Original title:

FRAU DR. MOORMANN & ICH

Elke Heidenreich

Illustrations by Michael Sowa

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2023 Carl Hanser Verlag GmbH & Co. KG, München

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2025

Я долго думала, стоит ли мне вообще рассказывать о фрау Морман. Вдруг вам и вовсе не интересно? Но тут столько всего накопилось, что я просто обязана всем поделиться, так что, будьте добры, наберитесь терпения.

Доктор Морман – моя соседка, и, признаться, есть у нас некоторые разногласия. Я попросту ее не понимаю, а она, как мне кажется, терпеть меня не может. Она часто не в духе и рот кривит так, словно питается одними лимонами, а когда видит меня, кричит: «Фрау Хайденрайх, площадку у мусорных баков нужно еще раз подмести!» или «Ваш кот постоянно лежит на моей машине и оставляет следы, а я не люблю следы на своей машине, вы это понимаете?» И когда я честно отвечаю: «Нет!» – она возмущается резкостью моего тона.

На днях она спросила меня: «Что за темные фигуры сидят у вас на подоконнике?» Когда я ответила, что это мои плюшевые мишки (у меня их четыре!), она сказала: «А не слишком ли вы взрослая для плюшевых мишек?»

И что тут ответишь? Что невозможно быть слишком взрослым для плюшевых мишек? Но это тоже неправда – я расскажу об этом позже. Четыре медвежонка, которых я только что упомянула… К ним я тоже вернусь. Как видите, я даже не знаю, с чего и как начать историю про меня и доктора Морман. Просто начну. Итак, доктор Морман не любит ничего и никого и, готова поспорить, не любит даже себя. Такие люди не любят и медвежат. Вы, наверное, знаете старую известную немецкую поговорку:

У каждого ребенка есть плюшевый медвежонок, потрепанный и повидавший виды, обычно без уха или глаза, и дети таскают их повсюду и называют Мишутка, Плюша или Пух. Но потом мы взрослеем, наши мишки исчезают в шкафу, превращаясь в нечто постыдное. Да, определенно наступает момент, когда становишься слишком взрослым для плюшевых медвежат, и тут доктор Морман права. Но я уже давно это пережила. Потому что когда становишься еще старше (а я знаю, о чем говорю!), вдруг снова их достаешь, рассаживаешь на диване и восклицаешь: «Ну какой же ты милый! Как я могла так долго прятать тебя в шкафу?»

А потом они остаются сидеть на подоконнике или на диване цвета бургунди. (Знаете, что такое бургунди? Это название цвета, происходящее от сорта красного вина, но можно сказать понятнее: цвет малинового варенья.)

На диване цвета малинового варенья сидит только Фриц. Он хочет быть один, я точно знаю. Фриц – мой первый медвежонок. Мне было около шести, когда он появился в моей жизни.

(Вам не кажется забавным, что взрослые тоже когда-то были детьми? В детстве я и представить такого не могла. А теперь меня удивляет, что мне вообще-то было шесть. И когда я вижу шестилетнего ребенка, такого румяного и хорошенького, с горящими глазками и нежными ручками, у которого нет одного или двух передних зубов – что так мило выглядит в этом возрасте, а в моем уже не очень, – мне сложно представить, что эта шестилетняя Виола или этот шестилетний Лукас однажды станут шестидесятилетней Виолой или семидесятилетним Лукасом. Если вам интересно мое мнение, доктору Морман никогда не было шести – ей всегда было шестьдесят три.)

Я только начала ходить в школу, училась читать и писать, и Фриц вдруг оказался рядом. И он до сих пор со мной. Он далеко не красавец: мех грязно-желтого цвета, а глаза слишком маленькие, карие и стеклянные – на нем явно сэкономили.

Это было послевоенное время, денег не хватало, и такой медведь наверняка стоил недорого. Фриц не мягкий и не пушистый, мех у него короткий, туловище жесткое и набито, как мне кажется, стружкой, но характер у него уникальный. Фриц всегда был медвежонком, которому я могла шепнуть: «Фриц, пожалуйста, сделай так, чтобы завтра пошел дождь и отменили дурацкий урок физкультуры». И что вы думаете? На следующий день шел дождь, и дурацкий урок физкультуры отменялся – не всегда, конечно, но в большинстве случаев это срабатывало. Тогда у нас не было спортзала, мы занимались на школьном дворе, где при падении запросто обдирали коленки. До сих пор под кожей на моем правом колене можно разглядеть маленький камешек, еще с тех времен. Если мы когда-нибудь встретимся, напомните мне, и я вам его покажу.

В общем, на Фрица можно положиться, он парень надежный. Он уже старенький и много спит, и я его не беспокою, потому что нельзя будить спящего медведя. Старая шварцвальдская поговорка гласит:

Конечно, Фриц тоже провел несколько лет в шкафу. Заклинаю вас, когда вам семнадцать, восемнадцать и вы по уши влюблены, не сажайте плюшевого медведя на диван! На этом диване вы целуетесь с… с… Нет, имена называть я не буду, но в любом случае это не время для медвежат. Вы и сами это поймете.

Да, затем вы получаете образование, путешествуете по миру и не таскаете мишек с собой. Но потом, когда у вас наконец-то появляется своя квартира и жизнь становится более организованной, вы вдруг вспоминаете: «А куда подевался Фриц?» И тогда вы рыщете по всем шкафам в подвале и на чердаке родительского дома, пока не найдете его. Я только что вспомнила, что мужа доктора Морман тоже звали Фриц. Я его не знала, он давно умер. Но на полированной латунной табличке на ее двери до сих пор значится:

Вероятно, фрау Морман вовсе и не доктор: доктором был ее муж, а она лишь называет себя доктором. Что ж, пускай.

Как бы то ни было, однажды Фриц занял прекрасное место на диване цвета бургунди (а точнее, малинового варенья!) и с тех пор там и сидел: я смотрела на него, а он – на меня. И почему-то я не могла избавиться от ощущения, что он замышляет что-то недоброе, когда меня нет рядом или когда я сплю. Например, крышка фортепиано – я точно знаю, что закрывала ее, абсолютно в этом уверена. Я репетировала пьесу Роберта Шумана, которую ни разу не сыграла без ошибок. У нее забавное название – «Поэт говорит», и оно мне нравится: поэт наверняка говорит красиво, но исполнить это не так уж просто. Тональность – соль мажор, при ключе всего лишь один знак, фа-диез, и по идее я должна с легкостью с ней справиться, но у меня почему-то не получается.

Доктор Морман как-то сказала мне: «Почему вы всегда играете одну и ту же пьесу, фрау Хайденрайх, неужели нет других?» И, поупражнявшись, я, как всегда, сердито захлопнула крышку фортепиано.

Но когда я вернулась из магазина, она была открыта – и за инструментом с веселым выражением мордочки сидел Фриц. Неужели он играл на фортепиано в мое отсутствие? Этого не может быть, подумала я, медведи не умеют играть на фортепиано… Но как знать? Я могла бы спросить у доктора Морман, играл ли кто-нибудь на фортепиано, пока меня не было. Но я не люблю задавать ей вопросы, тем более такие. Иначе как объяснить доктору Морман, что в пустом доме кто-то играет на фортепиано и что это может быть медведь Фриц? Нет, нет и еще раз нет.

Или, скажем, паштет. Я никогда не оставляю паштет на кухонном столе! Когда делаю бутерброды, то всегда убираю его обратно в холодильник. На днях я снова сделала себе бутерброд с паштетом. Съела его за просмотром телевизора, позже вернулась на кухню – а посреди стола стоит паштет! И, как мне показалось, его стало меньше! А рядом как ни в чем не бывало сидит Фриц. Кто же еще это мог быть? Подобное происходит сплошь и рядом, и я на сто процентов уверена, что плюшевые медвежата живут своей жизнью и делают такое, о чем мы даже не догадываемся. Есть старая баварская поговорка, которая гласит:

Или что-то в этом роде, я не знаю баварского.

Однажды мне подарили Карла. Карл – настоящий красавец, черный медвежонок с голубыми глазами, я и не думала, что такие бывают! Я встречала только коричневых, бежевых, желтых, в лучшем случае белых медвежат. Но угольно-черный и с голубыми глазами? Невероятно! Его зовут Карл, потому что моего отца тоже звали Карл и у него были голубые глаза (и, говоря об отце, я никогда не понимала, что от него ожидать). С Карлом у меня с самого начала было ощущение, что он делает, что хочет.

Карл всегда сидит на подоконнике, но иногда просто исчезает оттуда, хотя я только что видела его рядом с Бруно! (О Бруно мы поговорим позже.) И вот я смотрю на подоконник, а Карла нет! Быть такого не может! Потрясенная, я иду на кухню, на всякий случай наливаю бокал красного вина (для справки: оно цвета бургунди, как и диван), возвращаюсь – а он уже на месте. С Карлом такое случается все чаще. Но куда же он пропадает? Одному ему известно, но он ничего не говорит. Есть в нем что-то загадочное и дерзкое. Мне никогда не удается прочитать его мысли – мысли Фрица я читаю всегда. Почти всегда. Конечно, в душу медведя, как гласит старая мекленбургская поговорка, не заглянешь:

Фриц и Карл неплохо ладят друг с другом, но с появлением Бруно иногда возникают проблемы. Поэтому в качестве меры предосторожности Бруно сидит только рядом с Карлом на подоконнике и никогда рядом с Фрицем на несчастном малиновом… ну, вы поняли.

Бруно – тот еще медведь, скажу я вам! Большой! Бурый! Лохматый! Этот нос! Эти лапы! Эти глаза! Иногда я встаю утром – и, сим-салабим, везде порядок, ботинки начищены, цветы политы, белье снято с веревки и аккуратно сложено, а потом думаю: я ведь этого не делала, да? Вчера вечером я была слишком уставшей, верно? Так кто же это? Бруно? Я перевожу на него взгляд. А он молчит.

Бруно приехал из Швейцарии, из антикварного магазина в Лугано. Дружелюбный пожилой джентльмен, подмигнув мне, взял медведя с витрины и сказал: «Это наш Бруно».

На синем бархате, где сидел медведь, осталось пустое место, а его сосед, фарфоровый заварочный чайник, выглядел очень несчастным. С самого начала Бруно был личностью, швейцарцем. Он никогда не теряет спокойствия, но только если кругом порядок. Когда доктор Морман спросила меня: «Это не у вас вчера кто-то пел йодль?» – я подумала: «Божечки! Бруно поет йодль!» Я без лишних раздумий решила, что он на это способен. Как гласит старая швейцарская поговорка:

Я правда хочу знать, чем медвежата занимаются по ночам. Но если просто тихонько затаиться, то ничего не узнаешь. Лишь по листочкам на ковре, по ощущению холодного ветерка в гостиной, по запаху горелого меха в воздухе можно догадаться – что-то произошло, но что именно? Иногда по ночам до моих ушей доносятся странные звуки, и тогда, в полудреме, я не знаю, сплю я или на самом деле слышу тихую музыку, а когда заставляю себя проснуться и прислушаться – все пропадает. Вокруг лишь тишина. Не думаю, что доктор Морман музицирует по ночам: она не любит музыку, это очевидно по тому, как она отзывается о моем Роберте Шумане.

Некоторое время назад я побывала в Корее. Это довольно далеко, рядом с Китаем и Японией, нужно очень долго лететь, что весьма утомляет, но, если хочется посмотреть мир, иногда можно и потерпеть. Итак, я была в Корее и на одном местном рынке увидела по-настоящему уродливого медведя. У него были кривые ноги и странное вмятое лицо, мне стало его жалко, и я купила его за бесценок. Он очень мягкий, даже ноги и руки у него мягкие, а на самом деле они должны быть плотными. Я назвала его Кимчи, в честь блюда, которое корейцы считают ужасно вкусным: капустные листья, вымоченные в большом количестве чесночного соуса, – это и есть кимчи. Когда я привезла Кимчи домой, остальные медвежата отстранились, хотя у него просто имя такое, – чесноком он, конечно же, не пахнет. Но они его боялись, считали слишком странным и не очень-то ласково с ним обращались, эти глупые медведи. Думаю, что Кимчи частенько бывал одинок и тосковал по родине и тогда, возможно, готовил себе домашнюю еду на кухне, где он и сидит на полке возле чайных чашек, – во всяком случае, по утрам там иногда пахло чесноком, – но, конечно, запах мог доноситься и от доктора Морман и проникать к нам, когда она проветривала кухню.

А еще есть известная эльзасская поговорка:

К сожалению, не могу поместить здесь фотографию Кимчи, потому что он плакал, когда я пыталась его сфотографировать. Он и сам знает, что довольно уродлив, и попросил меня: «Никаких фото!» Его просьбу нужно уважать. У меня есть только очень маленькая фотография, и то со спины:

Мне кажется, Кимчи по-своему красив. Да, он не идеален, но он мягкий и миловидный, и я всегда стараюсь поднять ему настроение. Иногда, проходя мимо, я глажу Кимчи по большой, мягкой, слегка вмятой голове, и мне кажется, что слышу тихое «камсамнида!». Это по-корейски означает «спасибо». Конечно, я могу просто выдумывать, это моя вечная проблема – я не знаю, где заканчивается реальная жизнь и начинается фантазия, или скажем так: где я выхожу из прекрасного мира воображения в мир фактов. Но это, пожалуй, слишком сложно, я и сама этого не понимаю, так что забудем. Порой мне в голову приходят странные мысли, и на днях доктор Морман сказала мне:

– Фрау Хайденрайх, я прочитала вашу статью в газете и вообще ничего не поняла. А еще она мне не понравилась.

Я спросила:

– Как вы можете знать, понравилась вам статья или нет, если вы ее даже не поняли?

А она ответила:

– Если в газете есть что-то, чего я не понимаю, значит, мне это не нравится. Вот так.

И я думаю: а верно ли это? Обязательно ли все понимать? Нет, не обязательно. Например, мне совершенно непонятно следующее.

Несколько дней назад доктор Морман шла мне навстречу, а в руках у нее – Кимчи, мой странный медвежонок из Кореи.

– Что это? – спросила она меня.

– Понятия не имею, – на всякий случай ответила я. – Видимо, что-то наподобие медвежонка?

– Это и есть медвежонок, – сказала она, – утром я вышла в сад, а он сидел у забора, больше с моей стороны, чем с вашей. Я подобрала его, он был весь мокрый от росы, и теперь не знаю, что с ним делать.

– Я тоже не знаю, и я тороплюсь, – сказала я и быстро пошла дальше, совершенно ничего не понимая. Как Кимчи попал в сад? И тут я вспомнила: по вечерам я долго лежу в шезлонге и читаю, пока не стемнеет, и иногда во время чтения кладу Кимчи под голову, как подушку, потому что он очень мягкий. Неужели я забыла его на улице? Без понятия. И стоит ли теперь требовать у доктора Морман его вернуть?

Надо было сразу ей сказать. Сейчас уже поздно. Она мне его не вернула. А я еще утверждала, что не знаю его. Мне немного жаль Кимчи, но, возможно, у соседки ему будет лучше, чем дома, где Карл отпускает глупые замечания в его адрес, например:

И после этого случая доктор Морман вдруг стала доброй. Или скажем так: добрее. Ну, хотя бы иногда. Она приветлива, у нее хорошее настроение, время от времени она даже поет, встречает меня с улыбкой, больше не ворчит. А вчера вечером я увидела в окно, как она сидит перед телевизором с Кимчи на коленях, и поняла: ей тоже было одиноко, но теперь все наладилось. Потому что у каждого, действительно у каждого, рядом должен быть медвежонок, как гласит старая вуппертальская поговорка:

Вчера доктор Морман снова сказала:

– У вас опять было шумно!

Шумно? У меня? Опять? Когда? Что она имеет в виду?

При этом уголки ее рта поползли вниз – ну точно перевернутая улыбка, попробуйте как-нибудь перед зеркалом. Может, кто-то однажды скажет доктору Морман, что напускать на себя угрюмый вид гораздо труднее, чем смеяться и улыбаться? Как бы то ни было, она стояла передо мной, уголки рта сползли ниже некуда, и ждала моих объяснений на тему «слишком шумно».

– Ага.

Больше я не нашлась, что ответить.

– Ага, – повторила она. – Что именно значит ваше «ага»?

– «Ага», – сказала я, – значит, что я пытаюсь вспомнить. И теперь мне это удалось: вчера ко мне в гости приходили четыре подруги, мы пекли вафли и смеялись. Да, возможно, мы вели себя шумновато, но только ближе к вечеру и все же не о-о-очень шумно.

– Достаточно шумно, – заявила доктор Морман. – После обеда я люблю вздремнуть, но в среду, увы, это было невозможно.

– Это было в среду? – спросила я, и она кивнула.

– В среду.

– Мне очень жаль, – сказала я, хотя ни капли не сожалела, но с ней иначе никак. – Мне жаль и… – Я чуть было не сказала «этого больше не повторится», но, скорее всего, в следующий раз, когда Леони, Зузи, Лизель и Макси придут ко мне в гости, мы снова будем смеяться, и снова громко.

Понимаешь это только в кругу друзей. Вы ведь шумите, когда собираетесь вместе? Тишина воцаряется, разве что если кто-то делится проблемой или секретом, в этот момент все говорят шепотом, и мамы тогда порой подслушивают у дверей, потому что хотят знать, что там происходит.

Но все мои гости были исключительно в хорошем настроении. Мы лопали вафли, болтали и смеялись. Да, признаюсь, иногда мы даже кричали.

– Шуметь лучше по вторникам, – сказала доктор Морман. – По средам я хожу на рынок, после чего всегда очень устаю и сразу же хочу прилечь. Вторники куда удобнее, потому что дел у меня нет.

Что это за соседка такая, с которой нужно согласовывать дни, когда можно посмеяться?

– Ладно, – сказала я и пошла дальше: я записалась к стоматологу и уже опаздывала. Стоматологи – это плохо, и на ум приходит португальская поговорка:

И я отправилась к стоматологу не в очень хорошем настроении: кто идет к стоматологу в хорошем настроении, да еще после такого разговора? Я вновь твердо решила не позволять доктору Морман постоянно портить мне настроение и подумала: может, стоит провернуть с ней другой номер? Например, окутать ее добротой, и ей больше не на что будет жаловаться. Поэтому по пути домой я купила цветы и позвонила в ее дверь.

По ту сторону началась возня с многочисленными замками и засовами – хочу заметить, она очень подозрительна, возможно, даже тревожна, – во всяком случае, каждый раз тщательно запирается на все замки, – а потом соседка выглянула из-за двери, на которой по-прежнему была цепочка. Она сняла ее только тогда, когда узнала меня. Я протянула ей цветы.

– Что это? – спросила она.

– А на что похоже? – ответила я. – Я хотела извиниться, потому что мы и правда очень громко кричали. Пожалуйста, примите цветы.

– Лизиантусы, – сказала доктор Морман. – Научное название Eustona. Растение семейства горечавковых.

– Понятно, – сказала я и протянула ей букет. – Они показались мне красивыми. Это вам.

Она взяла цветы и строго посмотрела на меня.

– Знаете, откуда лизиантус?

– Из цветочного магазина на углу Гольдбергштрассе, рядом с мясной лавкой.

– Из Северной Америки, – сказала доктор Морман. – Лизиантус растет в сухих руслах рек в Небраске, Колорадо и Техасе. Там его еще называют горечавкой прерий, потому что он часто бывает ярко-синего цвета. Здесь этот сорт называется «экскалибур белый».

– Экскалибур, – повторила я. – Точно, это такой меч, да?

Доктор Морман посмотрела на меня как на полнейшую идиотку, и, возможно, так оно и было.

– Есть такой меч, хм, – сказала она, – меч короля Артура. Выкован на острове Авалон. Говорят, король убил им своего племянника.

– За что? – спросила я.

– Это, – сказала доктор Морман, – слишком долгая история, а сейчас я лучше поставлю цветы в воду. Благодарю вас. Мне очень приятно.

Она не выглядела человеком, которому очень приятно, но, по крайней мере, никогда прежде не говорила мне таких добрых слов, и мне показалось, что она улыбается. Доктор Морман закрыла дверь, лязгнули все засовы и замки, потом стало тихо, и я представила, как она сидит и смотрит на цветы, названия которых я уже забыла. Лисбет? Антон? Лисбет-Антон? Что-то в этом роде. Удивительно, что она это знает. В любом случае она была рада. Теперь на какое-то время воцарится мир.

Но ненадолго, потому что потом появится Густав.

Кажется, я еще не упоминала об этом, но я живу не совсем одна. Я живу с мужчиной, он дирижер, поэтому часто ездит на репетиции или концерты. Иногда я составляю ему компанию, но чаще всего остаюсь одна.

Когда я одна, мне не скучно. Я читаю и пишу рецензии на книги для различных газет, глажу его рубашки (дирижеру требуется невероятное количество белых рубашек) или пеку вафли с подружками. В последнее время, как вы понимаете, в основном по вторникам. Но мне не хватает прогулок, поэтому мы с моим мужчиной решили завести собаку. Это случилось после того, как старый кот мирно умер во сне и мы похоронили его в саду. Его корзинка, одеяльце – все сохранилось и осчастливило бы собаку, подумали мы. Но собака не должна быть большой.

У вас есть собака? Тогда вы знаете, о чем частенько умалчивают: большие собаки бывают глуповаты, слишком сильно тянут поводок, а промокнув под дождем, отряхиваются в квартире так, что приходится переделывать ремонт.

Но маленькая собачонка, которая пищит, когда случайно на нее наступаешь, и нелепо выглядит в красном комбинезончике во время дождя, – это не то, чего бы нам хотелось. Мы думали о собаке среднего размера, дружелюбной, умной, и такая собака, по сути, одна – мопс. Знаете гессенскую поговорку о мопсе? Она гласит:

Мы нашли заводчика, который уже несколько десятков лет пытается разводить мопсов с маленьким носом, чтобы им было легче дышать по сравнению с теми, у кого нос совсем плоский, что не очень-то хорошо. Так вот, у нашего мопса есть нос, и мы задумались, как же его назвать. Моего мужчину зовут Дамиан: имя очень странное, но, поверьте, дирижеры тоже очень странные люди. А чего можно ожидать, если дирижер только читает партитуру и размахивает палочкой в воздухе, чтобы восемьдесят человек, играющие на восьмидесяти инструментах, делали то, что он хочет? Это куда безумнее, чем в цирке учить слона стоять одной ногой на консервной банке или учить льва не кусаться, когда кладешь голову ему в пасть. Но ни у слона, ни у льва нет другого выхода – так их дрессируют и подчиняют своей воле. Я бы точно не пошла в цирк, где подобным образом обращаются с животными, и вам настоятельно рекомендую не ходить и не смотреть на такое.

Но работа музыканта заключается в том, чтобы выучить произведение, а потом смотреть на дирижера и понимать, чего тот хочет, – чуть быстрее здесь, чуть тише там, и одно и то же произведение никогда не будет звучать одинаково. Дамиан всегда гордится, когда ему говорят: «Я с закрытыми глазами слышу, что это вы, когда так играют “Влтаву!” Вы неповторимы!»

Кажется, я отвлеклась и немного отклонилась от темы своего повествования, но, возможно, к этому мы вернемся в другой истории. Кстати, Влтава – это река, которой посвятил музыкальную поэму композитор Сметана, и Дамиану она особенно нравится и удается.

Так как же назвать мопса? Важно, чтобы в кличке было два слога, – так легче звать собаку. У моей подруги Ингрид есть собака по кличке Курт. Такое имя никуда не годится. Она стоит в парке и кричит: «Ку-урт!» Ну тогда и звать его должны Куурт, не так ли?

Односложные имена – Ганс, Карл, Фриц – подходят для медведей, но не для мопсов. Есть такая поговорка, которую я придумала сама:

Отто? Так звали моего самого глупого дядю, не вариант. Вотан? Больше подходит для кусачего ротвейлера. Тристан? Слишком грустно, слишком уныло. Альфред? Какая собака хотела бы, чтобы ее звали Альфред? Кевин? Такая кличка еще в ходу? Пурцель? Так называют только такс. Хассо? Так называют только овчарок. Он сидел, такой маленький, милый, бежевый с черной мордочкой, маленьким носиком, невероятно изящными висячими ушками, тревожными морщинками и круглыми глазками, и я сказала: «Густав».

Густав – мне очень нравится это имя. Оно весьма старомодное, но сейчас детей снова так называют, и короля Швеции тоже зовут Густаф, правда через «ф», но все равно: Густаф! А еще, пока Густав маленький, можно называть его Густи или Густель – звучит мило и тоже состоит из двух слогов. Попробуйте провернуть то же самое с маленьким Хассо – Хасси? С Вотаном – Воти?

Густав. Густель. Густи. Вполне подходит. Моим любимым федеральным президентом был Густав Хайнеман[1]; вы тогда еще не родились, но поверьте, он был хорош. Однажды его спросили, любит ли он свою страну, и он ответил: «Нет, я люблю свою жену». Прекрасный ответ, не правда ли? Мотайте на ус!

Густав. Именины Густава десятого марта, и знаете, что я вам скажу? Десятого марта – день рождения моего Дамиана!

Так что, как ни крути, все сходится. И это я еще не упомянула Густава с клаксоном из «Эмиля и сыщиков»[2], не говоря уже о Густаве Гансе[3], кузене Дональда Дака, которому всегда везет.

Итак, Густав. Когда я впервые вышла из дома на прогулку с маленьким Густавом на поводке – мы зовем это вылазками, – я встретила доктора Морман. Она поставила авоську с покупками на землю, показала на мопса и спросила:

– Что это?

Мне хотелось выпалить: «А на что это похоже?» Или: «Это мешок картошки с ушами» – а как еще можно ответить на такой глупый вопрос? Очевидно, что это собака, тем более очевидно, что это мопс, так что я не стала заморачиваться (мы же знаем доктора Морман и ее чувство юмора!) и сказала: «Это Густав».

Она задумчиво посмотрела на него, а потом произнесла:

– Это имя происходит от древненорвежского и означает «опора». Оно состоит из слов gote и stafr.

– Правда? – воскликнула я, озадаченная, и подумала: «Густав – моя опора на жизненном пути. Все сходится».

– Славянский вариант имени Густав, – продолжила доктор Морман, – Гостислав.

И тогда я сказала:

– Доброе утро, доктор Морман, но, к сожалению, мне пора, Гостиславу надо пописать.

Она посмотрела нам вслед, снова взяла авоську и воскликнула:

– Надеюсь, он не будет лаять!

– Густи, – обратилась я к псу, – это доктор Морман. Никогда не писай на ее забор, никогда не лай, когда она рядом, ни в коем случае не лай в среду днем, когда она возвращается с рынка и ложится вздремнуть, и будь моей опорой.

И Густав завилял хвостом-калачиком, поднял лапу и пустил длинную красивую струйку.

Честно говоря, я не люблю садоводство. Конечно, мне нравится, когда все зеленеет и цветет, но мне не доставляет никакого удовольствия копаться в грядках, стричь газон, сгребать листья, и я понятия не имею, как правильно подрезать кусты и деревья. Иногда ко мне заходит дружелюбный садовник, помогает и рассказывает, что да как, но в остальное время я надеваю старую одежду и уродливые галоши и сама иду в сад, стою там, пытаюсь сделать что-то полезное и вздыхаю. Густав радостно бегает вокруг меня и кусает мои галоши.

Доктор Морман совсем не такая. Она любит свой сад, ухаживает за ним и вообще как будто живет ради сада. Особенно ради лужайки. Вы бы видели этот газон! Вылитый газон английской королевской семьи. Все травинки одной длины и одинакового зеленого цвета – можно подумать, что это ковер. Кажется, есть такая шотландская поговорка:

Для работы в саду доктор Морман надевает спецодежду зеленого цвета – такой сплошной комбинезон на все тело, при виде которого я всегда задаюсь вопросом: как его снять, чтобы пописать? (С другой стороны, не могу представить доктора Морман, которой нужно пописать!) На ней соломенная шляпа, зеленые садовые перчатки, а на талии – широкий кожаный пояс с инструментами: секатором, грабельками и лопаткой. При взгляде на нее одновременно испытываешь восхищение мастерством и ощущение какого-то дурацкого гротеска.

И вот она ходит вдоль грядок, и дергает, и щиплет, и сеет, и режет, и сгребает, и копает, и чего только не делает, и дважды в неделю стрижет газон старой шумной газонокосилкой, а Густав стоит у забора и лает.

В солнечную погоду я иногда выставляю медведей на улицу, чтобы они проветрили свои старенькие шкурки, и мне приходит на ум шведская поговорка:

Я сажусь на корточки и выдергиваю сныть – особенно неприятный сорняк, который нужно вырывать с корнем, как объяснил мне мой садовник. Доктор Морман стрижет газон, Густав лает. Она выключает газонокосилку и идет к забору.

– Почему ты лаешь? – спрашивает она, и озадаченный Густав замолкает. Что он может сказать? Газонокосилка выключена, и лаять больше не на что.

– Вот как. – Доктор Морман, снова включает газонокосилку и продолжает стричь.

Густав лает. Она выключает газонокосилку и возвращается к забору.

– Это моя лужайка, – говорит она, – и я не хочу, чтобы она выглядела как ваша. Свою лужайку я буду стричь до тех пор, пока она не станет похожа на лужайку в английском парке. И обойдемся без твоих комментариев, Гостислав.

Густав совершенно ошарашен, быстро подбегает ко мне и, чуть смутившись, пускает струйку.

– Что вам не нравится в нашем газоне, доктор Морман? – спрашиваю я и со стоном выпрямляюсь, потому что у меня болит спина.

– Пустодуй, – говорит она, – Taraxacum. Они красивые, когда желтые, но когда цветут, покрытые паппусами семянки разлетаются от ветра и попадают в том числе и на мой английский газон, а мне этого не надо.

Сначала я ничего не понимаю. Она смотрит на меня.

– Одуванчики. Вы называете их одуванчиками. Мне не нравится.

– Одуванчики, – говорю я, – очень красивые! Если получилось сдуть все парашютики разом, это хороший знак. К любви вроде бы. Это как гадать на ромашке. Любит, не любит…

И я цитирую ей старую боннскую поговорку (она могла прийти из Бад-Годесберга):

Доктор Морман смотрит на меня как на слабоумную и тяжело вздыхает.

– Во-первых, судьба не говорит. Судьба случается. Во-вторых, парашютики. Как я уже сказала, это паппусы. Семена. Они разлетаются, сами себя сеют, мне этого не надо. В-третьих, знаки. Зачем вам какие-то знаки, чтобы узнать, что вас кто-то любит или не любит, неужели это незаметно? Разве нельзя спросить? Что за детский сад?

– Немного детства в жизни еще никому не вредило, – с вызовом произношу я. – Я вот иногда считаю шаги, и если количество шагов до почтового ящика четное, то все будет хорошо, в противном случае – нет.

– Вы также считаете, что в пятницу тринадцатого все идет наперекосяк, что трубочист приносит удачу, а если черная кошка перебегает дорогу слева направо, жди беды? – спрашивает доктор Морман. Я киваю, полная решимости еще что-то сказать, а она отворачивается. – Это всё суеверия. Ложное представление о естественности обстоятельств. Полнейший вздор. Наука может это доказать.

И она снова включает газонокосилку, я, растерянная, стою на месте, Густав лает.

– Нет! – кричу я. – Вы спрашиваете мопса, почему он лает, когда он даже не может ответить, – вот это полнейший вздор.

Она меня не слышит, продолжает мрачно косить, а я яростно выдираю сорняки. Густав лает. Одуванчики растут, и я жду, когда они зацветут. Когда останутся одни пустодуи. Тогда я буду дуть до тех пор, пока не сбудется мое желание: доктор Морман должна уехать отсюда. Так не может продолжаться вечно!

Допустим, от вас в парке убежала собака, вы хотите, чтобы она вернулась, и громко зовете: «Ко-о-о мне-е-е-е!» Во всяком случае, большинство зовет именно так. Мне почему-то всегда казалось глупым кричать «Ко-о-о мне-е-е-е!». Поэтому я сказала Густаву: «Если будешь хулиганить, Густав, если будешь отставать и не прибежишь, когда я позову, тогда я отдам тебя в приют, мы поняли друг друга?» Конечно, я не допускала мысли о том, чтобы отдать моего Густава в приют, – если уж завела животное, то навсегда. Но для меня это рабочая угроза, и теперь, когда Густав убегает и хочет поиграть с ротвейлером, я громко кричу: «При-и-и-ю-ю-ют!» – и обычно он возвращается. Звучит почти как «Ко-о-о мне-е-е-е!», правда? А еще в Кобленце есть поговорка:

Так было и вчера.

Густав убегает следом за собачкой по имени Лилли, в которую давно влюблен, и я кричу: «При-и-и-ю-ю-ют!»

Внезапно рядом со мной оказывается доктор Морман – даже она гуляла по парку в этот прекрасный день.

– Интересная кличка, – говорит она, – Приют. Не знаю другой собаки, которую зовут Приют.

Я собираюсь сказать: «Вы же прекрасно знаете, что это Густав…» Но что я вижу: она улыбается. Улыбается! Кислая мина исчезла! Никогда не видела, чтобы доктор Морман улыбалась, и понимаю: в глубине души у нее есть чувство юмора. И когда Густав прибегает, она и правда наклоняется и говорит: «А вот и ты, маленький Приют» – и гладит его. И как это называется?

Звонок в дверь, Густав лает как заведенный, я открываю и вижу на пороге доктора Морман: в вытянутых руках она держит маленькую посылку, подальше от себя. Она протягивает ее мне.

– Быстрее, – говорит она, – возьмите же.

– Что это? – спрашиваю я, принимая посылку из ее рук, и она тут же отступает на несколько шагов от моей двери.

– Это, – говорит она, – небольшая посылка, которую я любезно приняла за вас, потому что вас не было дома, когда ее принесли.

– Спасибо, – говорю я и думаю, почему она убегает, к чему опять этот спектакль? Она уже стоит у ограды сада.

– Посмотрите на обратный адрес! – кричит она.

Переворачиваю посылку. Обратного адреса нет.

– Здесь нет обратного адреса, – говорю я.

– Вот именно! – кричит доктор Морман.

Я ничего не понимаю. Она осторожно подходит на несколько шагов, но держит дистанцию.

– Отправителя нет, – говорит она, – там может быть бомба, яд, вдруг посылка взорвется…

– Зачем кому-то посылать мне бомбу? – спрашиваю я.

А она кричит:

– Откуда мне знать? У всех есть враги, которые желают зла. У того, кто посылает что-то без обратного адреса, есть для этого все основания.

Я внимательно рассматриваю посылку. Кажется, почерк принадлежит Марте. Точно? Точно, это почерк Марты.

– Это от Марты, – с облегчением произношу я, в том числе и оттого, что могу положить конец этой странной дискуссии.

– Я Марту не знаю, – кричит доктор Морман с безопасного расстояния.

– Это моя подруга из Висбадена, – объясняю я.

– Почему вы так уверены? – спрашивает доктор Морман. – Здесь не написано «от Марты из Висбадена».

– Я знаю почерк Марты, – уверяю я.

А она сурово парирует:

– Почерк можно подделать.

Но теперь для меня все это превращается в фарс.

– Неужели, – я уже слегка раздражаюсь, – кто-то решит подделать почерк моей подруги Марты из Висбадена, чтобы анонимно послать мне бомбу, доктор Морман? Вы видите в этом хоть какой-то смысл?

– Не исключаю такую возможность, – говорит она, – если у вас есть враги, они обязательно найдут изощренные способы, как вам навредить.

– Нет у меня никаких врагов, – кричу я, и Густав лает как заведенный.

– У всех есть враги, – кричит она в ответ. – Например, у людей, чьи собаки слишком много лают, часто бывают враги, и тогда собак травят.

– Еще лучше! – кричу я. – Значит, кто-то анонимно присылает мне яд для собаки в посылке с поддельным почерком?

– Я лишь говорю, – кричит она, – что все возможно и всегда нужно ожидать чего угодно. И еще…

Она подходит чуть ближе.

– Пожалуйста, не открывайте эту подозрительную анонимную посылку дома, не хочу, чтобы из-за ваших врагов мой дом разлетелся у меня на глазах. Откройте ее в глубине сада, если вообще будете открывать. Очень вас прошу. Или обратитесь в полицию, чтобы ее уничтожили.

Эта женщина нормальная? Я решаю закончить разговор.

– Спасибо, что приняли посылку.

– На будущее, – говорит она, – сначала я буду проверять отправителя, и если он не указан, ничего принимать не буду.

Когда она уходит – наконец-то! – я не могу удержаться и окликаю ее:

– Любой убийца или наемник может указать любого отправителя, например доктор Альфред Виттершлик, Бад-Грёбенцелль.

Она останавливается.

– С чего вдруг Бад-Грёбенцелль?

– Господи, – говорю я, – или Винзен-ан-дер-Луэ.

– Но вы сказали Бад-Грёбенцелль, – настаивает она.

– Первое, что пришло в голову, – отвечаю я.

– Мы с мужем ездили в Бад-Грёбенцелль в медовый месяц, – говорит доктор Морман. Внезапно она выглядит очень милой.

– Я этого не знала, – говорю я. – Мне просто в голову пришло.

– Никому просто так Бад-Грёбенцелль в голову не приходит, – возражает она и наконец уходит к себе домой.

Эта женщина сводит меня с ума. А я стою с посылкой, смотрю на нее, в голове ворох мыслей, и я совершенно сбита с толку. Звоню Марте и спрашиваю ее. Да, говорит, это она прислала мне маленькую посылочку. Что, без обратного адреса? Ой, она всегда такая рассеянная, но я должна ее открыть – прелесть же, правда?

Это чехол для подушки с вышитым мопсом. Такая прелесть. Не бомба, не яд, но все же поначалу я не могу порадоваться, потому что измотана бессмысленной беседой с доктором Морман.

Вечером я надеваю чехол на подушку и кладу в корзинку Густава.

– Смотри, мой хороший, – улыбаюсь я. – Это тебе. От тети Марты.

И когда на следующий день я вижу доктора Морман, она говорит:

– Как погляжу, дома на месте, а вы живы. Кажется, это все-таки была Марта из Висбадена?

А я отвечаю:

– Да.

И просто иду дальше. Иногда нужно позволить себе быть грубой. А в голове проносится:

На дворе осень, дорожка перед домами усыпана золотыми листьями. Они сухие и шуршащие, и мопс Густав очень любит в них резвиться. Но если в ближайшие дни пойдет дождь, все станет мокрым и скользким, и листья нужно обязательно убрать. Я вздыхаю и беру большую метлу и контейнер для органических отходов. Выйдя на улицу, вижу, что доктору Морман пришла в голову та же идея и она уже подметает листья.

– А, – говорю я, – как здорово. Я тоже собиралась подмести.

– Теперь это делаю я. – Она хмурится.

– Тогда я подмету в следующий раз, – говорю я.

– Было бы неплохо, – говорит доктор Морман, – потому что большая часть листьев падает с вашего букового дерева. Мои деревья такого не делают.

– Чего они не делают? – спрашиваю я, раздражаясь.

– Грязь, – говорит она, – мои деревья не разводят столько грязи. Они просто стоят. Крепкие и вечнозеленые. Листья летят от вас.

– Доктор Морман, – вздыхаю я, – послушайте. Дело не в том, чьи деревья – мои или ваши. Сейчас осень, осенью листья опадают, и это не грязь, а природа, ветер разносит их по округе, и тот, перед чьим домом они лежат, и должен их подметать. Так ведь?

– Листья лежат перед моим домом, – говорит она, – но они с ваших деревьев.

– Ох, – начинаю сердиться я, – может, вы хотите, чтобы я срубила все деревья у своего дома, как это сделали вы? В прошлом году вы срубили сливу и прекрасную старую березу.

– В деревьях нет ничего прекрасного, – заявляет доктор Морман. – Деревья гниют, когда становятся слишком старыми. Береза была гнилой. Старой и больной. И слива тоже. Prunus domestica[4].

– Нет, – возражаю я, – вовсе нет. Слива каждую весну цвела белым цветом, а летом давала чудесные желтые плоды.

– Которые потом превращались в кашу под ногами, – продолжает доктор Морман. – А я не хочу ходить по фруктовому пюре.

И тут она подбирает маленький красный листик и сует мне под нос.

– Вот, смотрите, это с моего дерева. Вот этот листик. Овальный перистый листочек с уксусного дерева, Rhus typhina. Все остальные – ваши.

– Ветер разносит…

– Да, да, – говорит она, – и опять виноват ветер.

И с мрачным видом уходит.

Можете представить себе такое? Доктору Морман есть что сказать даже о листьях и ветре. И каждый раз, когда я думаю: «О, может быть, она все-таки ничего», она опять выкидывает нечто подобное. С нетерпением жду того дня, когда она встанет у забора и будет кричать на луну, потому что та только наполовину полная. Тогда я спою ей куплет из песни «Луна взошла»:

Вечером я посмотрела на небо.

«Ветер, – сказала я, – дуй что есть мочи. Сейчас, как никогда. И, пожалуйста, сдуй все на соседний участок. Отомсти за сливу и березу».

Однако на днях на лестнице перед моей дверью появилась коробочка с бантом. Это был подарок от моей загадочной соседки доктора Морман – банка сливового варенья с запиской: «Вам ведь нравится сливовое варенье. Доктор Ильземари Морман».

Теперь я наконец-то знаю ее имя: Ильземари. Оно ей подходит. В каком-то смысле.

Кстати, банка сливового варенья опустела очень быстро, и я действительно подозреваю медведей. Как говорят в Австрии:

Внезапно в конце ноября ночью выпал снег, и Густав носился по саду как сумасшедший. Но дорожку к дому и к почтовому ящику пришлось расчистить. Мой дом и дом доктора Морман стоят рядом, у нас общая дорожка, и я подумала: соседка уже старенькая, выглядит дряхлой, и я просто расчищу дорожку сама. Этим мог заняться и Дамиан, но всякий раз, когда нужно что-то сделать, он либо очень занят, либо у него появляется великая музыкальная идея, которую он немедленно должен записать. Клянусь, можно написать целую книгу о том, как некоторые мужчины (не все, но мой Дамиан точно) избегают любой работы по хозяйству. Это я так, к слову.

Я взяла широкую лопату, сгребла снег в сторону, Густав валялся в снежных кучах, и в тот самый момент, когда я закончила и расчистила нашу дорожку до самого дома, доктор Морман вернулась из магазина. Она остановилась, посмотрела на мою работу и похвалила в очень дружелюбной по ее меркам манере:

– Что ж, это нужно было сделать. Теперь можно спокойно ходить.

Густав промолчал. Видимо, ему все-таки надоел извечный вопрос: «Почему животное лает?»

После обеда я обнаружила в своем почтовом ящике записку от доктора Морман:

«Дорогая соседка, вы добровольно расчистили мою дорожку, что очень мило с вашей стороны. Пожалуй, нам следует договориться, кто и когда чистит дорожку от снега. Поскольку сейчас конец ноября и вы уже взялись за работу, предлагаю, чтобы вы убирали снег с ноября по апрель, а я – с мая по октябрь. Искренне ваша, доктор Ильземари Морман».

Сначала я подумала: да, отлично, такое масштабное распределение – полгода, почему бы и нет. А потом поняла – то есть перечитала еще раз: с ноября по апрель? Ничего не смущает? Конечно, в какой-то период снег бывает всегда, даже в ноябре, а часто и в апреле. Но потом – май? Июнь? Июль? Август? Сентябрь? Золотой октябрь? Алло?

Она снова меня надула, эта коварная особа, а попытка возразить ей грозит бесконечными дрязгами.

Я тут же придумала новую поговорку:

«Дорогая доктор Морман, – написала я, – давайте ждать чудесного пришествия снега в августе. Искренне ваша, Хайденрайх».

Снег так и шел до конца марта, и я сгребала с дорожек целые тонны, а десятого апреля снег выпал снова, но я уже не убирала – он пролежал недолго. Я стояла с лопатой в руках и думала: «Нет. Только не это!» И тут пришла доктор Морман с гимнастики для пожилых дам.

– О, – сказала она, – опять снег. Вижу, Гостислав уже вывел на нем свои желтые узоры. Что ж, в следующем месяце моя очередь чистить, а вы отдохнете.

Она посмотрела на Густава, который осторожно вилял хвостом, потому что никак не мог относиться к ней с осуждением, и произнесла:

– Сейчас весна. И это животное снова начнет лаять по неизвестной причине. Ну что ж…

Сказав это, она ушла в дом, и Густав залаял ей вслед. И если бы я могла, я бы тоже с удовольствием залаяла.

Звонит телефон. Утро двадцать четвертого декабря, канун Рождества. Дамиан за фортепиано, исполняет рождественские гимны. Вечером он заменяет заболевшего органиста на рождественской мессе. В трубке голос доктора Морман.

– Морман, – говорит она, – ваша соседка доктор Морман.

– Поздравляю вас с Рождеством. – Я удивлена, что она звонит.

– Долго это будет продолжаться? – спрашивает она.

Я опешила.

– Э-э, Рождество? – уточняю я. – Младенец Христос, так сказать, приходит вечером, когда темнеет, и на елке зажигают свечи, а потом Рождество длится еще два дня, потому что…

– Какофония долго будет продолжаться? – перебивает она.

Я отвечаю:

– Какая какофония?

– «Тихая ночь», «На новогодней елке огоньки горят», «О, веселое Рождество», «Корабль идет загруженный…», – перечисляет она.

– Ах, это, – говорю я, смущаясь. – Это прекрасные старые рождественские песни, и, возможно, не очень хорошо, что их уже шесть недель постоянно крутят в супермаркетах, но… – И вдруг я понимаю, что она на самом деле имеет в виду.

– Долго еще будут терзать рояль? – спрашивает она. – Наступит ли когда-нибудь тишина? Тихая ночь, так сказать.

– Доктор Морман, Дамиан репетирует, – объясняю я. Ему это необходимо, поскольку органист церкви Святого Луки заболел. За него играть рождественскую мессу будет Дамиан, и ему нужно как следует позаниматься, ведь «Откройте шире дверь» круглый год не играют. Да и «…ночь» тоже. Тихая ночь наступит вечером, мы все равно уйдем на мессу.

– Хвала небесам! – восклицает доктор Морман. – Что ж, это объясняет, почему дверь нужно открывать в два часа дня, когда на самом деле следовало бы соблюдать полуденный покой. Ну что ж, – говорит она, эта загадочная соседка, и кладет трубку.

– Поиграй с приглушающей педалью, – прошу я своего мужчину. – Она жалуется.

– О, наша стенательница за стеной, – шутит он, но играет тише и, наверное, поэтому вечером жахает по большому органу в церкви Святого Луки так, что здание содрогается, прихожане замолкают в потрясении и больше не осмеливаются петь «Тихую ночь», потому что думают, что Страшный суд уже здесь.

Вернувшись домой, на коврике мы замечаем маленький подарок, завернутый в рождественскую бумагу.

Это небольшая коробочка марципановой картошки и открытка: «На Рождество мы всегда готовили картофельный салат».

И больше ничего. Но я узнаю ее почерк. Неужели доктор Морман думает, что я сделаю картофельный салат из марципановой картошки с корнишонами и майонезом, или это ее способ сказать «Простите» и «С Рождеством»? Предположим, что так и есть. И мне вспоминается поговорка, которую я однажды услышала в Динслакене:

Я давно не видела доктора Морман. Ее почтовый ящик был переполнен письмами. Я вынула их и позвонила в соседскую дверь. Пришлось подождать, прежде чем я услышала шарканье, звон ключей, а затем дверь открылась. Пришлось подождать, потому что доктор Морман очень подозрительна. Как вы знаете, у нее на двери куча замков и цепочка. Она так и висела на месте, когда дверь приоткрылась и из-за нее испуганно выглянула бледная, взъерошенная доктор Морман.

– Да? – спросила она, и я протянула ей почту через щель.

– Я беспокоилась, – сказала я. – Давно вас не видела, а ваша почта…

Внезапно доктор Морман сняла цепочку, полностью открыла дверь и предстала в выцветшем голубом халате, из-под которого выглядывала длинная белая ночная рубашка, а на ногах были клетчатые тапочки.

– Вы беспокоились? – спросила она дрожащим голосом.

– Да, – ответила я. – Вы болеете?

Долгое молчание. Она достала из кармана халата носовой платок и высморкалась.

– Никто никогда раньше обо мне не беспокоился.

– Но мы же соседи, – сказала я. – Поэтому вполне естественно, что мы…

– Нет, – перебила она меня. – Это не так. Ничего вполне естественного тут нет. – Она слегка покачнулась, и я быстро схватила ее за руку.

– Вы болеете, я же вижу. Давайте ложитесь обратно в постель, я вам помогу.

И она действительно впустила меня. Я провела ее через коридор, в гостиную и на диван, где лежало шерстяное одеяло. Она села и задрожала.

– Спальня наверху, – сказала она, – но сейчас я не могу подняться по лестнице.

– Ничего страшного, – ответила я. – Здесь очень уютно, ложитесь, отдыхайте.

Я помогла ей лечь на диван и укрыла одеялом. Она закрыла глаза, и я огляделась. Нет, уютно здесь не было. Увядшие цветы, все выглядело обшарпанным и слегка запущенным, здесь давно толком не прибирались. На полках громоздились книги. Неужели это книги доктора Фрица Мормана? Она их сохранила?

– Ботаника, – произнесла соседка, заметив, что я разглядываю полки, – все книги только по ботанике. Я ботаник.

– Вот как, – сказала я, – поэтому вы с ходу называете все растения в саду их латинскими именами.

– Как и врач может назвать все кости, – она кивнула и устало закрыла глаза.

– Лежите, – сказала я. – А я схожу в магазин, куплю вам продуктов. Никаких возражений.

Но она не стала возражать, что для нее было крайне необычно. Я спросила:

– Что купить? Хлеб, апельсиновый сок, пару яблок, яйца?

И она ответила слабым голосом:

– Да.

– Может, вызвать врача? – предложила я.

– Нет, – отказалась она, – лучше не надо. Со мной все будет в порядке. У меня есть таблетки, есть чай, я делаю ингаляции с ромашкой, Matricaria chamomilla. У меня, наверное, грипп.

– Я возьму ваш ключ, – сказала я, – чтобы вам не пришлось вставать. Сейчас съезжу в магазин. Отдыхайте.

Я заглянула в холодильник на кухне, где почти ничего путного не осталось, взяла авоську для продуктов и отправилась на велосипеде в магазин.

Я думала о докторе Морман и о том, что, возможно, она совсем не такой человек, каким я ее считала, и что мы просто живем в совершенно разных мирах, если вы понимаете, о чем я. Можно жить в соседних домах и при этом в разных мирах. И чтобы найти общий язык, нужно быть терпеливым – терпеливым и терпимым, – понимаете? Терпимость означает что-то вроде великодушия. Возможно, я забыла об этом – думаю, она тоже, – и есть такая поговорка:

Или что-то в этом роде. В общем, я купила много вкусных и полезных продуктов и готовую еду, заполнила холодильник и сразу же разогрела ей одно из блюд – курицу с рисом. Она ела, сидя на диване, и с благодарностью смотрела на меня.

– Вы так постарались ради меня, – сказала она, – но мой кошелек очень хорошо спрятан от грабителей. Когда вы уйдете, я достану его из тайника и завтра верну вам деньги за продукты.

– Все в порядке, – махнула я рукой. – Это подождет.

Как видите, она была и оставалась подозрительной, но кто знает почему: может быть, однажды ее ограбили?

На следующий день я снова за ней присматривала. Я привязала Густава к ограде сада. Он лаял.

– Вам стало лучше? – спросила я.

И она ответила:

– Да, скоро снова стану прежней.

А я подумала: «О боже, лучше не надо!» Потому что сейчас, когда болела, она была немного мягче, чем обычно. Но она по-прежнему лежала плашмя и выглядела обессилевшей.

– Куплю вам свежих фруктов, – сказала я. – Только сначала надо отвести Густава домой, мы гуляли, он ждет на улице.

И тут она произнесла нечто удивительное:

– Приводите его сюда.

Я не поверила своим ушам и уточнила на всякий случай:

– Густава? Собаку? Сюда?

– Почему бы и нет, – ответила она и посмотрела на меня, немного строго и одновременно… да, умоляюще, и я, ошарашенная, привела Густава к ней в дом. Он возбужденно обнюхивал все вокруг, а она наблюдала за ним.

– Считается, что мопсы умные и дружелюбные, – сказала она, и я кивнула.

– Да, это так, а еще они очень-очень милые. Ну, я пошла.

Я велела Густаву вести себя хорошо, взяла у доктора Морман ключи и отправилась в турецкую лавку, где всегда были самые сладкие фрукты и самые свежие овощи. Вы понимаете, о чем я.

Я вернулась, нагруженная пакетами, и открыла дверь.

Тишина.

– Ку-ку? – позвала я. – Я вернулась.

Нет ответа.

Я заглянула в гостиную: никакой фрау Морман, только наш старый добрый Кимчи сидит на диване, и, что самое ужасное, никакого Густава! Что случилось? Что она сделала? Воспользовалась моментом, чтобы куда-нибудь увезти Густава? В приют для животных?

О, как колотилось мое сердце от страха! Затем я услышала отдаленный шум, тихий, похожий на звук пилы. Две пилы?

Я поставила пакеты и бросилась вверх по лестнице. Может, это они? Да, это они. Заглянув в спальню, я увидела огромную старую двуспальную кровать.

На одной стороне, под толстым одеялом, спала и блаженно улыбалась – блаженно улыбалась! – и слегка похрапывала доктор Морман, а рядом с ее головой на второй подушке, которая, вероятно, когда-то предназначалась для головы доктора Фрица Мормана, лежал, свернувшись калачиком, мой Густав. Крепко спал и храпел так сильно, что стены дрожали, – именно этот звук я слышала внизу. И я вспомнила поговорку, кажется, из благочестивой Испании:

Я долго смотрела на них. Потом прокралась вниз, разобрала пакеты, аккуратно разложила все на столе и очень тихо пошла домой.

Хотя мне ужасно не хватало Густава, я знала, что всегда смогу за ним прийти, но сейчас он был нужнее в другом месте, а именно доктору Морман. Могли ли вы о таком подумать? Вот и я нет.

На днях я выходила в сад, чтобы немного поработать: выдернуть сорняки, обрезать завядшие растения… Знаете, мне кажется, все хотят иметь сад, но мало кто осознает, сколько там работы. Постоянно нужно что-то делать, и я уже вам рассказывала – мой сад все равно выглядит диким и неаккуратным, и иногда я стою посреди него и кричу:

– Сад! Что тебе нужно?

И знаете, что он отвечает?

Ничего.

Он постоянно меня подводит, никогда не говорит, чего хочет, и поэтому я никак не могу привести его в порядок. Но поскольку иметь сад все-таки приятно, я не сдаюсь и храбро иду к своей цели. И думаю:

Почему же иметь сад приятно? Я расскажу. Потому что там есть деревья, дающие тень. (А одно дерево даже дает сливы! Хотя они часто падают и на земле превращаются в кашу, и доктор Морман сказала бы: «Ходишь по фруктовому пюре».) А еще цветы и кусты, которые цветут. Есть пчелы, забавные пухлые шмели, осы, которых все так боятся, но это ерунда, они просто хотят тишины и покоя. И самое главное, там резвится Густав. Густав обожает сад, он бегает за мячиком, лает на птиц, иногда писает, но свои вонючие кучки никогда не оставляет, нет. Он делает это только на прогулках, которые мы, как вы знаете, называем вылазками. И конечно, у меня всегда с собой пакетики для какашек, и я сразу же их убираю. У меня есть очень красивые, ярко-желтые пакетики из Энгадина с надписью Cacchi in sacchi – «Комочки в кулечки». Или что-то в этом роде.

Я много пишу о себе и о саде, но мне хочется рассказать о чем-то совершенно другом. Доктор Морман выздоровела, и с тех пор как Густав с ней… – знаете, нужно набраться смелости, чтобы произнести это вслух, поскольку это так необычно, – с тех пор как Густав лежал с ней в постели, она стала к нему добрее. Она больше не кричит через забор: «Почему животное лает?» – наоборот, теперь она иногда подзывает его и разговаривает с ним. Можете в это поверить?

Но я делаю вид, что ничего не замечаю, и вот на днях, когда я снова копалась в саду, я слышала, как она говорит Густаву:

– Гостислав, не надо.

Я спряталась за магнолией и, искоса поглядывая, пыталась разузнать, в чем дело и что ему запрещают.

Мопс стоял у забора, смотрел на фрау Морман, виляя хвостом-калачиком, и ждал, что она скажет.

– Не писай здесь, – произнесла доктор Морман, – это наш Fritillaria meleagris.

Густав, видимо, подумал, что это фрикадельки, картошка фри или еще что-то вкусное, наклонил голову и произнес:

– Гав-гав!

– Да, – сказала доктор Морман, – я так и думала, что они тебе не знакомы. Fritillaria meleagris, шахматный рябчик. Взгляни на него.

Доктор Морман указала на маленький цветок, который я не могла разглядеть за магнолией. Густав опустил голову и принюхался.

– Шахматный рябчик, – повторила она, – красивый, редкий. Чудо, что он здесь растет, и не надо на него мочиться, пожалуйста. Он, конечно, предпочитает влажную почву, но не в этом смысле.

Густав задрал лапку, как всегда делал, когда был немного взволнован.

– Нет! – закричала доктор Морман. – Не надо! Я же сказала: не в этом смысле!

Он опустил лапку и изумленно уставился на нее. Наклонившись, она заговорила с ним на уровне глаз через проволочное ограждение.

– Гостислав, тебе стоит чему-нибудь научиться. Шахматный рябчик. Взгляни на него. Ты когда-нибудь видел что-то настолько странное, настолько красивое?

Густав наклонил голову, и я больше не могла прятаться за магнолией и подошла к ним.

– Доктор Морман, он что-то натворил, наш Густав?

(Я сказала «наш», потому что подумала, что ее это порадует. У меня всегда было ощущение, что ей нужно больше радости, которой, по-моему, ей ужасно не хватало.)

Я тоже наклонилась, и доктор Морман указала через забор на маленький фиолетовый цветок, похожий на колокольчик, но…

– Он клетчатый! – удивилась я.

– Да, – кивнула доктор Морман. – Уникальный в природе. Клетчатый, как шахматная доска. Fritillaria meleagris, шахматный рябчик. И мне кажется, что Густаву не стоит на него мочиться. Есть и другие цветы.

Она указала на узкую полоску у забора, где росло еще несколько этих нежных, чудесных цветов, совершенно незаметных, – я никогда их раньше не видела. Цветы в клеточку!

– Лилейные, – сказала доктор Морман. – Трудно поверить, но это семейство лилейных – геофиты.

– Геофиты? – спросила я. Она всегда произносит слова, которых я никогда раньше не слышала.

– Геофиты, – повторила она, – это растения, которые переносят холод и засуху благодаря подземным почкам. Этот нежный цветок очень вынослив. Но на него ни в коем случае нельзя мочиться.

– Они прекрасны, – изумилась я. – Никогда раньше таких не видела – клетчатые цветы! Чего только не бывает!

– Такова природа, – сказала доктор Морман. – Она способна создавать нечто подобное.

Где-то я это уже слышала – кажется, в Нойбекуме. Я вспомнила фильм, в котором есть сцена с очень пожилой парой за завтраком. Муж пробует вареное яйцо и говорит жене: «Такое яйцо – всегда чудо». А жена отвечает: «Яйцо сделал Бог, а не такой дурак, как ты, Аурелио».

Когда я об этом подумала, мне стало смешно, а доктор Морман сурово сказала:

– Ничего смешного. С другой стороны, очень хорошо, что это ценное, необычное растение растет у вас, а поскольку оно размножается и семенами, опыляемыми шмелями или пчелами, то можно надеяться, что оно поселится и у меня. Но только если Гостислав не будет настаивать на том, чтобы на них писать.

– Тогда не настаивай, Густав, – сказала я. И Густав завилял хвостом.

– Они растут из луковиц, – объяснила доктор Морман. – Должно быть, предыдущий хозяин посадил их в землю здесь, у забора. Конечно, это были не вы.

– Конечно не я, – призналась я. – Я ничего не знаю о растениях.

– Зря, – доктор Морман выпрямилась. – Природе есть что нам рассказать. У меня докторская степень по ботанике. Вот откуда я это знаю.

Значит, я и тут ее недооценила. Она не просто присвоила титул своего мужа Фрица – если не ошибаюсь, он был судьей. У нее самой была докторская степень. Достойно уважения.

– Так что же, – сказала я и тоже выпрямилась, – что, дорогая доктор Морман, может поведать мне шахматный рябчик?

– Хм… Это светолюбивое растение. Ему нужен свет. Он лишь отчасти может переносить темноту и тень. Совсем как человек, правда? Свет необходим. Он родом из юго-восточной Европы, Румынии, Сербии, а в Англии был обнаружен только в 1736 году. И я сомневаюсь, что ему там нравилось. Слишком туманно.

– Определенно, – сказала я.

А доктор Морман добавила:

– Цветок относится к так называемым декоративным агреофитам[5].

– Агреофитам? – спросила я. Очередное ее словечко.

– Агреофиты, – продолжила она, – это растения, которые люди завезли и посадили там, где им на самом деле не место. Как, например, этот самый Fritillaria meleagris. И это прекрасно и удивительно. И надеюсь, теперь мы разобрались, почему Гостислав не должен на них мочиться.

Она повернулась к Густаву, которого упорно продолжала называть Гостиславом.

– Мы с этим разобрались, Гостислав?

И Густав ответил:

– Гав-гав!

И с тех пор я каждый день подхожу к забору и наслаждаюсь видом шахматного рябчика. Теперь Густав писает на розы, они это выдерживают.

На юге Испании есть поговорка:

А потом случилось следующее: в ночи раздался звонок, и моего Дамиана попросили срочно подменить заболевшего коллегу. Он должен был дирижировать «Влтаву» в Праге, где в 1875 году состоялась премьера этого произведения, то есть первое исполнение перед публикой. И представьте себе, композитор Бедржих Сметана тогда уже полностью оглох и не слышал собственного произведения! Говоря о глухоте, всегда вспоминают бедного Бетховена, но эта жуткая участь постигла и других композиторов, которые, подобно Бетховену, все равно продолжали сочинять, потому что слышали мелодии в голове. Так вот, в тот вечер нам сказали: «Дамиан, ты просто обязан приехать, все билеты проданы, ты должен нас выручить, дирижер заболел. “Влтаву” ты исполняешь безупречно».

Да, так и есть, но он не исполнял ее уже много лет. «Ты должна поехать со мной, – сказал он мне. – Будешь решать все вопросы, а я буду читать, читать партитуру».

К вашему сведению, «Влтава» не очень длинное произведение, продолжительностью всего двенадцать минут (произведение можно удлинить или укоротить, но, когда дирижирует мой Дамиан, оно длится ровно двенадцать минут). Это замечательная симфоническая поэма о реке Влтаве. В самом начале Влтава предстает как тихий, живой маленький родник, особенно в исполнении флейт. Затем начинается охота в лесу у реки и слышатся звуки рога. Сцена крестьянской свадьбы с танцами. А река становится все мощнее, шире и быстрее и, наконец, через четыреста тридцать километров впадает в Эльбу. И все это можно услышать!

Поэт Бертольд Брехт написал о Влтаве стихотворение, которое начинается так:

Красиво, правда? И есть над чем задуматься: какие мосты омывает Влтава, почему величье бывает непрочным, как малая малость растет на глазах и, самое главное, какие три монарха похоронены в Праге? Я спросила об этом доктора Морман, и она знала ответ, но сначала, как всегда, внесла свои пять копеек:

– Бертольд Брехт неплохой поэт, но всегда неточен. В Праге покоятся не три, а четыре императора, но эта цифра наверняка не вписывается в его стихотворение, и я согласна, что три – число более магическое с точки зрения поэзии.

И тут же перечислила трех императоров, причем ей не пришлось где-то искать их имена, – удивительный человек доктор Морман. Итак, в Праге покоятся император Карл IV, император Фердинанд I, император Максимилиан II и император Рудольф II.

Хотите узнать больше об этих императорах? Хорошо. Тогда я напишу о них другим шрифтом. Если хотите прочитать, читайте, если нет – просто пролистайте. Как говорили древние греки:

Итак, Карл IV умер очень давно, более семисот лет назад, его называли Справедливым, что бы это ни значило в те времена, и умер он в тридцать один год, поэтому успел не так уж и много.

Император Фердинанд I наверняка был хорошим парнем, если не считать охоту на медведей, что мне совсем не нравится. Зато он любил музыку, и у него был прекрасный девиз: «Fiat justitia et pereat mundus». Доктор Морман, конечно же, сразу поняла, что это значит: «Да свершится справедливость, даже если мир погибнет!» Грандиозно. Фердинанд, возможно, умер в Вене, но похоронен в Праге.

Номер три – Максимилиан II, сын Фердинанда, и он, как говорят, изъяснялся на чистом баварском языке, и у него было пятнадцать детей! Его старший сын стал следующим императором.

Это был тот самый Рудольф II. Отец предпочел бы видеть на троне другого сына, но старшим был Рудольф. Его описывают как меланхоличного одиночку, который, вероятно, слишком много пил, а еще на протяжении восемнадцати лет был помолвлен с испанской королевой Изабеллой. Целых восемнадцать лет! Пока его брат Альбрехт сам на ней не женился, и тогда, как говорят, Рудольф пришел в ярость.

Вот вам и императоры. И да, все они похоронены в Праге, где течет Влтава, которая повидала многое из того, что слышно в музыке.

И теперь мой Дамиан должен дирижировать. Нам пришлось срочно лететь в Прагу. Он изучал ноты, а я решала все вопросы: перелет, такси, чемодан с фраком, лаковыми туфлями, белой рубашкой – в общем, со всем, что нужно дирижеру. А еще…

А еще Густав.

Именно в тот момент моя лучшая подруга Леони была в отпуске, у Зузи аллергия на шерсть животных, у Макси нога в гипсе, и она не могла ходить, а Лизель в Аахене присматривала за пожилой мамой. А у Ингрид этот глупый Ку-урт, с которым Густав совсем не ладил.

Очевидно, что Густав не мог поехать с нами в Прагу. Куда же его так срочно пристроить? И тут я вспомнила о докторе Морман. Мне казалось, что в последнее время они с Густавом неплохо ладили. Короче говоря, я просто ее спросила. Иногда нужно просто спросить. Всегда можно услышать «нет», но бывает, что отвечают «да». В Оснабрюке есть старая поговорка:

– Да, – согласилась фару Морман, – почему бы и нет. Скажите, что и когда Гостислав ест, оставьте мне, пожалуйста, пакеты для его – ну, вы поняли: когда что-то входит спереди, непременно выйдет сзади. Я присмотрю за ним. Буду брать его на прогулки. Или, как вы называете, вылазки. Не переживайте.

От переполняющего чувства счастья и благодарности я на мгновение обняла доктора Морман. Она была жесткой, как доска, но я подержала ее в объятиях еще немного, и вдруг у меня возникло ощущение, что она размягчается, как воздушный шар, из которого выходит воздух. А потом она высвободилась и довольно смущенно сказала:

– Ну, ладно.

Больше ничего, просто: «Ну, ладно».

Итак, я собрала чемоданы, прибыло такси, и мы уехали. Дамиан с головой погрузился в ноты. А Густав отправился к доктору Морман вместе с поводком, мисками, мячиками, пакетами для какашек, вознаградительным печеньем и корзинкой и не стал поднимать шум на прощание. Медведи вполне могли остаться одни. Как говорят в Молдове:

По прибытии в Прагу нам пришлось все делать в темпе вальса: короткая репетиция с оркестром, переодевание, выход на сцену; в конце концов все прошло безупречно. Дамиан был счастлив, ему долго аплодировали. На этот раз его «Влтава» была на тридцать секунд длиннее обычных двенадцати минут, и это были прекрасные, проникновенные тридцать секунд! Я ужасно им гордилась, но, пока поток Влтавы набирал обороты, мыслями постоянно возвращалась к Густаву. Это была наша первая разлука. И я ужасно по нему скучала. И хотя на следующий день мне предстояло увидеть его снова, после концерта, когда все стояли и пили шампанское, я позвонила доктору Морман.

– Как дела? – спросила я. – Как Густав?

И она ответила:

– С Гостиславом все в порядке, а вот у меня проблемы.

– Что такое? – спросила я. – Он плохо себя ведет?

И она ответила:

– Зависит от того, что вы подразумеваете под хорошим поведением. Мы вместе смотрели документальный фильм на телеканале 3sat. Фильм был о собаках.

– О, – сказала я, – Густав иногда лает, когда по телевизору показывают собак. Он не слишком много лаял?

– Дело не в этом, – сказала она.

– Тогда в чем же? – спросила я.

– Фильм был о том, что собака произошла от волка.

– И? – спросила я.

– Ну, мне кажется, что Гостислав теперь считает себя волком. Он, так сказать, точит на меня зуб.

И тут я поняла: все хорошо, все будет хорошо, и я так смеялась, что мой Дамиан оторвался от круга своих поклонников, подошел ко мне и спросил:

– Что тебя так рассмешило?

А я ответила:

– Волк с хвостом-калачиком, но ты, наверное, еще не скоро поймешь.

Кстати, после той поездки в Прагу я стала называть доктора Морман Ильземари. А она теперь называет меня Эльке. Мы с доктором Морман вроде как подружки. Знаете, как говорят на юге Финляндии:

Эльке Хайденрайх живет в Кёльне. Изучала германскую филологию и театроведение. Писательница, литературный критик, автор оперных либретто, ведущая программ на радио и телевидении. В 1975 году создала комический образ Эльзы Штратман – гротескную фигуру жены мясника, – который оказал большое влияние на комическую культуру Германии. Обладательница множества премий, последняя из которых – Литературная премия Эрнста Иоганна (2021). Пишет для взрослых и детей, центральной темой ее книг являются сложные человеческие взаимоотношения. На русском языке издавались «кошачья» повесть «Неро Корлеоне» и сборник рассказов «Колонии любви».

Художник Михаэль Сова родился и живет в Берлине. Учился в Берлинском университете искусств, некоторое время работал преподавателем, пока полностью не посвятил себя живописи и графике. Иллюстрирует книги и журналы. Известен своими причудливыми сюрреалистическими картинами. Новых поклонников приобрел после выхода фильма «Амели» 2001 года. Портреты забавных животных в спальне главной героини принадлежат его кисти.

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Дарья Облинова

Литературный редактор Надежда Сергеева

Иллюстрации Михаэль Сова

Арт-директор Галина Ересина

Корректоры Мария Скворцова, Юлия Молокова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Густав Хайнеман – федеральный президент Германии с 1969 по 1974 год. Президент, являясь номинальной главой государства, выполняет в основном представительские функции и, в отличие от канцлера, не имеет реальной власти. Здесь и далее прим. пер.

Первая детская книга немецкого писателя Эриха Кестнера, впервые опубликованная в 1929 году.

Густав Ганс – имя персонажа студии «Уолт Дисней» в немецкой адаптации, оригинальное имя – Глэдстоун Гэндер, в русскоязычной адаптации – Глэдстоун Гусак.

Слива домашняя (лат.).

В оригинале использовано понятие Stinzenpflanzen, которое не имеет аналога в русском языке. Это собирательное название луковичных первоцветов (пролески, крокусы, нарциссы и т. п.), которые высаживались на территориях загородных поместий как культурные, а затем, когда поместья были заброшены, одичали и продолжили расти без специального ухода. От фризского Stins – замок, усадьба, загородный дом и немецкого Pflanze – растение.

Брехт Б. Швейк во Второй мировой войне / пер. с нем. А. Голембы и И. Фрадкина // Брехт Б. Театр. Пьесы. Статьи. Высказывания. В 5 т. М.: Искусство, 1964. Т. 4.