— Я в порядке, — вру, прикрывая пылающую щеку. Плотнее запахиваю слишком легкое для начала ноября пальто, под которым только ночная сорочка.
— Это ваш ребенок? — хмурится полицейский и переводит взгляд с моих документов на заднее сидение внедорожника, где жалобно всхлипывает пятилетний Лука.
— Да!.. Это мой сын, капитан. — Снова отчасти вру.
— Я свяжусь с вашим мужем, Татьяна Романовна.
— Не-ет, — меня охватывает слепой ужас. — Не стоит его беспокоить. Мы без пяти минут в разводе. Я… назову вам номер. Позвоните, пожалуйста, этому человеку. Он должен мне помочь.
Три года назад Расул Хаджаев бросил меня без всяких на то объяснений. Единственным предложением в прощальной записке, отправленной с роскошным букетом, было: «Я твой должник, позвони мне, если будут проблемы». Моя гордость никогда бы не позволила иметь дело с предателем, но я оказалась в такой ситуации, что только за его спиной буду чувствовать себя в безопасности…
***Однотомник
***Хэппи-энд
*** Возможна нецензурная брань.
— Своих детей давно пора рожать, Таня, — тихо ворчит мама в трубку. — А ты все за чужим сопли подтираешь!
— Прекрати, пожалуйста!..
Разминая шею, поправляю ворот на платье-водолазке. Лука поднимает уставшие глаза от тарелки и вопросительно смотрит. Я гашу немой вопрос нежной улыбкой, словно говоря сыну, что все хорошо.
— Кто там, мамочка? — все же беспокоится он.
— Бабушка, мой хороший. Ешь, пожалуйста.
— Бабушка, — снова недовольное ворчание. — И вообще, который час, Таня? Почему ты кормишь ребенка ужином так поздно? Почему Герман молчит?
— Герман задерживается на работе, мама. Я разрешила Луке поужинать сегодня не по расписанию.
Открываю дверцу микроволновки и достаю кружку с разогретым молоком. Замешивая какао, посматриваю за окно.
Начало ноября в этом году холодное. Позавчера на землю лег первый снег, а сегодня днем выглянуло солнышко и все подтаяло. Глядя на свое отражение, поправляю светлые длинные волосы и возвращаю штору на место.
— Какой мужчина твой Герман! Господи! Симпатичный, обходительный, зарабатывает много. А как про тебя у папы на юбилее сказал: «Моя Таня самая прекрасная женщина на свете»? Нас поблагодарил за твое воспитание. И часы подарил именные. У отца в части все сослуживцы обзавидовались. Вот только тете Рите с Вадиком твой муж отказался помогать, — опять недовольна она.
— Мама, сколько можно повторять? Герман адвокат в сфере земельного права. Гражданскими делами он не занимается. Это как с больным ухом идти к окулисту, неужели ты не понимаешь?
— Ерунда! А в чем там разница? Адвокат — он и есть адвокат. Называй статьи да с судьей общайся. Вадику пять лет светит…
— Герман дал контакты своих коллег, — напоминаю.
— Ты в курсе, сколько они берут?
— Ладно, мам. Завтра это обсудим. Нам надо поскорее спать укладываться.
— Иди уже, домохозяйка. И зачем мы тебя в МГУ выучили?
— Я не всю жизнь собираюсь дома сидеть…
Отложив телефон, дожидаюсь, пока с тарелки исчезнет хотя бы половина рисовой каши, и подхватываю сына на руки.
Он заливисто хохочет. Эта, казалась бы, простая реакция отдается нежным перезвоном в моем, пусть не родном этому мальчику, но все же материнском сердце. Какой путь, оказывается, нужно пройти, чтобы ребенок просто захотел посмеяться! Сам! Без приказов и уговоров.
— Вау, сколько ты съел! — тоже смеюсь, делая вид, что мне тяжело.
На самом деле, Лука легкий как перышко. Педиатр постоянно говорит про недобор веса, а эндокринолог утверждает, что все в порядке. Я оптимист, поэтому верю последней.
— Мамочка, — трогательно шепчет сын, уже лежа в кроватке.
Мое сердце снова трепещет. Убрав книжку с русскими народными сказками, отзываюсь:
— Да, мой хороший…
— А ты не уйдешь от нас?
— Нет, конечно. Что за мысли? Я без своего Лу-Лу никуда, — обнимаю его и нежно целую в лоб. Путаю русые волосы на макушке. — Засыпай быстрее, скоро папа придет.
— Не хочу, чтобы он приходил!..
— Ты чего? — пугаюсь. Как бы при Германе такое не ляпнул. — Папа тебя любит, Лука. Он просто устает…
Сын засыпает, а я долго любуюсь в тишине тем, как подрагивают тонкие реснички и выравнивается его дыхание.
Вернувшись на первый этаж, быстро убираю разбросанные вещи. Запускаю робот-пылесос и натираю до блеска зеркало в ванной комнате.
Чуть позже на кухне, помешивая чай, со скуки щелкаю пультом. Палец замирает, когда на экране появляется знакомое лицо.
Телеканал «Новости Кавказа». Читаю бегущую строку: «Советник главы Республики по территориальному развитию Расул Рашидович Хаджаев с супругой Мадиной Хаджаевой посетили благотворительный прием».
Стараясь не смотреть на статного брюнета, с интересом изучаю его миловидную спутницу. Длинное, расшитое жемчугом платье не облегает фигуру — это дань традициям, но по изящным, тонким запястьям понятно, что лишних килограммов там кот наплакал. Все на своем месте.
Да уж…
Хладнокровно выключаю телевизор.
Надо позвонить нашему провайдеру. Поругаться с ними как следует. Пусть убирают этот канал из списка вещания. Новости Кавказа давно мне неинтересны. Вообще неинтересны.
В прихожей хлопает дверь.
Окинув кухню быстрым взглядом, убираю на место пульт и выравниваю салфетки на столе. Ногой задвигаю не захлопнутый до конца ящик на кухонном гарнитуре и поправляю платье.
— Привет.
Герман направляется ко мне. Я оглядываю серый деловой костюм, белую сорочку и красный в клетку шейный платок. Запрокинув голову, смотрю в карие глаза.
— Привет, Гер, — немного нервно здороваюсь.
— Все хорошо? — спрашивает он заботливо, награждая мою щеку сухим поцелуем.
— Да, конечно. Ужинать будешь?.. Отбивные.
Муж осматривается. Исследует каждый гребаный сантиметр нашей кухни и только потом удовлетворенно кивает.
— Пойду помою руки, — сообщает, снимая пиджак и вручая его мне. — А ты пока накрывай…
На кухне такая тишина, что в ушах звенит. Выпрямив спину, обхватываю миниатюрную чашку.
— Как прошел твой день? — спрашивает Герман, нарезая на тарелке отбивную. Ровные квадратные кусочки. Как по линейке.
— Да все хорошо, Гер. Мы ходили в парк. Лука кормил уток хлебом, потом играл на площадке с детками своего возраста.
Муж задерживает взгляд на моем лице, он вдруг становится цепким, как клешня.
— Ну а чем ты занималась?
— Я? — удивляюсь. — Следила, чтобы Лука не расшибся на горках и лазилках.
Герман кивает и указывает на белоснежный фарфоровый чайник.
— Пей чай!..
— Хорошо, спасибо, — мямлю.
— Почему ты не спрашиваешь, как мои дела? Тебе неинтересно?
— Интересно, конечно, — тут же подхватываю. — Не хочу тебе мешать ужинать.
Исподлобья наблюдаю, как он монотонно жует очередной кусок и накалывает на вилку следующий.
Промокнув губы салфеткой, резко вскидывает взгляд на меня и сжимает зубы. Делает это не меняясь в лице, но я уже знаю — Герман злится. И у этого должна быть причина.
— Аделина сказала, Лука пропустил ужин?..
Боже.
Холод в груди усиливается.
Как я могла забыть, что в доме за нами с сыном неустанно следит горничная? Ей сорок, и у нее муж в инвалидном кресле. Герман очень хорошо платит, поэтому Ада слушается его беспрекословно. А вообще, она женщина неплохая и отношения у нас прекрасные.
— Объяснишься, Таня?
— Гер, — смягчаю голос. — Лука растет, становится старше. Помнишь Ольгу Львовну? Это психолог, к которой мы обращались насчет проблем с аппетитом и набором веса. Она советовала сменить питание с режимного на «по запросу». Ребенок должен чувствовать, хочет ли он сейчас есть. Понимаешь? Это его тело, и Лука обязательно научится…
Вторая половина моей речи тонет в воздухе, будто в воде при затоплении. Герман меня уже не слышит. Он в молчаливом бешенстве сжимает вилку и… улыбается.
Смеется.
— Остыло… — резким движением отправляет тарелку скользить в мою сторону по столу. — Погрей. Будь добра.
— Конечно, — выдыхаю с облегчением.
Задвинув за собой стул, ставлю тарелку в микроволновку и настраиваю таймер на сорок секунд. Так мясо будет идеальным — не горячим и не едва теплым.
Взяв прихватку, жду заветного щелчка.
— Принесешь мой телефон из прихожей? — снова обращается ко мне муж.
Оборачиваюсь. Он буравит меня настойчивым взглядом.
— Да, конечно, отдыхай, Гер, — улыбаюсь.
Кинув прихватку на стол, быстрым шагом пересекаю просторную гостиную. Отыскав телефон во внутреннем кармане пальто, возвращаюсь.
— Погрей подольше, — велит Герман, забирая у меня мобильный.
— Ты замерз? — неловко улыбаюсь.
Еще раз ставлю таймер.
— Достаточно, — слышу через минуту. — Дай мне тарелку.
Кидаю взгляд на стол и хмурюсь.
Прихватки нет.
Пусто.
В груди леденеет.
— Гер… — шепчу.
— Дай мне тарелку, Таня, — настаивает он ровным голосом.
Растерянно обвожу взглядом кухню. Аделине не разрешено ничего оставлять на столешнице: никаких полотенец, тряпок, губок. Только идеальная, стерильная чистота.
— Гера… Пожалуйста…
— Черт тебя побери… — хрипит он зловеще и ударяет по столу. — Дай мне эту чертову тарелку!.. Ты меня злишь! И делаешь это специально. Намеренно выводишь меня из себя, Таня.
Сжимаюсь в комок.
Прикрыв глаза, открываю дверцу и… беру раскаленную тарелку. О-ох. Закусываю губу от жгучей боли.
Терплю, терплю, терплю, пока несу.
Внутренний стон заревом разносится по телу вместе с сумасшедшим желанием заорать.
— Поаккуратнее, Таня…
Поставив тарелку перед мужем, сжимаю ладонь в кулак и прислоняю ее к груди. Герман приступает к еде.
Всхлипнув, бегу в ванную комнату. Врубаю ледяную воду и направляю обожженные пальцы под мощную струю.
— Блин… Как же больно!..
Скулю, разглядывая как прямо на глазах вздуваются волдыри.
Смотрю на себя в зеркало.
Морщу брови и моргаю.
Меня всегда называют красавицей. Высокая, стройная, гибкая. Комплексами на этот счет никогда не страдала.
У меня были мужчины. Не так чтобы много… В студенческие времена встречалась со старшекурсником, потом недолго жила с молодым человеком. Не понравилось, буду честной.
Чуть больше четырех лет назад Амир Хаджаев — мой старый друг из МГУ — попросил помочь ему развить бизнес в Дубае. Частные авиаперевозки. Я согласилась.
«А почему бы и нет?» — подумала.
Была свободной, красивой, мечтала о большем.
Жизнь была сказкой.
А потом я влюбилась… В Расула Хаджаева, брата Амира. И вся моя жизнь превратилась в битое стекло.
— Как ты? — слышу за спиной заботливый голос мужа.
— Нормально.
Отодвинув меня в сторону, Герман аккуратно обхватывает мое запястье и осматривает ожог.
Я, жалея себя, плачу. Беззвучно. Уже привыкла так, чтобы не раздражать.
При выходе в свет мой муж — замечательный, великодушный, приятный человек. А дома… такой, как есть на самом деле. Подозреваю, это коварное, труднодиагностируемое психическое заболевание.
— Не надо, — шиплю.
— Таня, Таня, ц-ц-ц, — качает он головой. — Ты сама виновата. Зачем ты меня злила? Зачем? Я пришел с работы в отличном настроении. Почему я должен нервничать в собственном доме?
Отобрав у него свою руку, отправляю пальцы снова под холодную воду. Жечь перестает, слава богу. Видимо, я сегодня буду ночевать возле умывальника.
— Больше не нарушайте режим, — тихо произносит Герман, выходя из ванной.
«Больше не будем», — мысленно соглашаюсь. И прикрываю глаза…
— Что это с твоей рукой? — спрашивает Вера озадаченно.
— Обожглась вчера, — прячу ладонь под стол.
— Господи, Борисова, или как ты там теперь… Салтыкова! Что ты за недоразумение ходячее? То волосы тебе Лука случайно остриг, то вот обожглась…
Она весело смеется и пьет шампанское из бокала короткими глотками. Выглядит так, словно поимела эту жизнь. Я же удрученно качаю головой и давлю в себе неприятное чувство зависти.
Вера приехала к нам с рабочей встречи. Красивая и деловая. В сером брючном костюме и на шпильках. На лице макияж с красной помадой, готовый посоревноваться с профессиональным.
Я еще три года назад тоже была заядлой карьеристкой. Офис — моя стихия. Все эти дедлайны, переговоры, согласования с руководством и совещания — все мое. Обожаю.
— Как у вас с Германом, Танюш? Улучшение есть? — спрашивает Вера с интересом, покачивая шипящий напиток в бокале.
— Нет. Все по-прежнему.
— Так и не спите? — переходит на шепот.
Кинув взгляд на дверной проем, проверяю, что он пуст. Ада с Лукой собирают в гостиной конструктор. Герман вернется примерно через час. К тому времени мы точно успеем прибраться.
— Мне кажется, я и сама уже этого не хочу, — пожимаю плечами и так же шепотом отвечаю.
— Не хочешь секса с мужем? — Вера игриво закатывает глаза.
— Именно! Не хочу!
— Я не узнаю тебя в гриме, Тань.
Я кисло улыбаюсь и разглаживаю складки на шелковом платье.
Конечно, подруге я о своих «приключениях» не рассказываю. Во-первых, Герман помог ей с работой, и сейчас она трудится бухгалтером в фирме, где мой муж полноправный партнер. Во-вторых, это, в конце концов, просто стыдно. Стыдно жаловаться на то, что твой супруг всячески тебя наказывает. Изощренно и с удовольствием.
— Люди меняются, — философски замечаю.
— Никогда! — снова смеется Вера. — Никогда люди не меняются, Танюш.
— Пусть так, — сразу соглашаюсь.
Совершенно нет сил спорить.
— Ни за что не поверю, что тебе не хочется. Ты же рассказывала, как встречалась с этим… какой-то кавказец-красавчик!..
— Расул. Вчера его по телевизору видела.
— Ого. Надеюсь, не в какой-нибудь передаче про уголовников?
— Нет, что ты? — посмеиваюсь устало. — Он в правительстве республики работает, я так понимаю.
— А как его фамилия? — Вера сужает пристальный взгляд.
— Хаджаев.
Рассматриваю свои забинтованные пальцы. С утра перед отъездом из дома пришлось выпить обезболивающее. Да и ночь была так себе. Еще и Лука испугался, увидев меня. Это вылилось в то, что он до обеда ни с кем не разговаривал.
— Татьяна Романовна, — на кухне появляется запыхавшаяся Аделина. — Наверное, пора собирать конструктор, готовиться к приходу Германа Ярославовича, а Лука раздурился. Хочет еще поиграть.
Мы с горничной обмениваемся понимающими взглядами.
— Пусть еще минут пятнадцать поиграет, Ада. Я потом помогу ему прибраться до прихода мужа.
— Спасибо, — кивает она. — Я тогда домой пойду.
— Конечно.
— Так что с усыновлением, Тань? — шепчет Вера, когда мы остаемся одни. — Есть у вас успехи? Хоть в этом.
— Пока ничего.
— Герман передумал?
— Нет, такого он не говорил. Мы ждали, пока пройдет три года с тех пор, как Агату объявили без вести пропавшей. Теперь необходимо подать в суд, чтобы маму Луки официально признали умершей, но у Германа нет права этого делать — они ведь не были женаты.
— У Агаты ведь есть мать, — вспоминает Вера. — Ты рассказывала, что она звонила тебе. Помнишь?
— Да. Гера запретил нам контактировать и сам не хочет к ней обращаться.
— И какой выход, Тань?
— Герман сказал, мы обязательно его найдем.
Вздрагиваю, потому что неожиданно слышу голос мужа в прихожей. Тут же забегает Лука и, найдя меня взглядом, садится за стол. Вскакиваю со стула и начинаю метаться, проверяя каждый угол.
— Ты чего, Тань? — удивляется Вера.
— Сейчас…
Герман заходит на кухню и, увидев мою школьную подругу, приветливо ей улыбается:
— Привет, Верунь.
— Гера! Рада, что застала тебя, — тянет она к нему руки.
Они обмениваются вежливым поцелуем в щеку.
— Лука, пойдем конструктор соберем? — быстро приглаживаю волосы.
— Пойдем, — кивает сын и бежит в гостиную.
Пытаюсь проскользнуть мимо мужа, но он обнимает меня за талию и притягивает к себе. В нос проникает знакомый стерильный аромат, который три года назад в Дубае я даже посчитала приятным. Герман не признает мужской парфюм. Даже в конце дня от него пахнет так, будто он только что окунулся в больничный антисептик.
— Ну ты куда, Танюш? — улыбается муж, прижимаясь ко мне. Кладу ладонь на его плечо, чтобы не упасть. — Посиди с нами. Успеем потом убраться.
Не глядя ему в глаза, пожимаю плечами и снова усаживаюсь на барный стул. Пусть сын сам попробует прибраться. Немного самостоятельности ему не повредит.
— Как у вас там дела с Каспийским участком, Гер? — интересуется Вера, наблюдая, как он галантно доливает шампанское в бокал.
— После апелляции дело вернули в арбитражный суд республики, — отвечает Герман, ставит бутылку на стол и придвигается ко мне.
— Вот это да! Сработала апелляция, значит?
Вера хлопает в ладоши.
— Конечно, сработала. У моего доверителя лучший адвокат по земельному праву, — смеется тот самый адвокат и трется лицом о мое плечо, заставляя лямку платья упасть.
Стискиваю зубы, глядя прямо перед собой. Вера ничего не замечает. Продолжает пить шампанское и болтать.
— Думаешь, в республике смогут принять независимое решение и согласиться на отчуждение прибрежной зоны в пользу частных лиц?
— Вряд ли. Но всегда есть суд высшей инстанции. Торопиться нам некуда, — расслабленно произносит муж и смотрит на меня. — Ну а вы чем занимались? Ты куда-то ездила с утра?
— В магазин, — нервно улыбаюсь. Душа в пятки уходит. — Надо было Луке выкупить зимний комбинезон, да и себе по мелочи кое-что.
Поглаживаю предплечье и касаюсь крепко затянутых бинтов.
— Почему у тебя жена вечно как побитая, Гер? — шутит Вера, а я чувствую холод в груди. Ледяной арктический ветер, взбивающий душу в белое месиво.
Кивнув на мою повязку, Вера делает еще глоток.
— Да ладно тебе, Вер? Обожглась случайно, я же сказала, — неловко улыбаюсь.
— Не бережешь ты жену, Герман!
По моей талии и пояснице гуляет тяжелая рука, а обнаженного плеча касаются сухие губы. Меня мутит. Трясет. Мне противно, черт возьми.
— Это я-то не берегу? — возражает муж. — Очень берегу… Таня у меня лучшая!
— Да я шучу, — смеется Вера. — И ты у нас лучший! Не прибедняйся, Салтыков!
Они смеются, а я пытаюсь выплыть из собственных страхов.
Хуже конца может быть только его ожидание. А я каждый день просыпаюсь с мыслью, что настанет вечер и Герман снова будет вести себя как таможенник на паспортном контроле. Смотреть пристально и выискивать странности.
И он, конечно, их найдет, потому что угодить ему невозможно и правильных ответов на вопросы нет!
Вскоре Вера уезжает на такси домой, а муж практически весь вечер работает в кабинете. Я укладываю сына спать и принимаю душ. Меняю повязку на свежую.
Когда расчесываю волосы, в комнату стучат. Заглядывает Герман. Первая реакция — ужас, поэтому я до побелевших костяшек стискиваю щетку для волос.
— Как ты себя чувствуешь? — справляется муж.
— Хорошо… Только рука болит.
Он кивает и почесывает подбородок.
— Я по поводу суда. Кажется, появились подвижки. Скоро будем подавать иск.
— Да? — радостно переспрашиваю. — Серьезно?
— Конечно. Скоро ты станешь его мамой…
Прижав ладони к груди, радуюсь как ребенок. Лука официально станет моим сыном. Боже, неужели дождалась?
Герман уходит, а я еще долго смотрю в потолок.
Со вчерашнего дня в голове вертится образ Хаджаева. Схватив телефон, быстро нахожу и исследую страницу его супруги. Увидеть ее не в длинном, закрытом платье странно, но это действует на меня отрезвляюще. Мадина очень симпатичная девушка. И современная.
На одной из фотографий замечаю Злату.
Мой Златик. Такая добрая и… сильная. Не то что я!..
После того как я уволилась из фирмы Амира, я оборвала все связи с бывшим однокурсником и его женой. Была вынуждена это сделать, чтобы вообще не пересекаться с Хаджаевыми, популяция которых растет на планете быстрее, чем население Индии.
Фотографий мужа у Мадины на странице нет, но это и понятно. Расул официальное лицо республики.
Убрав телефон под подушку, закрываю глаза и пытаюсь прогнать все мысли, кроме главных:
Боже! Нет, пожалуйста!
Подхватив Луку на руки, не обращаю внимания на то, что он проезжается грязной подошвой по бежевому кашемировому пальто. В обычной ситуации было бы почти физически больно от такого варварства, а сейчас все равно.
Я несусь к выходу из парка с сыном на руках.
Прохожие оборачиваются мне вслед. Кто-то из них, поравнявшись с нами, отходит, ну а кто-то забывается, не успевает, и мы с Лукой мараем ботинками и их одежду.
Драгоценные секунды теряю, когда пытаюсь отыскать в кармане ключи от «Тойоты». Захлопываю дверь, предварительно посадив сына в кресло, и выдыхаю с облегчением. Пытаюсь отряхнуться.
Фух. Вот это забег!..
— Татьяна, — слышу справа.
Вздрагиваю от неожиданности и выпускаю связку из рук. Придерживая разлетающиеся на ветру волосы, брезгливо поднимаю брелок из снежной каши. Бинты на пальцах пачкаются.
— Что вам нужно? — строго спрашиваю, но голосом выдаю свое волнение.
— Зачем вы бегаете от меня? Я старый человек, — пытается отдышаться Аврора… Отчество я не помню.
— Герман будет недоволен. Не заставляйте меня жаловаться ему.
— Он может вообще не узнать, что мы встречались.
А если узнает? Мне будет плохо!
Я быстро оглядываю женщину напротив. Ей около пятидесяти и… она выглядит странно. Короткие розовые волосы, торчащие из-под шапки, красный пуховик и белые сапоги. Сложно было не заметить ее на детской площадке, где мы проводили дневную прогулку.
— Я хочу общаться с внуком!
— Поговорите об этом с его отцом, — предлагаю как можно мягче.
Я не жестокая. Самое простое в моей ситуации — обозлиться, но я держу себя в руках. И Аврору мне по-настоящему жаль. Вот только, черт возьми, в этом мире каждый сам за себя.
Я хочу остаться со своим сыном. Я его люблю.
Именно поэтому я не буду еще больше портить отношения с мужем ради этой женщины.
— Герман со мной не разговаривает, — с отчаянием произносит она. — Я все потеряла. Свою девочку. Свою Агаточку. И внука. Ты хоть понимаешь, что такое до полутора лет видеть, как он растет, а теперь не иметь возможности встретиться. Мое сердце каждый день разрывается на части.
Она плачет. И я вместе с ней.
Заметив уличную камеру, утираю слезы и сажусь в машину.
— Простите, — шепчу, закрывая дверь. Сделать этого не могу: Аврора ее крепко держит.
— Он и тебя убьет. Беги, — говорит она с горящими безумством глазами.
Кровь в венах стынет от такого.
— Что-о?.. — морщусь.
— Агату убил, я уверена. Думаешь, я не знаю, какой он дома? Чертов психопат. Он и тебя убьет, и Луку, моего мальчика.
Аврора пытается заглянуть назад.
— До свидания, — хриплю, резко дергая дверь на себя.
— Беги! — орет она на всю улицу. — Беги, дура!
Ее голос звенит в ушах, пока я еду домой, готовлю ужин и занимаюсь с сыном. До самого вечера в голове только эти дурацкие вопли. Сосредоточиться на чем-то невозможно.
Герман возвращается поздно. Вымыв руки, садится за накрытый к ужину стол и с подозрением осматривает кухню.
— Как прошел твой день? — спрашиваю с улыбкой.
— Отъебись, — цедит сквозь зубы, сжимая ложку. — Я домой прихожу не для того, чтобы меня дергали. На работе проблемы, еще здесь лезут.
Молча отворачиваюсь. Улыбка стекает с лица.
Никогда не угадаешь, что ему не понравится.
От греха подальше иду к сыну. Переодеваю его в удобную пижаму с модными среди детей его возраста головастиками и пытаюсь успокоить, потому что мы забыли в машине его любимую игрушку — Алило. На самом деле, она слишком детская, но Лука сильно к ней привязан.
— Дорогой, завтра поедем гулять и заберем. Давай не будем сегодня беспокоить машинку?
— Алило!.. Я хочу Алило!
— Что у вас случилось? — заглядывает в детскую Герман.
Лука как по команде застывает с открытым ртом.
— Ничего, — качаю головой.
— Я не глухой. Че ты ноешь? — обращается к сыну. — Ты мужик или кто?
— Гера, — прикрывая ребенка собой, умоляю: — Не лезь к нему, пожалуйста. Я принесу игрушку из машины.
Дергаюсь в сторону двери, но меня грубо отталкивают.
— Я сам принесу. Где ключи?
Паника внутри нарастает. Я давлю ее здравым смыслом. Герман не будет копаться в потайном ящике бардачка.
— Я схожу сама, — настаиваю.
Он пристально на меня смотрит.
— Ключи, — рявкает.
— В ящике. Под зеркалом в прихожей, — шепчу, чувствуя, что щеки горят от ужаса.
Пока муж спускается по лестнице, звенит ключами и хлопает дверью, молюсь Богу, чтобы он ничего не нашел.
А потом я слышу его обратные действия.
И они звучат зловеще.
Герман аккуратно щелкает замком двери и медленно-медленно поднимается по лестнице. Так, словно с каждым шагом все больше злится.
— Принес? — спрашиваю, пытаясь не нервничать. И не дышать.
Поправляю волосы. Лука укрывается с одеялом. Плачет.
— Принес, — холодно скалится Герман.
Первым в мое лицо летит та самая игрушка Алило.
— Гера! — вскрикиваю, не успевая закрыться.
— Значит, в магазин вчера ездила, сука? — спрашивает он и трясет перед моими глазами справкой из травмпункта с описанием ожогов на пальцах. — Придется тебе за это ответить…
— Мамочка, я хочу спать! — плачет Лука. — Куда мы едем?
— Потерпи, малыш!
Вокруг пугающая тьма.
Жаль, что снег растаял. Было бы не так темно и страшно.
Выжимаю педаль газа и посматриваю в боковые зеркала. Пусто. Не верится. Километров двадцать несусь просто по прямой, а потом, заметив догоняющий нас автомобиль, съезжаю на проселочную дорогу.
— Черт, — вскрикиваю, попадая в тупик.
К тому же автомобиль сворачивает за нами.
Меня трясет, но хуже, чем сегодня, уже точно не будет. Когда вижу человека в форме полицейского, одновременно радуюсь, что это не Герман, и нервничаю.
В окно стучат.
Приспустив стекло, вежливо киваю.
— Добрый вечер! — с подозрением смотрит на меня молодой мужчина. — Капитан Афанасьев. У вас что-то случилось?
— Заблудилась.
— Можно ваши документы?
— Конечно.
Из наскоро собранной сумки достаю паспорт и права.
— Пожалуйста, — просовываю в щель и продолжаю тараторить: — Телефон оставила дома, такая растяпа. Мы к родственникам едем, я поворот перепутала. Еще и приболела, видимо. Муж говорил, что не стоит ехать, а я все равно рванула в ночь.
— Вам требуется помощь?
— Я в порядке, — вру, прикрывая пылающую щеку. Плотнее запахиваю слишком легкое для начала ноября пальто, под которым только ночная сорочка.
— Это ваш ребенок? — хмурится полицейский и переводит взгляд с моих документов на заднее сиденье внедорожника, где жалобно всхлипывает пятилетний Лука.
— Да!.. Это мой сын, капитан, — снова отчасти вру.
— Я свяжусь с вашим мужем, Татьяна Романовна.
— Не-ет! — меня охватывает слепой ужас. — Не стоит его беспокоить. Мы без пяти минут в разводе. Я… назову вам номер. Позвоните, пожалуйста, этому человеку. Он должен мне помочь.
— Конечно. Говорите, — извлекает мобильный из нагрудного кармана.
По памяти называю цифры, молясь, чтобы Расул не сменил номер. Потом — как в тумане.
Капитан разговаривает с абонентом. Называет мои данные. Что-то рассказывает, а затем проталкивает телефон мне.
Дрожащей рукой принимаю его.
— Здравствуй, Таня, — слышу в трубке ровный, отбрасывающий меня в воспоминания голос. Цепляюсь за него, как за последнюю надежду, разбираю на атомы, пытаясь выхватить хоть каплю неравнодушия, но тщетно. Увы. С тех пор как Расул покинул Дубай, не было ни звонков, ни встреч. Ни единого намека, что случившийся между нами роман хоть что-нибудь для него значил.
Хаджаев всегда был таким.
Он не обманывал, не брал меня силой. Он ничего не обещал. Я все сама придумала. Наивная.
— Кажется, ты что-то хотела?
— Да… прости, — сбивчиво перебираю мысли в голове. — Мне нужна помощь. Надо срочно скрыться от мужа. Пожалуйста.
— Что это за ребенок? — перебивает. — Твой?
— Да… Нет, — шепчу, посматривая в сторону полицейского. — Лука он… сын Германа.
— То есть ты сбежала от одного из лучших в Москве адвокатов, прихватив чужого ребенка, и просишь у меня, чтобы я как-то в этом поучаствовал? — без энтузиазма спрашивает он.
— Ты сказал, что я могу обратиться к тебе, если мне понадобится помощь.
— Тогда я не знал, что ты так изобретательна, Таня.
— По-жа-луй-ста, Расул! — давлю интонацией, зажмуриваясь от страха, режущего сердце на лоскуты. — Пожалуйста…
— Кажется, это за вами, — кивает полицейский на моргающий слепящими фарами микроавтобус.
Как настоящий мужчина, он не бросил даму в беде и почти два часа провел в лесу.
Кое-как приглядевшись, замечаю, что номера на пожаловавшем от Хаджаева транспорте немосковские. Окна наглухо затонированы, а над местом водителя, на крыше, установлен проблесковый маячок.
— Серьезный человек этот ваш знакомый, — почесывает затылок Афанасьев. Смотрит на меня с интересом.
— Это точно, — шепчу, разворачиваясь к своей машине. — Тот еще зануда.
Проверив, что за мной никто не идет, достаю из сумки ножницы и распарываю кожаную обивку на спинке водительского кресла. Разбирать его аккуратно времени нет. Бумагу за бумагой достаю доказательства неадекватного поведения Германа: справки из травмпунктов с моими постоянными «случайными» увечьями, заключения от педиатров и детских неврологов о том, в каком состоянии был мой сын, когда мы с мужем только поженились. Здесь же фотографии с камер видеонаблюдения, установленных в нашем дворе. Кажется, в тот день я выбесила мужа тем, что не убрала самокат Луки в гараж, и Гера, не посмотрев в зеркала, резко сдал назад. Наехал на меня. «Случайно» опять же.
Спрятав «досье» в потайном кармане сумки, забрасываю ее на плечо и потуже завязываю пояс пальто. Несмотря на это, под него забирается ледяной ветер. Он волнует шелковую ткань сорочки и вызывает озноб.
Аккуратно достаю из кресла Луку, который, спустя несколько часов истерики, после увиденного в своей комнате наконец-то успокоился и уснул. Поправляю сыну шапочку, натягивая ее на уши.
Иду к дороге. Не оглядываясь. Душа рвется на части от неизвестности, но я с каждым шагом приближаюсь к микроавтобусу.
— Здравствуйте, — здороваюсь с мужчиной в строгом костюме. Явно кавказцем.
— Доброй ночи, Татьяна. Меня зовут Буба, — он быстро обстреливает взглядом стоящие на лесной дороге машины и тянет на себя дверь, чтобы помочь нам устроиться в салоне.
— А ваш автомобиль? — кричит Афанасьев, заглядывая внутрь.
— Я потом заберу. — На самом деле, ключи я оставила там же. — Всего вам хорошего, капитан. И спасибо за помощь.
Мы долго едем куда-то. Сначала по трассе. Потом по Москве и снова оказываемся за городом. Я периодически засыпаю, ежусь от холода и прошу водителя добавить температуру на климат-контроле.
Один раз все же интересуюсь о месте нашего назначения, но мне сухо отвечают: «Расул Рашидович дал указание не говорить».
— Мне нужно заехать в магазин, — прошу сонно.
— Не положено.
— Но у нас даже еды нет!
— Не положено.
— Там вода хотя бы есть?
Мужчина с идиотским именем, которое я не запомнила, смотрит на меня в зеркало, как на дуру.
— Есть, — отвечает коротко.
Мне ведь не послышалась улыбка в голосе?
Отвернувшись к окну, горестно вздыхаю. В груди периодически тянет, нервы на пределе. Пытаюсь запомнить дорогу по указателям, но на третьем названии оставляю эту затею. После моего вынужденного, можно сказать, декретного отпуска памяти почти не осталось.
Мы проезжаем небольшой коттеджный поселок и сворачиваем… в поле. Когда пересекаем его, в лесу я замечаю двухэтажный деревяный дом, огороженный высоким забором из черного профлиста.
Приобняв Луку, оглядываюсь. Кажется, что вокруг ни души. Жутко становится.
— Приехали, Татьяна.
— Мы здесь будем одни? — удивленно спрашиваю.
— Расул Рашидович не давал указаний охранять. Сказал доставить.
Стиснув зубы, закидываю сумку на плечо и подхватываю сына. Кажется, за время, пока мы ехали, на улице стало еще холоднее. Зима на пороге, а у меня ни одежды, ни денег…
— На самом деле, дом оборудован сигнализацией, — почему-то смягчается водитель. Видимо, почувствовав мой страх. — И места здесь тихие. Можете не переживать за это. Никто вас не побеспокоит. А если что — дежурная бригада будет через минут семь. Они из соседнего поселка приедут.
Я немного успокаиваюсь. Иду за водителем по узкой заснеженной дорожке и дышу чистым воздухом. Лука, слава богу, даже не шелохнулся. Как я буду ему объяснять, где мы оказались и зачем? Не знаю.
— Проходите. Замок электронный. Сейчас я вам включу газовый котел. Через пару часов в доме станет тепло. Одеяла, постельное, полотенца — все в кладовой под лестницей. Разберетесь?
— Постараюсь, — неловко улыбаюсь.
В гостиной пахнет хвоей и чем-то домашним. Новым годом, радостью, счастьем. Тем, чего у меня давно не было.
Когда зажигается свет, разглядываю стены, обитые брусом, каменный пол и высокие потолки с коваными люстрами. Похоже на охотничий домик, только премиум-класса. Для избранных и богатых.
Аккуратно устроив Луку на диване, ставлю сумку на пол и разуваюсь.
— Еда есть на кухне. В морозилке — мясо. В шкафу — крупы, консервы, аптечка. Вода из крана артезианская. Скважина свежая. Можете кипятить, если не доверяете. Чайник сами найдете.
— Спасибо, — мямлю.
— В ванной комнате тоже все есть. Только водонагреватель заранее включите. И будьте осторожнее с ребенком — кипяток сразу идет. Ошпарится малой.
— Спасибо вам… — уже гораздо искреннее благодарю и смущенно приподнимаю брови кивая.
— Буба, — бубнит он отворачиваясь.
Я впервые за ночь улыбаюсь.
— Спасибо вам, Буба. Правда.
Слезы на глаза наворачиваются. Столько всего пережила за эту ночь. Хочется скорее помыться.
Когда Буба прощается и мы остаемся одни, скидываю пальто и внимательно изучаю дом. Наверху две спальни и душевая, а под первым этажом обнаруживается дверь, ведущая в сауну. Заглядываю в окна, но, кроме высокого забора и заваленного строительными материалами двора, ничего не вижу.
Поначалу здесь кажется жутко, но потом я осваиваюсь. Проверяю, заперта ли дверь, рассматриваю установленный щиток сигнализации с горящей красной лампочкой и выдыхаю с облегчением.
Лука просыпается поздно. И на удивление в хорошем настроении. Вопросов лишних не задает, ест наспех заваренную овсянку и находит пульт от телевизора.
— Мама, а папа нас здесь не найдет? Мы прячемся?
— Да, — вздыхаю. — Как прятки.
— Мы ведь его больше не увидим? — спрашивает Лука с надеждой.
Я старательно перевожу тему и прошу его достать игрушки из сумки. Захватив пару сменных комплектов и любимые вещи сына, я совершенно забыла о себе, поэтому принимаю душ и, замотавшись в полотенце, отправляю сорочку с бельем в стиральную машинку. Порошок нахожу в ящике под мойкой.
Так проходят два дня.
Ощущения странные. Я никуда не тороплюсь и не пытаюсь успеть, как обычно. В свободном режиме готовлю нам еду, днем мы обычно гуляем вокруг дома, а вечером валяемся на диване возле телевизора. У меня нет телефона или планшета, меня никто не контролирует и не проверяет. Это радует и одновременно пугает. Слишком быстро все произошло.
Страх неожиданно приходит ко мне на третью ночь. Кажется, бояться вообще стало моей традицией. Проснувшись от шума заезжающего на территорию автомобиля, мгновенно прихожу в себя. Правой рукой накрываю спящего Луку, левой стискиваю рукоятку приготовленного на всякий случай ножа.
Приподнявшись, зажигаю ночник.
Сигнализация издает три длинных звука и замолкает. Дверь открывают. И снова шаги на лестнице.
От каждого в голове вспыхивают воспоминания о Германе.
Бам-бам-бам. В ушах шумит. Сердце лупит по ребрам.
Опустив взгляд на нож, думаю о том, готова ли я буду с помощью него защитить себя и сына?
Сомневаюсь.
Когда вижу фигуру в дверном проеме и узнаю в ней Расула, казалось бы, можно выдохнуть. Но нет. Пульс только усиливается. Щеки вспыхивают.
Три года не такой большой срок, но Хаджаев и не думал меняться: ровно остриженные черные волосы, модная небритость на лице, деловой костюм, будто советник главы республики только что вышел с благотворительного вечера и, оставив жену в машине, забежал к нам.
Увы. Расул чужой. И никогда моим не был.
Прислонившись к стене, он молча оценивает взглядом моего спящего под одеялом сына и… меня. Лицо, растрепанные волосы, обнаженные плечи. Вспомнив, что я все еще в одной шелковой сорочке, смущаюсь и прикрываю грудь рукой.
— Привет, — проявляю банальную вежливость.
— Привет. Ты так рада меня видеть?
— В смысле? — пугаюсь, чем себя выдала.
Заметив, что держу нож, четко направленный на Хаджаева, прихожу в себя.
— Прости, пожалуйста, — опускаю руку. — Это по привычке…
— Интересные у тебя появились привычки, — замечает он, пряча руки в карманы брюк. — Это ведь как-то связано с синяком в пол-лица?
Инстинктивно дотрагиваюсь до скулы и морщусь от боли. Расул резко отталкивается спиной от стены и стремительно направляется к выходу:
— В сауне есть халаты. Оденься, Таня, и я жду тебя на кухне. Поговорим…
«И как я не додумалась про халат?» — ругаю себя, затягивая потуже узел на талии и шлепая босыми ногами на кухню.
Очерчиваю взглядом внушительные плечи, обтянутые белой рубашкой, и, пройдя мимо, сажусь напротив. Расул изучает меня исподлобья, тяжело дышит. Его ладони сцеплены в замок на столе прямо передо мной.
Я чувствую, как в горле пересыхает. Одновременно стараясь на него не смотреть, делаю вид, что не боюсь этого.
Никогда бы не хотела больше с ним встречаться, но последние три года я мало что решаю в своей жизни. У меня ее вообще нет.
Расул поднимает руку и только хочет коснуться моего подбородка, как я резко отшатываюсь.
— Не трогай, — произношу ровно. — Пожалуйста.
Голос звучит как чужой. В нем нет уже привычного тотального послушания мужу. Нет. Хаджаева я не боюсь, но Герман в целом пошатнул мою веру в мужчин. Пожалуй, даже в людей.
И если взять в расчет, что супруга я воспринимаю не иначе как шакала, у которого нет моральных принципов, то Расул скорее вожак стаи. Может, и загрызет, но исключительно по справедливости. Это осознание добавляет мне смелости, но… вот загвоздка — волков я больше на дух не перевариваю.
Ни вождей, ни шакалов!.. Никого!
— Как ты в это вляпалась, дикарка?
Я морщусь словно от боли. Прозвище старое. Мне сегодняшней несоответствующее. Гораздо хуже смотрится жалость в глазах, в которых когда-то явно читалось восхищение.
— Странный вопрос, — безразлично пожимаю плечами. — В травмпункте, где приходится часто бывать… — прячу смущение за грустной улыбкой. — В общем, там женщина есть. Которая справки выписывает. Она у меня все время то же самое спрашивает…
— И что ты ей отвечаешь?
— То же, что и тебе, — ничего. Когда я слышу этот вопрос, мне всегда стыдно до жути. Будто это я виновата, что Герман такой… Плохой себя чувствую. Грязной.
— Я этого не говорил. Не хочешь — не рассказывай, но тогда чего ты ждешь от меня? Вы ведь не можете вечно жить в лесу?
— Нет.
— Так чего ты хочешь, Тань? — спрашивает он вкрадчиво.
— Я. Хочу. Уехать. Хочу новые документы и билеты в один конец. На Сахалин, к примеру. Там, говорят, красиво…
После недолгой паузы Расул качает головой.
— Я не нарушаю законы, которые Фемида учила меня защищать. Если тебе нужны поддельные документы, Таня, лучше поискать другое убежище, — разводит руками.
— Ты спросил, чего я хочу. Я ответила. Только и всего.
Он постукивает пальцами по поверхности стола и задает новый вопрос:
— У тебя есть какой-то план?
— Я хочу доказать, что мой муж болен. Хочу, чтобы маму Луки признали умершей и я могла его усыновить. Хочу, чтобы нас не трогали, — срываюсь.
Дрожать начинаю. Всем телом и душой.
— Почему ее не могут признать умершей? — сохраняет спокойствие Расул.
— Думаю, этому как-то способствует Герман. Правда, совершенно не понимаю, зачем ему это надо.
— Как она пропала?
Я смотрю ему в глаза и шепчу:
— Просто исчезла… В здании аэропорта.
Расул приподнимает брови, выражая крайнее удивление.
— Они собирались на отдых с годовалым Лукой. Сдали багаж, уже прошли таможню и досмотр. В отстойнике Агата исчезла… Просто как сквозь землю провалилась, Расул.
— Я так понимаю, записи с камер видеонаблюдения подтверждают показания очевидцев?
— Конечно. У следователя, который ведет дело, к Герману нет никаких претензий.
— А у тебя? Тоже считаешь, она просто пропала?
— Я не знаю…
Обняв себя за плечи, гипнотизирую загорелые мужские руки. Раньше они символизировали надежность и защиту, а сейчас опасность. Все поменялось.
— Я тебя понял, — кивает Расул, что-то обдумывая и печатая сообщение в телефоне. — Узнаю, как можно тебе помочь. Живите пока здесь. Но связью лучше не пользоваться.
— Я и не планировала…
На лестнице появляется заспанный Лука в майке и трусах. Не обращая внимания на Расула, быстро топает по ступеням и, преодолев гостиную, врезается мне в ноги.
Прячется.
— Ну ты чего? — смеюсь, поглаживая тонкие волосы. — Это Расул. Он наш друг.
Хаджаев на мое признание никак не реагирует. Внимательно за нами наблюдает. Я снова задаюсь вопросом, есть ли у них с Мадиной сын или дочка? А может, уже двое? В интернете об этом ничего нет.
— Пить хочу, — жалобно просит Лука.
Посадив сына на свой стул, иду к чайнику. Затылок и спину тут же, будто под анестезией, подмораживает.
Сын жадно пьет воду, обхватив руками прозрачный стакан, затем ставит его на стол и смачно вытирает рот. Пристально смотрит на Расула. Изучает. А тот не отводит глаз от Луки. Коротко ему кивает. Мол, чего тебе?
— А ты добрый друг? Или злой? — совсем по-взрослому интересуется мой пятилетний сын.
— Никогда не спрашивай такого у незнакомцев, — строгим голосом отвечает Расул.
Без особого энтузиазма, но и негрубо. Нормально.
— Почему?
— Потому что ты можешь поверить, а тебя обманут…
— Почему? — повторяет Лука.
— Потому что люди часто говорят друг другу неправду…
— Почему?
Моего лица касается чуть растерянный взгляд карих глаз. Прячу улыбку за волосами, опуская голову. К такому жизнь тебя не готовила, Расул Хаджаев?
— Ты знаешь, где находится твое сердце?
Лука кивает и прикладывает ладошку к груди.
— Теперь просто посмотри и подумай. Хороший я или плохой. Если хороший, сердцу будет тепло, если плохой — оно будет мерзнуть.
Сын замирает. Морщится. Вздыхает тяжело.
Убирает ладонь и снова прикладывает к майке.
— Так, давай-ка спать, — решаю закончить их эксперимент, пока Лука чего-нибудь не ляпнул, как все дети умеют.
— Мое сердце сказало, что ты добрый, — последнее, что произносит он, уже шлепая наверх, в спальню.
Расул тоже поднимается. Подхватывает пиджак и надевает его, поочередно поправляя манжеты белоснежной рубашки. После этого убирает мобильный в карман брюк и смотрит в сторону лестницы. Кивает, словно решаясь.
— Хороший у тебя парень, Тань.
— Спасибо, — расплываюсь в улыбке.
Расул тоже грустно усмехается.
— Только имя дурацкое, — добавляет тихо. — Я уехал. Как что-нибудь придумаю, вернусь.
В Москве я всегда хочу только одного — поскорее вернуться в республику. Не знаю, с чем именно это связано, но мне здесь… душно. Скучно и пресно, будто посолить забыли. Увы, даже в столичных ресторанах — невкусно.
Я люблю свою родину. Горжусь ей безмерно. Патриот, твою мать. Мне нравится, как солнце встает на рассвете, а пики гор прячутся за облаками.
Выхожу из полпредства и, подняв воротник пальто, тут же заворачиваю за угол. Ветер резким порывом бьет по лицу так, что дыхание приходится задерживать. Улыбаюсь. Странно, но море вдруг напоминает.
Уверенно пересекаю заставленную припаркованными машинами проезжую часть и, нырнув в арку, дергаю на себя дверь. В нос ударяет запах ванили.
— Здравствуйте, Расул Рашидович! — кричит девчонка из-за барной стойки.
— Привет, Агуша.
Направляюсь к проходу между столиками и, преодолев несколько метров, бью друга по плечу.
— Привет, бродяга…
— Ух! Какие люди!.. — с иронией отвечает Ренат, лениво поднимаясь с места. — Сам советник главы республики пожаловал!
Крепко обнявшись, обмениваемся бодрым рукопожатием. И еще раз на эмоциях коротко обнимаемся.
— Все растешь? — спрашиваю, кивая на внушительный бицепс.
— Как и ты…
— Я-то всегда был большим, — подмигиваю с долей иронии.
Он смеется и качает головой. Не злится теперь. Детство кончилось.
С Аскеровым мы еще в нулевых посещали в Махачкале секцию спортивной борьбы. Несмотря на астенический тип телосложения, Ренат рос настоящим бойцом и правильным, верным товарищем. Правда, выигрывал мало. После школы с отцом переехал в Москву, и мы ненадолго потерялись.
Когда встретились вновь, не узнал его: Аскеров раскачался, раздобрел. Шкаф такой.
— Как ты там? Тяжко? Главный доволен? — закидывает вопросами, как из пулемета.
— Сложно сказать, — философски отвечаю, отправляя пальто на соседний стул и обращаясь в сторону барной стойки: — Кофе сделай, пожалуйста.
Девчонка кивает и берет чашку.
— Главный-то? — переключаюсь на друга, почесывая подбородок. — Вроде не жалуется.
— Ну ты пока что живой, Расул, — смеется Аскеров. — На твоей должности это уже победа!
— Сплюнь, — морщусь. Аж передергивает.
— Как у вас там с Каспием?
— Дело вернули к нам на доследование.
— Участки успели изъять?
— Пока только опечатали. Со всем содержимым.
Ренат давится кофе.
— Двадцать участков? — переспрашивает.
Я довольно киваю.
— Скоро туристический сезон. В случае если суд изменит решение, они ведь не успеют ничего достроить в срок.
— Суд не изменит решение, — твердо сообщаю. — Земли Каспия — это федеральная собственность. И она ею останется. Иначе на хрен тогда нам вообще работать?
— Ты-ы псих! — с восторгом тянет Ренат.
— Кто бы говорил, — тихо отвечаю и, отставив пустые тарелки, которыми сервирован стол, серьезно спрашиваю: — Есть что-нибудь по моему вопросу?
Он тоже становится сосредоточенным.
Наша встреча здесь с пометкой «инкогнито». Никто не должен знать, что сотрудник ФСБ делится со мной следственной информацией.
— Девочка твоя… его гирей огрела перед уходом.
— Гирей? — повторяю. — Да она руку поднять не в состоянии. Пусть не пиздит.
— Салтыков заявил на нее. Статьи две. Нападение и похищение ребенка. Ты ведь знаешь, где она находится?
Ренат приподнимает брови в ожидании ответа. Я делаю покерфейс.
— Понятия не имею, — поблагодарив официантку, в два глотка выпиваю эспрессо. Горло обжигает горечь.
— Я серьезно, Расул. Не лезь в это дело. Они семья. Сами разберутся.
— Разобрались уже, — ворчу, оставляя на столе тысячную купюру и забирая пальто. — Я ушел. Приятно было НЕ увидеться, Ренат. Если ты понимаешь, о чем я.
— Взаимно, — вздыхает Аскеров, подавая руку.
Отыскав на парковке микроавтобус, забираюсь внутрь и сажусь рядом с выдвинутым столиком. Вытягиваю ноги и зависаю.
— Куда едем, шеф?
— Стоим пока, Буба.
— Я тогда до супермаркета отойду. Надо вашим гостям запасы пополнить.
— Конечно. Сходи, закупись.
Глядя в окно, сам с собой кумекаю. Да-нет. Да-нет. Голова ломится. Брата набираю. Три часа назад мы расстались на «подумать», но ощущения странные. Будто уже все решил, а что-то упустил. Самое главное.
— Ты же понимаешь, что выход только один? — мрачно спрашивает Амир. — За границу их не вывезти. Самолет, поезд — все мимо.
Я снова прокручиваю в голове возможные маршруты. Раз за разом отсеиваю то, что не подходит.
— Ты ведь все уже для себя решил? Да?
— Нет места идеальнее республики, — постукивая пальцами по столу, соглашаюсь.
Сам себе не верю. Таню! В республику! Не место ей там. Зачем?
Я, блядь, с ума сойду.
Брат тихо смеется в трубку. Это, как обычно, раздражает. Разница у нас в полтора года. Вроде ерунда, но он навсегда старший. А значит, так считается, что лучший?.. Конкуренцию я люблю, но тут хоть из штанов выпрыгни — взрослее не станешь. Приходится брать харизмой.
— Ты ведь понимаешь, как все будет выглядеть, если ты заявишься с ней и ребенком домой? О чем все подумают?.. Сам все знаешь. Народ у нас нетерпимый.
— Я поговорю с Мадиной…
— Да ладно Мадина! Тебе Таня первая мозг вынесет, когда все поймет.
— Вынесет? Ты бы ее видел! — чувствую, как в груди просыпается необузданная ярость. — Она тени собственной боится… От прежней Тани там только глаза, и те безжизненные.
— До сих пор не понимаю, как она с ним оказалась?
Откинув голову на спинку сиденья, пялюсь в потолок.
— Мне назло она с ним оказалась.
— Ты уже все решил, Расул. Я не буду тебя отговаривать. Когда будете выезжать?
— Пока они в безопасности…
Дверь в салон резко открывается, ветер задувает. Буба сваливает пакеты на пол и быстро докладывает:
— Расул Рашидович, в охотничьем доме сигнализация сработала.
На грани сна и реальности происходит совершенно разное. Кто-то видит и слышит уже когда-то случившееся: смутные отголоски, обрывки фраз или образы конкретных людей, а некоторые достают из подсознания то, что обычно хранится под толщей общественных условностей и запретов — свои потаенные желания.
И только у меня одной проклятое комбо: ко мне третью ночь приходит сам Хаджаев. Сначала в виде воспоминаний, потом — в виде фантазий. Эротических, конечно.
Наш роман чуть больше трех лет назад начался довольно банально. Около полугода мы работали в одном офисе и всячески старались не замечать друг друга. Сейчас я уже забыла, какой громкой была тогда. Веселая, заводная, с собственным мнением, которое не боялась высказывать.
Расул Хаджаев — ужасный шовинист. Джигит, спустившийся с гор и не знающий, что у женщины тоже может быть собственное мнение и в придачу мозги.
Думаю, основная конфликтная линия понятна.
Редкие обращения в мою сторону ограничивались тремя фразами: «принеси», «не отсвечивай» и «Таня, быстро кофе». Я, в свою очередь, неробкого десятка. Цепляла брата своего однокурсника там, где чувствовала слабые места: демонстративно просила Амира успокоить своего «младшенького» и всячески принижала мужественность Расула.
Правда, он никак на это не реагировал… Совсем. Проклятый бессердечный кавказец!.. Чаще всего жестких губ касалась легкая полуулыбка.
Я же от льющихся рекой строгих приказов в мою сторону рвала и метала.
А потом мы со Златой, моей коллегой, решили поехать на «Формулу-1». К тому времени у них с Амиром уже завязались отношения, и, естественно, он ее никуда не отпустил. А в двухдневное путешествие со мной отправился Расул. Стоит ли говорить, что до Абу-Даби мы в тот день даже не доехали?
Слишком сильное между нами было напряжение, чтобы оно и правда оказалось просто взаимной неприязнью. Это была страсть. Настоящая. Маниакальная. Неконтролируемая.
Я не была девственницей, но до сих пор считаю, что Хаджаев был моим первым мужчиной. Повелительная нежность — так бы я назвала близость между нами. Я влюбилась в него… Думаю, это вообще случилось задолго до нашего первого раза, но я умело сопротивлялась.
Да уж!
Когда-то я умела сопротивляться. Сейчас мои суперспособности ограничиваются развитием навыков подстраиваться и защищаться… От собственного мужа.
— Таня!..
Проснувшись, вдавливаю дрожащие пальцы в твердые плечи и вижу прямо перед собой глаза с темной поволокой. Те же, что и во сне, только не такие яркие. И беспокойные.
— Таня, — хмурится Расул, опуская голову. — С вами все в порядке?
Плечи под моими ладонями напрягаются.
Быстро окинув взглядом свою наполовину оголенную грудь, шиплю сквозь зубы:
— Не трогай меня…
Черные брови заламываются, а беспокойство в карих глазах сменяется на уже привычное равнодушие. Отодвинувшись, Расул прячет руки в карманы брюк и ровным голосом просит прощения:
— Извини. Я подумал, с тобой что-то не так…
— Со мной все хорошо, — отвечаю, поспешно прикрываясь одеялом.
— Что у вас случилось?
— Сигнализация сработала.
— Ты кого-нибудь видела?
— Нет. Я… в общем, испугалась…
Отвернувшись к окну, Расул коротко кивает.
— Здесь безопасно, — по-доброму успокаивает.
— Он найдет нас. Уже нашел… — срываюсь в омут страха и сомнений.
Неужели мне всю жизнь придется бегать? Нам придется?
Осматриваю спящего сына… Он только-только успокоился, освоился на новом месте и даже начал улыбаться.
— Парни из охраны сказали, что, скорее всего, на территорию забежала собака.
— Найдет… — повторяю.
— Я… могу взять вас с собой, — перебивает вдруг Расул.
— Куда?.. — непонимающе спрашиваю.
— Ц-ц. Ты знаешь куда…
Я чувствую, как тело бьет мелкой дрожью, и поглаживаю холодные плечи. Он говорит про Республику? Да? Предлагает нам с Лукой поехать туда?
Это было бы идеально.
Это было бы очень больно… Потому что там у него семья.
Но лучше места правда не придумаешь.
— Спасибо! Ты не пожалеешь! — выпаливаю с благодарностью. — Я буду вести себя тихо. Я все сделаю, чтобы не доставить тебе проблем.
Расул неожиданно смеется, а затем устало проводит ладонью по лицу и бороздит пальцами жесткие короткие волосы.
Резко срывается к выходу, надевает пальто и напоследок произносит:
— Я слишком хорошо тебя знаю. Тихо ты не умеешь, Таня. Выезжать будем завтра ночью. Буба привезет вам одежду. Готовься…
Следующая ночь выдается темной и холодной.
Расул и Буба приезжают ближе к полуночи. К этому времени мы с Лукой, уже полностью одетые в спортивную одежду и кроссовки, привезенные нам заранее, ожидаем в гостиной.
Нервничаю так, что руки трясутся.
Сын, прижав к груди злосчастную игрушку Алило, оставившую след на моей щеке, не замолкает:
— Куда мы едем, мамочка? Пожалуйста, только не к папе…
— Нет, конечно! — спешу его успокоить.
Расул на наши слова никак не реагирует. Ловко подхватывает Луку на руки и несет в сторону микроавтобуса. Усаживает на заднем сиденье и отходит, уступая дорогу мне. В нос ударяет аромат мужского парфюма. Я пытаюсь выбросить роящиеся в голове мысли, что раньше Хаджаев предпочитал более терпкие и горькие нотки. Наверное, эту туалетную воду выбирала жена…
Злюсь на себя, что вообще об этом думаю. Зачем?
Проигнорировав вытянутую ладонь, забираюсь в салон и пытаюсь устроить сына поудобнее.
— Тебе так нормально?
— Да, мамочка. А куда мы едем?
— Мы едем в другой город, Лука.
— В другой город?
— Да. В путешествие.
— Я люблю путешествия!
— Я знаю, сынок, поэтому Расул и предложил нам посетить его город.
Лука замолкает.
Я накрываю сына своим легким пальто и толкаю сумку с вещами поглубже под сиденье. Когда дел больше не остается, сажусь напротив Расула. В передней части салона. Избегать общения в условиях совместной поездки — это глупо и совершенно по-детски.
Заметив на себе внимательный взгляд, благожелательно улыбаюсь.
— Он боится отца? — спрашивает Расул тихо.
— Да.
— Герман бил его? — карие глаза становятся черными.
— Нет.
Мы оба отворачиваемся к окну.
Автомобиль выруливает на поле, а затем, покинув его, оказывается на проселочной дороге, по которой мы приехали. Сейчас кажется, что это было очень давно, хотя в охотничьем домике мы пробыли совсем недолго.
— Ты уже решил, где мы будем жить? — интересуюсь задумчиво.
Он делает вид, что с трудом отводит взгляд от дороги.
— Да. Я все решил.
— Нам понадобятся кое-какие вещи…
— По приезду все приобретем, Таня.
— У меня есть некоторые сбережения в банке, но сейчас, как ты понимаешь, воспользоваться ими я не могу. Поэтому, как только ситуация изменится, я все тебе верну. Обещаю.
Расул усмехается так, будто его что-то в моих словах умиляет.
— Я буду ждать! Обязательно верни!
Опять злюсь.
Как у него так получается? Одной фразой указать на мое место?
Отвлекаюсь на пролетающие мимо деревья. А в груди пусто. В душе полный раздрай.
Что с нами будет, где мы будем жить? Понравится ли нам в республике и как отнесутся к этому знакомые Расула?
Но главное: как отнесется к нам его жена? Женщина, на которой он женился сразу после того, как оставил меня.
Все эти вопросы не дают мне искренне радоваться тому, что с каждым новым километром расстояние между нами и Германом увеличивается.
Лука покашливает в тишине. Некритично, но за сегодняшний день не в первый раз. Это настораживает. Бросив нечаянный взгляд на Расула, замечаю, что он пристально за мной наблюдает.
В салоне полумрак. Только отсвет от фар, озаряющих дорогу.
— Что? — спрашиваю чуть раздраженно.
— Ничего.
— У меня есть ощущение, что ты все время хочешь мне что-то сказать, — не сдерживаюсь.
— Если бы я хотел, я бы сказал. А вот ты почему-то нервничаешь…
— Боюсь, что Герман нас найдет, — тут же смягчаюсь.
— В республике? Как? Он знает, что у нас были отношения, Таня? Ты делилась об этом с мужем?
— Отношения? — горько усмехаюсь. — Ты хотел сказать, что мы какое-то время спали, а потом ты все прекратил, вместо объяснений одарив меня цветами?
Расул вздыхает так тяжело, будто жалеет, что затеял этот разговор.
— Прости, — тут же смущаюсь и уже чуть тише объясняю: — Про тебя конкретно Герман не знает. Когда мы только познакомились, я говорила, что встречалась с одним… мудаком, но, как бы сказать…
— Что?
— Тогда я еще не знала, кто окажется настоящим мудаком…
— Ты всегда умела делать поспешные выводы и принимать глупые решения.
Он все такой же спокойный и уравновешенный, а я вдруг завожусь. Мы, вообще-то, обсуждаем, как некрасиво и не по-мужски Расул меня бросил. Неужели он не может извиниться хотя бы за это?
Прикрыв глаза, отправляюсь в воспоминания…
… Это случилось после смерти Эльдара. Самого младшего из братьев Хаджаевых. Ему было всего восемнадцать, и он умер от передозировки. Расул переживал. Я всячески помогала ему справиться, но все изменилось, когда в Дубай прилетел их отец.
Рашид Хаджаев — старый дьявол. Самодур с комплексом кавказского бога. Я сразу ему не понравилась. Это чувствовалось во всем. Во внимательном, чуть пренебрежительном взгляде и в том, как сухо и свысока мне отдавались приказы. В этом, кстати, они со средним сыном похожи.
Молчать я не умею, и лебезить перед стариком смысла не было. Несколько раз мы крепко повздорили. Он оскорблял меня, я в ответ — его. Расул был в гневе.
Он просил меня не отсвечивать и переждать, пока отец находится в Эмиратах, но оставить свою работу мне было не на кого. А дел было предостаточно. Амиру досталось втройне: нужно было уделять внимание бизнесу, они расстались со Златой и — самое худшее — именно старшего сына отец обвинил в смерти Эльдара.
Боже, какими словами обзывал Рашид Амира… Неудивительно, что теперь они не общаются.
С каждым новым днем мы с Расулом теряли близость. Он отдалился от меня. А потом просто уехал…
Провалившись в поверхностный сон, вздрагиваю, когда мы плавно останавливаемся. Тело бьет лихорадкой. Кажется, что в салоне очень холодно. Это, скорее всего, от недосыпа, но ощущается неприятно.
— Платная дорога, — негромко сообщает Буба. — Транспондер. Едем дальше.
Снова смотрю на Расула. Закусив губу, словно маленький воришка, быстро изучаю спящее, мужественное лицо, широкие плечи, сложенные на груди руки с длинными ухоженными пальцами и широко расставленные колени.
— Спи, Таня, — не открывая глаз, уверенно приказывает.
Я в душе шиплю, словно дикая африканская кошка. Как у него получается выводить меня одним словом из трех букв? Просто «спи»! И я, мать твою, в бешенстве! Даже с учетом того, что разучилась перечить мужчине за эти годы.
— Я замерзла, — хоть как-то оправдываю свое любопытство.
Грудь Расула становится в два раз больше от громкого вздоха. Наклонившись, он снимает кожаную куртку и передает мне.
— Надень.
— Спасибо тебе, — шепчу, укутываясь в тепло его сильного тела.
Сердце щемит.
— Спи! — снова выводит меня из себя.
— Конечно! — закатываю глаза и цокаю. — Спасибо за подсказку, что мне делать. Этого, знаешь ли, в жизни очень не хватало…
Защелкиваю рот на замок, обнимаю мягкую ткань куртки и всячески сдерживаюсь, чтобы больше не язвить на невозмутимый густой смех, распространяющийся по салону.
Ближе к обеду мы делаем остановку у придорожного кафе где-то за Воронежем. Буба покупает себе бизнес-ланч и садится за отдельный стол. Я не настаиваю. Наверное, у Расула с его работниками так принято.
Я выбираю куриный суп для себя и для сына. А потом ловлю флешбэки из дубайского прошлого, пока Расул все это оплачивает своей картой. Куда бы мы ни ходили и где бы не появлялись, я никогда не позволяла платить за себя.
Это было мое главное правило: ни от кого не зависеть финансово. Вообще ни от кого не зависеть.
Грустно усмехнувшись, снимаю с сына куртку и вешаю ее на спинку стула. Кто бы мог подумать, что через три года, я буду не только безропотно принимать помощь Расула, но и радоваться этому, как бездомный щенок.
Кто мог такое подумать?
— Суп? — морщится Лука. — Фу-у…
— Он самый, — отвечаю тихо. — Поешь, пожалуйста.
— Я не хочу суп!
Набрав побольше воздуха в легкие, выдыхаю его малыми дозами, и ровным голосом объясняю:
— Лу, мы весь день будем в дороге. Возможно, полноценно поужинать уже не сможем, поэтому нужно съесть теплый суп. Пожалуйста…
— Я не хочу суп!.. Не хочу, мамочка!
— Лука, пожалуйста…
— Не хочу!
Расул, поставив поднос с едой перед собой, внимательно наблюдает за нашей перепалкой, а потом придвигает тарелку с супом и коротко приказывает моему сыну:
— Ешь.
Я изумленно наблюдаю, как маленькие глаза сначала наполняются удивлением, а затем округляются в каком-то благоговейном страхе. Уже через пять секунд Лука хватает ложку, черпает бульон и… ест!
Расул тоже приступает к еде.
— Просто феноменально, — шепчу под нос, оглядываясь по сторонам.
— Что, Таня?
— Как у тебя это получается? Со всеми!.. Без исключения.
Он, вместо того чтобы раскрыть секрет, серьезно кивает на мою тарелку и повторяет:
— Ешь.
— Спасибо.
Прикрыв глаза от удовольствия, наслаждаюсь теплой пищей и свежеиспеченным белым хлебом. Улыбаюсь девушке на раздаче и смущаюсь, когда она задерживает взгляд на моей щеке, а потом недобро смотрит на Хаджаева.
Боже. Она думает, что это он меня так уделал?
Отворачиваюсь, чувствуя, что все настроение катится в трубу. Вся моя жизнь теперь как качели. Радуешься солнцу — и тут же чего-то боишься. Наверное, все преступники в бегах так себя ощущают.
— Я наелся, — пищит Лука через пару минут.
— Ты даже полпорции не съел! — ругаюсь, но Расул тянет руку и забирает тарелку из-под носа моего сына.
— Молодец, — хвалит его.
— Спасибо. Мам, я вон там поиграю, — сообщает Лука, ловко спрыгивая со стула.
Изумленно наблюдаю, как он бежит к детскому уголку с качалкой-динозавром и столиком с фломастерами.
— Что это было? — негромко интересуюсь у Расула.
Он невозмутимо на меня смотрит.
— Никогда не указывай ему, сколько надо съесть. Он мужчина, сам знает.
— Но…
— А ты доедай! — бросает небрежно, посматривая в мою тарелку.
— Ты… — злюсь так, что сейчас пар из ушей пойдет. Это не человек, а самый настоящий женоненавистник.
Расул коротко смеется и приступает ко второму блюду — что-то вроде говядины с овощами. Движения резкие, мужские.
— Ты специально, да? — вдруг догадываюсь. — Специально меня бесишь?
Вздохнув, нависает над столом и ровно произносит:
— Ты когда злишься, на мертвую непохожа. А если доешь, может, еще и щеки порозовеют. Вон как у твоего пацана.
Задумчиво смотрю на Луку. И правда, у него на скулах яркий румянец.
Снова перевожу взгляд на Расула. Он так и не забрал у меня свою куртку. Когда я проснулась, на нем была дутая черная безрукавка. А сейчас я заглядываюсь, как высокий ворот шерстяной водолазки подчеркивает квадратный подбородок.
Он же как лучше хочет… Это вдруг умиляет.
— Я просто волнуюсь, — не справляюсь с сумасшедшим желанием поделиться. — Как там все будет? И что скажут люди?
— Люди всегда что-то говорят…
— Я не хочу быть проблемой для тебя и твоей… семьи, — последние слова выходят сложно. — Не хочу, чтобы кто-то страдал.
— Все будет хорошо, Таня. К тебе привыкнут. И ты, надеюсь, привыкнешь.
— Ты сказал, что уже знаешь, где мы будем жить?
Надеюсь, мне не придется находиться в одном доме с его женой. Это было бы слишком жестоко по отношению к нам обеим.
Расул задумчиво на меня смотрит. Так, словно решает, можно ли мне рассказать правду.
— Я отвезу вас в родительский дом, — наконец сообщает.
С ужасом на него смотрю. Жить с его долбанутым восточными традициями отцом?.. С безропотной, по словам Амира, мамой?..
— Только не верещи, — предупреждает Расул, прищуриваясь и потирая подбородок пальцами. — Подумай сама. Это единственное место, где вы будете под защитой. Посели я вас на левой квартире, сам бы постоянно переживал.
— Я… не знаю.
— Я оставлю с вами Бубу. Это мой человек. Ему можно доверять, Таня. Всем, кто рядом со мной, ты можешь доверять как мне. Я не подпускаю к себе и своим близким непроверенных людей.
Нахмурившись, киваю нашему водителю. Сердце от такого признания стучит как ненормальное.
— Как мне себя вести? — интересуюсь, наблюдая за сыном. К супу больше не притрагиваюсь. — Как говорить? Я ничего не знаю.
— Это такой же город, и в нем живут такие же люди, как и в Москве. Не демонизируй. Единственное, в республике не очень любят показуху. Мы с уважением относимся к простым людям и настороженно к тем, кто пытается выделиться за счет дорогих вещей или денег.
— Я должна буду молчать? Опускать голову в пол? Не садиться за один стол с мужчинами? — перечисляю все, о чем когда-то думала.
Расул посмеивается и качает головой.
— Откуда это в тебе? Я разве когда-нибудь говорил о чем-то подобном?
Я думаю, что он говорил много другого. Того, что не сбылось. Обиду сложно прятать. Тем более, когда еще болит.
— Как мне себя вести? — спрашиваю нервно.
То, что мы будем гостить у Хаджаевых, меня убивает. Я готова идти по льду босиком, чтобы никогда не видеться с мужем, но жить со сварливым стариком, который ни во что меня не ставит, в одном доме?
Пф…
— Понаблюдай за нашей мамой.
Я согласно киваю.
— И… лучше научись считать до тридцати, прежде чем реагировать на что-либо.
— Это без проблем.
Расул усмехается так, будто ни капельки мне не верит. Поднимается и уходит в сторону уборной. Телефон, лежащий на подносе, тут же вибрирует. Закусив губу, читаю имя, ожидая увидеть там «Мадина», но звонящая записана как «Таша».
«Это не твое дело, Таня», — говорю себе, пока убираю поднос с посудой.
Подхватив куртку, иду к сыну и, помогая ему одеться, стараюсь не обращать внимания, как Расул перезванивает загадочной Таше и, отвернувшись к окну, ведет разговор.
В машину мы садимся молча. Следующие триста — четыреста километров пролетают незаметно. Лука просыпается ближе к вечеру. Без настроения, охрипший и, увы, с зашкаливающей на градуснике температурой.
В город мы приезжаем глубокой ночью.
Лука к тому времени засыпает после принятой таблетки парацетамола, а я вымотана настолько, что едва соображаю.
Дом, у которого мы паркуемся, одноэтажный, но большой. Расул выходит из машины первым и помогает мне. За то время, пока мы ехали, я немного привыкла к его касаниям и уже не отпрыгиваю от них, как дикошарая белка.
— Вам подготовили две смежных комнаты. Они в правом крыле. Туалет и ванная тоже рядом.
— Две? Зачем нам столько?
— Дело твое. Но мальчик должен жить отдельно. На своей территории.
Я не спорю с ним. Просто сил нет. Контролирую, как он заносит Луку внутрь. Скидываю обувь. В нос ударяет запах чужого дома. Не могу сказать — приятный или нет. Просто новый для меня.
Раздев сына, оставляю его ненадолго, чтобы попрощаться с Расулом.
Я осматриваю свою комнату, с каждой секундой все больше не понимая, почему тело бросает в жар, а в ушах фоном стоит звон.
Возможно, от усталости?
Впитываю в себя каждую деталь: обои металлического цвета, массивная кровать с железным основанием, ненавязчивый, я бы даже сказала скучноватый, текстиль на ней и на окнах. На полу красивый, но холодный мрамор, в общем-то, как и по всему дому. Потолок впечатляет гипсовой лепниной у стен и в центре, вокруг будто бы парящей в воздухе хрустальной люстры.
Все здесь чудесное, но… мужское, что ли.
Горло сводит спазмом.
Обернувшись, сталкиваюсь взглядом с замершими на моем лице карими глазами.
— Это твоя комната? — догадываюсь.
Только от одного человека меня так же трясет, как от ауры, которую чувствую сейчас.
— Была моей.
Расул снимает жилетку и, повесив ее на спинке кровати, проходит к окну. По-хозяйски сдвигает шторы и открывает центральную створку. Я завороженно наблюдаю, как объемные мышцы гуляют по широкой спине, как напрягаются сильные руки. Не хочу этого замечать, но черт возьми, стою, как заколдованная.
Почему-то здесь, в республике, я как никогда ощущаю, что Хаджаев чужой.
Чужой человек другой веры и отличного от моего воспитания.
Чужой мне мужчина.
Чей-то муж…
— Закрой потом окно. Обязательно.
— Хорошо, как скажешь.
— Только не забудь, — кидает через плечо.
— Ты считаешь, я окно закрыть не смогу? — срываюсь на шипение. Всему виной состояние загнанного в угол зверька, до которого довел меня Герман.
Я не хочу грубить Расулу. Никогда, наверное, не хотела. Так… получается.
— Я считаю, что ты недооцениваешь силу резкого, порывистого ветра. Ты жила когда-нибудь в горах? — вполне мирно спрашивает.
— Прости, пожалуйста, — зажмурившись, шепчу.
— Считать до тридцати, Таня, — напоминает Расул. — В твоем крайне тяжелом случае хотя бы до пяти…
Я, слабо улыбнувшись, замечаю в дальнем углу забитый книгами шкаф и направляюсь к нему.
Смущаюсь и грущу одновременно. Эмоций миллион, и ни одну из них нельзя оголить сейчас. Они выстроились в горле и вот-вот вылетят наружу. Больше всего я боюсь, что мое состояние заметно.
Это все слишком.
Никогда не мечтала выйти за Расула замуж. Вообще об этом не думала, но сейчас не могу избавиться от гаденького, противного чувства, словно моя мечта сбылась у кого-то другого и меня в это яркое, безоблачное счастье, как нерадивого котенка, тыкают носом.
Сглотнув, неловко улыбаюсь:
— Никогда бы не подумала, что ты читающий человек.
Указательным пальцем проезжаюсь по ровному ряду разноцветных корешков и подцепляю один из них. Изучаю глянцевую обложку. Космические корабли, пауки и герой в камуфляжном костюме. Судя по названию, тут целая серия.
— Фантастика? — удивляюсь.
Вздрагиваю, ощущая ровное дыхание на затылке. Когда он успел подойти? И зачем так близко?..
— Раньше увлекался, — звучит над ухом. — Чтение помогает перераспределить собственные силы и принять верные решения. А еще… человек проживает тысячу жизней, если читает. А если нет, то всего одну. Свою.
— Тебе не нравится твоя жизнь? — выпаливаю раньше, чем успеваю подумать.
Черт.
До пяти, Таня!.. Хоть раз! Умоляю!
— Я не думал об этом, — отвечает Расул. — Просто живу. Делаю то, что должен. Дома, на работе и в целом в республике.
— У меня ведь даже телефона нет, — с грустью вспоминаю. — Можно я воспользуюсь твоей библиотекой? Что-нибудь почитаю.
— Да. Кстати, хорошо, что напомнила. Буба привезет тебе мобильный.
— Не надо, — пугаюсь и, повернув голову, рассматриваю воротник черной водолазки и щетину, уже больше напоминающую короткую бороду. — Я не хочу быть на связи, Расул… Пожалуйста.
— Как скажешь.
Что-то меняется в атмосфере, потому что я чувствую слабость… Не знаю, воздух становится гуще и насыщеннее. Или кажется?
Отворачиваюсь, чтобы не думать об этом. Не думать. Не ждать его прикосновений или того, что он вдруг захочет поцеловать, как в Абу-Даби. Тогда его порыв казался запредельным. А сейчас? Я бы решила, что он и вовсе сошел с ума.
— Посоветуешь, с чего мне начать? — неловко спрашиваю.
Щеку обдает теплым воздухом, а лопаток касается твердая грудь. Возвращаю книгу на место, чтобы случайно не выронить, и наблюдаю, как Расул находит желтый корешок.
— Начнем с этого, — вручает мне.
С интересом читаю аннотацию. Буквы уплывают из сознания сразу после того, как там оказываются.
— «Кафе на краю земли»? Ты и психологией увлекаешься? — нервничаю.
— Я ее не читал, но мне настоятельно советовали при определенных обстоятельствах. Думаю, тебе будет интересно. Расскажешь потом.
— Конечно.
Разворачиваюсь, чтобы отойти. Расул делает шаг назад и внимательно наблюдает за мной.
— Спи, — произносит тихо. — Утром приедет Буба. Отвезет вас в детскую клинику. Будь готова к девяти.
— Хорошо. И спасибо, Расул. Я даже не знаю, как тебя благодарить.
Морщится, будто благодарить и не надо.
— С отцом и матерью будь повежливее, Таня.
— Конечно, — округляю глаза. — Я буду уважительна с ними, можешь не волноваться. Ты… домой сейчас? Утром тебе на работу?
Расул кивает и хмурится.
— Тогда… пока?
— Пока, Таня.
Закусив губу, слежу за тем, как он забирает жилетку и покидает комнату.
Я не знаю, где в этом городе его дом.
Не знаю, ждет ли его жена. Возможно, она сейчас проснется, накинет халат на сорочку и накроет на стол, а потом… они с Расулом займутся сексом.
Черт.
Кинув книгу на кровать, активно растираю лицо. До боли и резко хлынувших слез.
Я думала, остаться в Дубае было сложно. Но видеть Хаджаева здесь и знать, что он едет «домой», еще хуже.
Только вот выбора у меня, увы, нет…
До самого утра я не могу сомкнуть глаз. Прислушиваюсь к редким звукам и лаю собак на улице. Беспокоюсь, как бы Лука не проснулся и не разрыдался на весь дом. Испугается ведь незнакомой обстановки.
Забив на размышления Расула о воспитании мужчин, крадусь в соседнюю комнату и устраиваюсь рядом с сыном. Проверяю лоб. Вроде негорячий — значит, температура больше не повышалась. Спокойнее становится, даже задремать получается.
Болтаюсь на грани сна и реальности, а вскакиваю от вежливого стука в дверь.
— Татьяна, уже девять, — узнаю голос помощника Хаджаева.
— Да? Простите…
Взглянув на спящего Луку, бегу в ванную комнату. Умываюсь и привожу в порядок волосы. Запечатываю консилером и тоном синяк на лице. Получается вполне симпатично.
Надев на майку толстовку, принимаюсь будить сына. Он не капризничает. Мой стойкий оловянный солдатик. Собирается молча и терпеливо пыхтит, пока я несу его в машину.
— У нас ведь нет документов, — вдруг вспоминаю. Сердце в пятки спускается от страха, что нас здесь найдут.
— Они вам не потребуются.
В дороге у Луки начинается сухой кашель. Изматывающий и продолжительный. Да и щечки снова алеют.
Буба паркуется возле входа в частную клинику и предлагает помощь. Я соглашаюсь и отдаю ему сына. В холле совсем немного людей. Пройдя регистратуру, мы оказываемся в светлом кабинете. Буркнув: «Ждите», водитель нас оставляет.
Быстро раздеваю сына и сажусь рядом на кушетку.
Когда в кабинет приходит врач — молодая девушка в брючном, медицинском костюме и маске, выдыхаю. Нас примут. Лука обязательно поправится.
— Доброе утро, — говорит брюнетка доброжелательно. — Татьяна?
— Да, — отвечаю с вежливой улыбкой. — А это мой сын Лука.
— Да, Расул мне все рассказал. Меня зовут Мадина. Я его жена…
Не знаю как, но я продолжаю натянуто улыбаться, а дальнейший диалог выходит вполне естественным. Мадина, пересев за стол, обращается к моему сыну:
— Здравствуй, Лука.
— Здравствуйте, — отвечает он излишне настороженно.
Черные раскосые глаза, подведенные тончайшими «лисьими» стрелками, внимательно осматривают детское лицо. Взгляд соскальзывает выше, на меня, и замирает.
— Приятно познакомиться, Таня, — говорит она.
— Мне тоже, — как-то неловко киваю.
На самом деле, нет. Мне неприятно.
Тереблю рукав детской куртки.
Я все выскажу Хаджаеву при встрече. Почему ничего не сказал? Не предупредил? Он… издевается надо мной, да? Знает, как я переживаю, и специально это делает? Может, даже чувствует, как сильно я ревную.
Я все-все-все ему выскажу.
Первая отвожу взгляд.
Нет. Черта с два, Таня. Ты будешь, как душевнобольная, считать до тысячи и глотать. Глотать женскую обиду, но Расула своими обвинениями не потревожишь.
Он и так сделал для тебя больше, чем должен был сделать бывший…
— Как ты себя чувствуешь, Лука?
— Мм… Хорошо.
— Температуру измеряли с утра? — спрашивает у меня Мадина.
— Я… нет, — мотаю головой, внутренне собираясь. — Мне кажется, она снова поднимается. Лоб горячий.
— Сейчас я дам градусник.
Я подбадривающе улыбаюсь сыну и слежу, как Мадина достает градусник из навесного шкафчика в углу.
— Спасибо, — забираю его и быстро прячу руку.
Во-первых, отмечаю, что ни Расул, ни его жена не носят обручальных колец.
Во-вторых, чувствую себя замарашкой. Мои пальцы выглядят неухоженными, на лице — минимум косметики. Еще и этот синяк замазанный.
Черт.
— Расул предупредил, что Лука простыл. Расскажите, что именно вас беспокоит?
— Кашель, — говорю чуть громче, чем следовало бы. — Он сухой. Соплей нет, ну или они где-то внутри. По крайней мере, я ничего такого не замечала. Температура была вчера тридцать девять и пять.
— Понизилась после приема жаропонижающего?
— Да. Сразу же.
— Разденьте ребенка, Таня. Я послушаю легкие.
Пытаюсь снять с Луки кофту и при этом удержать градусник под мышкой. Чувствую себя ужасно неуклюжей, особенно когда он с глухим стуком падает на пол, а Мадина поднимает взгляд от бумаги, на которой что-то царапает ручкой.
В такие моменты в душе всегда зарождается чувство неполноценности: может быть, у меня не получается, потому что я ненастоящая мама? Вообще не способна быть матерью?
— Простите.
Раздается характерный писк. Подхватив градусник, округляю глаза и передаю его девушке. Тридцать восемь и семь. Температура снова поднимается.
В районе затылка формируется тягучее чувство страха. А вдруг с Лукой что-то случится? Вдруг он серьезно болен? Что если, похитив его и приехав сюда, я совершила страшную ошибку и ему бы помогли только в Москве?
Там лучшая медицина.
Там… Герман. Какой бы он ни был, а о физическом здоровье сына всегда очень заботился.
Одергиваю себя.
Вспоминаю, как штудировала детские форумы сразу после замужества. Понимаю, что переживаю сейчас как самая настоящая мама — из мухи раздула огромного слона и заранее просчитываю все плохие варианты.
— Ребенок ел с утра?
— Нет. Мы не успели.
— Тетя Марьям не накормила вас завтраком? — удивляется Мадина.
Вполне доброжелательно. На ней медицинская маска в пол-лица. Разглядеть истинные эмоции невозможно.
— Мы еще не познакомились, — тихо признаюсь.
— Ясно. Обязательно попробуйте лепешки с творогом. Я каждый раз ухожу от родителей Расула с лишними двумя килограммами.
Я киваю, понимая, что это, наверное, шутка. Талия у девушки отличная. И почему-то сейчас кажется, что детей у нее нет. Или мне просто так хочется.
Принимаюсь дальше раздевать Луку. Он выглядит уставшим, полусонным, уютным котеночком.
— Как ты, Лу? — склоняюсь и обжигаю губы об алую щечку. Приглаживаю мягкие волосы, наэлектризованные шапкой.
— Все хорошо, мамочка.
От его ласкового ответа все скрученное внутри напряжение выходит из меня слезинками. Я всячески пытаюсь их скрыть, незаметно смахивая с лица, но они будто не кончаются. Обнимаю сына за плечи и чувствую, как он вздрагивает от прикосновения холодной головки фонендоскопа к груди.
— Задержи дыхание, малыш, — просит Мадина. — А теперь дыши… И еще раз. Ага… Хорошо. Давайте послушаем спинку.
Я киваю.
Лука, повернувшись, доверчиво утыкается мне в грудь, словно прося поддержки. Я склоняюсь и целую светлую макушку.
— Есть небольшие хрипы, но пока я не слышу ничего критичного. Одевайтесь.
Мадина какое-то время наблюдает за нами, а потом встает из-за стола.
— Сейчас придет медсестра. Она возьмет кровь из пальца для анализа. Результаты будут у меня на руках в течение получаса. Я сразу зайду. Туалет в фильтре есть, — кивает на узкую дверь. — Постарайтесь оставаться здесь и никуда не выходить.
— Конечно. Спасибо!..
Перед тем как выйти, оборачивается. Спрятав ладони в карманах, спрашивает:
— Сколько вам лет, Таня?
— Мне? Тридцать, — отвечаю вежливо, но с достоинством. — А что?
— Ничего, — произносит она, снимая маску и искренне улыбаясь. — Просто стало интересно. Вы отлично выглядите!
— Вы тоже, — говорю, что думаю.
Через час мы выходим из клиники с листом назначений. Буба встречает нас у микроавтобуса. Пытаюсь разглядеть на лице помощника Расула хоть какие-то эмоции, но он, как всегда, словно в камень обратился.
— Расул Рашидович сказал передать вам.
Я забираю белоснежный конверт, помогаю устроиться Луке, сажусь сама и вскрываю бумагу. Внутри — банковская карта. Потирая черный пластик, интересуюсь:
— Больше Расул Рашидович ничего не передавал?
— Он сказал, что денег на карте хватит на целых две сумки.
— Ясно…
Сознание подтормаживает. Пальцы, сжимающие карту, белеют.
Отвернувшись к окну, я вглядываюсь в незнакомый город — столицу прекрасной республики.
Он необычный и местами очень разный. Это поражает. Иногда мы словно проезжаем новые районы Москвы с элитными многоэтажными домами, а потом радужная картинка сменяется старыми, полуразрушенными постройками. Местами даже без окон.
А еще здесь все пестрит разноцветными баннерами и растяжками. После вычищенной от рекламы новым мэром современной столицы это кажется интересным и… милым, что ли. Детство навевает.
Черт. Не могу не думать о словах Расула.
Он сказал, что «денег на карте хватит на две сумки»…
Прикрыв веки, переношусь в жаркий Дубай. Вдыхаю прохладный от работающего кондиционера воздух. Прохожусь кончиками пальцев сначала по белоснежной шелковой простыне, а затем касаюсь загорелой спины. Очерчиваю внушительные бугристые мышцы…
Подлетаю на месте, видимо, на кочке, и открываю глаза. Лука, опустив голову, спит. Машина резко останавливается.
— Приехали, — сообщает Буба, а я вижу, что из дома выходит Рашид Хаджаев и решительно направляется к нам.
Смотрю по сторонам, чтобы отвлечься.
Длинная улица, на которой стоит дом Хаджаевых, усеяна такими же одноэтажными домами и похожа на небольшой поселок.
Дверь микроавтобуса резко открывается. Непривычно теплый для ноября воздух проникает в салон. Лука обнимает меня и боязливо прячет лицо на груди.
— Добрый день, — здороваюсь первая, накрывая макушку сына рукой. — Как поживаете?
Банальная вежливость. Не больше.
— Не жалуемся. Добрый, — холодно кидает мне отец Расула, а затем внимательно смотрит на Луку.
Я же замечаю, что прошедшие три года отразились на волевом лице еще более глубокими морщинами. Седые волосы, чуть сгорбленный силуэт, черная одежда и мусульманские четки в руке.
К моей личной неприязни, основанной на наших прошлых конфликтах, сейчас добавилась обида за Злату. Отец не принял новые отношения старшего сына, и с тех пор они не общаются. Даже несмотря на то, что в новой семье родился ребенок.
Это чудовищно.
Амир Хаджаев умер для Рашида Хаджаева.
Живой сын умер для отца.
Вот так радикально решаются проблемы здесь, в горах. Наотмашь и без сантиментов. Был человек — и нет человека, а жизнь продолжается. Это стоит всегда помнить и… считать до скольки угодно, Таня. Чтобы не ляпнуть лишнего.
— В город поедем! — приказывает Рашид Бубе.
— Не получится, — спокойно отвечает водитель. — Распоряжение Расула Рашидовича — не отлучаться от Татьяны с ребенком.
— Да что с ними будет-то? Кому они нужны?
Пренебрежительно машет рукой в нашу сторону.
— Распоряжение Расула Рашидовича, — повторяет Буба.
— Нашелся тут командир. Пусть республикой вон руководит, а отец сам разберется. Тогда эти… с нами поедут, — ворчит старик.
Кажется, получается.
— Извините, — откашливаюсь и чересчур вежливо произношу. — Но мы никуда больше не поедем. Не сейчас. У моего сына повышенная температура и кашель. Он кое-как перенес дорогу сюда. К тому же сейчас обед, а мы еще не завтракали.
Сглаживаю неловкость слабой улыбкой.
На удивление Рашид молчит, но в черных глазах — лютая злость. Густые брови соединяются в одну линию, а губы становятся тонкими.
— Хорошо, Татьяна. Я провожу вас в дом, а когда привезут лекарства, принесу, — говорит Буба и выбирается из машины.
Подхватываю сына на руки. Рашид уступает. По дорожке, вымощенной фигурной плиткой, иду к крыльцу.
— Мамочка, мы будем здесь жить? — шепчет Лука, обнимая мою шею.
С опаской осматривает большой дом.
— Какое-то время, малыш.
— Мне здесь нравится…
— Я очень рада.
Сегодня в доме вкусно пахнет выпечкой. Желудок превращается в крепкий узел и молит о пощаде.
— Я хочу есть, — слышу от сына.
Ушам своим не верю. Чтобы найти его аппетит, мы обошли все столичные больницы, а, оказывается, надо было просто приехать сюда и пропустить завтрак.
— Сейчас, мой хороший.
Оглядываюсь на закрытую дверь. Не знаю, как должно быть правильно. Мне нужно купить продукты и приготовить самой?..
В дверном проеме появляется женщина. На вид ей около пятидесяти. У нее черные волосы, забранные под серый платок, и стройная фигура, хоть и едва различимая в свободном длинном платье.
— Здравствуйте, — снова пытаюсь быть вежливой. — Таня.
— Доброго дня, — она хмурится. — Я Марьям. Проходите на кухню, как будете готовы. Время обедать.
— Спасибо, — выдыхаю с облегчением.
Мы моем руки в прилегающей к кухне ванной комнате и садимся за стол. Я впитываю в себя все мельчайшие детали. Красивую разноцветную посуду, кухонные фасады из темного дерева и большое окно, из которого так же, как и из нашего, видно внутренний двор. Здесь по-домашнему уютно и очень чисто.
Лука ведет себя настороженно.
— Я приготовила похлебку, — сообщает Марьям ровным голосом.
— Что такое похлебка, мамочка?
— Так называют суп, малыш, — отвечаю на автомате.
— Я люблю суп, — он с энтузиазмом кивает и складывает руки на столе.
Я улыбаюсь и замечаю, что Марьям наблюдает за Лукой с интересом. У нее ведь тоже внук подрастает. Она вообще думает об этом?
Пока мама Расула накрывает на стол, я снова борюсь с мыслями — надо ли мне ей помогать, или в чужом доме это будет выглядеть неприлично?
Движения женщины неожиданно завораживают. Плавные, четкие и выверенные. Мягкие, как облачко. Она практически не поднимает глаз, при этом в каждом ее жесте — доброжелательность и внимание.
Я снова отправляюсь в воспоминания.
— Мама! — кричит Лука, возвращая меня в реальность.
— Что? — вздрагиваю и потираю плечи.
— Как называется тот суп? Красный, помнишь, мне еще в кафе понравился?
— Борщ, — тихо подсказывает Марьям, пока ставит перед ним тарелку.
— Нет. Это был гаспачо, — поправляю ее задумчиво. — Спасибо, — благодарю за свою порцию.
Взяв ложку, принимаюсь за домашнюю вкусную еду и с удивлением наблюдаю за сыном, который, совершенно не стесняясь и не зажимаясь, берет из миски хлеб и крошит его в бульон.
— Сын сказал, что вам нужны вещи? — спрашивает Марьям.
— Было бы неплохо, — киваю, опуская взгляд.
— Завтра съездим к Дзаитовым. У них магазин возле набережной. Там есть и женская одежда, и детская. Купите все, что нужно.
— Хорошо, спасибо.
Продолжая за нами ухаживать, она ставит на стол красивый фарфоровый чайник, чашки и конфеты.
— И за обед спасибо. Вкусно, — смотрю в тарелку.
Суп для меня непривычный — слишком жирный и мясной, но, учитывая, что это первая горячая еда за сутки, я не жалуюсь.
— Ешьте, — она сухо кивает.
Отвернувшись к мойке, начинает чистить картофель. По всей видимости, уже на ужин.
— Давайте, я вам помогу? — предлагаю, даже не подумав.
Просто неудобно становится.
— Отдыхайте сегодня. Сын твой болеет. Я морс сделала. Дай ему, — убирает полотенце с кувшина.
— Спасибо, — в сотый раз благодарю.
Оказавшись в комнате, отведенной для Луки, помогаю ему раздеться и даю лекарства. Пока укладываю спать, гоняю мысли о Мадине. Она мне не показалась стервой, но внутренний голос кричит о том, чтобы я не делала поспешных выводов.
Решив отдохнуть, иду в свою комнату и возвращаюсь с книгой. Пытаюсь вникнуть в текст. Периодически дергаюсь в поисках мобильного телефона. Когда вспоминаю, что его нет, успокаиваюсь. В современном мире не так просто не привыкнуть к гаджету. В моем айфоне было все, начиная от банковских приложений и заканчивая женским календарем.
Голоса с улицы отвлекают. Невольно прислушиваюсь к ним до тех пор, пока не слышу знакомый.
Он приехал?
Подскочив, убираю штору.
Дыхание задерживаю. По ногам, животу, груди и обратно мурашки пробегают.
Расул.
Энергетика бешеная.
В черном деловом костюме он стоит посреди двора и сосредоточенно говорит с кем-то по телефону. Правая рука медленно потирает шею, опускается, отводит полу пиджака и замирает на поясе, акцентируя мое внимание на идеально ровном торсе.
Любуюсь, как дура, чужим мужем. Бегаю от своего, а с ума схожу по чужому. Где справедливость?
Тут же себя одергиваю.
Мурашки — в топку. Все хотелки — туда же.
Закончив разговор, Расул резко поворачивается и смотрит на меня. Улыбаюсь неловко и киваю. Отвечает.
Я замечаю, что он за утро успел подстричься. Грущу. Чуть отросшие волосы идут ему больше, потому что немного вьются. Это придает мягкости обычно строгому лицу.
Расул хмурится и еще раз кивает, будто бы спрашивает: как дела?
Я улыбаюсь.
Нормально.
Он отворачивается и заходит за угол дома, а я с бьющимся в груди сердцем жду, что он зайдет, но слышу звук отъезжающей машины.
На набережной в будний день совсем немного людей. С интересом поглядывая в сторону моря, выбираюсь из микроавтобуса и подхватываю сына на руки. Температура отпустила, поэтому мы поехали сюда.
— Вы пока заходите в магазин, — кивает Марьям на блестящую вывеску и надевает холщовую сумку на плечо. — Мне надо новые ткани посмотреть. Слава Аллаху, вырвалась от домашних дел.
Я разглядываю ее спокойное симпатичное лицо, совсем капельку тронутое благородными морщинами. Вне дома Хаджаева стала более общительной и разговорчивой.
По дороге сюда она рассказывала про город и его историю. Было интересно.
— Конечно, Марьям, не переживайте. Мы с Лукой сами справимся.
Схватив детскую ладонь и улыбнувшись всегда хмурому Бубе, спускаюсь по лестнице и толкаю стеклянную дверь.
— Добрый день, — тут же поднимается со стула немолодая полноватая женщина.
— Здравствуйте, — расстегиваю замок на спортивной кофте. Здесь жарко. — Нам нужна одежда. Для меня и для моего сына.
— Меня зовут Алия, я хозяйка этого бутика, — торжественно произносит она, осматривая нас. — Детский отдел у нас во-о-он там, — указывает на дверь. — Пойдемте за мной. А какой размер у такого чудесного молодого человека?
— Сто шестнадцать уже, наверное, — чуточку теряюсь. — Но надо будет примерить…
В небольшом зале одежда висит на специальных вешалках. Для мальчиков ассортимент, как всегда, невелик. Мы довольно быстро примеряем два теплых костюма, выбираем три футболки, пижаму и непродуваемую куртку. Добавляю в стопку с одеждой носки и трусы.
Посмотрев на Луку, решаю, что шапка сгодится и прежняя.
— Этого пока достаточно, — командую.
— Мама, а можно мне еще такую футболку? Красную, с машинкой? — спрашивает сын, выставляя указательный палец.
Я перевожу удивленный взгляд на Алию, она подбадривающе улыбается.
Теряюсь.
Лука ведь никогда не проявлял интерес к тому, во что был одет. Никаких истерик или чего-то подобного. Максимально удобный ребенок, с детства привыкший, что свое мнение лучше оставлять при себе.
— Конечно, можно, малыш, — радостно соглашаюсь. — Посчитайте нам еще эту футболку… Может, ты еще хочешь что-нибудь, Лу?
— Нет. Только это, мамочка.
Мы возвращаемся в женский отдел, и я принимаюсь выбирать что-нибудь для себя. Это сделать непросто, потому что мой сорок второй размер всего за неделю усох до сорокового, стремящегося к тридцать восьмому.
— Я вам покажу платья, которые мы сами производим. Их шьют по спецзаказу. Вам понравится широкий ремень на пуговицах. Сможете затянуть его и тогда будет незаметно, что в талии великовато.
— Отлично, — тут же соглашаюсь.
В примерочной надеваю мягкое трикотажное платье до пола, а затянув действительно широкий пояс, о котором говорила Алия, кручусь перед зеркалом. Заглядываюсь, медленно водя ладонями вдоль живота.
Жемчужно-голубой оттенок, безусловно, мне идет. Сразу хочется уложить волосы свободными волнами, как раньше, и подкрасить губы персиковым блеском.
— Я возьму это платье, — решаюсь.
— Есть еще платок в тон, — заглядывает Алия и с явным одобрением смотрит на мое отражение. — Шикарно на вас село. Просто загляденье. Примерьте с платком.
— Я как-то к платкам не привыкла, — смеюсь, но решаю вдруг поэкспериментировать. Германа нет. Кто мне запретит? — А как их носят?..
— Я помогу.
Подцепив тонкую ткань, Алия мягко покрывает мою голову и аккуратно завязывает концы под волосами сзади. Поправляет, посматривая в зеркало.
Вдруг чувствую себя женственной и прекрасной. Яркая эмоция, как резкая молния, проходится по телу, оседая в голове. Давно такого не было.
— Глаз не оторвать!
— Спасибо вам, — смущаюсь.
Выйдя из примерочной, шарю взглядом по прилавку и стенам, завешанным разноцветными вещами. Лука мирно сидит при входе, на пуфике. С целым пакетом своей новой одежды.
— Ты красивая, мам.
— Спасибо, — с теплой улыбкой оборачиваюсь и замечаю Марьям. Ловлю в ее взгляде интерес к моему новому наряду.
Алия выходит из подсобки еще с двумя платьями. Одно из них — изумрудное, шелковое. Безумной красоты. Руки к нему так и тянутся.
— Марьям. А ты как здесь?
— Я… с ними.
— С ними? — обернувшись, хозяйка магазина тут же меняется в лице. До отвращения. — А это…
Сжав губы, убирает вещи и холодно произносит:
— Расплачивайтесь и уходите. Сейчас же.
— В смысле? — уставляюсь на нее непонимающе.
— С вас пятнадцать тысяч, — она быстро подсчитывает сумму на калькуляторе.
Бьет словами, словно пощечиной.
Ничего не понимаю.
— Хорошо. Как скажете. — Ободряюще взглянув на сына, иду в примерочную за своими вещами.
— Алия, нехорошо… — слышу настойчивый шепот мамы Расула.
— Нет, нет и нет, Марьям. И слышать не хочу ничего. Новости еще какие. Зачем ты их ко мне привезла?
Я пытаюсь справиться с чудовищным унижением. Хочется поскорее уйти отсюда и кинуть в лицо этой женщине ее вещи, но во мне восстает мать — Луке понравилась одежда. Я не буду его лишать обновок.
— Оплачу картой, — убираю в пакет спортивный костюм и сдергиваю ценник с воротника платья.
С волнением подношу карту к терминалу и выдыхаю, только когда все получается. Ухожу не прощаясь. Слезы катятся по щекам, пока иду до машины.
— Почему она с нами так? За что? Что случилось? — спрашиваю у Марьям уже внутри, жалобно всхлипывая при этом.
— Ох, девочка… Странно, что ты не понимаешь…
Возле дома под легким моросящим дождем красуется черный внедорожник. И мне даже в голову не приходит спросить, кто именно приехал, потому что эта махина — полная копия своего самоуверенного хозяина: громадная, наглая и восхитительно красивая.
— Я накормлю твоего мальчика обедом, Таня. Если ты разрешишь.
— Хорошо. Спасибо. Лука, слушайся, пожалуйста, тетю Марьям.
Сын смотрит то на меня, то на нее, и в последний момент кивает. Соглашается. Наблюдаю за тем, как они направляются к дому, и чувствую взгляд на себе.
Резко оборачиваюсь.
Расул осматривает новое платье и отмечает глазами платок на голове.
Забив на правила приличия и этикета, срываюсь с места и заворачиваю за угол, чтобы попасть в свое крыло.
Ускоряю шаг, чувствуя, что меня вот-вот догонят.
Ноги не слушаются. Руки висят плетьми.
Я разбита.
— Уходи, — кидаю, слыша, как за спиной хлопает дверь.
Быстро убираю ночную рубашку с кровати.
— Привет, — игнорирует мою просьбу Расул.
— Я попросила тебя уйти, — повышаю голос.
Судорожно тереблю шелковую ткань и вытираю пальцами набегающие слезы.
— Просто поверить не могу, что ты так поступил со мной, — не сдерживаюсь. — Как… — срываюсь. — Как я должна здесь жить? В качестве твоей второй жены? Серьезно?
Он подходит ближе и, сделав резкий выпад, стягивает платок с головы.
— Ты все знал, да? — ничего не вижу вокруг. — Специально меня сюда затащил?
— Ты бредишь?..
Расул дышит шумно. Осматривает мое лицо. Злится.
Нет. Он в ярости.
Так же, как и я, черт возьми.
— Может, и за говнюка Салтыкова я тебя заставил замуж выскочить?
Немыслимо! Претензию мне высказывает!
Быстро оглаживаю пылающее лицо и сдерживаю трясущийся подбородок. Собираюсь с силами на ответ.
— Ах, вот в чем дело! Это месть, да? Хаджаев, как это низко! Мстить мне за то, что я не страдала по тебе десятилетиями!
Усмехаюсь. Но недолго.
Жестокая сука во мне вдруг надламывается. А под ней — неуверенная, хрупкая девочка, которая начинает бездумно причитать:
— Как ты мог, Рас? Как ты мог подумать, что такой вариант меня устроит?
— Какая разница, если вы в безопасности? — спрашивает он глухо, сверля глазами скулу. — Какая разница, если тебя больше никто не трогает?..
— Мне было лучше, когда страдало мое лицо, а не гордость! — кричу отчаянно. — Так мне больнее!.. Ты хоть раз подумал обо мне, когда решил сотворить такое?
— Твою мать! — ругается, задирая голову и зажмуриваясь.
Я с ума сойду!
Уже сошла.
Он меня свел.
— Что?.. — бью.
Точечно колошмачу каменные плечи, шею, грудь и твердый живот. Рву строгий пиджак, дернув его за лацканы.
— Ты… подумал… обо мне? — жалобно спрашиваю, успокаиваясь, когда оказываюсь в сильных руках, прижатой к теплому телу.
— Я только и делаю целыми днями, что думаю о тебе…
Думает обо мне целыми днями? Зачем?.. Он ведь сам меня бросил. Уехал, не попрощавшись лично. Так, будто несколько месяцев, проведенных вместе, абсолютно ничего не значили.
Пульс зашкаливает, но я с трудом нахожу внутри остатки смелости и поднимаю лицо. Смотрю в потемневшие от возбуждения глаза.
Тело неистово дрожит.
Расул склоняется и грубовато проезжается своими жесткими губами по моим, приоткрытым, жадно забирая с них рваное дыхание. Я издаю короткий стон.
Он делает это со мной снова. И еще. Так жадно, будто целовать меня нельзя, но ему… сил нет как хочется.
До ужаса хочется мои губы.
И я, черт возьми, снова это чувствую. Женщиной себя ощущаю. Красивой и желанной. Забытое ощущение проходится стаями мурашек от макушки до пяток и концентрируется внизу живота.
— Блядь, это невозможно!.. — бормочет Расул и нападает.
Целует!.. Он меня целует!
От напора горячего языка в голове становится пусто. Земля уходит из-под ног, поэтому я покрепче сжимаю лацканы пиджака, а руки Расула гуляют по моим волосам, плечам, позвоночнику, бедрам и ягодицам. Ласкают, сжимают.
Подчиняют и вспоминают.
Тоже вспоминаю. Только заторможенно.
После нескольких секунд искреннего замешательства робко отвечаю на поцелуй и перемещаю ладони на мужественное лицо. Царапаю кончики пальцев короткой щетиной и наслаждаюсь этим забытым ощущением.
Так вкусно…
Выгибаюсь, сильные руки требовательно стискивают талию, и я чувствую внушительную эрекцию, упирающуюся мне в живот.
Нам нельзя. Или можно?
Расул с громким вздохом отстраняется и уверенно разворачивает меня к окну, прижимаясь сзади всем телом и сцепляя руки под грудью.
— Красивое платье, — замечает, очерчивая ряд пуговиц на талии.
— Откуда я знала, что эта Алия — родственница Мадины? — жалуюсь.
Его тело еще больше напрягается.
— Вы к Дзаитовым ездили?..
— Да, — горько усмехаюсь. — Я даже не успела ничего выбрать, меня на выход попросили.
Горячие слезы снова застилают глаза.
— Пиздец. Магазинов больше не нашлось?
Пожимаю плечами.
Я почему-то молчу. Привезти меня туда было решением Марьям. Не верится, что она это сделала намеренно. Скорее всего, не знала, что Алия может быть в курсе о нас с Лукой.
Мы поговорили в машине.
Оказывается, здешнее общество становится все более светским и некоторые семьи резко негативно относятся ко вторым женам. Мадина пожаловалась на мужа родителям, а те рассказали родне.
Особым унижением для девушки стал мой возраст. Я на шесть лет ее старше. А значит, видимо, считается — хуже.
И тем не менее Расул выбрал меня сам. Три года назад так уж точно. Его никто не заставлял быть со мной тогда и помогать сейчас. Это не навязанный брак, отдающий дань вековым традициям.
Это… по-настоящему?
— Рас, я… прости. Я погорячилась.
— Все будет хорошо, — произносит он, проезжаясь носом по моим волосам и наконец-то отпуская.
Оправив платье, иду в ванную, чтобы спрятаться и все обдумать, но что-то внутри заставляет меня обернуться и растерянно прошептать:
— Расул… Я…
— Иди, Таня. Иди, будь добра.
Он упирается ладонями о подоконник и смотрит в окно. Широкие плечи, упакованные в темный пиджак, мерно вздымаются и опускаются.
Когда выхожу из ванной, его уже нет. Привожу себя в порядок, беру лекарство и направляюсь на кухню. За накрытым по-простому столом вся семья.
Вся семья.
«Не считая первой жены», — язвительно шепчет мой рассудок.
— Садись за стол, — гостеприимно приглашает хозяйка дома. — Я дам тебе приборы.
Слабо киваю.
— Мамочка, — счастливо улыбается Лука. — Я съел весь рис. А мясо не стал. И тетя Марьям дала мне конфеты, но я их не ел…
— Почему?
Он резко сникает. Герман — приверженец правильного питания, поэтому на сладости реагировал негативно.
— Можешь съесть одну, я разрешаю. Только после лекарства, — говорю, наполняя мерную ложечку сиропом.
Делать это сложно, потому что чувствую сразу три пары глаз. И все они принадлежат Хаджаевым. Что за наказание?
— Пойдем, я покажу тебе нашу гостиную, — зовет Марьям Луку, когда он расправляется и с лекарством, и с двумя конфетами.
Я благодарно ей улыбаюсь и кладу на тарелку пару ложек риса с красивого широкого блюда. Подумав, добавляю три дольки огурца и кусок мяса.
Мужчины пьют кофе и оба смотрят на меня.
Отец и сын.
Такие похожие и одновременно разные. Честно говоря, после всего, что сегодня случилось, да еще и под таким грозным надзором, спокойно есть совершенно не получается.
Аура на уютной, ухоженной кухне становится все тяжелее.
Быстро расправляюсь с едой.
— Я пойду к Луке, — сообщаю, убирая за собой тарелку.
Помыв ее, выхожу из кухни и из любопытства замираю на месте. Прислушиваюсь. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди от волнения.
— Зачем ты привез эту женщину, если сам сюда почти не приезжаешь? — с подозрением спрашивает Рашид у сына.
— У меня были неотложные дела. Ты прекрасно об этом знаешь. Скоро суд по делу «Каспия». Нужно было разобраться в одном вопросе. Нотариус, оформивший ту сделку с прибрежными землями, наконец-то нашелся.
— Что-то ты темнишь, Расул… И почему Татьяна с мальчишкой приехали без вещей?
— Потому что я так решил! Я сам их всем обеспечу.
— Обидел Дзаитовых. Мадина…
— Мадина привыкнет. Я тоже многое терплю. В том числе от тебя, — злым голосом отвечает Расул. — Если я еще раз узнаю, что ты намеренно сталкиваешь Татьяну с Дзаитовыми…
— Деловой какой стал! Начальник! — ворчит старший Хаджаев. — Яйца курицу не учат.
— Может быть, — слышится отчетливый звон чашки о поверхность стола. — Если только те самые яйца не выросли настолько, чтобы разнести весь курятник к чертям собачьим.
Вздрагиваю, услышав скрип ножек стула о мраморный пол, и покидаю коридор.
Проходит несколько дней, прежде чем мы с Марьям и Рашидом вырабатываем определенный стиль общения, который всех нас устраивает.
Это сложно, потому что никто из нас не хотел оказаться в одном доме, но я в безвыходной ситуации, а они не могут отказать своему среднему сыну.
По утрам мы с Лукой приходим на кухню, только когда хозяин дома уже позавтракал и курит свою трубку на крыльце. После того как сын съедает кашу, Марьям уводит его в гостиную, а я занимаюсь хозяйством. И да, меня никто не заставлял этого делать, просто так мне гораздо спокойнее. И я чувствую себя обязанной чуть меньше.
Обед и ужин у нас обычно совместный. Чаще молчаливый и напряженный. Один Лука не особо ощущает накаленную обстановку, сохраняющуюся между мной и Хаджаевым-старшим, и неустанно закидывает нас вопросами, на которые я или Марьям тихо отвечаем.
А по ночам… я читаю книги из личной библиотеки Расула и представляю, что он, лежа на этой самой кровати, тоже держал их в руках.
С того дня, когда мы целовались в моей комнате, он больше не приезжал. Буба сообщил, что босс в командировке, но где именно не сказал.
Хотя я из любопытства интересовалась.
— Вам нравится? — спрашиваю у Марьям, расправляя на одну сторону складки тяжелой, портьерной ткани.
В гостиной стало чуть темнее, но намного уютнее.
— Очень нравится, Таня, — она скромно складывает ладони на груди.
Спокойного лица касается легкая полуулыбка.
— Красиво. Просто волшебно. Где ты так научилась?
— В школе, но потом еще маме помогала. Она любит шить, и я с ней за компанию. В подмастерьях.
Отойдя от окна, еще раз оцениваю свою работу. Шторы получились — загляденье. Марьям купила ткань и хотела отдать ее швее, но я предложила сделать все сама.
— Остался еще один кусок ткани, — задумчиво гляжу на стол со швейной машинкой. — Можно сделать ламбрекен. Как вы на это смотрите?
— Даже не знаю… а тебя не затруднит?
— Нет, конечно, — смеюсь. — Я прямо сейчас приступлю к работе.
Боже, я смеюсь? Получается очень естественно.
— Я давно так не отдыхала, — признаюсь. — Все как-то с Лукой, или домом занималась, а вот шить — не додумалась. Хорошо, что вы показали мне эту ткань. Спасибо.
— Скажешь тоже, — качает Марьям головой и касается моего плеча. — Такую работу сделала. Это тебе спасибо, дочка.
Прислушиваюсь к внутреннему голосу.
Вообще, я человек современный и, к примеру, родителей Германа, так редко появляющихся у нас в гостях, называла исключительно по имени. Но здесь, в республике, почему-то такое теплое, почти материнское обращение греет замерзшую душу.
— Я тогда позову вас, как закончу, — вставляю нитку в иголку. — Пока Лука спит и мне не мешает, как раз успею.
— Делай, девочка, — благословляет Марьям. — А я ужином займусь. Тем более отец сказал, Расул сегодня заедет.
Резко повернувшись, ловлю воздух губами.
— Один? — выпаливаю, тут же прикрывая рот.
— Конечно, один…
Она подозрительно на меня смотрит.
— Ты, наверное, хочешь спросить про Мадину? Они сюда вместе не ездят.
— Нет, я не про нее, — отворачиваюсь. — Просто спросила.
Прострочив основные швы, встаю на стул с мягким сиденьем и пытаюсь прицепить готовый ламбрекен к гардине. В губах зажимаю лишние крючки — руки заняты.
— Привет, — слышится сзади.
Закатываю глаза, потому что хуже момента Расул придумать не мог. Продолжая зацеплять крючками петли, сосредоточенно работаю.
— Ты меня игнорируешь?
Спину вдоль позвоночника покалывает, поэтому ускоряюсь. Убрав последний крючок, наконец-то отвечаю:
— Привет, я говорить не могла.
— Так даже лучше.
Смеюсь еле слышно.
Ловко спрыгнув на пол, замечаю черные кожаные ботинки и снова любуюсь результатом. Получилось и правда красиво.
— Спасибо, что помогаешь, — произносит Расул тихо.
— Да не за что, — смущаюсь. — Ты тоже нам помогаешь, хоть и не обязан.
Вполоборота стараюсь рассмотреть темные волосы и снова небритое лицо. Он выглядит усталым.
— Я сегодня освободился пораньше, — сообщает он. — Могу свозить тебя в город. Ты хотела что-то купить?
— Мм. Прямо сейчас?..
— Ну да, если ты тут закончила. Лука останется с мамой. Она тебя отпустила.
В салоне автомобиля не отказываю себе в удовольствии обсмотреть Хаджаева еще раз. Черные джинсы облепляют стройные каменные бедра, высокий воротник водолазки подчеркивает легкий оттенок загара и небритость, а в этой кожаной куртке Расул выглядит похожим на героя какого-нибудь голливудского вестерна, где он спасает бедовую девицу.
Мне нравится все, что вижу. И это положительное чувство кислотой разъедает мои истощенные нервы. Будто против шерстки ласково почесывают.
Странный зуд, поселившийся в сердце, не проходит.
— Кстати, — мазнув взглядом по сильным рукам на руле, задираю подбородок. — Я тут немного изучила материал… Оказывается, по шариату у тебя может быть до четырех жен?
— Где ты это взяла? — хмуро смотрит на меня. — У тебя даже телефона нет…
— Если только ты сможешь всех обеспечить, — перебиваю его, глядя прямо перед собой. — Думаю, для тебя это не проблема…
Поглаживаю обивку из коричневой кожи на двери. Машина дорогая, но выглядит невычурно. Сдержанно, как и ее хозяин.
— Спасибо, что веришь в мои силы, — бурчит Расул с мрачной иронией.
— И если… Мадина будет согласна…
Он молчит, будто специально меня распаляя.
— На меня ведь она как-то согласилась?.. — продолжаю втыкать иголки под ногти самой себе.
— Я не спрашивал.
— Ц-ц-ц! — многозначительно цокаю, расправляя подол юбки. — Понимаю… Зачем нас, женщин, о чем-либо спрашивать, не так ли?
— Все так, — намеренно меня бесит.
— Ну… правильно!
— Твое появление здесь Мадину не касается, Таня, — Расул, откинувшись на спинку, чуть съезжает с кресла. — Ни на одну сферу ее жизни это не повлияет, поэтому и разрешение мне не нужно.
— Вот как? — сипло спрашиваю, опуская взгляд.
Что это значит? Мысли хаотично гуляют по черепной коробке.
— А вот на тебя республика действует странно, — теперь он осматривает меня так пристально, что мои щеки, кажется, вспыхивают. — Платок на голову повязала, законы наши изучаешь. Может, и веру поменяешь?
— Уж лучше вы к нам, — бурчу, понимая, что вся моя веселость и легкость после упоминания о Мадине куда-то улетучилась.
— Я к вам? — переспрашивает Расул, будто бы раздумывая.
Салон автомобиля взрывается мужским хохотом.
Я тоже прячу улыбку.
Так смеяться он может только со мной, потому что я не никогда не боялась ему возражать. Прикрываю глаза от накатывающих слез. Так со мной бывает. Просто осознание, что Герман не до конца подавил во мне… меня, — резко бьет в голову.
Припарковавшись, мы заходим в небольшой по московским меркам торговый центр и поднимаемся на второй этаж.
— Это здесь, — кивает он на просторный бутик.
— Расул Рашидович, — тут же поспевают к нему продавец. — Мы вас ждали. Таша предупредила…
— Не нужно перебарщивать с этническими костюмами, Таня, — произносит тихо Расул, когда я перебираю ряды с разноцветными платьями.
— Тебе не нравятся женщины в этнических костюмах? — прикладываю к себе один из нарядов и смотрюсь в зеркало на стене.
Вижу, как мои щеки мгновенно вспыхивают негодованием, когда он чуть лениво и так же тихо отвечает:
— Смотря какие это женщины…
Обернувшись, ловлю наглый взгляд на своей талии и отвечаю, раздраженно закатывая глаза. Разговаривать с Хаджаевым о других женщинах весьма странно.
У него есть как минимум Мадина. Официальная жена и близкий человек.
А еще девушка по имени Таша…
Гордость не позволяет мне поинтересоваться этой загадочной особой, поэтому я сгораю от ревности молча.
Одергиваю себя.
От ревности, Таня? Серьезно?
Ты приехала сюда с четкой целью — избавить себя и сына от Германа. Не сбивайся с нее, пожалуйста!..
— Не нужно указывать мне, какую одежду покупать, — ворчу, нервно возвращая длинное платье на вешалку.
— Разве тебе не нравятся властные мужчины? — подстегивает.
— Мм… Смотря какие это мужчины…
Наши глаза снова устремляются друг к другу, словно мощные магниты.
Расул склоняется, облокачивается о широко расставленные колени и смотрит на меня весьма строго. Давая понять, что он вести беседы о мужчинах, которые мне интересны, тоже не намерен.
Сексуальная перестрелка заканчивается ничьей: он отворачивается, я приглаживаю волосы и иду дальше по рядам.
С помощью скромной девушки, которая выходит из подсобного помещения, выбираю повседневные вещи. Две пары джинсов, теплый джемпер, лонгслив, кофту на пуговицах и несколько маек. А еще удобное, комфортное белье и ночные рубашки.
Примеряю с десяток различных платьев и оставляю три из них, два из которых длинные и этнические.
Напоследок Расул настаивает на том, чтобы купить теплые, непродуваемые плащ и куртку. Я скрепя сердце соглашаюсь.
— Осталась только обувь, — устало сообщаю, наблюдая, как сотрудники магазина упаковывают покупки.
Пока Хаджаев расплачивается на кассе, замечаю мужской отдел напротив.
Пройдя мимо металлических рамок, останавливаюсь у крутящейся стойки с головными уборами.
Выбор небольшой.
— Что-то конкретное интересует? — тут же оказывается рядом парень.
Я, почувствовав мимолетное прикосновение к пояснице, и шелест пакетов сзади, указываю на шапку:
— Во-от эту. С отворотами, пожалуйста.
— Я такое не ношу, — с иронией произносит Хаджаев.
— А это не для тебя. Я ее выбрала для Бубы.
— Для кого? — усмехается он зловеще.
— Для Бубы, — складываю руки на груди, пока продавец упаковывает шапку в пакет. — У вас такие ветра, а твой помощник ходит с открытой головой. Я ему позавчера уши лечила…
— Блядь. Что ты делала?
Расул тянет меня на выход, бросив напоследок:
— Отбой, брат. Мы не будем брать.
— Но почему? Расул?! — возмущаюсь, едва поспевая.
— Вероятно, потому, что у Бубы теперь не будет ушей.
— Ты сдурел? — шиплю, выдирая свой локоть.
Хаджаев быстро озирается по сторонам и снова тянет меня, на этот раз на лестницу. Ею, из-за того, что в торговом центре работает два лифта, никто не пользуется.
— Буба, значит? — хрипит Расул и нападает на мои губы.
Поцелуй стремительный, жадный. Будто бы продолжение того самого, который случился в моей-его комнате.
Я дура, потому что только этого и ждала.
Может, Герман и сделал со мной что-то непоправимое… По крайней мере, раньше к женатым мужчинам я относилась с особой брезгливостью, а сейчас ничего не могу с собой поделать — поднимаю ладони и обхватываю ими жесткое лицо.
— Рас, — шепчу, перемещая руки на каменные плечи.
Смотрю на него из-под полуприкрытых век, напоминая, что мы в общественном месте. Чувствую мужское возбуждение всем телом. Острое, запретное и горячее.
Бумажные пакеты в руке Расула ужасно неприятно скрипят. Этот звук резонирует с нашим дыханием и заставляет всплыть на поверхность.
— Пойдем? — зову. — Пожалуйста…
Он сосредоточенно кивает и, не давая мне прийти в себя, снова ведет на этаж. В магазин обуви, где я выбираю сразу четыре пары.
Все заднее сиденье приходится заставить пакетами и коробками.
— Багажник занят, — объясняет он, открывая передо мной дверь.
Я все еще в раздрае. Эмоций целый спектр. Радость, что Расул рядом. Волнение — все это не к месту сейчас. А когда было к месту?
В Дубае были такие же эмоции.
— Оказывается, это было так просто, — оглядываюсь на покупки.
— Что именно?
— Дать за себя заплатить! И отчасти даже приятно…
— Салтыков за тебя не платил?
Вздрагиваю от неожиданного вопроса.
— Платил, конечно, — заторможенно отвечаю.
— Ну, конечно…
— Мы ведь женаты!
Боже. Я что, оправдываюсь?
— Понял, — Расул бросает уже чуть жестче.
— Что ты понял?
— Мне ты платить за себя не позволяла. Штамп в паспорте все решает, Таня.
— Видимо, для всех так… кроме тебя, — вспоминаю наши поцелуи и тут же жалею о сказанном.
Расул меняет стиль вождения на более агрессивный. Объезжает автомобили по встречной и лихачит. Вжимаюсь в кожаное сидение и прикрываю глаза.
Что мы делаем?
Я ведь, наверное, знала, что так будет, когда звонила ему той ночью.
Расул паркуется не на территории дома Хаджаевых, а немного поодаль. Это означает, что заходить внутрь и оставаться он сегодня не планирует. Наверное, поэтому легкое разочарование, сквозящее в моей груди, усиливается.
— Спасибо тебе, — шепчу и тянусь к двери, но не успеваю.
Мое запястье обхватывает теплая ладонь, а на талию ложится уверенная рука.
— Куда ты понеслась?.. Давай поговорим.
— Разговоры — это не наше, — обиженно шепчу.
Он хрипло смеется.
— А что тогда наше? Это?
Расул привлекает к себе и снова целует. На этот раз целомудренно — в щеку и в висок. Опаляет густым дыханием мои ресницы и по-медвежьи обнимает, словно наслаждаясь близостью. Размеренно гладит волосы.
Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем он снова нарушает тишину:
— На выходные, если я в республике, то обычно уезжаю в горы…
— Хорошо…
— Если хочешь, можете поехать туда завтра со мной. Думаю, твоему мальчишке будет интересно в горах.
Я, зажмурившись, улыбаюсь и выдыхаю с облегчением:
— Мы поедем!..
— Ау-у! Вы где? — кричу с террасы.
Плотно прикрываю дверь и выглядываю во внутренний ухоженный дворик.
Нет никого.
Хм.
Сложив руки на груди и радуясь шелесту листьев под кроссовками, иду за дом. По пути останавливаюсь, чтобы полюбоваться заснеженными горными вершинами вдали.
Улыбаюсь блаженно. Дышу!..
Все это похоже на сказку! И позолоченные кроны вековых деревьев, и ярко-синее небо над головой, и свежий, дурманящий счастьем и свободой воздух. Я бы хотела здесь, в горах, остаться, о чем уже сказала Расулу, но его эта перспектива совсем не обрадовала.
А еще у него шикарный дом, чем-то напоминающий тот охотничий домик в Подмосковье, в котором мы скрывались в первые дни. Благодаря этому сходству, я поняла, что он тоже принадлежит Хаджаеву, просто в Республике Расул бывает чаще.
Здесь уютнее и… чувствуется рука хозяина.
Мы приехали сюда втроем примерно пару часов назад. На мой вопрос: почему с нами не едет Буба, Расул посмотрел на меня так, что необходимость уточнять дальше полностью отпала. С помощником тоже, по всей видимости, была проведена беседа. Он стал серьезным и общается со мной только по делу.
В дороге Лука спал, а, оказавшись на месте, стал чересчур активным. Благо Расул не похож на Германа и его эта детская шаловливость не раздражает. Они вместе ушли заниматься дровами, а я разобрала продукты, которые мы привезли из города, и приготовила ужин. Для сына — картофельный суп, а для нас — запекла в специях мясо и нарезала салат.
Ограда оказывается открытой, а красную шапку Луки я замечаю за редкими деревьями. Иду по узкой тропинке.
— Я вас потеряла, — улыбка тут же сходит с лица. — Это… что такое?
— Мы стреляем, мам!
У моего сына в голосе такой восторг, будто он всех своих любимых героев из мультфильмов встретил воочию. Вот только я этот энтузиазм не разделяю.
Оружие — для взрослых.
— Рас…
— Я все контролирую. Это пневматика. Не беспокойся.
Присев и обхватив плечи Луки, он накрывает детскую руку, зажимающую небольшой пистолет. У меня сердце замирает от страха. Раздается отчетливый выстрел. Вздрагиваю всем телом.
— Расул, твою мать, — шепчу.
Где-то в двадцати метрах с бревна валится на землю консервная банка.
— Ура!!! — визжит Лука, подпрыгивая на месте. — Мам, ты видела?
— Видела.
— Ма-а-ам! Ну ты видела?
— Боже… — смеюсь. — Видела, Лу. Здорово!
Он поворачивается к Хаджаеву и смотрит на него снизу вверх, как на бога.
— А можно еще раз, дядя Расул?
— Если найдешь банку и поставишь ее на место, — отвечает он, убирая пистолет за пояс.
Я подхожу ближе, и мы оба наблюдаем, как, напевая какой-то веселый мотивчик, мой сын бежит искать мишень. Выглядит при этом как бездомный. Шапка набекрень, куртка в грязи.
— Спасибо, — повернувшись, замечаю, что лицо Расула покраснело от солнца и тяжелой работы.
Он тоже задевает меня взглядом. Немного ироничным.
— Ерунда.
— Ему здесь нравится. Герман никогда с ним так не занимался. Ну… все эти ваши мужские дела, — закатываю глаза смутившись.
— Я подберу для него детский сад. Конечно, руководство которого войдет в наше положение.
— Детский сад? — вдруг пугаюсь. — Думаешь, это необходимо?
Лука никогда не посещал садик. Я бы с удовольствием воспользовалась этим шансом, чтобы выйти на работу, но уже сейчас понимаю — мой муж хотел постоянного поклонения своей персоне.
— Ему нужны дети, Таня. Он смышленый парень, но уж больно забитый.
— Не знаю…
С сомнением смотрю, как Лука возвращается и они снова стреляют по банке. Благодаря меткости Расула, конечно, попадают. Детский восторженный вопль разрезает воздух.
— Дядя Расул, а пусть мама тоже постреляет! — предлагает сын, когда устает.
Хаджаев, уперев руки в боки, смотрит на меня.
— Это не женское дело, Лука. Женщина не должна трогать оружие.
Да что вы говорите?
Сделав шаг, касаюсь тонкого вязанного свитера, облегающего упругие мышцы, и выхватываю пистолет из-под кожаного ремня.
— Дай сюда, — мрачно вздыхает Расул. — Я проверю.
Взглянув на Луку, присевшего отдохнуть на землю, направляю ствол на консервную банку.
— Стреляла когда-нибудь? — горячее дыхание задевает мою щеку, а ягодиц касаются каменные бедра.
— Не-е-ет, — шепчу. — Мне всегда казалось, что оружие — это опасно.
Перекинув мои волосы за плечо, Расул, точно так же, как с Лукой, накрывает мою ладонь и резко ее сжимает. Вторая рука ложится на талию.
— Оружие — это не опасно, Таня. Хотя, наверное, смотря в чьих оно руках? Когда ты видишь пистолет, то всегда знаешь, чего от него ждать. Максимум — это выстрел. С людьми все сложнее…
Я цепенею. Сердце же, наоборот, долбится о ребра, как сумасшедшее, и отправляет импульсы натянутым нервам. Ноги врастают в землю.
Прикрываю глаза, чтобы удержать это ощущение.
— Никогда не знаешь, чего ждать от людей, — договаривает Расул мне на ухо и прицеливается.
Чуть-чуть отводит наши руки в сторону и помогает мне нажать на спусковой крючок.
Вздрагиваю от выстрела.
Вместо того чтобы разойтись, мы так и продолжаем стоять, будто пришитые друг к другу.
— Громко, — облизываю пересохшие губы. — И мимо…
Он хрипло смеется.
— Ты всегда так на меня действуешь, Таня! Всегда! Я не удивлен.
Забрав у меня пистолет, Расул отстраняется. Приходится сдержать разочарованный стон, потому что тут же становится холодно.
Рассматриваю сильные руки и как напрягается кадык на его шее в момент выстрела.
Ба-а-ах.
На этот раз банка летит на землю.
Рас щелкает предохранителем и убирает пистолет за пояс. Снова привлекает меня к себе со спины, на этот раз обвивая талию двумя руками. Разворачивает так, чтобы нам видны были горы, и кладет подбородок на мое плечо.
— Красиво! — с восхищением говорю.
— Да! Мне тоже нравится.
— Теперь я понимаю, почему ты так любишь республику, — задумчиво произношу. — Я ведь выросла в Москве, но у меня вообще нет какой-то особенной к ней любви. А тебя я понимаю. Это все невозможно не любить, Рас.
Накрываю его ладони своими.
— Хватит обниматься, — недовольно выговаривает Лука. — Я хочу есть!.. Бабушка Марьям давно бы меня покормила своей похлебкой.
— Я тоже накормлю. Все готово, — тяну Расула в сторону дома за руку. — Пойдемте ужинать.
— Чем ты занимаешься в правительстве? — спрашиваю, когда Лука наконец-то отправляется спать в дальнюю комнату.
Подтянув к груди колени, обхватываю их и устраиваюсь в кресле поудобнее.
— Я там работаю, — на жестких губах моя любимая усмешка.
Хм…
— Спасибо, — принимаю бокал с красным вином. — Ты… не пьешь?
— Крайне редко это делаю.
— Не составишь мне компанию? Как-то неловко пить одной…
Рас без ответа уходит в сторону примыкающей к гостиной кухни и открывает навесной шкаф. Молча наблюдаю, как напрягаются и играют мышцы под черной майкой, и делаю небольшой глоток.
— Мм… Чудесное, — раскатываю на языке сладковатый, терпкий вкус. По телу растекается приятное, обволакивающее тепло. В виски ударяет слабость.
— Это местное вино, — Расул наполняет бокал для себя, держа темно-зеленую бутылку.
— Боже. И это местное? Я отсюда теперь не уеду, — говорю, смущенно опуская голову.
— Тебя никто и не гонит, — твердо произносит. — Живи.
— Я… шучу.
— Можешь оставаться, — садится в кресло напротив и тоже отпивает вино. Улыбается. — Ты неплохо готовишь…
— Вот как? — смеюсь. — Так и знала.
Хочется продлить эти непонятно откуда взявшиеся легкость и беззаботность. В себе, в уютной атмосфере, между нами.
Сейчас момент, когда я стараюсь не вспоминать, что в Москве есть Герман, который так просто меня не оставит. А здесь, в республике, у Расула жена. Мы с ним, как два желтых листа, упавших с тех деревьев, что растут за оградой. Встретились на время, чтобы горный ветер раскидал нас в разные стороны.
— Так чем ты занимаешься на работе? — интересуюсь, чтобы как-то занять паузу, и прячусь за бокалом. — Ответ «работаю» не подходит, Рас.
— Занимаюсь развитием территории, — устало отвечает. — На данный момент отстаиваю интересы государства по делу о Каспии, которым, кстати, занимается твой любезный муж.
— Да, я что-то слышала, — киваю и морщусь от воспоминаний. — Кажется, продали прибрежные земли без согласования с регулирующими органами.
— Все гораздо сложнее. Изначально кадастровый паспорт был выдан с нарушениями Водного кодекса, а затем мои бывшие коллеги… подарили эти участки москвичам.
— Как щедро!..
— Думаю, размер… хм… благодарности исчислялся сотнями тысяч долларов. Тоже был щедрым.
— И что теперь будет?
Расул тяжело вздыхает и слабо покачивает вино в бокале. Я снова залипаю на его плечах с армейской наколкой на левом. Взгляд отвожу первая.
— Будет по справедливости, Таня.
— Ладно, не хочешь — не рассказывай.
— Не буду, — усмехается.
Я осматриваю уютную гостиную.
Здесь нет какого-то единого стиля. Стены отделаны мореным деревом, бежевый кожаный диван и кресла выглядят неуместно современно, а камин — так волшебно, будто сошел с иллюстрации убранств старинных английских замков.
— Мне здесь нравится, — повторяю, пожалуй, в пятый раз.
— Я понял, — почесывает бровь с улыбкой и вытягивает ноги.
Это правда самый лучший день за последние несколько лет.
Нет, мы отдыхали с Германом. Много раз были в лучших пятизвездочных отелях Турции и на Мальдивах, жили в его собственной квартире в Дубае и навещали партнеров в Европе.
Если мы были одни и я не совершала ошибок в поведении — в целом было терпимо.
Если к нам присоединялись его друзья со своими семьями, чаще всего муж был раздражен. На общих ужинах при всех вежливо улыбался, а в номере срывался. Я в таких случаях думала, что понимаю Агату, которая сбежала от Германа прямо перед отъездом.
— Ты давно купил этот дом?
— Чуть больше двух лет. Я нашел его недостроенным, но удалось быстро договориться со строительной фирмой. Они справились меньше чем за три месяца.
— Получилось чудесно…
Со стороны спальни раздаются быстрые шаги.
— Ну что? — расслабленно смеюсь, глядя на сына. — Пить? Есть? В туалет?
Он, стоя в новенькой пижаме, хитро на нас смотрит и прищуривается.
— Пить, — выдает, немного подумав.
— Ясно. Пить так пить. — Ставлю бокал на журнальный столик.
Пока иду на кухню, чувствую на себе внимательный взгляд. Осознание, что мы здесь одни и впереди целая ночь, бьет в голову сильнее, чем легкий алкоголь.
Лука намеренно долго пьет, а затем смотрит на меня, задрав голову, и складывает губы бантиком.
— Иди спать, Лу, — прошу его, теребя смешной хохолок на макушке.
— Я хочу с тобой.
— Со мной ты будешь дольше засыпать, — настаиваю. — Я приду чуть позже. Тебе страшно?
— Нет, — отвечает не задумываясь. — Мне… скучно.
— Вот и отлично. Значит, ты быстро заснешь.
Он понуро бредет обратно, а я, дождавшись, когда закроется дубовая дверь, иду к креслу. Правда, дойти не успеваю, мое запястье обхватывает мужская ладонь.
— Иди-ка ко мне, — зовет Расул и тянет к себе на колени.
С жадным, практически осязаемым удовольствием оцарапываю пальцами пресс, твердые мышцы на груди и плечи. Чуть съехав с кресла, Хаджаев устраивает меня поудобнее и тянется за моим бокалом.
Забираю его, пытаясь скрыть возбуждение. Мое бедро упирается во вздутую ширинку, которую я половину дня так искусно игнорировала. И что это как не предложение?
Не рука и сердце, конечно. Они у него отданы другой.
А я?..
Могу ли я себя почувствовать женщиной?
Забыть обо всем? О Германе? О Мадине? О Рашиде с его дурацким стариковским характером и традициями?
О том, почему вообще здесь оказалась?
Быть просто его… Я ведь помню, как это… потрясающе!
— Ты вкусно пахнешь, Таня, — шепчет он, разбирая на локоны мои волосы.
— Духами?
— Едой…
— О нет.
— Я, может быть, только и мечтал, чтобы от тебя едой пахло…
— Потому что ты вечно голодный, — усмехаюсь, вспоминая наше общение в Дубае.
— Только если дело касается тебя, — склоняется и интимно трется носом о мою грудь.
— Боже… Рас… Я…
Детские шаги заставляют нас отпрянуть друг от друга. Резко вскакиваю, забыв о бокале. Обливаю белую майку и джинсы красным вином. Просто отлично!..
— Мам… Полежи со мной, — еще и Лука канючит.
— Пойдем-ка, брат, — поднимается Расул с места, поигрывая желваками на скулах. — Я с тобой побуду, пока ты не уснешь.
— Можно и с тобой, — все же разочарованно рассуждает сын, хватаясь за большую руку. — С тобой тоже не страшно.
Они уходят, а я сдавливаю грудь в районе сердца ладонью, чтобы оно наконец-то успокоилось.
Зайдя в ванную комнату, лихорадочно стягиваю майку, джинсы и белье. Включаю душ и закрываю полупрозрачные створки. Кожу печет от необыкновенного по силе возбуждения. Смываю вино с груди и прячу волосы в шишку, чтобы не намочить.
Умываю чистой водой глаза. Руки предательски дрожат.
Он ведь бросил меня.
Бросил тогда в Дубае.
Улетел, чтобы жениться на Мадине и занять высокий пост в правительстве. Таких поступков не прощают, но… мне так хочется закрыть на это глаза.
Все сложно. А будет, скорее всего, еще сложнее, если я что-нибудь не придумаю. Наше положение шатко в глазах общественности… Я вторая жена и никогда не стану первой. У меня не будет никакого права голоса, но…
Будет краткосрочное право на Расула Хаджаева…
Я знаю одно. Я никогда… никогда не спрошу у него про жену. Просто не смогу так унизиться в собственных глазах. Или потому, что боюсь услышать правду. Что-то из этого.
Момент, когда я выбираюсь из душевой, совпадает с тем, как дверь отворяется.
Расул замирает на пороге. Карие глаза темнеют, прогуливаясь по моему обнаженному телу.
Он делает шаг, и я доверчиво забираюсь к нему на руки. Его одежда тут же становится мокрой. Эмоций так много, что у меня начинается лихорадка.
Расул тянется губами к моему рту.
Целует отрывисто и громко, с языком.
Царапает лицо щетиной.
— Я скучала, — получается шепнуть с претензией.
С губ срывается еле уловимый стон. Я в раздрае. Кусаю широкий подбородок.
— А ты? — смотрю в глаза.
Наши взгляды смешиваются в противостоянии. «Дай мне хоть что-нибудь!..» — умоляет мой.
— Ты всегда со мной, — отвечает он хрипло.
И этого достаточно, чтобы я улыбнулась. Слезы застревают внутри.
Пусть и не первая.
Вжимаюсь в теплую шею и шумно дышу, пока он несет меня в свою комнату. Все негативные эмоции куда-то улетучиваются. Впереди наша ночь. И пусть будет как будет. Мы оба этого хотим. Желание Расула чувствуется в том, как он торопится и нервничает. О моем желании он тоже знает…
Иначе дверь в ванную комнату была бы заперта.
Переспать с ним в первый раз было легко и даже интересно, потому что таких неандертальцев у меня еще не было.
Расул прекрасен. Крепкий, подтянутый, рослый. Несмотря на слухи о восточных мужчинах, умеет доставить удовольствие. Хотеть Хаджаева всем телом так же легко, как хотеть выпить стакан ледяной воды в пятидесятиградусную жару. Каюсь, у меня постоянная жажда.
Я и сейчас хочу именно его.
Телом — да. Да! Да!
Мозг же всячески сопротивляется, упрямец.
Все то время, пока Расул несет меня в свою комнату, прикрывает ногой дверь и укладывает на холодную постель, я стараюсь примирить Таню-тело и Таню-мозг. Хорошо, что вторая отключается, как только Хаджаев стягивает майку и ослабляет ремень на джинсах.
В полумраке он выглядит божественно!..
Свет никто не включил, но шторы здесь не задернуты, поэтому со двора в окно проникает мягкое сияние фонаря.
Моя обнаженная кожа усеивается мурашками.
Пропускаю вдох и следом еще один.
Просто забываю, как дышать, когда горячее мускулистое тело нависает надо мной, а пылающей от желания скулы касаются бесстыдно жадные губы. Кровь вскипает. Они с напором проезжаются по щеке, дрожащему подбородку и страстно зацеловывают мою шею.
Запрокинув голову, начинаю шумно дышать и сдаюсь им окончательно и бесповоротно.
— Рас… Боже…
Тянусь к нему.
Пальцами сжимаю жесткие короткие волосы на затылке и откровеннее раскрываю бедра, потому что грубая джинсовая ткань задевает нежную, увлажненную плоть ровно под таким углом, чтобы это трение сладким перезвоном расходилось по всему телу.
Не верится, что это происходит.
Полнейший восторг вызывает то, как Расул, грубовато выругавшись, привстает и подтягивает меня ближе. Соединяет руки у меня за спиной, обнимая полностью. Я доверчиво обхватываю крепкую шею и прижимаюсь к нему.
Кожа к коже. Каждым атомом прилипаю. Срастаюсь.
Не знаю, сколько это длится…
Дальше сильные руки уверенно исследуют мое тело, сантиметр за сантиметром повторяя его плавные изгибы.
— Надо сходить за презервативом, — хрипит, путаясь в моих волосах губами.
— Я принимаю таблетки. Все в порядке…
Отшатываюсь, закусив губу.
Мы смотрим друг на друга внимательно. В ярких глазах Расула мелькают злые огоньки, потому что раньше я таблеток не принимала, но с моим браком в жизни все поменялось.
Мужская ладонь, до этого оглаживающая грудь, вдруг больно ее сжимает. Это будто непроизвольно происходит. Я, как дикая кошка, резко выгибаюсь то ли от удовольствия, то ли от дискомфорта. Промежность снова проезжается по вздыбленной ширинке.
Мычу от того, насколько это приятно, и откидываюсь на подушку.
Подняв руки к основанию кровати, плавно двигаю талией. Расул, не сводя с нее глаз, расстегивает пуговицу, справляется с ширинкой и избавляется от джинсов и трусов.
Обхватив мои ноги под коленями, небрежно разводит их в стороны и снова часто моргает, тщательно рассматривая меня там. Я веду себя так же, но не спуская взгляда с большого, покачивающегося от собственной тяжести члена.
— Да-а-а… — шепчу, чувствуя умелые пальцы на клиторе.
Снова и снова качаюсь на волнах, ловя возбуждающие ласки. Удовольствие, подобно сахарной вате, наполняет. Делает это особенно быстро, когда я чувствую приятное натяжение внутри.
Мы занимаемся сексом. Черт.
Расул резко подается бедрами и снова нависает надо мной, плотно прижавшись.
— Как это приятно… — трусь носом о влажное, колючее лицо.
— Надеюсь…
Он в себе сомневается?..
Улыбаюсь, сжимая твердый член собой, и вскрикиваю, когда он делает первое движение. И еще. Четкими толчками вбивается в меня, заставляя все больше и больше приподниматься. Расул останавливается и исправляет свою оплошность — фиксирует мое тело собой.
— Ты тяжелый, как медведь, — не жалуюсь, а радуюсь, обхватывая руками твердую спину, а ногами — каменные ягодицы.
Вместо ответа он меня жарко целует с языком и продолжает трахать.
Теряю связь с реальностью и полностью отдаюсь острым ощущениям. Абсолютно все в этот момент забываю. Ласкаю бугристые мышцы на спине и сжимаю гладкие плечи.
Все это кажется чем-то сказочным.
Одновременно с приятными эмоциями ловлю и горечь. Выходя замуж, женщина, как бы то ни было, мечтает, чтобы это было навсегда, а муж стал навеки единственным мужчиной. О плохом никто не думает. Выжигаю эти мерзкие пуританские чувства, снова концентрируясь на своих ощущениях под Хаджаевым.
Член приятно скользит внутри, Расул неожиданно опускается к моей груди и, прикусив твердый сверхчувствительный сосок, влажно его облизывает, заставляя меня наконец-то взорваться.
Да!.. Это идеально!
Снова и снова содрогаюсь, вообще ни о чем не думая.
Правда идеально.
Последние толчки выходят жадными, четкими, энергичными. Я успеваю кончить второй раз. Уже не так ярко, но это вау!..
Когда Рас выходит из меня и бурно кончает на живот, приподнимаюсь на локтях и слежу за этим интимным процессом. Как сосредоточено суровое лицо, как вздуваются вены на шее, как напряжены плечи, пресс и как широкая ладонь обхватывает член.
Удовлетворенно вздыхаю.
Душа, как легкое, совсем невесомое перышко, улетает к потолку.
После секса женщина уязвима в тысячекратном размере. Наверное, только с любящим мужем можно быть точно уверенной, а в моей ситуации, после занятия любовью с бывшим, который еще и женат, да имея собственного мужа-психопата, — доверия нет никакого.
Что это было?
Эта заворачивающая мою душу в шелковый кокон нежность и сильные, будоражащие эмоции в карих глазах? Чувства или просто секс? Мы сейчас изменяем его жене, или Расул Хаджаев принадлежит мне?
Было бы отлично, если бы, даже не отвечая на эти вопросы, он… просто обнял меня сейчас. Еще дрожащую от удовольствия и измазанную его же семенем. Потерянную и запутавшуюся в собственных мыслях.
Расул накрывает мои губы глубоким, но коротким поцелуем, и царапает подбородком нежную кожу на груди.
— Приму душ и продолжим, — говорит, прикусывая плечо и сразу же поднимаясь.
Посмотрев на дверь и прислушавшись к тишине дома, открывает встроенный в стену шкаф и достает чистое полотенце. Завязывает его на бедрах.
Меня вдруг взрывает слепой обидой.
Я в крайне сложном, шатком положении. Окружена врагами, словно стойкий оловянный солдатик, сражающийся за себя и за сына. Подобные эмоциональные качели не придают мне сил.
Оставшись одна, подхожу к тому же шкафу и, дернув дверь, цепенею.
Первое, что вижу на полке, — женская блестящая заколка.
Шум в голове нарастает. Схватив полотенце, оборачиваюсь в него и выхожу из комнаты. Во втором душе, больше похожем на технический, быстро моюсь и на цыпочках бегу к Луке.
Надев трусы и ночную сорочку, устраиваюсь под одеялом рядом с сыном. Слез нет, но мне гадко. Как я собралась свыкнуться мыслями, что все воспринимают меня второй женой, если я от одного вида заколки Мадины расклеилась?
Молю Бога о том, чтобы Расул не пошел за мной.
Услышав ровные шаги за дверью, замираю.
Он направляется в свою комнату, а затем идет обратно.
Останавливается рядом с нашей.
«Уходи…» — мысленно прошу.
А потом, закусив до адской боли ребро ладони, скулю в нее же, потому что Расул… уходит.
Заворачивая специально замешанный фарш в мягкий виноградный лист, осторожно спрашиваю у Марьям:
— Вы когда-нибудь думали, почему Эльдар стал таким?..
Женщина смотрит на меня с легким осуждением и продолжает раскатывать тесто, а я в который раз восхищаюсь ее внутренней силой.
— Простите за бестактность, — тут же смущаюсь. — У меня у самой сын растет… Я просто не знаю, как лучше… Как не допустить, чтобы… Вот так вот все… Простите меня.
Марьям тяжело вздыхает и нервно мотает головой.
— Все хорошо у нас было, — говорит тихо и сбивчиво. — И мальчик мой замечательным рос. Добрым, отзывчивым. Может, только… был слишком мягким. Не таким, как Расул с Амиркой. Трусливым, что ли.
Она замолкает и пытается сдержать эмоции. Это отчетливо видно по тому, как подрагивает ее подбородок и увлажняются глаза.
— Извините, Марьям, — искренне прошу. — Вам трудно это вспоминать.
— Горе, оно в любой дом может прийти, девочка. Бедные, богатые, образованные. Эта зараза, от которой умер мой сын, — наркотики эти — они никого не спрашивают. Вот и в наш постучалась беда… Уже три года, как нет нашего Эльдарчика.
— А что Амир? — оглядываюсь на дверь и понижаю голос. — Неужели вы по нему совсем не скучаете? Это ведь тоже ваш сын. Первенец.
— Знаю, что вы с ним знакомы, Таня.
— Да, мы учились вместе в Москве. И работали потом. В Эмиратах. И Злату я знаю очень хорошо. Она добрая, умная, светлая девочка. Надеюсь, ваш муж изменит свое к ней отношение.
Марьям грустно улыбается.
— Если ты так думаешь, то совсем не знаешь Рашида. Скорее наша река высохнет, чем мой муж изменит свое решение…
— Это ужасно, — перебиваю.
— По Амиру я скучаю, конечно, — Марьям становится грустной. — Но стараюсь об этом не думать. Молитву за их здоровье читаю, ребеночек у них родился, знаю. Расул иногда рассказывает, втайне от отца.
Закончив раскладывать долму, заливаю ее куриным бульоном, добавляю специи и ставлю на средний огонь.
— Еще раз извините, что начала этот разговор, — чувствую себя неловко. Услышав мужские голоса во дворе, прислушиваюсь. — Пойду проверю Луку. Должен проснуться…
— Иди, дочка. И так хорошо помогла. Скоро гости соберутся…
Помыв под краном руки, вытираю их о края передника и выхожу в коридор. По мере приближения к входной двери замедляю шаг.
— Дзаитов звонил, — резко говорит Рашид. — Сказал, ты запретил появляться здесь в том числе Мадине. Сегодня три года, как нет моего сына, и я хотел бы разделить горе со всей семьей. Это пока мой дом!..
— Ты прекрасно знаешь, что уже давно не твой, — отвечает Расул грубовато. — Не хотелось бы тебе каждый раз напоминать об этом, но ты вынуждаешь, отец!..
Закусив губу, прикладываюсь лбом к прохладной стене.
Наконец-то выдыхаю с облегчением. Больше всего на свете я переживала, что сегодня здесь будет Мадина и ее многочисленная семья. Я даже мечтать не могла о таком счастье: Расул запретил им появляться в этом доме. Из-за меня…
Слышать его голос волнительно. Руки неистово дрожат.
Почти неделю назад мы расстались молча. Будто той ночи не было вовсе. Несколько раз, пока мы еще находились в горном домике, Хаджаев пытался со мной заговорить, но я, как партизан, молчала.
Эта заколка выбила из колеи.
Я, вероятно, не первая женщина, которую Расул привозит в тот дом. Расстраиваться из-за этого почти так же глупо, как и… больно.
В конце концов, попытки меня разговорить были оставлены. Да и ситуацию сглаживал Лука, который болтал всю обратную дорогу без умолку.
— Вообще-то, я ждал тебя на неделе, — ворчит Рашид. — Пришли какие-то бумаги из Москвы.
— Да, это по делу Каспия. Они у тебя в кабинете?
— Конечно, в кабинете. Под подушкой я их не держу… Что за вопросы, сын?
— Заберу после ужина.
Услышав приближение уверенных шагов, срываюсь с места и направляясь в крыло, где расположены наши с Лукой комнаты.
Сегодня пятница, а это значит, мы с Расулом не встречались целых пять дней.
Скучала ли я? Конечно.
Хотела ли я, чтобы он приехал раньше? Едва ли.
Не знаю, что ему сказать. И как вообще дальше… Я вижу это так: мы попробовали, и я пришла к осознанию. Быть не единственной женщиной в его постели — не входит в список тех вещей, что хотелось бы прочувствовать на себе.
Переодевшись к обеду, жду, пока проснется Лука. Увидев Расула, сын радуется так, как никогда не радовался приезду Германа. Это еще раз подтверждает, что я не зря решила все закончить, так и не начав.
Лука эмоциональный и тоже привыкает к Хаджаеву. Это совершенно ни к чему. Фигуры на шахматной доске расставлены таким образом, что безотносительно того, кто победит, мы с Расулом играем по разные стороны. Он — есть его республика. Я — когда-нибудь отправлюсь искать свой дом. Вместе с сыном.
— Добрый день, — здороваюсь со всеми, кто находится на летней кухне.
Несколько человек сразу же отвечают на мое приветствие. Низкого тембра среди этого многоголосья не замечаю.
Здесь прохладно, поэтому накидываю на Луку курточку, которую принесла с собой. Сама же поплотнее запахиваю теплую кофту, надетую поверх платья. Все размещаются за длинным, высоким столом и сразу же принимаются за еду. Несколько гостей негромко переговариваются, кто-то странно поглядывает на меня, но в целом все ведут себя прилично.
Я предлагаю свою помощь Марьям, и только после того, как она отрицательно мотает головой, сажусь рядом с Расулом.
— Я буду пирог, мама, — громко сообщает Лука.
— Хорошо, — тихо отвечаю.
— И компот!..
Ухаживаю за сыном, стараясь не задевать рукавом локоть Расула. Пообедать при этом просто не получается. Как только Лука убегает играть в гостиную, не выдерживаю пытки — вскакиваю с места.
Проходит всего несколько минут, прежде чем дверь, ведущая на летнюю кухню, бахает, и я, даже не оборачиваясь, уже знаю, кто именно вошел. Кожей чувствую его приближение.
Расул останавливается слева от меня.
— Как у вас дела? — серьезным тоном спрашивает, наблюдая, как я тщательно намыливаю тарелки.
— Все хорошо. Спасибо, — отвечаю тихо.
Домашняя работа здесь, у Хаджаевых, мне нравится. Она позволяет не чувствовать себя ненужной и хоть немного отпустить мысли о Германе.
— Завтра едем в горы, — сообщает так, будто это давно решенное дело.
— Я не поеду!
Молчание затягивается.
— Тебе там понравилось. Ты даже хотела остаться навсегда, — усмехается.
Мое запястье мягко обхватывает широкая загорелая ладонь. Поднимаю загнанный взгляд и, повернувшись к Расулу, коротко отпускаю глаза в глаза:
— Передумала.
Задерживаю дыхание: насколько внимательно он рассматривает мое лицо.
— Мы едем, — отрезает Расул, отпускает мою ладонь, и, сунув руки в карманы брюк, разворачивается. — Будьте готовы в десять. Завтра.
— Эй. Я сказала, что не поеду. Ты не слышал? Я все уже решила, — взбешенно шиплю в широкую спину, наблюдая, как он уходит. — Ты слышишь?..
— Передумай. Как я понимаю, для тебя это вообще не проблема.
Ночь выдается беспокойной и нескончаемой.
Лука будто чувствует: ворочается, хнычет и ни на секунду меня от себя не отпускает. А я?.. Я делаю вид, что нужна ему, хотя моя собственная потребность в теплой человеческой поддержке едва ли намного меньше.
Мысли в голове, подобно монотонным надоедливым сверчкам, не затихают.
Под утро я все же засыпаю, но уже через час вскакиваю в холодном поту. Все потому, что во сне вижу… Агату. Она со слезами на глазах просит меня позаботиться о Луке и не допустить, чтобы наш сын имел хоть какое-то отношение к Герману.
Зажав рот ладонью, плачу от бессилия, тревоги и чуть-чуть от счастья. Я так долго присваивала себе чужое, что эти слова — «наш сын» — действуют спусковым крючком.
И вот, принимая душ, я уже думаю, что делать. Вся эта ситуация с Расулом и моими неразделенными чувствами совершенно выбила меня из колеи. Я превратилась в женщину, а должна быть бойцом и отвоевывать своего ребенка. Нашего с Агатой ребенка.
Снова плачу.
Мне нужен запасной план. Иначе есть шанс оказаться в стане врага, а потом — без сына. Мой муж не дурак: при всем отношении к Луке, самим фактом существования продолжателя рода Салтыковых Герман гордится.
То есть просто не будет. Уже все непросто.
К десяти часам мы завтракаем, собираем вещи и послушно ждем Расула у ворот. Буба охраняет нас, находясь на довольно приличном расстоянии. Уши у него целые, но, видимо, перспектива оказаться без них пугает, поэтому в последнее время охранник ко мне не подходит. Не знаю почему, но, когда думаю об этом, непременно улыбаюсь.
— Дядя Расул! — кричит Лука, увидев черный внедорожник, заезжающий на узкую улочку. — Мам, это дядя Расул!
Задрав голову, улыбается мне беззубой улыбкой. Смешной такой.
— Дядя Расул! У меня зуб выпал!.. А бабушка Марьям забрала его и сказала, что пока я буду в горах, Зубная фея оставит мне подарок под подушкой. Представляешь?..
Все это Лука выпаливает, пока Хаджаев выходит из машины и, скинув кожаную куртку на заднее сиденье, направляется к нам. Грубые ботинки, камуфляжные брюки и черная толстовка безумно ему идут. А еще замечаю, что сегодня Расул гладко выбрит.
Дойдя до нас, он теребит детскую макушку.
— Поздравляю, — переводит спокойный взгляд на меня. — Привет.
— Привет.
— Размещайтесь пока, я зайду поздороваюсь, — кивает на родительский дом. — Помоги им с вещами, — отпускает Бубе, спешно поднимаясь на крыльцо.
Тот кивает, хватает наши сумки и направляется к машине.
Наверное, было бы правильным сесть рядом с сыном, но я выбираю место пассажира спереди. Пристегнувшись, замечаю, что телефон Расула вибрирует на панели.
Снова «Таша».
Сжав зубы, отворачиваюсь к окну и никак не реагирую, когда Хаджаев оказывается в салоне и тут же отвечает:
— Слушаю.
Беспокойный голос тут же выпаливает что-то для меня неразборчивое.
— Дальше… — посмотрев в зеркала, Расул прижимает телефон к уху плечом и лавирует по извилистым улочкам. — Ты сама видела? Сколько их было? Ну?..
Женский тембр становится выше и еще отчаяннее.
— Зачем сама полезла? — вздыхает Хаджаев и перехватывает телефон, потому что мы наконец-то выезжаем на объездную дорогу. — Что за геройство?..
Снова внимательно слушает. Таша начинает говорить чуть разборчивее. Видимо, эмоции сходят на нет.
— Думаю, это не Салтыков, — произносит Расул, задевая мои колени взглядом. — Скорее всего, его клиенты.
— Может быть. Ты приедешь? — спрашивает она.
— Нет. Я отправлю к тебе Бубу.
— Но… Расул!
— Позвони Бубе сама. Скажи, что надо привезти. Он все сделает.
— Ладно. Я все понимаю… Эльдар…
— Все. Отбой, — перебивает ее Хаджаев и убирает телефон на панель.
Откинувшись на спинку, в расслабленной манере управляет огромным автомобилем. Меня не замечает. Зачем тогда взял с собой?
Ничего не понимаю.
Что-то со вчерашнего дня в нем незримо поменялось. Пытаюсь уловить это что-то интуитивно, но никак не получается. И вообще, становится неловко. Слава богу, это мерзкое чувство сглаживается тарахтеньем Луки с заднего сиденья:
— Дядя Расул… Слышишь?
— Да. — Настраивает зеркало для удобства.
— А Зубная фея живая? Или мертвая?
Улыбаюсь собственному отражению и тихо прошу:
— Не мешай Расулу, Лу. Он за рулем.
— Все нормально… — слышу слева. — Думаю, зубная фея очень даже живая!..
— Хм. А как она тогда через закрытые двери и окна проходит? — бьет Лука точно в цель. — Ну, чтобы подарки беззубым доставить?
Хаджаев ненадолго теряется.
Я поворачиваюсь к нему и приподнимаю брови. Мол, я же говорила. С детьми лучше не начинать.
— У нее что, есть ключи? Или ей кто-то открывает? — продолжает рассуждать мой сын. — Как?
— Она просто волшебница, Лука, — отвечаю за Расула.
— Вау! Настоящая волшебница? А они бывают?
— Конечно.
— Дядя Расул, бывают? — доверчиво переспрашивает.
Я злюсь: мое мнение с некоторых пор уже не особо котируется.
Наблюдаю, как взрослая принципиальность Хаджаева ломается на глазах. Обычно он за правду, но здесь мрачно мне подыгрывает:
— Если мама говорит — значит, так и есть. Все женщины — волшебницы, каких поискать.
— И мама? — удивляется Лука.
— Мама твоя так вообще в первую очередь…
В последних словах нет даже намека на то, что это комплимент.
Скорее, наоборот.
Я снова отдаю все свое внимание пейзажам прекрасной республики. Бесконечные желтые степи медленно сменяются горной местностью. Пару раз мы заезжаем на опасный серпантин. От постоянных поворотов Лука, кажется, засыпает.
Я вдруг вспоминаю про разговор, который невольно подслушала.
— Ты что-то сказал про Германа?.. Или я не так поняла?
— Возможно, в городе его люди, — Расул неохотно отвечает, так и не повернувшись.
— Как в городе?.. Здесь?
По внутренностям прокатывается лютый страх. Не хочу!..
— Думаю, это провокация. Они выяснили, что нотариус, который оформлял землю, скрывается у нас, решили попробовать залезть мне под кожу. Но у них ничего не получилось…
— Будь осторожен, Расул. Герман может быть опасен…
— Для меня вряд ли.
— Я никогда не думала об этом, но… — оборачиваюсь, чтобы проверить, спит ли Лука. — Агата, его мама, пропала без вести чуть больше трех лет назад.
— Я это знаю, — не меняется в лице.
— Я общалась с мамой Агаты, ее зовут Аврора… Так вот, она утверждает, что это дело рук Германа, и уверена: девушки нет в живых.
— А ты как думаешь? — впервые за последний час Расул смотрит на меня.
Хмурится и остается серьезным, будто между нами со вчерашнего дня выросла невидимая стена.
— Я не знаю, — смотрю на дорогу прямо перед собой. — У Германа совершенно точно какое-то психическое отклонение. Возможно, что-то вроде шизофрении, но чтобы убивать… Я бы хотела расследовать это дело. Конечно, я до последнего хочу надеяться, что Агата жива, но в случае, если это не так…
— Я постараюсь что-нибудь узнать по своим каналам, — кивает Расул. — Есть знакомый в Москве…
— Спасибо! Ты столько для нас делаешь. Не знаю, как тебя благодарить! — на эмоциях выпаливаю и задеваю его запястье.
Расул меняется во взгляде и освобождает свою руку.
— Давай без благодарностей…
Я беспокойно вздыхаю и отворачиваюсь к окну. Не подумал ведь он, что я с ним… в прошлые выходные… ради того, чтобы отплатить за доброе отношение?
Боже.
Сама мысль об этом противна.
До окончания поездки мы больше не разговариваем, а когда заезжаем на территорию дома, первое, что я вижу, — такой же, как у Расула внедорожник, и черную коляску на террасе.
— У тебя гости? — удивляюсь.
— Можно и так сказать…
Выбравшись из машины, замираю. Из дома выходит Злата, а от калитки к нам направляется Амир. Пока братья обнимаются, я спешу к подруге.
— Привет, Тань. Сейчас, — она шепчет, доброжелательно улыбается и склоняется над коляской, из которой слышится детский плач.
А я изумленно смотрю на блестящую заколку в темных волнистых волосах и думаю, что я конченая дура.
— Вспоминаешь его? — спрашивает Амир, не сводя глаз с догорающего костра.
— Бывает… — откинувшись на спинку деревянного шезлонга, подношу к сигаре зажженную длинную спичку и прогреваю табак. — А ты?
— Постоянно, блядь… Особенно после того, как родился Ратмир. Смотрю на сына, а вижу его…
— Они правда похожи, — соглашаюсь.
Горечь и мат в выверенном, всегда сдержанном голосе настораживает, а некоторая замкнутость Амира, возникшая после смерти Эльдара, давно меня беспокоит. Мы редко касаемся младшего брата, жизнь которого оборвалась, едва достигнув девятнадцати лет.
То, во что он превратился в последний год, не мешает мне отделить от пустой оболочки, постоянно требующей деньги на дозу, родного брата.
Подняв лицо к темному небу, ударяюсь в воспоминания.
Когда Эльдар появился на свет, мне было семь, Аме — девять. Мы жили обычной жизнью пацанов, вечно пропадающих на улице: вляпывались во все что угодно и пачками получали за это наказание от отца.
А тут кричащий младенец… Зачем?
Разделение, в силу довольно значительной в детском возрасте разницы, было неизбежным. Эльдар часто капризничал, просил, чтобы мы взяли его на улицу, ныл… Мы были детьми, и нам все это было неинтересно. Как и копошиться с малым, пока кое-кто из наших друзей штурмует заброшки и ищет приключений.
— Если бы не видел в сыне черты Златы, подумал бы, что свихнулся, — произносит Амир.
Вот уже третью годовщину мы встречаемся здесь, в республике. Вместе молча посещаем кладбище, а потом общаемся. Поговорить откровенно с единственным братом — стало роскошью, доступной, увы, лишь несколько раз в год.
Мы разные.
И дело даже не в том, что живем в разных странах или что у Амира настоящая семья, в отличие от моей ненадежной конструкции, базирующейся на железобетонных условиях: я не трогаю Мадину и не лезу в ее стремление получить образование и стать врачом, она — не трогает меня.
У того, что мы с Амиром отдалились после смерти Эльдара, другие корни.
Просто так уж вышло… Все ощущают утрату по-разному. Кто-то бежит от всего привычного, окунаясь в новую жизнь. Может себе позволить жить так, словно «до» ничего не было. Другие же опираются на традиции, впитанные с молоком матери, и это помогает как-то быть дальше… Смириться.
Со смертью Эльдара я почувствовал ответственность за семью.
Быть бескомпромиссным здорово, и это качество в Амире меня лично восхищает, но, пожалуй, в силу своего характера и юридического образования, я смотрю на мир несколько иначе. Слабые деревья ломает ветер… Только парадокс в том, что несгибаемые стволы он рвет с корнем. В жизни важен баланс силы и поиск компромиссов.
— А что там Дзаитовы?
— Волнуются, — качаю головой. — Накручивают Мадинку. Или она их накручивает. Если честно, разбираться в этом вопросе не вижу смысла.
— Ее так задел приезд Татьяны с мальчишкой?
— Я не думаю, что это личный интерес. Скорее, Дзаитовых беспокоит общественная реакция. Ты ведь знаешь, как старшее поколение к этому относится.
— Знаю. И сразу тебя предупреждал… Уже пожалел?
— Что привез их сюда? — повернувшись, в сотый раз смотрю, как Таня слушает фонтанирующую женскими историями Злату и плавно покачивает вино в высоком бокале. Делает это, как всегда, изумительно женственно. — Мне не о чем жалеть!..
— Муж ее не объявлялся?
— Как сказать… Рыпается, но пока из Москвы. Что-то в этом всем не дает мне покоя…
— Что именно?
Чуть отвлекаюсь, потому что происходящее в доме интересует меня больше, чем разговоры о Салтыкове. Такое говно, как он, еще поискать.
Залипаю взглядом на Тане: она откидывает голову и над чем-то хохочет. Высокая грудь плавно покачивается, из бокала на кофту льется вино, но это еще больше их со Златой смешит.
Отворачиваюсь.
Пиздец. Это тоже по-женски. Позволить себя хорошенько трахнуть, вскружить голову, а потом самой качественно трахнуть мой мозг. Вообще непонятно почему. И… в итоге остаться в отличном настроении.
— Ерунда какая-то. Давай сам, — усмехаюсь, вручая сигару Амиру. Курить ее надо не в затяг, а я хочу по-настоящему. Слишком много в моей жизни фикции.
Хлопнув по карманам на бедрах, неохотно поднимаюсь и направляюсь в дом. Ночи в горах холодные, поэтому заглядываю в отдельно стоящую котельную и проверяю подачу тепла.
Затем бесшумно захожу в дом.
Девушки как по команде затихают, будто все это время молчали. С легкой ухмылкой иду на кухню и достаю из шкафа запечатанную пачку. Алкоголь давно не входит в список моих интересов, а сигареты помогают расслабиться.
— Вы там не замерзли? — шепотом спрашивает Злата, покачивая люльку.
— Нет.
— Расул, попроси Амира зайти, пожалуйста… Мне нужна его помощь.
— Конечно…
Мазнув взглядом по длинным, стройным ногам, ловлю на себе светло-голубые глаза. В них много всего. Растерянность, капелька раскаяния и… вызов.
Вызов, блядь.
— Жена просила тебя зайти, — сообщаю брату, возвращаясь на шезлонг и вскрывая прозрачную пленку с пачки.
Амир оставляет сигару на подставке и уходит.
Закурив, выдыхаю сизый дым в холодное небо. Сзади слышатся шаги. Резко повернувшись, цепляю взглядом узкие плечи, закутанные в плед, и еще раз смачно затягиваюсь.
Таня останавливается у выкованного из черного металла кострища спиной ко мне. Опустив голову, рассматривает все еще тлеющие угли. Колючий ветер играет с длинными светлыми волосами. В полумраке смотрится эффектно. Завораживает.
Вызов, блядь… Усмехаюсь, стряхивая пепел.
Что за человек?..
Обернувшись, она концентрирует все внимание на моем лице. Прикусывает губу и, по всей видимости, ищет в своей голове правильные слова.
— Лука уснул…
— Хорошо.
— Быстрее, чем обычно. Спасибо, что вымотал его на прогулке в лесу.
— Пожалуйста, — тихо отвечаю, не помогая ей ни разу.
Еще раз затягиваюсь и склоняю голову набок, упираясь пальцами в висок.
Вздыхает.
— И спасибо, что выделил нам оставшуюся комнату.
— Ага.
— А сам… где будешь спать?..
— В гостиной или в машине…
— Мм…
Коротко взглянув на дом, она делает несколько шагов и устраивается у меня на бедрах. Расцепив пальцы, забирает сигарету и тушит ее в пепельнице. Я наблюдаю за этим с плохо скрываемым интересом. Если дело касается этой женщины, тут без вариантов.
Таня прижимается к моей груди, задевая теплым дыханием шею.
— Я перенервничала на этой неделе.
— Это было заметно.
Ее искусная манера капитулировать определенно заслуживает уважения. И не менее достойного ответа. Поэтому соединяю руки, крепко обнимая дрожащие от холода плечи и, опустив лицо, задеваю подбородком макушку.
— У тебя что-то случилось?
Секундная заминка. Полувсхлип.
— Не-ет, — слабо шепчет. — Все в порядке…
Это — в порядке?
— Может, тогда что-нибудь попить от нервов?
Таня приподнимается и снова смотрит на меня с вызовом.
— Что, например? — уже язвит.
— Что-нибудь, кроме моей крови, — мрачно отвечаю и возвращаю упрямую голову к себе на грудь.
— Ты выглядишь отдохнувшей, — весело поддевает Злата во время завтрака. — Прямо светишься вся, Танюш!
— Горный воздух всегда действует волшебно, — добавляет Расул, отпивая кофе, который я только что сама ему сделала.
Издеваются?..
Отправляю в Хаджаева мечущий молниями взгляд и чуть сбавляю обороты, смотря на улыбающуюся подругу.
Ранним утром, пока все спали, Расул пришел в ванную комнату, где я собиралась принять душ, и, включив напор воды на полную мощность, сделал все, о чем я так тосковала всю прошлую неделю.
Это вновь было незабываемо!
Каждое касание, каждый стон или соединение влажных обнаженных тел — все это до сих пор радостно болтается в моей пустой от оргазма голове.
Щеки неистово полыхают, когда вспоминаю, как выглядит это сильное тело под одеждой. Широкая грудь с ярко выраженными мышцами, усеянная короткими черными волосками, рельефный торс, мускулистые ноги и то, что вызывает женский восторг, — твердый, раскаленный член…
Сфокусировав свое внимание на Расуле, замечаю такой иронично-суровый взгляд карих глаз, что хочется немедленно вернуться в ванную комнату и повторить наш утренний секс.
Вспоминаю, как, накинув халатик, выскочила в коридор. В другом конце мельком увидела подругу и тут же скрылась за дверью. Скорее всего, Ратмир проснулся, и Злата решила его покормить, застукав нас на месте преступления.
— Пойду к Амиру.
Провожаю взглядом Расула, который выходит на террасу к брату.
— Мамочка, можно я еще немного здесь поиграю? — выглядывает оттуда же Лука.
— Конечно, — улыбаюсь сыну.
Делаю глоток уже остывшего кофе.
— Я сгорю от стыда…
— Да брось, — посмеивается Златик. — Я ничего не видела…
— Ладно.
— Разве что… слышала немного, — обворожительно улыбается.
— Злата!
— Все, я шучу, — подруга поднимает руки и вздыхает, поглядывая на коляску, где спит Ратмир.
— Куда вы сейчас? — спрашиваю с заметной грустной ноткой.
Сегодня вечером у них самолет.
— В Москву. Амир побудет с нами всю следующую неделю, а потом у него важные переговоры в Кувейте, придется вернуться в Дубай, в офис.
— Ты совсем там не бываешь?
— Бываю, но крайне редко. Не люблю этот город.
Я киваю.
Злата многое пережила в Эмиратах, и такой ответ вполне закономерен.
— Амир не настаивает, чтобы вы перебрались к нему? — становлюсь любопытной.
— Нет. Он уважает мое решение, — она легко улыбается. — Если у Амира долго не получается вырваться, я, конечно, всегда могу прилететь. Ему приятно…
— Скучаешь?..
— Да когда мне скучать?.. — Злата фыркает и смеется. — Надо же было забеременеть в конце первого курса!.. Кое-как осилила второй и ушла в академический отпуск, хотя бы на годик. Не хочу скидывать Ратмира на нянек. Мне понравилось быть мамой…
— Мне тоже, — скромно признаюсь.
— Лука у тебя классный. Амир немного рассказал мне, что именно у вас произошло и как вы здесь оказались. Я так рада, что у мальчика есть ты, Таня. Вы оба справитесь.
— Спасибо, — растроганно благодарю.
Чуть позже мы все прощаемся. Амир с семьей уезжают в аэропорт с водителем Расула, а мы прибираемся в домике. Вымыв всю посуду и собрав оставшиеся продукты, складываю в сумку наши с сыном вещи.
Обратная дорога получается тихой и задумчивой. Из динамиков по салону разносится убаюкивающая мелодия, Расул одной рукой ловко управляет рулем, а второй ласково поглаживает мое колено.
Сжимаю твердую ладонь, думая только об одном — мы снова расстаемся на неделю… Эти мысли невкусные и горькие, но спать с ним в доме его родителей я не смогу при всем желании. Как бы сильно ни хотела чувствовать этого мужчину каждой клеточкой…
Подъехав к воротам, мы одновременно оборачиваемся к Луке.
— Спит, — в голос произносим.
Сначала сталкиваются наши взгляды, а всего через секунду — еще и губы. Прикрываю глаза от удовольствия, уносящего меня в сладкий водоворот.
— У меня есть квартира в городе… — хрипит Расул, сжимая ладонями мое лицо. — Хочу, чтобы вы туда переехали. Сегодня же.
— Я… не смогу так, — мотаю головой.
Кровь вскипает от этого предложения. Это одновременно все, чего я хочу, и то, чего боюсь.
— Как так? — вздыхает.
— Для всех я буду второй женой…
— Для всех — да. Для меня — никогда.
— Я не знаю…
— С Мадиной у нас договор. Мы никогда не жили в полноценном браке. Он нужен был нашим семьям, потому что в республике это подтверждение серьезных намерений в общем бизнесе. Отец дружит с Дзаитовым с молодости. Я всего лишь прикрыл Амира. Хватит и того, что отец вывалил на него свою обиду за Эльдара.
Несмотря на то что от Златы вчера вечером я услышала то же самое, с облегчением выдыхаю.
— Возможно, есть кто-то еще…
— Сейчас никого нет. И не будет, — невозмутимо произносит он.
Снова жарко целует. Накрывает мои губы своим ртом и с напором горячим языком толкается внутрь. С ума схожу, как хочу снова засыпать и просыпаться в одной постели с такими же поцелуями. И никак иначе.
— Рядом с домом есть детский сад, — продолжает перечислять доводы. — Я договорился по поводу Луки. Его примут по чужим документам.
— А чем буду заниматься я? Ты об этом подумал?.. — с волнением спрашиваю. — У твоих родителей я отвлекаюсь работой по дому… А ты предлагаешь отвести Луку в сад и весь день находиться в четырех стенах. Одной! Я с ума сойду…
Расул отводит лицо и задумчиво смотрит в окно. Затем кивает сам себе и снова поворачивается ко мне. В темных глазах нетерпение.
— Кажется, тебе нравился документооборот? Найду, чем занять тебя в моем офисе, если есть такое желание.
Выдохнув, опускаю глаза.
Не знаю, чем все это обернется, когда Герман снова напомнит о себе. Интересы Луки для меня в приоритете. Сейчас могу только предположить уровень своей боли перед вторым расставанием с Расулом.
Но… мне так сильно хочется жить!
Хочется чуда… И это так эгоистично и неправильно, но…
Обнимаю широкие плечи, за которыми чувствую себя в безопасности, и доверчиво касаюсь жестких губ своими, полураскрытыми, беззвучно соглашаясь…
— Всем пока, — беру свою сумку с подоконника и плавно задвигаю стул.
В кабинете, несмотря на то что он рассчитан на четверых сотрудников, полнейшая тишина. Только процессоры работают.
Окей.
Снимаю пальто с вешалки.
Коротко вздохнув, с равнодушной улыбкой смотрю на Ташу — зачинщицу офисного заговора против меня. Помощница Расула, видимо, считает, что я ее подсиживаю. В документах, оформленных Ташей в прошлом году, я нашла ряд серьезных и существенных ошибок, и это моим зарождающимся отношениям в коллективе только навредило.
Кроме того, есть догадки, что Ташу с Расулом связывало что-то большее, чем просто работа. Уж слишком зло девушка на меня смотрит и предельно любезно и мило общается с ним.
Выскочив на улицу, в который раз с интересом осматриваю величественное здание с белоснежными колоннами, в котором заседает Правительство Республики.
Запахнув пальто плотнее и выправив волосы, ускоряю шаг и преодолеваю пару кварталов, украшенных к Новому году яркими гирляндами.
Забирать Луку из детского сада — мое любимое занятие.
В группе тихо и пахнет кашей.
— Лука, — зову сидящего за столом сына.
Он отвлекается от конструктора и оборачивается. Вскакивает с места.
— Ма-ма! — кричит так, что уши закладывает.
Адиля Ахметовна вздрагивает и тоже поднимается.
— Здравствуйте!
— Добрый день, — крепко обнимаю сына и тереблю хохолок на макушке. — Все хорошо?
— Да, — кивает она. — Лука отлично осваивается в группе. Подружился с мальчиками…
— Мама, у меня новый друг! Рустам. Но его уже папа забрал. А я хотел вас познакомить.
— В следующий раз познакомимся, — успокаиваю сына и открываю яркий шкафчик. — Давай одеваться.
За те несколько дней, что мы ходим по обратному маршруту, у нас успела появиться своя традиция: мы неизменно посещаем кулинарию на углу и покупаем Луке вкусное пирожное, а затем идем в супермаркет.
Квартира Расула находится в новом жилом комплексе. Полностью обставленная дорогой мебелью, современная и такая уютная… идеальная аж до зубовного скрежета. Соседи адекватные. Жаловаться мне не на что.
Все это похоже на сказку, если не знать предысторию.
Для окружающих мы всего лишь семейная пара.
Яркий свет в гостиной говорит, что Расул в квартире, хотя вчера он не приехал — были дела. Он правда старается, чтобы я не чувствовала себя ущемленной. Было бы проще, будь между нами поменьше таинственности, но я, кажется, привыкаю.
К хорошему всегда быстро привыкаешь.
— Привет, — здороваюсь первой. — Ты рано…
Заглянув в комнату, нахожу его сидящим в кресле в расстегнутой до середины груди рубашке и строгих брюках. Пиджак небрежно брошен на диван, там же лежит кожаный кейс для документов.
Сдвинув бумаги в сторону, Расул внимательно исследует мой внешний вид снизу вверх: тонкий черный капрон, свободную юбку чуть ниже колена и кремовую шелковую блузку.
— Привет. Совещание закончилось раньше, и столичные гости укатили в Москву…
— Дядя Расул!
Лука ракетой влетает в гостиную и бесцеремонно лезет к нему на колени. Хаджаев не сопротивляется. Приобнимает узкие плечи.
Расслабленно откидывается на спинку кресла.
Прислонившись к дверному косяку, с интересом за ними наблюдаю.
— У меня лучший друг новый. Рустамка, — делится впечатлениями сын.
— А куда делся позавчерашний? — тихо спрашивает Расул.
— Кто?..
— Позавчера ты рассказывал про Максима… Говорил, что он тоже твой лучший друг.
— А, точно… — вспоминает Лука и комично машет рукой. — Просто его сегодня не было. Он соплями заболел.
Сдерживаю смех.
— Ясно… Соплями заболел, значит… — поверх детской головы Расул смотрит на меня и с иронией улыбается. — Быстро же ты переметнулся, брат. С тобой не расслабишься.
Я оставляю их вдвоем и иду на кухню. Разбираю купленные продукты и быстро готовлю простой ужин.
Расул в бытовом плане полная противоположность Герману. Никакого распорядка дня, особого меню или закидонов.
Мне же, наоборот, хочется быть хозяйственной, но это чертовски непросто… Костюмы и рубашки Хаджаев отвозит в химчистку, ужинает часто с деловыми партнерами или коллегами из правительства, а завтракать вовсе не привык.
Немного обидно, но он, кажется, приучен к полному одиночеству. И мне бы радоваться, а я ощущаю себя ненужной…
Почувствовав сильные ладони на талии, прислоняюсь спиной к твердой груди. Расул обнимает и выглядывает из-за моего плеча:
— Что это ты делаешь?
— Рубленые котлеты с пюре. Лука очень любит. Хочешь?
— Если покормишь, то не откажусь. Как у тебя дела в офисе? — спрашивает настороженно, убирает в сторону мои волосы и целует в шею.
Привыкнуть к его прикосновениям невозможно. По крайней мере, такой вывод я сделала за то время, что живу в этой квартире.
— А ты не знаешь, как там дела? — получается резковато.
— Не злись. Я у тебя спрашиваю…
— Все хорошо, — поджимаю губы и продолжаю срезать мясо с курицы, выстраивая невидимые барьеры с прижимающимся ко мне твердым телом. — Я все еще занимаюсь базой туристических объектов республики. Думаю, еще неделю с этим провожусь.
— Интересно?..
— Нормально, Рас… — вздыхаю. — Я отвыкла от такой монотонной работы, но меня это успокаивает.
— Успокаивает — это хорошо.
Закатив глаза, в шутку отпихиваю его локтем.
— Если устаешь или передумала — только скажи, Таня. В этом нет ничего страшного, мы все отменим.
— Вот еще… — шиплю, а Расул смеется низким голосом и снова привлекает к себе.
Ужин проходит за болтовней Луки. За две недели он так подрос, что мне не верится.
Остаток вечера мы проводим раздельно.
Расул уединяется в гостиной с рабочими документами, а я вожусь с Лукой. В детском саду предложили занятия с логопедом, я согласилась, но теперь приходится выполнять домашнее задание и делать специальную гимнастику.
После того как сын засыпает в своей кровати, принимаю душ. Выключив свет в гостиной, направляюсь в спальню и на пороге замираю, потому что Расул спит.
Осторожно забираю документы, замечая, что они относятся к делу Каспия. Прячу их в ящик тумбочки и не успеваю даже моргнуть, как мое запястье обхватывает широкая ладонь.
— Спи, — шепчу.
— Иди ко мне…
Перекинув ногу, не очень грациозно сажусь сверху и упираю ладони в стальной пресс. Расул оглаживает шелковую ткань у меня на ягодицах, все выше задирая ночную сорочку.
— Ты устал… — слабо шепчу и закусываю губу, потому что хочу его, как дикая африканская кошка.
Снова думаю о таблетках — оральных контрацептивах, которые назначил мой врач. В идеале они должны блокировать овуляцию, но в этот раз что-то пошло не так. Яичники тянет, а между ног непроходящее напряжение, которое хочется сбросить.
— Устал… — соглашается он.
Я тону в вязком болоте смешанных чувств к этому мужчине.
Не знаю, уважала ли я кого-нибудь в своей жизни больше него. Последние недели только укрепили бетонный фундамент моего отношения к этому человеку: в офисе все постоянно говорят, как Расул Рашидович бесстрашно сражается с московскими олигархами за прибрежные земли своей любимой республики. Несколько раз на Хаджаева совершались покушения. Последнее — три месяца назад… По словам особо разговорчивой сотрудницы, его машину пытались столкнуть в пропасть на горном серпантине.
Сердце вновь пробивает отравленное копье, когда думаю, что Расула может не стать. Прячу горькие эмоции и целую сильную шею над воротником рубашки. Непослушными пальцами справляюсь с оставшимися пуговицами и обнажаю рельефный торс.
Дрожащими губами очерчиваю ключицу и плечо, съезжаю с бедер чуть ниже, ерзая промежностью на каменном члене. В тишине спальни раздается отчетливый стон, и я не сразу понимаю, что он мой.
Смотрю на Расула плывущим взглядом и оставляю влажные поцелуи на его груди. Моих волос касаются уверенные руки, направляя голову чуть ниже.
Еще одно чувство, которое я никогда ни к кому не испытывала, —
Расстегиваю металлическую пряжку и молнию. Еще раз пробегаюсь пьяным взглядом по рельефному животу, вздымающейся груди и сосредотачиваюсь на любимом лице. Приспустив боксеры, обхватываю горячий член и провожу по нему ладонью.
Особое удовольствие получаю, когда карие глаза опасно темнеют.
— Тебе нравится? — спрашиваю хриплым шепотом, усиливая давление на бархатистую упругость и снова ласково оглаживая. Знаю, что Расул так же, как и я, предпочитает контрасты.
Он кивает.
Не разрывая зрительного контакта, веду языком от мошонки до крупной розовой головки и погружаю ее в рот. Волосы неприятно стягивает на затылке — это вызывает смешанные чувства. От строптивости и желания взбрыкнуть до очередного, даже пугающего всплеска физической потребности подчиняться этому мужчине.
Расул подается бедрами вперед, и мне приходится принять член практически во всю длину. Горло саднит, желудочный спазм вот-вот накроет, но я… отключаюсь. Издавая влажные звуки, сосу с одним желанием — делать это снова и снова.
— Умница моя…
Царапаю ногтями его бедра и живот и от удовольствия прикрываю глаза, один за другим чувствуя сильные прострелы в промежности. Накатывающие и так же резко ускользающие.
— Разденься, Таня.
Выпустив влажный от слюны член, поднимаюсь и, скрестив руки, берусь за подол. Тяну шелковую ткань через голову и вскрикиваю от восторга, когда расклад за секунду меняется: Расул поднимается и обхватывает мою талию, тянется к лицу.
Чуть агрессивно накрывает мои губы, сплетая наши языки, а затем меняет нас местами, укладывая меня на живот. Мгновенно считываю, что от меня требуется. Встаю на колени и прогибаюсь.
Обернувшись, наблюдаю, как Расул снимает рубашку. Пуговицы с манжет с треском отлетают на пол. Туда же отправляются брюки с боксерами.
— Да… — чувствую приятное давление на пульсирующем от желания клиторе.
Завожу руки за спину и яростно царапаю узкие бедра, впечатывающиеся в меня. В первый раз — довольно медленно, но с каждым новым толчком скорость нарастает. Почувствовав тяжелую ладонь на шее, вздрагиваю. Тут же мягче становится.
— Все нормально? — он склоняется и оставляет дорожку из поцелуев на позвоночнике.
— Все отлично…
Вот что я ощущаю с Расулом, даже находясь в заведомо проигрышной позиции. Рядом с ним, под ним — неважно. Потому что уверена — не обидит, даже если сильно захочет. Он так воспитан, и это возбуждает еще сильнее. Воспитанный мужчина с членом — это счастливое комбо и мечта любой овуляции. Даже приглушенной таблетками.
Тело схватывают судороги. Они сладкие, мучительные, сбивающие с толку. Я ловлю их, все дальше и глубже проваливаясь в невесомость. Легкую и ясную. В которой я летаю, как прозрачное перышко, пока его не сдувает ошеломляющим оргазмом.
Инстинктивно пытаюсь вырваться из-под сильного, нависающего тела, но Рас фиксирует меня с двух сторон и продолжает вбиваться пахом в ягодицы. Пошлые шлепки распаляют.
— Да-а-а! — произносит замедляясь и, сильно сдавливая талию, кончает.
В промежности становится горячо и сыро.
Дрожа падаю на подушку и пытаюсь собрать себя по кусочкам. Не знаю, сколько времени так лежу, наслаждаюсь легким поглаживанием на пояснице.
Дыхание выравнивается постепенно. Мозги, сбившиеся в кисель, тоже возвращаются.
— Завтра я уеду в Москву. Три дня меня не будет. Справитесь здесь?..
— Конечно, не беспокойся…
Разве я могу не согласиться?
В голове миллион вопросов, на часть из которых он отвечает сам, хотя лучше бы этого не делал. Только не сейчас.
— В нашем московском представительстве дают торжественный новогодний прием. По протоколу… хм… я должен быть с семьей.
Сердце сокращается до размеров спичечного коробка. Его семья — это не я. Он не спит с Мадиной, у них договоренность. Но вдруг все поменяется?..
— Ясно, — часто дышу. — Хорошего вам полета.
Прикусываю язык.
Вот что отравляет мне кровь.
Я больше не легкое перышко. Я — глыба. Холодная и мертвая.
— Кроме того, мне надо встретиться со старым другом из системы, — продолжает как ни в чем не бывало Расул. — Он кое-что выяснил… по твоему вопросу. Приеду — расскажу.
Напрягаюсь и без надрыва сбрасываю с себя тяжелую руку.
— Я сейчас, — сдавленно улыбаюсь. — Спи, тебе рано вставать…
— Все в порядке?
Кажется, он озадачен, но в данный момент я не готова развенчивать его сомнения.
— Конечно. Что может быть не в порядке?
Подхватив ночную рубашку, надеваю ее. Лука — мой приоритет. Никаких разгуливаний по дому голышом. Ускоряю шаг.
Зажав рот ладонью, бегу.
В ванной комнате все еще влажно. Запотевшее зеркало вызывает облегчение, потому что посмотреть себе в глаза — слишком сложная задача. Не забыв закрыться, включаю воду и оседаю на мраморный пол в душевой.
Обхватив сведенные колени, позволяю себе выплакаться. Горячие слезы смешиваются с водой и утекают в сливное отверстие.
Я безмерно уважаю Расула. Как человека и как любимого мужчину.
За его спиной чувствую себя в безопасности.
Мне даже хочется ему подчиняться.
Но, Господи… запрокинув голову к потолку, прикрываю распухшие от слез веки.
Как же я его ревную…
— Добрый день. Сегодня тридцатое декабря, и это главные новости страны. Новый год стучится в двери…
Вздрогнув от названной даты, поплотнее кутаюсь в теплый платок и посматриваю на дверь, ведущую в детскую комнату. В коридоре свет приглушен, Лука наконец-то успокоился и заснул.
В квартире образовалась раздражающая своей идеальностью тишина. Решив, что надо все-таки чем-то поужинать, зачем-то включаю телевизор. За компанию, наверное. Хоть какую-то…
Усмехнувшись, ковыряюсь в тарелке с салатом.
Сначала, рассматривая на экране ледовый каток на Красной площади и снующих по нему посетителей, искренне радуюсь. Новогоднего настроения мне и правда не хватает. В прошлом году мы праздновали с Германом. Тогда днем у нас была Вера с подарками для Луки, а потом к дому приехала Аврора. Она тоже хотела поздравить внука, но Салтыков вызвал охрану…
Было неприятно.
Я вдруг вспоминаю свою привычную жизнь. Маму, которая все время ругает за то, что я зациклилась на Луке, даже деловую Веру с ее идеальными прическами и строгими костюмами. Вечно работающую и, наверное, раздражающую меня своей востребованностью.
Вместе с моими мыслями меняются и новости. Они становятся более тревожными: где-то на Дальнем Востоке перевернулся автобус с тридцатью пассажирами, а на Алтае у жителей целого поселка выключили свет.
— Сегодня в постоянном представительстве Республики Д. в Москве прошел традиционный Новогодний прием от имени главы республики, который лично поздравил всех присутствующих с Новым годом. Гостями мероприятия стали представители органов власти и субъектов, а также представители иностранных государств. Особое внимание в речи главы республики было отведено развитию территорий и туризма, а также вручению в торжественной обстановке медали «За заслуги перед Республикой» советнику Расулу Рашидовичу Хаджаеву. Нам удалось взять у Расула Рашидовича интервью.
Сердце совершает головокружительный кульбит. Вилка летит на стол с оглушительным звоном.
На экране я вижу удивительно статного мужчину, к обнаженной спине которого еще несколько дней назад я прижималась всю ночь. Сейчас он выглядит так, будто максимально сосредоточен: сведенные к носу брови, сжатые губы и идеальная осанка.
По правую руку от него замечаю Мадину. Она… шикарна в своем скромном наряде. И все бы ничего, но я узнаю это платье. Это «Лоро Пиана». Итальянский тихий люкс. То, с какой непринужденностью Хаджаева его носит, вызывает во мне зависть. На обычного педиатра девушка сейчас не похожа.
И вообще, Хаджаевы… все еще красивая пара.
— Расул Рашидович, поздравляем с заслуженной наградой. Вы всего два года занимаете свой пост в администрации главы республики. Не боитесь пересудов и слухов?
— Спасибо, — Рас бросает мимолетный взгляд на журналиста и смотрит в камеру. Без малейшего намека на улыбку произносит: — Я воспринимаю эту награду не иначе как аванс.
— Достойно! Какие цели ставите на будущий год?
— Сделать справедливые выводы и продолжать работать на благо республики, — убирая левую ладонь в карман брюк, сообщает.
— Поговаривают, многие крупные игроки в сфере гостиничного бизнеса жалуются. Развитие внутреннего туризма, как и большой процент инвестиций, вам неинтересно.
— Они ошибаются, — Расул невозмутимо отвечает на явную провокацию. — Если правильно оформить разрешающие документы и согласовать застройку — наши земли для всех открыты. Мой народ умеет быть гостеприимным.
— А в личном плане, Расул Рашидович?.. Этот год официально был назван Президентом Годом Семьи…
— У ответственного человека каждый год — Год Семьи, но инициативу Президента я, конечно, поддерживаю.
Мадина, словно в подтверждение, обхватывает правый локоть и разглаживает костюмную ткань на твердом предплечье, а затем поднимает ярко подведенные темные глаза и смотрит Расулу в лицо.
Я захлебываюсь от эмоций, потому что в ее взгляде вижу обожание и поклонение. Поздравления для телезрителей с Новым годом от Расула с Мадиной пропускаю.
Мне противно, ведь последние два дня я только и думала о том, когда он вернется. Сейчас моя податливость кажется мне отвратительной, потому что все это время он провел с женой. В Москве.
Быть второй — это как быть любимой куклой, которой не играют, а бережно хранят на полке повыше, чтобы дети ни в коем случае не смогли достать и оторвать кукле руку или ногу.
В первый раз в республике чаще женятся по договоренности или из чувства долга. Вторую жену выбирают по симпатии.
Расул, пожалуй, излишне внимателен. Я окружена его неподдельной заботой и наконец-то чувствую себя женщиной, но… только когда он здесь, рядом. А в остальное время сижу на полке и просто умираю как хочу, чтобы мне оторвали чертову руку…
Выключив телевизор, решаюсь на авантюру, о которой, возможно, пожалею. Иду в комнату к Луке и забираю его планшет. Использовав номер сим-карты, купленной как-то давно для бесперебойного мобильного интернета в поездках, регистрируюсь в мессенджере и по памяти набираю номер.
— Да, — слышу тихое.
— М-мам…
В трубке раздается треск.
Скрип.
Всхлип.
— Таня… Боже. Подожди…
У нас никогда не было особо близких отношений, но именно сейчас я чувствую себя маленькой девочкой, которой хочется одного — уткнуться маме в коленки и как следует выплакаться.
— Таня! — снова зовет мама. — Что ты натворила? Как ты могла украсть ребенка? Ты ведь знаешь, какой влиятельный человек Герман! Зачем ты это сделала?..
— Мам… ни о чем не спрашивай, пожалуйста, — перебиваю, судорожно качая головой. — С Новым годом!..
Она замолкает.
— С Новым годом, Тань!..
Ее голос сейчас звучит гораздо старше, чем слышался прежде. Это еще одно глубокое потрясение, общий счет которым я уже потеряла.
— Береги себя, мам. Я тебя люблю.
Чтобы сказать ей эти три слова, мне нужно было пройти через свои личные огонь, воду и медные трубы. Удивительно, но в раннем детстве мы легко признаемся родителям в любви. А потом отправляемся в дальнюю самостоятельную дорогу, начинающуюся с подросткового возраста. Кто-то позже, уже во взрослом возрасте, возвращается к своим истокам и может повторить эти слова.
Я смогла.
— И я тебя люблю, — отвечает она смягчаясь. — Береги себя, девочка! Где бы ты ни была. Пусть Бог тебя хранит.
— У нас все хорошо, спасибо… Еще раз с Новым годом, мам… Пока.
На этот раз с Аскеровым мы встречаемся в ресторане гостиницы, в которой я остановился в столице. Мог бы поселиться и в своей квартире, купленной не так давно, но любезно предложил ее Мадине.
Она тоже выбрала гостиничный номер. Сказала — вкусные завтраки поманили.
— Рад видеть, — здороваюсь с Ренатом, протягивая ладонь и окидывая взглядом помещение. Светлое от новогодних, похожих на воздушный снег украшений.
— Привет-привет, — отвечает он сосредоточенно.
Кивает на стул напротив.
Если в прошлый раз наша беседа была больше похожа на встречу двух старых закадычных друзей, то сегодня атмосфера другая. Тяжелая и густая.
В воздухе вместе с бумажным снегом витает явное недовольство Аскерова. Я его чувствую, но… никак не реагирую. Не выдавать реакций на чужие эмоции — это, пожалуй, главное, чем я занимаюсь в последний месяц, потому что, если я начну отзываться на чужие недовольства и тем более выказывать свои, бережно выстроенная конструкция рухнет. И ранит близких мне людей, которых хочется уберечь.
Наверное, впервые в жизни я действую по-своему и не скажу, что это мучительно.
Это приятно, черт возьми.
— Не буду спрашивать, зачем тебе снова информация, о которой ты меня попросил… — начинает друг.
— Не спрашивай, — предостерегаю и киваю официантке. — Английский завтрак и эспрессо, пожалуйста.
Бросив наконец-то пальто на спинку стула, выдерживаю прямой, резкий взгляд.
— Как сам? — интересуюсь. — Не женился?
— Женился.
— Да ладно…
— Еще двенадцать лет назад, когда поступил в Академию.
— И как я сразу не понял?
— Ты у нас теперь почетный гражданин, Расул Рашидович…
Аскеров сухо улыбается.
— Видали и почетнее, — тоже усмехаюсь.
Как-то посвободнее за столом становится.
Врученная мне на вчерашнем приеме медаль не более, чем блажь нашего главного. Любит он таким образом поощрять нужных ему людей. Правда, в обратную сторону пряник работает кнутом. Были случаи, когда таких наград с позором лишали… Не дай Аллах, конечно. Приятного в этом мало.
— Бывшая Салтыкова ни по каким базам не проходит, — тихо сообщает Ренат. — Обрадовать тебя нечем. Извини.
Подаюсь вперед.
— Почему следствие не рассматривало вариант убийства?
— Убийство в стерильной зоне? Какой идиот будет заводить такое дело? Это государственная безопасность.
Тоже верно.
— Но ведь куда-то эта девчонка делась? — размышляю. — Я не мать, но знаю, что обычно грудных детей так не бросают… Нужен как минимум веский повод.
— Урод Салтыков. Достаточно веский? — Ренат разводит руками.
Покачав головой, отворачиваюсь к панорамному окну, за которым сходит с ума предновогодняя Москва.
— Я общался со следаком, Расул. Он из наших, не подставной, не взяточник. Проверяли там все как надо. Камеры, отпечатки, свидетелей допрашивали. Лучшие оперы на месте работали. Девчонка как сквозь землю провалилась…
— Достанешь мне эти записи и копии допросов? — перебиваю.
— Расул…
Официантка приносит мой завтрак.
— Если, конечно, махачкалинский ветер не унес нашу дружбу в сторону моря, — дополняю, активно принимаясь за еду.
— Сукин ты сын, Хаджаев!..
Широко улыбаюсь и наблюдаю, как взгляд Рената сквозит по ресторану и становится острым.
— Дядя Ренат! — слышу из-за спины веселый голос. — Вот так встреча! Я думала, вы дома завтракаете!.. А вы, оказывается, модник?
В поле моего зрения появляется девица. На вид не больше двадцати лет. Одета как самая настоящая москвичка: чересчур объемные джинсы, голый плоский живот и несколько лямок на спине и груди.
Кажется, впервые в жизни вижу, как Аскеров выходит из себя, но всячески сдерживается. Прикрываясь кулаком, откашливается.
— Доброе утро, Эмилия, — произносит серьезно.
— А это ваш коллега? Папа не говорил… Здравствуйте, — девчонка поворачивается ко мне и протягивает узкую ладонь.
Я киваю, но девчонку не трогаю.
— Это не по работе, — строго объясняет Аскеров. — Иди дальше отдыхай, Эмилия.
— Ух, — она игриво закатывает глаза и потирает свой живот. Игнорирует его приказ. — У вас и не по работе что-то бывает, Ренат Булатович?
Я отключаюсь от разговора, быстро дожевывая завтрак. Думаю при этом о своем.
— Дочка сослуживца.
— Ясно, — киваю. — А что там сам Салтыков?
— Как по мне, ведет себя странно, — не переставая поглядывать вглубь зала, продолжает Ренат. — Заявление он написал, но жену с ребенком не ищет. Даже в отпуск скатался. В Дубай.
— Действительно, странно, — соглашаюсь.
— А что с Каспием?
— Суд в январе. После первого заседания будет что-то ясно.
— Тогда удачи, — Ренат поднимается.
Заплатив, сухо прощаемся.
Аскеров остается за столом, а я направляюсь в лобби, где меня должна ждать Мадина. Ускоряю шаг.
— Уже собралась? — спрашиваю, глядя на часы на запястье.
Отсутствие любой связи с Таней словно подгоняет стрелки на циферблате. Или мне просто поскорее хочется оказаться в республике?
Подхватив свою сумку и лакированный женский чемодан, иду к центральному выходу, где давно ждет трансфер. Буба на этот раз по моему поручению остался в городе, чтобы контролировать безопасность моей семьи.
— Прости за вчерашнее, — бурчит, уже сидя в микроавтобусе, Мадина. Нервно теребит ремешок от сумки. — Это была идея отца!..
— Какая? — хмурюсь, убирая телефон во внутренний карман пальто.
— Папа… сказал быть с тобой поласковее, чтобы у тебя не было желания заводить других жен. Он так кричал на меня…
Я отворачиваюсь, пытаясь сохранить самообладание.
Тесть, значит.
Вот кто надоумил ее прийти ко мне в номер и раздеться догола. За три года она себе такого не позволяла.
— Ты взрослая девочка, — кидаю на Мадину внимательный взгляд. — Давно пора иметь свою голову на плечах и думать о последствиях.
— Ты ведь не разведешься со мной? — в черных раскосых глазах немая мольба.
Понимаю, что при таком раскладе отец выдаст ее замуж за другого и о карьере в любимой медицине можно будет забыть.
— Я об этом не думаю.
Она, снова сверкнув глазами, неожиданно хлопает в ладоши.
— Это я во всем виновата, — со злостью произносит. — Не надо было допускать того, о чем мы тогда договорились. Сейчас у нас могла быть нормальная семья, дети. Хочешь, я рожу тебе сыновей, Расул? Гинеколог говорит, у меня все в порядке. Зачем тебе чужой сын? Еще и русский?..
— Выпей воды и успокойся, — киваю на бутылку в подлокотнике.
— Это я во всем виновата… — повторяет. — Зачем мне тогда нужна была эта карьера, если сейчас у меня не будет семьи? Я неправильно тогда выбрала…
— Если ты думаешь, что у тебя был выбор, ты живешь иллюзиями.
Снова злюсь, но прекрасно это скрываю. Руганью ничего не добиться. Политика научила меня смотреть вперед, а не топтаться на месте.
— Расул…
— Мадина! — небрежно стираю пыль с сиденья рядом и смотрю на плачущее лицо. — У тебя сейчас есть работа, учеба — ты ведь об этом мечтала?
Кивает.
— У большинства твоих подружек этого нет.
— Нет, — подтверждает.
— Тогда не слушай отца, девочка. Живи так, как живешь сейчас. Своей головой и своими мечтами. А с ним… я обязательно серьезно поговорю, как немного освобожусь.
— Только не завтра, Расул… Ты ведь будешь отмечать Новый год в доме у моих? Папа очень просил. И твои приедут…
— Твой отец полгорода собрал, — чувствую внезапное удушье.
Приоткрыв форточку, вдыхаю морозный воздух.
Самолет взлетает и садится без опозданий и нештатных ситуаций. Полусонную Мадину отправляю с водителем.
Сам снова привыкаю к смене климата. Республика всегда была идеальным местом, но последний месяц будто привел эту идеальность к эталону.
В квартире тихо и заманчиво пахнет домашней едой. Скинув сумку с вещами в прихожей, направляюсь в спальню и избавляюсь от одежды. Отбрасываю угол одеяла.
Сердце тарабанит, как у пацана. Что-то похожее было перед соревнованиями по борьбе, еще в юности. Настоящее, свербящее. Трудно передать словами.
— Привет, — слышу странно ласковый голос.
Обнимаю его хозяйку со спины и прижимаю к себе, чувствуя противную щекотку в груди. Покрываю поцелуями стройную шею, добираюсь до лица и стягиваю ночную сорочку с впалого живота.
— Как провел время? — Таня разворачивается, обволакивая мои плечи изящными руками.
— Скучал пиздец… — накрываю теплые, влажные губы ртом и одним движением рву тонкий шелк, прикрывающий мягкие возбужденные полушария.
— Правильно, дядя Расул? — голос Луки пробивается сквозь поверхностный утренний сон.
— Неправильно, но у тебя уже лучше получается. Старайся.
Мое расслабленное после секса тело отказывается шевелиться, но я усилием воли поднимаюсь и, придерживая простынь на груди, привожу в порядок волосы.
Из гостиной доносится детский смех.
— Не трать силы, Лука, — слышу спокойный, низкий голос. — Когда ты смеешься или разговариваешь, делаешь сам себе хуже. Выдержки это не прибавляет…
Накинув на плечи шелковый халат, перебираю босыми ногами по паркету. В кухонном окне замечаю пролетающие хлопья снега. Не то чтобы их много, но удивляюсь: этого природного явления в республике я еще не видела.
Думаю об этом, пока умываюсь и чищу зубы в ванной комнате. А затем останавливаюсь в дверном проеме и, сложив руки на груди, рассматриваю две спины. Одна — загорелая, рельефная и мужская. Вторая — белая, как лист бумаги, и детская.
— Мама, мы планку делаем! На время!
— Я вижу. Доброе утро!
— Долго еще? — спрашивает Лука нетерпеливо.
— Тебе уже достаточно, — отвечает Расул.
— Нет. Я хочу как ты!..
Я улыбаюсь и припадаю плечом к дверному косяку.
— А теперь… долго еще? — почти без сил хрипит мой сын. Тоненькие ручки дрожат, но он стойко упорствует, чтобы продержаться как можно дольше.
Мужское тело блестит от пота, но выглядит абсолютно неподвижным. Каменное и на вид, и, как я знаю, на ощупь. Уверена, Расул бы простоял так и до завтрашнего утра, но он внезапно поднимается и подхватывает Луку на руки.
— Все. Молодец, боец, — подкидывает его в воздух.
— Ура!!! — сын дергает конечностями, как букашка, которую перевернули на спину, и весело смеется. — Мама, дядя Расул сказал, меня надо записать на борьбу…
— На борьбу?.. Я… подумаю, — отвечаю, глядя на Хаджаева.
Он поправляет пояс спортивных брюк, отворачивается и вытирает лицо полотенцем. У окна замечаю гантели, на столе — рабочие документы и ноутбук. Когда он успел все это сюда привезти?
— Теперь умываться. Бегом! — говорит Расул задумавшемуся Луке и теребит ему хохолок на макушке.
— Ага!
Проводив пробегающего мимо меня сына взглядом, снова смотрю на аппетитное мужское тело, блестящее от пота.
— Иди-ка ко мне, — Расул садится в кресло и по-доброму улыбается.
— Вот еще, — капризно закатываю глаза. — Ты весь мокрый!
— Иди…
— Нет.
— Иди, говорю… Давай. Потом сходишь в душ.
Решаюсь.
Устроившись у него на коленях, покрываю короткими поцелуями горячее лицо. Таю от прикосновений. Расул действует уверенно, как и всегда. Одной рукой не перестает поглаживать мою ногу чуть выше колена, второй — сдвигает халат с плеча.
— Что ты делаешь? — шепчу возмущенно.
— Поедем позавтракаем где-нибудь в городе? — лениво предлагает. — Сегодня праздник…
Мои глаза становятся цепкими. Внимательно изучаю сосредоточенный на моих губах взгляд.
Сегодня тридцать первое декабря. Я… впервые понятия не имею, где буду в полночь, потому что моя жизнь слишком сильно зависит от человека, которого сейчас обнимаю.
Расул отвлекает меня, склоняясь к моему обнаженному плечу, и медленно, не переставая на меня смотреть, целует его. Я зависаю на черных загнутых ресницах и карих глазах.
Дыхание сбивается.
Я ведь люблю его. Зачем сейчас? Это неправильно…
— Иди собирайся, Таня.
Всхлипываю, ощущая, как он сжимает ладонью бедро, а потом и вовсе шлепает по нему, подгоняя.
— Ла-а-адно, — тяну голосом отъявленной содержанки и быстро поднимаюсь. — Я первая в душ…
— Иди уже…
В большом, просторном ресторане, располагающемся в отдельном здании, слишком много людей. Еще один особо раздражающий своей громкостью фактор — почти все они с детьми.
Мы заказываем завтраки. Я — что-то легкое вроде яиц и лосося, а Расул и за ним, конечно, Лука — мясные блюда.
Пытаясь успокоиться и не думать о предстоящей ночи, уговариваю себя.
Я сижу в одном из самых дорогих ресторанов республики. Рядом со мной мой сын и любимый мужчина, который не скрывает меня в квартире, как постыдный секрет.
— Ты хотел мне что-то рассказать. После того как вернешься, — напоминаю, отпивая из бокала минеральную воду.
Расул кивает и откладывает приборы на салфетку. Очерчивает взглядом мое лицо и становится серьезным.
— Я встретился с нужным человеком, но пока поделиться нечем. Кроме того, что твой муж, — он отворачивается к окну, — побывал недавно в Дубае. Не знаешь зачем?
— У Германа там партнеры, — скромно пожимаю плечами.
Но такой ответ, кажется, не устраивает.
— Почему он вас не ищет, Таня?
У меня внутри все холодеет. До озноба и стиснутых кулаков.
— Я не знаю, Расул. Возможно, Герман считает, что это просто бесполезно. Или… у него появилась другая.
— Другая?
— Я бы этому не удивилась… Мы с какого-то момента уже не жили как муж и жена.
— Избавь меня от подробностей, — морщится он и откидывает салфетку на стол.
Мое настроение тоже рушится вместе с опорой. Разминаю шею, борясь с острым желанием уколоть его и наказать за грубость.
— Интересно? — спрашиваю, находя взглядом Луку рядом с огромной, пятиметровой елкой. Чересчур весело машу сыну рукой. — Здесь сейчас все со вторыми женами?
На равнодушном лице теперь пуленепробиваемая маска.
— О чем ты? — Расул лезет в карман и извлекает из него телефон. Проверяет звонки.
— Ну, утро тридцать первого декабря — это ведь вроде седьмого марта. Новый год для вторых семей. Праздник для запасных. — Оглядываюсь по сторонам, понимая, что отчасти я даже права. — Время тех, кому никогда не суждено стать первыми. Само торжество все эти мужчины отметят с официальными семьями.
«И ты не исключение», — договариваю про себя. В последний рабочий день Таша как бы между прочим сообщила, что все Хаджаевы будут отмечать Новый год у Дзаитовых. И это то, что не обсуждается…
— Тебя так задело, что я не хочу обсасывать твой брак с Салтыковым? — Расул хмурится и крутит в руках кружку с кофе.
— Меня не задело, — говорю. — Кстати, поздравляю с наградой. Видела тебя по телевизору… Вернее, вас. Вы очень красивая пара.
Морщусь от себя: какая я мерзкая!.. Согласилась на все условия и сама же его во всем обвиняю. Обида оказывает на меня ядовитое, разрушающее действие. Становится жарко, а еще я чувствую себя глупо. Щеки пылают.
— Не понимаю, блядь, что я сделал не так? — Расул вдруг тоже злится.
Мы смотрим друг на друга в упор. Между нами стол и тысяча условностей, принятых в его любимой республике.
— Ничего не сделал.
— Я несколько раз тебе сказал, что с Мадиной у нас договорные отношения.
— Это так не выглядит…
— А как?
— Если бы ты видел, как она на тебя смотрит…
— Прекрати. Ты ревнуешь!
— Скажи, ну скажи. Я не верю, что у вас ничего не было. Ответь, ты никогда не трогал ее, даже не видел обнаженной?
— Детский сад, Таня.
— Ответь.
Я начинаю улыбаться, понимая, что это действительно шутка, но ровно до того момента, пока не осознаю — он не отвечает.
Отпивает кофе и молчит.
Вскакиваю с места, бросив салфетку на стол. За столиком справа слышу шепотки.
— Ненавижу… — шепчу, отправляясь в уборную.
Обратный путь выглядит как абсолютное противопоставление дороге из дома, когда мы с Лукой подпевали радио новогоднюю песенку и весело шутили.
Теперь все молчат. Обстановка гнетущая. За окном снегопад, превращающийся в серую жижу.
— Я пока погуляю, — говорит Лука.
— Прошу тебя, будь осторожнее…
Дверь с хлопком закрывается.
Оставшись вдвоем, мы оба молчим.
Я отвожу взгляд к окну и путешествую по детской площадке вместе с сыном, который, кажется, успокаивается, только прижав пятую точку к сиденью качелей. Поэтому теперь смотрю прямо перед собой. Краем глаза вижу, что Расул полностью копирует мою позу, только складывает руки на руле.
Я чувствую себя как никогда уязвимой…
Снежинки, кружась и танцуя, оседают на лобовом стекле, которое превращает их в прозрачные капли воды. Я поражаюсь насколько это красиво и… жизненно, что ли.
Так похоже на… любовь.
Летишь себе, такая свободная и ледяная. С неповторимым резным узором, который есть только у тебя, сколько бы миллионов снежинок в мире ни было.
А потом, доверившись, превращаешься в каплю.
Капли… Они все одинаковые.
Неинтересные. Бесформенные. Сливающиеся в общую массу.
С мыслями об этом мне почему-то становится хуже. Из глаз брызгают слезы, которые я тут же вытираю тыльной стороной ладони, но поток и не думает заканчиваться.
Таня-снежинка никогда бы не стала лить слезы из-за мужчины при нем же.
Таня-капля унижается как может. До последнего.
— Это было недоразумение… и всего лишь однажды, — хрипло говорит.
— Что? — прижигаю взглядом выдающуюся скулу и ровно выстриженный висок.
— То, о чем ты меня спросила…
Недовольно поигрывает челюстью и отворачивается.
— Ясно… Всего лишь однажды, — усмехаюсь и развожу руками. — Ты мне говорил — у вас договор. Ты мне врал!..
Он зло смотрит на меня и бьет по рулю.
— Я не врал тебе. Так вышло.
Снова отводит лицо к окну.
— И я не могу слушать про твою семейную жизнь, Таня, потому что для меня это невыносимо — представлять тебя с другим. У меня кишки в узел скручиваются. Я дурею.
Слабо улыбаюсь. Потом чувствую, как снова накрывает.
— Тогда ты должен понять, что у меня внутри, когда ты каждый раз уходишь к ней. Каждый. Раз…
— Это совершенно не одно и то же!..
Я всхлипываю, вспоминая тот новостной сюжет. Возможно, не попади я на него, листая телеканалы, все было бы в порядке?
— Ты бы видел, как она на тебя смотрит… — повторяю, качая головой.
Тоже дурею.
Он сейчас уедет.
К ней.
К ее семье.
Я все это ненавижу, потому что мне, черт возьми, больно. Я не верила, что так вообще бывает, и Бог наказал меня самым жестоким образом, подарив идеальный объект для ревности — Расула Хаджаева.
— Все-е! Не могу больше, — растираю дрожащие ладони.
Взглядом контролирую сына на площадке.
— Уезжай! — кричу и бью Расула по плечу. Он не двигается. Тем более я, как слепой котенок, промахиваюсь. — Отправляйся к ней. Ты же с ней будешь сегодня?..
Он молчит.
Глушит внедорожник и зачем-то снова заводит. Сосредоточенно смотрит вперед. Мои удары не ловит. Не прикрывается. Никак не реагирует.
Разве ему не больно? Мне — да. Невозможно терпеть боль. Ни ради безопасности, ни из благодарности, ни из чувства вины. Даже по любви боль терпеть невозможно. Лучше умереть.
— Пожалуйста, уезжай сейчас! — умоляю. — Не могу так больше… Все!..
Задыхаюсь. Мучусь. Сгораю заживо.
В горле непроходящая горечь, мутит.
Я не имею права ничего требовать, но… и не требовать не могу. Это противоречит моей женской природе. Так я выжгу внутри себя все живое. То немногое, что осталось после брака с Германом.
Закрываю лицо руками.
Считаю, считаю, считаю, как он же советовал, иначе упаду в обморок от боли.
В полной тишине слышу, как поворачивается ключ в замке зажигания, и машина окончательно глохнет. Вместе с моим разбитым сердцем… Это конец.
— Собери ваши вещи, Таня.
Отрезвление наступает долго и мучительно.
Мы молча забираем Луку с площадки и поднимаемся в квартиру. Под их тихий разговор, доносящийся из гостиной, я поспешно собираюсь в горы.
Платье, джинсы, белье, новогодняя пижама для сына, подарки… Я ведь приготовила подарки! А куда положила?.. Сердце все еще трепыхается, словно вот-вот выскользнет из грудной клетки.
— Мы надолго поедем, дядя Расул? — слышу детский голос, пока складываю в сумку косметичку.
— На праздники, — отстраненно.
— А это надолго?
— Как сказать.
— Ну а на сколько дней?
Расул не торопится с ответом, и я, выглянув из комнаты, мягко прошу:
— Лука, если тебе нужны игрушки, собери их в свой рюкзак.
— Точно! — наконец-то отстает от Хаджаева. — Я бы хотел взять экскаватор, чтобы поиграть там с камнями…
— Конечно, возьми.
Возвращаюсь в комнату и стягиваю платье через голову, оставаясь в комплекте белья и колготках. Чувствую в теле нелепую раскоординацию, не знаю, за что взяться.
Еще до того, как Таша сообщила мне о новогоднем приеме в доме Дзаитовых, я боялась этого тридцать первого декабря как огня. Накрутила себя: сказалось одиночество и командировка Расула в Москву, а еще новости, которые увидела, поэтому не выдержала.
Зачем-то анализирую свою истерику, хотя здравому смыслу и логике она не поддается. У нее нет никакой достойной причины. Люди, если хотят сохранить отношения, так себя не ведут, наверное. Хотя, может, это и есть близость? Быть разной… Неуравновешенной, отвратительной истеричкой тоже.
Страшно представить, что за такой концерт мне бы устроил Герман. И почему я это терпела годами, а малейшее пренебрежение моими чувствами от Расула моя психика воспринимает так критически?
Я вообще думала: он сейчас уедет, выскажет мне все, накричит… Как-то по-мужски будет грубым. А он… удивил меня. Поразил до глубины души, и сейчас я люблю его еще больше. Люблю и все равно боюсь. На этот раз потому, что перегнула.
— Собралась? — слышу механический голос.
— Никак не могу понять, что надо брать, а что нет, — признаюсь, все еще стоя в полуобнаженном виде посреди спальни.
— Возьми что хочешь…
Наши взгляды сталкиваются, будто нечаянно. Его — волевой и прямой, мой, наверное, видится как сумасшедший. Прикрываю грудь, скрещивая руки.
— Твои вещи собрать? — спрашиваю, осматривая черный джемпер и джинсы, подчеркивающие напряженное тело.
— Я их не разбирал, — отвечает чуть иронично. — Поэтому мои вещи собраны.
Он ведь из аэропорта ночью приехал, а я даже не подумала разобрать его сумку. Сначала завтрак, потом неожиданная ссора. Жена из меня не очень. С Германом я старалась больше.
Бросаю взгляд на створку шкафа, перевожу на набитую вещами сумку и снова пялюсь в шкаф.
— Ладно, — решив закончить это мучение, застегиваю замок и тянусь к тому же платью. — В конце концов, там ведь никого не будет, кроме нас.
— Не будет, — отвечает Расул, наблюдающий за моей растерянностью.
— Тогда едем.
Мы еще десять минут в полной тишине ждем, пока Лука соберет свои вещи и оденется, а затем спускаемся к машине.
Следующая остановка — торговый центр. Лука к тому времени засыпает на дневной сон. Детский сад пошел на пользу неокрепшему организму, появился режим дня, стала исчезать дерганность и какая-то затравленность, что ли. Это радует.
— Возьми все, что нам будет нужно, — просит Расул. — Я зайду в мясной цех.
— Хорошо.
Среди толпы, состоящей в основном из мужчин, мне неуютно. Особенно сегодня.
Перемещаясь от прилавка к прилавку с тележкой, веду себя примерно как в спальне полчаса назад — швыряю все что под руку попадется и ни на кого не смотрю. Тревога не покидает, а даже усиливается.
— Все взяла? — слышится сзади.
Я вздрагиваю так, что выпускаю тележку из рук.
— Прости, — тут же извиняюсь.
Расул перехватывает ручку и смотрит на содержимое.
— Куда ты столько яиц набрала? У нас ведь не Пасха.
— Сейчас уберу, — спохватываюсь, тянусь. — Прости.
— Перестань постоянно извиняться, Таня.
Я вздрагиваю теперь от металла в его голосе. Замолкаю и молча брожу по магазину, пока Расул загружает тележку продуктами. Возле кассы снова много мужчин. Один из них кажется мне знакомым, но я пытаюсь не концентрироваться на этом. Вдруг ошиблась?..
Надеюсь, что ошиблась!
Отворачиваюсь, чувствуя, как в груди все дрожит. Помогаю переложить покупки на ленту, а затем расфасовать по пакетам. На выходе чувствую чужое прикосновение к руке и вздрагиваю. Озираюсь и округляю глаза. Тут же прячу ладони в карманах.
Просто не верю!.. В ушах непрекращающийся гул.
В машине первым делом проверяю Луку и выдыхаю.
Расул, убрав пакеты в багажник, набирает сообщение на телефоне и открывает дверь с моей стороны. Задевает колено, потому что тянется к бардачку. Курит он крайне редко, а сейчас берет пачку, металлическую зажигалку и хлопает дверью.
В боковое зеркало вижу, как он закуривает и подносит телефон к уху. Зажмуриваюсь, понимая, что это либо Рашид, либо Мадина. А возможно, ее отец.
Так проходит минут десять.
Вернувшись, Расул резко выезжает с парковки и агрессивно объезжает небольшую пробку из машин. Городской пейзаж довольно быстро сменяется редким лесным массивом. Снегопад заканчивается. Впереди такое ясное и чистое небо, что снова жмурюсь изо всех сил.
— Прости, — шепчу, открывая глаза. — За истерику и… в общем, за все.
Он смотрит прямо перед собой и молчит. Только ладони крепче сжимают руль.
— Я не знаю, почему так. Мне с тобой сначала очень хорошо… А потом — пропасть. Больно так, что дышать не могу. Надо откачивать.
— Откачал? — поворачивается.
— Откачал.
— Ты сказала, что меня ненавидишь…
Мне снова становится жутко стыдно. Я так сказала? Когда?.. Хм. Кажется, перед тем как уйти в уборную, я правда прошипела что-то подобное. Боже…
— Я злилась.
— Уверена, что дело только в этом?
Вскинув взгляд на каменное лицо, мгновенно прихожу в себя.
— Конечно, уверена, потому что я тебя люблю.
— Любовь взаимоисключает ненависть.
— Возможно.
— Это вполне доказанный в юриспруденции факт. Если холодом мы называем отсутствие тепла, а темнотой — отсутствие света, то любовь — это когда нет ненависти.
— Это спорно, но я повторюсь: я имела в виду другое.
— Хорошо. Я хотел это услышать.
Он замолкает, потому что телефон, небрежно брошенный на панель, снова вибрирует. На стекле отражается надпись: «Мадина».
Я вдруг понимаю, что действительно не испытываю ненависти. Даже к его жене или отцу. Вообще к кому бы то ни было. Кроме Германа.
— Ты никогда не испытывал ненависть? — вдруг решаюсь спросить.
— Испытывал…
— И к кому же?..
— К тем, кто продавал моему младшему брату дурь и убил его… Дилеров я и сейчас ненавижу.
В спальне тихо. От сухого, душного воздуха немного сводит горло, но внутри я ощущаю свет. Если не считать страх после случившегося днем.
Потянувшись, укладываюсь поудобнее и снова тяжело вздыхаю. Мой персональный рай — обнимать сейчас любимого мужчину. Мой персональный ад — все, что происходит за четкой границей наших чувственных отношений.
В первую очередь, конечно, Герман.
— Устала? — Расул приобнимает и лениво задевает губами мое лицо.
— Совсем немного…
После того как мы приехали в дом, я занималась уборкой и праздничным ужином, а Расул с Лукой заготавливали дрова на те несколько дней, что мы планируем здесь пробыть. Вечер прошел отлично, даже несмотря на то что мы практически не разговаривали между собой.
Ведь у нас был Лука для связи. Он много болтал, разбирал свои подарки, прыгал от счастья и по-настоящему радовался, а потом капризничал и вел себя излишне возбужденно, потому что страшно устал от долгой дороги. В итоге был отправлен в спальню, где сразу же заснул, развалившись на постели.
— Скоро Новый год, — шепчу и кончиками пальцев поглаживаю квадратный подбородок.
— Хорошо… И пусть.
— И мне хорошо…
Я чувствую, что именно сегодня должна сделать последний шаг: окончательно и бесповоротно занять сторону Расула на шахматной доске.
Говорят, в шахматах можно чему-то научиться только на ошибках. В них есть что-то фундаментальное и правильное. Ты ошибаешься, делаешь переоценку собственных сил и возможностей противника и… становишься умнее.
Моих ошибок было достаточно, чтобы довериться, ведь сегодня я увидела, что, выбирая между мной и целой системой, состоящей из кавказской семьи, незапятнанной репутации и, возможно, даже политической карьеры, Расул делает ставку на свои чувства ко мне. Чувства, в которых я уже не сомневаюсь.
Он любит меня.
Могла ли я мечтать о таком три года назад? Думаю вряд ли, потому что сама была не готова пожертвовать чем-то ради него.
А сейчас?
Если он любит, то поймет, ведь я жертвую главным — своим сыном. Это все, что у меня есть, помимо безграничной любви к самому Расулу, крепко врезавшейся в сердце.
Приподнявшись, заглядываю в расслабленное лицо и выпаливаю, пока не передумала:
— Я должна кое-что рассказать тебе, чтобы оставить это в старом году.
Тело подо мной напрягается, а рука на моем плече становится каменной.
— Давно хотела, но не знала…
— Что не знала?
— Могу ли я тебе доверять… — Нервно улыбаюсь и сбивчиво дышу.
Опершись на каменный торс, встаю, с достоинством возвращаю тонкую лямку платья на плечо и направляюсь в коридор. Во внешнем кармане пальто достаю записку, а в скрытом, внутреннем — самый обычный кнопочный телефон.
В спальне зажигаю светильник.
Расул резко садится.
— Вот, — кладу рядом с ним на кровать.
— Это что? — напряженно спрашивает.
Кусаю губы, глядя, как он вертит в руке мобильный. От волнения во рту еще больше сушит.
— Это мой телефон для связи и записка, которую мне передали сегодня в торговом центре, — сделав над собой усилие, произношу.
Обрывок бумаги тонет в широкой ладони. Я видела текст лишь однажды, подглядела по приезду сюда, но тысячу раз прокручивала его в памяти:
— Что это значит? — Расул пригвождает меня к месту суровым взглядом и еще больше хмурится.
— Выслушай меня, пожалуйста, — прошу, обхватывая руками свои плечи и уставившись в одну точку. — Я все расскажу. Только по порядку. Пожалуйста.
— Не ожидал…
Он неохотно кивает, поднимается с кровати и останавливается у окна. По тому, как напряженно потирает шею, понимаю, что сердится, но иду ва-банк.
Чтобы бесцельно не бродить по комнате, сажусь в кресло.
— В тот вечер Герман нашел в машине справку из травмпункта. Все… из-за моей забывчивости, как всегда. Я давно собирала на него что-то вроде компромата: видео с камер наблюдения возле торгового центра, справки, какие-то чеки из аптек. Не знаю зачем, но это помогало мне хоть немного чувствовать себя сильной, — взглянув издалека на свою семейную жизнь, судорожно вздрагиваю. — А тогда, в ноябре… съездила в травмпункт с ожогами на пальцах…
— С чем? — Расул моментально оборачивается и ищет глазами мои ладони.
— Обожглась, — горько усмехаюсь, разглядывая подушечки. — Салтыков никогда меня не бил, но в травмпункте я всегда была первым клиентом по посещениям.
— Это как?
— К примеру, он мог забыть предупредить, что в ванной скользко, предварительно разлив там мое масло для тела, и я однажды подвернула ногу. Иногда меня случайно сбивала машина или в лицо прилетали какие-то вещи — как игрушка Луки в тот вечер. Или мог заставить меня взять в руки горячую тарелку, как накануне…
Я слышу, что Расул, коротко выругавшись, снова шумно дышит.
— Он психопат!.. Как я и думал. Ты куда-нибудь обращалась?
— Полагаю, да. У него явно есть какое-то отклонение, но я никуда не обращалась.
— Почему?
— Потому что тогда Лука остался бы совсем один… Вместе с ним.
Он согласно кивает.
— И? Что произошло в тот вечер?
— Герман нашел у меня в машине ту самую справку. Лука увидел завязавшуюся потасовку и то, как ко мне в лицо прилетела его игрушка. Он начал громко, не останавливаясь, реветь. Я просила его, умоляла, но это было бесполезно. Салтыков взбесился, схватил его и начал трясти, всячески оскорблять. Пригрозил, если не замолчит, прямо сейчас отвезти в специальное закрытое учреждение для детей с задержкой психического развития. Для Луки это было бы смертельным ударом. Остаться одному, в незнакомом месте… Он бы там не справился. Герман и раньше заикался об этом. Его раздражало, что у сына не все получается…
Сейчас, после воспоминаний о том, как сильно Лука рыдал от страха остаться без меня, я снова ни капли не жалею… Только вот как отнесется к этому Расул?
— Что было дальше, Таня?..
— Я начала упрашивать Германа. Умолять… Сказала, что сделаю все что угодно, только чтобы он отстал от ребенка.
Замолкаю, чувствуя сильнейший спазм в горле. Такой, что не продохнуть.
Я прокручивала в голове этот разговор много раз. Днями, ночами. Никак не могла на него решиться. Сначала казалось, что меня тут же прогонят, но чем больше я находилась в республике, тем сильнее росла уверенность, что Расул поймет.
Прикрываю глаза.
— Муж откуда-то узнал, что у нас с тобой были отношения в Дубае, и отправил меня сюда с целью следить за тобой… — признаюсь.
— Блядь… И ты молчала?
— Но я не делала этого. Я тебя не предавала!.. — тут же добавляю. — Я ни разу не включила телефон и ни с кем не связывалась. Клянусь, Расул! Клянусь сыном!.. Может, сначала и думала, что смогу, но… когда увидела тебя… Сразу осознала, что не стану этого делать.
Вместо того чтобы злиться или кричать, Расул вытягивает руку и упирается ладонью в перекладину рамы. Неподвижно смотрит во двор.
— Скажи что-нибудь, — прошу шепотом.
Его плечи опускаются, словно после удара.
— Я… наверное, не удивлен, потому что в последнее время подозревал что-то подобное. Особенно после того, как Салтыков перестал вести ваши поиски. Мог бы и постараться…
— Герман знал, что ты отвезешь нас сюда. А я… была в этом совсем не уверена.
Расул резко оборачивается и становится отстраненным.
— Но то, что я об этом догадывался, не значит, то ты меня не убила…
— Прости, — всхлипываю, резко поднимаясь и заставляя себя быть терпеливой. — После того, что произошло сегодня, я поняла, что больше не смогу ничего скрывать от тебя. Это было бы нечестно. Записка только подтвердила мои мысли.
Порывшись в сумке, выкладываю на тумбочку справки, о которых говорила.
— Я тебя оставлю ненадолго, — выдавливаю из себя грустно. — А потом, если ты еще захочешь, отвечу на все твои вопросы.
Расул молчит. Снова смотрит в окно и меня не останавливает. Мне до невозможности хочется сейчас подбежать и уткнуться лицом между лопаток, попросить прощения, вымолить его, пусть я ни в чем и не виновата, так же как и он, оказавшись в этой ситуации совершенно случайно.
Дойдя до двери, оборачиваюсь:
— Рас…
— Что еще? — грубо бросает.
Внутренние сомнения разъедают, но я открываюсь еще больше:
— Просто хочу, чтобы ты знал. Герман отправил меня шпионить… играть против тебя
— И почему я должен тебе верить, Таня? — чужим голосом произносит.
— Потому что я тебя люблю…
В гостиной раздается писк часов. Срабатывает будильник, который мы поставили, чтобы знать, когда именно наступит полночь. Быстро наряженная елка светится желтыми огоньками.
— С Новым годом, — шепчу, отключая их.
Что бы Расул ни решил, наконец-то чувствую себя честной. Будто камень изнутри вынули. Честной и любящей!..
— С Новым годом, — повторяю.
Как раньше больше не будет… Лишь бы старый год забрал все плохое!
Услышав, что Расул отправился в ванную комнату, возвращаюсь в спальню и меняю платье на ночную рубашку. Долго думаю, что же мне делать дальше, а затем ложусь на свою половину кровати.
Если он больше не захочет видеть меня рядом, пусть скажет об этом сам. Решать за него я не буду. От беспокойства заснуть практически нереально, поэтому, когда слышу скрип половиц, резко подскакиваю и часто моргаю.
От дикого бессознательного страха дышать перестаю.
— Я могу уйти к Луке, — предлагаю сонно. — Если ты хочешь…
— Спи.
Киваю рвано.
Это ведь хорошо, что он меня не гонит?
Душу снова остро заточенными когтями рвут разные сомнения. Что я буду делать, если он мне больше никогда не поверит?..
Как жить?..
Боль от этих мыслей такая осязаемая, что пульс зашкаливает.
Расул, не зажигая лампу, проходит к шкафу и сдергивает с бедер полотенце. Ловко надевает домашние брюки и поправляет резинку на пояснице. Затем бесшумно идет к постели и ложится на свободную половину.
Ко мне спиной.
Спиной, на которую я сначала молча смотрю, а потом понимаю, что впервые в жизни не могу оставить свое счастье на чье-то усмотрение.
Это мой самый близкий человек. И я должна с ним объясниться.
Даже если не поверит.
Даже если прогонит.
Если… никогда не простит.
Придвинувшись, делаю то, о чем мечтала, когда оставила его одного: прикладываюсь лицом между лопаток и часто дышу. Рукой обвиваю влажный после душа торс.
Рас никак не реагирует. Хотя, наверное, в нашем случае то, что после моих откровений мы лежим здесь вместе, — уже большое достижение.
— Нет ничего глупее, чем человек, продолжающий любить несмотря ни на что, — произношу грустно.
Пресс под моей ладонью напрягается.
Больше никакой реакции.
— Я сейчас долго вспоминала, когда впервые поняла, что люблю тебя. Не знаю… Мне кажется, это произошло сразу же. Ты всегда был серьезным грубияном, а женщины такое любят, — усмехаюсь.
Прикрываю глаза, словно наяву чувствуя свободный ветер, доносящийся с Персидского залива, и мелкий, солоноватый песок на губах.
Удивительно, но мне никогда не нравился Амир. Как мужчина не нравился. Хотя на курсе он был довольно популярным парнем. Симпатичным, но явно из класса холоднокровных. Рассудительный, серьезный, владеющий собой.
Идеальный лучший друг и руководитель.
А вот Расул сразу зацепил, потому что за внешней невозмутимостью, я почувствовала… самый настоящий огонь.
— Мы начали встречаться. Тогда я поняла, что пропала окончательно. Но вот загвоздка: ты никогда не говорил ни о чувствах, ни о будущем… Словно жил одним днем. Или я тебя недостойна. Тогда пришлось придумать историю о сильной и независимой Тане. Так было проще. Это щит, которым я прикрывалась, всякий раз слыша сплетни о том, что Расул все равно уедет в республику, получит должность в правительстве и женится на своей… — Сбившись, устраиваю небольшую передышку. — И если ночи с тобой были наполнены счастьем, то днем бывало грустно. Я прикрывалась щитом, как могла. Потом умер Эльдар, и мне стало действительно страшно…
Сейчас думаю о том времени. Я неделями ждала от него звонка. Я чувствовала, что это наш конец, но… так хотелось верить, и я верила. Это вообще очень тонко и по-женски: верить мужчине, потому что хочется, невзирая на факты и события. Уговаривать себя, искать в себе недостатки…
— Так вот, нет ничего глупее, чем продолжать любить. Три года назад я несколько суток проплакала над твоей прощальной запиской, но продолжала тебя любить и менять воду в цветах, которые ты мне отправил. Я ругала тебя, обижалась, назло тебе выскочила замуж за первого встречного, обретя при этом сына, но все равно продолжала тебя любить.
Всхлипываю и потираю щеку о неподвижную спину. Замечаю, что Расул опускает голову, — значит, не спит. Он практически не дышит.
— Ты скажешь, что я тебе не доверяла… Приехала сюда, чтобы предать… А я отвечу: я уже выбрала тебя, Расул. Потому что ни разу не включила этот чертов телефон. Это и есть мой кредит доверия. Тем самым я пошла против Салтыкова и подставила под удар Луку. Я пыталась балансировать между вами, держа на руках своего сына.
Я предоставляю ему возможность ответить, но он молчит.
Молчит.
— В тот момент я выбрала тебя и, каюсь, хотела удостовериться, что ты тоже когда-нибудь сможешь ответить мне тем же… Я просто женщина, Расул. Слабая и зависимая. От тебя…
Утро первого января выдается удивительно снежным.
Я просыпаюсь последней, долго пытаюсь осознать, что случилось ночью. Касаюсь соседней подушки. Она холодная, поэтому обнимаю ее крепко и грею собой.
В доме, несмотря на непогоду, тепло.
— Мама, мы с дядей Расулом ели яйца, — Лука встречает меня на кухне.
— Хорошо, — неловко улыбаюсь и озираюсь.
Здесь его нет.
— Дядя Расул сказал, что яйца есть полезно. Там бе́лки!..
— Белки́, Лу. К бе́лкам на дереве яйца не имеют никакого отношения, — поправляю.
— Да, мамочка.
— А еще там дядя Буба приехал, а дядя Расул сказал, чтобы я хорошо себя вел и каждое утро делал по пять отжиманий.
— Что? — шепчу, запахивая халат и срываясь к выходу. — Расул! — окрикиваю, выбегая на крыльцо.
Едва успеваю надеть резиновые тапки.
Он в кожаной куртке и черных джинсах стоит у машины с работающим двигателем. Увидев Бубу, который получает наставления, не сдерживаюсь. Слезы выскальзывают из глаз, но я усилием воли подавляю их и вежливо улыбаюсь помощнику.
Рас уезжает…
Он не поверил и никогда не поверит. Счастье было таким возможным, сладким, ярким. Я держала его в руках совсем недолго.
— Ты что-то хотела? — спокойно спрашивает Расул, переключая внимание на меня.
— Я… Записка! Там сказано, что мне нужно связаться с Германом, иначе с тобой… с тобой что-нибудь случится.
— Хочешь связаться с ним? — он удивленно приподнимает брови.
— Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось…
— Со мной все будет хорошо! Иди в дом… — мажет взглядом по моим босым ногам.
Я провожаю высокую фигуру, ловко запрыгивающую во внедорожник, и сжимаю кулаки до острой боли.
Развернувшись, бегу обратно. Вприпрыжку преодолеваю крыльцо. Хлопаю дверью и опускаюсь на пол, сдерживаю рыдания, теперь чтобы Луку не напугать. Они проваливаются в желудок и взрываются там. Снова и снова. А я плачу бесшумно, потому что он не простил…
Не простил и уехал!
Уехал!..
— Мамочка, ты почитаешь мне перед сном? — сонно спрашивает Лука, устраиваясь под стеганым одеялом.
Казалось бы, всего лишь маленький ежедневный ритуал, но от него так тепло на душе становится. Чувствуешь себя нужной.
— Конечно, мой хороший, — ласково отзываюсь.
Взяв со стола книжку, ложусь рядом и открываю страницу, на которой остановилась вчера, увидев, что сын заснул. На автомате вкрадчиво читаю историю про долгие, захватывающие странствия двух школьников, выделяю интонацией нужные слова в диалогах. Об их смысле совершенно не задумываюсь. Перелистываю страницы. Чтение для Луки помогает мне отключить мозг и вообще ни о чем не думать. Ни о чем не думать, чтобы… не сойти с ума.
День за днем.
Неделю за неделей.
Я просто жду, не задавая глупых вопросов и ни разу не обратившись к Бубе, чтобы он связал меня с Расулом. А погода неустанно меняется. Снег чередуется холодным дождем, а дождь — порывистым ветром, и от его завываний в моей душе становится пусто.
— Мам, мамочка, — перебивает Лука, ладошкой прикрывая мне рот. — Скажи, а дядя Расул скоро к нам приедет?
— Не знаю, — отвечаю честно, пытаясь воссоздать образ Хаджаева в голове. Такой, каким он был до моего признания в истинной причине своего нового появления в его жизни.
— Он что, на нас обиделся? — обеспокоенно подскакивает Лука. — Мы ведь ничего такого не сделали.
— Нет, конечно, — приподнявшись, снова укладываю его на подушку и накрываю узкие плечи одеялом. — Просто дядя Расул — очень занятой человек и много работает. У него ответственная должность.
— Папа тоже много работал, но он каждый вечер приезжал домой, — рассуждает сын, вспоминая о Германе. Ведет себя при этом равнодушно. — А дядя Расул почему не приезжает?
— Потому что он работает в другом городе, Лука.
— Я по нему скучаю…
— Я тоже, — грустно улыбаюсь.
Мы еще долго лежим в темноте.
Обнимая сына, продолжаю строить догадки, чем именно занимается Расул. Он связался с Германом? Прошел ли суд по «Каспию»? Какое решение принял судья?
И что мне надо сделать, чтобы он перестал меня игнорировать?..
В окна продолжает бить зимний горный ветер, а за дверью, в коридоре, слышатся тяжелые шаги.
Буба все-таки решил поужинать.
Первое время помощник Хаджаева отказывался от моих кулинарных изысков, приготовлением которых я здесь здорово отвлекаюсь. Несколько дней назад он не выдержал и согласился нормально поесть, перестав заваривать свою химию быстрого приготовления.
— Так-то лучше, — шепчу, услышав, как хлопнула дверца холодильника.
Мы редко разговариваем, обмениваемся не больше чем парой фраз, но с Лукой они прекрасно ладят и много времени проводят на улице.
Отложив книгу, поднимаюсь с постели и, застегнув наглухо кофту от спортивного костюма, выхожу из комнаты. Время, когда сын спит, самое тяжелое, потому что отвлечься мне без него не на кого.
— Татьяна, у вас все хорошо? — слышу из кухни.
— Да, спасибо, — заглядываю, складывая руки на груди. — Лука заснул. Я тоже ложусь. Приятного аппетита и спокойной ночи, Буба, — осматриваю накрытый стол.
— Спасибо, — смущается наш охранник. — Завтра я доеду до ближайшего аула. Подготовьте список продуктов или вещей. Может, нужно чего? На следующей неделе снова снег обещали, станет холоднее…
Я судорожно киваю и, махнув рукой, выбегаю из кухни. В ванной комнате скидываю с себя одежду и встаю под горячий душ. Ноги дрожат от бессилия. Льющаяся сверху вода как-то быстро глушит слезы. Это уже привычно.
Упираюсь лбом в белоснежный кафель.
Он не приедет.
И на следующей неделе тоже…
Это единственное, о чем могу сейчас думать. Единственное, что есть внутри.
Потом я скрываюсь в дальней спальне, принадлежащей Расулу. В доме их две, но Буба обычно ночует в гостиной или вовсе — в машине. Одну из комнат он занимать отказался, а я не настаивала. У них тут свои порядки. Мужские, порой жестокие и для меня несправедливые.
Я быстро стягиваю махровый халат и на голое тело надеваю мужскую футболку. Постель такая промерзшая, что первое время лежу под одеялом и от холода клацаю зубами. Смяв хлопчатобумажную ткань на животе, разглядываю тени на потолке.
Мне снова страшно.
И я боюсь отнюдь не Германа и его возмездия, которое, думаю, мой муж со своим извращенным воображением уже готовит.
Страшно, потому что я не знаю, чего ждать…
Если впереди долгая жизнь с любимым мужчиной, то я могу ждать сколько угодно. Годами. Столетиями. А если после долгого ожидания Расул отправит меня обратно в Москву, так и не простив?.. Если у его мужской гордости бесконечный запас?..
Что тогда?
На второй неделе я начала догадываться, что это какая-то изощренная проверка, на третьей — свыклась с мыслью: мне просто нужно сдать Хаджаеву этот экзамен на покорность.
При всем при этом бороться и что-то доказывать мне больше не хочется.
Покориться?..
Если только достойно. И если только ему одному.
Надеюсь, я не слишком поздно это осознала?
В дверь настойчиво стучат. Я подрываюсь и хватаю халат. Подобное вторжение со стороны человека Хаджаева происходит впервые, поэтому пугаюсь, что такого срочного могло произойти и, поплотнее закутавшись, выглядываю в коридор.
Буба, как всегда, с серьезным лицом. Оборачивается и хмурится.
— Извините, что потревожил. Это вас, — в моей руке тут же оказывается телефон.
Сознание ускользает, а в центре груди происходит короткий взрыв от предвкушения и радости.
Расул хочет со мной поговорить? Он тоже скучает? Он… простил?
Намеренно не глядя на экран, чтобы подарить себе хоть каплю надежды, прикладываю телефон к уху.
— Да, я слушаю, — со рваным дыханием выдаю.
— Таня, — слышу голос Златы. — Боже, я тебя потеряла!.. Звоню, пишу — все бесполезно.
— А… привет, — мой голос срывается в рыдания.
Это не он. Не он. Не он.
Подруга продолжает тараторить:
— Я своему любимому деверю весь мозг из-за вас с Лукой чайной ложкой выела. Ты ведь знаешь? Я могу. Вот Расул и не выдержал, дал номер своего человека, я сразу же тебе набрала.
— Спасибо.
— Что у вас случилось, Тань? Вы поругались?.. Мм? Расстались? Откуда столько таинственности?
— Я… не знаю. Все нормально, — качаю головой.
Правда не знаю, что можно говорить, а чего лучше не стоит.
— Все ясно. Поругались, — грустно вздыхает Златка. — Расул, так же как и ты, отвечает односложно и предельно вежливо. Я ему позвонила сейчас, он как раз досмотр в «Домодедово» проходит. Ночным рейсом из Москвы в республику возвращается.
— Один? — не сдерживаюсь.
— Вроде один. Ты про Мадину?.. Она фотографии вчера выложила. Сессия у нее, по-моему, поэтому вряд ли бы уехала. А ты… что с голосом? — вдруг обеспокоенно замечает.
— Все нормально.
— Ага. Так я тебе и поверила.
— Как у вас дела? Как Ратмир? Амир?
— Амир улетел после Нового года в Дубай. Работает очень много, Расул тоже к нему прилетал, помогал заключить контракт с новыми партнерами. Мы с Ратмиркой в Москве скучаем. Благо скоро у меня тоже сессия.
— Ясно.
— Ладно. У вас все хорошо. Это главное. А то я переживала. Позвоню сейчас Расулу, извинюсь перед ним, пожалуй. Может, от тебя что-нибудь передать?
Всего на секунду задумываюсь. Внутренний протест сменяется какой-то обреченностью.
— Ничего не надо передавать, Злата, — отвечаю слабо. — Спасибо, что позвонила. У нас правда все хорошо. Не беспокойся.
— Да слышу я… Прямо все отлично у тебя. Спокойной ночи, Танюш, — грустно прощается.
Вернув Бубе телефон, снова укладываюсь в постель и утыкаюсь носом в собственное плечо. Аромат мужской туалетной воды вдруг раздражает. Футболка отправляется под подушку, а я с облегчением закрываю глаза.
— Мягкой посадки тебе, Хаджаев, — шиплю сквозь зубы. — Мягкой посадки!..
В окнах белоснежного здания правительства отражаются лучи зимнего солнца.
Сняв очки, долго смотрю на белые колонны, развевающиеся на ветру флаги и покрытые золотом вензеля. Хотел ли я трудиться именно здесь?.. Скорее да, чем нет, потому что только таким образом я могу быть чем-то полезен своей республике.
У меня есть и было множество вариантов. Бизнес Амира, в котором у меня имеется своя законная доля. Семейное дело, которое сейчас из-за проблем со здоровьем отца практически полностью перешло к Дзаитовым. В конце концов, самое вероятное из всего возможного — частная юридическая практика.
За время работы в правительстве я поднаторел в земельном праве и вполне мог бы развиваться в этом направлении без административной работы.
Вместо всего вышеперечисленного я нахожусь именно в этой точке.
Телефон во внутреннем кармане напоминает о себе. Посмотрев на экран, отвечаю на звонок.
— Да.
— Расул. Привет. Я вчера звонила, но ты, вероятно, был уже в небе.
— Вероятно, Злата. Удивлен, что ты и там меня не достала.
— Блин, прости. Я была слишком настойчива, да?
— Дай подумать, — ворчу, потирая руль. — У меня было одиннадцать пропущенных звонков. А я всего лишь оставил телефон в кабинете и вышел на совещание.
— Ох, я даже Амиру никогда столько раз подряд не звонила. Только не жалуйся ему, пожалуйста.
— Не буду, — усмехаюсь.
Она на несколько секунд замолкает.
— Я поговорила с Таней…
— Хорошо… Это все?
— Что у вас там происходит, Расул? Вы оба какие-то странные.
— Ничего из того, что не было бы под контролем, — захватив папку с документами, выбираюсь из машины.
Кивнув одному из охранников, прохожу через металлическую рамку.
— Таня какая-то пришибленная. Отвечает односложно. Заладила, что у нее все хорошо.
— И что тебя в этом настораживает?
Злата тяжело вздыхает и отвлекается, вероятно, на Ратмира, потому что в трубке слышится что-то вроде бульканья.
— Настораживает, что, судя по голосу, у нее не все хорошо.
Хочется язвительно заметить, почему у моей невестки не возникало вопросов, когда ее подруга выходила замуж за психопата Салтыкова? Сразу себя одергиваю: задаться целью выяснить реальную обстановку с этим браком было
— Чего ты хочешь от меня, Злата? — спрашиваю напрямую, небрежно кивая Таше, чтобы немедленно зашла.
Кладу папку на стол и потираю подбородок.
— Не знаю. Хочу, чтобы у вас было все хорошо. Желательно у всех, включая Мадину.
Поморщившись, смотрю в окно и иронизирую:
— Материнство сделало тебя впечатлительной. У меня через десять минут совещание у главы республики…
— Боже. Я тебя отвлекаю! Прости. И спасибо, что ты принял во внимание мои бушующие гормоны. Я немного успокоилась. Буду набирать иногда твоему человеку, чтобы поговорить с Таней.
— Будь здорова, Злата, — прощаюсь и замечаю в дверном проеме свою помощницу. Поправляя часы на запястье, сухо прошу: — Сделай в трех экземплярах, это срочно.
— Конечно. Я успею. И… давно хотела спросить…
— Спросить? — оборачиваюсь.
— Татьяна. Она больше не вернется?.. После Нового года куда-то пропала. Не видно ее.
— В чем проблема? Тебе нужна помощница?
— Нет. Мне… просто интересно.
Она нервно поправляет ремень на юбке и хмурится.
— Просто сделай копии, — киваю на папку в ее руке.
— Хорошо, — Таша опускает голову. — Прости.
Уже через девять с половиной минут в тесной компании главного прокурора и госсекретаря отчитываюсь перед главой докладом, состоящим из показаний свидетелей и нескольких экспертиз от независимых специалистов.
Система управления республикой напоминает сложную микросхему, в которой просто так не разберешься. Здание, где мы находимся, четко разделено влиятельными, часто уже исторически сформированными кланами, каждый из которых хочет две фундаментальных вещи: власти и денег.
Власть и деньги.
Одно, как правило, тянет за собой другое, потому что всякий клан — это набор сфер влияния. Самых разных. Кто-то занимается топливным бизнесом, кто-то строительством или производством…
Чем больше своих людей у кормушки, тем богаче клан.
Чем меньше левых людей рядом с главой, тем вероятнее, что очередной двоюродный брат или чей-то племянник получит новую должность пожирнее. Это как скачки, только здесь разыгрывают людей.
Я — левый, не состоящий в каком бы то ни было клане человек. А значит, опасный чужак. Что-то вроде общего врага, которому все вынуждены улыбаться.
Как я оказался в этом зале для заседаний?
Начнем с того, что на выделенную для меня должность ажиотажа не было. Власть нужна живым, а работа здесь предполагает риск не только со стороны живущей по понятиям столицы, но и от местных джигитов.
«Каспий» — не просто многовековая земля моих предков, омываемая морем. Это еще и перспективная территория, на которой можно строить. Много строить. Осваивать большие федеральные деньги. Думаю, давно попиленные в кабинетах, включая те, что находятся вокруг нас.
— Значит, москвичи решили отправить своего человека, чтобы быть в курсе нашего расследования?
— Все так, — подтверждаю.
— Что-то успели узнать?
— Не успели.
Утаивать информацию нет абсолютно никакого смысла. Во-первых, потому, что в ответственный момент она может сработать против меня. Во-вторых, если вышесказанное все-таки случилось бы, то первая, кто пострадает, — это сама Таня. Шпионаж и госизмена — не пустые слова. Салтыков это понимал.
Свои карты я раскрыл. Говорят, закон — это забор, в котором для честных существуют лишь одни ворота, а для бесчестных — множество лазеек. Я предпочитаю легкий путь и легальность. Во всем.
— И эта женщина все еще у тебя, Расул? — интересуется глава.
Киваю.
— Ты уверен, что с ней не будет проблем?
— Абсолютно, — уверенно отвечаю, убирая документы обратно в папку. — Никаких проблем с ней не будет.
— Все же… было бы правильным вернуть Татьяну Салтыкову обратно, — вступает с пламенной речью прокурор. — СМИ могут раздуть грандиозный скандал, что мы удерживаем женщину здесь насильно. Насколько я понял Расула Рашидовича, в деле фигурирует несовершеннолетний ребенок. Это все только усложняет.
Глава переводит свой фирменный тяжелый взгляд на меня. Я выдерживаю его без каких-либо внутренних и внешних метаний — уверен, не доверять мне или подвергать сомнению мои слова он не будет. Просто потому, что моя верность родной республике слишком очевидна. Так же, как и уважение к ее законам и традициям.
— Что скажешь, Расул? — спрашивает он, оставляя последнее слово за мной. — Вернем адвокату Салтыкову его женщину?
— Ни в коем случае, — сцепляю руки в замок и смотрю прямо перед собой.
— Но почему? — заметно нервничает прокурор.
— Потому что эта женщина — моя.
Одним вполне обычным утром, похожим на несколько десятков других, я узнаю, что сегодня мы переезжаем. Буба сообщает об этом после завтрака и тут же говорит, что ему нужно прогреть машину. Прихватив телефон, идет в прихожую.
Не задавать вопросов и не выказывать никаких реакций на очередной приказ Хаджаева, который он не удосужился сообщить мне лично, становится почти подвигом.
Пока Лука отправляется в свою комнату, чтобы сложить игрушки, я сжимаю губы и молчу.
— Надеюсь, у вас получится быстро собрать свои вещи, Татьяна? — интересуется наш охранник, собираясь выходить во двор.
Сцепив в замок руки на груди, сдерживаю волну раздражения.
— Разве у меня есть выбор?
— Думаю, выбора у вас нет. Расул Рашидович очень много делает ради вашей безопасности. Не стоит отвлекать его расспросами…
— Это что значит? — вдруг пугаюсь. — Нам с Лукой грозит опасность?
Мысли ярким звездопадом оседают в сознании. Герман нас нашел? Он хочет отобрать Луку? Полиция узнала? Нас выгонят из республики и отправят в Москву?..
— Не стоит ни о чем переживать. У Расула Рашидовича все под контролем, — твердо произносит Буба и закрывает за собой дверь, на которую я еще с минуту растерянно смотрю, а затем поднимаюсь в свою комнату.
Общими усилиями мы собираем сумки и загружаем их в микроавтобус.
Перед отъездом я оборачиваюсь, чтобы проститься с горным домиком. Едва сдерживаю слезы, потому что это одновременно и место, где я была очень счастлива, и моя клетка, которая была отнюдь не золотой.
— Ура! Мы едем к дяде Расулу!.. — хлопает в ладоши Лука.
— Я не знаю, будет ли там дядя Расул, — отвечаю сыну честно.
Просто как мать прекрасно понимаю, что, если Хаджаева на новом месте не окажется, меня будет ждать вселенская истерика. Задача родителя — предотвращать истерики, а не останавливать их — в этом я четко уверена.
— Но почему? Почему его там не будет? — расстраивается сын.
Его лицо вмиг мрачнеет, по щекам катятся слезы.
— Он много работает, — тихо успокаиваю. — Не плачь, Лу… Ну же… Давай успокоимся, малыш.
— Когда дядя Расул приедет? — повторяет. — Он на нас обиделся? Позвони ему и скажи, что мы так больше не будем.
— Как только появится возможность, обязательно.
Я украдкой закатываю глаза и в мыслях ругаю Хаджаева последними словами. Мало того что он приучил меня к своим сильным рукам, по которым я тоскую каждую ночь, этот кавказец еще и расположил к себе моего сына.
Расположил и ушел в закат…
Мы вдруг замедляемся. Буба, все это время слушавший наш разговор, оборачивается:
— Эй, парень. А ну-ка, смотри, на дороге целое стадо коров…
— Где? — утерев слезы, Лука привстает у окна и начинает громко смеяться. — И правда… коровы. Мам, смотри, у них рога…
— Спасибо большое, — киваю водителю и переключаюсь на сына.
Чуть позже, когда он наконец засыпает, по местности начинаю понимать — мы возвращаемся в город. Правда, за несколько километров до него микроавтобус съезжает на проселочную дорогу и едет по ней невыносимо долго. Нас страшно трясет. У меня это вызывает приступ тошноты, но я пытаюсь с ним справиться.
— Куда мы приехали? — спрашиваю, рассматривая целый пост охраны и пропускающие нас шлагбаумы.
— Это конезавод Ямадаевых, — сообщает Буба. — Поживете пока здесь, хозяева выделили дом, предназначенный для технического персонала. У вас будут все условия, не переживайте, Татьяна.
— Я не переживаю, — с интересом смотрю по сторонам.
Выстроившиеся друг за другом в ряд металлические ангары привлекают внимание тем, что они абсолютно одинаковые. После них мы проезжаем небольшой участок поля, огороженный досками, и еще пару минут едем вдоль сплошного леса.
— Это здесь.
Окидываю взглядом милый двухэтажный домик с высоким крыльцом и каким-то игрушечным балконом над ним. Вполне неплохо.
Весь оставшийся день занимаюсь тем, что разбираю вещи и привожу в порядок кухню. В доме явно долгое время никто не жил, хотя выглядит он ухоженным. Здесь есть вся необходимая посуда, а в шкафу — чистое постельное белье и полотенца.
Первая ночь на новом месте проходит беспокойно. Не знаю, чего жду. Вернее, знаю, но очень на себя за это злюсь. Особенно когда на следующий день Буба забирает Луку на прогулку по территории, а возвращается без него.
— Расул Рашидович приехал, — подмигивая, сообщает. — Ушел к Ямадаевым. И Луку взял с собой.
Коротко кивнув, скрываюсь в своей комнате.
В груди покалывает.
Скидываю с себя штаны и толстовку. Натянув длинное платье с тоненьким пояском на талии, долго расчесываю волосы перед зеркалом и прохожусь по лицу пуховкой от пудры. Замечаю, что за время заточения в горах моя кожа стала темнее, а вот фигура, кажется, округлилась. Видимо, я слишком увлеклась готовкой и поэтому не заметила лишних килограммов, налипших на бедра.
Сильно расстраиваюсь и сразу чувствую себя непривлекательной.
Придется начать бегать. В горах это было невозможно, а здесь идеально — территория конезавода полностью окружена забором.
Из гостиной доносится шум. Затаив дыхание, направляюсь туда, но снова испытываю разочарование — в комнате только мой сын.
И он в полном восторге!..
— Мама, дядя Расул показал мне лошадок. Я даже кормил одну. Брр… У нее язык такой шершавый.
Лука вываливает на меня все свои эмоции и позволяет себя раздеть. Куртка со штанами пропахли конюшней, поэтому я поднимаюсь на второй этаж и выхожу на балкон, чтобы оставить их там. Тело перед предстоящей встречей потряхивает, но, как оказалось, совершенно зря.
Единственное, что я застаю, — отдаляющиеся огни внедорожника.
В отчаянии стискиваю деревянные перила.
Он даже не зашел…
Сильные мужчины не прощают предательства.
Следующие дни ситуация повторяется: Расул забирает Луку, и они вместе отправляются в дом к хозяевам. По словам сына, у них тоже есть дети, только они немного младше. Иногда прогулка заканчивается на конюшне, но чаще всего Хаджаев оставляет ребенка Бубе и уезжает в город. Меня же продолжает игнорировать.
Первое время не знаю, как к этому относиться… Бессилье забирает мой разум: по ночам горько плачу, а днем упрямо держу лицо независимой молодой женщины.
Я не напрашиваюсь, не становлюсь навязчивой, не изменяю себе.
Я все еще я. Только закрытая на все засовы и замки.
А к концу недели и вовсе начинаю относиться к общению Расула с Лукой как к гребаному шансу, а не жестокому, изощренному наказанию. Шансу заняться собой. Теперь каждый раз, как мой сын отправляется на встречу с Хаджаевым, я надеваю легинсы и олимпийку, обуваюсь в кроссовки с высокой подошвой и… бегу. Сначала вдоль леса, а затем делаю несколько кругов по всему периметру конезавода.
Бег придает мне уверенности и заставляет гормоны работать. Эндорфины, поступающие в кровь, позволяют забыть о депрессии, сон возвращается, и теперь даже днем я чувствую себя намного легче.
Январь сменяется февралем. Зима, кажется, отступает. От проблем не убежишь, но мои тренировки позволяют обрести уверенность и перестать чего-то ждать.
Поправив высокий хвост, пытаюсь засунуть в него выбившиеся пряди и пальцами касаюсь горящих щек. Сердце колотится как ненормальное, во рту сухо. Осталось только преодолеть лес, и я буду дома.
Мои надежды, что я успею до того, как Расул привезет Луку, остаются напрасными, потому что навстречу мне выезжает черный «Мерседес». Яркие фары агрессивно моргают в полумраке от широких крон деревьев.
От волнения я выпрямляю спину.
Мне кажется, что автомобиль проедет мимо, но водитель сбрасывает скорость, а потом и вовсе останавливается в нескольких метрах от меня.
Окна не тонированы.
За рулем совершенно точно Хаджаев. Мы больше месяца не виделись, но, помимо отросшей бороды, Расул никак не изменился.
Склонив голову набок, он хмуро смотрит прямо на меня, при этом не совершая ни единого действия.
Не выходит из машины, не здоровается.
Ни-че-го.
Просто смотрит.
А я?..
Наверное, случись эта встреча раньше, я бы обязательно подошла и вновь попросила прощения, но прошло так много времени порознь. Под коркой льда из покорности и смирения у меня внутри образовалось столько пульсирующей женской боли, что я просто боюсь сорваться, поэтому, коротко кивнув, обегаю автомобиль и без оглядки несусь дальше.
Встреча на дороге как-то сразу все поменяла.
Нет, Расул не развернулся и не нагнал меня, не сделал ни единой попытки меня остановить. Я вообще не ждала от него подобных действий, но… вдруг порадовалась за себя.
Любовь пыталась иссушить мои вены, заставляла не думать ни о чем, кроме Хаджаева. Сейчас же я будто излечилась. Выпорхнула наружу и расправила помятые крылья.
Любить его не перестала, но Вселенная наглядно показала — можно делать это без внутреннего надрыва. Моя Вера сказала бы — экологично.
Месяц назад я думала, что физически не справлюсь, если Расул меня оставит. Сейчас понимаю — это была моя слабость.
Месяц назад я была зависимой. Зависимость — всегда плохо.
На следующее утро просыпаюсь в прекрасном настроении. На улице с каждым днем становится теплее, а еще я чувствую приближение весны, совершенно забываю о прошлом и не думаю о будущем. На конезаводе Ямадаевых время будто бы остановилось.
Никуда не торопясь, кормлю сына завтраком, убираюсь на кухне и привожу в порядок дом. Делаю все это с мыслями о сегодняшней пробежке. Мое тело реагирует на физическую нагрузку лучшей благодарностью: кожа подтянулась, ягодицы заметно округлились, ноги стали рельефнее — так что я довольна.
Когда слышу стук в дверь, кричу:
— Буба, заходите.
Охранник оказывается на пороге и, как всегда, первым делом осматривает дом.
Не знаю, где именно он живет на территории конезавода, но в нашем доме не ночует. Между тем, когда мне требуется помощь, всегда оказывается рядом.
Лука бегает по гостиной, натягивая носки. Припевает что-то в процессе, сам себе улыбается. У меня сердце тает. Столько всего пережил, мой мальчик. Столько вынес. И наконец-то спокоен. Даже развиваться стал быстрее: старательно читает по слогам и пересчитывает свои карандаши.
— Вам пора? — спрашиваю, подавая сыну куртку.
Буба кивает, это значит — его начальник уже здесь. Ритуал отточен до минут, но сейчас что-то идет не так:
— Расул Рашидович интересуется, не хотите ли вы присоединиться к ним?
Мое лицо вытягивается от столь неожиданного предложения. Пытаюсь наложить его, как трафарет, на свое представление о себе сегодняшней. Подходит — не подходит?..
Оказаться с Хаджаевым в одном помещении с другими, не имеющими к нам никакого отношения? Улыбаться, знакомиться с людьми, что, возможно, тоже считают меня второй женой, которую стыдливо прячет муж.
Нет уж, увольте.
Разве он сам не видит абсурдности? Или ему все равно?..
— Мама… Пожалуйста, — просит Лука, задрав голову. — Пойдем. Там Космос.
Космос — жеребец, которого мой сын просто обожает.
— Не сегодня, Лу, — подмигиваю и прикусываю нижнюю губу. — Лучше пригласи своего дядю Расула к нам на ужин.
— Хорошо, мамочка.
Большие глаза загораются неподдельным восторгом.
— Буба? — поцеловав сына, окликаю охранника. — И вы тоже приходите…
Он смотрит на меня так, будто я выжила из ума. Это вызывает улыбку, я вдруг отчетливо представляю лицо Хаджаева, когда сотрудник сообщит ему, что наравне с боссом получил приглашение на ужин лично от меня.
Боже.
Теперь и вовсе смеюсь. Оправдываюсь. Буба ведь такой неравнодушный. Мой жест — это всего лишь уважение к человеку, который провел с нами долгий период и всегда был внимателен.
— Может быть… — с улыбкой пожимаю плечами.
Пробежка неожиданно отменяется.
Мое настроение подобно весенним сиреневым подснежникам — на снегу вырастает еще больше. Я готовлю ужин, не переставая улыбаться.
Не помню, когда такое было в последний раз?
Аккуратно чищу крупный картофель, режу его тонкими дольками, затем промокаю одноразовым полотенцем. Добавив специи и масло, укладываю на противень вокруг замаринованного мяса.
Спустя пятнадцать минут дом наполняется ароматом еды. Становится еще теплее и уютнее.
Сервировав стол и поставив плиту на таймер, отправляюсь в душ. Долго моюсь. Фена у меня нет, поэтому сушу волосы полотенцем. Пританцовывая, натягиваю платье, приступаю к макияжу. Я сто лет не красилась. За это время у тонального крема истек срок годности, но и здесь выручили мои пробежки — от длительных аэробных нагрузок кожа на лице стала чистой и сияющей.
Собравшись полностью, вдруг пугаюсь. Не сильно ли заметно, как отчаянно я ждала? Приглядевшись, стираю с губ розовый блеск. Это точно лишнее.
Голоса, доносящиеся из прихожей, заставляют поскорее выйти из спальни.
Внизу живота порхают бабочки. Подобное ощущение было на моем самом первом свидании, но сейчас мне ведь не шестнадцать?..
— Мама! Я с Космосом обнимался! Дядя Расул меня поднял, а я за шею обнял…
Разочарованно смотрю за него. Чувствую, как мои плечи тяжелеют.
— А…
— Уехал, — буднично сообщает Буба. — Простите, Татьяна. Я тоже пойду.
Вежливо кивает.
Атмосфера сразу перестает быть уютной и домашней. Это снова не мой дом и не моя крепость. Я прячусь здесь от своего психически больного мужа…
Я совсем одна. Сама по себе крепость.
С каменным лицом кормлю сына мясом и картофелем, мою посуду и убираю ее в шкаф. Голод сегодня позволяет мне хоть что-то чувствовать. Голод — это жизнь. Не будет его — и я совсем зачахну. Пусть будет.
С каменным лицом читаю Луке сказку, яростно смываю косметику смоченным в воде спонжем и чищу зубы.
С каменным лицом пытаюсь заснуть…
Выталкиваю воздух в потолок.
Боже, может, это я виновата? Одна я?
Почему эти мужчины всегда думают, что мир крутится только вокруг них?.. Огромный мир, включая всех женщин. И почему природа так все устроила, что женские мысли и правда в основном витают вокруг мужчин?..
Я долго-долго протяжно всхлипываю. От боли и до боли.
Не буду реветь…
Я — крепость.
Во сне ничего не беспокоит. Ни единого шороха, ни малейшего звука. И это так удивительно, потому что, когда я переворачиваюсь на другой бок и сбрасываю с себя одеяло от душной жары, моя ступня вдруг упирается в чье-то твердое тело.
Страх иглами проходится вдоль позвоночника.
Вскочив, подбираю ноги под себя и жмусь спиной к изголовью кровати. Моргаю. Дышу громко. Даже увидев ночного визитера, не могу успокоиться.
Расул сидит вполоборота, с широко расставленными коленями, в которые упирается локтями, и, повернувшись, смотрит на меня.
Смущаюсь…
Он совершенно точно замечает свою футболку, которую я, как наивная влюбленная дурочка, забрала из горного домика. Темные глаза вспыхивают, а я испытываю желание снять с себя эту намоленную моими слезами тряпку.
Потом злюсь, что тогда я останусь голой.
Кого он из себя возомнил? Уехал, теперь вернулся. Может быть, у меня на лбу надпись «Таня. Круглосуточно»? Не припоминаю.
— Ужин давно закончился, — с нажимом сообщаю.
Расул усмехается.
Вижу это неотчетливо, потому что полоска света от уличного фонаря касается сурового лица, но не полностью его освещает.
Я смотрю на него, хочу смотреть. Скулы. Резко очерченные губы. Будто бы чужая борода. Плечи — мои. И сцепленные в замок сильные руки.
— Экстренное совещание в правительстве, — сипло произносит он.
— Ужин закончился, — упрямо повторяю.
Это было не по-человечески. Так со мной поступить.
— Я не мог не поехать, Таня, — произносит Расул обезоруживающе честно. — Если хочешь, можем сейчас поужинать.
— Ночью я не ем, — фыркаю.
— Отчего же?
— Фигуру берегу.
— С твоей фигурой все в порядке!..
Темные, искрящиеся вниманием глаза в подтверждение этому плавно проезжаются от моего сжатого подбородка до кончиков пальцев и обратно, а затем с интересом концентрируются на лице. Еще жарче становится.
— Все в порядке, — заключает Расул.
Я отчего-то дрожу еще сильнее и тянусь к одеялу.
— Не делай вид, что ты хоть что-то обо мне знаешь…
— Расскажешь? — спрашивает Расул лениво, рукой проникая под одеяло и проводя костяшками по моей лодыжке. Так мучительно медленно, что у меня в груди стягиваются острые шелковые нити.
Дыхание сбивается, но я, убрав ногу подальше, равнодушно кидаю:
— Что тебе рассказать?
— То, чего я о тебе не знаю… Если есть еще что-то, как я понимаю, — требовательно уточняет.
Черные глаза опасно сверкают в полумраке, наблюдают за мной с долбаным двадцатипятиэтажным укором.
Он не забыл. Не забыл, зачем я оказалась в республике. Чтобы его предать.
Никогда не забудет? И как же дальше, черт возьми?
— Больше ничего такого нет, — отвечаю тихо, но со смиренной злостью в голосе. — Если ты сомневаешься, то…
— То что? — осаживает одной интонацией. — Что тогда?..
Замолкаю, осознавая, что такое поведение ни к чему хорошему не приведет. Злоба — это всегда мощный откат, а мы и так оказались на самом дне. Дно грязное, глинистое и неровное. Одной здесь невыносимо пусто и страшно до жути.
Я не хочу без него…
— Я имела в виду, что ты не знаешь, как я провела эти полтора месяца, — становлюсь мягче.
Широкие плечи тоже расслабляются.
— Почему же не знаю? У меня за каждый день есть поминутный отчет вплоть до того, что ты ела на завтрак.
— Мм. Да? — смущаюсь.
— Да.
Он убирает руку из-под одеяла и, отвернувшись, смотрит вниз. Потирает шею и сцепляет ладони в замок.
Я с каким-то изощренным интересом снова изучаю рельеф на руках, будто созданных для тяжелой работы, и задумчивый мужественный профиль.
Расул — это полное отражение его любимой республики. Волевой, упрямый и неприступный, как самая большая гора. Только сейчас замечаю, насколько Хаджаев изменился за этот месяц. Или это произошло еще раньше? Будто старше стал.
— Почему ты не приезжал? — шепчу.
— Мне нужно было сконцентрироваться на проблемах, а рядом с тобой моя концентрация всегда стремится к нулю, — не поднимая головы произносит.
— Это ведь комплимент?
— Пожалуй, да, — коротко усмехается.
— Спасибо. Мне очень приятно.
Мы снова смотрим друг на друга так, будто темнота совсем не мешает. Наоборот, она скрывает все шероховатости. Пока мы были в разлуке, каждый из нас смог препарировать свои чувства безоценочно. За себя могу сказать точно: я люблю этого мужчину и хочу провести с ним всю свою жизнь.
— Твои проблемы закончились? — с теплотой спрашиваю, поверх одеяла обхватывая прижатые к груди колени.
— Нет.
— Мне жаль.
— У меня такая должность, Таня, что проблемы никогда не закончатся. Просто чтобы ты понимала, во что ввязываешься…
— Я все понимаю…
Гул в голове нарастает. Всхлипываю, но как-то внутри, про себя, внешне при этом оставаясь спокойной. Это ведь что-то значит? Простил? Он меня простил?..
Расул поднимается с кровати и отходит к занавешенному тюлем окну. Возвышается хмурой скалой, задумчиво глядя на улицу.
— Я рада, что ты приехал, потому что скучала.
С одной стороны, мне поскорее хочется подбежать к нему и прижаться всем телом, а с другой — понимаю, что это лишнее. Нам нужен разговор. Секса между нами всегда было много, но ощущение недосказанности, витающее в воздухе, выбивало все силы.
— Как ты провел этот месяц?
— По-разному бывало.
— Устал?..
— Можно и так сказать. Я устал от злости, подковерных игр и оттого, что вокруг одни враги. Неважно, будь это собственная семья или здание правительства. Поэтому, когда ты огорошила своей правдой о плане Салтыкова, конечно, разозлился. Я уже научился распознавать врагов, но в тебе вот не заметил.
— Я не враг, Расул, — с пылом возражаю. — Жаль, что ты так думаешь.
— Меня с детства воспитывали искоренять предателей, но дело даже не в этом, — он немного повышает голос. — Я всегда считал, что женщиной надо владеть и управлять. Только так правильно. Собственно, этим и было обусловлено наше расставание, потому что ты неуправляема, Таня.
— А это уже не комплимент, — шепчу. Расул произносит эти слова не грубо, даже с некоей иронией, поэтому не обижаюсь.
Не дыша, продолжаю его слушать.
— Я даже не был уверен, как именно ты отреагируешь на мое решение закончить отношения: выцарапаешь мне глаза или, что гораздо хуже, разрыдаешься при мне. Признаюсь, перед этим спасовал, отправил цветы, потому что прежде всего был не уверен в собственной правоте, а на переосмысление времени не оказалось. Это было не по-мужски. Я прошу у тебя прощения.
— Я давно тебя простила, Рас. Перестань.
Опустив голову, едва сдерживаю слезы.
Просто вспоминаю себя в Дубае три года назад. Слабую, влюбленную и с разбитым вдребезги сердцем. Я ждала неделями, а потом получила букет с запиской. Это был конец. Герман — еще не самое страшное, во что я вляпалась, а учитывая появившегося в жизни Луку, мой муж во всей этой ситуации всего лишь жирный минус.
Не будь сейчас его и Мадины, наши чувства не воспринимались бы так остро. Мы оба идем на преодоление. Любовь вопреки гораздо крепче.
— Только недавно понял: желание управлять и владеть никогда не приведет к взаимному уважению.
— Я тебя уважаю. Больше никаких секретов… Клянусь. Если что-то будет происходить, я сразу обращусь к тебе.
Я вижу, как в нем рушатся последние сомнения. Расул смотрит на меня и одобрительно кивает.
— Я очень на это надеюсь, потому что иначе дальше нам будет сложно. Невозможно сложно.
У меня будто тяжелый камень с души слетает, остается там, в грязи, а я, вспорхнув, устремляюсь к свету.
Мой любимый мужчина здесь. Пока не совсем доверяет, но дает нам шанс.
— Ты ведь сказал, что голодный, — вдруг вспоминаю. — Пойдем, я накормлю тебя ужином.
Откинув одеяло, вскакиваю на холодный пол и обхватываю твердую руку. Веду за собой и усаживаю Расула за стол, а затем, неловко улыбнувшись, тянусь к холодильнику за противнем с мясом и картофелем. Красиво сервирую стол, порхая по кухне в длинной мужской футболке.
Хаджаев молча за мной наблюдает, а потом так же молча и вдумчиво ест.
— В Москве я встречался с бабушкой Луки. Матерью Агаты.
— С Авророй? — удивляюсь, подпирая подбородок рукой.
— Да. Она показалась мне адекватной, по своим каналам я проверил — никаких контактов с Салтыковым у нее нет. Предлагаю пригласить ее сюда, будет тебе и помощь, и компания, пока ничего не закончилось.
— Мне так стыдно перед ней, — качаю головой. — Я постоянно обижала Аврору тем, что не давала даже взглянуть на Луку.
— Она — его родной человек, не нужно лишать их друг друга.
— Хорошо. А что должно закончиться? — пугаюсь. — Почему ты совсем ничего не рассказываешь о Германе? Ты с ним виделся, что он тебе сказал? Как прошел суд?
— Не будем об этом, — отодвигая тарелку, он ставит точку в этой теме. — Спасибо. Все, как всегда, вкусно.
Откинувшись на спинку стула, смотрит на меня, но я не унимаюсь. Хочу быть уверена, что Герман не явится сюда и даст нам спокойно жить.
— Постой. Почему не будем? Я хочу знать…
— Это — моя война.
— Но я…
— И ты — моя, — твердо постановляет.
Меня сносит этой колоссальной мужской энергией. Дрожащими руками убираю тарелку со стола и, отвернувшись к мойке, довольно улыбаюсь.
— Ты устал? — разворачиваюсь, касаясь бедрами столешницы.
— У нас ЧП. В горном районе сошел сель, дорога к трем населенным пунктам заблокирована, сейчас там работает МЧС и волонтеры, через час прилетят федералы, с самого утра начнется такая свистопляска, что страшно представить.
— Хочешь, я постелю тебе в соседней комнате, а через час разбужу?..
Широкие плечи поднимаются от глубокого вдоха, а темные глаза соскальзывают с моего лица на грудь, закрытую тканью футболки, а затем устремляются к ногам. Жар внизу живота усиливается нестерпимо.
Расул с неохотой мотает головой.
— Я поеду домой. Переоденусь и приму душ.
— Хорошо, — разочарованно выдыхаю.
— Ты ездила когда-нибудь верхом на лошади? — спрашивает он, поднимаясь и направляясь к выходу.
— Нет. Но… я бы попробовала, — следую за ним.
— Завтра вечером? — резко повернувшись, Расул приподнимает брови и берет меня за руку.
Впервые улыбается.
— Да, — расплываюсь в ответ.
Сжимаю сильную ладонь и привстаю на носочки, чтобы дать себя поцеловать. Расул крепко меня обнимает, гладит по спине и волосам и прижимает к груди.
— Ямадаевы утром везут своих лучших скакунов на выставку, которая будет проходить здесь же, в республике. Лука подружился с их детьми. Отправь его на пару дней с ними. Жить будут в гостинице.
— Но… я не знаю.
— Это пойдет ему на пользу, — он мягко меня перебивает и заглядывает в лицо. — Я прикажу Бубе, чтобы он их сопровождал.
— Хорошо.
— И тебе пойдет на пользу.
Согласно киваю и тянусь за первым после долгой разлуки поцелуем. Расул дает мне его, но не очень охотно. Подтягивает за талию к себе. Я тону в темных омутах его глаз. Горячие мужские губы решительно обхватывают мои, заставляя сердце окончательно растаять от переполняющей его любви.
Я так хочу его и так понимаю…
— Буду ждать тебя завтра, — шепчу, когда мы разъединяемся, и поглаживаю широкие плечи.
Теперь в коричнево-черных глазах легкая поволока. Я вижу, как Расулу сложно уезжать. Он надевает кожаную куртку и застегивает замок, прикрывая откровенно выпирающий пах.
— Я приеду. Не скучай.
— Не буду, — нервно улыбаюсь.
— И хватит кормить как на убой моего человека, Таня. Он скоро не войдет ни в одну дверь, и мне придется уволить его за профнепригодность.
Я посмеиваюсь и провожаю Расула взглядом, поставив одну ступню на другую, чтобы не было так холодно. Сердце колотится, а от свежего воздуха голова немного кружится.
Сейчас мне не верится, что этот мужчина, идущий в кромешной темноте к машине, — полностью мой. Самый лучший, самый красивый, самый сильный.
Внедорожник, моргнув мне светодиодными фарами, бесшумно выезжает на дорогу и быстро скрывается за лесом. Я до последнего вглядываюсь, различая красные стоп-огни, и вспоминаю все православные молитвы, которые знаю еще с детства. Молюсь за своего влиятельного, умного мужчину, который каждый день решает проблемы государственной важности.
В настоящей войне всегда побеждает тот, за чьей спиной мир.
Я стану его миром. Прекрасным и совершенным. Таким миром, в который всегда хочется возвращаться живым и невредимым…
Единственной, кто переживал за будущую поездку Луки с Ямадаевыми, оказалась я сама. Мой сын был просто в восторге. Он с нетерпением собирал свой рюкзачок, долго думал, как ему одеться, и до того самого момента, пока машина Бубы не скрылась за лесом, весело махал мне на прощание.
Оставшись одна, я долго привыкала к звенящей тишине, отчего-то даже пугающей, а потом решила провести свободное время с пользой и занялась собой. Сходила на пробежку, приняла ванну и приготовила обед, который съела в гордом одиночестве, а затем занялась ужином для себя и, надеюсь, Расула.
И сейчас, пока я сижу на кухне с чашечкой чая, время будто остановилось. Нервничаю страшно. Постоянно посматриваю в окно, а когда наконец-то вижу знакомый внедорожник, по позвоночнику скользит стайка мурашек.
Бегу в комнату и переодеваюсь для прогулки на конюшню. Светлые легинсы, толстовка. Поправляю волосы, уложенные набок, и слабо пощипываю щеки, чтобы быть как-то поярче.
— Привет! — кричу и поспешно выхожу из комнаты.
— Привет, — негромко здоровается Расул, осматривает мой внешний вид и одобрительно кивает.
— Что это? — замираю на месте.
Иронично приподнимает брови и опускает взгляд на букет красных роз, который держит в руке. Невозможно шикарные цветы.
— Как видишь.
— Это… мне?
— Ты серьезно? — мрачновато усмехается.
Я, пожав плечами, плыву к нему и принимаю цветы, благодарно тянусь к гладковыбритой щеке. Осторожно ее целую, ощущая терпкий аромат лосьона. Целовать его непривычно, потому что ничего не колется.
Расул, вообще. в джинсах, высоких ботинках и черной косухе сегодня будто выглядит моложе.
— Спасибо, — задеваю носом холодные бутоны. — Подожди. Сейчас я поставлю их в вазу, — спешу на кухню. — Если найду…
Открыв шкаф, беру кувшин и наполняю его водой из-под крана. Пристроив букет, с разбега бросаюсь в мужские объятия и изучаю темные, внимательные глаза.
— Как там сель и МЧС? — спрашиваю шепотом, поглаживая твердые плечи.
— МЧС всегда рядом.
Я смеюсь и лбом прислоняюсь к горячим мужским губам. Вздыхаю умиротворенно, будто только этого и ждала.
Не верится, что он здесь. И мы вдвоем…
— Может, в следующий раз как-нибудь прогуляемся? — спрашивает Расул, все сильнее сдавливая мою спину.
— Ну уж нет, — отпускаю, поднимая улыбающееся лицо. — Ты обещал…
Мы смотрим друг на друга, и в коричнево-черных глазах я вижу то же, о чем думаю сама, — наш первый секс, когда мы вместо «Формулы» устроили личный заезд в первой попавшейся гостинице. С тех пор свиданий с Расулом, если не считать рабочие обеды и ужины, не припомню.
— Тогда пойдем, — отпускает. — Покажу тебе конезавод, и посмотрим, какая из тебя наездница. Кстати, какой у тебя размер ноги?
— Тридцать семь. — Я натягиваю кроссовки и закрываю дом на ключ.
В машине тепло и сладко пахнет моими розами. Мы довольно быстро подъезжаем к конюшням, и Расул просит подождать в машине.
Страшно волнуюсь.
— Надень, — когда возвращается, вручает мне длинные сапоги для верховой езды.
Устроившись на сиденье, быстро переобуваюсь и хожу туда-сюда, проверяю обувь. Пока не очень удобно.
— И вот еще. Шлем.
— Шлем? — смотрю наверх, в то время как он водружает его мне на голову. — Это обязательно?
— Обязательно, — ворчит, но слабо улыбается.
Я тоже.
— А у тебя тогда почему нет? — говорю и прикусываю нижнюю губу.
Расул, иронично поддев мой нос указательным пальцем, хватает за руку и ведет в сторону металлических ворот.
— А Космос здесь?
— Космос на выставке, — по-хозяйски открывает калитку и поднимает с пола упавшую лопату. — Потом познакомишься. Лука от него верещит.
— Кстати, спасибо за него, — вспоминаю. — Он постоянно говорит о тебе.
«А я
— Нормальный парень растет, Таня. Не гнилой. Имя только дурацкое.
Я снова посмеиваюсь.
— Имя давала не я, но уже привыкла.
— Вот, — мы оба останавливаемся у загона. — Познакомься. Это Цунами.
Я осматриваю иссиня-черного, без единого светлого пятна жеребца с блестящей, переливающейся шерстью. Ухоженного и в меру упитанного.
— Цунами? — пугаюсь. — А нет никого поспокойнее?
— Он будет нежным… — Расул отворачивается к стене и снимает седло.
— Сомневаюсь…
— Сделай вид, что тебе все нравится, Таня. Мы, мужчины, это любим.
— Пф, — расслабляюсь. — Привет, Цунами. Какой ты красавчик. Я люблю черненьких.
Протянув руку, касаюсь морды повыше крупных ноздрей и тихонько глажу сверху вниз, пока Расул затягивает седло.
Глаза у Цунами умные и внимательные. Это немного успокаивает.
— Ну, давай попробуем, — обеспокоенно вздыхаю, чувствуя, как тело превращается в вытянутую струну.
— Это несложно, — перебрасывая поводья, ободряет Хаджаев.
На дороге перед конюшней собирается кто-то из персонала. Все они с интересом за нами наблюдают.
— Садишься с этой стороны, — тихо инструктирует Расул, поправляя мои волосы под шлемом. — Левую ногу ставишь в стремя, а левой рукой держишь поводья. Главное, не толкай его и не упирайся локтем. Лошади этого не любят.
— Этого никто не любит, — нервно облизываю губы перед тем, как сделать первую попытку, которая оказывается неудачной.
— Бывает. Пробуй еще…
— А-а, — подтягиваюсь и плавно перебрасываю правую ногу. — Боже… Как страшно.
Пытаюсь поймать равновесие, напрягаясь всем телом.
— Вот так, умница, — хвалит Расул. — Садишься прямо и расслабляешься. Поводья держишь аккуратно, ни в коем случае не тянешь на себя. Мы это тоже не любим, — в который раз за вечер смеется.
Давно его таким не видела.
Работник конюшни, наблюдающий за нами, приветливо улыбается.
— Пошел, — уверенно приказывает Хаджаев Цунами, и жеребец начинает переставлять ноги.
— А-а! — снова вскрикиваю от испуга.
— Все хорошо. Так, на лошадь только не смотри. Исключительно прямо перед собой.
— У Цунами очень красивая густая грива. Давай узнаем, что за шампунь? — шучу.
— Не смейся, Таня, — Расул не разделяет мое веселье. — И смотри на дорогу. Надеюсь, за рулем ты ездишь лучше и не смотришь на бампер?..
— Зря надеешься. Я вечно въезжаю во все столбы при парковке.
— Здесь нет столбов, просто будь аккуратна, — мягко предупреждает.
— Спасибо, — позволяю себе наконец-то оглядеться. — Это что-то новое. Мне нравится…
Расул сверху тоже смотрится еще симпатичнее. Зависаю на мужском лице и не сразу слышу команду:
— Убери-ка ногу из стремени.
— Зачем? — хмурюсь, но убираю и как можно тише вскрикиваю, потому что Расул быстро подтягивается и оказывается сзади.
Перехватив поводья, обнимает мои бедра ногами.
— Подвинься, — хрипит мне в ухо, задевая губами мочку.
Я послушно сдвигаюсь чуть вперед, и первое время, пока мы едем в сторону дороги, напряженно держу спину. Постепенно приходит понимание, что можно чуть расслабиться, а затем и вовсе растекаюсь на широкой груди.
Смотреть по сторонам с каждой минутой становится все интереснее. Природа Кавказа живописная, а местный колорит впечатляет красками и формами застройки. Мы выезжаем за территорию, и Цунами заметно прибавляет шаг.
У меня дух захватывает.
— Скорость у нас черепашья, зачем дрожишь?.. — снова слышится сзади.
— Это черепашья? — ловлю ртом свежий, солоноватый ветер. Не сразу догадываюсь, что он такой от моря, которое скоро показывается. — Как красиво, Расул, — киваю в сторону сине-зеленой водной глади. — Давай здесь погуляем.
Сначала мы направляемся вдоль морского берега, а затем Цунами останавливается.
— Получилось отвоевать землю? — спрашиваю, вспоминая о деле «Каспия».
— Пока только обжаловал решение судьи в апелляции.
— Поздравляю. — Все снова и снова вглядываюсь в розово-желтое, закатное солнце, отражающееся на волнах.
— Пока не с чем.
— Уверена, ты надерешь им задницы, Расул. Ты сражаешься за правду.
Теперь над ухом хриплый, густой смех.
— Нет, за правду я не дерусь. Это дело неблагодарное.
— Почему?
— Потому что настоящие мужчины дерутся только в двух случаях: за землю и любимую женщину. В остальных случаях это делают петухи.
— Как красиво, Расул. Я и не знала, что ты такой романтик…
— Это Расул… Гамзатов, — как-то по-мальчишески признается.
— А, вот в чем дело?.. Хочешь запудрить мне мозги красивыми словами, чтобы я забыла, что ты так долго не приезжал?
Он, усмехнувшись, качает головой:
— Я сказал, что ты моя любимая женщина, но ты даже не заметила.
Наше возвращение на конезавод не обходится без приключений.
Сначала поднимается порывистый, даже шквальный ветер, а уже через несколько минут с неба летят крупные, холодные капли. Дождь зимний, поэтому, как объясняет Расул, слишком уж непредсказуемый и очень опасный для нашего Цунами. Животное после такой прогулки может заболеть: поднимется температура, начнется лихорадка, воспаление суставов. Многие скакуны, тем более из искусственно выведенных пород, простудившись, и летом не выживают.
В дикой природе все иначе, но Цунами — племенной жеребец.
Лопатками прижимаясь к пышущей теплом, широкой груди Расула, стараюсь не волноваться и не расстраиваться. Он обязательно что-нибудь придумает.
Краски на небе все сгущаются. Из красивого, закатного цвета уходят в иссиня-черный, мрачный.
Цунами периодически отказывается слушаться команд, то и дело останавливается на дороге, беспокойно оглядывается в поисках любого укрытия, вроде деревьев или навеса, но вокруг ничего нет. Да и пережидать нет смысла — темные тучи так опоясывают горизонт, что вряд ли осадки быстро закончатся.
— Пожалуйста, Цунами. Малыш, — прошу бедное животное и похлопываю по мокрой шерсти. — Пойдем…
Наконец-то показывается глухой забор конезавода и знакомые ряды шлагбаумов, которые раскрываются перед нами, как по команде свыше. Расул перекидывается парой фраз с охранниками. Я ничего не понимаю: они общаются на даргинском.
— Замерзла? — спрашивает Хаджаев сиплым голосом.
Я тут же жалею, что приняла его куртку.
— Это ты замерз, — оборачиваюсь и ловлю взглядом шею, усеянную мурашками.
— Вообще не замерз.
— Ах да, — улыбаюсь. — Тебя ведь греет любовь ко мне.
Надо мной слышится хриплый смех.
— Еще как греет, — говорит Рас, еще крепче обнимая.
Я закусываю нижнюю губу и едва сдерживаю довольную улыбку.
Все запомнила.
Все-все-все.
Как плескались морские волны. Как ярко блестели коричнево-черные глаза… Какими родными они были!.. Как мое сердце с трепетом и ответной любовью отозвалось на такое по-мужски неуклюжее и одновременно по-хаджаевски красивое признание.
Все запомнила и забрала в копилку.
Больше всего на свете я надеюсь, что буду рассказывать эту историю своим детям, а затем нашим с Расулом общим внукам. И все так же буду испытывать щемящую гордость за то, что меня полюбил лучший мужчина на земле. Самый редкий экземпляр. Настоящий, уверенный в себе и на все жизненные обстоятельства имеющий собственное мнение, которое не поддается корреляции.
Возле конюшни Рас ловко спрыгивает на землю и помогает сделать то же самое мне.
— Сейчас придется попотеть, — предупреждает.
— Это ведь не то, о чем я думаю? — прищуриваюсь, осматривая широкие плечи, обтянутые мокрой тканью, и скользя взглядом ниже.
— А о чем ты думаешь?.. — приподняв брови, улыбается Рас и ведет Цунами в стойло. — Поможешь мне? Если не боишься пропахнуть…
— Не боюсь. Что нужно сделать?..
— Нужно помочь мне одеть на него специальную попону, — объясняет он, быстро ослабляя крепление седла. — Она выполнит роль полотенца.
Пока Хаджаев отправляется на ее поиски, я пытаюсь прогнать воду с короткой шерсти Цунами руками и щеткой, но получается не очень. Животное дрожит все больше.
Вдвоем с Расулом быстро справляемся с нелегкой задачей и натягиваем попону. Удивительно, но жеребец тоже нам помогает — тем, что не двигается.
— Сейчас. Постой тут, я принесу опил, — сообщает Расул, направляясь в сторону выхода из конюшни. — Так Цунами быстрее высохнет.
— Советник главы республики будет носить опил? Думала, для этого есть специальные люди, — подначиваю, следуя за ним.
— Их рабочий день окончен, Таня.
— Ясно, — киваю.
— И… что это было? — остановившись, Расул смеется и привлекает меня к себе. — Иронизируешь по поводу моей должности?.. Думаешь, я боюсь тяжелой работы?
— Нет.
Ухватившись за его плечи, быстро касаюсь губами жесткого рта. Темные глаза в секунду меняют выражение с ироничного до нетерпеливого. Расул притягивает меня, мягко обняв за шею, прижимает к себе и отвечает на провокацию, подавляя любую инициативу, — жадно меня целует.
Так напористо, что у меня внутри пробки вышибает от возбуждения.
Так, что я вообще забываю, где мы, несмотря на мягкий вечерний свет, проникающий в окна, и стойкий запах сена вокруг.
— Я тебе помогу, — трусь лбом о его подбородок, опустив лицо. — Так будет быстрее.
— Вот еще.
— Помогу, там ведь ничего тяжелого. И я тоже не боюсь любой работы.
Мы берем ведра и отправляемся в специальный сарай, где набираем опил. Рассыпаем его прямо на готовую подстилку из сена в загоне Цунами. Уходим из конюшни, только когда снимаем тяжелую от впитавшейся влаги попону.
— По-моему, с ним все неплохо, — говорю по дороге до машины.
— Будем надеяться…
Оказавшись в теплом доме, быстро скидываю тяжелую куртку. Расул заходит следом и дергает ключ в замке. Закрывается и снимает обувь.
Я зажимаю губы, оттого как сильно хочу его обнять.
Капли дождя громко стучат по стеклам. От этого здесь кажется еще уютнее и безопаснее. Мы оба промокшие насквозь. С улыбкой начинаю снимать с Расула футболку, чувствуя, как тепло его тела растет с каждой минутой.
— Я пойду в душ, — морщусь, вспоминая, что от меня пахнет конюшней.
— Пожалуй, составлю тебе компанию, — говорит он и, взяв за руку, ведет в ванную комнату.
Яркий верхний свет бьет по глазам своей реальностью. Вся моя любовь к этому мужчине собирается в один крошечный комок в груди, который требует к себе немедленного внимания.
Сначала мы оба заторможены.
Хаджаев тянет мою толстовку наверх, откидывает ее на пол и резко дергает топ на груди.
— А-а! — вскрикиваю, когда заостренных сосков касается здешний холод, а затем к одному из них склоняется Расул, обжигает горячим дыханием и сминает ртом.
Посасывает и облизывает.
Кусает нежную кожу.
Мое сознание уплывает, а внизу живота закручивается сладкий, сокрушающий ураган. Спустя чуть больше месяца эти ощущения даются мне так же легко, как и тогда, но будто бы ценнее становятся.
Наша близость — высшая ценность.
Наша любовь — высшая награда.
И я буду до конца жизни хранить то, что имею, чтобы не плакать после.
Расул, теперь мучая ртом вторую грудь, тянется к легинсам и, подцепив их с двух сторон, стягивает вместе со стрингами по бедрам. Грубовато ласкает ягодицы и накрывает ладонью промежность.
Боже-е-е… Сильные пальцы утопают в обильной влаге. Умело скользят по возбужденному клитору, заставляя меня выгибаться.
Запрокинув голову и зажмурившись, обнимаю широкие плечи.
— Хочу тебя, — хрипит Хаджаев неестественным, осипшим голосом. — Прямо сейчас.
— И я тебя…
— Блядь. Идеальная моя девочка.
Расширив глаза, смотрю, как он не сводит взгляда с моей покачивающейся груди. Она — его слабое место, сам не раз признавал.
Это безумие, потому что мы оба в поту и грязи. Оба пропахли конюшней. Хотя так даже острее чувствуется, по-настоящему.
Я тянусь к ремню на джинсах, расстегиваю его и, нетерпеливо справившись с металлическими пуговицами, ласкаю член. Тяжелый, раскаленный, подрагивающий и увеличивающийся в моей ладони.
Ощущений столько, что я не успеваю их осознать. Ноги дрожат от возбуждения, поэтому я облегченно вздыхаю, когда Расул усаживает меня на край тумбы и разводит их в стороны.
Подходит и стягивает джинсы чуть ниже. Скользит крупной головкой по моим изнывающим от желания складкам и одним мощным толчком заполняет, насаживая до упора. Член порочно скользит внутри.
Вцепившись в каменные плечи, царапаю сосками мощную грудь и развожу ноги шире, потому что хочу его еще глубже.
Еще глубже, еще острее, еще ближе.
Хочу, чтобы «я» и «он» слились в вечное «мы». И неважно где: в сексе или… вообще в жизни, потому что я искренне желаю Расула везде.
Обхватив меня за ягодицы, он продолжает вдалбливаться в мое тело, с каждым разом увеличивая амплитуду. Кажется, справа что-то валится на пол, а в поясницу больно впивается в кран.
Все неважно…
Я ловлю толчки его бедер.
Ванная комната закручивается в цветной калейдоскоп даже быстрее, чем меня накрывает самый мощный по силе оргазм. Выгнувшись дугой, кончаю с продолжительным стоном, и Хаджаев делает это следом за мной. Горячая сперма заполняет мое лоно, а я, обхватив крепкую шею, все еще пахнущую морем и немного сеном, доверчиво к ней жмусь.
— Красавица моя, — Расул ласково гладит меня по спине и целует во влажный висок.
Чувствую, что тело превращается в легкое перышко, которым управляет мой сильный мужчина. Переместив меня в душевую кабину, он настраивает теплую воду.
— Стоять можешь?
— Пока не знаю, — честно отвечаю.
Аккуратно поставив меня на ноги, отлучается, чтобы снять оставшуюся одежду. А во мне просыпается дикая, похотливая кошка, которой одного раза мало.
Сначала становится стыдно. Даже перед собой. А потом вспоминаю, что это Расул.
Мой Расул.
Я не из тех женщин, которые считают, что от любимого человека не должно быть секретов. Нет. Должны быть. И обязательно. Мужчине лучше не знать, зачем мне, к примеру, нужен триммер и как именно я использую тампоны.
Пусть не знает.
Но… то, что я с ума схожу от его члена, — информация как раз для его ушей.
Щедро выдавив на ладонь гель, вспениваю его на влажной мужской груди, тугом, рельефном прессе и снова обхватываю наливающийся кровью член, а затем, круто развернувшись, касаюсь его влажными ягодицами.
Расул, не выдержав, обнимает мою грудь, большими пальцами ласкает соски, а ладонями сдавливает тугие полушария. На несколько секунд отдаляется, а затем проделывает все то же самое, но уже с гелем для душа. Прижавшись ко мне всем телом сзади, ласкает сначала шею, ключицы, грудь и живот, а затем ребром ладони касается промежности.
— Рас… — слизываю воду с губ.
— Что?
— Поцелуй меня, — прошу, снова оказываясь лицом к лицу. Улыбаюсь. — По-настоящему.
— По-настоящему?..
С ревом впивается в мои губы.
Настойчивый язык хозяйничает у меня во рту. Я снова, как льдинка, таю.
«По-настоящему» для Расула — это сметающая все на своем пути смесь томной нежности и необузданной силы.
Мои губы уже горят от поцелуев, но требуют их еще.
И еще.
За все то время, что Хаджаев по собственной глупости пропустил. За все то время, пока он занимался делами республики, а я в полном неведении ждала его в горах и здесь.
Прикрываю глаза, снова сходя с ума, и впиваюсь ногтями в мускулистые руки. Тело опять просит разрядки, будто оргазма и не было. Соскальзываю на пол, тесно обхватываю член у основания и медленно веду до самой головки.
Смотрю на своего мужчину снизу вверх. Он сосредоточенно изучает мое лицо и обхватывает ладонями голову.
— Возьми его в рот, — хрипло приказывает.
Или просит?..
У него эти две интонации абсолютно идентичны.
— По-настоящему, — добавляет улыбаясь.
Я вбираю в себя член и ласкаю мужские бедра, чувствуя, как у самой между ног все тянет от желания. Такое со мной впервые.
С энтузиазмом пробую принять глубже и, лаская нежную кожу языком, принимаюсь с возбуждением сосать, ни на миг не сводя взгляда с любимого лица. Темные глаза сейчас похожи на раскаленные угли, широкая нижняя челюсть нервно вибрирует, а желваки на скулах отбивают марш.
Идеально…
Мои волосы свисают мокрыми прядями, глаза застилает вода, но я концентрируюсь на ощущениях горячего члена во рту. Уже чувствую скорую разрядку, как Рас тянет меня наверх.
— Иди ко мне.
Притянув к груди, коротко целует меня в губы и отдаляется за лейкой. Стирает остатки пены сначала с моего тела, а затем с себя. В той же последовательности орудует махровым полотенцем и несет меня в спальню.
Там, усадив на край кровати, опускает мои плечи на покрывало и заставляет развести ноги пошире. Я привыкаю к темноте. Кусая губы, открываюсь перед любимым мужчиной и всхлипываю теперь от другого ощущения — горячего языка на клиторе.
— Ра-сул, Рас, — повторяю, опуская ладони к его голове. — Да-а-а. Еще хочу…
Пальцы непримиримо путаются в жестких волосах.
Я двигаю бедрами ему навстречу. Сначала слабо, затем все активнее. Расул находит нужную точку и сладко облизывает, плавно ускоряется, забирает ее в себя, посасывает и отпускает.
Проделывает этот порочный круг снова и снова.
Я чувствую, что скоро конец, и второй раз за вечер взрываюсь ярким оргазмом. Низ живота пульсирует, схватывает с такой силой, что я зажимаю ногами голову Хаджаева, пока он языком наращивает мощность моего удовольствия, продлевая его.
— Давай-ка сюда.
Поднявшись, он переворачивает мое дрожащее тело на живот и подтягивает к изголовью кровати. Нависая надо мной, берет подушку, подкладывает под меня, поднимая бедра повыше, а затем начинает осыпать влажными хаотичными поцелуями позвоночник и поясницу.
Отдаляется, заставляя почувствовать холод, и устраивается сверху, упираясь локтями по бокам.
Член входит в меня плавно и уверенно, затем медленно скользит обратно и снова врезается в матку. Прижавшись щекой к матрасу, жалобно постанываю, пока этот монстр размашисто трахает меня сзади.
Комнату заполняют звуки: влажные шлепки и хриплое, тяжелое дыхание.
Темп все нарастает.
Удар. Еще удар.
Кровать двигается под нами с жалобным скрипом. Изголовье бьется о стену.
Расул обхватывает меня и сжимает грудь, наваливается всем весом. Я уже не считаю оргазмы, потому что перестаю их чувствовать.
Все, что он со мной делает, — сплошное удовольствие.
Совершив последний толчок, Расул замирает и стягивает мои волосы в кулак. Внутри снова становится горячо, а подо мной — сыро.
— Я тебя не придавил? — спрашивает, приподнимаясь на локтях. Громко усмехается и проходится подбородком по моему плечу.
— Ай, — стону.
Еще пару часов назад его лицо было гладко выбрито, но у моего любимого мужчины из-за этнической принадлежности зашкаливающий тестостерон, поэтому кожу саднит от короткой щетины.
— Придавил?..
— Немного…
Его горячий пах с ужасно пошлым звуком отлепляется от влажных ягодиц, но мне даже не стыдно.
Мне хорошо.
— Иди сюда, если можешь двигаться, — тянет на себя. — Надо было сказать, что я разошелся.
— Я люблю быть под тобой, — укладываюсь теперь сверху.
— Когда ты подо мной — это лучшее время.
Тело накрывает сладкая нега. Не та, что пятью минутами ранее в ванной. Ту Хаджаев вытрахал из моего тела с потрохами, оставив возможность желать только одного — спать.
Желательно до завтрашнего обеда.
Тем более я могу себе это позволить, потому что Лука не со мной.
Лениво поглаживаю темные завитки волос на часто вздымающейся груди.
— Ты уедешь утром или позже? — спрашиваю, облизывая пересохшие губы.
— Ближе к обеду.
— Это хорошо…
Умиротворенно вздыхаю.
Как это всегда бывает за всплеском эндорфинов, наступает откат.
Любить Расула таким — несложно. Заботливым, нежным… Или даже грубым, если это касается такого секса, как сейчас.
Но порой случается то, чего я совсем не понимаю: он просто исчезает.
Это было в Дубае, когда умер Эльдар.
И здесь, в республике.
В прошлый раз я дождалась лишь букета и записки, в этот — ставки выросли! — букет приехал вместе с Хаджаевым и его извинениями.
— Кстати, я прочитала книгу «Кафе на краю земли». Помнишь, ты рекомендовал мне ее в доме своих родителей?
— Что-то припоминаю.
— Ты просил поделиться мнением.
— И как? — он лениво поглаживает мое плечо.
— Мне понравилась, хоть я и не очень люблю такое. Один момент особо зацепил.
— И какой же? Расскажешь, пока я не уснул?
— Конечно. Девушка наблюдала за большой морской черепахой в океане и не могла за ней угнаться даже в ластах. Только спустя несколько дней девушка поняла — черепаха всегда двигается, используя течение, то есть против него они не плавают. А мы в жизни почему-то привыкли…
— К чему?
— Плавать против течения. То есть каждый день делать то, чего не должны. В книге приводится пример с разбором электронной почты, которая, по сути, нам не нужна. Путем нехитрых вычислений можно понять, что человек, тратя на это действие даже двадцать минут в день, теряет целый год своей жизни.
— Звучит страшно.
— Да… Страшно, — слабо соглашаюсь, прикрывая глаза и выстраивая дальнейший разговор у себя в голове. — Я тоже ждала тебя почти год, — выталкиваю последнюю оставшуюся обиду.
— Хм. Год?..
— Сначала в Дубае… Ты намеренно никак не уточнял статус наших отношений, потом пропал на месяц и отправил букет. Но даже после этого я какое-то время продолжала тебя ждать…
Мы оба молчим в темноте.
— И сейчас, — обвиняю. — Полтора месяца, Рас…
— Прости. Больше не повторится.
Я благодарно киваю.
— Я готова ко всему, — пылко отвечаю. — И всегда приму тебя любым. Здоровым или нет. Не дай бог, конечно. Я буду ждать тебя богатым или бедным, победителем или проигравшим — для меня это все неважно. Но ждать тебя, находясь в неизвестности, больше не буду, потому что я тоже живая.
— Ну, все-все. Больше не повторится, сказал уже, — ворчит.
— Хорошо, — полной грудью вздохнув, обнимаю обнаженный торс.
Чувствуя, что последняя преграда только что рухнула…
— Не верится, что ты согласилась на телефон, Таня, — подначивает Злата. — Твой информационный детокс закончен?
— Скажешь тоже, — нервно облизывая губы, выглядываю на улицу. На площадке перед домом пусто. На дороге — никого. — Я уже десять раз пожалела, что приняла от Расула этот подарок.
— Может, он просто с цветом айфона не угодил? — она смеется и тут же отвлекается на сына. — Ну чего ты, мой золотой, соску потерял?.. Сейчас найдем.
Мягко улыбаюсь, потому что в трубке слышатся громкие, отчетливые «агу». Судя по ним, Ратмир заметно подрос с нашей последней встречи.
— Отправь мне его фотографии, Злат.
— Конечно…
— И я ведь даже не заметила, какого цвета айфон, — отвожу мобильный от уха, переключаюсь на громкую связь и рассматриваю корпус. — Расул принес мне его позавчера, сказал, что Буба нужен ему в городе и будет удобнее, если я обзаведусь телефоном для связи. Чтобы он не переживал… Зато теперь я переживаю. Кстати, айфон черный…
— Черный. Как скучно… У Хаджаевых ноль фантазии, Тань!..
Я пытаюсь впитать в себя ее легкость. Хочу стать такой же. Воздушной и понимающей. Жаль, что пока из-за Германа не получается. Я постоянно думаю о нем и переживаю, как бы он чего не сделал Расулу.
Изощренная, больная фантазия Салтыкова способна на многое. Меня передергивает.
— Ну чего ты нервничаешь, Тань? — ровным тоном произносит Злата.
— Сейчас, минуту…
Отпрянув от окна, вытираю лоб рукой и вспоминаю о мясе, запекаемом в духовке. Открываю ее, резко дернув ручку. Отпрыгиваю, потому что обожглась.
Кухня наполняется вкусным ароматом и домашним теплом.
Прошедшую неделю я веду себя идеально. Готовлю ужины и встречаю Расула с легкой улыбкой. Он, кажется, тоже успокоился. Только очень мало спит. По ночам я часто застаю его в гостиной за бумагами. Намеренно в них не заглядываю, но догадываюсь: все дело в «Каспии», и у Хаджаева что-то не клеится.
В который раз поражаюсь его выдержке. Самые ужасные дни в моей прошлой семейной жизни — это те, когда Герман проиграл в суде. Всю свою злость и нереализованность он вкладывал в изуверства.
Расул же — прямая противоположность.
Зайдя в дом, он оставляет лишние эмоции за порогом. Никогда не психует и, вообще, ведет себя достойно. Будто нет в этом мире вещи, которая потревожила бы его спокойствие.
Меня это сильно беспокоит. Человек, который долго хранит в себе негатив, когда-нибудь обязательно ошибется, потому что начинает концентрироваться на плохом. Идеальных людей не существует. Мы все нервничаем, порой грубим, и уж точно, в этом нет ничего зазорного.
— Ты где там? — зовет Злата.
— Здесь.
— Ну и?..
— Когда с Расулом не было связи, я не переживала, что он задерживается. А сейчас… за последние два часа три раза набрала. «Абонент не в зоне действия сети». Ну как так?
— Может, он на совещании, — Злата ни капли не волнуется. — Я как жена одного суперзанятого, серьезного кавказца могу сказать — как только Расул сможет, он сам тебе наберет. Переживать абсолютно бессмысленно, Танюш.
— Да умом я понимаю. Все правильно ты говоришь, Злата. Только вот дурная голова постоянно рисует самое страшное. Амир ничего не рассказывал?.. На Расула не было покушений в последнее время?
— С ума сошла?.. Мой муж о таком не сообщает, а если я спрошу, то рассмеется мне в лицо и скажет, чтобы я с интернетом завязывала.
— Просто Амир тебя оберегает. Это нормально!
— Вот и Расул тоже тебя оберегает. Разве это плохо?
— У нас другая ситуация…
— Вряд ли.
На улице слышится звук подъезжающей машины. Я снова устремляюсь к окну и вежливо прощаюсь с подругой:
— Пока, Злат. Вроде приехал.
— Ну все, корми своего джигита. Жалко, что Амир еще целых пять дней будет в Дубае. Я соскучилась.
— Не грусти, — подбадриваю ее. — Завтра созвонимся.
Натянув тапки, выскакиваю на крыльцо и замираю на месте.
Во-первых, это машина Бубы. Черный микроавтобус, на котором мы бежали из Москвы.
Во-вторых, дверь в салон открывается, и я вижу Аврору. Родную бабушку Луки, которая так отчаянно пыталась встретиться с внуком, но я была связана по рукам и ногам — Герман следил за нами круглосуточно. Оступись я, и мне бы не простили.
— Добрый вечер, Таня, — здоровается со мной женщина.
— Добрый вечер, — виновато отвечаю.
Я смотрю на Расула, который появляется со стороны водителя. Прищуриваюсь, потому что либо я сошла с ума от беспокойства, либо он на самом деле прихрамывает на левую ногу.
Да!.. Точно!
— Наконец-то добралась до вас, — улыбается Аврора, приглаживая короткие, розовые волосы. — А где…
— Лука спит.
— Ох, как жаль… — она вдруг расстраивается.
Так искренне, что мне тоже ее становится жаль.
Замечаю, как дрожат ее руки и нижняя губа. Она правда беспокоится перед первой встречей со своим шестилетним внуком.
Сколько же судеб покалечил Герман!.. Я не бог, но искренне хочу, чтобы он поплатился за все, что сделал.
— Завтра познакомитесь, Аврора! — подбадриваю. — Будить уже не будем, иначе Лука потом до утра не уснет. Он отвык от большого количества людей, будет много эмоций.
— Спасибо, — кивает она, сжимая маленькую дорожную сумку. — А можно… я хотя бы посмотрю на него… Одним глазочком. Пожалуйста, Таня!
— Конечно, можно. Проходите в дом, я сейчас приду.
Наблюдаю, как Аврора открывает дверь и резко разворачиваюсь к Расулу. Кидаю выразительный взгляд за его плечо, на микроавтобус, за рулем которого я привыкла видеть Бубу.
— Ничего не хочешь мне сказать?.. — прищуриваюсь и тянусь к небритой щеке.
Ощупываю его плечи, руки и пальцы, которые тут же сжимают мои ладони.
— Могу сказать, что ты очень красивая.
— Спасибо, — буркаю. — Но я не об этом…
Он, как всегда, спокоен, как удав.
— Где твоя машина, Расул?
— В сервисе.
— Зачем? — игнорирую его невозмутимость.
— Плановый техосмотр. Подходит? — выгибает широкие брови.
Я прислоняюсь губами к водолазке, плотно облегающей его торс. В носу концентрируется едкий запах бензина. Плановым осмотром здесь не пахнет.
— Подходит, — говорю просто, чтобы не ругаться. — Пойдем.
Мы заходим в дом, и я снова неловко улыбаюсь Авроре. Женщина ведет себя также странно: отводит глаза, приглаживает волосы и трясется.
В раскрытой на диване сумке замечаю разноцветные детские игрушки. Это она для Луки подготовила?
Удостоверившись, что мне не показалось и Расул действительно хромает, на секунду прикрываю глаза. Опоясывающая все живое волна страха пролетает по телу и зависает в груди.
Потому что, если Герман в чем-то ошибся… Он всегда возвращается. Ведь заканчивать начатое — это его гребаная, страшная привычка.
— Можно… я на него посмотрю? Хоть одним глазком? — снова спрашивает Аврора. — Некрасиво получилось, поздно приехали. Я не так все планировала, Таня. Должны были пораньше, но Расул Рашидович задержался.
Она явно нервничает.
Бросив взгляд на дверь, ведущую в ванную комнату, куда только что отправился Хаджаев, киваю.
— Задержался?.. Не похоже на него.
— Что-то там у него случилось, — она доверительно склоняется ко мне и начинает тараторить. — Очень нервничал и много кому-то звонил, говорил не на русском, поэтому ничего не поняла. Да и устала, три часа прождала на вокзале.
— Вы, наверное, проголодались?
— Ой, нет. На ночь не буду, но спасибо, Танечка, что ты предложила и встретила меня с добром.
— Я на вас никогда не злилась. Это вы меня простите, — смущаюсь.
Запахивая полы теплой кофты, зову ее за собой.
— Пойдемте.
В коридоре тихо. Аккуратно приоткрыв дверь, прохожу в комнату и сразу направляюсь к окну, которое оставляла на микрорежиме для проветривания.
Затем, потянувшись к лампе, зажигаю свет.
Аврора, опустившись на край постели, внимательно разглядывает лицо Луки. Тянет руку к детской ладони, лежащей поверх одеяла, но тут же отводит. Неловко смотрит на меня, и я вижу, как в ее глазах блестят стеклянные слезы.
— Мой мальчик. Столько лет его не видела. Так похож…
— На Агату? — спрашиваю шепотом, сама еле сдерживаясь.
— Да. На Агаточку в детстве. Губки, острый, как сердечко, подбородок, только волосы у Луки немного светлее. Дочка скромная была в его возрасте, не очень общительная. Учителя говорили — забитая, но я ее и пальцем не трогала. Сама по себе она такая.
— Лука тоже скромный и очень спокойный. Рассудительный.
Она продолжает смотреть на внука. Впервые за несколько лет. Я снова чувствую себя предательницей.
— Так скучала по нему, — всхлипывает Аврора жалобно. — И по дочке скучаю.
— Какой еще она была? — спрашиваю и тут же прикрываю рот ладонью. — Простите, пожалуйста. Вам, наверное, неприятно. Я сказала «была».
— Что уж здесь приятного, девочка моя? Но ты меня не расстроила. Материнское сердце не обманешь — нет моей Агаточки, я так чувствую.
— Не нужно опускать руки.
Я пытаюсь понять, а что же чувствую я?..
Быть честной даже наедине с собой не получается…
Аврора отправляется в гостевую ванную комнату, а я стелю чистую постель для нее и дожидаюсь, чтобы пожелать спокойной ночи.
— Как пообщались? — спрашивает Расул, как только захожу в спальню.
Он сидит на кровати, неестественно склонившись вперед.
Я молча осматриваю влажную после душа спину и перевожу взгляд ниже. Туда, где широкая ладонь через ткань домашних брюк активно растирает колено.
Вот что с ним делать? Правду он все равно не скажет, как ни выпытывай!..
— Сильно болит? — мягко спрашиваю, игнорируя его вопрос.
Подхожу к комоду и вынимаю из верхнего ящика аптечку. Около двух недель назад на пробежке потянула мышцу, даже пришлось просить Бубу, чтобы он купил в аптеке эластичный бинт. Я им так и не воспользовалась, поэтому снимаю бумажную упаковку и, стянув с плеч кофту, опускаюсь на пол.
Медленно загибаю штанину, пытаясь привести свои чувства в порядок.
Расул не возражает.
Молча за мной наблюдает, а затем его пальцы скользят вниз по моему плечу, возвращая на него тонкую лямку от майки.
— Снова покушение? — шепчу, на секунду прикрывая глаза от страха, после того как вижу коленную чашечку — припухшую и странного, синюшного оттенка.
— Снова? — он иронично приподнимает брови.
— Не ври мне, — без всякой агрессии предостерегаю. — Пожалуйста. Мне еще на работе рассказали, что на твою жизнь часто покушаются. Так что можешь не ерничать.
— Я не вру и не ерничаю, — он устало вздыхает и ласково гладит меня по голове.
Зафиксировав большим пальцем бинт, раскручиваю его вокруг ноги, аккуратно подтягиваю и поправляю. Касаюсь теплой кожи, покрытой мягкими волосками.
— Это… Герман?
— При чем тут твой муж?
— Не называй его так…
— Прости. Я… злюсь. Не на тебя, просто на ситуацию.
— Хочешь, я дам тебе что-нибудь обезболивающее, чтобы нога ночью не мучила?
— Побудь со мной… — тянет меня за руку.
Устроившись на постели в обнимку, мы разглядываем тени на потолке.
— Аврора считает, что Агата мертва… — делюсь с ним и закусываю губу.
— Я тоже так считаю.
Я снова гоняю по кругу одни и те же мысли. Некрасивые, даже злые. То, в чем признаться просто невозможно. Иногда я думала, что же будет, когда родная мама Луки вернется? Как мы станем жить? Будущее отравляло мое настоящее.
Я не знаю, кто эти святые люди, придумавшие фразу «если любишь по-настоящему, то всегда отпустишь». В моей жизни не так много любимых людей, но я совершенно не хочу быть без них… Просто жизни без них себе не представляю. Черный, рваный лист. Пустота.
— Я… плохой человек? — спрашиваю у Расула в тишине.
— Нет, — отвечает он твердо, даже не задумываясь.
— Я…
— Я понял, о чем ты. Это эгоистично, но вполне закономерно.
Киваю робко. Громко дышу, потому что чувства высокой волной окатывают.
Разве можно встретить мужчину, с которым вот так… Без слов. Без объяснений. Без намеков. Я только подумала, а он все понял и успокоил…
— Вопрос в том, куда он спрятал тело? — задумчиво продолжает Расул. — Я помогу Авроре подать заявление на признание дочери мертвой…
— Тогда Герман разозлится, — я вдруг пугаюсь. — Он все равно мне Луку не отдаст. По-хорошему не отдаст. С ним надо как-то договариваться…
— С психами и террористами не договариваются, Таня. Запомни.
— Как-то придется, Расул. Он отец. В любой момент у меня могут отобрать сына, я не хочу жить в постоянном страхе. Это сводит с ума. Я схожу с ума.
Мое тело вибрирует, нервы в нем клокочут. Подминая меня под себя, Расул медленно укладывает больную ногу и шепчет мне в губы:
— Тшш… Никто у тебя Луку не отберет. Я тебе обещаю.
Обнимаю его всем телом, пока планета вокруг нас раскручивается, а необъятный космос поглощает мой дикий страх.
За сына, за любимого мужчину, в последнюю очередь — за себя.
Наша каменная крепость, наполненная любовью, миром и добром, окружена врагами. Герман, Дзаитовы и те, кто не хочет видеть Расула Хаджаева в правительстве республики. Мы выкопали ров, сплотились, но человеческая ненависть бывает такой сильной, что никакие преграды ей не помеха.
— Не плачь, — хрипит он над ухом и накрывает мой рот грубоватым поцелуем. Жадным, нестерпимо горячим и таким нужным сейчас. Просто необходимым.
— Рас… — оглаживаю каменные плечи.
Черные глаза, сверкающие в полутьме, пьянят мой разум. Все плохие мысли накрывает непреодолимое сексуальное возбуждение.
Шелест одежды, неясный скрип кровати и еле слышные, порочные стоны, которые я всячески стараюсь сдерживать, ведь в доме мы больше не одни. Мурашки разбегаются врассыпную, когда Расул быстро в меня входит и сразу двигается так часто и глубоко, что низ живота схватывает, а перед глазами проносятся яркие вспышки.
Обняв мою голову, он соединяет наши и лбы и полностью подчиняет мое тело. Это так прекрасно. Быть податливой. Все сомнения улетучиваются, есть только скользящие движения раскаленного члена внутри.
Прогибаюсь в пояснице, желаю почувствовать его еще глубже. В этот момент накрывает.
Космос — на части. Планета — вдребезги.
Расул разводит мои дрожащие ноги и, приподнявшись, совершает последние толчки. С густым хрипом встречает свой оргазм и продлевает мой, а потом стискивает меня так, будто хочет выжать его как следует.
Тишина в комнате восстанавливается.
— Я устала бояться… — произношу чуть позже, когда дыхание выравнивается. — И ждать, когда что-что случится.
— Ничего не случится, — грубоватым голосом возражает Расул. — Ничего, но на случай форс-мажорных обстоятельств, запомни — с территории конезавода ты без меня не выезжаешь. Ямадаевым я верю как себе.
— Почему именно им?
— Потому что я вырос здесь, они — и моя семья отчасти.
— Я думала, ты рос с Рашидом и Мариям.
— Да, но так было не всегда.
— И что это за форс-мажорные обстоятельства? — снова беспокоюсь.
Он смеется и ругается по-даргински. Затем вздыхает ровно и объясняет:
— В гражданском кодексе сказано, что это «стихийные бедствия, военные действия, террористические акты и другие события». Не забывай, что ты в республике. Нас окружают горы и море, а они могут быть намного безжалостнее, чем человек. Пообещай, что ты не уедешь отсюда, что бы ни случилось.
— Обещаю. И надеюсь, что с тобой тоже ничего не случится!..
— Конечно, — с твердой уверенностью отвечает. — Такого просто не может быть.
— Бабушка, это нечестно, — искренне смеется Лука, вскакивая со стула.
— Все было честно!
Аврора тоже улыбается. Ее светлые глаза увлажняются и излучают настоящее, неподдельное счастье, но все мое внимание обращено на сына. Ласкаю взглядом умное личико со вздернутым подбородком и густые, нависающие на лоб волосы.
Каким уверенным Лука стал!
Каким взрослым!
И каким… сильным, что ли? Чувствуется рука Расула и результат тренировок и утренних зарядок, о которых он все время вежливо выспрашивает у Луки.
Для моего мальчика Хаджаев — непререкаемый авторитет. Я даже рядом не стою, поэтому и не лезу.
— Спасибо за него, — расчувствовавшись благодарит Аврора, когда Лука убегает играть в гостиную. — Какой он славный, Таня!..
— Да, он очень изменился уже здесь, в республике. В Москве был абсолютно другой ребенок. Врачи даже ставили диагноз, который Герман всячески игнорировал, — задержка развития, но, я думаю, она была связана со страхом ошибаться. Лука безумно боялся Германа, поэтому на любые вопросы психологов и неврологов просто не отвечал, чтобы не сказать лишнего.
— Хорошо, что все позади…
— Очень на это надеюсь, — киваю, понимая, что впереди у нас самое сложное. Герман и цена, которая позволит нам с сыном окончательно освободиться. В последние дни ни о чем другом думать не могу.
Не знаю, предчувствие это или банальное женское накручивание?.. Расул бы посмеялся и сказал, что, конечно, второе.
Я, как и всегда по вечерам, вздрагиваю от каждого шороха и не отхожу от окон. Завидев свет фар, вылетаю на крыльцо и молча изучаю подъезжающий черный седан. С заднего сиденья выходит Хаджаев.
И пусть я, как близкий человек, вижу на всегда серьезном лице печать усталости, выглядит Расул самым невозмутимым, деловым образом. Черное пальто, классический черный костюм, белая рубашка и шелковый галстук.
— Ты теперь с водителем передвигаешься? — обеспокоенно спрашиваю, пока он забирает кейс с документами, закрывает дверь и дает водителю отмашку.
Оборачивается и иронично хмурится.
— Решил, что так буду выглядеть презентабельнее. Что скажешь?..
— Очень смешно, — обижаюсь.
Я останавливаюсь в полуметре от него и ласкаю широкие плечи взглядом. Расул точно так же рассматривает мое не тронутое косметикой лицо. На конезаводе всегда много лишних глаз, поэтому между нами принято негласное правило — никаких нежностей вне дома. Хаджаев — руководящее лицо в администрации республики. Лучше перестраховаться.
Взяв за руку, Расул ведет меня в дом, ускоряя шаг. Я еле поспеваю и смеюсь.
— Будешь ужинать? — спрашиваю. — Аврора приготовила борщ. Очень вкусный.
— Как вы с ней?
— Подружились. Спасибо тебе, мне и правда легче. И веселее. Так ты будешь ужинать?
— Нет.
— Почему? Ты уже поел? Где? — закидываю вопросами.
— Я ем только здесь, — отвечает, при этом будто нечаянно задевая мою спину.
— Тогда почему? — смущаюсь.
— Потому что мы с тобой пойдем на ужин к моим друзьям. Хочу вас познакомить.
У Ямадаевых замечательный двухэтажный дом, бегающие по нему кричащие дети, а еще куча живности — собаки, кошки и даже ящерица в аквариуме. Неудивительно, что Лука каждый раз не хочет отсюда уходить.
Сняв пальто, разглаживаю невидимые складки на платье и раздеваю сына. Нервничаю, потому что не успела толком подготовиться.
Аврора на предложение Расула пойти с нами тактично отказалась, сказав, что будет отдыхать. Предлагала нам оставить Луку с ней, но я, вполне мило улыбаясь, вспомнила, что он просто обожает играть с детьми.
Мы только-только познакомились, и, естественно, говорить о стопроцентном доверии пока не приходится.
— Татьяна, здравствуйте, — предельно вежливо обращается ко мне хозяйка дома. — Я Наташа, мама этих очаровательных сорванцов и подруга этого бородача, — кивает на Расула.
— Вы… — удивленно ахаю.
— … русская, — смеется она. — Неужели так заметно?..
Окидываю взглядом длинное голубое платье из тонкой шерсти и белоснежный, явно брендовый платок, покрывающий голову. Наряд выглядит единым ансамблем и очень подходит к чуть загорелому оттенку кожи.
— Нет, что вы, — успокаиваю Ямадаеву. — Внешне незаметно. Вас выдает имя.
— А, точно, — расслабляется она. — Имя! И как я не подумала… Проходите. Алим сейчас подойдет. Решил сам проверить конюшни. Контролирует своих людей.
Нас приглашают в уютную столовую, где уже накрыт большой стол. Удивительной красоты белая скатерть, дорогой сервиз и много вкусной на вид еды.
Вскоре появляется хозяин конезавода.
Я с интересом наблюдаю за Наташей и Алимом. За тем, как она по-женски дополняет его, а он поощряет ее одобрительными кивками и хвалит приготовленную еду. За счастливыми людьми вообще интересно наблюдать.
Посмотрев на Расула, улыбаюсь, потому что он тоже сейчас выглядит счастливым. Усталость, которую он привез с работы, будто бы стерлась, пиджак с галстуком покоится на спинке стула, а рукава рубашки закатаны до локтей.
— Расскажите Тане, как вы воровали хурму и в вас стреляли, — просит Наташа, хлопая в ладоши. — Это очень веселая история, — сообщает мне и подмигивает.
Расул и веселые истории?..
— Я вся внимание.
— Мы ее не воровали, — поправляет мой любимый мужчина, будто объясняет серьезные юридические тонкости. — Мы хотели взять немного хурмы в долг, потому что проголодались, а домой идти не хотелось.
— Это очень меняет дело, господин помощник главы республики, — подтрунивает над ним Ямадаева.
— Хозяин хурмы тоже так подумал и стрелял в нас солью, — вспоминает Хаджаев, поигрывая пробкой от вина.
— Это, наверное, очень больно? — морщусь.
Расул ослепительно улыбается и приподнимает брови:
— Не знаю, потому что в меня ни разу не попало.
— Черта с два, — сдает его с потрохами Алим. — Ты верещал так, что весь аул сбежался! Даже часть соседнего была здесь!..
— Не придумывай, — снисходительно отвечает Рас. — Не было такого…
Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.
— Солью? — переспрашиваю. — А это, вообще, как?
— Очень больно, — ворчит Хаджаев. — Соль попадает на два-три миллиметра под кожу и, растворяясь во влажной среде, причиняет адскую боль. Жжение дикое, хоть на стену лезь, и промыть невозможно.
— В тебя же не попало? — замечает несостыковку Наташа.
Теперь все дружно смеемся.
— Боже, как хорошо прошел вечер, — говорю позже, когда мы возвращаемся домой и я, уложив Луку, захожу в спальню. — Наташу, оказывается, уже давно заинтересовали мои пробежки, сказала, что завтра обязательно ко мне присоединится.
— Вот и отлично.
Расул, спрятав ладони в карманы брюк, задумчиво смотрит в окно. Ночной свет бросает замысловатые тени на мужское лицо.
— Они мне понравились, — обнимаю его со спины, и мой голос ломается от нахлынувших чувств. От нескончаемой любви и пережитой боли… — Меня все время не покидало ощущение, что это могли быть мы с тобой, если бы не расстались тогда, в Дубае.
— Я тоже об этом думал…
Вздыхаю рвано.
— Хочу, чтобы все скорее закончилось, Расул. Чтобы Герман перестал нас преследовать… Это мое единственное в жизни желание, разве я многого у нее требую?
— Скоро все закончится, — обещает он, разворачиваясь, и, крепко меня обнимая, целует в висок. — Совсем скоро…
Подобно крылатым качелям, которые то и дело оказываются на противоположной от страхов и печалей стороне, следующие дни проходят слишком чудесно. По крайней мере, все время не покидает ощущение, что моя жизнь наконец-то выровнялась и как-то налаживается.
Я чувствую счастье.
Такое редкое, волшебное и… свое.
Аврора все больше влюбляет нас в себя. С появлением бабушки Лука стал еще разговорчивее и самостоятельнее, а я — в несколько раз спокойнее за него. Только вот посреди этой удивительной гармонии, все равно появляется то, что меня беспокоит.
Расул.
Не то чтобы он когда-то был отчаянным болтуном, но в последние дни Хаджаев так молчалив и задумчив, что это пугает.
Открыв глаза, щурюсь от яркого утреннего света, бьющего сквозь тонкие занавески. Все потому, что ночные шторы оказываются распахнутыми. Укрываюсь поплотнее, ощущая дикий холод, а затем, сонно улыбаясь, тянусь к колючей щеке.
Мою ладонь тут же накрывает теплая, уверенная рука.
— Снова не спишь, — обеспокоенно упрекаю. — Твоя непонятно откуда возникшая бессонница меня пугает.
— Со мной все в порядке.
Его голос звучит скорее напряженно, чем расслабленно.
— Ты так специально говоришь, чтобы я не переживала, — придвинувшись ближе, кладу голову на твердое плечо и поглаживаю тугие мышцы живота. — А я чувствую: что-то происходит. Что-то важное, о чем ты не хочешь говорить. Это связано с работой?..
— В моей работе каждый день происходит что-то важное. Администрация республики — большой, не всегда отлаженный механизм. Думаю, ты это понимаешь.
— Знаю-знаю, а ты делаешь все, чтобы исторические территории были под охраной. Твоей и закона.
Моя рука на его щеке улавливает движение: жесткие губы растягиваются в сухую улыбку.
— Бывают такие ситуации, когда закон бессилен перед обстоятельствами. Даже для тех, кто еще пытается изо всех сил следовать его букве.
— И что тогда? — поднимаю лицо, дабы рассмотреть темные глаза.
— Тогда просыпается совесть, Таня.
— Твоей совести можно спокойно спать, Рас, — воодушевленно его уверяю. — Нет в жизни более порядочного человека, чем ты.
Расул как-то грустно и натянуто смеется, но меня такое настроение успокаивает. Очертив мое лицо долгим взглядом, он поглаживает мои волосы и серьезно произносит:
— Ты так говоришь, потому что мы близкие люди.
— Самые близкие, — в знак этой данности по-хозяйски закидываю колено на его ноги под одеялом. — Но не только поэтому. Я так говорю, потому что ты действительно порядочный человек, Хаджаев. Почти супермен и герой!..
Мужской смех становится густым.
Расул Хаджаев — мой воздух и моя жизнь. Я просто обожаю редкие секунды, когда он смеется, потому что именно в эти моменты мой мужчина становится собой. Когда невидимый щит из ответственности перед всеми и напускной серьезности слетает.
Только так.
Расул встает, отправляется в душ, а затем одевается на работу. Каждое его движение сопровождается той же уверенностью и спокойствием, которые он пытается облечь в строгий костюм, но я знаю, что за фасадом собранности прячется что-то нехорошее.
На пороге, привстав на носочки и пытаясь не обращать внимания на холодный пол, обнимаю крепкую шею. Чувствую, как мужские ладони проезжаются вдоль позвоночника. Это приятно.
— До вечера, — целую жесткие губы и поправляю шелковый, идеально завязанный галстук.
— Хорошего вам дня. Не грусти…
Расул тянется за кейсом и выходит.
Я растерянно улыбаюсь закрытой двери, хотя в сердце поселяется тревога. Заметив на комоде телефон, срываюсь в холодное, промозглое утро, как есть. В одной ночной рубашке.
— Рас! Телефон забыл.
Он оборачивается и тянет ко мне свободную руку. Нырнув под нее, плюю на все условности и снова прижимаюсь к большому телу. Сердце дрожит, когда мои плечи накрывает ладонь.
Так и стоим.
Одетый с ног до головы в деловую одежду мужчина и женщина в светлой шелковой сорочке.
— Надо ехать. — Он задевает подбородком мою макушку.
— Знаю, ты этого не приветствуешь, — тараторю, никак не отпуская. — Но скажи, что любишь меня? Хочу это услышать сейчас…
— Конечно, люблю. Я же говорил. Ничего не изменилось и вряд ли изменится. Всегда любил… — добавляет.
— Ну нет, — нервно смеюсь. — Не всегда. Сначала… ты просто хотел со мной переспать.
Рас хрипло смеется.
— Во-первых, одно другому не мешает. Во-вторых, больше не обвиняй меня в отсутствии романтичности. Ты все выкупаешь на раз… — ворчит он, но я обрываю:
— Береги себя, ладно? — как-то слишком отчаянно прошу.
— Иди уже. Моему водителю и так будет что рассказать в гараже администрации.
Мы коротко целуемся на прощание, и он садится в машину, а я, вернувшись в дом, быстро готовлю завтрак и дожидаюсь, пока Лука и Аврора проснутся.
Утро сменяется днем. И вроде все как обычно… Только на сердце непривычная тяжесть.
Наташа присоединяется ко мне на пробежке. В спортивных светлых штанах и удлиненной ветровке она выглядит намного моложе, чем в день нашего знакомства. Мы совершаем несколько бодрых кругов по территории конезавода, а затем, раскрасневшиеся и довольные, решаем прогуляться до конюшни, чтобы посмотреть на рысаков, привезенных с последней выставки.
— Ты давно знаешь Расула? — спрашиваю, чтобы поддержать разговор.
Гравий под кроссовками приятно хрустит. Это добавляет жизни и реальности всему, что происходит. Тревога почти ускользает.
— Столько же, сколько и своего Алима. Мы в один день познакомились.
— Правда?..
— Ага, — отвечает с загадочным смешком.
— И где же?
— В ночном клубе, — смеется она. — Кстати, это было в Москве.
Я улыбаюсь, потому что не представляю всегда серьезного Хаджаева в ночном клубе. Напрягаю фантазию, но все равно не получается.
— Интересно…
— Они, конечно, не танцевали и, вообще, попали туда случайно, — сообщает Наташа.
— Спасибо. Я голову сломала.
— Понимаю…
Я вздыхаю, не зная, как подобраться к еще одной теме, которая меня триггерит. Злата на мои опасения и сомнения только отмахивается, а мне хочется обсудить.
— Но скажу, раз уж мы с тобой сплетничаем, — Наташа закатывает глаза, чем снова вызывает у меня улыбку, — когда я узнала про его брак с Дзаитовой, сильно расстроилась.
Сама мне помогает.
— Почему?..
— Потому что он заслуживает большего, чем может дать Мадина. Она прекрасно воспитана, так сказать, в лучших традициях республики. Девочка, схватывающая на лету, чопорная, послушная, симпатичная. Но такие мужчины, как Алим и Расул, достойны лучшего, чем слепого, раболепного обожания.
— И чего же?
— Они способны любить, Таня, но, чтобы влюбиться по-настоящему, им нужно уважать в женщине личность. Не принадлежность к слабому полу, а что-то качественно иное. Пусть будет характер, который излишне строгим воспитанием стирается до нуля.
— Мне сложно говорить на тему Мадины спокойно, — стискиваю зубы.
— Я даже не представляю! — восклицает она с сожалением.
Застегнув олимпийку, пытаюсь привести в порядок сбитые чувства. Ревность давно умерла, потому что моя женская душа окружена мужской заботой и любовью. Но иногда еще накрывает…
— Мне, кстати, не показалось, что у Мадины нет собственного «я», — вспоминаю наш единственный поход в детскую клинику.
— О… Зато она слишком зависима от мнения отца. Дзаитовы — безусловно, влиятельная семья, и они хотели усилить свои интересы в республике родством с Хаджаевыми, но что-то пошло не так.
— Появилась я…
— Да-а. И я очень этому рада. Ну а ты? — снова с хитрецой улыбается Наташа и открывает ворота, ведущие в конюшню. — С кем-то встречалась до Расула?
— Думаю, ты знаешь, что я тоже пока замужем.
— Да, что-то слышала.
Подойдя к Космосу, с интересом наблюдаю, как он ведет носом и подставляет вытянутую морду, чтобы ее погладили. Я, конечно, задеваю короткую шерсть и задумчиво произношу:
— Сейчас мне вообще кажется, что вся моя жизнь была подготовкой к встрече с Расулом, и все мужчины появлялись в ней не зря, а чтобы я больше понимала его и уважала. И по достоинству оценила мужские качества, которые еще несколько лет назад показались бы варварскими и несовременными.
— Все познается в сравнении.
— Да, — вздыхаю умиротворенно. — Это точно.
— Расул при тебе пытается выглядеть лучше, чем он есть. Я сразу это приметила, и мне это кажется милым.
Я смущаюсь и быстро сворачиваю тему.
Домой возвращаюсь в отличном настроении.
Появление в республике Авроры освободило меня от некоторых обязанностей по дому, и по вечерам я чувствую, что это больше минус, чем плюс, потому что, увы, заняться мне нечем. Я бесцельно брожу по дому и периодически заглядываю в окна.
По мере того как стрелки на часах неустанно сдвигаются, скука сменяется тревогой, а тревога — страхом.
— Скорей бы он приехал, — шепчу, рассматривая ровное полотно дороги, выходящей из леса.
Но час сменяется новым часом, а знакомого седана нет.
— Приедь, пожалуйста…
Чтобы хоть немного успокоиться, представляю, как увижу ближний свет фар и выскочу на улицу, не накинув на плечи кофту. А Расул будет ворчать что-то вроде того, что он не сахарный и ничего с ним случиться не может.
А потом я буду его кормить, а он будет любить меня ночью так, как только он умеет. Губами, руками и горячим сердцем. Своей грубоватой силой, доступной ему одному.
— Чтоб тебя… — всхлипываю в начале десятого.
Что с ним могло случиться?..
Я тут же вспоминаю сегодняшнее утро и наш странный разговор на улице. Мрачные предчувствия, преследующие меня весь день, догоняют и обрушиваются тяжелой стеной, не давая даже вздохнуть. Бетонной глыбой они задерживают дыхание и сворачивают кровь.
Что с ним могло случиться?..
Расул ведь тоже глыба. Неподъемная и каменная. Холодный со всеми и согревающийся — со мной.
Когда часы показывают десять вечера, я хватаю телефон и взволнованно жму на кнопки.
Хаджаев — самый сильный и уверенный в себе человек из всех, что я знаю, но сердце сжимается: что-то все же случилось…
Дальнейшие события накрывают лавиной…
Ночь проходит в томительном ожидании. Как привидение, скитаюсь по дому с телефоном в руке, кутаюсь в теплую кофту и бесконечно плачу… Слезы текут сами собой, потому что я достаточно хорошо изучила своего мужчину и мы довольно откровенно обо всем поговорили… Если бы Расул был в состоянии приехать, позвонить или написать, он бы это сделал.
Эта непреложная истина убивает меня поклеточно. Каждую долю секунды… Я могла бы долго и верно ждать, но Расул никогда бы не позволил делать это без какой-либо информации.
Ранним утром я звоню Злате.
Кое-как сквозь слезы объясняю, что Хаджаев пропал. Подруга успокаивает, пытается вникнуть в суть моих слов, не успев до конца проснуться, но обещает сейчас же позвонить Амиру, чтобы все выяснить.
Аврора в полной тишине кормит Луку завтраком и уводит его в комнату, подальше от переживаний.
Позже я догадываюсь включить местный телеканал.
В волнении ожидаю новости и завариваю себе чай. Кружка падает на пол, когда слышу знакомое имя, а позже — вижу на экране машину Хаджаева, в которую он сел вчера утром после того, как мы попрощались.
Взявшись за голову, разглядываю «Мерседес» с разбитыми окнами и беззвучно плачу. Гнетущая обстановка дома перестает существовать, хотя вполне реальна.
Вакуум душит и пугает.
Все, что происходит дальше, я никогда не вспомню.
Мир замирает, а время поет свою песню.
Я о чем-то разговариваю со Златой. Мы обе плачем, потом она снова пытается дозвониться до Амира, который проводит встречу где-то на Ближнем Востоке.
Позже приходит Наташа, тоже узнавшая о покушении из новостей. Она сообщает, что Алим уехал в город с целью выяснить подробности.
Сквозь все тот же вакуум я слышу, как они с Авророй разговаривают между собой, убирают осколки с пола и усаживают меня на диван. Воздух наполняется ароматом пустырника, а в моих руках появляется кружка с чаем.
Мелкими глотками пью кипяток. Нужно решить, что делать дальше, иначе можно сойти с ума.
Для начала прошу Наташу забрать Луку с Авророй к ним.
Оставшись одна, наконец-то позволяю себе выплакаться. Всхлипы становятся чаще, вакуум тоже рассеивается.
Попросив у Златы телефон, набираю маму Расула.
— Марьям, это Таня. Здравствуйте.
— Здравствуй, — говорит она бесцветным голосом.
— Почему вы мне не позвонили?.. Я только узнала, я… хочу приехать к Расулу. Позвольте мне приехать к нему, — отстаиваю свое право.
Хаджаева молчит, но потом все же отвечает:
— Сын в реанимации. К нему никого не пускают.
— Я должна приехать, — повторяю. — Я должна быть с ним, вы ведь знаете, что я имею право, как никто…
— Не стоит, Таня, — обрывает она меня. — Не стоит, Танечка, — говорит чуть тише.
— Но почему?.. — не сдерживаясь, рыдаю в трубку.
Я чувствую: мое присутствие может придать Расулу сил. Любовь сострадает и помогает, любовь творит чудеса.
— Позвольте мне приехать.
— С ним сейчас Мадина. Она его жена. Пусть до конца так и останется, — поникшим голосом произносит Марьям.
— До конца? — переспрашиваю, еле шевеля губами.
Что она, черт возьми, имеет в виду?..
— Что значит до конца? — вскакиваю с места.
— Рашид мне сказал, доктор не дает никаких прогнозов, — плачет мать. — Мой сын — крепкий, здоровый мужчина и только лишь поэтому он еще жив. Пуля задела сердце… Врачи говорят, что надеяться бессмысленно…
— Что значит надеяться бессмысленно? Он… не может умереть…
— Я пойду, дочка… Береги себя.
Добежав до ванной комнаты, врубаю воду и, скатившись на пол, обнимаю колени.
Я не буду расклеиваться.
Мне просто надо выплакаться, чтобы потом быть сильной. У моего мужчины, который стоически борется за свою жизнь даже с раненым сердцем, не может быть слабой женщины.
Я буду молиться. Молиться как никогда, чтобы он выжил.
Я просила у Бога любви — и он сделал так, что мы с Расулом расстались. Просила у него хорошего мужа — и он дал мне его подобие в виде Германа. Просила счастья — и сейчас мой любимый мужчина находится в шаге от смерти.
Я больше не буду ничего просить.
Я буду… молить.
Умолять, уповая на то, что Бог наконец-то сжалится и хоть что-то мне оставит. Молитва — моя единственная надежда на то, что все еще возможно…
И я молюсь…
Видит Бог, молюсь!
Дни уплывают с темными южными вечерами, ночи неизбежно перетекают в серые однообразные рассветы, а я вспоминаю все искренние молитвы, что знала, и беспрестанно слагаю новые. Свои.
Времени у меня предостаточно.
Худшее, что может быть в такой ситуации, — бездействие, поэтому я ставлю перед собой сложную, практически невыполнимую задачу. Так легче. Я обещаю себе силой моих упорных молитв и, конечно, даром огромной, всеобъемлющей любви заставить Расула жить.
Жить, потому что без него… я вообще не знаю, как дальше.
Не знаю…
Живи!..
Информации о здоровье любимого у меня нет. Вообще никакой. И это заставляет кричать от бессилия в подушку.
Амир застрял где-то в Азии вместе с арестованными за отсутствие разрешающих документов джетами, Злата — всегда со мной на телефоне, в Москве. Наташа и Алим Ямадаевы снабжают нас продуктами и остальным необходимым, всего хватает.
Пробежки я забросила. Сил не осталось.
Кусок в горло тоже не лезет.
Тело замерло.
Марьям Хаджаевой я звоню каждое утро, мученически дожидаясь хотя бы девяти часов, чтобы не было так рано, но ничего конкретного она не говорит. Вернее, ничего хорошего.
Только одно: «Состояние Расула крайне тяжелое».
Однажды было ухудшение, и ночь между третьими и четвертыми сутками я молилась еще отчаяннее и еще яростнее. Я… снова плакала. А что еще остается? Врачам удалось стабилизировать сердечный ритм, и это, безусловно, их заслуга, но мне легче верить, что отчасти и моя.
Хаджаевы и Дзаитовы физически отрезали меня от палаты реанимации, но запретить мне мыслями быть там, они не могут. Никто не может заставить человека не думать о ком-то. В этом и заключается сила любви. Именно поэтому с разлукой чувства не гаснут.
Когда все в доме засыпают, я изучаю особенности огнестрельных ранений такой сложности. Расстраиваюсь, конечно. Всхлипываю в темноте, а потом долго не могу уснуть.
Сердце — самый удивительный орган. За жизнь оно перекачивает около шести миллионов литров крови. Если представить их в цистернах грузового поезда, то получится состав длиной целых три километра. Двести цистерн крови, которые обслуживает трехсотграммовая мышечная масса, разделенная на доли.
В сердце Расула, помимо этого, умещается так много всего. Самое главное — любовь к родителям, к брату, к своей республике и, конечно, ко мне. А еще преданность и верность своим идеалам, настоящая мужественность, доброта и неисчерпаемое желание жить.
Когда мне становится невыносимо горько, в памяти всплывает время, проведенное только вдвоем. Наши ночи, наполненные многим: от бурной любви до спокойного, умиротворенного счастья. Столько раз, засыпая на широкой, теплой груди, я слушала ровное сердцебиение и даже не представляла — насколько это важно… Слышать его… Чувствовать. Быть рядом.
Интересно, что вынести эти испытания мне помогает моя жизнь с Германом, в которой я привыкла подчиняться строгому графику. Завтрак, обед, ужин — у нас по расписанию.
— А дядя Расул сегодня приедет? — осторожно спрашивает Лука за ужином.
— Нет, мой хороший.
— А почему?
Мы с Авророй многозначительно переглядываемся, и она отвечает за меня:
— Помнишь, мы разговаривали с тобой? Расул Рашидович находится в больнице, поэтому пока не приедет.
— В него стреляли? Да, мам? — мой сын с испугом округляет глаза.
— Боже, откуда ты это взял? — поднимаюсь со стула и отхожу к раковине, чтобы не разрыдаться при всех.
Опустив голову, включаю воду.
— Я слышал, как ты разговаривала об этом с тетей Златой. И дядя Алим говорил, что дядя Расул пока спит.
— Ясно, — отвечаю чужим голосом.
— А когда он приедет?.. — начинает заново.
— Я… не знаю, — во рту пересыхает.
— Он ведь не умрет, мам?..
— Нет, — мотаю головой. — Он так с нами не поступит!..
— Тогда я пойду поиграю, — успокаивается Лука.
Развернувшись, наблюдаю, как он вприпрыжку направляется в гостиную.
— А что сказал Алим? — спрашивает у меня Аврора. — Есть какая-то информация?
— Он подтвердил все, что я знала. Расул в реанимации, врачи пока не дают прогнозов, но сделали все возможное. Операция длилась шесть часов, глава республики вызвал лучших кардиохирургов из Москвы. Без них, скорее всего… — замолкаю.
— Ну-ну, — кивает она. — Я пойду подготовлю Луку ко сну, а ты отдыхай.
Я тянусь за пультом от телевизора. Вечерние новости — еще один шанс хоть что-то узнать. И сегодня мне везет, если можно так сказать.
Миловидная девушка сообщает новость:
Вздрагиваю, увидев на плоском экране улыбающегося Германа с лощеной физиономией и в деловом сером костюме. Кровь в венах застывает, потому что представлять Салтыкова в Москве намного спокойнее.
Значит, он здесь? Всего в десятке километров от нас?..
Теперь становится по-настоящему страшно.
Выключив телевизор, дожидаюсь Аврору и благодарно ей улыбаюсь.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она и садится напротив.
— Как в невесомости, — пожимаю плечами. — Нет никакой опоры под ногами и не знаешь, что будет дальше. Можно спросить?
— Конечно, — она лучезарно улыбается.
Каждый день общения с этой невероятной женщиной наполняет меня энергией. Страшно представить, если бы Расул не привез Аврору к нам, как бы я сейчас себя чувствовала? А Лука?..
— Как вы вообще смогли пережить потерю… вернее, как вы справились, когда Агата пропала? — спрашиваю, чуть подумав.
— Это было трудно, — говорит она так легко, что невольно начинаешь ее еще больше уважать. — Мы были близки с дочерью, я много раз ее предупреждала, чтобы она была осторожнее, но, увы… Сейчас я жалею только об одном. Я не стала бить тревогу, когда Агата пропала.
— Почему?
— Боялась, что Герман разозлится и не даст мне видеться с внуком. В итоге он все равно не позволил, но время было потеряно. Ренат Булатович… не знаю, знакомы ли вы?
— Кажется, это друг детства Расула, — киваю.
— Да. Ренат Булатович сказал, что по горячим следам раскрыть такое преступление гораздо легче. Те же сообщения и телефонные звонки мобильные операторы хранят в течение полугода. Возможно, что-то выяснится, по крайней мере, он обещал мне, что поможет.
— Поможет, раз обещал, — я грустно улыбаюсь. — У Расула не может быть плохих друзей.
— Да, они даже чем-то похожи.
Опустив голову, стискиваю мобильный телефон. Не знаю, от кого жду звонков, но на всякий случай не выпускаю его из рук.
— Поэтому все нужно делать вовремя, Танечка. Я свой шанс упустила.
— Мне жаль.
— Знаешь, — она задумчиво смотрит в окно. — Вера в Бога очень помогает.
— Понимаю, но мне все равно очень страшно… Даже Бог здесь не справляется. Страшно его потерять, — нервно облизываю пересохшие губы. — Этот страх парализует мой мозг, и я совершенно не представляю, что делать и как вообще быть. Я боюсь ошибиться, но еще больше — что-то упустить…
— Страшнее, чем потерять свою любовь, может быть только вообще никогда ее не встретить. А уж если встретилась, надо бороться, Танечка. Сейчас я думаю так…
— Бороться, — киваю, чувствуя в груди болезненное жжение. — Я буду бороться!..
Уткнувшись в экран мобильного, тут же набираю Злату.
— Привет, Танюш, — отвечает она незамедлительно. — Есть какие-то новости?
— Привет, пока нет, — откашливаюсь от волнения. — У меня к тебе просьба. Поможешь?
— Да.
— Мне нужен телефон Бубы. Это сотрудник Расула. Водитель, охранник, я не знаю. Найди мне его. Пожалуйста…
— Буба, это Татьяна, — спустя неделю говорю в трубку.
Этот звонок — моя последняя надежда.
Чтобы найти телефон помощника Хаджаева, Злате в итоге пришлось связаться с Мадиной. Не знаю, догадалась ли девушка, кому именно понадобилась эта информация? Если честно, к этому времени мне стало так плохо, что я вообще мало что соображаю. Нервная система окончательно отказывает.
Марьям давно перестала отвечать на мои звонки. Утренние, вечерние, — неважно.
И Алима Ямадаева перестали пускать даже на порог республиканской больницы. Учитывая, что владелец конезавода не последний человек в республике, понимаю — заправляют там Дзаитовы. Семья, против которой у меня нет козырей в рукавах.
Я всего лишь женщина, и даже если бы не скрывалась здесь с пасынком, прав у меня ничтожно мало. Да, у меня нет никаких прав на лежащего в реанимации Хаджаева. Все-таки официальный брак многое значит. Даже в двадцать первом веке, когда женщины бьют себя в грудь и кичатся независимостью, брак — это твое право видеть любимого мужчину, в каком бы состоянии он ни был.
Мадина — жена, пусть и никогда не любимая. Я же самый близкий для Расула человек, но, увы, чужая по документам. В мире, где все решают деньги и связи, ждать ничего не приходится.
И что остается?..
Каждый вечер просматривая новости, теперь я молю о том, чтобы о состоянии советника главы администрации хоть что-то сказали. Хоть полслова, хоть немного… Ради этого же я попросила Злату позвонить своей невестке и взять телефон помощника, якобы по просьбе Амира, который вот-вот вылетит из Дубая в Москву, а затем поедет к брату.
— Добрый день, — здоровается Буба как-то неловко. — Я чем-то могу вам помочь? Что-то привезти?
— Нет, спасибо.
— Хорошо, — отстраненно отвечает. — Простите.
Мне этот равнодушный тон не нравится. Мы много времени провели в горах втроем. Буба, Лука и я. Да, личное никогда не обсуждали, но, мне казалось, немного подружились. Видимо, напрасно.
— Я вообще удивлена, что ты до сих пор к нам не приехал, — выходит обвиняюще.
— Простите, Татьяна. Расул Рашидович… еще… хм… до этого всего…
— Я поняла, о чем ты, — срываюсь немного. — Продолжай…
— В общем, когда он был здоров, отдал мне приказ больше к вам не ездить.
— А с чем это связано? — удивляюсь.
— Сказал, что Ямадаевы сами справятся и во всем вам будут помогать. Они… не справляются?
— Ясно, — киваю. — Нет, у нас все в порядке, спасибо.
Расул наверняка подыскал для Бубы более важное дело, чем бегать за Лукой и возить мне свежее молоко. Все правильно.
— Так чем я могу вам помочь? — напоминает.
— Я хочу знать хоть что-то о нем. Пожалуйста.
— Я не знаю…
— Я тебя очень прошу, — голос сбивается, становится сложно говорить.
— Хорошо, я постараюсь что-нибудь узнать.
— Спасибо.
— Я вам перезвоню.
Около получаса гипнотизирую телефон. Услышав звонок, срываюсь.
— Да.
Задержав дыхание, слушаю:
— В общем, я узнал. Состояние все еще тяжелое.
— А прогнозы врачей?
— Простите… Неутешительные.
— Черт, — закусываю губу от резкой боли в сердце.
— Если вам нужно…
— Мне надо к нему. Пожалуйста, отвези меня.
— Я не думаю, что это хорошая идея.
— Пожалуйста, у меня нет других вариантов. Я должна увидеть Расула. Просто не прощу себе, что бездействовала. Нам надо бороться. Вместе бороться. Пожалуйста…
— Хорошо, — неодобрительно вздыхает. — Я смогу заехать за вами через два часа. Успеете подготовиться?
— Конечно. Я жду.
Опустив телефон на стол, бегу в свою комнату и натягиваю джинсы и свитер. Волосы забираю наверх, лицо оставляю без макияжа. В сумку сваливаю все, что может понадобиться. Паспорт, телефон, рисунки Луки, которые он сделал за эту неделю.
— Таня? — заглядывает Аврора, только что вернувшаяся с прогулки.
— Я поеду к нему, — дрожащим голосом признаюсь. — Не могу больше так… Сидеть здесь и чего-то ждать. Не будут ведь они меня физически выгонять?..
— Это правильно. Поезжай. Я присмотрю за Лукой.
На эмоциях обнимаю женщину, ставшую для меня своей всего за несколько недель. Тут же на эмоциях плачу.
Буба подъезжает ровно через два часа, как обещал. Сухо со мной здоровается и открывает дверь того же микроавтобуса. С территории конезавода мы выезжаем беспрепятственно. Помня об опасениях Расула, я немного дрожу.
Редкие деревья на склонах превращаются в густой лес и равнину. Все перед глазами сливается в одно большое и мутное пятно, потому что мое сердце вот уже которые сутки не со мной.
Оно там.
В республиканской больнице.
С ним.
От резкого торможения подлетаю и хватаюсь за ручку над окном.
— Почему мы остановились, Буба? — спрашиваю, выглядывая на дорогу.
Понимаю все даже раньше, чем дверь разъезжается. Мы с водителем встречаемся взглядами в узком зеркале.
Мои глаза, наверняка заплаканные и напуганные, его — виноватые…
— Простите меня…
Сжимая в руке влажный платок, я встречаюсь с неизбежным. Это была ловушка. Почему я сразу не догадалась?
— Татьяна Романовна Салтыкова? — официально обращается ко мне высокий мужчина в форме полицейского.
— Да, это я.
— Будет лучше, если вы проедете с нами.
— С вами — это куда?.. — стараюсь ровным голосом произнести.
— В отделение.
— Хорошо, — киваю.
Ветер, спустившийся с гор, несет меня к автомобилю с синими номерами. Мозг выдает совершенно разные мысли. От той, что можно попробовать сбежать, до самой страшной — все кончено.
Это конец. Принято считать, что конец — это начало чего-то нового, но в моем случае так не будет. Ничего больше не будет.
Расул в тяжелейшем состоянии, скоро его может и вовсе не стать. А я, гонимая из республики со всеми своими переживаниями за него, вернусь к Герману.
Слезы выходят из меня, нарушая привычную дозировку. Тело ослабевает. Почти две недели я бодрилась, а сейчас при совершенно незнакомых мне людях рыдаю навзрыд, при этом не чувствуя ни-че-го.
Ни того, как с двух сторон с моими плечами соприкасаются чужие мужские плечи, ни того, как эти мужчины странно на меня косятся и переглядываются.
На дорогу уходит чуть больше часа.
В большом, светлом кабинете меня допрашивают двое. Мужчины представляются, спрашивают мое полное имя, при каких обстоятельствах я сбежала от мужа и что делаю в республике. Затем выясняют местоположение моего сына.
Вакуум накрывает меня с головой. Тяжесть в груди будто лидокаином обезболивают. Она точно есть, но я ее не чувствую.
Я что-то безэмоционально отвечаю. Путаюсь, тут же исправляюсь. Правда, ложь — да какая, к черту, разница, если все кончено?..
Временами прошу остановиться и жадно пью предложенную воду.
— Татьяна Романовна, по просьбе вашего мужа мы вынуждены сопроводить вас в Москву. Сейчас наш сотрудник заберет Луку Германовича и вас пригласят. Прошу ожидать здесь, — вежливо говорит полицейский, когда второй выходит за дверь.
Я равнодушно смотрю прямо перед собой. У мужчины интересная кавказская внешность, ровная, удлиненная стрижка, сухое, не выражающее никаких эмоций лицо, на погонах — по одной блестящей звезде.
— Простите. Что вы сказали? — облизываю пересохшие губы и кутаюсь в пальто.
Прикладываю ладони к горящему от слез лицу.
— Я сказал, что сейчас наш сотрудник заберет мальчика и сопроводит вас в Москву, — повторяет он уже медленнее. — Там вас встретит ваш муж. Он решил не выносить дело за пределы вашей семьи, вы должны быть ему за это благодарны. Похищение несовершеннолетнего — крайне неприятная статья с приличным сроком наказания.
— Ясно… — прикрываю глаза и морщусь. — Постойте. Нет. Что вы сказали до этого? Как вы представились? Извините, я прослушала.
Он, глядя мне в глаза, произносит:
— Майор Дзаитов. Курбан Умарович. Ожидайте, пожалуйста.
Следующие несколько часов я занимаюсь тем, что собираю все силы в свой хрупкий кулак. Я, в конце концов, мама. Сейчас приедет Лука, и мне нужно будет как-то объяснить ему, почему мы возвращаемся в Москву, к Герману.
Но как объяснить ребенку, почему он должен вернуться туда, где ему было плохо и больно?! Как его успокоить?
А себя? Кто меня успокоит?
Эти задачи не из легких, они отрезвляют мою убитую горем нервную систему.
Я отпрашиваюсь в туалет.
Сотрудник полиции — хмурый, долговязый мужчина лет сорока, который меня провожает, останавливается посреди пустынного коридора и смотрит так, будто я порядком здесь всем надоела:
— Без глупостей, Татьяна Романовна.
— Конечно.
Закрыв дверь на щеколду, все же бросаю робкий взгляд на окно под потолком. Оно узкое, с решеткой. Бежать отсюда я не смогу, да и не имею никакого морального права. Оставить Луку одного — значит предать. Этого я делать не планирую.
Время вдруг замедляется. Я так отчаянно искала путь в больницу, что не подумала о безопасности, совершила ошибку. Долго смотрю в зеркало, понимая, что за несколько дней превратилась в свою бледную тень.
Снова срываюсь в дикое отчаяние. Боль острыми когтями вцепляется прямо в сердце. Запрокинув голову, изучаю потолок. Мне было так хорошо здесь, в республике… Так легко.
Я снова плачу, но тут же усилием воли останавливаю слезы.
У сильного мужчины не может быть слабой женщины. Это станет моим девизом.
Помыв руки, сбрызгиваю лицо холодной водой и приглаживаю волосы. Сумка осталась в кабинете, поэтому просто привожу в порядок одежду.
— Долго еще там? — слышится из коридора недовольный голос.
— Нет, простите, — сдавленно отвечаю и выхожу.
В кабинет вернуться не успеваю. Мне выносят мои вещи и так же, с конвоем, выводят на улицу. Туда, где нас уже дожидается черный микроавтобус с надписью «Следственный комитет».
Дверь передо мной открывается.
— Мамочка! — расширяет глаза Лука. — Бабушка сказала, что мы уезжаем в Москву!
Аврора обеспокоенно кивает и забирает мою сумку, пока я устраиваюсь рядом с сыном.
— Все верно, — пытаюсь отвечать ровно.
— Мы ведь не будем встречаться с папой? — настороженно спрашивает сын.
— У папы мы погостим. Совсем недолго.
— Но я не хочу! Я хочу остаться здесь, — он начинает реветь, и я беру его на руки. Качаю.
Прячу лицо в мягких волосах и чувствую, как машина трогается. На самом деле, дети помогают нам быть сильнее. Лить слезы мне больше не хочется. Совсем.
— Мы не можем остаться, Лука. Мы должны вернуться в Москву, — тихо произношу, поглядывая на Аврору.
— А дядя Расул? Он приедет?
— Я не знаю… — задерживаю дыхание. — Но мы будем на это надеяться.
— Я не хочу к папе, — всхлипывает.
— Я знаю, малыш.
— Он плохой.
И это я знаю…
Больше суток мы находимся в дороге. Лука переносит ее на отлично. В основном спит, редко — смотрит в окно, еще реже — занят планшетом. Иногда мы останавливаемся, чтобы поесть, сходить в туалет и размять ноги. Сопровождающие нас двое мужчин попеременно садятся за руль, ведут себя подчеркнуто вежливо, но отстраненно. Их суровые лица не выражают никаких эмоций, и это лучше, чем если бы они были излишне грубыми.
С Авророй тоже практически не разговариваем.
Во-первых, трудно осмыслить то, что случилось, во-вторых, рядом лишние уши. Единственный человек, которому я доверяю, сейчас находится между жизнью и смертью, и мне снова нужно быть осторожной. В словах, в поступках — во всем.
— Оставьте мне ваши контакты, — прошу Аврору, когда сопровождающие выходят из автомобиля, и незаметно передаю свой телефон. — Как только у меня будет возможность, я вас сразу же наберу.
— Хорошо, Танечка.
Молча смотрю, как она вбивает номер.
— Скажи мне, чем я могу тебе помочь? — закончив, спрашивает.
— У вас же есть телефон друга Расула?..
— Рената Булатовича? — оживляется. — Конечно. Он пообещал разузнать все об Агате и связаться со мной.
— Свяжитесь с ним сами, — быстро прошу. — Расскажите ему все. Про Расула, про то, как нас вывезли из республики, про Германа и попросите помочь.
— Я все сделаю. Я за вас переживаю, — не сдерживается, тихонько плачет.
— Не стоит, — качаю головой. — Герман — уважаемый человек, а мы привлекли к себе много внимания. Он не будет нас наказывать.
По крайней мере, он не будет делать этого так, чтобы оставались какие-то внешние доказательства его жестокости.
В Москву мы приезжаем ближе к вечеру.
Пока мужчины достают наши вещи, в спешке собранные Авророй, я осматриваю дом. Дом, в который хотела бы никогда не возвращаться.
Машины Германа нет на месте, и это радует.
Удивляюсь, когда замечаю на территории незнакомого мужчину. Он представляется охранником и говорит, что Герман Ярославович предупредил о нашем приезде, но Аврору он пустить не может. Тут же предлагает позвонить хозяину, чтобы уточнить, но я поспешно отказываюсь.
Наше прощание выходит скомканным, поэтому безболезненным. Охранник подхватывает сумки, я беру сына за руку, и мы идем к дому, пока железные автоматические ворота закрываются.
Зайдя внутрь, раздеваю Луку и, по привычке сложив наши вещи на свои места, проверяю, все ли шкафы закрыты.
Герман не любит, когда что-то не так.
Черт.
Будто ушатом ледяной воды окатывает. Безысходность какая-то. Словно и не уезжали. Привидением брожу по дому, так и не раздевшись, а Лука в силу возраста адаптируется гораздо быстрее — сразу же, как видит свои игрушки в комнате, но довольно скоро становится дерганным. Забравшись на кровать, засыпает.
Я спускаюсь на кухню и делаю себе кофе. Здесь, как в операционной, до жути стерильно и тихо.
От стука входной двери вздрагиваю. По размеренным, практически неслышным шагам узнаю Германа.
Решительно ставлю кружку на стол и перед неизбежной встречей успеваю достать из ящика со столовыми приборами кухонный нож. Прячу его за спину.
Значит, настало время быть сильной…
Насилие неистребимо хотя бы потому, что его невозможно отследить и предупредить.
Лучшие пьесы сыграны вовсе не музыкантами, а самые достойные картины написаны не художниками. Человек просто выплескивает в мир то, из чего состоят удивительно тонкие волокна его сердца.
И хорошее, и плохое…
Насилие вершит не насильник. По крайней мере, в общепринятом смысле. Не всегда насилуют страшные, изуродованные жизнью преступники, которыми мы так часто пугаем своих детей. Зло неистребимо и вечно, ведь его источают самые приличные, застегнутые на все пуговицы люди. К примеру, высококлассный, уважаемый адвокат с незапятнанной репутацией, который заходит на кухню.
Мое сердце ухает в пятки, застревает там и, сжавшись, трепыхается от страха и жалости к себе.
Я снова в своей клетке.
— Приехали, значит, — кивает Герман и кладет на стол дипломат.
Я, стараясь не дышать, подобно заправскому снайперу, слежу за каждым движением объекта и сжимаю нож за спиной.
Сняв пиджак и аккуратно повесив его на спинку стула, Салтыков садится и смотрит на меня пустыми, ничего не выражающими глазами, в которых если поначалу я и видела небо, то это быстро прошло.
— Сядь, — морщится он и кивает на стул напротив. — И убери то, что у тебя за спиной. Не надо делать из меня животное.
Моя ладонь непроизвольно разжимается, а глаза прикрываются. Нож падает на пол.
— Подними, — приказывает. — Терпеть не могу бардак.
Я наконец-то отмираю. Не хочу анализировать свой ступор, не хочу снова считать себя виноватой. Не хочу. В присутствии Германа надо мной всегда будто тяжелый купол нависает, обычные реакции тела заблокированы, рефлексы заторможены.
Убрав нож подальше в шкаф, резко разворачиваюсь и оседаю на стул. Дрожащие руки, которые невозможно никак усмирить, сами по себе опускаются на колени.
Гробовая тишина еще больше пугает. Не верится, что дальше все будет так же, как и до прошлого ноября: серо, однообразно и… порой очень больно.
— Кофе сделаешь? — сухо спрашивает Герман, ослабляя галстук.
Его лицо идеально выбрито, кожа чистая и светлая, волосы на висках ровно острижены. Удивительно, но сейчас мне кажется, что Лука вообще на него непохож.
— Сделаю, — соглашаюсь.
Дальше чистая механика. Достаю кружку, заливаю воду в кофеварку и готовлю американо. Затем тянусь за блюдцем и маленькой ложкой. На кухне до такой степени ничего не поменялось, что я молча схожу с ума. А не приснилась ли мне республика?
— Сядь, не мельтеши, — тон Германа становится грубым.
Сделав глоток, он открывает кейс и достает оттуда папку. Кидает ее мне. Бумаги вываливаются на стол.
— Что это? — голос от напряжения сбивается.
Мои глаза хаотично гуляют по ровным канцелярским строчкам. Когда осознаю написанное, всхлипываю громко и прикрываю рот рукой.
— Ты… ты нас отпускаешь? — смотрю на мир сквозь пелену.
Это… не может быть правдой… Но кажется таким явным. Свидетельство об усыновлении, свидетельство о расторжении брака, решение суда…
— Нет. Я вас продал, — безэмоционально произносит Герман. — А Хаджаев вас купил. Хочешь знать цену?
— Продал? Купил?
— Ага, — бесцветные глаза загораются нехорошим блеском. Мурашки роятся у меня на затылке. — Мой план сработал.
— И что это был за план?
— Если ты не сдашь мне Хаджаева, то он купит тебя сам. Это было логично. Ты красивая женщина, привлекательная. Я навел справки: если бы не крутила хвостом в Эмиратах, он бы тебя не бросил. Оставалось надеяться на твою благоразумность и напугать так, чтобы ты была в республике покладистее и послушнее.
Он поправляет часы и закрывает свой кейс.
— Ты серьезно?..
— Я в первую очередь юрист, — говорит он с маской на лице. Только сейчас замечаю, что светлые волосы тоже смотрятся неестественно. Герман — будто восковая фигура. — И я не для того годами оттачивал свое мастерство, чтобы спустить все в унитаз ради бабы с ребенком. Конкуренция сейчас серьезная, проигрыш в таком громком деле прибил бы мою репутацию к земле.
— И Расул так быстро согласился проиграть?
— Небыстро. Но мы оперативно все устроили… Два юриста всегда все сделают чисто, — лихорадочно подмигивает. — Пришлось заплатить кому надо.
— Я думала, это… ты причастен…
— К покушению на него? — сухо улыбается. — Нет. Все, что мне надо, я получил. К тебе у меня никогда не было серьезных чувств, хотя сначала ты мне понравилась. Но я не способен сохранять симпатию долгий срок. К кому бы то ни было.
— А Лука?..
— Пусть будет с тобой, но можешь оставить его мне. Им займутся соответствующие специалисты.
— Он не больной, — огрызаюсь и тут же замолкаю.
— Не обманывай себя. Дом, машина — ими делиться я не намерен, но Лука останется моим сыном, поэтому сможет претендовать на наследство.
Все это время Герман разговаривает со мной сдержано и официально. Я, зная его психическую нестабильность, должна постараться не задеть ничего личного.
Сделать это — значит вскрыть черный ящик Салтыкова, где он хранит свою жестокость, пропитанную моим отчаянием и болью.
Я хотела бы спросить его о сыне… Как он может от него отказаться? Как?.. Но, конечно, не буду.
Дальнейшие события похожи на сказку.
— Я уеду сейчас на час. Хочу, чтобы вы полностью освободили дом. Возьми что нужно. Сюда ты больше не вернешься, — говорит Герман перед уходом, надевая пиджак.
Да с превеликим удовольствием!
Мой мобильный быстро отыскивается в кармане. На принятие решения секунда. Выбирая между собственными родителями и Авророй, я звоню той, кто мне ближе и с кем я буду чувствовать себя в безопасности. В том числе эмоционально.
Получив адрес, вызываю такси и бегу наверх, чтобы разбудить Луку. Он хныкает, но послушно сидит, пока я его одеваю. Быстро окидываю взглядом спальню и бегу в гардероб. Туда, где должна быть папка с моими документами, начиная от медицинских, заканчивая дипломом МГУ. К ней же добавляю новые, выданные Германом.
Кровь то останавливается, то закипает.
Я в сомнениях.
Вдруг это ловушка?.. Обуваюсь, накидываю капюшон на голову, а ремень сумки фиксирую на плече. Услышав оповещение, бежим в такси.
С охранником не прощаюсь.
Сев в салон, смотрю на дом, который ненавижу, и просто не верю. Всхлипываю и скулю в плечо сына. Лука тут же дальше засыпает, звучит негромкая музыка.
Срывает…
Герман нас отпустил.
Нет…
Расул нас спас.
Кусаю губы, чтобы не рыдать, и в тысячный раз признаюсь в любви к этому невероятному мужчине.
Пожалуйста, живи!
Все свои силы и молитвы направляю к нему, в окруженную горами и омытую морем республику.
— У вас все в порядке? — интересуется водитель.
— Все в порядке, — часто киваю. — Теперь точно в порядке.
Огни автострады ослепляют, а я ныряю в собственные эмоции и проживаю их внутри. Тоже яркими вспышками.
Все меняется: установки, придуманные роли и я.
Я сама меняюсь.
В голове всплывает диалог с Расулом. Один из последних.
Теперь я точно знаю.
У сильного мужчины женщина может позволить себе быть любой, потому что он способен встать на защиту и закрыть ее собой. Даже когда у самого сердце вдребезги…
Следующие дни пролетают в суматохе.
Аврора тепло нас принимает. Ее просторная трехкомнатная квартира в самом центре Москвы выглядит довольно уютно, а Лука остается в полном восторге от детской площадки, на которой вечером не протолкнуться: детки разных возрастов, мамочки с рюкзаками, отцы с телефонами и вечно охающие на внуков бабушки.
Авроре очень идет роль одной из них, а я рада, что могу заняться срочными делами. Стараясь всячески отодвинуть грустные мысли о Расуле, каждый день созваниваюсь с Амиром и делаю все, что зависит от меня, — продолжаю молиться.
Каждую ночь мне снится наша жизнь в республике. Дом на конезаводе, Расул с его вечной занятостью в администрации, наша единственная прогулка на лошади к морю. И как мы откровенно разговаривали о жизни, любви и счастье. Сны повторяются, иногда случаются новые, но конкретно сегодня — не было ничего.
И это… странно.
Поэтому с самого утра испытываю бесконечный калейдоскоп не лучших эмоций, тревога сменяется панической атакой, а затем меня накрывает обескураживающая пустота. Такая, что сказать нечего.
Уговариваю себя. Я в адекватном состоянии и вовсе не намерена уделять большое внимание снам. Знаю, что это всего лишь игры моего подсознания. Яркие картинки, которые оно выдает, чтобы разгрузиться и хоть как-то расслабиться.
Кажется, получается.
Оставив сына с Авророй, первым делом еду в отделение банка. Волнуюсь страшно — все время жду подвоха от Салтыкова, но приятная девушка спокойно оформляет мне новую карту, привязанную к моему личному счету. Хорошо, что за время брака я сумела накопить внушительную сумму.
Затем иду в отделение паспортно-визовой службы и заполняю заявления на замену документов. Хочу вернуть свою фамилию. Вернуть свою жизнь и больше никогда не вспоминать Салтыкова.
Правда, до этого мне необходимо кое с кем встретиться.
Ренат Аскеров назначает мне встречу в небольшой кофейне на Лубянке.
Я узнаю его сразу же. Чутье это или жизненный опыт, но целенаправленно иду к серьезному брюнету, разговаривающему с официанткой. Улыбаюсь, потому что улавливаю сходство с Расулом. Хотя в чем именно — понять не могу.
Внешность Аскерова такая, что, пожалуй, едва коснувшись ее, взгляду абсолютно не за что зацепиться. Ровно постриженные волосы, стандартные черты лица, строгий, скорее, даже мрачный силуэт. Наверное, так и должен выглядеть человек, как говорил Расул, «из системы».
Заметив меня, Ренат спокойно поднимается со стула.
— Добрый день, Татьяна Романовна.
— Добрый день. Если можно, просто Татьяна. Не люблю официоз.
— Как вам будет удобно, — он сухо улыбается и вежливо помогает снять пальто. Отдает его официантке.
— Благодарю.
— Садитесь. Я заказал кофе. Вы ведь пьете капучино?
— Да, — удивляюсь. — Но… как вы узнали?
— Просто предположил, не более того, — говорит, возвращаясь на стул.
Ренат довольно высок, и у него статная фигура. Видно, что человек занимается спортом, но без фанатизма.
И я не одинока — он тоже меня рассматривает. При всей своей вежливости и учтивости Аскеров обладает самыми холодными и пронизывающими глазами из тех, что я встречала. Их вкрадчивый взгляд отчего-то пугает, но я быстро беру себя в руки.
— Для начала я бы очень хотела заручиться вашим словом, — произношу более эмоционально, чем следовало. — Я не хочу проблем от Салтыкова. Ни себе, ни Луке. Поэтому прошу вас, чтобы наш разговор остался только между нами.
— Обещать не могу, — сообщает он прямо. — Я не расследую это дело, а всего лишь даю рекомендации назначенному следователю, поэтому велика вероятность, что вам необходимо будет повторить все, что вы сейчас мне скажете, под протокол, когда вас вызовут официальной повесткой. Да, вы можете не давать показаний против бывшего мужа, но тогда наша встреча не имеет никакого смысла.
Он замолкает, берет стакан с водой и делает глоток.
— Хорошо, поняла, Ренат. Могу ли я попросить хотя бы об отсрочке? Я дам показания, если Германа задержат и он будет не на свободе.
Натянуто улыбнувшись, он качает головой.
— Я пообщаюсь с коллегами, Татьяна. Пока говорить о задержании Германа Салтыкова преждевременно. Нет никаких доказательств его причастности к смерти Агаты. По делу он проходит свидетелем.
— Понятно, — киваю и впервые притрагиваюсь к чашке с кофе.
Сделав глоток, морщусь и добавляю сахар.
— Расскажите, есть ли у вас предположения, что могло произойти с Агатой? — спрашивает он.
— Ничего конкретного. Хотя… знаете, при последнем разговоре с Германом зацепили его слова, что в начале отношений я ему понравилась, но он не способен долго сохранять симпатию к кому бы то ни было.
— И что вас удивило?
— Я знаю Германа. Знаю его характер и то, как он себя ведет вне работы. Он очень жестокий человек.
— Он использовал против вас силу? — сощуривается Ренат.
— О, все было намного страшнее. Я причиняла себе увечья сама. У меня есть куча справок о выбитых пальцах, ожогах, ушибах и даже вывихе. Судя по ним, может сложиться мнение, что я либо глупа, либо очень неуклюжа. Ни того, ни другого и в помине нет. Герман делал так, что я случайно падала, оказывалась под колесами его машины или забывала воспользоваться прихватками.
— Я сожалею.
— Просто я впервые подумала: если Герман не способен на длительные чувства, значит, примерно так же развивались его отношения с Агатой. Он мог заставить ее сделать что-нибудь с собой, угрожая ребенком. Насколько я поняла из рассказов Авроры, девушка была очень наивной, а еще безумно любила своего сына. Даже представить не могу, что она жива и просто не делает попыток с ним встретиться. Это было бы странно.
— Да, я с вами согласен. Не похоже…
— А еще… — замолкаю.
— Что?
— Я вот еще о чем подумала. Возможно, в жизни Германа были еще женщины. До меня и Агаты. Как он с ними расставался? Где они вообще? Как-то никогда об этом не задумывалась… На момент рождения Луки Салтыкову было больше тридцати. С его родителями мы общались крайне редко, поэтому рассказать мне было некому, да я и не спрашивала. Как-то не думаешь об этом, вступая в брак, — грустно улыбаюсь. — Мой бывший муж казался умным, надежным и серьезным. Да, немного отстраненным, но это свойственно всем мужчинам.
— Спасибо, что рассказали. Думаю, это поможет рабочей группе.
— Герман умело скрывается, — продолжаю. — И еще я уверена, у него должен быть диагноз. Возможно, что-то было в детстве или подростковом возрасте. Слишком уж явные вспышки агрессии и склонность к насилию.
— Хорошо. Проверим.
— Спасибо, Ренат.
Допив кофе, я снова рассматриваю своего собеседника. Надо же как бывает: человек ведет себя предельно сдержанно и внимательно, но глаза — абсолютно непроницаемы. Не хотела бы я часто с ним видеться. Мурашки по коже и огромное желание закончить этот разговор.
— Где вы остановились в Москве? — спрашивает Ренат, опуская на стол купюру из бумажника.
— У Авроры.
Он кивает.
— Отлично. Я позвоню.
— Ренат, знаю, что это не касается темы нашего разговора, но я… просто не могу вас не спросить. Вы что-то узнавали о Расуле и о состоянии его здоровья?..
Темно-серые глаза вдруг становятся цепкими. Аскеров молчит, будто бы давая мне высказаться. Я продолжаю:
— Мне правда важно знать, как он. До Амира доходит лишь общая информация, в ближайшие дни он приедет в республику сам. А пока… Хоть что-то… Пожалуйста!.. Я знаю, что вы друзья. Мы с Расулом… тоже близки. Наверное, это выглядит как-то странно, учитывая, что он женат…
— Отчего же? Любовницы — не редкость.
Я не показываю, насколько меня оскорбляет эта пустая формулировка. Она вообще не про нас, но Аскеров не обязан беречь мои чувства.
— Меня сложно обидеть, — горько усмехаюсь. — Но любовнице вряд ли рассказывают про то, как вы когда-то давно вместе посещали одну секцию по спортивной борьбе в Махачкале. И еще я знаю, что Расул все время вас побеждал, простите…
— Побеждал?.. — на лице Рената впервые проскальзывает что-то похожее на человеческую эмоцию. — Кого он мог побеждать, этот Хаджаев? — ворчит.
Я грустно смеюсь и опускаю взгляд на стол.
— Я наводил справки. Состояние пока подвешенное. Вчера Расулу должны были сделать еще одну операцию.
Операция?.. Какая же она по счету?..
— Спасибо, — сдерживая слезы, благодарю. — Спасибо вам… за понимание.
— Не за что, — поднимается он и забирает куртку со спинки стула. — Всего хорошего, Татьяна.
— И вам.
Как только остаюсь одна, тут же отыскиваю в сумке телефон.
Набираю Злату, а затем Амира. Оба звонка заканчиваются короткими гудками. Возможно, они разговаривают друг с другом?
Подумав, набираю Расула. На удивление телефон оказывается доступен. Я жду ответа даже не дыша, а потом топлю свое нетерпение в горьком разочаровании.
— Алло, — отвечает Мадина. Ее голос узнаю сразу.
— Мадина, это Таня.
— Что тебе надо?
— Хочу узнать, как чувствует себя Расул… Он пришел в себя?
В трубке легкая заминка.
— Мадина?
— Он умер. Поняла? Расул умер. Не звони сюда больше.
Я пытаюсь хоть что-то сказать, но звонок обрывается.
На грани жизни и смерти, оказывается, нет ничего.
Страшная, темная пустота. И никакой романтики в этом. Безжизненный вакуум с иногда всплывающими голосами, бульканьем и периодической, круто нарастающей тревогой, которую ощущаешь легким покалыванием в районе сердца.
Тревога сменяется апатией — действие обезболивающих и седативных. Потом происходит рокировка.
В первый раз выплываю днем. Просто резко вздрагиваю и открываю глаза. Мир кажется размытым, будто его заволокло легким туманом. Лежа на спине, не могу понять, где я.
— Проснулся, сынок, — слышу незнакомый ласковый голос справа и тянусь к трубке во рту, чтобы выдрать ее на хрен. — Погоди-погоди. Сейчас врач придет…
Снова проваливаюсь в свою пустоту. На этот раз даже во сне слышу мерное гудение монитора, который с каждым новым звуком будто бы подтверждает: я живой.
Живой!..
Второй раз просыпаюсь ночью. В палате нет никого, но это и к лучшему. Оглядываю больничный полумрак и пытаюсь свериться с внутренним компасом.
Сколько я проспал? Что произошло?
Кажется, стреляли…
«Жив ли водитель?» — первая мысль, не дающая покоя. С нависающей надо мной куполом тревогой справляюсь тем, что снова прикрываю веки. Сон все забирает.
Следующие дни резкие пробуждения происходят чаще. Жизнь тонкими струйками возвращается в тело. По ощущениям, дня через три убирают кислородную трубку. Дышать, чтобы жить, становится труднее, но горло саднит в разы меньше.
Сплю уже реже, но глаза без крайней необходимости стараюсь не открывать.
В палате каждый день появляются Дзаитов и Мадина, бывает, родители навещают. Друг с другом при мне практически не разговаривают, это кажется странным.
Молчание — тоже мой козырь, который умело храню.
Тесть раздает указания, из которых понимаю: в палату никого лишнего не пускают. Надежда на то, что самый нужный мне сейчас человек когда-то здесь появится, сразу отпадает.
— Расул, — зовет женский голос.
Открыв глаза, смотрю на склонившуюся надо мной Мадину.
— Поправляйся, — говорит и гладит меня по заросшему бородой лицу. — Все будет хорошо. Я рожу тебе сына и дочь. Сколько хочешь рожу… Сейчас понимаю, какой глупой я была. Правильно мама говорила: важнее женского счастья ничего быть не может. Я люблю свою работу, но разве она согреет?.. Самое главное — семья. Мы — семья. Остальное все у нас будет.
Сдерживаю себя, чтобы на рефлексах не отодвинуться, и продолжаю пристально на нее смотреть. Милое лицо, темные волосы прикрывает шелковый платок, на Мадине джинсы и длинная туника.
Дура набитая.
Если бы не слушала отца, то все бы у нее было прекрасно. И парня ей присмотрел из наших, из администрации. Молодой, бойкий, чемпион республики по самбо. Главное — неглупый, другой с ее отцом не сдюжит, сожрет его система.
А сейчас что?..
После развода Дзаитов подложит ее под какого-нибудь старикана, потому что обставлять все в лучшем свете для их семейства я не собираюсь.
Хорошо, что стреляли не в голову, и мыслить здраво я способен.
Салтыкову моя смерть на хрен не упала. Кое-кто просчитался и не предусмотрел, что у нас с Германом собственные счеты.
Значит, это свои. Причем самые близкие. Может, даже родные? Осознание, что здесь замешан отец, больно бьет под дых. Нестерпимо больно.
— А она уехала… Слышишь? — снова обращается ко мне Мадина, голос становится ядовитым. Дзаитовская порода просыпается. — Как только ты здесь оказался, сразу укатила к своему мужу. Русская шлюха никогда не даст тебе счастья, Расул. И чужой ребенок тебе не нужен. У тебя будет свой, чистокровный. Папа все для этого сделает. Он очень на тебя надеется и все тебе простил.
Блядь.
Прикрываю глаза и снова проваливаюсь в сон, а когда сознание выплывает на поверхность — вижу старшего брата. Выглядит он не очень: покрасневшие глаза, печать усталости и небритость на лице. Рука сама собой тянется к своей бороде. Сдерживаюсь.
Брат напряженно кивает и молчит.
Затем пристально осматривает многочисленные приборы, трубки, стойку с капельницей и датчики на груди. Фокус внимания перемещается на повязку.
Как-то так пока…
Отвернувшись к окну, Амир прячет руки в карманы брюк и тяжело вздыхает. Спустя пару минут его голова опускается, а ладонь тянется к глазам. Медленно их растирает.
— Ты ведь там не ревешь? — спрашиваю еле-еле. Ощущение, что горло жидким азотом прижгли. Стянутость страшная.
Амир резко оборачивается и усмехается.
— Симулируешь, значит?
— Закрой дверь и помоги мне, — слабо прошу.
Он делает все как надо. Закрывшись, поднимает верх медицинской кровати. Совсем немного, но тут же чувствую, как в груди колет, а голова кружится. В фильмах все гораздо проще. Герой вскакивает с больничной койки, сдирает капельницы и идет убивать этот мир за себя и за любимую женщину.
— Дай воды, — шевелю пересохшими губами.
— А ты не крякнешь?
Слабо тянусь к стакану, едва натягивая улыбку.
— Как здоровье? — спрашивает брат, помогая.
— Мотор… барахлит.
— Тебе его хорошенько продырявили. Знаешь кто?
— Догадываюсь. Телефон у тебя с собой?
— Мобильный на входе отобрали. Тебя охраняют как иранского шейха. Я о тебе чего-то не знаю?..
— Все это делается под предлогом, что покушение может повториться.
Я снова прикрываю глаза и, чувствуя легкое головокружение, прошу вернуть кровать в исходное положение. Слабость накрывает, вот-вот вырублюсь. А главного еще не спросил.
— Где они, Амир?..
— В Москве.
— Салтыков?..
— Все в силе. Документы он отдал. Таня живет у бабушки мальчика и очень за тебя переживает. Скажи, чем тебе помочь? — спрашивает Амир.
— Найди мне место для реабилитации. Врач сказал, чтобы Дзаитов нашел санаторий. Мне достаточно будет какого-нибудь старенького военного госпиталя, но обязательно в пределах МКАДа.
— Я добавлю тебе на лучший санаторий. Не переживай.
Смеюсь недолго — одышка одолевает.
— Ты не понял, Ама, — открываю глаза. — В санатории меня буду искать, в захудалом госпитале под другой фамилией — не додумаются.
— Что-нибудь порешаю, — кивает брат, и его взгляд становится серьезным. — Значит, война?..
— Тут без вариантов! — кулаки сжимаются до того, что место, куда проникает игла, атакует резкая боль.
— Ты ведь знаешь, что невозможно выиграть войну, ничего не лишившись?
— Все равно. Главное, правильно расставить приоритеты. А воевать меня заставили.
Амир злится. Смотрит на дверь и все-таки решает сказать:
— Тебе не нужно было связываться с Дзаитовыми, Расул. Я тебе говорил…
— Хватит, — обрываю грубо.
Дышу, как умирающий лебедь.
Блядь.
— Извини, — отворачивается.
Мы разные.
Амир — вихрь, вольный и морской. Тот, что вечно скитается по континентам в поисках себя, лишь однажды сумев прихватить за собой Злату.
А я?..
Я — горный ветер, который сходит на нет, оказавшись на безбрежной равнине.
Разные люди, разные судьбы — одна кровь.
— Ладно. Еще раз извини, — говорит Амир, соединяя наши лбы и сжимая ладонью мою щеку. — Ты брат мне, и я рад, что все хорошо. Если бы не стало… я бы сдох. А за реабилитацию не волнуйся, подлатаем тебя, будешь как новенький. Мама родная не узнает.
— Ты навещал ее?
— Нет, — отвечает твердо и снова отдаляется.
Молчим оба. Я мог бы попросить его навестить родителей, попытаться понять. Не простить, понять… Но этого я делать не буду, потому что уважаю его.
— Четвертый этаж, — задумчиво кивает Амир в сторону окна.
— Обожаю трудности, — снова прикрываю глаза.
— Это тебе не яблоки в саду воровать…
— Да, здесь посложнее будет…
Сегодня я приезжаю в гости к Злате и Амиру. Их квартира находится в одном из уютных районов Москвы, недалеко от парка, где наверняка в любое время года приятно прогуливаться, особенно с коляской.
Это современный жилой комплекс с высокими потолками и большими окнами.
Невольно чувствую себя потерянной. И дело не в зависти. Скорее в непонимании. Почему все так? Почему я не могу быть обычной женщиной, которая гуляет по парку и занимается детьми?
Я просто хочу быть счастливой. Отчаянно этого хочу.
На приглашение подруги я сначала ответила отказом, а потом поняла, что мне жизненно необходимо развеяться и с кем-то поговорить. Лука остался с Авророй, я же, предварительно заехав в детский магазин, оказалась здесь.
Дверь открывает Злата, и ее добрая улыбка озаряет все вокруг. Едва успеваю переступить порог, как она сразу помогает мне снять куртку. Окружает заботой.
— Уже ходит?! — шокированно смотрю на маленького Ратмира. Он, испугавшись моего возгласа, тут же бахается на пол и, вопреки опасениям, весело улыбается. Один в один как его мама. По-доброму.
Смешливый, озорной пацан с темными, чуть волнистыми волосами и удивительно длинными ресницами, обрамляющими умные карие глаза. Ратмир Хаджаев — полная внешняя идентификация своего отца и абсолютно точное попадание в простодушный, беззлобный характер матери.
— Ратмирка?.. Конечно, ходит. Бегает так, что и не угонишься. Привет, дорогая, проходи скорее.
Мы обмениваемся поцелуями в обе щеки. Злата убирает куртку в шкаф, а я, прихватив пакеты с подарками, жду. Неловкость как-то быстро проходит.
Выгружаю новые игрушки, Злата причитает, что не стоило так тратиться, а Ратмир рассматривает яркие коробки. Оставив сына в манеже, она зовет меня на кухню.
— Чай будешь?.. Я чуду приготовила. Это такие национальные лепешки…
— Я знаю, что это, — смеюсь и направляюсь за ней.
— Все время забываю, что ты жила в республике. Так будешь?
— Буду.
— Амир скоро приедет. Он хотел с тобой встретиться.
— Амир в Москве? — почему-то эта информация вызывает у меня радость.
— Да. Прилетел вчера поздним рейсом, сказал, здесь у него неотложные дела, а с самого утра уехал, пока мы еще не проснулись. Представляешь? Даже не разбудил нас!.. Что за человек?
— То есть он по работе приехал?
— Ты же знаешь, я никогда не выпытываю у него подробности, — смеется Злата. — Если Амир захочет, сам расскажет.
— Поражаюсь твоей мудрости и терпеливости. Я бы так не смогла.
— Это скорее про уважение, — Злата ставит на стол поднос с чашками и садится напротив. — И про собственное спокойствие, потому что из моего мужа лишнего слова не вытянешь.
Я посмеиваюсь: впервые слышу, как Злата ворчит.
— Раньше я нервничала, переживала, а теперь понимаю, что у Амира все под контролем. Вот!.. — осеняет ее. — Это про доверие. Я ему доверяю и вообще не хочу контролировать ни единого его шага.
— Он что-нибудь еще говорил про Расула? — осторожно спрашиваю.
— Только то, что я тебе уже рассказывала всю эту неделю. Не думай, что я стала бы скрывать от тебя такое. Расул обязательно поправится, но на это нужно много времени, слишком серьезные повреждения.
— Спасибо тебе. Не знаю, как бы я пережила все это, если бы не вы с Амиром, — пылко благодарю. В последние дни мне наконец-то стало спокойнее.
— Я до сих пор в шоке от поступка Мадины, — Злата злится. — Все понимаю, она страшно ревнует, чувствует конкуренцию, но похоронить человека, лежащего на реанимационном столе?.. Она совсем дура!
— Даже спорить не буду, — закатываю глаза, все еще дрожа от негодования. Вспоминаю тот день. — Когда она мне это сказала, сначала будто с головы до ног ледяной водой окатило. Я так испугалась, а потом сразу позвонила тебе. Слава богу, ты взяла трубку.
— И правильно сделала, Танюш.
— Но, естественно, те несколько минут — самые худшие в моей жизни. Что я пережила тогда, я… — ловлю слезы на щеках и запрокидываю голову, чтобы сдержать новый поток. — В общем, не хочу вспоминать, — взмахнув рукой, выдыхаю.
Хочу успокоиться и почувствовать реальность, поэтому осматриваю уютную кухню. В отделке стен использованы светлые оттенки, темный гарнитур смотрится с ними вполне гармонично, а мраморный пол придает интерьеру стиль.
— Как ты думаешь? Это все долго продлится? — спрашиваю у Златы.
— Дзаитовы ни перед чем не остановятся. Амир рассказывал, в больнице они установили пункт охраны. Даже досматривали его, прикрываясь распоряжением главы республики, представляешь?.. Будто мой муж может как-то навредить собственному брату!..
— За эти дни я несколько раз порывалась поехать туда… Знаешь, эти мысли всегда посещают меня спонтанно, но я борюсь с собой и начинаю мыслить рационально. Амир сказал ждать — и я жду.
— Конечно, не стоит туда ехать, Таня! Даже не вздумай!.. Дзаитовы отпустили тебя только с мыслью, что ты попадешь к Герману. Они и подумать не могли, что Расул закрыл вопрос с твоим мужем и похищением Луки.
— Да уж. Страшно становится…
— Все будет хорошо! — поднимается Злата. — Мы просто все на нервах, но знаешь… Сейчас я понимаю: оказавшись в темной комнате, люди либо теряют друг друга, либо берутся за руки и держатся вместе.
— Что ты имеешь в виду?
— Амир ведь практически не общались с Расулом после смерти Эльдара. Эта трагедия будто развела их. Я не знаю, с чем это связано, какое-то внутреннее недопонимание. Нет, они не ругались, ни в коем случае, но натянутость чувствовала даже я.
— Ты думаешь, они винили друг друга?
— Нет, точно нет. Дело не в вине. Они умные, взрослые мужчины, а Эльдар был болен. Наркомания — это болезнь, в которой не могут быть виноваты родные. В болезнях вообще никто не виноват, они просто случаются.
— Полностью с тобой согласна, Злата.
— С Расулом произошло несчастье, но я верю, что теперь эта натянутость пройдет. Амир сильно переживал, и я… очень. Мы оба переживали. И за тебя тоже… — она печально вздыхает, и темные глаза предательски блестят. — Ты и так грустишь, еще я добавляю. Все!.. Пей чай, а потом я покажу фотографии с нашего последнего путешествия.
Со Златой и Ратмиром мы проводим вместе несколько часов. После обеда выходим прогуляться в тот самый парк, который я заприметила по дороге сюда, а вернувшись обратно, застаем у дома Амира.
— О, ты приехал, — радуется Злата и подходит к мужу, тянется за поцелуем.
Я, видя их вместе, снова удивляюсь тому, как изменился Амир с их браком. Я знаю его примерно с восемнадцати и никогда не видела таким… открытым, что ли. Проявляющим чувства без какого-либо стеснения или неловкости.
— Гуляете? — спрашивает Амир, кивая мне и переводя взгляд на сына.
Прищуривается и подмигивает ему. Ратмир реагирует так же, как его мать. Улыбается с восторгом.
— Да. Кстати, поужинаем все вместе? — Злата переводит вопросительный взгляд на меня.
— Я не против, — отвечаю. — Лука занят с Авророй, поэтому не переживаю.
— Можно заказать ужин в ресторане. Помнишь, Амир, в котором мы отмечали день рождения Ратмира?..
— Почему бы и нет. Ты закажи пока, а мы с Таней кое-куда прокатимся, — сообщает, кивая на «Мерседес».
— Хорошо, — Злата пожимает плечами и, улыбнувшись мне, идет к дому.
— Скажешь, куда мы едем? — спрашиваю, пристегиваясь.
— Ты просила найти тебе работу…
— А, да.
Внутри отчего-то ощущается разочарование, я опускаю взгляд, потому что чувствую себя неблагодарной.
— Спасибо, — глупо мямлю, отворачиваясь к окну.
— Хорошенькая благодарность, Борисова, — усмехается Хаджаев. — У тебя документы с собой?
— Паспорт, — вспоминаю. — Больше ничего. Страховое свидетельство, ИНН, диплом — это все дома. Это важно?.. Можем заехать… — нервничаю.
— Да без диплома справимся. Угомонись, Татьяна, — веселится, поглядывая в зеркало заднего вида.
— Ладно…
Я тоже улыбаюсь. Настроение как-то враз распускается яркими, разноцветными бутонами. Поправив пояс, фиксирующий полы куртки, рассматриваю джинсы и ботинки. Для собеседования не лучший вариант, но Амир знает, что делает.
Волнение периодически сбивает, но я достаю из сумки косметичку и подавляю его, поправляя макияж.
— Это что? — приподнимаю брови, рассматривая КПП.
— Военный городок.
— Ты нашел мне работу в военном городке? — хмурюсь.
— С Дубаем на этот раз не получилось.
— Амир…
— Все нормально, сейчас все узнаешь.
После проверки документов нас пропускают на территорию. Мы довольно быстро добираемся до четырехэтажного здания, возле которого я замечаю людей в медицинской форме и машину скорой помощи.
— Это…
Амир останавливает автомобиль у входа и поворачивается. Взглянув куда-то мимо меня, смотрит прямо в глаза и начинает медленно говорить:
— Сто пятая палата. На входе скажешь, что к Исмагилову, родственница. Тебя пустят.
— Куда пустят? — злюсь и ничего не понимаю. Или понимаю, но… не могу осознать.
— И чтобы никаких слез, Таня. Ему нельзя нервничать, да и тебе тоже ни к чему.
— Я…
Растерянно смотрю на него.
Ноги деревенеют, руки становятся холодными и безжизненными.
— Я подожду тебя здесь. Иди, — тянется и открывает мне дверь.
Кивнув, покидаю автомобиль, оставляя косметичку с сумкой на переднем сиденье.
На улице безветренно, и это минус. Я бы почувствовала реальность намного быстрее.
Взбегая по ступенькам, тону в собственных эмоциях. Сердце разбухает до невероятных размеров и перестает качать кровь, потому что, кажется, она сначала застывает, а потом с бешеной скоростью начинает кружить по венам.
Чужим голосом называю нужную фамилию. Охранник, кажется, что-то кричит про документы, но я каким-то образом перелетаю через турникет и несусь в сторону указателей «100–110».
Вакуум давит.
Волнуюсь. Радуюсь. Умираю от предвкушения и одновременно злюсь на себя, потому что плачу и собираю в душе разбитые осколки своего самообладания.
Достигнув двери с табличкой «105», замираю и резко задерживаю дыхание. Пульс, кажется, вот-вот остановится. Быстро вытираю слезы и поправляю волосы.
А потом вхожу.
В просторной палате, больше напоминающей третьесортную гостиницу, тихо. Так тихо, что я все еще слышу звуки своих шагов и отбивающее чечетку сердце, которое стараюсь унять.
Не знаю, что я ожидала увидеть внутри, но точно не то, что вижу.
Интересно…
Прикрыв дверь, прислоняюсь к ней лопатками и распускаю пояс на куртке. Дыхание выравнивается, но тело резко бросает в жар.
Господи, спасибо! Живой, живой, живой.
В груди сквозит счастье.
Пристально разглядываю мужскую фигуру на беговой дорожке, нахожу для себя сходства и различия с тем Хаджаевым, которого я видела в последний раз у автомобиля в то утро. Боже, как давно это было! Зажимаю рот рукой и прикусываю средний палец.
Расул медленно ходит.
«Здесь реабилитационный центр», — догадываюсь.
Определенно Расул стал стройнее и будто бы выше, но все равно — кардинально не изменился.
Он все тот же.
Мой любимый мужчина и лучший человек на земле. Человек, который спас меня от Салтыкова.
Мысли быстро улетучиваются, когда беговая дорожка останавливается. Так же бесшумно, как и работала. Скорость, с которой она это делала, была такой низкой, что я снова вспоминаю, сколько всего Расул пережил.
На обнаженной груди накидка с кучей каких-то датчиков, изучаю сначала их, затем серые спортивные штаны и легкие кроссовки. Мой взгляд мечется. Хочется осмотреть всего-всего. Сосредоточенное лицо гладко выбрито, только волосы стали чуть длиннее. Кажется, они даже завиваются у висков. Это вызывает неожиданную улыбку. Нервную и болезненную.
— На этом все, — говорит стройная девушка в синем медицинском костюме и тянется к Расулу.
Я чувствую легкий укол ревности, но тут же себя одергиваю.
— Закончим на сегодня, тем более у вас гостья, — загадочно произносит.
Меня наконец-то замечают, и я снова перестаю дышать. По спине пробегает табун мурашек, потому что холодные, черные глаза впиваются в мое лицо и, мне не кажется, они на самом деле становятся теплее.
Я снова улыбаюсь.
Теперь неловко.
— Спасибо, Анна, — впервые за долгое время слышу его голос.
Вежливый, но отстраненный, потому что его обладатель не сводит с меня взгляда.
Я переминаюсь с ноги на ногу и выжидаю, пока медработница освободит Расула от проводов.
— Отдыхайте, Расул Рашидович.
Я вежливо ей киваю и отхожу, чтобы выпустить из палаты. Сняв куртку, выдыхаю:
— Привет.
— Привет. Рад, что ты пришла…
— Я… тоже.
Неловкость уступает место нетерпению. Резко подаюсь вперед, куртка валится на пол, но я не замечаю. Даже эти семь шагов даются мне сложно, потому что нет сил.
Я так много за него молилась.
Сил просто не осталось.
В нос проникает неповторимый аромат. Только его и больше ничей. Мужественный и родной. То, что к нему примешиваются нотки больничной стерильности, тоже замечаю.
Вдох-выдох.
Обхватив обнаженный торс, прижимаюсь лицом к красноватому, глубокому рубцу, рассекающему мужскую грудь пополам. Прячу слезы, тихонько всхлипывая, и целую основание шеи. То место, где шрам берет начало.
Делаю это так бережно и аккуратно, что скулы сводит.
Внутри столько всего, что я хотела сказать, но внезапно хочется молчать. Сознание бьет только по одному анализатору: «Живой, живой, живой!» — повторяет разум.
Расул терпеливо ждет, сильными руками поглаживая мою спину.
Я трогаю его лицо, плечи, грудь. Кончиками пальцев, едва касаясь. Осторожно, робко, словно перышком. Не дыша… В районе сердца — особенно. Будто боюсь, что оно может остановиться.
Такая глупость!..
Всю мою стойкость смывает волной…
Падаю на твердое плечо и плачу. К черту все. Отпускаю себя и все свои страхи.
— Ну-ну, моя сильная, красивая девочка, — Расул хрипло успокаивает, одной рукой поглаживая мои волосы, а другой обнимая трясущиеся плечи. — Все уже хорошо.
— Я думала… Это никогда не закончится.
— Все закончилось. Прости меня.
— Это ты меня прости, — качаю головой. Ругаю себя. — Амир пустил к тебе, взяв обещание, что я не буду лить слезы.
— Я тебя не сдам, — он шутит и тут же тяжело вздыхает. Словно воздуха не хватает.
— Тебе плохо? — пугаюсь. — Давай сядем.
— Мне нормально, — отмахивается. — Я почти здоров.
С недоверием наблюдаю, как он медленно надевает футболку. Затем снова смотрим друг на друга. Хочется трогать его, до боли в пальцах хочется.
— Иди-ка ко мне. Я соскучился.
Положив ладонь мне на затылок, Расул склоняется и уверенно целует. Его губы — жадные и горячие — ни насколько не изменились. Я отвечаю, податливой становлюсь, прикрывая глаза от удовольствия.
Как же хорошо, когда тебя есть кому обнять и поцеловать!..
В этот момент озаряет.
Любовь — это ведь не только счастье. Любовь — это и то, что я проживала весь последний месяц. Счастье и дикая, удушающая боль в одном флаконе. Улыбки и слезы. Невероятная эйфория и жуткий страх. Жаркие поцелуи… и долгие, бессонные ночи с молитвой наедине. Без одного нет другого.
Расул продолжает меня обнимать, оглаживает талию, бедра, а я вдруг чувствую усталость. Такую усталость, которую может почувствовать в себе женщина рядом со своим мужчиной. Провожу ладонями по его пояснице, прислоняясь всем телом, и вздрагиваю от того, насколько он твердый там, внизу.
— Давай сядем, — прошу, чувствуя, что его дыхание становится все чаще.
Соглашается, и, взяв меня за руку, ведет к столу — единственной мебели здесь, кроме кровати.
— Как вы?..
— Мы хорошо. Живем пока у Авроры. Спасибо тебе. За все спасибо.
Расул пожимает плечами и жадно рассматривает мое лицо.
И вновь ступор.
Мне хотелось расспросить его обо всем. Что произошло, наказан ли виновный, как там Дзаитовы и его родители, но вдруг понимаю — разве это имеет какое-то значение, если нам выделено так мало времени?..
Что мне даст эта информация, кроме как повод для нового беспокойства?..
— Что? — замечает он мою улыбку.
— Знаешь, одно время я думала, что мне никогда не стать такой, как Злата.
— О чем ты? — уголки его губ тоже слабо дергаются.
— Она ведь очень доверяет мужу…
— Есть такое, — кивает.
— Так вот, раньше я думала, что так не смогу.
— И что изменилось?
— Все, — качая головой, отодвигаюсь и смотрю в черные глаза. Только теперь замечаю, как изменился цвет его лица. Стал гораздо светлее. — Сейчас думаю, что это единственный верный путь, чтобы быть счастливой. Доверять. Я долго думала.
Молчу, потому что не решаюсь продолжить, но заставляю себя. Хочется поделиться. С кем, как не с ним?..
— К примеру, если все прожитые мной годы переписать в тетрадь, то на каждой странице будет одно лишь слово — борьба. Я все время борюсь. Сначала за одобрение родителей, с которыми мы практически не общаемся, потом за место под солнцем в карьере, потом с тобой… пыталась быть главной, — закатываю глаза. — А на Германе устала… Устала бороться, понимаешь?..
— Я ведь уже говорил, тебе не нужно этого делать, — хмурится.
— Я знаю, знаю. А еще поняла, что, как бы это сейчас ни прозвучало, я слишком зациклилась на тебе…
— Это плохо? — становится серьезным.
Я выдыхаю. Он не отшучивается, не обижается. У нас обстоятельный, взрослый разговор. Это впечатляет.
— Нет. Я тебя люблю, ты ведь знаешь. Я молилась каждую ночь, не переставая, — опускаю взгляд и всхлипываю.
— Я это чувствовал, — он снова тянет меня к себе.
Усаживаюсь сверху и обнимаю его за шею, рассматривая мелкие морщинки вокруг глаз.
— Правда чувствовал?..
Расул еле заметно кивает. Кажется, немного, вполне по-мужски смущается. До сих пор не верится, что он здесь.
— Расскажи мне, что тебя беспокоит, — просит.
— Когда с тобой… все случилось, мне нечем было себя занять, если не считать Луку, и я сходила с ума от ожидания и страха. Потому что весь мой мир был выстроен вокруг тебя, и когда в тебя стреляли, то… выстрелили и в меня. Понимаешь?..
— Мне жаль, Таня.
— Нет, я не хочу, чтобы ты раскаивался, — целую его в губы и снова отлипаю, пусть и сложно. — Мне достался самый честный и верный человек в мире, и ты ведь наверняка еще не раз будешь отстаивать справедливость?..
— Планирую заняться этим, как только выйду отсюда, — его взгляд становится жестким, как и руки. — Все, кто так или иначе задействованы в том, что произошло, получат по заслугам.
— Вот… я об этом, — успокаиваю, поглаживая по плечам. — А я буду в это время переживать. За тебя. Мне нужно занять себя чем-то…
— И чем бы тебе хотелось заняться?..
— Я сейчас ищу работу, а еще… я хочу ребенка, — чуть тише произношу.
— Ты беременна? — он тут же опускает взгляд и кладет ладонь мне на живот.
— Нет. Пока… нет…
Улыбаемся друг другу и делимся любовью через поцелуй. Жар внизу живота нестерпимый, но сейчас это лишнее.
— С ребенком придется повременить, но я тебя займу на ближайшие две-три недели, — говорит Расул перед тем, как я собираюсь. — Амир выведет мои деньги со счета одной из наших фирм, а ты купишь для нас квартиру.
— Квартиру?.. — тут же загораюсь.
— Да. В центре, выберешь сама, какую захочешь. Пока ты ее обустроишь, и вы переедете, я как раз закончу все свои дела. По крайней мере, планирую так. Это достаточно тебя отвлечет? — теперь уже иронизирует.
— В самый раз, — счастливо соглашаюсь.
Амир звонит два раза, прежде чем я поднимаю куртку, и Расул помогает мне ее надеть.
— Можно, я приеду к тебе завтра? — оборачиваюсь.
— Конечно. Я буду только рад.
Судорожно киваю и осматриваю палату. Условия спартанские: на стенах обои под покраску, простые деревянные стол и стулья, на полу — линолеум, но зато здесь есть холодильник и микроволновая печь, а на окнах даже неплохие бежевые занавески.
Теплые пальцы сжимают мою ладонь, а затем прикасаются к лицу. Нежно ласкают.
— Что тебе привезти? — спрашиваю, неловко улыбаясь. — Что ты хочешь?
— Тебя.
— Я серьезно.
— Я тоже серьезно.
«Он специально», — догадываюсь. Отвлекает.
— У тебя симпатичный реабилитолог, — тоже шучу.
— У меня самая красивая женщина, — поправляет.
Умиротворенно вздыхаю.
— Хочешь, я привезу тебе чуду или что-то… национальное.
— Этого точно не хочу, — хрипло смеется. — Просто приезжай.
— Я приеду…
— Расул? — поднимается Таша с места.
Судорожно хватается за сердце, снова садится.
Зайдя в приемную, оглядываюсь в поисках своих людей, но офис практически пустой. Столы прибраны.
Все ясно.
Это отличительная черта здешних мест. Славным горцам надо как-то выживать, без пропитания — точно смерть. Как только вожак сдает свои позиции, они ищут другое место, более хлебное.
Даже зная специфику, чувствую себя недовольным.
Команду я собирал по крупицам, лишних людей здесь не было. Многих из них отправлял на переподготовку в Москву, выбивал квоты и вкладывал силы. Конечно, знания и компетенции таких высококлассных специалистов кое-кому из правительства оказались интересны.
Что ж, пусть так.
— Привет, как сама? — киваю помощнице, направляясь в свой кабинет и попутно стягивая пиджак.
— Как ты… Откуда? — торопится за мной.
— Так говоришь, будто я с того света вернулся.
— Мы ведь ничего не знали…
Раскрыв окно, останавливаюсь рядом с заваленным бумагами столом. Пиджак вешаю на спинку стула, а бардак сметаю в сторону.
— Как ты себя чувствуешь? Выглядишь неплохо, но похудел.
— На диете сидел, — усмехаюсь.
— Я рада, что с тобой все хорошо. Слухи… слухи разные ходили.
— Расскажешь… — киваю. — И новости последние тоже.
— Кофе сделать?..
— Кофе я пока не пью. Сердце, говорят, слабое. Неси чай и что-нибудь почитать из отчетов за месяц.
— Сейчас, конечно, — направляется к двери.
Кто бы мог подумать, что единственная, кто не уйдет, — Таша.
Отношения у нас были разные, а после того как она наговорила лишнего Тане, я хотел даже отправить помощницу в соседнее ведомство, но не стал. Умение отделять рабочее от личного — признак того, что ты профессионал.
— Говорили, что брат забрал тебя в Эмираты, — спустя пятнадцать минут Таша разливает чай и садится напротив. — А еще люди от главы приходили. Все выясняли, кто же мог покушаться на твою жизнь.
— И что сказала?
— Сказала, что не знаю, но это твои родственники, если ты не в курсе, — закатывает глаза.
Киваю.
В курсе.
— Я сразу догадалась. Салтыков уже выиграл процесс, всем нашим тоже было выгодно отдать землю Москве. Остается только твой тесть.
— Возможно.
— Да, забыла. И звонил человек… Аскеров. Представился другом детства, интересовался деталями.
— Есть такой, — усмехаюсь.
Ренат несколько раз навещал меня в госпитале.
— Судя по голосу, мужчина интересный.... — Таша улыбается. — Женат?
Поморщившись, игнорирую ее вопрос.
— Давай к делу. А что Буба?
— Работает на Дзаитовых. Почти сразу…
Снова киваю.
Что тут скажешь?..
До обеда разбираюсь с завалом на столе. То, что требует подписи, внимательно изучаю. Часть отправляю на доработку, часть передаю Таше.
Подхватив пиджак, направляюсь к выходу.
— Запишись к главе на завтра с докладом.
— Отчеты подготовить?..
— Без отчетов.
— Хорошо.
На улице дышу свежестью и прикрываю глаза. Здесь по-особенному пахнет воздух. Оглядываюсь по сторонам. У магазина через дорогу играют дети, рядом в домино режутся мужчины.
А еще, по сравнению с Москвой, здесь повсюду простые люди. И, как правило, они не так ярко одеты.
— Да, — отвечаю на звонок на пути к правительственной машине.
— Как дела?.. — спрашивает Амир без приветствий.
— Живой пока. Работаю.
— Очень смешно…
Хмуро улыбнувшись, интересуюсь:
— В курсе, что мы соседи?..
— Уже. Злата сказала.
— Что думаешь?
— Думаю, отличная мысль.
— Тоже так считаю.
— Ладно. На связи. Спасибо, что живой.
— До связи, — со смехом убираю мобильный от уха.
Таня развела бурную деятельность по покупке жилья и нашла неплохой вариант в том же жилом комплексе. Сфера недвижимости так ее увлекла, что она записалась на курсы. Агентство, ведущее нашу сделку, обещало взять ее в штат по их окончанию.
Судя по фотографиям, которые она мне показывала, квартира отличная. Главное, ей нравится.
Сейчас идут последние приготовления к переезду. Необходимо было сделать косметический ремонт в детской и поменять кухню. Для Луки нашли детский сад, вроде нравится.
— Приветствую, Буба, — снова стискиваю в руке телефон.
— Рашид Расулович?.. — теряется.
— Он самый. Не ждал?
— Ну почему же?.. Зачем вы так? Мы все за вас переживали.
Вбираю воздух в легкие, чувствуя, как внутри распространяется лютый пожар. Кулаки сжимаются. Это что-то инстинктивное, природное.
Переживали они, блядь.
— Хозяин твой, Мурад Рустамович, где? — уже жестче интересуюсь.
Молчит.
— Ну? Говори уже…
— В «Оазисе», — понуро отвечает. — За городом…
— Я знаю, где это, — перебиваю.
Бросив мобильный на соседнее кресло, выезжаю на дорогу. Попутно рассматриваю родные улицы — широкие проспекты и узкие улочки, ведущие к морю. Конечно, за несколько месяцев здесь ничего не поменялось, но внутри будто отторжение чувствую. Пугающая отслойка…
Оставив автомобиль на обочине, застегиваю пуговицу на пиджаке и направляюсь к зданию ресторанного комплекса. В кармане лежит оружие, но я надеюсь, что им не воспользуюсь.
На входе замечаю своего бывшего помощника. Лицо виноватое, нервно курит. Прохожу мимо не здороваясь.
Преданность заканчивается там, где начинается животный страх быть изгнанным из стаи. Вполне закономерно — да. Но так по хрен.
В зале играет негромкая музыка и совершенно пусто, поэтому иду на веранду. Дзаитов, увидев меня, прищуривается и откидывается на спинку дивана, закинув на нее руки.
— Выздоровел, зять? — спрашивает.
Лениво тянет ладонь.
Мужик он здоровый. Был когда-то. Сейчас стал старым и дряхлым, а прошлые понты остались. Жалкое зрелище.
Рукопожатие игнорирую.
— Как видишь, не кашляю. Кофе принеси, — прошу местного паренька по привычке.
— С Мадинкой уже встречался? Плачет по тебе, уехал, даже жене ничего не сказал. Кто так делает?
— С твоей дочерью я развожусь, — решаю долго здесь не возиться.
Стряхиваю пыль с пиджака и смотрю на тестя в упор. Его обрюзгшее лицо краснеет, а глаза наполняются кровавой ненавистью.
— А вот хер тебе, — он вскакивает и нависает над столом. — Никаких разводов в моей семье не будет. Это позор. Не позволю. Только через мой труп.
— Пусть так, — соглашаюсь. — Раз через мой труп у тебя не вышло…
Сжав зубы, наклоняюсь и с силой отталкиваю его на место. Он падает и хватает стакан с водой.
Официант ставит поднос на стол и, глядя на нас с опаской, покидает веранду.
— Жаль, не получилось сделать Мадину вдовой? Правда?.. — спрашиваю тестя.
Он скалится.
— Жизнь длинная, дороги узкие, а горы — высокие.
— Ты мне угрожаешь?..
— Да кто тебе угрожает? Развода не будет!!! Думаю, ты и сам не захочешь делиться своим имуществом.
— У нас с Мадиной брачный договор.
Дзаитов прищуривается, словно раздумывая, могу ли я пиздеть.
— Быть не может.
— У нее спроси.
Медленно отворачивается и резко сплевывает на пол.
— Дура чертова!.. Идиотка.
Залпом выпиваю обжигающий нутро кофе. Привычная горечь сказывается благоприятно — в голове возникает ясность, пульс зашкаливает.
— Ну… договор, — Дзаитов, обдумав, говорит. — И что?.. Есть еще семейный бизнес. Недвижимость, оборудование, машины…
— Это вы уже с отцом разбирайтесь.
— Так не пойдет, Расул, — бросает вилку на стол. — Батмановы недавно усилились сразу несколькими должностями в правительстве, кто-то лоббирует их интересы. Того и гляди, вся кормушка им достанется. Тендеры, подряды, федеральные деньги. Кому мы, на хрен, будем нужны при таком раскладе?..
— Надо было думать об этом раньше. Когда киллера своего отправлял.
Он замолкает.
— Нет, ты так быстро не соскочишь. Думаешь, я не догадался, почему от тебя этот хрен московский отстал? Выкупил у него свою шлюху за нашу землю.
— Еще раз так скажешь — и я не посмотрю на возраст, — пальцы сами собой сжимаются в кулаки.
Вьебать ему хочется сил нет!
Параллельно голова кипит. Отмотать судебный процесс назад — это значит снова связаться с Салтыковым. Юрист он неплохой и связи у него ого-го, все бумаги по Луке легко аннулирует, еще и Таню обвинит.
— Задергался? — Мурад потирает ладони, думая, что нащупал болевую точку. — Можешь жить с кем хочешь, но родственниками мы останемся. Нам нужна твоя репутация. Давай договариваться, Расул!
Договариваться?.. С тобой?
— Давай, — отвечаю, поднимаясь с места и оставляя его одного.
Проходя мимо Бубы, уже не сдерживаюсь. Старость я уважаю, а вот малодушие не очень.
— Расул Рашидович… — поднимается с лавки. — Вы уже все?
— Нет еще.
Подхожу. Толкаю его ударом в горло и пробиваю в челюсть. Адреналин сворачивает кровь, перед глазами встает сочное марево, поэтому ухожу от греха подальше, разминая руку.
Пока еду по трассе, размышляю.
Жизнь интересна и непредсказуема. Когда на одной чаше весов оказывается все, что тебе дорого, уже не так важно, что на другой. Выбор слишком очевидный.
Нервно смеюсь.
Мое служение республике закончилось в момент сделки с Салтыковым. Как гласит народная мудрость, если к чистому добавить нечистое, то загрязнится все, а жить в грязи — не мой удел.
Моя женщина, моя семья должны жить в чистоте и в достатке. Обеспечить это, включая безопасность, — самая прямая мужская обязанность.
— Ну держись, старый мудак! — хриплю, не сводя глаз с дороги. — Я сделаю так, что от родства со мной ты до конца жизни не отмоешься.
Лето выдается мучительно жаркое. Такое, когда работа в офисе кажется спасением из-за кондиционера, но, как назло, мне предстоит сразу несколько показов в новом жилом комплексе.
Агент по недвижимости — человек, который, как правило, дарит приятные эмоции. Это подкупает. Все тонкости я, конечно, пока не уловила, но всячески стараюсь быть компетентной.
С тех пор как Расул уехал, я изменилась. У нас с Лукой есть настоящий дом, в который мы постоянно что-то покупаем, в том числе и для Хаджаева, есть автомобиль, работа. Та, что нравится.
Нет только его самого… И мне пришлось научиться с этим жить, не корчась от ежеминутной боли.
После работы я забираю сына из сада, и мы немного болтаем со Златой на детской площадке, пока он играет.
Вечером Лука долго плещется в ванной. Боже, как я радуюсь, глядя на него. Озорной, веселый. Здоровый физически и ментально ребенок.
Мой ребенок.
До сих пор не верится…
После водных процедур, вместо того чтобы заснуть, он без остановки болтает и просит почитать. Открываю книжку и тихим голосом, не вникая в сюжет, бубню, пока не замечаю, что сын сладко сопит. Ласково целую теплую макушку и поправляю разноцветное одеяло, а затем сама иду в душ.
Пока передвигаюсь по квартире, которую я так бережно обставляла по первому классу последние месяцы, в душе зарождается нетерпение. Открыв шкаф, пробегаюсь пальцами по мужскому халату, одиноко болтающемуся на вешалке.
Ежевечерний ритуал проходит как-то нервно. Быстро втираю в еще влажную кожу парфюмированный лосьон для тела, надеваю сорочку и шелковый халат, наношу ночной крем.
Долгожданное сообщение приходит, когда я пытаюсь вникнуть в сюжет новой книги. Это что-то вроде медитации. Выдуманным автором миром я хочу заменить свой, неприятный. Иногда получается.
Расул звонит по видеосвязи. Сразу, после того как на его
Крепко сжимая телефон, рассматриваю широкие плечи, явно увеличивающиеся в размерах от звонка к звонку, гладковыбритое спокойное лицо. Очки в классической тонкой оправе. Пуговицы черной футболки-поло расстегнуты, ровно под кадыком берет свое начало длинный уродливый шрам. Иногда я прошу Расула снять футболку, чтобы проконтролировать, как все заживает, но сегодня хочу просто поговорить…
— Привет… Отдыхаешь?
— Читаю… — показываю книгу, прижатую к груди. Задерживаю камеру на кружевном шелке чуть дольше, чем полагается. Это тоже часть общения. — Ирвин Ялом. Ты обещал, что почитаешь.
— Не хочу лишний раз углубляться в надуманные психологизмы, — Расул отвечает расслабленно, отодвигая ноутбук.
Откидывается на спинку кресла и сцепляет ладони на животе.
— И что же ты сейчас читаешь?
— Что-то из боевой фантастики. — Кончики жестких губ дергаются.
— Все ясно. Стрелялки в космосе…
Расул смеется так, что даже его глаза улыбаются, потом замолкает и смотрит будто бы сквозь километры. Любящим сердцам они точно не страшны.
— Как вы там?..
— Хорошо. Воспитательница только жалуется. Твои беседы превратили Луку в монстра. Он теперь со всеми дерется.
— Он не дерется, а отвечает, Таня. Это первый шаг к уважению в мужском коллективе.
— А второй какой? Предупреди, чтобы я знала, чего ждать от вашего тандема.
Хаджаев лениво потирает живот, поднимает на меня глаза и подмигивает.
— Подцепить самую красивую девчонку. Лучше немного постарше.
— Ну спасибо, — задыхаюсь от возмущения. — Я и так комплексую из-за возраста.
— Совершенно напрасно.
— Я рано постарею…
— Ого!.. Снова цитируешь своего тезку Гамзатова?
— Думал, ты не знаешь, сойдет за мое.
— Так… и почему «не за красоту»? — прищуриваюсь.
Хаджаев замирает, тяжело вздыхает и тепло на меня смотрит. В груди разливается вязкий кисель. Только от одного его взгляда.
— Я снова признался тебе в любви, а ты не услышала… — с укором говорит.
— Я тебя тоже люблю.
Прикрываю глаза, сдерживая накатывающие слезы.
Мы, конечно, шутим, флиртуем и обсуждаем философские темы. Все, чтобы не говорить о главном.
О том, что нас ждет впереди…
Вот уже два месяца советник главы Республики Хаджаев Расул Рашидович находится под следствием, без права выхода из дома. И он действительно оградил меня от всего. Я ничего до последнего не знала, жила в неведении, пока Злата не проговорилась, тогда-то ему и пришлось мне все рассказать.
Расул подставил себя. Разыграл сложную схему: принял взятку от местного бизнесмена за строительство торгового центра на земле, которая принадлежит республике.
Дело стало резонансным и показательным. И все получилось так, как планировалось. Как по нотам.
Дзаитовы самоустранились.
И Мадина, и ее отец, с которым приличные организации теперь не хотят иметь дел, потому что взятку Расул брал с учетом стопроцентной договоренности — генеральным застройщиком будет выступать фирма тестя.
В тот же день родители забрали свою дочь и сами подали заявление на развод. Через месяц брак был расторгнут по обоюдному согласию сторон.
Но Хаджаевым тоже досталось. И еще достанется. Бизнес Рашида вряд ли выстоит, но он принял эту новость стойко. Особенно когда узнал, кто именно виноват в покушении на сына.
Все закономерно.
Жизненно важно всегда видеть зло. Плохо, если оно оказывается припрятано в твоем близком, но еще хуже обнаружить, что зло — это ты сам. Для властного, не всегда справедливого старшего Хаджаева ситуация стала уроком.
Какой будет финал у этой истории?.. Что нас ждет? Реальный срок, внушительный штраф или Расул отделается условным наказанием?..
Покажет только время.
— Я тебя люблю, — вздыхаю в нервном порыве, часто моргая.
— Мы не виделись три месяца, — иронизирует Рас.
— Значит, моя любовь стала старше на три месяца. И крепче. Только и всего.
Качаю головой.
Не хочу шутить и делать вид, что я не скучаю. Скучать по нему — так же естественно, как дышать и спать.
Я вся — тоска. До донышка.
В черных глазах загорается уютное пламя. Мы долго молчим, рассматривая друг друга.
— Я хочу приехать к тебе, — прошу впервые за это время. — Очень хочу…
Я не знаю: можно или нет?
— Пожалуйста.
— Таня…
Расул опускает взгляд, шумно дышит. Снова смотрит, распространяя по моему телу золотые шелковые нити и направляя их в низ живота. Там становится жарко.
Не знаю, о чем он сейчас думает. Я просила дать мне время, и у меня оно было, но я устала. Без него. До противного тянущего чувства в груди.
Может, это небезопасно?.. Да к черту безопасность!
Я хочу к нему…
Хочу прижаться к твердой груди и не отпускать.
Хочу утром, на рассвете, проехаться щекой по всегда колючему лицу, улыбнуться и снова раствориться во сне.
Хочу быть в его руках, быть его продолжением, неотъемлемой частью…
Молча наблюдаю, как Расул резко подается к ноутбуку и хмурится, судя по всему, переключая вкладки.
— Что ты делаешь?..
— Покупаю тебе билет.
Для того чтобы улететь из Москвы мне понадобилось целых три дня. Не терпелось скорее оказаться рядом с Расулом, но взрослая жизнь — это куча ответственности, поэтому пришлось задержаться. По согласованию с руководством агентства передаю наработанных клиентов своей коллеге, а затем договариваюсь с Авророй, которой провести наедине с Лукой несколько дней только в радость.
А еще я вдруг испытываю дикое желание приехать к Хаджаеву красивой. Даже сейчас… Быть ослепительно красивой, уверенной и элегантной для него.
Ведь такой я снова стала благодаря ему.
Только ему одному.
Хочу увидеть на лице любимого мужчины восхищение, поэтому тщательно продумываю свой образ: выбираю свободное от талии светлое платье с открытыми плечами и на пуговицах. Не слишком откровенное, но при этом изящное, из мягкой струящейся ткани, которая точно не помнется за короткий перелет.
В самолете страшно нервничаю, боюсь, вдруг что-то пойдет не так, а когда новый водитель Хаджаева, встретив, удивленно на меня смотрит и везет к нему, я вдруг чувствую себя спокойной и уверенной.
Счастливой себя чувствую. Мир словно кружится и пляшет, сбивает с толку своей реальностью.
Уже в подъезде мандраж возвращается. Мурашки атакуют позвоночник, в ногах адова слабость.
Что он скажет? Как отреагирует?..
Приглаживаю волосы и думаю, не растечется ли тушь. Я ведь не собираюсь плакать?.. Нет?.. Судя по тому, что в глазах плывет, я бы на себя не надеялась.
— Я сама. Спасибо, — забираю у водителя чемодан.
— Всего доброго.
Стуча подошвой босоножек на низком каблуке, дергаю дверь. Она легко поддается, но в коридоре никого нет. С интересом осматриваю импровизированный спортивный зал в гостиной — беговую дорожку, штангу и гантели, а на входе во вторую комнату замираю.
Хаджаев сидит за столом. Из-за вазы с крупными белыми розами меня не видит. Прислонившись виском к откосу двери, внимательно за ним наблюдаю. Сердце бьется с бешеной скоростью. Бьется. Бьется.
Боже, как я его люблю.
Мир теперь нетерпеливо танцует от предвкушения его реакции.
— Да, оставляй так. Еще нужно просмотреть все, что было выставлено на торги, и проверить базовую стоимость. Выделяй с наценкой от двухсот процентов, будем изучать легитимность этих сделок. — Придерживая телефон и рассматривая бумаги прямо перед собой, поглядывает на часы. Ждет меня. — Без проблем. С этим тогда можешь не торопиться…
Уловив мимолетное движение, разворачивается, улыбается и изумленно приподнимает широкие брови. Правда… улыбка сходит по мере того, как Расул на меня смотрит.
Лицо, шея, линия плеч, грудь, чуть дольше взгляд задерживается на талии… затем — к ногам и вдруг резко взмывает обратно.
Становится неистово темным.
Закусываю губу от разрывающих душу эмоций. Кладу ладонь на живот и веду по нему, нежно приобнимая снизу.
Там… шестой месяц растет наша дочь.
Я узнала об этом сразу после того, как мы встретились в госпитале в Москве. Видимо, из-за сильных переживаний ничего не замечала, а ведь еще до Нового года чувствовала что-то неладное с циклом.
— Подожди, — Расул громко говорит в трубку, все еще не сводя с меня глаз. — Давай часа через два… — И уловив мой возмущенный взгляд, добавляет: — Завтра…
Убирает телефон и поднимается.
Я впитываю в себя абсолютно все детали. Он стал выше и будто бы крупнее. Плечи раздались. Даже шея шире. Сунув руки в карманы брюк, Хаджаев недобро на меня смотрит.
В его темнеющих глазах гуляет бушующее пламя. Мир теперь играет там яркими искрами.
Робею лишь на секунду.
Я предвидела такую реакцию, но все равно решила дождаться и сказать лично. Самое сложное было скрывать от всех. Самое невыносимое — скрывать счастье. И надевать просторную одежду, чтобы Амир ничего не заметил. Злата все это время поддерживала. Лука, кстати, тоже знает, но поклялся ничего не рассказывать Расулу. Выдержал, мой мальчик. Не сдал.
— Привет, любимый, — направляюсь к нему, намеренно покачивая бедрами.
Моя фигура практически не поменялась, если не считать живота.
Гинеколог сказала, что женщины делятся на два типа. Одни — чувствуют себя в положении хуже и постоянно недомогают, а я, кажется, из вторых. Из тех, у кого вообще ничего не меняется.
Ощутив в себе ребенка, я будто выдохнула. Все встало на свои места, поэтому беременность протекает легко и без каких-либо негативных симптомов.
— Ты… Послушай… — Расул опасно прищуривается и напрягается.
Снова и снова смотрит на аккуратный животик, скрытый под тонким платьем. Лицо становится серьезным. Сердится на меня. Так и думала.
Как это великому Хаджаеву хоть о чем-то не доложили?..
Немыслимо. Просто немыслимо. Какой удар по нашему самолюбию!
— Я…
— У тебя сердце, — напоминаю ему с робкой улыбкой.
— Пиздец… — строго качает головой.
— Не ругайся, пожалуйста.
Подступаю вплотную.
Кладу руки на каменные плечи и, закрыв глаза, прислоняюсь лбом к твердой груди, прислушиваясь к сердцебиению. Теперь всегда его слушаю и благодарю Бога. Жизнь научила все-все-все ценить. Каждый звук, каждое прикосновение, каждый звонок.
Вдыхаю запах своего любимого мужчины. Мое тело сотрясается от того, как сильно я по нему скучала. Как долго не видела. Как люблю.
Упиваюсь этими эмоциями, пока Расул продолжает ворчать надо мной.
— Почему ты ничего не сказала? Как ты могла все это время скрывать такое? — Все еще шумно и недовольно дышит в мою макушку.
— Молчи… — тихо говорю и закусываю губу, справляясь с собой. — Просто молчи…
— Это шутки тебе, Таня?.. — и не думает останавливаться.
— Молчи и… обними меня уже, — мой голос срывается с шепота на крик.
Расул отмирает и в эту же секунду крепко обнимает. Зажмуриваюсь от хлынувших серебристым водопадом чувств и обвиваю сильную шею. Жмусь всем телом, как к источнику тепла и силы.
— Ненормальная. — Он сгребает мои волосы пятерней, другой рукой гладит спину, а затем склоняется и целует обнаженное плечо, ласкает его губами.
— Обними меня крепче!.. И не отпускай.
— Ты меня убила новостями.
Я отстраняюсь, и он тут же накрывает мои губы своими. Тяжело дышит мне в рот, целует. Мир снова пляшет и игриво мерцает, только теперь вокруг нас, как символ того, что мы с Расулом единое и неделимое целое.
Наша любовь прошла все. Мы были на краю смерти, врозь, вместе, и совсем скоро окажемся на пороге рождения новой жизни. Нашей дочки.
Да. Мы неделимые.
— Пойдем. Хочу тебя всю рассмотреть. — Рас берет меня за руку и ведет к заправленной покрывалом кровати.
Я наконец-то выдыхаю и греюсь в своем счастье. Узнал, поворчал, но отпустило. Почему-то уверена, что ему было бы труднее здесь, если б я рассказала.
Расул садится и широко разводит колени, притягивая меня к себе.
— Платье красивое. С ума схожу, — поднимает возбужденные глаза на мое лицо. — Хочу без него. Можно?..
Спрашивает. Улыбаюсь.
— Только не рви, — предупреждаю. — Я его в первый раз надела.
— Это уж как получится…
Сам же проявляет чудеса выдержки: как конфету меня распечатывает, терпеливо расстегивая пуговицы и периодически целуя образующийся между полами платья вырез. Вздрагиваю, оставаясь в одних трусах. Лиф для этого платья не требуется.
Расул завороженно смотрит на мою вздымающуюся грудь с острыми сосками и оголенный живот.
— Я тебе тоже сюрприз приготовил, но ты меня уела. — В первый раз касается нашей дочки. Его руки теплые и уверенные. Накрываю их своими.
— Как думаешь, кто там?
— А срок какой?
— Почти шесть месяцев.
— Столько молчала.
— Ш-ш-ш, — накрываю его губы пальцами. Целует их, кусает. — Так кто, Расул?
Еще раз гладит сразу двумя руками. Смотрит, смотрит, смотрит.
— Судя по аккуратным размерам, там… дочь. Наша дочь. Угадал?
— Да, — смеюсь заливисто. — Ты как рентген, Хаджаев, — глажу жесткие волосы на затылке, пока Расул нежно целует мой живот по кругу. — Ты рад?..
— Конечно. Сейчас покажу как. — Неожиданно отстраняется. — А можно?
— Что? — с иронией смотрю на него.
Возбужденного и не очень уверенного, потому что беременность относится к тем явлениям, с которыми он еще не сталкивался.
— Показать, как я рад… — приподнимает брови.
— Расул, который постоянно спрашивает разрешения, — закатываю глаза. — Теперь я видела все. Можно!.. Беременность протекает отлично, иначе я давно бы тебе рассказала. Ограничений никаких.
— Зря ты это сказала. Хочу тебя.
— Я, вообще-то, тоже, у меня, наверное, повышенное либидо, я все время тебя вспоминала.
Вцепляюсь в его футболку, чтобы снять, и снова обнимаю плечи, проверяя их на твердость. Просто каменные.
— Ты решил уйти в большой спорт? — оглаживаю кончиками пальцев расслабленное лицо.
— Нет. Вот
— А-а… — смущаюсь.
— Ага, — Расул резко поднимается и бережно укладывает меня на постель.
Стягивает с меня белье, жадно смотрит и быстро расстегивает ремень на джинсах. Голова идет кругом, мир больше не танцует — рассыпается.
Я рассматриваю подтянутое мужское тело: мускулистую грудь с немного побледневшим шрамом посередине, рельефный пресс и тяжелый член с крупной головкой.
Упершись коленом в кровать, Расул подтягивает меня к себе и начинает покрывать поцелуями, от которых я млею и хаотично царапаю его голову и плечи. Живот, грудь, снова живот, низ живота.
Развожу ноги шире, чувствуя прикосновения языка к нежным складкам. Он мучает, заигрывает, лижет.
— А-а-а, — на выдохе стону, подаваясь бедрами и сжимая их.
Оргазм накрывает почти сразу, возбуждение концентрированное, запредельное. Тело еще дрожит, когда Расул поднимается и входит в меня, не сводя взгляда с живота.
Честно говоря, я беспокоилась, как пройдет наш первый раз после долгой разлуки, но сейчас понимаю, что зря. Никакой брезгливости или чего-то такого на лице Хаджаева нет. Только любовь.
Любовь во всем.
В том, как нежно он занимается со мной сексом, чтобы не навредить нашей дочери. Иногда срывается, совершает более размашистые движения, но потом снова контролирует процесс.
В том, как сладко при этом гладит грудь и лицо.
В том, как смотрит. В его глазах…
И конечно, в том, как жадно меня целует и обнимает, когда достигает пика своего удовольствия, удваивая мое.
Мы вместе идем в душ и успеваем как раз к тому времени, когда привозят ужин. Потом снова долго занимаемся любовью, а в сумерках я, замотанная в простыню, подхожу к окну и отворяю его.
Душно становится.
Расул обнимает сзади, крепко-крепко прижимая к себе.
Свежий воздух пьянит, но еще больше дурманит счастье. Легкое, невесомое, настоящее… Все эти два месяца я каждый день по видеосвязи показывала Расулу нашу новую квартиру, обходя стороной будущую детскую.
Мне было важно, чтобы он знал: что бы ни случилось здесь, в республике, у него есть дом.
У него есть мы.
Мы со всем справимся.
— Когда расследование закончится? — спрашиваю как бы между прочим.
Он испускает громкий вздох и несколько секунд молчит.
— Оно уже закончилось, — произносит, сначала обдумав.
Я изумленно оборачиваюсь и впиваюсь взглядом в расслабленное лицо. Тело дрожит от нетерпения.
— И почему ты мне ничего не сказал? — удивляюсь.
— Хотел лично…
— Надеюсь, тебя оправдали? — закусываю губу от страха.
— Не совсем, скорее помиловали.
— И что это значит?
— Это значит, что у меня минус одна медаль.
— Боже, в самом деле забрали?..
— Да.
— Но есть ведь еще какое-то наказание? — сощуриваюсь. — Расскажи мне все.
— Официально для всех, Таня, я остался чист, и моя репутация, помимо подозрений, не пострадала. Но… мне пришлось быть честным до конца, прецедент все же был — я подвел, поэтому мы переезжаем… Мне уже предложили должность в Москве. Я согласился.
— Боже, — отвернувшись, не сдерживаюсь.
Слезы струятся по щекам сами по себе.
— Ну и чего ты плачешь? — хрипит мне на ухо.
— Потому что все несправедливо. Если бы.... Если бы я представляла тебя местом, то это было бы здесь. Ты — это море. Ты — эти горы. Ты — этот соленый воздух. Республика для меня и есть ты, Расул. Это нечестно.
Он разворачивает меня к себе и крепко обнимает.
— Я многое понял за эти три года.
— Расскажи, — прошу.
Он молчит, подбирая слова, и я не тороплю.
— Долгое время я боролся за собственность республики и в какой-то момент словно сам стал ее собственностью. Так всегда бывает, потому что хороший юрист не должен представлять интересы только одного доверителя. Он со временем сливается с его ценностями и принципами, понимаешь?
— Кажется, да.
— Хочу разрубить это слияние, потому что у меня есть свои принципы и ценности. Уверен, что получится.
— Конечно. Я тоже уверена.
До нас доносится негромкий звук телефона.
— Кажется, это мой…
Мы находим мою сумку, которую я, оказывается, бросила в прихожей.
— Это Аврора, — говорю Расулу, поднося мобильный к уху.
— Таня…
— Да? — пугаюсь, потому что у нее странный голос.
— Агата…
Спустя десять минут после того, как я наконец-то успокаиваю убитую новостями Аврору и звоню своей маме, чтобы она срочно приехала к Луке, мы набираем Рената Аскерова.
Как-то враз вместе с простыней с меня слетает счастье. Любовь, радость, горе, смерть. Они ходят друг за другом и сменяются, не интересуясь нашим самочувствием. Не спрашивая.
Я накидываю привезенный с собой халат и жестами прошу сидящего в кресле Расула включить громкую связь. Подойдя, устраиваюсь у него на коленях и кладу голову на плечо.
Не верится, что мы теперь рядом…
Хочется все время трогать, обнимать его и никуда не отпускать. После информации об Агате я снова вспоминаю время, когда он был в реанимации. Эти флешбэки со мной навсегда. Никуда от них не денешься. Выгравированы и отполированы.
Герман дал признательные показания.
Сердце тревожно гудит от новости, которую, что скрывать, мы все ждали. К этому готовились. Расследование по делу все эти месяцы не прекращалось, периодически нас с Авророй вызывали к следователю, брали показания, задавали вопросы.
Однажды меня продержали больше трех часов и отпустили только после того, как следователю позвонил Ренат. Видимо, у следствия было предположение, что я тоже могу что-то скрывать.
Длинные гудки слишком резко обрываются.
— Да, — нам отвечает, судя по голосу, совсем юная девушка. — Слушаю, говорите… — уже не так бодро продолжает.
Мы удивленно переглядываемся и тут же слышим в трубке требовательный мужской голос:
— Никогда не бери мой телефон. Поняла?..
— Прости. Я… случайно…
— Ты меня услышала?
— Да больно надо. Я ухожу от тебя, понятно? — кричит девушка, и я вздрагиваю от резкого хлопка.
Так понимаю, это дверь.
— Ого, — Расул мрачно иронизирует. — Смотри-ка, с характером…
Только вот Аскеров шутить не намерен. Отвечает резковато:
— Привет, Расул. Давай сразу к делу. Занят.
— Аврора сообщила…
— Да, ждал, что ты наберешь, тело нашли. Подробности опущу, они не очень приятные, — перебивает Ренат, судя по звукам, одеваясь. Снова слышится стук двери, а следом быстрые шаги. — Салтыков все показал, сдал подельников, сейчас находится в изоляторе.
— Даже так?.. А что за подельники? Если это не тайна, конечно.
— Да какие тайны, Расул? Завтра утром об этом будут знать абсолютно все. Дело резонансное. Уверен, Салтыков устроит из суда целое шоу. Защищать себя будет сам, настаивает, кстати, что девушка покончила жизнь самоубийством. Экспертиза разберется.
В ужасе округляю глаза.
Покончила собой?..
Могла ли Агата не выдержать изощренных пыток Германа и такое сотворить?
Я столько терпела, столько вынесла, но таких мыслей не было ни разу. Клянусь. Я всегда думала о Луке… Агата любила сына, но у нее могла быть послеродовая депрессия. В конце концов, по словам Авроры, ее дочь была не очень стойким человеком, скорее мягким и ведо́мым.
— А как он провернул все с аэропортом?.. — спрашиваю я, забываясь. — Ой, здравствуйте, Ренат Булатович, — смущаюсь.
Аскеров, кажется, даже не удивляется. А Расул только крепче обнимает, не ругается.
— Добрый вечер. Здесь спасибо вам, Таня. Вы дали наводку поискать девушек, которые ранее встречались с Салтыковым, и направили следствие в нужную сторону. Одна из дам показалась следователю похожей на пропавшую. Надавили как надо. В общем, Герман заставил ее разыграть спектакль. Она прошла досмотр и даже каким-то образом таможенный контроль. В этом тоже предстоит разобраться.
— Подкуп? — снова вступает Расул.
— Возможно. Полицейского, который был на дежурстве в аэропорту и вывел девушку из отстойника через технический выход, тоже задержали. Салтыков защищал брата этого парня в суде, и он чувствовал себя обязанным, поэтому помог.
— Ясно…
Снова слышится обиженный голос девушки, и я неловко улыбаюсь. Аскеров произвел впечатление серьезного человека, тогда кто эта молодая девица?..
— Ладно, слышу, ты занят. Давай, завтра наберу.
— Отбой, — ворчит Ренат и сразу отключается, а мы еще долго сидим вот так…
В полной темноте. Осознавая новости.
Ночь проходит тяжело. Мне все время что-то снится, становится то жарко, то холодно. А еще страшно.
Я почти пять месяцев была одна. Занималась всем в одиночку: выбирала квартиру, руководила ремонтом и обставляла ее по своему вкусу, воспитывала Луку, решая миллион мелких вопросов, которые знакомы всем родителям. Я держалась молодцом, но сейчас, оказавшись рядом с любимым мужчиной, мне хочется быть слабой и хочется…
Его рук.
Его голоса.
Его… защиты и любви.
Думаю, это нормально!
Через несколько дней, как только с Расула официально снимают все обвинения, мы уезжаем.
Прощаемся с республикой у моря, которое спокойно как никогда, лишь изредка покрывается мурашками от накрапывающего мелкого дождя.
Я вспоминаю все, что со мной здесь случилось.
Дом Хаджаевых, который мы тоже навестили перед отъездом. На мою беременность Мариям отреагировала слезами радости, а Рашид — строгим кивком.
Дом в горах, в который мы еще вернемся.
Конезавод Ямадаевых.
Мысли все эти дни то и дело возвращаются к Герману. От резкого порыва ветра вздрагиваю, и Расул, заметив это, обнимает сзади.
— Что случилось? — спрашивает на ухо.
— Все время не могу отделаться от мысли, что жила столько лет с убийцей.
— Это еще не доказано, Таня.
— Да какая разница? Даже если Агата сделала это сама, Герман ведь замел следы, разыграл свой спектакль, — меня передергивает от ужаса. — И я просто не понимаю, как этот же самый человек мог заниматься благотворительностью, защищать интересы других и быть порядочным семьянином? Как, Расул?
Поднимаю лицо, чтобы посмотреть на любимого мужчину, который задумчиво вглядывается в даль. На бескрайнее синее море, оттеняемое небесным сводом.
С самого утра он ведет себя слишком задумчиво. Он будет скучать.
Будет тосковать по этим местам…
— Не знаю, что там у Салтыкова, но как-то еще в детстве меня зацепила одна книга про пиратов. Оказывается, они при всей своей жестокости были крайне организованными ребятами. На кораблях был строгий кодекс и свод правил, они практически первыми изобрели пенсионную систему, переправляя по суше, где у них была своя развитая почтовая инфраструктура, перевозки для тех, кто ушел на покой. А еще многие из них были неплохо образованны, иначе как объяснить, что они умели обходить опасные участки в океане и пользовались картами?
— И что все это значит? — не понимаю.
— Значит, что жестокость — всего лишь одно из качеств любой личности, оно никак не мешает всем остальным, таким как щедрость, ответственность, коммуникабельность или уважение к другим. Именно поэтому тебе не стоит себя винить. — Расул обнимает меня еще крепче. — Как и всем жертвам насилия этого делать не стоит. Никто сознательно не очаровывается плохими людьми, но порой, чтобы разглядеть минусы, нужно время.
Я прищуриваюсь, чтобы не расплакаться, и окончательно расслабляюсь. Успокаиваюсь. На самом деле, все это время я испытываю что-то вроде легкого чувства вины. Сейчас стало намного легче.
— Мне понравилось про пиратов, — слабо улыбаюсь и тянусь, чтобы поцеловать соленый от ветра подбородок. — Ты ведь расскажешь об этом нашим детям?..
Расул улыбается своей фирменной хмурой улыбкой, накрывает рукой мой живот и ведет губами по виску.
— Конечно. Вместе им расскажем…
В здании администрации республики, как и всегда, много людей, но, кроме сухого приветствия, стараюсь никак с ними не коммуницировать. Во-первых, времени нет. Во-вторых, ни к чему мне это. Давно отошел от битв за власть и местного, немного деревенского уклада.
В Москве все проще.
Нет коалиций, но и традиций особо никаких. Каждый сам за себя, но делает вид, что за страну. Смешно.
— Расул Рашидович, постойте, — на выходе окликают.
Обернувшись, узнаю самого верного помощника главы. Имени уже и не вспомню.
— Здравствуйте, — говорит он запыхавшись. — ОН просил вас зайти, необходимо обсудить несколько вопросов, касающихся квартальных дотаций.
— Давайте в следующий раз, — быстро смотрю на часы. — Я здесь в статусе «инкогнито», по пути из аэропорта забрал машину и завез бумаги для вашей канцелярии, которые подготовил мой секретарь.
Решив, что разговор окончен, направляюсь к стоянке.
— Расул Рашидович!
— Простите, откажусь, — снова оборачиваюсь, смягчая ответ деловой улыбкой. — Здесь меня ждет семья. Обсудим все позже, обещаю. Если нужно, я приеду ради этой встречи. Согласуйте дату с моим помощником.
— Ну хорошо, только вот глава будет недоволен, — собеседник вздыхает, не увидев на моем лице никакого сожаления по этому поводу. — Отличного времяпрепровождения на родине, Расул Рашидович.
— Спасибо, — сухо киваю, тут же отключаясь от дел.
Хочется поскорее приехать к своим.
Находясь в городе детства, абсолютно никакой ностальгии не чувствую, а вот по дороге в горы в груди появляется острая щекотка.
Любуюсь местными видами.
Яркое полуденное солнце ласкает заснеженные пики вершин, воздух вокруг них кажется наэлектризованным. В моей душе тоже расцветает свобода. И вот как объяснить человеческим языком, что свободу я чувствую только здесь?
Здесь.
В месте, где никогда не был до конца свободен от обязательств, данных мне с рождения. Парадокс.
Припарковав машину, иду к дому, который пришлось расширить — уж такая большая у нас семья получилась. Иногда здесь гостят Аврора и родители Тани — они на пенсии и в республику приезжают с удовольствием. Понравилось. Да и давно сдружились.
Дети. Они всех объединяют. И сердца, и семьи.
— Привет. Ну наконец-то, я переживала, — на пороге встречает Таня.
— Привет. Чего за меня переживать?..
Она мягко улыбается и подходит ближе. Быстро оглядываю ее с ног до головы и, обхватив лицо, целую приоткрытые губы, а затем склоняюсь, чтобы поцеловать нашего трехмесячного сына, спящего у нее на руках.
— Как вы здесь?.. — спрашиваю, скидывая пиджак и расстегивая верхние пуговицы на рубашке.
— Очень шумно, — жена устало закатывает глаза.
Кладу ладони на ее плечи и ласково их растираю.
— Потерпи. Это ненадолго. Скоро все разъедутся, и будет попроще.
— Да ты что, Расул? Я же так… Пожаловаться тебе. Мне нравится, когда мы все здесь. Тем более это уже вроде традиции, собираться в этот день… — заметно грустнеет.
Сегодня день памяти нашего младшего брата.
Восемь лет прошло. Восемь лет без него.
Помыв лицо и руки, забираю у Тани маленького Эмина и направляюсь с ним на кухню, где здороваюсь со Златой.
— Привет, Амир вылетел? — спрашиваю, разглядывая Тагира, спящего в коляске.
— Через два часа будет в Москве, — улыбается невестка. — Привет.
Разница у наших с братом младших детей — всего месяц. Поездку сюда планировалось отложить, но Злата с Таней настояли. Здесь свежий воздух и для старших самое настоящее раздолье. Озираюсь в попытке их найти, но в доме настолько тихо, что сомнений нет — банда где-то на улице.
Улыбаюсь, потому что со спины обнимает Таня, прикладывается лицом к плечу и замирает. Соскучилась.
Снова целую сына.
Неделя выдалась тяжелой. Конец года в министерстве всегда трудный, работа кипит в полуавральном режиме. Да и возвращаться в пустую квартиру было непривычно.
— Пообедаешь? — спрашивает жена, забирая у меня Эмина и укладывая его в специальной люльке.
— Это можно.
Молча наблюдаю, как она ухаживает за мной. Берет тарелку, наполняет ее супом и ставит на стол. Тянется к ящику за столовыми приборами. Иногда оборачивается, чтобы улыбнуться.
Второй декрет дался ей непросто. В работе начались первые успехи, и нужно было выбирать, что Таня и сделала. Пусть это будет проявлением мужского шовинизма, но мое мнение — женщина всегда должна выбирать семью. Хотя, скорее всего, я бы принял все.
Желание принимать женщину разной, со всеми ее решениями и противоречиями, но каждый раз видеть, как в итоге ваши решения совпадают, а противоречия уходят, и всегда быть уверенным, что она выберет тебя, твоих детей, — вот что для меня значит любовь.
— Па-па! — слышу истошный крик Амины.
Только успеваю подхватить на руки, отодвинув тарелку. Иначе точно снесет. Наша дочь — самая настоящая сверхзвуковая ракета. Не знаешь, когда и куда выстрелит.
— Ну, все-все, — поглаживаю русые прямые волосы и прижимаю к себе хрупкую фигурку. — Ты откуда такая чумазая? — смотрю на свою рубашку, теперь уже покрытую пятнами, и на смешное личико с носом-кнопкой и большими карими глазами.
— Мы с мальчиками были на раскопках, — гордо сообщает пятилетняя дочь.
— Ого!..
Таня закатывает глаза и смеется.
— Привет, пап, — слышится от двери.
Оборачиваюсь.
— А… Лука. Иди сюда, — киваю и жму руку, когда оказывается рядом.
Хороший пацан растет, спокойный, рассудительный. В учебе переменные успехи, в спорте тоже старается. С тех пор как Амина начала разговаривать и каждый день по сто раз повторять «папа» с разными интонациями, он теперь тоже так меня зовет.
Я не против.
Фамилию и отчество мы давно сменили. Имя менять он отказался, и это тоже не разозлило, а порадовало — значит, есть характер и собственное мнение. Хотя сочетание Лука Расулович все время улыбает своей несуразностью.
Судебный процесс над делом Салтыкова длился больше года. Он был открытым для всех желающих. Настоящее шоу с грязными трусами, которыми Герман тряс на всю страну. Больше всего было жалко Аврору. Услышать столько гадостей о своей умершей дочери. От убийцы, который сидит за решеткой.
Слава Всевышнему, все закончилось более чем справедливо.
Судебно-психиатрическая экспертиза, на которую надеялся Герман, признала его дееспособным, версия самоубийства тоже не подтвердилась, а учитывая отягчающие обстоятельства и показания Тани и других девушек, наказание он получил достаточно суровое — двадцать пять лет заключения.
— Чай будешь? — отвлекает от мыслей жена.
— Ратмир, — задорно смеется Злата. — Ужас, пойдем скорее умываться, — тянет сына к мойке.
Я вспоминаю, что дела на сегодня не закончены.
— Нет, чай потом. Лука, Амина, собирайтесь, — зову детей. — К деду, он просил сегодня заехать, — объясняю уже Тане. — Поедем?..
— Ой, нет. Я останусь со Златой. Да и я недавно у них гостила, а тебя они сто лет не видели.
Аминка запрыгивает на руки к брату и радуется. Делает это, как всегда, громко. Эмин пугается, плачет.
Таня берет нашего сына на руки, чтобы успокоить, а я слышу голос Ратмира, обращенный к матери:
— Я тоже хочу к дедушке. Мама, почему Лука и Амина поедут, а я нет?..
Амир не общается с отцом много лет, и это главный пункт их тех, что все время меня беспокоят.
Мы со Златой переглядываемся.
Я пожимаю плечами, а она проявляет характер и незаметно мне кивает.
Женщины, которых мы с братом сделали Хаджаевыми, все время нас удивляют. Сначала мягкостью. Нет, не бесхребетностью. Именно мягкостью, такой, какая должна быть по отношению к мужу и детям. А иногда поражают небывалым, стойким характером. До сих пор не понимаю, как Таня смогла за несколько месяцев создать уют в нашей квартире, пройти курсы по недвижимости, заниматься Лукой и все это время быть беременной. Помню, как охренел тогда от оглушительной новости.
Такое под силу только женщине.
«Моей женщине», — гордо про себя добавляю.
— Поедем с нами, Ратмир, — твердо сообщаю, поднимаясь со стула.
— Хорошо, пусть едет, — глухо отвечает Злата и тут же отворачивается, а дети веселятся уже втроем. — Только переоденься, сынок.
В дороге вся троица засыпает. Я то и дело поглядываю на их безмятежные, расслабленные лица и улыбаюсь.
Все правильно!..
Уехать из республики, чтобы не бояться прокатиться по ее дорогам с детьми без охраны и бронированных машин — это того стоило. Все правильно!..
Возле родного дома нас встречают мать с отцом. Навещать их часто возможности не имею, но здесь всегда на подмоге по хозяйству мой человек.
— Бабушка! — кричит Амина, вылетая из задней двери еще до того, как я оказываюсь на улице.
— Привет, моя хорошая. Как прекрасно, что вы приехали. Лука, я как раз твои любимые котлетки приготовила…
Голос замирает, когда ее глаза замечают Ратмира. Отец, стоя с тростью, вытягивается и прищуривается.
— А это… — начинает мама.
— Это Ратмир. Ему почти семь, — киваю, приобнимая плечи племянника. — Привез познакомить. Амир… не знает.
Мама поднимает на меня глаза, полные слез и боли:
— Спасибо, Расул. Спасибо!..
Затем подходит к мальчику и наклоняется, чтобы разглядеть. Видит в нем то же, что и мы все — с годами Ратмир все больше походит на Эльдара. Одно лицо, кроме, пожалуй, цвета глаз.
— Как похож…
— Похож, — киваю сдавленно.
У самого в горле першит от эмоций.
— Пойдемте скорее, холодно, — мать вытирает слезы и начинает суетиться, уводит детей в дом, а отец так и продолжает стоять прищурившись.
— Идешь? — спрашиваю его, пожимая морщинистую руку.
— Тут постою, — отвечает.
— Ну смотри.
В доме помогаю матери всех раздеть и усадить за стол. Она улыбается и поглядывает на внука, которого видит впервые. Радуется. Наверное, это того стоило.
А отец?.. Он ведь мог после страшной потери Эльдара обрести его в Ратмире. Я все время об этом думаю.
Перед отъездом все же подзывает мальчика к себе и долго на него смотрит со стеклянными глазами, а затем, погладив по голове, прижимает к себе.
Всего на секунду.
На миг.
Так ничего и не сказав…
Уже ночью, когда все наши дети наконец-то засыпают, а дом погружается в темноту, задумчиво смотрю в окно. В спальне свежо и прохладно. Ни в одной стране мира, сколько бы мы ни путешествовали, нет такого вкусного воздуха, как в республике.
— Сильно расстроился из-за реакции Амира? Никогда не видела его таким злым, — слышится сзади.
Таня только что вышла из душа.
— Нет, — вздыхаю и улыбаюсь, поглаживая мягкие руки, обвивающие мой торс. — Он отойдет. Уверен, в глубине души Амир даже рад, что наша мама увидела Ратмира. И отец… Это их характеры. Слишком похожи…
— Хорошо, что у тебя другой.
— Это правда, — соглашаюсь.
— Я тебя люблю, — шепчет Таня, покрывая мою спину поцелуями.
— И я тебя люблю.
— Ты самый лучший человек, Расул. Ты столько всего даешь мне и нашим детям, столько делаешь для нас, больше всего на свете я люблю быть за твоей спиной…
— Я тоже.
— В смысле?
Резким движением перемещаю ее вперед и обнимаю за талию, соединяя наши бедра. В паху давно свербит от одного ее вида.
— Обожаю быть за твоей спиной… в определенном смысле, — хриплю на ухо и покрываю шею грубоватыми поцелуями, лаская округлые бедра.
— Обязательно быть таким извращенцем, Хаджаев? — сладко стонет, обо всем догадываясь.
— Прости, любимая. С тобой по-другому не получается…
Ну и к долгожданной истории Рената Аскерова я тоже приступила.
В ней хочу еще раз изучить проблемы человека в системе, а также популярный в СЛР троп — друг отца. Это также планируется (!!!) взрослый СЛР с ненавязчивыми рассуждениями, если они вас не утомили, только, пожалуй, еще горячее и эмоциональнее из-за разницы в возрасте.
Переходите по ссылке. Я вас жду.
И спасибо за вас. Таких думающих и тонко чувствующих.
НЕ НАДО БОЛИ
https://www. /book/lina-koval-32807647/ne-nado-boli-71860498/
Аннотация
— Аскеров уже уехал, пап?..
— А тебе какое дело?
Сегодня день моего девятнадцатилетия, а я вместо того, чтобы пить игристое с друзьями, нервничаю и весь вечер выискиваю взглядом всегда серьезного друга отца.
Они вообще похожи. Оба умные, волевые, сдержанные. Будто на Лубянке их только этому и учат — отключать сердце и не чувствовать ничего.
— Не вздумай опозорить меня, Эмилия. Удавлю. Своими руками удавлю. Я таких дурочек, как ты, у Рената столько видел, пальцев пересчитать не хватит. Сначала слюни пускают, потом слезы льют. Результат всегда один.
Моя жизнь камнем летит ко дну, но тут же, отталкиваясь от него, расцветает новыми сочными красками. Все еще задыхаясь от неосознанной ревности, читаю уведомление.
Каждое слово от Рената разжигает огонь в груди все сильнее.
«Хочу пригласить тебя на ужин, Эмилия. Сейчас».