочет. Игорь в садик пойдет с осени, уже записали его, скоро комиссию начнем проходить, а мама заскучает. Мы ей предлагали путевку в санаторий, но она отказалась, говорит, что она не бабка, чтоб по таким местам ездить, на Новый год в Дубай полетит, а никаких Кисловодсков ей не предлагать.

— Мама в своем репертуаре, — Дима вонзил зубы в доставшуюся ему ножку и едва не застонал от удовольствия, закатив глаза. — Божественно, сестра! Наверное, я тоже у тебя поживу!

— Нет уж, для тебя у нас лишнего помещения не имеется, а загаживать мой белый диван я не позволю! Так что, дорогой братец, не надо этих угроз!

Я с улыбкой смотрела, как они препираются, завидуя по-доброму отличным отношениям. Вот такой и должна быть семья. Такую и мне б хотелось.

Мама Димы вернулась с прогулки уже почти к финалу ужина. Вначале в кухню забежал загорелый мальчуган, похожий на своих родителей как маленькая копия, а следом за ним вошла еще одна дама.

Я ее представляла себе иначе, что-то среднее между бабушками в нашей станице и преподавателями в вузе, но она удивила — высокая, худощавая, в модном платье, с короткой стрижкой на светлых волосах, неброским, профессиональным макияжем на лице, и сразу окинула кухню взглядом, задержавшись на мне.

— Здравствуйте! — произнесла «тещенька любименькая» высоким приятным голосом. — Игорек, иди вымой руки сначала, потом садись за стол.

— Мам, ты в своем репертуаре! — засмеялся Дима, поднимаясь и подходя к ней.

Он поцеловал мать в щеку, затем повернулся корпусом в мою сторону и добавил:

— Познакомьтесь. Это Анастасия Александровна, наша мама. А это Дарья, моя давняя знакомая, попавшая в трудную ситуацию.

При словах «давняя знакомая» я едва не поперхнулась, но затем взяла себя в руки и поприветствовала женщину, поднявшись с места и здороваясь.

— Наслышана, — сухо бросила она, проходя к свободному месту и усаживаясь на него. — Дмитрий сказал, вы с осени планируете выходить на учебу, а ребенка не с кем оставлять?

Бросив гневный взгляд на делающего вид, что оглох, Диму, я вздохнула.

— Вообще, я еще не решила, — неуверенно ответила и покрутила в руке вилку. — Я итак в огромном долгу перед вашей семьей, чтобы напрягать еще больше. Мне будет очень неудобно использовать вас в качестве няньки.

Неожиданно женщина засмеялась, глядя на меня поверх бокала с водой.

— Использовать меня, милая, еще никому не удавалось. Все, что я делаю, исключительно по своей воле. Так что, думаю, в этом мы разобрались. Как зовут малыша?

Ваню мы уложили в комнате, и я в камеру видела, как он сладко спит в новой люльке, нисколько не смущенный новым местом обитания.

— Иван, — ответил за меня Рома, сидящий напротив тещи. — Древнее русское имя, да, мам?

Она хмыкнула ему в ответ, после чего посмотрела на меня.

— Так звали моего мужа, — сказала просто и принялась за еду.

После ужина мы все переместились в гостиную. Я села в кресло, а Дмитрий почему-то выбрал местом для сидения его подлокотник, расположившись там с бокалом вина и обсуждая с сестрой новые веяния в системе обучения студентов. Анастасия Александровна, сославшись на усталость, ушла к себе в комнату, дети ускакали в свою, и в гостиной кроме нас четверых, включая мужа Ирины, никого не было. Тем интереснее казался мне выбор Димы, так как места имелось предостаточно.

Ноздри щекотал аромат его геля для душа, и я почти не слышала, что они обсуждают, потому как понимала, что со мной творится что-то странное. Бабочки в животе, желание видеть и слышать Дмитрия, ощущать его присутствие, касаться его… Это что, я влюбилась?

При этой мысли меня бросило в жар, и я резко втянула ноздрями воздух, привлекая к себе внимание.

— А я говорил, что этим двоим нельзя долго находиться вместе, — философски заметил Роман, подмигивая мне. — Более скучной беседы трудно себе представить. Давайте хоть фильм какой включим, развеем тоску. А вы можете идти в кухню и не насиловать наши уши вашим брюзжанием!

Ирина шутливо хлопнула мужа по плечу.

— Мы важные вещи обсуждаем! — сказала она с алеющими щеками. — Это и наших детей касается.

— Когда они соберутся в вуз, все тысячу раз изменится, — спокойно ответил ей Роман, щелкая пультом от телевизора. — Тогда и обсудим. И вообще, может, они будут настолько тупы, что не осилят даже школьную программу. Отдадим их в армию, фуражку носить много ума не надо.

Они бы еще ругались, но Дима поднялся, отставляя бокал на журнальный столик и оборачиваясь ко мне.

— Поеду я, — сказал он, — машину тут оставлю, завтра заберу.

Я зачем-то кивнула, ощутив сосущую тоску в груди от мысли, что он сейчас уедет.

— Я провожу, — произнесла тихо, поднимаясь на ноги.

Мы направились к выходу, Дима обулся, затем попрощался с вышедшими проводить его Ромой и Ириной и взглянул на меня.

— Здесь тебя никто не обидит, — сказал зачем-то, видимо, уловив в моих глазах страх. — Нам надо решить твой вопрос максимально бескровно, не пугая ни тебя, ни малыша. Надеюсь, что это случится в ближайшее время, и ты сможешь вернуться обратно домой.

Домой… Это куда, домой?

— Тем более, что я привык приходить и видеть вас в доме, мне теперь будет тоскливо одному, — добавил он и улыбнулся.

Я вышла вместе с ним во двор, молча дошла до самой калитки и остановилась, глядя, как мужчина усаживается в такси. Сердце щемило от понимания, что он сейчас уедет, а я останусь с Ванюшкой здесь без его помощи, боясь лишний раз потревожить приютивших меня людей.

Но мне следовало разобраться в себе, понять, что за чувства я начала испытывать к Диме, не является ли это вариантом стокгольмского синдрома, или просто благодарностью за участие. Или это все же влюбленность? Если так, то что же мне делать?

Спустя три дня все оказалось закончено. Из коротких обрывков разговоров я поняла, что Рома тоже подключился к решению вопроса с Даниилом, и теперь пребывала в крайнем нетерпении, ожидая, когда же меня посвятят в подробности. Но делать этого, как оказалось, никто не собирался.

— Твой бывший отказался от всяких прав на мальчика, — только и сказал мне Дима, отдавая нотариально заверенную бумагу. — И от тебя тоже. Он больше не будет пытаться преследовать тебя и причинить вред.

Рома при этом ухмыльнулся, пряча разбитые костяшки пальцев за спину. Ссадину на лбу у Димы мне тоже предъявили как результат неловкого падения. И на этом всяческие расспросы относительно того, как им это удалось, мужчины избегали.

— Ты напрасно пытаешься выведать, — качнула головой Ирина, когда я пожаловалась ей на трудности в общении с обоими. — Они ничего не скажут тебе. И мне тоже, — предвосхитила она готовый сорваться с губ вопрос. — Просто прими как данность, что в этой семье некоторые решения принимаются мужчинами, и это беспрекословно. Так уж заведено.

— Но я не принадлежу к вашей семье, — пробормотала я смущенно, — я же просто…

— Дима никогда ничего просто так не делает, — обернувшись ко мне, Ирина мягко улыбнулась. — Он представил тебя маме как давнюю знакомую, ну и в целом доверился и доверил. С посторонними так не поступают. Может, изначально он и сделал это по велению души или первому порыву, а потом переиначил. Так что тебе остается лишь смириться. Ну или не смириться, конечно, тут выбор за тобой.

Смириться. Или нет.

Я думала об этом всю дорогу домой, пока мы ехали из станицы, нагруженные вещами Вани едва не под крышу машины. Ира еще насобирала нам кучу, и я уже не знала, как благодарить ее за это, а она только отмахивалась, смеясь, что это не она мне помогает, а я ей в расхламлении дома.

Мы прибыли поздно вечером, когда малыша уже следовало купать и укладывать на ночной сон. Привыкнув, что всегда делаю это сама, я очень удивилась, когда в ванную комнату пришел Дима, глядя от двери, как я поливаю из ковшика на лежащего в пеленке на специальной горке ребенка водичку.

— Любит купаться, — заметил он с улыбкой, глядя, как кряхтит Ванюшка, двигая ручками и ножками, словно маленький крабик.

— Да, — ответила я, подавая ему ковшик. — Хочешь?

Он принялся помогать мне, и остался уже после купания, глядя, как я наношу на тельце сына молочко, затем надеваю подгузник и бодик с изображением спящего медвежонка.

— Я там заказал китайскую кухню, — сказал Дима, когда я уже была готова кормить Ваню, и ждала только его выхода из спальни. — Ты как усыпишь, приходи. Очень вкусно. Посидим, поговорим.

Поговорим… О чем, интересно, будет разговор? О том, что мне надо подыскивать себе жилье? Скоро почти месяц, как я живу тут, и, конечно, наверняка надоела ему. Чужая женщина с младенцем. Или о чем еще можно со мной разговаривать? Не о любви же…

О любви я без того думала все дни, что жила у сестры Димы. Как-то так получилось, похоже, что я влюбилась в своего спасителя. И теперь не знала, что мне делать. Он казался мне надежным, спокойным, понимающим. Идеальным. И это оказалось большой проблемой, потому как я сама для него таковой не была. Просто девушка, которой он помог. И хочет помогать дальше. Свободный и красивый мужчина. Что я буду делать, когда он начнет с кем-то встречаться?

Нет, надо побыстрее решать вопрос с собственным жильем. Может, и правда, воспользоваться предложением мамы Димы, но только не в ординатуру поступить, а на работу устроиться, хотя бы на половину ставки, чтобы хоть комнату в общежитии снять и переехать. Наверное, так и будет правильно.

Полная решимости сейчас это и обсудить, я вышла из спальни, переложив уснувшего сына в кроватку, дошла до кухни и села напротив Димы за стол.

— Не буду ходить вокруг да около, Даша, — начал он, а я похолодела внутри, — за это время, что ты живешь тут, мне стало понятно, что нам надо решить с твоим статусом вопрос. Что ты на это скажешь?

— Да, — онемевшими губами ответила я, ощущая, как сердце, превратившись в огромный молот, долбит где-то в районе горла. — Я понимаю, что стала обузой…

Дима вскинул на меня свои необыкновенные глаза, удивленно приподняв брови.

— О чем ты? — хрипло ответил он, внезапно накрывая своей рукой мою. — Мне кажется, что я всю жизнь знал тебя. Будто не три недели ты со мной, а целую вечность. И мне бы не хотелось потерять тебя. Тебя и Ванюшку.

От ответа меня спас резкий телефонный звонок, будто ввинтившийся в мозг громкой трелью. Обычно я выключаю звук на гаджете, чтобы не потревожить сына, но сегодня отчего-то забыла. На экране высветился номер мамы.

— Алло! — взволнованно ответила я, схватив трубку и прижав ее напряженными до дрожи руками. — Мамочка!

— Дашенька! — ее голос обволок родным теплом, словно коконом.

Я поняла, как я соскучилась. Горло сдавил комок слез, готовых пролиться из глаз. Отвернувшись от смотревшего на меня Димы, я сделала пару шагов к панорамной двери выхода на террасу.

— Дашенька, я только сегодня забрала телефон из ремонта, — сбивчива заговорила мама. — Увидела твой сообщение, а потом он сломался, я симку в другой переставила, а толку, номер-то не сохранился. Ты внучонка мне родила? Девочка моя, я так рада! Где ты сейчас находишься? Я завтра прилечу в Краснодар, сразу же к тебе приеду. Я сейчас у племяшки живу, помогаю ей по хозяйству. Дом-то наш сгорел, она меня приютила. У нее тут фермерский надел, они с мужем гектар дальневосточный взяли, ну и вот… Ты-то как, моя хорошая? Как я соскучилась!

Голос мамы, словно целебный ручеек, окутал меня, захотелось плакать от счастья и радости. Я даже забыла, что буквально несколько минут назад Дима сказал мне фразу, от которой я онемела.

— Мам, я тут… Я в Краснодаре! Забери меня отсюда, пожалуйста!

Выйдя на террасу и прикрыв за собой дверь, я сбивчиво, глотая слезы, рассказала, что меня бросил отец Вани, что приютил врач с роддома, что мне вообще некуда пойти, и она лишь периодически ахала в трубку, а потом просто сказала:

— Конечно, я тебя заберу. Я сейчас вообще не пью, некогда тут пить, Даш. Тут у нас сто голов скота, двадцать дойных коров, телята, вообще некогда пить. Работаем не покладая рук. И тебе место найдется. Пойдешь работать, как внук подрастет, тут у нас врачи требуются, миллион дают сельских, даже не думай, проживем. Слава богу, что ты позвонила, моя хорошая! А я пока до города добралась, да телефон сдала, а потом вот с покоса никак не удавалось вырваться, у нас тут горячая пора, сено на зиму заготавливаем. Вот только забрала телефон. Хотела утром позвонить, да спать не могу. У нас-то только пять утра, скоро вставать, а я еще не ложилась. Ты прости меня, дочь, я после смерти папы совсем обезумела… Столько тебе горя принесла.

— Мам, — горло опять сдавило спазмом, — мам, ты только приезжай, ладно? — прошептала я. — Я буду ждать тебя завтра. Во сколько ты прилетишь?

— Самолет в девять вылетает, сейчас уже будем выезжать в аэропорт, меня Мишка, это муж Ларисы, довезет. Я через Москву лечу, потом в Сочи, потом вот только поездом до Краснодара, самолеты ж к вам не летают сейчас. В общем, к вашему вечеру только буду. Ты мне адрес напиши, куда ехать. И вообще, удобно это? Ты ж не сама живешь. Может, я тебе денег переведу, да ты квартиру снимешь на пару дней? Нам же надо будет билеты купить, да все собрать, я тебя сюда насовсем заберу, дочь. Нечего там тебе быть. Землю вот еще хочу на продажу выставить, здесь тебе квартиру купим, чтоб ты потом могла сама жить. В общем, недели две пробудем, наверное.

Мы еще долго проговорили с мамой, минут двадцать, не меньше. Она рассказала, что сразу после пожара растерялась и не знала, куда ей податься, а потом вспомнила, что у папиной сестры была дочь, что переехала на Дальний восток. Они по возрасту были с мамой почти одинаковые, дружили, а потом только с днем рождения друг друга поздравляли, да с Новым годом. И написала ей, ни на что не надеясь. Лариса же, как оказалось, решила заняться фермерством, оформила этот гектар от государства, с мужем и сыновьями начали там выращивать скот, коров и овец, были две лошади, техника, работы хватало всем. И мама поехала туда. Предлагала и сожителю своему, да тот отказался, где он теперь, она не знала и знать не хотела.

— Я ж теперь совсем не пью. Покатилась тогда, чуть совсем не скатилась, опомнилась, да поздно уже, — виновато сказала она мне на прощание. — Чуть тебя не потеряла. Думала, уже никогда и не увижу. Слава богу, что ты решила позвонить. А Ванюшку вырастим, ничуть не жалей, что он без отца будет, тут ему дядька и братья примером станут. Да и ты, может, замуж еще выйдешь, не сошелся клином свет на том козле.

Мы попрощались, и я вернулась в дом, растерянно прикрыв дверь и понимая, что Димы в кухне нет. Только сейчас меня настигло осознание, что он начал серьезный разговор, а я убежала, и даже не вспомнила ни про сына, ни про него. Мысленно я уже летела с мамой на Дальний восток.

Дима, услышав, что я вернулась, вышел из моей спальни и приложил к губам палец.

— Проснулся, — прошептал он. — Я укачал. Мама звонила?

— Да, — я кивнула и отчего-то почувствовала себя виноватой.

На короткий миг я позабыла, что у меня нет роскоши болтать по телефону так долго, но не обсудить все с мамой просто не могла. И сейчас мне надо как-то сказать Диме, что я уезжаю. Невозможно пользоваться добротой человека так долго. Хотя он мне сегодня сказал, что привык к нам, но вдруг эта привычка пройдет, он встретит девушку, а мы станем мешать? Нет, я не могу поступить так, как мне хочется, потому что теперь я в ответе за Ванюшку.

— Завтра мама прилетит сюда, — прошептала я, до боли сжимая телефон и ощущая, как в груди гулко бьется сердце. — Она, оказывается, живет где-то на Дальнем востоке у своей племянницы, там у них ферма. У нее телефон сломался, не могла мне перезвонить, я ж с нового номера ей звонила. Вот только наладили.

Я выпалила все без пауз, и теперь замерла, с напряжением ожидая ответа. Мне было очень важно услышать его от Димы, что он скажет.

Лицо его в тусклом свете светильника будто окаменело.

— Да? — каким-то странным голосом спросил он и выпрямился, сунув руки в карманы брюк. — И что ты будешь делать? Уедешь с ней?

— Это же будет лучшим решением, — все также шепотом ответила я, громко сглотнув скопившуюся вязкую слюну. — Ты итак очень много для нас сделал, я не могу до бесконечности пользоваться твоей добротой.

— Это нихера не доброта, Даш, — резко выдохнув, Дима прищурился.

Это смотрелось как-то угрожающе, и я поежилась.

— Я ж уже сказал, что ты мне стала очень близка, ты и твой сын.

Он на одном выдохе произнес эту фразу и стоял, напряженный, словно струна, ожидая ответа.

Внутри меня пронеслась буря, хотелось поверить ему, броситься безоглядно в новые отношения, полюбить и в ответ чтобы меня полюбили. Но слишком еще свежа была моя рана от предательства, слишком больно оказалось приземляться с высоты полета, и я не знала, как мне быть сейчас. Половина моего существа желала немедля броситься в объятия этого красивого мужчины, другая же половина прагматично нашептывала не верить больше никому.

— Мне кажется, ты просто привык к нам, — опуская взгляд, я нервно закусила губу изнутри и пошевелила пальцами ног.

Как давно я не делала педикюр? Почему я сейчас об этом думаю? Но взгляд сам собой зацепился за мои ненакрашенные ногти, коротко постриженные и выглядевшие по сравнению с ухоженными пальцами Ирины как у деревенской простушки. Как в такую как я может влюбиться такой как он? Никак. Просто привычка. Сто процентов, рано или поздно мы ему надоедим, он наиграется в семью, захочет своего ребенка, жену, а я стану мешать. И я и Ваня.

— Ты же не против, если мама приедет сюда завтра? — несмело я подняла взгляд и увидела, что Дима изучает меня из-под нахмуренных бровей.

Он о чем-то размышлял, потому и медлил с ответом.

— Я завтра дежурю, — наконец, отмер он. — Поэтому вы можете встретиться и поговорить, конечно. Еще одна гостевая спальня свободна, посели маму туда.

— Ты… не обижайся, пожалуйста, — в порыве я коснулась его теплой руки своей и замерла, ощущая, как на запястье бьется пульс, передавая в мое тело волны мурашек.

— Я не обижаюсь, — резко сняв мои пальцы с себя, Дима ушел в кухню, оставляя меня одну в коридоре.

Первым порывом было бежать за ним, пытаться что-то объяснить, поговорить, но потом я передумала и развернулась в свою комнату. Нет, я ему все сказала, завтра переговорим с мамой, выясним с ней, как и когда поедем в ее новый дом, и я смогу попрощаться с Димой. Не знаю, чем и как мне отблагодарить его, что мы почти целый месяц прожили на правах гостей, нам подарили столько вещей, что вывозить придется на грузовике, и мне вовек не расплатиться с ним и его семьей.

Ванюшка спал в кроватке, раскинув ручки и ножки в разные стороны. Он сладко сопел, и я ощутила, как к глазам подступили слезы. Если бы не Дима, я бы сейчас была неизвестно где, и сын мой тоже. Я просто в неоплатном долгу перед ним. Нельзя еще больше пользоваться добротой этого человека.

Чувство влюбленности в него мне придется как-то позабыть. Ощущение надежности, словно я за каменной стеной, спокойствия и тепла, семейного уюта. Все это мне придется оставить здесь и закопать в глубине своего сердца. Вряд ли мне удастся еще когда-то повстречать такого мужчину, как он. Таких больше нет.

Я быстро приняла душ и улеглась в кровать, скинув маме в мессенджер фото внука. Она посмотрит утром, а я буду ждать ее с нетерпением, чтобы нам вместе решить, как быть. Может, она подскажет мне выход…

— Дарья Юрьевна, в пятой палате родильница температурит, — медсестричка Наташа подскочила ко мне, когда я пришла на смену рано утром. — Волкова фамилия. Девочки вчера вечером замеряли, у нее тридцать восемь было. А сегодня уже тридцать девять.

— Хорошо, спасибо, я разберусь.

Решение стать не неонатологом, а акушером-гинекологом далось мне не легко, но сейчас я не жалела о своем выборе. Тогда, три года назад, приехав из Краснодара в Благовещенск, я была уверена, что здесь, будучи под крылом у мамы, побуду немного дома, потом поступлю в ординатуру и начну карьеру в многопрофильной больнице. Но судьба распорядилась иначе. В маленьком городке под Благовещенском не хватало именно акушеров-гинекологов. В минздраве мне предложили учебу по данной специальности за счет бюджета с последующей отработкой, а также дали миллион сразу после трудоустройства. Мама с удовольствием возилась с внуком. Поначалу мы жили на ферме, но потом наконец продали землю в станице, соединили свои капиталы и купили большую трехкомнатную квартиру. Мама решила, что будет сидеть с внуком, пока он не пойдет в сад, а потом и сама устроится в наш роддом, там оказалась такая текучка кадров, что медсестре с дипломом будут рады. Пройдет аккредитацию и сможет до самой пенсии спокойно работать на этом месте.

Вот только сердце мое все это время продолжало тоскливо ныть при мысли, что я совершила ошибку.

В тот день, когда мама приехала, Димы не было дома. Мы долго сидели в кухне, разговаривая, выясняя все свои обиды прошлого, а потом вместе решили, что, если я так дорога этому мужчине, он не позволит мне уехать. Либо приедет сам ко мне. Адрес я ему написала сразу, как мы окончательно обустроились.

Не остановил. Не приехал. Молча проводил на вокзал, помог загрузить чемоданы в купе, сухо попрощался и ушел, даже не оглядываясь. Я долго смотрела ему вслед, поезд уже тронулся, а я все могла оторвать глаз от прямой спины, пока она не скрылась за поворотом.

Прошло уже много времени, а я все как маньяк подглядывала за Димой в соцсетях. Он не радовал обновлениями. Ни новых фото, ни статусов, ничего. Скупое «был в сети сегодня». И все.

Пора было б уже оторвать от себя эту часть прошлого, выкинуть из головы человека, который оставил такой огромный след в нашей судьбе, попробовать начать новые отношения, тем более что в нашем отделении работал не женатый анестезиолог Игорь Александрович, периодически забрасывающий удочку на предмет свидания.

Но я не могла. Будто внутри все противилось. Будто я предавала Диму.

Не жена, не любовница, не подруга. Никто.

Сама себе придумала любовь, сама в нее поверила, сама теперь, как оказалось, мучаюсь. А он живет свою лучшую жизнь, вполне вероятно, что уже женился или встречается с кем-то.

— Доброе утро, — я с улыбкой подошла к поднявшейся навстречу молодой маме. — Как самочувствие?

— Грудь болит, — тихо ответила она, оглядываясь на кувез с новорожденным. — И температура.

— Давайте-ка глянем, что у вас с грудью, — помыв руки, я присела рядом с ней на кровать и осмотрела большие молочные железы, твердые до каменного состояния. — Надо сцеживать. От этого и температура. На посту есть молокоотсос электрический, я скажу, чтобы вам принесли. Прям садитесь и хорошенько расцедите грудь. Молоко пришло, малыш пока так много не высасывает. В течение трех месяцев лактация установится, потом будет столько молока, сколько нужно ребенку.

— У меня свой есть, мужу скажу, чтоб принес, — тихо отозвалась женщина, — а я уж думала, заболела, выпишете меня в инфекцию.

— Нет, пока повременим. На выписку завтра пойдете, если все будет хорошо. Я после обеда зайду еще, посмотрю, как вы справляетесь.

Вернувшись в ординаторскую, я села за истории родов. Сейчас поработаю с документами, потом осмотрю всех подопечных, поговорю с выписными, и в конце рабочего дня заберу Ваню с садика пораньше, пойдем с ним в парк. Я обещала ему купить мороженое и прокатиться на каруселях. Лето в этих краях комфортнее, чем в Краснодаре. Там изнуряющая жара не дает днем даже носа на улицу высунуть, вся жизнь под кондиционером, а тут вполне комфортно. Мы с мамой даже подумывали приобрести дачу и жить на ней в этот период, выращивать свои овощи и ягоды.

Мама совсем бросила пить. Я даже удивлялась, будто это были два разных человека — та мама и эта. К счастью, алкоголь не успел сильно отразиться на ее здоровье и внешности, да и по возрасту она была еще молода, ей не исполнилось еще и пятидесяти лет, глядишь, и сама сможет с кем-то познакомиться и устроить свою жизнь.

Осенью мы с ней запланировали поездку за границу. Паспорта были уже готовы, путевки куплены, оставалось только дождаться окончания лета, которое в этом годы выдалось дождливым. В соседнем регионе полыхали пожары, там работала авиация, пытаясь повлиять на погоду, а дождь шел у нас.

Взглянув в окно на серое небо и стекающие по стеклу струйки воды, я качнула головой. Мда, вряд ли удастся сегодня нам в парке прогуляться. Придется после садика с Ваней сходить в детский центр вместо прогулки, пусть повеселится там.

— Дарья Юрьевна, а там к вам посетитель, — Наташа просунула голову в приоткрытую дверь и заулыбалась. — Такой красавчик, просто вау! На киноактера похож.

— Кому-то с мужем просто повезло, — я тоже улыбнулась. — Пусть проходит. Бахилы только ему выдай.

Погрузившись в выписной эпикриз, я не сразу услышала стук в дверь, потом то, как она открылась, впуская этого посетителя и закрылась. В выходные мы дежурили по двое, второй врач сейчас был в родовой, и я была совершенно одна в ординаторской. Подняв голову, ощутила резкий приступ тошноты. Будто желудок поднялся к горлу и сейчас выплеснет весь мой завтрак наружу.

— Привет, — произнес гость и сделал шаг в мою сторону.

В голове вихрем пронеслась тысяча вопросов. Откуда он тут? Как нашел меня?

Рот сам собой открывался и закрывался, словно у рыбки, выброшенной на сушу. Я даже привстала со стула, держась ладонями о столешницу, ощущая, как гулко бьется сердце в груди, будто пытаясь выломать ребра.

— Ты… Откуда ты здесь? — вместо приветствия удалось выдавить мне, после чего я окончательно поднялась на ноги и шагнула из-за стола вперед, не решаясь двигаться дальше.

— К тебе приехал, — просто ответил мужчина, решительно сокращая между нами расстояние и останавливаясь в паре сантиметров.

Мне пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть его лицо.

Шрам от скулы к виску, совсем свежий, будто полученный недавно, короткая стрижка, совсем не модная, обычная, но удивительно шедшая своему обладателю, и даже нравящаяся мне гораздо больше предыдущей. Усталые серые глаза, нахмуренные в ожидании брови.

— Ко мне? — севшим голосом почти прошептала я, а потом порывисто шагнула вперед, преодолевая эти пустые сантиметры между нами и впечатываясь в жесткое тело своим. — Где ты был три года? Я уже устала ждать.

Вцепившись пальцами в рубашку на спине Димы, я судорожно втянула ноздрями воздух, ощущая, как аромат его тела будто окутывает меня, проникает в каждую клеточку, насыщает и обволакивает. И вместе с ним сильные руки стискивают меня в ответ, прижимая еще сильнее к груди.

— Дарья Юрьевна, — дверь открылась, Наташа просунула голову и ойкнула, исчезая в коридоре.

Мы же стояли, не отрываясь друг от друга, будто только вчера расстались, будто не было между нами долгих невыносимых лет одиночества, вцепившись всеми клетками и не желая ни на минуту отлепляться.

Наконец, Дмитрий чуть отстранил меня от себя, держа за плечи и глядя сверху вниз с какой-то улыбкой, а я несмело улыбалась в ответ, боясь проронить хоть слово.

— Дарья Юрьевна, да? — он буквально пророкотал мое имя низким голосом. — Важная такая, в белом халате.

Я и в самом деле была сегодня в белом халате, наброшенном поверх хирургического костюма. Не успела снять, когда пришла из приемника, осмотрев там женщину, и сейчас стояла, теребя пуговицу в попытке отодрать ее от ткани.

— А ты? Как ты тут оказался? — повторила я вопрос.

— Понял, что дурак непроходимый, — ответил он, так и не отпуская меня. — Некоторым много времени требуется, чтоб это осознать. Только когда при смерти был, дошло.

— При смерти? — я побледнела, в голове будто зашумело, и эта грань, отделяющая меня от обморока, была слишком тонка.

— Да, — кивнув, Дима понял, что сейчас я завалюсь на пол, успел меня подхватить и усадить на диванчик, купленный всеми врачами вскладчину взамен старой тахты в прошлом году. — Проводил тебя на поезд, пошел в военкомат и заключил контракт на СВО.

Прошедшее было предобморочное состояние вернулось. Я не знала, что такая впечатлительная. Боялась я не за себя, а за него. СВО! Сколько женщин в нашем роддоме, сотрудниц разных отделений, остались вдовами, а дети сиротами!

— Ты в отпуск приехал? — еле выдавила я непослушными губами, цепляясь за теплые мужские пальцы своими.

— Нет, — качнул он головой. — Либо за тобой, либо к тебе, Даш. Если, конечно, ты готова принять меня теперь такого вот…

— Какого? — я была в шоке и не сразу сообразила, что он криво усмехается, глядя на меня с каким-то ожиданием.

— Такого, — задрав джинсы, Дима показал мне протез.

От середины голени слева нога у него отсутствовала.

Слезы непроизвольно брызнули из моих глаз, изо рта вырвался всхлип, и я порывисто бросилась к нему на грудь, вцепившись в рубашку пальцами и судорожно притягивая его к себе с такой силой, что мы едва не повалились набок.

— Ты такой дурак, знаешь? — зашептала я горячо, тряся его, словно грушу. — Ты дурак!

Отстранившись, я заглянула в его смеющиеся глаза и фыркнула гневно.

— Чего ты смеешься?

— Ты смешная потому что, — ответил Дима. — И я тебя теперь никуда не отпущу. Или вместе или никак, поняла?

— Это я тебя теперь не отпущу, понял? — ворчливо отозвалась я. — Как вообще тебе в голову пришло все это? — я покрутила пальцем в воздухе. — Ты ж мог просто не отпускать меня… нас. Ты ж…

— Не мог я, Даш, — Дима устало вздохнул. — Я ж говорю, такой дурак был. Думал, что ты сама сделаешь первый шаг. Я ж тебе тогда сказал, что прикипел к вам с Ваней. А ты взяла и уехала с мамой. Ни одна женщина со мной такого не делала. Влезла мне в душу и сердце, козявка мелкая. Все годы только о тебе и думал. Как приеду и буду любить тебя так, чтобы ты поняла, насколько была не права.

— Дурак, — словно заело у меня это слово.

Я не ощущала, как по лицу бегут слезы, глядя на него. О работе никакой речи вообще не шло, в голове был только он, только Дима, вернувшийся с войны. Пусть раненый, пусть без ноги, но мой и ко мне. Он приехал ко мне! К нам.

— Тебя комиссовали? — задала я вопрос, с напряжением ожидая ответа.

— Да. Уже все бумаги получил. Свободен, как птица, — он кивнул, сгребая меня в объятия и втягивая ноздрями аромат моей макушки. — Как же я соскучился! Во сколько ты заканчиваешь? Как там сын?

Сын. Он так просто произнес это слово, что я, успокоившись было от слез, опять заплакала. Ванюшка периодически спрашивал, где его папа, и я придумала, что он пропал без вести на войне. Это было проще всего в нынешней обстановке, и для мальчика объяснение и для всех, кто мог задавать неловкие вопросы.

— Он… Ждет тебя.

Никакой работы, естественно, в этот день не случилось. Ольга Станиславовна, второй доктор, вызвала пораньше мою сменщицу и отпустила меня домой, отмечать возвращение блудного попугая.

Мы вышли с роддома, и я ощущала себя щенком, которого хозяин забрал с долгой передержки. Мне хотелось скакать рядом, петь, смеяться, плакать, все одновременно. Я держала Диму за руку, потому что он еще прихрамывал, не привыкнув к протезу, держа в правой руке трость, а в левой меня. Мне казалось, что все встречные смотрят на нас и улыбаются. И мне тоже хотелось улыбаться. Всему миру хотелось закричать, что я счастлива.

В двери садика мы зашли вместе. Дети гуляли на участке, и я сразу увидела светлую макушку сына.

— Ваня! — позвала я, не выпуская дрогнувшие пальцы из своей руки. — Иди сюда.

На последнем слове мой голос дрогнул, и я оглянулась на Диму, ища поддержки. Он улыбнулся мне ободряюще и перевел взгляд на ребенка, который спешил к нам навстречу, но, увидев чужого дяденьку, остановился в паре метров.

— Ну что же ты, боец? — негромко произнес Дима, наконец. — Иди папку встречай!

Сын часто заморгал, а я не могла сдержать слез и судорожно задышала, видя, как Дима сделал пару шагов навстречу ребенку.

Где-то справа стояла воспитательница, прижав руку ко рту, шумели дети, а мы словно застыли в немой сцене.

— Папа? — прошептал Ваня дрожащим голосом, а потом со всех ног бросился к нему.

Дима едва успел подхватить ребенка, уронив трость и покачнувшись, поднял его, бережно держа руками, а сын вцепился в него, как жук, обхватив всеми конечностями и рыдая так громко и жалобно, что я не выдержала и тоже заплакала. И воспитательница, Марина Сергеевна, всхлипнула рядом, вытирая платком слезы.

— Папочка, а я так ждал тебя, — громко шептал Ваня. — Я знал, что ты живой! Что ты вернешься ко мне! Ты же навсегда приехал? Ты не уедешь больше?

— Нет, Ванюшка, я навсегда приехал. Я теперь от вас с мамой никуда.