Ты знала, что будет неловко, Эди.

Я вскидываю подбородок и с трудом сглатываю, уставившись примерно в сторону сцены.

Аннабель Финдли уверенно шагает сквозь ряды. Длинные ноги в темно-коричневых кожаных брюках, медово-русые волосы колышутся в такт шагам. Одобрительный шепот переходит в аплодисменты, когда она с шутливым поклоном занимает свое место.

Я тоже хлопаю — после того как разжимаю пальцы, впившиеся в ладони.

— Аннабель, вам не нужно представление, — начинает ведущий. А потом, разумеется, представляет ее. — Вы всемирно известная модель и актриса, которая решила попробовать себя по другую сторону объектива.

Я уверена, где-то существует клон-машина, штампующая типовых Издательских Мужчин. Ведущий — низенький, узкоплечий, в черной водолазке и темных джинсах. С его ста семьюдесятью тремя сантиметрами я бы над ним возвышалась, а если бы села ему на колени, он сложился бы, как шезлонг.

Аннабель тянется к бокалу шампанского, ослепляя его своей легендарной улыбкой, когда софиты подхватывают золотистое сияние ее волос.

— Уверен, всем нам интересно, каково это, после карьеры длиной более тридцати лет, взяться за перо и написать мемуары.

— Вы выставляете меня древней, — смеется Аннабель и на мгновение бросает взгляд в нашу сторону.

Я стою за Марсией, директором издательства, и Ру, редактором. Они поднимают руки, коротко и признательно машут пальцами.

— Ну… это была настоящая командная работа…

Все, кто хоть что-то понимает, знают: в издательском мире это означает, что писал кто-то другой.

Вот тут и появляюсь я — на задворках, наблюдаю, как другой человек подписывает экземпляры книги, которую написала я, пока все вокруг восторженно говорят, какой она трогательной и смешной получилась.

Могло быть хуже. Могли бы говорить, что это полная чушь, так что я засчитываю это как победу.

Мой литературный агент Шарлотта бросает на меня косой взгляд, выразительно приподняв бровь. Присутствие гострайтера на презентации книги — далеко не норма, но она подергала за ниточки, и вот мы здесь. Пять лет я писала литературные шедевры вроде «Уход за кошками для начинающих» и «Таро для ведьм выходного дня». Единственная причина, по которой мне досталась эта работа, — Аннабель, ее школьная подруга и клиентка, уволила первых двух опытных авторов. Честно говоря, никто не был так ошарашен, как я, когда меня взяли.

С детства я мечтала о дне, когда увижу свои слова напечатанными. Есть только одна крошечная деталь: из-за подписанного мной железобетонного соглашения о неразглашении правду не узнает никто.

Аннабель Финдли была прекрасной бунтаркой из аристократической семьи. В шестнадцать она сбежала из пансиона, чтобы стать моделью в Марракеше, крутила романы с самыми известными рок-звездами мира и украшала обложки глянцевых журналов, не говоря уже о бесчисленных сайтах со сплетнями. По меньшей мере половина историй, которыми она делилась со мной, так и не попала в книгу — настолько они были пикантными и скандальными, что повлекли бы за собой гору исков.

— Мы были бы рады услышать отрывок, Аннабель, — говорит ведущий, подпирая подбородок ладонью и глядя на нее с благоговением.

Она так действует на людей.

— Ох… — умиляется Аннабель, и весь зал тает. — Ну, разве что крошечный отрывочек-другой.

Она раскрывает свой экземпляр мемуаров на странице с неоново-розовым стикером и начинает читать своим хрипловатым, завораживающим голосом.

Все ловят каждое слово. Я тоже увлекаюсь, что странно, учитывая, что написала это я, пока она внезапно не останавливается и с грудным смехом не захлопывает книгу.

— Если хотите узнать, что было дальше, — говорит Аннабель, — сможете сделать это сами, купив книгу.

Даже откровенная реклама звучит из ее уст очаровательно, и зал взрывается смехом.

Аннабель делает глоток шампанского, а ведущий мельком просматривает записи и кладет их обратно на стол рядом с нетронутым кувшином ледяной воды.

— Будем надеяться, Аннабель внимательно слушала инструктаж от пиарщика, — говорит Марсия, оборачиваясь к нам и слегка приподнимая брови.

Я провожу ладонями по бокам черного платья и дергаю подол, будто это способно хоть как-то помочь. Туфли уже безбожно жмут.

— Она имеет в виду, — Шарлотта наклоняется ко мне и бормочет, — что если сейчас Аннабель уйдет от сценария, нам пиздец.

Я фыркаю, и Марсия резко оборачивается.

— Поэтому пиарщик выглядит как снайпер, готовый снять убийцу? — шепчу я.

Шарлотта коротко кивает.

— Если она и правда сорвется с рельсов, это принесет больше продаж, так что…

Мне тут уже нечего терять. Деньги я получила заранее, процент с продаж мне не положен. На поездку пришлось влезть в овердрафт, так что можешь не сомневаться — бесплатное шампанское и закуски после я использую по полной.

Хорошая новость в том, что Аннабель рассказывает довольно безобидную историю о своих подиумных годах в девяностых. Публика слушает, затаив дыхание. Я смотрю на Юнион-сквер, как торговцы с фермерского рынка сворачивают палатки на ночь. В центре площади стоит Авраам Линкольн и наблюдает за всем. Шарлотта прочищает горло и толкает меня локтем в ребра, почти незаметно кивая в сторону сцены.

— С такой насыщенной жизнью, должно быть, трудно решить, что включить, а что оставить за кадром, — рассуждает ведущий. Пиарщик чуть приподнимает подбородок и смотрит прищурившись. Все разом подаются вперед на своих стульях.

— Ну, дорогой… — Аннабель наклоняется к нему заговорщически, с кошачьей улыбкой. — Тут скорее стоял вопрос, как бы не нарваться на иск от сильных мира сего.

— И понеслась, — говорит Шарлотта, скрестив пальцы. — Будем надеяться, что она останется по эту сторону закона.

Сотрудник в дальнем конце зала складывает бокалы, вполуха слушая истории, которые я слышала больше раз, чем могу сосчитать, — и вживую, и в бесконечных голосовых в два часа ночи. Я очень готова к той части вечера, где будет шампанское и канапе. Когда Аннабель делает паузу, чтобы перевести дыхание, мой желудок громко урчит.

— Ну слава богу, — говорит Шарлотта тридцать минут спустя. — Аннабель — умница. Сейчас вернусь.

Все кончено, и начинается суета: персонал будто из воздуха появляется, выстраивает людей в очереди, убирает складные стулья и освобождает пространство. Каким-то образом издательские уже успели добраться до шампанского и сбились в кучку — смеются, переговариваются, с отчетливым облегчением. Я стою в стороне, пытаясь одновременно выглядеть незаметно и непринужденно, что сложнее, чем кажется.

— Вот мы и здесь. — Шарлотта возвращается с двумя бокалами шампанского, протягивает один мне и легко чокается. — Маленький тост, Эди, за твои самые первые напечатанные слова. И не последние.

Я делаю глоток — пузырьки лопаются на языке, сухой, кислый вкус. Кажется, ген любви к шампанскому меня обошел… но выбор невелик. Я проглатываю еще глоток и прячу гримасу.

— Кстати, — говорит Шарлотта, заправляя светлую прядь за ухо. — Драконы.

Она может быть крошечной, блондинистой и производить впечатление рассеянной пустоголовки, но на самом деле она — терьер на каблуках. Она знает всех в индустрии и чует тренды за много километров. И нет, я понятия не имею, почему она вообще меня подписала.

— Что?

— Драконы. — Она кивает. — Я думала о твоей рукописи и считаю, что именно этого ей не хватает.

— Ты хочешь, чтобы я добавила драконов в роман эпохи Джейн Остин?

Она морщит нос.

— Возможно, слегка переписать. Меньше историчности, больше романтического фэнтези. Сейчас это разлетается как горячие пирожки. — Она указывает на три огромных постера на стене. — Понимаешь, о чем я?

Я потираю подбородок.

— Ты же говорила, что гострайтинг для Аннабель — отличный способ засветиться перед Марсией, что ты с ней поговоришь, и мне почти гарантирован контракт на мой…

Она снова кивает, но не слишком убедительно. — Ну ты же знаешь, как сейчас. Везде затягивают пояса. Вот я и подумала, может, ты немного переработаешь, добавишь…

— Драконов.

— Именно. — Она сияет.

В другом конце зала хлопает пробка шампанского, и я допиваю бокал, заранее готовясь. Я знаю о драконах ровно ничего, и сейчас сделка мечты кажется такой же далекой, как всегда.

— Я знала, что ты поддержишь, — щебечет Шарлотта. — Это может быть настоящим шагом в правильном направлении.

Я молчу. А что тут скажешь? Я в Нью-Йорке, на презентации книги, за которой наблюдаю со стороны. Для наемного писателя это почти единорог — обслуживание высшего класса.

Стайка издательских облепляет Аннабель воздушными поцелуями, и она подмигивает мне через чье-то плечо. Она принимает свежий бокал шампанского от высокого темноволосого бармена, возникшего рядом, смеется над чем-то, что он говорит, потому что она такая и есть. Добрая. Это меня удивило, когда я взялась за работу. Я ожидала, что такая гламурная и богатая женщина будет стервой, но… нет. В книге есть целая глава о моменте, когда она посмотрела в зеркало и поняла, что ей не нравится, кем она становится. Потом были полгода в ретрите в Таиланде и теперь? Она действительно искренне добрый человек. А это редкость.

Шарлотта похлопывает меня по руке, будто лошадь.

— Ты талантливая писательница, Эди, — говорит она. — В итоге все сложится. А теперь мне пора поздравить Аннабель, потом — люблю и оставляю. Через полчаса у меня ужин с редактором, которого я надеюсь очаровать.

Она целует меня в щеку и исчезает в облаке дорогих духов, направляясь к сцене. Теперь, когда я остаюсь одна на этой стороне зала, неловкость только усиливается. Пиарщица замечает меня и направляется в мою сторону, явно чтобы проверить, не напьюсь ли я, не нарушу ли соглашение о неразглашении и не расскажу ли всем, что книгу написала я.

— Извините, я на минуту, — говорю я, когда она надвигается с грозным лицом. — Мне нужно в туалет.

Я протискиваюсь через середину очереди, уворачиваясь от нетерпеливых читателей с новенькими твердыми обложками, из которых торчат ярко-желтые стикеры. На каждом — имя, чтобы Аннабель не мучилась с написанием. На следующей неделе здесь будет битком — читатели, жаждущие третью книгу трилогии, о которой говорила Шарлотта. Такое ощущение, будто я на какой-то параллельной ветке, где я почти там, где хочу быть, но все-таки нет.

Напиши эту книгу и издатель будет готов.

Напиши еще одну и добавь драконов и им станет интересно.

Я провожу руками по волосам, глядя в зеркало. Длинные рыжие волны… может, я и правда сойду за автора романтического фэнтези?

Я вздрагиваю, когда из кабинки, которую считала пустой, выходит девушка с розово-зелеными волосами. Она отодвигает бейдж Barnes and Noble и наклоняется к раковине.

— Я читала ранний экземпляр книги, — говорит она, смывая мыло. — Обычно я не по мемуарам, но это было правда хорошо. Представляешь? Красивая, талантливая и еще и пишет потрясающе. Некоторым просто везет, да?

— Ага, — выдавливаю я с улыбкой.

— Приятно было поболтать, — говорит она, бросая бумажное полотенце в контейнер для переработки. — Приятного чтения.

Дверь захлопывается. Я глубоко вдыхаю, переворачиваю голову вниз, встряхивая волосы, и снова наношу красную помаду. как щит, прежде чем выйти обратно. Телефон вибрирует в сумке. Я достаю его и, с ее обычным безупречным чувством момента, это сообщение от Анны, хозяйки моей квартиры и соседки.

Привет, милая, извини, что отвлекаю от большого книжного запуска, но платеж за аренду не пришел

Если бы я не знала лучше, решила бы, что она подгадала это по минутам. Я открываю банковское приложение и правда, платеж не прошел, а счета загнали меня в мой многострадальный овердрафт. Шарлотта уверяла, что финальный платеж за книгу поступит сегодня, в крайнем случае.

Я разбираюсь.

С этими словами я засовываю телефон обратно в сумку, чувствуя себя еще более сдутой, чем раньше. Анна из тех друзей, кто портит тебе праздник, а через полчаса между делом сообщает, что ты могла бы одолжить у нее зонт, если бы только попросила. В последнее время она на взводе, так что уколы стали еще острее.

Я замечаю Шарлотту, как только выхожу в зал. Она машет мне рукой и направляется ко мне, на секунду задерживаясь, чтобы обменяться любезностями с симпатичным барменом. В каждой руке у него по бокалу шампанского.

— Люблю и оставляю, — говорит она, подлетая ко мне со своей обычной бешеной скоростью. — Марсия за тобой присмотрит. Аннабель еще долго будет подписывать книги, так что времени выпить и перекусить предостаточно. — Она чмокает воздух где-то в районе моего лица. — Наслаждайся ночью в Нью-Йорке. И помни — драконы!

Я не успеваю и рта раскрыть, как она уже умчалась, словно маленькая ракета, в сторону лифта. Я направляюсь к бармену и одарив его обворожительной улыбкой, забираю у него оба бокала.

— Спасибо большое.

— С удовольствием, — отвечает он, и наши взгляды встречаются. Черт возьми. Широкие плечи под безупречно белой рубашкой, четкая линия челюсти, подчеркнутая трехдневной щетиной.

— Вообще-то… — я делаю глоток. — У вас есть еще?

— Я только что открыл бутылку. — Он кивает на бар из темного лакированного дерева, где в ведерках со льдом стоят несколько бутылок шампанского. Это самая шикарная презентация книги в моей жизни. Обычно бывает дешевое белое вино в бумажных стаканчиках и, в лучшем случае, миска с тортилья-чипсами.

— Отлично. — Я смотрю на него и слегка приподнимаю оба бокала. Мне бы поднос. Хотя на самом деле мне нужна целая чертова бутылка, но это, пожалуй, будет выглядеть подозрительно. — Я тогда…?

Его губы складываются в полуулыбку, и он поднимает руку, останавливая меня.

— Я сам принесу. Еще один. Или два?

— Пожалуйста.

Мне хотелось бы сказать, что я не пялилась на его зад, пока он шел через зал, но я соврала бы. Я всего лишь человек, а он объективно горяч.

— Может, еще что-нибудь? Поесть, например? — Его густые брови слегка приподнимаются, он чуть склоняет голову, с намеком на усмешку.

— Нет, этого достаточно, спасибо. — У меня ощущение, что у него есть дела поважнее.

— Рад помочь, — говорит он, коротко кивая, и возвращается к бару.

Я умудряюсь набрать канапе и удаляюсь к книжным стеллажам, как белка-алкоголик. Прислоняюсь к столу, заваленному уцененными книгами опального инфлюенсера, стараясь быть незаметной, и наблюдаю, как Аннабель, будто неиссякаемая, улыбается, болтает и подписывает книги с профессиональной легкостью. Время от времени кто-то из издательских поглядывает в мою сторону и неловко машет рукой. Пожилой мужчина в сером плаще и фиолетовом шарфе спрашивает, где здесь книги по фотографии. Ничего гламурного, и я отчетливо чувствую себя лишней. Может, стоит смириться и принять в себе автора про драконов и когда-нибудь все это станет моим…

Через полчаса я закидываю сумку на плечо и собираюсь незаметно проскользнуть мимо секции с журналами, как вдруг чувствую руку на своем предплечье.

— Эди, дорогая!

Я оборачиваюсь и через секунду оказываюсь в облаке Chanel No. 5 и получаю поцелуи в обе щеки.

— Аннабель! Привет. Ты была потрясающей, — говорю я искренне.

— Мне удалось придерживаться сценария, — смеется она. — Хотя есть ощущение, что меня бы утащили со сцены, отбивающуюся и орущую, если бы я сказала что-нибудь спорное. — Она окидывает меня взглядом. — Мне так нравится это платье на тебе. Кто бы мог подумать, что под всеми этими мешковатыми писательскими тряпками скрывается вот это.

Она очерчивает руками силуэт песочных часов и изображает утрированное изумление, отчего я смеюсь.

— Решила постараться.

— И выглядишь очень красиво. — Она поднимает прядь моих волос. — Лисий рыжий и красные губы. Очень смело. Мне нравится.

Я оглядываюсь, слегка запаниковав. Аннабель смотрит на меня с тревогой.

— Все в порядке?

Я киваю.

— Шарлотта строго-настрого велела мне сегодня с тобой не разговаривать и не светиться рядом. Она меня вздернет, если я разозлю издателей.

— Какая чепуха, — фыркает Аннабель. — Я бы не ушла, не сказав спасибо. Без тебя этой книги бы не было.

Я качаю головой.

— Это твоя история.

— И твое мастерство, — говорит Аннабель, беря меня за запястье и глядя прямо в глаза своими огромными янтарными глазами. — Не прячь свой свет, Эди. Ты талантливая писательница. Пора тебе в это поверить.

Я сжимаю губы и киваю.

— Я постараюсь.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — Она бросает взгляд на группу читателей, которые стремительно приближаются, прижимая к груди подписанные экземпляры.

Я развожу руками.

— Пока не знаю.

Она поворачивается и машет рукой в сторону окна, за которым в сгущающихся сумерках мягко мерцают огни машин. Я не хочу признаваться, что подумывала вернуться в номер отеля с бургером и картошкой фри. Может, она телепат. Аннабель слегка хмурится и поднимает палец.

— Я скажу тебе то, что кто-то сказал мне в мою первую ночь здесь, миллион жизней назад. Если войдешь в Нью-Йорк с высоко поднятой головой, он распахнет тебе объятия. Иди и проживи приключение.

С этими словами она мягко отсылает меня прочь и оборачивается к поклонникам с приветливой улыбкой. Вдалеке я замечаю Марсию — она уже направляется к нам, чтобы увести Аннабель знакомиться с компанией мужчин в костюмах, появившихся словно из ниоткуда.

Снаружи темнеет, воздух теплый и тяжелый. Мимо проезжает желтое такси, где-то вдалеке воет сирена, а мимо проносится парень на скейтборде — из динамика в его кармане орет рэп.

Прямо напротив входа в книжный — пивной дворик, над входом между столбами протянуты гирлянды огней. Там битком, но в углу есть столик, и я пробираюсь к нему, лавируя между людьми. Это, конечно, не бог весть какое приключение, но все же лучше, чем ужин из фастфуда на кровати в отеле.

Я тянусь к стулу и в этот момент чья-то ладонь накрывает мою. Я оборачиваюсь.

Я поднимаю взгляд и вижу лицо того самого горячего бармена из Barnes and Noble. Он снял галстук, расстегнул воротник и от этого стал ничуть не менее привлекательным.

— Прошу, — говорит он, открытой ладонью указывая на стул, с какой-то неожиданно старомодной учтивостью.

— Вы тот парень из… — я поднимаю руку и указываю в сторону книжного, а он коротко кивает и полуулыбается.

— Я сбежал.

Порыв ветра ерошит его темные волосы, и он проводит по ним рукой, зачесывая назад.

— Ну так… — Он переводит взгляд с меня на стол, с едва заметным весельем.

— А. Да. Эм… — И я понятия не имею, откуда это берется, но, может, виноваты три бокала шампанского или вдохновляющая речь Аннабель — слова вылетают прежде, чем мозг успевает дернуть ручник. — Это последний свободный столик. Можете присесть со мной, если хотите?

Он улыбается.

— Звучит как идеальное решение.

Черт. Теперь я сижу за столиком с мужчиной, который объективно очень красив.

— Я выбирала между бокалом вина здесь, — тараторю я, — и бигмаком с клубничным коктейлем в номере отеля.

Он садится напротив.

— У обоих вариантов есть свои плюсы.

Он вытягивает ноги и задевает коленом мое бедро. Я резко втягиваю воздух и прижимаю ладонь к деревянной столешнице, пытаясь удержать равновесие.

— Еще шампанского? — Он берет меню.

— О боже, нет. — Я энергично мотаю головой. — Я его терпеть не могу.

— Правда? Никогда бы не подумал. — Его брови слегка приподнимаются.

— Это не американский акцент.

— Нет.

Он шотландский, как и мой, только мой стерся за десятилетие жизни в Лондоне, а у него — мягкий, с горным напевом.

— Зато выпить мне точно не помешает. — Он мельком просматривает меню. — Может, закажем тебе что-нибудь не шампанское?

— Пожалуйста.

К счастью, через секунду появляется официантка, спасая меня от очередного слегка поддатого словесного потока чистейшего бреда. Я заказываю белое вино, он — пиво IPA. Он спокоен и неподвижен, как лев, обозревающий свои владения. Я же, в свою очередь, роняю телефон, а потом сшибаю меню со стола.

— Итак, — начинаю я снова, откидываясь на спинку стула и стараясь выглядеть хоть немного менее хаотичной. — Вы часто работаете на таких книжных мероприятиях Barnes and Noble?

— С радостью могу сказать, что нет. — Он коротко смеется. — Мой персональный ад. Но иногда приходится. Вот мы и здесь.

Нам приносят напитки и миску картофельных чипсов. Он передает мне вино и слегка наклоняет бутылку пива в сторону моего бокала.

— За здоровье!

Он на мгновение откидывается назад, закрывает глаза, смакуя первый глоток, а я быстро разглядываю его. Он примерно моего возраста — лет тридцать пять, может, чуть старше. Тени под глазами выдают либо переработки, либо жизнь на износ. Темные волосы видны у расстегнутого воротника и на манжетах закатанных рукавов. Он открывает глаза и смотрит на меня внимательно.

— Так что привело тебя на презентацию?

— Я… — Я кручу ножку бокала, тяну время, ощущая, как холодные капли конденсата стекают по пальцам.

Я здесь потому, что увидеть свои слова напечатанными — возможно, самое близкое, что у меня есть к настоящей публикации. И, если честно, это звучит довольно жалко. Я вспоминаю, как Аннабель советовала мне прожить приключение. Я рассказчик, так что к черту — пусть будет история.

— Я здесь по работе. Для исследования. Я… журналист-расследователь.

Думаю, Анна не обидится, если я на вечер позаимствую ее профессию. Последние пять лет я писала чужими словами. Сегодня — импровизирую.

Он на мгновение замирает. Почти незаметно. А потом так же быстро приходит в себя и делает глоток.

Я киваю и теперь уже иду до конца.

— Большой материал. Закулисье книжного мира.

Он тихо выдыхает — не то с усмешкой, не то с чем-то еще.

— Книжный мир, — повторяет он. — Ладно, теперь мне интересно.

Фраза «я пишу для страховой компании домашних питомцев» никогда не производила на мужчин такого эффекта.

Я делаю глоток.

— Ну, работа как работа.

— Продолжай. — Он слегка наклоняется вперед, опираясь локтем о стол.

— Жесткий бизнес.

Его губы чуть изгибаются.

— И ты докапываешься до правды любой ценой?

Я отпиваю ледяного вина и киваю.

— Абсолютно.

— И что именно ты расследуешь? — Его голос звучит непринужденно, но я на секунду хмурюсь. Черт, а если он правда работает в издательстве?

— Ты ведь не подставной от индустрии? Днем бармен, ночью — безжалостный литературный агент?

Он почти улыбается. Почти.

— Не совсем. — Он делает еще глоток пива. — Могу с полной уверенностью заявить, что ничего не знаю об издательском бизнесе. Еще могу сказать, что последний раз читал книгу неприлично давно, за что виню интернет, и что писать свою не собираюсь. Это помогает?

— Очень даже, — успокаиваясь, говорю я и наклоняюсь вперед, ставлю локти на стол и опираюсь подбородком о сложенные домиком пальцы. — Не переживай, все твои скандальные тайны со мной в безопасности.

Его губы дергаются.

— С чего ты взяла, что у меня есть скандальные тайны?

— Я журналист-расследователь, — повторяю я, приподнимая брови. Мне нравится играть в нью-йоркскую Эди. — Я замечаю детали.

— Как ясновидящая, — говорит он, и я смеюсь. — Ну давай, мисс журналист, скажи, что ты видишь.

— Ты из тех мужчин, кто не любит светскую болтовню. Не задерживается подолгу на одном месте. И уж точно не хочет проводить вечер четверга на книжных презентациях.

Его губы снова дергаются.

— Все это бросается в глаза.

— Но правда? — Я складываю руки на груди и смотрю на него.

Он кивает.

— Да. Безусловно. И несмотря на все вышеперечисленное, я здесь.

— Вот именно, — я ухмыляюсь. — Что, в общем-то, напрашивается на вопрос: зачем ты здесь?

Его взгляд скользит по моему телу, и морщинки у внешних уголков глаз расходятся веером, когда он улыбается.

— Я зашел выпить на минуту. А потом из ниоткуда появилась симпатичная рыжая, и вот меня уже допрашивают. Так что давай поменяемся ролями. Это так ты представляла себе свой вечер?

— О боже, нет. — Я морщусь. — Я должна была произвести хорошее впечатление. А вместо этого быстро смылась и вот мы тут.

Он оглядывается, окидывая взглядом переполненный пивной дворик. Туристы, неубранные столы, измотанные официанты, которые не успевают за наплывом людей.

— Не слишком гламурно.

Он ерзает на стуле, и его нога снова задевает мою под столом. Совсем легкое касание, но у меня перехватывает дыхание. Он слегка склоняет голову и смотрит на меня задумчиво.

— Так сколько ты работаешь в Нью-Йорке?

Я поднимаю бокал и медленно делаю глоток.

— Только сегодня ночью. Завтра в обед улетаю домой.

Его пальцы чуть сильнее сжимаются вокруг бутылки. Выражение лица непроницаемое, но что-то меняется в его позе.

— Только на одну ночь, — повторяет он уже более низким голосом.

— Угу. — Я ставлю бокал и веду пальцем по ободу. — Вылетаю в обед.

Возникает достаточно длинная пауза, чтобы я поняла: в воздухе между нами что-то изменилось. Его взгляд на мгновение опускается к моим губам, задерживается там, а потом он слегка наклоняется вперед, и его предплечье едва касается моего.

— Ну что ж.

Он откидывается на спинку стула, вытянув длинные ноги в сторону. Я наблюдаю, как он снимает запонки и с глухим стуком кладет их на стол. Я мельком смотрю на них — мягкий блеск потертого серебра. Интересно, достались ли они ему от кого-то из старших. Потом он закатывает рукава, обнажая мускулистые руки, покрытые темными волосками, и татуировку на левом предплечье. Часы массивные, явно дорогие. Я понимаю, что пялюсь, и отвожу взгляд, делая вид, будто невероятно увлечена содержимым своего бокала. Когда снова поднимаю глаза, он ловит мой взгляд. В его выражении — наполовину веселье, наполовину вызов.

— Значит, это твоя последняя ночь в Нью-Йорке, — говорит он, подпирая подбородок рукой, и на его губах появляется тень улыбки. — Думаю, мы можем провести ее получше. — Он кивает в сторону бара.

Я делаю вдох и прикусываю губу. Сердце колотится быстрее, будто знает что-то, чего не знаю я.

— Думаешь?

— Думаю. Допивай.

Он допивает пиво и решительно ставит стакан на стол, оставляя денег с запасом и щедрые чаевые.

Я смотрю на него — и на долю секунды задумываюсь, не схватить ли сумку, не поблагодарить ли за напиток и не пропустить ли момент, когда я выхожу в манхэттенскую ночь с этим внезапным, красивым незнакомцем. Но я вспоминаю слова Аннабель и делаю выбор. Сегодня ночью я буду кем-то другим. Не Эди, которую раз за разом подминают под чужие ожидания, а той, кто видит, чего хочет, и берет это.

— Одно правило на сегодня, — говорит он, отступая в сторону и пропуская меня в бар в квартале отсюда, за углом от моего отеля.

Я на секунду останавливаюсь и поднимаю на него взгляд.

— Какое?

— Без имен. Без формальностей.

— Без имен?

— Не буквально, — сухо отвечает он, когда мы занимаем последний свободный столик в углу переполненного бара.

Он делает заказ, а я наклоняюсь вперед, опираясь подбородком на кончик пальца, и смотрю на него. Кожа покалывает от предвкушения.

— Ну? — говорю я.

Боже, эта едва заметная улыбка такая сексуальная. Уголки губ почти не поднимаются, но морщинки у глаз расходятся, словно он забавляется.

— Рори, — говорит он, протягивая руку и коротко пожимая мою. Меня прошибает вспышка желания, пригвождая к стулу и почти лишая дыхания. Я едва не ожидаю увидеть искры, когда отдергиваю пальцы.

— Ты же сказал без имен?

— Я сказал — не буквально.

Он смотрит на меня прямо, и жар заливает щеки. Слава богу, здесь темно. Я ерзаю на стуле и тяну за вырез платья, поднимая глаза — и вижу, что его взгляд опустился к моей груди. Он замечает, что я это заметила, и отводит глаза с полуулыбкой.

— Я Эди.

— Эди, — повторяет он низким голосом. — Очень красивое имя.

— Правда? — Я не знаю, куда себя деть. — Это имя моей бабушки. Я его всегда ненавидела.

— Ты всегда так плохо принимаешь комплименты?

Я смеюсь. Официант ставит напитки на стол, и я обхватываю бокал обеими руками.

— Я британка. Хуже того — шотландка. Мы физически не способны принять комплимент, не превратив его в шутку.

— Знаю, — он делает глоток виски и смотрит на меня пристально.

— Итак, Рори. Ты здесь живешь? — звучит так, будто я беру у него собеседование.

— И да, и нет.

Теперь бровь поднимаю я.

— Все сложно, — говорит он с едва заметной улыбкой, которая так и не добирается до глаз. Ломает крендель и протягивает мне половину.

— Это не ответ, — говорю я, забирая его, и наши пальцы на мгновение соприкасаются. — Это то, что мужчины говорят, когда у них тайная жена в Коннектикуте и квартира, которую они клянутся использовать только для работы.

Выражение лица у него спокойное, а вот глаза — совсем нет.

— Ни жены, ни тайной квартиры.

— Любовница в Париже? — дразню я.

— Шлейф разбитых женских сердец за спиной.

По позвоночнику пробегает горячая искра, и я пытаюсь вернуть себе инициативу. Эди на одну ночь куда смелее моей обычной версии.

— О, ты думаешь, что сломаешь меня? — спрашиваю я и только через секунду осознаю, что сказала.

Его взгляд медленно и намеренно приковывается к моему. Я чувствую, как между нами меняется воздух — становится густым, наэлектризованным.

— Это позже, — я улавливаю запах его одеколона — что-то тонкое, древесное. Дорогое.

А потом он непринужденно откидывается назад.

— А сейчас давай поговорим о чем-нибудь другом, пока ты не обвинила меня в промышленном шпионаже.

Я зеркалю его позу — откидываюсь и складываю руки на груди, на секунду окидывая его взглядом.

— От тебя правда веет человеком из списков наблюдения.

— Приму это за комплимент.

Но что-то мелькает за его улыбкой, и на мгновение мне кажется, что я задела больное место.

Я смеюсь и делаю глоток.

— Ладно. Без шпионажа, без жен. О чем тогда поговорим?

Его взгляд поднимается от моего бокала к лицу, подбородок слегка приподнимается, будто он меня оценивает.

— Какая у тебя самая вредная привычка?

— Я покупаю книги быстрее, чем читаю. И слишком много говорю, когда нервничаю.

— Это многое объясняет.

Он уже допил свой напиток, а я только делаю глоток.

— Грубо.

— Всего лишь наблюдение.

— Ладно, — говорю я. — Твоя очередь. А у тебя?

— Давать людям думать, что они контролируют ситуацию, когда это не так.

Сердце начинает колотиться.

— Ужасная привычка.

— Ты даже не представляешь.

Он смотрит на меня долго. Где-то вокруг продолжается гул разговоров, звяканье бокалов, но все это будто в другом мире. Я не понимаю, что здесь происходит, и внезапно чувствую себя совершенно не в своей тарелке — сердце бьется о ребра, пока я играю в какую-то странную игру, не зная правил.

Глаза у меня блестят, щеки пылают, когда я иду в туалет. У меня никогда не было хорошего покерфейса. Анна всегда говорит, что все мои мысли будто написаны крупными буквами у меня на лбу. Сейчас я наполовину ожидаю увидеть там надпись ТРАХНИ МЕНЯ.

Когда я возвращаюсь, мне приходится протискиваться мимо него к своему стулу. Он стоит, и я чувствую тепло его тела сквозь все еще безупречно белую рубашку.

— Извини, — мне совсем не жаль.

Полуулыбка приподнимает его губы, взгляд темнеет, когда он встречается с моим.

— Я не жалуюсь.

— Скажи, что ты любишь в Нью-Йорке?

Он проводит руками по волосам и хмурится.

— Это не дом, но ощущается как дом. Здесь я могу быть невидимым.

— Понимаю. Мне Лондон нравится по той же причине. А в Эдинбурге все всех знают.

Он смотрит в окно, почти между делом:

— А здесь мы можем делать что угодно.

Фраза простая, но смысл ясен. Я киваю, не в силах перестать улыбаться.

— Мы можем делать все, что захотим.

— Можно я… — я тянусь к сумочке.

Он качает головой и бросает на стол свернутую пачку купюр.

— Честь не позволяет.

Он берет меня за руку, переплетая наши пальцы, и мы идем к отелю. Это приключение, говорю я себе, украдкой глядя на Рори, когда мы сворачиваем на Парк-авеню. Сердце колотится о ребра, пока мы ждем лифт. Я слегка навеселе, но не пьяная. Просто достаточно смелая, чтобы в приглушенном, ненавязчивом свете атриума потянуться и на мгновение положить ладонь ему на грудь, будто удерживая равновесие. Под дорогой тканью он крепкий. Не только телом — в нем есть сдержанность, что-то туго скрученное, словно он привык держать мир на расстоянии. Тепло его кожи проступает наружу, гудит под кончиками моих пальцев. Он перехватывает мою руку и притягивает меня ближе, его пальцы скользят по щеке, затем он приподнимает мой подбородок.

— Я обычно так не делаю, — говорю я.

Он смотрит на меня сверху вниз, с усмешкой.

— А я и не спрашивал.

Мне бы, наверное, стоило нервничать. Но в том, как он это говорит, есть что-то такое, из-за чего тело отвечает раньше, чем успевает включиться голова.

Двери лифта разъезжаются, он тянет меня внутрь, и каким-то образом я уже прижата к стене, задыхаясь. Его язык скользит по моей нижней губе, рука ложится на талию и притягивает меня так, что я снова чувствую жар его кожи у своей, только теперь мои руки у него за спиной, и мне кажется, я вот-вот растаю, когда тлеющие угли внизу живота вспыхивают огнем.

Моя рука путается в его густых волосах, и он стонет мне в губы ровно в тот момент, когда звенит лифт и двери открываются. Он низко, сбивчиво смеется и вот мы уже в коридоре, и он снова меня целует. Спиной я ударяюсь о стену, тело плавится под его телом, и то, как он прижимается ко мне, не оставляет сомнений: эта искра не односторонняя. Мне плевать, если кто-то выйдет и нас увидит. К черту. К этому времени завтра я буду в самолете, возвращаясь к своей скучной жизни. Я открываю дверь картой-ключом, дыхание сбивается.

— Удивительно аккуратно.

— Ты намекаешь, что думал, будто я из тех девушек, у кого в спальне бардак?

Он вызывающе улыбается, берет меня за руку и тянет внутрь. Его рот снова находит мой, язык раздвигает губы, и тяжесть его тела прижимает меня к стене так, что кости будто превращаются в мед и начинают таять. Он на вкус как виски — теплые угли и жар.

Я тянусь вверх, чувствуя крепкие мышцы его плеч и тело под гладким хлопком рубашки. Провожу ладонью по его спине, вытягивая рубашку из брюк, чтобы пальцы коснулись кожи.

— Эди, — рычит он. Я чувствую его каменную эрекцию у себя на животе, и он отстраняется, так что мы с грохотом оказываемся на кровати: я верхом у него на коленях, подо мной его широкие бедра. Полувздох-полустон срывается с губ, когда щетина задевает мою кожу, а рот касается линии челюсти. Я бесстыдно трусь о него, платье задралось к бедрам.

— Тебе это нравится? — его голос низкий, акцент звучит отчетливее. Он толкается навстречу, и я снова ахаю, выгибая спину.

Его руки скользят вверх, он обхватывает мою грудь, большими пальцами задевая соски через ткань.

— Думаю, этому платью пора исчезнуть, — говорит он, ловко расстегивая молнию и стягивая его через голову, бросая бесформенной кучей на светлый ковер. Его взгляд скользит по моему телу, и как раз когда я собираюсь инстинктивно прикрыться, вспоминаю прочитанное когда-то: мужчина не ищет недостатков, когда ты с ним в спальне. Со мной происходит странный момент, будто я смотрю со стороны: вижу нас в зеркале, как он расстегивает лифчик и одобрительно мычит, проводя большим пальцем по правому соску. Я выгибаюсь, отчаянно желая большего, а он собирает мои волосы, наматывает на руку, запрокидывая мне голову. Его зубы задевают кожу в том месте, где шея встречается с плечом, и я снова выдыхаю сдавленный вздох. Мне нужно чувствовать его кожу на своей.

Я стягиваю с него рубашку, и дыхание перехватывает. Грудь широкая, загорелая, темные волосы дорожкой тянутся к ремню. А потом я уже лежу на спине, и он снимает с меня трусики, медленно спуская их по бедру прикосновением, от которого у меня в горле перехватывает звук.

Он отбрасывает их в сторону. Я мысленно благодарю богов за то, что сегодня вечером, собираясь, выбрала непрактичные, но чертовски сексуальные чулки с поясом, а не колготки. Он снимает их по одному, прокладывая ленивую линию медленных поцелуев по внутренней стороне бедра. Мне кажется, я вот-вот вспыхну.

У этого мужчины поразительная, черт возьми, выдержка. Он отстраняется, оставляя меня лежать обнаженной, пока сам раздевается.

— Черт, — выдыхаю я, когда его член вырывается на свободу. Он широкий и толстый, кончик уже блестит. Может, он и не такой сдержанный, как кажется. Он проводит рукой по себе пару раз, все так же пристально глядя на меня, затем нависает, упираясь руками. Его губы смыкаются вокруг одного соска, пока он смещает вес, ладонью накрывает другой. Я бесстыдно выгибаюсь, упираясь ступнями в мягкий ковер, изнывая от желания почувствовать этот чертовски огромный член внутри себя. Но потом его язык начинает медленно спускаться ниже, прокладывая дорожку по ребрам, и вот так, в одно мгновение, оказывается, я могу подождать еще немного.

— Ты вся мокрая, — хрипит он, опуская руку. Большой палец описывает круги по клитору, два пальца медленно и намеренно скользят внутрь. Дыхание сбивается на рваные толчки, я беспомощно царапаю простыни, затем тянусь вниз, пальцы путаются в его волосах ровно в тот момент, когда его рот сменяет руку. Это почти слишком, захлестывает, и я сама себя удивляю, кончая еще до того, как осознаю, что это происходит.

Он выпрямляется, на губах играет эта его полуулыбка, а я поднимаюсь на колени и обхватываю его член рукой, пока он стоит надо мной. В этом у меня нет никаких сомнений. Я сжимаю его в ладони и смотрю на него, проводя кончиком языка вдоль ствола, на мгновение обводя гладкую головку. Он рычит мое имя, когда я беру его в рот, меняя положение так, что он стонет, когда моя рука опускается ниже и накрывает его яйца. Я двигаюсь медленно, дразня его, и слышу его сбивчивое дыхание надо мной.

— Хватит, — грубо говорит он через несколько мгновений. Он шарит в кармане, достает презерватив из бумажника и раскатывает его по члену.

А потом он уже на кровати, его колено раздвигает мои ноги, пока он целует меня, его член упирается между бедер.

— Нетерпится продолжить? — его голос низкий у самого уха, губы скользят по моей шее.

— Пожалуйста. — Я киваю. — Да.

— Умница, — говорит он со смешком и входит в меня, на мгновение закрывая глаза.

Я двигаюсь под ним, привыкая к его толщине. Луч городского света пробивается сквозь штору, тень играет на его лице, подчеркивая линию челюсти.

— Ты в порядке?

Я снова киваю. Он выходит, затем мягко входит глубже, повторяя снова и снова, пока я не принимаю его целиком. Он трахается так же, как говорит, — размеренно, обдуманно. Пока не теряет контроль. Его глаза темнеют, наши тела скользкие от пота, он вбивается в меня раз за разом. Каркас кровати с грохотом бьется о стену.

Его рот у моей шеи, он подхватывает меня рукой под ногу, меняя угол, так что каждый толчок его члена трется о клитор, лишая меня дыхания. Я не могу держать глаза открытыми, передо мной вспыхивают звезды, пальцы ног сводит, и он снова рычит, и этот звук его удовольствия сталкивает меня за край.

— Черт, Эди, — говорит он, вколачиваясь в меня, удерживая себя глубоко внутри, его член дергается, когда он кончает.

Он смотрит мне в глаза, целуя меня. Это нежно, и эта близость застает меня врасплох.

— Ну что ж, это было безрассудно, — говорит он. — Теперь я испорчен на всю жизнь.

И самое ужасное — на мгновение я ему верю.

Эди. Три месяца спустя

— Что ты, черт возьми, теперь делаешь?

Анна заглядывает мне через плечо, как раз когда я захлопываю ноутбук, стараясь выглядеть непринужденно. Элеонора Рузвельт говорила, что никто не может заставить тебя чувствовать себя ничтожеством без твоего согласия.

Элеонора Рузвельт никогда не встречалась с моей арендодательницей и соседкой по квартире — Анной. Мы подружились еще в те времена, когда были стажерами в газете, сблизившись на почве отвратительного кофе и полной незаметности — две выпускницы, набирающие тексты без малейшего шанса увидеть свою фамилию под статьей. Пятнадцать лет спустя она — подающая надежды журналистка-расследователь, а я пишу рекламные тексты про кошачий наполнитель.

— Да так, заканчиваю кое-какую работу, — вру я. Я не собираюсь признаваться, что гуглила «Рори + Нью-Йорк + бармен» в надежде, что всплывет хотя бы его фотография. На этом этапе я почти уверена, что все это мне приснилось. Я проснулась в четыре утра и обнаружила, что в номере отеля одна — что, собственно, и есть суть одноразового секса. Но было бы приятно иметь хоть какое-то доказательство того, что однажды я — Эди Джонс, старая дева этого прихода, неудавшаяся писательница и полный жизненный провал — провела горячую ночь с чертовски красивым мужчиной. Он мог бы проявить вежливость и оставить визитку, как, не знаю, подписанную фотографию; даже тайное селфи в моем телефоне вполне бы сгодилось. Но нет.

Поздний осенний четверг, тепло, окно приоткрыто, и в щель врываются звуки северного Лондона. Воет сирена, где-то вдалеке кто-то включает регги. Лязг металлических бочек с улицы означает, что в паб внизу привезли пиво, а позже там будет живая музыка, пока я буду сидеть здесь, как последняя дура, дописывая свой, вероятно, последний текст для Super Pets.

Анна устраивается на диване с бокалом вина.

— Эди, — говорит она, забирая пульт с подушки рядом со мной. — Не могу поверить, что ты снова смотришь «Гордость и предубеждение».

— Это исследование, — возражаю я, пока она переключает канал и листает Netflix.

Исследование для книги, которая тихо умирает на этапе рассылки издателям. Отсутствие откликов… мягко говоря, не вдохновляет. Так что вот я — все еще пытаюсь свести концы с концами, типичная миллениалка: подработки, сомнения в себе и постоянное давление с требованием «взрослеть», а в истории поиска — «как быть взрослым».

Анна приподнимает брови, глядя на меня поверх очков.

— Что там с книгой?

Я морщусь.

— Шарлотта сказала, что хочет поговорить. Позвонит в пять.

— Отличное время. Может, выбила тебе контракт на шесть нулей. — По ее тону ясно, насколько маловероятным она это считает. Анна уверена, что моя мечта стать писательницей — не больше чем несбыточная фантазия. Она за факты.

Я неопределенно мычу.

— Она сказала, что есть хорошие новости и плохие.

— Ну вот и ответ, — Анна капает жидкость для снятия лака на ватный диск и начинает стирать лак с ногтей на ногах. — Надеюсь, это решит насущную проблему.

Под «насущной проблемой» она имеет в виду объявление от Super Pets о том, что после этой недели моя работа копирайтером, единственный стабильный писательский заработок, становится ненужной.

Пока я пыталась и никак не могла закрепиться как фрилансер, Анна пробивалась наверх благодаря сочетанию почти незыблемой уверенности в себе и убийственного чутья на истории. Так я всегда думала. В последнее время, правда, под поверхностью появилось что-то хрупкое, как у лебедя, который изо всех сил гребет лапами под водой.

Пока она училась бить в самое горло, я постепенно осознавала, что мне не хватает жесткости, чтобы выжить в журналистике. Она зарабатывала репутацию и поднималась по карьерной лестнице с помощью солидного наследства; я штамповала тексты и все еще жила с моим мудаком-бывшим, Дейвом. Анна — это «а вот что вы могли выиграть», а я — «утешительный приз.» И теперь мы здесь: если коротко, как сказала бы Тейлор, в следующем месяце мне нечем платить аренду. А еще я должна Анне триста фунтов.

Никакого наследства мне тоже не светит. Я одна в этом мире. Мама умерла, когда мне было девять, а бабушка Роуз, которая меня вырастила, ушла через год после моего выпуска из университета. Единственное, что она мне оставила, — просроченный счет за электричество. Можно сказать, что финансовая хватка, как и вкус на мужчин, никогда не была сильной стороной женщин семьи Джонс.

— Какие планы на вечер?

Я пожимаю плечами.

— Никаких.

Анна спрашивает, потому что хочет рассказать о своих, и именно это она и делает.

— Я еду в центр, встречаюсь с тем парнем, которого на днях интервьюировала для большого материала про инвестиционный банкинг. Он ведет меня ужинать в Oxo Tower.

Она бросает это как бы между делом, но я знаю Анну. Она всегда просчитывает ходы. Не уверена, для истории это или для выживания.

— Ничего себе.

Она морщит нос.

— Он мне, честно говоря, не очень нравится, но его зарплата — очень даже. Плюс бонусы. С такими деньгами я была бы обеспечена на всю жизнь: уютный таунхаус в Фаррингдоне и муж с соответствующим доходом. Может, у него есть друг. Если все пойдет хорошо, устрою нам двойное свидание.

Я ерзаю на диване и снова открываю ноутбук, теперь, когда она не смотрит мне через плечо, закрывая Google.

— Я не ищу двойных свиданий.

— Если ты в какой-то момент не займешься сексом, Эд, ты станешь одной из этих новообращенных девственниц. Ладно, о работе. Слушай, если с книгой ничего не выйдет, может, стоит подумать о боковом маневре? Я видела на Indeed одну очень интересную вакансию в маркетинге… — Она берет телефон и начинает листать.

Я знаю, она желает мне добра, но у нее есть талант заставлять меня чувствовать себя лет на пять. Не самый приятный знак, когда твоя соседка и арендодательница ищет тебе работу.

— Вот, смотри. Я пришлю ссылку.

Через секунду мой телефон вибрирует.

— Тебе пора перестать цепляться за эту мечту о книжном контракте и начать мыслить практично. Просто продай душу дьяволу и прими корпоративный мир. Тебе понравится.

— Я бы его возненавидела. — Я послушно пролистываю описание вакансии. По пути умирает крошечный кусочек моей души. — Никогда не знаешь, вдруг Шарлотта позвонит и скажет, что меня забрал кто-то из большой пятерки издательств и сделает мою книгу главным релизом следующего года.

Анна фыркает.

— Я просто пытаюсь о тебе позаботиться, детка. — Она выбрасывает ватный диск в мусор и встает, потягиваясь так, что топ приподнимается, открывая гладкую загорелую полоску идеально плоского живота. Я почти машинально натягиваю кардиган поверх своего.

Шарлотта звонит с опозданием минут на десять, перекрикивая шум машин, пока марширует по Тоттенхэм-Корт-роуд. Она везде ходит с бешеной скоростью и все звонки делает на ходу. Связь вечно паршивая, и половину времени я едва слышу ее сквозь автобусы, прохожих и общий лондонский хаос пяти часов вечера.

— Эди, отлично. У меня просто потрясающие новости.

Вот оно. Раздаются какие-то гудки, кто-то кричит, и я слышу, как она перед кем-то извиняется.

— Ты еще здесь?

— Здесь.

— Прекрасно. Итак. У меня для тебя предложение. Великолепное, и все благодаря Аннабель, которая вовремя замолвила словечко. В целом все уже готово, если ты дашь добро. Мы оформим бумаги и запустим процесс.

— Я…

— Это работа гострайтера, но прямо твое. Ты будешь как рыба в воде: написание семейной истории по архивам и дневникам. Они думают, месяца на три. Жилье и все остальное организовано. Тебе нужно только приехать, устроиться в библиотеке и начать работать. Разве не идеально?

— Я… — Я пытаюсь сформулировать фразу и пасую перед шквалом энтузиазма Шарлотты.

— Конечно, будут соглашения о неразглашении и все такое, но я уже занимаюсь этим в офисе, — беззаботно добавляет она. — В понедельник можешь заскочить и подписать.

Ей, похоже, даже в голову не приходит, что, во-первых, она преподносит это как свершившийся факт, а во-вторых, что у меня вообще могут быть планы на понедельник.

— А ты… то есть, ты получила ответы по рукописи?

— О да, — говорит Шарлотта, и ее тон без усилий переключается с бодрого продавца на сочувствующую разочарованному автору. — Да, пришли последние два письма: от Дилли из Harper Collins и Джессики из Macmillan. Обе в восторге, но сейчас это не совсем то, что они ищут.

Я поднимаю глаза вверх, наполовину ожидая увидеть драконов, которых я наотрез отказалась впихивать в сюжет, кружащих под потолком с самодовольными выражениями чешуйчатых морд.

— Я знаю, это не то, на что ты надеялась, но предложение очень хорошо оплачивается, — добавляет она. — И только представь, сколько свежего хайлендского воздуха и свободного времени у тебя будет, чтобы поработать над этими драконами!

Кажется, мне пора напечатать футболку с надписью ЭТО ЗОНА БЕЗ ДРАКОНОВ. Может, тогда она намек поймет. Но это все же писательство, и к тому же решает насущную проблему с оплатой счетов. Я кручу шнур от жалюзи, наматывая его на палец.

По крайней мере три месяца без аренды — это шанс расплатиться с овердрафтом?

— Звучит идеально. — Я и сама не понимаю, почему всегда соглашаюсь на предложения Шарлотты. Словно связь между мозгом и самооценкой внезапно отключается.

— Отлично. Тогда обсудим детали.

Итак, я еду писать чью-то семейную историю в глуши. Это не совсем вписывается в мой пятилетний план, но там, правда, и увольнение из компании по страхованию кошек тоже не значилось.

— Ну вот, с вакансией в маркетинге вопрос отпал, — говорит Анна, будто читает мои мысли. Я оборачиваюсь и понимаю, что она слушала весь разговор.

— И с арендой.

— Ну да, и это тоже. — Она слегка ухмыляется. — Выбирать не приходится, Эди.

Прекрасный лондонский район Блумсбери — дом писателей, интеллектуалов, философов, художников и… меня. Ну, по крайней мере сегодня днем. Красный двухэтажный автобус с надсадным вздохом останавливается, и я вываливаюсь из дверей прямо в толпу туристов, направляющихся к черным кованым воротам у входа в Британский музей.

Офис Шарлотты находится на милой улице, застроенной высокими белыми домами, которые когда-то принадлежали богатым и привилегированным.

Теперь здесь офисы и дорогие магазины, и каждый раз, когда я бывала тут раньше, меня не покидало ощущение, что кто-нибудь сейчас постучит мне по плечу и скажет, что мне здесь не место. Зуммер пищит, и я начинаю долгий подъем по четырем пролетам лестницы, потому что, каким бы шикарным ни было здание, лифта в нем нет.

К тому моменту, как я добираюсь до двери агентства, я всерьез начинаю жалеть о своих жизненных решениях. А если точнее — о том, что надела милое вязаное платье-свитер с колготками. Лондонский февраль обладает странной привычкой за считаные минуты перескакивать от арктического холода к почти весеннему солнцу, а я никогда не угадываю с одеждой.

— Эди!

Шарлотта — миниатюрная и безупречно стильная в белой рубашке и черных брюках, открывает дверь и обнаруживает меня, потный помидор в трикотаже, застывший на пороге.

Совершенно не смущаясь, она целует меня в обе щеки и приглашает войти. Я обмахиваю вырез платья, пытаясь остыть. Тонкая струйка пота стекает между грудей и прячется в шве бюстгальтера. Выгляжу я совсем не как собранная и утонченная литературная богиня.

— Присаживайся, — говорит Шарлотта, указывая на небольшой уголок с диваном и книжными полками. — Я буду через пару секунд.

На столе лежит внушительная стопка бумаг и две ручки. Я наклоняюсь и заглядываю на верхний лист. Это выглядит куда серьезнее контракта, который я подписывала для книги Аннабель. В прошлый раз все сводилось к «подпиши здесь», «сдай к такому-то числу» и «пообещай никому не рассказывать, что ты написала эту книгу». А эта стопка выглядит толще среднего романа. Я украдкой замечаю, что каждая страница напечатана на одной и той же роскошной плотной бумаге, а сверху красуется название юридической фирмы с дорогим звучанием. Я беру ручку, с готовностью собираясь поставить подпись.

— Но-но.

Шарлотта возвращается, выхватывает у меня ручку и грозит пальцем.

— Притормози, — говорит она как раз в тот момент, когда снова раздается зуммер. — Мы ждем юриста.

Она исчезает, а я изящно промакиваю вспотевший нос подолом платья. В воздухе пахнет кофе, и из крошечной кухни доносится звон посуды — это Эми, ассистентка Шарлотты.

Эми появляется и ставит передо мной поднос. На нем — френч-пресс с кофе, четыре вида изысканного печенья и, в довершение, милый букетик цветов в кувшине Emma Bridgewater.

— Кричи, если что-нибудь понадобится, — говорит она и уходит обратно в офис. Я вижу, как Шарлотта маячит у двери.

Я оглядываю книги на полках — яркие обложки развернуты лицом, чтобы как можно выгоднее представить клиентов Шарлотты. Знакомые лица из мира телевидения и музыки, авторы бестселлеров по версии New York Times, лауреаты престижных литературных премий. Люди, которые в книжных магазинах подписывают книги собственным именем. И вот я — сижу здесь и жду, когда подпишу очередной контракт на книгу, которая, как меня не уверяет Шарлотта, все равно кажется еще одним шагом прочь от мечты увидеть свое имя напечатанным. Я пытаюсь представить свою книгу на этой полке, золотое тиснение на корешке. Мысль приятная. Может, нелепая, но приятная.

Я слышу мужской голос и выглядываю в коридор. Через мгновение он появляется — строгий, в костюме, и я поспешно выбираюсь из глубин дивана, чтобы пожать ему руку.

— Мисс Джонс, — говорит он с кивком, пока Эми суетится, разливая кофе.

А потом мы переходим к делу. Много юридических формулировок о неразглашении конфиденциальной информации и последствиях нарушения соглашения — судебные иски, финансовые санкции и прочие меры по усмотрению. Я стараюсь выглядеть серьезной и внимательной, но в основном думаю о том, как вообще можно наложить финансовые санкции на человека с нулем фунтов на банковском счете.

Наконец он умолкает.

— То есть, — говорю я, пытаясь разрядить обстановку, — если я даже заговорю во сне, мне стоит ждать грозного письма?

Юрист даже не дергается. Он медленно и без всякого энтузиазма моргает, как ящерица в идеально сшитом костюме. Взгляд Шарлотты «заткнись» такой убийственный, что я почти жду, что мой кофе испарится.

— Я пошутила, — говорю я.

Юрист смотрит на меня так, будто мне не хватает нескольких жизненно важных клеток мозга, и мы переходим к подписанию. Бумаг — гора, и я снова и снова вывожу свою подпись, по-левшачьи размазывая чернила по руке.

— Отлично, — бормочу я, пытаясь сохранить подпись одинаковой и при этом не заляпать страницы. — Похоже на тест Роршаха.

Юрист позволяет себе тонкую, едва заметную пародию на улыбку.

— На этом все, — говорит он, вставая и пожимая руки мне и Шарлотте. — Я сам выйду, не беспокойтесь.

Эми возвращается с упаковкой салфеток с лимонным ароматом и с веселой улыбкой протягивает одну мне. Я чувствую себя неопрятным малышом.

— Это твой шанс блеснуть, — говорит Шарлотта, собирая последние листы в аккуратную стопку, убирая их в папку и с удовлетворением захлопывая ее. Вид у нее восторженный, словно я только что выиграла приз, а не подписала отказ от всякого подобия самостоятельности. — В этот раз все немного иначе, потому что ты работаешь не только с мемуарами, но и с семейной историей, а сам герцог, разумеется, уже не с нами, так что тебе придется надеть шляпу историка. Ты будешь в своей стихии.

Шарлотта подливает нам кофе.

— Итак, как выяснилось, покойный герцог был близким другом Аннабель. По всем отзывам, личность он был колоритная, но не настолько организованная, чтобы выполнить свою часть семейной сделки. Возникла некоторая… путаница, скажем так, с частью владений и финансами.

Я хмурюсь, но она продолжает.

— Ничего скандального. — Она делает глоток кофе и одаривает меня безмятежной улыбкой. — Просто скажем, что документы далеки от идеального порядка. А каждый герцог Киннэрд на протяжении сотен лет оставлял после себя своего рода родовую хронику. Очень династично. Кровные линии, долг, все такое. Прямо как в «Игре престолов».

Опять драконы, думаю я, но вслух, по понятным причинам, этого не говорю.

— Он умер, не успев все завершить, и, как выяснилось, в завещании указал, что хочет пригласить писателя и историка, чтобы тот довел дело до конца. Аннабель замолвила словечко, позвонила мне и вот мы здесь.

— И ты думаешь, я справлюсь? — спрашиваю я как можно небрежнее.

Шарлотта кивает, уже мысленно переходя дальше.

— Я бы не предлагала тебя, если бы не была уверена.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но она уже изящно откусывает печенье и снова говорит:

— Ты более чем способна. Более того, это идеальный контракт для тебя. Ты выплеснешь свою страсть к истории, пару месяцев проведешь в архивах, зарывшись в дневники, а потом мы подумаем, что делать дальше.

У меня есть ощущение, что это «дальше» почти наверняка означает либо чертовых драконов, либо очередную работу гострайтером. А может, Шарлотта просто мягко уберет меня из своего списка авторов, потому что с такими темпами я ей денег не принесу.

— Хорошо, я буду готова, — говорю я, пряча отсутствие уверенности за чашкой кофе.

Шарлотта хлопает в ладоши.

— Прекрасно! Значит, все решено.

Эми протягивает мне еще одну влажную салфетку, и я качаю головой. Какого-то «мы» во всем этом не так уж много. Я смотрю на подписанный контракт — толстый, как роман, — аккуратно лежащий в папке. Все официально. Отступать некуда.

— Только представь, — сияет Шарлотта. — Ты будешь жить в шотландском замке, вдыхать историю, среди тайн, которым сотни лет.

— Уже не терпится.

Я слышу жужжание и оборачиваюсь: у окна мечется шмель, снова и снова стукаясь пушистой головой о стекло в тщетной попытке выбраться. И я вдруг понимаю, что чувствую себя точно так же.

Я люблю историю и должна быть благодарна за полностью оплаченную поездку в какое-то загадочное место в Шотландии. Но где-то в глубине свербит назойливый голос.

Это не моя книга. Это снова чья-то чужая история.

Меня зовут Эди Джонс, и, снова, я одета совершенно не к месту.

Почти уверена, что именно так и выглядит полноценный модный кризис. Мы на пугающей скорости несемся в элегантном Ленд Ровере по узким однополосным дорогам, петляющим среди затянутых туманом холмов. Но вместо того чтобы любоваться меняющимся серым небом и пейзажами, я разглядываю свое отражение в стекле и думаю, о чем, черт возьми, думала я прежняя.

Дресс-коды никогда не были моей сильной стороной. На мне шерстяное пальто идеального оттенка «слишком старалась», и плотная водолазка, из-за которой кажется, будто меня душат. Зачесанный назад пучок и минимум макияжа превращают меня в рыжую мисс Транчбулл, а про сапоги до колена и благоразумную юбку вообще лучше не начинать. Это плохой образ по любым меркам.

Водитель, который встретил меня в аэропорту Инвернесса, моего внутреннего ужаса, кажется, не заметил. Как только я увидела его с табличкой, он проверил документы, погрузил багаж — и с тех пор за девяносто минут пути не произнес ни слова. Я в пятый раз обновляю помаду и проверяю телефон. Связи нет. Очень надеюсь, что это не особенно изощренный способ взять меня в заложники.

Дороги становятся еще уже, однополосные, с крошечными разъездами. Пустошь усыпана овцами: они перестают щипать траву, когда мы проезжаем, и смотрят на нас так, будто людей здесь видят нечасто. Мы очень далеко от Лондона.

На резком повороте влево меня качает, и мы начинаем подниматься в гору. Единственный намек на то, что мы вообще куда-то приехали, — неброский темно-синий указатель, притаившийся между кустами утесника. Белые буквы на синем фоне складываются в слова:

ПОМЕСТЬЕ ЛОХ-МОРВЕН

От нервного предвкушения у меня ухает желудок. Мы грохочем по решетке для скота, затем переезжаем каменный мост. Бурная река врывается в рощу высоких сосен, и мгновение спустя машина останавливается посреди нигде.

Черт, меня сейчас убьют.

Стекло опускается, бородатый водитель наклоняется назад и легонько тычет меня в руку.

— Посмотрите туда, — хмуро говорит он.

Я оглядываю вересковую пустошь и у меня вырывается изумленный вздох. На гребне холма, примерно в ста метрах от нас, стоит огромный олень. Мы застали его врасплох, и он обозревает свое королевство, будто не замечая, что мы остановились у него за спиной. Я задерживаю дыхание, боясь, что любое движение разрушит чары.

— Это монарх, — объясняет водитель. — Если присмотреться, увидите: на рогах шестнадцать отростков. Он немало повидал.

— Ух ты, — выдыхаю я. Никогда еще я не была так близко к чему-то настолько огромному и дикому. — Он правда красивый, да?

Я вдыхаю землистый, торфяной запах пустошей.

Водитель одобрительно кивает и неожиданно улыбается.

— Здесь вам еще много такой живности встретится.

Олень на мгновение поворачивает голову, наконец замечая нас. Долгую секунду он стоит неподвижно, надменно глядя в нашу сторону вызывающим взглядом. Потом разворачивается и, грациозно рванув с места, уносится прочь, сверкая белым хвостом и легко перепрыгивая через неровную землю.

— Я дальше сам, — твердо говорит Рори.

— Я всего лишь хотела показать Эди ее комнату и накормить, — отвечает Джейни, но он уже широким шагом пересекает кабинет и выпроваживает ее.

— Оставьте это мне.

Сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выскочит из груди, а колени предательски подкашиваются. Он закрывает дверь и поворачивается ко мне. Выражение лица у него совсем не гостеприимное.

— Какого черта ты, по-твоему, здесь делаешь?

— Я?

— Невероятно. — Он медленно качает головой.

— Прости, что?

— Скажи мне, Эди, — он выплевывает мое имя, словно проклятие, — какого хрена ты делаешь в моем доме?

— Это вообще-то не дом.

— Ты сказала, что ты журналист-расследователь.

Щеки заливает жар.

— Я солгала.

— И теперь я должен поверить, что ты гострайтер.

Он замирает, как лев перед добычей. Я изо всех сил подавляю желание сигануть в окно и бежать куда глаза глядят.

— Я и есть гострайтер, — возражаю я.

— Ты лгунья.

— Люди постоянно меняют профессию. — Даже мне самой это звучит жалко. Я коротко вздыхаю. — Я… приукрасила.

Он подходит к столу, сдвигает в сторону стопку бумаг, открывает тяжелый кожаный портфель и хмурится.

— Значит, могу считать, что ты подписала вот это, — он выхватывает верхний лист из толстой пачки и размахивает им передо мной, — не собираясь выполнять условия?

Я сразу узнаю плотную бумагу и шапку документа.

— Я подписала это с полным намерением выполнить контракт. Я профессионал, и именно для этого я здесь. И ни для чего больше, — говорю я, поднимая подбородок и выдерживая его взгляд. В эту игру могут играть двое. Если он собирается вести себя как козел, я тоже могу.

Рори открывает рот, чтобы ответить, но тут из библиотеки доносится шум. Лают собаки — один визгливо, другая глухо, — и я слышу женский голос.

— Эди, ты здесь?

По паркету стучат каблуки.

— Черт побери, — бормочет Рори себе под нос, когда Аннабель Финдли вплывает в кабинет, заполняя его развевающимися шифоновыми шарфами и оглушительным ароматом Chanel No.5. Я впервые замечаю двух спаниелей, которые выскакивают из-под стола, яростно виляя пушистыми хвостами, пока Аннабель наклоняется их поприветствовать.

— Дорогой. — Она, по-матерински, целует Рори в щеки, затем берет меня за руки, отстраняет, чтобы рассмотреть, потом целует и радостно восклицает: — Эди, разве это не весело?

Она переводит взгляд с меня на Рори, словно совершенно не замечая напряжения.

— Я надеялась тебя застать. Заехала на всякий случай. Правда же, чудесно?

Рори издает звук, который можно принять за одобрение. Я выдавливаю улыбку, надеясь, что она не считывает ситуацию.

— Ты в надежных руках с Эди. Правда ведь, она ангел?

Он заметно стискивает зубы и выдавливает самую тонкую из улыбок.

— Ты сам говорил, что она проделала прекрасную работу с моими мемуарами.

— Он говорил? — Я приподнимаю бровь и смотрю ему прямо в глаза.

Аннабель кивает.

— Именно поэтому это показалось идеальным решением.

Она усаживается на край стола между нами.

Джейни маячит в дверях, но уже поняла, что что-то не так. Она переводит взгляд с меня на Рори и задумчиво наклоняет голову.

— Принести всем напитки? Эди, ты ведь не ела. Аннабель, ты останешься на ужин?

Аннабель изящно поднимает руку.

— С радостью, но мне пора. У меня рейс из Инвернесса.

— Я все устрою, — говорит Рори и подходит к высокому деревянному буфету. Внутри — полка с хрустальными стаканами и поднос с бутылками солодового виски. Он разливает по трем стаканам и протягивает один Аннабель, другой — мне. Джейни тихо выходит, оставляя нас троих в неловкой тишине.

— Думаю, стоит поднять тост за твоего отца, — говорит Аннабель, чокаясь сначала со мной, потом с ним. — Я бы многое отдала, чтобы быть мухой на стене, пока ты будешь писать эти мемуары. Как крестная Рори и подруга семьи, могу безнаказанно сказать: Дикки был еще тем засранцем, — добавляет она, касаясь моей руки заговорщической улыбкой. — Очаровательным, но совершенно неуправляемым. Уверена, ты не услышишь стука клавиш из-за грохота скелетов, вываливающихся из шкафов.

Я наблюдаю за реакцией Рори. Похоже на ужас или что-то очень близкое.

— Ты сейчас совсем не помогаешь, Аннабель, — говорит он, по-прежнему стоя вытянувшись как струна.

— Если в чем Эди и сильна, так это в умении видеть суть. Я знаю, ей предстоит во всем этом разобраться, — Аннабель обводит жестом хаос кабинета, — но если она смогла превратить мои бессвязные речи в мемуары, уверена, она приведет в порядок и дневники Дикки.

— Это нелепая идея, — Рори качает головой.

— Ты сам сказал, что другой вариант невозможен. Ты не можешь одновременно управлять поместьем и фондом, не говоря уже обо всем остальном, и при этом выполнять условия завещания. — Аннабель кладет руку ему на предплечье.

— Смог бы, если бы он оставил поместье в хоть сколько-нибудь вменяемом состоянии. — Челюсть у него напрягается, словно он не договаривает чего-то важного. Для человека, которому все досталось по наследству, он звучит так, будто до сих пор за это борется. — Хотя если бы мой отец выполнил свою часть сделки, он бы вел дневники как следует.

Я делаю вид, что понимаю, о чем речь. Отпиваю виски и стараюсь выглядеть сосредоточенной и умной.

— А ты что думаешь, Эди?

Вот черт.

— Я…

— Эди только что приехала, — резко говорит Рори. — Ее еще ни во что не посвятили.

Аннабель прижимает ладонь ко рту.

— О боже, а я тут со своими сапогами прямо в душу. Не переживай, Эди, все не так страшно, как кажется. — Она бросает на Рори шутливо-укоризненный взгляд. — И, кстати, мой крестник тоже не так ужасен, как ты, возможно, думаешь.

Она осушает виски одним глотком и поднимается, закидывая конец шарфа за плечо.

— Так. Ну что ж, пора любить вас и уходить. Эди, удачи. Ты знаешь, где меня найти, если понадобится моральная поддержка.

С вихрем поцелуев Аннабель исчезает, и я остаюсь в кабинете наедине с Рори — ничуть не менее взбешенным. Он стоит, упираясь ладонями в стол, и пригвождает меня взглядом презрения, на которое способны разве что века знатного происхождения.

— Ты сказал, что ты бармен, — произношу я, хотя понимаю, что не стоило.

— Я такого не говорил.

Я прокручиваю в памяти ту ночь на презентации Аннабель.

— Но ты дал мне шампанское.

— Ты взяла шампанское. Это совсем другое.

Какого черта я вообще решила, что человек с такой отточенной речью разносит бокалы в книжном магазине? Тот самый мужчина, который шептал мне на ухо непристойности, довел меня до оргазма три раза и исчез с рассветом… мужчина, которому я с такой уверенностью заявила, что я журналист-расследователь.

— Ты хоть представляешь, в какую кашу все это превратилось?

Я смотрю на заваленный бумагами стол и упрямо расправляю плечи.

— Аннабель права. Я более чем способна превратить заметки твоего отца в ту семейную историю, которая тебе нужна. Я могла соврать о названии своей должности, но не о том, что умею делать. Это мой шанс доказать, что я не просто ремесленник, заполняющий страницы.

Он смеется без тени веселья.

— Ты правда думаешь, что я хоть на секунду верю, будто ты здесь только ради мемуаров моего отца? Ты сама призналась, что лгала, ты фантазерка, и я не доверяю ни единому слову из твоего рта.

Пульс грохочет в ушах. Да как он смеет.

— И все же я здесь. Нанята, между прочим, вашим собственным фондом. С одобрения вашего же недешевого юриста.

Его губы приоткрываются, и на миг мне кажется, что сейчас последует ледяная отповедь, но вместо этого он поднимает подбородок и смотрит на меня в упор, словно вызывая отвести взгляд.

— Если это все, — говорю я, — я пойду искать свою комнату.

— Это все, — отвечает он.

Я чувствую его взгляд на себе, когда выхожу из кабинета и возвращаюсь в библиотеку. Я понятия не имею, где моя комната, не знаю, где сейчас Джейни, и не представляю, как справлюсь с ближайшими тремя месяцами. Но черта с два я позволю Рори Киннэрду встать между мной и этой работой. На этот раз я остаюсь и докажу ему, что он ошибается.

Это что, блядская шутка?

Дверь с грохотом захлопывается, дрожа в косяке. Я слышу, как она чеканит шаги по библиотеке, и через мгновение раздается еще один удар. Черт.

Я провожу рукой по челюсти. Щетина колючая. Надо было побриться перед утренним рейсом, но я завис на телефоне с нью-йоркским офисом. Знал бы, во что вляпаюсь, — я бы…

Звонит телефон.

— Киннэрд.

— Рори, просто проверяю, что вы приняли мисс Джонс, — говорит Хью Крессуэлл, исполнительный директор фонда Киннэрд. — Тревор отзывался о ней очень высоко после подписания контрактов, и, насколько я понимаю, Аннабель тоже от нее в восторге.

Я сжимаю зубы.

— Она здесь.

— Все в порядке? — слышу, как он параллельно стучит по клавиатуре. — Я понимаю, что это не идеальный вариант, но давайте сначала разберемся с этим, а потом начнем… — он делает паузу, подбирая слова. Хью много лет был адвокатом высшего уровня. — …скажем так, наводить порядок.

Он слишком вежлив, чтобы сказать прямо, но мы оба прекрасно знаем, что поставлено на карту: деньги, репутация и последний клочок доброй воли, который мой отец еще не успел спалить.

Я бурчу в ответ. Столетиями герцоги Киннэрд пополняли семейные архивы — тщательно выстроенное наследие власти, богатства, долга и влияния. До сегодняшнего дня. Я оглядываюсь на бардак в кабинете отца. Его дневники — хаос из недоделанных баек, противоречивых записей и пропитанных виски бредней. Как будто у меня и без того мало проблем — вытащить поместье, фонд и весь этот чертов карточный домик из-под обвала, прежде чем он рухнет окончательно.

— Ты знаешь, что это единственный способ взять ситуацию под контроль, — говорит Хью. У него пугающий дар читать мои мысли.

— Знаю.

И как, черт возьми, мне сказать ему, что идея пригласить писателя на бумаге выглядела отлично, а на деле обернулась до безобразия сексуальной рыжей, которую я никак не ожидал увидеть снова? Я подхожу к окну, зарываюсь рукой в волосы. Сосредотачиваюсь на отчетах фонда, финансовых прогнозах, обязательствах по имению — на чем угодно, лишь бы не вспоминать Эди, распластанную на хрустящих белых простынях, с припухшими от моего поцелуя губами, то, как она выгибалась ко мне, когда я…

Да твою мать.

— Так, — продолжает Хью, все еще стуча по клавиатуре. — Я сейчас пришлю отчет. Нам нужно утвердить следующий раунд грантов до конца месяца.

Слышу хруст шин по гравию и смотрю наружу — это мой чертов брат. Джейми несется по подъездной аллее на своем кабриолете, по бокам две блондинки, в одной руке бутылка шампанского, а собаки высунулись из заднего сиденья.

— Фиби тоже настаивает на встрече по проекту школы в Пало-Альто, — говорит Хью. — В идеале нам бы хотелось, чтобы вы были там лично, показаться на публике. Вы же знаете, американцы обожают герцогов, для них вы почти королевская особа.

Я фыркаю, качая головой.

— Едва ли.

Ирония в том, что там я как раз могу оставаться в тени и жить обычной жизнью. Мог бы. Именно это и втянуло меня в этот чертов бардак. По крайней мере, я придерживался своего золотого правила и не повел Эди в квартиру с видом на Центральный парк. Меня уже обжигали женщины, которым куда важнее мой банковский счет, чем я сам.

Бармен.

Я снова качаю головой, против воли улыбаясь.

— Нам нужно, чтобы вы были в Инвернессе на встрече в пятницу. Это не проблема? Или нам приехать к вам?

— Я приеду сам. Но мне придется задержаться здесь на пару месяцев, присматривать за всем отсюда.

— Понимаю.

Хью думает, что речь об управлении имением. Он и понятия не имеет, что я не собираюсь выпускать Эди Джонс из поля зрения, пока она работает над мемуарами моего отца.

— И еще…

Мне не нужно это слышать. Хью слишком осторожен, чтобы сказать прямо, но правда ясна нам обоим. Если мы не укрепим фонд и не возьмем имение под контроль, никакого наследия не останется. После всего, что растратил мой отец, я не позволю себе стать тем, кто потеряет все.

Я обрываю его на полуслове.

— Созвонимся завтра. У меня сейчас есть дела.

Я кладу трубку, не давая ему возразить.

К черту.

— Ну что, вы двое.

В кабинете отца все еще витает слабый запах трубочного табака — одна из тех его привычек, которые либо очаровывали, либо отталкивали, смотря как к нему относиться. Воздух здесь густой и тяжелый, и потому выйти на свежий, колючий позднеосенний холод — настоящее облегчение. Брамбл и Тилли стрелой уносятся к деревьям, уткнувшись носами в землю, их пышные хвосты радостно виляют. Спаниели делают мир лучше и после сегодняшнего дня я им за это чертовски благодарен.

Я иду вниз к озеру, под ногами хрустит гравий. Тилли лает, и я слышу кудахтанье фазана и хлопок крыльев — он ускользает. По ту сторону воды фиолетовые плечи холмов касаются розово-полосатого вечернего неба. По мере того как я иду, плечи сами собой опускаются. Забавно думать, сколько раз до меня мои предки шли по этой же тропе, позволяя красоте поместья, которое мы называем домом, делать свое дело. Это лучше любой терапии, и сейчас она мне как никогда кстати, потому что я влип по-королевски.

Это мне и поделом, что свалил все на Хью, сказав ему, что он сам разберется с наймом и увольнениями, пока я пытаюсь удержать в руках миллион других нитей управления поместьем после смерти отца. Можно сказать, что это было неожиданно, но давайте честно — человек, годами мариновавший себя в виски и никотине, вряд ли собирался прожить до глубокой старости.

И нет, я не тонул в горе. Никто из нас не тонул. Что, полагаю, смертельно уязвило бы самолюбие старого эгоистичного ублюдка. Но что посеешь, то и пожнешь, и со скандалами или без, я ничуть не удивился, когда Финн не появился на похоронах.

Для моего отца все было всего лишь игрой — броском костей, блефом за карточным столом. Персонал, фонд, даже сама земля — просто фигуры на доске его грандиозного спектакля. А теперь мне разгребать тот бардак, который он оставил. Следить за тем, чтобы его безрассудство не ударило по людям, которые на самом деле зависят от этого места.

Самое паршивое — мне не все равно. Я не могу просто позволить всему рассыпаться, как того, по сути, хотел отец.

Финн умыл руки, уехал на остров Бенруар, занялся своей вискикурней и стал зарабатывать независимо от поместья. Джейми же, наоборот, тут как тут — во всей красе. Если бы не его обаяние, я бы уже задушил его голыми руками. Он, может, и ответ Хайлендса Дэниелу Кливера из фильмов про Бриджит Джонс, но с тем, как он занимается восстановлением дикой природы в поместье и работает с местным сообществом, спорить невозможно.

Тебе нужно хоть иногда развлекаться, дорогой, отпускать себя. Долг — не все. Я до сих пор слышу в голове четкий голос Аннабель. Я попробовал это на Манхэттене и вот где мы теперь. У меня девяносто девять проблем, и большая их часть завернута в фигуристую рыжеволосую оболочку, которую я никак не ожидал увидеть снова. Плюс то, что она может откопать, когда начнет копаться в том хаосе, который мой отец называл кабинетом.

Я перелезаю через калитку и иду по обсаженной деревьями тропе, ведущей к лесу.

Первая проблема — ей здесь не место. И это целиком на моей совести, потому что я отвлекся. Если бы я был внимательнее, то присмотрелся бы к тому, кого Аннабель так ненавязчиво рекомендовала. Один взгляд на документы, быстрый поиск в интернете и я бы сложил два и два, пресек все на корню, не доводя до этого. Но я этого не сделал.

Я пытаюсь вспомнить, что говорил Хью по телефону. Кажется, у нее диплом с отличием по английской литературе и истории, а восторженная рекомендация Аннабель решила все. Я даже не могу отрицать, что с мемуарами она справилась отлично — то, что я читал, было остроумным, точным и хорошо написанным. И это говорит человек, который вообще-то не ее целевая аудитория.

Та ночь в Нью-Йорке была ошибкой. Ей не место в моем мире, но на ближайшие несколько месяцев она в нем. Я не могу ей доверять. Но и перестать думать о ней тоже не могу и это почти хуже.

Свет меняется, и передо мной раскидывается озеро, темная вода переливается под ранним вечерним небом. Воздух колкий — напоминание о том, что сезон меняется и мне нужно быть готовым. Это место — под моей защитой. Не только земля, здания или деньги, но и люди, которые здесь работают, которые зависят от Лох-Морвена, от него зависят их семьи и их жизнь. Фонд, поместье, бесчисленные рабочие места, связанные с землями и бизнесами, — у меня нет роскоши ошибаться. Мой долг — исправить все, что было запорото в прошлом.

Кто-то должен взять на себя мантию герцога Киннэрда, даже если…

Даже если родословная не так безупречна, как все считают. Но этот секрет останется похороненным. Обязан. Я качаю головой. Сейчас не время для сомнений.

В ту ночь в Нью-Йорке, за неделю до его смерти, я позволил себе сорваться, позволил себе роскошь притвориться, что я — не это. А теперь она здесь, и я не могу понять, на кого злюсь больше — на себя за то, что потерял бдительность, или за то, как отреагировал, когда сегодня днем она вошла в кабинет моего отца. Я не могу позволить себе отвлекаться, а Эди Джонс — это и есть отвлечение, во всех смыслах.

Я уже около получаса разглядываю фотографии в рамках в коридоре, пытаясь понять, кто здесь жил раньше и кто живет сейчас. Снимки тесно сгрудились в разномастных рамках, будто их развешивали наспех, каждый раз, как проявляли очередную пленку.

Тут и черно-белые портреты суровых мужчин с моржовыми усами, и стройные девушки двадцатых в стиле флэппер — с боа из перьев и сигаретами в длинных изящных мундштуках, и дальше — милые цветные фотографии… ну, полагаю, это Рори и его братья. Эти зеленые глаза я узнаю где угодно, как и спокойное выражение лица, будто бросающее вызов фотографу. Его мать выглядит красивой, но рассеянной: темные волосы собраны в хвост, красно-белая клетчатая рубашка завязана на талии. Одной рукой она опирается на колено самого младшего мальчика, а в другой сжимает стакан — кажется, с виски.

Покойного герцога Киннэрда не спутать ни с кем. Даже на семейных фотографиях в его осанке есть что-то высокомерное, почти царственное, словно он стоит выше всей этой суеты с фотографированием. На одном снимке он держит на руках темноволосого малыша, но поза кажется странно скованной — будто это чужой ребенок, а не его собственный. Возможно, я слишком много додумываю.

И все же на другом фото он в шуточных очках и котелке, так что, может быть, в нем была и другая сторона. Я чувствую, как во мне просыпается исследователь истории: в умении оживлять прошлое и распутывать истории, которые люди оставляют после себя, есть что-то по-настоящему волшебное.

— А вот ты где!

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Передо мной Джейни с корзиной под мышкой.

— Прости, я просто смотрела на…

— Галерею негодяев, — фыркает она, перехватывая корзину поудобнее. — Пытаешься составить представление о семье для книги?

— Что-то вроде того.

У меня ощущение, что собирать эту картину придется самой. Рори совершенно не дал понять, что рад моему присутствию. Я до сих пор чувствую, как его взгляд прожигал меня насквозь, и ту высокомерную ярость, которая, казалось, заполнила всю комнату еще до того, как он открыл рот.

— С Рори закончили?

Я поджимаю губы и киваю. Можно и так сказать. Возразить ему — самое не-Эдишное, что я когда-либо делала, а теперь я застряла здесь без возможности выбраться из этой ситуации.

— Тогда пойдем, покажу тебе твои комнаты.

Комнаты? Я послушно трусцой иду за ней, как одна из собак Лох-Морвена, которых здесь, кажется, больше, чем людей.

Мы поднимаемся по широкой лестнице, и я провожу рукой по шелковистому дереву перил, представляя, сколько раз до меня это делали руки куда более благородного происхождения, чем мои. Ступени пологие, устланные толстым ковром. Наверху мы поворачиваем вдоль балкона и идем по другому коридору. Здесь нет чучел звериных голов, зато стены словно служат семейным хранилищем старинного рукоделия: на темно-красных дамасских обоях висят ряды выцветших вышивок в деревянных рамках.

Джейни открывает дверь в комнату, которая больше квартиры Анны. Огромная кровать с балдахином, длинный туалетный столик между двумя высокими окнами. Это похоже на самый роскошный номер отеля, какой только можно вообразить, и…

— А здесь у тебя гостиная, — говорит Джейни, ведя меня через арку в комнату такого же размера.

Под одним из окон стоит тяжелый дубовый письменный стол, уже подготовленный к работе: стопки бумаги, блокноты, корзинка с ручками и карандашами.

— Я не была уверена, что тебе понадобится, но канцелярские штуки все любят, правда? — Джейни улыбается и похлопывает один из блокнотов.

Я понимаю, что каждый из них — новенький Moleskine, и с трудом сдерживаю радостный писк. Это так далеко от штамповки текстов для страховой компании Super Pets.

— Ванная здесь. Клэр будет приходить убираться каждый день, так что ни о чем беспокоиться не нужно. Но если ты будешь в разгаре работы и не захочешь, чтобы тебя отвлекали, просто напиши мне в WhatsApp, и я договорюсь, чтобы она пришла в другое время.

Я понимаю, что стою с открытым ртом. Полки в ванной заставлены теми самыми толстыми, пушистыми белыми полотенцами, какие обычно видишь в журналах, а туалетные принадлежности — в коричневых стеклянных бутылках с рукописными этикетками на крафтовой бумаге.

— Все в порядке? — Джейни смотрит на меня с беспокойством.

Я киваю.

— Потрясающе. Прости. Я просто… я знала, что здесь будет шикарно, но не представляла, насколько.

Она смеется.

— Если уж мы пускаемся во все тяжкие, то делаем это со стилем.

Я вспоминаю яростное лицо Рори. Думаю, если бы он знал, что приеду именно я, он бы скорее спустил эту лодку на дно озера, предварительно просверлив в ней несколько дыр.

— Это невероятно.

— Хотя тебе вовсе не обязательно писать здесь. Есть библиотека и зимний сад — эту часть дома я тебе еще не показывала. Или можешь поплавать, а потом писать у бассейна.

Все это начинает напоминать какой-то роскошный ретрит, а не работу. Не могу поверить, что мне за это еще и платят. Единственное, что портит картину, — сто девяносто один сантиметр, до неприличия хорош собой и… ах да, та самая мелочь: он предпочел бы, чтобы я была где угодно, только не здесь.

Здесь даже есть небольшой приветственный набор, как в дорогом отеле: код доступа к Wi-Fi и контактные номера Джейни, уборщиц, садовника и егеря — на случай, если у меня вдруг случится экстренная ситуация с садом или дикой природой, полагаю.

— Я дам тебе время обжиться. В холодильнике есть напитки и кое-что перекусить, но если захочешь сэндвич или что-нибудь еще до ужина, спускайся на кухню и бери сама. А ужин в восемь, в столовой.

Когда Джейни уходит, я поступаю так, как поступил бы любой уважающий себя взрослый человек: скидываю дурацкие ботинки и плюхаюсь на кровать с балдахином звездочкой.

Анна: Как там у тебя дела?

Анна: Есть новости?

Анна: Тебя по дороге не похитили?

Я пролистываю вереницу сообщений от Анны и набираю ответ.

Я: Все просто ужасно.

Я: Понятия не имею, как я это переживу.

Я как раз фотографирую вид с кровати, когда в ответ прилетает ее слегка злорадное сообщение.

Анна: Ой, бедняжка. Ну, это риск работы, если берешь ее вслепую.

Я смотрю на три танцующие точки на экране, пока она сочиняет ответ на фото бледно-серых штор, роскошными складками ниспадающих с огромных белых окон с видом на Лох-Морвен. Кадр, который говорит сам за себя. Это место до безумия роскошное, и впервые в жизни мне невероятно повезло.

Я люблю Анну, но она до ужаса конкурентная — думаю, это издержки профессии. Я почти слышу, как она скрипит зубами.

Я: О… очень мило.

Анна: Не забудь про аренду в следующий понедельник

Добавляет она через секунду-другую. В этом есть что-то холодное. Ни поцелуя, ни смайлика. Просто сухое напоминание.

Я поднимаюсь и подхожу к окну, глядя, как свет играет на воде озера внизу. Вдалеке виден каменный лодочный сарай, а за ним — маленькая деревянная гребная лодка с одинокой фигурой у весел. Все это кажется бесконечно далеким от всего привычного.

Я начинаю разбирать вещи, раскладывая свои мелочи на туалетном столике, где они выглядят маленькими и слегка дешевыми на фоне отполированного дерева. На самом дне сумки я нахожу свой счастливый экземпляр «Гордости и предубеждения» — потрепанный, выцветший, с мягкими от времени уголками. Я выиграла его в школьном конкурсе сочинений, когда мне было двенадцать; это был мой входной билет в мир Джейн Остин.

И теперь я каким-то образом оказалась в собственной версии Пемберли.

Я листаю страницы, и между ними выскальзывает засушенная календула, мягко падая мне на колени. Я поднимаю цветок, вспоминая день, когда бабушка Роуз подарила его мне на крыльце нашего маленького дома недалеко от Эдинбурга. Она не была садовницей, но ярко-желтые ноготки пробивались сквозь сорняки и камни у калитки, и она протянула мне один, сказав, что они символизируют стойкость.

— И она тебе понадобится, — мрачно добавила она.

Через год ее не стало, университет был позади, и я осталась одна на всем свете. Тогда я уехала из Шотландии, отправившись в Лондон, потому что думала, будто именно там происходит вся жизнь. Оказалось, что да — просто не всегда со мной.

Странно, но как только я вышла из самолета в Инвернессе, сердце вдруг почувствовало себя дома — совершенно необъяснимо. Может, Шотландия и правда у меня в крови.

Я заканчиваю разбирать вещи, ложусь и закрываю глаза, собираясь вздремнуть минут пять.

Просыпаюсь через час, наливаю стакан воды из холодильника и захожу в ванную, чтобы посмотреть на свое отражение. Боже мой, я выгляжу просто ужасно. Не могу поверить, что я так ужасно выгляжу в доме самого горячего мужчины, которого я когда-либо встречала, который к тому же чертовски богатый герцог-миллиардер и живет в замке. А на мне этот кошмарный серый костюм, из-за которого я похожа на стюардессу какой-то совсем убогой авиакомпании, волосы зализаны назад, и в итоге я выгляжу как огромная вспотевшая луна с ореолом рыжего пуха. Мне нужно придумать, что надеть к ужину. А потом — что носить следующие три месяца. Я должна выглядеть одновременно непринужденно стильной, писательской и при этом так, будто мне совершенно плевать, что он обо мне думает.

Я раздеваюсь, швыряю этот уродливый наряд на стул у ванны на львиных лапах и распускаю волосы, встряхивая их. В углу — огромная душевая кабина, с тропическим душем и дополнительной ручной лейкой. Самой подходящей, чтобы справляться с фрустрацией, которая накапливается, когда приезжаешь на работу и обнаруживаешь, что мужчина, о котором ты изо всех сил старалась не думать последние три месяца, — твой новый начальник, он, кажется, ненавидит тебя с первого взгляда, а тело об этом почему-то не в курсе. В этот момент между ног вспыхивает резкий укол желания, и я сжимаю бедра, будто могу как-то его удержать.

Я включаю душ, даю воде немного стечь и ступаю на бледно-серую плитку, чувствуя, как струи пропитывают волосы и бегут по телу. Гель для душа густой, роскошный. Я втираю его в кожу, смывая металлический запах аэропортов, кресел самолета и пота в неудачно выбранной одежде. Медленно и осознанно массирую кожу головы шампунем, пока пар с ароматами розмарина и лаванды заполняет ванную, затуманивая зеркало напротив, так что мое тело превращается в размытый силуэт. Вода стекает по плечам тонкими струйками, и я пытаюсь не думать о Рори.

Это невозможно. Он самодовольный, пренебрежительный помешанный на контроле тип, который ждет, что все будут подпрыгивать, стоит ему щелкнуть пальцами. Не думай о его пальцах, Эди. Не думай о том, как они медленно и неотвратимо входили в тебя, как перехватывало дыхание, когда его язык коснулся самой сердцевины…

Рука будто на автопилоте тянется к ручной лейке, и я включаю ее. Другой рукой я обхватываю грудь, проводя большим пальцем по соску, позволяя струям какое-то мгновение играть на мягких изгибах живота, прежде чем сдаюсь и направляю поток между ног. Я представляю ярость в его глазах, когда сегодня днем вошла в кабинет, и его резкую, отрывистую злость, с которой он говорил, и одновременно вижу его обнаженным, с тяжелым членом в руке, и эти же глаза смотрят прямо на меня. Жар собирается внизу живота, ноги дрожат, и я сильно сжимаю сосок.

О боже.

Я почти сразу кончаю, без всякого сдерживания, выгибаясь к прохладной кафельной стене.

Да чтоб тебя, Джонс.

Я заканчиваю с душем, закутываюсь в полотенце и устраиваю себе строгую выволочку, одеваясь. Это было отклонение. Я здесь серьезный и профессиональный автор, выполняющий контракт, и с этого момента я сосредотачиваюсь только на работе. Только на работе. Я никогда не поднимусь по издательской лестнице, если не буду держать цель в поле зрения.

А Рори Киннэрд — не цель.

Восемь вечера, а я стою в обеденном зале одна. Наверху на кровати валяются пять разных нарядов, и даже сейчас я не уверена, что выбрала правильный. У меня смутно всплывает воспоминание из какого-то сериала про королевскую семью, где к ужину каждый вечер переодеваются в смокинги, и я понятия не имею, что вообще должна была надеть. В итоге я остановилась на платье, в котором была на презентации у Аннабель, и замшевых ботинках. И колготках — как психологическом убийце страсти, на всякий случай, если вдруг окажусь напротив Рори и мое подсознание начнет выкидывать фокусы. Хотя, судя по всему, это не проблема: я здесь одна, стол не накрыт, а единственный звук, кроме тиканья огромных напольных часов у двери, — урчание моего голодного желудка. Если я сейчас пойду кого-нибудь искать, а они все войдут, я буду выглядеть идиоткой. Но если простоять тут еще хоть немного… я не знаю, что делать. Подожду до пяти минут девятого, а потом загляну в холл.

Секундная стрелка подползает к двенадцати, когда в дальнем конце обеденного зала открывается дверь.

— Вы, должно быть, писательница.

Я оборачиваюсь на незнакомый голос и вижу высокого мужчину с растрепанными темными волосами и широкой улыбкой. Он уверенно идет ко мне, протягивая руку. Родство с Рори очевидно, но если тот прямой, собранный и выверенный, этот излучает абсолютную расслабленность.

— Джейми Киннэрд. Вы не там стоите. Я так и думал, что найду вас здесь.

— Эди Джонс.

— Красивое имя для красивой девушки, — говорит он с легким обаянием. — Брат об этом не упоминал.

— Про имя? — я не удерживаюсь от улыбки, чувствуя облегчение.

— Не только про имя. — Он на мгновение приподнимает бровь и распахивает дверь. — Прошу, мэм.

В холле меня накрывает аромат чего-то невероятно вкусного, и желудок снова подает голос.

— Я тоже зверски голоден. Давайте поторопимся с ужином, пока Рори все не смел.

Он ведет меня в меньшую столовую, смутно знакомую по дневной экскурсии.

— Простите, я перепутала комнаты.

— В этом доме проще простого. Где, черт возьми, сейчас Рори?

— Я здесь, — раздается сдержанный, низкий голос.

Я оборачиваюсь и вижу его за дверью — руки заложены за спину, выражение лица непроницаемое. Щеки заливает румянец стыда, и мне внезапно мерещится, что у него где-то есть пульт с камерами, следящими за каждой спальней и ванной. Я опускаю взгляд, пытаясь прийти в себя, а потом снова смотрю на него — его зеленые глаза кажутся темнее обычного. Наверное, от злости.

Появляется бородатый мужчина с подносом и расставляет блюда на столе, когда мы садимся. Он отступает на шаг и ждет, пока Рори коротко кивает.

— Иди, мы сами разберемся. Передай Шоне наш привет.

— И удачи, — добавляет Джейми, прежде чем дверь закрывается. — Его жене завтра делают операцию, — поясняет он, намазывая хлеб маслом.

Значит, не совсем лишен человечности, думаю я, когда Рори пододвигает мне блюдо. Это что-то вроде ягненка в таджине, рядом — щедрая горка кускуса с рубиновыми зернами граната и салат, украшенный свежей мятой. Запах просто умопомрачительный.

— Ну вот, это уже приятно, — говорит Джейми. — Вы смотрели «Йеллоустоун»? Сидеть здесь за столом — почти как там, только нам не хватает Бет, чтобы эффектно уйти посреди ужина.

Рори приподнимает бровь и смотрит на Джейми, а тот на секунду ухмыляется.

— Ладно, своя Бет у нас есть.

— Не уверен, что Финну понравится такое сравнение, — сухо говорит Рори.

— Финн — это ваш брат? — осторожно спрашиваю я. Я не уверена, что выдержу три месяца натянутой вежливости и попыток не издать странный звук, когда глотаю.

Джейми кивает.

— Сложный средний ребенок. Долгая история.

— Никакой истории нет, — говорит Рори. Его пальцы сжимаются вокруг бокала.

— Он живет здесь, в поместье?

— Нет. Он на Бенруаре, делает виски и приручает тюленей.

— А.

— Финн — загадка, — говорит Джейми, жуя. Потом указывает на Рори. — Он у нас помешан на контроле, а я — расслабленный.

— Ты помнишь, что Эди — писательница и вполне может делать заметки под столом, да?

Я вскидываю обе руки.

— Нет, честно, не делаю.

— В платье может быть спрятано записывающее устройство.

Взгляд Рори скользит по мне чуть дольше, чем нужно, и у меня на затылке встают дыбом волоски. Я на секунду прижимаю ладони к столу, пытаясь удержать равновесие.

— Никаких устройств, — бодро говорю я, делаю большой глоток вина и стараюсь не подавиться. Мне невольно вспоминается последний раз, когда он смотрел на меня так же. — Так вы сказали, ваш брат спасает тюленей?

Джейми накладывает себе еще картофеля.

— Ага, он ветеринар по морским млекопитающим. Слишком много букв «м» для человека, который подбирает детенышей тюленей и спасает их, когда их выбрасывает на берег или бросают родители. Наверное, в этом есть какой-то глубокий символизм, — добавляет он, зарабатывая еще один убийственный взгляд Рори.

Я изо всех сил стараюсь поддерживать вежливые попытки Джейми удержать разговор на плаву, а его брат отвечает резко и сухо, не сводя с меня глаз, словно я — неразорвавшаяся бомба на противоположном конце стола.

— Джейни показала тебе дом?

Я наклоняю голову набок.

— Ну… отчасти. Она показала нижние этажи и дала карту замка, но сказала, что тут еще много всего.

— Конюшни видела?

— Конюшни? — я качаю головой. — Мы на улицу не выходили.

— Ты верхом ездишь? Могу завтра тебя вывезти, если хочешь, показать окрестности с лошади. Так проще почувствовать местность.

— Я не ездила верхом с подросткового возраста, — признаюсь я, и в животе собирается тревожный трепет. — Но, думаю, это как с велосипедом, да?

— Только если мы не посадим тебя на Раса, жеребца, — ухмыляется Джейми. — Он скорее как болид «Формулы-1», а не велосипед.

— Ничего подобного не будет, — ровно говорит Рори.

Он тянется через стол и медленно наливает себе воды, прежде чем продолжить:

— Я тебя вывезу. После завтрака.

— Тогда по дороге скажу Кейт, — невозмутимо говорит Джейми. — Она, наверное, будет рада женской компании. Подозреваю, я ей смертельно надоел, торча во дворе каждый день.

Я продолжаю есть, не находя, что сказать. Рори подливает мне вина.

— Или хочешь шампанского?

Он смотрит на меня, и его брови едва заметно приподнимаются. Я не понимаю, мерещится мне подтекст или нет.

— Красное вполне подойдет, спасибо.

— Кейт тебе понравится, — спустя мгновение говорит Джейми. — Она чертовски крутая. Только не думай, что она просто конюх. Она отвечает за весь племенной фонд, работает с лошадьми стоимостью в сотни тысяч фунтов, продает их по всему миру. — Он откидывается на спинку стула и делает глоток. — Она знает их родословные от и до. Это впечатляет.

— Эди сама все увидит завтра, — говорит Рори. — У тебя есть все необходимое? Джейни обычно держит все под контролем.

Я киваю.

— Даже блокноты.

— Она золото, — говорит Джейми. — По сути, именно она держит это место на плаву.

— Так и есть, — соглашается Рори. — Каждому поместью нужен кто-то вроде Джейни. Она на вес золота.

— И должна быть, — добавляет он. — Половину времени мне кажется, что она единственная, кто действительно понимает, какой здесь на самом деле бардак.

В его голосе слышится искренняя теплота — первая трещина в броне, которую я замечаю. Может, он и правда не совсем чудовище.

— Она держит нас в узде, — говорит Джейми, предлагая всем вино и наливая себе еще, когда мы с Рори качаем головами. — Не говоря уже обо всех остальных работниках. В общем, если тебе что-то нужно, первым делом иди к Джейни. Не знаю, как она это делает, но она держит руку на пульсе круглые сутки.

— С вами иначе нельзя, — говорит Рори, впиваясь в него прищуренным взглядом.

Джейми поднимает бокал в насмешливом тосте.

— Кто-то же должен поддерживать семейные традиции. Винный погреб сам себя не опустошит.

Рори откидывается на спинку стула и складывает руки на груди, глядя через стол с холодным презрением. Рукава его дорогой белой рубашки снова закатаны, обнажая темные волоски на предплечьях и линии татуировки с чертополохом. Я водила по ним пальцем. От этого воспоминания живот сводит.

— Право первой ночи осталось в темных веках, братишка, — отрезает он.

Джейми развалился на стуле, расслабленный, с бокалом в руке. Мой писательский мозг тут же дорисовывает сцену: он появляется со своим легким обаянием и широкой улыбкой, предъявляя права на древнее феодальное правило, по которому лордам позволялось все.

Повисает долгая пауза, а потом уголки губ Джейми дергаются.

— Я просто возвращаю в поместье атмосферу «Игры престолов».

Рори закрывает глаза и качает головой.

— Это было бы смешно, если бы я не ждал, что на пороге в любой момент появится вереница хорошеньких юных сотрудниц с требованиями алиментов.

Джейми пожимает плечами.

— Если появятся, это будет моя проблема.

Я неловко ерзаю на стуле, одергивая подол платья. Через мгновение поднимаю взгляд. Рори смотрит на меня, выражение лица непроницаемое. Я заправляю прядь волос за ухо.

— Так… — говорю я. — Сколько вообще людей работает здесь, в поместье?

Бровь Рори едва заметно приподнимается, и он напрягается.

— Тебе нужно сходить за одним из твоих новых блокнотов или это просто светская беседа?

Джейми фыркает.

— Нет, спасибо, — чинно отвечаю я. — Мне просто стало интересно.

— Завтра расскажу все подробно, когда поедем верхом.

— Дорогой, как дела?

Надо было дать вызову уйти в голосовую почту. Я уже подключен и жду, когда Тео выйдет на связь из Пало-Альто, а Аннабель мурлычет в трубке из Лондона. Джейми уехал обратно в коттедж — делать черт знает что или, скорее, с кем. И слава богу, Эди Джонс вне поля зрения до завтрашнего утра.

— Хорошо, спасибо.

Я листаю почту и без жалости удаляю письма. Хэтти, моя помощница, должна отсеивать весь мусор, но стоит мне отвернуться, как непрочитанный хлам снова нарастает. Я бы сейчас убил за эспрессо, чтобы раскачать мозг перед встречей, но неохотно признаю — плохая идея. Тем более что вставать придется ни свет ни заря и идти в конюшню. Работа сразу в трех часовых поясах — то еще удовольствие.

— Просто хотела проверить, как Эди устроилась.

Голос крестной звучит, как всегда, бодро. Она как кролик из рекламы батареек — наверное, все то, что она принимала в восьмидесятые, когда была моделью, до сих пор гуляет по организму. Что бы это ни было, она пережила обоих моих родителей, так что, возможно, в этом что-то есть.

— Извини, что оставила тебя сегодня, но через пару недель вернусь и проверю, как у вас дела.

— Какие дела?

— Книга, Рори, дорогой. У бедной Эди впереди адская работа.

Я сдерживаю стон.

— У меня все под контролем.

Она смеется.

— Вот именно это я и имею в виду.

— О чем ты?

Телефон вибрирует — Тео извиняется, что задерживается, но он уже берет сок и сейчас подключится. Ну конечно. За полгода он окончательно стал лос-анджелесским, с тех пор как уехал курировать проект школы и библиотеки.

— Ты можешь быть немного… пугающим. А Эди — милая девочка.

Я постукиваю ручкой по подбородку и невольно вспоминаю выражение ее лица, когда она сегодня вошла в кабинет. Этот образ я изо всех сил пытаюсь выкинуть из головы. Нужно сосредоточиться на деле.

— Она здесь, чтобы работать.

— И я бы не стала ее рекомендовать, если бы не была уверена, что она справится с бреднями Дикки. Но ты раньше выглядел напряженным, поэтому я и звоню. Она здесь работать, а не чтобы ее съели заживо. Ты знаешь, какой ты, когда начинаешь защищаться. И Эди — не враг. Я не хочу, чтобы ты делал ее жизнь напряженной.

Если бы она, черт возьми, знала. Единственное, что сейчас у Эди действительно напряжено, — это мой член. И это при том, что сегодня днем она появилась в наряде, будто шла на собеседование в офис среднего звена Marks and Spencer. Несмотря на уродливые ботинки и ужасный шерстяной костюм, с того самого момента, как она переступила порог, я думаю только об одном — о ней, голой, запутавшейся в простынях в три часа ночи, когда я выходил из того гостиничного номера.

Без имен, без обязательств. Так я жил годами. Так проще. Я видел, какой бардак устроили мои родители в своих отношениях, а для меня главное — поместье. Мне нужно быть сосредоточенным, держать в голове конечную цель. Мне совершенно ни к чему думать о красивых рыжеволосых, которые выгибаются подо мной, пока я их…

— … ты ведь согласен, Рори?

— Абсолютно.

Понятия не имею, о чем она говорила. Экран мигает — Тео в сети.

— Созвонимся позже, — говорю я, обрывая Аннабель на полуслове. — У меня встреча.

— В такое время?

— В Сан-Франциско сейчас три часа дня.

— Рори, привет.

Операционный директор фонда «Лох-Морвен» выглядит загорелым и расслабленным.

— Как там у вас?

Он потягивает какую-то отвратительную зеленую бурду. За шесть месяцев в Калифорнии, где он курирует проект, он стал окончательно местным. Для всех нас это важно — превратить землю, купленную моими прабабушкой и прадедом, в школу и общественный центр. В этом и есть смысл фонда — отдавать, делать что-то полезное, а не выжимать из наследства деньги. Если, конечно, мне вообще суждено было его унаследовать, но это уже мысли для другой ночи.

— Чуть менее солнечно, чем у тебя, если судить по виду.

За окном темно, в воздухе холод, и огонь в библиотеке не слишком его разгоняет. Сколько бы мы ни тратили на отопление в Лох-Морвене, как бы внушительно он ни выглядел снаружи, двести пятьдесят лет истории — это не герметичный парник, несмотря на миллионы, которые отец спустил на ремонт. Не зря все тянутся на утреннюю кухню, где плита излучает тепло, а собаки лежат на своих подстилках и путаются под ногами.

Брамбл кладет морду мне на колено, и я наклоняюсь, чтобы почесать ей уши. Под столом лениво и нехотя стучит хвост Тилли. Иногда мне кажется, что только эти двое и удерживают меня в здравом уме — тревога, которая не отпускает уже три месяца, почти исчезает, когда я вывожу их гулять по пустошам.

— Ты не на той стороне Атлантики, — ухмыляется Тео. — Нам бы тебя сюда, ручки пожимать.

— Если бы, — я откидываюсь в кресле и оглядываю стол в библиотеке. Он аккуратный и упорядоченный — полная противоположность хаотичному и запущенному кабинету отца. — Я тут застрял как минимум на пару месяцев.

— Уж лучше ты, чем я.

Когда я заканчиваю с расчетами и планами проекта, уже далеко за одиннадцать, и в доме стоит тишина. Я поднимаюсь наверх, собаки следуют за мной, и я на мгновение задерживаюсь у двери комнаты Эди. Она — лишнее осложнение в тот момент, когда у меня и без того полно забот. Так почему же, черт возьми, я пресек предложение Джейми утром показать ей поместье верхом? Потому что я ей не доверяю. И себе — тоже.

Стук в дверь вырывает меня из сна, и я вскакиваю с кровати, наполовину ожидая, что кто-то сейчас войдет. Накидываю пушистый белый халат, висевший на крючке за дверью ванной, и выглядываю в коридор. Там стоит серебряный поднос на старинной деревянной тележке, а на нем — кофе, выпечка и записка.

8:45 во дворе, пожалуйста. — РК

Я ставлю поднос на прикроватный столик и смотрю на телефон. Семь тридцать. Самовлюбленный ублюдок. Типичный жест — застать меня врасплох, предполагая, что я валяюсь в постели до полудня, пока он с утра управляет своей корпорацией или фондом, или чем там еще. Я разламываю круассан пополам и открываю гугл, решив разобраться, что здесь вообще происходит.

«Фонд Лох-Морвен — глобальная структура, объединяющая городскую недвижимость, сельские поместья и благотворительность», — сообщает статья. Этические инвестиции, общественные проекты, социальная поддержка, восстановление земель… Ага. Ладно, значит, он не просто заурядный бармен-миллиардер. Но черта с два я появлюсь на этой прогулке верхом, выглядя как рыба, выброшенная на берег. Есть, правда, одна мелочь. Джинсы у меня есть, но для езды они — чистая пытка. Мне бы фею-крестную с комплектом для верховой езды или круглосуточный магазин, но ближайший город — Инвернесс, в девяноста минутах езды, а я заперта в замке. Значит, будут джинсы. Стисну зубы и сделаю вид, что швы не натирают самые чувствительные места. Все равно в ближайшее время им ничего не светит.

Когда я выхожу из душа, под дверью лежит еще одна записка. До восьми утра это место — настоящий муравейник.

Рори сказал, что вы сегодня едете верхом. Не была уверена, есть ли у вас экипировка, так что оставила кое-что снаружи. — Джейни

На тележке теперь аккуратно сложенная стопка одежды, куда более подходящей для верховой езды, чем мои варианты: две пары черных бриджей, лонгслив и флисовая толстовка с неброской вышивкой «Лох-Морвен» на груди. Меня уже ассимилировали. Обожаю, что Джейни оставила две пары бриджей — одну в размере, которым я хотела бы быть, и другую — в том, который у моей упорно не уменьшающейся задницы есть на самом деле. Она угадала и размер ботинок, что довольно впечатляет. Или, может, у меня просто вид, будто у меня огромная тридцать девятая… неважно, изящной мне все равно не быть. Я собираю волосы в низкий хвост и наношу макияж — не слишком много, чтобы не выглядеть так, будто стараюсь, но достаточно, чтобы не походить на голого землекопа. Потом добавляю еще немного коричневой туши и растушеванную подводку — просто чтобы глаза выглядели лучше. Не потому, что я хочу понравиться Рори, а потому что… ну. Не повредит напомнить ему, что именно ему недоступно.

Я не учитываю только одного — насколько чертовски хорошо может выглядеть аристократ в одежде для верховой езды. Рори в клетчатой рубашке в стиле кантри и плотном темно-синем шерстяном свитере, а его ноги в темно-коричневых вельветовых брюках и крепких ботинках выглядят даже лучше, чем я помнила. Его взгляд скользит по моему наряду, словно он ищет, к чему бы придраться.

— Готов? — говорю я весело. Я твердо решила не позволять его высокомерной манере меня задеть.

— Хорошо вам провести время, — говорит Джейни, появляясь из одного из бесчисленных дверных проемов холла. — Ах, Эди, вам это к лицу. Словно вы для этого рождены.

— Посмотрим, — бурчит Рори. — Идите за мной.

Через мгновение в холл врываются два спаниеля — вихрь виляющих хвостов и хлопающих ушей.

— Привет, красавица, — говорю я, наклоняясь и почесывая одну за ухом, пока другая плюхается на спину, продолжая вилять хвостом даже вверх лапами. — Как тебя зовут?

— Это Брамбл, — говорит Рори, наклоняясь и почесывая шоколадного спаниеля по животу. — А это Тилли.

— Какие вы чудесные. Вы сегодня с нами? — обращаюсь я к Тилли, пока она извивается от восторга, перекатывается и с энтузиазмом отряхивается.

— Я оставлю их с Кейт. Пошли, вы двое. Поехали.

Я следую за ним во двор, где на гравии, в бледном солнечном свете, стоит темно-серый Ленд Ровер Дефендер с распахнутыми дверями. Спаниели послушно запрыгивают на заднее сиденье, а я сажусь вперед, отодвигая стопку бумаг на приборную панель.

— Извини, — говорит Рори, забирая их и засовывая в карман двери со стороны водителя.

— Я думала, в твоей машине будет идеальный порядок.

— Это рабочий Ленд Ровер. Они все свинарники, — сухо отвечает он. — Передай отвертку из бардачка, ладно?

Я открываю бардачок, и среди груды чеков и длинного оранжевого шнура нахожу отвертку и передаю ему. Через секунду двигатель с рывком оживает.

— У тебя нет ключа?

— Долгая история.

Мы поднимаемся в гору и едем обратно через сосны, по аккуратно ухоженной подъездной дороге, затем сворачиваем налево, выезжая на узкую трассу. По обе стороны — вересковые пустоши с овцами и островки леса. Я вглядываюсь вдаль, пытаясь разглядеть замок, но его не видно. Я стараюсь отвлечься, потому что находиться так близко к Рори сложнее, чем я ожидала. Его длинное бедро так близко к моей руке, сжатой у бока, что я могла бы протянуть ладонь и провести по нему, даже не задумываясь.

Мы снова поворачиваем налево, и я понимаю, что темные пятна в полях — вовсе не овцы. Подъезжая ближе, я различаю белый дом, а за ним — огромную каменную стену с аркой и часовой башней сверху. Мы проезжаем еще один неброский темно-синий указатель.

Лох-Морвен. Конный завод.

— Готова?

Я киваю.

Конюшенный двор безупречен: каждая дверь выкрашена в тот же темно-синий цвет, что и указатели. Из амбара появляется девушка с розовыми волосами, катя перед собой тачку, доверху набитую соломой.

— Здравствуйте, сэр… эм, ваша светлость.

— Рори вполне достаточно, — говорит он.

Девушка краснеет еще сильнее, чем ее волосы, и юрко исчезает обратно в амбар. Приятно осознавать, что я не единственная, кого он слегка пугает. Через мгновение она снова высовывается.

— Вы Кейт ищете? Она в доме, разбирает бумаги. Мне за ней сходить?

Рори качает головой.

— Не нужно, спасибо. Она нас ждет.

— Подожди здесь, — говорит он мне и тоже исчезает в одном из помещений. Через мгновение возвращается с бархатным шлемом для верховой езды. — Должен подойти, но если что, внутри есть другие. Я скоро.

Через пару минут он возвращается, ведя двух лошадей, и у меня в животе все обрывается от волнения. Я не ездила верхом уже много лет, а брошенное вчера Джейми замечание заставило меня задуматься, не является ли частью моего боевого крещения посадка на полудикого монстра с проверкой, как быстро меня с него скинет.

— Это Мосс. Там есть подставка, если понадобится.

Мосс смотрит на меня из-под длинной серой челки. Я протягиваю руку и обхватываю ее мягкую морду, давая ей привыкнуть к моему запаху.

— Привет, Мосс, — бормочу я, ведя ее к подставке. — Буду безмерно благодарна, если ты не сделаешь из меня полную идиотку, ладно?

Мосс фыркает и переносит вес, ее уши дергаются в мою сторону. Я принимаю это за согласие. Очень надеюсь, что это согласие. На мгновение скрещиваю пальцы, возношу молитву богам унижения и забираюсь в седло.

— Ага, вот вы где.

Дружелюбный голос заставляет меня обернуться, пока я поправляю стремена. На меня смотрит темноволосая девушка примерно моего возраста и улыбается. Она загорелая от работы на улице, волосы собраны в небрежный хвост, пряди выбиваются и лезут в лицо. Она отбрасывает их предплечьем и снова улыбается, морщинка появляется на веснушчатом носу.

— Я Кейт. Ты, должно быть, Эди. Смотрю, вы с Мосс уже подружились.

— Очень на это надеюсь, — отвечаю я, корча гримасу.

— Она лапочка, не переживай. Рори. — Кейт поворачивается к нему. Он возвышается над нами на огромном гнедом коне. — Мне нужно потом поговорить с тобой о планах на следующий сезон. Рози должна ожеребиться ближе к концу недели, и если я права и будет кобылка, возможно, стоит кое-что изменить.

Он коротко кивает.

— Потом разберемся.

Кейт отдает ему шуточное воинское приветствие.

— Наслаждайтесь, — говорит она, хлопая мою лошадь по плечу. — И не давай вот этому собой командовать.

Рори бросает на нее яростный взгляд, а Кейт ухмыляется.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Она откидывается на дверь стойла, закидывает одну щиколотку на другую и с усмешкой наблюдает за нами. Хотелось бы и мне быть такой же расслабленной.

— Поехали, — говорит он, подбирая поводья.

Мы выезжаем через ворота, которые для нас придерживает розововолосая девушка, широко распахнув глаза.

— Ты часто так действуешь на людей?

— Недостаточно часто.

— Ваша светлость. — Я смотрю на него искоса. — Мне так тебя называть?

— В этом нет необходимости.

— Сэр? Милорд?

— Рори вполне достаточно.

— Ладно. А ты можешь звать меня Эди, — поддразниваю я. Трудно не быть в хорошем настроении в такой день, когда светит солнце, а легкий ветер играет длинной гривой моей лошади.

— Я мог бы назвать тебя по-всякому, — мрачно говорит он. — Но раз мы здесь и ты подписала соглашение о неразглашении, я исхожу из того, что даже ты не рискнешь навлечь на себя гнев моей юридической команды и что ты действительно здесь ради работы.

— Именно так.

— Хорошо.

Мы выезжаем на тропу по пустошам, шаги лошадей глушит упругая трава.

— Раз с этим разобрались, я решил, что это удачный момент показать тебе поместье, рассказать, чего я хочу добиться, и обозначить ожидания.

— А я-то думала, мы просто выбрались подышать свежим воздухом и приятно прокатиться на солнце.

Он слегка склоняет голову.

— Вся эта ситуация — не по моей инициативе.

— Это я уже поняла. Так какие именно у тебя ожидания?

— Мой отец оставил после себя полный бардак. Как тебе, возможно, говорили, от герцога Киннэрда ожидается — точнее, требуется — оставить подробную летопись своего правления.

Он произносит это как должность, а не как право по рождению, словно кто-то придет и будет проверять его полномочия.

— Предыдущие герцоги вели дневники с пометками. Кто-то подробнее, кто-то меньше — в зависимости от характера. Они фиксировали историю своего поколения.

Он проводит рукой по шее коня.

— Тебе и мне это может казаться абсурдным, и, поверь, я считаю это пустой тратой времени, но это наш долг.

— Я люблю историю. Глядя в прошлое, можно так многому научиться, правда?

Он хмыкает, и я продолжаю:

— Именно поэтому я ее и изучала. И тебе невероятно повезло — вся эта история у тебя под рукой, ты окружен ею каждый день.

— «Задушен» — более подходящее слово.

Я смотрю на него в профиль. Он ничего не выдает, лицо совершенно непроницаемо. Я думаю, выученная ли это привычка или то, что появляется после жизни под чужими взглядами, когда все знают: однажды ты станешь одним из самых богатых людей страны, с землями и недвижимостью по всем Хайлендам и по всему миру.

— В любом случае, — говорит он спустя мгновение, когда мы останавливаемся на гребне холма. — Вот ради чего я все это делаю.

Внизу, вдалеке, виден замок, уютно утопающий в лесу, который обнимает его с обеих сторон. Озеро поблескивает стально-синим под солнцем. Где-то вне поля зрения глухо гремит трактор. Он выглядит задумчивым.

— Ты про замок?

Он качает головой.

— Про людей, которые от меня зависят. Ты обнаружишь, что записи моего отца… довольно хаотичны.

— В каком смысле?

Он разворачивает коня и направляется вниз по тропе, которая поднимается между желтыми кустами дрока с кокосовым запахом и спускается к ручью. Я уже поняла, что он человек немногословный, но…

— В каком смысле? — осторожно переспрашиваю я.

Мосс вскидывает голову, и удила звякают в тишине. Я устойчиво сажусь в седле. Удивительно, как легко снова ездить верхом после стольких лет — словно снова сесть на велосипед, только у него четыре ноги и собственный характер. Я провожу рукой по ее шее, чувствуя шелковистую гладкость над твердыми мышцами. Лошади идут вровень, почти касаясь друг друга.

— Он пил. Большинство сказали бы, что он был душой компании, переменчивым, последним из аристократов старой школы. Любил охоту, любил своих собак. Все это правда. Но при этом он был манипулятором, — его лицо темнеет. — Прошлым летом он попытался свернуть фонд, основанный моим прадедом. Тот считал, что с этой ролью приходит обязанность менять мир к лучшему. А мой отец полагал, что это место должно обеспечивать его образ жизни, а не наоборот. Похоже, чувство долга перескочило через поколение, когда родился Дикки Киннэрд.

Мосс снова дергает головой, и поводья на мгновение скользят у меня между пальцами.

— Но не у тебя.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу того Рори, с которым познакомилась в Нью-Йорке, а не сдержанного, патрицианского герцога.

— Надеюсь, что нет.

В безоблачном небе парит огромная птица, делает круг и ныряет в вереск. Земля кажется бесконечной, волнами уходящей во все стороны. Вдалеке я едва различаю темные очертания островов за линией берега. Это так далеко от нашей первой встречи в Манхэттене, что кажется другим миром.

— Так зачем ты был в Нью-Йорке?

— По делам, — его голос ровный.

— Не подрабатывал официантом, — бросаю я с улыбкой, испытывая удачу.

Он удивляет меня короткой улыбкой.

— Нет. Будем надеяться, что моя карьера бармена на том же уровне, что и твоя — журналиста-расследователя. То есть отсутствует.

— Я была бы ужасным журналистом, — смеюсь я. — У меня совершенно нет каменного лица.

Он пожимает плечами.

— Не знаю. Ты меня одурачила.

— Правда? — я расправляю плечи.

— А ты как думаешь?

Я смотрю на него, растерянная.

— Ты не боялся, что я раскрою тебя, если бы была?

— Я пошел на расчетливый риск. Тогда моя голова еще не так сильно торчала над парапетом, как сейчас.

— С большой честью приходит большая ответственность и все такое?

— Примерно так.

Его лицо снова закрывается, и кажется, что тот краткий проблеск человека за аристократической маской исчез без следа.

— В любом случае, ты так опутана юридическими ограничениями, что если даже подумаешь раскрыть какие-то секреты, с которыми столкнешься, твоя карьера закончится.

Возвращение в реальность с очень жестким приземлением. Похоже, самодовольный миллиардер-герцог — его режим по умолчанию. Я сглатываю подступающую волну паники, хотя не сделала ничего плохого.

— Так какова твоя конечная цель, Эди?

Он останавливает коня, и Мосс тоже замирает, напоминая мне, что здесь не я задаю темп.

— Конечная цель?

— Ты написала мемуары для Аннабель.

Я открываю рот, чтобы возразить.

— Да-да, ты подписала соглашение о неразглашении, — он раздраженно мотает головой. — Но у нее язык как у Ченнел-Тоннеля. К счастью, на кону только ее репутация, а она, откровенно говоря, каким-то образом пуленепробиваема.

— Я хочу быть писателем.

Я опускаю взгляд на гладкую кожу седла и поправляю длинную прядь гривы Мосс, перекинувшуюся не на ту сторону шеи.

— Очень на это надеюсь, раз тебе щедро платят за эту работу.

Я качаю головой.

— Не таким писателем. Художественная проза.

Я вздыхаю. Документ на моем ноутбуке так и лежит нетронутым, потому что мне страшно его открыть.

— И ты здесь занимаешься этим потому что…?

Да уж, должно быть, приятно обладать уверенностью, которую дают миллиарды на счетах.

— Потому что, — говорю я таким тоном, будто объясняю ребенку или человеку настолько важному, что он совершенно не в курсе мелочей повседневной жизни. — Мой агент дружит с Аннабель. Она замолвила за меня словечко, а поместью нужен кто-то, кто приведет записи и дневники твоего отца в порядок и соберет их в некое семейное досье.

— Я в курсе, — он смотрит на меня так, словно я сказала глупость. — Тебя выбрали за профессионализм, отличное образование по истории и английской литературе и за твой талант.

Я прочищаю горло и тереблю поводья.

— Спасибо, — бормочу я, чувствуя неловкость.

Уголок его рта едва заметно дергается.

— Я оперирую фактами, Эди.

Он смещает вес в седле, его конь трогается с места, а Мосс следует за ним. Тропа на мгновение сужается, затем он снова останавливается, разворачивается и хмурится.

— Если ты хочешь писать романы, почему ты этого не делаешь?

Я прикусываю нижнюю губу и долго молчу.

— Это сложно, — наконец говорю я.

— Правда?

Его слова эхом отдаются у меня в голове, пока мы едем дальше. Я убеждаю себя, что это был невинный вопрос, но ощущается он иначе. Словно прожектор, высвечивающий темные углы, в которые мне не хочется заглядывать. Быть писателем — значит снова и снова подниматься после отказов, отряхиваться и пробовать еще раз. Возможно, мне просто не хватает смелости.

Мы спускаемся к группе аккуратных деревянных домиков, где разместится экоцентр Джейми, с общественным пространством для обучения молодежи сельским навыкам. Он показывает торфяники, которые они восстанавливают, и объясняет, что все это часть проекта по удержанию молодых людей в регионе.

— Сейчас у них нет выбора, кроме как уезжать. Мы хотим это изменить.

Женщина с ярко-желтым рюкзаком машет нам с тропы, решительно поднимаясь в гору. Я радуюсь, что сижу на уверенной Мосс, которая спокойно идет по неровной земле. Она вскидывает голову, металл удил звякает, а роскошная грива подхватывается ветром.

Я вижу крошечные деревца, которые высаживает группа лесников. Они весело машут нам с склона. Мы едем вдоль торфяно-коричневой реки, где, как он рассказывает, каждый год приходит нереститься лосось. Здесь невероятно красиво, и я понимаю, почему Рори так одержим идеей сохранить этот край и уберечь его для будущих поколений. Это не просто земля — это живой организм, от которого зависит будущее семей и их благополучие. Я понимаю, почему он охраняет его как крепость. Я бы поступала так же.

Восемь тридцать утра, а я уже сижу за письменным столом покойного герцога Киннэрда. Что ж, сыграем так: если он собирается выдергивать меня на уроки верховой езды ни свет ни заря, то я, черт возьми, докажу, что мне это по плечу, — приду первой и возьмусь за бумаги.

У меня есть кофе с кухни, шоколадный круассан, горсть винограда и железная решимость. Я готова. Готова и тело ломит так, о существовании этих мышц я даже не подозревала.

Такое ощущение, что ноги вот-вот отвалятся. В теории идея была отличная — объезжать поместье вместе с Рори, пока он показывал, что именно пытается спасти. Но на практике, когда мы вернулись во двор конюшен и я спешилась, все оказалось куда менее радужно: ноги едва не подкосились, и мне пришлось вцепиться в гриву Мосса, чтобы не опозориться и просто постоять, приходя в себя.

— Это убийственно, если давно не ездил, — сказала Кейт, забирая поводья Мосса. — А как у тебя… — она кивает куда-то вниз. — Интимные места?

Я расхохоталась.

— Вроде нормально? — кривлюсь. — Скажу тебе завтра.

— Жду подробного отчета в общем чате поместья.

— Забавно, но я туда не добавлена. — Мне с трудом верится, что Рори стал бы поддерживать светскую болтовню в чате Лох-Морвена.

— Ну, тогда можешь заехать ко мне и рассказать лично. — Кейт ухмыляется, ее веснушчатый нос сморщивается. — Не то чтобы меня всерьез волновало состояние твоей задницы, если честно, но приятно, когда здесь появляется новое лицо, с которым можно поболтать. У тебя есть машина?

Я качаю головой. Кейт возится с подпругами, стаскивает седло со спины Мосса и поворачивается, бросая обвиняющий взгляд на Рори.

— Ты что, взял эту девушку в заложники? Как она должна перемещаться из пункта А в пункт Б без машины?

Он подходит к нам, держа под мышкой седло.

— Ничего подобного, — говорит он. — Мы что-нибудь придумаем. Полагаю, права у тебя есть?

Я киваю.

— Оставь это мне. — Он прищуривается и смотрит на Кейт. — Мне не нужно, чтобы ты сбивала ее с пути истинного, Макьюэн. У нее есть работа.

— Одна работа и никакого удовольствия, Киннэрд. — Кейт сгружает второе седло ему в руки.

Он бурчит что-то и направляется к амуничнику. Я с усилием отрываю взгляд от его широких плеч и мощных рук. Кейт бросает на меня быстрый косой взгляд. Ладно, она ничего не упускает.

— Приятно, когда в поместье появляется свежая кровь. Заходи ко мне в любое время. Я расскажу тебе все внутренние подробности, которые больше нигде не услышишь. — Она сцепляет пальцы и тянется, закидывая руки за голову.

— У меня чувство, что это именно то, чего Рори меньше всего хочет.

— Я в этом уверена. — Кейт одаривает меня заговорщической улыбкой и многозначительно двигает бровями. — Значит, договорились?

Я отвечаю ей улыбкой.

— По рукам.

Мы возвращались в поместье, и Рори по дороге указывал на разные ориентиры. Потом я приняла душ и спустилась на кухню поискать что-нибудь на обед. На острове лежала связка автомобильных ключей.

— Для тебя, — сказала Джейни, пододвигая их ко мне. — В гараже за домом стоит маленький Гольф. Я оформила страховку, так что можешь поездить по округе и немного освоиться. Может, почувствуешь себя не такой запертой.

Это будет приятно — после того, как я разберусь с работой. А сейчас мне нужно понять, как будут выглядеть ближайшие несколько недель.

Для начала: этот кабинет похож на мавзолей. Не знаю, почему шторы наполовину задернуты и почему вся комната тонет в сумрачном полумраке, но выглядит так, будто сюда никто не заходил с тех пор, как герцог умер.

Я раздвигаю тяжелые шторы, они весят как будто тонну, и поднимаю защелку на раздвижном окне, впуская воздух. Врывается резкий запах хвои и холодная, чистая свежесть, разрезая затхлую, тяжелую атмосферу. Я вдыхаю полной грудью, с благодарностью.

Сразу становится светлее и легче. В солнечных лучах танцуют пылинки, снаружи слышен хруст гравия — кто-то въезжает во двор. Через мгновение раздаются крики и смех, и я вижу знакомый фургон. Последнее, чего я ожидала здесь увидеть, — доставка из Теско, но, полагаю, продукты нужны всем.

Если Рори — воплощение сдержанной, застегнутой на все пуговицы аристократичности, то его отец был полной противоположностью. Ощущение такое, будто я копаюсь в его грязном белье, выискивая самые примечательные куски, чтобы собрать из них историю поколения для архивов. Ответственность колоссальная, и у меня нервно сжимается живот. Есть только один способ съесть слона, напоминаю я себе. По кусочку за раз.

Бумаги на столе пожелтели и скрутились, испещрены кофейными кольцами и брызгами бог знает чего еще. Я беру лист, нюхаю — и улавливаю слабый, призрачный запах виски. Сбоку от стола стоит огромный деревянный чайный ящик, наполовину заполненный красными кожаными дневниками. Я беру один.

1981, январь

Я перелистываю хрупкие страницы, щурясь на выцветшие чернила. Почерк, по крайней мере, разборчивый. Уже что-то. Я веду пальцем по строчкам и читаю вслух, будто так смогу лучше прочувствовать покойного герцога.

Макдафф — чертов идиот. Вчера ездили с ним на охоту, и он жалуется, что егерь работает спустя рукава, хотя именно он прикарманивает деньги на это. Конюх после работы бегает для него по поручениям, и, если слухи правдивы, эти поручения имеют мало общего с делами…

Я только вошла во вкус — напускаю на себя суровый аристократический выговор, прижимаю подбородок к груди и изображаю типичного представителя высшего света.

— Что, черт возьми, ты тут делаешь?

Голос Рори рассекает комнату, как кнут. Я вздрагиваю. Книга выскальзывает из рук и с грохотом падает на пол, страницы расползаются и разлетаются по ковру. Его лицо — сплошная ярость.

— Я делаю свою работу. — Пульс стучит в ушах, и я почему-то чувствую себя виноватой, словно меня поймали с рукой в кассе.

— Ты не пришла на ужин, а потом заявляешься в кабинет моего отца, даже не удосужившись предупредить. — Его челюсть напряжена, он впивается в меня тем самым пугающим, каменным взглядом.

Мое лицо пылает от возмущенного смущения.

— Я ужинала у себя. Джейни сказала, что я могу есть где угодно, а в восемь у меня была встреча по Zoom. — Я не собираюсь говорить ему, что звонила Анна и хотела посмотреть все своими глазами по видеосвязи. — Ты ничего не говорил о том, что нужно ждать начала. Я решила, что ты захочешь, чтобы я сразу приступила к работе.

Взгляд Рори скользит по столу, отмечая разбросанные бумаги и стопки дневников, которые я уже начала раскладывать по годам.

— Эти бумаги. Эти дневники. Ты должна понимать, что это не то, что можно пролистывать между делом. Твоя задача — зафиксировать их точно, а не выкапывать сплетни.

Я открываю рот, чтобы возразить.

— И уж точно не высмеивать столетия наследия, — добавляет он, пригвождая меня взглядом.

Я медленно встаю, игнорируя то, что бедра отчаянно ноют, а ягодицы ощущаются так, будто я сделала пятьсот приседаний с утяжелением. Выпрямляюсь, вскидываю подбородок и принимаю максимально надменный и самодовольный вид.

— Я выполняю свою работу, ваша светлость. А чего именно вы ожидали? Я не могу написать мемуары, не понимая человека за этими словами. Нельзя просто замести его под ковер и притвориться, что его не было.

Его лицо темнеет, и он делает шаг ко мне. Я вижу, как под плотным хлопком рубашки поднимается и опускается его грудь.

— Я прошу тебя сосредоточиться на фактах, Эди, и не увлекаться тем, что тебе может показаться пикантными подробностями.

В его словах сквозит презрение, и я будто немного сжимаюсь.

— Вы хотите, чтобы я была стенографисткой? Потому что если вам нужно дословно переписать каждую запись и каждый дневник, я могу это сделать, но это займет куда больше трех месяцев.

— Нет, — говорит он, и на этот раз голос почти спокойный. — Я хочу, чтобы ты рассказала историю для семейных архивов, как мы и обсуждали. Но ты должна понять: это не урок истории. — Он обводит жестом комнату и широким движением руки указывает на вид за окном, уходящий вниз, к озеру. — Поместье, наследие моей семьи — все это переплетено в этих страницах. И если мы сделаем что-то не так, цена может оказаться выше, чем ты вообще способна представить.

На его небритой челюсти дергается мышца. Он проводит ладонью по лицу, затем зарывается пальцами в волосы. Те упрямо падают обратно на лоб. Я не могу понять, почему его так задели какие-то смутные рассуждения о егере.

— В этих бумагах все. Каждая ложь, каждая ошибка, каждое плохое решение, которое он принял. Я не позволю, чтобы все это рассыпалось только потому, что кому-то весело копаться в его грязном белье.

У меня щиплет щеки — он возвращает мне мои же слова, будто читает мои мысли. Несколько секунд я молчу, и воздух между нами искрит от напряжения. Несмотря на раздражение, поднимающееся в груди, я чувствую что-то еще — странное притяжение к нему. Может, это сила его злости или уязвимость, которую он изо всех сил старается не показывать, но что-то есть.

— Если вы хотите, чтобы я это написала, — говорю я ровно, — вам придется мне доверять.

— Я не тебе не доверяю, — тихо говорит Рори, и я замечаю тени усталости под его глазами. — Я не доверяю своему отцу.

И на мгновение я ощущаю весь этот груз — ответственность, идущую рука об руку с привилегией, ожидания, которые наследуются вместе с замком, землей и всем остальным. Я люблю историю этого места и магию прошлого, будто бродящую по каждому коридору. Для Рори же это, похоже, какой-то отравленный кубок.

— Тогда я оставлю тебя, — говорит он, разворачивается и уходит.

Я оглядываю кабинет, пытаясь понять, как навести хоть какой-то порядок в этом хаосе. Входит парень в темно-синей поло и джинсах, с пластиковыми ящиками в руках.

— Это от Джейни, — говорит он, выглядывая на меня из-за стопки. — Куда поставить?

— О. — Это может немного облегчить задачу. — Поставь вон туда, на стол, спасибо.

— Без проблем. — Он откидывает длинную челку со лба, ставит ящики и поворачивается ко мне с любопытством. — Я бы на твоем месте быть не хотел.

— Это вызов, — признаю я, улыбаясь ему. — Ты тоже здесь работаешь?

— Ага, — говорит он, доставая из кармана пачку жвачки. Вежливо протягивает мне. — Я Мартин.

— Нет, спасибо.

— Я жизнью рискую. «Пристрелю любого, кого увижу с жвачкой в радиусе пяти километров от себя», — говорит он, изображая громовой голос.

Я смотрю на него в замешательстве.

— Старый герцог, — смеясь поясняет он. — Я бы не удивился, если бы он и правда так сделал.

Мы оба поднимаем взгляд на портрет, висящий на стене кабинета. Дикки Киннэрд в килте и полном хайлендском облачении хмуро взирает на нас из-под впечатляюще густых бровей, его глаза — того же необычного зеленого цвета, что и у сына. Я пытаюсь представить Рори ребенком, выросшим рядом с таким человеком.

Эго у него, должно быть, было размером со всю Шотландию. Я не могу представить, каково это — каждый день работать под собственным портретом, но раз он повесил его здесь сам, это, пожалуй, говорит о нем больше, чем ему хотелось бы.

Я не удерживаюсь от вопроса.

— А новый как думаешь, за ружье схватится?

— Рори? Не-а. — Он ухмыляется. — Лает он громче, чем кусает, я думаю.

— Не уверена. — Его «лай» сегодня показался мне чертовски пугающим, и совсем не в хорошем смысле. Та часть его личности, из которой состоял ироничный, расслабленный нью-йоркский Рори, была надежно изолирована. А скорее всего, заперта где-то в подвале его сознания.

— Надолго ты тут? — Он берет дневник в красной обложке, переворачивает его и без особого интереса листает.

— Пока не разберу все это и не оформлю в текст. — Я неопределенно машу рукой вокруг, стараясь не думать о том, что сейчас задача кажется если не героической, то близкой к этому.

— То есть года на три, судя по состоянию этого места?

— Примерно так.

Он уходит, и я принимаюсь за работу. Красные дневники — в одну коробку, бумаги со стола — в другую. Открывать ящики стола и вынимать оттуда записки и письма кажется странно вторгающимся в чужую жизнь, но я строго напоминаю себе, зачем я здесь. Это создающаяся история. И правда удивительно — быть ее частью, пусть даже пыль заставляет меня чихать.

Пару часов спустя заходит Джейни — проверить, как у меня дела. Она приносит печенье и холодную диетическую колу.

— У тебя отлично получается.

Я морщу нос с сомнением. Сейчас это выглядит как тот самый момент, когда ты уже взялся за уборку, а вокруг стало хуже, чем было.

— Я тебе не завидую. Думаю, нанять специалиста для этого было самым разумным решением. Слишком много эмоций во всем этом замешано.

Мой синдром самозванца спотыкается о мысль, что меня вообще считают специалистом, и у меня неприятно покалывает в затылке.

— Я отношусь к этому как к научной библиотеке и стараюсь забыть о… — я киваю в сторону портрета. — Сложно, когда он так смотрит сверху. У меня чувство, будто меня оценивают.

— Почему бы не перенести все в библиотеку? По крайней мере, там ты сможешь спокойно работать, без его пристального взгляда.

— Думаешь, он бы одобрил? — Я поднимаю глаза на портрет, и Джейни прослеживает мой взгляд.

— Думаю, ему бы понравилось чувствовать себя в центре внимания, — сухо говорит она. — На этом и остановимся.

Джейни подхватывает стопку дневников, и мы переносим их в библиотеку.

— Он был еще тот тип. Упрямый, как осел. Мог быть обаятельным, но… — Она на мгновение замолкает и хмурится. — По моему опыту, это не всегда хороший признак в мужчине.

Я смотрю на нее вопросительно.

— Скажем так, я наелась якобы обаятельных мужчин. — Джейни приподнимает брови. — Я была замужем за одним из них пятнадцать лет.

Я не хочу лезть дальше, поэтому ограничиваюсь сочувственным кивком.

— Так что да, обаятельный. Но мог в одно мгновение обернуться против тебя. Со мной он всегда был мил, но персонал у него менялся с бешеной скоростью, а деньги он тратил как воду. Не зря это место выглядит как дорогой отель. — Она проводит рукой по отполированному дереву каминной полки. — Большинство хайлендских поместий — это потускневшее величие и темные пятна на обоях, где продали портрет, чтобы заплатить за ремонт крыши. Если, конечно, не говорить о Брайсе Ааронсоне, американском техномиллиардере, который купил соседний замок. Вот у него-то место заставляет Лох-Морвен выглядеть как Holiday Inn.

У эркерного окна стоит длинный ореховый стол, из которого открывается вид на двор.

— Вот здесь было бы удобно работать. Можно наблюдать за жизнью вокруг, пока ты разбираешься со всем этим. — Она указывает на дневники.

— У меня появляется ощущение, что все куда сложнее, чем я думала.

— Вызов, — Джейни улыбается. — Может, это вдохновит тебя на собственную книгу.

Я вспоминаю мрачное предупреждение Рори и качаю головой.

— Думаю, я буду держать эти вещи отдельно.

— Так ты пишешь роман? — Мы возвращаемся в кабинет за очередной партией книг и бумаг.

Я киваю.

— О чем он?

— Романтический. Мой агент говорит, что мне нужно переписать его и добавить драконов — тогда, возможно, он продастся.

— А ты хочешь добавлять драконов?

Я качаю головой.

— Это историческая серия про трех сестер. То есть была бы ею, если бы я нашла в себе смелость снова начать писать.

— Я люблю хорошие романы… — Джейни придерживает дверь ногой, пока я несу коробку с бумагами по коридору. — Если захочешь поделиться, я с радостью посмотрю.

У меня нервно сжимается живот. Выпустить текст в мир и ни к чему не прийти — это был серьезный удар по и без того чувствительному самолюбию.

— Он не идеален, — говорю я, колеблясь.

— Подозреваю, ты к себе слишком строга. Пришли мне его на почту, я загружу на киндл.

Должно быть, мое лицо говорит само за себя, потому что Джейни успокаивающе кладет руку мне на предплечье.

— Только если захочешь, — добавляет она, слегка сжимая. — Но я правда буду рада прочитать.

Я ставлю коробку на стол. Джейни такая милая, хотя я почти уверена, что она говорит это просто для поддержки.

— Хорошо, — говорю я, расправляя плечи. — Я отправлю, когда мы все сюда перенесем.

Это такая мелочь. Но мысль о том, что кто-то захочет прочитать мой текст — без условий и ожиданий, — значит для меня больше, чем я могу выразить.

— Буду ждать.

— Просто уточняю, прежде чем нести, — вам удобнее поесть на кухне?

Я оборачиваюсь в столовой, когда открывается дверь, ожидая увидеть Рори, но это Грегор, повар. Стол накрыт на одного: отполированное серебро разложено так аккуратно, словно к изысканному званому ужину. Только ужин этот ровно на одного человека — на меня.

— А где все остальные?

— Сегодня только вы; хозяина нет, — говорит он с сильным гласговским акцентом. Он невысокий, с коротко остриженными волосами и крепким телосложением, как у бывшего военного. Легко представить, что у него тайная двойная жизнь телохранителя Рори, и при этом не сомневаться: загнанный в угол, он дал бы отличный отпор. «Хозяин» заставляет меня улыбнуться. Звучит слегка угрожающе, как у мафиози.

— И Джейми тоже нет?

Он качает головой.

— Он редко ест в большом доме. — Пожимает плечами. — Я подумал, вам, может, приятнее посидеть на кухне, чем быть здесь совсем одной.

— А… — Теперь я чувствую себя призовой идиоткой: оторвалась от книг, сходила в душ, высушила волосы, накрасилась — лишь бы что-то доказать Рори, которого здесь даже нет. — Да, кухня подойдет, спасибо.

Я иду за ним по коридору; каблуки цокают по деревянному полу. Самой мне и надо было так наряжаться. И теперь придется сидеть за большим, до блеска выскобленным дубовым столом, пока мне подают еду, изображая, будто так у меня каждый вечер.

— Это все? — Грегор отступает, расставив на столе три блюда.

— Да, все отлично, спасибо. Я… — Я не знаю, как тут принято. Он будет стоять надо мной, сложив руки за спиной, как старомодный дворецкий? — Я в порядке, спасибо.

Он удивляет меня улыбкой и слегка склоняет голову.

— Тогда оставлю вас. Должно быть, вы вымотались, весь день просидев над книгами.

После ужина я накидываю свитер и выхожу подышать свежим воздухом. В оседающих сумерках пугающе тихо; лишь изредка чирикает птица, разрывая тишину. Я оборачиваюсь к окнам замка — они мягко светятся на фоне светлого камня. Думаю, не решил ли Рори поесть где-нибудь еще, как часть игры во власть: дать понять, что меня ждут к ужину, а потом оставить одну. Мгновение спустя ответ появляется сам собой: по подъездной дорожке мчится черная машина и останавливается у входа.

Он коротко кивает, выходя, и мое сердце сжимается. На нем джинсы и серая футболка, подчеркивающая грудь и сильные руки. Я впервые вижу его в обычной одежде, и это почему-то действует на меня так, как не должно. К сожалению, мои реакции еще не получили служебную записку о том, что он высокомерный придурок.

— Здравствуйте.

— Добрый вечер. — Он кивает и исчезает внутри. Я остаюсь на подъездной дорожке, гадая: если зайду сейчас, будет ли выглядеть так, будто я за ним увязалась. Я хлопаю себя по лбу — кто-то кусает. Чертова мошка вылезла. Целое облако возникло из ниоткуда, и выбора нет: если останусь здесь, меня съедят заживо, так что придется вести себя непринужденно.

Я приоткрываю дверь и заглядываю внутрь. Он небрежно прислонился к перилам у подножия широкой лестницы и говорит по телефону. Он поднимает палец, будто просит меня замереть, а его спаниели несутся ко мне, такие же приветливые и восторженные, как он сам холоден и неодобрителен. Я опускаюсь на колени, чтобы обнять их.

— Да. Хорошо, держите меня в курсе, пожалуйста. Если придется приехать, приеду.

Он смотрит сквозь меня с яростью. Если бы взглядом можно было убить, я стала бы еще одной статуей в семейной коллекции. Я выпрямляюсь и стою, почесывая укусы на лбу, пока он заканчивает разговор и засовывает телефон в задний карман джинсов. Собаки бродят по холлу; когти тихо цокают по паркету.

— Прошу прощения. — Он привычным жестом откидывает волосы, и мой взгляд падает на полоску кожи, на мгновение открывшуюся, когда футболка задирается. В животе резко скручивает волной желания; я поспешно отвожу глаза, делая вид, что безумно увлечена одним из чучел оленей на стене.

— Интересный дизайнерский выбор, правда?

Он следует за моим взглядом.

— Не помню, когда в последний раз вообще замечал, что они здесь.

Он делает шаг ближе — совсем чуть-чуть, — и я улавливаю чистый запах мыла и легкую лимонную ноту одеколона. Он наклоняется почесать Тилли за ухом, его плечо задевает мое. Воздух выходит из меня тихим выдохом. Между нами слишком много жара. Сдвинься я хоть на сантиметр — могла бы прижаться к нему. Почувствовать его.

Он не двигается. И я тоже.

Я хочу спросить: какого черта ты не пришел на ужин, если так настаивал, что я должна быть, но не спрашиваю.

— Ладно, в общем, мне пора наверх.

— У вас есть все необходимое? — Его глаза встречаются с моими, и на миг я думаю, не чувствует ли он тоже чего-то. Невозможно понять, это игра или он просто такой — холодный, непроницаемый и невыносимо притягательный.

Я киваю.

— Да, спасибо. Как в очень красивой тюрьме.

Он неожиданно фыркает со смешком.

— Я надеялся, что ключи от машины помогут.

— Помогают. Точно. То есть помогут завтра, когда я поеду. — Я яростно чешу голову.

— Примите душ, — говорит он, глядя на меня как на идиотку.

— Простите? — Я опускаю подбородок и стараюсь незаметно вдохнуть.

— Я не намекаю, что от вас пахнет потом. Просто эфирные масла в средствах для ванны немного успокоят зуд. — Его лицо слегка смягчается. — В это время года они настоящие гады. Съедят заживо.

Он проходит мимо меня, чтобы повесить поводки собак на вешалку, так близко, что его рука задевает мою. Я чувствую это до самого позвоночника, как отголосок удара.

Я морщу нос — он тоже почему-то чешется.

— Не шутите, — говорю я и начинаю подниматься по лестнице, но ноги будто работают на пониженной скорости, потому что звериная часть меня не хочет уходить. — Ладно, тогда я пойду.

Его взгляд встречается с моим и на миг темнеет. На секунду мы не писательница и герцог, не призрак и привратник. Мы просто двое людей, застрявших в одном доме с привидениями, которые изо всех сил стараются не прикоснуться друг к другу.

Я втягиваю воздух и, с беспечной улыбкой, хватаюсь за перила.

— Спокойной ночи, Рори.

Чертовка. Клянусь богом, она прекрасно знает, что делает. Ее округлая задница покачивается, пока она поднимается по лестнице и идет по коридору к своей комнате, ни разу не оглянувшись. Я втягиваю воздух и свищу собакам, загоняя их на ночь на кухню.

Я взлетаю по лестнице через ступень и иду по коридору, замедляя шаг, проходя мимо двери Эди. Для человека, который так упорно держит себя в узде, сейчас я чертовски плохо с этим справляюсь. Я знаю, что по ту сторону этой дубовой двери, и мысль о том, как Эди раздевается и намыливает эти восхитительные изгибы, заставляет член ныть. Я чувствую себя чертовым подростком, и выхода нет. Я включаю душ, позволяя комнате наполниться паром, и раздеваюсь.

Мне не следует думать об этих губах и о том, как она двигалась подо мной. Или о той вспышке огня в ее темных глазах, когда она дала отпор в кабинете. Но я думаю. Снова и снова.

Я сжимаю член и закрываю глаза, отдаваясь каждому образу, который пытался подавить с тех пор, как Эди Джонс снова вошла в мою жизнь.

— Блять.

Я кончаю жестко, голова опускается. Пусть вода смоет мои сожаления.

Я вытираюсь, когда в спальне начинает жужжать телефон.

— Рори, извини.

Тео никогда не извиняется.

— Что случилось?

— Небольшая заминка.

Я включаю громкую связь и слушаю, одеваясь, уже прокручивая планы в голове.

— Это твой отец.

Я стону.

— Конечно. Что он натворил на этот раз?

Иногда мне кажется, что мое наследие — это целая жизнь, потраченная на тушение пожаров, которые разжигал этот старый ублюдок.

— Во время последнего визита он ляпнул кое-что… ну, сам понимаешь. С политкорректностью у него всегда было так себе.

— Это мягко сказано.

Я вспоминаю все те разы, когда нам приходилось уводить его с местных мероприятий, стоило ему перебрать с виски и начать рассуждать о мировом порядке или очаровывать репортеров, которые заглядывали в надежде вытянуть яркую цитату о королевской семье или состоянии страны. Его освистали на «Вопросе времени» за предложение вернуть обязательную военную службу для молодых мужчин и домашнюю — для девушек.

— Он сказал кое-что «не для записи», что, как оказалось, ею вовсе не было, и один молодой журналист это выкопал. Вцепился, как пчела в мед, думает, что ему есть что доказать. Там уже обсуждают, стоит ли фонду вообще участвовать в проекте. Он шумит про активистов, наследственные капиталы и…

— Все понятно, — говорю я. — Не нужно рисовать всю картину. Я уловил. Что говорит Фиби?

Я легко представляю нашего прямолинейного директора по связям с общественностью, грозящую расплющить провинившегося журналиста краном. Не представляю, как эта резкая, деловая йоркширская девчонка умудряется делать свою работу, но она королева имитации. Видимо, мошенника не проведешь: если она убедит тебя, что ей не все равно, она и уголь в Ньюкасл продаст.

— Фибс хочет, чтобы ты срочно прилетел и все уладил. Пока это пустяк, но на сегодня главное — минимизация ущерба. Как я говорил, ты для них почти королевская особа, если только Гарри с Меган не нагрянут из Монтесито на денек.

— Я же говорил, что собираюсь какое-то время работать из дома.

— А последнее, что нужно нашему новому рывку фонда, — это скандал. Мы и так слишком долго подтирали, так сказать, грехи отца.

Правда в том, что еще одна такая история — и доноры исчезнут. Мы пытаемся укрепить будущее на потрескавшемся фундаменте прошлого, и это в лучшем случае шатко. Это мой персональный ад, но долг зовет. Я не стану таким, как он.

Я не позволю, чтобы на нашей работе легла тень из-за его эгоистичной болтовни.

— Оставь это мне.

Я слышу вздох облегчения Тео по ту сторону света.

— Ты молодец, Рори. Прилетишь, все сгладишь, успокоишь совет школы, и все такое. Все довольны, проект идет без сбоев, занавес.

— А журналист?

Я задергиваю шторы и смотрю на луну над озером. Годами я избегал этого места, и впервые чувствую укол сожаления о том, что придется уйти отсюда, пусть и ненадолго. Я все еще ей не доверяю, но всем остальным доверяю еще меньше.

— Подсластим пилюлю эксклюзивной экскурсией, поговорим о планах фонда на будущее — в таком духе.

Никогда не ложись в постель с чертовской прессой. Обоюдоострый клинок, но сейчас они держат нас за горло.

— Утром лечу.

— Ты так и не прислала мне ту книгу, — говорит Джейни, погрозив пальцем.

Утро. Я слоняюсь по кухне, пью кофе и убеждаю себя, что вовсе не жду, появится ли где-нибудь Рори.

— Забыла, — вру я. Моя уверенность пошатнулась, когда Шарлотта отправила рукопись издателям, пусть и с парой милых ответов от редакторов: понравилось, но сейчас не понимают, куда ее пристроить. Звучало как вежливое «ну так себе».

— Пришлю, когда позже поднимусь наверх. — Я беру ключи от машины и допиваю кофе.

— Отправляешься за приключениями?

— Нужно купить кое-что, — отвечаю уклончиво. Грегор стоит у плиты, и мне не хочется обсуждать, что я забыла тампоны и месячные вот-вот начнутся. — Подумала съездить и посмотреть соседнюю деревню. В Гугл Картах написано, что там есть магазин?

Грегор поворачивается и протягивает Джейни одно из печений, которые только что вынул из духовки.

— Осторожно, — говорит он. — Горячее.

Их взгляды встречаются на секунду, и я замечаю, как щеки Джейни розовеют, когда она снова смотрит на меня.

— Да, у нас тут все блага цивилизации, — дразнит она. — Мы вполне себе культурные. Если поедешь в центр, загляни в кофейню и возьми шведскую булочку с кардамоном — это что-то невероятное.

Я замечаю сообщение от Анны, убирая телефон в сумку. Немного язвительное напоминание о том, чтобы я не забыла вернуть ей деньги, раз уж теперь якшаюсь с сельской знатью.

Дорога к деревне вьется по вересковым пустошам и проходит через длинную полосу соснового леса, аккуратно высаженного ровными рядами. Из транспорта мне попадаются лишь трактор и огромный лесовоз с горой толстых сосновых стволов. Оба водителя кивают и машут мне рукой — видимо, потому что я за рулем машины замка. Наверное, так и чувствует себя земельная аристократия.

Но в деревне Лох-Морвен люди не менее дружелюбны. Это в миллионе миль от Лондона — и физически, и психологически. Я оставляю «Гольф» на маленькой парковке у морской стены и иду по дорожке с видом на светлый песчаный пляж. Вдалеке — маленькая гавань, белая лодка уходит к дальним островам. Между старомодными чугунными фонарями трепещут выцветшие флажки, и все вокруг выглядит как картина. Небольшой магазинчик, белый отель с деревянными скамьями снаружи, где туристы пьют пиво, а у их ног спокойно лежат собаки.

— Эди, привет!

Я так пугаюсь, открывая дверь кофейни, что едва не захлопываю ее себе в лицо. Внутри темно, и на мгновение я ничего не вижу, пока глаза привыкают после яркого солнца.

Кейт стоит у стойки в короткой джинсовой юбке, плотных колготах и фиолетовых ботинках Мартенс.

— Я так и думала, что это ты. Как дела?

— Уже лучше, глядя на все это. — Я киваю на стеклянную полку с пахнущей корицей выпечкой, круассанами и булочками.

— Садись ко мне. Я собиралась с кофе позаниматься счетами, но куда приятнее поболтать. Что будешь?

— Мне велели попробовать булочку с кардамоном.

— Любимая у Джейни. — Кейт ухмыляется. — И кофе? Чай?

Мы берем еду и садимся за столик у окна.

— Это мое любимое место. Летом, когда туристы, сюда не пробиться, а в это время года я почти всегда его занимаю.

Булочка оказывается ровно такой, как обещала Джейни: мягкая, липкая, с идеальной долей специй. Я на секунду закрываю глаза, впитывая привычные звуки кофейни — гомон, шипение машины, звон посуды.

— Ты в порядке?

Я распахиваю глаза.

— Прости, просто поймала момент, когда почувствовала себя как дома.

— Культурный шок в большом доме?

— Что-то вроде того. Он прекрасен, и моя спальня — точнее, комнаты — они потрясающие.

— Но к жизни в замке нужно привыкнуть, да?

— Это странно?

— Было бы странно, если бы тебе не казалось странным. Недаром Джейми живет в домике на территории.

— Я и задумалась об этом.

— Его называют домиком, но это мини-замок с пятью спальнями. — Она закатывает глаза. — В общем, я наполовину думала, что он вернется после смерти отца, если честно, я… — Она на мгновение замолкает и смотрит на меня задумчиво. — Ну, ты же пишешь его мемуары, скоро разберешься с этим старым хрычом. Так, о чем я? Да, я думала, что он вернется, когда отца не станет, но — кто захочет жить с родителями в тридцать с лишним, даже если это замок?

— Могли бы жить в разных крыльях.

Кейт кривится.

— Не представляю Рори в коммуналке, а ты?

Я смеюсь.

— Ладно, твоя правда.

— Плюс у него своих тараканов хватает.

Я делаю глоток кофе. Не хочется лезть не в свое дело, но мне до смерти любопытно, что она имеет в виду.

— Он не ладил с отцом. А теперь пытается восстановить фонд, привести его в порядок. Он рассказывал тебе, чем они занимаются?

— В общих чертах. — Я вспоминаю нашу поездку по поместью на днях. — Много полезных дел, работа с местным сообществом, восстановление дикой природы — что-то такое?

— Он относится к этой ответственности очень серьезно. Рори считает, что он хранитель этого места, и его задача — сделать так, чтобы всем здесь было хорошо. — Кейт отламывает кусочек выпечки и задумчиво жует. — Проблема, если спросишь меня, а никто не спрашивает, в том, что он забывает: ему самому тоже нужно жить, а не только тянуть все на себе. Поместье не должно быть ценой его собственного счастья.

Я думаю о том, каким измотанным он выглядел той ночью, когда говорил по телефону, о темных кругах под глазами.

— Он и правда кажется выжатым.

— Разрежь Рори пополам и посередине будет слово «долг», как надпись в карамельной палочке из Блэкпула. — Кейт закатывает глаза. — И я говорю это с любовью. Он мне как старший брат. Я знаю его много лет.

— А конюшни? Как они вписываются во все это?

Она откидывается на спинку стула.

— Лошади здесь были всегда. Исторически в Хайлендсе их использовали, чтобы спускать оленей с пустошей, тянуть телеги и всякое такое.

— Но сейчас уже нет?

— Еще как. Их до сих пор используют на охоте. По торфяным болотам технике не проехать, а пони сильные и уверенно держатся на ногах. Мы разводим их здесь уже сто лет, и лох-морвенские хайленды есть даже в Австралии.

— Ничего себе.

— Да, мои малыши неплохо себя показывают. — Она подбирает изюминку и отправляет в рот. — А арабы — арабские лошади — это уже заслуга матери Рори, герцогини. Она была от них без ума, в восьмидесятых привезла сюда кобыл и нашего первого жеребца, и дальше все закрутилось. Забавно, но при всей их красоте денег они приносят куда меньше.

— Потрясающая работа.

— Ты так говоришь. А ты писательница — по-моему, вот это впечатляет.

Я пожимаю плечом.

— Звучит впечатляюще, а на деле — не очень.

— Ты написала что-то, о чем я могла бы слышать?

Я качаю головой.

— Пока что я занималась только гострайтингом. — Я исхожу из того, что Кейт не увлекается ни котиками, ни картами таро.

— Это, наверное, странно. Видишь свою книгу на полке магазина, а сказать никому не можешь, что это ты ее написала?

— Именно так.

— И ты не хочешь быть знаменитой?

Я снова качаю головой.

— Совсем не хочу. Не могу придумать ничего хуже.

— Ты прямо как Рори. У него аллергия на прессу, что, конечно, не очень удобно, учитывая, что он только что унаследовал одно из крупнейших поместий Хайлендса, половину Лондона и внушительный кусок Калифорнии. — Она смеется. — А, ну и Нью-Йорк.

— Нью-Йорк?

Кейт кивает, ее темный хвостик качается.

— Да. У них там здание с видом на Центральный парк и потрясающий пентхаус. Я однажды там останавливалась.

— Неудивительно… — начинаю я и тут же понимаю, что думаю вслух.

Кейт вопросительно склоняет голову.

— Да так, просто подумала кое о чем… о том, что Рори сказал на днях.

— Он темная лошадка.

— В отличие от брата? — Я думаю о Джейми, таком же солнечном и открытом, каким Рори кажется закрытым и молчаливым.

Кейт на мгновение прижимает два пальца к губам и отводит взгляд, прежде чем заговорить.

— О, Джейми — это вообще отдельная история.

Рори и правда темная лошадка. Странно осознавать, что в ту ночь в Нью-Йорке он вернулся в свою квартиру. Еще страннее — понять, что номер, который я приняла за роскошный отель, для него, должно быть, выглядел почти как захолустье, хотя виду он не подал. От воспоминания у меня скручивает живот. Нью-йоркский пентхаус кажется чем-то запредельно шикарным, и при этом я живу в его настоящем замке.

— Тебе не кажется странным знать, что все эти земли принадлежат им?

Кейт качает головой.

— Если бы он был другим человеком — возможно. Но Рори не из тех, кто давит авторитетом. Или деньгами, если уж на то пошло. Ты видела, в каком состоянии его «Ленд Ровер»?

Я смеюсь.

— Да, это полный хлам.

— Вот именно. Он учился с нами в местной школе, знаешь ли, мать настояла. Она хотела, чтобы он твердо стоял на земле. Бог знает, если бы решал отец, его бы отправили в Итон лет в семь — и можешь представить, каким бы он тогда вырос.

Я думаю о стопках заметок и корявом почерке в блокнотах. Даже беглого чтения хватает, чтобы понять, каким был этот человек.

— Как его отец?

Кейт для убедительности указывает на меня последним кусочком выпечки.

— В точку. Рори вообще не стал бы распространяться о том, кто он и откуда, если бы из него это не вытянули. И даже тогда он бы все приуменьшил. Он такой.

— То есть хвастаться — не его стиль? — Я сжимаю губы, подавляя улыбку при мысли о том, как приняла одного из самых богатых людей Британии за бармена. — В смысле, весь этот мрачный, угрюмый образ не слишком-то кричит «я герцог».

— Ни капли, — соглашается Кейт. — Но не думай, что он относится ко всему этому легкомысленно. К поместью, фонду, ко всему. Иногда я переживаю, что это слишком много для одного человека, особенно когда никто толком не знает, насколько все было плохо при его отце. Что-то стало достоянием публики, но есть и большее — думаю, даже Рори еще по кусочкам это собирает.

— Ты опять про его отца?

Кейт кивает, на мгновение приподняв брови.

— Бог весть, что творилось у того человека в голове.

— Кстати об этом, — говорю я, взглянув на часы, — мне, наверное, пора в магазин и обратно, пока я окончательно не вжилась в роль тайного шпиона поместья. Не хочу, чтобы он решил меня проверить и обнаружил, что я прекрасно провожу время в модной кофейне.

— В единственной кофейне, — смеется Кейт. — Не переживай, в Лох-Морвен ничего не остается незамеченным. К концу дня он так или иначе будет в курсе. А мне пора доставать ноутбук и разбираться с отчетами. Загляни ко мне в конюшню как-нибудь? Выпьем там кофе, а ты расскажешь обо всех скандалах, которые раскопаешь.

— Я подписала соглашение о неразглашении. Мне голову оторвут, если начну выдавать государственные тайны.

Кейт смеется.

— Ладно, тогда я буду строить безумные догадки, а ты скажешь, попала ли я. Среди сотрудников поместья слухи ходят вовсю.

— По рукам. — Я закидываю сумку на плечо и беру пакет с булочками с кардамоном, которые купила для Джейни и Грегора.

Я машу рукой, выходя из кофейни; соленый морской воздух ударяет в лицо, когда я открываю дверь и возвращаюсь в деревню. В голове гудит — не от мыслей о книге, а от вопросов о Рори. Я убеждаю себя, что это все из-за работы, но вру сама себе. Есть что-то еще, то, что я почувствовала, когда он смотрел на меня в холле. Словно изо всех сил старался ничего не чувствовать.

В этом есть странная логика: провести ночь без обязательств в Манхэттене с человеком, которого больше никогда не увидишь. Неудивительно, что с таким грузом на плечах он так закрыт. Я еду обратно через пустоши, пытаясь думать о работе, но мысли снова и снова уводят меня в сторону. Я хочу найти способ заставить его открыться. Хочу понять, что происходит за этим строгим, аристократичным фасадом. И еще хочу разобраться, что Кейт имела в виду, говоря о слухах в поместье.

Я ставлю коричневый бумажный пакет на кухонный стол.

— Принесла тебе подарок, — говорю я, немного смущаясь.

Я знаю Джейни не так уж хорошо. В кофейне это показалось милым жестом, а теперь выглядит странновато. Словно я пытаюсь купить ее дружбу булочками с кардамоном.

— Боже мой, ты ангел. — Она берет пакет, закрывает глаза и вдыхает аромат. — Грегор, иди посмотри.

Из кладовой появляется коренастый гласвегианец, вытирая руки льняным кухонным полотенцем.

— Ты знаешь путь к сердцу мужчины, — говорит он с ухмылкой и поворачивается к Джейни. — Такую надо беречь, я считаю.

Я неопределенно жестикулирую.

— Я и не подозревала, что эти булочки — практически валюта.

Джейни предлагает мне одну, и я качаю головой.

— Я уже ела в кафе.

— Потрясающая выдержка — остановиться на одной, — говорит она с набитым ртом. — Клянусь, я бы продала первенца за этот рецепт.

— Ты бы его и так продала, если судить по тому, как ты говоришь, — ухмыляется Грегор, усаживаясь бедром на стол и беря себе пирожное.

— Ой, не говори так. — Джейни широко раскрывает глаза. — Он в Новой Зеландии, — объясняет она мне, подбирая полотенце Грегора и складывая его пополам. — Работает в тату-салоне.

Она разглаживает ткань и снова складывает, даже не задумываясь.

— Я шучу. Он хороший парень.

Джейни прижимает руку к груди.

— Я держусь, пока не думаю об этом. А иногда накрывает, и я думаю: как, черт возьми, так вышло, что оба моих замечательных мальчика на другом конце света?

— У тебя двое взрослых сыновей? Ты совсем не выглядишь настолько взрослой.

— О, поверь, выгляжу. Мне пятьдесят два.

На ней джинсы, сине-белый полосатый топ и красные кеды Converse — универсальная форма женщин лет после сорока пяти.

— Совсем не скажешь, — честно говорю я.

— Булочки и комплименты. Ладно, — говорит Джейни, на мгновение кладя руку мне на колено. — Мы тебя оставляем, официально.

Я оглядываю светлую, залитую солнцем кухню. Свет льется из окна, пробиваясь сквозь паучьи растения, свисающие с полок. Яркие кулинарные книги аккуратно сложены рядом с тяжелыми кастрюлями Le Creuset. У раковины в белфастском стиле стоит ярко-красный миксер KitchenAid. Все вокруг словно со страниц журнала об интерьере, и меня накрывает укол сожаления — я не могу остаться здесь навсегда, пить кофе и чувствовать себя странно дома при самых необычных обстоятельствах.

— Когда он вернется?

Джейни отодвигает полотенце и поднимает взгляд на Грегора.

— После праздников. Он в ярости, что пропускает бал.

— Скорее, бесплатную выпивку. Помнишь, в каком виде он был в прошлом году?

Джейни ухмыляется.

— Как же забыть. Я неделями оттирала красное вино с ковра. — Она поворачивается ко мне. — Ты тоже будешь на балу. Рори говорил?

Я качаю головой. В контракте точно ничего не было про балы. Если только… ну, признаюсь, некоторые места я пролистала. Честно говоря, почти все. Кто вообще читает мелкий шрифт?

— Каждый год у нас проходит бал для деревни и работников поместья. Мы все гадали, состоится ли он после… ну, после всего. — Лоб Джейни морщится.

— Она имеет в виду, как его светлость сыграл в ящик, — говорит Грегор без обиняков, в лучших традициях Глазго.

— У меня складывается впечатление, что покойного герцога любили не все, — говорю я. Они переглядываются.

Грегор усмехается.

— Скажем так, мы рады, что теперь у руля Рори.

К слову о нем — его нигде не видно. Наверное, занят чем-то важным и серьезным. Спрашивать я, разумеется, не буду.

— Но людей здесь вроде не так уж много? — В воображении у меня бал, где горстка работников в вечерних нарядах жмется у одной стены, пока в другой играет оркестр.

Джейни смотрит на меня с улыбкой.

— Ах, ты видела только нас. Поверь, это место — как муравейник.

— Не самое удачное сравнение, — качает головой Грегор. — Скорее, как хорошо отлаженный механизм.

— Я позже проведу тебя по остальной части поместья, — говорит Джейни. — Покажу домики персонала, познакомлю с остальными.

— Я бы с удовольствием. — Мне будет проще разобраться в мемуарах герцога, если я пойму, как здесь все устроено. — А пока мне лучше вернуться к работе.

Джейни отодвигает стул.

— Ага, мне тоже. Нужно разобраться с бумажной работой. Хочешь кофе с собой?

Я качаю головой.

— Если выпью еще кофеина, не усну до завтрашнего утра.

В библиотеке Рори нет. Я принимаюсь за работу, и часы пролетают незаметно: делаю пометки, навожу порядок, раскладываю книги по годам, потом по десятилетиям, пытаясь разобрать его паучий почерк на бесчисленных разрозненных листах. В пять я захожу на кухню за водой и вижу Грегора с долговязым парнем с огненно-рыжими волосами, настолько яркими, что мои на их фоне кажутся приглушенными. Они просматривают какие-то бумаги.

— А, Эди, ты спрашивала про остальных. Это Каллум. Он мой су-шеф.

Парень поднимает взгляд и приподнимает бровь в знак приветствия.

— Как дела?

— Когда у нас спокойно, как сейчас, он работает в огороде. Джейк, главный садовник, в одиночку с этим местом не справляется — без примерно пятнадцати миньонов никуда, — Грегор подмигивает.

— Только не дай ему это услышать, — говорит Каллум, качая головой и ухмыляясь.

— Да ладно, он умеет шутки понимать.

— Ну да, — фыркает Каллум. — В общем, я побежал. Мы с Мартином позже идем в паб, если захочешь присоединиться, — добавляет он, глядя на Грегора. — У группы подружки Минни будет выступление после викторины.

Тот мотает головой.

— У меня горячее свидание с Reacher на Netflix.

Каллум на мгновение смотрит на меня.

— Хочешь пойти с нами?

— Ой, нет, спасибо, — автоматически отвечаю я.

— Ты тоже смотришь Reacher?

Я качаю головой и смеюсь.

— Нет, мне нужно немного поработать.

— Нельзя же работать и днем и ночью, — укоряет Грегор. — Если только ты не хочешь поскорее разделаться с этой работой и вернуться в Лондон?

— Ой, нет, не в этом дело. — Мне неловко признавать, что в голове вдруг что-то встало на место и у меня появилась идея для второго романа. — Просто хочу доделать кое-какие мелочи.

— Я приготовил для тебя лазанью на потом. — Грегор машет рукой в сторону Ага-плиты. — Есть будешь ты одна, так что скажи, где тебе удобнее. Не думаю, что ты захочешь сидеть в одиночестве в столовой.

— Здесь нормально. Но я могу и сама разогреть, если ты собираешься уходить. — Думаю, с духовкой я справлюсь.

Грегор заметно оживляется, его ярко-голубые глаза весело поблескивают.

— Ох, я же говорил Джейни, что ты находка, а теперь окончательно убедился. Видишь?

Каллум ухмыляется.

— Никогда не вставай между мужчиной и следующим эпизодом его любимого сериала.

— Похоже на то. — Я смеюсь, глядя, как они дают друг другу «пять». — Честно, со мной все в порядке. Просто скажи, в какую часть Ага ее поставить.

Каллум уходит в паб, а Грегор устраивает мне экскурсию по огромной чугунной Ага. Шесть разных духовок, каждая со своей температурой. Более аристократичной вещи и представить невозможно.

— Зачем тебе одна духовка с термостатом, если можно иметь шесть с разными температурами?

Грегор посмеивается.

— Ага, зверюга еще та. В производственной кухне у нас есть обычная духовка, но там всегда ощущение работы, а когда здесь тихо, как сейчас, я куда охотнее крученусь тут.

Я снова оглядываю просторную утреннюю кухню.

— Понимаю почему.

— Местечко славное, — соглашается Грегор.

Я поднимаюсь наверх принять душ и смыть с себя пыль и чернила. Кажется, они въедаются в кожу, будто старый герцог намерен оставить свой след даже с того света. Я решительно не думаю о Рори и не задаюсь вопросом, где он. Ни на секунду.

Когда я спускаюсь вниз, уже темно, и, несмотря на то что везде горит свет, меня слегка пробирает от мысли, что я здесь совсем одна. Дом поскрипывает и будто шевелится, словно дышит. Он огромный, древний и полон воспоминаний, о которых я ничего не знаю.

Я направляюсь на кухню, уговаривая себя, что это просто дом и его точно не населяют призраки тысячелетней давности, когда слышу скрип — открывается парадная дверь, и у меня дыбом встают волосы на затылке.

Я оборачиваюсь и на мгновение думаю, что в дверном проеме стоит Рори. Сердце гулко ударяется о ребра, и тут я понимаю, когда фигура делает шаг вперед, — это Джейми.

— Прости, я тебя напугал? — Он ухмыляется. — Я за собаками.

— Ой, нет, — вру я. — Я как раз собиралась поужинать.

Он широким шагом пересекает холл и идет за мной на кухню, где я замечаю лазанью на металлическом противне под фольгой. Джейми берет записку.

— Полчаса в верхней духовке, — читает он вслух, приподнимая край фольги. — Вижу, Грегор, как обычно, готовил на шестерых. Ты гостей ждешь?

Я смеюсь.

— Вряд ли. Я тут никого не знаю.

— Меня знаешь, — говорит Джейми, вопросительно приподнимая бровь в сторону лазаньи. — Поставить?

— Да, пожалуйста.

Он задвигает противень, и дверца Ага закрывается дорогим на слух глухим хлопком.

— Теперь главное — не забыть, что она там. Я могу рассказать миллион историй о том, как засовывал туда что-нибудь пьяным или с похмелья, забывал, а через пять часов находил обугленный кусок угля.

— Разве не пахнет?

Он качает головой.

— Это закрытая система, запахи уходят в дымоход. Потери в Ага — неизбежный риск жизни в загородном доме. У каждого найдется своя история.

Я вспоминаю кухню бабушки Роуз в Балерно, под Эдинбургом. У нас была древняя белая плита Belling и столешницы из формики, установленные примерно за миллион лет до моего рождения.

— Я не росла с Ага, — говорю я, понимая, что это, наверное, и так очевидно.

— Тогда ты, скорее всего, не сожгла столько ужинов, сколько я. Дай мне пару секунд, я выпущу гончих.

Он исчезает, и через мгновение на кухне появляются два спаниеля Рори и маленький жесткошерстный терьер, уставившиеся вперед нетерпеливыми носами.

— Ничего не упускают. Угощение получите, когда я верну вас в коттедж, и нет, лазанью вам нельзя. Она для Эди.

— Ее много, — возражаю я.

— Ищешь компанию?

И я понимаю, что на самом деле было бы приятно с кем-нибудь поговорить за ужином. Оказывается, даже книжные интроверты могут устать от собственного общества, и я точно дошла до этой точки.

— Если ты не занят?

Джейми качает головой.

— Нет. У меня гора бумаг, с которыми я должен сражаться перед завтрашней встречей, но у меня аллергия на бумажную работу. — Он достает из шкафа три собачьих лакомства и подбрасывает их, чтобы псы поймали. — Дислексия, — добавляет он буднично. — Ну, — он подтаскивает стул и садится на него верхом. — Как у тебя дела?

— Здесь или с работой?

Маленький терьер запрыгивает к нему на колени.

— И то и другое?

— Потихоньку разбираюсь. И… — я на мгновение прикусываю губу, раздумывая. — Мне здесь нравится.

— По голосу слышно, что ты удивлена.

Я пожимаю плечами наполовину.

— Я толком не все продумала, и это, наверное, звучит безумно.

— Это практически мой жизненный принцип, так что для меня все логично. Я живу инстинктами, в отличие от братьев.

Мне хочется спросить, куда запропастился Рори, но я решительно не хочу выглядеть жалкой отчаянной особой, поэтому вместо этого пускаюсь в рассуждения:

— Это невероятный опыт — жить в настоящем замке. Как будто прикасаешься к истории. Хотя… — я вздрагиваю при мысли остаться одной в этом гигантском доме. — Когда вокруг никого нет, становится жутковато.

Джейми коротко усмехается.

— Могу тебя заверить, людей вокруг полно.

Я склоняю голову.

— Правда? Где?

— Да ты тут никогда не одна. Разве ты не видела служебные помещения за западной башней?

— Я еще не закончила экскурсию. — И карту, которую дала Джейни, я тоже не могу найти. Похоже, ее проглотила одна из миллиона стопок бумаг на моем столе в библиотеке.

— Значит, тебе нужно отправиться на разведку. Теперь, когда Рори уехал, он не будет дышать тебе в затылок. — Он снова ухмыляется. — Прогуляйся завтра, освоишься. Обещаю, здесь всегда кто-нибудь поблизости.

Я смотрю на него, и он, должно быть, замечает тревогу у меня на лице.

— Не поблизости в плохом смысле, — добавляет он со смехом.

Мы болтаем, пока готовится лазанья. Забавно: внешне сходство сильное, но меня к Джейми совсем не тянет. Он флиртует легко и непринужденно, и я понимаю, почему, по словам Джейни, он нравится девушкам, но его разлапистая, расслабленная манера не задевает во мне ни одной струны.

— Кейт сказала, ты сегодня встретила ее в городе, — говорит он, протягивая мне тарелку с лазаньей.

— Значит, правда, что здесь все обо всем знают.

— Ага. В Лох-Морвен ничего не утаишь. Иногда думаю, каково это — быть никем, но я ни за что не смог бы оставить все это позади.

— Ты не скучаешь по жизни в доме?

Он медленно качает головой.

— Нет. Ни капли. Мне по душе простор и свобода, а не статуи и напыщенные воротнички.

Я расхохатываюсь.

— Ты считаешь Рори напыщенным воротничком?

— Господи, нет. Думаю, дай ему волю, он бы ушел отсюда. Он терпеть не может весь этот бред, который прилагается к должности. Но он настроен загладить… —

Повисает долгая пауза. Я вспоминаю бумаги, которые уже успела просмотреть, и впечатление, которое начало складываться. Покойный герцог, мягко говоря, не слишком себя прославил.

— То, что произошло раньше?

— Да. — Он бросает на меня облегченный взгляд. — Да, именно это.

Но в том, как он это произносит, нет небрежности. Словно он мог бы сказать больше, но не хочет.

Он отрезает вилкой кусочек пасты и отправляет его в рот.

Мне хочется спросить о его родителях, попытаться сложить образ людей, которыми они были, но, возможно, это не совсем то, о чем я пишу. Мне нужно обратиться к архивам и посмотреть, что было раньше.

— Ты читал что-нибудь из…

Джейми усмехается.

— Чтение — не моя сильная сторона. Чего именно?

— У меня ощущение, что я пытаюсь создать образ человека для истории, а сейчас опираюсь только на то, что он сам о себе написал.

Он подпирает подбородок рукой и внимательно смотрит на меня через стол, и на мгновение в нем особенно отчетливо проступает Рори. Его темные глаза задерживаются на мне, пока он тщательно подбирает слова.

— Я тебе не завидую, даже без всякой дислексии.

Я приподнимаю бровь.

— Пытаться нарисовать милый портрет этого старого проходимца — не то занятие, которое я бы выбрал. Я бы лучше имел дело с этими чертовыми таблицами по проекту восстановления природы, а они для меня — сущий ад.

— Это, наверное, непросто?

Уголки его губ приподнимаются.

— Зато у меня есть секретное оружие.

— Правда?

— Кейт. Она ангел. Я знаю, чего хочу добиться, но когда вижу это на бумаге, для меня там нет никакого смысла. К счастью, я могу очаровать ее и уговорить превратить весь этот табличный бред в логику, и тогда все работает.

Я замечаю, как его лицо загорается ровно так же, как загоралось ее, когда она сегодня упоминала его, и писательская часть моего мозга тут же включается на полную мощность.

— Похоже, вы отличная команда.

— Она слишком хороша для такого, как я, — фыркает Джейми, отодвигая тарелку.

Успокоенная мыслью, что я все-таки не единственная обитательница огромного замка, я поднимаюсь по лестнице и возвращаюсь в свою комнату. Лондонская жизнь кажется за миллионы километров отсюда, даже когда Анна пишет мне, пока я выхожу из душа, что у нее потрясающие новости, которыми она поделится утром. Я смотрю на экран на секунду дольше, чем нужно. Потрясающие новости от Анны могут означать что угодно — от контракта с издательством до романа с чужим мужем.

И только забираясь в постель, я понимаю, что все еще понятия не имею, куда уехал Рори и надолго ли.

Я прилетаю в разгар жары и даже по калифорнийским меркам здесь невыносимо печет.

Я щурюсь, глядя на почти завершенное здание. Несмотря на все попытки отца сорвать проект, нам удалось довести его до конца. Уже через несколько месяцев первые студенты переступят порог Академии и общественного центра Киннейрда, и мы выполним обещание, данное более века назад моим прапрадедом.

Мы стоим молча, наблюдая, как снимают строительные леса и устанавливают последние облицовочные панели. Это воплощение всего, ради чего существует фонд, — борьба с коренными причинами бедности и социального неравенства, попытка выровнять стартовые возможности там, где это возможно.

Я, разумеется, болезненно остро ощущаю иронию происходящего, но моя задача — сделать что-то осмысленное с ролью, в которую я родился.

С металлическим лязгом последние элементы опускаются вниз, и двое крепких рабочих поднимают их на ожидающий грузовик.

— Прости, что ты попал на самую неглянцевую часть, — говорит Фиби, наш директор по связям с общественностью, со своим хрипловатым йоркширским акцентом. — Если бы с этим журналистом не случился весь этот бардак, я бы дождалась церемонии с ленточкой.

Я внутренне стону при одной мысли об этом, и Фиби бросает на меня косой взгляд.

— Я знаю, ты это терпеть не можешь, — говорит она, улыбаясь и качая головой.

— Я ни слова не сказал. — Я чувствую, как пот стекает по спине под рубашкой. Для костюма слишком жарко.

— Тебе и не нужно. — Она поворачивается ко мне, упирая руки в бедра. — Как продвигается книга? Я забыла спросить раньше.

— Книга?

— Мемуары. Архив. Как мы так это сегодня называем. — Фиби без лишних церемоний, за это я ее и ценю. Прямая.

— Насколько я могу судить мельком. — Я делаю жест в сторону здания. — Все это означало, что мне пришлось оставить ее одну, а это, мягко говоря, не идеально.

— Ты недоволен гострайтером?

С другой стороны площадки нам машет Тео, и мы идем к нему, по пути снимая стандартные строительные каски и светоотражающие жилеты.

Я на мгновение смотрю на Фиби. Она классически красивая — осветленные светлые волосы, стройная фигура, дорогой костюм, несмотря на тридцатиградусную жару. Она осторожно ступает по недоделанному тротуару на замшевых каблуках. В голове внезапно всплывает образ Эди в тех ужасных, кошмарных ботинках.

— Рори?

— Прости, да. Я уверен, с ней все в порядке, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.

Мы подходим к вагончику, где Тео склонился над ноутбуком, проводя видеозвонок с экраном, заполненным лицами. Я держусь подальше от камеры. Есть долг, а есть перспектива оказаться втянутым в бесконечную корпоративную чепуху с джетлагом.

— Отлично. Она связана чугунным соглашением о неразглашении, так что все, что выйдет, проблем не создаст.

Образ, мягко говоря, неудачный и он тут же уводит мои мысли в сторону, совершенно не подходящую для рабочей обстановки. Представить Эди связанной…

Я прижимаю пальцы к вискам. Мелькает образ Эди — обнаженной, привязанной к старинной чугунной кровати, длинные рыжие волосы рассыпаются по простыням, изгибы тела…

Я сдерживаю стон.

— Рори? Ты в порядке? Голова болит? — Голос Фиби возвращает меня в реальность, когда мы направляемся к машине. — Это из-за жары? — Она садится на заднее сиденье и смотрит на меня с беспокойством.

Черт знает, что бы она сказала, узнай, о чем я на самом деле думаю.

Четыре часа и срыв кажется неизбежным. Джетлаг впился зубами, и остается только переть вперед.

Прогулка по офису показывает все ожидаемое: лаконично, современно, с сертификатами устойчивого развития, идеально подстриженные газоны и безупречные каменные дорожки. Снаружи — ряды электромобилей рядом с велопарковками. Внутри — почти одинаковые помещения, различающиеся лишь размером: открытые пространства с мебелью из темного дерева и приглушенно-зелеными стенами, разбивающими однообразие.

Я беру кружку и наливаю еще кофе, хотя даже лучший колумбийский сейчас едва помогает справиться с усталостью. Лучше не думать о том, который час в Лох-Морвен. Здесь стрелки уже приближаются к половине шестого.

— Итак, мы ждем последние разрешения для детского центра и коворкингов. Надеюсь, твое присутствие поможет немного подстегнуть процесс. Местные сопротивляются, переживают из-за трафика.

Я приподнимаю бровь.

— Да, знаю, ирония мне тоже бросилась в глаза. Если бы они оставили свои «Приусы» дома и пошли пешком на дыхательные практики, проблем бы не было. — Фиби фыркает. — В любом случае, у нас много позитивного отклика от лидеров сообщества, а это главное. И снова ты сможешь там кое-что изменить.

— Я начинаю чувствовать себя талисманом на удачу.

Фиби бросает на меня взгляд.

— Не обесценивай это, если оно помогает довести дело до конца.

Тео выводит на огромный цифровой экран финальный отчет.

— Последний, тебе будет приятно услышать. Итак, вот список всех участников — инвесторы, политики, филантропы. Вся элита, которая будет ждать тебя в среду на гала-ужине.

Я допиваю кофе и ставлю кружку на стол.

— А потом?

— После этого у нас собрание с местным сообществом. Твое присутствие там сыграет огромную роль, так что, по сути, мы еще и должны этому вмешавшемуся ублюдку-журналисту.

Я стону.

— О да, и мы уже вписали тебя на обед с ним в понедельник. Дадим эксклюзивный закулисный доступ, подсластим все парой увлекательных фактов, а потом выпустим тебя как главное блюдо.

— Приятно знать свою ценность.

Я на мгновение сжимаю переносицу, пытаясь сосредоточиться.

— Ты понимаешь, о чем я. Черт побери, теперь эту работу делать куда проще, когда ты официально у руля, а не пытаешься вести корабль, пока твой отец…

Тео бросает на Фиби взгляд.

— Извини, это мое северное отсутствие такта, — ухмыляется Фиби.

Я коротко кривлю губы.

— Не извиняйся передо мной. Именно за это мы тебя и наняли. У меня нет времени на корпоративную чепуху.

Тео нажимает кнопку, и экран гаснет.

— И тем более после ночного перелета, я полагаю. Ты хоть немного поспал?

— Не достаточно.

— Тогда проваливай и поспи еще. Я собираюсь выжать из твоего присутствия максимум, и, как бы ты это ни ненавидел, нам придется играть по правилам.

Через сорок пять минут водитель останавливается у отеля Rosewood Sand, и это лишний раз напоминает мне, что у жизни и работы в Лох-Морвен есть свои преимущества. Чересчур любезный администратор заученно проговаривает приветственную речь, вручая ключ, я отмахиваюсь от консьержа, забираю сумку и один иду к лифту.

Как бы мне ни хотелось этого признавать, я знаю, что Тео прав. После всего, что мой отец сделал, пытаясь расшатать фонд, на мне лежит обязанность вернуть его в нормальное русло — не ради себя, а ради всех тех, кто полагается на то, ради чего он существует.

Я провел десять дней, методично проставляя корпоративные галочки, и с ощутимым облегчением пожимаю Тео руку у входа в отель. По любым меркам, светских ужимок было более чем достаточно. А для человека, у которого аллергия на чепуху, — тем более.

— Я бы сказал, это успех, — говорит Тео, слегка ослабляя галстук.

— Надеюсь.

Я отступаю в сторону, чтобы водитель положил мою сумку в багажник. Больше всего на свете мне сейчас хочется сесть на самолет обратно в Шотландию, подняться в Хайлендс и посмотреть, что происходит в Лох-Морвен. Вместо этого впереди еще десять таких же дней в Нью-Йорке, где будет меньше йоги и зеленых соков и куда больше прямоты и «без церемоний».

— Еще один момент, прежде чем ты уедешь. — Тео достает телефон и листает.

Водитель бросает на часы сдержанный, но выразительный взгляд. Даже с приоритетом мы рискуем, если пробки будут не на нашей стороне.

— Это может подождать? — Я держусь за ручку двери, готовясь сесть. Тео, решивший получить свое, продолжает.

— Только что пришли новости от Роны. Благотворительный фонд дал добро на дома, так что, когда вернешься, нужно назначить встречу со строительной компанией и запускать процесс.

— Отлично. Ладно, я со своей стороны все устрою. Напиши Пиппе и скажи, чтобы она назначила несколько встреч.

— Если бы ты с таким же энтузиазмом относился к заседаниям совета, — говорит Тео, пожимая мне руку. — Счастливого полета.

К счастью, водитель не церемонится, и мы с запасом успеваем к частному паспортному контролю.

— Могу я вам что-нибудь предложить, ваша светлость?

Я поднимаю глаза на стюардессу с голубыми глазами. Она ожидающе улыбается, наклоняясь, чтобы положить салфетку на столик и выверяя угол так, чтобы мне открылся впечатляющий вид на ее декольте.

— Спасибо, мне ничего не нужно.

— Я Софи. Если вам что-нибудь понадобится… — Она соблазнительно улыбается и делает паузу дольше, чем требуется. — Что угодно. Просто скажите.

Женщина в кресле напротив тянет шею, чтобы на меня посмотреть. Все из-за обращения. Нужно придумать способ дать понять, что в нем нет никакой необходимости, но это мой первый перелет после смерти отца. Он обожал весь этот антураж — чтобы вокруг суетились и люди заискивали. Для меня это ад на земле.

Самолет взлетает, и я смотрю, как Сан-Франциско исчезает внизу. Как только гаснет табло ремней, Софи уже спешит ко мне с ожидающим выражением лица.

— Виски, пожалуйста, — говорю я, опережая ее.

— Разумеется, ваша светлость.

Я открываю ноутбук и просматриваю планы, которые Тео уже прислал. Построить пять безопасных домов на территории поместья совместно с приютом для женщин из Инвернесса — это близко мне не только географически, но и по-настоящему. После того, что случилось с Джейни, это казалось очевидным способом попытаться что-то изменить, и отчеты это подтверждают.

«Сельская бедность в Хайлендсе достигла рекордных уровней, а вместе с ней выросло домашнее насилие…» — я читаю отчет, когда стюардесса возвращается и задерживается на мгновение дольше, передав мне напиток.

— Вы, должно быть, очень заняты, — говорит она, улыбаясь.

— Да. Нечестивым покоя нет, как говорится.

Кажется, она понимает намек. Девушка симпатичная. Уверен, найдется немало горячих мужчин, которые по прилете в Нью-Йорк воспользовались бы случаем, пригласили бы ее выпить и перекусить под видом «посмотреть, как пойдет вечер», прекрасно зная, чем все закончится.

«Никаких сюрпризов, никаких скандалов». В ушах звучит деловой голос Фиби. Я много лет был осторожен и осмотрителен. Пока не появилась Эди и не перевернула все вверх дном. Новая — наполовину шутливая — пиар-стратегия Фиби на бумаге выглядит отлично, но прямо сейчас у меня как раз то самое «запутанное переплетение», от которого, по ее словам, мы избавляемся. Возможно, во мне больше от отца, чем я думаю.

Хотя, конечно, — я осушаю стакан одним глотком, вспоминая слова, которые годами крутятся в голове, — все не так просто.

Я прокручиваю это в мыслях, пока мы летим через страну, и фильм на экране идет, не оставляя во мне ни следа.

Отец был пьян — что неудивительно, — на столе стоял наполовину полный стакан солодового виски, когда он позвал меня к себе. Кабинет был завален бумагами, бутылка — под рукой. Фальшивое добродушие, притягивавшее людей, исчезло после смерти матери, случившейся после их развода. Я всегда считал ту ночь моментом, когда в нем что-то сломалось: последняя искра доброты уступила место извращенной потребности развлекаться, наблюдая за чужим дискомфортом.

— Разумеется, — сказал он тогда будничным тоном. — Это была ее вина.

— В чем?

— В том, что ты не настоящий наследник. Не то чтобы мне было не плевать. Но ты же понимаешь, что они скажут, если узнают… — Он коснулся пальцем переносицы и тонко улыбнулся, не глазами. — Оставим это нашим маленьким секретом, договорились?

Это было пятнадцать лет назад.

Слова Фиби снова и снова прокручиваются в голове. «Не переживай, она связана железобетонным соглашением о неразглашении».

Моя рука крепче сжимает стакан. На этот раз в голове нет никаких неподобающих образов Эди — только картина фонда, утопающего в скандале и хаосе. Все, что мы пытались исправить, разнесено в клочья. Черт знает, что она найдет в этих бумагах и дневниках. Ему нравилось намекать, наблюдая, как люди ерзают. А если половина — чепуха, а вторая половина еще хуже? Черт знает, что она обнаружила за последние две недели. Но я не мог развернуться и сказать Тео, что не могу прилететь тушить пожары в Сан-Франциско, потому что у меня свои.

Какова бы ни была правда, этот рубеж мы уже перешли. Молчание Эди куплено и оплачено, а мой долг — удержать это поколение семьи Киннэрд вместе. Возможно, родословные значат меньше, чем благородство обязанностей.

В конце концов, больше некому подняться и взять на себя ответственность. Финн полностью самоустранился, а Джейми — чертова обуза, слишком занятая собственными похождениями. К тому времени, как я вернусь, Эди будет по уши в той самой лжи и чепухе, что оставил после себя мой отец, и я ничего не смогу с этим сделать.

Я забираюсь в ожидающую машину у аэропорта Кеннеди, и уже через несколько минут мы мчимся по мосту в сторону Манхэттена. Нью-Йорк много лет был моим домом, и напряжение спадает с плеч, когда мы скользим по Пятой авеню и останавливаемся у Киннэрд-хауса. Я расплачиваюсь с водителем и иду в бар.

— Ну надо же, кого я вижу.

Джош ухмыляется мне из-за стойки, берет стакан и наливает щедрые два пальца солодового, после чего наклоняется и по-мужски обнимает меня. Мы знакомы много лет — встретились однажды, когда я еще учился и играл в баскетбол, и с тех пор дружим. Он художник, владеет этим неприметным подпольным баром в подвале нашего здания, а днем пишет картины в своей студии в Куинсе.

— Как дела? — Я устраиваюсь на высоком табурете и наблюдаю, как он вставляет пробку в бутылку, задумывается и добавляет еще немного в мой стакан.

— За эту неделю продал три картины, так что, возможно, тебе скоро понадобится новый управляющий баром.

— Ничто не доставило бы мне большего удовольствия. — Я ухмыляюсь и поднимаю за него стакан. Он упрямый черт. Я не раз пытался предложить ему покровительство, подсунуть часть денег с поместья, но он упирается, решив пробиваться на своих условиях. Я уважаю его за это.

— И сколько ты в этот раз торчишь в Нью-Йорке?

Я пожимаю плечами.

— Десять дней встреч, а потом я убираюсь отсюда.

Я достаю телефон и быстро пролистываю экран, проверяя сообщения. Тео, похоже, вошел во вкус — целая вереница писем с вложениями, и все это может подождать до утра. Я кладу телефон на стойку и оглядываюсь. Для вторника здесь многолюдно: почти все столики заняты, приглушенный свет и темно-синие стены делают посетителей неразличимыми, именно так, как мы и хотели. Мне нужно было место, где можно спрятаться, безопасная гавань. До сих пор мне удавалось оставаться в тени, но после смерти отца, подозреваю, пройдет совсем немного времени, прежде чем кто-нибудь сложит два и два, как бы осторожно я не передвигался. Это еще одна вещь, изменившаяся навсегда. Если Джош уйдет, исчезнет последняя ниточка, связывающая меня с прошлым, и это место станет еще одним кусочком мозаики под названием «поместье Киннэрд».

Джош поднимает бутылку и вопросительно приподнимает бровь.

— О чем задумался?

Я протягиваю ему стакан.

— Все меняется, да?

— И это не обязательно плохо. — Он смотрит на меня пристально, чуть склонив голову. — Ты в порядке, дружище?

Я коротко киваю.

— Слишком много работы и совсем нет пауз.

— Тебе нужно сорваться с цепи, снять эту рубашку с галстуком и пойти развеяться. Я сегодня пораньше закрываюсь — хочешь, заглянем в деревню? Перекусим, посмотрим, не найдется ли чего-нибудь, что отвлечет тебя…

Он многозначительно играет бровями. Мы оба понимаем, о чем речь. Наши мужские вылазки не раз становились легендой. Нью-Йорк — единственное место, где я мог быть просто Рори, а не Рори, будущим герцогом, скованным сотнями лет истории и обязательств.

Я качаю головой.

— Не в этот раз.

— Может, позже? — Он встряхивает льняную салфетку и принимается протирать бокалы.

— Возможно, да.

Я допиваю и поднимаюсь, собираясь спать. Я знаю, что в ближайшее время у меня нет ни малейшего желания на те отвлекающие маневры, о которых он думает. Это не то, что можно выбить из себя сексом, потому что, несмотря на то что каждая клетка сопротивляется, женщина, о которой я не могу перестать думать, находится за шесть тысяч миль отсюда.

Вообще-то я чертовски собой горжусь. Прошло почти три недели с тех пор, как Рори исчез, и количество раз, когда я с тоской смотрела из окна своего замка в надежде, что мой принц — ладно, герцог — появится из утреннего тумана и спасет меня, можно пересчитать по пальцам одной руки. Ну ладно, может, двух.

Двух рук и, возможно, пары пальцев на ногах.

Хорошая новость в том, что, когда я поняла, что он окончательно и бесповоротно выбыл из картины, работать стало в разы легче. Плохая — с каждой перевернутой страницей все яснее, что его отец был законченным и абсолютным ублюдком.

Его маниакальная злопамятность, выдуманные вражды. Я не знаю, кто такой лэрд Арботи, но, должно быть, у него уши горели регулярно. А еще паранойя и мания величия — не спрашивайте меня, как у миллиардера может быть мания величия, потому что, если бы я не увидела это черным по белому, ни за что бы не поверила. А уж то, что он намекал о королевской семье… ну.

Я сижу на полу библиотеки, поджав ноги, вокруг — стопки журналов, россыпь отдельных листов и стикеры всех цветов радуги. Терьер Маффин свернулся рядом, тихо посапывает. Кажется, я обрела друга на всю жизнь, стратегически делясь по утрам корочками от тостов.

Я уже несколько часов пытаюсь распутать особенно закрученную историю о поездке покойного герцога в Монте-Карло в девяностые. Судя по тому, что удается вычитать из его сумбурных записей, он выиграл яхту в покер, проиграл ее той же ночью, а потом каким-то образом стал владельцем доли в убыточном казино, которое загадочным образом начало приносить прибыль всего через несколько месяцев.

— Как мне вообще сделать это приличным? — бормочу я себе под нос, когда появляется Джейни с подносом, на котором чай и сэндвичи.

— Ты пропустила обед, — говорит она, ставя поднос на пол рядом со мной. Маффин приоткрывает один глаз с надеждой и замечает сэндвичи.

— Который сейчас час? — я поднимаю взгляд на напольные часы. Я слышала, как они били раз или два, но так увлеклась этим клубком истории, что толком не обратила внимания.

— Почти три, — она с улыбкой оглядывает море бумаг. — Продвигаешься?

— Вроде того, — я благодарно принимаю чашку чая. — Пытаюсь навести хоть какой-то порядок в хаосе, но ваш бывший работодатель не облегчает задачу.

Она устраивается в кожаном кресле у окна.

— Он вообще ничего не делал простым способом.

Я показываю на свои заметки.

— Желтый — это подтвержденные факты, то, что я сверила с газетными статьями и прочим. Оранжевый — правдоподобные, но ничем не подтвержденные истории. Красный — «этого точно не могло быть, но как байка звучит отлично».

— А фиолетовый? — Джейни указывает на стопку поменьше.

— То, за что кого-нибудь могут засудить, — я криво усмехаюсь. — Пытаюсь рассказать правду, не рассказывая… ну, всю правду целиком.

Джейни наклоняется и берет один из журналов, листая страницы.

— Забавно видеть его почерк. Он возвращался со съемок или с вечеринки и садился прямо там, у камина, — она указывает на большой диван, — часами что-то строчил, с бокалом под рукой. Я прямо вижу его сейчас, как он смеется сам с собой.

— Вот в этом и странность, — я беру сэндвич и отрываю уголок для Маффина, который проглатывает его одним махом. — Когда я это читаю, понимаю, почему к нему тянулись люди. У него был талант превращать все в приключение, даже самые ужасные решения. Это по-своему затягивает, в отвратительном смысле.

— Но это не вся картина.

— Нет, — я постукиваю ручкой по обложке одного из его дневников. — Поэтому я и пытаюсь вплести сюда архивы поместья, достижения фонда, все вместе. Уравновесить человека его наследием. Это как быть одновременно детективом и рассказчиком. Сначала нужно понять, что произошло, а потом решить, как это подать.

— Это большая ответственность, — замечает Джейни.

Я киваю, задумчиво жуя.

— Я все время думаю о том, кто будет это читать. Не только Рори, но и исследователи в будущем, или историки, — я на мгновение смотрю на Джейни. — Я хочу быть справедливой, но и честной тоже.

— Тонкая грань.

— Именно, — я тянусь к ноутбуку. — Ты что-нибудь знаешь про историю с Монте-Карло?

Джейни ухмыляется.

— Еще как.

— Я сделала акцент на результате, на том, как инвестиции в казино в итоге профинансировали проект по сохранению морской среды на островах, — я пожимаю плечами. — Это все еще правда, просто… под другим углом.

— Вот поэтому Рори и нанял тебя.

— Не он, а траст, — поправляю я, вспоминая выражение брезгливости на его лице, когда я свалилась, как нежелательная монета, и нашу встречу в кабинете. — Думаю, у него могли быть совсем другие идеи.

Бровь Джейни слегка приподнимается.

— Ну, для человека, который утверждает, что весь проект его утомляет, он спрашивает о нем довольно часто.

Я здесь, чтобы описывать прошлое, а не проводить аудит, и это к счастью. После трех недель, проведенных в откровенно безумных бреднях покойного герцога Киннэрда, становится совершенно ясно: что-то не сходится. Тут и упоминания земельных покупок, тихо перекинутых между подставными компаниями, и необъяснимо щедрые дивиденды сомнительным на слух инвесторам, и мутные ссылки на мифические трасты, которые, как он сам подчеркивает, вообще не существуют.

Древнюю оранжерею по прихоти превратили в бассейн — в качестве подарка жене на день рождения, но к моменту окончания работ они уже направлялись к разводу, и, похоже, никого ни разу не заинтересовало, на что именно были потрачены полученные ими средства на реконструкцию.

Дикки Киннэрд отмывал деньги, снимал сливки, подправлял бухгалтерию и вел сложную шахматную партию с фондом, обладая, судя по всему, почти сверхъестественной способностью убирать с доски любого, кто начинал задавать вопросы.

Я тру виски и откидываюсь на плотную кожу библиотечного кресла. Может, существовало разумное объяснение… такое, о котором мне и думать не нужно. Судебная бухгалтерия никогда не станет моей сильной стороной — я с трудом удерживаю под контролем собственный счет.

Я закрываю ноутбук и отодвигаю его, складывая журналы в аккуратную стопку. Плечи ноют, глаза жжет. Три часа дня, а я начала в восемь, позавтракала за столом и весь день заливалась кофе. В голове туман, а зад буквально отпечатался в сиденье кресла. Мне нужен перерыв. Что-то успокаивающее. Что-то бездумное. Что-то без смутной угрозы финансовых преступлений.

И вот так я оказываюсь на пути к вышеупомянутому — и, вполне возможно, незаконному — бассейну, шаркая по коридору в халате и шлепанцах.

Последние недели он спасал мне рассудок. Когда кажется, что глаза вот-вот вывалятся от попыток разобрать паучий черный почерк герцога, я обнаружила, что стоит окунуться в прохладную воду и проплыть несколько дорожек — и голова проясняется. Это как мой собственный спа: длинные окна выходят на лужайки, тянущиеся к сосновой роще, и я плаваю взад-вперед, купаясь в бледно-золотых осколках солнечного света, как счастливый дельфин — округлый и довольный — в своем сером купальнике.

Но…

Я замираю на пороге.

— Эди! Присоединяйся. — Это скорее приказ, чем приглашение. Джейми развалился на шезлонге у края бассейна, в одной руке бутылка шампанского, в другой — симпатичная блондинка. Голова запрокинута, на красивом лице широкая улыбка. Из раздевалки появляются две девушки в крошечных бикини — длинные ноги, непринужденная красота. Бассейн — водоворот брызг и истерического смеха. Девушка с мокрым темным хвостом пытается оседлать надувного розового крокодила, которого придерживает светловолосый садовник, тот самый, что я видела, как он с невозмутимой решимостью косит газон.

За моей спиной хлопает пробка, и я вздрагиваю.

— Это наш местный литературный гений, — объясняет Джейми, расправляясь с шезлонга и подходя ко мне в дверях. — Решила присоединиться к веселью?

— Я…

— Да брось, — уговаривает Джейми, болтая бутылкой. — Готов поспорить, ты снова весь день вкалывала, да?

Я киваю.

— Типа того, да.

— Значит, поможешь нам отпраздновать. Сегодня Всемирный день восстановления дикой природы, и мы впервые за живую память увидели бобров в реке.

— Бобры, детка! — орет из бассейна крепкий светловолосый садовник, вскидывая кулак и вызывая общий смех.

— Давай, — настаивает Джейми. — Выпей бокал шампанского, отпразднуй бобров.

Я смотрю на него так, будто говорю «серьезно?», а он ухмыляется.

— Всем иногда нужно сорваться. С января мы посадили десять тысяч деревьев, и все выжаты как лимон.

— Я планировала тихо поплавать и вернуться к работе, — я крепче сжимаю полотенце.

Джейми демонстративно оглядывается.

— И все же вот мы здесь. Тишина, умиротворение, полуобнаженные женщины… прямо роскошный ретрит.

Кто-то с грохотом ныряет в бассейн.

— Ладно, не столько тишины и умиротворения.

— И не совсем ретрит, если только его не устраивает управляющий хедж-фондом в кризисе среднего возраста.

— Ох, жестко, — Джейми хватается за сердце, будто ранен. — Если уж ты решила эффектно появиться, будь добра остаться хотя бы на бокал.

Не стоило. Нужно развернуться, уйти к себе и вернуть себе вечер. Но я весь день горбилась над этим чертовым столом, пытаясь распутать загадки покойного герцога, а вода выглядит такой заманчивой.

И вот, с мучительно вежливой улыбкой, я роняю полотенце, делаю вдох и иду к бассейну. Я почти у самой кромки воды, когда Джейми хватает меня за руку и дергает внутрь.

Я выныриваю, отплевываясь, с волосами на глазах. С края бассейна раздается рев смеха, и мгновение спустя нам обоим протягивают по бокалу шампанского. Джейми чокается со мной, и мы пьем.

Проходит секунда, прежде чем я замечаю, что дверь снова открылась и в зале стало темнее.

Все еще в дорожной одежде — темные брюки, привычная безупречно белая рубашка и дорогой темный плащ — Рори стоит в дверях, заполняя собой пространство, с челюстью, твердой, как гранит. Его взгляд впивается в меня с такой силой, что волна жара бьет прямо в живот. В этом взгляде есть что-то опасное, от чего кожа покалывает даже под прохладной водой. Долгую секунду он смотрит на нас, оценивая картину, замечая фужер шампанского в моей руке, слишком близкую близость брата.

— Рад видеть, что исследование идет успешно, — говорит он, и кажется, будто температура в комнате падает на десять градусов.

Потом он разворачивается и уходит.

Виски обжигает, но голову не прочищает. Я сижу в кожаном кресле у камина и смотрю, как низкое солнце пробивается между деревьями, освещая дорожку к озеру. Отражение, которое смотрит на меня, выглядит таким же выжатым, как и я сам: челюсть сжата, галстук отброшен, ворот рубашки расстегнут. Груз Нью-Йорка все еще липнет ко мне, но дело не в трех неделях встреч. Не в джетлаге. И не в давлении, когда приходится держать все под контролем.

Дело в ней.

В Эди. Я ставлю стакан и вдавливаю ладони в глазницы, будто пытаюсь стереть увиденное. Бесполезно. Ее образ — сливочная кожа, блестящая от воды, мягкая впадинка у горла, когда она удивленно глотает, фужер шампанского, небрежно свисающий из пальцев. И чертов Джейми, развалившийся, как плейбой-принц, с ленивым обаянием, выкрученным на максимум, предлагающий мне раздеться и присоединиться.

Я твердил себе, что трех недель в Штатах хватит, чтобы вернуть голову на место. Пусть она до сих пор не оступилась ни разу — это не повод терять бдительность.

Я резко выдыхаю и с силой ставлю стакан на стол. Он дребезжит, но не разбивается. Я должен радоваться, что она обжилась. Испытывать облегчение оттого, что она не надрывается. Но я не рад. Я чертовски зол. Последние три недели я изо всех сил старался о ней не думать и стоило мне переступить порог, как кроме нее я больше ничего не вижу.

Я даже не утруждаю себя тем, чтобы смыть из волос воду из бассейна. Натягиваю футболку и джинсы, засовываю телефон в карман и иду в библиотеку. Последние три недели я вкалывала как проклятая. Последнее, чего я хочу, чтобы Рори решил, будто я воспринимаю это место как курорт.

Я ему покажу. Смахиваю с зубов привкус шампанского, полощу рот, потом засовываю телефон в задний карман и спускаюсь вниз.

Сначала я его не замечаю. В библиотеке слышно только знакомое, убаюкивающее тиканье огромных напольных часов, и я проскальзываю в кресло, открываю ноутбук и беру ручку.

— Закончили праздновать?

Слова звучат тихо. А вот тишина после них — совсем наоборот.

Рори стоит у двери кабинета своего отца, неподвижный, как одна из вырезанных из камня статуй. Его присутствие будто вытесняет весь воздух из комнаты, и тишина тянется, густая и зловещая. Его глаза сужаются, и я почти чувствую, о чем он думает.

Я прочищаю горло и делаю вид, что не слышала его замечания.

— Я… эм… нам… мне нужно поговорить с тобой о дневниках.

Его челюсть снова напрягается, и на долю секунды по лицу пробегает какое-то выражение — такое мимолетное, что я сомневаюсь, не привиделось ли мне. Потом оно исчезает, уступая привычной каменной сдержанности. Но и этого хватает, чтобы я замялась.

— О дневниках, — его голос низкий. Он бросает взгляд на стопку красных тетрадей на моем столе, и в выражении лица что-то меняется. Он скрещивает руки, подбородок чуть приподнимается, словно он готовится к схватке.

Я вытаскиваю страницы, отмеченные стикерами, раскрываю несколько книг и раскладываю их на столе.

— Тут что-то… не так. И я не знаю, что с этим делать.

— Что ты имеешь в виду? — слова выдавлены сквозь зубы, рот едва приоткрывается.

Я колеблюсь, ощущая на себе всю тяжесть его внимания.

— Там… — я подбираю слова, почти морщась, произнося их. — Там есть грант на реставрацию, который должен был пойти на конюшни. Но он пишет, что потратил его на переоборудование оранжереи. И это утверждено кем-то, кого не существует. Я проверила.

Рука, на которую он опирается, на миг сжимается, костяшки белеют.

— Ты хочешь сказать, что кто-то воровал у поместья? — он бросает на меня косой взгляд.

Я качаю головой.

— Думаю, кто-то неправильно распоряжался деньгами. Или… — я снова качаю головой, — выводил их. Возможно.

Он проводит рукой по темной щетине на челюсти, потом его взгляд скользит по страницам, и что-то мелькает в его лице — раздражение, может быть, или первая трещина в его ледяной броне.

— Судя по всему, в мое отсутствие ты отлично проводила время.

Я поднимаю глаза, встречаясь с ним взглядом. Его голос низкий и сдержанный, но в нем есть что-то еще. Что-то, что кипит под поверхностью.

Я чуть склоняю голову и изображаю невинность.

— Я не знала, что мне нужно твое разрешение, чтобы пользоваться бассейном.

Под кожей учащенно бьется пульс, и это никак не связано со злостью.

Рори делает шаг ближе, и я ощущаю тепло его тела даже сквозь ткань рубашки. Рукава у него снова закатаны, и я замечаю, как напрягаются предплечья, когда он упирается ладонями в стол.

— Не нужно, — его взгляд не отрывается от моего. Медленное тепло скручивается где-то низко в животе, нежеланное, но невозможное к игнору. Я пытаюсь пожать плечами как ни в чем не бывало.

— Если хочешь установить какие-то правила, — говорю я, отодвигая кресло и вставая лицом к нему.

Это должно было прозвучать легкомысленно, защитно. Но его глаза сужаются, он отводит взгляд и резко втягивает воздух. Я несколько секунд наблюдаю, как дергается мышца на его челюсти.

— В следующий раз, возможно, стоит приглашать кого-то, кто не является моим братом.

Я приподнимаю бровь, и в груди что-то неприятно сжимается.

— Ревнуешь?

Он отвечает не сразу. Берет стакан с виски и делает медленный глоток, не сводя с меня взгляда, потом ставит его обратно с подчеркнутым спокойствием.

— Осторожно. — Он подходит еще ближе, так что мне приходится запрокинуть голову, чтобы не потерять его взгляд. — Тебе не понравится, что я сделал бы, если бы это было так.

Тиканье часов будто разносится эхом по пустой комнате. Полено в камине сдвигается, и в дымоход взмывает сноп искр. Моя грудь поднимается и опускается. Я должна что-то сказать. Должна отступить.

Но я не делаю этого. И он тоже.

— Эди, — произносит он, и это звучит глухо, почти рыком, как предупреждение.

Я слегка склоняю голову, когда его рука берет меня за подбородок, поднимая лицо, и он наклоняется и целует меня. На мгновение он прикусывает мою нижнюю губу, и я судорожно вдыхаю, тянусь руками к его спине, ощущая под пальцами твердые мышцы. Его пальцы путаются в моих мокрых волосах, и я слышу, как он стонет мне в рот, притягивая меня к себе на миг, а потом…

— Мы не можем этого делать, — грубо говорит он. Его взгляд падает на пуговицу моей рубашки, и я вижу, как он тянется к ней, проводит по ней пальцами, словно борясь с собственной совестью. Я опускаю глаза и замечаю темные волоски на его запястье и поблекшие линии татуировки с чертополохом на предплечье, делаю неровный вдох и отступаю к столу, задевая стопку дневников, которые с глухим стуком падают на пол.

Будто сам Дикки Киннэрд вошел в комнату. Атмосфера меняется в одно мгновение. Рори напрягается и отступает, и на его лицо возвращается маска герцога, связанного долгом.

— Прости, — резко говорит он. — Это было ошибкой. Этого больше не повторится.

Он выходит из библиотеки стремительным шагом, оставляя меня задыхаться и чувствовать себя глупо из-за того, что я хотела этого, пусть даже всего на миг.

Три поцелуя было бы куда легче пережить, чем три неловкие встречи. Прошла неделя, и я с головой ушла в работу. Я не позволила себе ни секунды думать о том, как его пальцы путались в моих мокрых волосах.

Структура выстроена, хронология ясна, а несостыковки… ну, над этим я как раз работаю. Но это тот самый волшебный момент, когда все начинает хоть как-то складываться, и я чувствую, как во мне просыпается тихая гордость.

И я избегаю Рори как огня. Не осознанно — скорее… тактически. Потому что за последние семь дней я сталкивалась с ним трижды, и каждая встреча оставляла ощущение, будто я вышла из дома, забыв надеть одежду.

Экспонат первый: после долгого дня, уставившись в ноутбук, я еду к Кейт посмотреть на новорожденных жеребят. Солнце светит, весенняя трава зеленеет, воздух наполнен пением птиц и предчувствием лета. От этой красоты у меня перехватывает дыхание, и вместе с тем где-то на краю сознания начинает маячить смутное сожаление — с каждой неделей все яснее, что мое время здесь ограничено.

— Можешь сходить и принести недоуздок из подсобки? — говорит Кейт, перегнувшись через дверцу денника. Она отталкивает плотную серую кобылу, смеясь. — Эта мадам тут же рванет в двор, стоит ее выпустить. Она воображает себя скаковой лошадью, а не хайлендским пони.

— Конечно.

Я пересекаю аккуратно подметенный двор, тихо напевая себе под нос. Толкаю тяжелую дверь в полумрак подсобки, вдыхаю запах хорошо смазанной кожи и мыла для седел — запах, от которого сразу вспоминаются детские занятия верховой ездой. И в темноте вырисовывается широкоплечий, до боли знакомый силуэт, когда я включаю свет.

— Добрый день.

— Черт, — говорю я, хватаясь за сердце. — Ты меня напугал.

Его бровь едва заметно приподнимается.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, упирая руки в бока.

Рори смотрит на меня спокойно, его лицо ничего не выдает. Он кивает в сторону седла на стойке перед ним.

— Если ты не можешь сама догадаться, — сухо говорит он, — у нас проблемы.

— А. Ты ездил верхом.

В этот момент было бы очень кстати, если бы мой мозг перестал прокручивать библиотечный поцелуй по кругу.

— Да.

Я не понимаю, витает ли в воздухе напряжение, отголосок того, что произошло на днях, или же он просто смотрит на меня так, будто у меня в голове одна-единственная извилина.

— Отличная погода для этого, — говорю я с нарочито бодрой улыбкой, хватаю не тот недоуздок и поспешно ретируюсь.

Экспонат второй: я в коридоре возле библиотеки, руки забиты папками. Я заворачиваю за угол и врезаюсь прямо в твердую стену его груди. Голой груди. На шее у него перекинуто белоснежное полотенце, подчеркивающее загорелую кожу. Запах его свежевымытого, разогретого после тренировки тела нажимает в моем мозге какую-то запретную кнопку, колени предательски подгибаются, и собрать папки, рассыпавшиеся по паркету, оказывается куда сложнее, чем следовало бы. Мое достоинство складывается, как пляжный стул.

Наши взгляды встречаются, когда мы одновременно тянемся к последней папке, и на мгновение наши пальцы задевают друг друга.

Рори отдергивает руку, словно обжегся.

— С-спасибо, — бормочу я.

— Всегда пожалуйста, — говорит он так тихо, что это почти рычание.

И, наконец, прошлой ночью был экспонат третий: мы ужинали вместе с Джейни, которая присоединилась к нам, чтобы обсудить проект безопасных домов, который мы поедем смотреть сегодня. Видеть его расслабленным и разговорчивым рядом с ней, то, как легко она его располагала к себе, лишь подчеркнуло, насколько неловко между нами. Да, он вежливо расспрашивал меня о моей работе, а Джейни с гордостью рассказывала ему о моем несостоявшемся романе и о том, как ей понравилось его читать.

Момент, когда Джейни радостно сказала, как здорово, что мы все работаем одной командой, повис в воздухе тишиной, которая, казалось, длилась минут десять. Но она будто ничего не заметила — поднялась убирать тарелки и вернулась с восхитительным яблочным крамблом с заварным кремом, который приготовил Грегор, потому что на прошлой неделе я от него буквально таяла. Каким-то образом это почти сгладило атмосферу. Но, уже собираясь уходить, я обернулась к столу и поймала Рори на мгновение без привычной защиты. И выражение его лица было совсем не вежливым.

А потом он отвел взгляд, и я задумалась, не придумала ли все это.

Я закрываю ноутбук, сдерживая желание разобрать тот ужин по секундам, как под микроскопом. Вместо этого иду на утреннюю кухню за кофе, чтобы выпить его на улице, в огороженном кухонном саду. Он буквально кипит жизнью, будто кто-то где-то щелкнул выключателем. За последнюю неделю все окуталось легкой зеленой дымкой, а под огромными стеклянными крышами теплиц ряды крошечных растений тянутся листьями к теплу.

Я нахожу Джейни на кухне — она с тревожным видом сжимает кухонное полотенце. Ладони упираются в подоконник, взгляд устремлен в никуда.

— Все в порядке? — я беру кружку и иду к кофемашине.

Она натянуто улыбается.

— Наверное, пустяки. Маффин пропал. Он ушел с Рори и спаниелями, когда тот отправился на пробежку. Обычно он сразу возвращается сюда и сидит со мной в кабинете, но…

Я уже иду к двери.

— Я помогу искать.

Она открывает рот, собираясь возразить, но в этот момент с задней двери, ведущей в кухонный сад, заходит Рори. Он швыряет на стол черное худи и вытирает пот со лба. Лицо у него жесткое, серые спортивные штаны забрызганы грязью. У его ног тяжело дышат Брамбл и Тилли — два коричнево-белых спаниеля, уши у них облеплены травой и комьями земли, будто и они тоже искали.

— Никаких следов, — говорит он. — Пойду по тропе вдоль озера, посмотрю, не застрял ли он в кроличьей норе или где-нибудь еще.

— Я пойду с тобой, — говорю я, не успев себя остановить.

Я успела привязаться к маленькому жесткошерстному Маффину — он любит крутиться под моим столом в надежде на угощение, а потом сворачиваться пушистым комочком на диване в библиотеке, пока я читаю.

Его взгляд на мгновение встречается с моим.

— Не обязательно.

— Нет, — говорю я, не отводя глаз. — Но я хочу.

— Я останусь здесь, вдруг он вернется, — говорит Джейни, придерживая для нас дверь. — Готова поспорить, он появится через пять минут после вашего ухода — весь в грязи и будет выпрашивать у Грегора собачье печенье.

Она переводит взгляд с меня на Рори.

— Я крикну Джейми, пусть выйдет с собаками с другой стороны озера. Может, Маффин побежал к домику.

Рори снова хватает худи и натягивает его через голову. Я выхожу за ним в весеннее солнце — светло, но в воздухе холодок и тянет дымком от каминов замка. Некоторое время мы идем молча, слышно только, как хрустит гравий под ботинками. Спаниели носятся туда-сюда, уткнувшись носами в землю, ловят следы, но не находят беднягу Маффина.

— Это была собака твоего отца? — спрашиваю я, скорее чтобы заполнить тишину.

Рори кивает, не глядя на меня.

— Раньше он принадлежал Крейгу, старому егерю. Когда Крейг ушел на пенсию из-за здоровья, Маффина нельзя было взять с собой в дом с уходом, и отец приютил его.

— Это… мило, — говорю я, сама удивляясь.

Рори криво усмехается и на этот раз на мгновение смотрит на меня.

— Ты удивлена. Слишком много времени провела за его дневниками.

Он придерживает узкую деревянную калитку, и я проскальзываю внутрь, ожидая, пока он ее закрепит.

— Я не удивлена…

— Он был упрямым засранцем, но животных любил, — пожимает плечами Рори. — Это я признаю. И я готов простить почти все, если человек хорошо относится к собакам.

— Даже то, как он себя вел? — слова срываются с губ, и я тут же понимаю, что зашла слишком далеко.

Рори неожиданно грубовато смеется.

— Почти. А что, есть другой вариант? Всю жизнь носить обиду на человека, которого уже нет?

Мы проходим мимо каменных строений, где садовники хранят инструменты, затем сворачиваем на узкую тропу, усыпанную первыми полевыми цветами сезона, и спускаемся к озеру. На этот раз тишина тянется дольше и давит сильнее. Время от времени Рори резко свистит в собачий свисток, и спаниели несутся обратно проверить — всегда двое, никогда не трое.

Я бросаю взгляд в сторону. Челюсть у него сжата, плечи напряжены, а длинный шаг вынуждает меня временами почти бежать, чтобы не отставать. Я не могу понять, волнуется ли он за Маффина или все еще кипит из-за дневников, разложенных на библиотечном столе, как улики на месте преступления.

Я решаюсь еще раз посмотреть на него.

— Он раньше так делал?

— Много раз, — отвечает Рори. — Но всегда возвращался минут через десять. Он уже старый и быстрее, чем думает. Если он полез в барсучью нору или застрял в кроличьей…

Мысль о маленьком, живоглазом Маффине, свернувшемся где-то раненым или одиноким, больно бьет под ребра. Не задумываясь, я ускоряю шаг, осматривая линию деревьев, когда мы сворачиваем к лесной тропе, уходя от берега озера.

— Может, нам стоит разделиться, — говорю я. — Так мы осмотрим больше.

Он смотрит на меня.

— Если с тобой что-то случится, искать придется уже двоих.

— Ладно, — говорю я, указывая вперед. — Тогда идем в твоем темпе. Я могу бежать, чтобы не отставать.

Он на мгновение задерживает взгляд на моих ногах, и уголок его губ едва заметно дергается.

— Вот это я бы посмотрел.

— Я вообще-то каждый день после работы хожу в зал или плаваю, — возражаю я. — Я теперь почти спортсменка.

— Никто не просит тебя быть спортсменкой, — говорит Рори, и во взгляде, которым он меня одаривает, есть что-то такое, от чего по спине пробегает странная дрожь. А потом это исчезает, и на лице снова привычная аристократическая маска.

Мы идем. Проходит двадцать минут, потом тридцать. Я зову Маффина, пока голос не становится хриплым. Спаниели все еще носятся туда-сюда, но и они выглядят приунывшими, хвосты опущены, будто и сами не понимают, куда подевался их друг.

Ботинки промокли от росы, и я начинаю жалеть, что не надела что-нибудь потеплее. Под кронами деревьев, без солнца, холодно, и я тру руки, когда мы останавливаемся осмотреть тропу, по которой только что шли.

Рори поднимает руки над головой, стягивая толстовку так, что она задирается. На мгновение я вижу дорожку темных волос, уходящую вниз, и мне приходится силой отвести взгляд от него в заляпанных грязью серых штанах. Он бросает худи мне.

— Надень, — приказывает он.

— Но тебе будет холодно.

— Надень.

Я натягиваю его через голову и вдыхаю его запах, когда ткань накрывает лицо. Это совсем не помогает, особенно в сочетании со всей этой картиной со штанами. Я смертельно переживаю за бедного Маффина, но, похоже, мое либидо предпочитает кошек, потому что в голове разворачивается совсем другой сюжет. Я трясу головой, пытаясь собраться.

— Я пойду туда и посмотрю, нет ли чего наверху тропы, а потом вернусь к тебе.

Он собирается возразить, но я указываю на развилку, ведущую обратно вниз.

— Я не заблужусь, обещаю. Ты будешь меня видеть все время.

Он шумно выдыхает.

— Ладно. Только не сломай лодыжку о корень.

— Вряд ли, — говорю я и тут же спотыкаюсь о поваленную ветку. Чтобы не упасть, хватаюсь за шершавый ствол сосны. Он весь в смоле, и, не подумав, я вытираю руки о его толстовку, оставляя два грязных следа. — О боже, прости.

Рори ничего не говорит, просто смотрит на меня так, будто я полная идиотка. Я маршевым шагом поднимаюсь на гребень, и тут слышу это — резкий лай, а потом еще один, приглушенный, полный страха.

Руки начинают дрожать, я резко втягиваю воздух.

— Рори! — кричу я, уже двигаясь на звук.

К тому моменту, как он добирается до меня, я уже лежу на животе и разрываю руками кучу взрыхленной земли под сплетением колючих кустов. Я слышу тихое поскуливание, которое становится громче, когда я ласково говорю с ним, обещая, что вытащу его и все будет хорошо.

Рори опускается на колени и без колебаний отдирает оставшиеся ветки, и мы вместе расчищаем землю. Под почвой оказывается огромный камень.

— Тихо, малыш, — мягко говорит он, осторожно поддевая его и убирая в сторону. Движения медленные и выверенные. — Ты можешь до него дотянуться?

Я тянусь внутрь и нащупываю знакомую жесткую шерсть и маленькое сердечко Маффина, бешено колотящееся под кожей. Через мгновение, пытаясь ухватиться за его ошейник, я смеюсь от облегчения, когда чувствую, как пес лижет мне запястье. Рука Рори задевает мою, когда он тянется помочь.

— Поднимаемся, — говорит Рори, и мы осторожно вытаскиваем его наружу.

На одной из задних лап у Маффина порез, он весь перепачкан торфяной черной грязью, но хвост яростно виляет. Рори откидывает волосы с лица и смотрит на меня — в грязи, с полосками крови от колючек, — широко улыбаясь.

— Отличная работа, — говорит он, подхватывая Маффина одной рукой и поднимаясь, а другой протягивает мне руку, помогая встать.

Мое сердце колотится почти так же быстро, как у маленького терьера.

Рори тянется к моему лицу, и я замираю, задержав дыхание.

— У тебя тут… — он осторожно вытаскивает из моих волос побег ежевики.

Мы идем обратно вместе, Маффин у него на руках, спаниели носятся туда-сюда. Некоторое время мы молчим, потом Рори на мгновение поворачивается ко мне, уголок его рта приподнимается в полуулыбке.

— Пожалуй, он унаследовал от моего отца любовь к драме.

— Будем надеяться, что нет, а то он заявится на бал на одноколесном велосипеде.

Я на мгновение кладу ладонь на лохматую голову Маффина.

— Ах да, бал, — Рори закатывает глаза к небу. — Ты уже слышала кое-какие истории.

Я киваю. Сейчас мне не хочется напоминать ему, что я читала планы. Наше хрупкое перемирие слишком непрочное, чтобы рисковать.

— Кейт и Джейни упоминали парочку, — говорю я и не удерживаюсь от косой улыбки. — Значит, ты продолжишь традицию?

Тропа сужается, и на миг наши руки задевают друг друга. Рори качает головой, но он наполовину смеется.

— Могу заявить со всей определенностью: нет, я не собираюсь предаваться тому нелепому безобразию, которым увлекался мой отец.

— Жаль.

— Правда?

— Говорят, ледяной фаллос имел оглушительный успех.

Он бросает на меня притворно осуждающий взгляд, и я фыркаю.

— Я очень рад, что этот маленький террорист в безопасности, — говорит он, когда мы снова проходим через калитку. — Джейни бы меня пристрелила, если бы с ним что-нибудь случилось.

— Не только Джейни.

Я прячу руки в рукава худи Рори.

— Он тут часть интерьера, как те ужасные масляные картины в столовой.

— А мне нравятся эти картины.

Я не понимаю, шутит он или нет.

— Это тревожный сигнал.

— Запишем в список, — сухо говорит Рори, когда мы выходим из леса и впереди показывается замок.

Спаниели срываются с места и мчатся к двери, пока мы идем домой.

— Спасибо, — говорит он, когда мы подходим к входу. — Я ценю твою помощь.

— Все входит в обслуживание, — бодро отвечаю я.

Мне странно жаль, что этот крошечный промежуток подходит к концу. Может, теперь он немного оттает.

— Ты не растерялась. Большинство бы запаниковало.

Я ничего не говорю, но чувствую, как от похвалы теплеют щеки.

Мы на мгновение останавливаемся и оглядываем тропу, уходящую в темноту соснового леса вокруг замка.

— Когда я был ребенком, — говорит Рори, — я думал, что могу убежать в лес и никогда не возвращаться.

— А теперь? — тихо спрашиваю я.

— А теперь я владею этим чертовым лесом.

— И все равно хочешь сбежать?

Маффин нетерпеливо ерзает.

— Сейчас, малыш, и, боюсь, нам придется съездить к ветеринару.

В огромной, утыканной заклепками двери замка появляется Джейни и распахивает ее с сияющим от облегчения лицом.

— Вы нашли его.

Она спешит к нам, и Маффин радостно взвизгивает и лижет ее в нос, когда она наклоняется поцеловать его.

— Я даже не буду жаловаться на твое ужасное дыхание, — смеется она.

Потом она оглядывает нас с головы до ног.

— Вы оба выглядите так, будто вас притащила кошка. Или, скорее, собака.

Я оставляю Рори и Джейни в дверях и скидываю перепачканные грязью ботинки. Наверху снимаю испачканную одежду, руки все еще пощипывает от ожогов крапивы и царапин от колючек. Смотрю на себя в зеркало — я вся в грязи, на лбу кровавый след, должно быть, я вытерла лицо поцарапанными руками. Щеки розовые от нагрузки, глаза блестят и лихорадочно сверкают. Нужно прийти в себя, принять душ и вернуться к работе.

Я смываю грязь, стараясь не думать о том, как он сказал «спасибо», и о том, как он тогда на меня смотрел. Словно, впервые, он не видел во мне угрозу или неразорвавшуюся гранату. Я закрываю глаза, уговаривая себя: пусть этого будет достаточно — всего одного мгновения, когда он увидел меня и не вздрогнул.

Я на середине оформления деталей покупки земли за тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год, когда движение за окном библиотеки привлекает мое внимание. Подъезжает еще один Дефендер — темно-зеленый, с логотипом на двери. Через мгновение из него выбирается высокий мужчина — не меньше ста девяноста шести сантиметров, с бородой и спутанной копной густых темных волос. На нем клетчатая рубашка и джинсы.

На секунду я решаю, что он имеет отношение к лесному хозяйству поместья. Но тут появляется Джейни, и громовое выражение на лице мужчины смягчается, превращаясь в ухмылку, которая озаряет его обычно хмурое лицо.

Через пять минут я слышу шаги в коридоре и голоса. Я колеблюсь, а потом — по причинам, которые сама не могу объяснить, — выскальзываю из библиотеки в кабинет покойного герцога. Что-то внутри подсказывает: сейчас меньше всего мне хочется сидеть в библиотеке.

К тому же один дневник все еще не найден.

Я направляюсь к книжным полкам, высматривая ускользающий красный корешок, надеясь, что он наконец объявится.

Дверь библиотеки с грохотом захлопывается. Я замираю, вовсе не собираясь подслушивать, но деваться некуда.

— Выглядишь паршиво, — говорит через мгновение низкий голос.

— Тоже рад тебя видеть, — отвечает Рори, как всегда сухо.

— У меня есть вопросы, — продолжает голос. — Решил задать их лично.

Наступает пауза, и я подумываю выбраться через окно и улизнуть. Придется боком протискиваться через древнюю раздвижную раму, и с моим везением я застряну наполовину, как Винни-Пух. От этой мысли меня тянет на неприличный смешок, и я зажимаю рот ладонью, чтобы не издать ни звука. Одно ясно точно: шпион из меня вышел бы катастрофически плохой.

— Ну давай, — говорит Рори. — Какие именно вопросы?

— Джорджия, моя пиарщица. К ней тут подбирался американский журналист, вынюхивал, задавал вопросы. Она его отшила…

— Да твою мать, — взрывается Рори.

— Ты не хуже меня знаешь, что это место — чертова неразорвавшаяся бомба. Я поднял винокурню с нуля. Она была на грани краха.

Снова пауза, прежде чем Рори отвечает. Я переминаюсь с ноги на ногу, и половица подо мной предательски скрипит. Черт, это совсем некстати.

— Я в курсе, — говорит Рори.

— Если это все начнет трещать по швам на первых полосах, как думаешь, что они утащат за собой?

— Думаешь, я не знаю, что тут полный бардак?

— Что вообще происходит? Мне нужно готовиться к антикризисным мерам?

— Все под контролем.

— С моей точки зрения — не особо. Я проголосовал ногами, помнишь? Последнее, чего я хочу, — чтобы все это аукнулось мне по заднице. Я видел счета, знаю, в каком состоянии был фонд до того, как он откинул копыта.

— И я привожу все в порядок. Все.

— Я чертовски надеюсь. Это твой цирк, Рори, не мой.

— Поверь, я знаю. Будь у меня выбор, я бы жил тихой жизнью на каком-нибудь острове.

— Ага, — глухо отвечает голос. — Ну, не стоило рождаться первым.

Раздается приглушенный смешок, что меня удивляет.

Тишина гудит между стеллажами, пока я стою неподвижно, едва осмеливаясь дышать. Шаги приближаются, и я понимаю — слишком поздно, — что попала в ловушку. Я бросаю последний, бесполезный взгляд на окно как раз в тот момент, когда дверь со скрипом открывается.

Он заполняет собой дверной проем, свет из коридора тонет в его широкой фигуре. Он молчит. Просто смотрит на меня — глаза в тени под темными, пугающе густыми бровями. В одной руке у него стакан виски, янтарная жидкость ловит солнечный отблеск и пылает, как огонь. Его плечи перекрывают весь проем, и на мгновение я забываю, как дышать.

— И кто ты такая?

— Эм, — говорю я, отступая и налетая на кресло. Хватаюсь за подлокотник, чтобы устоять. — Простите, это… я… то есть… это…

Он стоит совершенно неподвижно, невозмутимый. Я прикидываю, не рвануть ли мне — нырнуть под руку, упертую в косяк, и бежать куда глаза глядят.

За его спиной появляется Рори с измученным выражением лица. Он зажимает переносицу, словно молится о терпении или небесном вмешательстве.

— Эди, это мой брат, Финн. Финн, это Эди, она…

— Писательница. — Я делаю шаг вперед и протягиваю руку с улыбкой, которую надеюсь выдать за уверенную. — И архивариус. Что-то среднее. Или историк. Да. И это тоже.

Бровь Финна едва заметно приподнимается.

— Ну, теперь все предельно ясно.

— Вообще-то я обычно не прячусь за мебелью и не подслушиваю под дверями, — добавляю я. Это совсем не помогает. Рори смотрит на меня так, что ясно без слов: заткнись.

— Не то чтобы я подслушивала, — добавляю я.

— Вот вы где, — говорит Джейни, появляясь за спиной Рори. Она кладет руку ему на предплечье, и он оборачивается. Я еще никогда в жизни не была так рада кого-то увидеть.

— Финн, ты остаешься на ужин? — Она бросает взгляд на стакан в его руке. — Полагаю, это означает «да».

— Только на ночь. — Он коротко кивает.

Через четыре часа, благополучно сбежав из библиотеки, я стою перед большим, слегка потускневшим старинным зеркалом в спальне и пытаюсь понять, что вообще делать с волосами.

Если представить это как ужин с Рори и его двумя братьями, звучит терпимо. Не так пугающе. Но правда в том, что я собираюсь провести вечер с герцогом и двумя лордами. Будь бабушка жива, она бы сейчас хохотала до слез.

Этот мир настолько далек от того, в котором я выросла, что их почти невозможно сопоставить. Я поднимаю волосы, скручиваю их и бросаю взгляд в сторону, оценивая результат.

Я не собирала чемодан для аристократических званых ужинов — я собиралась для работы. Для пыльных дневников, грязных прогулок по лесу и совершенно не гламурного призрачного авторства где-то в глубине Шотландского нагорья. Я вообще ничего толком не продумала.

Я поправляю вырез зеленого платья с запахом, которое в последний момент запихнула в чемодан перед отъездом из Лондона. Не идеально, но сойдет.

Слава богу за Джейни, которая постучала раньше и сообщила, что ужин будет в столовой, вместе с семьей. Я расценила это как мягкий намек: постарайся выглядеть чуть менее одичавшей, чем обычно.

Шарлотта, разумеется, в полном восторге от такого поворота событий. Она позвонила раньше, как раз когда я собиралась в душ.

— Просто решила узнать, как у тебя там дела, — сказала она.

На мгновение сердце подпрыгнуло, когда я увидела ее имя на экране, и я позволила себе микросекунду фантазии: вдруг она звонит сказать, что один из издателей готов предложить мне шестизначный контракт и права на экранизацию. Но нет.

— Новостей, увы, никаких. Зато ты там отлично проводишь время. Я говорила с Аннабель, и она сказала, что с нетерпением ждет тебя на балу.

Я надеваю золотые серьги-кольца и закалываю волосы в низкий пучок у основания шеи, добавляя слой темно-розовой помады — на удачу. Хватит и этого. Моя цель — образ умеренно компетентного историка, чтобы как-то компенсировать мое недавнее бессвязное бормотание. Так что вот я — в платье и ботильонах, которые уверенно цокают по полу, пока я иду по коридору к столовой.

Ужин с семьей. В столовой размером с футбольное поле. По коридору тянется запах жареного мяса, и у меня урчит в животе, когда я подхожу к двери и на секунду замираю. Сердце колотится о ребра. Я не понимаю, почему это кажется куда более пугающим, чем есть на кухне с Рори или с Джейми, или с ними обоими, или вообще без них.

Я слышу низкий рокот голоса Рори, а мгновение спустя — смех Джейми в ответ. Затем доносится глухое бормотание Финна. Я глубоко вдыхаю, собирая остатки храбрости, кладу руку на дверную ручку и вхожу.

Все трое братьев одновременно встают и поворачиваются ко мне. Ну да, совсем не неловко. Рори — во главе стола, как и полагается, в манере, которую, я подозреваю, он терпеть не может. Финн — на противоположной стороне комнаты, такой широкий, что массивные дубовые стулья рядом с ним кажутся маленькими. Джейми — ближе ко мне, ладонь лежит на спинке его стула, и он улыбается с той самой энергией золотистого ретривера.

— А, писательница, — Финн смотрит на меня пристально.

— Вот и ты, — Джейми театрально вытирает лоб. — Слава богу, наконец-то хоть какой-то приличный разговор.

Рори указывает на место за столом, ожидающее меня, и я сажусь, после чего все трое тоже опускаются на стулья. Мгновение спустя появляется рыжеволосый помощник Грегора, Мартин — на этот раз не в садовой одежде, а аккуратный, в рубашке и темных брюках.

— Желаете что-нибудь выпить перед ужином? Может, бокал шампанского?

Я поднимаю взгляд на Рори и, на долю секунды, настолько короткую, что я сомневаюсь, не показалось ли мне, наши взгляды встречаются, прежде чем он отводит глаза. Я окидываю стол взглядом и замечаю, что перед каждым из мужчин стоит хрустальный стакан с щедрой порцией виски.

— Может, Эди захочет попробовать драм? — Финн смотрит на меня через стол. Я узнаю вызов, когда вижу его.

— С удовольствием.

Он коротко кивает, одобряя.

— Шампанское не нужно, ей подойдет нормальный напиток.

Мартин возвращается с бутылкой и одновременно обновляет их стаканы и наполняет мой. Финн наблюдает за мной, как ученый за подопытным, пока я делаю глоток.

— Это не для туристов, — говорит он, прищурившись. — И не для тех, кто совершает святотатство.

— Ты про лед? — Я снова делаю глоток. Вкус дымный, сложный, с едва уловимой медовой ноткой. Я на секунду закрываю глаза, позволяя ощущениям разлиться по чувствам.

Я ощущаю, как взгляд Финна буквально сверлит меня. Открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня в упор.

— Очень хорошо, — говорю я, когда теплое послевкусие разливается по горлу.

Финн издает звук, что-то среднее между фырканьем и смешком.

— Очарователен, как всегда, — говорит Джейми, поднимая стакан в сторону брата. — Мог бы хотя бы не пугать нашу гостью.

— Я лишь отмечаю, что «очень хорошо» — не то, к чему я стремился.

— Это сложно описать, — говорю я. — Мне всегда казалось, что настоящий виски — это скорее ощущение, чем вкус.

Рори и Джейми переглядываются. Выражение лица Финна смягчается — с грозного до просто недружелюбного.

— Хорошее описание, — говорит Джейми. — Но только не начинай, а то мы будем тут всю ночь слушать про фенолы и сложные вкусовые профили.

— Ей может быть интересно, — возражает Финн.

— Мне интересно. — Я делаю еще один глоток.

— Женщина, которая любит хороший солод. — Он смотрит на Рори, а тот смотрит на меня с выражением, которое я не могу до конца прочитать. Лицо у него спокойное, но пальцы на стакане сжимаются чуть сильнее.

Дверь открывается, и появляется Грегор с льняной салфеткой на плече.

— Рад тебя видеть, Финн.

Финн встает и пожимает ему руку. Я думаю о том, как давно он здесь не был. Я знаю, что Рори говорил — на похороны он не приехал, но до этого… прошли месяцы или годы?

— Приятно, когда держат в тонусе. А теперь — кратко о сегодняшнем меню. — Грегор выглядит так, словно выиграл в лотерею. Наверное, скучно все время готовить без возможности развернуться. Я слушаю вполуха, пока он перечисляет блюда, наблюдая за тремя братьями и впитывая атмосферу. Это еда из дорогого шотландского ресторана, и, зная Грегора, он будет в восторге, собирая все это на скорую руку. Он обожает вызовы, а у меня урчит в животе от одного описания, даже от нелепо названного Cullen Skink, которое, пожалуй, худшее имя для изысканного рыбного супа на свете.

— А затем — оленья вырезка с ягодным соусом и тушеной красной капустой, — говорит Грегор, явно довольный собой. — А на десерт…

Джейми отбивает дробь пальцами по столу.

— Да, вы угадали. Конечно же, крананхан. Эди, ты его пробовала?

— Много лет назад. — Кажется, там что-то про виски, сливки и овсянку. Как изысканный завтрак, только с алкоголем.

Джейми изучает свой стакан так, словно наполовину ожидает, что тот сейчас оживет. Он щурится, потом глубоко вдыхает.

— Хороший, Финн.

В его голосе слышно удивление. Учитывая, что Финн стоит во главе самого быстрорастущего нового бренда виски в мире, отсутствие у брата уверенности заставляет меня улыбнуться. Наверное, вот так это и бывает — когда есть братья и сестры.

Я поднимаю взгляд на Рори. Уголки его губ опущены, словно он изо всех сил старается не рассмеяться. Он смотрит на меня, и у меня в ушах начинает гулко стучать пульс. Таким расслабленным я не видела его с той ночи в Нью-Йорке.

Финн приподнимает подбородок и смотрит на Джейми в упор.

— Хороший?

— Сложный, — неожиданно серьезно отвечает Джейми. — Мрачноватый. Немного как ты, если честно. Только с лучшим послевкусием. — Он едва заметно мне подмигивает и смеется.

Финн переводит взгляд на меня, на мгновение опираясь подбородком на палец, прежде чем заговорить.

— Не слушай его, — бурчит он. — Однажды он попытался сочетать бесценный солод с пакетом мармеладных мишек.

— Однажды, — возражает Джейми, швыряя в брата скомканную салфетку, — и вообще-то это были винные жевательные конфеты.

Рори устало вздыхает, но я вижу, что ему нравится, когда они втроем вот так вместе. Он все еще насторожен, но есть в нем и что-то еще. Я ерзаю на стуле, ощущая себя лишней.

— Ну а ты что скажешь, Эди? Как бы ты его описала? — Финн неожиданно обращается ко мне. Может, под этой суровой оболочкой все-таки скрывается немного эмпатии.

— Я…

Джейми берет бутылку и, наклонившись, подливает мне еще.

— На случай, если тебе понадобится дополнительное вдохновение.

С такими темпами я буду пьяна еще до того, как подадут ужин. Я делаю еще один глоток и задерживаю его во рту.

— Как костер… завернутый в шелковое платье.

Джейми тихо присвистывает. Рори смотрит на Финна, а тот склоняет голову и поднимает стакан.

— Если ты сможешь сделать отцовские бредни хотя бы наполовину такими же хорошими, я буду впечатлен.

Грегор прерывает нас, подавая первое блюдо, и по мере того как разливают вино, языки развязываются, а семейные истории начинают течь рекой.

— Помнишь, как мы чуть не утопили Рори? — ухмыляется Джейми, накалывая на вилку спаржу.

— Ты его столкнул, вообще-то, — говорит Финн.

Рори встречается со мной взглядом, качает головой и смеется.

— Только представь, если бы ты тогда откинулся, — задумчиво говорит Джейми. — Всем этим сейчас управлял бы ты, Финн.

Финн откидывается на спинку стула и медленно, решительно качает головой.

— Совещания про котлы на биомассе, обязательные визиты в местную школу ради расположения общины и нытье фермеров-арендаторов? Ни за что. Я бы исчез отсюда раньше, чем ты успел бы сказать

— Думаю, мы все это уже поняли, — говорит Рори, глядя на братьев с места во главе стола. — Тебя отделяет всего одна переправа, и то если прилив будет в настроении.

— Гораздо проще было бы добираться на остров, если бы мы оставили вертолет, — говорит Джейми. — Я в начале недели встретил Брайса Ааронсона на пустоши, и он с самодовольным видом объяснял, как удобно иметь такую штуку.

— Последнее, чего я хочу, — мрачно говорит Финн, — это чтобы ко мне кто-то наведывался. На вертолете или как угодно еще.

— Очаровательно, — ухмыляется Джейми.

Мартин проскальзывает между нами и незаметно убирает тарелки. Я быстро улыбаюсь ему, и он краснеет и неловко роняет блюдо. Вот тебе и женская солидарность.

Рори пожимает плечами.

— Во-первых, это был актив, который стремительно терял в цене, а во-вторых

— Ты вообще слышишь, как это звучит? Ты, черт возьми, герцог, сидишь в замке и рассуждаешь об экономии, — Джейми поднимает бутылку вина и разглядывает этикетку.

— Мы все знаем, что ты бы спустил наследство за два месяца, — фыркает Финн. — Вино, женщины и черт знает что еще.

— Я теперь исправившийся человек, — говорит Джейми, заслужив короткий лающий смех Рори. — Правда. Я по уши занят восстановлением экосистем. В этом году нужно засадить тридцать тысяч акров, а нам на пятки наступают экоактивисты, протестующие из-за отсутствия волков.

Финн хмурится.

— Долгая история, — говорит Рори.

Про вертолет я, конечно, читала. Странно слышать, как они обсуждают его так, будто это запасная машина на подъездной дорожке, которой никто не пользуется, но и продавать не хочет.

— Я просто говорю, — продолжает Джейми. — Как мне, по-вашему, поддерживать налет часов?

— Моё сердце обливается кровью, — сухо отвечает Рори.

После основного блюда Джейни заглядывает поздороваться. Это приятная смена настроения — еще одна женщина в этой сугубо мужской компании. Я замечаю, как она на мгновение наблюдает за мной, болтая с Финном и мягко журя его за то, что он никогда не приезжает в гости. Меня удивляет, что он воспринимает это спокойно.

К тому моменту, как появляется крананхан, вино и виски ударяют мне в голову, и я чувствую, как щеки горят от смеха над историями трех братьев Киннэрд. Я узнаю, что Джейми однажды сломал запястье, пытаясь съехать по парадной лестнице, что Финн соорудил самогонный аппарат и едва не угодил под арест за собственную водку. И что Рори — подтверждая, что та сторона его, которую я увидела, вовсе не была случайностью, — однажды попался на купании нагишом в озере Морвен с дочерью приезжавшего французского посла.

Где-то между всем этим и кофе я поднимаюсь, чтобы извиниться и уйти. Было весело, но где-то на задворках сознания шевелится смутная тревога. Я сижу здесь, в мире, бесконечно далеком от моей жизни, и все сегодняшние разговоры только подчеркивают это. У меня больше общего с персоналом, чем с тремя мужчинами за столом. Они говорят о наследстве. Я — об овердрафтах. А все серебро, которое я когда-либо видела, стояло за стеклом комиссионных магазинов.

Я выхожу в коридор и делаю глубокий вдох. Из кухни доносится звон посуды и музыка — Грегор и остальные там убирают. Я зажата между двумя мирами и не принадлежу ни одному из них. А Анна скоро приедет, и это добавит еще один слой стресса.

Каблуки цокают по деревянному полу, пока я пересекаю огромный вестибюль и направляюсь к лестнице.

— Эди.

Голос Рори звучит низко. Это не приказ — скорее вопрос. Я останавливаюсь и оборачиваюсь, ладонь ложится на отполированное дерево перил.

Он пересекает холл и подходит ко мне. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты, волосы растрепаны, словно он слишком часто проводил по ним рукой. Обычного Рори — напряженного, настороженного — будто и след простыл.

— Ты отлично справилась, — говорит он с полуулыбкой. — Настоящее крещение огнем. Финн вообще никого не любит, а тебе, похоже, удалось заслужить его одобрение.

— Рада это слышать. — Я слегка склоняю голову. — Хотя, возможно, все дело в виски.

Я стою на первой ступеньке, и наши лица почти на одном уровне. Между нами будто тянется электрический разряд.

— Не думаю, что дело в виски, — тихо говорит он, и эти слова повисают где-то между комплиментом и признанием. Во мне откликается вспышка тепла, с которой я не совсем справляюсь.

Повисает долгая пауза. Она не неловкая — скорее… весомая. Мне бы отступить, выйти из его поля притяжения, но я не делаю этого.

Его взгляд на секунду опускается к моим губам, и я чувствую, как поднимается и опускается грудь. Он наклоняется ближе, всего на вдох. Этого достаточно. Я не знаю, собирается ли он меня поцеловать, хочу ли я этого и не выдумываю ли все целиком. Я даже не уверена, что готова к…

И тут за его спиной в коридоре раздается скрип и шаги. Доносится взрыв смеха Джейми, и Рори тут же выпрямляется. Я отступаю на вторую ступеньку.

— Мне, наверное… — бормочу я, неопределенно показывая в сторону лестницы.

— Да. — Он кивает. — Спокойной ночи.

Я поднимаюсь по лестнице. Не оборачиваюсь, но почти уверена, что он смотрит мне вслед. Я чувствую этот взгляд, прожигающий шелк платья, но продолжаю идти. Я не решаюсь оглянуться.

Я не сплю.

Дело не в виски и не в перспективе недели подряд заседаний совета, пока Джейни дергает меня из-за финальной подготовки к балу, как бы мерзко это ни звучало. Дело в выражении лица Эди, когда она обернулась на лестнице, в румянце, залившем щеки. В той паузе, когда я едва не забылся. Мне нужно, черт возьми, взять себя в руки. В три часа ночи иду в душ, снова сжимая член в кулаке, как похотливый подросток.

Мне этого не нужно. В моей жизни сейчас есть очень узкий круг приоритетов, и писатели в него не входят. Особенно такие, из-за которых я могу потерять сосредоточенность.

К утру я убеждаю себя, что все это и было и не было. Она здесь, чтобы делать свою работу. Я — свою. И чтобы это доказать, сегодня утром я возьму ее с собой на осмотр участков с безопасными домами.

Я ловлю себя на том, что стучу в ее дверь еще до девяти, все еще задыхаясь после пробежки вдоль озера. Собаки радостно виляют хвостами, когда она открывает. Волосы убраны в хвост, лицо чистое, без косметики.

— Я хочу тебе кое-что показать.

— Прости? — она моргает, удивленная.

— Ты говорила, что хочешь понять, как устроено поместье.

Ленд Ровер гремит по дороге через пустошь, подвеска стонет. Брамбл и Тилли высунулись из задних окон, уши хлопают на ветру. Эди сидит рядом со мной, и ее бедро в джинсах — отвлекающий фактор, без которого я бы прекрасно обошелся. Каждый раз, когда я переключаю передачу, почти задеваю ткань.

— Так куда мы едем? — наконец спрашивает она.

— Увидишь.

Она бросает на меня взгляд, но я не отрываю глаз от дороги, притормаживая на скотопрогонной решетке. Я показываю ей посадки молодых дубов, которыми Джейми занимается с общественной командой, и мы поднимаемся через ущелье. Свет пятнами скользит по лобовому стеклу, когда мы въезжаем в старый лес. Мы пересекаем каменный мост через реку и сворачиваем на недавно проложенную дорогу среди деревьев.

Мы останавливаемся у низкого белого коттеджа. За ним, на поле, огороженном каменной стеной, пасутся овцы. Вдали виден еще один домик, надежно укрытый за деревянным забором.

Эди выходит из Дефендера, и я наблюдаю, как она оглядывается, слегка наклонив голову, явно сбитая с толку.

— Здесь красиво, — говорит она. — Что это?

— Безопасный дом. — Я тянусь в карман за ключами и киваю, приглашая ее войти. — У нас их три. Раньше это были дома рабочих, мы их отреставрировали.

Она подходит к двери и проводит пальцами по косяку, словно пытается почувствовать место. Я открываю дверь и жестом предлагаю ей пройти.

Пахнет свежей краской и новым ковром. С моего последнего визита подрядчики установили в камине массивную чугунную печь, а дубовую перемычку окончательно привели в порядок. Внутри спокойно и нейтрально — именно так мы и хотели.

— Вы это сделали? — наконец спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Коттеджи просто стояли без дела. Логично было найти им применение.

Эди поворачивается ко мне, на лице странное выражение.

— Логично?

Я коротко киваю.

— Вы могли сдавать их, зарабатывать на них.

Я усмехаюсь.

— Несмотря на то, что можно решить, читая дневники моего отца, в дополнительных доходах мы не нуждаемся.

Она слегка краснеет и закрывает глаза, явно смутившись.

— Ой, прости, я не хотела…

Я качаю головой.

— Я так и понял. Но если траст в целом про сохранность всего для будущих поколений, то фонд, по крайней мере для меня, про изменения здесь и сейчас. И нам это было нужно.

Я наблюдаю, как ее грудь поднимается и опускается, пока она делает вдох, и отступаю на шаг к окну. Я намерен держать дистанцию.

— Почему именно безопасный дом?

— Скажем так, это было слишком близко к дому.

— Джейни, — она выдыхает это слово, словно тайну.

Я снова медленно киваю.

— Прямо у нас под носом. Я понятия не имел, через что она проходит. А потом однажды она пришла в дом в слезах. В тот же день мы ее перевезли. Отдали ей старый коттедж у ворот, выставили мужа за дверь и…

Эди поднимает руку, словно останавливая меня.

— Я уже сказал достаточно. Мы работаем с благотворительной организацией помощи женщинам в Инвернессе, и эти коттеджи предназначены для всех, кому они нужны, на любой срок. Бесплатно.

— Это потрясающе.

— Меньшее, что мы можем сделать.

Она присаживается на край темно-серого дивана и смотрит на меня из-под густых ресниц.

— Вам вовсе не обязательно было всем этим заниматься. Вы производите впечатление человека, для которого все — про долг, но вам действительно не все равно.

Я на мгновение смотрю в окно. Над головой парит хищная птица, описывая круги в поисках добычи.

— Можно я посмотрю снаружи?

Я наблюдаю, как она выходит через заднюю дверь в сад, где стоит деревянный игровой комплекс и грядки с компостом. Это была идея Джейни.

— Я не мог стать еще одним в длинной череде тех, кто просто отворачивается, — слышу я собственный голос.

— Ваш отец?

Я прочищаю горло.

— Мой прадед относился к своему долгу всерьез. Я хотел бы думать, что смогу ему соответствовать и исправить то, как…

Я обрываюсь на полуслове. Она приподнимает брови.

— Думаю, вам не о чем беспокоиться. Вы совсем не такой, как он. Вы переписываете историю этого места.

Я прислоняюсь спиной к холодному камню стены и наблюдаю, как она рвет маргаритки.

— Джейни говорит, ты пишешь?

Она резко поднимает голову.

— Только по вечерам.

— Это не было упреком.

Она на мгновение краснеет, потом начинает выдергивать лепестки из одного цветка, отпуская их на ветер.

— Прости, — говорит она, морща нос. — Просто по вечерам тут особо нечем заняться, вот я и…

— Мы тебя утомляем?

— Боже, нет… — Она смотрит на меня. — Ты ведь меня поддеваешь, да?

Я приподнимаю бровь и позволяю себе едва заметную усмешку.

— Так над чем ты работаешь?

Она роняет цветы и трет ладонями щеки.

— Я не знаю, сколько тебе рассказала Аннабель.

— Ты же знаешь Аннабель. Она говорит так много, что выживаешь, делая вид, будто слушаешь.

Это заставляет ее рассмеяться.

— Я написала книгу и отправила ее издателям. Когда получила отказ, просто остановилась. Будто это был мой единственный шанс.

— Это меня удивляет.

— Правда?

Я смотрю на нее прямо.

— Ты держалась за дневники, что бы ни происходило. Бог знает, я не облегчил тебе задачу.

Она бросает на меня косой взгляд, словно не уверена, как принять комплимент.

— Насколько я понимаю в творческих индустриях, там все решает упорство. Вцепиться зубами и не отпускать, пока тебя не услышат. Я думал, у тебя это получится.

— Ты обо мне лучшего мнения, чем я сама о себе.

Я смеюсь.

— Обычно так и бывает. Человеческая природа и все такое. Так что изменилось?

— В каком смысле?

— Ты снова пишешь. Что-то новое?

— Вторую книгу серии. Джейни захотела узнать, что будет дальше. — Она смотрит в небо, когда крик хищной птицы разрезает тишину. — Просто я почему-то думала, что жизнь закончится в тридцать четыре, потому что мама умерла в этом возрасте. Наверное, это звучит странно.

— Ты удивишься.

Я подбираю с земли камешек и перекатываю его в ладони.

— И вот я здесь, и у меня есть только я сама. Меня вырастила бабушка, она умерла три года назад. Я чувствовала себя немного потерянной… — Она смеется. — Не могу представить, что ты знаешь, каково это, когда на тебе ответственность за все это.

Я фыркаю от смеха. Если бы она знала. Мне достаточно одной записи в дневнике, чтобы весь этот корабль сорвался с курса, и никто не захочет встать к штурвалу.

— Значит, ты попробуешь снова с другим издателем?

Она пожимает плечами.

— Пока что мне просто нравится писать. И несмотря на все попытки моего агента загнать меня в угол и заставить писать то, что требует рынок, я посмотрю, что получится.

Повисает долгая тишина.

Наконец я выпрямляюсь.

— Пойдем. Раз уж мы здесь, тебе стоит увидеть вид с вершины гребня. Оттуда видно все побережье.

Мы возвращаемся ближе к вечеру. С подъездной дороги дом выглядит обманчиво спокойным, но я знаю, что внутри подготовительная суета к балу достигает пика. Осталась одна неделя до того, как установится хоть какое-то подобие нормальности, и я смогу вернуться к работе.

— Значит, Финна на балу не будет?

Кажется, это единственное, что всех чертовски волнует. Я подгоняю Дефендер к задней стороне дома, глушу двигатель и на мгновение поворачиваюсь к ней.

— Это не совсем его история.

Она усмехается.

— У меня сложилось именно такое впечатление.

— Если тебе нужно для протокола, дословно он сказал сегодня утром: «Я скорее выковыряю себе глаза ржавыми ложками».

— К счастью, я пишу дневники твоего отца, а не твои. Но тебе лучше запомнить эту цитату для истории.

— Я отмечу, что чувствую себя примерно так же, только у меня нет роскоши увильнуть.

Я замечаю, как Джейни машет из окна библиотеки с воодушевленным видом. Покой нам только снится.

— Нести на себе наследие — та еще ноша, — Эди смотрит на меня.

Я отвожу взгляд и ничего не отвечаю.

Несмотря на надвигающийся бал и все, что с ним связано, я чувствую себя легче, чем за последние недели, и знаю, что дело в Эди. С ней почему-то все становится проще.

К тому моменту, как мы обходим дом и выходим ко входу, Джейни уже стоит у двери.

— Привет, вы двое, — говорит она с той улыбкой, которую я уже научился распознавать как предвестник неприятностей.

— Сюрприз! — раздается за ее плечом звонкий, отточенный голос.

Мгновение спустя Джейни отступает в сторону, и я чувствую, как Эди рядом со мной напрягается.

В дверях стоит худощавая брюнетка с безупречной укладкой, будто она здесь хозяйка.

— Я поменяла рейс, — весело сообщает она. — И решила побаловать себя такси из аэропорта, раз ты не отвечала на звонки.

Губы Эди приоткрываются, словно она собирается что-то сказать, но брюнетка продолжает.

— Не смогла удержаться. Я умирала от любопытства, так хотела увидеть это место. — Она делает шаг вперед и протягивает мне руку. — Анна Расмуссен, подруга Эди. Ты, должно быть, Рори. Я столько о тебе слышала.

Я натягиваю вежливую улыбку, которая не доходит до глаз. Эди шевелится рядом, и я чуть выдвигаюсь вперед, сам того не осознавая. Я заслоняю ее.

— Потрясающе. Настоящий хайлендский глянец.

Эди пытается вмешаться, голос напряжен.

— Я думала, ты прилетаешь только в пятницу.

Анна пожимает плечами с отрепетированной небрежной обаятельностью.

— Сюрприз. Приехала посмотреть, как живет другая половина.

Я чувствую, как на плечи опускается груз долга. Та часть меня, которая хочет спросить, какого черта она здесь делает и почему Эди так явно не по себе, подавляется веками воспитания. Гостей не допрашивают в прихожей. Даже тех, кто заявляется без приглашения и с самодовольной усмешкой.

Поэтому я лишь киваю и протягиваю руку. Коротко. Вежливо. Холодно. Мой нрав надежно заперт под слоями выучки.

— Я попрошу Джейни проводить вас в комнату, — говорю я, уже разворачиваясь к кабинету. — Прошу меня извинить. У меня встреча.

Анна лучезарно улыбается Эди, а та выглядит растерянной.

— Не терпится нормально пообщаться. Тебе придется рассказать мне все.

Эди не двигается. Она застыла в дверном проеме, сбитая с оси так, как я никогда раньше не видел. Рот приоткрыт, но она молчит. Тишина говорит сама за себя.

Я ухожу, прежде чем скажу что-то, о чем могу пожалеть.

В кабинете я закрываю за собой дверь, щелчок защелки отсекает нежелательные вторжения. Кладу ладони на стол и делаю вдох — долгий, выверенный. Потом выдыхаю, и вместе с воздухом выходит сомнение.

В прихожей стоит соседка Эди по квартире — очаровательная, сыплющая вопросами. Неизвестная величина, которую я не приглашал в свой дом. Эди выглядит так, будто ее поймали с рукой в ящике запертого стола. Она думает, что финансовая сторона дела у всех на виду. Никто не знает, что я все еще храню тайну, способную разнести это место в клочья. И если она найдет последнюю запись и сложит все воедино, она может уйти. И я ее за это не осужу.

Я не знаю, как у нее это выходит. Стоя в огромном парадном холле, среди древних картин и под пристальными взглядами чучел звериных голов, я на миг представляю, каково это — быть Анной и просто заявиться на три дня раньше без предупреждения, ожидая, что все как-нибудь разрулят.

Ее представление о расписании — это то, под что подстраиваются другие. Она бродит вокруг, будто здесь хозяйка, берет в руки бесценный фарфор, заглядывает под него и тихо напевает.

— Прости, что так внезапно пропала, — говорит Джейни, торопливо возвращаясь из кабинета по коридору. — Я пытаюсь одновременно разрулить подрядчиков для бала, Грегор рвется на встречу по канапе, группа названивает… все навалилось в последний момент. И ведь год был, чтобы все подготовить. Так каждый раз.

Она заправляет прядь волос за ухо и тепло улыбается Анне.

— Ну что, пойдем покажу вашу комнату.

Анна устремляется вперед, хотя понятия не имеет, куда идти. Я поворачиваюсь к Джейни и развожу ладони в жесте полной беспомощности.

— Прости, — беззвучно шевелю губами.

Джейни качает головой.

— Ничего страшного, — говорит она, когда мы поднимаемся на верхнюю площадку лестницы.

Она совершенно невозмутима и принимает все как должное — навык, который явно пригодился ей в общении с прежним, крайне вспыльчивым герцогом.

— Мы поселим вас в синей комнате, — говорит она, сворачивая налево, в восточное крыло замка.

Я про себя облегченно выдыхаю, радуясь, что Анна будет не за стенкой.

— Утром оттуда чудесный вид на озеро.

— Прекрасно, — беспечно отзывается Анна.

Она одета так, будто едет на «Евростаре», а не в Хайлендс: темно-синее пальто строгого кроя, шелковый платок, ни одного выбившегося волоска. Я плетусь следом, остро осознавая, что на мне джинсы и худи, которые я накинула с утра, когда Рори вытащил меня в неожиданную поездку до завтрака.

— Вот мы и на месте — говорит Джейни, открывая дверь и отступая, чтобы Анна прошла первой.

Я слышу ее тихое мычание — от удивления или недовольства, не совсем ясно. Я захожу следом. Комната устроена точно так же, как моя: высокие окна с видом на озеро, массивная дубовая кровать с балдахином. Стены оклеены неброскими обоями в бледно-голубую полоску, а сбоку есть дверь — видимо, в ванную.

Анна бросает солнечные очки на антикварный комод так, будто это шезлонг у бассейна, и с приподнятыми бровями поворачивается ко мне.

— Ну, это довольно мило, — говорит она с видом человека, довольного номером, забронированным на Booking.com.

— Спасибо огромное, Джейни, — говорю я, потому что кто-то же должен.

— Для тебя это никогда не проблема, — отвечает она, и внутри у меня разливается теплое чувство. — Но я вас оставлю, потому что, видит бог, без меня там, наверное, творится черт знает что.

Анна падает на спину на кровать и смотрит на меня слегка прищурившись.

— Никогда не проблема для тебя? Быстро же ты тут освоилась, — в ее голосе слышится язвительность. — От текстов про страховку для кошек до обедов с герцогами — путь неблизкий.

— Джейни замечательная, — возражаю я, стараясь не ощетиниться. — Помочь тебе разобрать вещи или показать окрестности? Как дорога?

— Да нет, все отлично. Не могу поверить, что аэропорт такой крошечный. Мы и правда в глуши, да?

Она расстегивает чемоданы и развешивает вещи в шкафу. На туалетном столике выстраивает три разных крема и четыре флакона духов, раскладывая все с педантичной точностью, попутно посвящая меня в новости нашей расплывчатой лондонской компании. Большую часть я уже видела в общем чате, но со временем ловлю себя на том, что заглядываю туда все реже. Будто те дружбы держались на общем фоне, а когда он исчез, нам стало почти не о чем говорить.

— Ну так что ты думаешь?

Я понимаю, что Анна ждет ответа, а я смотрю в окно на Рори. Он на лужайке бросает теннисные мячики Брамблу и Тилли. Он приседает, тискает их, и на лице расплывается широкая улыбка. Забавно, насколько он выглядит собой в старом свитере и джинсах, а не в привычной форме из накрахмаленной рубашки и темных брюк. Словно этот костюм помогает ему входить в роль, и, надев его, он тут же становится сдержанным аристократом, а не тем мужчиной, которого я иногда вижу мельком.

— Думать о чем?

— О расставании Рут и Навина. Я думала, они из тех, кто женится.

— А… я… да. Да, согласна. Я тоже.

Анна подходит к окну и встает рядом со мной, выглядывая наружу ровно в тот момент, когда Рори и собаки скрываются из виду.

— Очень мило, — говорит она, быстро окидывая взглядом пейзаж.

— Там, за лесом, есть тропинка к лодочному домику, который построил дед Рори. Можно переплыть озеро и подняться к маленькому коттеджу на вершине холма, откуда видно море, — говорю я, но Анна уже отвернулась и выдвигает ящики, заглядывая внутрь.

— Просто проверяю, вдруг кто-нибудь забыл бесценные драгоценности во время прошлого визита.

— И как, нашлись?

— Ничего, — она пожимает плечами. — Ну и чем тут вообще можно заняться? В таких местах наверняка полно секретов…

Я на мгновение хмурюсь. Есть что-то тревожащее в том, что она здесь, в этом месте. Я выстроила себе распорядок: утром — подъем, кофе на кухне и болтовня с Джейни, пока она мечется между кухней и кабинетом. Грегор приходит с охапкой овощей из огороженного сада, всегда не прочь поболтать и поделиться сплетнями от работников поместья. Поездки к конюшням, к Кейт, понянчиться с новорожденными жеребятами.

Все это казалось прекрасным — пусть и временным — сном. А теперь выглядит как нечто, что я могу потерять.

Анна окидывает меня взглядом с головы до ног.

— Ты выглядишь очень… деревенски.

— Я вписываюсь.

— Вместе с овцами?

Я поднимаю руку к волосам. Утром я их расчесала, но поездка по коттеджам с Рори наверняка оставила меня слегка растрепанной.

— Это образ, — она ухмыляется, и на секунду все кажется привычным. — Не могу дождаться, когда нормально познакомлюсь с герцогом. Он выглядит чертовски горячо.

— Я… — я запинаюсь, подбирая слова.

— Боишься, что я уведу его у тебя из-под носа? — она тихо смеется.

Я делаю вдох и пытаюсь понять, что ответить, пока она наклоняется к зеркалу и проверяет помаду.

— Ну что, пойдем узнаем? — берет инициативу на себя она. — Я только шарф возьму.

В коридоре я слышу знакомый низкий рокот голоса Рори еще до того, как вижу его. Что-то о проблеме с Дефендером. Тон резкий, сдержанный, раздраженный. Потом он появляется внизу лестницы — с видом человека, чьи планы кто-то взял и успешно испортил.

Рукава рубашки закатаны, на предплечье — мазок масла. Он хмурится, затем поднимает взгляд, и, когда наши глаза встречаются на мгновение, выражение его лица смягчается.

— Эди, — говорит он, — я хотел с тобой поговорить, если ты…

Его голос мгновенно холодеет, когда за моей спиной появляется Анна.

Она выходит вперед с лучшей своей обаятельной улыбкой — той самой, что открывает двери переговорных и позволяет попасть в закрытые клубы.

— Мы толком не познакомились раньше. Вы, должно быть, знаменитый Рори. Анна. Я слышала о вас… столько всего.

Он бросает на меня взгляд настолько мимолетный, что его легко пропустить, колеблется долю секунды и пожимает ей руку, безупречно надев аристократическую маску.

— Добро пожаловать.

Вежливо. Отстраненно. Одна бровь едва заметно приподнята, если не знать его, можно решить, что лицо у него совершенно нейтральное. По выражению пробегает что-то нечитаемое. Я думаю, не решил ли он, что это я пригласила ее сюда, что все было спланировано. Я не знаю, как объяснить ему, что это последнее, о чем я думала, но сейчас явно не время.

— Прошу прощения, — говорит он, отворачиваясь. — Мне нужно сделать звонок.

Анна смотрит, как он исчезает в коридоре, затем поворачивается ко мне с кошачьей улыбкой.

— Господи, — шепчет она. — Он не то чтобы теплый, да?

Я смотрю на место, где он только что стоял.

— Это не первое слово, которое приходит в голову, — отвечаю я после короткой паузы.

— Зато чертовски горячий. Вся эта застегнутая на все пуговицы сдержанность. Готова поспорить, в постели он — динамит.

Я прикусываю язык и очень медленно выдыхаю через нос, прежде чем натянуть нечто, отдаленно напоминающее улыбку.

Позже Анна говорит, что хочет вздремнуть, и я хватаю ключи от машины и сбегаю к конюшням. В них есть что-то заземляющее — знакомый запах сладкого сена и сырого камня, успокаивающий дух лошадей. Я вдыхаю все это, идя рядом с Кейт проверять кобыл в загоне.

Кейт бросает на меня косой взгляд, пока мы молча идем рядом.

— Так это твоя соседка по квартире?

— Хозяйка, соседка… все в одном флаконе.

— Значит, вы давно знакомы.

Я киваю.

— Это…

— Сложно? — Кейт поднимает щеколду ворот, и я прохожу вперед, наблюдая, как кобылы хайлендских пони поднимают головы от травы, убеждаются, что все спокойно, и возвращаются к важному делу — еде.

Их настороженность мне понятна. С появлением Анны я и сама чувствую себя странно, будто две части моей жизни, которым не суждено было пересечься, каким-то образом спутались.

— Сложно — хорошее слово.

Я чувствую, как она внимательно за мной наблюдает, пока мы стоим с кобылами, осматривая их так, как она делает каждый день, спокойно следя за движениями и взаимодействием. Со стороны может показаться, что Кейт ничего не делает, но от ее взгляда не ускользает ни мелочи.

— И она остановилась в большом доме?

— В синей комнате. Не меньше.

— Роскошно. Зато не в твоей, — смеется Кейт.

— Не физически, — признаюсь я. — Но это такой друг, который без спроса комментирует твою жизнь. Она уже решила, что я мечтаю вернуться к цивилизации, и будет всем об этом рассказывать, хотя я никогда этого не говорила.

— Ммм, — Кейт медленно кивает. — У меня были такие друзья.

Я протягиваю руку, и один из жеребят отважно тянется, чтобы обнюхать мои пальцы. Я смотрю на маленькое стадо пони, на размах зеленого загона, огороженного аккуратными деревянными столбами и перекладинами. В этом месте есть что-то особенное — то, как здесь замедляется время. Утренний свет над озером, туман, зависающий в сосновом бору. Я сбежала из Шотландии после университета и не оглядывалась назад, но это место ощущается как дом.

Жаль только, что он принадлежит не мне.

Мы ужинаем вместе на кухне. Ополовинив бутылку красного, Анна между блюдами встает и подходит к окну, глядя на кухонный сад. Душистый горошек буйно переплетается на ивовых арках между приподнятыми грядками, почти полностью засаженными ровными рядами овощей.

— Как тут все мило, правда? — она заводит руки за спину и потягивается. — Именно то, что мне было нужно.

Я пальцем выстраиваю крошки на хлебной тарелке. Грегор оставил нас одних, наказав оставить все до утра. Я встаю, ставлю тарелки в посудомоечную машину, беру с столешницы клубнику с мятой и возвращаюсь к столу.

— Он же сказал оставить, — Анна оборачивается.

— Он всегда так говорит, — отвечаю я, протягивая ей миску. — А я каждый раз убираю.

Анна пожимает плечами.

— Ну, я вообще-то в отпуске, так что…

Я на секунду хмурюсь.

— Кстати, об этом…

Она чуть приподнимает подбородок и одаривает меня лучезарной улыбкой.

— Ну ты же знаешь, какая токсичная была редакция. Скажем так, я в оплачиваемом отпуске. — Она подливает вина в бокал. — Да и вообще, у меня уже намечено кое-что совершенно новое. Журналистика умерла.

Рори не появляется пару дней. Встречи в городе, между прочим упоминает Джейни. Я стараюсь не показывать интерес и вместо этого вожу Анну по миру, частью которого притворяюсь уже два месяца.

Над маленькой кофейней натянуты розовые флажки из клетчатой ткани.

— Решили размахнуться, — говорит Джинни из-за стойки, подтягиваясь и поправляя один из флажков. — Погода налаживается, туристы возвращаются, вот и подумала немного обновить место.

— Ну, это, конечно, стиль, — говорит Анна не слишком тихо.

Она изучает меню.

— Матчи нет? Даже латте с куркумой?

Я тяну ее за руку к столику у окна, надеясь, что Джинни не слышала.

— Здесь делают очень хороший флэт уайт.

— Две тысячи десятый звонит, — закатывает глаза Анна, — хочет вернуть свой кофейный заказ. И эти флажки. Тут как будто Кэт Кидстон вырвало.

— Прекрати, — цежу я сквозь зубы. — Мне тут жить.

Анна пожимает плечами.

— Недолго. Господи, Эди, да ты, наверное, мечтаешь вернуться в настоящую цивилизацию.

Она достает телефон и несколько секунд смотрит на экран.

— Связи нет?

Я указываю на карточку с паролем от вайфая, аккуратно подписанную рукой Джинни и лежащую на столе.

— Какая прелесть, — снова закатывает глаза Анна. — Я же говорила, ненадолго.

— Со мной все в порядке, — твердо говорю я. Потому что это правда. Мне нравится это место с его вышедшими из моды флажками, тремя видами кофе и панини с бри и клюквенным соусом. — Ты обязана попробовать шведские булочки с кардамоном, они буквально лучшее, что есть на свете.

Пытаясь загладить грубость Анны, я заказываю шесть булочек с собой и еще несколько к столу, плачу пожертвование в пять фунтов за лотерейные билеты и рассыпаюсь в комплиментах флажкам Джинни, стоя у стойки и делая заказ.

— Ждешь бал? — сияет Джинни, протягивая мне пачку билетов.

— Не уверена, что слово «жду» подходит, — говорю я, выбирая пару пакетиков сахара. — Скорее заинтригована. Я слышала… массу историй.

Джинни хихикает.

— Ледяной пенис.

Анна оборачивается к нам, лицо у нее — картина маслом.

— Долгая история, — смеюсь я, неся напитки к столику.

И тут останавливаюсь, потому что в дверь входит Рори — с растрепанными ветром волосами и в костюме, который совершенно не вписывается в тесное, уютное кафе. Его взгляд задерживается на мне на долю секунды дольше, чем нужно, и у меня в груди все переворачивается. Он бросает взгляд на Анну, и выражение его лица каменеет. Коротко кивает и проходит мимо меня к стойке.

Анна тихо присвистывает.

— Этому мужчине нужен массаж. Я никогда не видела никого настолько напряженного.

Я напрягаюсь, но молчу, сжимая флэт уайт мертвой хваткой.

— Когда закончишь развлекаться, Эди, — сухо говорит он через мгновение, — я хотел бы поговорить с тобой у себя в кабинете.

Анна откидывается на спинку стула и делает вид, что обмахивается, когда дверь захлопывается.

— Боже, — снова закатывает она глаза. — «Зайдите ко мне в кабинет».

— Это работа, — твердо говорю я. — Та самая, которой я плачу тебе аренду.

Это ее успокаивает.

Я паркуюсь сзади замка и хватаю пакет с выпечкой, чтобы занести его на кухню. Не знаю, что происходит с Рори, но у меня в животе пляшет целое стадо бабочек в тяжелых ботинках, пока мы заходим через черный ход, а Анна почти не обращает внимания на огороженный кухонный сад, мимо которого мы проходим.

На кухне никого нет, и я оставляю пакет на рабочей поверхности. Анна поднимается наверх, а я собираюсь с духом и отправляюсь дразнить льва в его логове.

Дверь его кабинета уже открыта. Я была здесь всего раз — обычно Рори работает за одним из больших столов в библиотеке. Кабинет с огромным дубовым столом с двумя большими мониторами Apple и массивным кожаным креслом. В углу диван, где дремлют две собаки, свернувшись клубком на сложенном клетчатом пледе. Минимум вещей, сдержанная роскошь и совершенно точно мужское пространство.

Он поднимает взгляд от пачки бумаг, лицо непроницаемо.

— Закрой дверь.

Я закрываю и неловко остаюсь стоять — он не предлагает сесть.

— Она надолго?

— Анна?

Он мельком смотрит на меня, и по выражению ясно, что уточнение было лишним.

— На несколько дней. Джейни была здесь, когда она… — я задумываюсь, подбирая слова, и решаю не подбирать. — Когда она сама себя пригласила.

Рори на мгновение закрывает глаза и тихо стонет.

— Она не слишком… тактична.

— И ты не слишком дружелюбен.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. Его губы дергаются, но улыбкой это не становится.

— Ты хотел меня видеть?

Я переминаюсь с ноги на ногу, странно ощущая тянущееся между нами молчание. Рори что-то черкает на листе, кладет ручку на стол, выравнивая ее по кожаному коврику, и все еще молчит.

— Есть старое досье, которого не должно существовать. В две тысячи втором мой отец утвердил грант на землю, которой мы технически не владели. Пока никто не заметил. Я подумал, не могла бы ты…

— О… так вот где проходят все эти саммиты.

Я оборачиваюсь и вижу Анну, завернутую в полотенце. Волосы собраны в нарочито небрежный, сексуальный пучок, длинные пряди спадают на плечи. Да чтоб тебя.

— Ты идешь плавать?

Я бросаю взгляд на Рори. Лицо у него совершенно непроницаемое. Совсем не та реакция, на которую рассчитывала Анна, и в этот момент я чертовски его за это люблю.

— Нет, — говорю я, держась за дверную ручку и выпрямив спину. — Я не иду плавать. Мне нужно работать.

— Показалось, что слышу голоса, — говорит Джейми, появляясь из библиотеки. — Или это у меня аллергия на все эти чертовы книги.

Анна смотрит на Джейми и позволяет полотенцу чуть сползти.

— Привет, — говорит она, протягивая руку. — Ну, тут не поспоришь, вы родственники. Ты, случайно, не тот, кто повеселее?

Рори прочищает горло и встает, уперев ладони в дубовую столешницу, оглядывая нас. С ледяной вежливостью, ясно дающей понять, что он предпочел бы быть где угодно, он говорит:

— Джейми, это подруга Эди, Анна, хотя, полагаю, ты и так это знаешь.

— Анна? — Джейми на секунду чешет затылок, наконец отпуская ее руку. — А, да. Привет. Приятно, когда появляется свежая кровь и хоть немного украшает это место.

Анна расцветает от комплимента и даже подхватывает пальцем прядь волос, накручивая ее. Если вот так действует старое богатство на обычно уважающих себя феминисток, мне становится не по себе. По крайней мере, у меня хватило приличия принять Рори за бармена, когда я пережила лучший секс в своей жизни.

— Эди?

Я понимаю, что Джейми что-то говорил, а я не услышала ни слова. Рори бросает на меня еще один странный взгляд.

— Прости, я думала о работе, — вру я, не встречаясь с ним глазами. Чувствую, как у меня пылают щеки.

— Очень приятно познакомиться, — говорит Джейми.

— Взаимно, — отвечает Анна. — Обожаю акцент. И скулы.

Он подмигивает.

— Боюсь, и то и другое наследственное.

Рори что-то бормочет себе под нос и проходит мимо меня с явным раздражением на лице. Я не уверена, из-за кого именно — Джейми, Анны или меня. Скорее всего, всех сразу.

Анна прислоняется к дверному косяку, длинная и стройная, в полотенце, которое почти ничего не прикрывает.

— Полагаю, быть герцогом нелегко.

— О, Рори всегда такой, — невозмутимо говорит Джейми. — Долг на первом месте, втором и третьем. Потом честь и дела. А удовольствие где-то очень далеко внизу списка. Привыкнешь.

— Я очень адаптивная, — мурлычет Анна.

Она улыбается, и я слишком хорошо знаю этот взгляд. Может, Рори и привлек ее внимание, но лорд в руках стоит герцога где-то там, в кустах, или как там говорится.

Брови Джейми взлетают вверх, и он одаривает ее понимающей ухмылкой.

— Ну, расскажешь мне все за заплывом. Точно не пойдешь с нами, Эди?

Я качаю головой и стараюсь выглядеть сожалеющей.

— Мне правда нужно заняться делами. Я и так все утро провела вне работы.

— Мой брат — суровый начальник, — говорит Джейми, когда Анна берет его под руку. — Пойдем со мной, поможешь мне позорно подорвать его репутацию.

Какое-то движение снаружи привлекает мой взгляд, и я вижу, как Рори снова уезжает, оставляя меня одну в коридоре. Вдруг Лох-Морвен снова кажется чужим, словно кто-то накренил все это место на бок. Будто я медленно и аккуратно что-то строила, а Анна вошла и переставила всю мебель.

Анна появляется после полудня на следующее утро. Я как раз на середине абзаца — работаю за кухонным столом с кружкой кофе. Маффин растянулся у меня под ногами в солнечном пятне. Из большой рабочей кухни доносится звон посуды и торопливые обсуждения — подготовка к балу выходит на финишную прямую, замок гудит, как улей. А моя соседка по квартире тем временем стоит посреди всего этого в пижаме. В моем, вообще-то, рабочем пространстве. Будто это какой-то домик для отпуска.

Я смотрю на нее во все глаза.

— Что? — она небрежно подходит к столу и берет виноградину из вазы с фруктами.

— Ты не одета, — шиплю я, краем глаза следя за дверью кухни.

Анна пожимает плечами.

— И?

— Мы не в отпуске. Я работаю.

— Пф-ф, — она запрыгивает и садится на стол, заглядывая в мой экран. — Ну и как дела?

Я закрываю ноутбук и встаю.

— Идут. В библиотеке чинят окна, поэтому я перебралась сюда, но тут столько всего происходит, что я все время отвлекаюсь.

— У тебя же есть обеденный перерыв? Я пойду в душ, а потом ты покатаешь меня по поместью, — она подходит к кофемашине и с надеждой тыкает в нее. Я понимаю намек.

— Сделаю тебе кофе, пока ты моешься. Но не пропадай надолго, мне днем нужно работать.

Анна закатывает глаза.

— Слишком многого прошу, если тут есть овсяное молоко?

— Ты когда-нибудь пробовала доить овес? — грубоватый гласвежский голос Грегора заставляет ее вздрогнуть, а меня — фыркнуть от смеха.

— Вот поэтому я и не люблю деревню. Один свежий воздух и больше ничего.

— Анна, — я сверкаю на нее взглядом и поворачиваюсь к Грегору, который стоит, скрестив руки, и посмеивается, будто видел такое не раз. — Анна, это Грегор, шеф-повар. А это моя подруга Анна, которая…

— Ага, я знаю, кто она.

Я прижимаю губы, чтобы не рассмеяться. Он умеет сказать все, не сказав ничего.

— Ладно, — фыркает Анна. — Пойду надену что-нибудь для улицы. Ты прокатишь меня и все покажешь.

Мы с Грегором стоим рядом, пока она уходит, демонстративно хлопнув дверью. Как только дверь закрывается, он поворачивается ко мне, и его ярко-голубые глаза весело поблескивают.

— Должен признать, я думал, у тебя вкус на друзей получше, — говорит он, чуть приподняв брови.

Я морщусь.

— Она… она не такая уж плохая в Лондоне.

Он кивает, принимая это к сведению.

— О, я таких тут повидал немало. Я тебя дразню. Уверен, она вполне милая.

— Я… — я открываю рот и тут же закрываю. Вопрос «правда?» так и остается невысказанным.

В следующие два дня лучше не становится. Мы едем на конюшни к Кейт. Анна поскальзывается в конском навозе, поднимает жуткий шум из-за грязи на ботинках и не видит ничего привлекательного в пушистых жеребятах хайлендских пони, называя их ломовыми лошадьми. Мы снова заходим в кофейню, и она опять ворчит из-за напитка. А потом — к тому моменту я уже практикую дзен-дыхание, чтобы не столкнуть ее с пирса в море — заходим в деревенский мини-маркет, где она громко возмущается буквально всему. Это ровно так плохо, как звучит. Даже хуже. Мне кажется, я два месяца аккуратно выстраивала отношения, осваивалась, а Анне хватило сорока восьми часов, чтобы выбить почву у меня из-под ног.

И без того все как-то сдвинулось. Работая в библиотеке в одиночестве, я привыкла к знакомому бою напольных часов и к скрипам древних половиц, даже когда вокруг никого нет. Но теперь, когда бал уже на носу, весь замок будто гудит движением и целью, и мне все время кажется, что я всем мешаю. Не то чтобы меня оттеснили — просто все заняты чем-то, к чему я не имею никакого отношения.

Где-то появляются шаги на служебных лестницах, о существовании которых я даже не знала. Возникают цветочные композиции, в подсобках за утренней кухней выстраиваются ведра со срезанными стеблями из оранжереи и кухонного сада. Джейни носится с айпадом и планшетом, с выражением лица где-то между полевым командиром и старостой школы. Проходя мимо, она улыбается мне. В каждой комнате — люди или работа: гладят салфетки, полируют люстры, а Том, младший садовник, на обеденном перерыве настраивает волынку в кухонном саду.

От этого я чувствую себя… странно лишней. Не специально. Кейт говорит, что перед балом всегда так — сплошной хаос, и есть особое напряжение оттого, что это первый бал под руководством Рори. Он как грозовая туча на горизонте — я его не видела, но ощущала. Все по-прежнему вежливы и дружелюбны, но есть разница между тем, чтобы тебя терпели, и тем, чтобы ты был частью чего-то. Я всю жизнь прожила в этом промежутке. Наверное, поэтому так остро его чувствую.

Я должна работать. Я и работаю. Сижу на подоконнике в библиотеке с ноутбуком и расшифровываю заметки покойного герцога с его уже знакомым почерком, пытаясь превратить наспех нацарапанные воспоминания во что-то прочное, что переживет поколения. И параллельно пытаюсь осознать, как мне иметь дело с тем фактом, что я заношу в архивы неопровержимую правду: он был ответственен за продуманный и расчетливый захват земли у фермеров, чьи участки окружали поместье, платил им меньше положенного и лишал их свободы выбора, чтобы потом сдавать ту же землю им же в аренду.

В этом человеке нет ничего, что мне нравилось бы. Я сверлю взглядом паучьи строчки его записей, словно в них заключена сама его сущность.

— Вот ты где, — говорит Анна таким тоном, будто мне пять лет и я потерялась в детском саду. — Я тебя везде ищу.

Я оглядываю библиотеку.

— Я работаю.

— Да, я вижу, — она смотрит на меня знакомым умоляющим взглядом. — У тебя нет жидкости для снятия лака?

Я захлопываю дневник герцога и тихо вздыхаю. Я уже знаю, к чему это идет.

— Нет.

Я знаю Анну пятнадцать лет. Последние два года я снимаю у нее комнату. И все это время у меня аллергия на лак для ногтей.

— Вот это раздражает, — она вытягивает шею, заглядывая мне через плечо, наблюдая, как Грегор принимает доставку продуктов. — У кого-нибудь да должна быть.

Я закрываю ноутбук, прежде чем она успевает увидеть, что я пишу. Если она прочтет хотя бы страницу, моему соглашению о неразглашении конец. Как и моей карьере.

Анна шевелит пальцами и смотрит на них с отвращением.

— И, полагаю, шансы найти маникюрный салон в этой дыре стремятся к нулю?

— Равны нулю, — я смотрю на свои некрашеные ногти.

— Ты не можешь спросить у кого-нибудь из своих новых приятелей, не одолжат ли?

Я вспоминаю загнанное лицо Джейни, мелькнувшее у меня перед глазами, когда я видела, как она несется вверх по лестнице, и Кейт — практичную и прямолинейную, которая, скорее всего, просто рассмеялась бы мне в лицо.

Я встаю и прижимаю ноутбук к боку.

— В деревенском магазине точно есть.

Анна складывает руки и довольно улыбается.

— Дай минутку, я закину вещи к себе.

— О, тебе не нужно идти со мной, — добавляет она. — Я как раз хотела поплавать.

То, что я хочу сказать, и то, что я говорю на самом деле, — совершенно разные вещи.

— Конечно.

— Ты прелесть. Нет смысла нам обеим тащиться туда и обратно. Тебе все равно полезно отвлечься от книг.

Я вообще-то собиралась прогуляться к лодочному домику.

— Ладно, я только занесу это наверх.

— О, давай я отнесу.

— Нет, — я инстинктивно прижимаю ноутбук. Последнее, что мне нужно, — это чтобы Анна запустила в него свои лапы. — Мне все равно нужно взять ключи со стола.

— Спасибо, дорогая, — говорит Анна, растекаясь по кушетке у камина, будто так и родилась.

Снаружи с озера поднимается ветер, и небо будто опустилось ниже — тучи сгущаются над соснами, тяжелые от обещания дождя. Стены замка меняются вместе с погодой, словно гигантский песчаниковый барометр. На прошлой неделе он светился теплым золотом в весеннем солнце. Сегодня — серый и тусклый, несмотря на кипящую внутри деятельность.

Деревня, наоборот, будто оживает. Я паркуюсь у края гавани и иду к магазину, по пути здороваясь с Флорой в кофейне и вдыхая уютные запахи корицы и ванили. В маленьком деревенском магазине женщина за прилавком поднимает взгляд и улыбается.

— Привет, милая. Что сегодня ищем?

— Мне нужна жидкость для снятия лака.

— Ох, ее всю разобрали. Все, наверное, прихорашиваются к балу. Как там подготовка в большом доме?

Поначалу это удивляло, но теперь я привыкла, что все чувствуют себя частью одной большой семьи.

— Очень шумно, — улыбаюсь я, доставая телефон, чтобы заплатить. — И много репетируют на волынке.

— О, обожаю волынки. Не могу дождаться танцев завтра вечером.

Все говорят о бале, будто это сказочная кульминация, но у меня есть чувство, что что-то сломается еще до того, как заиграет музыка.

Когда я возвращаюсь к дому, дождь хлещет по лобовому стеклу, а по дорожке от водостоков бегут тонкие ручьи. Я вбегаю внутрь, стряхивая воду с рук и откидывая мокрые пряди волос с лица. Хайлендский дождь — это что-то совершенно особенное.

Я влетаю в дом и тут же налетаю на Рори, отскакивая от твердых мышц его руки, когда распахиваю дверь, промокшая и торопясь укрыться от ливня. С волос капает, рубашка липнет к телу, как водоросли.

— О боже, прости… — задыхаюсь я, пятясь и роняя бутылочку с жидкостью для снятия лака, которая, к счастью, не разбивается. Где-то на задворках сознания отмечаю сухой древесный запах его одеколона.

Он совершенно сухой, возвышается надо мной с неодобрительным выражением лица.

— Ты вся мокрая, — говорит он ровно, будто я сделала это нарочно.

— Меткое наблюдение, — отвечаю я, убирая мокрые волосы с лица.

Он не двигается и смотрит на меня сверху вниз, как на еще одну проблему.

— Мне стоит спросить?

— Мне нужно было в деревню, — говорю я, задыхаясь и чувствуя себя идиоткой. — Анне понадобилось… — я машу бутылочкой для наглядности.

— Понятно.

На мгновение мне кажется, что он собирается сказать что-то еще. В его лице мелькает тень этого намерения, но затем он почти незаметно качает головой. Я не могу понять, злится ли он на меня или на себя — за то, что ему вообще не все равно.

— Не буду мешать, — его лицо снова совершенно нейтрально, но взгляд скользит по мне сверху вниз, словно он не может поверить, что я капаю на его бесценный паркет. — Уверен, ты очень занята своим… гостем.

Прекрасно. Мало того что я бегаю за Анной, которой здесь вообще не должно быть, так еще и за его счет.

— Да, — киваю я. — Дел невпроворот… много… работы.

Но он уже разворачивается и широкими шагами уходит через холл.

Я понимаю, что дверь в мою комнату открыта, как только сворачиваю за угол на верхней площадке. Свет льется в обычно мрачный коридор, и по спине пробегает холодок, когда я иду к ней, словно в замедленной съемке. Я точно знаю, что запирала ее. Как всегда, проверила дважды перед уходом.

Дверь распахнута настежь. Анна сидит на моей кровати, скрестив ноги, будто забронировала номер на Expedia. У меня обрывается сердце.

У нее на коленях ноутбук — мой ноутбук. И поначалу она даже не поднимает взгляд. Я всегда думала, что выражение «кровь стынет в жилах» — преувеличение, но сейчас понимаю, что это вполне реально. Я не могу выдавить из себя ни слова.

— О, привет, — говорит Анна, поднимая на меня глаза с полуулыбкой. Вся воплощенная невинность. — Вот ты где. Боже, Эди, ты не поверишь. Это же чистое золото. Старина Дикки Киннэрд знал, как крутить деньгами, да? Он как помесь злодея из Бонда и похотливого дядюшки.

У меня странно сжимается грудь, и я в три шага пересекаю комнату, выхватывая ноутбук и прижимая его к груди, будто щит.

— Почему ты в моей комнате? — мой голос низкий и ровный, потрясение уступает место белой, обжигающей ярости.

— Ой, — Анна отмахивается и лениво тянется, как кошка. — Мне понадобился кондиционер, а я знаю, что у тебя есть тот классный с миндальным маслом. — Она поднимает флакон, лежащий у ее бедра. — Я сказала одной из горничных, что мне нужно кое-что взять у тебя, и она меня впустила.

Клэр ни за что бы так не поступила.

— Горничных?

— Ну да, девчонка — лет двадцать с небольшим? Она тут только на выходные, на время бала. Ее мама здесь работает. Лорен или Лора, что-то такое. Я не особо вникала.

— Лора, — говорю я ровно, вспоминая. Дочь Клэр радовалась возможности подзаработать на летнюю поездку в Испанию.

— Ты смотрела конфиденциальные документы, — мой голос дрожит. — Документы под юридически обязательным соглашением о неразглашении. Их утечка может стоить мне карьеры.

Анна закатывает глаза.

— Да брось, не драматизируй. Я же никому не собираюсь рассказывать.

— Дело не в этом. — Я ставлю ноутбук на стол, пальцы дрожат. — У тебя не было права.

Анна смотрит на меня с любопытством.

— Ну перестань, Эди. Это же не государственные тайны, — она валится на подушки. — Хотя должна признать, кусок про захват земли у фермеров был сочный. И фиктивная компания, через которую он перегонял деньги из благотворительного фонда? Классическая налоговая схема для богатых.

Я замираю. Это как раз те разделы, которые тревожили меня больше всего — доказательства самых сомнительных финансовых махинаций Дикки Киннэрда.

— Это не предназначено для чужих глаз, — тихо говорю я. — Особенно для журналиста.

По лицу Анны пробегает тень — возможно, удивление, что я раскусила ее мотивы.

— Да ладно тебе, Эди, — ее голос становится заискивающим. — Я здесь не как журналист. Я здесь как твоя подруга.

Но этот взгляд мне знаком. Я уже видела его раньше.

— Ты задавала вопросы и делала мысленные пометки с первой минуты. Ты выспрашивала меня о финансах поместья и фонда. Ты именно тот человек, которого боялся Рори, — тот, кто ищет, как выжать из истории семьи громкий заголовок.

Она — кукушка, а я сама пустила ее в гнездо на мини-отпуск.

Анна садится, и ее легкомысленность исчезает.

— Ой, да брось. Как будто они этого не заслужили. Эти аристократы сидят на горах денег и земли, пока обычные люди едва тянут аренду.

Укол точный. И больно.

— Я не про это. Я про элементарное уважение и профессиональную этику, — отвечаю я, голос становится тверже. — Которых у тебя, судя по всему, нет.

— Не будь наивной, — Анна сползает с кровати, выпрямляется и стряхивает с рубашки несуществующие ворсинки. — Я тебе услугу оказала. Ты месяцами сидишь в этом мавзолее, играя в секретаршу у мертвеца. У тебя тут есть выход. Мы могли бы написать это вместе. «Темные тайны фонда Киннэрдов» продались бы куда лучше любого любовного романа.

Я даже не могу ответить. Просто смотрю на нее с приоткрытым ртом, пока она вдруг не разражается смехом и не качает головой.

— Господи, Эди, расслабься. — Она снова закатывает глаза. — Хотя знаешь, если бы это когда-нибудь всплыло, кому-то понадобилась бы помощь в управлении последствиями. Целая команда, которая бы выстроила правильный нарратив…

Она не договаривает. Вместо этого подхватывает оба флакона и ловко подбрасывает их в воздух.

— Спасибо за это. И ты не против, если я одолжу кондиционер? Не переживай, твои секреты со мной в безопасности.

Ужин в тот вечер проходит напряженно, хотя Анна, похоже, этого не замечает. Мы в другой столовой — не в той огромной, закрытой, пока Грегор готовит завтрашний бал. Эта тоже впечатляет: два камина и люстра, которая запросто вырубила бы человека, упади она кому-нибудь на голову. Кажется, все мы застряли в ожидании завтрашнего дня, и я начинаю понимать, почему Рори не в восторге от всей этой балльной истории.

К слову о нем — я сижу справа от Рори, ровно там, где мне совсем не хочется быть и где хочется больше всего одновременно. Он рассеян: проверяет телефон, раздраженно откидывает волосы назад, закатав рукава темной рубашки так, что видны темные линии татуировки на мускулистом предплечье.

Напротив меня Анна — воплощение безмятежной элегантности. Волосы только что уложены феном, на ней безупречно белая рубашка, рукава закатаны с той самой небрежной, почти французской изысканностью, которой можно только позавидовать. Она выглядит так, словно всегда была здесь своей. Я все еще не уверена, что это место — для меня.

Я изо всех сил стараюсь держаться нормально, но ощущение такое, будто у меня в голове пожар. Я улыбаюсь, когда Грегор заходит и подробно рассказывает, что нам подадут, киваю, пока Джейми разливает напитки и непринужденно болтает о своем насыщенном дне с руководителями общественных проектов из Совета Хайленда. И все это время перед глазами — Анна, сидящая на моей кровати с медленной, чеширской улыбкой, перебирающая мои тексты так, словно имеет на них редакторские права. Мое соглашение о неразглашении можно было бы сразу пустить на конфетти.

Джейми сияет улыбками и щедро наливает вино — то ли не замечает настроения Рори, то ли мастерски делает вид, я не понимаю.

— Да, кстати, — говорит он, накалывая кусочек спаржи и зависая с ним в воздухе, нарочито будничным тоном. — Мне сегодня звонили из Telegraph Magazine. Хотят сделать материал о проекте по восстановлению дикой природы. — Он ухмыляется, отправляет спаржу в рот и продолжает, не прожевывая до конца. — Хотят прислать фотографа.

Наступает пауза. Рори застывает неестественно неподвижно — как лев перед прыжком.

— Я сказал — никакой прессы.

Будто кто-то разом выкрутил термостат градусов на двадцать вниз. Я бросаю взгляд на Анну: выражение лица не меняется, но я ловлю едва заметную вспышку — она это заметила.

— Журналистика и так умирающее искусство, — говорит она, и я смотрю на нее прищурившись. — Власть теперь в том, чтобы помогать людям управлять собственным повествованием.

Мои пальцы сжимаются на ножке бокала.

Джейми несется дальше:

— Я считаю, это отличная возможность. У нас потрясающие планы — кстати, я как раз хотел поговорить с тобой, Эди. Они упоминали роль, связанную с общественными историями. Ты бы в этом была невероятна.

Я понимаю, что он пытается помочь, но ощущение такое, будто мне в глаза направили прожектор на полной мощности. Хочется сползти под стол и спрятаться. На затылке неприятно покалывает.

Анна отрезает кусочек стейка, ее нож движется изящно. Она на мгновение замирает, слегка приподнимает подбородок и улыбается.

— Эди? Да она даже собственную книгу продать не может.

Тишина обрывает все сразу.

— Я… — я открываю рот, но оттуда не выходит ни слова.

Мне хочется сказать хоть что-нибудь. Колкое, самоироничное. Вместо этого вырывается крошечный звук, будто из шарика выходит воздух.

— Вы понятия не имеете, о чем говорите.

Голос Рори низкий, властный, и его слова падают на стол, как удар молотка.

Анна выпрямляет спину. Я обхватываю край бокала с вином, сжимая его слишком крепко.

— Эди — отличный автор, — продолжает он почти чересчур легко, поднимая бесценную бутылку красного. Он наливает немного мне, затем себе. Тишина тянется. — Мы выбрали ее, исходя из ее опыта, академического образования и моего личного удовольствия от ее предыдущих работ.

Мне остается только надеяться, что он имеет в виду мой гострайтинг мемуаров Аннабель, а не «Таро для начинающих» или «Кот на все времена».

Напротив Анна медленно поднимает брови, словно делает мысленные пометки. Я делаю глоток вина, которого не хочу. Щеки горят, и я сглатываю с отчетливым звуком. Краем глаза смотрю на Рори и понимаю, что он все еще смотрит на меня, и на секунду кажется, будто меня пригвоздили к месту. На секунду я забываю обо всем. О соглашении, об Анне, о проекте по восстановлению дикой природы, о том, как моя репутация идет ко дну, — обо всем.

— Я уверен, она великолепна, — говорит Джейми, разряжая обстановку. — Без обид, Эди, но в нынешних обстоятельствах мне придется поверить слову моего брата.

И на этом настроение меняется. Я вижу, как Анна с отработанной легкостью переводит внимание с Рори на Джейми. Грегор заходит с очередным блюдом, а Рори на мгновение ловит мой взгляд, словно проверяя, все ли со мной в порядке.

Под унижением, которое я чувствую, остается что-то теплое и незнакомое.

Я не понимаю, как Анне это удается — как она всегда чувствует момент для удара, а потом тут же добавляет что-то непринужденное, и я остаюсь гадать, не привиделось ли мне все это.

— Пойдем, — говорит она, продевая руку под мою, когда мы выходим из столовой, сытые десертным вином и шоколадной бомбой. — Мы еще не поднимались в башенку, а мне ужасно хочется узнать, что там. Самое подходящее время.

— В темноте, когда снаружи воет ливень и шквальный ветер? — я притормаживаю, сомневаясь.

Она тянет меня за руку, смеясь.

— Именно. Там наверняка водятся привидения. Пойдем посмотрим, не найдем ли кого-нибудь из предков Киннэрдов, парящих в воздухе.

Я позволяю ей вести меня к узкой, закрученной лестнице, потому что, несмотря на страх, я все еще слишком взвинчена после ужина, чтобы думать о сне. Потому что слова Рори — «Эди — отличный автор» — крутятся у меня в голове по кругу, и я никак не могу понять, было ли это на самом деле или я все выдумала.

Ступени в башне стерты сотнями лет шагов, стены пахнут холодом и сыростью. Она прячется в углу дома, словно выросла там по волшебству, хотя на самом деле это остаток первоначального здания, а весь остальной дом отстроили вокруг нее почти два века назад. Ступени узкие, и я все время задеваю плечом стену, пока мы поднимаемся все выше, а голос Анны плывет ко мне сверху с каждым гулким шагом.

Наверху — тяжелая деревянная дверь, которая заедает. Нам обеим приходится упереться в нее плечами, прежде чем она поддается, и мы оказываемся в круглой комнате. Анна распахивает окно, и внутрь врывается порыв ветра, заставляя раму дребезжать.

— Осторожно, — говорю я, хватая ее, когда окно грозит с размаху удариться о стену. — Если сломается, ремонт обойдется, наверное, в миллион фунтов.

— Красиво, правда? — Анна смотрит наружу, а я встаю рядом, чувствуя тепло ее плеча у своего, пока капли дождя ложатся на кожу. — И тебе дали ключи от замка. Такой доступ, такие документы. Значит, они тебе действительно доверяют.

Я сжимаю руки. Ладони вспотели, а в животе — тяжелый, свинцовый ком.

Тем временем внизу, под нами, поместье раскидывается во все стороны. Озеро уходит изгибом вдаль, неподвижное и темное под высокими соснами. Я едва различаю солнечные фонари, отмечающие вход в лодочный сарай. Над головой висит луна, заливая все бледным светом и выхватывая стекла длинной крыши оранжереи. Где-то вдалеке слышится музыка — возможно, колонки Джейми, а может, призраки. От этой мысли меня пробирает дрожь.

— Я понимаю, — говорит Анна, поворачиваясь ко мне. — Правда понимаю.

Я вдыхаю прохладный, влажный воздух с запахом хвои и долго молчу, позволяя себе представить, каково это — быть хранителем всего этого. Принадлежать этому месту и знать, что это дом. Прекрасные породистые лошади в конюшнях, бесценные картины на стенах каждой комнаты. Огороженный кухонный сад и огромная стеклянная теплица, где можно каждый день гулять и выбирать что-нибудь вкусное к столу. И большие камины, в которых круглый год горит приветливый огонь…

Анна на мгновение прикладывает палец к губам и хмурится.

— Только не дай всему этому тебя ослепить, Эди.

Я смотрю на нее.

— Ослепить?

Ее улыбка не доходит до глаз.

— Они миллиардеры. Им никогда ни в чем не приходилось нуждаться. И не придется. Они не знают, каково это — чего-то хотеть по-настоящему. Ты об этом забудешь. А потом будет больно, когда вспомнишь.

Я слабо смеюсь.

— Ты так говоришь, будто я… что? Влюбляюсь в замок?

— Влюбляешься в замок. Попадаешь под чары всего этого. Влюбляешься в работу. Влюбляешься в… — она приподнимает бровь и смотрит на меня. — В него.

Тон у нее легкий, но ударяет это сильнее, чем я ожидаю.

— Я не… — говорю я, и слова звучат хрупко и пусто даже для меня самой.

Анна выгибает бровь. Может, я и правда придумала лишнее — я всю жизнь так делаю. Слова Рори за ужином были просто словами, не больше. Возможно, мне просто хотелось поверить, что я здесь важна, что я наконец нашла место после жизни, прожитой на обочине.

— Ты гострайтер, Эди, а не сама история, — мягко говорит Анна, и эта мягкость ранит сильнее ее обычных колкостей. Она отступает, слегка задев меня локтем.

Я киваю и ничего не отвечаю. Ветер усиливается и бросает мне волосы в лицо. Я закрываю глаза, и впервые с момента приезда в Лох-Морвен до меня доходит, что это место — замок, теплая, почти дружеская принятие со стороны персонала — все это не для меня. Это всего лишь глава моей жизни, не больше.

Эта привычка к бессоннице делает Тео счастливым в Сан-Франциско — я на связи всякий раз, когда ему что-то нужно, — но, клянусь, она меня в могилу сведет раньше времени. Я стою у офисного окна, собаки растянулись и спят на диване. Озеро под лунным светом серебрится рябью, деревья гнутся под ветром. Где-то снаружи раздается крик лисы — резкий, жуткий. Я всегда ненавидел этот звук.

На экране светится таблица Тео — цифры, которые почти складываются, планы, призванные удержать довольными всех, от местных властей до общества по охране наследия. Главное, что сходится баланс. Если я хоть что-то умею, так это разгребать устроенный им бардак и исправлять его ошибки.

Я по привычке наливаю виски и делаю медленный глоток. Надо признать, Финн с этим справился отлично. Наверное, приятно — свалить на острова и снять с себя всю ответственность. Я понимаю, почему он выбрал такую жизнь, и завидую ему, но… — я поднимаю взгляд на черно-белую фотографию нас троих на полке, — мне не хватает его сухого юмора и прямоты в делах. Если бы это место унаследовал он, он бы сразу послал всех к черту с их балом. Но долг обязывает.

Эди спит наверху, готовая к очередному дню, когда она будет слой за слоем снимать прошлое, которое я годами пытался похоронить, и отбиваться от ехидных выпадов своей так называемой подруги Анны. Когда сегодня вечером та съязвила насчет книги, я почувствовал, как Эди рядом со мной замерла, словно у нее перехватило дыхание и оно так и не вернулось. Весь вечер я пытался не замечать ее — и безуспешно. Ее запах — что-то мягкое, зеленое, как фиговые деревья летом — оставался в воздухе, когда она меняла позу. Ее запястье скользнуло по моему, когда она тянулась за хлебом. Линия ее шеи, когда она наклоняла голову, слушая. Я старался держать взгляд на Джейми, на тарелке, на бутылке вина. Но он снова и снова возвращался к ней.

А потом я услышал собственный голос.

— Эди — отличный автор.

Это просто вырвалось само.

И тут до меня доходит, что, возможно, это единственное незащищенное, что я сказал за всю неделю. В доме, построенном на тайнах, с наследием, которое меня вынудили охранять молчанием и красивыми версиями, я протянул ей правду так, словно это пустяк.

Она посмотрела на меня так, будто не могла в это поверить, но очень хотела, надеялась. Вот что меня добило. Она даже не представляет, что держит в руках и какой урон может нанести. Я сижу на неразорвавшейся бомбе и жду момента, когда она дойдет в дневниках до той точки, где все станет ясно. И когда это случится, я узнаю. Она — открытая книга, и я ни на секунду не верю, что ее лицо сумеет скрыть то, что она прочла правду. Не то чтобы она могла что-то с этим сделать — соглашение о неразглашении это гарантирует. Но мне придется признать, что она узнает: вся моя жизнь здесь построена на лжи. И я не хочу признавать, что сама мысль об этом ранит сильнее, чем реальность.

Я — герцог. Тот, кто обязан удерживать все вместе, хранить поместье для следующего поколения, прежде чем передать его дальше. Чувства, которые у меня есть, — осложнение, которого я не могу себе позволить.

Беда в том, что я никак не могу отвести взгляд.

Замок кажется другим с той самой минуты, как я просыпаюсь.

Цветы повсюду. Коридоры, которые раньше пахли старым деревом и пчелиным воском, теперь наполнены ароматом роз и густых охапок сирени из сада. Лепестки осыпаются на блестящие поверхности и тут же исчезают — их смахивает маленькая армия незнакомых лиц, появившихся за последнюю неделю. Они застилают спальни и подметают коридоры, пока дом не начинает напоминать отель, каким Анна, похоже, его и считает. Ящики со стеклянной посудой звенят, катясь по неровному паркету, а где-то вдали кто-то играет «Артиста» на рояле в бальном зале.

Дом полон чужих людей: женщины с глянцевыми волосами, тонкими бедрами и безупречной осанкой, мужчины в кашемире, с солнечными очками на голове, несмотря на серое небо за окнами. Подросток, повторяющий Аннино требование овсяного молока. Грегор ловит мой взгляд и бросает заговорщицкий взгляд, от которого я хихикаю, жуя тост за большим утренним столом на кухне, куда, к счастью, гостям вход воспрещен.

И все же Джейни находит время дать мне почувствовать, что я здесь своя, — в отличие от людей с их дорогими чемоданами с монограммами. В таком месте легко ощутить себя дома, и это — заслуга персонала и твердого, но справедливого руководства Рори. Странно, что человек такой ворчливый и отстраненный может быть так искренне любим всеми, кто на него работает.

Я ставлю тарелку в посудомоечную машину и направляюсь в библиотеку, потому что, даже если сегодня бал, для меня это все еще рабочий день. И тут, как подтверждение того, что реальность больше не подчиняется правилам, я едва не врезаюсь в красивую темноволосую женщину, которую где-то уже видела. Только извинившись, увидев ее улыбку и как она уходит в сторону бассейна, я понимаю, что это младшая представительница королевской семьи — не из самых известных, но на обложке «Hello» она точно была.

Я закрываю дверь библиотеки и на секунду замираю. Я думала, этот бал — для работников поместья и местного сообщества, так говорил Рори. А в коридоре тем временем обсуждают Сен-Тропе и день рождения Миффи на Мюстике, и кажется, будто я шагнула в другой мир.

Я работаю пару часов, потом иду к бассейну — в основном из любопытства, хочется посмотреть, кто там. Анна растянулась на шезлонге так, словно она в Сен-Тропе, а не в дождливых Шотландских Хайлендах. На ней темно-синий слитный купальник и огромные солнцезащитные очки, на столике — стакан холодного кофе, загорелые ноги уложены так, чтобы бедра выглядели как можно стройнее. Я думаю, не успела ли она заодно пролистать еще пару глав мемуаров — хотя нет, не могла. Я сменила пароль и заперла ноутбук в сейфе у себя в комнате.

— А, труженица, — говорит она, глядя на меня поверх очков.

— Людей полно, — отвечаю я. — Прямо… — я бросаю взгляд на двух высоких блондинок, выходящих из раздевалки, и понижаю голос. — Прямо как они. Миллионы таких. Будто страницы светской хроники Tatler ожили и напали.

Анна снимает очки и некоторое время изучает женщин, наблюдая, как они заходят в воду.

— Не делай такое лицо. Ты правда думала, что герцог устраивает прием и не приглашает половину Мейфэра? — она усмехается. — Эти люди не живут по нашим правилам, Эди. Они их устанавливают. А потом нарушают. Так и понимаешь, что они богаты.

Джейми нигде не видно. Рори растворился в механизме поместья — приглушенный голос за дверью кабинета.

Я смотрю на Анну. За ее спиной вода сверкает, как на открытке: солнце пробивается сквозь облака и заливает зал светом. Одна из девушек издает высокий, почти лошадиный смешок. Во мне поднимается знакомое желание спрятаться, стать невидимой, потому что такие места — не для меня. Я Эди, у которой всегда были вещи с чужого плеча и которая никогда толком не вписывалась. Никогда не главная героиня — всегда призрак, даже в собственной истории.

А потом я расправляю плечи. Не сегодня. Не после всего, что я здесь сделала — всей этой работы, ночей в библиотеке. Тысячи раз я могла швырнуть чертовски нечитаемые дневники старого герцога через комнату или в камин, зная, что никто никогда не узнает, что именно я упустила. Лжи, проступки, вся эта грязь, которую я переписала, понимая, что ничто из этого никогда не будет обнародовано и ни к чему не приведет.

К черту. Хотя бы сегодня вечером я надену то платье и буду делать вид, что мне здесь место.

Замок преобразился. По своей структуре это все еще Лох-Морвен, но словно кто-то наложил чары. Он выглядит как декорация для хайлендской версии «Сна в летнюю ночь».

Лестница увита зеленью и искрится крошечными огоньками — гирлянды вплетены в ароматную сосновую хвою. В окнах мерцают свечи. По коридорам разливается музыка, но на этот раз не из колонок Джейми. Я замираю на верхней площадке и оглядываюсь: скрипки и фортепианные аккорды наслаиваются на смех и гул предвкушения. Огромная входная дверь распахнута, в камине горит огонь — пусть уже поздняя весна, в Хайлендах по-прежнему чувствуется прохлада.

Я бросаю последний взгляд на свое отражение в огромном старинном зеркале у подножия лестницы, с пятнами от времени. Анна наверху, делает финальную правку образа — подозреваю, она рассчитывает на эффектное появление. Я бы предпочла прийти до того, как соберутся все, чтобы тихо притаиться в уголке и наблюдать. Писательский подход к вечеринкам. Если этого было достаточно для Джейн Остин, мне тоже сойдет.

Платье сидит хорошо. Открытые плечи, глубокий вырез, выгодно подчеркивающий достоинства, талия перехвачена и дальше юбка мягко расходится по бедрам. Волосы я заколола небрежно — скорее всего, вид будет держаться ровно полчаса, прежде чем все начнет распадаться, но, подозреваю, к тому времени все будут слишком пьяны от шампанского и фруктового пунша Грегора, чтобы это заметить.

— Эди!

Из-за края тяжелой старой деревянной двери выглядывает лицо, и сердце облегченно подпрыгивает. Кейт. В платье.

— Ты потрясающе выглядишь. — Она целует меня в щеку и тут же смеется, смахивая что-то с моего лица. — Прости, я, наверное, губной помадой тебя задела. — Она дергает ворот своего платья цвета хвойного леса и корчит гримасу. — Я в парадном виде. Всегда чувствую себя полнейшей самозванкой, когда так наряжаюсь.

— Ты очень красивая, — говорю я искренне.

Ее волосы убраны наверх, открывая светлую кожу плеч и шеи, длинное стройное тело словно влито в бархат. Я замечаю, как она на секунду переводит взгляд мне за плечо, оборачиваюсь — там никого.

— Джейми, — объясняет она. — Наверняка опять где-то пакостит.

— Пойдем? — Кейт предлагает мне руку. — Я ненавижу входить на такие мероприятия одна.

Большой зал уже полон. Глянцевоволосые женщины в платьях в пол и туфлях, похожих на арт-объекты. Стайка стройных блондинок лет двадцати — из тех, что, вероятно, учились в пансионах и уж точно имеют трастовый фонд, — хихикают в углу. А вон там, у камина, опершись локтем о каминную полку и с знакомой ухмылкой на лице, стоит Брайан, почтальон. На нем слегка тесный черный костюм и галстук-бабочка из тартана. Джинни из кофейни держит бокал шампанского обеими руками, подмигивает и широко улыбается в знак приветствия. Я замечаю Тома, садовника, — он разговаривает с кем-то знакомым из телевизора, одним из тех знаменитых садоводов, высоким, с растрепанной копной темных кудрей.

Сверху, с галереи для музыкантов над бальным залом, разогревается кейлид-оркестр, и все пространство превращается в хаотичную смесь тартана, твида и тафты. Грегор кивает мне, быстрым шагом огибая край танцпола с огромным серебряным подносом в руках. Куда ни глянь — шампанское, гирлянды из огоньков в каждом углу зала и ребенок в носках, скользящий по середине танцпола.

Я позволяю себе впитать все это, поворачиваясь к окнам, где огни светятся на фоне бледного, розовыми полосами неба. Теперь я понимаю, почему все так любят бал в Лох-Морвене — кажется, на замок снизошла какая-то странная магия.

Я снова поворачиваюсь к залу, и с сердцем происходит что-то странное. Рори теперь стоит у камина в хайлендском костюме, и, боже мой. Это не традиционный наряд, как у некоторых других мужчин, а современная версия — темный килт с ботинками, черная рубашка и жилет, которые подчеркивают все идеально: мускулистые икры, широкие плечи, грудь — безупречно.

Он слушает Брайана, в руке у него стакан с виски, но на мгновение он смотрит на меня. Взгляд ровный, оценивающий. Я не могу понять, что мне делать — махнуть рукой, подойти или сделать реверанс. Все-таки бал, он герцог, и сегодня вечером он почему-то кажется фигурой особого масштаба. Поэтому я делаю единственно разумное — направляюсь в угол зала, где Кейт разговаривает с Джейни.

Джейни тихо присвистывает.

— Ну ты посмотри на себя, — говорит она, сияя. — Разве она не красавица?

— Ага, — Грегор появляется из-за бархатной портьеры. — Надо признать, ты умеешь привести себя в порядок, Эди.

— Спасибо. — Я качаю головой. — Ты тоже. И, Джейни, ты выглядишь потрясающе.

Грегор в черном смокинге с фартуком поверх и постригся еще короче, чем обычно. Джейни в стально-сером платье, усыпанном мелкими пайетками, волосы собраны в свободный шиньон. Я так привыкла видеть ее в любимой бретонской тельняшке и джинсах, что ее гламурный вид становится неожиданностью.

— А где твоя гостья?

Я не упускаю тот мимолетный миг, когда взгляды Джейни и Грегора встречаются, пока она это спрашивает.

— Думаю, она рассчитывает эффектно появиться.

— У нас тут есть Ее Королевское Высочество, — говорит Грегор, делая быстрый глоток из бокала Джейни. — Переплюнуть это будет непросто. — Он кивает в сторону дверей, где блондинки переминаются с ноги на ногу, как рощица серебристых берез. — А еще там паренек Манро, который унаследует все поместье Гленбраннах. Вот ради него эти девчонки и ждут.

— Говорят, Финн приедет, — говорит Кейт, снова появляясь рядом.

— В тот день, когда Финн явится на бал, я буду ждать стаю летающих свиней над головой, — усмехается Грегор. — Так, грешным покоя нет. Эти канапе сами себя не сделают.

Джейни качает головой, глядя ему вслед.

— Он, знаешь ли, полностью все контролирует. Кухня работает как военная операция, но он такой маньяк контроля, что не снимет этот чертов фартук и не позволит себе насладиться выходным.

Кейт на секунду приподнимает бровь, глядя на меня.

— Может, тебе стоит выманить его обещанием танца?

Джейни фыркает.

— Сомневаюсь.

— Еще успеется, — говорит Кейт, подхватывая меня под руку. — Коктейли. Пойдем.

Мы уже выпили по два «Хайленд Миста», а Анны все нет. Оркестр играет что-то знакомое — из обязательных уроков шотландских танцев в школе. Джейми по другую сторону танцпола, в клетчатом костюме, который вроде бы не должен работать, но почему-то сидит на нем идеально. Он кружит миссис Маккей, восьмидесятилетнюю бодрую старушку из домика старого садовника в конце аллеи, и она заливается смехом. Зал заполняется, гул разговоров растет в геометрической прогрессии по мере того, как пустеют бутылки шампанского.

Рори, похоже, прижат к стене коренастым стариком с усами и в жилете из тартана. Тот тычет в него пальцем с легкой агрессией, а в другой руке держит бокал под лихим углом.

— Пойдем, — говорит Кейт, дергая меня за локоть, когда музыка на мгновение стихает. — Спасем Рори, пока этот старый хрыч не замучил его до смерти.

Живот у меня неприятно сводит. Мысль оказаться рядом с Рори в полном, чертовски горячем хайлендском наряде слегка пугает. Я тяну за вырез платья, который, кажется, живет своей жизнью и уверенно ползет вниз. В сочетании с бюстгальтером-балконетом, который я ношу, я ощущаю явную округлость груди и слегка опасаюсь, что, если кто-нибудь пригласит меня потанцевать, на танцполе может произойти что-то вроде инцидента с летающей грудью.

— Дональд, как приятно вас видеть, — говорит Кейт тоном, который означает ровно противоположное.

Рори приподнимает бровь на миллиметр.

— Вы знакомы с Эди?

Он поворачивается ко мне и оценивающе оглядывает с головы до ног. Потом его взгляд останавливается на моем декольте и, кажется, там и застревает. Я бросаю взгляд на Кейт — она одновременно округляет глаза и ноздри. Рори прочищает горло.

— Эди — писательница.

Я прижимаю руку к груди, надеясь, что это выглядит как нечто среднее между скромностью и попыткой прикрыться. Дональд с трудом поднимает взгляд и разглядывает меня задумчиво.

— Писательница, значит? А вы, часом, не пишете скабрезные любовные романы? — он издает отвратительный похабный смешок.

Я качаю головой. Фу. Этот человек омерзителен.

— Ничего подобного, — вежливо отвечаю я.

— Она очень талантлива, — твердо говорит Рори. — Нам чрезвычайно повезло с ее опытом.

— Я и сам всегда подумывал написать книгу, — говорит Дональд, отхлебывает виски и вытирает усы. — Возможно, вы могли бы заехать ко мне в Гранних-Хаус и дать мне несколько… советов.

Кейт издает тихий звук ужаса, а я пытаюсь превратить гримасу отвращения в вежливую улыбку.

— Боюсь, — говорит Рори, кладя руку мне на предплечье и слегка выходя вперед, — Эди уже полностью занята у нас.

Кустистые брови Дональда сходятся, превращаясь в одну огромную мохнатую гусеницу.

— Нехорошо, — говорит он после паузы. — Вы знаете, ваш отец всегда был очень расположен к сотрудничеству, когда речь заходила о… делах поместья. — Он ухмыляется сальным образом.

Я даже не уверена, что хочу знать, что это значит.

— Как там дела с проблемой быка? — невинно спрашивает Кейт.

Дональд поперхнулся.

— Откуда вы об этом узнали?

— О, — беспечно отвечает Кейт. — Сарафанное радио. Вы же знаете, как тут у нас — чихнуть нельзя, чтобы вся деревня не узнала.

Она поворачивается к нам с милой улыбкой.

— У призового хайлендского быка Дональда есть небольшая… проблема с производительностью. — Она выразительно шевелит мизинцем, и все, кроме Дональда, смеются.

Его и без того румяное лицо наливается краской, он что-то бормочет, потом трясет головой.

— Пойду поговорю с Джеком Манро, — говорит он и уходит, топая от возмущения.

— Я бы тебя расцеловал, — говорит Рори, обнимая Кейт за плечи и сжимая ее. — Я уж думал, застряну с этим старым ублюдком на весь вечер.

— Вот ты где, — возмущенно говорит Анна, постукивая меня по плечу.

Я оборачиваюсь и вижу ее — лицо искажено злостью.

— Я тебя везде искала. Тут столько людей в платьях, похожих на твое, что я не могла тебя выделить.

Анна выбрала гламур красной дорожки. Волосы блестят и уложены так, что падают на одно плечо, платье и ногти — алого цвета. Но очевидно, что эффектный выход в последнюю минуту не сработал, и она недовольна. Все слишком заняты — пьют, танцуют, смеются. Джейни уже втянули в совершенно безумную версию «Strip the Willow». Джейми в углу, за шоколадным фонтаном, с закатанными рукавами, вовсю участвует.

— Я не вижу ни одного платья красивее, чем у Эди, — говорит Кейт, преувеличенно оглядывая зал. — И я говорю это не только потому, что помогала его выбирать.

Рори ничего не говорит, но я чувствую его взгляд, и кожа начинает покалывать. А затем я ощущаю взгляд Анны — на нас обоих.

— Ладно, — говорит она, надув свеженакрашенные красные губы. — И что девушке нужно сделать, чтобы здесь наконец налили выпить?

Рори, разумеется, с его безупречными манерами, тут же приходит в движение. Через мгновение появляется мальчишка в белой рубашке и темных брюках с подносом коктейлей. Анна осушает один, ставит пустой бокал обратно и тут же берет следующий.

— Мне нужно наверстать, — бросает она беспечно.

Я избегаю взгляда Рори и делаю вид, что меня безумно интересует оркестр на балконе над нами. Музыканты на мгновение остановились, и все пользуются паузой, чтобы перевести дух после напряженных танцев кейли.

Кейт оборачивается и кладет руку мне на предплечье.

— О боже. Здесь Фенелла.

Спина Рори почти незаметно напрягается.

Я прослеживаю ее взгляд и вижу, как в зал вплывает высокая блондинка — в угольно-черном атласе, вся в бриллиантах, с гладко убранными волосами, подчеркивающими скулы. Анна инстинктивно щурится: кто бы это ни была, она только что сделала именно тот эффектный выход, на который Анна рассчитывала и провалила.

Она скользит сквозь толпу, одаривает нескольких гостей воздушными поцелуями, ухитряясь пройти через самую гущу, не сбив ни единого волоска. Я смотрю на Рори и вижу, как у него каменеет челюсть.

Она останавливается перед мальчиком с подносом и берет канапе так, будто делает ему одолжение. Я стою у окна, стараясь не пялиться и чувствуя, как начинаю сжиматься. Оркестр снова вступает.

И тут Рори берет меня под руку.

— Потанцуй со мной.

Слова почти шепотом, но это не просьба — приказ.

— Что?

Я делаю глоток коктейля и закашливаюсь, когда он обжигает горло.

Он протягивает руку, лицо непроницаемое.

Я беру ее и выхожу с ним на танцпол, когда начинается музыка. Это «Гей Гордонс» — единственный танец, который мы учили в школе и который имел хоть какой-то смысл. Проходя мимо Фенеллы, я чувствую, как ее взгляд сверлит мне спину, но я слишком сосредоточена, чтобы обращать внимание.

— Ты считаешь шаги? — он слегка наклоняет голову.

Два, три, четыре, — думаю я и киваю.

— Иначе я не успеваю.

Он смеется, и я снова думаю о том, каким красивым он бывает, когда улыбается. Пока вокруг нас аристократы кружатся и флиртуют, я вспоминаю домики, которые он отреставрировал для женщин, оставшихся без крыши над головой. Мимо проносится Джинни из кофейни, машет мне и широко улыбается, а мы снова проходим мимо Фенеллы — той удается одновременно испепелять меня взглядом и разглядывать Рори. Почти талант.

— Ты танцуешь со мной, чтобы не разговаривать с ней?

Если ему можно задавать вопросы — два, три, четыре, — значит, и мне тоже.

— Ты танцуешь со мной, потому что я хотел с тобой танцевать.

Что-то внутри живота делает отчетливый, резкий вираж.

— Если уж мне приходится устраивать этот нелепый бал, в нем должна быть хоть какая-то польза.

Я чувствую, как к щекам приливает жар. Рука Рори лежит у меня на талии, и кажется, будто она прожигает ткань платья. Я поднимаю взгляд и удивляюсь, какими темными в этом свете выглядят его зеленые глаза.

— Тебе все это не нравится?

— Эта часть — нравится.

Он чуть приподнимает бровь и усмехается.

Музыка замедляется в самый неподходящий момент, и мы замираем прямо перед Фенеллой — та полностью в режиме токсичной бывшей.

— Ну что ж, пусть побалуется с простолюдинкой, — слышу я, совершенно отчетливо. — В будущем ему понадобится кто-то воспитанный получше…

Голос холодный, насмешливый. Я каменею в объятиях Рори. Ноги продолжают двигаться, но мне кажется, будто я вышла из собственного тела и смотрю на себя со стороны.

— Эди?

— Я в порядке, — говорю я, выдыхая вверх, чтобы продемонстрировать. — Просто немного жарко.

Он не настаивает. Я танцую с ним так, будто ничего не изменилось, хотя изменилось все. Одной колкой фразы достаточно, чтобы напомнить: это не мое место, я здесь лишь временно.

Через мгновение другой голос — теплый, мелодичный, с хрипотцой — заставляет меня обернуться с удивлением. У края танцпола стоит Аннабель в темно-золотом платье, из-за которого она похожа на богиню из древней Греции; медовые пряди сияют в свечном свете.

— Аннабель, — говорит Рори, когда она тянется обнять его. — Ты добралась.

Она кладет одну руку мне на плечо, другую — на руку Рори, притягивая нас обоих к себе. Он явно рад ее видеть — сейчас она для него почти семья, только без ядовитых уз прошлого.

Ее мемуары стали единственным по-настоящему серьезным проектом в моей жизни, единственной работой, из-за которой я подумала, что могу быть чем-то большим, чем фоновый шум.

— Дорогие мои.

Она сияет.

— Я не могла бы быть счастливее, войдя и увидев вас танцующими в объятиях друг друга.

— Ой, нет, я не… — протестую я, краснея. — То есть мы не…

Я неловко отступаю назад и едва не наступаю на ничего не подозревающего мужчину в килте. Он ловко отскакивает и одаривает меня понимающей ухмылкой.

— Пей больше воды, девонька, — говорит он и уводит партнершу в повороте.

— Простите, что так поздно, — Аннабель взбивает волосы и достает из сумочки золотую пудреницу, проверяя помаду. — Пришлось лететь с Фредди Джеймсом на вертолете, а это ужасно портит прическу.

Я киваю с видом сочувствия. Иногда, если в метро приходится стоять у окна, там тоже поддувает. В сущности, почти то же самое. Почти.

Кейт подходит как раз в тот момент, когда Рори зажимает в угол краснощекого фермера в слишком коротком красном килте и утаскивает его в разговор о коровах и заборах.

— Привет, милая, — говорит Аннабель, целуя ее в обе щеки. — Ты прекрасно выглядишь. А где Джейми?

Кейт пожимает плечами.

— Без понятия.

— А, — произносит Аннабель, оглядывая зал. — Я так и подумала, что ты, возможно… ладно.

Фермер привел подкрепление, и теперь их двое — оба тычут пальцами и размахивают руками перед Рори, который выглядит так, будто предпочел бы быть где угодно, только не здесь.

— Пойду спасать бедного мальчика, — говорит Аннабель.

Музыка меняется, и зал взрывается общим восторженным возгласом, когда я слышу знакомую мелодию.

— О нет, — говорю я, уже отступая.

— О да, — Кейт ухмыляется как безумная, хватает Грегора и тащит его — все еще в фартуке — на танцпол. — От «Уиллоу» не сбежит никто.

Аннабель возвращается, ухватив Рори под руку и очаровав его, вытащив из лап фермеров. Он допивает напиток и ставит бокал на подоконник рядом с канделябром.

— Ну что, вперед, — говорит она, втягивая меня в линию.

Рори стоит напротив с вызывающим выражением лица.

— Я не могу, — говорю я, качая головой и смеясь.

— В чем дело, Джонс? — поддразнивает Рори. — Ты что, боишься танцев?

Наверное, это говорит виски. Он звучит как тот суховатый, ироничный Рори, с которым я познакомилась в Нью-Йорке. Уголок его рта изгибается в соблазнительной полуулыбке.

— Я завалила шотландские танцы в школе, — слабо протестую я, когда он берет меня за обе руки.

— Просто следуй за мной, — тихо говорит он. — Это не так сложно, обещаю.

— Сложно, если у тебя обе ноги левые, — бурчу я, но все равно смеюсь, пока он тащит меня к началу двух шеренг, стоящих друг напротив друга. И тут начинается музыка, и мы пускаемся в пляс. Рори кружит меня крепкой рукой, потом Аннабель подхватывает и раскручивает, затем меня, как пробку, швыряет обратно в самую гущу, и все начинается снова. К концу танца я вся в поту, вокруг лица выбились пряди волос, и ощущение такое, будто я отработала часовую спин-тренировку.

Мы вываливаемся с танцпола, смеясь и хватая ртом воздух. Я держусь за бока и хохочу так, что почти не могу дышать.

— Это, возможно, был худший «Стрип зе Уиллоу» в истории.

— Клевета, — отвечает Рори. — Я был великолепен. А вот ты — крайне подозрительна.

— Я не чувствую ребра.

Я кладу руки на бока.

— Надо уважать ритм.

— Я вообще могу в тебе разочароваться.

Рори ухмыляется.

— Может, напиток поможет тебе передумать?

Я киваю, все еще не отдышавшись.

— Меня можно уговорить.

Сердце колотится о ребра, и не только потому, что я запыхалась. Кажется, что-то сдвинулось, словно сегодня вечером Рори не на службе и он больше похож на того мужчину, с которым я впервые встретилась.

Но уйти нам не дают. Оркестр с ходу начинает новый рил, и внезапно меня подхватывает и утаскивает в восьмерку обаятельный старик, пахнущий виски и дымом, широко ухмыляясь, пока кружит меня в следующем танце. Потом еще одном. И еще. Я замечаю Анну, кружащуюся в объятиях Джейми с видом кошки, добравшейся до сливок. Очевидно, она уже оправилась от того, что Фенелла ее затмила.

Я сбиваюсь со счета, сколько рук хватаю, сколько килтов проносится мимо пестрым вихрем, сколько восторженных воплей сотрясают зал, пока напитки льются рекой, а атмосфера становится все безумнее. В итоге я смеюсь в объятиях того самого фермера — друга Рори, — и, подогретая коктейлями и храбростью из бутылки, ношусь по залу, ужасно изображая «военный двухшаг».

Платье помято. Волосы растрепаны. Скулы болят от улыбки. Полный хаос и это восхитительно.

Наконец музыка стихает, свет чуть приглушают. С балкона, где сейлид-оркестр уходит на заслуженный перерыв, раздается звон колокольчика.

Грегор, раскрасневшийся и сияющий, наконец без фартука, стоит рядом с Джейни, которая смотрит на него с теплой улыбкой.

— Дамы и господа, — окликает он, и голос легко разносится по залу. — Ро… Его Светлость хотел бы сказать пару слов, пока виски не прикончил последние клетки вашего мозга.

Рори бросает на него взгляд. Мне кажется, сейчас ему меньше всего хочется произносить речь, но долг всегда на первом месте, и мы смотрим, как он поднимается на импровизированный помост и на мгновение замирает.

В зале становится тихо. Я вытираю пот со лба и принимаю у кого-то с подносом один из коктейлей Грегора.

Он выглядит великолепно. Суровый, темный на фоне золотого свечного света, килт подчеркивает сильные икры, рукава закатаны, и мышцы на руках напрягаются, когда он на секунду скрещивает их, оглядывая зал. И все же мне он кажется уставшим — тени под глазами, щетина на челюсти подчеркивает впадину щеки, которой раньше не было. Слишком много для одного человека. Титул — это одно, ответственность — совсем другое.

— Я знаю, что эту речь раньше произносил мой отец, — начинает он, и кажется, что зал затаил дыхание. — И я знаю, что я не он.

Кейт бросает на меня косой взгляд, и я думаю, она тоже заметила, как на мгновение спала маска, и лицо Рори стало почти призрачным. Интересно, знали ли все, кто помнит безумства на балах, и темную сторону покойного герцога. В ответ слышится шорох согласия. Вежливый, но настороженный.

— И я не собираюсь им быть.

Это вызывает более уверенную реакцию — кто-то смеется, кто-то кивает.

— Зато я собираюсь, — продолжает он уже серьезнее, — сохранить Лох-Морвен таким, каким ему и следует быть. Местом, где сообщество важнее церемоний. Где история — не просто портреты на стенах, — он машет рукой в сторону огромных полотен в бальном зале, — а то, с чем мы действительно имеем дело.

Я сглатываю, вспоминая содержимое дневников.

— Всем вам, — Рори поднимает бокал, — спасибо за то, что вы часть этого.

Раздаются аплодисменты — теплые, искренние. Но я не могу оторвать от него взгляд, потому что в его голосе на секунду прозвучало нечто другое. Трещина, которую он не до конца прикрыл, словно несет на себе груз, который не хочет показывать никому.

Я все еще смотрю, когда рядом появляется Фенелла.

— Вы, должно быть, вымотались, — говорит она, протягивая мне напиток, о котором я не просила. Улыбка вежливая, а глаза — как ножи.

Я настороженно беру бокал.

— Вы так стараетесь, — сладко продолжает она. — Изо всех сил пытаетесь не отставать.

Я моргаю.

— Простите?

— Ой, — она издает серебристый смешок. — Не поймите неправильно. Просто… это ведь совсем другой мир, правда? Такие вечеринки. Эти люди. Все эти… ожидания.

Я открываю рот, чтобы ответить, но она изящно машет рукой, будто все понимает.

— Должно быть, это подавляет.

Живот проваливается, щеки пылают. Я натянуто улыбаюсь и бормочу что-то о том, что мне нужно в дамскую комнату, после чего отворачиваюсь, сжимая бокал, как спасательный круг. Ни одного знакомого лица — Кейт нигде нет, как и Джейни с Грегором, Анна пропала уже давно. В последний раз я видела ее на краю группы американцев, где она рассуждала об облигациях.

Я отступаю к краю бального зала и проскальзываю за одну из тяжелых бархатных штор цвета бордо, обрамляющих огромные окна. Здесь тянет прохладой, и я прислоняюсь к холодному камню, вдыхая уже знакомый запах пчелиного воска и хвои.

Мне бы уйти сейчас. Лечь спать. Собрать вещи. Исчезнуть в ночи, как Золушка, только без хрустальной туфельки, потому что ноги просто отваливаются.

— Когда я был маленьким, я всегда прятался здесь, если мне все надоедало.

Я вздрагиваю, едва не пролив шампанское на лиф платья. Передо мной стоит Рори — с приподнятой бровью, со стаканом виски в руке, словно сошел со страниц хайлендского любовного романа.

— Черт побери.

— Вижу, мое умение очаровывать хорошеньких девушек ничуть не притупилось.

Я закатываю глаза.

— Вам разве не положено обходить зал, Ваша Светлость?

— Я уже сделал более чем достаточно. — Он подносит стакан к губам. — К тому же я тебя искал.

Я снова сглатываю и делаю вдох, наблюдая, как грудь поднимается и опускается, стянутая корсажем. Поднимаю взгляд и вижу, что он смотрит туда же. На мгновение он усмехается и отводит глаза.

— Ты сказал, что искал меня?

Он кивает.

— Ты исчезла. А ты исчезаешь только тогда, когда кто-то повел себя отвратительно.

Я моргаю.

— Откуда ты это знаешь?

— Я внимателен.

Он тянется и забирает у меня фужер, его пальцы скользят по моим.

— Ты не любишь шампанское.

— Мне его дали.

На мгновение повисает тишина.

— Фенелла, — наконец говорю я. — Думаю, она меня предупреждала.

— Вот как.

Он ставит фужер на приставной столик и протягивает мне свой стакан с виски, снова касаясь моей руки. На этот раз это ощущается намеренно.

— Тогда выпей это.

Я делаю глоток, обхватывая тяжелый хрусталь обеими руками и глядя на него поверх края. И тут он забирает стакан обратно, аккуратно ставит его и сокращает расстояние между нами так, что я чувствую тепло его тела.

— Эди, — говорит он, и мое имя ложится на его губы низким шепотом.

Я пытаюсь рассмеяться, но выходит неровно и сбивчиво.

— Это тот самый момент, когда вы соблазняете писательницу за шторой на балу?

Он перехватывает прядь моих волос, отводит ее назад за плечо и на секунду проводит большим пальцем по основанию шеи. Дыхание сбивается, я поднимаю на него взгляд.

— Это тот момент, когда я перестаю делать вид, будто не думаю о тебе каждую чертову секунду с самой первой нашей встречи.

И он целует меня. Не нежно. Он целует так, словно злится на себя за то, что хочет меня. Словно хочет этим поцелуем заглушить что-то внутри.

— Мы не можем… — выдыхаю я, когда он наконец отстраняется.

— Еще как можем, черт возьми, — рычит Рори.

Он берет меня за руку, и я иду за ним через скрытую дверь в деревянной панели на темную лестницу. Здесь пахнет сырой каменной кладкой. Он тянется и проводит большим пальцем по линии моей челюсти.

— Речь я произнес, а теперь воспользуюсь своим правом свалить к черту. — Он кивает на лестницу. — Прошу.

Я на мгновение колеблюсь, держась за гладкие металлические перила и не зная, куда они ведут.

Он прищуривается, будто пытаясь понять, о чем я думаю, затем коротко смеется.

— Это тайная лестница в западное крыло.

— А, — говорю я, начиная подниматься, странно спокойная, несмотря на бешено колотящееся сердце, — а я подумала, что ты ведешь меня в секретное подземелье.

— Возможно, так и есть.

Черт возьми. Вспышка желания едва не сбивает меня с ног. И тут я чувствую его ладонь на изгибе талии в сумрачном полумраке.

— Сюда.

Он тянется мимо меня, его рука задевает мое плечо, когда он открывает еще одну скрытую дверь. Я вдыхаю знакомый аромат его одеколона и проскальзываю под его рукой в знакомый ковровый коридор.

Рори тихо закрывает дверь и поворачивается ко мне, упираясь руками по обе стороны и прижимая к шелковым обоям. Я откидываюсь назад и смотрю на него с полуулыбкой.

— Ты уверен, что тебе не влетит за прогул?

Он медленно качает головой и приподнимает мой подбородок одним пальцем, на губах появляется улыбка.

— Мне не может влететь. Я здесь главный.

— Тогда, пожалуй, стоит тебя слушаться, — дразню я, осмелев от коктейлей и виски.

В ответ он наклоняется и целует меня снова, на этот раз мягко, затем окидывает задумчивым взглядом.

— Хорошая девочка.

В его акценте, в этом килте, с этой аристократической сдержанностью — это слишком. Пульс между бедер отзывается, и я тянусь к нему, обвивая шею руками, пока он прижимает меня к стене, не заботясь о том, что мы перекосили бесценную картину.

— Пойдем, — говорит он, берет меня за руку и ведет в свою комнату.

Это именно то, чего я и ожидала. Сдержанное богатство и история, сплетенные воедино: темная мебель вне времени и цены мягко светится. Плотные шторы, способные отгородить хайлендский свет, когда в разгар лета он тянется до раннего утра. И огонь в камине, за которым следят невидимые руки, напоминая, если бы мне это было нужно, что этот мужчина живет в мире, отстающем от моего на миллионы миль.

Я едва успеваю это осознать, как Рори захлопывает за нами дверь, не выпуская моей руки. Он разворачивает меня, и я оказываюсь прижатой к резным панелям, его руки по обе стороны, не оставляя выхода. Жар его тела оглушает. Где-то вдали доносится приглушенный шум бала внизу, тонущий в гуле крови в ушах.

— Это ужасная идея, — говорю я, поднимая к нему подбородок.

Его губы дергаются в той самой полуулыбке, от которой у меня все внутри переворачивается, и взгляд приковывается к моему.

— Полностью согласен.

— Может, мне стоит… — начинаю я, но не успеваю закончить, потому что его губы жестко, требовательно накрывают мои. Этот поцелуй совсем не похож на тот, в библиотеке. В нем что-то первобытное, словно он отбросил весь привычный самоконтроль. Я выдыхаю ему в губы, и он пользуется этим, его язык скользит навстречу моему. Я сжимаю пальцами его темную рубашку, притягивая ближе.

Он на мгновение отрывается, голос низкий, хриплый:

— Скажи, чтобы я остановился.

Я качаю головой.

— Нет.

Слово едва срывается с губ, а его руки уже в моих волосах, поддерживают голову, пока он снова целует меня. Я чувствую, как шпильки ослабевают, и рыжие волны падают на плечи. Его пальцы путаются в них, он мягко откидывает мою голову, а губы скользят по шее, щетина задевает кожу. Его рука сжимает длинную прядь волос, и из глубины горла у меня вырывается тихий звук одобрения.

— Я думал об этом каждую ночь, — шепчет он. — Когда ты была здесь, под моей крышей.

— Я тоже.

Я высвобождаюсь и вытягиваю его рубашку из-за пояса килта, отчаянно желая ощутить кожу.

— Правда?

Он отстраняется, зеленые глаза потемнели от желания.

— Ты прикасалась к себе, думая обо мне, Эди?

К лицу приливает жар, но я выдерживаю его взгляд и киваю.

В его глазах что-то вспыхивает — удовлетворение или голод, или и то и другое. Бровь изгибается опасно.

— Покажи.

Я беру его руку и направляю к вырезу платья.

— Здесь, — говорю я, когда его пальцы скользят по краю ткани и ныряют ниже, задевая округлость груди. Я резко втягиваю воздух.

— А потом?

— Потом здесь.

Я веду его руку ниже, по бархату платья, мимо талии. Его ладонь распластана, большой палец опасно близко к самой сердцевине. Он прижимает меня к двери сильнее, его бедро вклинивается между моих ног, создавая восхитительное давление именно там, где мне нужно.

Тяжелый кожаный спорран упирается мне в бедро, и я на мгновение опускаю взгляд.

— Специально придуман, чтобы скрывать, как сильно я тебя хочу, — говорит он, смеясь.

— Правда?

Я смотрю на него секунду. Он берет мою руку и ведет ниже, пока я не чувствую его — твердый, напряженный под грубой тканью килта. Так, нет.

Он качает головой, смеясь, расстегивает ремень и швыряет спорран через комнату.

— Чтобы не оставалось сомнений, Эди, — говорит он мне на ухо. — Думаю, это уже ничем не скрыть.

— Испорчена на всю жизнь, — говорю я, возвращая ему его нью-йоркские слова.

— Даже, блядь, не начинай, — отвечает он наполовину со смехом, наполовину со стоном.

И каким-то образом он уже укладывает меня на кровать, длинная юбка платья задрана, и он на секунду замирает, глядя на меня так, что я чувствую себя одновременно сильной и совершенно беззащитной.

— Я хочу тебя видеть, — говорит он и тянется к молнии сбоку платья.

Я киваю и чуть приподнимаюсь, помогая ему, пока бархат соскальзывает, открывая белье, которое я выбирала с большим старанием, чем хотелось бы признавать, — черное кружево на бледной коже. Его взгляд темнеет еще сильнее.

— Господи, Эди.

Слова звучат напряженно.

— Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь?

Я уже собираюсь сказать что-нибудь легкомысленное, чтобы разрядить напряжение, но его руки ложатся на меня и слова исчезают. Его большой палец на мгновение задевает грудь, скользит по твердым вершинам сосков, прежде чем он расстегивает лифчик.

— Черт, — выдыхает Рори и склоняется к груди. Его рот посылает по телу резкую волну удовольствия.

Он раздевается быстро и уверенно, отбрасывая темную рубашку и жилет, и остается передо мной лишь в темном килте. Его тело ровно такое, каким я его помню: широкие плечи, мускулистая грудь с темной порослью, сходящей узкой дорожкой к поясу. Татуировка с чертополохом на предплечье словно оживает, когда мышцы напрягаются. Он опускается на колени у края кровати, его руки скользят по моим ногам, разводя их.

— Я думал о твоем вкусе с той самой ночи, — говорит он тихо. — Хочу узнать, такая ли ты сладкая, как я запомнил.

Дыхание сбивается, когда его палец цепляет край белья, и я остро осознаю, насколько я влажная, когда бедра почти непроизвольно приподнимаются. Он подцепляет ткань по бокам и медленно тянет вниз, не отрывая от меня взгляда. Потом разводит мои бедра и склоняется.

Его движения медленные, неторопливые, словно времени у него бесконечно много. По мягкой коже внутренней стороны бедра ложится дорожка поцелуев, и мои бедра тянутся ему навстречу.

Первое прикосновение языка заставляет меня вскрикнуть от неожиданности. Я чувствую ровное, выверенное давление, будто он запоминает меня. Руки тянутся к его волосам, удерживая его, пока внизу нарастает удовольствие. Это одновременно слишком много и слишком мало.

— Рори.

Я ощущаю кончик его языка, прежде чем рот смыкается на мне, мягко втягивая, а затем он снова скользит ниже, лениво проходясь по самой сердцевине, будто смакуя пир. Потом к его рту присоединяются пальцы — два входят в меня, пока язык движется медленно и настойчиво. Он сгибает их внутри, и мои бедра начинают дрожать на его плечах, напряжение туго свивается внизу живота.

Он не спешит — медленный, неумолимый. Мне кажется, будто меня разбирают на части, и все во мне распадается, словно я таю в матрасе.

Я балансирую на грани, пока…

— Кончи для меня, малышка, — его голос низкий и хриплый, и тут его рот снова на мне, и меня накрывает. Удовольствие обрушивается волнами.

Через несколько мгновений он встает, глаза опасно темные, губы блестят.

Я приподнимаюсь на локтях, пока он расстегивает килт, и тот падает на пол. Он стоит передо мной, его член толстый, напряженный, направленный вверх. Я тянусь к нему и обхватываю ладонью, чувствуя шелковистую кожу над стальной твердостью. Он горячий и тяжелый в моей руке, когда я большим пальцем задеваю выступившую влагу на кончике.

Его дыхание сбивается, и он накрывает мою руку своей, направляя движение вверх и вниз.

— Если ты продолжишь, все закончится еще до того, как начнется, — говорит он глухо. Его челюсть сжимается от сдерживаемого напряжения.

С лукавой улыбкой я беру его в рот, устраиваясь удобнее на кровати и опираясь рукой, чтобы удержать равновесие.

— Черт, Эди, — выдыхает он сквозь зубы, зарываясь пальцами мне в волосы. — Я серьезно.

Я отстраняюсь, позволяя языку медленно и сладко обвести набухшую головку, наслаждаясь ощущением контроля. Поднимаю на него взгляд — он на секунду смеется.

— Хватит.

Он отступает, тянется к прикроватному ящику и достает презерватив.

А потом он уже надо мной, его тело прижимает меня к матрасу, не оставляя пространства. Я чувствую плотный жар у входа, он целует меня и на мгновение замирает, вглядываясь мне в глаза.

— Ты уверена?

Я киваю, скользя ладонями по его сильным рукам к плечам.

— Я хочу этого. Я хочу тебя.

Я смотрю на него — на этого красивого, сложного мужчину, который месяцами не дает мне покоя даже во сне. Это неправильно по миллиону причин, и сегодня, в эту одну ночь, мне все равно.

Он входит в меня одним длинным, медленным толчком, от которого у меня перехватывает дыхание. Я чувствую себя невозможным образом заполненной, растянутой вокруг него. Он замирает, давая мне время привыкнуть, но по его лицу видно, каких усилий ему стоит не двигаться.

— Ты такая тугая, — стонет он. — Такая горячая, малышка.

Я осторожно двигаю бедрами, и он снова стонет, звук отзывается вибрацией в его груди. Потом он начинает двигаться, почти полностью выходя и снова входя, задавая ритм, от которого я задыхаюсь с каждым толчком.

Трение невыносимо прекрасно, его член попадает внутрь меня так, что за закрытыми веками вспыхивают звезды. Я впиваюсь ногтями в его плечи, двигаясь ему навстречу, мое тело быстро набирает обороты к новой вершине.

Он меняет положение, чуть изменяя угол, и я вскрикиваю — удовольствие закручивается спиралью, нарастает, пока я снова не дрожу на грани.

— Кончи для меня, Эди, — приказывает он, когда его рука скользит между нами и задевает клитор. — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь на моем члене.

Одних этих слов было бы достаточно. Меня накрывает мощно, я сжимаюсь вокруг него. Спустя мгновение он следует за мной, глубоко внутри, разрядка пульсирует, пока он рычит мое имя мне в шею.

Мы падаем вместе, тяжело дыша, мокрая от пота кожа прижимается к коже. Долгое мгновение есть только звук нашего дыхания и далекая музыка из бального зала внизу.

Реальность должна была обрушиться прямо сейчас. Я должна вспомнить все причины, по которым это ужасная идея — Анна с дневниками, колкие замечания Фенеллы, пропасть между его миром и моим. Я должна просчитывать путь отхода, как он сделал той ночью в Манхэттене.

Но когда он переворачивается, увлекая меня за собой, и я оказываюсь прижатой к его груди, я могу думать лишь об одном: впервые за много месяцев мне кажется, что я именно там, где должна быть.

Она идеально прижимается ко мне, ее волосы разметались по подушке, словно пламя. Я веду пальцем по изгибу ее плеча и смотрю, как под прикосновением проступает гусиная кожа. Она шевелится, но не просыпается, дышит глубоко и ровно.

Огонь почти догорел — остались одни угли, заливающие комнату мягким светом. Снаружи слышно, как последние гости с бала расходятся по спальням. Сквозь приоткрытое окно долетают обрывки смеха и разговоров.

Я должен быть доволен. Я снова был с ней, и это оказалось таким же одурманивающим, как в прошлый раз. Даже сильнее, потому что теперь я знаю ее. Не только ее тело, но и острый ум, чувство юмора. Ее доброту и умение видеть людей такими, какие они есть.

Но вместо удовлетворения я чувствую тянущую боль — опасно близкую к тоске, а этого я позволить себе не могу.

Во сне она тихо вздыхает, ее ладонь сворачивается у меня на груди, словно она заявляет права. Я накрываю ее руку своей и смотрю на ее спящее лицо. На эту женщину, которая не боится мне перечить, которая не отступила, когда я был особенно властным. Каким-то образом она видит это место не как ношу, а как нечто волшебное.

А я едва не оттолкнул ее своей подозрительностью и гордыней. Большую часть жизни я защищался от разочарований — от отца, от поместья, от бремени ответственности, которого никогда не хотел, но не мог избежать. Я рано научился ждать худшего, готовиться к предательству. Так жить изматывает.

Но Эди словно не знает этой осторожности. Она бросается в жизнь с головой — в истории, в приключения. Она вдохнула жизнь в это место, пока писала его историю.

И даже когда в ее глазах я был всего лишь барменом, она отдалась мне без оговорок.

Я вспоминаю ее лицо в тот момент, когда язвительное замечание Фенеллы достигло цели. Вспышка боли мелькнула и тут же исчезла — слишком быстро, но не достаточно. Я так зациклился на собственных страхах, что не заметил очевидного: у Эди причин быть настороже не меньше, чем у меня. А может, и больше.

Ей пришлось бороться за каждую кроху признания в мире, который мне поднес все на серебряном блюде — заслуживал я этого или нет.

Яд отца, годами капающий мне в ухо, сомнение, тенью сопровождающее все, что я делал с тех пор. Любое достижение отравлено шепотом, пока я пытаюсь восстановить наследие, которое, возможно, и не мое.

И все же, несмотря на все мои защитные стены, я впустил Эди. Позволил ей копаться в семейных архивах, читать дневники отца с их обличающими тайнами и мелочной жестокостью. Хуже всего — я позволил себе нуждаться в ней, в этой красивой, блестящей женщине, которая каким-то образом видит лучшее в этом рассыпающемся осколке истории.

Меня должно бы пугать, как близко она подошла к тому, чтобы прорваться сквозь возведенные мной стены. Но вместо этого я чувствую нечто почти похожее на… облегчение.

Завтра принесет сложности. Дневники со всеми их уродливыми истинами никуда не исчезнут. Ответственность все так же будет давить мне на плечи. Но сейчас я позволяю себе это — тяжесть ее руки у меня на груди, мимолетный покой притворства, будто это может быть чем-то большим, чем есть.

Я открываю глаза и не сразу понимаю, где нахожусь. Все знакомо — роскошь, неброские полосы на обоях, те же тяжелые шторы, которые мы не задернули вчера, так что передо мной привычный вид на озеро. Но на талии лежит рука, и, повернувшись, я упираюсь в широкую грудь Рори.

Он крепко спит, и, разглядывая его лицо, я замечаю, какие у него длинные ресницы. На носу и лбу рассыпаны веснушки, темная щетина подчеркивает четкую линию челюсти. Но выглядит он почему-то моложе — без защиты, без повседневного напряжения, — и от этого у меня внутри что-то сжимается так, что я пока не готова в этом разбираться.

Я выскальзываю из постели. Не чтобы улизнуть — хотя мысль о той ночи в Нью-Йорке, когда я проснулась, а его уже не было, сама лезет в голову, — а просто в ванную. Во мне все звенит, словно от электричества, и ломит каждую мышцу.

Ванная у него огромная, строгая, минималистичная и ровно такая, как можно ожидать. Отдельный туалет, большая ванна на ножках и та же просторная душевая, что и во всех спальнях, где я была. Все на своих местах. Я беру сложенное полотенце, включаю душ и усмехаюсь, вспомнив свое первое знакомство с душевой лейкой в собственной ванной. После настоящего варианта назад уже не вернешься. Я захожу внутрь и закрываю глаза, позволяя горячей воде пропитать волосы.

Через мгновение я чувствую руку на талии, вздрагиваю и оборачиваюсь — передо мной голый и явно возбужденный Рори, смеющийся, пока он притягивает меня к себе.

— И кого ты ожидала увидеть? — его губы почти касаются моих.

Я смеюсь и качаю головой.

— Ты меня напугал.

— Я проснулся, — говорит он, и его рука скользит между моих ног, — а тебя не было.

— Теперь ты знаешь, что я чувствовала в Манхэттене, — я лукаво приподнимаю бровь.

Я задыхаюсь, когда его пальцы раздвигают мои губы. Он замирает, будто обдумывая следующий шаг. Я прижимаюсь к нему, сама подаваясь к его ладони, не скрывая своей нужды. Он склоняет голову, и я чувствую, как его зубы скользят по коже у основания моей шеи.

— Рори, — выдыхаю я. Вода льется мне на лицо. Он поднимает глаза, его длинные ресницы мокрые.

— Эди? — он прижимает меня к кафельной стене, и я снова задыхаюсь от контраста холодной плитки и разгоряченной кожи. Его палец скользит у входа, и я стону, когда большой палец начинает медленно и настойчиво двигаться.

Я словно во сне наблюдаю, как он наклоняется к моей груди, берет сосок в рот, тянет, а затем легко прикусывает зубами. Я расставляю ноги шире, подаюсь к нему, и его пальцы входят в меня — один, потом второй, потом третий, — а большой палец все так же движется по клитору. Его член твердый, как камень, и я тянусь к нему, обхватывая рукой. Он стонет мне в грудь, и этот звук его желания что-то делает со мной.

— О боже, — выдыхаю я и окончательно теряюсь.

Я запихиваю вещи в сумки, прикусывая губу и стараясь не заплакать. Я не буду плакать. Не позволю себе. Не сейчас. Бальное платье я оставляю висеть на плечиках на двери ванной. Вряд ли оно мне еще понадобится. Я открываю окно — снаружи душно и серо, воздух там такой же затхлый, как и в комнате.

Сердце все еще пытается нагнать происходящее, будто последние двадцать четыре часа до него не дошли. Еще сутки назад я дрожала от предвкушения, ожидая бал, а теперь внутри — мерзкое чувство провала, стоит вспомнить, как он посмотрел мне в глаза и после всего вышвырнул меня, будто я пустое место.

Будто я ничего не значила. Будто Фенелла была права, а я всего лишь игрушка богатого мужчины на одну ночь, не более того. Не годная ни на что, кроме случайной связи — здесь или на Манхэттене, — и выброшенная без малейшей попытки разобраться, где правда.

Я засовываю блокнот в ручную кладь и замираю на полсекунды — ровно настолько, чтобы представить, как поджигаю его и отправляю пепел в Фонд Лох-Морвен с запиской: пожалуйста.

Разумеется, я этого не делаю.

Я подхватываю чемодан за ручку и тащу его в коридор. Анна, которая игнорировала мои сообщения и не откликалась на мои удары в дверь ее спальни, стоит в проеме своей комнаты. Она смеется, словно ее вообще ничего не волнует, и вполне привычным жестом перебирает ворот рубашки Джейми.

— Эди, — лениво тянет она. — Прости, что пропустила твои сообщения, я была… — она смотрит на Джейми из-под подведенных ресниц, — занята.

Джейми помятый, небритый и ухмыляется, как кот, добравшийся до сливок.

— Что случилось? — Анна сразу улавливает мое настроение. — Тебе что-то нужно? — Через секунду она склоняет голову набок. — Ты куда-то собираешься?

— Тебе стоит проверить сообщения, — ровно говорю я. — Мы здесь больше не желанные гости.

— Какого черта? — Джейми отступает на шаг и ерошит волосы так, что они встают дыбом.

— Рори.

Анна мгновенно складывает два и два. Она на секунду надувает губы и приподнимает брови — жест, который я уже видела и который означает: ладно, игра окончена.

— Что ж, было приятно, пока длилось, — говорит она, разворачиваясь и уходя обратно в комнату. — Я соберу вещи.

Джейми на мгновение закрывает лицо руками, потом со стоном смотрит на меня.

— Я даже не стану предлагать пойти поговорить и все уладить. Не сейчас. Но я могу отвезти тебя в аэропорт.

— После вчерашнего? — я вспоминаю, сколько алкоголя было выпито.

— В отличие от остальных, я держался в разумных пределах. Может, и моему брату стоило сделать так же, тогда он бы не был с похмелья и не бесился из-за того, что, черт возьми, тут произошло.

Я вздыхаю.

— Он не бесится.

Джейми вопросительно приподнимает бровь.

— Хотела бы, чтобы это было так. Правда в том, что я понимаю, почему он так поступает.

Прошло десять минут с тех пор, как Джейми ушел, когда Джейни врывается в мой кабинет так, будто он принадлежит ей. Ее привычно солнечное выражение сменилось тем, которое я знаю слишком хорошо.

— Ты совсем с ума сошел?

Я не поднимаю глаз. На столе открытая бутылка виски Финна и пустой стакан. Часть меня хочет вылакать все до дна, проспать до завтра и сделать вид, что этого дня не было. Но это ничего не решит.

— Полагаю, это связано с Эди.

Джейни стоит в дверях, скрестив руки.

— О чем ты вообще думал.

Я на мгновение приподнимаю брови и молчу.

— Прости, о чем ты вообще думал, Ваша светлость, — в ее словах сочится ирония.

Я вздыхаю.

— Джейни…

— Не смей мне тут «Джейни». Эта девочка почти три месяца пахала как проклятая, уважала это место, была полезной, очаровала всех, а ты вышвырнул ее, как вчерашние объедки.

Повисает тишина. Я смотрю на бутылку и медленно, глубоко выдыхаю.

— Я подумал, что она что-то нашла, — говорю я наконец. — Я подумал…

Джейни размыкает руки и закрывает дверь, прислоняясь к ней спиной.

— Садись, пожалуйста, — говорю я, указывая на стул по другую сторону стола.

Джейни смотрит на стул с явным неудовольствием, но садится, скрестив и руки, и ноги в знак неодобрения. Часы бьют девять.

— Что ты подумал? — она приподнимает бровь. Теплом в ее тоне и не пахнет.

— Что я не… законный.

Она моргает.

— Прости, что?

— Законный наследник. — После всех этих лет слова звучат чужими.

— Ты таскал это в себе бог знает сколько лет и ни разу не сказал?

Я коротко киваю.

— Рори, — говорит она, наклоняясь вперед и опираясь подбородком на сложенную руку. — Это чистейший, без примесей, бред. Я слышала немало дерьма из уст твоего отца, — она поднимает взгляд на его портрет, хмуро взирающий на нас, и фыркает. — Но это уже за гранью.

Она встает, выходит из комнаты и исчезает. Я слышу ее шаги в коридоре, потом скрип двери библиотеки и, мгновение спустя, глухой удар — дверь захлопывается. Я беру из шкафа еще один стакан и наливаю себе, и второй — для Джейни, когда она вернется. Если вернется.

Она возвращается через пять минут с одним из дневников, которые месяцами не дают мне покоя, но этот в черной коже, не в красной. В руках у нее еще и стопка бумаг. Она кладет все на стол и качает головой, когда я предлагаю ей выпить.

— Мне же ехать обратно в коттедж, помнишь.

Я смотрю, как она раскрывает дневник и быстро листает страницы, прищурившись, вчитываясь в рукописный текст.

— Вот. — Она поворачивает книгу ко мне и протягивает через стол. Кончиком пальца указывает на страницу. — Прочитай.

Это не его почерк. Это почерк моей матери — аккуратный и сдержанный, в отличие от его размашистых каракулей.

Мне не стоило ехать верхом. Он снова был пьян, мне нужно было уйти, и теперь все разрушено. Это моя вина. Ребенка больше нет.

Я смотрю на дату и у меня перехватывает дыхание.

— У нее был выкидыш до твоего рождения, — тихо говорит Джейни. — Она тоже вела дневники, но хотела, чтобы их заперли в библиотеке. Я бы сказала, что это разрушило брак, но им вообще не следовало быть вместе. Твой отец был… — она замолкает.

Ей не нужно продолжать. Для посторонних он был непредсказуемым, обаятельным, переменчивым. Для тех, кто знал его близко, — невыносимо жестоким.

— Вот о чем говорил твой отец. Я слышала это не раз. Дело было не в тебе. И никогда не в тебе.

Пол словно уходит из-под ног.

Джейни встает и на мгновение кладет руку мне на плечо, мягко сжимая.

— Я оставлю тебя.

Я долго смотрю на страницу, и сердце сжимается от вида почерка моей матери. Неудивительно, что она ушла от него, ушла от нас всех. Хватило же мужества — уйти, чтобы умереть от рака всего через несколько месяцев. Это кажется несправедливым.

И тут я опускаю взгляд на стопку бумаг, которую Джейни оставила на столе. Это черновик Эди. Посередине торчит желтый стикер. Я узнаю ее почерк.

Собиралась удалить этот раздел. Не уверена, что он полезен, — подумала, тебе захочется увидеть и решить самому.

Я начинаю читать.

Это не про меня. Не про поддельные свидетельства о рождении и тайное отцовство. Не про пропавших наследников, не про мою мать и не про первенцев, погибших из-за трагедии. Это про проклятую землю.

Грязные сделки, нарушенные обещания, манипуляции и тонкие игры влияния. Старые крофты и фермы, присоединенные к поместью под видом опеки, а через десять лет проданные частному охотничьему синдикату за солидную прибыль. Страница за страницей, снова и снова.

Настоящее предательство все это время было здесь, под моими ногами, а я был слишком ослеплен собственной спесью, чтобы увидеть.

И Эди не собиралась это разоблачать — она отметила это. Для меня.

Я отодвигаю нетронутый стакан с виски. Сейчас нужно сосредоточиться. Я часами сижу, читая то, над чем она работала, и понимаю, что она изо всех сил пыталась словами нарисовать картину управления моего отца, обходя острые углы того, каким человеком он был на самом деле.

— Черт, — я провожу руками по волосам, поднимаю голову и понимаю, что небо потемнело. Я сижу здесь уже несколько часов.

— Ты в порядке? — раздается стук, и Джейни заглядывает в дверь, на лице — тревога.

Я киваю.

И тут в коридоре раздается голос Джейми, и через мгновение появляется его лицо — он возвышается над Джейни, кладет обе руки ей на плечи и смотрит на меня, приподняв брови, с привычной веселой улыбкой.

— Ну что, брат? Все уладил?

— Уладил?

— С Эди, — говорит он, и Джейни медленно поворачивается к нему. — Она же вернулась, да?

Я отодвигаю стул и встаю, сжимая край стола.

— Что ты имеешь в виду?

Выражение лица Джейми меняется в одно мгновение.

— Какого черта, Рори? Эди стала другом. Мне она нравилась. Всем она нравилась.

Джейни на секунду поворачивается ко мне и смотрит так, как я никогда раньше не видел.

— Она была здесь по работе. Она не была другом. Когда ты наконец поймешь, что людям не нужна наша дружба. Им нужны наши деньги, наша власть, наше влияние. — Я подхожу к окну и смотрю на озеро. — Девицы, которые вьются вокруг тебя на приемах, плевать на тебя хотели. Им нравится замок, им нравятся деньги. Посмотри на него, — я обвиняюще указываю на портрет на стене. — При всех его пышных приемах он умер в одиночестве.

Джейми некоторое время смотрит на меня, прежде чем заговорить.

— Ну, он был куда менее одинок, чем ты будешь. Ты прямо как горбун из Нотр-Дама. Эди искренне о тебе заботилась, а ты был слишком чертовски туп, чтобы это увидеть. Ты знаешь, она в машине разнесла Анну в клочья. Она за тебя вступилась, хоть ты этого и не заслуживал. Сказала, что не полетит домой с ней, и тогда вышла и пошла пешком.

Все внутри меня превращается в лед.

— Я подумал, что она тебе позвонит. Или появится здесь. Я высадил ее на перекрестке несколько часов назад. Она сказала, что не возвращается в Лондон.

— Она что?

— Она забрала сумки. Вид у нее был решительный. Я думал, она здесь.

Я даже не могу его винить. Это моя чертова вина. Опять спесь. Может, я и правда сын своего отца.

Лицо Джейни становится мертвенно бледным.

— Уже почти темно.

Тело начинает действовать само. Ключи, телефон, в «Дефендер».

— Я поеду с тобой. — Джейми уже рядом.

— Лежать, — я указываю на кабинет, и собаки пятятся назад, даже не пытаясь испытывать судьбу. Я разблокирую телефон и звоню единственному человеку, которому не хочу быть должен.

— Брайс, — рявкаю я. — Мне нужна услуга.

Собаки чувствуют это раньше нас — останавливаются как вкопанные и начинают лаять.

— Ну же, вы двое, мы почти пришли. — Кейт встряхивает фляжку. — Пора, думаю, долить.

Мои одолженные ботинки по щиколотку в грязи, брюки промокли и испачканы. Все тело ноет, и мне до дрожи хочется забраться в кровать в крошечной гостевой Кейт, но есть в этом что-то волшебное — знать, что моя лента где-то там, трепещет на ветру, маленький красный клочок надежды, привязанный к древней ветви.

И тут я это слышу. Сначала глухой удар, словно далекий гром, потом звук приближается, отражаясь от холмов.

Кейт хмурится, всматриваясь в остатки вечернего света.

— Это что, вертолет?

Она вытаскивает телефон из заднего кармана джинсов и щурится на экран. Лоб у нее собирается складками.

— Это Джейни. Говорит, Рори ищет тебя, в режиме полноценной поисково-спасательной операции. Она отследила твой телефон, и сигнал вывели к реке.

У меня ухает в животе, когда я машинально хлопаю себя по бедру. Телефона в кармане нет.

— Черт. Я, наверное, уронила его, когда упала.

Кейт уже прижимает телефон к уху.

Мы выходим из-за поворота на тропу, которая выравнивается перед коттеджем Кейт, и шум становится оглушительным. Над нами зависает черный, обтекаемый вертолет, затем начинает снижаться, опускаясь на широкий участок вересковой пустоши перед тропой к реке. Собаки лают без остановки, взвинченные грохотом.

Мы с Кейт смотрим, не в силах произнести ни слова, как он садится с ювелирной точностью. Лопасти замедляются, взметая вихрь вереска и мха. Дверь распахивается, и из кабины выпрыгивает Рори — темные волосы растрепаны, челюсть, как из гранита, сжата.

Его длинные ноги в несколько шагов сокращают расстояние между нами, и, когда он подходит, Кейт делает шаг назад.

Он смотрит на меня так, будто готов испепелить.

— Господи, Эди. — Голос низкий, хриплый, наполовину ярость, наполовину облегчение. — Какого черта ты здесь делаешь? Как ты выбралась из реки?

Джейми подбегает следом, берет Кейт под руку, что-то тихо бормоча, и уводит ее вместе с собаками. Я остаюсь стоять лицом к лицу с мужчиной, который всего несколько часов назад вышвырнул меня из своего дома.

— Я шла, — говорю я, упрямо вскинув подбородок. — Или пыталась. Ты меня выгнал, если помнишь.

Он сокращает расстояние между нами тремя широкими шагами, ботинки вязнут в мокром торфе.

— Ты вообще понимаешь, насколько здесь опасно ночью? Ты могла провалиться в торфяную яму или… — он проводит рукой по волосам. — Или хуже. Мы думали, с тобой что-то случилось. Когда Джейни поняла, что у нее все еще есть твоя геолокация с того раза, когда ты ходила одна…

— Со мной и правда кое-что случилось. — Я ненавижу, что голос срывается. — Ты унизил меня при всех. Я даже не успела ничего сказать.

— Ты была со мной не до конца честна, Эди. — Он стоит слишком близко. Я улавливаю знакомый запах дорогого мыла, которым пользуются в Лох-Морвен, и чувствую острую тоску по тому, что потеряла. — Ты подписала соглашение о неразглашении и нарушила его, когда Анна прочитала твою работу. И ты не сказала мне сразу. Это… — он на мгновение отводит взгляд, — это моя жизнь. Моя история. Тайны, ложь и…

— Тайны? — перебиваю я. — Чего ты так боишься, Рори? Все и так знают, что твой отец был скандальной фигурой. Его ложь и его проступки. Я оставила тебе записку перед уходом, написала о том, в чем была не уверена. Ты мог сжечь это, и никто бы никогда не узнал.

Он раздраженно мотает головой.

— Ты даже не представляешь. Я изо всех сил пытался удержать это место, — он резко выбрасывает руку, указывая на темнеющую пустошь, — и при этом не был уверен, что вообще имею на это право.

Я смотрю на него в недоумении.

— О чем ты говоришь?

— Вся моя жизнь была сформирована контролем этого ублюдка и его ложью. — Он шумно выдыхает. — Я даже не был уверен, что… что я его сын.

Я слишком зла, чтобы сразу осмыслить его слова.

— Ну, это чертовски очевидно, что ты его сын. И это не комплимент.

Он едва заметно вздрагивает, но я не останавливаюсь.

— Ты одержим контролем, долгом и тем, чтобы не потерять лицо. Не дай бог кому-то понравишься ты настоящий, под этим наследием вины. — Я взмахиваю рукой. — Ты даже не видишь магии этого места, которое тебе так повезло беречь. Ты так занят его защитой, что душишь в нем саму жизнь. Ты перфекционист, параноик и правишь здесь железной рукой, при этом постоянно делая вид, что никогда не хотел этой роли.

— Ты закончила свой психоанализ? — Его челюсть сжата еще сильнее.

Я качаю головой и горько усмехаюсь.

— Нет. Ты с самого начала хотел видеть во мне худшее, потому что если бы увидел лучшее, тебе пришлось бы признать, что я тебе небезразлична. А тебе небезразлично. Я… я это знаю. — Я упираю руки в бока и смотрю ему прямо в лицо. — И ты… ты, может, даже любишь меня, но ты такой чертов трус, что сама мысль об этом…

Я не успеваю договорить, потому что он делает шаг вперед и целует меня. Не осторожно и не мягко — это злое, жадное притязание, недели напряжения, ярости и тоски разом. Его ладонь ложится мне на затылок, притягивая к себе, и на мгновение — всего на мгновение — я отвечаю на поцелуй. Потому что хочу этого, потому что тело откликается мгновенно, даже сейчас.

А потом я отталкиваю его.

Он смотрит на меня сверху вниз, глаза темные, полные удивления.

— Я еще не закончила. — Мои руки сжаты в кулаки по бокам. — Ты не имеешь права прилетать сюда на вертолете и изображать героя, когда именно ты первым столкнул меня с обрыва. Каков был план? Ворваться, спасти бедную жалкую простолюдинку, которую ты выгнал из своего замка, и похлопать себя по плечу?

Сердце колотится так, что отдает в ушах, и я делаю паузу, чтобы втянуть воздух.

— Знаешь, что было бы по-настоящему героично, Рори? — говорю я, и слова режут, как битое стекло. — Довериться мне. Вот это был бы неожиданный поворот.

Выражение его лица меняется, словно я задела единственный нерв, к которому он не хотел подпускать.

И тогда он целует меня снова. Мои руки все еще сжаты по бокам, когда его губы касаются моих. Это извинение без слов. И я ненавижу себя за то, что отвечаю, но отвечаю, потому что, несмотря ни на что, несмотря на ярость и желание дать ему пощечину, я хочу его.

Мои пальцы вцепляются в плотную шерсть его свитера, я тяну его к себе, прежде чем успеваю остановиться. Я чувствую жар его тела, прижатого к моей испачканной грязью, влажной толстовке, и позволяю себе один-единственный удар сердца — мысль о том, что, возможно, этот хаос еще можно спасти.

А потом я отстраняюсь.

— Я вообще-то говорила, — бросаю я, задыхаясь.

Его губы дергаются в той самой соблазнительной полуулыбке, перед которой я обычно не могу устоять. Но не сейчас.

Он берет меня за руку.

— Пойдем, — говорит он, тянув меня к коттеджу Кейт. — Заберем твои вещи.

Я резко останавливаюсь на мягкой вересковой тропе.

— Я с тобой не поеду.

Он хмурится.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не возвращаюсь. Я не вернусь, чтобы быть тайной или чем-то, о чем ты пожалеешь утром. — В голове эхом звучит язвительный комментарий Фенеллы. — Я знаю, ты привык, что люди строятся по щелчку пальцев, но со мной так не будет.

Я делаю шаг назад, тяжело дыша.

— Эди, — говорит он, но я качаю головой.

— Я серьезно, Рори. Можешь садиться в свой вертолет и лететь обратно в замок. А у меня — своя история. И я собираюсь ее написать.

Гостевая комната у Кейт крошечная: односпальная кровать проваливается посередине, в углу — стопка коробок. Но на следующее утро сквозь шторы льется солнце, и я просыпаюсь, запутавшись в одеяле с запахом незнакомого кондиционера для белья. Полчаса я просто лежу, слушая птичье пение и редкое шарканье лап, когда Берт или Эрни, а то и оба сразу, с глухим плюхом и вздохом валятся у двери.

Здесь нет замковых колоколов, нет подносов с завтраком из поместья. Нет роскошной ванной с органической косметикой и пушистыми белыми полотенцами. Нет исчерканных страниц дневников, которые сверлят меня взглядом с библиотечного стола.

Есть только свет, тишина и странное чувство покоя, которого я совсем не ожидала.

Позже на неделе заезжает Джейни, якобы забрать семенной картофель из сарая Кейт.

— Я принесла песочное печенье, — говорит она, поднимая жестяную коробку, будто подношение. — Это не взятка, честно.

Мы сидим в саду, грея ладони о кружки с чаем и старательно избегая встречаться взглядами. В конце концов она тянется через выцветший деревянный стол и мягко накрывает мою руку своей.

— Я просто хотела, чтобы ты знала: я скучаю. Без тебя там все не так. Ты была лучшим, что случилось с Лох-Морвен за очень долгое время.

Я моргаю, глядя в чай, киваю, прикусываю губу и делаю вдох, чтобы собраться, прежде чем поднять взгляд.

— Спасибо.

Она не настаивает. Сжимает мою руку, с теплой улыбкой рассказывает о попытках Грегора соорудить коптильню из старой металлической бочки, а потом уходит к машине с мешком картошки и тихой улыбкой.

— Не пропадай, — говорит она, высунувшись из окна.

Я улыбаюсь и машу ей, пока она с хрустом уезжает по дороге. Мы обе знаем, что пути назад нет, но приятно, что она делает вид, будто он есть. Хотя бы на мгновение.

Я не отвечаю на сообщения Анны, когда мы находим мой телефон, заляпанный грязью, но удивительным образом почти не пострадавший после пары ночей на природе, лежащий у тропы возле реки, рядом с зарослями черемши. Понятия не имею, как не заметила, что он выпал из кармана, но, наверное, иногда вещи происходят не просто так.

— Ах, Рори.

Благотворительный вечер Брайса Ааронсона — последнее место на земле, где я хочу находиться. Он ровно такой невыносимый, как я и ожидал: хрустальные люстры, технологические миллиардеры вперемешку со старой аристократией, шампанское льется рекой.

— Брайс. — Я протягиваю руку и натягиваю подобие улыбки. — Еще раз спасибо за вертолет. — Лучше сразу сказать самому, чем ждать, пока это сделает он.

Брайс сверкает неестественно белыми зубами, пожимая мне руку, и окидывает взглядом толпу сильных и не очень, слетающихся на такие вечера в надежде урвать крошку его миллиардов.

— Пришлось выручить Рори в экстренной ситуации. Для соседей ведь это нормально, правда?

Я коротко киваю. Если бы мне не пришлось к нему обращаться, ни за что на свете я бы не оказался на этом сборище. А так я считаю минуты, пока смогу откланяться и вернуться в Лох-Морвен. Даже таблицы Тео были бы предпочтительнее этого бреда.

— Она эффектно упала в обморок, когда ты прилетел? — Высокая костлявая женщина с лошадиной физиономией наклоняется ко мне и гогочет, обнажая десны. — Очень по-хайлендски, как у лорда. Ты куда больше похож на отца, чем признаешь, верно?

— Говорят, спасение было весьма драматичным, — замечает Джордж Манро, потягивая шампанское.

— Все было совсем не так, — отрезаю я.

— Та писательница, да? — Джордж приподнимает брови. — Забавная, по словам Фенеллы. Хотя на балу она явно была от тебя без ума.

Я сжимаю губы и очень медленно дышу через нос. Не успеваю придумать ответ, как кто-то касается моего плеча. Я оборачиваюсь и вижу саму Фенеллу, укутанную в изумрудное шелковое творение, которое наверняка стоит дороже небольшого автомобиля.

— Рори, дорогой, — мурлычет она, прикасаясь губами к моим щекам. — Я как раз говорила папе, как мы все обеспокоены этими твоими проектами общественного жилья. Такие… пригородные.

— Пригородные? — Я поднимаю бровь и смотрю на нее в упор.

Она кладет руку мне на предплечье и смотрит снизу вверх из-под опущенных ресниц.

— Ты понимаешь, о чем я.

— Боюсь, нет.

— Да брось, — продолжает она, небрежно прислоняясь к колонне. — Наши родители всегда думали, что мы когда-нибудь объединим усилия. Представь, сколько можно было бы сделать, если соединить оба поместья…

— Этого не будет, — перебиваю я.

— Ну конечно, — смеется она. — Только не говори, что ты все еще зациклен на той пухлой писательнице. Я думала, ты уже выбросил ее из головы, просто переспав с ней.

Я делаю шаг назад и смотрю на нее, по-настоящему смотрю, впервые.

— Знаешь, что я понял? Мой отец всю жизнь собирал влияние, будто это игра. И ради чего? Он умер в одиночестве. — Я ставлю нетронутый бокал шампанского. — Мне не нужна власть ради самой власти. Я хочу оставить после себя что-то лучшее.

Я выхожу из зала, не оглядываясь. Уже в машине я пишу Пиппе.

У меня есть план. Действовать придется быстро.

Что бы это ни было, по времени понятно, что это безумие.

Мне нужно, чтобы ты задействовала все наши связи. И мне нужно поговорить с Джонни из Telegraph.

Пока машина петляет по дороге обратно к Лох-Морвену, я понимаю: даже если Эди никогда меня не простит, я все равно все исправлю. Я должен это ей, поместью и самому себе.

Я не помню, чтобы дом когда-нибудь был таким тихим. Даже в разгар зимы, когда стонут трубы отопления и ветер воет вокруг башен. Сейчас в нем пусто, будто из него что-то вырезали.

Я в библиотеке. Один. Снаружи небо разрывают розовые и оранжевые полосы, но дует холодный летний ветер, а огонь в камине почти погас. Рядом стоит бокал виски, нетронутый.

Рукопись Эди у меня в руках. Углы страниц стали мягкими. Я перечитал ее столько раз — ее пометки на полях, вопросы, отмеченные карандашом. Она не пыталась меня разоблачить. Она пыталась меня защитить. А я выгнал ее.

Я перелистываю к одному из отмеченных фрагментов. Желтый стикер слетает на пол. Здесь есть что-то, написала она.

Здесь и правда есть что-то. Оно было всегда. Но я был чертовски занят — охранял призраков и цеплялся за прошлое, чтобы это заметить.

Я поднимаю голову на скрип двери. Джейми заходит, упирается бедром в край дивана и смотрит на меня прищурившись.

— Что ты все еще здесь делаешь?

Он улыбается вполсилы.

— Просто решил проверить, как ты.

Я хмурюсь и кладу бумаги на стол перед собой.

— Ты не спишь, — говорит он.

— Нет.

Он кивает, не давит. Подходит к камину, берет кочергу и шевелит угли — так же, как делал с детства. Искры поднимаются и исчезают в дымоходе. Он смотрит на это задумчиво.

— Пиппа сказала, что Анна выходила на связь.

Я качаю головой, все еще поражаясь носорожьей шкуре этой женщины.

— Да. Она, оказывается, в «стратегических коммуникациях». Хотела «выйти на контакт и предложить поддержку».

Джейми поднимает руку.

— Знаю, знаю. Не верится, что я на это купился.

— И на алкоголь не спишешь, — я смотрю на него в упор. — В любом случае Пиппа объяснила ей, куда засунуть свой кризисный менеджмент.

— Ну, если тебе вдруг понадобится кто-то, кто профессионально перекручивает правду, ты знаешь, кому звонить.

Я морщусь и тянусь к виски.

— У меня есть вариант получше. Она говорит все как есть. Ну…

— Ты сам это сделал, — заканчивает за меня Джейми. После паузы он добавляет: — Она не вернется только потому, что тебе плохо.

— Я знаю.

— Она не такая, как они. Никогда не была.

— Я это тоже знаю. — Я тру переносицу, уже жалея о резкости в голосе.

Он опускается в кожаное кресло напротив, вытягивает ноги и на мгновение сцепляет руки за головой, разглядывая меня.

— Так что ты собираешься делать?

Я смотрю на рукопись на столе.

— Я все исправлю.

Джейми приподнимает бровь и берет бутылку виски Финна, разглядывая этикетку с недоумением.

— Что именно? — спрашивает он спустя время.

— Все.

Он ставит бутылку обратно и идет к шкафу, достает стакан. Наливает немного виски, подносит к носу, на мгновение вдыхает аромат и только потом пьет.

— Хорошо, — наконец говорит он.

Я больше ничего не говорю. Мы сидим в тишине. Камин тихо потрескивает и вздыхает, когда последнее полено оседает в решетке.

Он допивает, ставит стакан на стол с негромким звуком и направляется к двери.

— Знаешь, — говорит он, не оборачиваясь, — тебе, наверное, стоит сказать ей это. Пока не стало слишком поздно.

Он уходит. Я остаюсь сидеть, пока гаснет свет и огонь выдыхает себя в бледный пепел. С портретов на стенах на меня смотрят призраки предков. Интересно, сколько из них облажались так же по-королевски, как я.

Это самый понедельничный понедельник из всех возможных. Кофемашина издает звук, будто душат робота, и пар валит не из того отверстия. Я отступаю, пока Мораг угрожает ей лопаткой.

— Если эта чертова штука сейчас меня бросит, клянусь богом, я…

В углу за столом сидит компания мам с выводком малышей. Школьные каникулы, и кафе уже забито под завязку. День обещает быть долгим. И, судя по всему, долгим без кофе, что для кофейни совсем не вариант.

— Ради всего святого, — шипит Мораг и с размаху бьет по крышке машины.

Одна из матерей поднимает взгляд и демонстративно прочищает горло. Белокурый ребенок с пронзительно синими глазами смотрит в нашу сторону, потом дергает ее за рукав и что-то шепчет на ухо.

— Да, я знаю, милая, это плохое слово. Но иногда, когда взрослые злятся, они говорят то, чего не должны.

Мораг бросает на меня взгляд, и я в ответ молча округляю глаза.

— Типа как тогда, когда ты сказала «чертов блядь», когда в кухне обвалились кирпичи? — с полной невинностью уточняет ребенок.

Пожилой джентльмен у двери пытается скрыть смешок кашлем, а мать в ужасе зажмуривается, пока ее подруги начинают смеяться.

— Да, Лео. Именно так.

Я оставляю Мораг разбираться с этим и принимаюсь убирать столы, протираю их, складываю чашки и тарелки на поднос. Пожилые дамы в парных кардиганах судачат за чайниками, а у двери топчется группа туристов, словно они не могут решить, заходить им или нет. В деревне больше негде поесть, так что это не вопрос жизни и смерти.

Несмотря на весь этот хаос, мне здесь нравится. Здесь шумно, здесь постоянно что-то происходит, и мне даже не мешают посетители или то, что я обычно вся в остатках варенья или пролитом кофе. Иногда — в том и другом сразу.

Сегодня на мне мука — от утренней поставки из пекарни в городке. Я пытаюсь стряхнуть ее с фартука на кухне и оборачиваюсь, когда над дверью звенит колокольчик. Туристы, значит, все-таки решились. Я натягиваю приветливую улыбку и готовлюсь…

У меня обрывается внутри.

Рори — взъерошенный, в простом свитере вместо привычной безупречной рубашки. Собаки жмутся к его ногам, а Брамбл рвется вперед, натягивая поводок, чтобы добраться до меня, хвост у нее бешено виляет.

Все кафе замирает. Даже Мораг перестает ругаться на кофемашину и косится на меня, приподняв бровь, с выражением «я же говорила».

Его взгляд прикован ко мне. Только ко мне. Я чувствую себя единственным человеком в комнате. Сердце спотыкается, и я сжимаю влажную чайную тряпку, как спасательный круг.

Он идет ко мне, прочищает горло, и…

— Я пришел извиниться, — говорит он. Его голос звучит чуть громче, чем нужно, и все вокруг застывают.

Малыш роняет игрушечного динозавра, и его мать автоматически наклоняется за ним, не отрывая взгляда от происходящего. Одна из старушек толкает локтем подругу.

— Это новый герцог, Этель, — шепчет она театральным полушепотом. — Я же говорила, что стоило ехать из Инвернесса. В кафе Моррисона такого не увидишь. Он, между прочим, в Tatler был.

Я открываю рот и тут же закрываю его.

Рори подходит прямо к стойке, не сводя с меня глаз. В нем что-то изменилось. Исчезла жесткая сдержанность, ее сменило что-то оголенное, незащищенное.

— Мне нужно с тобой поговорить, — говорит он тихо.

— Я работаю. — Я указываю на фартук, перепачканный мукой.

Он глубоко вдыхает.

— Я пришел извиниться. Не только за тот день, хотя это непростительно, но и за каждый момент с нашей первой встречи, когда я тебе не доверял.

В кафе кто-то отчетливо ахает. Я остро чувствую, что на нас смотрят все, но Рори не отводит от меня глаз.

Спаниели тянут поводки, пытаясь собрать крошки под столами, но он продолжает, не обращая внимания.

— Ты пыталась помочь, а я оттолкнул тебя, Эди. — Он подтягивает Тилли к ноге, снова прочищает горло и проводит рукой по спутанным волосам. — Я всю жизнь охранял секреты, которые того не стоили, и из-за этого оттолкнул единственного человека, который видел меня настоящего. Не титул. Не замок. Меня. Прости.

Собаки скулят, чувствуя напряжение. Рори опускается на одно колено, чтобы их удержать, и, когда поднимает на меня взгляд, в его глазах уязвимость, какой я прежде не видела.

— Я поверил в худшее о тебе, потому что так было проще, чем признать, как много ты для меня значишь. Я боялся. Пустить кого-то внутрь. Оказаться разоблаченным. — Его голос срывается. — Испытать хоть что-то, что сделает меня похожим на моего отца. Но, защищая себя, я стал именно тем, кого боялся, — человеком, который ранит тех, кто о нем заботится.

За стойкой Мораг шумно выдыхает и бормочет себе под нос:

— Давно пора, черт возьми.

Я моргаю. В животе все неприятно переворачивается, и каждая рациональная часть меня кричит: не ведись. Это должна быть какая-то ловушка. Но он выглядит… разбитым. Щетина темнеет на впалых щеках, под красивыми зелеными глазами залегли тени.

— Мне никогда не приходилось умолять, — добавляет Рори с тенью своей привычной сухой иронии. — И, как выяснилось, получается у меня так себе.

— Я бы сказала, что вполне прилично, — доносится голос миссис Хендерсон из-за столика у окна, и по залу прокатывается смешок.

Я скрещиваю руки.

— То есть ты решил явиться с собаками и публичным признанием? Полагаю, рассчитывал, что я тут же растаю?

Он хмурится.

— Нет. Я… — Он оглядывается, словно только сейчас замечает, сколько людей за нами наблюдают. Я почти уверена, что одна из старушек снимает все это на телефон. — Я не собирался устраивать представление.

Я вцепляюсь в край стойки и стараюсь сохранить невозмутимое выражение лица, несмотря на бурю внутри.

— Тогда чего именно ты хочешь?

— Я просто… хотел тебя увидеть. И спросить… — Он снова хмурится и на мгновение замолкает. — Ты не приедешь в замок на выходные? В субботу? Есть кое-что, что я хочу тебе показать. И кое-что, что должен был сделать еще несколько месяцев назад.

Кажется, все кафе наклоняется вперед, ожидая моего ответа.

Я не отвечаю сразу. Я знаю, что должна сказать «нет». Должна заявить, что слишком поздно и что ему не позволено вот так врываться сюда и вмешиваться в ту вполне хорошую жизнь, которую я для себя выстраиваю.

Но сердце уже меня выдало. Я долго смотрю на него, прежде чем заговорить.

— Я подумаю.

Его плечи чуть опускаются, словно он все это время задерживал дыхание с той секунды, как вошел.

Он кивает и оглядывается по сторонам.

— Прошу меня извинить. И простите.

А потом он разворачивается, не сказав больше ни слова. Собаки послушно идут следом. Дверь закрывается, и маленький колокольчик звенит в повисшей тишине.

— Ну что ж, — говорит Мораг, размеренно встряхивая чистую льняную салфетку. — Это было драматично.

Одна из старушек вздыхает.

— Как романтично. Прямо как в «Чужестранке» сегодня.

Настроение меняется, и снова раздаются звон ложек о фарфор и гул голосов. Вдруг кофемашина приходит в себя, и Мораг радостно вскрикивает и хлопает в ладоши.

Я с таким усердием оттираю стойку, будто от этого зависит моя жизнь, жду, когда спадет румянец и люди перестанут коситься на меня поверх тарелок.

— Ну, жест, конечно, был, — говорит Мораг чуть позже, задвигая поднос со свежими сконами в витрину.

Я киваю и неопределенно мычу в ответ.

— В жизни он выше, — задумчиво произносит одна из мам у меня за спиной.

— И горячее, — добавляет другая, и они обе хихикают.

— И извиняется красиво. Напомнил Марка Дарси из «Дневника Бриджит Джонс».

Я закатываю глаза и прячусь за стойкой, делая вид, что перекладываю продукты в холодильнике, чтобы никто не видел, как у меня все еще дрожат руки. И колени, если уж на то пошло.

Я совсем не пережила его. Теперь я это знаю. Чувствую по тому, как до сих пор покалывает кожа там, где он смотрел на меня. В груди ноет от всего, что я удержала внутри, — от слов, которые хотела выкрикнуть. Или сказать. Или, не дай бог… простить.

Телефон вибрирует в кармане фартука. Это Джейми.

Он, к слову, репетировал эту речь три дня.

Я фыркаю со смеху. Почти сразу приходит сообщение от Джейни.

Мы увидимся на выходных? Грегор как раз придумывает новые рецепты, тебе понравится хх

И еще одно.

Ну так что, идем выбирать платье на выходные? Дай знать, потому что мне завтра нужно в Инвернесс…

Я смотрю на сообщение Кейт. Потом засовываю телефон обратно в карман и возвращаюсь к стойке. Я не сказала «да». Но и «нет» тоже не сказала. Думаю, мы обе понимаем, что я там буду.

Первый намек на то, что что-то не так, появляется, когда Кейт. та самая Кейт, которая триста шестьдесят пять дней в году носит джинсы и толстовку, окидывает меня взглядом с головы до ног, когда я появляюсь у подножия лестницы.

— Ты в этом пойдешь?

Солнечно, но с моря дует ветер, и на мне старые джинсы, полосатая футболка и мой любимый уютный кардиган. Кейт одета наряднее обычного и, что особенно подозрительно, с помадой. Для субботнего дня это вообще не про нее.

Я пожимаю плечами.

— Не хочу выглядеть так, будто стараюсь.

Она фыркает.

— Ну, с этим ты точно справилась.

Я смотрю на себя.

— Ты хочешь сказать, мне стоит переодеться?

— Я хочу сказать… — Она на секунду замолкает, хмурится и мотает головой. — Да к черту. Ты и так нормальная.

Дорога к замку на удивление оживленная.

— Это самый настоящий дорожный затор для Лох-Морвен, — смеется Кейт, переключая передачу, когда мы притормаживаем на повороте к большому дому.

Я подозрительно щурюсь.

— Там что-то происходит?

Она улыбается с видом человека, который все знает.

— Потерпи.

Я подворачиваю верх бумажного пакета с булочками с кардамоном, которые принесла в качестве мирного подношения. Мы останавливаемся на дополнительной парковке за замком. Я выхожу из машины и оглядываюсь.

— Так. Это странно.

— Пойдем. — Кейт тянет меня за руку, и мы шуршим по гравию к фасаду. В воздухе витает сладкий запах, приторный, как ваниль с сахаром.

На мне нет каблуков, блесток и притворства. И все равно я странно нервничаю, будто все вокруг чего-то ждет. В воздухе ощущается напряженное предвкушение.

А потом мы заворачиваем за угол, и все становится ясно.

Территория замка преобразилась. Между деревьями стоят белые шатры, на ветру трепещут гирлянды флажков. Небольшие деревянные прилавки торгуют домашней помадкой, рядом аппарат с сахарной ватой — вот откуда этот запах. У входа в огороженный сад шкворчат бургеры из оленины. И вокруг — знакомые лица. Люди из деревни, которых я успела узнать за время, проведенное здесь и за работой в кофейне.

Кейли-группа на сцене из тюков соломы настраивает инструменты, дети с тигриными мордочками носятся вокруг майского столба. На лужайке даже есть карусель, и ее музыка разносится по ветру. Старомодная ярмарка. Здесь. В самой глуши Хайленда.

Я замечаю Джейни — она стоит, скрестив руки, с самодовольным видом у огражденного загона, где дети тянут руки к шерстяным коричневым альпакам. Те с любопытством косятся на меня, пока Джейни кричит приветствие.

У Джейми на руках козленок и такая широкая улыбка, что видно издалека. У тисов — надувной замок, полный визжащих детей.

И тут я вижу его.

Рори стоит у эстрады в джинсах и белой рубашке с закатанными рукавами. Собаки терпеливо сидят у его ног. Он разговаривает с… Я прикрываю глаза ладонью и хмурюсь, потому что не сразу верю. Похоже, с репортером и оператором. Рядом женщина из фонда, которую я узнаю, и Пиппа, его помощница, держится поблизости. Челюсть у него напряжена, осанка жесткая. Потом он поднимает голову и окидывает взглядом толпу.

И замечает меня.

Все его тело словно меняется. Напряжение уходит. Он что-то говорит репортеру, тот коротко кивает и направляется к прицепу с бургерами. Я иду по траве к Рори, и он выходит мне навстречу.

— Ты пришла, — говорит он.

— Я здесь только ради альпак.

Уголки его губ трогает улыбка. Он поднимает руку, откидывает волосы со лба. Я замечаю его предплечье и поблекшую татуировку под темными волосками, и в животе болезненно сжимается от желания. Он кивает в сторону эстрады.

— Я жду момента сказать речь. Ты не против…

Я киваю.

— Конечно.

Мы идем вместе. Не касаясь друг друга, но так близко, что мои руки дважды задевают его, и я почти жду, что увижу искры. Он поднимается на помост, и Пиппа протягивает ему микрофон. Вокруг собирается толпа.

Он не смотрит в записи. Наступает долгая тишина. Я вижу, как взрослые прекращают свои дела и инстинктивно обращают к нему внимание, с уважением, почти без слов. На фоне — визг и смех детей в надувном замке и немного фальшивая музыка карусели.

— Мой отец был сложным человеком, — начинает он. Я поворачиваюсь и понимаю, что Джейми стоит справа от меня, руки в карманах, ждет.

— Он верил в наследие. Как и я. И в долг. Но он также считал, что власть должна быть сосредоточена в одних руках. И здесь мы расходимся.

По толпе проходит негромкий ропот.

— Большую часть жизни я пытался соответствовать его представлению о лидерстве. — Рори на мгновение смотрит на меня. — А последние месяцы — разобраться, где в этом правда.

Я прижимаю ладонь ко рту и замираю.

— Я ошибался. Я боялся. Я закрывался от людей — от тех, от кого не следовало. Но однажды мне сказали, что я не вижу магию этого места, потому что слишком занят попытками все контролировать.

Я замечаю, как Джейми шевелится краем глаза, и бросаю на него косой взгляд. Брови у него подняты, на губах играет понимающая усмешка.

— Итак, с сегодняшнего дня мы начинаем возмещение ущерба. Мы возвращаем более четырехсот акров земли в общественную собственность. Создаем общие пространства, строим доступное жилье, а фонд Киннэрд будет работать над тем, чтобы жители Лох-Морвена сами распоряжались своим будущим.

Он делает паузу. Достаточно длинную, чтобы по лицу Рори скользнула тень сомнения. А потом аплодисменты прорываются, как летний дождь — сначала робко, затем все громче и мощнее.

Рори кашляет, и снова воцаряется тишина.

— Это начало. Я хочу, чтобы вы это поняли. Это не прошлое, где обещания раздавали, а потом заворачивали в корпоративную чушь и вычурные слова.

Джейми фыркает.

— Прошу прощения, — спохватывается Рори, вспомнив о камере репортера и бросив в ее сторону взгляд. — Но для меня это действительно важно. Это что-то новое. Что-то лучшее, я надеюсь. И я хочу, чтобы каждый стал частью этого.

Его взгляд находит мой. Он передает микрофон и идет ко мне быстрым шагом, словно вокруг больше никого нет, сокращая расстояние за считанные секунды.

— Я говорил серьезно, в кофейне, — хрипло говорит он. — Но, возможно, выразился не совсем ясно.

Я понимаю, что все еще держу пакет с булочками с кардамоном. На мгновение опускаю на него взгляд, а потом оборачиваюсь, услышав суматоху у палатки с сахарной ватой. Из толпы появляется женщина в шелковом шарфе и огромных солнцезащитных очках, словно именно ее все и ждали.

— Наконец-то, — заявляет Аннабель, широко раскинув руки, подходя к нам. — Вы двое меня измотали.

Рори смотрит на нее в упор.

— Что за…

Аннабель пролетает мимо, по пути подхватывая под руку Грегора. У него выражение одновременно ужаса и восторга. Она сияет, будто вышла на красную дорожку бала Мет, а не на спонтанную деревенскую ярмарку.

— Я так и знала, — провозглашает она, указывая на нас, и запах сахарной ваты тонет в волнах «Шанель». — Знала, что вы все уладите. Эди, у тебя всегда был талант и ноль веры в себя. А Джейни говорит, книга идет на ура.

— Книга? — Рори переводит растерянный взгляд с нее на меня.

— А ты, дорогой, — Аннабель тыкает его в грудь длинным красным ногтем, — обладал колоссальным чувством долга и полным отсутствием любви к этому месту. Совсем. И кто тебя за это осудит.

Грегор все еще стоит, пригвожденный ее рукой, продетой под локоть, с ошеломленным лицом.

— А теперь посмотри на себя, — сияет она. — Я прямо-таки чертова фея-крестная.

У ее локтя появляется Джейни, брови у нее подняты. Она складывает руки на груди.

— Ты не будешь приписывать это себе, — смеясь, говорит она.

Аннабель тут же берет и ее под руку.

— Разумеется, буду, милая. Я ведь привезла Эди сюда, верно?

Грегор фыркает.

— Совпадение.

Губы Аннабель изгибаются в полуулыбке сфинкса, брови поднимаются на долю сантиметра.

— А может… и нет? — Она смотрит с Грегора на Джейни. — Думаю, вы следующие.

И решительно уходит, утаскивая их за собой. Их протесты эхом доносятся следом.

— Мы не…

— Понятия не имею, о чем ты вообще толкуешь!

— Тише-тише, — говорит Аннабель, направляя их к палатке с напитками.

Джейни закатывает мне глаза через плечо, но смеется, а у Грегора уши определенно розовее обычного.

Рори наклоняется ко мне.

— Ты знала, что она приедет?

— На днях у меня было голосовое сообщение. Она сказала, что едет на север возвращать себе сюжет. Ты же знаешь Аннабель, это могло значить что угодно.

Он улыбается и переплетает пальцы с моими.

— Пойдем со мной?

Я оглядываюсь. Кейт разговаривает с Джейми, у которого в одной руке гелиевый шарик, а в другой хот-дог. Даже Мораг выглядит довольной. Скорее всего потому, что у нее выходной, она сидит и ее кормят. Ну и, разумеется, она в самом центре всех деревенских сплетен.

— Все знали об этом, кроме меня?

Рори ухмыляется.

— Признаюсь, я не думал, что Мораг сумеет держать язык за зубами. Но, похоже, оно того стоило. Теперь у нее будет тема для разговоров на месяцы вперед.

— Ярмарка?

Он смотрит на меня, и на губах играет та самая полуулыбка, которую я так старалась не любить.

— Нет, — говорит он, и его рука запутывается в моих волосах. Большой палец приподнимает мой подбородок, когда он наклоняется ко мне. — Вот это, — произносит он почти у самых моих губ.

Я едва заметно киваю, и он целует меня.

Мы ускользаем между деревьями и поднимаемся по тропе за поместьем. Замок остается позади, музыка и голоса уносит ветер, их поглощает буйство птичьего летнего хора и шум сосен. Рори идет впереди, время от времени оглядываясь, словно наполовину ожидая, что я исчезну.

На вершине подъема нас ждет старая каменная ротонда. Тихая, наполовину разрушенная, бледный камень теплый в полусвете. Он распахивает дверь, и я захожу первой, затаив дыхание при виде фонарей, горящих по углам, будто кто-то заранее подготовил это место.

— Здесь невероятно красиво.

Я оборачиваюсь. Рори стоит, опершись рукой о дверной косяк, и смотрит на меня так, словно хочет запомнить этот миг.

— Сколько этому месту лет? Не могу поверить, что не нашла его, когда бродила здесь.

— Пара сотен лет. Его построили для моего прапрадеда и его жены. Она тоже была писательницей. Поэтессой. Это было ее убежище.

Я удивленно оглядываюсь.

— Я этого не знала.

— Все есть в архивах. Но это, пожалуй, уже другая история. Оказывается, когда слова написаны и книги стоят на полках, они просто становятся частью обстановки.

Он подходит ближе. Свет фонарей оттеняет его лицо.

— В этом месте многое не отражено в официальных записях. То, что стоит сохранить, но не запирать.

— Это не похоже на конец истории, — говорю я, встречая его взгляд.

— И не конец. — Он сокращает расстояние между нами. — Это начало.

Его руки ложатся мне на талию. Ладонями я нахожу линию его челюсти, чувствую напряжение под кожей, затылок, плотное тепло плеч. Его поцелуй в этот раз другой — медленный. Он на мгновение лишь касается моих губ, и я втягиваю воздух. Кажется, у нас впереди целая вечность.

Его губы находят изгиб моего плеча, и я произношу его имя, запуская пальцы в темные волосы. Когда мы отстраняемся, он бережно заправляет прядь мне за ухо и проводит большим пальцем по щеке.

— Дашь мне шанс начать заново?

— Мне казалось, я уже дала, — я прижимаю ладонь к его груди, чувствуя, как бьется сердце.

— Во всем. — Он отступает на шаг, но его рука все еще в моей, большой палец медленно скользит по внутренней стороне запястья. — Я облажался бесчисленное количество раз.

Я смеюсь.

— Можно мне это в письменном виде?

Он ухмыляется и качает головой.

— Дай пару дней и это станет эксклюзивом в Telegraph. На случай, если твоя подруга Анна все еще подумывает о громком материале.

Я поднимаю руку.

— Не называй ее подругой. — Я перевезла свои вещи из квартиры, расплатилась с долгами и оборвала все связи.

Оказалось, она упустила карьеру в журналистике из-за слишком вольного обращения с фактами. Узнав, что в Лох-Морвене что-то происходит, она пришла ко мне с задней мыслью. Теперь она занимается управлением репутацией на высоком уровне, раскручивая ложь для миллиардеров, которых якобы презирала.

— Кем бы она ни была, — его челюсть на миг напрягается, — мы прикрыли эту лавочку.

Он произносит это жестко.

— И ты говорил с прессой не только из-за этого?

Он качает головой.

— Я увидел это место твоими глазами. Я перечитывал твою рукопись снова и снова и понял: даже такой талант, как у тебя, не смог бы сделать его лучше, чем он был.

Я улыбаюсь.

— Думаю, это комплимент.

— Так и есть. Но я понял, что это было его время. Кто читает дневники моих предков? — Он пожимает плечами. — Никто. Они пылятся на полке, забытые. А живет то, что мы делаем сейчас. Вот как можно что-то изменить, а не цепляясь за прошлое.

Он берет мое лицо в ладони и осторожно удерживает, долго смотрит, прежде чем заговорить.

— Я хочу, чтобы ты была со мной, Эди.

Я делаю вдох.

Когда-то я бы отстранилась, сказала себе, что мне недостаточно. Я вспоминаю язвительный комментарий Фенеллы на балу и мелкие уколы Анны. Но я стою здесь не с герцогом. Я смотрю на мужчину, а не на титул. Он мог бы быть барменом в Нью-Йорке, и я все равно хотела бы его, потому что я люблю не замок — ладно, люблю, историю, магию, все это, — но прежде всего люблю человека, который наконец увидел это место таким, каким оно может быть, и поверил в него. И в меня.

— У тебя здесь есть дом, если ты захочешь.

Я поднимаю на него задумчивый взгляд.

— Мне не нужен замок, Рори.

— Вот незадача.

— В каком смысле?

— Потому что он у тебя уже есть. И я вместе с ним, если ты меня примешь. — Его взгляд ищет мой. — Я люблю тебя, Эди. Не за то, что ты можешь превратить отцовский хаос в золото, а за то, что ты разглядела сквозь все это, — он указывает на поместье внизу, — то, что действительно важно.

Я пытаюсь вдохнуть, но горло перехватывает. Его слова — те, которых я никогда не ждала, — повисают между нами.

— Ты у меня уже есть, — тихо говорю я. — И не потому, что ты герцог и все это. — Я добавляю, уже своим тоном, и машу рукой вокруг, едва не сбив фонарь. — Ты можешь потерять все это завтра, а я все равно останусь.

Его пальцы крепче сжимаются вокруг моих.

— Я хочу тебя, Рори. И только этого.

Солнечный свет косо пробивается сквозь перекошенные жалюзи, которые никогда толком не закрываются, ложится на смятые простыни моей кровати. Я приоткрываю один глаз и вижу Рори Киннэрда, герцога Лох-Морвена, восхитительно голого, пытающегося справиться с моей крайне капризной кофемашиной.

— Знаешь, — говорит он, не оборачиваясь, — для человека, который работает в кофейне, у тебя дома пугающе убогое оборудование.

— Не все из нас могут позволить себе позолоченные эспрессо-машины, ваша светлость, — поддразниваю я, перекатываясь под одеялом и наблюдая, как играют мышцы на его спине, пока он тянется к кривоватому шкафчику за двумя кружками.

Он издает предупреждающее рычание.

— Я просил тебя так меня не называть, — говорит он, смеясь.

Движение привлекает мое внимание. Миссис Макьюэн из маленькой квартиры напротив поливает цветы в ящиках под окном. У нее отличный обзор на кухню. Я подтягиваю одеяло, прикрываясь, но пожилая женщина широко раскрывает глаза при виде голого герцога и даже не думает отводить взгляд.

— Рори, — шиплю я, когда он поворачивается и потягивается, поднимая руки и напрягая плечи. — Миссис Макьюэн все видит!

Он оборачивается и равнодушно смотрит через плечо.

— Я ей уже помахал, пока ты спала. Кажется, она одобряет. Большой палец показала. Правда, ее цветам конец. По-моему, она поливает их уже в третий раз за утро.

Я падаю обратно на кровать и натягиваю одеяло на голову.

— Боже. Вот почему тебя нельзя выпускать в цивилизованное общество.

Он протягивает мне кружку и целует в плечо.

— В восьми километрах отсюда есть вполне приличный замок, — говорит он, глядя на меня поверх кружки. — Моя ежедневная кампания за совместное проживание сегодня начинается рано. — Его губы изгибаются в улыбке.

— Мне нравится моя независимость, — возражаю я, делаю глоток кофе и ставлю кружку на тумбочку, чтобы обвить руками его талию.

— Тебе нравится протекающий потолок и странное пятно плесени над душем в углу ванной.

— Это добавляет характера.

— В Лох-Морвене характера предостаточно. Ты сама так говорила. И не раз.

— Говорила. — Я тянусь к телефону, когда он издает звук уведомления.

— И там нет соседей с биноклями.

— Если не считать Фенеллу, у которой, вероятно, уже есть киллер на меня.

Он ухмыляется.

— А, забыл сказать. Они с Брайсом теперь новая влиятельная пара Хайленда.

Я вздрагиваю от одной мысли.

— Да уж, идеально друг другу подходят, — говорит он с лукавой улыбкой. — Идеально ужасные.

Я проверяю сообщения.

— Шарлотта пишет, спрашивает, проверяла ли я почту.

Рори приподнимает бровь.

— И проверяла?

Я качаю головой и на секунду высвобождаюсь, чтобы сделать еще глоток кофе.

— Вчера меня из нее выбросило, а я забыла пройти эту двухфакторную штуку. Подожди, сейчас посмотрю.

Через пару минут я в недоумении смотрю на экран телефона.

— Дорогая? — Рори наклоняется, заглядывая мне через плечо. — Все в порядке?

Я протягиваю ему телефон.

— От Шарлотты, — читает он. — «Дорогая, потрясающие новости! Германия и Дания сделали предложения по правам на перевод. Срочно перезвони!» — Он поднимает на меня взгляд, улыбка у него огромная. — Любимая, это невероятно! Я так тобой горжусь.

Я снова смотрю на экран, надеясь, что слова дойдут.

— Я никогда не думала… То есть надеялась, когда она сказала, что книга попала в чарт «Киндла», но…

Рори притягивает меня к себе. Кофе расплескивается на постель, когда он резко отставляет кружку в сторону.

— Я так тобой горжусь. Моя авторка бестселлера.

— Ну уж нет, — фыркаю я, хотя не могу остановить широкую улыбку. — Это же историческая проза, а не общий рейтинг.

— Отзывы говорят об обратном. — Он целует меня в висок и убирает волосы с лица, глядя своими зелеными глазами.

— Ладно, — говорю я, забираясь к нему на колени и целуя его, оседлав, прижимая ладони к его груди.

Он прижимает меня ближе и отвечает на поцелуй, его руки скользят по моей спине и сжимают бедра. Я чувствую, как он откликается, и чуть сдвигаюсь, стараясь сосредоточиться на том, что хочу сказать, пока его пальцы выводят круги на моей коже.

— Я сказала «ладно», — повторяю я, целуя его в шею.

Рори стонет и притягивает меня еще ближе, утыкаясь губами в мою шею.

— Ладно к чему? — Он почти не слушает.

— Я перееду к тебе.

Он резко отстраняется, на лице — удивление и шок.

— Правда?

Я киваю, смеясь.

— Правда. Потому что если ты продолжишь раздавать части поместья, тебе понадобятся мои книжные гонорары, чтобы оплатить новую крышу.