Именно в тот день в середине лета случилась та самая знаменательная находка. Они тогда нашли…

Впрочем, по порядку.

В отряде их все называли пионерами.

Сначала они возражали, да на полном серьезе: «Какие мы вам пионеры, мы комсомольцы, на будущий год поступать!» Но потом оправдываться надоело, тем более все вокруг всё равно про них всё знали, кто они, да и они смирились: пионеры так пионеры.

О том, почему в студенческом строительном отряде вдруг стали работать школьники, расскажем позже. И героев тогда представим. А пока вернемся в тот знаменательный день июля 1975 года. День, как любили говорить в советские времена, определяющий.

Да! Он, тот день, как значительно позже оказалось, во многом определил их судьбу – всех четверых. Антона – точно.

Это был будний солнечный (опять-таки) день. На линейке командир Володя с очень подходящей для общественника фамилией Ульянов во время развода на работу сказал:

– В совхоз «Семеновский» на бетон сегодня выдвинется бригада Окулич-Казарина. Ее усилят Берндт Дубберштайн и Саша Ким.

– А куда ж пионеры?.. – выкрикнул с места кто-то нетерпеливый.

Командир ожег недисциплинированного торопыгу взглядом – он умел так, осаживать без слов – наверное, поэтому на руководящие должности и выдвинулся, невзирая на младые лета. Впрочем, тогда он юным никому, а особенно четверым школьникам, не казался, потому что он отслужил армию, а теперь оканчивал институт, и для пятнадцатилетних подростков разница между ними была как пропасть – лет восемь.

Ульянов отечески улыбнулся в сторону «пионеров».

– У самых юных бойцов нашего отряда будет на ближайшие дни особое задание. Они поступают в распоряжение Саши Бадалова, который доведет им необходимые вводные.

Саша Бадалов был бригадиром. Он тоже страшно взрослым казался «пионерам» – был однокурсником Ульянова, то есть, кажется, четвертый курс окончил. А до того: армия, потом подготовительное отделение: существовала такая система в советских вузах – абитуриенты после армии поступали на ПО («подготовительное»), и им в течение года институтские препы физику-математику-русский с лит-рой напоминали-подтягивали. Демобилизованные за год такой муштры школьный курс вспоминали и экзамены в институт сдавали.

Бадалов был старше «пионеров» на восемь лет, огромнейший срок для молодых. Вдобавок – житейский опыт, одна армия чего стоит. Бригадир относился к навязанным ему школьникам свысока и явно тяготился ими, слабосильными неумехами. И гонял их, в стиле армейского сержанта или старшины. В его улыбке, в отличие от командира, ничего отеческого не было – да и не улыбался он вовсе, во всяком случае со своими подопечными-«пионерами». Роста он был невысокого, ниже Кирилла и Пита, и вровень с Антоном. И только Эдик был его мельче – впрочем, немудрено, Эдик был всех на свете мельче.

«Смирно, вольно, разойдись!» – проговорил Ульянов любимую свою присказку, и отряд, сто с лишним человек потянулись на работу. Кто к автобусам, которые ждали студиозов за воротами лагеря. Иные пешком отправились на основной объект: стройку гигантского СТО, то есть станции техобслуживания – в Советском Союзе все было централизованно, вот и частные автомобили граждан чинили в гигантских сервисах на десятки, если не на сотни машино-мест.

На площадке для построений остались только «пионеры» и Бадалов, и тот – низкорослый, крепкий, сильный, жилистый, вечно хмурый и недовольный – довел до обступивших его школьников, где и им предстоит работать.

– Поедем трудиться в родной институт… Ну, то есть как «родной»… Вы, хе-хе, в него еще поступите… Будем там на кафедре работать. Поедем на общественном транспорте, проездные мне выдали. Поэтому одеваемся в цивильное, но берем с собой спецодежду, переоблачимся на месте… Там же и инструменты выдадут.

– А че делать-то будем? – с ленивой растяжечкой переспросил Пит.

– Упремся – разберемся, – ожег его взглядом Бадалов. – Еще вопросы, пионер Петя?.. Десять минут вам – оправиться и надеть «гражданку». Одежку-обувку рабочую не забывайте, а то в цивильном будете в грязюке ковыряться. Отбываем через десять минут, в девять ноль-ноль. За опоздание – наряд вне очереди.

«Пионеры» Бадалова дружно не любили. Да и был он со своими казарменными ухватками будто бы не свой, не студенческий.

В военной палатке на двадцать человек мальчики переоделись. Когда-то, целую вечность назад, а на самом деле всего месяц, они в эту палатку, самую первую в лагере, въехали. «Пионеры», домашние мальчики из интеллигентных семей, мало что умели делать руками – кроме разве что Кирилла. Тот, в отличие от Антона или Эдика, летние каникулы не на дачах или на курортах проводил, а с дедом-бабкой в деревне. Там и косить научился, и дрова рубить, и пилой орудовать, и гвоздь забить. Тоша, Пит и особенно Эдик с ним в рукастости соперничать не могли.

Антон мимолетно вспомнил, как они в самом начале июня прибыли вчетвером в стройотряд. Приехали на электричке, с рюкзаками и сумками. Гордились ужасно. Тоша, во всяком случае, точно гордился: что будут вместе со студентами. Что будут работать. Что заработают денег.

И вот они пришли со станции на пустырь близь МКАД. Чуть вдали шумела кольцевая дорога: две полосы в одну сторону, две в другую. Рядом возвышалась бетоном, ощеривалась кранами могучая социалистическая стройка – та самая будущая станция техобслуживания.

На пустыре тогда возвышалась всего одна палатка армейского образца. Неподалеку трое студентов растягивали вторую такую же. А рядом на деревянной площадке еще четверо голых по пояс парней орудовали рубанками. Веселые стружки липли к их волосам и потным телам.

Мальчики подошли к ним и доложили почти по-военному: учащиеся физматшколы прибыли для работы в стройотряде.

Они правильно угадали: среди этих четверых трудились и командир, и комиссар отряда. Ульянов сказал: «Ага, пионеры, значит», – он тогда сходу первый обозвал их «пионерами». Свободолюбивый Тоша запротестовал: «Мы не пионеры, мы члены ВЛКСМ!» – тот только рукой отстраняюще махнул: «Идите в ту палатку, занимайте свободные койки. А потом хотите отдохните с дороги, а хотите, переоденьтесь, да подсобите нам маленько».

Четверо школьников зашли в огромную палатку. Там стояло штук двадцать кроватей, половина из них застелена, занята. Остальные зияли голыми панцирными сетками. Друзья разместились, Тоша хотел рядом с Кириллом, так и получилось: койки их оказались возле.

Пит неуверенно предложил: «Может, в шахматишки сгоняем?» – мальчики привезли с собой мини-шахматы.

Эдик готов был согласиться, но Кирилл сурово сказал:

– С какого перепуга?

– Ну, этот мэн – видно, главный – сказал же нам, – хохотнул Пит, – отдохнуть с дороги.

Тоша хотел возразить, что со стороны командира это явная покупка была, или, как его отец говаривал: проверка на вшивость. Буркнул:

– Надо идти, – он достал из рюкзака свои старые брюки с рубашкой, которые мама дала ему как рабочие, и стал переодеваться.

– А спецодежду нам что, не выдадут? – капризно выговорил Эдик.

– Эдуард, мы обязательно об этом спросим – но потом, – закрыл тему Кирилл.

То, что они немедленно выползли из палатки, готовые к труду, старшие товарищи явно зачли им в плюс. Все тот же командир произнес короткую, но вдохновенную речь:

– Смотрите, задача такая. Мы квартирьеры. Первого июля основная масса бойцов, расквитавшись с сессией, приедет в отряд, и наша цель привести лагерь в вид, пригодный для жизни. Сцену построим, столовую обустроим, умывалку, разровняем площадку для линеек, танцев и прочих мероприятий, палатки поставим и оснастим – и так далее вплоть до мест общего пользования. Труд у нас ненормированный – что называется, от забора до отбоя. Зато и получаем все поровну, и живем коммуной. Пока наша собственная столовая не заработала, питаемся в рабочей столовке. Деньги туда за каждого перечисляет отряд. Поэтому попрошу до момента, пока мы собственную едальню не запустим, не брать там ничего лишнего. На обед положено первое, второе, третье – и все, никаких добавок, ладно? А то нам столовка счет за эти добавки выставит, придется чей-то непомерный аппетит между всеми бойцами делить… Вопросы по общим оргмоментам есть?.. Вопросов нет. Тогда берем вот там, в каптерке, инструмент, и за работу, товарищи! Вот ты, как звать?.. Кирилл?.. Ты, пионер Кирилл, копаешь яму глубиной примерно в два штыка – здесь, под флагшток… Ты, пионер Антон, – копаешь от сих до сих канаву, глубиной в один штык… А вы, пионеры… – командир повернулся к Эдику и Питу, те представились: – …вы, пионеры Петя и Эдик, видите палатку номер два? Ее как раз ребята устанавливают? Берете спинки от кроватей, панцирные сетки к ним, вон там они свалены, и растаскиваете равномерно по всей палатке. Затем на месте их собираете. Если не будут стыковаться – замечена за ними такая тенденция, – применяйте кувалдометр…

Антону все в стройотряде сразу положительно понравилось: и будущая жизнь коммуной, и деловой, но остроумный командир, и «кувалдометр». Только непонятно было, что значит: «на глубину штыка»? При чем здесь вообще штык? Где он тут штык от винтовки или от автомата найдет, чтоб промерить глубину и ширину канавы? Странная какая-то единица измерения.

Он улучил момент, подошел к Кириллу, спросил. Тот окинул его укоризненно-насмешливым взглядом: «Вот эта железная штучка у лопаты, пионер Антон, та самая, которой ты копаешь, чтоб ты знал, называется «штык». Антон пробормотал «спасибо» и отошел.

Стал копать – вероятно, впервые в своей жизни – и ему понравилось. Ломом, воображая себя молотобойцем в кузне, он разбивал слежавшуюся землю, лопатой отбрасывал грунт. Работа его захватила. Краем глаза он видел, что Эдик с Питом разносили железные кровати в палатку. Потом они их собирали – потому что иногда слышался грохот обрушившейся лежанки. Вскоре парни вышли на воздух и уселись, отдуваясь и всячески демонстрируя праведную усталость, на два стула, невесть откуда взявшихся в расположении отряда. Спустя минут через пять к ним подошел студент – плотненький, усатый, весь в кучеряшках, похожий на гусара Дениса Давыдова. Спросил участливо: «Что, устали?»

– Да не так, чтобы очень, – вальяжно отвечал Пит. Сейчас, в рабочей одеже, стало заметно, что он, несмотря на молодость, толстенький – с отчетливым животиком. Толстенький, но красивый: ямочка на подбородке, ямочки на щеках.

– Почему тогда сидим? – по-прежнему ласково вопросил кучерявый студент.

– Так работу ж закончили.

– Просите новую. Командир вам ясно сказал: у нас коммуна. Заработок поровну делим – значит, и работаем, не сачкуя.

Что говорить, диалог этот Антон подслушал не без удовольствия – его-то никому подгонять не пришлось. Он трудился, копая свою канаву, аж пот брызгал. Потом, вырыв яму под флагшток, к нему подключился Кирилл.

Квартирьеров оказалось в лагере человек десять, одни парни. Вечером самого первого дня все сидели вокруг костра, попивали чаек из эмалированных кружек. Кучерявый парень, похожий на гусара – его звали Владик Чернышов, – пощипывал струны гитары. Командир Ульянов сказал: «Давайте, в порядке самодисциплины, доложим друг другу, кто из нас что сделал в течение сегодняшнего дня».

Все по очереди послушно стали рассказывать. Когда дело дошло до «пионеров», Кирилл отрапортовал за всех: «Выкопали – я выкопал – основание для флагштока, канаву под забор пионер Антон прокопал именно глубиной в один штык, не больше, не меньше, а пионеры Эдик и Пит кроватки разносили и собирали. А потом мы деревянные настилы для оставшихся четырех палаток ложили. И еще…»

– Да вы, пионеры, оказались у нас самые трудолюбивые, – мягко улыбнулся Ульянов, и остальные парни грохнули.

В первую ночь в стройотряде Антон проснулся от холода. Столб, поддерживающий палатку, качался и поскрипывал, как мачта. Брезент надувался и хлопал. По нежному свету за парусиновыми оконцами было понятно, что сейчас раннее утро.

Никак было не согреться. Тоша встал с койки. Всем раздали по два верблюжьих одеяла, но все равно было холодно. Его товарищи лежали, скорчившись – но, черти, спали.

Антон совершил самоотверженный поступок: накрыл одним своим одеялом Кирилла, другим – Эдика. «А Пит обойдется». Вышел из палатки. Начиналось розовое подмосковное утро. Вставало красное солнце. День обещал быть ясным. Парок шел изо рта.

Он обошел вокруг палатки. Брюки вымокли от росы. Было тоскливо, одиноко и холодно. Дико захотелось спать. Никто не оценил его самоотверженности.

Антон вернулся в палатку, подошел к кровати Кирки и, чтобы обратить на себя внимание, сжал тому холодный нос. Кир открыл глаза и ясным голосом сказал: «Пошел вон, дурак!» Антон обиделся, стащил с друга свое одеяло. Потом взял на пустующей кровати матрац и накрылся им. Неожиданно это помогло. Тоша скоро угрелся и уснул.

Утром его приспособление вызвало взрыв шуточек. «Смертельный номер! – провозгласил кучерявый Владик (он оказался комиссаром отряда). – Человек-бутерброд!»

– Да-да, – подхватил кто-то, – «бутерброд по-пионерски: матрац-Антон-матрац»!

Студенческие шуточки оказались не такими, как грубые подначки в школе, – совсем не обидными.

Так они почти месяц прожили со студентами-квартирьерами: вдесятером, коммуной, наравне. Работали, а вечером вместе песни пели у костра, анекдоты рассказывали. И названия будущих улиц в растущем на глазах лагере придумывали. У костра как-то зашел спор, как именовать маленький переулок, упирающийся в туалеты.

– Гребливый тупичок, – предложил кто-то.

– Тупик Коммунизма, – возразил другой.

– Так! Я попрошу! – осек говорившего партейный Ульянов.

– Давайте имени Корытина, – Корытиным, вероятно, звался преп, весьма студентам досаждавший.

В конечном итоге назвали переулочек «Проспектом Облегчения».

Работали дружно – правда, Пит то и дело стремился полодырничать. Его стали с Кириллом в пару ставить – тот приятелю спуску не давал.

Но и Антон однажды оскоромился. В особенно жаркий день в обед ему страшно захотелось вторую порцию компота – он был ледяной, запотевший. Тоша понадеялся: а вдруг не заметят и не учтут, и блудливой походкой подошел к раздаче. «Можно еще компотика?» – попросил он жалобно. Неповоротливая повариха ласково закивала ему и протянула ледяной стакан. В ее ласковости Антону почудился оттенок торжества: ага, попался! Ни на кого не глядя, он спешно выпил компот. Пробормотал спасибо и пошел в палатку, полежать минут пятнадцать до начала работы.

Не успел дойти до койки, как показался суровый, как правда, Кирилл. Он был сама непреклонность. Из-за его спины выглядывала маленькая, красивая и очень строгая головка Эдика.

– Тебе разве не было сказано: добавки не просить? – сурово вопросил Кир.

– Да что вы, ребята, – забормотал Тоша, – подумаешь, какой-то паршивый компот…

– Из заработка ВСЕХ вычтут, забыл?

– Да ладно, десять копеек.

– Дело не в копейках, а в принципе. Еще раз так сделаешь, мы тебе фэйс начистим.

Эдик из-за спины Кирилла сделал выражение: хоть ты, Тоша, мне и друг, а придется.

Пока их было десятеро, идея коммуны выглядела ясной, очевидной и привлекательной. Но когда в начале июля прибыл остальной отряд, сто сорок человек, она размылась, потускнела. Когда столько народу, многих и в лицо не знаешь, не говоря о том, чтобы делиться всем на свете.

«Пионеров» отправили на объект, что для них был почти непосильным: на бетонные работы – на «бе́тон», как в отряде говорили, почему-то с ударением на первый слог: в совхоз «Семеновский». В «Семеновском» работа была адовая. Пятнадцатилетние «пионеры» справлялись с трудом. Бадалов злился и материл их четырехэтажными конструкциями.

«Зилок» привозил бетон к началу теплицы. Сваливал кучу. Бадалов вспрыгивал на борт – загорелый, жилистый, голый до пояса, и, балансируя, счищал лопатой из кузова остатки. Никакой механизации не было, никакого погрузчика. Студенты и школьники разносили бетонные плюхи вручную, носилками.

У Берндта Дубберштайна было самое лафовое (со стороны) задание: ровнять бетон длинной деревянной гладилкой, похожей на швабру. Казалось, легкотня – но, когда поставили для пробы Антона, у него не получилось, бетон шел волнами. И у Кирилла не вышло, хотя он (это видели все) самым мастеровитым из всех «пионеров» был. Поэтому оставили ровнять Берндта.

Масенького Эдика Бадалов поставил на самый легкий труд – значит, чувство жалости оказалось ему не чуждо. А может, двигали соображения целесообразности: все равно с лопатой или носилками от него толку не много. Эдику поручили таскать воду, поливать сверху бетон, стремительно густеющий и схватывающийся под летним солнцем. Он, маленький, голый по пояс, несчастный, нес два ведра от ближайшего крана и поливал бетонную кучу.

А когда с бетоном поканчивали, делали подготовку под новые порции. Ровняли вдоль теплицы землю, выставляли опалубку. Отдыхать Бадалов особенно не давал, разве что после удачно раскиданной машины объявлял «перекур десять минут».

Непривычные к труду школьники намучились. У Антона руки болели как бы по всей своей длине, от ключиц и до пальчиков – ночью их сводило неведомой силой.

В прошлую пятницу под конец дня, когда они последний «зилок» растаскивали, приехал к ним в совхоз командир Ульянов – в автобусе, который отвозил в лагерь. Молча походил, посмотрел, как они, голые до пояса и потные, с бетоном упахиваются – а «пионерам» при командире достало сил показать особенный трудовой энтузиазм, наддать газку. Научную организацию труда (с ведрами Эдика) одобрил, похлопал по плечам Берндта, Кирилла…

Потом они возвращались все вместе в автобусе. Командир уселся на передних сиденьях рядом с Бадаловым, они всю дорогу тихо говорили, но о чем, как Тоша ни прислушивался, разобрать не смог… И вот в понедельник «пионеров» на другой объект перебрасывают. Не иначе, пожалел их Ульянов.

Было приятно с утра одеться не в рабочее, а в гражданское. Тем более совсем недавно, в субботу, всех возили в баню. Нацепили парадные стройотрядовские куртки: зеленые штормовки с шевронами. Шевроны подъехавшие девочки в порядке местного коммунизма им нашили: во-первых, над накладным карманом – красный длинный прямоугольник, по которому желтым шли четыре буквы «ВССО»; затем на кармане – круглая нашлепка с мастерком и надписью «Москва-75» и аббревиатурами ССО МТУ (то есть студенческий строительный отряд Московского технологического университета). И, наконец, на правом рукаве третий шеврон. Плюс выдали по два значка, один: маленький стальной, его обычно носили на воротнике, а второй, красный с аббревиатурами ССО МТУ, цепляли на грудь. Знаки извещали миру, что они студенты и строители. У тех, кто старше – командира Ульянова, комиссара Чернышова, бригадира Бадалова, – значков и шевронов на парадных куртках было по четыре-пять, они звенели при ходьбе.

Тоша курткой страшно гордился. Теперь каждый встречный увидит: идет не какой-нибудь школьник, а настоящий студент. Беда только в том, что щеголять ветровкой пока было негде. Весь день они впахивали в рабочем, а когда вечером проходили в отряде мероприятия, все вокруг сидели в таких же куртяшках, не выделишься.

В тот понедельник Антон надевал курточку с шевронами и значками с особенным удовольствием – все-таки они в Москву поедут и не огромной толпой, а впятером, их заметят.

«Пионеры» собрались на площадке для построений, под флагом, даже раньше, чем через десять минут, – связываться с Бадаловым не хотелось. Смотрели, не без торжества, как от ворот лагеря отъезжают наполненные бойцами автобусы – на рабочие объекты. Последней, в совхоз «Семеновский», отбыла сменившая их бригада Окулич-Казарина. Антон от души помахал сидевшему у окна Берндту – тот улыбнулся и слабо взмахнул ему в ответ.

Какая бы работа ни ждала в «родном институте», тяжелее, чем на бетоне, не будет. Так думал Антон – да и трое других школьников, судя по их просветленным рожицам, тоже… И по Москве он соскучился – хотя казалось бы: вот она, в пределах видимости, за кольцевой, бегущей рядом с лагерем. Но все равно мечталось: войти в прохладное метро, пробежаться по эскалатору, впрыгнуть в вагон, где все будут смотреть, какой он бравый: студент-строитель.

Хотя в столицу возили не далее, как позавчера, в субботу, – но, во-первых, всех скопом, сто с лишним человек, а, во-вторых, на автобусах.

Сначала отправили в баню. Антоше, всю жизнь прожившему с собственной ванной, коллективная помывка не понравилось. Вдобавок, когда раздевались, Пит проговорил во всеуслышание, со смешком, адресуясь к Кириллу: «Эк ты накачался, в стройотряде-то! Прям красавчик! Так и вижу Юлю, которая ползет к тебе на коленях, вежливо прося твоего внимания». Тоше слышать это оказалось неприятно, потому что, во-первых, говорилась пошлость и гадость о Юле. А во-вторых: раз толстокожий Пит заметил, значит, и другие видят, что Юля неравнодушна к Кириллу. И шансы Антона совсем к нулю стремятся.

После бани отряд повезли в кино. В кинотеатр «Минск» на Можайке, на всесоюзную премьеру к тридцатилетию Победы – «Они сражались за Родину». «Всесоюзная премьера» – означало, что в кино загоняют школьников, студентов, сотрудников всяческих НИИ и КБ… Фильм Антону понравился, хорошие артисты, только очень-очень жаль стало умершего на съемках Шукшина. И обидно, что кругом, ни в зале, ни в фойе не оказалось почти ни одного цивильного гражданина – сплошные, как у него, стройотрядные куртки.

Бадалов цепко оглядел одетых в парадное «пионеров», вопросил:

– Рабочую одежку-обувку не забыли?

– Не забыли-не забыли, – скептически проворчал Пит за всех.

Пошли пешком на станцию Немчиновка через сонный и веселый летний дачный поселок. Проехал на велосипеде почтальон с сумкой. За забором порхал воланчик – счастливые свободные люди перекидывались с утра пораньше в бадминтон. Бабка в платочке сидела на пеньке, пасла на обочинах стадо коз.

Бадалов шагал впереди, наособицу, задавая темп. Всем своим видом он показывал, что он здесь главный и никакого панибратства не потерпит. Кирилл и Антон держались вместе. Процессию замыкали Пит с Эдиком.

В который раз Антон подумал, как ему повезло попасть в стройотряд. Тяготу работы тоже можно рассматривать как везение, не правда ли? Ведь они, как и положено молодым советским людям, испытания преодолевают, правильно? Значит, выковывают свой характер, закаляют собственную личность.

Вдобавок – денег получат. Антон неоднократно, и в более юном возрасте, порывался зарабатывать – однако все его потуги не достигали успеха. В прошлом году летом пошел на почту устраиваться, его даже взяли один раз с почтальоншей сумку поносить, но потом сказали: нельзя, слишком молодой, материально не ответственное лицо.

А тут такая лафа открылась. Антон и друга своего Кирилла немедленно сагитировал, и Эдик с Питом за ними потянулись.

В физматшколе при Московском Технологическом они все проучились целый год. То была обычная история для советских вузов: при каждом факультете своя «школа» работала: на геофаке МГУ – юного географа, на журфаке – юного журналиста и так далее. Однако больше всего в Союзе действовало школ физико-математических. Стране Советов требовались умные и образованные люди. А особенно – корифеи технических наук: чтобы строить космические ракеты и подводные лодки, ядерные бомбы и сверхзвуковые самолеты.

В физматшколе МТУ училось школьников общим числом человек сто пятьдесят или двести. Два курса – девяти- и десятиклассники. После школы, три раза в неделю, приезжали в вуз, и в институтских аудиториях для них вели «пары»: лекции, семинары. Преподавали студенты, аспиранты, молодые препы. Два раза в год сдавали экзамены. Все – бесплатно. На добровольной, некоммерческой основе.

Ясно, зачем ФМШ школьникам нужна была: они в институт готовились. И подавляющее большинство в итоге поступало. А молодые препы (тогда именно так сокращали на жаргоне «преподаватель», словцо «препод» явилось гораздо позже) на школьниках тренировались. Многие из них нацеливались на профессорскую карьеру и репетиторами замышляли стать: натаскивать в будущем абитуру за деньги.

Ректору физматшколы Томилину Борису Федоровичу, в просторечии «БээФу», человеку широкому и активному, пришла в голову идея: пусть школьники, для вящего погружения в студенческую жизнь, в стройотряды летом отправятся! Он нашел поддержку в институтском комитете комсомола – и вот, пожалуйте: Антон, Кирилл, Эдик и Пит добровольцами отправились копать грунт и месить бетон в ССО.

Тоше, пока они шли на станцию, мечталось, как он поступит в институт, в ставшую родной Техноложку, и как станет каждый год ездить в стройотряд (в компании с Кириллом), а к выпуску его штормовка вся покроется разноцветными шевронами, а на спине, помимо сегодняшней «Москва-75», прибавится что-нибудь вроде «Абакан-76», Норильск-77» и так далее.

В электричке оказалось по-утреннему много народу. Основной поток тружеников схлынул, теперь в столицу ехала «белая косточка»: сотрудники министерств, НИИ, КБ и кафедр. Большинство читали: кто книги, кто журналы «Юность» или «Новый мир». Газеты – меньше: по понедельникам выходила только «Правда», да пара мужичков мусолили вчерашний «Футбол-Хоккей». В тамбурах курили, сизый дым проникал в вагон.

Антон с досадой убедился, что на студенческие штормовки никто решительно никакого внимания не обратил.

Электричка после Белорусского вокзала пошла насквозь через город, Бадалов решил, что они поедут до Каланчевки. Поезд стал замедлять ход, подолгу стоял на остановках, и бригадир начал нервничать, а когда доехали – прямо-таки весь кипел: «Хрень какая-то, еле тащится, будем теперь на метро ездить». Мальчики, наоборот, после пары недель на бетоне перестали пылать трудовым энтузиазмом и радовались передышке. Солнечный день, вагон после «Белорусской» опустел, сиди себе, смотри за окошко на Москву – сараи, гаражи, пути и виадуки…

С Каланчевки перешли по длинному подземному переходу на Казанский, а оттуда на электричке доехали до «Новой». От станции неслись – Бадалов подгонял: опаздываем! Прибыли в родной – успевший стать родным – институт: дубовые двери, широкие мраморные ступени, непременный бюст Ленина на главной лестнице. Народу мало: сессия окончилась, вступительные экзамены не начались. По коридорам пробегают только сотрудники кафедр, да взволнованная абитура, порой с родителями, несется подавать заявления.

Пришли к закрытой двери. На ней не было таблички, только номер. Нервный Бадалов выкрикнул: «Ждите!» – и куда-то ускакал.

Спустя минут пятнадцать он появился в компании бородача лет тридцати. Отомкнули дверь. За ней оказалась не аудитория и не лаборатория, а что-то вроде конторы: три или четыре стола, стулья в беспорядке, канцелярский шкаф со стеклянными дверцами. Помещение выглядело покинутым: никаких бумаг на столах или цветочков на подоконниках, на стенах – выцветшие прямоугольники от картин. Немытые окна выходят во внутренний двор института, куда доступ студентам и простым смертным закрыт – там склад под открытым небом или грандиозная свалка: все, что есть в вузе старого, забытого и ненужного, валяется во дворе; зимой барахло заносит снегом, летом мочит дождем.

– Так, товарищи пионеры, задача перед нами стоит следующая, – Бадалов начал привычно командовать, молодой сотрудник безучастно стоял рядом. – Первое. Освобождаем данную комнату от всяческого присутствия. Выносим столы, стулья и прочую хрень в место, куда укажет товарищ Семен, – кивок в сторону бородатого. – Далее. Начинаем ломать данную перегородку. Она под обоями – деревянная. Инструментом нас обещали обеспечить, – институтский Семен утвердительно кивнул. – Затем выносим мусор. А потом… Ну, когда доберемся до «потом», я объясню, что конкретно предстоит делать.

Довольно быстро все устроилось. Бородатый Семен показал мальчикам, куда выносить столы-стулья (в соседнюю аудиторию), и принес им инструмент – топор, пару гвоздодеров, лом, ножовку, шпатели и пять пар ношеных брезентовых рукавиц.

– Переодевайтесь и начинайте, – повелел «пионерам» Бадалов, – мне надо отойти по спецзаданию. – И исчез.

– Ясное дело: к бабе пошел, – пробурчал Пит.

– У тебя, Петрюндель, только бабы на уме, – усмехнулся Кирилл.

– Хорошо, не к бабе, а поспать в общаге, так тебя больше устраивает?

– Почему б не предположить, что он действительно по делам отправился? – защитил бригадира романтический Антон – скорее, из духа противоречия.

– Тоша, кто с таким блудливым видом ходит по делам? – припечатал Эдик.

– Кто за мое предположение насчет бабцы? – вопросил Пит и первым же поднял руку. К нему присоединился Эдик.

– Кто за «сон»? – спросил Кирилл и поднял две руки.

– А вы, пионер Антон? Вы, видимо, считаете, что товарищ Бадалов встал где-то на трудовую вахту? Перевыполняет план завершающего года девятой пятилетки? – вопросил Кирилл.

– Ага, встал и стоит, – пробурчал Антон.

В итоге сошлись на том, что скоро бригадира ждать не придется, а раз так, то и трудовым энтузиазмом гореть нечего. Хотя… Все равно что-то делать нужно… Антон про себя подивился, как быстро испарился в них рабочий порыв. Для того понадобилось растворить десяток квартирьеров в целом отряде незнакомых ребят, а потом попасть на тяжелый труд на бетоне, да оказаться в неласковых лапах Бадалова. Но вслух он делиться своими мыслями с товарищами не стал.

Первым делом парни проверили ящики всех брошенных столов и шкафа. Во время квартирьерства они таскали тумбочки для палаток и, бывало, обнаруживали в них кое-что интересненькое. Например, однажды нашлось полпачки египетских сигарет «Нефертити» – таких они раньше в продаже ни разу не видывали.

В столах оказалось пусто – ни единого трофея. «Жмоты», – подытожил Пит. Ни шатко ни валко снесли всю мебель в указанное место. Бадалова все не было.

– Ломаем стену? – предложил Антон.

– Ломать не строить, – заключил Кирилл и поплевав на руки, схватил лом. – Держись, родной институт! Сейчас ты у меня пойдешь под снос.

Что Антону нравилось в друге – умение пошутить, да остроумно, в любой ситуации.

Сначала от стенки отодрали обои – их оказалось три или четыре слоя. В самом низу оказались наклеены газеты.

С ума сойти, 1938 год! «Вечерняя Москва», второе августа, 10 коп.

Антон бросил работу, стал изучать напечатанное.

Фотки с какими-то несегодняшними лицами, непривычный шрифт, полузабытые названия и исторические перипетии: «Трудящиеся нашей великой Родины заявляют о готовности защищать ее от посягательств врагов… Пусть помнит японская военщина, позволившая себе наглую провокацию…»

И тут же, рядом на первой странице: «Приемные испытания в вузах, первый день…» А около: «В оранжереях Московского треста зеленого строительства началось второе цветение роз…»

На последней странице – реклама: кинотеатр «Художественный», сегодня и ежедневно звуковой фильм «Пепо». В фойе кинотеатра днем джаз-оркестр под упр. Фельдмана, вечером гавайский ансамбль при уч. арт. Марка Волховского. В «Ударнике» два фильма идут в одном сеансе: «Чапаев» и «Ленин в Октябре»…

«Открылся показательный магазин № 30, ул. Горького, 122, напротив Белорусского вокзала: имеются постоянно в большом выборе хлебобулочные изделия: сдоба, пирожные, торты, рулеты, кексы, фруктовые пироги, восточные сладости… При магазине оборудован цех по выпечке жареных пирожков, пончиков, хвороста, слоеных пирожков, кулебяк…»

Да, неплохо было бы сейчас схарчить парочку жареных или слоеных пирожков.

А дальше: «Пишущие машинки имеются в продаже …» И частные объявления. Продаются: каракулевое пальто; кровать с волосяным матрасом; два разных человека хотели бы купить велосипед… Почему с рук, а не в магазине? Дефицит? Да, в тридцать восьмом году народ жил небогато… Дальше – раздел обмена и съема жилья, в основном речь идет о комнатах, на квартиры не замахивается никто. Как и сейчас, столица ценится выше, чем периферия. За две комнаты в центре Краснодара, к примеру, просят одну комнату в Москве… А вот – в подмосковной Михайловке недалеко от станции продается стильная (так написано!) зимняя дача 43 метра с летней верандой, с личным телефоном и ванной.

Множество объявлений о приеме на работу. В куче мест требуются инженеры самого разного профиля – в основном в провинции: в Тамбове, в Дальневосточном крае, на строительстве Сталиногорской ГРЭС в Тульской области… Индустриализация, что вы хотите.

– Эй, парень, харэ зависать! – вернул Антона к действительности Кирилл.

– Подожди, интересно же!

– Товарищ пионер Антон! Для чтения вам открыты библиотеки.

– Прикольно ведь!

– Ты читать сюда пришел?

Кирюха отодрал газетный лист и двинул гвоздодером в стык двух длинных горизонтальных досок. Инструмент отскочил.

– Ах, ты сопротивляться!

Посыпались удары. Пит стал орудовать топором, Антон попытался пробить отверстие между досок ломом. Наконец Кириллу удалось со скрипом и скрежетом вытащить из стенки первую доску. Под ней открылось внутреннее пространство сантиметров в десять, набитое – видимо, для звукоизоляции – всяким хламом: опилками, скомканной бумагой, рваными тряпками. За ветошью виднелся следующий слой досок.

– Нужны носилки, – глубокомысленно проговорил Кирилл, – чтоб все это гамно вынимать да выносить.

– А так как носилки отсутствуют, можно перекурить, – подхватил Пит.

– Пора б Бадалову вернуться, – завел свое Эдик. – Время обеденное.

– Что толку сидеть курить или ныть? – резонно возразил Кирилл. – Все равно нам самим эту стенку рушить. Давайте приступим. Скинем всю эту трихомантию на пол, потом соберем.

– Вот, я слышу речь не мальчика, а мужа, – поддержал Антон. – Погнали!

– Давай, поскорее закончим, чтобы быстрей вернуться на бетон, – скептически возразил Пит, но при том перехватил у Кирилла гвоздодер и взялся отламывать доску.

И вдруг! Вместе с мусором и рухлядью, вылетающим из межстенового пространства на пол, брякнулось что-то весомое.

Мальчики обступили упавший предмет. У их ног валялся небольшой плоский параллелепипед не более десяти сантиметров в длину. Он был тщательно обернут вощеной бумагой и накрепко перевязан бечевкой.

– Ничего себе! – воскликнул Антон.

– Клад, – подхватил Кирилл.

– Вскрываем, – подытожил Пит.

Они развязали бечевку, развернули бумагу.

Взорам мальчиков предстала жестяная коробочка с надписями старинными шрифтами, древним стилем:

– Хрень, – припечатал Пит, – монпансье какое-нибудь.

– Фамильные драгоценности, – предположил Антон. – Бриллиантовое колье с изумрудами. Сокровище от дореволюционной тещи.

– Сдадим государству, – подхватил Кирилл, – получим двадцать пять процентов, плюнем в лицо Бадалову, купим шелковое белье – и в Ялту.

– Давайте уже откроем, – проклюнулся Эдик.

Кирилл развязал сверток и отворил плотно пригнанную крышку.

Внутри лежал небольшой листок, исписанный тонким красивым почерком чернильной ручкой.

– Я ж говорил – хрень! – досадливо высказался Пит.

– Этим стулом мастер Гамбс начинает очередную партию мебели, – подхватил начитанный Антон.

– Что там? Карта сокровищ?

– Ага, сокровищ! В тридцать восьмом году! Все сдано в торгсин.

Антон развернул записку и вслух прочитал:

– Да, все тот же тридцать восьмой, что и в газетах, – с чувством добавил он от себя. – Любовное письмо.

– Ф-фигня! – с чувством выговорил Пит.

– Смотрите! – вдохновенно воскликнул Антон. – За этим ведь явно какая-то драма! Если не трагедия! Разве не интересно, что с этими людьми произошло?

– Ох, пионер Тоша, да ты у нас настоящий романтик, хе-хе: вагинострадалец.

– А ты, Петрюндель, циничный балбес! И болванистый циник!.. Короче, я забираю эту коробку и записку себе.

– Не будешь сдавать клад государству, хе-хе? А как же законные двадцать пять процентов?

– Обойдусь!

Тоша сунул коробку с запиской в свой рюкзак.

И тут растворилась дверь, и на пороге возникла персона, которую мальчики менее всего думали здесь увидеть.

– Юлька… – протянул пораженный Антон. В полуразрушенную комнату вошла его возлюбленная, точнее, его неразделенная любовь – Юля Морошкина.

Она училась с ними в одной группе физматшколы. В стройотряд ее не взяли: «Девчонок не берем!» Где она проводила лето, что с ней, парни не знали. Антон принципиально себе сказал: не буду ей звонить.

Обычная, старая как мир история, но всегда переживаемая с полным накалом – особенно когда происходит в жизни в самый первый раз.

Антон влюбился в Юлю. А она влюбилась в Кирилла.

А Кирилл – Кирилл ее не любил. Или, возможно, благородно уступал девушку другу.

Поэтому Юле ничего не оставалось, кроме как делать вид, что она просто дружит со всеми четверыми, включая Эдика и Пита.

– О, Джулай-Морнинг! – воскликнул при виде Юльки Пит, переиначив ее имя-фамилию под песню из репертуара «Юрайя Хип». И напел недурным баритоном: «There I was on a july morning Looking for love With the strength Of a new day dawning And the beautiful sun!»[1] – Произношение у него оказалось ничего, но песню он явно учил на слух, поэтому незнакомые слова «strength» и «dawning» Пит проборматывал так, что и не разберешь. Потом оборвал и вопросил снисходительно: – Ты тоже, Джулай-Морнинг, пришла искать свою любовь? – перефразируя песню и явно намекая на Кирилла. В обращении Пита с нею сквозила – как и в его обращении со всеми другими девушками – снисходительная высокомерная небрежность.

Какая красотка не будет польщена, когда в ее честь исполняют песни. Вот и Юля раскраснелась, разулыбалась. Движением руки свернула Петю.

– Концерт «В рабочий полдень» окончен.

– Ничего себе «полдень»! – проворчал под сурдинку Эдик. – Три часа дня.

– Ребят, вы не обедали? А я вам пирожков привезла, – рассмеялась Юля. – Собственного производства, с утра напекла.

– Ты слышишь, Кирилл? Она сама напекла. Какая девушка пропадает.

– Ну хватит, Пит.

– Пирожки – это хорошо, – со всей значительностью изрек Эдик. – Мы весьма проголодались.

– Да как ты нас нашла? – изумился Антон.

– О, это целая история. Вчера вечером я позвонила тебе, Тошик, домой, и мне твоя мама все о вас рассказала: что вы в стройотряде. И я с утра к вам в Немчиновку поехала. Нашла лагерь, захожу в штаб, где, спрашиваю, такие-то. «А! – говорит мне один, – вы пионеров навещать приехали?» – значит, вы у меня теперь пионеры, да? – «Пионеры сейчас далеко, – продолжает этот представительный, – с сегодняшнего дня выполняют спецзадание в родном институте». Сказал, на какой кафедре. Там и другой, кучерявый был, он говорит: «А если вы им привезли чего, пирожки, к примеру, то, – говорит, – можете их оставить, мы вечером вашим пионерам в целости-сохранности передадим» – а у самого лицо хитрое-хитрое.

– Вот комиссар, вот пройдоха!

– Ну и ничего я им не оставила, поехала сюда. А в электричках – перерыв. Короче говоря, я и сама есть хочу ужасно, не раз хотела сесть на пенек, съесть пирожок… Ну, идите, руки мойте, работники лома и топора.

И в полном соответствии с поговоркой: «Не было ни гроша, да вдруг алтын» – не успели парни вернуться, наведя на себя относительную чистоту, как появился Саня Бадалов. Вид он имел довольный, успокоенный, и Пит не преминул шепнул Кириллу: «Явно у бабы был».

Бадалов тоже проявил заботу о подчиненных – притащил целое богатство: десять бутербродов с вареной колбасой и десять – с сыром. Бутеры не выглядели рукодельными: много хлеба, мало сыра-колбасы. Явно не какая-нибудь бадаловская пассия сотворила, а купили их в институтском буфете. И запивкой бригадир обеспокоился: принес пять бутылок «буратино».

– Гуляем! – потер руки Кирилл.

Антон ревниво заметил, как значительно поглядывал на Юлю Бадалов: явно не против за девушкой приударить. «А, чтоб их всех! – с досадой думал Антон. – Пусть бы лучше Кирка с ней закрутил! Право слово, мне стало б легче!»

Юля накрыла на подоконнике. И пошел у них пир горой. Пирожки девушке удались: и с мясом, и с капустой, и с рисом-яйцами. Бадаловские бутеры меркли на фоне домашней выпечки.

– Вот спасибо тебе, Джулай-Морнинг! Угодила! Хорошая жена кому-то будет – а, Кирилл? – похохатывал Пит.

Съели все, выпили «буратино». Юля пошла выбрасывать промасленную бумагу и пустые бутылки. Бадалов сказал, что пойдет за носилками.

– Эх, сейчас бы придавить минут шестьсот, – мечтательно проговорил Эдик. – Явно мы с этим стройотрядом не досыпаем.

Вернулась Юля.

– Ох, что-то я приустала, – пожаловалась по-братски. – С шести утра на ногах.

И тут неожиданно выступил Кирилл: «А тебя сюда никто вообще не звал! Мы что, без твоих пирожков не обошлись? Шла бы ты куда подальше мелкими шагами».

Юля закусила губу. Огромные голубые глаза ее наполнились слезами. Она в сердцах выскочила из комнаты.

– Ты что, офонарел?! – закричал Тоша на друга и кинулся вдогонку за девушкой.

Догнал ее в коридоре. Пошел рядом… Что он мог сказать ей? Как утешить?

– Юлька, да не обращай ты на него внимания. Он идиот. Мы что-то ухайдокались сегодня, вот он и срывается.

Она остановилась у окна, отвернулась. Вытерла слезы.

Подумала: «Расплакаться бы. И чтобы Антон пожалел. Хотя бы он. Но нельзя. Ведь институт. День. Люди ходят».

– Прости, Антон, мне казалось, что я так любила его.

– Любила? В прошедшем времени?

Она тряхнула своими роскошными белыми волосами, сказала твердо:

– Да, все прошло.

– По-моему, кто-то здесь говорит неискренне.

– Ох, иди назад, Тошка. Тебя друзья ждут и новые трудовые подвиги.

А тут как раз навстречу – бригадир Бадалов, в каждой руке несет по паре носилок.

– О, пионер! Очень кстати. Давай, хватай одни носилки. Спасибо, барышня, за пирожки. Приходите к нам еще, – он пожирал девушку глазами.

– До свиданья, Тошик. И вам до свиданья, Саша. Всем нашим передавайте большой привет, – и Юля побежала в сторону парадной лестницы.

Они с Бадаловым взялись за носилки, тот впереди, Антон сзади, и вторую пару сверху положили поперек. Встреченные немногочисленные студенты, научные работники и тем более абитура посматривали на них с уважением: рабочая косточка, трудовой семестр, идут гвардейцы пятилетки!

В тот же вечер Антон с Кириллом продолжили выяснять отношения вокруг Юлии. После отбоя, когда все легли, они вдвоем убежали из палатки покурить. Им, «пионерам», в стройотряде курить запрещали. Даже специальный приказ по этому поводу на линейке зачитали. Во время рабочего дня Бадалову было наплевать, что они дымят, – выполнять приказ он не собирался. И «пионеры» не прятались, смолили во все тяжкие (когда курево было). А вечером и утром в лагере приходилось таиться.

Вот и в тот раз Антон с Кириллом отправились в тот аппендикс, ведущий от сортиров к забору, который поименовали Проспектом Облегчения. Закурили грубую пролетарскую «Приму» без фильтра – в стройотрядной лавке, где записывали в долг в счет будущего заработка, им курево продавать запретили. Просили купить у посторонних: шоферов автобусов, например. А когда ездили в Москву, приобрели табачок за живые деньги (которых было мало) в киоске у Новых домов.

Весь отряд сидел по палаткам: хождения после отбоя запрещались. Кто-то спал, упахавшись, однако из пары мест сквозь палатки доносился громкий веселый разговор и молодецкое ржание.

Когда парни искурили чуть не по половине сигареты, Антон наконец выговорил то, что давно собирался:

– Почему ты так обращаешься с Юлькой? Она ж так тянется к тебе. Любит тебя, – на последней фразе голос предательски дрогнул.

– Ох, Тоша, – досадливо проговорил Кирилл, но продолжать не стал.

– Ты это из-за меня, да? Уступаешь девушку другу? Вроде как: если ты видишь, что он влюблен, а ты на его пути, уйди с дороги – так[2]?

– Да не в этом дело, пионер Антон! Не в этом!

– А в чем же?

– Да не люблю я ее! Понял?! Могу по буквам: не люб-лю. Или так: не лю-блю. Понял? Я ее не лю, мля!

Антон обрадовался, конечно, однако возразил: «Но ведь можно, даже если не любишь, пойти ей навстречу…»

– Ага! – саркастически воскликнул Кирилл. – «Пойти ей навстречу»! Замечательно! То есть – что? Приманить, используя влюбленное ее состояние? Поиметь, а потом бросить? Ты извини, но лучше с самого начала: идите в попочку, дорогая Юля, – чтобы безо всяких надежд.

Они помолчали.

– Ладно. Давай еще по одной раскурим.

– Давай.

– Завтра «Союз-Аполлон» стартует. Говорят, сигареты с таким названием выпустят. Делать будут у нас, но из виргинского табачка.

– Боюсь, от виргинского в них мало чего останется. Знаешь, как работники фабрики «Ява» передают передовой опыт фабрике «Дукат»? «Мы, говорят, берем дерьмо, добавляем туда табак…» – «Ах, вы и табак добавляете?»

Антон анекдот этот слышал, но все равно рассмеялся. Переменил тему. Ему хотелось выглядеть значительным в глазах друга.

– Мой отец под старт «Союз-Аполлона» опять на полигон уехал. Первый раз в жизни такое: он в командировку, а мы тут знаем, куда, зачем и когда кто полетит… Он туда третий раз в этом году едет, много интересного рассказывал. – Кирилл попыхивал сигареткой. Оба держали их «по-окопному», в кулаке, чтобы огонька не было видно, и командир с комиссаром, запрещавшие курить, не зашухарили. – Туда, на Байконур, перед «Союз-Аполлоном» большая делегация американцев приехала. И отец рассказывал: на полигоне все стартовые площадки солдатики обслуживают. Так перед визитом всех солдатиков переодели в гражданку. А среди штатников много оказалось тех, кто по-русски спикает – из ЦРУ, не иначе. И вот один американец на КПП у такого переодетого солдафона спрашивает на чистом русском: «У тебя когда дембель?» – а тот на автомате отвечает: «Этой весной».

– Прикольно.

От того, что он наконец выяснил у Кирилла про отношения с Юлей, Антона охватила эйфория – он болтал и не мог остановиться, хоть голос понизил, перешел на возбужденный полушепот:

– У нас завтра стартует командиром корабля Леонов – а ты знаешь, что он должен был на Луну лететь? Была целая лунная программа, наши тоже готовились. И посадочный модуль создали – внешне, говорят, такой же, как американский. Только Леонов, в отличие от американцев, которых двое было, в одиночку должен был на Луну садиться.

– Почему ж мы не полетели?

– Ракета не прошла испытаний. Королев Сергей Палыч придумал такую, называлась «Эн-один»: огромная, вышиной почти в сто метров. Тридцать шесть реактивных двигателей в одном пакете! Но она несколько раз на старте взорвалась – там, на Байконуре… Ты только смотри! Никому!

– Нешто мы не понимаем. Строгий секрет! Государственная тайна.

Тут вдруг откуда ни возьмись донесся голос командира:

– Пионеры?! А вы что это тут делаете? Отбой был для всех!

Хорошо, они успели бычки в кусты выбросить, и Ульянов их с сигаретами не поймал.

На следующее утро в институте в комнате с разбомбленной стенкой Антон приступил к тому молодому бородатому парню, который брал их на работу: когда построили эту стенку да что в довоенные времена здесь находилось. Тот удивился и только плечами пожимал: «Кафедра здесь сто лет. А зачем и когда стенку построили, откуда ж мне знать».

Коробочку из-под монпансье с запиской Антон держал под подушкой. Улучив момент, когда никого не было в палатке рядом, рассматривал. Нюхал. Коробочка еле уловимо пахла леденцами. Записка была написана красивым, будто старинным почерком – раньше уделяли большое внимание каллиграфии, даже предмет «чистописание» в школе преподавали. Кто ее автор? Что с ним случилось? Кто эта Эва?

Старую деревянную стенку они разрушили за три дня. Вынесли мусор, накидали во дворе института – им показали, где. Они управились бы раньше, но Бадалов все время где-то пропадал – решительно у него поблизости имелась зазноба! – а «пионеры» без его пригляда не напрягались.

На задний двор института «зилок» привез кирпичи и пару мешков с цементом и песком. Перетаскали стройматериалы на носилках на кафедру. На месте деревянной стены стали выкладывать кирпичную.

Бадалов оказался каменщиком, вроде неплохим. Перестал сбегать с работы, повел кладку. «Пионеры» месили для него в корыте раствор.

Подсобников получилось много, целых четверо! А клал только бригадир. Антон попробовал – вышло криво, Бадалов рукой махнул: разбирай. Кирилл справился приемлемо – ему все удавалось, за что ни брался. Бадалов ему доверил кладку, а Эдик, Пит и Антон трудились у них двоих подсобниками. Ужасно гордый Кирка только покрикивал:

– Еще растворчика мне па-апрошу! Тоша, где кирпич? Почему я не обеспечен кирпичом? Что ты ходишь как в сметане?! Подавай мне кирпич немедленно!

За неделю выложили стенку – работали и в субботу.

«Союз» тем временем взлетел точно по графику, на орбите состыковался с «Аполлоном». Космонавты с астронавтами ходили друг к другу в гости и махали ручками с экранов телевизоров. Они проводили там, в вышине и невесомости, какие-то опыты, но главным было ощущение: русские и американцы снова подружились, и поэтому войны не будет. Статьи в «Правде» назывались «Встреча над Эльбой» и «Рукопожатие на орбите».

С понедельника парней сменяли девчонки: штукатурить построенную стену, а потом белить ее – или, может, красить, пока точно не решили. Бадалов явно подобрел, не шпынял мальчишек и меньше орал.

Однако с понедельника – «Союз» с «Аполлоном» расстыковались, но пока носились каждый по своим орбитам – «пионеры» вернулись в совхоз «Семеновский» на бетон.

И все пошло по новой: Бадалов матерился, мальчики надрывались.

– Бетон стынет! Что стоите, хавальники свои раззявили! Антон! Хватит о бабе о своей думать! Пионер Петя, что животом своим трясешь! Лопату схватил и вперед!

Вечером, в палатке перед отбоем «пионеры» делились своими недовольствами по поводу бригадира:

– Заманал он в корягу! – горячился Кир.

– Орет, как сержант на плацу! Мы ему, что, призывники-первогодки?! – подливал масла в огонь Антон.

– Да пропускай мимо ушей! – возражал Пит. – Брань на вороту не виснет. Подумаешь, нежности.

– Давайте сходим-пожалуемся Ульянову, – предложил Эдик. – У нас с командиром хорошие отношения, и он нас, я бы сказал, оберегает.

– Фу! – возмутился Кирилл. – За спиной? Стучать на бригадира?

Решили иначе… Наутро, как приехали в совхоз, дождались, пока другие бойцы потянутся к теплицам, окружили все вчетвером Бадалова.

– Мы, Саня, – ужасно труся, начал Антон, запинаясь, – тебя очень уважаем, как бригадира, и ценим твой авторитет, но все-таки просим тебя…

– Поменьше на нас орать! – гаркнул, перебивая, Кирилл.

– Да, – поддержал Пит, – и не надо, пожалуйста, личных выпадов: про баб и все такое.

– Или мы командиру Ульянову телегу напишем, – припечатал Эдик.

Бадалов обвел их взглядом – не испуганный, но удивленный. Ухмыльнулся: – Ишь, малята! Борцы за права человека! Что ж мне делать-то, если вы шевелитесь еле-еле? Вас доходчивое русское слово хоть подбадривает.

– Пусть подбадривает, – твердо сказал Антон. – Но без оскорблений.

– А как вы хотели? «Соблаговолите поднять носилочки и начать разрабатывать эту глыбу застывшего бетона, ети его мать»?

– Совсем не обязательно, но унижать-то зачем?

– Эх, вы, малъщики! Одно слово: пионеры! Вам бы в армии портянок нюхнуть! Так нет! Вы ж в вуз поступите, на военных кафедрах от службы спрячетесь! – проговорил Бадалов со всем возможным презрением. – И-эх! – повторил он известную присказку, – в танке вы не горели, триппером не болели, баб не гребли! Малята! – он выпустил изо рта длинную презрительную слюну и пошел прочь.

Однако с того момента стал бросаться на мальчиков гораздо меньше.

По вечерам, после ужина, занимались «культмассовыми мероприятиями». Развлекались не формально, для галочки, а от души. Писали капустники, шутили на стройотрядские темы, пели. Комиссар Владик Чернышов – видел, что у ребят получается, – привлек к самодеятельности Антона с Кириллом. Тоша в основном сочинял, Кир артистично выступал на сцене.

Вот и однажды вечером засиделись глубоко после отбоя в каптерке за сценарием. Готовились к ответственному мероприятию: смотр самодеятельности московских отрядов в Бухте Радости. Тоше и тяжело было: без сна, после рабочего дня, и весело, и гордо, что они с Киром на равных со студентами. Вернулись в палатку около трех ночи. Засыпая на ходу, Антон заметил, что койки Эдика и Пита пусты и аккуратно заправлены. Но додумывать эту мысль сил не было, и Тоша уснул.

Утром он сопротивлялся наступлению нового рабочего дня до последней возможной секунды. Слышал сквозь сон бодрую музыку из громкоговорителя и временами прерывающий ее зловещий голос: «До линейки осталось двадцать пять минут… двадцать три минуты…» Слышал и топот ног по деревянному полу палатки, и шутки и подначки ребят – но ему так хотелось остаться внутри блаженного сна!

Наконец, вскочил и понесся к умывальнику – и опять заметил углом глаза, что Пита и Эдика нет, а кровати их заправлены. А потом и на линейке их не оказалось, и на завтраке. «Куда они делись? Ну да бог с ними, успеть бы проглотить яйцо с маслом да кофе с молоком». Кофе девчонки разливали без счета, половниками из кастрюли.

По дороге можно в автобусе сидя покемарить. И только когда прибыли к ненавистным теплицам, возвышающимися бесконечными рядами, Антон спросил у Бадалова, где Эдик с Питом.

– Свалили, – равнодушно бросил бригадир.

– Как свалили?

– А так! Пришли вечером в штаб и отпросились. Тю-тю, с концами.

– И их отпустили?

– А чего ж нет. Меньше денег получат, и вся недолга.

Первое, что ощутил Тоша, была обида: «Уехали! Бросили их тут с Киркой! Тайком! Ничего не сказав! Даже не попрощавшись!» Потом подкатила зависть: предатели сейчас дома, спокойно спят, а как проснутся, мамочки подадут им завтрак… Затем явилась гордость: они-то с Кириллом остались! Они на посту! Они никого не предали! «Мы бы так не смогли: сепаратно, втихаря, из-за угла».

«Это все явно затеял Пит. Ему-то этот стройотряд на фиг облокотился. Ему папаша и без того денег карманных достаточно дает. Магнитофон, он хвастался, импортный купили, “Грюндиг”. И он по всей стати – барин. Мечта жизни – попасть в загранку, получать зарплату чеками и попивать коктейли в шезлонгах… А Эдик – он просто сломался. Пошел у Пита на поводу. Узенькому, впалогрудому – очень сложно ему работать, хотя бы ведра с водой таскать».

Антон догнал Кирилла, сказал про ребят. Тот махнул рукой с деланным равнодушием: «Да и фиг с ними!» – но был явно задет.

– Может, и мы с тобой свалим?

– Тоша, мне-то валить особо некуда. Отца в Орел служить переводят. Они там с маманькой квартиру сейчас выбирают, живут в офицерской общаге, им вообще ни разу не до меня.

Отец Кирки был военным, последние три года занимался в адъюнктуре при военно-политической академии. Отучился, защитил диссертацию на тему вроде: партийное руководство партизанскими отрядами Орловской области в годы Великой отечественной войны, – и теперь ехал полковником и доцентом служить на кафедре научного коммунизма в военном училище.

– А ты, Тоша, уезжай, если хочешь. У тебя бабушка с дедом на море, покупаешься.

– Не, Кир, я тут тебя одного не брошу… Но, знаешь, в увольнительную завтра съезжу. – На выходные москвичей отпускали на побывку.

– Привези вкусненького. Например, сигарет.

В субботу работали до обеда. Потом сценарий сочиняли. Только к концу дня Антон засобирался домой.

На ароматной (вся в садах) станции Немчиновка он сел в ночную электричку. Ему показалось наконец-то, что редкие пассажиры с удовольствием рассматривают его стройотрядную курточку: «Такой молодой, а уже студент»… С Белорусского вокзала он позвонил из автомата домой, сказал маме, что едет. Пересел на метро.

Пять лет назад в бывших деревнях Вешняки и Владыкино построили громадный белый микрорайон: сплошные панельные девятиэтажки. Провели метро «Ждановская» и бок о бок с ним открыли новую станцию электрички.

Родители купили здесь кооперативную квартиру три года назад. Они переехали, и Тоша, который тогда впрямь был пионером, пошел в новую школу и познакомился с Кириллом. Семья Кирилла жилье снимала – это была редкость, – пока отец учился в академии.

И вот полночная дорога от метро. Тихо. Деревья три года назад сажали сами на субботниках. Торчали только тонкие прутики – впрочем, уже зазеленевшие.

А вот и родной девятиэтажный дом. Подъезд. Лифт… В лифте запоздалая соседка спросила, кивнув на его рюкзак: «Из похода, что ли?..»

– Из стройотряда, – с гордостью отвечал Антон.

Соседка дальше расспрашивать не стала, равнодушно отвернулась.

Мама не спала, ждала его. Притянула к себе, расцеловала. Ему было хорошо в ее объятиях, но он по-подростковому быстро высвободился. «Мой руки, сейчас я буду тебя кормить». Сел на любимое место в уголку шестиметровой кухни.

«Блинчики с мясом будешь?» – «Буду». – «А салат из помидорок?» – «Угу». – «А рыбные котлеты. Вкусные!» – «Давай». – «А молочка выпьешь?» – «Тащи». – «А вареньица айвового – сама варила – съешь?» – «Съем».

В паузах между блюдами он рассказывал, какие замечательно остроумные ребята работают в отряде, какие веселые капустники ставят, каким они важным делом заняты: теплицы, тысячи погонных метров бетона…

Его окружали забытые, замечательные домашние предметы. Они казались диковинными. Например, заварной чайничек. Сверху – кухонное полотенце. А вот цветок на подоконнике. Занавесочки. Он был дома. Его здесь ждали… Ванная тоже выглядела диковинкой. Зеркало. Сверкающий кран, из которого текла горячая вода… И у него была своя личная комната. Можно даже почитать перед сном. В «Огоньке» печатался роман «Берег».

Утром, по солнцу, ярко светившему сквозь портьеры, он понял, что уже очень поздно.

Сегодня предстояло возвращаться в отряд, и ему этого не хотелось.

В одних трусах он вышел на кухню. Отец завтракал – он ночью вернулся с космодрома. «Ты загорел, поздоровел… Стройотряд явно пошел на пользу». Мама сказала: «Умывайся и садись пить кофе. Я напекла пирожков с изюмом».

Антон сел на свое место в углу. Кофе тоже оказался не чета стройотрядскому: ароматный, крепкий, терпкий. Он снова стал рассказывать об отряде, но в этот раз напирал на другое: тяжелая лопата, бетон, Бадалов со своими фельдфебельскими ухватками, засыпаешь прямо на земле во время перекура…

– Да на черта тебе этот стройотряд! – вскричала мама.

– Оставайся дома, – поддержал ее отец. – Мы съездим на машине в лагерь, заберем твои вещи.

– Точно. Скажем, что ты заболел.

– А завтра на кинофестиваль с тобой сходим. У меня отгул за работу на полигоне. На внеконкурсном показе, говорят, много хорошего крутят. «Страх над городом», например. Бельмондо по крышам метро прыгает.

– А билеты?

– Стрельнем на лишнего. В будний день должны быть.

Остаться! Что за счастливая мысль! Никогда в жизни ему столь сильно ничего не хотелось. Отоспаться. Отъесться. Побродить по улочкам Москвы. Может, позвонить Юле – ну и что, что он дал зарок больше никогда.

«Потом поеду к бабушке с дедом на море. Брошусь в лазурную волну. И все вокруг меня любят».

Он чуть не воскликнул: «Давайте!» – но подумал: а Кирилл? Он там останется один. И сразу все поймет: ты струсил, дезертировал. И все поймут: да, слабый паренек Антон оказался – как и Эдик или Пит. Значит, он так же, как они: свалит втихаря, ни с кем не попрощавшись?

Сказал: «Нет, мне надо вернуться».

Видимо, ему удалось выговорить это настолько твердо, что родители не стали больше настаивать. Только переглянулись.

– Давай мы тебя хоть на машине довезем.

«Еще чего, устраивать, как в пионерлагере, родительский день!»

– Давайте только до вокзала.

Мама собрала ему и пирожков, и слив, и конфет, и абрикосов.

Родители проводили до электрички. Антон был счастлив, что преодолел себя, что возвращается.

Пошел мелкий дождичек. Сквозь грязное стекло Антон смотрел на маму и папу. В глазах у ма стояли слезы. Она с такой силой махала ему рукой, что казалось, будто кисть вот-вот отвалится. Отец скупо улыбнулся и чуть-чуть помахал пальцами.

Поезд тронулся и поехал.

День рождения у Эдика выпадал на страшно удобное число. Самое лучшее, какое только может быть во весь год: тридцать первого августа.

Друзья после каникул уже приехали, но занятия еще не начались. Можно собрать всех, кого хочешь. И после трех месяцев отдыха все являются на вечеринку загоревшие, выросшие, поздоровевшие. Все соскучились и рады видеть друг друга.

Вот только Кирилл на день рождения к Эдику не пришел. Его отца перевели служить в Орел, и семья отправилась с ним. В последних числах августа друзья помогли Кирке переезжать: таскали пожитки, грузили в зафрахтованную машину. Кирилл сидел в Орле и собирался в новую школу. С физматшколой тоже пришлось завязать.

Пита Эдик на сабантуй тоже не пригласил, а почему – Антон не спрашивал. То, что они втайне сбежали тогда из стройотряда, забылось и больше не обсуждалось. Эдик позвал своих школьных друзей и девчонок из класса. А Юлю тоже нет. Важно сказал Тоше: «Не хочу мешать компании». Для него он сделал исключение, как для ближайшего друга.

Родители Эдика, благородно все приготовив, ушли. Вся квартира в Люберцах оказалась в распоряжении молодежи: две комнаты, одна – гостиная – и вторая – запроходная… Друзья и девочки из Эдиковой школы оказались милы. С одной из них Антон танцевал, а когда попытался обнять на кухне, оказался жестко отвергнут.

Начался последний год в школе. Возобновились занятия в физматшколе. В группе встретились наконец с Питом и с Юлей. Вот только Кирилла не хватало… Антон писал ему письма в Орел. Тот отвечал. Эдик однажды отправил открыточку. Юля попросила дать Кириллов адрес. Антон оценил ее такт – не его попросила, а Эдика, но тот все равно Тоше доложил. Неизвестно, что она там Кириллу понаписала, – тот не распространялся.

Тоше друг писал из провинции что-то вроде: «Снилось мне, что на вступительном экзамене БэЭф ставит мне неуд и я героически топаю в ОВВУС – Орловское высшее военное училище связи…»

В стройотряде прошло собрание и, наконец, посчитали и заплатили заработанные деньги. У Антона вышло сто пятьдесят рублей – плюс тридцать он брал авансом, когда уезжал из лагеря. Итого сто восемьдесят – не слишком много за пахоту на бетоне. Зато можно было купить что захочешь.

Антон приобрел магнитофон IV класса «Дайна». Без мага жизнь выглядела очень тусклой. Правда, у Антона имелся проигрыватель. Но что, спрашивается, по нему слушать? В магазинах грамзаписи продавали симфонии, речи Брежнева и народные песни. Западные пласты, они же диски́, стоили на черном рынке огромных денег. Теперь появилась возможность – переписывать у друзей понравившийся музон. В самом кручении огромных бобин, в шуршании магнитной пленки было что-то завораживающее.

Кирилл в письмах из Орла ругал дурацкую новую школу, дубарей-учителей. На занятиях в институте Антон давал читать его эпистолы Эдику. Однажды, прочетши очередные Кирилловы сетования, Эдик вдруг важно изрек: «Я знаю, что надо делать».

– Что?

– Перетащить его сюда, в Москву. И снова вернуть в физматшколу.

– А где он будет жить?

– Хотя бы у меня.

У своих родителей Эдик был в большом авторитете. Что он ни попроси, они исполняли. Вот и сейчас – на следующем занятии в ФМШ Эдик сказал: «Никаких проблем. Пиши Кириллу, пусть собирает вещи».

Родители Эдика вызвали на переговоры родителей Кирки. (В Орле новом доме квартирного телефона и не мечтали иметь.) Мама Эдика, Галина Семеновна, учительница и завуч, четко структуировала свое выступление, по-учительски определенно артикулировав: «Кириллу следует доучиваться в десятом классе у нас – потому-то и потому-то. Кирилл будет жить с нами, переведем его в люберецкую школу, и в физматшколу продолжит ходить. Поставим в комнате Эдуарда раскладушку».

Киркин отец был умным человеком, да и полковником – его отправили на переговоры, мать бы только металась и плакала.

– Мы, конечно, компенсируем ваши затраты на питание Кирилла. Сколько, как вы думаете? Тридцать рублей в месяц? Сорок?

– Это сколько вы сами считаете нужным. Мы кормим одного – прокормим и двоих.

И вот на осенних каникулах, в начале ноября, с фибровым чемоданом, забитом учебниками, банками с вареньем, салом и пирожками Кирилл возник на пороге Эдиковой квартиры: «Я к вам пришел навеки поселиться».

Разумеется, по случаю воссоединения устроили сабантуй. Встретились на платформе «Ждановская», и Антон с горечью наблюдал, как Юлька бросилась к Кириллу – в стремлении обнять, схватить, прижаться. Однако друг холодно отступил и отвернулся, и она оборвала на полужесте свой порыв, словно подстреленная на лету птичка. Отошла в сторонку разочарованно, покусывая губу. На глазах блеснули слезы.

На лекциях и семинарах в физмтшколе они снова сидели вместе: Антон с Кириллом, Эдик, Пит и Юлька. Иногда Антон приезжал в Люберцы позаниматься с Киром и Эдиком. Друзья из класса усмешливо звали их «молочными братьями» – однако никаких жеребячьих шуток по этому поводу не отпускали, притом, что первые пару месяцев раскладушку не купили и парни спали на одном диване, валетом.

В тот день (шел ноябрь), когда Антон пожаловал в гости к «братьям», дома оказалась мама Эдика. Распорядилась: «Эдуард, сходи-ка ты в магазин. У нас к чаю ничего нет. И сыра купи».

– Мы все вместе сходим.

– Нет. Мальчики пусть останутся.

Несмотря на то что в семье у Миндлиных главным, конечно, был Эдик, мама, с учительским опытом, могла скомандовать таким тоном, что ее беспрекословно слушались все. Когда Эдик ушел, Галина Семеновна сказала:

– Пойдемте на кухню, чаю попьем. – Парни заняли места на табуретках на пятиметровой кухоньке. – Ребята, я вот что хотела сказать. Мы – евреи.

Мальчики переглянулись. Антон хотел пошутить, что понял это, когда на дне рождения у Эдика подавали фаршированную рыбу, но глядя на серьезное лицо мамы, прикусил язычок.

– И что с того, теть Галь? – вопросил Кирилл.

– Это к Эдику и к вашей учебе имеет самое непосредственное отношение. Дело в том, что сейчас в нашей стране существует негласная установка: евреев в вузы не брать. Тем более в технические, особенно в такие престижные, как московская Техноложка.

– Да не может быть! – вырвалось у прекраснодушного Антона.

– Может, Тоша, может.

– А как это обставлено? Чисто технически? Говорят: ты еврей, поэтому мы тебя в институт не берем?

– Видишь ли, по конституции в СССР все нации и народности равны, ты не знал? Поэтому они поступают хитрее: заваливают на экзаменах.

– И Эдика тоже будут валить?

– Боюсь, что да.

– А нельзя как-нибудь, теть Галь, вписать ему в паспорт другую нацию?

– Русский, например, – не удержался и сыронизировал Антон. – Хорошая национальность, как у нас с Кирюхой, правда?

Галина Семеновна ожгла его взглядом.

– Нельзя, Тошенька. Мы с Анатолием Марковичем оба записаны как евреи. А когда евреи – и отец, и мать, записать сына кем-то другим невозможно. Ни за какие деньги. Поэтому одна надежда: что Эдик, несмотря ни на какие каверзы, на экзаменах справится. А для этого ему надо так подготовиться, чтобы ни один комар носу не подточил.

– Эдька сможет! – прогудел Кирилл. – Он, знаете, какой умный!

– И мы ему на экзаменах, конечно, поможем, – подхватил Антон.

– Мы на вас надеемся, но мы с дядей Толей хотим, чтобы Эдик дополнительно занимался с репетиторами. Конечно, это стоит денег, зато сильно повышает шансы. Вы будете вместе с ним брать уроки?

– Об этом родителей надо спросить. Им ведь платить придется.

– Твоей маме, Тоша, я позвоню. И твоего папу, Кирюша, снова на переговоры вызовем.

Вскоре вернулся Эдик с продуктами, и они как ни в чем ни бывало продолжили пить чай.

Откровенно говоря, Антон не мог до конца поверить в то, что рассказала Галина Семеновна. Не мог и не хотел. Неужели такое возможно – в нашей советской и социалистической стране, где человек человеку товарищ и брат? Вечером он спросил своих родителей.

– Я о таком, чтобы евреев в вуз валили, не слышал, – кивнул отец, – но верю, что подобное очень может быть. В нашем почтовом ящике, к примеру, всего один-единственный еврей работает. Герой соцтруда, кстати. Но для него, говорят, лично Королев в свое время у Берии разрешение на работу просил.

– Но как такое у нас в СССР может быть?

– Мне тоже кажется, что это правда, – поддержала отца мама. – Я думаю, они это устроили, – проговорила она, имея в виду под «ними» правителей, – потому что евреи эмигрируют из СССР. Посчитали: мы на их образование деньги тратим, а они эти знания за рубеж вывозят, в Израиль да в Америку.

– Так ведь те, кто уезжает, должны государству за свою учебу деньги возвращать, разве нет?

– Вот они и решили проще: вовсе высшего образования евреям не давать… Но я завтра узнаю, правда ли – или у страха глаза велики.

Назавтра мама подтвердила: правда. И согласилась с предложением Галины Семеновны взять мальчикам репетиторов. К занятиям в физматшколе добавилось два урока в неделю, по физике и по математике. Физику взялся подтягивать тот самый «БэЭф», директор физматшколы. Математику – сухой педант Юрий Иванович.

Занимались они по понедельникам и четвергам, в Люберцах. И дважды в месяц Антон возил препам деньги в конвертах: двадцать пять рублей – «БэЭфу», тридцать – Юрию Ивановичу… Получалось, что все дни у «пионеров» расписаны: дважды в неделю репетиторы, трижды – физматшкола. Но грели две вещи: решать математические и физические задачки Антону нравилось. И маячило поступление в институт, а там – студенческое братство и вольности.

Ради экономии денег в группу пригласили Юлю. Юля старалась не выдавать себя и ровно относиться ко всем мальчикам, но Антон видел, как она обмирает, когда видит Кирилла, когда говорит с ним.

Однажды, после занятий с репетитором, Антон, вернувшись к себе домой на «Ждановскую», застал родителей в крайне мрачном настроении. Надвигалась гроза, и он сразу почувствовал, что именно он ее причина – хотя не мог припомнить за собой никакой вины.

– Ну-ка, иди сюда, – тоном, не сулившим ничего хорошего, проговорила мама. Отец тоже сидел на кухне – суровее тучи.

Дважды в неделю он после работы занимался физо – так у них называлось. То есть физкультурой, любительским спортом. Он любил волейбол. Играл в команде их «ящика». И по воскресеньям они иногда рубились на первенство города Калининграда[3]. Или всей Московской области.

Это предыстория. А история заключалась в следующем. Играл за их команду один мужик, который служил начальником первого отдела всего предприятия.

– Ты знаешь, Тоша, что такое первый отдел?

– Да. Они там занимаются секретами. В смысле их оберегают.

– Правильно понимаешь.

И вот сегодня этот мужик встречает отца в столовой. Подсаживается к нему за столик. И начинает разговор на тему: не много ли отец болтает о своей работе, чего посторонним знать не надобно. Но разговор ведет довольно дружеский, со смефуечками.

Да нет, говорит отец, никому я ничего не болтаю. Нешто я не понимаю, что болтун, как говорится, – находка для шпиёна.

А тот вдруг из Библии цитирует, что самые враги человека – близкие его.

В каком смысле, отец переспрашивает.

А в том, говорит секретчик, что ты, наверное, сыну о своей работе рассказываешь, а? Хвастаешься ему? Я тебя понимаю: есть о чем похвастаться и чем гордиться: космодром, космические полеты, романтика звездных путешествий, все такое. И, наверное, плохого в том, что ты гордишься, ничего нет – если б через твоего сыночка информация дальше б не утекала.

Да не может такого быть, сказал тогда отец «первоотдельцу». Мой Антон ответственный человек, десятый класс оканчивает, в физматшколе при МТУ учится.

Но ты, говорит секретчик, все-таки проведи с сыном политбеседу. Пусть перестает трепаться. Да и сам с ним держи язык за зубами.

– Ты понимаешь, Антон, что произошло? В органы поступил сигнал. Сигнал – про тебя. И мне страшно повезло, что у меня с тем мужиком отношения хорошие. Что мы через волейбол с ним «вась-вась». А был бы на его месте дуболом какой-нибудь – одной беседой дело б не ограничилось. Могли б, как говорится, из партии уволить или со службы исключить. Короче, не сносил бы я головы.

– Кому ты и о чем болтал? – строго вопросила сына мама.

– Никому и ничего.

– Не запирайся.

– Я! Никому! Ничего! Не болтал!

Антон вскочил с табуретки и бросился вон. Даже дверью хлопнул, будто кругом прав был. Закрылся, кинулся ничком на кровать, а сам лежал и думал: «Неужели Кирилл?! Ведь я никому, кроме Кирки, ничего не рассказывал!»

На следующий день были занятия в физматшколе, и Тоша зазвал своего друга в курилку – одного. Мрачно сказал: разговор есть… Хотел быть спокойным и хладнокровным, как Печорин, но не выдержал и стал на Кирилла по-базарному наскакивать:

– Я ведь только одному тебе обо всем говорил! Как ты мог болтать?!

– Тоша! – охолонил его соученик. – Ты, что, белены объелся? Ты что на меня нападаешь?! Никому ничего я не передавал – больно надо! Тоже, секреты твои фиговые! Да у моего отца в сто раз больше секретов.

– А кто тогда разнес, кто?

– Подумай сам. Может, ты Эдику трепал? Питу?

– Нет, никому больше!

– И я тебе клянусь: ничего я дальше не передавал. Поэтому не хрен тут на меня наскакивать!

К этому разговору они с Кириллом больше не возвращались. Как и в семье.

В физматшколе началась сессия – как у больших. Почему-то в этом году решили перейти на двадцатипятибальную систему. Кирилл шутил: «Даешь двадцать пять баллов навстречу двадцать пятому съезду КПСС!» И впрямь: съезд приближался, и телевидение-радио-газеты только и говорили, какими трудовыми подарками встречает весь советский народ высший форум коммунистов.

Все четверо, кто у репетиторов занимался, получили и по физике, и по математике высший балл. У Пита оценки оказались хуже.

Подошел Новый год. Справлять, разумеется, решили у Эдика, с его школьной компанией. В нее органично влился и Кирилл.

Кирилл постарался, чтобы на новогоднюю вечеринку не позвали Юлю.

Когда на сейшене выползли из-за стола танцевать, Кир уединился в задней комнате с красоткой Аллочкой из Эдикова класса. В компании оказалась и другая его одноклассница, Валентина – с маленьким, худеньким, иконописным лицом. Антон чувствовал, что она неравнодушна к нему. Но беда заключалась в том, что на Валентину неприкрыто запал Эдик.

Зеркальным образом повторялась прошлогодняя ситуация с Юлей Морошкиной, только Антон здесь оказался в остром углу, как бы в прошлогодней роли Кирилла.

Вскоре новогодний разброд и разгром в квартире достиг пика. Кирилл целовался в задней комнате с Аллочкой, кто-то оккупировал кухню, а третья парочка возилась в совмещенном санузле. Валентина шепнула Антону: «Пойдем погуляем?» Они выбрались на улицу и пару раз обошли панельную пятиэтажку. Валентина предложила сходить вдвоем на выставку – Антон отказался. Он, как Кир, тоже не мог быть неблагородным по отношению к другу.

Когда вернулись, вытащили всех на чай, и Валентина взяла гитару. Спела, поглядывая на Антона, и с особенным чувством: «Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает»[4].

А наутро они втроем: Кирилл, Эдик и Антон отправились в Орел в гости к родителям друга. Понятно, что Эдика пригласили в качестве алаверды за то, что Кир жил у них в семье. Антона взяли до кучи, не скажешь же ему: мы поедем вдвоем, без тебя. Проводить их увязались зачем-то Юля Морошкина и Валентина. Парни втроем шли впереди, девочки, полуобнявшись, – чуть сзади.

На Курском вокзале, в подземном переходе, который вел к перронам, к ребятам вдруг подвалили два бугая с золотыми перстнями на толстых пальцах.

– Ну-ка, быстро скинули нам по сорок копеек.

– Да нет у нас ничего.

Один из бугаев профилактически шлепнул Кирилла по лицу – ладонью, не больно, но обидно. На его глаза навернулись слезы.

Если б не девочки, которые подходили сзади и наблюдали эту сцену, Антон покорно отдал бы мелочь. Но тут взыграло ретивое, и он, внутренне обмирая от страха и прощаясь с жизнью, кинулся на первого. Драться он не умел, серьезного урона нанести противнику не мог. Тот лишь удивился: «Ах ты тля!» – и двинул парня кулачищем в ухо. Тоша отлетел.

– Помогите! – изо всех сил завопила Юля – и тут же в отдалении донеслись резкие милицейские свистки.

– Шухер! Полундра! Мусора! – и нападавших как ветром сдуло.

– Бежим! – воскликнул Эдик. С милицией никому не улыбалось встречаться, даже в роли потерпевших. Парни подхватили свои рюкзаки и кинулись к поезду.

На скуле у уха надувалась шишка. В голове шумело. Зато теперь не только Валентина смотрела на Антона восхищенным взором, но и Юля. Она даже погладила его на прощание по щеке: «Бедненький… Обязательно, как приедете на место, сводите Антона к врачу».

– Была б мозга, было б сотрясение, – отшучивался Тоша фразой из анекдота. Он чувствовал себя героем.

В Орел они приехали к ночи. Мама Кирилла накрыла стол – в основном из остатков новогоднего пиршества.

Хозяева наперебой стали рассказывать гостям, какой они прекрасный фильм по телику пропустили, пока ехали в поезде: «Один мужик, его Мягков играет, по ошибке спьяну уехал в Ленинград. А там точно по такому же адресу, как у него в Москве, живет девушка, ее польская актриса играет…»

– О, да я этот фильм видел! – воскликнул Антон. И впрямь он когда-то смотрел телепостановку по тому сюжету.

– Да не мог ты его видеть! Это премьера была!

В орловские каникулы парни скучали, гуляли по городу. Попытались распить портвейн в подъезде, однако были уличены Кирилловой мамой и ею жестоко пропесочены… С запасами сала, варенья и консервированных овощей они наконец вернулись в Москву.

Появилось увлечение: аскать билеты[5] на дневные спектакли на Таганку. Выбрались на каток в ЦПКиО и в Пушкинский музей.

Закончились последние школьные каникулы, и все бросились учиться, готовиться к поступлению.

Получили первые в жизни паспорта – Эдик с клеймом позора в графе «национальность».

Параллельно у Антона вроде роман стал разворачиваться. Одноклассница Людмила уговорила его прийти на вечеринку, а там, напившись ликером, они целовались во время танца под длинное-длинное медленное «Sweet child in time»[6]… Потом гуляли по Кусково, катались на лодке на прудах в Косино, занимались химией и физикой то в ее, то в Тошиной квартире. Она позволяла целоваться, но не больше, и ему было интересно: как бывает – с девушкой, к которой ничего не чувствуешь.

А потом: экзамены в школе, выпускной, подача заявлений в институт.

Кирилла сразу, как приняли документы, определили в общагу, и он собрал свой чемоданчик и покинул гостеприимную люберецкую квартиру Эдиковых родителей.

В приемной комиссии друзьям выдали экзаменационные листы, и оказалось, что на Эдиковом документе поперек распечатки идет красная полоса… Антон все равно до конца не верил: может, ошибка? Неужели в советской стране, провозглашающей равенство всех наций и народностей, может быть подобная дискриминация?

Но во время первого же экзамена, устного по физике, стало ясно: нет, никакая не ошибка. Знали предмет трое друзей наравне, то есть блестяще – но Эдик, пожалуй, лучше всех. А тут ему выдали такую задачу, что они (сидели рядом) втроем навалились, решали ее час и еле-еле справились.

Потом Антон ответил – за пять минут получил отлично! Сразу же выскочил довольный Кирилл, просигнализировал: пятак! А бедного Эдика мурыжили два с половиной часа – и вот он вышел: маленький, впалогрудый, он не смотрел ребятам в глаза, как будто сам был в чем-то виноват: «Три балла».

– Да как так?! – расшумелся Кирилл. – Мы что, в Америке? В ЮАР? У нас теперь, как негров, дискриминируют? Да пойдем к ректору!

– Какой тебе ректор? Ты думаешь, ректор ничего не знает? Да ректор пошлет нас куда подальше! И тоже в институт не примет.

После экзамена пошли втроем в кино – в «Россию» на Пушкинской на новую французскую «Игрушку» с Ришаром. Фильм был смешной, горьковатый, антикапиталистический – но друзья не веселились: переживали за Эдика. И думали: что они могут сделать?

Мечталось, что это дурной сон, ошибка или случайность. На следующем экзамене, письменной математике, снова сели вместе, втроем. Антон заметил: экзаменационные варианты раздавал ассистент, и все получили сверху стопки – а Эдику он вынул листок с задачами снизу… В итоге свои варианты Тоша и Кирка сделали минут за сорок. А оставшиеся три часа все втроем решали зубодробительные задания, предложенные Эдику. С чем-то справились, но не со всем.

Через день вывесили результаты: Кирилл и Антон ожидаемо получили пятерки, Эдик – тройбан.

На удивление, никто не придирался к Эдикову сочинению – возможно, литераторов-русистов не привлекли к участию в заговоре. За тему о партийном руководстве литературой все трое получили четверки.

Последней шла устная математика. И тут все стояло на кону – для Эдика. Опять тройбан, и не поступит.

Мама Галина Семеновна и отец Анатолий Маркович приоделись и на своем «запорожце» отправились домой к математику-репетитору Юрию Ивановичу. О чем они там говорили? О деньгах? О совести? О справедливости? Так это и осталось тайной, никогда ни Эдик, ни родители его к этой теме не возвращались.

Наутро на устном экзамене именно Юрий Иванович выхватил из потока Эдика. А когда спрашивал, велел абитуриенту записывать каждый свой вопрос и каждый его ответ. И после собеседования, которое снова, как на физике, длилось больше двух часов, вывел Миндлину четверку. Развел руками: «Скажу, не справился».

Эдик поступил – на самую некозырную специальность с самым низким конкурсом. А Кирилл с Антоном – на самую понтовую, с модным словом «кибернетика» в названии. Поступили и остальные: и Пит, и Юля Морошкина, и Валентина – в тот же Московский технологический.

На юг к бабушке Антон ехал с чувством выполненного долга, взятой высоты. Читал на верхней полке растрепанных «Трех товарищей» и то и дело засыпал во внеурочное время.

Впереди маячила новая, яркая и светлая студенческая жизнь.

Первую в своей жизни сессию Антон сдал влет. Сказались занятия в физматшколе и с репетиторами – особо и учить не пришлось. Два экзамена спихнул досрочно – по матанализу и физике.

И получилось: пятого января соученики сдавали свой второй экзамен. А он – последний.

И сразу встал вопрос: а что ему теперь делать в эти огромные, ставшие безразмерными зимние каникулы? Больше месяца, подумать только. Об этом он заранее и не подумал. Все друзья грызли гранит ученья: и Эдик, и Юлька, и Пит, и Валентина. Кирюха и вовсе сражался на всех фронтах, досдавая зачеты и лабы, подчищая хвосты. Никому до него не было дела. А он свободен, с кучей времени и неясностью, чем заниматься. Особо много развлечений столица мира и социализма не предлагала. Коньки и лыжи Антон не любил, катался плохо. Можно было сходить в бассейн «Москва», поплавать в облаках пара. Можно аскать лишние билетики на модные спектакли – как они прошлой зимой на Таганку. Можно отловить старые штатовские вестерны в «Иллюзионе». Можно, наконец, отправиться в музеи: в Третьяковку или Пушкинский, в Политехнический или на ВДНХ. Но делать это все в одиночестве – бр-р-р! Что за скукота, что за тощища!

После экзамена он не пошел с одногруппниками в пивную на Солдатке – отмечать. Кирюха все равно сразу умчался пересдавать лабы, а без него неинтересно. К тому же новогоднее алкогольное отравление до сих пор давало о себе знать – не физическими, так моральными страданиями.

Новый, 1977 год он отмечал в общаге. Выпивать начали в три часа дня – жили тут ребята с Камчатки и Сахалина, надо ж было с ними проводить старый год (по их времени) и новый встретить. К девяти-десяти, когда выпивали по-омски и по-свердловски, Антон был уже не хорош. А едва прозвонили куранты, он убежал в туалет и там изрыгал закуски и азербайджанский портвейн чуть не до самого утра. Потом брел, протрезвев, по морозному городу на первую электричку… Дома долго приходил в себя, чтобы хотя б второго января начать учиться.

Словно репетируя предстоящее ему одиночество, Тоша зашел в буфет. Надо было подкрепиться после сдачи и на сытый желудок решать, чем себя занять.

В Техноложке действовало чудо: буфет-автомат. Даже два. Один в главном фойе в холле второго этажа, второй – в полуподвале. Можно было пообедать за монетки. За прозрачными пластиковыми окошками таились бутерброды с вареной колбасой и сыром, огромные мясные пироги, разнообразные слойки и сайки. Автомат наливал в стаканы чай или кофе. Для студентов буфет-автомат был дороговат. Особенно тем, кто жил в общаге. Большинство покупали талоны на питание в столовых. Талон на полноценный обед стоил тридцать копеек: салат, первое, второе, бледный компот из сухофруктов. Но в столовках еда была категорически не вкусной, а из приборов имелись только алюминиевые ложки. И идти туда неблизко, в студгородок.

Не встретив никого знакомых (на что он втайне надеялся), Антон взял себе два бутерброда, кофе и пирожок. Народу было мало: сессия. Студенты прибегали в главный корпус на экзамен или на консультацию и сразу усвистывали. Здесь даже препы перекусывали. Рядом с Тошей присела импозантная дама: величественная, полная, лет шестидесяти, наверное. Антон в возрасте, особенно в женском, разбирался плохо. Но заметил, что женщина выглядела явно старше мамы – но младше бабушки. Наверняка преподавательница, только раньше он ее никогда не видел.

Вдруг кто-то рядом с ней произнес:

– О, Эва, ты здесь!

Эва? Антон дернулся, как от электрического разряда.

Эвой звался адресат той записки, которую он нашел позапрошлым летом в старой стене на кафедре. Возможно ли, что это она?

Мужчина изрядного возраста в твидовом пиджаке, с седоватой бородкой, расцеловался с дамой. Она как раз закончила трапезу, и они вдвоем с ним, улыбаясь и обмениваясь шутками, пошли к выходу из буфета.

Не доев, бросив надкусанный пирожок и недопитый кофе, Антон устремился вслед за ними. На главной лестнице парочка задержалась, о чем-то коротко переговорила, и мужик пошел вниз, к выходу и гардеробам. А дама отправилась по второму этажу в то крыло, где как раз располагались кафедры Тошиного факультета. Именно там они полтора года назад с друзьями и Бадаловым вскрывали деревянную стенку.

До той самой двери дама не дошла. По-хозяйски распахнула другую и исчезла за ней. Никакого обозначения на двери не имелось, только номер: «209». Антон, не чинясь, вошел следом. Взору его предстал небольшой, как пенал, предбанник. В предбаннике за столом сидела тетенька в очках за электрической пишущей машинкой «Ятрань». Из предбанника вело две двери. Одна оказалась полураспахнута, и там виднелась большая комната, где стояло несколько столов, стульев, грифельная доска; там разговаривали женские и мужские голоса. Явно помещение кафедры. А напротив – вторая дверь, обитая дерматином с ватой и снабженная табличкой: «Э. С. Степанова, зав. кафедрой, доктор технических наук, профессор». «Э» наверняка значит «Эва»! Явно там скрывалась она!

Не будь дурак, Антон рванулся к начальственной двери.

– Куда! Куда! – остановила его тетя-секретарь. Она готова была выпрыгнуть со своего места, чтоб перекрыть ему дорогу.

– Мне зачет сдать! – нагло заявил Тоша. – Мы уговорились с… – и он замялся, делая вид, что призабыл имя преподавательницы.

– С Эвелиной Станиславовной? – высокомерно и насмешливо вопросила тетенька юнца, не умеющего запомнить столь важного человека.

– Ну да!

– Какой еще тебе зачет?! – недоуменно воскликнула женщина. – Подожди здесь! Стой на месте! Я узнаю. – И она скрылась за ватной дверью.

Антон слышал доносившееся из полуоткрытой двери:

– Эвелина Станиславовна, там к вам какой-то студент явился, говорит: зачет сдать.

– Зачет?! Мне? Он белены объелся? Я никаких семинаров не веду и зачетов не принимаю, ты ж знаешь. Гони его в шею!

Не дожидаясь, пока его погонят, да в шею, Тоша выбежал из предбанника.

Главное он узнал. Вот она, Эва! Значит, ее зовут Эвелина Станиславовна Степанова, и она доктор, и профессор, и завкафедрой! И находится рядом, в тридцати метрах от комнаты, где они обнаружили письмо! Не может это быть совпадением!

И по времени, кажется, подходит. Импозантной даме – лет пятьдесят-шестьдесят. Значит, она, отнимаем от семьдесят седьмого года пятьдесят или шестьдесят лет, получается, родилась в промежутке от тысяча девятьсот семнадцатого до двадцать седьмого. И в том тридцать восьмом году, когда писали записку, ей было от одиннадцати лет до двадцати одного. Вряд ли неизвестный автор адресовал свой явно полюбовный текст школьнице. Скорее, Эва, она же профессор Эвелина Станиславовна, тогда была студенткой. И, стало быть, теперь ей лет пятьдесят пять-шестьдесят. Все подходит, все совпадает.

Нежданную находку следовало срочно обсудить – с Кириллом. Наплевать, что тот весь в мыле, сваливает лабы и зачеты и готовится к экзаменам. Полчаса, чтобы выслушать удивительную историю, дружбан найдет. А если его нет на месте, Антон оставит ему записку, и тот, в свою очередь, позвонит.

Антон побежал в общагу. Кирилл, на счастье, оказался дома. В комнате он был один – лежал, в разобранном виде, на койке. Рядом зачем-то стоял велосипед вверх колесами и время от времени Кир босой ногой крутил переднее колесо.

– Тренировка! – пояснил друг. – Гармоничное сочетание физического и умственного труда, – параллельно раскручивая колесо, он читал написанный аккуратным девичьим почерком конспект по истории партии.

– Лабы сдал?

– Спихнул.

– Тогда слушай.

Антон взахлеб сообщил ему об удивительном происшествии.

– Думаешь, это она? Та самая Эва? Фигасе!

– Может, пойти к ней? И все рассказать? И передать записку? Представляешь, какая история: письмо дошло через сорок лет!

– Не надо этого делать! – охолонил друга Кирилл. – Столько лет прошло! Вдруг она тот клад давно сама нашла? Тем более ее же дача. И допустим, использовала его? И карьеру на этом построила? Что тогда? Ты со своей бумагой окажешься в дураках. Или станешь ненужным свидетелем.

– Что же делать?

– Выяснить все. Навести справки. Собрать информацию. Узнать, кто она такая, эта Эва. Как жила и что делала все эти годы. И что за дача имеется в виду. Там ведь говорилось вроде, «на даче твоего отца». Вот: выясни, кто был ее отец. И где та самая дача… Действуй!.. Не могу тебе помочь. Сам видишь – зашиваюсь. Пар из ушей.

Неожиданно жизнь у Антона оказалась заполнена. Назавтра с утра он отправился в институтскую научную библиотеку. А потом даже наврал на кафедре, что ему для реферата непременно нужна работа, которая имеется только в Ленинке, и взял бумагу с просьбой записать его туда (младшекурсникам Ленинская библиотека положена не была).

Коротко говоря, через пять дней, когда Кирилл наконец досдал зачеты и спихнул экзамен по истории партии, Антон доложил ему, что выяснил, – в пивной на Солдатке.

Пивная, как и буфеты в вузе, была автоматизирована, и за двадцатикопеечную монету автомат наливал в кружку порцию мутного пива. За стойкой продавали соленые вкусности: бутерброды на черном хлебе с яйцом и килькой, сушки, круто посыпанные солью, горячие вареные креветки, жареную колбасу с горчицей.

Сверяясь со своими записями, Антон рассказал Кирке, что ему удалось узнать об Эвелине Степановой, докторе наук, профессоре и завкафедрой.

К ним за столик тыркались со своими кружками не один и не два пьющих посетителя, но Кирилл всех строго отшивал:

– Извини, отец! Отойди, будь ласков. У нас с товарищем важный разговор. Не для посторонних ушей.

– А, понимаю! Ученые! Доценты с кандидатами! – претенденты на место за столиком послушно отваливали.

– У Степановой, оказывается, был очень известный отец. Про него даже статья в Большой Советской энциклопедии имеется. Про Эвелину тоже, кстати! Но про нее один абзац, а про него – целых три, с фотографией! Короче, он КСУ – крупный советский ученый. Академик, дважды лауреат Сталинской премии.

– Отсюда и дача, – смекнул Кирилл.

– Совершенно центрально замечено! Звали его Станислав Георгиевич Венцлавский.

– А почему у нее другая фамилия?

– Эх, чудо ты! Степанова – это фамилия по мужу. Так вот: Степанова, урожденная Венцлавская, родилась в семнадцатом году в Петрограде. Ровесница революции! Папаня ее, вышеупомянутый Станислав Георгиевич, одна тысяча восемьсот девяностого года рождения, преподавал тогда в университете и трудился в лаборатории ультразвука. Маманя из немцев, урожденная Шмидт – отсюда, наверное, и имя у девочки Эвелина.

– А папаня явно из поляков…

– Потом, в двадцать пятом году, семья переезжает в Москву. Венцлавский трудится в институте колебаний и преподает у нас в Техноложке. Пишут: сыграл большую роль в разработке приборов и механизмов, получивших важное оборонное значение. Академиком стал в тысяча девятьсот тридцать четвертом… Наверное, и дачу дали впридачу… А дочурка его, Эвелина Венцлавская, наш институт окончила в сороковом году. Уехала с семьей в эвакуацию. С сорок шестого года бессменно трудится в Техноложке. Доктор, профессор, сейчас вот до завкафедрой дослужилась. В сорок восьмом вышла замуж, взяла фамилию Степанова, развелась в пятьдесят восьмом.

– Надо узнать ее домашний адрес. Идешь в «Мосгорсправку». Фамилию-имя-отчество ты знаешь. И год рождения. Эвелина вряд ли какая-нибудь засекреченная. Значит, она в справочной есть. Узнаешь адрес, а потом выслеживаешь ее и находишь дачу.

– Ты не хочешь подключиться, Кир?

– Мне еще два экзамена сдавать. Матан и физику. А я ни на одной лекции не был. Как хоть лекторы у нас выглядят, опиши? А то неудобно получится.

Пришлось Антону действовать одному.

В «Мосгорсправке» ему и впрямь дали адрес Эвелины Станиславовны Степановой. Тоша даже съездил по нему. Оказалось, сталинская многоэтажка на «Войковской», прямо на Ленинградском проспекте.

Он поднялся на этаж, где находилась квартира, увидел добротную дубовую дверь. За ней – тишина. Ну, позвонит он – и что скажет?.. Ждать, когда Эвелина с работы вернется? Встретить ее у подъезда как бы случайно – но дальше-то что?

Тоша решил действовать через институт. Все-таки родные стены. И больше возможностей войти в контакт: кафедра, аудитории, наука.

Он узнал: Эвелина читает лекции пятикурсникам. Те как раз экзамены сдавали: семнадцатого и восемнадцатого января. Обязательно лектор на сдачу прийти должен. Явится и Антон – а там посмотрим.

В тот раз ему повезло. Потом он часто замечал, так бывает: если упорно работать над темой, обязательно в конце концов блеснет и подфартит.

Он к институту – на троллейбусе от станции электрички «Новая» – подъехал к десяти. Справедливо рассудил: не царское это дело, студентов записывать и билеты им выдавать. Лектор-профессор придет на экзамен позже – когда подготовятся первые отвечающие.

Выходя из троллейбуса, Антон заметил, как мимо пронесся красный «жигуленок». А за рулем углядел знакомую крепкую коренастую женскую фигуру в дубленке. Она! Эвелина!

Припарковалась перед самым институтом. Антон вышел из троллейбуса, следил в отдалении. Профессорша не выходила из-за руля, возилась. Костыль на руль ставит, сообразил студент. Чтоб не угнали – его отец тоже так делал, когда парковался на улице… Эвелина вышла из авто, стала снимать «дворники». Хозяйственная женщина. И смелая! В такой мороз на личном авто рассекает.

Почувствовав приступ вдохновения, Тоша бросился к ней. Была не была! Подошел вплотную. Женщина, закончив охранительные манипуляции, запирала автомобиль. Он спросил весело: «Эвелина Станиславовна, а вы не боитесь?»

Она оглядела его с ног до головы: явный младшекурсник, хорошенький, с румянцем во всю щеку. Ответила в тон, шутейно:

– А чего это я, спрашивается, должна бояться?

– Мороз сегодня обещают, до минус восемнадцати. А ну как вечером ваша ласточка не заведется?

– Это вы правы. Аккумулятор неновый, может отдать концы. А мне вечером обязательно ехать. А что делать?

– Давайте батарею снимем и в тепло отнесем.

– А вы сумеете?

– Если у вас гаечный ключ на тринадцать есть.

Тошин отец постоянно в морозные дни снимал-ставил аккумулятор. Он и Антона научил. У папани и зарядное устройство дома имелось: жужжало потом всю ночь.

– Ключи гаечные какие-то валяются в багажнике. И сумка хозяйственная, чтоб батарею донести. Вот только мне надо бежать.

– Бегите, я сам все сделаю. Куда аккумулятор притаранить?

– Комната Бэ-двести девять. Главный корпус, второй этаж.

Профессорша протянула парню ключи. «Боже, что я делаю! Отдаю незнакомому человеку ключи от машины».

– Могу вам дать в залог свою зачетку.

– Ладно, верю, – Эвелина Станиславовна махнула рукой. – Вас зовут-то как?

– Антон, фамилия Рябинский. Первый курс энергомашиностроительного факультета. Группа Эм-десять-семьдесят шесть.

– Хорошо, что представился. Если вдруг угонишь, я тебя отчислю.

– Не бойтесь, не угоню.

Завкафедрой решительно поспешила к институту.

Антон открыл багажник. Там в полном порядке имелся набор инструментов, трос для буксировки, домкрат. Сердце его пело. Да ему надо в шпионы переквалифицироваться, как он ловко в доверие к тетеньке-профессорше вошел!

Спустя полчаса студент Рябинский с тяжеленной сумкой вошел в предбанник, откуда одна дверь вела на кафедру, а вторая – в кабинет Степановой. Давешняя секретарша встретила его не в пример любезно.

– Проходите-проходите! Эвелина Станиславовна меня предуведомила. Поставьте эту штуку сюда, под стол. Тут никому мешать не будет. И она вас просила к ней заглянуть, аудитория Гэ-четыреста один. Эвелина Станиславовна там экзамен принимает.

Гэ-четыреста один была большая потоковая аудитория. У дверей толпились пятикурсники, которые выглядели и вели себя не в пример солиднее, чем Антоновы однокурсники, «первачки». А среди них – батюшки-светы! Бадалов, бывший бригадир из «Семеновского»!

– О, пионер! – воскликнул он свысока. – А ты чего тут?

– Дело у меня, – ответствовал Антон со всею важностью. Он по-хозяйски раскрыл дверь в аудиторию. Эвелина Станиславовна заметила его и по-свойски замахала рукой: заходи, мол. Прервала какую-то отличницу с красными пятнами на лице, которая рапортовала ей по билету, вскочила, схватила Антона под руку и отвела его к окну. «Ну, что? Удалось?» – жадно спросила.

Тоша протянул ей ключи от авто. «Аккумулятор где договорились».

– Я вот только не узнала: а дальше-то? Как его на место вернуть?

– Вы во сколько поедете?

– Я собиралась часов в пять.

– Вам повезло. Я как раз здесь буду. Дела. – Тоша беззастенчиво врал: никаких дел ни здесь, ни в любом другом месте у него не имелось. – Могу переустановить батарею.

– Голубчик! Вы меня очень обяжете!

– Договорились! Я как раз постараюсь к пяти со всем развязаться, – «Наверное, придется в кино пойти, да на пару сеансов. Интересно, что там в «Факеле» идет?» – И зайду к вам на кафедру, помогу.

– Не знаю, как вас и благодарить. Вы у меня не учитесь, поэтому зачет или экзамен автоматом обещать не могу.

– Какие наши годы! Я буду ваш курс слушать на четвертом или на пятом, вот и сочтемся.

Бадалов, весьма заинтригованный, отчего «пионер» вдруг снюхался с профессоршей, вошел в аудиторию и с явным неудовольствием завидел милую беседу Антона и Эвы.

– Берите билет! – сухо бросил ему ассистент.

– В пять на кафедре, – интимно наклонился к уху Эвелины Антон, пожал ей руку выше локтя и победоносно вышел из аудитории под недоумевающими взглядами Бадалова и других старшекурсников: кто этот мальчуган и что он себе позволяет?

Антон изучил афишу кино – она висела на стенде на Лефортовском валу. Пришлось поехать в центр – в кинотеатре «Россия» посмотрел фильм про арапа Петра Великого с Высоцким в главной роли. Высоцкий, крашенный в негра и говоривший, как на эстраде, с ревущими интонациями, показался ему чудным. Ну, ничего, на «четверочку», да и время провел.

Пообедал в киношном буфете, ситро с бутербродами и сочником – а без четверти пять как штык оказался на кафедре.

Строгая секретарша разулыбалась: «Проходите к Эвелине Станиславовне, проходите».

Завкафедрой тоже приняла его как родного: «Мой спаситель-избавитель! А я вас жду. Идемте?»

В предбаннике Антон подхватил тяжеленную сумку. «Вот будет номер, – подумал, – если аккумулятор все равно сдох, и я машину не заведу. Ничего, трос есть, будем кого-нибудь просить с толкача».

Мороз под вечер стал кусаться. Тоша, как положено передовой молодежи, теплого белья не носил, а ботиночки у него были скорее осенние, поэтому ниже колен, где кончалось пальтишко, казалось, будто он голый.

Стынущими пальцами он прикрутил клеммы аккумулятора. Закрепил батарею на штатном месте. Махнул через лобовое стекло профессорше: «Заводите!» – Стартер бодро прокрутил маховик, и движок схватился, сыто заурчал.

Эвелина затянула ручник и вылезла со своего места. «Огромнейшее вам спасибо! Даже не знаю, как вас отблагодарить».

– А вы дайте мне порулить! – выпалил юноша.

Та явно смутилась.

– А вы умеете?

– Не сомневайтесь.

– И права есть?

– Юношеские.

– Вот видите. Нет, я вам свою машину доверить не могу. Давайте, знаете: я подвезу вас. Вы ведь домой сейчас?

Ему хотелось сказать, что им явно не по дороге – где его дом и где «Войковская», однако вовремя прикусил язычок.

– Мне неудобно, право – вы профессор и завкафедрой.

– Ничего, я люблю гонять по Москве. Говорите: где вы живете?

– На «Ждановской». Рядом с метро.

– Прекрасно! Мне как раз по пути. Садитесь.

Странно, с чего бы это ей по пути – совсем другой конец от «Войковской». А когда понеслись и выехали на шоссе Энтузиастов, сиятельная дама пояснила ему: «Я на дачу еду, в Михайловку».

– На дачу? – подивился он. – Там ведь холодно. – В его представлении дачи, с участками в шесть соток и щитовым домиком, использовались только летом.

– Дача зимняя.

«Боже мой, уж не та ли, где спрятан на чердаке клад в виде коробки с результатами (чего-то)?»

– Как интересно, – проговорил молодой человек. – Михайловка – известное место!

– Вы знаете Михайловку?

– Конечно! Кто ж про нее не слышал. – После того, как ему удалось реанимировать машину, он чувствовал себя, словно сам черт ему не брат, и с завкафедрой разговаривал, словно с ровней – больше того: по-мужски снисходительно. – Про ваш поселок, – продолжил он, – даже анекдоты рассказывают.

– Анекдоты? Я не слышала.

– Как, а этот: «Ультиматум советского правительства государству Израиль: если вы не выведете свои войска с Голанских высот, мы введем танки в Михайловку».

Он осекся: «Не слишком ли я круто беру? Чересчур получается: анекдот и антисоветский, и антисемитский разом!»

Профессорша тоже заметила.

– Вы поосторжней с анекдотами на национальные темы. Я, правда, про Израиль тоже люблю. Ведь я урожденная Венцлавская. А мама моя урожденная Лейбниц. Поэтому кровь во мне русско-немецко-польская.

Невзирая на болтовню, завкафедрой неслась стремительно, ловко орудуя рычагом передач. «Жигуленок» ревя обходил грузовики. Вскоре они выехали на МКАД.

– Вы, Антон, сказали: у метро живете? Со стороны Рязанского проспекта?

– С этой, не доезжая электрички.

– Знаете, что? – Профессорша сделала вид, что эта мысль только что пришла ей в голову – хотя она зрела давно. Да и другой повод пригласить юношу появился. – Если вы не сильно спешите, сопроводите меня. Поможете опять снять аккумулятор. А я вас потом до станции провожу. От дома до «Ждановской» полчаса на электричке.

«Да с удовольствием! – Чуть не закричал молодой человек. – Вы не представляете, как я мечтаю увидеть вашу дачу – да я и познакомился с вами только ради нее!»

Но лишь сдержанно покивал: «Давайте. Интересно побывать в легендарных местах».

– Решено!

И Эвелина лихо проскочила по МКАДу поворот у местечка Косино (который привел бы к Тошиному дому) и съехала на Новорязанское шоссе.

Через полчаса они остановились у прозрачного забора-штакетника, который ограждал изрядный кус засыпанной снегом земли со рвущимися в небо соснами. На площадке у ворот со снеговой лопатой возилась девичья фигурка в дворницком тулупе. Профессорша осадила своего коня, выскочила из машины и порывисто обняла девушку.

– Вот, мама, расчищаю тебе въезд.

– Как это мило! Открывай ворота! Впрочем, нет, сперва познакомься. Этот юноша – мой спаситель и избавитель. Он практически своим телом отогрел мой замерзающий аккумулятор и тем самым сделал возможным мою поездку сюда и нашу встречу. Прошу любить и жаловать – Антон! Моя дочь – Любовь.

Девушка немедленно понравилась Антону: раскрасневшаяся от физической работы на морозе, со сверкающими глазами и короткой прической «под пажа». Она была явно старше его и выглядела как старшекурсница, а то и выпускница. Девушка казалась похожей на звезду советского кино Марину Неелову, которую Тоша видел в театре в «Вечно живых» и в телеинсценировке по той же пьесе.

– Ладно, все в дом!

Любовь распахнула ворота, и Эвелина Станиславовна вкатилась во двор. С замиранием сердца Тоша вступил по тропинке на вожделенную дачу. Легко было поверить, что здесь на чердаке в самом деле спрятан клад. Дом располагался посреди участка: деревянный, двухэтажный. Антон никогда раньше не видывал подобных особняков. Сказал себе: «Ничему не удивляемся, ничему не восхищаемся. Держим прежний снисходительный тон».

– Мамочка, я привезла тортик.

– А нам сегодня в заказе дали шпроты и банку ветчины.

– Хлеб не забыла?

– А то как же! Будет у нас пир горой!

– Дорогие дамы, давайте прежде всего позаботимся о нашем четырехколесном друге.

– Давайте, Антон, заботьтесь! Вам и карты, то есть гаечный ключ в руки. А мы быстренько расстелем скатерть-самобранку.

Его позвали ужинать. В теплом доме из водопровода текла вода, да горячая. Имелись и прочие удобства – удивительно!

В большой гостиной круглый старинный стол под абажуром оказался уставлен яствами. Эвелина Станиславовна выставила початую бутылку «столичной» и не начатую «хванчкару».

– Вы сумеете открыть бутылку, молодой человек?

– Мама, я тебя умоляю! Он студент! Что-что, а откупоривать вино они в институте научаются в первую очередь.

– И не только вино, – в тон покивал Тоша. – Я умею, к примеру, открывать «жигулевское» с помощью другой пивной бутылки. Или пальцем. Или глазом.

– Как глазом?

– Несите пиво – покажу.

– Пива не держим.

– Жаль.

Памятуя свой новогодний афронт, Тоша решил вести себя очень умеренно и плеснул себе три глотка «хванчкары».

Тарелки здесь тоже оказались совсем не дачные, с бору по сосенке, а из классического сервиза, возможно, трофейного – и фужеры из настоящего хрусталя. Да и все убранство не напоминало дачный неустроенный быт. Всю стену занимали полки с книгами. Напротив возвышался сервант с посудой. На деревянных стенах теснились портреты. Самый большой из них – лысый бравый мужик с усами, в мундире с золотыми погонами и иконостасом орденов. Ниже фотографии – подпись: «Лауреат Сталинск. премии, академик, генерал-майор Венцлавский».

На фото поменьше Антон разглядел Эвелину Станиславовну – лет на тридцать младше и худее килограммов на двадцать, в объятиях веселого молодого человека в белом костюме. «Надо будет потом рассмотреть внимательно», – заметил для себя Антон.

Люба, откровенно говоря, поразила его в самое сердце. Мгновенно оказались вытеснены и все однокурсницы, и одноклассница Людмила, и даже Юля Морошкина. Девушка была сильно старше – ну и что? Может, даже хорошо. Вокруг глаз ее собирались гусиные лапки, одна морщинка прорезала лоб, а в короткой прическе – вот главная импозантность! – даже серебрилась седая прядь. Но это делало ее в его глазах только привлекательней.

Эвелина лихо пила водочку. Любови Антон подливал «хванчкару», сам же воздерживался, лишь губы мочил. Из разговора за столом становилась ясно, почему эти дамы, мать и дочь, сошлись на ночь глядя на михайловской даче. Профессорша, как оказалось, привезла сюда, в багажнике «жигуленка», какой-то датчик для газового котла, который барахлил и то и дело рисковал потухнуть. Любе же удалось заманить назавтра газовщика Павла – она встретит его и проследит за работой, пока мать принимает экзамен у четверокурсников и заседает на кафедре.

– Я вот только думаю, – протянула захмелевшая профессорша, – как я завтра опять с этим аккумулятором буду выплясывать? Ночью обещают до минус двадцати пяти. Нешто мне лучше на электричке поехать, а машину бросить здесь? А потом пригоню сюда Викентия Палыча, чтобы он моего четвероногого друга реанимировал и забрал? Ах, нет, все равно – как неудобно! Может быть, – взор ее остановился на молодом человеке, – вы, Антон, снова выступите моим спасителем? Мы уложим вас спать, в отдельной гостевой комнате, а назавтра вы провернете ту же операцию? И я от вас отстану – теперь навсегда!

– Мама-мама! Ведь по поводу Антона будут волноваться. Как это вдруг: сын не пришел ночевать!

– Ничего! Мы позвоним! У вас ведь в квартире есть телефон?

– У меня-то есть – да разве у вас дача телефонизирована?

– Нет! Но мы сходим позвонить от Марии Петровны. Она всегда пожалуйста. Главное – вы сами, молодой чемодан, не против такого варианта?

Идея, высказанная Эвелиной Станиславовной, всколыхнула в душе Антона, разгоряченного обществом и вином, самые темные фантазии. Эта Люба, которая ему так нравится, – она, значит, будет здесь всю ночь, рядом с ним?

– Я не против, – дернул плечом Тоша.

– Прелестно! Тогда сделаем так. Я уберу со стола и накрою к чаю. А вы, молодые люди, ступайте к Марии Петровне – звонить. Дело идет к девяти, маменька Антона, верно, уже волнуется.

– Нет, она начала бы дергаться, если б я не пришел к одиннадцати.

Люба проводила его на дачу неведомой Марьи Петровны на соседней улице. Мороз и впрямь забирал. Крупные звезды блистали на угольном небе, к ним тянулись макушки сосен. Было так приятно идти, поскрипывая снегом, рядом с Любой, глаза которой таинственно блистали из темноты.

– А вы работаете или учитесь? – светски спросил Антон.

– Хочешь узнать, сколько мне лет? – она погрозила ему пальчиком сквозь алую варежку. – Не выйдет. Не скажу. Я тебя сильно старше.

– Да мне все равно! – искренне воскликнул он. – Вы так очаровательны и прекрасны, что какая мне разница!

– Ой, ты такой милый!

Она остановилась, сняла варежку и потрепала его по волосам – шапку он принципиально не носил. Да и что он мог носить?! Драного кролика из школьных времен?.. Антон перехватил ее кисть и начал покрывать поцелуями.

– Э, нет-нет, – засмеялась она. – Вот это лишнее.

Дом у Марьи Петровны оказался в том же величественном стиле, как и у Степановых: деревянный, двухэтажный, с огромной верандой. Антон сроду подобных дач не видел. У родителей ее вовсе не было, а максимум, куда его приглашали, представлял собой щитовой летний домик на шести сотках.

«Номер прямой, московский», – с затаенной гордостью бросила Мария Петровна, гранд-дама образца профессорши Степановой. Огромный эбонитовый телефон висел на стене в прихожей.

– Мама, это я. Слушай, я сегодня ночевать не приду.

– А что такое? Ты с девушкой?

– Да нет же! – он покраснел. – Я в общаге переночую, у Кирки. Надо помочь ему с матаном.

– Ладно, хорошо. Веди там себя прилично.

Дома у Степановых они пили чай с тортом. Потом Эвелина сказала:

– Мне завтра вставать рано, в институт к десяти. А вы, молодежь, посидите, если хотите. Пал Палыч (газовщик) все равно раньше двенадцати к нам не доедет. Антон, я вам постелила наверху, в гостевой комнате.

Когда профессорша удалилась, Тоша сразу почувствовал себя свободнее. Начал сыпать анекдотами, в том числе на грани приличия.

Люба снисходительно смеялась… Вдруг свет мигнул и погас. Сразу стало таинственно; гостиная освещалась лишь серебристым снегом из-за окна да узким серпом луны, равнодушно заглядывающим с небес.

– У нас такое случается. Принесу свечи.

Через минуту Люба вернулась с двумя свечками в майонезных баночках.

– Очень романтично. Самое время читать стихи.

– Давайте, Антон. Жгите глаголом. Только если можно, обойдемся без: «Свеча горела на столе, свеча горела»[7].

– Хорошо, тогда то, что вы вряд ли знаете. – И он выдал: стихи Вознесенского только что напечатали в «Литературной газете», а семья Рябинских, как все культурные люди, «Литературку» выписывала. Антон, как передовой советский студент, читал в ней «Клуб 12 стульев», судебные очерки и (редкие) хорошие стихи:

– Ух ты, – сказала девушка. – Круто забираешь. – Стихи ей явно понравились.

– Это потому, что вы мне очень нравитесь. Вы, знаете, очень похожи на актрису Неелову.

Однако Люба не приняла Тошин комплимент, нахмурилась и воскликнула: «Поразительная бестактность! Феерическая!»

– Что случилось? – опешил он.

– Никогда не смей, запомни это, малыш, сравнивать одну женщину с другой. Даже с самой красивой. Тем более с самой красивой. Даже с Мерилин Монро какой-нибудь. Каждая женщина мнит себя уникальной, неповторимой и в глубине души уверена, что она-то – лучше всех. И у мужчин только одна задача: это в ней разглядеть.

– Извините, – пробормотал он.

– И прекрати называть меня на «вы»! Чувствую себя старухой.

Он ободрился.

– Тогда нам придется выпить брудершафт.

Ее молчание молодой человек расценил как согласие. Он плеснул в бокалы «хванчкару», встал и обошел стол. Протянул девушке фужер, перекрестил их руки, отхлебнул. Наклонился и попытался поцеловать в губы, но она подставила щеку. Тогда он вернул бокал на стол, взял ее за плечи и попытался поцеловать всерьез. Она не отстранилась, но и никак не ответила плотно сомкнутыми губами. Дернула головой и стряхнула руки Антона с плеч. Проговорила отчетливым и злым шепотом: «Это еще что такое? Ну-ка отошел и сел на свое место!»

А когда юноша послушался и отступил, девушка тихим, но отчетливым голосом выдала ему свою отповедь. Спич ее оказался четко структурирован и выстроен. В нем, словно в компьютерной программе, содержались жесткие логические блоки: первое, из него вытекает второе, из коего следует третье. Применялись также условные операторы, то есть конструкции типа: «если да, то…» и «если нет, то…».

Итак, вот заявление Любови в кратком изложении: да, ты, Антон, мне понравился. Но это ничего не значит и тем более не дает тебе права. Если ты хочешь заполучить девушку, тебе для начала ее надо завоевать. Прочесть пару стихов в отсутствие электричества явно мало. Вдобавок здесь рядом, за стенкой, если ты не заметил, спит моя мама. Неужели ты думаешь, что я так легко позволю тебе скомпрометировать меня в ее глазах?

Некоторые шансы на успех у тебя имеются. Когда-нибудь, сильно позже, если ты будешь правильно все делать. Я старше, да изрядно, и я смогла бы стать для тебя проводником в мир, пока тобой неизведанный. Но чтобы добиться моей благосклонности, придется сильно постараться – если у тебя будет желание, конечно.

– Что я должен делать? – вопросил он хриплым от страсти и надежд голосом.

– Я дам телефон, служебный и домашний. Позвонишь на недельке, если захочешь. Но запомни, малыш: девушке надо звонить с конкретным предложением: приглашаю тебя туда-то и туда-то. Кстати, вот тебе урок номер два – пригодится, если не со мной, так с другими. Девушки не любят сюрпризов. Никогда не спрашивай девушку, куда она хочет пойти и что делать. Мы сами этого не знаем и мечтаем, чтобы нами руководили. Поэтому просто берешь ее за руку и ведешь: завтра мы идем в Большой театр. Или в ресторан «Прага». Или на каток.

– Боюсь, ресторан «Прага» мне сейчас не потянуть… – пробормотал он.

– Забудь про «Прагу», я для примера. А сейчас иди охолонись. Ступай на улицу, не одеваясь, как есть, и сделай три круга вокруг дома, бегом. Чтобы заснуть спокойно. Потом поднимешься на второй этаж в гостевую и баиньки.

Он послушно потек на улицу, а когда запыхавшийся и задубевший после двадцатиградусного мороза вернулся в дом, Любови уже не было в гостиной. Однако на столе лежала бумажка, притиснутая к скатерти сахарницей, на которой значились два номера телефона с пометками в скобках: дом., раб.

Это был колоссальный успех! Не день случился, а феерия! Для начала он проник на дачу – наверное, ту самую, где на чердаке был спрятан, возможно, удивительный клад; плюс он, можно сказать, подружился с ее хозяйкой, которая притом оказалось профессором и завкафедрой с их факультета; и у нее возникла недурственная дочерь, которая благосклонно слушала стихи в его исполнении и вдобавок стала делать авансы насчет развития их отношений! Чудесно, просто чудесно!

Серьезно охладившись на ледяном январском ветру, Тоша поднялся на второй этаж в опочивальню. Думал не уснет; соблазнительные образы Любови и звук ее голоса, звучавший в мозгу, не дадут спать – однако неожиданно быстро вырубился.

Проснулся от того, что его погладила по плечу большая рука Эвелины Станиславовны: «Вставайте, граф, нас ждут великие дела – главным образом по переустановке аккумуляторной батареи».

Люба спала: «Она в отгуле, ей вечером дали машинное время на ВЦ, поэтому не шумим». Эвелина накормила Антона бутербродами, напоила кофе из капельной кофеварки в итальянском стиле. По ходу дела пробросила: «Я родила Любочку очень поздно, в свои чуть не сорок лет». Невинный Тоша принял реплику за чистую монету, прикинул в уме: профессор Степанова, согласно энциклопедии, – ровесница революции, одна тысяча девятьсот семнадцатого года рождения. Плюс родила почти в сорок, как она говорит, – значит, Люба где-то пятьдесят седьмого года рождения? Ну, ладно: почти в сорок: значит, дочка пятьдесят пятого или пятьдесят четвертого, или даже пятьдесят шестого года рождения. Получается не столь фатальная между ними разница… Потом-то оказалось, что Эвелина кокетливо по-женски врала, только не про себя самое, а чтоб улучшить позиции дочери. На самом деле Любовь старше Антона на целое десятилетие – в таком юном возрасте, в котором он пребывал, огромная пропасть! Если разобраться – иное поколение! Когда он в школу пошел, она на выпускном балу гуляла!

Но имя – это только слово, как говорилось в «Ромео и Джульетте». А цифра всего лишь цифра. Антон все равно горел при мысли о Любе – и это было не восхищение-преклонение-обмирание, как с Юлей, и не жгучий интерес, как с Людой, а настоящая, тяжелая мужская тяга. Притом Антон не намеревался совершать никаких влюбленных глупостей – собирался быть расчетливым, насколько только мог. Тем более что Люба делала ему открытым текстом нескрываемые авансы.

Что-что, а учиться Антон умел. А если ему сулили обучение в прекрасной школе науки нежной – в подобном учебном заведении, несомненно высшем, он готов был заниматься неустанно… Урок, данный ему Любовью на ночной даче академика, он с ходу усвоил хорошо. Итак, девушку нужно приглашать. Звать в хорошее место. И безо всяких сюрпризов, чтобы она к совместному походу сумела подготовиться и настроиться.

В советской Москве не так много существовало мест, доступных студенту. Однако имелась у Антона полусекретная фишка, которую они, в компании Кирилл-Юля-Эдик, открыли прошлой зимой.

Театр на Таганке был заведением элитным, малодоступным, полузапретным. В небольшом зале среди ценителей царили товароведы, слесари автосервиса, зубные техники и партийные работники. Билеты продавались неизвестно где и неизвестно как. Однако в дни школьных и студенческих каникул театр давал утренники. Никаких детских спектаклей в его репертуаре не имелось, поэтому на двенадцатичасовых представлениях показывали те же инсценировки, что и вечером, – порой с уклоном в школьную программу. Давали «Товарищ, верь…» по Пушкину и «Послушайте» по Маяковскому, а еще «Павшие и живые», «Зори здесь тихие» и, до кучи, «Антимиры» по Вознесенскому и по Евтушенко «Под кожей статуи Свободы».

В прошлые школьные каникулы компашка Антон/Юля/Эдик/Кирилл подъезжала к одиннадцати, занимала очередь в кассу, аскала лишние билетики и, что характерно, практически всегда в полном составе на представление попадала… Антон решил повторить успех.

Нигде по городу никаких «таганковских» афиш сроду не висело. Чтобы узнать, когда что дают, Антон отправился к театру. И вот удача: в ближайшую субботу будет утренний спектакль. Обещают «Товарищ, верь…» по пушкинским стихам. Ничего, что Тоша год назад его смотрел. Даже лучше: он окажется для Любови знатоком и проводником. Только б получилось билет стрельнуть.

Возле касс, снабженных вечным трафаретом: «Все билеты проданы», всегда маячило две-три темных фигуры. Обычно Антон стремался к жучкам обращаться. Предпочитал в кассу очередь отстоять или перед спектаклем лишние билетики спрашивать. Но сейчас желание удивить Любу придало ему храбрости. Он подвалил к одному из спекулей: «Нужны билеты на эту субботу на утренник». Расчет был прост: дневные спектакли котировались меньше вечерних, поэтому и билеты добыть легче, и переплата окажется не столь суровой. Он и от вечернего спектакля не отказался бы, но боялся, что там надбавка окажется серьезней, денег элементарно не хватит.

«Иди погуляй за угол, – не разжимая губ, промолвил жучок, – подойду».

Два билета на утренник он предложил по вполне щадящему тарифу, всего-то по двойному. В итоге Тоша уложился в пятерку! И тут же, на волне успеха, отправился в заледеневший телефон-автомат у метро звонить Любови.

Девушка, видимо, обрадовалась: «Ты приглашаешь меня на Таганку? Как это мило! Я, конечно, постараюсь быть». Договорились встретиться в полдвенадцатого на «Таганской-кольцевой» в центре зала.

Спектакль оказался прекрасным – как и год назад. Он настолько не походил на все прочие Антошкины театральные впечатления, куда их таскали школой или водили родители, – на всю эту мхатовскую тягомотину, неспешные вальяжные хождения по сцене, неестественные разговоры. Тут действие неслось вскачь, актеры пели, танцевали, шумели, обнимались. Бешено раскатывалось колесо у брички, звенели гитары, колокол отмерял действие. Пушкина играло сразу пятеро: Золотухин, Филатов, Дыховичный и еще двое. Было много смешного, а в пронзительные моменты последней дуэли и отпевания перехватывало горло.

В антракте они прогулялись по фойе, Антон галантно приглашал девушку в буфет – она небрежно отказалась. На них двоих и их очевидную разницу в возрасте никто решительно никакого внимания не обращал. Тоша вел себя как кавалер, и она тоже подавала знаки, присущие влюбленным: то воротничок ему поправит, то по плечу похлопает, и это наполняло его радостью и предвкушением.

– Ты молодец, Антошка! – с чувством сказала Люба после спектакля. – Удружил! Делаешь стремительные успехи. Проводишь меня?.. Как мило!

Антон проводил девушку до дома. В полупустом, по случаю выходного, вагоне рассказывал анекдоты – она охотно смеялась… Люба повезла его на «Войковскую» – видимо, они проживали вместе с мамой.

– Давай поднимемся к нам на минуточку. Но ты не раскрыляйся! Никакой там чашечки кофе и прочего не последует. Мне сегодня на ВЦ дали машинное время, да и ты пока совсем не готов. Вдобавок мама дома. Мне просто надо тебе кое-что отдать.

Они вознеслись на шестой этаж в медленном сетчатом лифте. Было странно оказаться здесь во второй раз, теперь уже званым гостем… В просторной прихожей с высокими потолками и книжными полками девушка бросила: «Ты на минуту, можешь не раздеваться». Откуда-то из недр квартиры прокричала Эвелина Станиславовна: «Любочка, это ты?»

– Да, мама. Я не одна.

– А с кем?

– Это тот юноша, что спас в понедельник твой аккумулятор.

Профессор Степанова выглянула в прихожую – в просторном шелковом, явно заграничном халате с драконами.

– Очень приятно, Антон, что вы нас посетили. Пойдемте, будем пить чай.

– Нет, мама, он уже уходит. Он зашел взять у меня одну книгу. Он очень спешит.

– Ничего я не спешу!

– Спешит-спешит… Иди, мама, занимайся своими делами. А ты стой здесь! – скомандовала она спутнику и, не разуваясь и не раздеваясь, пошла куда-то в комнаты. Вынесли ему переплетенную, сшитую суровыми нитками потертую компьютерную распечатку на листах одиннадцатого формата с перфорацией.

– Вот тебе, ознакомься. Даю на одну неделю. Никому не показывать, из дома не выносить, в метро не читать. Вернуть обязательно! И ты поаккуратней, за это при желании могут статью припаять, как за распространение порнографии, бывали подобные прецеденты. Поэтому будь осторожен. Я тебе пакетик дам, откроешь дома, и не при родителях… Сейчас только в название загляни, чтоб не было искушения в метро залезть.

Он глянул заголовок. На титульном листе значилось: «Роберт Стрит. Техника современного секса». Антон покраснел. Ничего подобного он в своей жизни не читал, никаких уроков сексуального просвещения не посещал, да и не было в Стране Советов никаких секс-просвет-уроков. С родителями они тоже никогда на подобные темы не говорили.

– Все, ступай. А за театр тебе спасибо. Я оценила рвение, и спектакль отличный. – И она быстро поцеловала его в губы, а когда он попытался облапить ее и удержать, вывернулась и легонько оттолкнула: – Иди, иди, я пока не готова. Я сама тебе позвоню, на неделе.

Ужасно переведенная, блеклым шрифтом распечатанная книжка произвела убийственное впечатление на Антона. В ней он впервые увидел напечатанное на бумаге слово «клитор» – да что там слово! Примерно узнал, где сей орган на теле находится, и что его можно и нужно ласкать, и даже, как утверждал всезнающий английский автор, – языком!

Люба позвонила ему в среду.

– Ну, как, проштудировал труд? – спросила весело.

– Так точно! Готов сдавать экзамен.

– Не торопись.

– А практические занятия будут?

– Говорю тебе: не торопись… Как ты, свободен завтра вечером?

– Для тебя: конечно.

– Хорошо. Тогда пойдем в одно хорошее местечко. И учти: ты меня приглашал в прошлый раз, за все платил. Молодец, малыш, я оценила. А теперь угощаю я. Все-таки ты бедный студент, а я хорошо зарабатываю. Поэтому не вздумай трясти завтра своим портмоне. У нас игра будет такая: я твоя тетя, вывожу в свет студента-племянника. Понял? И книгу вернуть не забудь.

Люба повела Тошу в ресторан «Узбекистан». Проникнуть туда с улицы, как и в другие столичные заведения, было мало реально – если только сунуть швейцару три или пять рублей. Девушка обошлась без взятки – что-то шепнула на ухо бородачу в униформе, охранявшему вход. Встретил их молодой официант, провел в подобие отдельного кабинета, огороженного ширмами.

– Принеси как обычно, – заказала она, а когда подавальщик унесся, пояснила. – Это Жорик, мы с ним в одном классе учились. Я вас познакомлю и дам тебе его телефон. Соберешься сюда пригласить меня или другую девушку, да хотя бы и друзей, – звони ему и давай сверх счета рублей пять. Всегда будет у тебя, где время провести. Ему и на кухне как для своих готовят.

В самом деле еда оказалась прекрасная – так вкусно в советском общепите Антон никогда не ел. Они ходили танцевать в общий зал, и она учила его: «Когда танцуешь, старайся девушку вести, направляй ее, управляй ей. И на ее движения откликайся, слушай, что ей хочется».

Они выпили бутылку «саперави», и Любовь, запьянев, вздохнула: «Ох, чует мое сердце – воспитаю я тебя для какой-нибудь девчонки, скажет мне спасибо».

– Нет! Я всегда хочу быть только с тобой!

– Ах, что ты говоришь! Да ты представь только, что по моему поводу скажет твоя мама.

В тот вечер Антон проводил ее до подъезда, не дальше, и она впервые позволила себя поцеловать по-настоящему.

Вынесла вердикт:

– Не дурно. Только с поцелуями принцип, как в танце: слушайся партнершу, угадывай, чего она хочет… Давай, беги! А то скоро метро закроют. Я позвоню тебе сама, не хочу, чтобы мама догадалась, что мы встречаемся, да и на работе неудобно, когда ты звонишь.

Тем временем шли студенческие каникулы.

Кирилл, наконец, сдал сессию, да на стипендию. Он был парнем талантливым и за счет школьных знаний, почти не занимаясь в семестр, все-таки вырулил. Уехал к родителям в Орел.

Эдик отправился в Киев: практиковались тогда студенческие обмены с Ленинградом и другими столицами – жили бесплатно в университетских общагах, питались задешево в студенческих столовках, а принимающая сторона экскурсии устраивала.

Эдик и Антона звал в Киев, поездка стоила рублей пятнадцать, да он отказался – надеялся на встречи с любовью, с большой и маленькой буквы. Но девушка его вниманием не баловала. Не звонила, а когда он от отчаяния набрал ее номер сам, разговаривала сухо.

Ему Валентина предложила сходить в кино – но Антон, храня верность Эдику, сослался на нездоровье.

Он в тоске набрал Юлю Морошкину, позвал в Третьяковку – она, в свою очередь (врала или нет?), отбилась тем, что назавтра уезжает к бабушке в Куйбышев.

Поэтому концовка каникул оказалась для Тоши (как он предчувствовал с самого начала) зверски скучной.

Начались занятия. Отношения с Любой не развивались. С трудом ему удалось пару раз залучить ее на свидания: в Пушкинский музей да в театр «Современник». Антону казалось, что она к нему охладела, что между ними все кончено, что у нее есть другой (в чем оказался, забегая вперед, недалек от истины).

С матерью ее, Эвелиной Станиславовной, Антон, встречаясь в коридорах института, радушно здоровался. Завкафедрой улыбалась ему – но и только. Мысли о «научном кладе», спрятанном (спрятанном ли?) где-то на чердаке в Михайловке, отошли на третий план.

И только перед самыми майскими праздниками Люба вдруг ему позвонила – сама. Игривая, радостная: «Малыш, что ты делаешь на выходные?»

– Пока особенно ничего. А что?

– Поедем к нам на дачу? Только мы вдвоем, ты да я. Маме дали горящую путевку в Ессентуки, так что обойдемся без нее.

Он возликовал, но молвил с суховатым достоинством: «Я готов».

– Отлично! Тогда возьми бумагу-карандаш и запиши, что привезти с собой.

Первое мая приходилось на воскресенье. В пятницу – Люба сказала – она сможет освободиться к обеду. Договорились встретиться на платформе «Ждановская», совсем близко к его дому.

Весь четверг Антоша вдохновенным щенком носился по городу, забив на учебу, и закупал порученные ею продукты и вино согласно списку. В ночь на пятницу долго не мог уснуть, все боялся, а вдруг вранье, вдруг она в последний момент позвонит и скажет, что переменились планы, или просто не придет.

Но Люба приехала. Помахала ему из открывшейся двери второго вагона, как они договаривались, и он впрыгнул в электричку, следовавшую к Михайловке.

Впоследствии всю жизнь он будет вспоминать именно эту дорогу, не как счастье, а как предощущение счастья: ее веселый лукавый взгляд, и серенькое небо за окном вагона, и едва распустившуюся изумрудно-нежную зелень.

А из трех выходных, прошедших большею частью на старинном диване в спальне на первом этаже, ему запомнилось несколько ее реплик:

– Я ведь уже и замуж успела сходить…

– А ты молодец, малыш, хорошо теоретически подковался…

– Такой активности я не ожидала, вот что значит молодой…

Утром второго, в нерабочий понедельник, Люба была как пьяная, взгляд ее растекался и плыл, когда они в кухне пили кофе с остатками (добытого им) торта. Но потом она вдруг сказала: «Мне надо позвонить. Я пойду к Марии Петровне».

– Тебя проводить?

– Нет-нет, совсем не надо.

Антон вышел в сад. Собирались расцветать вишни, сливы и груши: пробивались сквозь зелень белые бутончики. Под деревьями набухали беззаконные тюльпаны. Шмели без устали бороздили пространство. Божественно пахло цветами и черемухой.

Антону подумалось: не полезть ли на чердак? Не попытаться ли обнаружить припрятанное? Но нет, нет, только не сейчас. Да и времени явно мало.

Пришла Люба, совсем переменившаяся: сухая, сосредоточенная, никакого расплывающегося взора. Бросила: «Мне надо вернуться в город. Собирайся».

На обратном пути в электричке, он завел разговор о даче – вдруг больше случая не представится.

Да, подтвердила Любовь, это деда, академика. Ему эту дачу пожаловали в середине тридцатых. И дом остался тот самый, дедовский. Его латали, ремонтировали, перекрывали крышу, поменяли печь на газовый котел – но не перестраивали.

– А ты что? – усмехнулась она почему-то недобро. – Прицениваешься? В зятья метишь?

– Ты ж понимаешь, – отшутился он, – что теперь я, как честный человек, обязан на тебе жениться.

– А вот это вряд ли.

– Что, слишком молод для тебя?

– Ах, малыш, оставим этот разговор. Наслаждайся пока тем, что есть.

Он проводил ее до «Войковской», помог с сумками.

Потом возвращался к себе на «Ждановскую», довольный, успокоенный, гордый, словно кот, дорвавшийся до сметаны.

И не знал, что его Люба рыдает у себя в квартире, уткнувшись головой в подушку, – а потом, приняв душ и вымыв голову, начинает куда-то собираться.

Люба не очень-то Антона баловала.

Звонить домой и на работу она ему запретила. Сказала: как смогу, наберу тебя сама. Антон терпел, томился, не звонил. Наконец, когда перестал даже мечтать, она вдруг вечером позвонила.

Мама: «Антоша, тебя к телефону девушка!»

Бросился к трубке. Сладкий, насмешливый голос с хрипотцой: «Привет, что делаешь?»

Он воображал, что, когда она появится, он изобразит холодность и неприступную гордость, но голос сорвался: «Контрошу по матану решаю».

– А, у тебя ж сессия на носу. Значит, встретиться не сможешь?

– Встретиться? Хм. Почему бы и нет?

Он готов был броситься со всех ног, куда она только скажет. И никакие занятия, консультации или даже экзамены не стали б ему помехой.

– Ты мне нужен как мужчина.

– О-о, на это я всегда готов!

– Да нет, пошляк, ты все неправильно понял! Нужна чисто мужицкая помощь по даче. И учти: мама моя тоже будет. Она, естественно, не в курсе того, что было… Поэтому держи себя в руках, и никаких пылких взглядов в мою сторону или, тем более, хватаний за руки и плечи. Иначе это будет наша последняя встреча. Ты въехал в ситуацию?

– О да, моя госпожа!

Мама ушла в большую комнату, но Антон не сомневался, что она напряженно прислушивается – после разговора спросила со всей возможной любознательностью: «Кто это был?»

– Дед Пихто и баба с пистолетом, – буркнул студент и закрылся в своей комнате.

Люба не лукавила насчет мужских рук в помощь.

Антон приехал на дачу в Михайловку, и всю субботу ему пришлось как батраку: окапывать кусты смородины, плодовых деревьев и садовой малины; пилить сухие ветки яблонь и груш, жечь их в железной бочке; разбрасывать по участку завезенный чернозем. Возлюбленная тоже трудилась рядом, и было счастье посматривать на нее – раскрасневшуюся, с точными экономными движениями. Попытался однажды обнять ее украдкой, когда был уверен, что Эвелина не видит, – получил удар локтем под ребра и змеиный шип: «Пошел вон! Не вздумай даже!» Попутно он спросил, есть ли у Эвелины кто? Сердечный друг, типа твой отчим?

– Хочешь узнать, почему он не помогает? Он совсем не по этой части. Политобозреватель по имени Викентий Палыч, сейчас на пенсии. Он в основном глобальные вопросы бытия решает.

Эвелина Станиславовна весь день возилась в доме: мыла окна и половицы, готовила ужин. Роскошно их вечером накормила, с пирогами, красной икрой и салатом из печени трески. Все трое, наработавшиеся, изрядно выпили коньяку. Старшая Степанова расчувствовалась: «Эти старые деревья, которым ты, Антон, ветки пилил, мы ведь когда-то с моим отцом и с мамой сажали! Отцу эту дачу дали в тридцать четвертом, как раз когда я школу второй ступени закончила. Деревья были маленькие, тоненькие прутики. Отец откуда-то из питомника привез, у него всюду были друзья… Чего они только, эти деревья, ни перенесли – как и мы! – за эти сорок с лишним лет! Мы ведь здесь, на даче, все втроем от бомбежек в сорок первом спасались. И потом, когда из эвакуации вернулись – родители из Свердловска, я из Казани, – прожили тут, в Михайловке, целых три года, безвылазно, зимой и летом, представляете? Дом-то наш московский разбомбили, прямо в подъезд зажигалка попала. Только в сорок седьмом новую квартиру дали… А теперь деревья те все старые, больные – как и я…»

– Ничего, матушка, – насмешливо проговорила Люба, – они, как и ты, еще способны давать прекрасные плоды!

– Ах, нет! Нам время тлеть, а вам цвести!

Наконец завкафедрой и профессор натурально захрапела в своей светелке, оглашая весь дом.

Ночью, о радость, Люба пришла к Антону. Прошептала: «Делаем все быстро и тихо».

Примерно подобными краткими подаяниями – то на даче, то в квартире Степановых на «Войковской» – Антон и питался весь этот год.

Кирилл в то же время в своей общаге тоже переживал бурный роман.

Нечего говорить о Пите: его то и дело Тоша встречал в институте с разными девицами.

И Эдик завел, можете себе представить, замужнюю женщину, с которой встречался строго по понедельникам и четвергам: днем, после обеда и не позже шести.

А Антону даже рассказать о Любе никому было нельзя, она категорически запретила: ни друзьям, ни родителям.

Наконец, Тоша с Киром сдали летнюю сессию и отправились в стройотряд. Снова в Москву. В дальние отряды – в Хакасию, в Норильск – первокурсников не брали.

Поселили стройотряд в Новогирееве в стандартную школу – такими учебными зданиями, как в фильме «Доживем до понедельника», все новые районы Москвы были уставлены. Антон точно в такой же на своей «Ждановской» учился.

Прямо в классах расставили кровати и тумбочки. На грифельной доске мелом расчертили расписание дежурств. В столовой девчонки готовили на весь отряд завтраки-обеды-ужины. В актовом зале репетировали и выступали ансамбль, агитбригада, приглашенные артисты. В зале спортивном – рубились после работы в мини-футбол и баскет на первенство отряда.

Ни Эдик, ни Пит в отряд не поехали. Только Кирилл.

Поварихами взяли Юлю Морошкину и Валентину. Первая посверкивала своими безнадежными глазами на Кирилла; вторая, соответственно, на Антона. Подкладывали ребятам на раздаче наилучшие кусочки. А по субботам, когда работали только до обеда и можно было никуда не спешить, девочки зазывали Тошу и Кирку к себе на кухню и выставляли перед ними огромные противни с жареной курицей.

Работали там же, в Новогиреево, в Вешняках – от Антонова дома рукой подать. Меняли бортовые камни (именно так правильно назывались бордюры), клали асфальт в междворовых пространствах… То ли парни окрепли, то организован труд оказался лучше – а может, диета в виде жареной курицы сказалась, – однако работалось легче, чем два года назад на бетоне в совхозе.

Впервые они столкнулись с «левой» социалистической экономикой. С шабашкой, халтуркой, несунами – как ласково тогда назывались коррупция и воровство. К студентам, работавшим на улице, то и дело подъезжали: «Ребята, старого асфальта погрузите в багажник, я вас отблагодарю». – «А мне бордюров ломаных можно? Я с вашим механизатором-погрузчиком договорюсь, отвезет мне в гараж». – «Пару ведер асфальта продайте, мужики, а? Я в долгу не останусь».

Обогащались главным образом механизаторы – взрослые рабочие, которые погрузчиками управляли. Студентам только трешка-пятерка за погрузку перепадала. Зато водители к обеду все сидели за рулями своих механизмов пьяные.

Однажды студенты добрались со своими бордюрами и асфальтом почти до самого Тошиного дома на Косинской улице. Мимо проходил председатель жилищного кооператива дома, где он жил с родителями. Пригляделся: «Антон? Ты? Ты здесь работаешь?»

И немедленно предложил настоящий гешефт – заасфальтировать дорожку во дворе, которой в плане работ не было.

Ни Кирилл с Антоном, ни бригадир такой крупной аферы не могли на себя взять. Позвали начальника штаба отряда, старшекурсника-общежитейца с чудной фамилией Заболотских.

Заболотских отличался деловитостью а-ля позапрошлогодний Бадалов. Он разъезжал по объектам на автобусе, подгонял всех, постоянно безнадежно коверкая и перевирая русские пословицы и поговорки: «Без труда, как говорится, невозможно даже рыбу в озере выловить… – Если не будете стараться, первый блин у вас пойдет комками… – Глаза боятся, а руки производят… – Терпение и работа способны все превозмочь…»

Председатель ЖСК пригласил Заболотских и Антона к себе домой. Обрисовал фронт работ: следует проложить дорожку такой-то ширины, такой-то длины: «А то осенью-весной мы по ней ходим, траву вытоптали, обувь вся в грязи – правильно, Антон?»

Заболотских солидно промолвил: «Как говорится, взялся за гуж – не говори, что в итоге поднять не сумеешь. – Что-то солидно прикинул, посчитал в блокнотике. – Погрузчик нам не понадобится, ребята сами с носилками и лопатами раскидают… А вот по материалу: машина биндера нам на все про все потребуется плюс машина асфальта… Так что с вас причитается пятьсот рублей. Половина вперед.

Глава ЖСК очумел от столь высокой цифры: «Ребят, я вам столько за дорожку никак не соберу…»

– Что ж, на нет, как говорится, нет и никакого обсуждения.

Антон испытал явное разочарование. Как было бы хорошо! Срубить по-быстрому да по-легкому кругленькую сумму! Далеко же они отошли от идеи коммуны за два года!

Когда ехали с Заболотским в лифте вниз, тот бросил: «Хорошо, что не получилось. Баба с возу – и лошадям веселее. Дело стремное, подсудное. Растрату могли бы пришить, когда б тайное стало явственным…»

Кирилл в отряде продолжил блистать артистическими талантами. Во всех скетчах, сценках или стихи прочесть – он на первых ролях. Всем нравится, все веселятся, девчонки обмирают.

Антон работал за кадром: вместе с другом скетчи и капустники сочинял, но на сцену не лез. Не нравилось ему в свете софитов, неловко он себя чувствовал, не его это была планида.

А Владик Чернышов, комиссар отряда, тот самый, из семьдесят пятого года, Кира нахваливал: «Надо тебе, парень, в наш институтский агиттеатр идти, а то и в театральный поступать, зачем тебе эта инженерия. Ты по амплуа герой-любовник, чистый Олег Янковский!»

У Кирилла и с любовью все ладилась. Девушка его общежитейская, по имени Оля – худенькая, хриплоголосая – тоже в отряде работала, озеленителем.

Ночами они вдвоем сбегали через окно на первом этаже: гулять в близлежащем лесопарке.

А вот у Антона с личной жизнью затыка. После Любы девушки-ровесницы казались скромными да пресными. Да и сколько сил надо истратить, чтобы хоть какую-то покорить! А главное: никак не хочется к ним и усилий-то прилагать!

Перед поездкой в отряд он умолил Любовь: «Я пока там буду, ты ведь мне никак не дозвонишься; давай я тебе сам наберу; надоедать не стану, обещаю!» – «Хорошо. Как будешь в увольнительной, позванивай».

Он ни одной субботы не пропустил: приходил домой, накручивал ее номер. Однако они так за все лето и не встретились. В августе она отдыхать уехала – мать ей в дом отдыха в Алуште путевку достала. Антон извелся от ревности.

В сентябре стройотряд рассчитали, и он получил на руки триста пятьдесят рублей, да еще был «полтинник» аванса – громадная сумма, столько профессора-завкафедрами, типа Эвелины Станиславовны, имели. А пятьсот в месяц – академики.

По случаю неслыханного обогащения Антон решил замутить банкет. Не общеотрядный, с командирами-комиссарами, Ульяновым-Чернышовым-Заболотских, а свой, сабантуйчик: с друзьями, их девушками и возлюбленной Любой.

План был такой: он ей ничего заранее говорить о компании не будет. Просто пригласит посидеть у ее же креатуры Жорика в «Узбекистане». Любе ничего не останется, как перед дружбанами предстать, не убежит ведь она, если увидит компанию? Хотя может и убежать.

Вот и собрались: Эдик привел свою замужнюю Жанну, маленькую русскую женщину с маленьким птичьим лицом; Кирилл явился в обнимочку с Олей; Пит – с очередной пассией по имени Галина.

И Люба тоже пришла, согласилась! В новом открытом вечернем летнем платье, в итальянских босоножках с каблуком десять сантиметров. И даже когда поняла, что они совсем не одни, а компанию углядела, пенять Тоше не стала. Напротив, оказалась со всеми мила, кокетлива, снисходительна.

Эдик, имея в виду Любу, под столом показывал Антону большой палец. Пит, когда они курили вместе, с чувством произнес: «О, Тоша! Высокий класс! Не ожидал от тебя, вагино-страдальца! Смотри, будь начеку, такую девочку любой захочет увести из стойла, хотя бы даже я!» И первый, оставив свою Галю, пригласил Любу танцевать.

Антон, не будь дураком, подхватил Галину. Та, в отместку Питу, стала кокетничать с ним – да и со всеми подряд – напропалую.

Любу и остальные приглашали: и Кирилл, и Пит, и даже Эдик. Она явный успех имела.

Пили только пятизвездный коньяк. Денег было море – Антон с Кириллом только из стройотряда. Пит фарцевал помаленьку, его батяня не вылезал из загранки, – поэтому тоже не нуждался. Эдика настолько любили родители, что он им не только не отдавал (как Антон) часть стипендии, а еще и получал на карманные расходы.

Вывалились из ресторана в половине двенадцатого, когда не раз и не два администраторы притушивали в залах свет. Пьяные, молодые, объевшиеся, веселые. Питова девушка Галина висла на Кирилле и даже пыталась целовать его украдкой, когда отворачивалась Оля.

– Продолжать! Поедем продолжать!

– Ура! Двинули! Куда?

– Ловим такси!

Люба, изрядно набравшаяся и опьяненная успехом, который она имела у юношей, сильно моложе себя, неожиданно, обнимая Антона, выкрикнула:

– Едем, едем!

– О нет, я пас, – протянула замужняя Жанна, – меня ждут.

– Ну конечно. У тебя ведь муж.

– Муж объелся груш.

Эдик, крайне расстроенный, потащился с нею в сторону метро.

– Поедем ко мне, – шепнул Антон Любе. – Родители на юге. Посмотришь, как я живу.

Однако в этот момент Пит, крайне раздосадованный тем, что его девушка прижимается к другому (и тем самым ставит под удар его репутацию дамского любимца и ловеласа), насильно оторвал ее от Кира и, хватая под локоть, отвел под деревья на бульвар. А там – ребята видели, как он залепил ей две оплеухи: слева, справа! Да сильно!

Антон с Кириллом кинулись к нему.

– Пит, ты что?!

– Пит, ты офонарел?!

Галина опустилась на землю и жалко заплакала, закрывая лицо руками. Пит повернулся к парням.

– Это вас не касается. Это наши с ней дела. Женщин, чтоб вы знали, надо учить – чтоб не зарывались. – И, участливо, сверху вниз обратился к Галине: – Пойдем, дорогая. Я провожу тебя домой.

Он подхватил ее под локоть, поднял – и девушка нисколько не протестовала. Пит, поддерживая, почти в обнимочку, повел Галину в сторону метро.

Оставшаяся публика, в лице Антона с Любой и Кирки с Ольгой, несмотря на инцидент, решили все-таки продолжать. Поймали такси, уговорили ехать на окраину на «Ждановскую». Таксисты в те годы были главными поставщиками греха, поэтому заскочили в таксопарк и прикупили за двойную цену три бутылки водки.

И потом в маленькой панельной квартирке Антона устроили пир: громыхали записями на том самом магнитофоне «Дайна», купленном после первого стройотряда, пили водку на кухне, курили на балконе сигареты «Союз-Аполлон» и «Мальборо».

Кирилл совершеннейшим образом напился: рвался в ночи ехать бить морду Питу – учить его обращению с женщинами. А потом – к Эдику и его родителям, виниться за то, что больше года у них не появлялся, не благодарил за помощь при поступлении.

– Друг-то у тебя не просто пьянчуга, – усмешливо шептала Антону Люба, – а пьяница с выходом.

Она с интересом рассматривала его жилище: кухоньку шесть метров с трехногими табуретками, черно-белым телевизором на ножках, самодельными книжными полками и жалкой сувенирной чеканкой на стенах. Антон понимал, что обиталище родителей, конечно, серьезно уступает и квартире на «Войковской», и даче в Михайловке – с академической библиотекой, высокими потолками, картинами в золоченых рамах и дубовыми панелями. «Может, – закрадывалась мысль, – напрасно я ее к себе привел?» Но потом со свойственной советским людям тягой к равенству и приоритету духовного над материальным утешал себя: «И ничего! Мои родители квартиру эту, кооперативную, заработали, на свои деньги купили. И какая разница, как обставили? Она ведь меня не за мошну тугую полюбила, ведь верно?»

Кирилла еле удалось смирить и никуда не отпустить – Антон налил ему стакан водки, заставил выпить, и тот отрубился в одежде на диване в гостиной.

Олю Антон уложил на узкой кроватке в своей комнате: «Теперь, поспав на твоей подушке, я узнаю твои тайные мысли» – «Их все уж знает Люба». Наутро от Оли осталась записка – на обороте «таганской» программки: «Спасибо за ужин и мягкую подушку. О.»

Антон с Любой улеглись на родительской тахте.

Часов в двенадцать дня собутыльников разбудил настойчивый звонок в дверь. Антон еле проснулся – голова раскалывалась – и в одних трусах прошлепал к двери. Выглянул в глазок: на пороге стоял, вот неожиданность, Пит и какой-то взрослый мужчина. Антон открыл.

Пит выглядел бледным и растерянным. Губы его прыгали.

Мужчина, одетый, несмотря на воскресное утро, в заграничный плащ и костюм с галстуком, отрекомендовался: «Я Ростислав Адамович, отец Петра. Антон, разрешите нам войти? Мне с вами надо серьезно поговорить».

Растерянный юный хозяин проводил незваных гостей на кухню, которую не украшали, конечно, пустые бутылки, недопитые стаканы, пепельница с окурками и недоеденная колбаса. Побежал поднимать Кирилла и будить Любу.

Через минуту дама вышла словно бы на правах хозяйки. Она успела одеться в свое роскошное платье (но на голое тело) и даже причесаться. В маминых тапочках, девушка распорядилась неожиданным гостям переместиться в комнаты и рассесться у полированного стола в гостиной.

– О, Кирилл тоже здесь! – проговорил Питов отец, пожимая тому руку. – Какая удача! А то мы собирались и к вам в общежитие поехать.

– Водки хотите? – хриплым со сна и с похмелья голосом молвил Кирилл.

– О нет, благодарю покорно. Нам сейчас не до водки.

– А я выпью.

Парень удалился на кухню и зазвенел там бутылкой о край стакана. Вернулся освеженный, дожевывая бутерброд.

– Извините за вторжение, но, боюсь, дело не терпит отлагательств, – начал Ростислав Адамович.

Вся манера держаться, и гладкость речи, и округлые жесты выдавали в нем не самого великого, но начальника.

«Где-то он в каком-то внешнеторговом объединении работает, – припомнил Антон. – Загранка, магазины “Березка”, сертификаты, боны».

– Как я знаю, – продолжил Питов отец, – вы вчера проводили вечер все вместе, и с Петром, верно? – Антон кивнул. – Значит, имели удовольствие познакомиться с его так называемой девушкой по имени Галина, правильно?

– Так и есть, – подтвердил Тоша, не понимая, куда тот клонит.

– Проблема заключается в том, что эта особа сегодня прямо с утра подала на Петра заявление в милицию. Она якобы сняла в дежурной поликлинике побои, которые, дескать, мой мальчик нанес ей и отправилась к правоохранителям со своими инсинуациями. – Кирилл с Антоном переглянулись. – Вы ведь находились весь вечер вместе с Петром и этой особой? И вы видели, не могли не видеть, что Петя эту Галину не то что не бил – пальцем не прикасался! А она в свою очередь вела себя вызывающе: была пьяной чрезмерно, флиртовала со всеми подряд – правильно?

– Правильно-то правильно, – подала голос Люба, – только, как мне кажется, подобная линия защиты: мол, девушка сама виновата – для милиции и последующего суда не очень действенна.

– Позвольте нам самим решить, – сделал строго отметающий жест Питов отец, – какой линии защиты придерживаться. Вы главное, если вас спросят, покажите то, что нужно. И скажите, что видеть не видели, как Петр применяет к этой особе меры физического воздействия – да такого и быть не могло, потому что за ним никогда ничего подобного не водилось и водиться не могло!

– Лжесвидетельство, – сказал в пространство Кирилл. – Статья УК РСФСР номер такая-то.

– Я вас как друзей прошу, – подал голос Пит. – Как самых близких в жизни друзей.

– Возможно, друзья все скажут, как вам хочется, – ответила за всех Люба. – Но мне кажется, вам хорошо бы с родителями и с самой той девушкой договариваться напрямую, без нашего участия и без официальных показаний.

– Вы не беспокойтесь, милая девушка – вас Любовью зовут, да? – мы работаем в этом направлении, но и подстраховаться никогда не мешает. Словом, мы можем быть уверены: вы скажете все, как нужно: никаких мер физического воздействия Петя по отношению к Галине не применял. Правильно?

Он поочередно оборотился к Кириллу и Антону, и тем ничего не оставалось делать, как кивнуть. Он вопросительно глянул на Любу – та вздернула подбородок.

– Если меня спросят, я скажу, что вы просите. Не в моих традициях людей, тем более молодых, закапывать. Но тебе, Пит, выскажу: то, что ты творишь, – грязно, мерзко и непростительно. И если ты, сученыш, еще раз посмеешь поднять руку на женщину и я об этом узнаю – не сносить тебе головы! Я тебя сама прикопаю. Понял?.. А сейчас мне пора. Антон, не провожай, я найду дорогу.

– А можете вы мне дать, – гнул свою линию Ростислав Адамович, – телефон и адрес третьего вашего друга, Эдуарда Миндлина?

– Еще один лжесвидетель понадобился? Ну-ну, – фыркнула Люба и пошла в родительскую спальню одеваться.

– Можно от вас позвонить Эдуарду?

Договорившись с Эдиком, незваные визитеры ушли.

Кирилла с Антоном остались одни. Они разлили, чокнулись, и Антон задумчиво сказал: «Надо было что-нибудь с них струсить за нужные показания».

– Фу! Лжесвидетельствовать – да еще и за деньги?!

– Да, – согласился Тоша с другом, – это я чтой-то загнул.

Неделю спустя Антон столкнулся в институтском коридоре с Питом и спросил, как дела, явно подразумевая историю с побоями.

– Дела идут – контора пишет, – хохотнул приятель.

– А что с нашими показаниями? Когда нам в милицию являться лжесвидетельствовать?

– Забудь! Не бери в голову. Отец все уладил.

– Денег заплатил? Сколько нынче стоит девушку побить?

– Тебе-то какое дело?!

– Как «какое», если вы сами с твоим отцом нас в это втравили!

– Как втравили, так и вытравили. И не надо от вас больше ничего. Ничего не было. Все, конец.

Памятуя о том актерском успехе, что имел Кирилл, выступая в стройотрядах, Антон стал капать дружбану на мозг: мол, пойди запишись в институтский агиттеатр – совсем другой уровень! Кирилл тянул, мычал, отнекивался. Эдик по этому поводу мудро высказал Тоше: «Да мой молочный брат лентяй такой, никогда он сам по своей воле не пойдет!»

И они с Эдиком придумали штуку: они пойдут пробоваться в агиттеатр все вместе. Притом, что ни он сам, ни Миндлин никакого таланта и тяги к лицедейству не испытывали.

В день просмотра отправились к Киру в общагу, подняли его, заставили умыться-приодеться и явились все вместе на пробы в институтский ДК.

Антона и Эдика в театре приняли кисло. «Можете приходить, если хотите, найдем вам занятие». С Кириллом разговор был иной. Его звали настойчиво, обещали роль, и даже номер комнаты общежитской записали. А в день первой репетиции два парня-актера за ним в общагу пришли и сопроводили. Так у Кирилла началась артистическая карьера.

Антон же записался на спецсеминар, который вела Эвелина Станиславовна. Это было не по его специальности, да и занимались там ребята постарше, четверо- и пятикурсники, дипломники и аспиранты. Но он был уверен, что справится – то, что было ему самому интересно, он постигал, невзирая на трудности.

Когда он изучал историю семьи Степановых и искал к ней подходы, взял в научно-технической библиотеке учебник, написанный единолично Эвелиной Станиславовной. Стал штудировать. Многое осталось непонятным, но ему очень понравилось, как она пишет: ясно, просто, четко, образно, безо всякой воды и нагромождения лишних сущностей. У такого препа ему хотелось учиться!

А с Любой все было плохо. Она ему не звонила. Когда Антон, не выдержав, набрал ее номер, девушка разговаривала с ним холодно и принужденно.

И однажды он отправился к ней на работу. Антон знал: она работает в ВЦ[9] на Лермонтовской. Вот и поехал – к шести вечера, когда обычно заканчивали в присутственных местах. Конечно, она могла и не выйти в положенный час – Любе вечно давали машинное время вечером или ночью. «Да и было ли то машинное время? – думал теперь, терзаемый ревностью, Антон. – Может, это удобное прикрытие, чтобы сорваться и уехать к кому-то в любое время дня и ночи».

Без двадцати шесть он занял место на бульваре у стенда с газетой «Лесная промышленность»: вроде бы читает, знакомится с соцсоревнованием среди семи целлюлозных гигантов. На деле следил за подъездом ВЦ. Без десяти и без пяти кто-то выходил – но ровно в шесть поток пошел густо. Народ, поодиночке и по двое, в основном дамы, молоденькие и в летах, с сумочками и сумищами, оживленно разговаривая друг с другом и прощаясь, шли торопливо к метро или остановке троллейбуса. Очень малый процент, в основном мужчины, садились в припаркованные машины, устанавливали на лобовые стекла припрятанные «дворники», отстегивали от руля штанги.

Каков у Антона был план? Завидеть ее, догнать и как бы случайно встретиться: «О, это ты! Как неожиданно! Может, сходим куда-нибудь? Нам как раз стипу выплатили! Давай опять в “Узбекистан”?»

И вот она появилась: дьявольски хорошенькая, независимая, в дубленке и высоких французских сапогах – о, с каким чувством он однажды снимал их с ее ножек и как бы хотел повторить это!..

Тоша дернулся было к ней – от своего стенда со свежей газетой. Но не кинулся, повременил – и правильно сделал. Потому что Люба перебежала улицу, и оказалась совсем близко к нему. Не замечая его, она подскочила к припаркованному авто – бежевой новой «шестерке».

В машине уже сидел водитель – Антон успел рассмотреть его. Видать, тот недавно, после работы сел в тачку – потому что сначала нацеплял щетки, а теперь, не снимая шапки, прогревал мотор и салон. То был мужик в изрядном возрасте: лет сорока, с холеной седеющей бородкой, в дубленке с мохеровым шарфом, и шапка у него была блатная – ондатровая.

Любовь по-хозяйски открыла дверцу «шестерки» и скользнула на пассажирское сиденье. Потянулась и поцеловала бородатого в небритую его щеку. Тот схватил ее рукой за плечо и попытался продлить поцелуй. Она засмеялась и оттолкнула его. Мужик по-хозяйски похлопал ее по коленке, включил первую передачу, и машина, взревев, отвалила от тротуара и понеслась в сторону Садового кольца.

Было совершенно понятно, что это у них не первая и не вторая, а скорее, привычная, обыденная встреча.

Для Антона все было кончено.

Он не помнил, как вернулся домой. Испытывал большое искушение забуриться в общагу, напиться и нажаловаться Кириллу на свою несчастную судьбу. Однако все-таки взял себя в руки. Приехал в родительскую квартиру на «Ждановской». Закрылся в своей комнате, слушал на маге рок-оперу «Джизус Крайст суперстар» и горевал.

Ту ночь он провел без сна. Конечно, он догадывался о чем-то подобном. Все эти ее неожиданные походы позвонить с дачи Марь-Петровны, а потом стремительные отъезды в город, ее запреты звонить ей – все, все свидетельствовали о том, что у нее кто-то есть.

«Пусть так! – думал он, ворочаясь на горячих простынях у себя в светелке на “Ждановской”. – Хорошо, ладно: у нее кто-то есть. Но зачем она тогда мной играет? Почему не расстанется безоговорочно навсегда? Почему держит меня на привязи, как щеночка?.. Надо мне самому покончить с ней! Не нужно никаких объяснений, ссор и сцен ревности! Перестать звонить, не пытаться увидеться. Если она выйдет на связь сама – разговаривать холодно. Мол, любовь прошла, завяли помидоры. У меня есть другая (можно даже соврать)… Но как же быть с кладом на чердаке степановского дома в Михайловке? Если мы расстанемся с Любой – значит, все пойдет прахом. Все усилия, чтобы познакомиться с Эвелиной и проникнуть в тот дом, останутся втуне. И я так никогда и не узнаю, что там спрятано подо половицей у слухового окна… Прийти самому к Эвелине Станиславовне, во всем повиниться и все рассказать? Выйдет совсем нехорошо: будто я познакомился с ними ради того, чтобы подобраться ближе к кладу (хотя на самом деле так оно и было!). И ради этого Любу соблазнил – хотя на самом деле, конечно, если разобраться: соблазнила-то она меня… Соблазнила, использовала и, как видно, теперь – надсмеялась! И для чего?! Неужели для тех мелких услуг, которые я оказывал им по даче: вскопать, обрезать ветки, пожечь хворост? Фу! Как это пошло! Как мелко с их стороны!»

Чтобы наконец уснуть (и встать на следующее утро на первую пару на лабы), пришлось совершить налет на мамину аптечку и выпить таблетку снотворного.

Однако не прошло и пары дней – звонок.

Любин нежный, низкий, хрипловатый, сексуальный говорок: «Привет, что делаешь?»

Все намерения Антона выглядеть холодным, неприступным и угрюмым моментально растопились звуками этого голоска. Теплая волна расплылась по всему телу, торкнула в голову.

– Малыш, у меня к тебе предложение. Хочешь сходить в театр? Да, со мной. Мне тут по случаю достали два билета – не поверишь, на что. В Театр Ленинского комсомола! На «Мурьету», представляешь?! Я тебя приглашаю!

«Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», поставленный в прошлом году молодым режиссером Марком Захаровым, среди премьер котировался выше любых спектаклей Таганки (кроме «Гамлета» и недавно вышедшего «Мастера и Маргариты»), выше любого «Современника». В Москве только и говорили: настоящая рок-опера, как «Джизус Крайст суперстар». А какая там музыка молодого композитора Рыбникова! А как играет юный красавчик Абдулов! Да Антон побежал бы на «Мурьету», если б его пригласил кто-нибудь типа Пита или бригадира Бадалова! А тут – Люба.

Конечно, идеи послать возлюбленную или быть суровым и упрямым развеялись в прах.

– Идем! Когда?

Оказалось, прямо завтра.

Договорились, как водится, встретиться перед театром.

Люба пришла в той самой дубленке и в тех самых сапожках – Антон следил взглядом за ней издалека, как она пробирается от метро по Пушкинской улице[10] сквозь толпу страждущих лишнего билетика, и видел, как обращают на нее внимание и чуть не сворачивают шеи встреченные мужчины.

Но когда они были вместе – она принадлежала только ему. Люба слушала его россказни и анекдоты, смеялась его шуткам, поправляла воротничок, гладила по плечу. И ему было наплевать, замечают ли посетители театра их разницу в возрасте, и что думают по их поводу.

Билеты оказались на роскошные места: одиннадцатый ряд.

– Откуда ты такие достала? – вслух подивился он.

– Друг надыбал. Он с Марком Анатольевичем (Захаровым) знаком. Сам не смог пойти.

– Ах, друг…

Спектакль оказался прекрасным.

Мелодии запоминались и немедленно начинали звучать в голове:

Или:

Как само собой разумеющееся Люба восприняла, что Антон потащился провожать ее. Он все время, и перед спектаклем, и в антракте, и после представления, и тем более теперь, в метро, прокручивал в своей голове, что надо спросить ее, что это за мужик, и что у нее с ним, и что это значит – для него, Антона. Но все казалось не время, все он трусил: «Ладно, узнаю, когда будем прощаться. Говорят же: самое важное, что произносится последним».

Однако во дворе ее дома на «Войковской», когда он остановился у подъезда, она невинно спросила: «А ты не хочешь зайти?»

Разумеется, он поднялся. Эвелины Станиславовны дома не оказалось: «Она со своим Викентием на даче».

– Выпьем кофейку? Или чая? Или водочки? Да, и позвони сразу своей маме – скажи, что не придешь ночевать.

И все-таки ближе к утру, когда поздний осенний московский рассвет постепенно мутнел за окнами, он спросил ее, с кем она встречается? Что за мужик на бежевой «шестерке»?

– Ах, ты видел!.. Ты, что, следил за мной?!

– Нет, не следил! – испугался он. – Мимо проходил. Случайно.

– Случайно… – усмехнулась Люба. – Ладно, там все сложно. Мы с ним все расстаемся, расстаемся – да никак что-то не расстанемся, он все выныривает и выныривает в самые неожиданные и неподходящие моменты… И вообще запомни, малыш: девушка, если она не замужем, может, да и должна, одновременно сразу с несколькими встречаться: иначе как она поймет, кто из вас самый подходящий вариант. Чтобы быть уверенным, что ты единственный, надо жениться.

– Так выходи за меня!

– Э, нет. Я не готова во второй раз рискнуть. И, главное, ты сам не готов. Да и что скажет твоя мама?

– Мама будет счастлива.

– Ох, вот в этом я не уверена. Давай отложим этот разговор хотя бы до того момента, когда ты окончишь институт.

– До этого еще четыре года.

– Я подожду.

Но после того разговора и той ноябрьской ночи все равно все осталось по-старому: полыхающая (в нем) страсть и редкие, очень редкие встречи, когда ему удавалось эту жажду с ней утолить.

Сдали зимнюю сессию, справили Новый год.

Антон продолжал заниматься в спецсеминаре профессора Эвелины Степановой, и она даже однажды прилюдно похвалила написанный им реферат.

Кирилл вел рассеянный образ жизни: много выпивал и прогуливал не только лекции, но и лабы с семинарами – а также репетиции в агиттеатре. Потом он затащил в театр свою Ольгу, и она тоже заделалась актрисой.

Однажды Кир пригласил друзей на премьеру – театр поставил сценическую фантазию на тему «451^о по Фаренгейту», и ему досталась главная отрицательная роль – брандмейстера Битти. Пьесу приняли хорошо, орали «браво», а Юля Морошкина даже подарила на поклонах Битти-Кириллу букетик алых гвоздик.

Эдик расстался со своей замужней. Они начали встречаться с его любовью Валентиной – но было заметно, что ничего между ними нет, кроме, может быть, хождений за ручку.

С Питом больше никто не общался. Он мелькал в коридорах, и они лишь сухо кивали друг другу.

И вот однажды – снова дело было в апреле, прошел год с того момента, как они с Любой впервые стали близки, – Антону вдруг позвонила домой Эвелина Станиславовна. В первый момент он даже испугался: что случилось?

Но оказалось – она просит помочь по даче. На предстоящих майских: «Любочка, к сожалению, уезжает, у нее от работы профсоюзная поездка в Ереван. А у нас там так много дел! Мой Викентий Палыч тоже приедет. А вы привозите с собой друга, чтоб вам не скучно было. Или даже двоих. Я обещаюсь вам всем готовить, будете сытые, пьяные и нос в табаке. Приезжайте по старой памяти помочь старушке!»

Антон позвал к Эвелине Кирилла – тот согласился: «Давай, поработаем за еду».

Провести время на даче было прекрасно, если не считать жгучей ревности: с кем Люба отправилась в Ереван? С тем мужиком из «шестерки»? Одолевали горько-сладкие воспоминания: ведь ровно год назад, на майские на той же даче она была с ним.

В семьдесят восьмом году выходных на Первомай выпало целых четыре дня – только все, как назло, выдались холодные. Ночью заморозки, а днем температура не поднималась выше десяти градусов. Слава богу, без дождя.

Грелись работой. Кирилл умел все: и траву косить – ручной косой, как Лев Толстой, и замок починить, и пилу развести, и рамы подправить. Эвелина не могла на него нахвалиться. Антон был на подхвате: подай, принеси, копай, пили. Викентий Палыч в основном царствовал. И выпивать начинал с самого утра. Вечером, за сытным обедом, от него не отставали и наработавшиеся мальчики с Эвелиной Станиславовной.

А однажды, когда подпили, и Викентий, и Кирилл завалились спать, оставались за столом только дотухающие Антоша и профессор Степанова, он спросил у нее: «Скажите, Эвелина Станиславовна, а у Любы кто-то есть? С кем она в Ереван поехала?»

– О чем ты говоришь! – фальшиво воскликнула профессорша.

– Да как же! Она мне сама говорила. Да я и видел. Мужик с бородой. На бежевой «шестерке».

– Ах, Антон! Это Илья. Он ее старая, давняя любовь! Когда-то она ради этого стервеца даже от мужа ушла. Но он-то, он! Водит ее за нос лет восемь! Сам-то женат, и все обещает от этой своей Нины Петровны уйти. То надо повременить, она болеет. То надо подождать: дочка школу кончит, в институт поступит. Так и мурыжит Любочку не знаю сколько! И сам не ам, и другому не дам! Илья – зав в Любочкиной лаборатории, талантливый программист и кандидат наук – только вот как человек дерьмо!.. Ты только, Антошенька, пожалуйста, не проболтайся Любочке, что я тебе рассказала. Ах, как бы я хотела, чтобы он сгинул куда-нибудь, аннигилировал, растворился! Чтобы она наконец исцелилась от этих его чар – непонятно, чем он ее и присушил!

Ситуация становилась предельно ясной: да, Люба любит другого, а Антон для нее – только игрушка, забава, запасной аэродром.

Следующим вечером, первого мая Эвелина с Викентием уехали на ее красном «жигуленке»: сказали, дела в городе. Ключи от дома и калитки оставили парням – с тем, чтобы они докончили весенние полевые работы и передали их соседке Марье Петровне.

Утром Кирилл с Антоном, напившись кофею, посмотрели друг на друга: «Лучше момента, я думаю, не представится».

Сходили в сарай за лестницей и инструментами. Подняли все на второй этаж. Дверца на чердак давно манила Антона – только все не было случая открыть ее, ни разу не оставался он в доме один.

«Да ничего мы не найдем, я уверен, – уговаривал он себя, мечтая, чтобы все оказалось ровно наоборот. – За сорок лет тут и газ проводили и наверняка перекрытия меняли – нашли все сами, если там что-то и было».

Дверца на чердак со скрипом, но открылась. Мальчики по очереди залезли внутрь.

Свет лился из слухового окна. Было полутемно. Возвышалась старая кирпичная труба от печи и новая, металлическая, округлая – газовая.

– В правом углу у стены, – прошептал Антон заученную наизусть подсказку. – Вторая по счету половица от угла.

Они подошли к искомому месту. И в самом деле! На балке, поддерживающей крышу, как раз над второй половицей от угла имелась помета. Когда-то кто-то нарисовал здесь, поверх коричневого старого дерева, чернильным карандашом жирную стрелку. За годы стрелка выцвела, но продолжала указывать вниз, в точности на вторую половицу. И на ней самой, половице – тоже нашлась выцветшая помета, сделанная, возможно, тем самым чернильным карандашом: такая же стрелка!

Азарт обуял парней. Они захватили с собой инструмент: ломик, топорик, фомку, ножовку по дереву, электрический фонарик.

Умелец Кирилл загнал в щель топорик, подцепил старую необрезную доску. Она подалась. Он приподнял ее. Заскрипели выдираемые гвозди.

Кирилл подцепил гвоздодером и вытащил сперва один гвоздь. Потом – второй. Потом, засунув топорик в щель, поднял половицу дыбом. Под ней открылось пространство: между полом чердака и перекрытием второго этажа имелась полость шириной сантиметров тридцать. Антон посветил фонариком.

И, о чудо: там что-то блеснуло. Что-то черное, железное.

Кирилл запустил руку в отверстие и достал из-под пола коробку.

Коробка была старая, жестяная. Похоже, даже не тридцатых годов, как первая, из стены, а дореволюционная – потому что на ее лицевой стороне изящный рисунок в духе серебряного века изображал, как двое конфетных малышей идут под зонтиком сквозь дождь в направлении старой мельницы. На оборотной стороне имелся имперский двуглавый орел и вензель: «Товарищество паров. фабрики “Эйнем”».

– Конфетки! – иронически воскликнул Кирилл. – Царские!

– Давай посмотрим, может, там что-то еще есть?

Опустились на карачки, посветили в отверстие – но нет, ничего больше под половицей не обнаружили. Пустое пространство: пыль, земля, мышиные какашки.

– Закрываем? Закладываем доску назад?

– Давай сперва позырим, что там внутри коробки?

– Давай, открывай!

Кирилл открыл крышку.

В коробке лежала тетрадь в черном коленкоровом переплете. А поверх – письмецо в конверте.

Несколько пожелтелых тетрадных страничек были исписаны чернильной ручкой, красивым почерком – похоже, тем же самым, что и записка, найденная в деревянной стене на кафедре.

Снизу, от ворот, донесся шум. Вроде бы звук автомобильного мотора, вот двигатель остановился, затем захлопывается автомобильная дверца, раздается стук калитки… Антон подскочил к слуховому окну. Подтянулся на руках, выглянул: «Атас! Эвелина вернулась!»

Ребята заметались по чердаку. Кирилл поставил на место половицу. Забил назад гвозди.

Раздался внизу звук шагов по крыльцу, шум открываемой двери, и голос Степановой прокричал: «Мальчики! Вы где?!»

– Все, спалились! – выдохнул Кирилл. – Что скажем?

– Надо признаваться, а что делать? – горячечно зашептал Антон. – В конце концов, письмо адресовано ей, и тетрадь предназначалась тоже… Только я тебя прошу: мы нашли все это случайно. Полезли на чердак чинить проводку, а там такое. Не говори ничего про ту стенку на кафедре. И что мы там нашли летом семьдесят пятого. А то что получится? Выйдет, что я ту записку прочел, а после специально со Степановой познакомился, вошел в доверие, за Любой стал ухаживать. Нехорошо будет выглядеть.

– Но ты ведь и вправду специально с ней познакомился и вошел в доверие, – усмехнулся Кирилл.

– Вот именно! Поэтому тем более молчи. Нашли тетрадь случайно, и все тут!

Он выкрикнул с чердака: «Мы здесь, наверху! Мы тут проводку чиним!»

– Это он, – прошептала она, – он… Я узнаю его почерк… – и по крупному лицу Эвелины Станиславовны потекли крупные слезы.

Она вернулась в одиночку на дачу по тривиальнейшей причине: забыла документы на машину. Доехала до метро «Ждановская», выкинула Викентия Палыча и принуждена была возвратиться. Слава богу, никакие гаишники ее не остановили.

– Тогда сам бог вам велел пообедать с нами вместе! – радушно предложил Кирилл.

– Вами же приготовленным обедом, – добавил усмешливо Антон.

А после еды, выдержав паузу, парни предъявили хозяйке железную коробку и тетрадь.

Заместитель заведующего лаборатории аппаратов в Волновом институте, молодой, двадцатисемилетний, но уже зарекомендовавший себя ученый, кандидат наук Константин Евсеевич Порядин пришел в Московский технологический институт прочесть лекцию по своей специальности. Специальность была модная, а имя Порядина на слуху, как блестящего рассказчика и талантливого экспериментатора, поэтому народу – студентов, аспирантов, да и преподавателей – набилось в потоковую аудиторию множество.

Лекция произвела на всех самое благоприятное впечатление: легко, непринужденно, остроумно и в то же время глубоко и интересно. Особенно же понравился стиль изложения (да и что там греха таить) сам лектор юной дипломнице Эвелине, дочке академика Венцлавского. Впрочем, то, что она дочь академика, она не афишировала и об этом никто не знал – а кто вдруг знал, никакого значения в те времена равенства и братства не придавал.

После лекции Эва подошла к докладчику. Задала один вопрос по теме – он ответил: ясно, терпеливо и точно. Вокруг ждали другие студенты, жаждущие неформального общения с лектором. Но и девушка не готова была быстренько его упустить. Задала второй вопрос. Он ухватил его суть на лету. «О, – сказал, – глубоко копаете. Но, боюсь, что у меня, как и у современной науки в целом, нет пока на это внятного и определенного ответа. А вы сама-то что об этом думаете?» – Эва начала было высказываться, но тут хором зароптали окружившие кафедру другие страждущие получить новое знание (или обратить на себя внимание): «Мы тоже хотим спросить!.. Что вы только с ней одной разговариваете!.. Давайте вы в частном порядке эти вопросы обсудите!»

– В частном так в частном! – улыбнулся молодой лектор. – Давайте, если вы хотите – вас как зовут, Эвелина? – приходите в эту субботу на кафедру, я приеду, и мы там с коллегами будем кое-какие вопросы прорабатывать, и с вами тоже обсудим, что вас интересуют.

С того дня началась их дружба. Эвелина, впрочем, сразу навела справки: был Константин Порядин не женат и, как говорили, ни с кем не встречался. Был увлечен и влюблен только в свою науку.

У Эвы тоже не имелось настоящего кавалера: слишком высоко находилась планка, коей она мерила мальчишек. Слишком любила она и уважала своего отца-академика: Станислав Георгиевич был и умен, и красив, и остроумен, и интеллигентен, и глубоко порядочен. Трудно было хоть кому-то из молодых дотянуться до столь возвышенных требований.

Но вот Порядин с первого взгляда (и с первой лекции!) ранил ее в самое сердце.

Она приехала в субботу на кафедру, по поводу своей ученой идеи, а на самом деле, конечно, чтобы с ним увидеться. Они вдвоем нашли пустую аудиторию и поворачивали ту идею, высказанную Эвой, так и эдак, она в самом деле выглядела интересной и плодотворной, исписали всю доску мелом и полтетради карандашом. И она сказала – может, авансом: вы мне, Константин, столько всяких мудрых мыслей накидали, впору за диссертацию приниматься.

Потом он проводил ее – район Техноложки тогда был окраиной. На трамвае доехали до Курского: в тех краях, в Подсосенском переулке, была у семьи Эвы первая московская квартира, разбомбленная в войну. А на прощанье Порядин сказал: «Вы дипломница? Приходите к нам в лабораторию, у меня есть полставки лаборанта. Будет идти рабочий стаж».

Конечно, она пошла! Не ради денег, не ради стажа: ради него.

Прививала кроликам рак, воздействовала на них волной, а потом плакала, когда они умирали.

Порядин был придирчивым и держал ее на расстоянии.

Зато однажды пригласил в кино, они пошли на сдвоенный сеанс в «Ударник», смотрели «Ленин в Октябре» и «Юность Максима», и он впервые взял ее за руку. Потом они прошагали через всю Москву к ней на Подсосенский, он проводил ее до самой двери и на лестничной площадке поцеловал.

Шел сентябрь, и она сказала ему, что хочет познакомить его со своими родителями.

Прием устроили на даче – да-да, на этой же самой даче в Михайловке. Денек выдался солнечный и по-летнему теплый. Нервничали все: и Эва (что естественно), и мама Ида Густавовна, и горничная Вера, и кухарка Настя. Не нервничал только Костя Порядин. И отец академик. Они оба почти ничего не пили, только по рюмке водки за знакомство, и ели разносолы, приготовленные Настей, не замечая вкуса. Зато схватились на своей физике, на любимых волнах, на акустике, атомах, электронах, квантах и возможной ядерной бомбе. Говорили на равных и спорили полвечера, пока Константин не убежал на последнюю электричку.

Когда Порядин ушел, Эвелина расслабилась, выпила тайком от родителей фужер крымского портвейна, ушла к себе в комнату и немедленно уснула.

Проснулась через час от отцовского баса. Он, видать, после отъезда гостя тоже тяпнул водки – чего обычно за ним не водилось и теперь выступал перед мамой:

– Да, Идочка! Потрясающая у нас выросла советская молодежь! Первое социалистическое поколение, свободное от эксплуатации человека человеком, от частнособственнических инстинктов! Умные, образованные, свободные, гордые, смелые люди! Вот такие и будут строить коммунизм – и они его таки построят!

– Ты нашу Эвочку имеешь в виду?

Мама особо не разделяла восторженных отцовских коммунистических взглядов, порой бурчала насчет «грядущего хама», который уже пришел, но тему эту предпочитала не поднимать, о политике помалкивала.

– Да, и Эву тоже! Но и не только, не только! Каков этот наш сегодняшний гость? Умница! А насколько образован, тонок, вежлив!

– Наконец-то тебе понравился хоть кто-то из Эвиных ухажеров!

– А он ухажер?

– Конечно! Ты что ж, не заметил, как он на нее смотрит? И она на него? И зачем тогда она его привела к нам, если не ухажер?

– Ну-с, этот молодой человек – самое лучшее, что только с ней могло случиться!

– Давай-ка ты, мой друг, Станислав Георгич, не торопись. И не кричи на весь дом, не ровен час, Эвочку разбудишь, а ей о твоем горячем одобрении знать пока не надобно. Не дай бог прямо завтра замуж за него выскочит.

С тех пор Порядин стал бывать у Венцлавских чуть не на правах жениха.

Так продолжалось почти год: совместная работа в лаборатории, горячие обсуждения опытов и новых подходов, споры в дыму папирос.

– Он был моей первой любовью, и однажды мы стали близки… И так продолжалось до того нашего с родителями злосчастного отъезда в Крым.

– Что же было потом? – не выдержал Антон.

– Ни разу я его не видела больше, и ни одной весточки от него не получила.

Глаза наполнились слезами, и Эвелина Станиславовна зарыдала.

Парни переглянулись. Никто из них не умел утешать женщин, да в три раза старше себя.

Кирилл принес стакан воды. Профессорша стала пить, оттолкнула и прошептала: «Дайте водки».

– Вы же за рулем? – переспросил Антон.

– Наплевать. Поеду завтра.

Водка оставалась универсальным советским средством от любых проблем и любого горя.

Кирилл пошел на кухню и налил даме полную хрустальную рюмку водочки из холодильника. Профессорша лихо хватила ее, зажевала корочкой «бородинского» и убежала приводить себя в порядок в ванную.

– Не надо ее тыркать вопросами, – прошептал Кирилл. – Сама все расскажет, когда придет время.

Тетрадь, которую они достали из коробки «Эйнема», лежала тут же, на столе. От нее тянуло сыростью и затхлостью. Антон перелистал ее. Написано было тем же красивым почерком, чернильной ручкой. Чертежи перемежались схемами. Те сменялись таблицами. Добрую половину девяностошестилистовой тетрадки занимало что-то вроде отчетов об экспериментах.

Интересно: устарело ли то, чем занимался Константин Порядин, за прошедшие сорок лет? Для науки сорок лет – срок огромнейший. Наверняка кто-то, у нас или на Западе, проделал тот же путь, и пошел дальше, дальше, дальше. Вряд ли идея, пролежавшая под спудом четыре десятилетия, снова сыграет.

Из ванной комнаты вернулась Эвелина Станиславовна. Села на председательское, почетное место.

Кирилл снова разлил по рюмкам водку.

– Нам оставалось провести в санатории два дня, как я получила телеграмму. От Костиного соседа по комнате в общаге. Он писал: «Константину пришлось срочно уехать». – На глаза Эвелины снова навернулись слезы. Она досадливо смахнула их сгибом пальца и продолжила. – Мы тогда хорошо понимали, что такая телеграмма значит. Я бросилась в Москву; билетов, как всегда, в сезон не было – отец взял мне по брони горкома. Когда я приехала, в общаге Волнового института мне сказали, что за Костей пришли, как водится, ночью, и взяли. Как и двух других сотрудников его лаборатории. Кстати: лабораторию аппаратов, которой руководил Семигорский, попросту закрыли. Дверь опечатали. (Потом ее расформируют.) Вернулись папа с мамой из Крыма. Отец бушевал. Он кричал, что по поводу Кости пойдет лично к Сталину, будет писать Калинину. В итоге к Сталину его, конечно, не пустили, и впервые он увидел вождя в сорок третьем, когда разговор о Косте был уже неактуальным. Но писать он ему писал, и не одно письмо, и Молотову писал тоже и даже Берии. Разговаривал о Порядине с друзьями-летчиками, героями советского союза… Но ничему это не помогло. Ничего не дало. Я носила Косте на Лубянку передачи, из Тимашевска приехала его мама, остановилась у нас в Подсосенском, мы как-то сплотились и подружились… А потом однажды передачу для гражданина Порядина у меня не приняли. Сказали: осужден на десять лет без права переписки. Тогда мы не знали, что это значит, и продолжали верить и надеяться… А потом была война, в наш дом в Подсосенском попала бомба; мы вернулись из эвакуации, жили здесь, на даче… Ах, если б я знала, что весточка от Костика ждет меня здесь, совсем рядом… После войны я вышла замуж за полковника Степанова – стервец он оказался и подлец… Потом как-то в одночасье скончались сначала отец, и очень быстро после него мама… Родилась Любочка, я развелась со Степановым… И только в пятьдесят пятом мне написала из Тимашевска мама Кости: дескать, пришла реабилитационная бумага про Константина: скончался в местах заключения в апреле сорок первого года, место захоронения неизвестно, реабилитирован посмертно за отсутствием события преступления. Она за него даже какую-то пенсию стала получать… А у меня ничего от него не осталось, даже ни одной фотокарточки…

В тот вечер, второго мая, все они изрядно напились.

Кирилл принялся утешать Эвелину, рассказывая байки про своих деревенских дядьев: «Представляете, один пошел на первомайскую демонстрацию. Ему дали нести портрет Берии, а тот отказывался и кричал: “Берия враг народа!” Дядьку арестовали, а потом, двух месяцев не прошло, выясняется: Берия действительно враг народа, английский шпион!»

Никуда в тот вечер Эвелина с дачи не уехала, наутро отвезла Антона с Кириллом (и себя самое) в институт.

Когда выходили из машины, завидели Ульянова с Бадаловым, которые покуривали на «сачкодроме» перед вузом.

Ульянов закончил вуз, поступил в аспирантуру и стал секретарем комитета комсомола всего факультета. Казалось, он не решил, по какой стезе продвигаться: научной или партийно-комсомольской, – но то, что жизнь ему сулила большое будущее, было очевидно.

Бадалова в аспирантуру не взяли, но он женился на москвичке, тем самым закрепился в столице и распределился в какой-то «почтовый ящик», которых полно было в окрестностях Техноложки.

Бадалов с Ульяновым с максимальной вежливостью поздоровались с профессоршей, и усмешливо-снисходительно – с «пионерами». В их головах, конечно, не укладывалось: с какой это стати завкафедрой и профессор на личном автомобиле развозит каких-то там второкурсников. Что их такое связывает и какой вдруг вес приобрели Антоша с Киром?

Параллельно с этой, мелкой и частной жизнью, шла в стране жизнь большая, общественно-политическая.

Брежнев заделался писателем, и в главном литературном журнале страны, «Новом мире», в тот год печатались его мемуары: «Малая земля», «Целина», «Возрождение». Мемуары немедленно вышли отдельными книгами, тиражом пятнадцать миллионов экземпляров, Вячеслав Тихонов зачитывал их на радио, Юрий Каюров – на грампластинках. По книжкам генсека проводили читательские конференции, школьники и абитуриенты писали сочинения, обязательные вопросы появились в экзаменах по марксистко-ленинской философии. В московской Техноложке открыли музей, посвященный Малой земле – почему, зачем?

Разумеется, в народе это вызвало новый вал анекдотов. Говорили, что теперь в анкетах появится вопрос: «Принимали ли вы участие в грандиозной битве на Малой земле или отсиживались в окопах Сталинграда?» Рассказывали, что Брежнев прочитал в журнале свои мемуары и пришел в восторг: как он хорошо пишет!

Чтобы уравновесить впечатление от брежневских опусов, «Новый мир» вдруг опубликовал довольно подозрительного Василия Аксенова, а потом – «Алмазный мой венец» Катаева.

Дело было в начале лета, Антон шел в институт, на консультацию перед экзаменом. Зарулил в библиотеку у Новых домов. Смотрит: новинка. Новый журнал, «Новый мир», Катаев. Да еще такая тема!.. Ясно, на абонементе очередь когда еще дойдет. Сел в читальном зале и прочел роман, с начала до конца, часа за три. Ни на какую консультацию так и не попал, а экзамен все равно наутро сдал на четыре.

В конце июня студенты отправлялись в стройотряд – на этот раз дальний, в Абакан. А за два дня вдруг позвонила Люба: «Хочу пригласить тебя в гости. Приезжай на “Войковскую”, мамы не будет».

Люба наготовила вкусностей. Готовила она похуже Эвелины Станиславовны, но все равно весьма прилично. Раньше разносолами Антошу не баловала. Сейчас они ели плов, пили армянский коньяк и слушали изданные в Париже диски Окуджавы и Высоцкого, ленноновский «Имэджин» и последние пласты «Квин».

Эвелина Станиславовна была выездной, ее посылали на конгрессы и симпозиумы, и в капстраны тоже. В прошлом году и Люба сподобилась побывать в Чехословакии и Польше по турпутевке – вот и привозили они «родные» диски. У Антона возникало искушение попросить переписать хоть что-то на свою катушечную «Дайну», но он подавил его. Не надо никогда ни о чем просить свою любовницу, почему-то казалось ему: «Она и так давала и дает мне очень многое».

Люба в тот вечер была необычно нежной и грустной. И только утром Антон узнал, почему.

Он, как всегда, когда они были вместе, сварил кофе. Это была его почетная обязанность и привилегия: варил в турке, если они встречали утро в его или ее квартире; в капельной кофеварке, когда на даче.

Сервировал на кухне, позвал девушку. Она, в халатике на голое тело, чинно села, глядя в сторону – куда-то на разросшиеся во дворе тополя.

– Ты, наверное, расстроишься, но я должна сказать… Нам не надо больше встречаться.

– С чего ты так вдруг решила?

– Я выхожу замуж.

– Выходишь? – усмехнулся Антон. – А он развелся, что ли?

– Кто «он»? – нахмурилась девушка. – Кого ты в виду имеешь?

– Ну этот твой любовник многолетний. Женатый. Бородатый, на бежевой «шестерке».

– Много ты знаешь! Маменька моя напела?

– Ты что, не поняла? Я люблю тебя, потому хочу все о тебе знать!

– Хорошо, мистер Всезнайка! Великий наш ученый и естествоиспытатель!.. Да, это он, Илья. И он разводится.

– Разводится? – хмыкнул Антон. – Или развелся? Это две большие разницы, как говорят в Одессе.

– Тебя это вообще ни разу не должно колыхать! Как бы там ни было, нам нельзя больше встречаться. Я так решила. И это была наша с тобой последняя встреча. Так сказать, прощальный поцелуй.

– Ты так решила. Ну, ясно. Что делать. Что я могу вообще супротив твоего решения поделать.

– Давай останемся друзьями. Ты прекрасный человек, Тошенька. Умный, честный, неженатый. И я уверен, ты найдешь себе настоящую любовь. И по возрасту тебе более подходящую. Зачем тебе я, такая старуха?

– Ну, хорошо же. Когда у тебя опять обломится с твоим кандидатом наук и завлабом, я снова буду ждать тебя с распростертыми объятиями. А может, и не буду.

Пока готовил кофе, Антон надеялся после завтрака снова нырнуть с Любой в постель, но теперь дудки. Пошел в спальню одеваться.

На прощанье, на лестничной клетке, у лифта, она его поцеловала и прошептала: «Ты навсегда останешься моим самым прекрасным приключением».

Назавтра он улетел в стройотряд в Хакасию, в Абакан.

Полный самолет студентов в стройотрядных куртках.

Эдик опять не поехал. Отец достал ему билеты на пароход по Волге – не в «круиз» и не в турпоездку. Просто пассажирский теплоход с остановками на волжских пристанях. Без питания, без экскурсий.

Вместе с Эдиком отправилась Валентина – папа Анатолий Маркович целых две одноместные каюты организовал!

Манкировала стройотрядом и Юлька Морошкина. Ходили слухи, что она собралась замуж. Друзья видели ее несколько раз в институте в компании красивого, высокого старшекурсника.

Про Пита и вовсе ничего не было известно – да и не хотелось с ним иметь дело.

Хорошо, что рядом оставался Кирилл: можно и побалагурить, и пожаловаться на начальство, и совета спросить.

В дальнем стройотряде работали крепче, чем в столичном – без оглядки на трудовую инспекцию и технику безопасности. С девяти утра и до девяти вечера было нормой. Получалось часов по шестьдесят в неделю.

В единственный выходной, в воскресенье, их вывозили на экскурсии (с идеологическом окрасом): по ленинским местам в село Шушенское, на строительство Саяно-Шушенской ГЭС.

Пальцы не сгибались от бесконечного бетона, отбойных молотков, ломов и носилок. По вечерам на них охотились комары – стройотрядный доктор распылял от москитов дымовые шашки. Спать в палатках было холодно, иногда на ночь приходилось надевать ушанки.

Зато ох и заработали они! По тысяче двести рублей – это было как тридцать стипендий или десять месячных зарплат молодого инженера. Парни чувствовали себя Крезами, Ротшильдами, Вандербильтами!

В Москву вернулись победителями. Они и выглядели соответственно: дочерна загорелые лица, выгоревшие волосы, накачанные руки и плечи. И много денег в кармане.

Как обычно, тридцать первого августа встретились все на дне рождения у Эдика. Он тоже загорел после лета. Свой волжский вояж они с Валентиной закончили у его бабушки в Ростове, а потом перебрались к другой бабуле в Одессу.

Валентина тоже пришла на празднество, но они с Эдиком все равно не производили впечатление пары: ни поцелуйчиков тебе, ни объятий, ни касаний рук. Держатся как хорошие друзья, не больше.

Забежала и Юля Морошкина. Она располнела, но выглядела довольной. Мужа своего продемонстрировать не привела, но на безымянном пальце у нее сияло огромное самоварное кольцо.

А вечером первого сентября домой Антону вдруг позвонила Эвелина Станиславовна. Попросила назавтра заглянуть к ней на кафедру. Второго сентября была суббота, Тоша в вуз не собирался, но коль скоро профессорша приглашает – надо ехать. Мелькнула безумная мысль: «Может, она хочет с моей помощью расстроить Любин брак?»

Но разговор пошел о другом. Эвелина достала из сейфа тетрадь своего ухажера из тридцать восьмого года. Сказала: «Я проработала материал. Проверила расчеты, схемы. Устройство излучателя. И, знаешь, что поняла? Тогда это действительно не сработало бы. Слишком рано, не было возможности ни точно фокусировать излучение, ни воздействовать им в четких границах. Сейчас устройства для этого созданы. Называются узи, знаешь? И именно сейчас излучатель сможет “выстрелить”. Работа принесет плоды».

– Очень приятно, что так получилось, – пробурчал Антон.

– И я хочу, чтобы этой темой занялся ты. Ты молодой, умный, подготовленный, смелый. Возьми эту тему. Сначала как курсовую. Потом диплом по ней напишешь. А там и до научных статей недалеко, и до диссертации. А главное: народно-хозяйственное значение. Установка реально сможет сработать (как мне кажется). Будет людские жизни спасать… Берешься?

– Я только не понимаю: почему вы это вдруг мне?.. Вы б и сами смогли… Или ваши аспиранты… Сотрудники с кафедры…

– Ты в реинкарнации веришь? Что мы, отдав концы, не умираем насовсем? – процитировала она песню Высоцкого.

– Если честно, не очень.

– Знаешь, ты похож на него. – На глаза Эвелины опять навернулась слеза. – Ты такой же, как он: милый, восторженный, умненький, образованный, вдохновенный… Если б не чертов убийца Сталин с его репрессиями, и мы с Костей поженились, и я б тогда родила ему ребеночка… У тебя родители с какого года?

– Они молодые. Отец с тридцать седьмого, а мама с тридцать девятого.

– Вот видишь! Как раз и мне б тогда было время рожать. И я б могла родить твоего отца или маму. А ты б стал моим внуком.

– Я б лучше стал вашим зятем, – вдруг бухнул молодой человек, сам не зная, что говорит.

– Ах ты, шалунишка! – она погрозила ему пальцем. – Нет, боюсь, тот поезд для тебя ушел. Да и был ли он? Может, просто стоял на запасном пути?

– А что? Люба вышла-таки замуж?

– Пока нет. Но дело к тому идет. Ах, знал бы ты, мой дорогой, как я не хочу того зятя!

– А уж как я не хочу, чтоб он был! – бухнул, раз пошел такой откровенный разговор, Антоша.

– Но что делать-то! Сердцу не прикажешь! Любовь зла, полюбишь и козла – точно сказано в русской поговорке… Ладно, кстати о козлах – вернемся к нашим баранам. Вот тебе все материалы. Володей, изучай, пользуйся.

Женщина достала из стола папку, развязала тесемочки. Там оказалась пачка ксероксных распечаток – копии той самой тетради. Кое-где записи Порядина были подчеркнуты, перечеркнуты красными и синими чернилами; имелись дополнительные или вклеенные листы с расчетами и схемами, выполненными рукой профессорши.

– Начинай прорабатывать. Третий курс – самое время выбирать собственную тему.

Счастливые деньки!

К концу института Кирка для себя выяснил, что ему нравится по жизни больше всего. И лучше всего удается. Да, он и задачки решал, и стихи писал, и шаржи рисовал – но больше всего ему нравилось выходить на сцену и пленять зал.

За четыре года он в институтском агиттеатре настоящей звездой стал. Театр далеко не только юмористические сценки ставил. В репертуаре большие серьезные спектакли были. Дебютировал Кирилл в роли Битти в «451^о по Фаренгейту» Брэдбери. Потом они по Шукшину постановку сделали. Сценическую композицию по Евтушенко – «Казанский университет».

Как только наступали каникулы – агиттеатр подхватывается и едет на гастроли. Проехали весь БАМ: и в рабочих клубах выступали, и в депо, и под открытым небом на грузовиках. Дочесали до Владивостока и Южно-Сахалинска. А на следующее лето: Таллин, Нарва, Каунас, Вильнюс, Клайпеда. А потом – Северный флот. А потом – украинские города и местечки.

И все время с ним была Оля. Она меньше, чем он, сияла, что там говорить. Но для актрисы особый талант и не нужен. Выглядела бы хорошо, двигалась и говорила. А со сцендвижением и сценречью у нее проблем не было. Все равно девушку принимали неплохо – но не звезда.

А Кирка на первые роли выдвинулся. У директора театра-главного режиссера большие планы на него имелись. В этом году решили оскоромиться: репетировали постановку по, можете себе представить, Леониду нашему Ильичу товарищу Брежневу: «Малая земля». Кирилл там, в гимнастерке, пилотке, текст от автора читает: «Дневников я на войне не вел…» – неплохой, кстати, текст, явно кто-то из первачей писал. С таким спектаклем можно подаваться если не на Госпремию, то хотя бы на премию Ленинского комсомола.

А чтоб не скучно было – параллельно репетировали Вампилова, «Прошлым летом в Чулимске». Кириллу, естественно, дали роль Шаманова – главную, следователя-правдолюба. Но вот Оле предложили – нет, не Валентину, и даже не острохарактерную Кашкину, а всего-то буфетчицу Хороших. Она взбрыкнула: и без того настроение на нуле, неясно, что с распределением, что с дипломом. Скоро выпуск, и куда? Обратно домой? К мамочке, в город Оса, Пермский край? Кирюха-то замуж не зовет. А если б и звал. Какие у него перспективы? Тоже уехать по распределению в какую-нибудь пердь.

Короче, бросила прямо в лицо главному режиссеру Леониду Борисовичу: «Пусть в “Чулимске” ваши любимицы играют, Лерка да Наташка. А я – ухожу».

Конечно, было бы красиво – она втайне надеялась, – если б в знак протеста и солидарности Кирюха тоже б от роли отказался. Вот тогда б Леонид Борисович побегал! Походил бы, поупрашивал! А они б покапризничали, разные условия повыставляли: например, дать в «Малой земле» именно Оле, а не той же Лерке роль медсестры.

Но Кирка даже не пошевелился. Он ее, конечно, поуговаривал вернуться и таки буфетчицу сыграть – но весьма вяло. А когда она решительно отказалась, сделал вид, будто так и надо. И без нее и театр, и он сам обойдутся. Ну и пожалуйста. Ну и черт с тобой, дорогой товарищ Кравцов!

Премьеру «Малой земли» (без Ольги, но при деятельном участии Кирилла) сыграли под Девятое мая. На премьеру в институтский ДК пригласили ветеранов 18-й армии, носились с ними, как с писаными торбами. Пришли корреспонденты из «Советской культуры» и «Правды», и с телевидения приезжала группа – сюжет о премьере в программе «Время» дали.

Оля даже не пошла. Как не пошла на премьеру «Чулимска».

– Да что ж ты как маленькая! – уговаривал ее Кирка. – Что за детские обиды! Надо быть выше этого!

– Не пойду. Хромаю. Нога болит. Надеть нечего.

– Хочешь, я тебя на руках отнесу? Или поедем в ГУМ: купим тебе обновку?

Но она только: нет, нет и нет.

В их с Киром отношениях что-то неуловимо поломалось. С ним, конечно, весело и интересно время проводить: анекдоты, истории, шутки, гитара! Не парень – фейерверк!.. Но такой ли нужен муж, спутник жизни? Прямо скажем: Кирилл Кравцов – несерьезный человек. Ни на какую карьеру не настроен. Учится плохо, вечно хвосты, вечно лишают стипендии, на четвертом курсе чуть не отчислять собирались. Никакой общественной работы не ведет. На одной художественной самодеятельности далеко не уедешь. А дальше? Распределят в какую-нибудь дыру, дадут комнату в общаге – потом мыкаться лет десять, пока до отдельной квартиры дослужишься, и трубить инженером на заводе.

Вдобавок – пьет. Нет, не запойный пока, но как в рот ему попадет, так не остановится, пока не упадет замертво. И к таксистам среди ночи срывается за добавкой, и одеколон у парней в палатке выпил, когда в стройотряде в Абакане решил покирять, – сам рассказывал. А что дальше будет? Можно полагать свою судьбу на человека, который к зеленому змию неравнодушен? Такой ведь и свою жизнь пропьет, и тех, кто рядом с ним окажется. А она и без него к выпивке неравнодушна. С удовольствием компанию ему составляет. Что ж это получится? Пьющая семья?.. Нет, нет, Кирыч, похоже, исчерпал себя как человек, который должен быть с нею рядом.

После премьер и сессии Кирилл уехал на военные сборы. Такая обязаловка, что от нее никак не откосишь. Парни в Техноложке занимались на военной кафедре, проходили сборы, принимали присягу, и им лейтенантские звания присваивали – зато два года солдатом не трубить.

Ввиду отсутствия главной звезды, Кирилла Кравцова, агиттеатр не повез свои последние премьеры на гастроли: ограничились «Казанским университетом» и Шукшиным. Поехали по Волге-матушке: Калинин, Ярославль, Кострома – и далее везде, вплоть до Астрахани. Но без Кира. И, увы, без Оли.

Наутро парням следовало явиться на Курский вокзал и, ать-два, марш-марш электричкой на сборы. С вечера Кирка изрядно нагрузился напоследок и отправился в комнату к Оле – прощаться.

– Уходи. Не хочу тебя таким видеть.

– Таким? Таким каким? Обаятельным и привлекательным?

– Терпеть не могу, когда ты пьешь!

– Потому что ты мне завидуешь! Зависть – тяжелое чувство, Ольга Андреевна! Давай, присоединяйся! Пойдем ко мне. Я полбутылки водяры заначил.

– Убирайся! Вали к себе и пей там свою водяру.

– Я завтра рано утром уезжаю. В армию. И ты ни единого мне не скажешь на прощание теплого слова? У солдата суровая служба, так нужна ему девичья дружба[12]…

– Иди вон, паяц.

– Да, я шут, я паяц… Так что же? – Кир запел на весь общежитский коридор недурным своим баритоном. – Пусть меня так зовут вельможи, как они от меня далеки, далеки, – и закончил с надрывом: – Никогда не дадут руки[13]!

Мимо шмыгнули по коридору, хохоча и оглядываясь на певца, две первокурсницы в халатиках.

– Иди проспись! Не позорь ты меня!

В сердцах она оттолкнула парня, так, что, пьяненький, он чуть не упал.

– Ну ладно же, – протянул он обиженно и ушел к себе допивать бутылку.

Она домой в свою Осу не поехала. Может быть, последнее московское лето, последний шанс, и она не будет его на провинцию разменивать! Устроилась в приемную комиссию – принимать у абитуры документы.

И вот однажды ей, кажется, выпала удача. Да такая, как «волгу» по лотерейному билету за тридцать копеек выиграть.

Пришел к ней один выпускник документы подавать в странной компании: не с мамой-папой, как бывало. И даже не с бабушкой или группой поддержки в лице друзей – а с братом. Старше лет на десять. Очень положительный молодой человек, что характерно – в костюме с галстучком. Мальчик-абитура, как следовало из документов, был москвичом – значит, и старший брательник его (что, разумеется, играло важную роль).

Пока она проверяла-оформляла, выписывала экзаменационный лист, под сурдинку разговорились. Старший брат все спрашивал, как тут, в Техноложке, устроено: лекции, лаборатории, буфеты-столовки, свободное время. «Я, – говорит, – да и никто из нашей семьи, здесь не учился, я так вообще гуманитарий».

– А где вы учитесь?

– А я, милая девушка, уже закончил. Я переводчик.

– Кого куда переводите?

– С разных языков перевожу, в том числе не самых распространенных. С арабского, к примеру. С пушту и фарси.

Так, слово за слово, познакомились.

Новый знакомец попросил телефончик, пообещал сводить в Дом кино, где у него, как он сказал, «имелся блат».

– С телефончиком у меня напряженка! – Не стала лукавить Оля. – Живу я в общаге, если хватит у вас терпения на вахту дозвониться да дождаться, пока меня тетя Люся найдет да приведет, тогда записывайте.

– Запишу, не сомневайтесь. И для верности и адресок мне ваш черкните почтовый, да с номером комнаты… А я свой телефон домашний оставлю, вдруг вы срочно захотите меня увидеть.

Сколько их бывало в жизни – таких ни к чему не обязывающих знакомств, которые и кончались ничем, даже звонка не следовало, или все обламывалось после первого свидания!

Но не в этот раз.

На следующее утро Оля выходила из общаги, чтоб поспеть в столовку позавтракать по талону и бежать на свое рабочее место, как на вахте ей говорят: «Егошина! Тебе телеграмма! Срочная!»

Сердце сразу ухнуло: что-то с мамой. Дрожа, распечатала послание. Но нет, слава богу. Прыгающие буквы с телетайпа, наклеенные на бланк, гласили:

Естественно, она помчалась. На работе с обеда отпросилась и успела укладочку сделать, и у знакомой мастерицы маникюрчик. И педикюрчик, между прочим: дни стояли жаркие, и она собиралась пойти в итальянских шикарных босоножках.

Новый знакомец ждал ее у входа в Дом кино.

Публика в Доме оказалась разная. Были и роскошные дивы, во всем импортном – многих из них Оля где-то видела, в кино, наверное, но фамилий не знала. Но случались и колхозного вида тетки, как будто только утром на электричке откуда-нибудь из Тулы приехали. Так что Оля не стремалась: выглядела она в своих итальянских босоножках и белоснежных бриджах и польской кофточке очень органично.

Давали премьеру фильма «Душа», и на сцену вышла съемочная группа. Не было, правда, Софии Ротару, сыгравшей главную роль, зато присутствовали сам Боярский, которого приветствовали чуть не овацией, и Ролан Быков. Красавец-режиссер с чудной фамилией Стефанович, картавя, произнес приветственную речь.

«В этом фильме должна была его жена сниматься, а потом они поссорились, и он ей в отместку самую заклятую подругу позвал на главную роль», – прошептал Оле на ушко Олег. Чтобы не показаться деревенщиной, она не стала переспрашивать, а кто у этого Стефановича жена. Напрягла память и мозговые извилины, и получалось, что это сама…

Льстиво промурлыкала спутнику: «Откуда ты все знаешь!»

– Работа такая.

В летнем импортном пиджаке в рыжую клетку и с импортным галстуком Олег смотрелся в Доме кино как свой. С Олей он обращался с подчеркнутой вежливостью, словно с царственной особой.

После премьеры они прогулялись по улице Горького, и он пригласил ее в бар при гостинице «Москва». Выпили там шампань-коблер на брудершафт. Губы у Олежки оказались мягкие, требовательные, но не наглые. Пахло от него модным французским одеколоном «Саваж».

Домой в общагу Олег отвез Олю на такси, попросил подождать водителя, вылез из авто, довел до входа. Никаких поползновений не проявлял, даже не поцеловал на прощание. Сказал: «Так как постоянные каналы связи между нами пока не установлены, давай договариваться сразу, на берегу. Я опять хочу тебя видеть, поэтому предлагаю послезавтра поехать в Серебряный Бор, купаться и кататься на лодках. Погода будет хорошая».

Вот так меж ними и завертелось.

Кирилл тем временем проходил военные сборы – во Владимирской области, близ поселка Балакирево. Вместе с ним был и его одногруппник Антон.

После стройотрядов сборы, хоть и с казарменной дисциплиной, особого труда не доставили, чрезмерных тягот не приносили. Сложновато было, конечно, ровно в шесть, под звуки гимна, вскакивать с коек – а не успел гимн доиграть, строиться внизу у казармы в одних трусах (и сапогах) и бежать на зарядку. И пища оказалась настолько отвратная, что ежеутренний кусочек сливочного масла и ежевоскресная картошка с тушенкой казались деликатесами.

Зато стреляли из настоящих «ПМ» по мишеням. Сидели в кунгах, станциях управления зенитно-ракетных комплексов С-75, наводили визиры телевизионных прицелов на ни о чем не подозревающие пассажирские самолеты.

К тому же умные и талантливые везде умели устраиваться, даже в армии. Антона освобождали от утомительной партийно-политической подготовки и шагистики, потому что он решал для старлея, командира взвода, контрольные по физике и матанализу – тот учился на втором курсе военной академии.

Сам Кирилл репетировал номера для концерта в местном доме офицеров. Набрал труппу из четырех курсантов, включая Антона, сам стихи читал. Перед солдатиками они выступали с литературными чтениями – тоже называлась политработа.

По вечерам прапорщик приходил в казарму, командовал: «Быстренько все взяли табуреточки и смотреть программу “Время”»! В процессе просмотра, под мерное бубуканье дикторов о росте надоев и выплавки стали, подшивали подворотнички и надраивали бляхи.

В выходные их отпускали на пруд внутри городка – купаться и играть в волейбол. Однажды к Антону, словно в пионерлагерь на родительский день, приехали из Москвы на машине родители, навезли вкусностей: жареную курицу, пирожки, свежую клубнику.

Вернулись в начале августа, приняв присягу. Теперь, когда они сдадут в начале сентября госэкзамены, им присвоят звания лейтенантов запаса.

Кирилл собирался, не заезжая домой в Орел, догнать свой агиттеатр где-то в Волгограде, чтобы дать «Малую землю» под открытым небом на Мамаевом кургане.

В общаге перед отъездом думал переночевать и устроить постирушку.

Оля ему в армию не писала. Раз так – то и он ей тоже.

Он мимоходом постучал в ее комнату, думая, что девушка давно в своей Осе.

«А вдруг нет? – мелькнула мысль. – Вдруг осталась? А ну как я уговорю ее со мной рвануть в Волгоград? Наверняка жалеет, что ушла из театра, – кто б не жалел! Леонид Борисыч старик беззлобный, и назад ее примет, и роль даст. “Малая земля” ведь – литературно-музыкальная композиция, включим до кучи какие-нибудь девичьи стихи о войне, допустим, Друниной: “Любимые нас целовали в траншее, любимые нам перед боем клялись”».

Оля за время учебы постепенно улучшала жилищные условия, переезжая с места на место, с этажа на этаж. Начинала с комнаты на четверых, а теперь жила вдвоем, притом соседка отправилась на каникулы.

На стук Кирилла она неожиданно отворила. Халатик на голое тело, встрепанные волосы. Милое, любимое, нежное лицо – однако при виде Кирилла оно осветилось не радостью, не любовью – только досадой: «А, это ты! Вернулся?»

Она спешно вышагнула к нему в коридор и прикрыла за собой дверь. Киру показалось, что там, внутри кто-то есть.

– Подожди, пожалуйста, я сейчас занята. Мы с Анной Павловной над списками сидим. Я зайду к тебе через часок – ты у себя будешь в комнате? Нам надо с тобой серьезно поговорить. Иди давай!

И она быстро-быстренько исчезла за дверью.

Не будь дурачком, Кирилл решил последить происходящее: какая-такая Анна Павловна? Какие-такие списки?

Олина комната располагалась недалеко от лестницы. Если подняться на один пролет, дверь будет видно. А сам при этом окажешься незаметным. Вдобавок алиби есть – чем ты тут, на лестнице, занимаешься. На подоконнике стояла литровая стеклянная банка, полная окурков.

Народу вверх-вниз сновало немного – лето. В основном зашуганная абитура – им оставался один или два последних вступительных экзамена. Но и знакомые встречались, недаром Кир здесь пять лет прожил. Перебрасывались приветствиями, шуточками, вызнавали, откуда приехал, куда дальше.

Минут через сорок Олина дверь отворилась. Сначала показалась ее голова, она обозрела вправо-влево длиннющий общежитский коридор, а потом пригласила к выходу мэна. Мужичок, покидавший комнату любимой Кирилловой женщины, был взрослого, цивильного вида, лет под тридцать. Несмотря на фирменные джинсы и тенниску, выглядел он как типичный комсомольский работник: чистенький, прилизанный, причесанный. Чувачок спешно, но с достоинством прошел по коридору и сбежал вниз по лестнице.

Он был явно не институтский, во всяком случае Кирилл раньше его никогда не видел. Подумалось понестись за ним, объясниться, набить морду. Но если вдуматься, мужичок-то тут причем! Выяснять отношения надо прежде всего с Ольгой. Не дожидаясь обещанного ею визита к нему в комнату, Кир сам бросился к ней.

– А, опять ты, – с деланным равнодушием встретила она его. – Ну, заходи.

Обстановка не оставляла никаких сомнений в том, чем здесь только что занимались: почти опорожненная бутылка коньяка на столе, два стакана, засыхающий сыр с лимоном, и расстеленная перебутыренная кровать.

– Со списками занималась, – хмыкнул он. – С Анной Палной. Ну-ну.

Она только руками развела, в смысле: ложь не удалось, но не очень-то и хотелось.

– Хорошо же ты меня из армии ждешь, – скорчился Кир.

– А я ждать и не обещалась.

– Кто он?

– «Он»?

– Ох, не строй ты удивленные глаза. Я все видел.

– Ах, видел? Ну, прекрасно. Он мой жених. Да-да, мой дорогой друг, я выхожу замуж. Олег совершенно официально сделал мне предложение. Мы и заявление подали. На ноябрьские праздники сыграем свадьбу. Я и тебя приглашу. А потом мы с ним уезжаем в Сирию. Он сразу, а я в феврале, как диплом защищу. Вот так-то, мой дорогой. Упустил ты меня. Прошляпил.

Глаза Кирилла наполнились слезами.

– Ты правду говоришь? Нет, нет, скажи: ты шутишь.

– Чистую правду. Зуб даю, – она сделала присущий хулиганам жест, щелкнув ногтем большого пальца по своим роскошным белым зубкам.

– Как же так, Оля?! Ведь мы же любили друг друга!

– Да, любили. Но ничто не вечно. И ты сам все испортил.

– Я?! Испортил – я? Ты завела шашни с другим, а испортил – я?

– Конечно, ты! Все уничтожил! Этой своей пьянкой бесконечной! Неумением брать на себя ответственность! Этим агиттеатром своим дурацким! Что ж ты теперь, до пенсии будешь на сцене фигурять?

– Ладно. Совет вам да любовь. Езжай в свою Сирию. Пусть тебя там верблюды гребут.

– Дурак. Там у меня найдется, кому гребсти.

– Ты шлюха, курва, проститутка натуральная! Глядина!

– Давай, убирайся к черту! Нечего меня оскорблять в моем же собственном доме!

– Стерва ты! Сучка! О женщины! Ничтожество вам имя[14]!

– Иди, иди своей дорогой! Актер!

И она широко распахнула перед ним дверь своей комнаты.

В тот вечер Кирилл капитально напился.

В одиночку. Видеть никого не хотелось. Тем более разговаривать с собутыльниками.

Пошел в магазин и купил сразу три бутылки водки, чтобы к таксистам не бегать и назавтра на опохмел хватило.

Да только обнаружил сам себя посреди ночи на Немецком кладбище. С недопитой бутылкой водяры, заткнутой тщательно свернутой бумажкой и – острым кухонным ножом. Кажется, он применил элемент хитрости и коварства, раздобывая инструмент: зашел на кухню на этаже, старался не шататься. Там девочка из абитуры резала картошечку для своего скромного ужина на разогревающейся сковородке. «У тебя ножик хороший? – спросил. – Хочешь подточу?»

– Нет, спасибо, и так очень острый, – отвечала девочка дяде-выпускнику.

– А ну дай проверю.

Она доверчиво протянула ему.

Он сунул его во внутренний карман курточки – и был таков. Скатился по лестнице со всей скоростью, какую только позволяли заплетающиеся ноги.

И вот он тут. На кладбище, среди могил. Хорошее местечко.

Он вытащил импровизированную пробку, сделал добрый глоток из горла.

Боль, поселившаяся в его груди сразу после измены Ольги и разговора с ней, не утихала. Напротив, с каждым новым глотком она только становилась все сильнее и сильнее.

Жизнь потеряла смысл.

Она потеряла его давно, потому что кругом разливалась сплошная ложь.

Он собирался получать диплом по специальности, которую нисколько не любил. А дело, которым ему нравилось заниматься, – актерство, оставалось самодеятельностью. И он тащил его в среде непрофессионалов, большинство из которых были ему как артисты по колено.

Но и не только. На любимой сцене все равно приходилось врать. Да, актерство само по себе вранье, но оно бывает светлым и честным, как у Вампилова и Брэдбери. А бывает затхлым и гнусным, когда ради пряников и пышек приходится читать со сцены про подвиги престарелого генсека.

Ладно: допустим, он сделает полный поворот кругом. Пойдет, поступит куда-нибудь: в Щепку, в Щуку или в ГИТИС. А он сможет. И станет через четыре года актером-профессионалом. И?.. Будет играть в спектакле «Премия»? Или «Сталевары»? Или «Большевики»?

Одна была у него отрада. Один лучик. Олечка.

Он, оказывается, очень любил ее. Хотя до поры, до сегодняшнего дня, не придавал этому значения. Она своим существованием и своим смехом, и своими глазами освещала его жизнь. И придавала ей смысл.

А теперь оказалась, что она такая же подлая тварь, как и все вокруг. Она, как и профессия, как и все общество, тоже предала его. Ради благ, импортных шмоток, чеков внешпосылторга и красивой жизни она изменила ему. И ей ничего не стоило ради этого отдаться другому. И, наверное, шептать этому мерзопакостному прилизанному человечку те же самые слова, которые некогда шелестела в самое ухо ему: какой ты любимый… красивый… сильный… неутомимый…

Боль внутри, за грудиной, становилась все сильнее. Водка не только не помогала, не тушила ее, а наоборот, лишь распаляла. Он не знал, как избавиться от нее.

Оставался, пожалуй, единственный выход.

Кирилл снял с себя курточку, потом рубашку. Было знобко, августовские ночи становились холодными. Он чиркнул острием ножа по своему предплечью.

Борька был красавчик. Высоченный, стройный, худенький, умненький, остроумный.

Когда они познакомились, он был старше, дипломник. Взрослый, мудрый и в то же время какой-то беззащитный. Он как будто бы нуждался в ее опеке. И он был первый, с кем она почти забыла Кирилла. Нет, навсегда, конечно, Кирку было трудно забыть. Да и первая любовь, как говорится, не ржавеет. Но все равно – Борис мог с Киркой сравниться.

Их роман развивался стремительно. Будущая свекровь была, конечно, ужасно недовольна и всячески ставила им палки в колеса: фу, девочка из подмосковных Люберец, студентка-второкурсница! Конечно, в ее глазах сыночек заслуживал гораздо большего: живут они в министерском доме на Фрунзенской, отец Бориса – доктор наук и начальник отдела в секретном ящике, сама Ирина Лукьяновна – на ответственной должности в министерстве, Боречка вот-вот вуз окончит, и ему уготовано блестящее распределение в тот же самый главк, где подвизается мама. Пусть сначала посидит на скромной должности, зарекомендует себя, потом через три года его переведут в «Загран-продукт», потом последует командировка куда-нибудь в развивающуюся страну типа Ирана или Анголы. Да, придется потерпеть жару и недостаточную цивилизованность, однако на сэкономленные сертификаты можно за срок загранкомандировки на «волгу» накопить, а если затянуть пояса, то и на кооперативную квартиру. А затем, если все будет ладно и он ничем себя не скомпрометирует, его пошлют в державу цивильную, типа Италии или Франции.

Девочка Юля из Люберец, дочка медсестры и начальника цеха, в эту схему явно не вписывалась. Однако надо отдать должное: Ирина Лукьяновна впрямую будущий брак не расстраивала. Ограничивалась мелкими пакостями: жужжала сыночку про отсутствие маникюра у избранницы, цыпки на ее руках, чрезмерно короткую юбку и чересчур вольное обращение с посторонними мужчинами. И очень холодно она с родителями Юльки себя поставила, когда те в квартиру на Фрунзенской приехали знакомиться и о свадьбе сговариваться.

Но ничего: назначили день, выбрали ресторан. Родители Бориса настояли на «Берлине». Заказали машины во главе с непременной «чайкой», согласовали маршрут с возложением цветов у Неизвестного солдата, стали шить платья на два дня и костюмы. Морошкиным-старшим пришлось, чтобы бедными родственниками не выглядеть, ссуды взять в КВП[15].

Юля очень хотела пригласить на свадьбу всех своих: Кирилла больше всего, конечно, но и Антона, Эдика и даже Пита. Но будущий муж отрезал категорически: «Ни в коем случае!» – и лицо его закаменело. Они чуть не разругались на почве его вдруг вспыхнувшей ревности: «Ты будешь всех своих бывших тащить на нашу свадьбу?!» Ее уверения: «Да никакие они не бывшие, не было у меня с ними ни с кем вообще ничего, они просто старые школьные друзья», – на Борьку не подействовали, он стал беситься еще пуще. Приступы ревности его иногда одолевали серьезные.

Зато на банкете по случаю бракосочетания присутствовали (и подавались как главное блюдо, как свадебные генералы) и академик, начальник института, где служил будущий свекор, и замминистра по линии свекрови. Где там теще-медсестре!

После женитьбы родители Бори настояли, что жить молодые должны отдельно, чтобы не было ни малейших пересечений и последующих трений со старшим поколением. Ирина Лукьяновна субсидировала съемную квартиру, которую нашла для них в Останкино: семьдесят рублей ежемесячно выдавала сыночку в конвертике.

Боря защитил диплом; пошел, как мамочка и намечала, трудиться в министерство, для начала на скромную должность – но с большой перспективой роста. Немного смущали в его поведении некоторые странности, но они стали заметны, как бы подсвечены только потом, когда все случилось и произошло. К примеру, вдруг Борька, обычно совершенно неспортивный, однажды решал заняться физкультурой. Каждое утро до работы отправлялся бегать, в любой мороз или дождь. Бегал-бегал пару месяцев – а потом бросил без видимых причин, как отрезало.

Или случались загулы: вечером, в положенное время – Юля ужин приготовила – нет его и нет. И не позвонит, не предупредит, ничего не скажет. В девять она начинала волноваться, в одиннадцать волнение перерастало в панику, она обзванивала родителей, друзей, в час – набирала номера больниц и моргов. А в три ночи он вдруг являлся: да, пьяненький, но своими ногами, и никакой посторонней женщиной не пахнет. И объяснение: «Ой, да мы засиделись с коллегами, или с друзьями – за пивом или за преферансом». На ее выкрик: «Что ж ты, убоище, даже не позвонил?!» – в ответ только виноватая улыбка: «Ой, я что-то не подумал».

Или вдруг приступы ревности необъяснимой, необузданной. К примеру, идут они вдвоем по улице Академика Королева (они там квартирку свою снимали за семьдесят свекрухиных рублей), а навстречу вдруг шествует парень, с которым она на курсе учится. Парень не такой, чтобы очень знакомый, они с ним в разных группах, только на потоковых лекциях встречаются. Она даже, как его зовут, плохо помнит. Ну, улыбнулись друг другу, кивнули, дальше пошли каждый своей дорогой. Так потом Борис пристал с ужасным допросом: «Да что это за мэн? Да почему ты с ним встретилась? Да почему ты ему улыбалась? Да почему он здесь, у нашего дома, ходит?»

Она начинает объяснять, как есть, – он не верит, орет. Потом вырывается, как бешеный, из квартиры, хлопает дверью на весь дом, куда-то усвистывает. А позже, в ночи, ей звонит свекровь, начинает воспитывать, что нельзя нервировать Боречку и что порядочные девушки так себя не ведут – а как, как она себя ведет? Улыбнулась сокурснику?! Что же ей теперь, никого на улицах не узнавать?! Или паранджу нацепить?

Почти сразу Юля забеременела. На третьем курсе, еле успела летнюю сессию сдать – родила. Оформила академ… Родила мальчика – такой хорошенький, миленький, со своими черными волосиками, маленькими глазками и кривыми маленькими красненькими пальчиками. И похож на Кирилла – что, разумеется, было совершенно невозможно; хотя бы потому, что у них с Киркой никогда ничего не было, даже поцелуя. И она загорелась: назвать его Кириллом. Слава богу, муж то ли забыл, что она того хотела на бракосочетание пригласить, то ли значения не придал. Неожиданно на имя согласился. Наоборот, ему понравилось: «Кирилл Борисович, прекрасно сочетается, такой ассонанс на “о” и на “и”, и аллитерация на “эр”»!» – Борька вообще был очень умным, начитанным, даже чрезмерно.

Разумеется, забот стало невпроворот. Надо отдать должное, Боречка хорошим отцом оказался. Пеленки полоскал (стиральной машины в квартире съемной не оказалось), по утрам до работы на молочную кухню за прикормом бегал, в выходные с колясочкой гулял. Но основные обязанности, конечно, на нее легли: корми малыша, гуляй, перепеленывай, играй, в поликлиники вывози, с патронажной сестрой договаривайся. Родители ни с той, ни с другой стороны особо не помогали: как же, ведь они работают. Раз в месяц, может, приедет та или другая бабушка, посидит с Кирюшкой-младшим, пока в виде особой милости Боречка с Юлей в кино сходят.

Но в целом все хорошо шло. С мелкими шероховатостями, но Кирюшка рос, Борис осваивался в сложном министерском мире, тягомотина домашнего хозяйства по мере взросления сыночка все меньше угнетала Юлю. Пока не началось вдруг странное, страшное и чудовищное.

Однажды Боря пришел с работы, однако ужинать не стал, и на сына ни малейшего внимания не обратил. Пошел в спальню – у них две комнаты в квартире имелось, маленькие, но две – и там улегся навзничь, не переодевшись в домашнее: молча, скрестив на груди руки и глядя в потолок. Притом он был весь сжат, а глаза раскрыты и в них отражается серьезная внутренняя работа.

«Боречка, ты что? Что случилось? Что происходит? В чем дело?» – раз десять или пятнадцать, во многообразных формулировках, пыталась выяснить Юля. Однако муж молчал. Она оставила его в покое – в одиночку помыла, покормила, уложила Кирюшку. И когда сынуля уснул, снова приступила к супругу.

Он к тому моменту переменил дислокацию. Переместился к окну, однако при том задернул шторы, но оставил небольшую щелку и через нее напряженно обозревал улицу. Когда она вошла, закричал: «Тихо! Не зажигай свет!»

– Боря, что происходит? – она была в ужасе.

– Иди сюда, только тихо. Смотри вниз. Вон, видишь, у подъезда – серая «волга»? Припаркована, но мотор работает. И внутри два человека.

– Вижу. И что?

– Это они наблюдают.

– Наблюдают? За чем?

Он полыхнул на нее в темноте безумным взглядом.

– За мной.

– Зачем? Зачем им за тобой наблюдать? И кто эти «они»?

– Как ты не понимаешь! Это «ка-гэ-бэ», они следят за мной, готовятся меня арестовать!

– Почему? С чего им тебя арестовывать? Что ты сделал плохого? Ты что, шпион? Антисоветчик?

– Ты не понимаешь! Я на такой должности! И я прокололся! Об этом все говорят, все у нас на работе, все всё знают!

– Прокололся? Как ты прокололся?

– Я не могу тебе об этом рассказать! Но мне на это сегодня Баранов намекнул (это был его начальник). И все теперь знают, что я не смог, не сумел, не выдержал, и поэтому они меня арестовывать пришли!

– Да что за ерунда! Кто сейчас, в наши дни, ни за что может человека арестовывать!

– Не спорь! Не спорь со мной! Есть за что! Я лучше знаю!

Положение было ужасное: Юля оказалась заперта в квартире с ребенком и с мужем, который явно сходит с ума. Что делать?!

Спасительное решение пришло ей в голову.

– Хорошо, ты пока постой, понаблюдай за ними, а я, знаешь, позвоню твоей маме. Она ведь тоже в министерстве работает, поэтому ситуацию должна знать.

Неожиданно Борис на маму согласился, и даже с облегчением.

Юля перетащила на кухню телефон, благо шнур оказался длинным, закрыла накрепко дверь и позвонила свекрови. Изложила происходящее. Голос ее дрожал.

Ирина Лукьяновна, выслушав, резюмировала упавшим, но деловым голосом: «Так. Опять началось».

– Что значит «опять»?! – вскричала молодая женщина. – «Началось» – что?

– Я тебе потом все объясню. Мы завтра с утра к вам приедем. С врачом. А пока вам надо продержаться. У вас в домашней аптечке есть препарат, называется… – она сказала, как. – Возьми сразу две таблетки и дай Боречке. Если будет отказываться, строго скажи: мама велела. Дай ему запить теплым, сладким чаем. А потом уложи его и посиди с ним. Он скоро уснет. А завтра я тебе все объясню.

Наутро выяснилось следующее: у Бориса уже случалось такое. Три года назад. Он лечился, в домашних условиях. Мамочка сидела с ним с утра до ночи, отпуск взяла. Таблеточки и уколы принесли свои плоды. Юноше выправили больничный, и после пары месяцев домашнего режима он благополучно вернулся к учебе. И ей они – никто ничего не сказал!

Наутро свекровь явилась с психиатрическим доктором – огромным, дюжим, ражим мужчиной. Тот поговорил сначала с Юлей, потом тет-а-тет с Борей. Вынес вердикт: «Надо срочно лечить. В этот раз эпизод развивается серьезней, домашним режимом не ограничимся, да и с маленьким ребенком в квартире это исключено».

– Я могу забрать его к себе! – вскинулась свекровь. – Возьму отпуск без содержания! Буду поминутно с ним!

– Полагаю, госпитализация все-таки неизбежна. Но вы же знаете, у меня прекрасные условия, единственное в Москве и в стране психосоматическое отделение, ковры, больные в домашней одежде, музыкальная терапия… Короче говоря, привозите его прямо сегодня, через часок – сами, на такси. Я пока организую госпитализацию.

За визит врач взял, Юля видела, двадцать пять рублей, сумасшедшие деньги. Хорошо, что свекровь раскошелилась, у них и не было. А через час мама и жена вместе отвезли Борю в больницу.

Это все случилось год назад.

Бориса, слава богу, привели в чувство. Юля подумать не могла, что, оказывается, психические заболевания тоже лечат таблетками и уколами, как какой-нибудь грипп. Муж провел в отделении три месяца, и хоть ему дали больничный с диагнозом «астенический синдром» и на учет в психдиспансер не поставили, слухи о случившемся проникли и в министерство, где служил пациент, и в институт, где училась Юля. Да и немудрено: Боря поправился килограмм на двадцать пять, стал замедленным, быстро уставал – даже от любой интеллектуальной работы.

Дома он бессмысленно и безучастно смотрел телевизор, как механизм, быстро ел и выполнял несложные обязанности: например, гладил.

Юле пришлось и на следующий год, правдами-неправдами, выправить академ. Постепенно пациент приходил в чувство и где-то через полгода после начала врач наконец отменил ему все таблетки, и он стал прежним Борей: умненьким и веселым. Правда, собрался из министерства уходить: все равно продвижение с загранкой ему там явно не светит.

И другая радость: Кирилл-младшенький рос милым, адекватным, умным парнишкой. Морошкина планировала его отдать в ясли и вернуться наконец к учебе.

И вот тут ей вдруг позвонил Антон.

Звонок раздался среди ночи.

Слава богу, он в квартире на «Ждановской» был один. Кейфовал после военных сборов, наслаждался свободой. Родители уехали в санаторий – август, самое время.

По пути из спальни на кухню, где на специальной полочке стоял телефон, заспанный Антон глянул на ходики: полтретьего ночи. Кого это черт принес? Ошибка, наверное, какая-то. Или чья-то злая шутка. «Алё!» – зло выкрикнул в трубку.

В ответ прошелестел тихий умученный голос:

– Привет, Тоша…

– Кирилл?! Это ты? Что с тобой? Где ты?!

– Тоха, мне хана… Я умираю…

Сразу стало ясно: это никакая не шутка, с другом происходит что-то ужасное, и Антон подсобрался.

– Кир, что такое? Говори толком, ты где? Как тебе помочь?!

– Да ты понимаешь, я порезался…

– Порезался?

– Да, порезал сам себя. Руки порезал. Кровищи было. Я кое-как себя перевязал, своей рубашкой.

– Ты где сейчас?

– У Немецкого кладбища. Из автомата звоню.

– Будь там. Я выезжаю. И вызываю туда скорую.

– Только не надо скорую! Меня упекут! Приезжай сам. Мы справимся.

– Да ты помрешь там, без скорой!

– Не, ничего. Кровь не идет вроде. Ты только помоги мне домой, в общагу, добраться.

Кое-как одевшись, Антон выскочил на улицу. Вызывать такси по телефону – ждать придется минут сорок, столько времени он не выдержит. Он выбежал на улицу Косинская, самую последнюю в городе перед кольцевой дорогой. Здесь машины проезжали редко, надо нестись к метро.

Лето шло к концу, небо оставалось черным. Птицы не пели, в белых девятиэтажках светилась пара окон.

И вдруг, о чудо, по улице ползет поливалка. Антон выскочил на середину, замахал обеими руками. Поливалка выключила свои мокрые усы, шофер высунулся из кабины.

– Вопрос жизни и смерти! Срочно надо! Любые деньги плачу!

– Чего хотел?

– В Лефортово отвези, на Немецкое кладбище! Друг помирает. Серьезно – помирает.

– Садись!

Конечно, не ради денег – точнее, далеко не только ради денег – поливальный водитель сменил маршрут. Помочь хорошему человеку было у советских людей в крови. Да и скучно пилить каждый день по заданному маршруту. И интересно: что с мужиком стряслось такого срочного, что другой летит к нему на такси?

Антон любопытство водилы понимал и как мог его удовлетворял. Всю историю их с Киркой дружбы, начиная с седьмого класса, рассказал. И о том, что сейчас происходит, – тоже. Об Ольге этой несчастной.

– От они бабы! – скривился шофер. – Доведут хорошего мужика до ручки, а сами что представляют – тьфу!

По ночным пустынным улицам донеслись минут за сорок. Антон протянул мужику червонец.

– Да ладно, не надо денег! Я ж просто помочь!

– Держи! За бензин компенсация.

– Да бензин у нас казенный. Ладно, пошли найдем твоего друга. В больницу ж его надо отвезти, наверное. Или домой.

Кирилл преспокойно спал на лавочке у входа на кладбище. Руки были неумело забинтованы порванной рубашкой, но кровили они не сильно. Тело источало сильный запах водки.

– Вставайте, граф! – Антон потряс его за плечо. – Нас ждут великие дела.

Кирюха разлепил сонные вежды.

– О, Антошка! Спасибо, друг, что пришел. Который час?

– Пойдем, отвезем тебя в общагу.

Антон не виделся с Юлей чуть не три года, с того памятного дня рождения Эдика, когда она сказала, что выходит замуж. В институте она не появлялась. Однако слухами земля полнилась, и Тоша слышал, что происходило с мужем ее Борькой. Поэтому и позвонил ей первой. И еще потому, что Кирилла она когда-то любила.

Остаток этой ночи он провел с Киркой в общаге. Разбудили одногруппницу Наташу, которая всегда живейшее участие проявляла, когда с кем-то что-то случалось. Она сделала парню почти профессиональную перевязку. Продезинфицировала раны водкой, оставшейся в комнате у больного, а остаток они с Антохой выпили за здоровье неудавшегося самоубийцы – тот благополучно уснул.

Наташа, веселая, заводная, свойская, полная деваха из Горловки, ругательски ругала Ольгу – чихвостила на чем свет стоял.

– Гадина! Довела такого мужика! Да она ногтя его не стоит! Я б ее придушила! – Она же надоумила: – Кирюхе серьезная помощь нужна. Психологическая. Иначе он не выгребет.

Тут Антон и вспомнил Юльку и о том, как глухо говорилось о проблемах с ее мужем. И немедленно отправился на улицу в автомат звонить Морошкиной – плевать, что выпивши и что только восемь утра.

Юля не спала – конечно, ведь ребеночек на руках. Выслушав Антона, тут же вскинулась: «Я сейчас приеду» – и никакой малыш не мог ей помешать.

Вот и получилось, что у кровати Кирюхи, когда тот проснулся, оказался целый консилиум: Антон, Наташа, Юля.

– О, Морошкина! – воскликнул он, очевидно, веселый. – Ты ж в декрете!

– Ради тебя приехала, убоище! Поедем лечиться.

– Да? А у тебя кто родился-то? Сын, дочь?

– Сын. Кириллом звать.

– Ой! Спасибо, не ожидал[16].

– Я пойду звонить врачу, надо тебя психологу показать.

– Дайте только похмелиться для начала.

– И родителям твоим в Орел позвонить.

– Отцу я позвоню сам.

На следующий день приехал из Орла отец Кирилла. Они втроем (с Юлей) отправились к заведующему психосоматическим отделением. Тот, вылечивший Бориса, дюжий, ражий, красный мужик, авторитетно сказал: «Таблеточки тут не помогут, тем более не нужна госпитализация. А вот психологическое консультирование и тренинг показаны обязательно. Иначе парень просто не вырулит по жизни. Сопьется, или с пятого этажа спрыгнет, или под поезд упадет».

И назвал цену: двадцать сеансов по полтора часа, каждый по десять рублей – итого двести, все деньги вперед, чтобы у пациента не появилось искушения соскочить после двух-трех занятий, почувствовав себя излечившимся. Полковник Кравцов как миленький отсчитал врачу двести рублей.

Каждую неделю Кирилл стал приезжать под вечер в больницу, в кабинет завотделением.

Друзья заметили: к защите диплома, к февралю следующего года Кирыч сильно переменился. Не поминал больше Ольгу, стал ровнее, спокойнее и бросил пить.

Институт заканчивался. Благословенное, безответственное время. В феврале друзья защищали дипломы.

У Антона диплом был необычный, новаторский. Руководителем проекта стала Эвелина Станиславовна. Все эти годы, начиная с момента, как они с Киркой нашли тетрадь ее былого возлюбленного, она взяла над Тошей шефство. А он – разрабатывал тему, которую начал, да не довел до конца по независящим от него причинам Константин Порядин.

Сперва, основываясь на чертежах в тетрадке, он написал курсовой: проект излучателя. В следующем семестре проанализировал опыты на животных, которые проводил в конце тридцатых Порядин: что получалось у него, что нет и почему не могло в те времена получиться. Они с Эвелиной написали статью для научного журнала. О Порядине и старой тетради упоминали глухо. О репрессиях тогда вслух не говорили, поэтому соавторы ограничились экивоком: «Исследования по данной тематике проводились в 30-е годы в СССР К. Порядиным, однако доведены до конца не были».

В качестве диплома Антон – единственный, наверное, на всем курсе, а то и в институте – собрался представить готовый работающий прибор, излучатель.

Создать его в теории, начертить на ватманских листах двадцать второго формата оказалось довольно просто – в сравнении с теми мытарствами, которые Рябинский испытал, воспроизводя изделие в натуре. Царила социалистическая экономика, и создавать из воздуха нечто, не предусмотренное в народно-хозяйственных планах, оказалось адски сложно. Какие-то лампы и выпрямители, какие только были, Антон покупал в магазинах радиотоваров и у «жучков» на радиорынках. Но требовалось и то, чего не достанешь за любые деньги. И тут ему (вероятно, с подачи Эвелины Станиславовны) помогла Люба и ее новый муж.

Вскоре после памятного последнего утра в квартире на Войковской Любовь сама вдруг позвонила ему домой. Он, услышав ее голос, сначала раскрылился, однако тут же потух, потому что девушка спросила: «Напомни мне твой домашний адрес, хочу прислать приглашение на свадьбу». Он не нашел ничего умнее, чем бросить: «Меня одного зовешь? С девушкой можно прийти?»

– С кем хочешь. Хоть с другом. В приглашении будет написано: «Антон плюс один».

– Хорошо, присылай, я подумаю.

Приглашение пришло, с припиской: «Очень жду!»

Антон подумал, что, раз она зовет, было бы чрезвычайно эффектно и впечатляюще явиться на торжество с красивой и модной девахой – однако беда заключалась в том, что никого, кем можно было похвастаться, у него не имелось. Были девчонки, кого можно позвать, и не одна. И они смотрели б на банкете на него влюбленными глазами. Но! Ни одна из них не вытягивала на уровень завкафедры-профессорши Степановой или будущего мужа Любы, завлаба. Или самой Любы: старшего научного сотрудника и (что там говорить) красавицы.

Кто имелся в текущем ассортименте у Антона? Встречался Тоша с продавщицей из отдела галстуков в универмаге «Весна» на Калининском проспекте: восемнадцать лет и огромные амбиции поступить этим летом в Литинститут. Параллельно крутил со второкурсницей-будущим поваром из Плешки. Была в его коллекции и страшно увлеченная индийским кино и индуистской культурой девушка, лаборантка с завода Войтовича. Она смотрела все фильмы Болливуда, которые только выходили на советские экраны, и вклеивала в тетради-дневники все фотографии из иллюстрированных журналов, которые соприкасались с Индией. Словом, мелкая и неброская дичь. Показать можно, и не то чтобы стыдно – но и гордиться решительно нечем.

Наверно, так всегда бывает: когда нет настоящей любви – начинаются поиски товара, который плохо лежит: сойдет за третий сорт. Зато меньше хлопот и переживаний.

Да и смотреть на счастливую Любу в подвенечном платье ему совершенно не хотелось. Думать, что когда-то она стонала в его объятиях (да-да, стонала!), и видеть, как теперь ее под крики «горько!» по-хозяйски засасывает новоиспеченный супруг. Нет, на фиг такое счастье.

На банкет Антон не пошел.

А при следующей встрече со своим научным руководителем Эвелиной Станиславовной услышал от нее отповедь. Она завела разговор как бы между делом. Да и поучала словно бы вскользь, как не об очень существенном.

– Знаешь, мне тоже Любкин Илья не сильно нравится. И я, может, тоже хотела, чтоб не он, а другой стал моим зятем. К примеру, хотя бы и ты. Однако сердцу не прикажешь. Ни ты сам своему не прикажешь. Ни тем более чьему-то другому сердцу. Даже очень близкого человека. Или, точнее, тем более близкого человека… Короче говоря, дружок, на склоне лет я наконец доподлинно поняла, что слушаться надо всегда прежде всего его – своего собственного сердца. Иначе, если польстишься при выборе на привходящие обстоятельства – деньги, власть, положение, красоту, – получишь в итоге крупнейшие неприятности. Не буду указывать на саму себя пальцем и рассказывать про эту мою дурацкую женитьбу со Степановым, которая не дала мне ничего, ни уму, ни сердцу…

– Разве что Любу, – возразил под сурдинку Тоша.

– Да, – согласилась она, – Любочка – единственное достижение моего несчастного брака… Что ж теперь сделаешь, если Любка такого выбрала! Можно только пожалеть ее, потому что всегда по жизни лучше, если не ты сильнее любишь, а наоборот, твой партнер – тебя. А Илюха повьет из нее веревки, я чувствую, попьет ее кровушки. Но это только Любино дело, не наше… Мы сможем только сострадать.

«Или злорадствовать», – добавил в уме Тоша, у которого до сих пор саднило, как тем утром Любовь отправляет его в отставку.

– А ты, Антон, – продолжала руководительница диплома, – знаешь ли: невзирая на все обиды, старайся сохранять друзей. В том числе тех, с кем ты был очень близок – тем более телесно. Между вами тонкие, незаметные никому ниточки возникают, которые потом очень радуют и которые можно по жизни использовать. Не надо никогда ни с кем рвать до конца. Ну разбежались вы, не спите больше вместе – но можете ведь помогать друг дружке, симпатизировать, дружить?

Слова несостоявшейся тещи Антон воспринял как руководство к действию. Когда Люба со своим благоверным вернулась в столицу после медового месяца, он позвонил ей, поздравил. Девушка была мила и кокетлива – и его звонку явно обрадовалась. Да, правильно заповедала Эвелина Станиславовна: «С бывшими лучше дружить!»

Он звонил Любе, поздравлял с Новым годом или днем рождения. Несколько раз они случайно повстречались в коридорах института. Поэтому, когда у Тоши на дипломе возникла нужда в деталях для его устройства, он снова набрал свою былую возлюбленную.

В тот раз голос Любы звучал по-деловому: «Я посмотрю, что смогу сделать. И мужа спрошу. Привози спецификацию на детали».

Дипломы писали и Эдик, и Кирилл, и Пит, и Валентина (девушка Эдика). Только Юля отстала аж на два года.

Пит почему-то напросился, чтобы руководителем его проекта тоже стала Эвелина Станиславовна. Сам ходил к ней, просил униженно, дарил цветочки и импортный ликер из «Березки».

Антон был максималистом. И он мечтал, как на защите выйдет к кафедре, поставит на нее изделие, всунет штепсель в розетку, нажмет выключатель – зажгутся лампочки, засветятся окошки шкал, дрогнут стрелочки.

– Да сделай им макет! – предлагал циничный Кирилл. – Если так хочется! Пусть стрелочки дергаются, а лампочки светятся. Никто ж не будет проверять на защите, что там внутри! Полчаса на каждого отводятся, вместе с вопросами!

Принимая полуюмористический тон дружбана, Антон в таком же легком стиле возражал: «А гудеть! Гудеть-то что в аппарате будет?!»

Он и сам сто раз жалел, зачем решил представить готовый прибор. Во-первых, реле, триггеры и прочие предохранители хрен найдешь – ладно, в этом ему Люба (через своего нового мужа) помогла. Но ведь Антон и руками мастерить не спец. По труду в школе четверка была. Да, придумывал он классно. И считал хорошо. А вот сверлить-паять-размечать не имелось навыка. И в стройотрядах не приходилось: там больше с лопатой, ломом и отбойным молотком.

На помощь пришли друзья. Рябинский упал им в ноги, и отрываясь от собственных дипломов, они порой батрачили (как сами выражались) на него. Эдик паял схему своими маленькими пальчиками. Кир делал отверстия в корпусе, сверлил, прикручивал, проверял и перематывал обмотку.

Работали в его комнате на Ждановской. Чтобы поощрять друзей и вдохновлять их на дальнейшие подвиги, Антон всякий раз проставлялся. Эдик предпочитал «столичную» или «московскую», а вот Кирилл после курса, который нанес ему зав отделением психосоматики, выпивал очень умеренно. Вот и приходилось Тоше закупать две бутылки – одну «беленькой», а вторую – болгарской «гымзы» или «механджийско».

Наконец все было готово. Антон переписал текст набело. Специальный человек с кафедры переплел его в коленкор. Начинался диплом ровно так, как девяносто девять из ста научных работ в Советском Союзе в тот 1982 год: «Как сказал (указал) на XXVI съезде КПСС Л. И. Брежнев…» Были готовы четыре огромных листа двадцать второго формата с чертежами и схемами. И наконец собран и работал генератор.

Торжественно Тоша привез его на кафедру под светлые очи Эвелины Станиславовны. Та отнеслась к изделию в иронических тонах – но выглядела довольной: ей нравились въедливость и упорство Антона. И то, что он продолжил дело ее погибшего возлюбленного.

– Ах, боже мой! Вот он, переворот в советской науке! Крупный советский ученый Антон Рябинский представляет ультразвуковой генератор, помогающий от всех болезней!

Защита тоже прошла на «ура». Отзыв рецензента оказался самый благостный. Вопросы задавали исключительно простые и комплиментарные.

На защиту явились Кирилл, Эдик и даже Пит. Пока комиссия совещалась, зашли вчетвером в пустую аудиторию по соседству и распили из складных стаканчиков бутылку болгарского коньяка «плиска» – причем Кир, выдрессированный психиатром, только губы в янтарный напиток обмакивал. Наконец комиссия огласила вердикт: «отлично».

Вечером по этому поводу мама в квартире на Ждановской устроила празднование.

Обычно родители не слишком докучали Антону своей жизнью, нотациями или воспитанием. По пальцам одной руки можно пересчитать случаи, когда они, что называется, «серьезно говорили». В основном – дежурно-бытовое: «На ужин я потушила картошку с мясом, возьмешь в кастрюле в холодильнике, да разогрей, не глотай холодным».

Предков редко когда и дома можно было застать. Отец мотался то на Байконур, то в Крым – на станцию дальней космической связи, то по другим медвежьим углам. Теперь он занимался программой «Интеркосмос», и всякий раз, как уезжал в командировку, недели через две-три по телеку, по радио и по всем газетам начинался трезвон: «Впервые на орбите искусственного спутника Земли – чехословацкий космонавт! Выдающееся свидетельство нерушимой советско-чехословацкой дружбы!» А в другой раз – покоритель межзвездных пространств оказывался из Польши… Потом – из братской ГДР… Однако после истории шестилетней давности, когда Тоша стал лихо болтать вслух, отец ни грамма больше сыну о своей работе не рассказывал. И даже анекдотов никаких по случаю не травил.

Их и без него ходило множество: например, монгольский космонавт вернулся на Землю с красными руками – советские товарищи отбили: «Это не трогай, сюда не нажимай, рукоятку не крути!» Подобное рассказывали и о вьетнамском «звездном герое», и о кубинском.

Мама тоже вся была в работе: начальник отдела в институте, секретарь парторганизации. Постоянно – собрания, заседания, командировки, доклады, совещания.

Даже чудно оказалось собраться всем вместе за праздничным столом.

Мама сделал мясо по-французски: запеченная в духовке говядина под майонезом, нажарила картошки. Изготовила салат из печени трески. Открыли шпроты и баночку икры. Отец достал из закромов коньяк «ОВ».

– Тошик, – прочувствованно произнесла мама первый тост, – вот ты стал совсем взрослым, получил диплом! И мы с папой очень, очень рады, что ты продолжишь заниматься наукой, остаешься на кафедре. Видишь, ни мне, ни папе не удалось защитить диссертации – а ты, мы надеемся, станешь настоящим ученым, и не только кандидатом, но и до доктора дорастешь, и будешь продвигаться все дальше и дальше, выше и выше!

– В академики! – буркнул, снижая пафос, Антон.

– А почему бы и нет? Да! И в академики тоже!

– Как будто нельзя жить, как многие, как вы живете – безо всяких званий и диссертаций.

Впереди раскрывалась новая, удивительная, широкая, длинная жизнь. Как будто вышел в поле на рассвете, и шагай, куда хочешь: все тебе под силу и все возможности открыты.

Родители в ближайшую субботу собирались в гости, и сын поинтересовался их планами: «К кому, куда?» – «В Подлипки, – кивнул отец, – у Бори Ульянова юбилей».

Фамилия оказалась Тоше более чем знакомой, и он переспросил: «А кто это, ваш Ульянов?»

– Мой сослуживец, мы в волейбол с ним играем, секретчик из моей «фирмы».

– Тот самый, который шесть лет назад воспитывал тебя, что я болтаю о всяких секретных вещах?

Отец нахмурился: «Да, было такое. А что?»

– А у этого вашего Бори Ульянова нет, случайно, сына? По имени Володя?

– Да вроде он что-то говорил. Кажется, есть.

– И он, этот Владимир Ульянов, у нас в Техноложке учится?

– Этого я не знаю. А что, вы знакомы?

– У нас в стройотряде был в семьдесят пятом командир по фамилии Ульянов. И сейчас он зам комсомольского секретаря всего института.

– Возможно, он. Я уточню у Борьки.

А в воскресенье, когда родители вернулись, отгуляв юбилей в Подлипках, выяснилось: и в самом деле – Володя Ульянов сынок секретчика Бориса Ульянова.

Головоломка сложилась. Значит, тогда, в семьдесят пятом, Ульянов-младший случайно расслышал, как Тоша лихо выдает своему другу Кириллу военно-космические тайны. После этого он пошел и настучал батюшке. Ну, да, с младых ногтей стал проявлять бдительность… А Ульянов-старший услышал знакомую тематику: Байконур-Тюратам, неудачная лунная экспедиция, ракета Н-1… А затем не поленился, выяснил, кто такой Рябинский-старший, и по счастливому стечению обстоятельств тот оказался его знакомым-приятелем. Вот интересно: а если б нет – начал он раскручивать это дело? Так-то проявил благородство, с отцом-Рябинским провел профилактическую беседу и ограничился.

Надо признать: беседа свою роль сыграла. После отец резко перестал болтать, и Антону ровно нечего стало пересказывать.

Вопрос другой: а на хрена она нужна, эта тотальная космическая секретность? Может, это просто замечательный способ маскировать свои промахи и неудачи? Безнаказанно надувать щеки, преувеличивая собственную значимость? Ближайшие конкуренты в космосе, американцы, как-то без нее обходятся.

С капитально подвыпившим отцом они обсудили в тот вечер эту и другие космические темы, и папаня выдал:

– Пилотируемая космонавтика вообще никому не нужна. Ни то, что наши на орбите болтаются, ни американские полеты на Луну. Зряшный риск и игры жизнями людей. Сплошная политика и пропаганда. Все, что нужно в космосе, могут делать автоматы.

– Пап, а кто теперь у нас полетит? Когда мы ответ дадим на их американский «шаттл»?

– Э, нет, брат! Ты у меня вышел из доверия. Я теперь ни гу-гу. Следи за сообщениями ТАСС.

У Антона начались самые последние в жизни каникулы – зимние. Мама расстаралась, достала путевки в ведомственный дом отдыха в подмосковное местечко Буньково. Антон звал с собой Кира, но тот диплом пока не защитил, самое горячее время. Кого-то из девочек приглашать – им явно не по чину, слишком большие ожидания такая поездка вызовет. В итоге Тоша поехал вдвоем с Эдиком.

Днем носились на лыжах по заснеженному лесу. Вечером им, видимо, оттого что мама Антона высокий чин имела, разрешали посещать местную сауну – домик на отшибе. Эдик с Тошей забуривались туда после ужина. Пили чай и водку, парились докрасна, прыгали в снег.

Однажды, подвыпив, Антон спросил друга:

– Что у тебя с Валентиной?

– С Валентиной у меня все, – лапидарно отвечал Эдик.

– В смысле: все было? Это не новость.

– В смысле – все закончилось. Баста. Харэ.

– Да ты что? Почему закончилось-то?

Эдик рассказал.

– …Я предлагаю нам пожениться.

– Эдик! Что я слышу! Ты делаешь мне предложение?

– Можно сказать и так.

– Подожди: то есть ты серьезно просишь моей руки?

– Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

– Вообще-то руки обычно просят не у девушки – а у ее родителей.

– Хорошо, я готов и у родителей. Но у тебя ведь отца нет?

– Вынесем его за скобки. В уравнении остается мама.

– Хорошо, я попрошу твоей руки у твоей мамы. Ты хочешь этого?

– Да, хочу этого.

– Замечательно. Назначай день и время высокой аудиенции.

Валентина с матерью жили, как и Эдик, в Люберцах. В двухкомнатной квартире в панельной девятиэтажке. Дом был точь-в-точь такой, как у Тошки на Ждановской, только не белой плиткой отделан, а голубой. Работала мама в Москве, в каком-то то ли научном, то ли в проектном институте. Должность ее и заработок, по всей видимости, были невеликими. В те времена примерно все жили в одинаковых квартирах и трудились на одинаковых работах.

В назначенный день, в одну из январских суббот, Эдик явился по адресу, хорошо ему известному. Не раз и не два предавался он здесь неге в пору, когда мать Валентины дома отсутствовала. В руках Миндлин тащил большой джентльменский набор: тортик, бутылку коньяка и букетик алых гвоздик. Что-то, кроме гвоздик, достать в январе было проблематично.

Мама, Инна Николаевна, держалась сухо, но любезно. Угощение подавалось плюс-минус одинаковое, как у всех: холодец, винегрет, салат «оливье». На горячее – утка, тушеная с яблоками и черносливом.

Застольный разговор потянулся натужно-напряженно: о грядущей защите, о распределении, о будущей работе и перспективах. Чтобы расслабиться, Эдик хлопнул одну за другой три рюмки коньяку. Потенциальной теще его скорострельность очевидно не понравилась – но наплевать.

Ножки от утки мама положила себе и дочери, потенциальному зятю досталась сухая спина. Так как никто не помогал Миндлину вырулить на нужную тему, он, не дожидаясь чая с десертом, бухнул напрямую, слегка запинаясь после коньяку: «Я п-пришел к вам, Инна Николаевна, чтобы п-просить руки вашей дочери!»

Мама наклонила голову и скомандовала:

– Валентина, оставь нас с Эдуардом наедине. – Валя послушно и церемонно удалилась на кухню. – И, пожалуйста, не подслушивай.

Оставшись тет-а-тет, Инна Николаевна разразилась речью:

– Я навела о вас справки, Эдуард. Не обижайтесь за мою дотошность и въедливость, но я считаю это своей обязанностью в качестве матери. Да, я знаю, что вы заканчиваете хороший вуз и получили неплохое распределение в Москве. Однако… – Театральная пауза, тяжелый вздох. – Однако я все же опасаюсь за будущность Валентины, если она вдруг станет вашей супругой. Во-первых, как я узнала – и как я вижу сегодня своими собственными глазами! – подчеркнула она, – вы, Эдуард, довольно часто прикладываетесь к бутылке и, видимо, в целом злоупотребляете спиртными напитками. Разумеется, это обстоятельство поддается корректировке, и мы могли бы помочь вам избавиться от пагубных привычек.

«Ни хрена себе заявочка, – подумал тут кандидат в зятья, – они что, собираются меня в наркологию вести? В ЛТП укладывать?»

А дама продолжала свое:

– Однако имеются иные обстоятельства – вы не обижайтесь, Эдуард, – которые никакой корректировке не поддаются. Я имею в виду национальный вопрос. Что греха таить! Я с детства выросла в атмосфере братского интернационализма, и для меня все нации и народности равны: белые, черные, серые в крапинку; узбеки, латыши, эстонцы, армяне. И я никогда не позволяла себе и не позволю ни малейшего выпада по отношению к людям вашей национальности. Но вы же сами видите, Эдуард! – Маманя потихоньку распалялась. – Если вы, допустим, женитесь на Валечке и останетесь в нашей стране – какую будущность вы уготовите себе, да и ей? Вы же видите, что с самого верха есть указание не продвигать и не способствовать карьере лицам еврейской национальности. Как обойти такие препоны? Вам всю жизнь будут ставить палки в колеса! И вы, не сомневаюсь, с вашим недюжинным умом и талантом (об этом я тоже осведомлена!) станете прозябать где-то на второстепенной должности и злиться, что вас обходят по службе гораздо менее способные коллеги. А если учесть при этом вашу тягу к спиртному… Вполне естественно, что подобная ситуация и на моей Валечке, и на ее карьере отразится… Но есть и иной вариант. Есть вероятность, что однажды вы, не выдержав или обидевшись, подадите заявление на выезд из страны. Допустим, вам его разрешат и не будут мытарить, как многих. Но вы ведь уедете не один – а конечно, с Валентиной! А раз так, значит, я ее никогда не увижу! – Мама страстно приложила руки к груди и даже всхлипнула. – А ведь она – моя единственная дочь! А внуки?.. Что же, значит, я никогда не увижу своих будущих внучат?!

– А вы поедете с нами, – спокойно заметил Эдик. – Хотя мне этого не очень хочется.

Инна Николаевна слегка зависла от неожиданного сбоя в заготовленной ею программе, однако взяла себя в руки и закончила:

– Иными словами, я вас на брак с моей дочерью благословить не могу. Я, конечно, понимаю, что теперь слово родителей ничего не значит, и вы с Валентиной можете поступать, как вам заблагорассудится, со мной не посчитавшись. Но мое материнское слово – такое.

В ответ Эдик, как бы подтверждая всю свою порочность, потянулся к бутылке, налил себе коньяку и немедленно выпил.

– Что ж, я понял ваше мнение, Инна Николаевна. Не скажу, что мне очень приятно было познакомиться.

Он не спеша вышел из-за стола и потянулся в прихожую одеваться. Мамаша последовала за ним. До последнего Эдик ждал, что Валюха не выдержит, выбежит из кухни, оттолкнет мать, бросится ему на шею, прокричит: «Милый, забери меня отсюда, уедем хоть на край света!»

Но – нет. Она так и просидела, пришипившись, и даже «до свидания» ему не сказала.

– И дальше что? – спросил Антон. – Вы с Валькой-то самой поговорили?

– Она мне пару раз звонила. Я сказал матери, что меня для нее нет дома.

– Значит, решил порвать с ней с концами?

– А что с ней еще делать?

– Не переживай, старина. Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло[17].

– Валька ведь могла – как ты думаешь, Тоша? – сама мне все это высказать. Наверно, другими словами – но сама. И про пьянку, и про еврейский вопрос. Но нет, она свою мамочку выставила. Как ширмочку. Как таран.

– Думаешь, ты для этого приходил просить руки и сердца?

– А как еще это понимать? Мол, я готова быть с тобой, но злая мамка супротив. И ослушаться ее я не могу. Что за детский сад!

– Ладно! Найдешь ты себе кого получше.

– Ага, а много ты нашел после своей Любови?

Они сидели в предбаннике сауны, голые, раскрасневшиеся, замотанные в простынях.

– Ну, будь здрав, боярин! В парилку пойдем?

– А як же ж! Надо пользоваться, пока дают.

Напарились до изнеможения: на следующее утро на завтрак не прибрели, и на лыжах тоже не пошли.

После занятий с психиатром Кир твердо решил свою жизнь если не переделать, то переосмыслить.

«Хватит мне сидеть на двух стульях! – размышлял он. – И нашим, и вашим за рупь пятьдесят спляшем! Мог бы я во ВГИК поступить или в ГИТИС?.. Наверное, мог бы. Подготовлю басню, стихи из Евтушенко и отрывок, хи-хи, прозы Леонида Ильича – и меня возьмут. Опыт-то у меня какой. Да и талант недюжинный (без ложной скромности думал он). Но что значит новое поступление? Опять мытариться четыре года в общаге. На одну стипу перебиваться – причем если мне ее дадут. У предков снова денег просить неудобно. Папаня скоро в отставку выйдет. У мамы тоже пенсионный возраст подкатывает. А им еще сестрицу мою Аленушку поднимать, выучивать. Хватит у них на шее сидеть. Пора бы и отдавать долги. Показать, что не зря я пять с половиной лет учился».

Когда он ездил на побывку в свой Орел, отец-полковник предложил: «Поступай, Кирюха, служить в армию. Армия, она дисциплинирует. Тебе это совсем не помешает. А я тебя пристрою в теплое местечко».

В институте была военная кафедра. После сборов в сентябре всем – и Киру, и Тохе, и Эдику, и Питу – присвоили звание лейтенантов запаса.

А на «военке» впрямую предложили: кто хочет служить – напишите на листочке о своем желании. Лейтенантские погоны, зарплата в два раза выше, чем на гражданке, в партию быстрее вступишь. И сразу отдашь долг Родине. Из группы, где Антон с Кириллом учились, трое на предложение клюнули.

Вот и отец-Кравцов с Киром решили: он отслужит вместо распределения два года – куда пошлют, а потом папаня-полковник, связи наработаны, пристроит его в секретный военный городок в Подмосковье: «Почти сразу дадут квартиру, а снабжение там по первой категории, как в Звездном городке! И до Кремля на электричке час езды!»

Так дальнейшая судьба Кирилла оказалась решена.

Все те полгода, что прошли после того, как Ольга объявила, что выходит замуж, и послала его, они больше не встречались. Девушка съехала из общаги – видимо, к своему жениху. Однажды Кирилл увидел ее сильно издалека в коридоре института, развернулся и, чтоб не встречаться, пошел другим путем.

Слышал, как девчонки щебетали, какая у нее была богатая свадьба в ресторане «Прага».

И вот однажды в феврале, не постучавшись, она распахнула дверь в его комнату в общаге.

– Привет! – как ни в чем не бывало воскликнула. – Как дела-делишки?

– Ах, это ты! – сумрачно спросил он, сползая с койки. – Зачем пожаловала?

Выглядела Ольга прелестно. Разрумянившаяся с мороза, свежая, довольная жизнью и собой. В новенькой расписной дубленке – видимо, недавно купленной – такие везли контрабандой с фронтов Афганистана. И лисья шапка тоже явно была новая – муж, видать, старается. На безымянном пальце горело золотом толстое кольцо.

– Ой-ей-ей, как сурово ты меня встречаешь! А я просто захотела с тобой повидаться. На прощание.

– Хорошо, видайся.

– Может, чайник поставишь? Смотри, я тортик принесла, да не простой, а «Птичье молоко».

Торт «Птичье молоко» в ту пору был хитом, его пекли в одном лишь месте в Москве, при ресторане «Прага» – чтобы достать, требовалось или в очереди отстоять часа четыре, или блат иметь высокого уровня. Оля явно в очередях теперь не стояла.

Кирилл сунул босые ноги в тапки и пошел, нарочито шаркая, в кухню: «Какого черта она явилась?! Потеребить старое? Присолить былые раны?»

Пока чайник грелся и закипал, он в комнату возвращаться не стал, стоял, ждал в кухне, курил в форточку. «Ни на какие ее чары я не поведусь», – твердо решил он.

А когда вернулся обратно, его холостяцкая каморка – в последний год он, дипломник, жил совершенно один – неуловимо преобразилась. На столе красовались чашки с блюдцами и бокалы, «Птичье молоко» оказалось нарезано, появилась бутылка болгарского сухого вина «Медвежья кровь» и два бокала. Запахло женщиной и уютом.

Дубленку Ольга аккуратно повесила на плечики и оказалась в широком шерстяном платье. Лицо ее пополнело.

– Ты беременна, – буркнул он.

– А ты наблюдателен, – весело откликнулась она, – чистый Штирлиц. Да, ты прав. Срок четыре месяца.

– Поздравляю, – сухо кивнул он.

– Может, давай за это выпьем? За новую жизнь.

– Это она у тебя новая. У меня старее не придумаешь.

– Хорошо, тогда давай выпьем за то, что с нами было, за нашу любовь. Я слыхала, что ты теперь ничего, кроме сухенького, не пьешь, поэтому вот: болгарское красное.

– Беременным нельзя.

– Глоток не повредит… Ну, открывай же, что стоишь, как истукан. Поухаживай за гостьей.

И опять он не смог противиться ей: откупорил бутылку, разлил по бокалам. Разномастные бокалы воровались из всевозможных ресторанов в ту пору, когда Кир употреблял.

– Давай, мой былой, дорогой любовник. За тебя. Кто знает – может, не увидимся больше. Я послезавтра уезжаю.

– Далеко ль?

– В Сирию. Олежек там служит переводчиком при наших военных советниках, при штабе Асада.

– А ты что будешь там, в Сирии этой, делать?

– Буду жить! Условия люкс. Отдельная вилла. Правда, летом, говорят, будет жарко. Зато бассейн… Что ты не пьешь? Опять боишься?

– Чего?

– Не совладать с собой, – девушка хрипло рассмеялась. – Ты не жалеешь?

– Кого?

– Не кого, а чего. Что мы не вместе.

– Оля, – внушительно сказал он, – у нас с тобой все кончено. И не по моей вине. Ты забыла?

– Давай хотя бы, – прошептала она, – поцелуемся на прощание. – И совершила сложный маневр: вскочила, обогнула стол и плюхнулась прямо на коленки Кирилла.

Он почувствовал ее восхитительную тяжесть и мягкость. И запах ее тела, и духов, и шелковистых волос. И понял, что совладать ему с собой будет чрезвычайно трудно. Она нежно коснулась губами его губ.

– Нет! – Он сомкнул свои губы и резко отстранился, а потом оттолкнул ее. Девушка слетела с его колен и чуть не упала.

– Если ты своего свежеиспеченного мужа готова обманывать – пожалуйста, это твое дело. Но я – не готов. Он гад, конечно, что тебя у меня увел, но я подличать не собираюсь.

– Фу-ты, ну-ты, Кравцов! Честняга! Идеалист хренов! Ну, и не получишь ты сладкого! Сиди тут, сам с собой!

И Ольга резкими движениями сдернула с плечиков дубленку, накинула ее, подхватила сумку – и была такова.

А Кирилл, чтобы утихомирить в себе вскипевшую одновременно злобу по отношению к ней и вожделение, и огорчение, и досаду, и воспоминания об их былых светлых деньках, махнул один за другим два бокала красного вина. А потом быстро допил бутылку и побежал в «три ступеньки» за добавкой.

Эдик получил распределение в контору, которая занималась пусконаладкой по всему Советскому Союзу. Командировки обещали по два-три месяца – зато бесценный опыт. Плюс командировочные к зарплате по два-шестьдесят ежедневно, и премии за ввод объектов – будет выходить, сулили, рублей по двести пятьдесят ежемесячно. Почти как у офицера Кравцова.

Кирилл посылали служить на полигон, где испытывали новейшие ракеты для ПВО, куда-то под Астрахань.

Антона оставляли на кафедре.

Ясно, что встречаться они теперь будут сильно реже – если будут.

И тогда Антон придумал. Не пошлой же отвальной прощаться! Тем более что Кир теперь и не кирял практически – случай после визита Оли остался, слава богу, единичным эпизодом. На память надо было учудить нечто запоминающееся и вещественное.

Он подбил друзей сходить в фотоателье – оно располагалось недалеко от института, в студенческом городке. Оделись покрасивее, без костюмов с галстуками, но в то, что спустя лет тридцать станет именоваться «смарт кэжуал»: Антон в импортном свитерке, Эдик в кожаном пиджаке (и с институтским поплавком в петлице!), а Кирилл в ковбойке.

Фотограф рассадил их втроем в вольных позах и велел не моргать и улыбаться. Магнием мигнула вспышка. Через три дня отпечатали по три экземпляра каждому, на матовой бумаге.

На одной из фоток каждый расписался – другим на память.

На другой – написал на обороте слова для каждого. Эдик Антону вывел: «Моему самому старому и верному другу». Кирилл: «В год десятилетия нашего знакомства хочу, чтобы крепла и ширилась наша дружба». Сам же Тоша написал своим лучшим корешкам одинаковое: «Я вас люблю, ребята!»

Фотография сохранилась. Антон как идейный центр – в середине. Правой рукой обнимает за плечо Эдуарда. По левую руку иронически улыбается артистичный Кирилл. Все худенькие, загорелые, румяные, волосатые. Все с усиками – как модно было в те времена, в восемьдесят втором: как Леонид Филатов в «Экипаже», как Михаил Боярский в «Собаке на сене», как Олег Даль в роли Печорина. Они всматриваются в объектив, слегка улыбаясь и стараясь не моргать – и все перед ними впереди, вся жизнь расстилается десятью тысячами дорог.

Именно после Олимпиады, в восьмидесятом году, два года назад, Пит решил серьезно скорректировать свои жизненные планы.

До этого он не сомневался, что при помощи отца получит синекуру: его распределят в контору, в названии которой будут сиять волшебные слова «импорт» или «загран»: хоть «Прибор-загран-поставка», хоть «Силос-импорт-экспорт». Затем, спустя пару лет прозябания на низовой должности в Москве – Петр Борыкин лично поедет в отсталые, но дружественные государства Азии или Африки: создавать или поднимать тамошнюю промышленность. И наплевать, что климат дрянь, зато платить будут сертификатами, на которые потом в столичных «Березках» можно обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь, от личного автомобиля импортной сборки, до джинсов, дубленок и джина с тоником.

Затем, планировал Пит, после стандартных трех лет, его отправят в новую загранку – с климатом получше. Потом последуют другие поездки, может, даже в страны капитализма, типа Англии или Швеции, да на руководящих должностях.

Любить нашу социалистическую отчизну удобней всего и приятней издалека, когда не надо толпиться в метро и выстаивать очередей за дефицитом.

В рассуждении будущей карьеры Пит с первого курса иностранный язык стал изучать дополнительно – папаша оплачивал репетиторов.

Но вот в Москву пришла Олимпиада… В Олимпиаду Петр Борыкин, как многие столичные студенты, работал волонтером. Тоже вроде стройотряда, с утренними построениями и политическими накачками – только забесплатно, не за длинный рубль, а за всякие бонусы вроде красивой формы и билетов на соревнования. В его обязанности входило: заграничным гостям помогать в гостиницах расселяться да на трибунах рассаживаться.

Пит надеялся по ходу дела свой английский подтянуть – но, увы, натуральных штатников и англичан из-за бойкота прибыло в столицу мира и социализма мало, кот наплакал. Приходилось с чернокожими да азиатами объясняться.

Олимпиадная атмосфера напомнила Питу, как они жили с предками в советской колонии в Мозамбике. Он тогда не малыш был, с пятого по седьмой класс, многое понимал. Да, в загранке клево: теплый океан, фрукты, кола. Но в то же время он видел: взрослые там друг за другом все секут. И друг на дружку стучат. И не дай бог советский человек чего-нибудь запретного совершит. Типа к какой-нибудь местной черненькой под юбку залезет. Мигом такого проштрафившегося подвергнут остракизму, осудят, да и вышлют на Родину из страны пребывания – в двадцать четыре часа, да с волчьим билетом.

И вот задумался Пит о своей будущности за границей: зачем ему такое счастье? Три года ходить по струночке? Да и потом всю жизнь?

Опять-таки: неженатых в загранку не берут. Значит, сначала надо жениться. Но это бы ладно. За рубеж поехать каждая мечтает, поэтому легко найти подходящего бабца – и по роже, и по характеру. Но ведь потом с ней всю жизнь придется! Разводы и в целом в Союзе не поощряются, а на подобной должности и вовсе. В метрополии семейную скуку разрешить просто: заводишь любовницу, да не одну, у тебя секретарша, у тебя – случайные связи. Советская Москва по части промискуитета любому Парижу сто очков даст. Жены здесь, со своей стороны, воспринимают мужа-ходока по-всякому – если она овца, будет терпеть. А если вдруг попадется деловая козочка с характером, себе на уме, то сама станет гулять, и можно прекрасно жить в открытом браке.

Беда в том, что, если ты обитаешь в загранке в советской колонии, – там разгуляться и негде, и не с кем. Только начнешь какой-нибудь хорошенькой куры строить, тут же все засекут, доложат: и жене родной, и партийной организации. Да и выбор там какой? Тридцать-сорок человек советская колония, из них половина баб, половина из которых страшных, а другая половина старых. Может, найдутся две-три, да ведь и опасно с ними! И к проституткам местным не сходишь, а не то партбилет на стол.

Нет! Загранка, конечно, полезна для кармана и для карьеры. Но, боже, как же там скучно!

Он поделился своими мыслями с отцом. Слава богу, папаня его всегда понимал. Он сам был таким же, как Питер: гуляка, ходок, сибарит!

Ростислав Адамович давно понял: в Советском Союзе, если уметь вертеться, тоже можно жить в неге и роскоши. И курорты у нас, если пользуешь санаторий четвертого управления Минздрава, не хуже, чем на Западе: Ессентуки не уступают Карловым Варам, а Пицунда – Ницце. И продуктами питания можно разжиться, и ширпотребом. А если у тебя «жигули» экспортной сборки – они гораздо эффектнее смотрятся на московских улицах, на фоне «москвичей» и «запорожцев», чем в Париже, рядом с «мерседесами» или «пежо».

Пит отцу высказал напрямик: «Хочу в стране карьеру делать. Жениться не буду. Не нагулялся».

Мать пребывала в санатории в Кисловодске, Петя с папаней сидели вдвоем на кухне, попивали коньячок. Коньяк, разумеется, армянский, из пузатеньких подогретых бокалов, с тонко порезанным лимончиком, с сырами типа «рокфор», «бри» и «камамбер», которые советское сельское хозяйство все-таки производит, да народонаселение не жалует: вонючие они им да с плесенью!

Папаня кивнул с пониманием:

– И куда пойти хочешь?

– Я б на кафедру распределился.

– Неожиданный вариант!

– Почему нет? Сдам кандидатский минимум, слабаю года за три или хотя бы лет за пять диссер, а там и прибавка, и должность – доцент. Читать буду какие-нибудь лекции, вести семинары. Опять же девчонки вокруг, молоденькие. А ты у них зачеты-экзамены принимаешь! Чувствую в себе недюжинный педагогический талант, ей-ей!

– Петя, Петя! – предостерегающе поднял перст папаня. – Ученые – это особенные твари. У них мозги по-своему устроены. Они о своей науке сутки напролет думают, штаны застегивать забывают.

– Вот я и буду выделяться на их фоне своим деловым видом!

– Именно: ты парень по характеру деловой! А не книжный червь какой-нибудь. Зачем тебе в науку-то лезть?!

– Ученые, которые знают, где, что, почем и сколько, – тоже везде нужны. А в загранку я буду на симпозиумы ездить. Конгрессы ведь где проводят? Не в Сирии и не в Анголе. В Вене, Брюсселе, Париже!

– А деньги? Пока еще ты диссер защитишь! А до того? Будешь сидеть на ста двадцати «рэ» в месяц.

– Ну вы ведь с мамочкой меня не оставите, пока я на ноги не встану?

– А ты сам себя как будешь чувствовать, если у нас по рублю на обед будешь стрелять?

– Я ж говорю: я в себе педагогические таланты ощущаю. Мне в физматшколе понравилось преподавать. Пойду репетитором по физике, в институт абитуру готовить.

– Ну, смотри, Петр Ростиславыч: тебе жить. Я, конечно, готов всячески поспособствовать. И все связи свои напрягу, чтоб тебя в институте оставили. Ты мне только точно скажи: на какую кафедру хочешь пойти и чем заниматься.

Пита больше всего привлекала кафедра, которую возглавляла Эвелина Станиславовна Степанова. Будь ей лет на тридцать меньше, он бы за Эвелиной, эх, приударил. Сейчас ей шестьдесят с хвостиком, а если б был тридцатник, вот бы он развернулся. Чувствовалась в ней сила, ум, уверенность в себе. Она казалась почти всемогущей.

И даже завидки брали к вахлаку Тошке Рябинскому, который столь удачно к профессорше присосался. Чувствовал Петя, каким-то шестым чувством ощущал: за Степановой, несмотря на ее изрядный возраст, – сила, будущее и перспектива. И ее кафедра сможет стать для него трамплином.

Потому он и диплом у Эвелины Станиславовны защитил, и с помощью отца распределение на кафедру получил.

Как и Антон Рябинский.

В конце сентября в Ленинграде проводили совещание молодых ученых.

В советские времена границы молодости определялись официально. «Молодыми» строго считались люди, не достигшие тридцатипятилетнего возраста. «Молодой ученый… писатель… инженер… специалист…» – с ними носились, или делали вид, что носились. Устраивали, например, специально для них съезды-форумы-совещания-заседания.

Тоша ничем себя пока на кафедре не зарекомендовал, поэтому никаких благ от своего статуса «молодого» он не ожидал.

Но вдруг его как-то вызывает Эвелина: «Поедешь на конференцию молодых ученых в Ленинград. Пиши заявление, я тебе его подмахну, и марш-марш в бухгалтерию за командировочными».

Кроме командировочных, Тоша зашел в сберкассу, снял сорок рублей – «на резвость». Он запасливым оказался. Деньжата, которые в стройотрядах зарабатывал, он особо не тратил. Только джинсы себе настоящие американские купил, за сто пятьдесят рублей у спекулей на юге. А остальную сумму на сберкнижки положил. Вот с этого счета и снял: «Погуляю. Может, там встречу кого. И бары, говорят, в Питере клевые».

Поехал на ночном поезде. И надо ж было такому случиться: в вагоне с ним оказалась бывшая однокурсница. Все шесть лет они в коридорах-буфетах виделись, здоровались – но никогда даже не разговаривали толком. А тут от вагонной скуки заточили языками. В тамбуре курили вместе. У девушки, Людмилой ее звали, бутыль с домашним самогоном нашлась. Распили под бутерброды с полтавской колбасой, Тошиной мамой сделанные.

Людмила распределение на Ленинградскую АЭС получила. И сейчас только к месту ехала. Не очень ей, видно, хотелось. И довольно откровенно она, после выпитого, на Тошу стала посматривать: москвич, на кафедре остался, будущий аспирант; остроумный, интересный, веселый.

Но Антона, как и во все прошедшие шесть лет, Людмила оставляла равнодушным.

Как не было у него любви и с теми, с кем он встречался, по молодому жеребячьему делу, в столице: ни с продавщицей галстуков из фирмы «Весна», ни с поварихой, ни с любительницей индийского кино и индийских йогов Мариной. Все не мог он забыть первую прежнюю – и как показывала практика – единственную любовь: Любу. Та встреча навсегда оставила на сердце ссадины. Да что там ссадины – раны. Ну, ничего: рано или поздно заживет. Хотя заживало вот уже четыре года, а все никак не затягивалось.

В два ночи с Людмилой они без жалости и сожалений разошлись по своим купе. Наутро девушка потащилась на Балтийский вокзал (и далее электричкой в Сосновый Бор), и более никогда ее в жизни Антон не видел.

Он же пешочком прошелся по Старо-Невскому, сверяясь с записанным на листочке адресом. Адрес запоминался с полтыка: Невский, сто одиннадцать. Погода стояла великолепная: высокое синее небо, ветерок откуда-то с Невы, золотистые листья на редких деревьях.

В гостиницу его поселили ведомственную, без вывески. Старинный дом из прошлого века, широкие и высокие лестницы. Антону дали ключ на деревянной груше: «Четвертый этаж!» Никаких тут не оказалось советских длинных коридоров с цербершей-горничной в начале каждого. Обычный подъезд с квартирами. Только за каждой дверью – гостиничный номер: потолки метра четыре вышиной. Радиоточка, верблюжье одеяло на кровати, колченогое кресло и старинный круглый стол в шрамах-ожогах от сигарет.

Боже! Он впервые живет в гостинице один, без родителей! Сколько раз ночевал в палатках в стройотрядах и турпоходах, и вот дослужился до отдельного номера!

Пора было выдвигаться на заседания – конференция молодых ученых открывалась, надо было зарегистрироваться и на экскурсии записаться.

По странной прихоти устроителей, совещание проводили неблизко от гостиницы. Но и недалеко, в пределах исторического центра – в институте на улице Ломоносова. Сверяясь с картой, Антон отправился туда пешком.

И вот, о боже! Что он видит! На углу Рубинштейна и Ломоносова, у знаменитых Пяти Углов, ему навстречу идет собственной персоной – Люба!

В новом пальтеце, вельветовых джинсах и с непокрытой головой.

– Привет! Ты? В Ленинграде? Как ты здесь?

– Я? Я на совещание молодых ученых приехала.

– И ты? И ты тоже?!

– Что значит «тоже»?

– Да потому что и я за тем же!

– Тошенька, – проговорила она с улыбкой, – разве ты ученый? Ты ж еще студент!

– Обижаешь! Что, мама тебе ничего не рассказывала? Я окончил в этом году, защитился, у твоей маман на кафедре работаю!

– Ну и чудненько! Поздравляю! Поговорим! А сейчас побежали: надо успеть на экскурсии записаться, и талоны на обеды захватить.

Как будто и не было этих четырех лет! Она все такая же! Да, немного прибавилось седины в волосах – и сейчас почему-то стало заметно, как не замечалось им раньше: она все-таки старше его. Ну и пусть! Зато все та же улыбка, и искренняя радость, и белозубый смех!

Они записались на все экскурсии, и ухватили талоны на питание, и сели на задний ряд, да за колонной. Гардеробом Люба почему-то сказала не пользоваться, предложила взять куртку/пальто с собой.

Зал потихоньку набился, мужчин и женщин оказалось примерно поровну, они и впрямь были молодые – но явно старше Антона, под и за тридцать, парни многие с бородами. Кое с кем Люба здоровалась, Тоша же не знал никого.

Никакой ревности и досады, что Люба живет с другим, Антон теперь не испытывал. Только искреннюю, незамутненную радость от того, что она рядом.

Взошел на сцену президиум, всех представили: «Доктор наук… Начальник… Профессор… Завкафедрой…» Дали слово для доклада. На кафедру взгромоздился немолодой и толстый начетчик, и понеслось: «Выполняя решения двадцать шестого съезда КПСС, наше научное сообщество, вооруженное передовой марксистско-ленинской теорией, вносит свой посильный вклад в выполнение контрольных заданий одиннадцатой пятилетки…» Через три минуты слушатели перестали следить за извивами мысли докладчика, через пять – осенние мухи стали дохнуть на лету.

Люба наклонилась к уху Антона, прошептала:

– Давай сбежим?

– А можно?

– А то нет! Не школа и даже не институт. Переклички не будет.

– Тогда почесали.

Они подхватили пальто и куртку и, пригибаясь, выскочили из зала.

– Такой денек! Грех сидеть в помещении, давай погуляем!

Вооружившись Тошиной картой, перешли Фонтанку по Ломоносовскому мосту, а потом по улице Зодчего Росси вышли к Пушкинскому театру и садику со статуей Екатерины. Деревья все стояли в золоте, опавшие листы шуршали под ногами. По Невскому пели троллейбусы.

– А я впервые в Ленинграде.

– Да ты что?! Я обожаю этот город. При первой же возможности еду сюда.

– Муж отпускает?

– Ах, муж! Не вспоминай мне о муже! – с непонятной интонацией проговорила она.

– Вы развелись?

– Давай не будем об этом.

Люба взяла его под руку, и они пошли по золотистому и синему городу все дальше и дальше: мимо цирка, Михайловского замка, к Марсову полю, Летнему саду.

Сидели на лавочке в Летнем саду, у памятника Крылова, среди пожелетелых и опавших кустов сирени.

Люба выспрашивала его, чуть не впервые проявляя неподдельный интерес к Тошиной жизни: «А как там твой Кирилл? А Эдик? А этот, как его там, который женщин бьет? Пит, что ли?» Спрашивала и про родителей, и про науку, и про то, каково ему с Эвелиной Станиславовной работается. Но в ответ ничего не рассказывала ни про мужа, ни про жизнь семейную, а только: работает она как прежде, в ВЦ, диссер у нее готов, она выходит на предзащиту, тема интересная и актуальная.

Потом они любовались Невой, Петропавловкой и Стрелкой, вдыхали влажный морской ветер. В пышечной на Желябова перекусили, выпили кофе с молоком из граненных стаканов. День понемногу катился к вечеру, и она сказала:

– Что-то я притомилась, ночь в поезде. Проводишь меня?

– А где ты остановилась?

– Невский, сто одиннадцать.

– Серьезно?! И меня там поселили. Пошли!

И опять они через весь город, но теперь по Невскому, пошагали к себе.

Антон предложил: «Надо ж поужинать. На одних пышках не продержишься. Мамины бутерброды я в поезде съел».

Они заглянули в ресторан на Старо-Невском, недалеко от гостиницы. Там было чисто, белые скатерти и пустынно – понедельник. И даже официант встретил без обычной советской хмурости, а, наоборот, приветливо. Уселись в дальнем углу.

– Выпьем за встречу?

– Почему б нет!

Ему хотелось удивить подругу, и Антон заказал бутылку рома «Гавана Клаб» – свободно он продавался в советских магазинах и ресторанах, да и стоил дешевле коньяка.

– Будем, как пираты, ром хлестать? – усмехнулась Люба. – Ладно, я научу тебя, как такие напитки пьются. – И она, отчаянно кокетничая с официантом, заказала три бутылочки-«чебурашки» «пепси» и выпросила соломинки для коктейля и лед. Пояснила: – Я на Кубе три месяца налаживала новую Е-Эс-десять-сорок пять[18], они научили меня, как ром пить. Коктейль «куба-либре», слышал? Ром и кока-кола, со льдом и лаймом. Ну, лайма у нас днем с огнем не сыщешь, «коку» заменить «пепси». И вперед.

Несмотря на обильную и вкусную еду, Люба запьянела. После многочасовой прогулки под ленинградским ветерком и от воздействия рома лицо ее покраснело. На голубые глаза вдруг навернулись слезы.

– Ах, Тошка-Тошка! Как же все оказалось в итоге нескладно и непросто!

– Ты про мужа? Ты ж так его любила! И так хотела, и добивалась.

– Если честно, я и до сих пор его люблю… Вот только он… Я думала, раз он ради меня из семьи ушел, то все у нас с ним будет ладно… А он нет ведь… Он и свою бывшую не забывает. Каждые выходные там. Как же! Двое детей. Илья – воскресный папа. Он то с Васенькой на футбол, то с Лерочкой в цирк, а еще среди недели надо им то лекарство редкое достать, отвезти, потому что, видите ли, жена с бабушкой не справляются… Я и не вижу его – а когда вижу: грубый, хам, самонадеянный, наглый!.. Давай, Тоша, наливай, да рому лей не жалей!.. И это б ладно, да только кто-то, я чувствую, у него на стороне завелся.

– Чувствуешь или знаешь?

– Да можно сказать, что знаю. Опять та же история повторяется, как со мной. Жена у него ровесница была. Я на пятнадцать лет моложе. Теперь, выходит, я для него старая, и он новую себе молодуху нашел! Студентку! Двадцатилетнюю!

– Не позавидуешь тебе, – искренне сказал Антон, а про себя подумал: «Не буду я тебя утешать – ни в каком смысле. И помогать тебе мужу отомстить – тоже не буду».

– Ах, Тошенька-Тошик! А ведь мне уже – сколько мне, как ты думаешь?

– Двадцать пять, – бодро соврал он.

– Мне, Тошенька, скоро тридцать четыре. И я ребеночка хочу родить. У меня, как говорится, часики тикают. А этот, этот изверг – нет, говорит, мне с тобой и так хорошо, а детей мне своих двоих хватает. А мне-то? Мне-то, Тошенька?

Они выпили всю бутылку рома и напились капитально. Особенно Люба. Он ее такой и не видел. Она путалась в рукавах пальто, когда он его подавал, а потом крепко держал за руку и талию, пока они возвращались в гостиницу.

Вахтерша, выдавая ключи на бобышках, осмотрела их профессиональным рентгеновским осуждающим взглядом. Они взобрались по лестнице, чувствуя в спину сверлящий взгляд дамы-портье. Номер Любы оказался тоже на четвертом этаже.

– Не уходи. Побудь со мной, – шепотом пробормотала она. – Не давай мне спать навзничь. Чтоб я своими рвотными массами не захлебнулась. Тебе, наверное, противно это слушать? И я вообще противна?

– Нет, – искренне сказал он, – мне совсем не противно, и рад тебя видеть – любою.

Она, не раздеваясь, только сапожки скинула да джинсы расстегнула, рухнула на застеленную кровать.

– Только не уходи, – прошептала панически. – Не бросай меня одну. Ох! В жизни никогда так не напивалась. Это все твой ром. Ты только побудь со мной.

И она немедленно уснула, даже кофточки с себя не стащив и не смыв дневного макияжа. Лицо ее, хоть и пьяное, и расслабленное, красненькое, было очень красивым. Антон пару минут полюбовался ей, а потом улегся рядом. Подушка в номере полагалась всего одна, поэтому он подложил себе под голову кулак и немедленно заснул. Все-таки заокеанский непривычный напиток сказался и на нем.

Пробудился он от яркого света. Вечером они спьяну не зашторили окна, и свет ленинградского утра, хоть и со двора-колодца, все равно проник к ним. Он так и лежал, как заснул, в одежде, навзничь – как будто его, как прибор, в полночь выключили, а в семь утра включили. Любы рядом не было.

Она возникла через минуту: свежая, умытая, сияющая – в домашнем халатике, хорошо знакомым ему по ночевкам на «Войковской».

– А кто это тут у меня спит в одежде? Какой кошмар! Малыши не должны спать в одежде, так не отдыхаешь!

– Кто бы говорил! – буркнул он, но она, склонившись, стала расстегивать ему рубашку и стягивать брюки.

– Мальчики должны ложиться в постельку голенькими, – убежденно проговорила она.

– А девочки? – вопросил он, схватив ее бедро под шелковым халатиком.

– А девочки тем более, – прошептала она, роняя на пол халат.

Всю неделю, пока шло совещание молодых ученых, они провели вместе. На заседаниях появились один раз, и в Кировский театр сходили со всеми на «Легенду о любви».

А остальное время посвящали друг другу – и Ленинграду. Съездили на «комете» в Петергоф и электричкой в Царское Село. Гуляли по Таврическому и Юсуповскому. Все ночи тоже были их. «Ты не волнуйся, я предохраняюсь», – шептала она. А в последний день погрустнела, подурнела: «Здесь слишком много глаз – наверняка моему Илюхе все будет доложено».

– Ты же сама этого хотела, разве нет?

– Ох, дорогой мой! Я и сама не знаю, чего я хотела.

– Да наплевать на твоего Илью! Ты что, разве не видишь: этот твой проект не удался. Все, конец! Его надо закрывать и списывать в архив. С этим Ильей ты несчастлива. Выходи за меня!

– Что ты сейчас сказал?

– Как – что? Позвал тебя за себя замуж.

– Ты серьезно?

– Более чем.

– Я подумаю над твоим предложением.

Они уезжали порознь. Люба – «Красной стрелой», он – на час позже. Вместе пришли пешком на вокзал, и на перроне, провожая ее, он целовал и целовал ее и никак не мог отлепиться.

– Ма, привет! А ты знаешь, что в Ленинграде скоро будет конференция молодых ученых?

– Ой, Любочка, я даже не интересовалась.

– У вас от кафедры кто-нибудь едет?

– Даже не знаю, моя дорогая.

– Может, вы Антона Рябинского пошлете? Он все-таки самые большие у тебя надежды подает.

– Надо подумать.

– Думай быстрей, мама, конференция начинается через понедельник.

– А ты сама-то? Едешь?

– Мама, подумай хорошенько! Мне кажется, у тебя уже начинается если не возрастная деменция, то старческая ригидность.

Никто не плакал и траурных митингов никто не созывал.

Брежнев умер как-то неожиданно, хотя, казалось, все знали, что он скоро умрет. Выглядел верный ленинец плоховато. Плохо ходил и плохо говорил. Тогда не использовали выражение «испанский» (или «финский») стыд, описывая чувство неловкости, которое испытываешь за другого человека, но многие советские люди при виде своего лидера в телевизоре то самое ощущали. К слову, потом то же чувство повторилось с Черненко – да и с Ельциным, когда тот начинал со стенографистками заигрывать и оркестрами дирижировать.

Но седьмого ноября на трибуне Мавзолея Леонид Ильич выглядел вроде ничего. Простоял почти весь парад и даже ручкой в перчатке помахивал. И вот вдруг десятого ноября, в среду, днем поползли смутные слухи… Потом веселая музыка из программ радио куда-то делась и стали напирать на классику… Никто ничего не объявлял, но, когда вечером отменили концерт в честь дня милиции, который всегда давали в прямом эфире, и вместо него запустили старое кино «Депутат Балтики», даже наиболее твердолобым стало ясно: случилось что-то совсем нехорошее, причем с самым главным. Но официально все равно ничего не сообщали до следующего утра.

А у Пита на час как раз назначена встреча с Эвелиной Станиславовной. И когда дикторы подрагивающими голосами долгожданную, но неприятную весть объявили, Пит на кафедру все-таки позвонил. Попросил секретаршу соединить с хозяйкой, переспросил, состоится ли рандеву. «Почему ж нет?» – отвечала та совершенно трезвым голосом.

Профессор Степанова цену Борыкину знала. Плут, прохиндей, деляга и сибарит. Научные способности минимальны. Почему ж она его к себе взяла? Во-первых, просил за него лично его отец – а ведь Ростислав Адамыч был ни много ни мало начальник главка в министерстве. Во-вторых, сам Петя Борыкин так раболепствовал перед ней, так угодничал, что ей это даже милым показалось. И, наконец, вспомнилось, что подобные люди тоже в науке нужны: сумеют пробить, достать, словчить, сговориться. Вот и приходилось унавоживать довольно бесплодную почву, которую представлял собой творческий потенциал товарища Петра Борыкина, расцветками собственных идей, подходов и методов.

По поводу смерти Брежнева Эвелина не переживала. Никаких иллюзий у нее не было, и она была уверена, что все будет идти и дальше, как идет, – вот только как-то приструнить дряхлеющую систему надо, а то слишком разболтались все снизу доверху, а через это даже в областных городах масло и тощие куры продаются только ветеранам да по «приглашениям», а колбасные электрички каждое утро катят в столицу из Калинина, Калуги, Владимира и Рязани…

Пит ехал на встречу с завкафедрой на метро, и не замечал следов горя или уныния по случаю кончины вождя. Никто не плакал. Правда, никто и не смеялся, многие маленько ошарашенными выглядели, отгораживались друг от друга газетами с траурными рамками. Что будет дальше, Пит не знал, но, разумеется, надеялся на лучшее. Было немного знобкое чувство неожиданной свободы – вроде как пришел с утра в школу, а тут говорят: бац, директор умер, идите гуляйте, где хотите.

Странно, но смерть – так часто бывает – сделала людей более доверительными друг к другу, более откровенными. Сблизила их. Вот и после получаса научных разговоров в кабинете у завкафедрой, когда она подарила ему пару неплохих идей, Пит откинулся на спинку стула и, по обыкновению похохатывая и юмористически кривя губы, начал. Он давно собирался об этом сказать Степановой, только все подыскивал подходящий случай.

– Мы с вами, Эвелина Станиславовна, давно знакомы – правда, заочно. Точнее, вы о нас ничего не знали, но мы-то да.

– О чем вы?

И он рассказал ей: как семь лет назад они с Антоном Рябинским ломали стенку на кафедре и обнаружили там письмо, адресованное Эве.

– Письмо? Мне?!

– Да, да! Там было написано красивым мужским почерком: моя, мол, тетрадь, хранится на твоей, Эва, даче, на чердаке под такой-то половицей. И я так понимаю, что в конце концов эту тетрадь вы с Антоном нашли?

– А что же то письмо? Где оно? Что с ним?

– Его Рябинский себе взял. Я так понимаю, что после той находки он, хе-хе, очень хотел отыскать адресата. Вас то есть. И вот в итоге, кажется, нашел.

Пит с удовольствием наблюдал, как меняется, закаменевает лицо профессорши. Он давно хотел заложить друга перед Степановой. А то какого черта: Тошка втерся к ней в доверие, получил, без роду, без племени, распределение на кафедру. Вдобавок сношал профессорскую дочку! Не слишком много ему? Не пора ли Антона этого укоротить, на место поставить, а не то слишком раздухарился!

Перед Эвелиной Станиславовной разом открылась картина во всей своей отвратительной наготе. Значит, все, что творил мальчик Антон Рябинский, – все было неискренне, специально! Все делалось только для того, чтобы войти к ней в доверие! И эта зимняя починка аккумулятора в мороз! И поездка к ней на дачу! И прочее! Да он, наверное, и Любку соблазнил только для того, чтобы стать своим, втереться, получить тетрадь, которая ему никогда не принадлежала и к которой он никакого отношения не имеет?! А потом – попасть на кафедру, продолжить исследования Кости Порядина. Какой же подлец!

Довольный произведенным эффектом и ошеломлением Степановой, Пит откланялся.

Немедленно после Ленинграда Антона послали в колхоз. Обычно так все работало: за очевидной халявой следовала какая-нибудь гадость. Вот только непонятно: когда инженеру заниматься своей непосредственной работой, ученому – делать открытия, изобретателю – изобретать?

Советское сельское хозяйство никак не могло обойтись без науки: студентов, аспирантов, доцентов с кандидатами. В колхозы-совхозы-овощные базы отправляли на день или на месяц: собирать капусту или свеклу, перебирать яблоки или помидоры, теребить лен или убирать хлопок.

В тот раз Антон кормил буренок. Выглядело это так. В коровнике, по проходу меж двух рядов стойл, где мычали и жевали коровки, медленно ехал погрузчик. В кузове у него была навалена гора вонючего силоса. Поверху этого силоса стоял в сапогах Антон с вилами в руках. Погрузчик на минуту притормаживал. Молодой ученый вонзал вилы в силос и бросал питательную смесь коровам, справа и слева от него.

К вечеру Антон добирался до комнаты в совхозном общежитии без сил, с больными руками и весь омерзительно пропахший силосом. Рабочую одежду он выкидывал проветриваться на улицу, а сам шел мыться. Никакой душевой предусмотрено не было. Он грел в воду в титане, а затем сам себя поливал в тазу из кружки.

И так – целый месяц. Никому он не писал, не звонил. И ему никаких корреспонденций не поступало. Люба, их прощание на перроне Московского вокзала, их ночи в гостинице на Старо-Невском – все стало казаться невсамделишным, будто красивым кино производства студии «Ленфильм».

Когда он вернулся домой в родительскую квартиру на «Ждановской», первым делом отмылся от мерзотного силосного запаха, который, казалось, въелся в каждую пору, клеточку и волосинку на теле. Рабочую одежду, в надежде, что она проветрится, выкинул на балкон. Однако даже за целый месяц амбре не покинуло ее, и штаны, гимнастерку и свитер пришлось затолкать в мусоропровод.

Наконец, он позвонил Любе.

Домой ей (они с Ильей снимали квартиру) она звонить категорически запретила: «Илюха страшно ревнив!» («Еще бы, рыльце-то у него в пушку», – прокомментировал тогда Антон и получил от Любы болезненный тычок под ребра.) Оставалось звонить на работу, но и там Илья оставался заведующим лабораторией, и следовало официальным голосом просить ее по фамилии.

После колхоза полагались отгулы, и он надеялся, что Люба выкроит время, уйдет из-под мужниного наблюдения, и они сходят днем куда-нибудь. А может, удастся залучить ее к себе в квартиру на «Ждановской» – или она что-то придумает с «Войковской» или маминой дачей.

И вообще! Он ведь ей сделал предложение. Может быть, она надумала? Может, согласится? Уйдет от своего завлаба? Он возьмет ее – ему плевать, что она на десять (как оказалось) лет его старше. Что она жила с другим и любила его. Это не имело никакого значения. Главное: он любит ее.

Но все мечты разбивались о холодную реальность. Он звонил по три-четыре раза в день. Менял голоса. Один раз прикинулся женщиной, другой – изобразил прибалтийский акцент. Но все равно ему холодно отвечали: «Любовь Геннадьевна в машинном зале… она вышла… обедает… в местной командировке…»

На четвертый день он, озверев, применил финт из прошлого: поехал под конец присутственного дня к Любе на работу. «Будем надеяться, Илья не станет забирать ее на своей бежевой шестерке, все-таки любовница и законная жена – огромная разница, последнюю можно на авто не развозить».

Стоял все там же, как в прошлый раз, читал все тот же стенд с газетой «Лесная промышленность». В Советском Союзе мало что менялось. Ты мог жениться, развестись, улететь на Северный полюс, прозимовать полгода в Антарктиде, отсидеть в тюрьме или отработать по распределению в Анадыре – но придя на бульвар на том же самом месте, что и десять лет назад, ты находил стенд с той же самой газетой и с теми же, казалось, заметками – только даты менялись. И ты старее становился.

Антон стоял, мерз, наблюдал за дверями ВЦ и загадывал: выйдет, не выйдет? Одна или с кем-то?

Ему повезло: Люба вышла одна, без мужа и без подруг, все в той же дубленке и лисьей шапке, что и четыре года назад.

Пошла к метро.

Антон кинулся за ней. Догнал, схватил за локоть, развернул, привлек.

Ее лицо оставалось холодным. Она гневно высвободилась.

– Я звоню тебе четвертые сутки!

– И совершенно напрасно!

– Почему?! Что случилось? – он был ошеломлен.

– Я не хочу тебя больше видеть. Ни видеть, ни говорить – ничего.

– Да в чем дело? В чем я вдруг провинился?

– А ты не знаешь?

– Понятия не имею.

– Замечательная манера! На голубом глазу изображать из себя святую невинность!

– Да я вправду ничего не понимаю! Скажи, что происходит?

Она оглянулась по сторонам.

– Не здесь. Кругом люди, мои коллеги глазеют.

– Пойдем куда-нибудь. Тут неподалеку есть ресторанчик…

– Нет! Никаких ресторанчиков!

Она повлекла его в подъезд близлежащего дома.

Тогда не знали никаких домофонов и кодовых замков. Парадные часто становились прибежищем влюбленных, алконавтов или просто замерзших товарищей. Заходи, кто хочешь.

Они вошли в подъезд старого доходного дома, поднялись на второй этаж. Там имелся роскошный подоконник и раскаленная батарея. Окно все было затянуто морозным узором.

– Так что же случилось?

– Мы с мамой все знаем.

– Все – это что?

И тут она ему выдала: он нарочно втерся к ним в доверие. После того, как нашел ту записку в стене на кафедре. Он специально подобрался к ней и к маме. Он обманом похитил старую тетрадь Кости Порядина. Присвоил себе его исследования. Пролез на кафедру, добился того, чтоб мама стала его руководителем. Чтоб она помогала ему.

«Да сколько всего она для тебя сделала!»

«Да ты и со мной закрутил только для того, чтобы поближе пробраться к моей семье! И получить ту тетрадь и ту работу!»

«Ты лжец, подлец и негодяй!»

– Подожди же, Люба, подожди! Я не понимаю, в чем дело! В чем вы меня обвиняете! Что я такого сделал не так?!

– Ах, если ты не понимаешь элементарных вещей, связанных с честью, совестью и человеческой порядочностью, – как это можно тебе втолковать!

На этаже выше хлопнула дверь. На лестницу ступила бабка с пустой авоськой. С колоссальной подозрительностью осмотрела парочку:

– Что это вы тут делаете? Распиваете? Или того хуже? А ну-ка, живо! Геть отсюда! А не то я милицию вызову!

Пользуясь неожиданной подмогой, Люба скатилась с лестницы. Дробью простучали ее каблучки в итальянских сапожках. Антон бросился было за ней – но, когда выскочил из подъезда, ее и след простыл, только вдали на фоне московских снегов желтело пятнышко ее дубленки.

Тогда, в конце восемьдесят второго, Эвелина Станиславовна ничего Антону не высказала. Он чувствовал и видел, что ее отношение к нему явно охладело, и догадывался, почему. Но объясняться с нею, оправдываться и выяснять отношения он не стал. И лишь в феврале восемьдесят третьего она выговорилась. Он тогда зашел к ней в кабинет подписать очередные слезницы о поставке для него необходимых компонентов. Она подписала, как всегда, – но при этом вдруг выдала: «Антон, я буду по-прежнему поддерживать тебя. И эту работу, которую в тридцатых начал мой Костик, мы до конца доведем. Но я никогда не забуду, что ты сделал и каким способом ее добился: путем обмана и шпионства. Поэтому никакой любви с нами, с нашей семьей, у тебя нет и больше не будет. Тебе понятно?»

– Вам Пит рассказал? Что мы нашли тогда записку в стене на кафедре?

– Какое это имеет значение, кто!.. И кстати!.. Верни мне, пожалуйста, ту записку. Она адресована мне и, значит, мне принадлежит.

– Да, конечно… Я принесу… И… Может, мне лучше уйти с кафедры? А вы передадите мою тему кому-то другому? Тому же Питу?

– Нет, о твоем уходе не может быть и речи. Лучшего исполнителя, чем ты, не найти, и ты правда увлечен работой и у тебя получается. Поэтому я искренне желаю тебе и всем нам удачи.

И он остался. На его работе катастрофическое охлаждение профессора Степановой вроде никак не сказалось. Завкафедрой продолжала поддерживать его и всячески продвигала, помогала и пропагандировала его тему. Просто это действительно было без любви.

С Питом объясняться Антон не стал. Оставил все, как есть. Кивал «другу» при встрече, и руку пожимал, когда сходился лицом к лицу. И слушал краем уха его скабрезные истории в курилке, где тот по-прежнему оставался главным действующим лицом, героем-любовником.

Свиданий с Любой Антон больше не искал. Как она, что с ней – не ведал. Узнал отраженным светом: однажды (дело было в июле восемьдесят третьего) заглянул перед отпуском в кабинет Эвелины. А она по телефону трындит: «Да, да, четыре сто – настоящий богатырь… Хоть и первые роды, нормально родила, быстро… Да, да, принимаю поздравления – теперь я бабушка… Хотя фигушки они дождутся, чтоб я им пеленки стирала и соску подавала…»

Завкафедрой заметила Антона, но разговор не свернула, величественно продолжила о своем. А когда положила трубку, молодой человек искренне выговорил: «Я вас поздравляю! Значит, Люба родила?»

Вдохновленная бабушка, не успев закрыться, разулыбалась: «Спасибо, спасибо! Наконец-то! Будет теперь и на Любиной улице праздник!»

– А кто отец? – бухнул Антон.

Завкафедрой воззрилась на него, как на дурака:

– Вообще-то у Любы муж есть!

– Я бы хотел заехать, поздравить…

– Не думаю, что тебе там будут рады, – отрезала Эвелина Станиславовна.

По всем расчетам получалось: октябрь восемьдесят второго прибавим девять месяцев получается июль восемьдесят третьего – значит, это его сын? Или: мальчик может быть его сыном. Получается: тогда, в Ленинграде, Любовь предохранялась (как она сказала), предохранялась – да не предохранилась? Или, может, случайно совпало? И его многочисленные атаки простимулировали ее беременность – и она родила-таки от мужа? Узнать можно было просто: взглянуть на ребеночка. Антон не сомневался: если увидит малыша, он узнает, от кого он, сердце подскажет.

Но встречи с Любой искать не понесся. Почему-то верил: кривая вывезет. Рано или поздно сама судьба устроит так, что он увидит ее и ребеночка. Опять-таки: куда спешить? Если он почувствует, или увидит, или Люба ему скажет, что малыш – от него, это ж какая на него обрушится ответственность! Это ж сколько дополнительных уз на него наляжет!

А пока он блаженно холостяковал. После Любови так никого и не встретил, с кем захотелось связать свою жизнь. Встречался, ради облегчения внутренней напряженности, с теми же девочками: поварихой – она окончила Плешку и трудилась теперь в ресторане «Кристалл». И с «индуисткой». Определенных трудов требовалось их обеих разводить во времени и пространстве, чтобы они друг с дружкой не сталкивались и о конкурентке не подозревали. И, конечно, обе хотели за него замуж, и требовалось всякий раз оборонительные редуты возводить, чтобы не дай бог под венец не затащили. В такие моменты Антон чувствовал себя Питом.

Зато научная работа продвигалась. Эвелина слово свое сдержала. Она всячески тему Рябинского поддерживала. Невиданное дело! Удалось добыть (для исследований на инженерной кафедре!) аппарат УЗИ – советский, несовершенный, но хоть какой-то. Удалось и лабораторных животных выписать, мышек и морских свинок, а под это дело получить в институте и дополнительное помещение, и клетки, и две ставки лаборантов.

Прибор и методику будущих экспериментов Антон с Эвелиной расписали в трех статьях, которые последовательно вышли в научных журналах: писал, конечно, Рябинский, но Степанова редактировала, да и положено было в соавторы брать авторитетов… Худо-бедно, как бы между делом Антон примерно половину диссертации настрочил. Завкафедрой ему помогала: читала, делала замечания, советовала. В сентябре восемьдесят пятого они планировали начать эксперименты.

В стране потихоньку что-то сдвигалось. Явился новый, задорный генеральный секретарь. Поначалу это казалось чудом света: высший руководитель ходит и говорит сам, без бумажки и помощников, и даже улыбается, окруженный простыми людьми. По радио стали часто крутить песню: «Но есть на свете ветер перемен, он прилетит, прогнав ветра измен…»[19] С трибун заговорили об ускорении и звали всех работать в три и четыре смены. Объявили войну пьянству и алкоголизму.

Столичных свадеб борьба с пьянкой пока не коснулось. В ресторанах спиртное подавали. Первым из друзей, в июле восемьдесят пятого, женился Эдик. Гуляли широко, в том же «Узбекистане», сняли целый зал на сто двадцать персон. Родители Миндлины выглядели счастливыми. Невестка оказалась своя – звали ее чрезвычайно странно для советской страны – Саррой. Вроде как с самого рождения девочка получала клеймо: я не такая, как все.

Сарра оказалась девчонкой простой, живой, веселой. И Антон, и Кирилл (он, разумеется, тоже приехал на бракосочетание) сразу нашли с ней общий язык. Эдик продолжал трудиться в пуско-наладке. Разъезжал по всему Союзу, от Гюмри и Арсеньева до Анадыря и Клайпеды. Сидел на объектах по полтора-два месяца, потом возвращался в Москву, довольный, богатый. Привозил кучу художественной литературы – в сельских и поселковых магазинах литературного дефицита, в отличие от столиц, не существовало.

Пока Эдик в промежутках между поездками писал отчеты и чистил перышки в столице, они иногда с Антоном забухивали. Начинали в пивбаре на Солдатке или в «Яме» на Пушкинской – а потом могли оказаться бог знает где, вплоть до единственного ночного ресторана, работавшего в первопрестольной, – в аэропорту Домодедово. Или обнаруживали себя в общагах у медичек или текстильщиц. Или когда родителей не оказывалось дома – в своих квартирах на «Ждановской» или в Люберцах.

Однажды к подобной эскападе присоединился приехавший в отпуск Кирилл. Его соучастие закончилось тем, что спустя пару месяцев Антону пришлось отвозить девушке Елене из Люберец пятьдесят рублей на аборт.

Когда в жизни Эдуарда явилась Сарра, разудалая практика закончилась. Хозяйственный Эдик, не дожидаясь свадьбы, снял «однушку» в Люблино. Туда Тоша порой приезжал, но теперь гораздо более чопорно: с тортиком, цветочками и бутылкой сухого.

Кирилл прослужил два года в армии лейтенантом. Получил «старлея». Из Астраханской области, из военного городка вывез невесту – Марина его работала там продавщицей промтоваров в военторге. Из армии он не увольнялся: ждал, с помощью отца, перевода в элитную подмосковную воинскую часть. Пока обретался в Орле – там и свадьбу его сыграли, куда из Москвы отправилась целая экспедиция: и Антон, и Сарра с Эдиком, и ребята из театра.

Естественно, среди гостей не нашлось места Ольге Егошиной, последней возлюбленной Кирилла. Та жила за мужем в Сирии, родила. В жизни Кирки никак не проявлялась.

Разъезжали по всему Орлу на «волгах», с красными лентами через плечо – на Антоновской было выведено: «свидетель». Возлагали цветы к единственной достопримечательности: памятнику в виде танка Т-34. Отец-полковник читал в застолье стихи по случаю, воспевающие молодых.

Свежеиспеченная жена оказалась (на взгляд Тоши) типичной провинциальной хабалкой: толстая и неумная. Один из заклятых друзей-артистов сказал ему, набравшись, в лицо: «Это тебе, Кирюха, отместка за всех девчонок, которые по тебе сохли и слезы лили».

Юля Морошкина (естественно, ее на свадьбу не звали) прислала из Москвы поздравительную телеграмму: «Дорогой Кирилл, постарайся стать счастливым, но помни, что я всю жизнь буду любить тебя».

Казалось: несмотря ни на что, у всех все получится. Все были молоды, веселы и здоровы. И вся жизнь впереди.

Как ни странно, женился и Пит. Бракосочетание его носило как бы династический характер. Девушка по имени Лилия была ни много ни мало дочкой заведующего отдела в «большом» (как говорили) ЦК, то есть ЦК КПСС. Сын начальника управления в министерстве, то есть Петр, был для нее явным мезальянсом. Лилия всю жизнь прожила в центре столицы, лето проводила на госдачах, училась в спецшколе с английским уклоном. Поступила (разумеется) в МГИМО, недавно закончила и работала в центре международной торговли на Красной Пресне.

Пит сам теперь свою карьеру выстраивал. На удивление, он оказался толковым и талантливым преподавателем. Все шесть лет, пока в вузе учился, преподавал в физматшколе, вел физику. Школьники обожали его веселый, циничный стиль. Втолковывал предмет он ярко, образно, сам придумывал задачки. Очень, очень осторожно и тайно крутил романы с наиболее раскрепощенными студентками. Появились и частные уроки. После того, как в первый же год все шесть ребят, им репетируемых, поступили – сарафанное радио сработало, и клиентов стало столько, что появилась возможность выбирать. Он и Антону предлагал взять своих – но Рябинский отказался: не потому, что деньги лишними оказались бы, а потому, что слишком увлечен был своей темой и диссертацией.

По поводу того, что Пит заложил Эвелине их когдатошнюю находку – записку в стене, Борыкин однажды объяснился сам:

– Тоша, да что ты паришься? Я ж не знал, что это тайна. Ну брякнул не подумавши. Прости!

И хоть звучал он неискренне, все равно Антон его извинил.

Антона (равно как и Эвелину) Пит на банкет по случаю бракосочетания пригласил. Профессорша, правда, не пошла, а Тошу он уговорил: «Только один приходи, безо всяких дам. С нормальными девчонками хоть познакомишься. Хватит тебе по Любке сохнуть. У Лильки много подружек неустроенных из хороших семей».

Вышло, как Пит предсказывал: на банкете Антон подклеился к девчонке, повез на такси провожать. Оказалось, Лена, по фамилии Марусова, живет на Мосфильмовской, в доме улучшенной планировки, а отец у нее – главный оператор с главной киностудии страны. Обменялись телефончиками, и позвонила ему Лена первой.

Начался роман – опять без любви. Ничего не испытывал Антон к ней, как к Любе – или хотя бы как к Юле Морошкиной в далекой молодости. Но с Леной было весело и интересно, она много знала, читала стихи. Доставала билеты и «проходки» на театральные и кинопремьеры. Беда была в том, что смотреть в столичных кино и театрах стало особо нечего: Любимов уехал, Тарковский уехал – за целый год запомнились только «Зимняя вишня» и «Зимний вечер в Гаграх». Зато в квартире у Лены имелся видеомагнитофон, и у нее Антон впервые посмотрел «Крестного отца», «Эммануэль» и «Терминатора».

У девушки дома было интересно: Лена говорила, что в том же подъезде жил (до своей эмиграции) Тарковский, а на специальной полочке в гостиной возвышались папины призы: раковина из Сан-Себастьяна, медведь из Берлина, серебряная медаль Московского кинофестиваля. Но в те времена сильнее полузапретного видео Тошу влекла в квартире Леночки большая родительская тахта, на которой та иногда позволяла им покувыркаться.

Пит с молодой женой Лилей сразу после свадьбы укатил на медовый месяц в Таллин, где им забронировали номер в построенной по западным образцам гостинице «Виру». Вернувшись, они заселились в «двушку» на Большой Грузинской, доставшейся Лиле от почившей бабушки.

Время в стране, раньше столь уныло тянувшееся – так, что год какой-нибудь 1969-й был мало отличим от 1979-го – теперь понеслось вскачь. Власти объявили не только ускорение, но и перестройку. Проблемы с алкоголем, который стали продавать только с двух дня – да и очереди страшные, не укупишь! – перекинулись на продукты питания. Даже в Москве ловили по магазинам сыр, масло или колбасу.

Зато раздольно и вольготно стало словам. Миллионными тиражами выходили «Огонек» и «Смена». Каждую среду очереди выстраивались, чтобы добыть «Московские новости», которые еще пять лет назад служили пособием для изучающих английский (там печатались песни протеста прогрессивных рок-музыкантов, типа Get back). Опубликовали «Мы» и «Котлован». На очереди стоял Солженицын. Американский президент Рейган, вчерашний главный враг и поджигатель войны, теперь прогуливался под ручку с Горби и улыбался на Красной площади. Прошел первый конкурс красоты. На фильмы «Асса», «Интердевочка» и «Маленькая Вера» ломилось столько народу, что устраивали ночные сеансы.

Отец Лены тоже переквалифицировался в режиссеры и снимал свой первый фильм, в котором в художественной форме дивно переплетались рэкет, проституция, наркотики и незаконные привилегии партноменклатуры – Лена пересказала Тоше сценарий.

Антон продолжал с ней встречаться. Однажды она ему сказала – когда они вдоволь натешились на родительской тахте в квартире на Мосфильмовской улице (отец с матерью надолго уехали в экспедицию, снимать пресловутый фильм): «Видишь, какая тебе привилегия досталась: пользуйся мной, моим роскошным телом – безо всяких дальнейших обязательств. Все равно мои предки тебя всерьез как кандидата в мужья не рассматривают, и никогда мне за тебя выйти не позволят».

– А мне не очень-то и хотелось, – буркнул он.

Лена смертельно обиделась, хотя с чего бы? Как ее слова, так и его были чистой правдой… Но потом она сама, первая, позвонила, и им удалось затушевать, заретушировать размолвку.

Время от времени Лена – она почти не скрывала этого – ходила на свидания с другими. Более подходящими кандидатурами, которые поставляли ей предки или подружки – та же Лиля, жена Пита. Потом со смехом рассказывала Антону о вариантах – не сказать, что это его вовсе не задевало. Но в то же время он и не бесился, как мог бы представить, когда б действительно любил.

Постепенно выпали из жизни Антона повариха и индуистка. И та, и другая потеряли надежду заполучить его в мужья и мытьем, и катаньем. Обе устраивали провокации: «Ой, у меня задержка, три дня уже». На это он, в стиле Пита, делал морду кирпичом: «Это твои проблемы. С деньгами я помогу, а решай сама». Поразительно, насколько жестокими мужчины могут быть – когда не любят. И как растекаются и стелются, когда на них самих обрушивается любовь.

В итоге обе девушки устали Антона ждать и терпеть. Обеим стукнуло по двадцать шесть, двадцать семь – по тем временам чуть не вековухи, старые девы. Расставались с Антоном со слезами: «Ты знаешь, я выхожу замуж!» – он отвечал только: «Как я рад за тебя!» И испытывал величайшее облегчение. Потому что вроде бы он и не врал им, ничего не обещал – но ведь спать без любви само по себе обман, не правда ли?

Девочки девочками, но главное у Антона на работе происходило. После долгой подготовки, опытов, проб и ошибок наконец стало получаться. Прибор УЗИ – пусть не совершенный, отечественный – помог локализовать опухоли и точно выбирать дозы воздействия. И бедные-несчастные белые мышки и кролики, жившие в клетках в институтских подвалах с насильно привитой онкологией, стали выздоравливать. Разумеется, эффективность оказалась далеко не стопроцентной, но она была, была – как и предсказывал в далеком тридцать восьмом Константин Порядин.

Антону казалось, что им с Эвелиной удалось точно выбрать методы лечения. Пришла пора переходить к экспериментам на людях – но для этого требовалось преодолеть кучу препон: бюрократических, ведомственных… Занималась этим Степанова, и Антон очень надеялся на профессоршу и ее связи. Он быстро сдал кандидатский минимум и защитил диссертацию. «Кандидат технических наук» – в те времена звучало гордо. Да и прибавка к зарплате ожидалась существенная: его вот-вот обещали сделать старшим преподавателем, а там вскорости и доцентом.

По случаю защиты диссера Антон устроил банкет – в «Праге», на который ухнул половину сбережений стройотрядной юности. Эвелина сидела во главе стола со своим Викентием Палычем, присутствовали Пит с Лилей, Антон пригласил всю кафедру. И Лену тоже. Позвал друзей – Кирилла с Эдиком.

Сбылась давняя мечта Кирки (или, скорее, его отца-полковника): он получил назначение на объект в секретном подмосковном городке. Там и впрямь оказалось снабжение, как в Звездном городке, и молодой семье вот-вот обещали квартиру-двушку в новом кирпичном доме. Жена Кирилла пошла трудиться по специальности – в военторг. Она и на защите явно выделялась среди научной интеллигенции своим так и не изжитым провинциальным торгашеским видом. Зато Сарра на банкете чувствовала себя как рыба в воде: живая, радостно-веселая.

После ресторана молодежь рванула, как во времена студенчества, продолжать. В этот раз на квартиру Пита с Лилей на Большой Грузинской. Все те же Кир, Эдик, Пит, Антон – с девушками.

Цены на ночную водку у таксистов достигли двадцати рублей за бутылку. Хозяйка Лиля оказалась неугомонна в пьянстве, целовалась со всеми парнями подряд. Пит только похохатывал.

Заснули под утро вповалку, поперек дивана. Кирилла на матраце уложили внутри ванной. Виновник торжества Антон улеглись с Леной на одеяле на кухне, на полу под столом.

Утром, на больную голову, их разбудил телефонный звонок. До трубки в коридоре добрался встрепанный хозяин в трусах и в майке, со своим ставшим объемистым животом. «Алло, кто это?» – прохрипел он.

Звонил Викентий Палыч, сердечный друг Эвелины Станиславовны. Голос его дрожал: «Петя, Петя… Я сегодня утром приехал домой к Эвочке, открываю дверь – а она мертвая».

– Что?!

– Да! «Скорая» только уехала. Говорят, внезапная остановка сердца. Она ночью скончалась, они ничего не могли сделать. Они вызвали перевозку, чтоб в морг везти, вот я и не знаю: что теперь мне делать?

Похоронами от кафедры занимался Антон. Пит слился, ушел в кусты. Так же, как и многолетний сожитель Эвелины Викентий – в семье основные хлопоты легли на плечи Любы. Вот Антон с ней и увиделся – впервые после расставания в восемьдесят втором и отповеди, которую он получил в чужом подъезде чужого дома на «Лермонтовской».

Антон не раз вспоминал тот случай: не слишком ли чрезмерны были тогдашние Любины претензии? Не нарочиты ли? Может, его проступок оказался только предлогом? Только поводом для нее, чтоб расстаться с ним, расквитаться?

Не без волнения прибыл он – впервые за десять лет – в квартиру на «Войковской».

Люба постарела. Седеющие волосы она стала красить хной (или басмой, он в этом не разбирался). Не накрашенная, не причесанная, в горе от нежданной смерти любимой мамочки она выглядела много старше своих тридцати восьми лет. Муж ее – Тоша впервые столкнулся с ним лицом к лицу – и вовсе гляделся настоящим стариком: весь седой, морщинистый, с неухоженной седой бородой. Вдобавок от него сильно несло то ли вчерашним, то ли свежим алкоголем. С супругом Любовь не церемонилась – хоть тот был и завлаб, и (как говорили) теперь уже доктор наук, и (номинальный) глава семьи: «Илья, иди отсюда! Пойди подремли, нам с Антоном надо поговорить».

Люба пригласила былого любовника на кухню: обсудить детали. Квартира тоже обветшала. Потемнели потолки, обои кое-где отстали от стен, окна давно не мыты – как и газовая плита с кухонной раковиной.

– Мама, мама! – вдруг услышал гость звонкий голос. В кухню вбежал мальчик лет пяти. – Ты включишь мне мультики?

– Егорка, пойди папу попроси. Кстати, поздоровайся с дядей. Почему ты врываешься и не здороваешься? Вот, знакомься, прошу любить и жаловать, – обратилась она к Антону. – Мой Егорка. Егор Ильич, – добавила она со значением. – А это дядя Антон. Он работал на кафедре вместе с нашей бабушкой. Он мой давний друг.

Мальчик смутился. Антон подал ему ладонь. Тот протянулручонку в ответ. Ладонь малыша была маленькой и липкой.

Гость смотрел на ребятенка во все глаза. И никак не мог понять: его ли это сын? Раньше он фантазировал, что сразу определит, стоит ему только мальчика увидеть. Но сейчас оказался полон сомнений. Глазами вроде похож, и нижней частью лица – тоже, и фигура – точь-в-точь, как была у него у самого в детстве: немного нескладная, полноватая, разлапистая… Но все же, все же… Совсем иное строение черепа, и линия роста волос, и нос, и губы… Не спросить ли напрямую Любу? Да ведь она разве скажет! Тем более если в соседней комнате – муж. Но стоило попробовать.

– Спасибо за то, что представила меня сыну «старым другом». А ты не говоришь малышу, кто я ему на самом деле?

– Замолчи немедленно! – прошипела она. – Илья рядом!

– А он тоже ничего не знает?

– Хватит! Ты сейчас вылетишь отсюда и больше никогда не придешь!

– Меня и не было здесь целых десять лет, ты не заметила?

– Давай говорить о маме.

Стали обсуждать организацию похорон. Любе удалось договориться о престижном Ваганьковском – подхоронить к родителям, там нашли последнее упокоение отец Эвелины, академик Венцлавский, и мать, Ида Густавовна, урожденная Лейбниц. Обсудили: сколько будет народу, сколько автобусов нужно, кто пришлет венки и надо ли заказывать дополнительно от семьи.

Когда Антон уходил, муж Илья где-то спал в недрах квартиры, Егорка громко смотрел «Тома и Джерри» (видимо, на видеомагнитофоне). Это был чужой, посторонний уклад, в котором ему не оставалось никакого места.

Антону было странно, но профессор Степанова завещала, чтоб ее отпели в церкви. С перестройкой религиозные обряды перестали быть порицаемым, из партии/комсомола теперь за них не исключали, поэтому в небольшую церквушку на Соколе набилось много провожающих. Антон впервые в жизни оказался на службе, и его тронули тяжеловесные и мрачные слова религиозного обряда. Да, Эвелина Станиславовна оказалась теперь там, «идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная».

Народу пришло много. Из своего подмосковного городка приехал Кирилл – конечно, он не мог не почтить. Как они вместе с Антоном трудились на даче у Эвелины! Как слушали ее рассказы за столом под водку! Как обнаружили на чердаке заветную тетрадь!

Лена отказалась прийти под предлогом срочной работы. Зато прибыла мама Антона – она хоть и не была лично знакома с научной руководительницей, но много от сына о ней слышала и заочно уважала.

Отца Антона в Москве не было – он пребывал на Байконуре, и сейчас, с перестройкой, нарушил свою омерту – обет молчания – и рассказал заранее, что готовится очень важный запуск: нашего космического челнока, ответ американскому «шаттлу».

Егорку тоже не взяли на похороны – оставили дома с няней, чтоб не травмировать.

Народ потихоньку рассасывался. С кладбища на поминки добрались немногие. Уехал Пит, Кирилл, Антонова мама.

Самыми растерянными и нескладными выглядели двое: муж Любови – Илья. Он много пил. Как и сожитель покойной Викентий Палыч. Всем подряд, кто хотел слушать и не хотел, рассказывал он одну и ту же историю:

– Простить себе не могу, что я с ней не остался! Хотя как я ей мог помочь? А я проводил тогда с банкета – и к себе на квартиру уехал. Ко мне с утра водопроводчик обещал прийти. Водопроводчик, представляете? И я из-за этого ее в ту ночь и покинул.

Изрядно набравшись на поминках, Антон подвалил к Любе в тот короткий момент, когда она осталась одна: «Скажи! Пожалуйста, скажи! Егор – мой сын?»

Люба сузила глаза. На секунду ему показалось, что она сейчас залепит ему пощечину: «Пошел ты к черту! И чтобы я никогда, никогда, не слышала от тебя подобных вопросов и разговоров! И чтоб вообще тебя не видела! Убирайся!»

Что ему, спрашивается, оставалось делать? Он пожал плечами и вышел из ресторанного зала.

Через полтора месяца, сразу после наступления нового, восемьдесят девятого года, на кафедру назначили нового заведующего. Старики шипели и фырчали: завкафедрой в тридцать семь лет? Не рановато ли? Еще детсадовца назначьте! Не доктор! Не профессор! И опыт преподавания – курам на смех, пара лет!

Однако Антон (и Пит) назначение поддерживали, потому что новым заведующим оказался хорошо им знакомый – начиная со стройотряда семьдесят пятого года – Володя Ульянов. На параллельной кафедре он защитился, стал доцентом. Преподавал, работал начальником курса. Поэтому назначение оказалось чрезвычайно в духе времени: молодой, перспективный, многообещающий, деловой. А какой опыт руководящей работы – в комсомоле, в вузе, в стройотрядах!

Антон гнал от себя эти мысли, считал их недостойным предательством по отношению к Эвелине, столь много для него сделавшей, но в какой-то момент ему стало казаться: да ведь Ульянов получается, как начальник, лучше нее! Быстро, ловко, с шуточками-прибауточками, он за день решал сотню дел – и то, что у Степановой методично скрипело, вылеживалось, не спеша продвигалось месяцами, он проворачивал за час.

Особенное впечатление на Антона произвело, как он решил с клиническими испытаниями прибора. Не прошло и двух недель, как Ульянов договорился с НИО (Национальным институтом онкологии), – а к лету была разработана программа экспериментов. Двойной слепой метод: две группы больных, на одну воздействуют реальным устройством, для других прибор просто жужжит и мигает.

Ульянов сумел убедить, уговорить, заинтересовать медиков: ведь новый метод лечения – это значит научные статьи, диссертации, продвижение в карьере. И, главное, исцеленные больные.

Теперь Антон гораздо больше в Институте онкологии времени проводил, чем на кафедре. Притерпелся и к специфическому запаху, и к опрокинутым исхудалым лицам больных, и циническим шуточкам медперсонала. Он загадывал: неужели идея, пришедшая в голову возлюбленному Эвелины в далеких тридцатых, выстрелит сейчас? И он станет ее проводником? И реально сможет вылечивать безнадежных?

Воодушевление и вдохновение подстегивало его. Оно в те годы словно снизошло на всю страну, которая не хотела больше жить по-старому и жаждала перемен. Казалось, один рывок, и все чудесно изменится: магазины (полки в которых все пустели и пустели) наполнятся продуктами, повсюду возникнут милые кафе (на самом деле открывались только дорогущие кооперативные рестораны) и на место твердокаменных остолопов-начальников придут интеллигентные люди вроде академика Сахарова или адвоката Собчака… Прошли первые настоящие выборы, из нескольких кандидатов. В Кремлевском дворце впервые стали говорить свободные, возмутительные речи. Вся Москва не выключала телевизоров, где шла прямая трансляция со съезда народных депутатов. Каждый второй прохожий шел по московской улице, прижимая к уху транзистор с выдвинутой антенной.

То было прекрасное чувство: каждый новый день будто бы прибавлялось свободы. На Арбате торговали значками: «Егор, ты не прав!» и: «Борис – борись!» Продавали там и напечатанные в полуподпольных левых типографиях пособия, как сделать женщину счастливой, включая «Технику современного секса» – распечатку, с которой двенадцать лет назад Антон начал знакомство с миром земных наслаждений.

Он и нынче наслаждался, свободный и вольный. А его друзья, будто получив разнарядку, деятельно взялись размножаться. Практически в один день Эдик и Кирилл позвонили Антону и известили, что их половины беременны.

В ту пору аппараты УЗИ были редкостью, для сопровождения беременности использовались разве что в Четвертом управлении Минздрава (к нему относились медицинские учреждения, обслуживающие высших сановников). Поэтому ни Кир, ни Эд до последнего не знали пол малыша.

Саррочку устроили рожать в Грауэрмана (роддом в начале проспекта Калинина). Марина разрешалась от беременности в военном госпитале. Она оказалась в необъявленном соревновании двух друзей первой и родила девочку. Спустя две недели трудовую эстафету подхватила Сарра – на свет появился пацан.

Нечего говорить, что с обоими отцами Антон последовательно отметил рождение наследников. Молодые папаши выглядели торжественными и важными, но и выпили крепко. В застольях меж тем не прозвучало шуточек, обычных при подобных оказиях: мол, вот детишки скоро вырастут, и ого-го! Сынок Эда возьмет и приударит за дочкой Кира, а там, глядишь, и поженятся. И все они перероднятся и станут сватами. Однако в том случае молчаливо понимали: никогда не отдаст Сарра своего сыночка дочери русской хабалки из военторга, да и Кравцовы из секретного городка вряд ли будут счастливы, коль скоро их кровиночка войдет в семью Миндлиных.

В застольях оба, что Кир, что Эд, задевали Антона: а ты? Когда пусть не родишь, а женишься? Он отшучивался: вам плохо, и вы хотите, чтобы я тоже страдал – за компанию? И даже по сильной пьяни, ближайшим друзьям, не выговаривал, что, может, готовый сын у него имеется.

Однажды Лена Марусова завела с Антоном серьезный разговор – словно услышав подобные беседы с дружбанами. (Да и на самом деле! Партнеры многое узнают о близких будто бы из воздуха, будто кто-то невидимый сверху передает им по флюидам информацию!)

Отец, главный оператор Марусов, снял-таки свой фильм как режиссер. Премьера прошла в Доме кино – однако получила лента «Русский рэкет» лишь вторую (а не первую и не высшую) категорию, что означало ограниченный прокат и постановочные в размере всего четырех тысяч рублей. Папаня с горя, взяв маманю, которая трудилась у него помрежем, поехал во внесезон в дом творчества в Болшево и там потихоньку заливал горе зелененьким, прогуливаясь по заснеженным дорожкам.

Квартира на Мосфильмовской оказалась в распоряжении Лены, и они с Антоном ею без зазрения пользовались. Устроили настоящий кооператив по добыче новейших видеокассет – в него и Пит с Лилей вошли. В ту пору видеокафе и видеосалоны в стране появились – в них за рубль или за полтора можно было посмотреть на телеэкране импортное кино и даже выпить чашку кофе. Но ленты там преобладали низкопробные, типа «Греческой смоковницы» или «Робота-полицейского». Легальных видеопрокатов не завелось, кассеты приходилось добывать по друзьям и знакомым. Связи МГИМО и Техноложки действовали, поэтому Тоша с Леной себя баловали. В квартире Марусовых в выходные и по ночам посмотрели только вышедшие в Голливуде «Человека дождя» и «Крепкого орешка», «Поездку в Америку» и «Красную жару».

Все шло хорошо, но однажды Лена вдруг высказалась:

– Знаешь, Тошич, я, наверно, родаков уговорю, – сленг, как и все на свете, менялся, и теперь среди передовой молодежи становилось модным называть родителей не «предками», как прежде, а «родаками». – Они согласятся-таки отдать меня за тебя. Ты теперь кандидат наук, скоро доцентом станешь. Получим как приданое бабушкину комнату на «Кировской». Восемь семей, двенадцать комнат, зато люди хорошие, а потолки высокие. Поэтому можешь испросить у моих родителей моей руки. Только не затягивай. Знаешь, как в рекламах в иностранных журналах пишут? «Предложение ограничено». Ограничивают – что? – время. Вот и я говорю тебе: не тяни. Если до послезавтра предложение мне не сделаешь, лавочка закроется. Распростимся навсегда, не стану на тебя больше время терять.

Антон прислушался к себе. Расставаться с Еленой не хотелось. Но жениться не хотелось сильнее. Так и поехал домой со смущенной душой.

Нужен был совет. В военный городок Кириллу звонить было некуда. Из квартиры на «Ждановской» Антон набрал Эдика. Спросил, что тот думает. В свойственной ему весомой манере Миндлин проговорил: «Девушка она хорошая… И родители достойные… Но, главное, это как у тебя внутри. Что ты к ней чувствуешь?»

– Вожделение чувствую.

– А когда его удовлетворишь?

– Ничего не чувствую, если честно.

– Вот тебе и ответ.

– Жалко ее терять.

– А ты не теряй. Тяни время.

Антон впервые посоветовался с родителями – отец на удивление оказался дома, не на Байконуре. «Буран» после впечатляющего прошлогоднего полета и беспилотной посадки больше не запускали. Он ожидал, что предки, особенно когда узнают, из какой Лена семьи: кинематографисты, дом на Мосфильмовской, а сама МГИМО закончила – станут уговаривать жениться.

Но ничуть ни бывало. Мама только спросила: «Ты ее любишь?»

– Нет, – ответил он честно.

– Ну и на черта тогда это надо? – изумилась она.

– Правильно мама говорит! – поддержал отец. – Если изначально любви нет, вообще ничего хорошего не получится. Не дай бог жить, когда равнодушие. Вон, мамаша твоя: далеко не сахар. А я ее терплю. Потому что любовь.

– Так! – деланно возмутилась мать. – Еще неизвестно, кто кого терпит.

У Тоши от сердца отлегло. Он не стал назавтра звонить Лене.

Молчание – тоже ответ. Да и забот на него навалилось – в Институте, с экспериментами.

Лена сама позвонила на второй день вечером. Коротко спросила: «Ну?»

Ему захотелось брякнуть: «Баранки гну», но подобной шутки Лена явно ее не заслужила. Наверное, Пит в его положении нагородил бы ахинеи, уболтал, выиграл себе месяц-два-три беспроблемного существования под крылышком любовницы – но Антон не достиг совершенств Питовой разухабистости. Поэтому он коротко проговорил: «Нет».

Она немедленно бросила трубку.

Наступил последний год десятилетия. Заканчивались восьмидесятые. И в январе Антона ждала настоящая, беспримесная радость: первая серия экспериментов завершилась. Завершилось явным успехом. Его прибор и его метод действительно излечивали рак. Не все формы, не всегда и не везде, но в тридцати двух процентах случаев состояние улучшалось при раке простаты, в двадцати восьми – при раке поджелудочной, в двадцати шести – при онкологии почек. Опухоли в этих органах уменьшались.

Врачи были довольны. Планировали две совместных статьи: одну – в медицинский вестник, вторую – в инженерный. Антон зашел к Ульянову, спросил: станет ли он его соавтором. Тот отвечал: «Да ну нет! Совсем необязательно мне ко всему на кафедре примазываться! Пиши сам, имя у тебя уже есть». Тоша обратил внимание, что в ульяновском кабинете сняли осенявший пространство портрет Ильича (висевший над начальственным креслом со времен Эвелины) и заменили на нейтральный российский пейзаж.

Антон раздумывал, стоит ли пригласить друзей отметить свой успех, но потом побоялся сглазить. А Эдик вдруг позвонил сам, первый. И огорошил. В свойственной ему лапидарно-загадочной манере проговорил:

– Приезжай прощаться.

– Куда приезжать? С кем прощаться?

На самом деле он догадывался. Обмолвки и полуфразочки до него доносились. Однако, когда Эд выговорил, для Антона его слова прозвучали громом: «Мы уезжаем. В Израиль. На ПМЖ».

Тогда казалось: если люди уезжают, их ты больше никогда не увидишь. А как они могли бы? Никакого загранпаспорта у Антона не имелось. Никто ни в какие турпоездки не ездил, особенно в Израиль. Доллар Тоша, как и любую другую инвалюту, и в глаза не видел.

В девяностом из страны насовсем уезжали многие: евреи, немцы, греки. Правила выезда упростили. От эмигрантов перестали требовать денежную компенсацию за полученное в Союзе образование. Ждать разрешения годами не требовалось. К тому же после приступа воодушевления, которое словно разливалось в воздухе годом-двумя ранее, стало казаться: больше ничего хорошего здесь не будет, и страна катится в тартарары.

Даже в Москве ввели талоны на табак и на сахар. Не говоря о водке. Промтовары продавали по «карточке москвича». Завели «выездную торговлю», в которую очереди стояли, как в мавзолей… Толпы, раздосадованные отсутствием курева, перекрывали в Ленинграде Невский… В Баку начались погромы, туда ввели войска.

Эдик уезжал с Саррой, маленьким Мишенькой – так назвали первенца, – с тестем и тещей. Родители Галина Семеновна и Анатолий Маркович пока оставались в стране.

Проводы Эдик организовал в формате фуршета: приходите, когда хотите, выпьете по рюмке, обнимемся на прощание. Квартира Эдиковых тестя и тещи опустела. Мебель, какую могли, продали, остальное раздали. Так же и с книгами. Кастрюли и сковородки берут с собой, на первое время – они увязаны в узлы. Крошечный Мишенька дрыхнет в колясочке – кроватку продали или подарили. В углу – собранные чемоданы, узлы.

Голые стены, голые, без занавесок, окна. На полу гостиной в качестве скатерти и табуретов посланы газеты. На них расставлены бутылки, закуски и рюмки. «Добро пожаловать к столу! – с деланной бодростью приглашает Эдик. – Применяем половой вариант!»

Обычно «половой вариант» использовали при новоселье: квартира получена, надо отметить, и начинался пир горой прямо на полу. Сейчас все было наоборот: они уезжали, «флэт» отходил государству. Совсем иное царило настроение: прощальное, похоронное.

Эдик с Антоном наливают по рюмке.

– Мы обустроимся, я тебя приглашу, и ты обязательно ко мне приедешь, – убежденно вещает друг.

– Конечно, – совсем не веря отвечает Антон.

– Давай я тебе на память пару книг подарю. Я приберег для вас с Киром. Помнишь, как мы на Вознесенского в Политехнический прорывались? А на Таганку на «Послушайте» ходили?

– Такое забудешь!

– Кир не появится, поэтому обе – тебе, – и Эдуард подписывает Тоше томики Маяковского и Вознесенского.

Они еще выпивают. Проснулся Мишенька, и Сарра подхватывает его и уносит на кухню – кормить. И тут звонок. Эдик идет открывать. Приехала попрощаться Юля Морошкина.

Она изменилась, постарела. Морщинки залегли в уголках глаз и у рта.

«Сколько же я ее не видел? – думает Антон. – Наверное, с тех пор, когда мы выручали на Немецком кладбище Кира. Значит, с самого окончания института, почти лет десять прошло».

Но все равно при виде Юльки сердце делает перебой. Ничего подобного у него никогда не было – почти ни с кем. Ни с продавщицей галстуков, ни с поварихой, ни с «индуисткой», ни с Леной Марусовой. Только с Юлей. И с Любой, конечно. Если это не любовь – тогда что?

– Как ты? – расспрашивает он Юлю. – Как муж, сын?

– Порядок, – встряхивает она волосами. – С Борькой ничего плохого больше не случилось, он сейчас на ТЭЦ-одиннадцать работает. А Кирюшка совсем большой. Он в шестом классе.

– В шестом?! Бог ты мой, как летит время!

– Учится хорошо, занимается хоккеем, мечтает вырасти и уехать играть в НХЛ… А где же Кирилл?

Как в ранней юности, Антон ревниво для себя отмечает, что Юлька опять жить не может без Кирилла-старшего, опять интересуется прежде всего им.

– Он не придет, – кривится Эдик. – Его жена не пускает. Или командование. Я все-таки теперь не советско-подданный. Низзя.

– Да что ты? Я не могу поверить, чтоб он не пришел к тебе попрощаться, к своему брату молочно-винному.

– И тем не менее… Позвонил мне, нагородил какой-то ерунды: мол, у Машеньки зубки режутся, Маринка с ума сходит, и он их никак не может бросить.

– Может, и вправду? – замечает Антон.

– Совсем Кирилл подкаблучником стал, – качает головой Юля.

– Ага, если б он на тебе женился, можно подумать, все было бы не так, – вдруг неожиданно для себя зло комментирует Антон.

– Нет, мы были бы счастливы и свободны, – убежденно провозглашает Юля.

Они выпивают еще по рюмке, и Антон уезжает.

Назавтра Эдик и его семья отправляются в мучительный путь с перекладными. На автобусе едут до Варшавы, там ночевка, а оттуда поездом до Вены. И только потом – самолетом в Тель-Авив.

Домой Антон возвращается в ужасном настроении. Похоже, они с Эдиком никогда больше не увидятся. Если кто-то тогда уезжал из СССР, это было подобно смерти – прощались навсегда… И Кирюха! Он все глубже погружается в быт военного городка. Телефона у него нет, сам он звонит все реже, в Москву выбирается и вовсе нечасто. Похоже, их дружбе приходит конец.

Коллега по кафедре Пит – совершенно неравноценная замена двум закадычным корешкам. Какой он друг! Предатель.

Ни с чем у Антона ничего не получилось. Как и с любовью. То, что Юля не его, он давно примирился. А вот Любу он никак не может простить и забыть. Единственное только, что ему остается, – это работа.

Хотя, как оказалось, и с работой Антона ждала засада.

Однажды Пит пригласил его в ресторан: «Отметим твои, хе-хе, впечатляющие успехи».

– Куда ты меня зовешь, в «Макдоналдс»? – тогда «Мак» на Пушкинской только открылся, и в него стояли двух-трехчасовые очереди.

– Нет, поехали куда получше.

Отправились в кооперативный, на Кропоткинскую. Пит разлил коньячок. Он выглядел воодушевленным:

– За наши совместные будущие успехи!

Антон поднял бровь.

– Совместные? Будущие?

– Да! Ты посмотри! Как все вокруг бросились обогащаться! Кооперативы! Совместные предприятия! Частные банки стали открывать!

– Ты что-то предлагаешь?

– Да! Мы откроем с тобой кооператив!

– И что же мы будем кооперировать?

– Да твою разработку против рака, чудак! Первый в столице медицинский кооператив! Привлечем в руководство какого-нибудь чувака-медика из Национального института, для солидности. Возьмем в аренду особнячок в центре. Я устрою – через отца и тестя. Сделаем там евроремонт. Наберем персонал: доктора, медсестры, все солидно, белые халаты. А ты соберешь еще пару излучателей. Масштабируешь, так сказать, успех. Может, удастся, опять-таки через тестя, импортные УЗИ добыть… Я дам рекламу – через Лильку. У нее дружки с журфака МГИМО в центральной прессе работают, даже и в «Аргументах». Никакой прямой рекламы не надо. Советский человек ей не верит. Я закажу журналистам статьи, «джинса» называется. Где-то протащим по дружбе, за «спасибо», где-то заплатим. Я и заголовок придумал: «Ультразвук против рака!» И потекут к нам клиенты-пациенты! Смотри, в твоих протоколах сколько сеансов облучения применяется для устойчивого результата? – «Двенадцать». – А мы будем по десять давать. Один сеанс – двадцать пять рублей, нет, лучше тридцать. Получается за курс – триста «рэ». Кто пожалеет, если реально есть надежда от канцера исцелиться! Народ попрет! Ну, бухгалтерию еще посчитаем. Может, и больше брать будем. Денег сейчас у всех полно, все равно в магазинах купить нечего. Кооператив организуем на паях. Сорок процентов прибыли тебе, сорок – мне, двадцать тому доктору, который всю эту историю номинально возглавит. Лучше пусть он будет доктор медицинских наук, как минимум – кандидат… Да мы с такими доходами за год по иномарке себе купим, в жилищные кооперативы вступим!

– Да как мы можем людей зазывать на не апробированное еще лечение? Деньги с них брать?

– Как не апробированное? Ты ж результаты получил? Получил. Люди выздоравливают? Выздоравливают. Ты сам статью об этом научную пишешь.

– Все равно! Один успех ничего не значит! Нужна длительная проверка, в клиниках, прежде чем в медицинскую практику метод внедрять!

– Чего тянуть, Тоша! Чего ждать! Ведь на это годы уйдут. Годы! Сколько народу за это время помереть успеют! А так мы бы их, может, спасли!

– Нет, я против. Ты ж знаешь, какая у врачей главная заповедь: не навереди. А в этой ситуации я пока не уверен: может, мы как раз навредим.

– Извини за прямоту, но сейчас главное, об этом и с высоких трибун талдычат – как Бухарин говорил: обогащайтесь! Сейчас, когда в стране ничего нет, за один год сможешь заработать столько, что тебе на всю оставшуюся жизнь хватит.

– А если у тебя люди умирать начнут?

– Отчего умирать-то? От ультразвука? От него не умирают, это не скальпель.

– Все равно: не хочу я этим заниматься. Как-то дурно эта затея пахнет.

– Да Тоша! Да что ты такой чистоплюй!

– Нет. Нет. Не хочу. Противно.

– Ну и дурак же ты, Антон. Одно могу сказать: как есть, дурак. Сам открыл возможность обогатиться, и сам же от нее отказываешься.

– Все равно. Не важно. Не хочу. Не буду.

…Желтая, дурного качества бумага. Текст напечатан на машинке, буквы кое-где расплываются – под копирку третий экземпляр. У пишущей машинки западает буква «е», она повсеместно подпрыгивает, выпадает из ряда.

Когда собрание кончилось, Антон, не сдерживаясь, бросился к Питу.

– Пит! Тебе деньги затмили все! Нельзя ради них наплевать на вопросы этики, морали и научной обоснованности! – В сердцах схватил за грудки. – Если ты сделаешь это, Пит, ты не раз еще пожалеешь! Зря ты все это затеял, точно тебе говорю!

– Ой, товарищи, уберите вы от меня этого сумасшедшего!

Велик был и страшен год 1919 от Рождества Христова – примерно так писал когда-то Булгаков.

Год с тем же набором цифр: две девятки, две единицы, но в ином порядке: 1991 – тоже, может быть, был велик – но это поняли и узнали позже. Но вот страшен он точно не был. Был странен, удивителен, непонятен – это да. Никогда ничего подобного не происходило. И никто не понимал, что ждет впереди… Одни говорили: «Куда мы катимся?» Другие: «Будет что-то страшное». А третьи: «Так жить нельзя! Перемен! Мы ждем перемен!»

Возможно, лучше всех себя тогда чувствовал Пит. Он был на подъеме. Все получалось, все удавалось, и впереди маячило богатство, уважение и слава. Благодаря усилиям, а главное, связям тестя, завотделом ЦК, и бати, начальника управления министерства, кооперативу, в котором Пит числился главой, удалось получить в аренду миленький дореволюционный особнячок на Остоженке. И сделать там ремонт. В ремонте, кстати, помог завкафедрой Ульянов. Он договорился с Саней Бадаловым, который в то лето стал командиром московского институтского стройотряда – и тот направил на объект две бригады. Мальчишки-студиозы трудились разнорабочими, плотниками и каменщиками, девчонки – штукатурами и малярами. Именно так в свое время, в семьдесят пятом, через вась-вась договоренности наши герои реконструировали стенку на кафедре.

Благодаря усилиям тестя и отца Пита удалось промыслить для кооператива три импортных аппарата УЗИ и другое оборудование. Добыли медицинские кушетки, медикаменты, белье, униформу, автоклавы, одноразовые шприцы и тысячи необходимых вещей, которые тогда нельзя было купить в магазине или на оптовой базе. Все удалось достать… Или в крайнем случае выменять. Главным словом в экономике тогда стал бартер. Всё меняли на всё: автомобили «Москвич» на китайские пуховики, вагон сахара – на буровую установку, газетную бумагу – на самолет… На одном из секретных почтовых ящиков изготовили три точных копии ультразвукового генератора, созданного Антоном.

Разумеется, Питу самому приходилось держать весь процесс в уме и под контролем и носиться по Москве, договариваясь о том-сем, третьем-десятом. Наконец, первого августа девяносто первого кооператив «Высокий звук» распахнул свои двери. «Распахнул свои двери» – так звучал журналистский штамп из арсенала щелкоперов, которые нагнала на открытие Питова супруга Лилия. О новом заведении, в котором станут за умеренные суммы излечивать от рака, написали и великий перестроечный «Светлячок», и «Вечерняя столица», и «Молодежные вести», и «Столичный комсомолец», и недавно созданный еженедельник для коммерсантов под названием «НегоциантЪ» – с большим твердым знаком в конце, намекающим на старые, дореволюционные купецкие традиции. Заголовки статей оказались парафразами на тему, когда-то заданную Питом: «Ультразвук излечивает от рака».

Тошу тоже приглашали на открытие. Незадолго его вызвал к себе Ульянов. Предложил сесть, попросил секретаршу (ту самую, которая когда-то, в семьдесят седьмом, навела Антона на Эвелину) сделать им чаю. Потчевал сушками, как в каком-нибудь обкоме партии. Уговаривал:

– Мы ж понимаем, что это твое изобретение. И будет совершенно неправильным и нечестным, если ты, старичок, останешься в стороне. Я не предлагаю тебе в кооперативе работать. Раз не хочешь, мы тебя заставлять не станем. Будешь, как зиц-председатель Фунт: сидеть и важно шевелить усами. А мы за это, из чистого уважения и в благодарность за былые заслуги, станем платить тебе семь процента от ежемесячной выручки. Вдумайся! Большие деньги будут.

– Насколько я помню, главной обязанностью зиц-председателя Фунта была отсиживать в тюрьме.

– Извини, неудачно выразился. Какая тюрьма! Фу, сглазишь еще. Если хочешь, тебя по бумагам вообще не будет. Даже в ведомости твою фамилию включать не станем. Я лично тебе эти деньги в конвертике стану передавать. Хочешь, сразу в СКВ! – «СКВ» была магическая аббревиатура тех лет, она означала «свободно-конвертируемая валюта», то есть доллары, западногерманские марки или французские франки.

– Слушай, Володь! – ответствовал Антон, – Я по-прежнему считаю, что зарабатывать на этом нельзя. Не только потому, что нечестно – ведь нет пока полной уверенности, что изделие помогает. Но и потому, что врачи изучили предмет далеко не до конца. Не ясна эффективность прибора, не видна побочка – и сотни подобных вещей. Нет. Я все равно говорю: нет.

– Ладно, старичок. Я уважаю твое решение, хотя и не понимаю его. А в качестве компенсации сделаю так, чтобы тебе доцента дали. И оклад повысили. И по ОНИРу[20] буду тебе подкидывать.

Антон пожал плечами, но возражать не стал.

Все равно тогда, в тот последний (как оказалось) год советской власти, деньги мало что значили. Купить на них ничего нельзя было.

Хотя случались фантастические исключения. Родители приобрели ни много ни мало – новую машину! В советские времена нельзя было, разумеется, пойти в салон и выбрать себе авто. Чтоб купить лимузин, следовало для начала в очереди постоять. Очереди эти формировались обычно по месту работы: на заводах-фабриках, НИИ и прочих организациях. И вот мама простояла в ней лет семь, что ли, – и тут она подошла!

Вечером за ужином она распорядилась: «Мы нашу “ласточку” (так ласково именовалась машина в семье) решили оставить тебе, Тоша».

– Ой, да что вы! Как это мило.

– Да, – поддержал отец, – хватит тебе безлошадным ходить, на электричке на службу ездить. Все-таки кандидат наук, без пяти минут доцент.

– Где ж мы деньги на новое авто найдем, коль старое не продадим?

– В КВП займем. И у добрых людей. А потом: ведь у тебя кой-какие накопления со стройотрядных времен остались? Вот и вложишь в свою машину.

Антон и впрямь до сих пор не все потратил из того, что в стройотрядах заработал, да и с зарплаты терпеливо докладывал. Поэтому тысячи две на сберкнижке лежали. Он кивнул: «Конечно, я отдам. Тем более все дорожает, деньги обесцениваются».

Две машины в семье в СССР считались и выглядели исключительным барством. Ни у кого из знакомых подобного не было. А у Рябинских теперь – пожалуйста. Антон стал обладателем салатового цвета «копейки» – не новой, с пробегом под сто тысяч. Зато своей!

А попутно заполучил кучу забот и головной боли. Гараж у семьи в хозяйстве имелся один – туда, естественно, поставили новое авто отца. Раз «копейку» предполагалось бросать беззащитной во дворе, следовало озаботиться «секретками», «противоугонками» и прочими уловками против лихих людей. Надо было авто заправлять (а перебои с бензином случались все чаще), где-то мыть (а моек не существовало) и запчастями, вечно дефицитными, снабжать.

Иногда Антон думал: эти бесконечные бытовые проблемы: достать то-се, пятое-десятое, словчить, договориться – может, они специально создаются, чтобы у людей не оставалось времени и сил остановиться и подумать? Задуматься: в каком мире мы живем? Для чего, зачем? И как его, этот мир, обустроить?

Точно так же, как тридцать лет спустя. Сменилась общественно-политическая формация. Сменился строй. Иные проблемы на повестке. Но все равно: суета опять подменяет мысль. Суета в ином виде, в капиталистическом, но она в мозгах людей затмевает все. «Купи две – получи второй бесплатно. Успей схватить повышенный кэшбек! Сниженный процент по ипотеке до такого-то числа!» И за этой суетней нет времени и сил остановиться, оглянуться, что-то об этой жизни понять.

Да ведь и тщеславия сколько! Гордыни и прочих мелких чувств! Антон хорошо помнил: как он в первые дни приезжал на своем авто в институт. Это счастье, конечно, было! Никаких тебе пробок, полчаса от дома до вуза. Подкатишь, небрежно припаркуешься у самого входа – никаких проблем занять место у тротуара. Снимешь и спрячешь в бардачок «дворники», вытащишь радиолу и гордо с нею в руках идешь на кафедру, под взглядами встречных сотрудниц и студенток!

Новой машиной обзавелся Кирилл. В привилегированном военном городке, да с женой-торгашкой очередь у него подошла быстрее, чем у Антоновой матери. Цвет, да и марку тогда выбирать невозможно было, и Кир стал обладателем ярко-голубых «жигулей» пятой модели.

Иногда он приезжал на них в Москву. Не в рассуждении продуктов достать, как обычно ездили жители Подмосковья и близлежащих областей – у Кирилла в городке практически все в магазинах имелось, даже полукопченую колбасу иногда завозили. Нет, он ездил повидаться с друзьями, с тем же Антоном, или привезти дочку в центральную поликлинику Минобороны в Белокаменную.

Иногда по пути подвозил кого-то – не ради денег, а от скуки и чтобы любезность оказать. Однажды проголосовала девчонка: молоденькая, модненькая, наглая. Подхватил Кравцов ее на Манежной и (ему было по пути) на Варшавскую доставил.

Поставил в радиоле кассету с итальянцами. Попутно стали разговаривать; девчонка ему по ходу дела понравилась, и он ей, видать, тоже. На прощание она ему червонец протягивает. «Э, нет, – говорит он, – не возьму, я тебя за интерес подвозил».

– Хорошо, тогда вот вам моя визитка. Если что-то понадобится, звоните. Что угодно, я многое могу. – И протягивает карточку. В те времена визитки редкостью были, тем более для пигалиц двадцатилетних. В карточке значится: «Литературно-рекламное агентство ПЯТЫЙ ОТДЕЛ, генеральный директор. Ангелина Павлова» – и два телефона, и даже факс.

– «Пятый угол» агентство называется? – пошутил Кир.

– Еще «Пятая нога» скажи. Нет, Пятый отдел – это потому, что существуют, как говорят, четыре власти: исполнительная, законодательная, судебная, а также – медиа: газеты, журналы, телевидение. А вот мы – власть пятая: реклама и пиар.

– Что-что? – не понял он. – Пи… Что? – в ту пору последнее слово было совершенно не в ходу.

– Пи. Ар, – терпеливо пояснила девчонка, – это сокращение от английского «паблик рилейшнз», то есть взаимодействия с общественностью. Компании всевозможные, фирмы, а также политики заинтересованы, чтобы люди о них хорошо думали и не думали плохо. Вот этим пиар и занимается: созданием благоприятного имиджа – для фирмы и для человека… А ты мне тоже свой телефончик запиши. Мне понравилась твоя манера вождения. Я как раз себе личного водителя ищу на персональную машину.

«Ишь ты! – подумал он. – Свистушка! В двадцать лет персональная машина? Хотя чем черт не шутит! Сейчас время такое наступает, для молодых и наглых». А вслух ответил: «Я, между прочим, совсем никакой не водитель, тем более персональный. Я капитан советской армии, поэтому визитных карточек мне не положено, да и телефона у меня нет. Проживаю в военном городке в Подмосковье».

– Как же мне тогда тебя найти, если понадобишься? – огорчилась девица.

– А зачем меня искать?

– Понравился ты мне.

– Я женат. И дочке два года.

– Да не в том смысле понравился! Я люблю людей умных и честных. Я их, то есть вас, коллекционирую. Таких мало, и каждый может чем-нибудь пригодиться. Вот и ты.

– Ну, тогда, если вдруг понадоблюсь, можешь телеграмку отбить. Запиши: город Тургенев-два, улица Южная, дом четыре, квартира шестнадцать. Кравцову Кириллу.

– Записала.

– Ну, беги, «Пятый отдел».

Ничем эта встреча тогда не закончилась, но много спустя сыграла в истории наших героев судьбоносную роль.

В то же самое время Эдик пытался вписаться в новую для себя эмигрантскую жизнь.

От него на Родину иногда приходили весточки – с оказией. Обычная почта не работала – какая там почта, если даже дипотношений между СССР и Израилем не существовало. Поэтому Эдиковы письма привозили по случаю многочисленные родственники или друзья… Адресовал он эпистолы обоим, и Антону, и Кириллу. Тоша заскакивал за ними к Миндлиным-старшим в Люберцы, а потом зачитывал Киру, когда тот звонил. Писал Эдик до обидного мало и сухо.

Да и что писать! Чужая страна и все чужое. Непонятный язык, непонятные буквы, жаркий климат и странные нравы.

Когда они эмигрировали, в аэропорту Бен-Гурион приземлялось ежесуточно около ста самолетов с переселенцами из советских республик. Сначала томились в накопителе, с ними обращались отменно вежливо, давали есть и пить и место, где поспать, – а спустя двенадцать часов вручали свеженькие паспорта граждан Израиля и кредитные карточки, где лежали суммы на первое время: на обустройство и обзаведение.

В аэропорту Миндлиных встретил Гарик. Гарик был двоюродным братом, он переселился из Одессы на землю обетованную два года назад. Он встречал их на своем «сеате-ибице», и на первых порах после советского аскетизма все за границей поражало воображение: многоуровневая парковка, рекламы, резкое, жаркое автомобильное движение и пальмы. Мишенька беззаветно дрых на руках у Сарры. Она тоже клевала носом на заднем сиденье… Гарик привез их к себе домой и выделил целую комнату. Несмотря на усталость, ночью, когда все легли, они с Эдиком уединились на кухне и выпили привезенной из Москвы «столичной», закусили кильками и бородинским.

– Запомни одно, старичок, – просвещал Эдуарда более опытный собрат. – Эмиграция это как ведро дерьма. Вот его поставят перед тобой, и только от тебя зависит: как быстро ты его выхлебаешь. Будешь кушать его чайной ложкой – значит, придется с ним коногребиться и три года, и пять. А будешь пить через край – за год управишься.

– А без дерьма нельзя?

– Невозможно, оно в обязательном меню. Денег, что вам дали на обзаведение, хорошо если на три месяца хватит. Поэтому придется одновременно: и язык учить, и работу искать, и жилье, и в местную жизнь вписываться, на своих шишках изучать, как оно тут все устроено.

Примерно правильно Гарик обещал: и насчет дерьма, и по поводу обустройства. Но не будешь же парням в Союз писать об этом! Как и о том, что прав оказался Гарик: прошли те самые три месяца и подступало отчаяние. Деньги кончались, язык не давался, Мишенька болел, плохо спал и капризничал – и казалось, что они близки к катастрофе и вот уже на самом краю.

Но тут позвонил все тот же Гарри и сказал: «Эдуард, я нашел тебе шикарную работу».

Работа и в самом деле оказалась шикарной: за нее платили наличными в конце каждой смены. Работники сидели в подвале и собирали электрочайники: в пластиковый корпус каждого следовало вставить и закрепить электрическую арматуру.

«Надо было мне учиться – на отлично, между прочим, – в школе, а потом шесть лет трубить в московской Техноложке, чтобы заниматься этой чухней, – думал, заворачивая отверткой винты, Эдик. – Тогда зачем я все это делаю? Ради будущего. Чтобы никто больше ни меня, ни Сарру, ни Мишеньку не назвал никогда “жидовской мордой”».

На открытие Питовского кооператива Антон не пошел.

Уехал на август в отпуск. Родители как чувствовали, что происходит: рубли стремительно теряют в весе и скоро перестанут стоить совсем. Наделали новых долгов, заняли, у кого только можно, – и купили дачу.

Ну как «дачу»! Конечно, их приобретение невозможно было сравнить с хоромами Степановых в Михайловке. Сто сорок километров от Москвы, старая изба в деревне, участок под картошку, туалет в сенях…

Родители на своей машине уехали на юг. Антон свою копейку поставил в отцовский гараж и пребывал в деревне безлошадным. Здесь царила дикость, зато был покой и отдохновение. В погожие дни Антон ходил на пруд, по пути собирал лесную малину. Ночами читал «Новый мир» и «Иностранку», которые накопились за целый год невостребованные: времени на перестроечное чтение не хватало.

Однажды утром его разбудил сосед. Барабанил кулаком в дверь. Сосед был алкоголик и, как ни странно, ужасный демократ. Очень близко к сердцу принимал, что говорилось в программах «Взгляд» и «До и после полуночи», а также в разрозненных номерах «Светлячка», которые привозили ему в подарок Антоновы родители. «Вставай, коммунист херов! – орал ученый сосед. Непонятно по какой причине он считал Антона коммунистом. – Ваши там власть снова взяли! Включай телеящик! Там «Лебединое озеро»! В черно-белом телевизоре, сквозь рябь и полосы, прорывался голос строгих дикторов: «В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР… Образовать Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП СССР) в следующем составе…»

Антон быстро собрался, чтобы успеть на последнюю перед перерывом электричку.

У Кирилла в части в эти дни объявили усиление. Всех офицеров перевели на казарменное положение.

Эдик в Израиле, как услышал о перевороте, первым делом подумал: «Ну, все, трындец, больше я, значит, Тошу и Кира никогда не увижу. И родителей, наверное, тоже», – однако первая мысль была все-таки о ребятах.

Не заезжая домой, только перебравшись с Ярославского вокзала на Казанский, Антон поехал на кафедру. Народу в электричках было мало. Все сидели хмурые и никто никаких событий не обсуждал. Казалось, все покорно проглотят эти перемены, как смену Хрущева – Брежневым или Черненко – Горбачевым.

Посреди площади трех вокзалов стояли два бронетранспортера. Растерянные солдатики сидели на броне, а их осаждали любопытствующие. Меж военными и гражданскими шла дискуссия. Солдатиков угощали пирожками и сигаретами.

Ульянов оказался у себя. Антон зашел к нему в кабинет.

– Я тебя очень прошу, – устало проговорил Володя, – ты только никуда не лезь. Ни один политический строй и ни один переворот не стоят ни единой человеческой жизни. Ты у нас в отпуске? Вот и отдыхай. Езжай назад в свою деревню.

Но Антон ослушался начальника. Отправился в центр. По пути справедливо рассудил, что раз на улицах бронетехника, то с наземным транспортом проблема. Поехал на метро.

Народу в поезде было мало: август, день, понедельник – все в отпусках или на службе. Антон стоял у дверей. На «Площади Ильича» вошел парнишка – студент или аспирант. В руках – пачка бумаг. Раздает всем желающим.

Антон взял одну. То была листовка – отпечатанный на ксероксе указ Ельцина, президента РСФСР. Тоша пробежал ее по диагонали: «Предпринята попытка государственного переворота… антиконституционный орган… совершили тем самым государственное преступление…» Листовка наполнила его знобким чувством: оказывается, не все решено! Люди сопротивляются!

Доехал до «Третьяковской». Там на колоннах тоже появились листовки, приклеенные изолентой: «ХУНТЕ – НЕТ» и «ВСЕОБЩАЯ ЗАБАСТОВКА!»

Антон перешел на «рыжую» ветку, доехал до «Ногина». Выход к Политехническому (и зданиям ЦК партии) оказался закрыт. Милиционер равнодушно вещал в мегафон: «Выход в город здесь не осуществляется».

Антон перешел на родную Таганско-Краснопресненскую линию. Поехал до «Пушкинской». Там на колоннах станции тоже висели листовки: «Даешь всеобщую бессрочную забастовку!»

Он вышел наружу. Улица Горького оказалась перегорожена двумя бронетранспортерами. Солдатики сидели на броне. На них наседали гражданские. О чем-то дискутировали и угощали сигаретами. Несмотря на то что автомобильное движение оказалось перекрыто, пешком вниз к Кремлю идти дозволялось. То там, то здесь на тротуаре стояли группки людей. Митинговали.

Один, молодой, возраста Антона или младше, в джинсах-«варенках» и мохеровом свитере, вещал: «Теперь появился второй центр власти, это Белый дом, правительство России! И второй центр силы, это Ельцин! Его готовы защищать тысячи людей! Там вокруг строят баррикады. Надо всем идти туда, на защиту демократии, нашей и вашей свободы!»

Его перебил подтянутый седой гражданин, по виду явный отставник. Он говорил негромко – тем не менее его слушали, не перебивая, с напряженным вниманием: «Вы понимаете, что, призывая к сопротивлению, мы сейчас, возможно, неосознанно, но выполняем роль провокатора, попа Гапона? Какие бы ни возводили баррикады или строили живые кольца вокруг Белого дома, Кантемировская дивизия, тульские десантники и группы “Альфа“ и “Вымпел” возьмут Белый дом максимум за час! И сопутствующий ущерб, то есть потери среди гражданских лиц, будут тем больше, чем больше народу окажется вокруг Дома правительства. Придет его “защищать”, – последнее слово он словно выделил ироническими кавычками, – пятьдесят тысяч человек – погибнет одна тысяча. Явится двести тысяч “защитников” – падут ни за что, ни про что четыре-пять тысяч человек. Простые расчеты – поверьте, я знаю, о чем говорю. Когда поступит боевой приказ: взять Белый дом штурмом и арестовать правительство Ельцина, военные обязаны будут выполнить свою работу. И они это сделают, не останавливаясь ни перед чем!»

– Значит, сидеть на попе ровно?! Со всем смириться? – петушком подкидывался паренек в «варенках».

– Плетью обуха не перешибешь! – возразили парню из толпы.

– Хватит! – закричал третий. – Надоело! Сколько можно все за нас решать! Всю жизнь!

– Газеты они, видишь ли, запретили! По пятнадцать соток всем решили раздать!

– Да не будет наша армия стрелять в народ! Не будет!

– Вы поймите, – продолжал увещевать отставник, – специально никто в гражданских стрелять не будет, но в ходе выполнения боевого задания, а именно: взятия Белого дома под контроль, обязательно будут сопутствующие потери.

– Они не посмеют! Они не пойдут на штурм!

Импровизированный митинг одобрительно заворчал.

Антон отлепился от него и пошагал вниз, к Кремлю. Многие шли по тротуарам и проезжей части в том же направлении. У улицы Огарева[21] стоял новый кордон: бронетранспортеры, солдатики. И тем удивительней было, что народ свободно пропускали мимо.

На Манежной площади громоздилась баррикада из множества троллейбусов. Баррикада! Боже мой! Он видит баррикаду не в кино про революцию, не в кинохронике про волнения в Париже, а наяву, в Москве!.. Красную площадь ограждали стоявшие впритык автобусы и несколько танков. Как везде, с солдатами, сидящими на броне, дискутировал народ… Происходило нечто настолько необычное, что Антон не мог опомниться: люди реально, и впервые на его памяти, зримо выказывали неповиновение власти. Было и удивительно, и знобко, и очень страшно. «Надо пойти к Белому дому, – подумал он. – Посмотреть, что там».

Он решил пробираться переулками – почему-то показалось, что так будет легче. И правда. На идущей параллельно Калининскому проспекту кривой Большой Молчановке никакого ГКЧП или революции не чувствовалось. Редкие прохожие, очередь в булочную.

У «Октября» он все-таки вышел на Калининский. На нем стояла колонна бронетранспортеров. Два танка размещались на мосту над Садовым. Дуло одного было развернуто вдоль проспекта, второй целил в перспективу кольца… Было ощущение, что сами военные не очень понимали, что им делать. Выглядели они гораздо более растерянными, чем прохожие, которые их осаждали: разговаривали, спорили, угощали.

И вдруг: Антон столкнулся нос к носу с Любой! Его возлюбленная, которую он не видел со дня похорон Эвелины, сейчас выглядела прекрасно: хорошо прокрашенные и постриженные темно-каштановые волосы, легкий румянец, блеск глаз. Люба словно бы помолодела – такой она бывала в редкие моменты их интимной связи, после хорошей ночки: в Ленинграде, например, осенью восемьдесят второго. Одета она была по-походному: джинсы, кроссовки, толстый свитер грубой вязки, в руках – куртка.

А рядом с ней оказался ее законный муж. Он гляделся совсем стареньким: весь седой, с седой запущенной бороденкой, слегка сгорбленный. На лице его разбежались приметы много и вдумчиво пьющего человека: красная сеточка капилляров, тяжелые мешки под глазами, да и запах похмельный. Но при этом он тоже, как и Люба, смотрится орлом: глаз сверкает, взоры мечет грозные и вдохновенные. И одет, словно на пикник собрался: тяжелые сапоги на шнуровке, спортивные штаны, штормовка… Неизвестно, что ему об их с Антоном «дружбе» Любовь рассказывала, но улыбается муж весьма любезно.

А Люба чуть к нему на шею не бросилась.

– Привет! Ты тоже здесь! Я очень рада! Идешь к Белому дому?

– Да. И ты?

– И мы! – гордо изрек Илья, которого не спрашивали. – Хоть когда-то от нас, обычных людей, стало что-то зависеть. И мы сможем сказать свое слово. На что-то повлиять.

Люба слушала своего муженька почти с восторгом и энергично кивала.

– Так вы там, у Белого дома, собираетесь, что ли, в живую цепь становиться? – уточнил Антон.

– Да!

– Ребята, а где ваш сын? – Он чуть не добавил: «Мой сын». Или другое: «Вы о нем подумали?» – но все-таки промолчал.

– А он на даче, с бабушкой, – легкомысленно отмахнулась Люба.

– С бабушкой? Ведь Эвелины Станиславовны больше нет…

– У него другая бабушка жива. По линии Ильи.

– Как там он?

Во все время разговора они деятельно шагали по направлению к Белому дому.

– Егор прекрасно, – откликнулась Люба. – Из бабушки веревки вьет… Первый класс закончил. Способный, но не старается. Ленится, в машинки играет, на велике гоняет. Вкладыши коллекционирует. Оболтус! – с гордостью проговорила Люба.

Антон шел рядом, чуть ни касаясь плечами. Он слышал от нее столь знакомый (и забытый) запах, который снова всколыхнул все, что между ними было. «Схватить бы тебя, увезти отсюда к черту, от этого муженька, да и от этого Белого дома! Боже! Да я на колени готов встать, только чтоб умолить, чтоб ты держалась от этого опасного места подальше!» Ему вспомнилось, как со знанием дела вещал сегодня отставник на Пушкинской: «Если будет штурм, погибнет тысяча человек или больше, в зависимости от того, сколько народу соберется».

«Но даже если встанешь перед ними на колени, если упрашивать будешь – все равно они не послушают! Вон как воодушевлены и стремятся на заклание! И эта риторика! Подумать только, защищать свободу. А ведь Илья этот – наверняка коммунист, не может быть завлаб не коммунистом! Эк его перекрасило за время перестройки, “Светлячком” да “Московскими новостями”… Может, действовать хитростью? Муж-то у нас явно не дурак выпить».

– Ребята, – воодушевленно проговорил Антон, – а вы знаете, что я как раз сегодня узнал? Мне доцента дали! – Это было только что, на ходу сочиненным враньем. Должность он ожидал через пару месяцев. Но чего только ни приврешь, чтобы спасти любимую! – Что ж получается? Я с утра доцент, а у нас еще ни в одном глазу. Надо ж отметить! Поехали в ресторан, а? Я угощаю! Денег полно, а в «Узбекистане» до сих пор Жорик работает!

Предложение Антона явно пришлось по сердцу Илье, тот даже на минуту остановился: «Важный эпизод в твоей трудовой биографии, дорогой Антон! Но, ты знаешь, у нас с собой было. Отметим на месте!» – и он похлопал по внутреннему карману своей штормовки.

– Люба! Скажи ты своему мужу! Такое событие, а мы будем, как школьники, по подъездам отмечать!

– Подожди. Вот победим путчистов и тогда пойдем в ресторан! И сразу два события отпразднуем: и победу над хунтой, и твое доцентство!

«Вот ведь черти! И страшно мне идти за ними в эту живую цепь, на эти баррикады. И как теперь Любу оставишь? Идиоты, что им в голову только взбрело!»

Вблизи Белого дома вроде и правительственное оцепление стояло, из военных и милиционеров, и железные барьерчики были выставлены, и танк растерянно озирался пушкой в небо – а только пропускали всех к Белому дому беспрепятственно.

Вечерело. Вокруг Дома деятельно строили баррикады. Мужики таскали на ломах бетонные блоки, притаскивали откуда-то арматуру, бревна от спиленных неподалеку деревьев.

Троица дошла до самой площади перед Белым домом. Она вся была полна людьми. Шел непрерывный митинг, но выступал не Ельцин, а кто-то неизвестный. Он бросал в толпу новости, которые были похожи на лозунги, и непонятно было, то ли они – правда, то ли вдохновляющая пропаганда:

– Ленинградский ОМОН перешел на сторону народа!

– К нам, на защиту Белого дома и демократии, движется танковая рота! Десять танков гвардейской Таманской дивизии перешли на сторону свободной России!

– Мы приветствуем вливающихся в наши ряды бравых казаков!

Каждое подобное сообщение встречалось громовыми «ура» и аплодисментами.

– Все это, конечно, хорошо, – сказал Антон, – но сегодня ночью будет штурм. Должен он быть, иначе путчисты – дураки позорные. – Он чуть не добавил: «И мы все погибнем», – но воздержался. Хотя, наверное, стоило сказать.

Люба, задорно сверкающая глазами рядом, возразила: «Да ты посмотри, сколько вокруг народа! Ты посмотри, какие воодушевленные лица! Да не посмеют они, не посмеют!» – под «ними» она, конечно, имела в виду тех, кого успели прозвать «хунтой».

– Братья! Граждане свободной России! Я призываю всех мужчин записываться в отряды самообороны! А женщин перед наступлением темноты прошу покинуть окрестности Белого дома. Ожидается штурм, и нам не нужны лишние жертвы!

– Да, Люба, уходила бы ты, – поддержал призыв «верхов» Антон. И подумал: «Тогда и я с чистой совестью отправлюсь домой».

– Нет-нет, я останусь.

Постепенно воодушевление и подъем сменились апатией. Вдобавок сильнейшим образом захотелось есть. Антон с удивлением подумал, что у него за весь день ни крошки во рту не было: с утра помчался из деревни на электричку, потом на кафедру, теперь вот в центр, в самое пекло.

– Вы говорили, что у вас с собой было? – вопросил он. – А нет ли и пищи какой-нибудь? Я целый день ничего не ел.

Люба встрепенулась. Они пошли на ступенечки и сели в виду баррикад. Вокруг сидели, стояли, болтали, ели, пили и курили самые разные люди. Троица хиппи передавала друг дружке самокрутку. Человек пятнадцать студентов, многие – в стройотрядных куртках, собрались в кружок и тихо напевали хором: «А все кончается, кончается, кончается, едва качаются перрона фонари…»[22] Кришнаиты, в странных одеждах, приплясывали с бубном и голосили свое: «Харе Кришна, Харе Кришна…» Четверо аспирантов или младших научных сотрудников, подложив портфель-дипломат, расписывали пульку. Кто-то слушал радио, транзистор с далеко выдвинутой антенной, и оттуда доносилось: «Пресс-конференция ГКЧП, которую продемонстрировали сегодня в программе «Время”, показала разброд и шатание, которые царят внутри того самого “могучего” и “ужасного” ГКЧП. На сцену пресс-конференции вышли, за исключением общественников, только двое из главных действующих лиц: самопровозглашенный президент Янаев и министр внутренних дел Пуго. Где министр обороны Язов? Где премьер Павлов? По сведениям, которые доходят к нам из Кремля, Павлов вчера на радостях оттого, что его пригласили в ГКЧП, настолько крепко приложился к алкогольным напиткам, что сегодня весь день страдает от последствий. Руководители хунты продемонстрировали свой самый жалкий вид. И весь мир видел, как у их главаря Янаева трясутся руки…»

Люба достала еду: бутерброды с яйцом и шпротами. Антон в мановение ока умял два. Илья вынул из внутреннего кармана штормовки толстую фляжку армейского образца. Протянул Любе. Она лихо сделала несколько глотков. Закашлялась.

– Спиртяшка, – горделиво пояснил муж. – Разбавлена малиновым сиропчиком до шестидесяти градусов. Вкусненько и с ног сшибает.

Антон тоже приложился. На голодный и нервный желудок в голову ударило хорошо. «А родители так и думают, что я сижу себе спокойно на даче. Связи никакой. Слава богу, что не надо мне им ничего рассказывать и объяснять. Но вот им будет новость, если меня тут во время штурма прихлопнут».

Илья браво хватанул из фляги: «За доцента Антона! И за свободу!» Он тоже быстро захмелел.

Совсем стемнело. Включили прожектора, но их свет не попадал на то место, где сидела троица. Они выпили еще и еще. Закончилась одна фляжка, и в ход пошла вторая, из Любиного полиэтиленового пакета.

Вдруг пронесся слух: «Нам объявили ультиматум! До четырех утра надо всем сдаться, или начнется штурм…» Потом другой: «Танки! Танки!» И впрямь: вдалеке, на мосту через Москва-реку, вдруг пронеслось несколько хищных силуэтов. Однако штурм все равно не начался.

Илья задремал, прямо сидя. А потом завалился и устроился на асфальте. Люба озабоченно встала, посчитала у мужа пульс. Накрыла его своей куртяшкой.

– Люба! – высказался наконец запьяневший Тоша. – Зачем мы здесь? И зачем ты с ним?! Зачем этот Илья тебе сдался! Он же спивается, я вижу! Он настоящий алкоголик!

– Не надо так говорить. Он мой муж, и я люблю его.

– Любовь зла, полюбишь и козла. – Она промолчала. – Слушай, если начнется штурм… – Сделал Антон заход с другой стороны. – И нас здесь всех положат… Знаешь, чего бы я хотел больше всего перед смертью?.. – Пауза. – Поцеловать тебя.

– Ну, попробуй, – хрипло рассмеялась она. Люба тоже была пьяна.

Он приник к ее губам. Она ответила на поцелуй. Наверное, это был самый сладкий поцелуй в его жизни. Все те девочки, что были в промежутке между Ленинградом-1982 и этим днем, оказались не в счет.

– Слушай, – горячечно зашептал Антон, оторвавшись от ее губ, но обнимая обеими руками и чувствуя нежное тепло ее тела, – если мы вдруг выживем, я тебя прошу: уходи от него. Зачем тебе Илья? Старый, несчастный, больной алкоголик! Выходи за меня. Я как любил тебя, так с той же силой люблю и сейчас. И хочу быть с тобой, с одной тобой, навсегда!

Он снова начал целовать ее.

– Все, все, подожди, стоп! – она стала отрывать его от себя.

– Что там происходит? – вдруг громким и совершенно трезвым голосом проговорил Илья, поднимаясь. – Начинается штурм?

– Нет-нет, все спокойно, спи, дорогой!

Вскоре постепенно небо начало светлеть, и почему-то стало ясно, что штурма не будет.

Когда встало солнце и открылось метро, они разъехались по домам.

На следующую ночь Антон защищать Белый дом не поехал. Ночевал один дома на «Ждановской», слушал новости по радио. Позвонил Любе на «Войковскую» – она ответила, значит, дома. Ну и слава богу: они тоже на баррикады не пошли. Антон, заслышав ее «алло», бросил трубку.

Много позже он узнал, что решение штурмовать ГКЧП принимал, и в первый день, девятнадцатого августа, и во второй. И да, потери среди мирного населения планировались именно такими, как говорил неведомый отставник на площади Пушкина: от одной до четырех тысяч человек. Однако письменного приказа штурмовать никто из руководителей путча не отдал, а без него ни военные, ни «кагебешные» отряды «Альфа» и «Вымпел» действовать не стали.

Поэтому, конечно: если б москвичи тогда не вышли, Ельцина и его команду арестовали бы в Белом доме за милую душу – и российская (а, может, советская) история пошла бы иным путем. Поэтому свой мельчайший, микроскопический вклад в судьбу страны Антон и Люба своим сидением на ступеньках Белого дома все ж таки оставили. Пока они (и тысячи других россиян) строили там баррикады, заговорщики не решились штурмовать.

А когда путч провалился, Горбачева вызволили из Фороса, а путчистов арестовали, Антон снова позвонил Любе: «Пойдем наконец по-настоящему отмечать мое доцентство!»

– Ты нас с Ильей приглашаешь? Или меня одну?

– Я бы хотел одну тебя. Но если твоего мужа не с кем оставить, приводи.

– В том-то и проблема. Я именно что не могу его оставить. Понимаешь? Поэтому все эти наши с тобой шашни, они ровным счетом нас никуда не ведут. Только мучить тебя… – Она немного помолчала и добавила: – Да и меня тоже. Поэтому я прошу тебя, Тошенька: не звони ты мне больше. Хватит, не надо. Мы с тобой расстались, и слава богу. И совершенно не нужно нам заново всю эту бодягу начинать.

То был как раз момент, когда ни упрашивать, ни умолять нельзя было. Антон сказал только: «Хорошо, как знаешь. И как скажешь».

В тот вечер он крепко напился. Жалко, что не было рядом закадычных дружбанов – один в подмосковном Тургеневе-два, второй – в пригороде Тель-Авива под названием Бат-Ям. Нет, он в любом случае не изливал бы им душу – он никогда никому не жалился о своих поражениях, тем более любовных. Как, впрочем, не сетовали и они. Но когда с друзьями позубоскалишь, поделишься анекдотами, обсудишь грандиозные политические события – так и забудешь личные сердечные раны.

Но приходилось одному. Он вернулся на дачу, собрал вещи. И там, в избе, под бубуканье телевизора, который попеременно скорбел о трех погибших демонстрантах, радовался победе демократии и надеялся на скорые благие перемены, уговорил в одиночку «чебурашку» водки – в то время огненную воду стали разливать из-за нехватки стеклотары в бутылочки из-под «пепси» объемом ноль тридцать три.

Пит катался, как сыр в масле. Кооператив, который он придумал и создал, давал бешеную прибыль.

В конце девяносто первого года на фоне эйфории от победы «здоровых сил» и полной неопределенности о том, что дальше будет, в магазинах исчезло вообще все. Томат-паста, сода и березовый сок – таков был примерный ассортимент продуктовых.

Но Питу все было трын-трава. Ужинать он ходил в рестораны – порой Лилю с собой прихватывал, но чаще один или с друзьями и девочками. Друзья и девочки, как известно, легко являются там, где много денег.

Рестораны быстро стали надоедать: шумно, угарно, пьяно, дымно, музыка гремит, люди навязываются. Пит перешел на обеды навынос. Жаль только, что система доставки в стране оставалась совершенно неразвита – приходилось самому заезжать и забирать в судочках блюда. Благо, не так далеко от Большой Грузинской заведения имелись хорошие: «София» и «Пекин» на Маяковке, «Центральный» на улице Горького.

Он там не только готовое брал, но и повседневные вульгарные товары, сэкономленные тружениками плиты на недовложениях и пересортице: яйца, молоко, сливки, сахар. Платил за все в буквальном смысле втридорога, то есть три цены.

Заскакивал в ресторации на авто – но не на вульгарных «жигулях», а на иномарке. Несмотря на то что после путча его великий тесть лишился и должности, и самого места работы, связи у него оставались. Он и спроворил, чтоб Питу продали в комиссионке при УПДК «вольво», на котором раньше ездил датский, что ли, посол. Да, из вторых рук, да, подержанная, с пробегом восемьдесят восемь тысяч, но то была иномарка! Иноземными авто в СССР обладали два-три человека: космонавт Леонов, к примеру, или балерина Уланова. Езживали на иномарках Высоцкий, Гагарин и Андрей Миронов, но эти уже умерли… Пит и телефон в машину поставил! Контракт обходился в бешеные тысячи, но оно того стоило. Когда он небрежно бросал контрагентам, девушкам или клиентам: «Я тебе перезвоню из машины», – чувствовал себя небожителем. Его взлет выглядел особенно ослепительным на фоне стремительно нищавшей страны. Владетельные родственники и свойственники Пита тоже в одночасье потеряли все. Приказало долго жить «большое» ЦК вместе с отделом, каковой возглавлял тесть, и с его карьерой. Закрывалось министерство, где служил начальником главка отец. Слава богу, обоих пока не лишали распределителя на Грановского и прикрепления к «кремлевской» больнице, но с остальным, включая персональных шоферов и ежемесячные конверты с наличкой, пришлось распрощаться. Одно утешение: и отец, и тестюшка были пенсионного возраста.

– Отдохну! Пойду рыбку ловить! – бодрился Ростислав Адамович, хотя представить его с удочкой в руках Пит никак не мог: гораздо органичнее папаня выглядел с рюмочкой коньяка.

Тесть неприкрыто переживал. Он не высказывался прямо, таил в себе, но все чаще закрывался в своем кабинете. Читал и просматривал, как привык, центральные и столичные газеты, комкал и швырял в стену перестроечные издания, а потом долго лежал на кожаном диване без движения, носом в спинку.

Пришел Новый год. Над Кремлем спустили красное знамя, и начались реформы. Глупые и непродуманные, по мнению Пита (а тем более его отца и тестя).

Все улицы заполонили самодеятельные продавцы. Торговали всем на свете: хлебом, газетами, лекарствами, шоколадными батончиками, солдатской формой, гвоздями и шурупами, бигудями… Наконец, собой.

Никогда столько великолепных образцов женского тела (да и души) не отведывал раньше Пит. Даже в натуральных оргиях поучаствовал – в столичных банях собирались любители группенсекса, и ему нравилось обладать женщинами без предварительных подходов и малейших обязательств, порой, не зная имени. А если двумя-тремя одновременно – ух!

Жена его Лиля в экстремальных развлечениях не участвовала. Зато Пит привозил ей элитный алкоголь, который ему поставляли непосредственно из столичных «дьюти-фри». Домашний бар и холодильник ломились от виски, бурбонов, джина, мартини и неведомых раньше самбуки с текилой… Опорожняла Лиля бутылки со все возрастающей скоростью. Все чаще Пит возвращался к беспробудно спящей жене – там, где ее застиг сон. Потом она часа в три ночи принималась бродить по квартире и звенеть посудой.

Сильно улучшившись материально, их жизнь стала по-своему гармоничной. Так, во всяком случае, казалось Питу. Он получил, что хотел: неограниченный доступ к разнообразным наслаждениям. На повестке стоял вопрос приобретения дачи, где-нибудь в старом профессорско-артистическом поселке, типа Валентиновки, Загорянки или Красной Пахры. И квартиру – теперь их разрешили приватизировать – надо было новую купить: какую-нибудь переделанную (с евроремонтом!) коммуналку на Чистых или Патриарших прудах. Пять или шесть комнат его устроят.

Кооператив приносил очень, очень много денег. Они три раза поднимали цены за курс лечения (стоимость фиксировалась в СКВ плюс бешеная инфляция удорожала их услуги в рублях). И все равно: от желающих исцелиться не было отбоя. Имелась черная очередь, и за запись по блату платили по сто и двести долларов. Кооператив перешел на работу в три смены: принимали пациентов и ночью, и ранним утром. Петр Ростиславович договорился о выкупе у столичного правительства соседнего особняка и планировал обустроить там филиал.

Однажды – дело было летом девяносто второго – к нему в директорский кабинет явился гражданин без предварительной договоренности. Пит незамедлительно принял его, потому что видел в свое окно, как сей господин подруливал к штаб-квартире кооператива «Высокий звук»: на новом «шестисотом» «мерседесе» – модель только-только появилась тогда на улицах Третьего Рима и на ней ездили самые богатые и влиятельные персонажи. Гражданина сопровождал громила-охранник, который предупредительно распахнул перед ним дверцу, а потом пошел впереди, цепко оглядывая все углы в рассуждении возможных угроз.

«Типический новый русский», – подумал о визитере Пит. Термин этот, «новые русские», тогда только появился и звучал пока не карикатурно-уничижительно, а, напротив, уважительно. Однако по национальности этот new Russian оказался, скорее, представителем Закавказья: то ли чеченец, то ли азербайджанец – а может, дагестанец или хозарин. Черная небритость, немигающий черный взгляд. Дорогущий костюм и туфли. Золотые «котлы» на левом запястье, золотой браслет – на правом… Новенькая секретарша Маечка растерянно ввела его в кабинет: «Петр Ростиславович, к вам товарищ…» Заглянул и охранник, зыркнул, удовлетворился и остался в предбаннике.

– Сделай-ка нам два черных кофе, – приказал секретутке Пит.

– Кофе не нада, – с легким акцентом произнес визитер. – Короткий разговор.

Он подошел вплотную к столу, по-хозяйски придвинул стул, сел.

– Хорошее у тебя место, – сказал. – Хорошее дело. – Выдержал паузу. – Обидно будет, если проблемы начнутся.

– А почему они, собственно, должны начаться?

– Рэкет, – односложно пояснил гость.

– Пока бог миловал.

– Бог! – воздел левую персть к верху незваный посетитель. – Как у вас, у русских, говорится? Бог бережет тех, кто бережется.

– Береженого бог бережет, – машинально поправил Пит.

– Именно. Поэтому предлагаю: полная защита и покровительство. Никаких проблем ни с кем не будет. И вопросы твои все решим. Особняк тебе дадут соседний. И оборудование к нему получишь.

– А сколько вы взамен хотите?

– Нисколько.

– Нисколько?!

– Надо, чтобы ты племянника моего, Арсена, в правление кооператива ввел. Он малщик грамотный, умный, университет закончил. Будет тебе помогать. И советом, и защитой. И устав под него перепишешь. Сорок девять процентов ему дашь.

– Что?! Сорок девять процентов?! Это невозможно! У меня у самого в предприятии только сорок процентов! Еще сорок – у моего товарища, соучредителя, а остальное – у сторонних людей и трудового коллектива.

– Это я знаю, – отмахнулся гость. – Это вы сами внутри у себя решайте. Ты от общей доли Арсену сорок девять процентов дашь. Сорок девять, видишь, не пятьдесят один? Я пакет контрольный не возьму. Вопросы сами решать будете. Без Арсена. Он только советовать будет.

– Я не могу вот так, в одиночку, подарить вам половину нашей фирмы! Мне надо посоветоваться – с компаньонами. Подумать!

– Хорошо, – неожиданно быстро согласился чернявый визитер. – Думай. Только недолго думай.

Он метнул на стол визитную карточку, на котором золотом выведено было лишь имя: Саид Саламов – и номер телефона, легко встал и вышел из кабинета.

Когда его шестисотый «мерин» отчалил, Пит немедленно бросился на своем «вольво» к тестю: «Помогите! У вас же есть друзья! И на Петровке, и на Огарева! Пусть они этим типом займутся! Ведь это получается натуральное вымогательство, явная статья в УК!»

– Сочувствую тебе, Петр, – покачал тот головой. – И даже позвоню кое-кому из милицейских. Но чует мое сердце: не помогут они. Кончилась теперь их власть. За что вы боролись – на то вы и напоролись.

– Я ни за что такое не боролся, – обиделся Пит, – меня все устраивало, как раньше.

– А я не тебя имею в виду. Других, таких, как ты, – молодых да ранних. Одну игру, нашу, привычную, они закончили, все фигуры с доски смахнули – неудивительно, что теперь такие персоны, как этот Саламов, в ферзи лезут. И что им противопоставить, неясно. Не только мне, пенсионеру, непонятно, но и чинам милицейским. Впрочем, подожди. Я кое с кем все-таки погуторю. Может, на этого Саида у них что-то есть? И они его вот-вот закроют? Или, наоборот, скажут: это блеф, и Саламов ни силой, ни властью никакой не обладает. Взял у кого-то «мерседес» покататься и часы золотые одолжил.

На следующий день он позвонил тестю из машины, когда ехал от себя с Грузинской в кооператив на Остоженку.

– Изложил я, Петюня, твой вопрос, кому смог, – отрапортовал тесть, – попросили время до завтра, пока они там информацию про Саламова выявят.

Однако тем же вечером, вернувшись домой, Пит обнаружил, что квартира пуста. Тихая домоседка Лиля, бытовая спокойная пьяница, куда-то исчезла. Предчувствуя недоброе, Пит сам хватил фужер коньяку.

Лиля позвонила около одиннадцати.

– П-петрюндель, это я. Т-ты не беспокойся, со мной тут хорошо обращаются. И н-наливают. Н-неплохие напитки, между прочим. К-коньяк дагестанский, вроде н-непаленый…

– Лилька, где ты?! – заорал он.

Но в трубке в ответ вместо родного женского зазвучал густой бородатый голос с акцентом: «Жена твоя у нас. Завтра можешь получить от нее подарок. Ты у нее какую часть тела больше любишь? Грудь? Или жопа? Или глаза ее любишь?»

– Что?! Что вы такое говорите?! Что вы хотите от меня?

– Ты знаешь, что надо делать. – И трубку повесили.

Больше не дожидаясь никакого отклика от тестя и никакой реакции от «Огарева» или «Петровки», Пит набрал номер с визитной карточки, которую ему оставил Саид.

– Что звонишь так поздно? – раздался недовольный голос.

– Я согласен, согласен! – закричал он.

Денег не стало меньше.

Рэкетирам стали отдавать едва ли не половину прибыли – верно, зато Питу как по маслу удалось арендовать особняк напротив, открыть там филиал, оснастить его первоклассным оборудованием и изготовить дополнительные генераторы.

Клиентов стало больше, а сарафанное радио передавало по всей Москве и по всей России вести, что здесь все-таки вылечивали. Не всех и далеко не всегда, но те люди, кому не помогли, те, кто потерял время и деньги в тщетной попытке исцелиться – они обычно сидели тихо и не выступали. Зато весть об успешных случаях передавалась из уст в уста – и дополнительно подогревалась продажными журналистами из числа бывших однокурсников Лили по МГИМО.

После своего похищения Лиля завязала со спиртным, подшила «эспераль» и принялась с высвободившейся бешеной энергией обставлять свежекупленную пятикомнатную квартиру на Малой Никитской и дачу в Болшеве. Сам Пит сменил подержанную «вольво» не на новый пошлый «шестисотый» «мерс», а на стремительную «БМВ». Жаль только, что иномарок на улицах столицы становилось все больше – однако не настолько, чтобы каждая новая не обращала на себя внимание. Черные колесницы замечали издалека: несется новый русский, хозяин жизни.

Все складывалось как нельзя хорошо, и тем ужасней оказалось преступление, жертвой которого стал блистательный кооператив «Высокий звук».

Когда открылся филиал, они отказались от трехсменной работы. Начинали прием в восемь, поэтому по утрам, часов в шесть-семь, в двух особняках на Остоженке было тихо, покойно, мирно. Пит иногда приезжал сюда спозаранку, когда не спалось, и какая-то сила подбрасывала его из кровати в половине пятого утра. Вот и в то летнее утро он сидел в своем кабинете у окна, распахнутого в обещающий быть жарким, но пока прохладный день, и прикидывал доходы-расходы на ближайшие месяцы.

Как вдруг под самым окном его остановилось два джипа-«лэндкрузера». Из них разом выскочила целая свора людей – в черных рубашках, кожаных куртках и почему-то с пошлыми полиэтиленовыми пакетами в руках. Почти мгновенно прибывшие рассредоточились. Несколько человек быстрым ходом пошли к особняку-филиалу (его, расположенный напротив, через улицу, видел Пит), а остальные бросились к зданию, где сидел он.

Раздался глухой шум снизу, где сидел охранник, выкрик: «Вы куда это?» – и сразу шум падающего тела. Пит выскочил из своего кабинета, но не успел дойти дальше лестничной площадки. Снизу, с первого этажа, он услышал звон разбивающейся посуды, а потом там что-то полыхнуло: он увидел жаркий отсвет.

По мраморной лестнице к нему на второй этаж легко взбежали двое: бородачи в черном, а в руках у них бутылки с фитилями. «Коктейли Молотова! – мелькнула мысль, ужаснувшая директора кооператива. – Но почему здесь?» Первый террорист поджег фитиль, оттолкнул Пита и запустил свою бутылку в сторону кабинета. Там сразу же полыхнуло. Второй прошел по коридору к процедурным и запулил горючую смесь туда.

– Что вы творите?! – вырвалось из груди Петра Ростиславовича. А потом от души он выпалил то, что должен был сказать в подобной ситуации, но что прозвучало сейчас совсем по-детски: – Я все скажу Саиду!

– Давай, говори, – раздался спокойный голос. – Слушаю тебя.

Снизу по мраморной лестнице поднялся вровень к Питу собственной персоной Саид Саламов.

– Что они делают?! – закричал на него хозяин кооператива. – Что вы творите?!

– Хорошо, что ты здесь оказался, – проговорил незваный гость. – Сам увидишь. Сам узнаешь.

– Зачем?! – возопил Пит. – Зачем?

– Помнишь Земфиру?

– Земфиру? Какую Земфиру?!

– Дочь мою.

– Почему, почему я должен ее помнить! Мы не знакомы!

– Она у тебя лечилась.

– Она? У меня? Я не знал! Почему ты мне не сказал? Ни ты, ни Арсен?!

– Э, какая разница! Знал ты Земфиру, не знал!.. Да теперь и не узнаешь. Нет ее больше.

Из кабинета и из коридора, ведущего к процедурным, тянуло жаром. Оттуда бил красный свет и раздавался характерный шум горящего дерева – как если бы горел камин, будто на новой даче Пита, только во много раз шумнее.

– Умерла Земфира. После вашего лечения умерла.

– Я не знал! Я ни при чем! Ультразвук не убивает!

Саид сделал отстраняющий жест кистью.

– Не помогают твои процедуры. И кооператив твой никому не помогает. Неправильный он. Вредный.

– Подожди! Нет! Мы ведь столько людей вылечили! И прибыль! Столько прибыли вам дали!

– Э, прибыль-шмибель! Зачем она нужна вообще!

В правой руке Саида вдруг появился пистолет. Он поднял его и дуло оказалось вровень с головой Пита.

– Повезло тебе, – сказал Саламов. – Повезло, что здесь сейчас оказался. Мучиться не будешь. Быстро умрешь.

Он нажал курок.

Мгновенная острейшая боль хлестнула Пита в лоб, все поплыло, закружилось, стало сваливаться куда-то вбок – а потом навеки потухло.

Хоронили Пита в закрытом гробу.

Говорили, это потому, что он сильно обгорел при пожаре в особняке.

Сообщалось также вполне официально, что умер он в результате убийства и по сему поводу открыто дело, которое вкупе с поджогом расследует Петровка.

В первый момент, когда Антон узнал о гибели Пита, он испытал скорбь и жалость: все-таки, несмотря ни на что, он был его товарищем. Они вместе бетон месили в стройотряде почти двадцать лет назад, потом на кафедре заседали – а сколько водки выпили!.. Вторая мысль оказалась о колоссальной мирской несправедливости: «Господи, за что Пита?! Да так рано? Ведь ему было только тридцать четыре года!..» А потом пришло облегчение и радость: «Как же хорошо, что я с кооперативом Питовым не связался! Не то б и мне лежать сейчас в деревянном наглухо закрытом ящике!»

Похороны проходили по высшему разряду. Дубовый гроб. Отпевание в церкви в Столешниковом переулке… Кладбище только не центровое оказалось, а подмосковное Хованское – не так далеко от Немчиновки, где они когда-то вместе жили в стройотряде в палатках. Жизнь Пита описала странный зигзаг и вернулась в исходную точку.

Похоронами заправляли отец покойного и тесть: деятельные владетельные мужчины чуть за шестьдесят. Жена Лиля оказалась, как шептали в толпе, не в форме: «Как узнала, что погиб, “эспераль” из плеча выковыряла и запила!» Она стояла у гроба с очень красным лицом и, казалось, ничего не понимала в происходящем.

На отпевание в церковь Косьмы и Дамиана явилось множество незнакомых людей, небольшая церквушка всех не вмещала, и иногда из толпы слышались реплики, объяснявшие, почему самоорганизовалось подобное паломничество: «Он меня излечил! – И меня!»

На похоронах отсутствовал только Эдик – по уважительной причине отдаленности. Приехал из своего военного городка Кирилл. Конечно, явился Володя Ульянов, да и вся кафедра вместе с ним… Пришла Юля Морошкина. При виде ее сердце у Антона привычно ёкнуло, пропустило один удар. Он хотел подойти, да только узрел, что она – с мужем. Выглядел бывший пациент психлечебницы неплохо, совсем неболезненным. Они только кивнули друг другу в толпе. Глаза Юли были полны слез.

Неожиданно среди отпевающих Антон заметил Любу со свечкою в руках.

После того, как служба окончилась и все по очереди гладили гроб и возлагали цветы, он догнал Любу на паперти.

Скорбящие не спеша расходились и шли кто к автобусам ехать на кладбище, кто – по домам. Люба выглядела измученной и совсем не молодой. На все свои сорок пять лет смотрелась, а то и старше. Но все равно в сердце Антона разлилось теплое чувство, и если б было уместно, он бы прямо тут же, на паперти, жарко обнял ее и поцеловал.

Но вместо этого спросил, почти ревниво: «А ты почему вдруг здесь?»

– Я же знала его. Помнишь, как они с отцом тогда к тебе в квартиру приезжали?

– Такое забудешь!.. Ты на кладбище и на поминки поедешь?

– Не могу, мне надо домой, к Илье.

– Почему прямо так надо?

– А ты не слышал? У Ильи инсульт. Тяжелый, обширный. Вот ухаживаю за ним. Так бывает, – она усмехнулась, – когда связываешь свою жизнь с человеком, который сильно старше тебя. Поэтому не повторяй моих ошибок, Антон.

– Тебе помощь нужна?

– А что ты можешь? Ты ж не будешь с моим мужем сидеть, кормить, подмывать, переворачивать.

«Тут я должен был, наверное, сказать, что помогу деньгами – но денег у меня как раз и нет, в самом буквальном смысле. Настолько, что мечтаю на поминках на халяву пожрать да выпить».

– А как там Егорушка? – переменил он тему.

– А что с ним сделается? Растет. Хорошо хоть свекровь его на себя взяла, живет сейчас с ним на даче.

– Я тебе позвоню как-нибудь?

– Как хочешь. Но можно вопрос: зачем?

Он спрятал глаза, потому что говорить, что он по-прежнему любит ее, было не время и не место: похороны, паперть, болезнь ее мужа. Хотя это оставалось правдой: да, он любил ее. Забыл было об этом, не думал, но теперь, как увидел, все в нем снова всколыхнулось.

– Я позвоню, и мы просто поболтаем.

– Просто поболтаем, – повторила она скептически, будто он сморозил несусветную глупость. – Ладно, мне пора.

Она мимолетно погладила его по щеке и пошла по Столешникову к улице Горького, снова ставшей Тверской.

На кладбище не поехала и Юля с мужем, и большая часть кафедральных. Ульянов и Кирилл с Антоном прошли скорбный путь до конца – и вернулись в центр на поминки, который справляли ни много ни мало в «Славянском базаре», тогда еще не сгоревшем.

Антон с Кириллом сидели за поминальным столом рядом, пили водку, не чокаясь, вспоминали бонвивана и жуира покойного. Они давно не виделись: времени не было, занимались выживанием.

– Ты как, Кирюха?

– Плохо, Тоша, плохо. У меня знаешь какое денежное довольствие, по нынешним временам? Если в пересчете на доллары?

– А зачем ты пересчитываешь?

– Десять «зеленых» в месяц.

– Удивил кота сметаной! У меня на кафедре зарплата – семь. И как ты выживаешь? Частным извозом занимаешься?

– Фьють! У меня машина сгорела.

– Как сгорела?!

– Молча. Огнем. Представляешь, меня моя Маринка потащила вместе с ней к гадалке.

– Тебя? К гадалке? Офицера? Человека с высшим техническим образованием? Коммуниста?

– Бывшего коммуниста… Да, да! Маринка попросила: надо, говорит, карму поправить, венец безденежья, бляха-муха, снять. Поехали, ладно. Как из городка доберешься, только на авто, а она не водит… Теща с Машкой осталась. Прибыли. Ну, наплела нам эта потомственная шарлатанка с три короба – в том числе, говорит, надо остерегаться красного, огненного. А обратно в городок едем – чувствую я, вроде как горелой изоляцией попахивает. Да с каждой минутой все сильнее. Тормознул на обочине. Выхожу, капот открываю: а оттуда дым! И языки пламени! «Маринка, – кричу, – Атас! Тикай!» Она выбежала наружу… Я за огнетушителем в багажник, хватаю его, бросаюсь к капоту, переворачиваю, за ручку дергаю, а оттуда только пшш, мелкая водяная струйка!.. Я кричу своей, давай, отбегай, а то бензобак рванет. В итоге не рванул, а вспыхнул. И колеса, знаешь, с каким интересным звуком взрываются.

– Застрахована машина была?

– Откуда у меня деньги на страховку!

– Сочувствую. Ведь это ж средство производства было по нынешним временам! Я, ты знаешь, Кирка, настоящим извозчиком стал. Так и выживаю. Все выходные, да и в библиотечные дни кручу баранку. Надоело, если честно, до чертиков. А ты чем подрабатываешь?

– Да всем подряд! Ночным сторожем при церкви был… В прошлом году рекламным агентом подвизался. За лето и осень пару башмаков до дыр сносил. Приходишь такой в коммерческую фирму или в учреждение: не хотите ли дать рекламу в газету «НегоциантЪ»? А в «Молодежные вести»? А в сборник «Вся Москва»? Двадцать процентов от заказа – мои… Я заказчикам и макеты рисовал, и слоганы придумывал. Одним очень горжусь: «Наши губки – это ваш успех!»

– Для публичного дома, что ли, реклама?

– Дурак! Для фабрики, которая губки для мытья производит… Потом, под Новый год, вообще беспроигрышный вариант надыбал. Взяли мы у лесхоза с мужиками-офицерами делянку с ёлками. Срубили. Вот, думаю, продадим в Новогодье – обогатимся. Да только не обратили внимания, что в договоре написано: вывоз древесины осуществляется силами исполнителя – то есть нами. А как ее из леса вывезешь, если тракторов у нас нет! Я и обхаживал всячески директора лесхоза, и коньяком поил – все без толку. Потому что в договоре еще одна закавыка была: не вывезенная древесина переходит в собственность лесхоза. Так наши ёлки почти все им достались. Едва удалось затраты отбить… А сейчас знакомые майора Кузьмича с оптового склада в Калуге дали на реализацию кроссовки, сразу сто пар… Я вообще удивляюсь: под честное слово, малознакомому человеку, вручили товара больше чем на миллион – на тысячу долларов, считай, по курсу. Мы их быстро продали – взяли еще партию… А знаешь, что, Тоха? У меня как раз напарник приболел. Хочешь со мной в Лужниках поторговать? Барыш пополам поделим. Как у тебя со временем в воскресенье?

– Я хотел потаксовать – но вместе явно веселей! Давай попробуем!

И вот двое старых друзей, майор российской армии и кандидат технических наук, доцент, едут рано утром в ближайший выходной в Лужники: продавать кроссовки. Реформы гайдаровские, мать их ети. Капитализм.

Так много народу у метро «Спортивная» Антон до этого видел всего один раз: на товарищеском матче СССР – ФРГ в восемьдесят пятом году. И еще увидит много позже, на футбольном чемпионате мира. Но в те разы толпа будет иная: веселая, отдыхающая, карнавальная… Сейчас же к стадиону шла толпа деловая – многоликая, сосредоточенная, с сумками. С полными баулами тащились продавцы, с пустыми – покупатели.

Завсегдатай Кирилл, пока шагали от метро к стадиону, давал инструкции неофиту Антону: «На кроссовках написано “Рибок”, только они такие же “Рибок”, как я испанский летчик. Есть и со строчкой кривой, и непарные, и клеем заляпанные. Но ты в том, что это настоящая фирма́, даже не сомневайся. Показывай кроссовку покупателю: пусть в руки берет, смотрит, нюхает. Не боись, с одной он никуда не убежит. Только вот сумку с товаром ногами зажимай. У нас в прошлые выходные одну скоммуниздили: восемь пар пропало, жалко… Но ты покупателям должен десять процентов своего внимания уделять».

– А остальные девяносто?

– Милиции.

– С чего это?

– Понимаешь, билет с правом торговли стоит пятнадцать тысяч. Если его покупать, никакого навара не хватит. Поэтому все берут обычный билетик за пятьдесят «рэ» и торгуют. А менты нас ловят. Вот такие «казаки-разбойники».

Через полчаса они расположились на точке, в огромных аллеях вокруг стадиона имени Ленина. Пообочь аллей сплошной шеренгой стояли продавцы. Без каких-то специализаций: не было дифференциации по видам товаров: одежный ряд, обувной, игрушечный – стояли все подряд, вперемешку… Мимо не спеша текли покупатели. И так: на десятки, если не сотни погонных километров. Здесь, на стадионе, и по всей России.

Рядом с друзьями поместилась раздраженная всем на свете женщина. Она продавала один-единственный плащ. Говорила всем: американский.

С противоположной стороны другая дамочка торговала детскими комбинезончиками. Ее муж (или друг) служил вешалкой для товара, а также витриной и дозорным на случай милиции.

Двое парнишек с едва пробивающимися усиками сбывали футболки. «Бельгия! Бельгия!» – кричали они лживыми голосами.

Антон тоже включился в общий хор. С восторгом новообращенного стал орать: «Кроссовки “Рибок” – настоящая кожа! Цены снижены!»

Умудренный Кирилл подсказывал: «Ты кроссовку лейблом к покупателю держи. И помахивай ей. Это ж психология – даже кошка на движущийся предмет бросается!»

В толпе все время мелькали ментовские фуражки. Появлялись и кепки муниципальной милиции. Когда они приближались, Кирилл кричал: «Атас!» Строй торгующих моментально рассыпался. Это было похоже, как разлетается косяк рыб, когда в него врезается акула.

Те кроссовки, что друзья держали в руках, они совали под куртки, поворачивались лицом друг к другу и начинали мило беседовать – словно бы только за этим сюда пришли.

В один из подобных моментов кто-то ласково похлопал Антона по плечу. Он обернулся – мент.

– А шнурочки-то торчат!

Антона препроводили в автобус со шторками на окнах. Там уже скучали невезунчики – в основном женщины средних лет. К автобусу подошел Кирилл, сунул в окно три пятитысячные бумажки: «Это тебе на штраф. На все соглашайся, подписывай протокол и возвращайся».

«Мы еще ни одной пары не продали, а уже в убытке оказались! Это я, что ли, несчастье Киру приношу?»

Когда автобус заполнился, их отвезли в отделение, которое гостеприимно распахнуло свои двери в одном из подтрибунных помещений.

Там не спеша всем по очереди выписали штраф, однако никаких квитанций об оплате почему-то не вручили.

«И помните! – назидательно упредил всех толстый майор. – Уплата штрафа не дает права на дальнейшую торговлю!»

Антон вернулся на свое место, когда солнце стало жарить вовсю.

Сосед с комбинезончиками спросил: «Сколько заплатил?»

– Пятнашку.

– Значит, залупался, – резюмировал тот. – Мог бы и пятеркой отделаться.

– Да не залупался я!

– Что ты мне молодого коллегу пугаешь! – напустил на него Кир. – Все нормально, Тоха, отыграемся! Я уже две пары без тебя продал.

Они стояли так часа четыре, без еды и воды, без возможности сбегать в туалет. Уйдешь – строй сомкнется, назад больше не пустят. Продали еще три пары.

Наконец спасение пришло в лице оптовика Марса из Казани. Он взял чохом весь товар. Ушли и заляпанные клеем, и с кривой строчкой, и непарные: привет казанским потребителям! Разумеется, Кир дал покупателю «оптовую скидку»: заплатил тот сто пятьдесят тысяч (или сто пятьдесят долларов по курсу) за десять пар. Друзья радостно подсчитали навар: по тринадцать тысяч (тринадцать долларов) на брата.

На обратном пути взяли пива – отметить. Расположились в чахлом скверике у метро. Подложили на траву куртки, расселись сверху. Чокнулись банками.

– Мне иногда так стыдно, что я этим занимаюсь! – разглагольствовал Кирилл, отхлебывая турецкий «Эфес». – Вдруг, я думаю, пройдет мимо нас режиссер из агиттеатра Леонид Борисыч? Или Ольга из своей Сирии приедет?

– Да не дрейфь, они все тем же самым плюс-минус занимаются… Расскажи лучше, как твоя доча? Как вообще с личным?

Из железных ларьков поблизости, где торговали пивом, сникерсами, ликером «Амаретто» и водкой «Распутин», гремели песни: «Мальчик мой, вспоминай меня! Вспоминай, мальчик мой![23]»

– Мне моя жена изменяет, – вдруг делано равнодушным голосом проговорил Кирилл.

– Тебе?! Эта грымза?! – обычно чрезвычайно корректный по отношению к женщинам вообще, а женам друзей в особенности, Антон не мог сдержать негодования. – Ты точно уверен?

– Точно, точно. Она и не скрывает. Майор один из нашего же отдела.

– Да как она могла?! Тебе – изменять?! Ты ж звезда!

– Что ж делать, дружище, раз такое выпало. Любовь зла.

– Ну и стерва, прости меня! Одно слово: провинциальный военный гарнизон! А ты?

– А что я?

– Завел кого-нибудь?

– Что ж я буду: специально в отместку? Я так не умею… Знаешь, я как любил тогда Ольгу, так и до сих пор… А с Маринкой мы решили пока ради дочки вместе жить. А там: вырастим ее, в институт поступим – и разбежимся.

– Машка у тебя вырастет лет через тринадцать. Разве хорошо ей будет все эти годы? Когда вы не любите друг друга и лаетесь?

– А без отца лучше?

– Ну, не знаю… Смотря как тебе самому, Кирыч, будет.

– Ничего, ради дочки я выдержу.

– Ну, смотри… – протянул Антон и убежденно воскликнул: – Нет, я никогда не женюсь!

– Да уж, да уж. Зарекалася порося гамно не жрать… Скажи лучше: как твоя Люба?

– Люба-Люба! Она с Ильей и обихаживает его, что о ней говорить.

…Так они торговали с Киркой все лето, осень и зиму. Вдвоем, в жару, дождь и слякоть. Зато каждый торговый день приносил примерно столько же денег, сколько они получали за месяц: Антон – на кафедре, а Кирилл – на боевых дежурствах в своей секретной в/ч.

В то же самое время Эдик обустраивался в совсем другой жизни.

От ребят он изредка получал с оказией весточки. Тоша писал ему откровенно – и про то, как они кроссовками в Лужниках торгуют. Поэтому Эдик все время спрашивал себя: кому из них проще? Всем плохо, но чуть легче, пожалуй, друзьям. Все-таки они оставались в своей стране. Со своим языком, манерами и нравами… Хотя теперь все в новой России стало изменчиво, текуче – словно раскаленный жидкий металл, который не затвердел. Или как реки-озера лавы, выливающиеся из кратера.

На новой родине Эдика все казалось определенным и твердым. Словно каменный затвердевший базальт, который тоже был некогда текучим, расплавленным. И в эти твердые породы Миндлину надо было просочиться, внедриться. Но того целого ведра гамна, о котором говаривал встречавший его Боря, он до сих пор не съел.

Он хотел и мечтал, и наделся устроиться на инженерную должность. Составил резюме на иврите, рассылал всюду. Но никуда не приглашали, и только раз – знакомые спроворили – принял его для беседы руководитель отдела в большой государственной компании. Он тоже был из Советского Союза, из Ленинграда, но прожил на «земле обетованной» почти двадцать лет. Ассимилировался, хорошо по работе продвинулся.

Он плотно с Эдиком побеседовал, целый час, наверно. Дал пару задачек рабочих решить. А потом проговорил: «То, что я тебе скажу, никто другой не скажет. И ты никому наш разговор не передавай. А если вдруг начнешь болтать, я все отрицать буду. Мы здесь только вдвоем, мои слова на твои слова… Коротко говоря, инженер ты хороший. И со всеми обязанностями справишься. Но я тебя на работу не приму. И вряд ли другой кто возьмет. Потому что лет через пять-семь ты всему научишься. И мое место занять сможешь. А оно мне надо? На пенсию мне рано. И у тебя в заместителях тоже ходить не хочется. Поэтому: нет, Эдуард, не приму я тебя на работу».

Эдик после этого совсем было упал духом… Но вскоре подвернулась работенка. Не чайники собирать, и не мешки с цементом таскать, как доводилось. Должность хоть и не инженерная, но чистая: мастером по лифтовому оборудованию в высотных домах и офисах в Тель-Авиве. Дали разъездную машину – «ситроен-каблук». Надо было по всему городу техобслуживание и настройку в лифтах проводить. И если сломаются – чинить. И настраивать, чтоб по субботам они сами на каждом этаже останавливались: ортодоксальные в шабат не работают, даже кнопки лифта не нажимают.

Зарплата сразу раза в три увеличилась.

Они с Саррочкой взяли в ипотеку квартиру трехкомнатную.

Родители из Люберец тоже собрались на ПМЖ переезжать.

А однажды Сарра огорошила: «Эдик, ты скоро станешь папой!»

– Ты что, беременна?

– Нет, блин, из Ватикана звонили!

Однажды Кириллу в его квартиру в городок вдруг принесли телеграмму:

Жена Марина спросила подозрительно-ревниво-завистливо: «Это что, шутка какая-то? Или шифровка? На свидание тебя зовут?»

– Не надо всех судить по себе! «Свидание»! Написано «работа» – значит, работа.

– Кто приглашает-то?

Кирилл вспомнил, как года три назад подвозил юную девчонку в «варенках» с Манежной на Варшавскую, и ответствовал важно и загадочно: «Люди мне известные!»

– Опять бегать рекламу собирать?

– Не твоего ума дело!

– Какой ты грубый, Кир!

«Если и в самом деле рекламным агентом – точно не пойду. Но узнать можно».

Девчонка ему, как он помнил, понравилась, да и зачем отказываться сходу от новой возможности. Как раз в те дни он не дежурил, и в назначенный час прибыл по указанному в телеграмме адресу.

Рекламное агентство «Пятый отдел» занимало несколько комнат в подыхающем советском НИИ. Таких учреждений Кир навидался, пока бегал в качестве рекламного агента. Да и потом, когда в роли коммивояжера продавал чай (якобы) индийский и растворимый кофе… Пустые коридоры с истасканным линолеумом. Лампы дневного света тускло светят через две на третью. По коридорам иногда в непроходящем ошеломлении проползет заблудший младший или старший научный сотрудник. Еще пару лет назад они были нужными и уважаемыми людьми: рассчитывали или проектировали нечто полезное – как правило, оборонное, и получали полной горстью зарплату… Теперь ни их работа, ни они сами больше никому не нужны. Ушлые руководители института сдают помещения всем, кому ни попадя, по системе: в договоре пишем сто долларов, а наличными платите лично мне двести.

В пресловутом «Пятом отделе» работа тоже не кипела. Три комнаты, одна за другой, распашонкой. В первой на столах стояли два «писюка», то есть персональных компьютера, а также факс и ксерокс – что свидетельствовало об определенном благополучии фирмы. Однако устройствами никто не пользовался, клавишами не стучал, факсы не рассылал.

Ангелина приняла Кира в дальнем помещении, импровизированном начальственном кабинете (предбанник для секретарши тоже имелся – он, как и первая комната, оказался незанятым). Девушка за прошедшие три года успела сменить молодежный джинсовый прикид на деловой костюм – однако от этого стала казаться еще моложе.

– Прекрасно, что пришел, Кирилл! – воскликнула она. – Я тебя все эти годы помнила. Давай на «ты», ладно? Я хочу фирму по принципу семьи строить, когда все свои… А сейчас пока штат набираю. И о тебе сразу подумала. Ты ведь военный… Я же знаю, как сейчас офицерам материально тяжело. Все подрабатывают. Вот я и тебе предлагаю.

– А что делать-то надо? – вопросил Кир. Девчонка ему нравилась, обстановка в этом ее «Пятом отделе» – тоже. – Бегать по клиентам, рекламу добывать?

– Что ты! – отмахнулась Ангелина. – Я б тебе такое постеснялась бы предлагать! Обязанностей самый широкий круг. Будешь мне ближайший помощник. Работа часто разъездная, ответственная. Зарплата в рублях, но жестко привязана к СКВ по курсу. Двадцать пять долларов в день, тебя устроит?

– Там в телеграмме написано: собеседование надо проходить.

– Считай, ты его прошел.

– А что конкретно делать?

– Пока я секретаршу не нашла, садись, вон, в предбанник на телефон и отвечай на звонки важным голосом: «Пятый отдел», слушаю вас.

– Тебя со всеми соединять?

– Пока со всеми. Но спрашивай, как человека представить.

– «Как вас представить? – ответил Кир анекдотом. – Представьте меня в ванной».

С Ангелиной ему было легко. Она расхохоталась.

– И это все?

– Пока да, но потом будет много чего другого, я постепенно введу в курс дела. И процент станешь от прибыли получать – когда прибыль польется полным потоком.

Но и безо всякого процента двадцать пять баксов в день были хорошие деньги. При двадцати рабочих днях в месяц выходило полтыщи «зеленых». Получалось явно больше, чем на кроссовках.

За весь день раздалось четыре звонка, два из них ошибочные, третий – личный, от родной мамы руководительницы. Большую часть времени Кир на «писюке» сам с собой в преферанс играл. А в конце смены Ангелина открыла большим ключом железный старорежимный сейф, отсчитала и выдала ему, по курсу, сорок три тысячи рублей.

Вскорости в «Пятом отделе» появилась секретарша – чернявая подружка Ангелины по имени Натуся (как ее все называли). Явилась и бухгалтер – столь же молодая Марьяна с остреньким носиком и в больших очках.

Ангелина понемногу стала просвещать Кирилла, как и чем зарабатывает этот ее «Пятый отдел»: многим фирмам, и большим, и западным, и нашим, оказывается, не только обычная реклама требуется. Но, как руководительница называла, реклама непрямая: чтоб фирму, или услугу, или товар, или человека в газетах упоминали, по телевидению, по радио называли: «Я думаю, что года через три-четыре, – вещала Геля, – система устаканится, войдет в официальное русло. Будем тогда через бухгалтерию платежки переправлять и платить безналом. А пока все не прихватилось и не затвердело, договариваемся “через заднее крыльцо”. Вот смотри, простой пример. Прямо сегодняшний. Сейчас придет наш копирайтер, или, по-простому говоря, журналист. Он про фирму “БиС”, которая авторучки выпускает, панегирик написал. Я эту заметочку прочитаю, утвержу, в конверт заложу. И энную сумму в зеленых – туда же. Ты конверт этот возьмешь и поедешь в газету “Молодежные вести” на улицу Правды. И там указанному журналисту из редакции передашь. И завтра-послезавтра эта заметочка выйдет. Мы для “Молвестей” целую рубрику придумали: называется “ИКС”, большими буквами, аббревиатура, то есть: “Истории колоссальных состояний”. Пишем про фирмы западные: как они развивались, на ноги становились, богатели. И всем от нашей рубрики хорошо! Читателям: потому что интересно написано. И фирма, про которую речь, довольна – ее название в СМИ засветилось. И мы от них денюжку за то получим. А журналисты в молодежке – прибавочку к зарплате».

Журналист, которого ждали, опоздал в тот день на два часа. Явился, благоухая алкоголем. Но он был такой милый, плюшевый, лысеющий, что у Ангелины, видимо, не получилось на него злиться и его отчитывать.

– Дима, ну что ты, в самом деле! – увещевала девчонка. – Тебя же люди ждут! И здесь, и в газете!

– Ге-леч-ка! Это творч-ческий процесс! Нап-пряженная работа над словом! Иногда случается затыка, иными словами, т-творческий кризис. Его п-приходится п-преодолевать.

Геля махнула рукой, расплатилась с автором, достав «зеленые» наличные из того же сейфа. Села заметку читать, густо правила. Потом дала исчерканный текст Кириллу: «Кир, не в службу, а дружбу! Перепеши начисто. Потом распечатай на принтере. А потом гони в “Молодежные вести”, там есть такой Игорь, он этой заметки ждет-не дождется!»

Комп Кир к тому времени освоил, на службе у них имелся, он рапорты на нем печатал. Пока перебрал статью заново, прочитал. Получалось действительно интересно – он, если бы в газете прочел, и не подумал, что за нее кто-то заплатил. А тут (Кирилл подсмотрел) Ангелина в большой конверт со статейкой другой конвертик, поменьше, засунула. А в него четыре стодолларовые банкноты положила.

В «Пятом отделе» Кириллу понравилось, отношения выстраивались дружелюбные, ровные. Кроме плюшевого алконавтика, лысеющего Димы заметки писал другой приходящий дядька, пожилой и совсем лысый, маленького росточка, которого Ангелина за глаза величала Сусликом. И третий, тоже в возрасте: большой, толстый, вальяжный, в сшитом на заказ костюме, с шейным платком и портфелем из светлой кожи – Валентин Петрович.

В разные редакции Киру тоже понравилось ездить. Атмосфера там была деятельная, веселая, забубенная. Курили прямо на рабочем месте, подначивали друг друга, рассказывали анекдоты и пили, почти не скрываясь. Располагались газеты по всей Москве: и на улице «Правды», на метро «Улица 1905 года», и в огромном небоскребе на Дмитровской, и даже на центровых улицах Никольская и Большая Никитская.

Однажды милый алкаш Димочка запоздал со своей статьей безнадежно, телефон его не отвечал, и Геля скомандовала Кириллу: «Пиши заметку ты. Вот исходники: пресс-релиз, годовой отчет».

– Да я ж не журналист! Я ж не умею!

– Ничего, ты этих заметок столько перепечатал-поправил, что сам, наверное, не заметил, как научился.

– А ты сама? Ты же профессионал.

– У меня другая работа, зашиваюсь.

Пришлось садиться к компу, вымучивать из себя слова. Но когда Ангелина прочитала, протянула радостно-удивленно: «А ты знаешь – хорошо!» Поправила, прямо в компе, два-три оборота и отправила на принтер.

А когда Дима наконец-таки явился, с опозданием на четыре часа, отрезала: «Все! До свидания! Мы в твоих услугах больше не нуждаемся».

Тот просил-умолял, уговаривал его простить-помиловать. Девушка-директор все-таки смягчилась, сказала, что подумает – если тот исправится и опаздывать перестанет.

Киру Ангелина теперь поручала статейки писать. И нормально у него получалось – не хуже, чем у Димочки или у Суслика. Он даже стал называть себя (в разговорах с Гелей) самоиронично: «наш рабкор» или «наш селькор», как в советских газетах тридцатых годов писали.

Однажды Ангелина сказала: «Кир, знаешь: свободные деньги у фирмы появились, и мы тут напечатали кучу наклеек на задние стекла автомобилей. Но пока они лежат на складе мертвым грузом. Помоги распространить».

– Это как?

– Садишься на машину, едешь по автомагазинам. Отдаешь на реализацию. Потом, как наклейки продадут, через месяц или два, возвращаешься, получаешь деньги. Все просто. А я тебе ровно половину от прибыли платить буду.

– Хорошо, только у меня машины нет. Сгорела моя тачила, на которой я тебя тогда подвозил, я ж рассказывал.

– Бери такси.

Наклейки показались Кириллу совершенно ничтожными. Только он Геле говорить о том не стал, чтоб не обижать.

В автомагазинах тогда появились полезные указатели: буква «Ш» в треугольнике (машина оснащена шипами). Или буковка «У», то есть «учебный». Или означающий то же восклицательный знак, или попросту рисованный чайник. Однако Гелины знаки были «прикольные», с весьма специфическим чувством юмора. В предупреждающем треугольнике, с красной окантовкой – шутейные рисунки и надписи. На одной – знак «виктори» из двух пальцев и ниже по-английски: «New Russians!» На второй: большой знак вопроса и: «Куда прешь?» На третьем буква «Ш», означавшая «шипы», чудесным образом преобразовалась в приказ: «Ша!» Имелась еще кобра с надписью «Не лезь!» и улыбочка с советом: «Smile!»

Что делать! Просит начальница – надо помочь распространить. «По сколько отдавать? И по сколько ставить на продажу?»

Девушка отмахнулась: «Решай сам!»

Чтобы найти колеса, Кир позвонил Антону. Обрисовал ситуацию, сказал, что половиной заработка поделится.

– Слушай, я во вторник и среду экзамены принимаю, – дело шло к июлю, – а потом свободен, как гармонические колебания без учета силы трения. Буду в твоем распоряжении.

Снова два друга стали работать вместе: как на рынке в Лужниках, или в стройотрядах, или на даче в Михайловке у Эвелины Станиславовны… Встретились в офисе «Пятого отдела», поехали по радиальным шоссе от центра. Начали с Ленинградки.

Кир смотрел по сторонам во все глаза. Иногда орал: «Стоп машина!» Тогда Антон бил по тормозам, и они подруливали к автомагазину. Вызывали хозяина или с продавцами договаривались. Почему-то они, как правило, были армяне. Спрашивали, имея в виду наклейки: «Зачем надо?» – «Для смеха, для веселья». – «Понятно… А «шмиле» – что такое?» – тыкал хозяин в надпись «Smile!»

– «Улыбайся!»

– Ладно, оставляй, возьму на реализацию.

Брали наклейки почти всюду. Рынок тогда по всем направлениям был полупустой, и продавалось в России все что ни попадя. Никакой конкуренции.

Изъезженная частным извозом, бедная Антонова, бывшая отцовская тачка дышала на ладан. Аккумулятор совсем сдох, и всякий раз, останавливаясь, он норовил запарковаться так, чтоб стартовать под горку. Когда договаривались в магазине и собирались ехать дальше, Кирилл шел упираться в багажник, и Антон заводил авто с «толкача»… В первый день доехали чуть не до Клина, потом взялись окучивать Волоколамку и так далее, против часовой стрелки.

Торговали все лето и осень. К зиме подвели итог. Ангелина вложила в производство этих наклеек десять тысяч долларов, а выручили они в итоге – двадцать. Обычная маржа для начинавшегося российского бизнеса: как говорилось тогда, «два конца». Из прибыли Антону с Киром Геля заплатила по две с половиной тысячи. Если учесть, что Кир и зарплату получал, вполне можно жить.

Он и домой в городок к своей изменщице-супруге стал возвращаться с гордо поднятой головой. И дочку можно было порадовать «сникерсами» да «баунти» и новомодной куклой «барби».

Антон радовался, что не женат. Никакой ни перед кем ответственности, и биться-колготиться, добывая копейку, не надо. Если совсем край наступит, родители прокормят. Мама очень удачно из своего оборонного НИИ устроилась в частную фирму: проектировщики оказались много где нужны. Секретный почтовый ящик, где служил отец, преобразовали в ракетно-космическую корпорацию. Папане поручили заниматься «Морским стартом» – запуском коммерческих носителей с платформы, закрепленной в Тихом океане на самом экваторе. Отец готовился ехать в Штаты: в Хьюстон, во Флориду и Калифорнию, а потом в Норвегию, где на верфи плавучий космодром строили.

Единственная досада: мама все чаще повторяла Антону, с явным укором, присказку: «Тридцать лет – жены нет и не будет».

– Мамочка, – смеялся сын в ответ, – меня больше волнует, что мне скоро сорок, а как известно, «сорок лет – денег нет, и не будет».

– Ничего, – убежденно отвечала родительница, – насчет денег ты вырулишь, я не сомневаюсь. А вот внуков мне хочется сейчас.

Несмотря на крошечную зарплату, с кафедры Антон не уходил. Завкафедрой Ульянов то и дело доставал какие-то ништяки: то по ящику клубники всем сотрудникам и преподавателям, то по десять килограммов мяса, то стальные двери для квартир бесплатно, то поездка по монастырям Вологодской области. Но, главное, жаль было: столько трудов и сил, вся жизнь с кафедрой связана, скоро двадцать лет будет с тех пор, как он с Эвелиной здесь познакомился. Диссертацию написал и защитил. Докторскую зачем-то понемногу кропал.

Зарплату, хоть и маленькую, все равно требовалось отрабатывать. Курс лекций читать, дипломников вести, курсовые проверять. Сделали Антона начальником курса – тоже огромное количество почти бессмысленных хлопот, типа за посещаемостью с успеваемостью следить. И все ради того, чтобы его фамилия значилась на доске-расписании в сопровождении титулов: «доц., к. т. н.».

Врачи и исследователи в Институте онкологии отрабатывали и совершенствовали Антонову методику. Результаты лечения становились все лучше. Катастрофа с Питовым кооперативом не повлияла на доверие пациентов к аппаратному методу. Ходили разговоры, что скоро Минздрав выдаст рекомендации, как использовать прибор против различных видов рака.

Однажды Антона пригласил к себе Ульянов. – «Потрясающие новости, – молвил он. – Садись, чтоб не упасть. Турки предлагают использовать твой генератор и методики для других целей – в косметологии. Если коротко: за счет кавитации разбивать жировые клетки. У них появились наработки, и они предлагают создать совместное предприятие. В его составе будет две клиники: в Стамбуле и в Москве. Это для начала, а потом победное шествие по всему миру. К тебе лично они относятся с большим пиететом, работы читали, и предлагают тебе войти в правление СП».

– А они знают, что случилось с Питовым кооперативом?

– Конечно.

– И их это не пугает?

– Нисколько. Иные времена, иные цели. И, как я понимаю, у них имеется крыша – на самом верху… Поэтому, дружище! Давай, готовься к командировке. Наши турецкие партнеры приглашают нас с тобой (и всяких деятелей из Минздрава) в Стамбул. Познакомиться, поговорить, наметить первые шаги. У тебя загранпаспорт имеется? Нет? Беги, делай незамедлительно!

Кирилла в то же самое время Ангелина стала посылать не только конвертики развозить, но самому собирать (и потом писать) журналистские материалы.

В первый раз отправила брать интервью у известного исполнителя, распевающего (под псевдонимом Крылатский) на концертах и в телевизоре баллады и романсы. «Пятый отдел» раскручивал его на деньги его богатой жены-гинеколога. Кир, даром что советский/российский офицер, трусил перед интервью ужасно. Отбивался: «Ты б сама к нему поехала!»

– Не могу! Эльза (жена его) категорически просила, чтоб никаких баб-корреспонденток.

– Ревнует?

– Наверное, имеет основания.

Встречу назначили в ресторане. За бело-скатертным столиком сидели красавчик шансонье и его деловая жена, лет на семь старше.

– Эльзочка, – канючил певец, – я хочу сыграть в бильярдик!

– Сейчас, дашь интервью и пойдешь.

– Ну, одну партеечку!

– Подожди полчаса, говорю тебе.

– Эй, корреспондент, ты в бильярд играешь?

Эльза сделала Кириллу страшные глаза. Тот развел руками: «Увы, нет».

Включил диктофон и сразу задал незапланированный вопрос:

– А бильярд – это ваше хобби?

Остальные вопросы придумала и записала в блокнот Кириллу Геля. Она же провела «курс молодого бойца»: о чем спрашивать, как ответы записывать (на один только диктофон полагаться нельзя, надо в блокнот дублировать), как осаживать собеседника, если он начинал растекаться мыслью по древу, как сбивать его в нужное русло… В результате разговор с Крылатским получился – а вопрос Кира о бильярде оказался самым живым и ярким.

Через неделю, когда свежеиспеченный журналист интервью визировал у жены-гинеколога Эльзы (сам певец к сему ответственному акту допущен не был), ей этот поворот в беседе больше всего понравился.

Текст Геля не очень-то правила – наоборот, читала и приговаривала: «Какой ты молодец, Кирюшка! Прям сложившийся журналист! Ясный, простой, четкий. И Димочку нашего алкоголического, и Суслика за пояс заткнул… До Валентина Петровича тебе, правда, пока далеко – он как зарядит, все обмирают… И у тебя, Кирка, удивительная способность: ты очень точно речь собеседника передаешь. Я прямо на бумаге, за строчками, так и вижу этого капризного шансонье».

Гонорар Геля ему сама немедленно по сдаче материала заплатила – из того же железного сейфа дедовских времен. И отправила на следующее задание: написать об открытии нового ночного клуба, куда приглашена была «вся Москва»: «Ты только приоденься. И дезодорант с одеколоном фирменные купи, не жмоться. А то как пахнет от тебя иной раз казармой».

Кир покраснел: «Есть улучшить благоухание!»

– Вот тебе премия за деловые успехи и на обзаведение, – и девушка выдала ему из все того же сейфа три банкноты со щекастым Франклином.

Кир и правда поизносился. Последний раз гардероб на свадьбу обновлял, не позже… Поехал в субботу на хорошо знакомую «Лужу». Многолетний опыт научил разбираться в товаре, продающемся с рук. Наметанный глаз подсказывал, что более-менее качественно, а что совсем никуда не годится, поэтому ему удалось прибарахлиться удачно: и башмаки купил вроде бы итальянские, и костюм, и рубашку с галстуком.

В клубе «Микеланджело/Антониони» (именно так, двойной как бы фамилией), который помещался в подвалах спорткомплекса «Олимпийский», Кирилл со своими обновками с рынка, конечно, гляделся не очень. Туда действительно съехалась вся Москва: все наперебой в новопоявившихся модельерах: в Версаче, Гуччи, Диоре и Прада. Кир в марках не разбирался, но видел, что все дорого, круто, стильно, богато. Но все равно не комплексовал. Фамилия Кравцова оказалась в списках, охранники и обслуга вели себя отменно вежливо, а многие гостьи женского пола, несмотря на свой звездный статус, обращали на него внимание. Например, стареющая кинозвезда, которая прославилась когда-то ролью в музыкальной комедии и своей тончайшей талией – они с Кириллом оказались напротив друг дружки за фуршетным столом, и она бросала на него ласковые косяки и хлопала в его сторону длиннющими ресницами. Или дочка народной актрисы, певичка с прибалтийской фамилией – и она нашего офицера приметила и небольшое интервью о своих впечатлениях о клубе дала. И еда оказалась отменной, и фишек бесплатных в казино выдали каждому гостю на двести долларов, и выпивка высокого уровня – жаль, что Кир по-прежнему ничего крепче кьянти или шардоне не пил.

В следующий раз Геля отправила его на съемки новогоднего «огонька» в недавно созданной телекомпании. Там тоже тусовались под коньячок и телекамеры – и известные всей стране телеведущие, и артисты, и депутаты, и бывшие министры… Нет, черт возьми, жизнь стала гораздо веселее (и богаче), чем в военном городке или на рынке в Лужниках!

Да и Геля о своем коллективе заботилась. Однажды арендовала близлежащий бассейн-сауну и пригласила всех. Пожилые Суслик и Валентин Петрович отказались, и чтобы соблюсти гендерный баланс, девушка-директор попросила Кирилла привести своего друга: «С которым вы наклейки ездили распространять – он ведь не женат, кажется?»

В банном комплексе все целомудренно ходили в купальниках/плавках, однако полуголая атмосфера, пиво и сухое французское сказались. Лысый алконавтик Димочка, у которого оказался изрядный животик, принялся напропалую ухаживать за остроносенькой бухгалтершей Марьяной (она сняла свои огромные очки и явила миру рассеянный беззащитный взгляд). Антон читал Геле стихи, а к Киру приклеилась секретарша (и подружка Ангелины) чернявая Натуся. У нее под купальником просматривались идеальные формы. Нежными длинными пальцами она легко касалась шрамов на предплечьях Кирилла и спрашивала с придыханием: «А это у тебя что?» – Кир краснел и врал, как перелезал забор с колючей проволокой.

Они ушли с тусовки вместе. Подхватили у бассейна частника и рванули к ней домой.

А когда в следующий раз Кирилл приехал в «Пятый отдел», Натуси в предбаннике не оказалось. Геля, закусив губу, строго сказала: «Кир, возьми на себя, пожалуйста, городской телефон».

– А Натуся?

– Натуся вчера уволилась.

В тот момент Кирилл посмотрел на Ангелину иными глазами.

Антон ударными темпами спроворил заграничный паспорт.

Вместе с Ульяновым они отправились в Стамбул.

Всю организацию взяла на себя принимающая сторона. В старом «Шереметьево-два» под табло в центре зала отлета их ждал отменно одетый, любезный турок с большим животом, прекрасно говоривший по-русски. Первым делом он раздал всем по конверту, приговаривая: «Это вам на дорожные расходы». В конвертах у каждого оказалось по пятьсот долларов.

Кроме Антона с Ульяновым, ехала крупногабаритная чиновница из Минздрава по имени Алевтина Ионовна, двое хорошо знакомых им врачей из НИО, мужчина и женщина, оба доктора наук, и красотка-директор косметологической клиники с неподвижным лицом.

Впоследствии Антон бывал в Стамбуле не раз и не два, и задним числом понял, что устроители тогда презентовали им самое лучшее, что только можно представить в древнем великом городе. Летели они турецкими авиалиниями. Встречал делегацию в аэропорту Ататюрка минивэн-«мерседес», поселили в гостиницу «Мармара», возвышающуюся над городом. С верхних этажей, где их разместили, открывался чарующий вид на Босфор и древний Константинополь. Среди флагов у гостиницы развевался и российский – Тоша понимал, в их честь… Кормили в лучших ресторанах; велеречивый блистательный гид показывал Святую Софию, Голубую мечеть, султанский дворец с гаремом и Топкапы. Катали по Босфору на быстроходном катере, водили на танец живота и пляски дервишей. Певцы в ресторанах пели для них «Катюшу» и «Подмосковные вечера».

– Надо держать ухо востро, – приговаривал, когда они оставались одни, Ульянов. – Как бы они нас тут не расслабили настолько, что мы невыгодное для себя подпишем.

Но в результате, как они ни придирались к тексту соглашения (и юристу в Москве потом показывали), не сумели найти очевидных изъянов. Напротив, новые партнеры очень просили Антона создать современную версию генератора: «По возможности, пусть излучатель будет совмещен, в одном корпусе, с аппаратом УЗИ… Пожалуйста, займитесь этим, Антон Андреевич! Вам будет доступно любое финансирование! В буквальном смысле – любое! Ни в чем себя не сдерживайте и не ограничивайте!»

Поездка сильно добавила ему гордости и самоуважении. Это вам не частным извозом тысячи сшибать… В последний вечер в Стамбуле, на заключительном банкете, все изрядно напились – и Антон оказался, он сам не помнил, как – в номере с полной и немолодой чиновницей из Минздрава. Она казалась лет на пятнадцать его старше и чем-то напоминала ему одновременно и Любу, и Эвелину Станиславовну.

Сначала герой-любовник, у которого несколько лет не было женщины (все только фантазии, в основном о Любе), опростоволосился, чересчур поспешно завершив сближение. Но потом постарался взять у самого себя реванш и (вспоминая книгу «Технику современного секса») довести милую женщину до вершин забытья.

Утром они с Алевтиной Ионовной (теперь – Алечкой) не пошли на завтрак, заказали в номер. Попивая кофеек в постели, чиновница сказала: «Давай оставим все, что было в Стамбуле, – в Стамбуле. Я замужем, и у меня все сложно. Муж мой большой человек, но изменяет мне, скотина, напропалую. И я не хочу тебя сюда впутывать. Мне было хорошо с тобой, и пусть это останется на всю жизнь прекрасным воспоминанием!»

Мужику только дай услышать подобные речи! Разумеется, Антон с удовольствием с Алевтиной Ионовной расстался и встреч больше не искал – пока жизнь не заставила.

Антон весь погрузился в создание СП (совместного предприятия) с турками. Ульянов прикрывал его на кафедре. Требовал только свой курс отчитывать (две лекции в неделю). От семинаров, курсовых и дипломников избавил.

Он носился по Москве. Искал помещение, заказывал оборудование и материалы. Для ремонта особняка турки прислали свою бригаду рабочих. Стройматериалы тоже доставляли из Турции. И как-то замечательно все сходилось и получалось. Весьма помогло заведенное в Стамбуле знакомство с чиновницей из Минздрава. Близких контактов с Алевтиной Ионовной они не возобновили, но обоюдная симпатия помогала Антону решать бюрократические вопросы.

А когда пришла пора рекламировать новую косметологическую услугу, Тоша естественным образом обратился к Геле. Тогда именно Кирилл стал восхвалять новое СП и грандиозные перспективы в газетах. Геля и телевидение в свою обойму залучила. И на Главный канал в Останкино проникла, и на РТР. Оттуда телебригады приезжали в новую российско-турецкую фирму, делали репортажи.

Высокими зарплатами да перспективами удалось переманить квалифицированные кадры. Дамочка с неподвижным лицом из косметологического института (которая ездила с ними в Стамбул) согласилась возглавить клинику, сформировать коллектив и запустить работу.

Турки башляли от души, и Антон приоделся, отъелся. Купил первую в жизни иномарку. И пусть она, если разобраться, была не совсем «ино» – в смысле, не вполне капиталистическая, разрабатывалась в братской Чехословакии и носила не слишком яркое имя «шкода» – все равно после «жигулей» это был колоссальный прыжок вперед и вверх.

Наконец, клиника открылась. Народ, желающий похудеть, но не знающий как, повалил валом. И перед тем, как погрузиться с головой в совершенствование собственного прибора, Антон решил дать себе роздых. Тем более что Эдик давно зазывал. И вызов прислал для израильского посольства – в ту пору безвиз с ближневосточной страной еще не действовал.

После летней сессии, невнимательно приняв экзамены за свой курс, Антон отправился к другу. В одиночку и в одиночестве. Кириллу с его секретной службой никакой загранпаспорт и выезды не светили. Кир передавал дружбану на чужбину бутылку «посольской» и черного хлеба. И письмо, конечно.

Эдик встречал Тошу в аэропорту Бен-Гурион: как всегда худенький, но модненький, в солнцезащитных очочках. Лицо его оказалось дочерна загоревшим – настоящий южанин. Обнялись и долго не размыкали объятий, лупили друг дружку по плечам… Пять лет они не виделись. Каждый пробивался в своей стране – и вот худо-бедно пробились. Во всяком случае, до того уровня, что появились деньжата: у одного для того, чтобы купить билеты за рубеж, а у второго – принять друга в своем жилище.

По случаю приезда дружбана хлебосольный Эдик накрыл стол. Пришли и родители – тетя Галя и дядя Толя. Антон и им вез подарки, передачки и письма. Эдик командовал, Саррочка делала вид, что подчинялась. Носилась из кухни с блюдами и яствами. Странно было видеть в чужой и жаркой стране тот же набор блюд, что и в Люберцах: форшмак, фаршированная рыба, тушеные баклажаны, салат «оливье». Правда, добавились салат из авокадо и манго. Двое малышей спали: и шестилетний Мишенька, и двухлетний Давид (так назвали второго сына, рожденного уже на чужбине)… Когда гости разошлись, Антон с Эдиком долго сидели на теплой лоджии, выпивая водочку, покуривая и сбивчиво рассказывая друг дружке, как они минувшие пять лет выживали.

Квартира у Эдика оказалась трехкомнатной, лишней спальни для Антона не нашлось, и его положили на диванчике в детской. Ночью он проснулся от того, что младшенький Давид кричал во сне. Прибежала мама в ночнушке, уложила, успокоила. Но штука заключалась в том, что кричал и звал маму ребеночек на иврите. «Вот и еще один человечек стал не нашим, – подумал, снова засыпая, Антон. – А ведь мог бы оставаться россиянином…»

На следующий день была пятница, выходной – они специально подгадали со сроками. Эдик усадил всю свою семью в «ситроен-каблучок», и они отправились путешествовать: на заднем сиденье Саррочка с детьми, на переднем, как барин, Антон.

Было чудно, что страна такая маленькая, что за день совершенно свободно можно было ее проехать если не вдоль, то поперек. Они побывали на Мертвом море, попозировали друг другу в воде, как руки-ноги выталкивает из себя чрезвычайно соленая жидкость. Заехали на обратном пути в Иерусалим, в храм Воскресения Господня – тогда храм еще ничего не говорил Тошиной душе, но все равно мощная энергетика и торжественный покой, царивший там, произвели на него сильнейшее впечатление. На обратном пути маленький Давидик укачался, его рвало. Старший Мишенька был умником, изучал на ходу географический атлас с флагами, каковые он, несмотря на свои пять лет, знал чуть ли не все.

А потом Антон оказался предоставлен сам себе. И Эдик, и Сарра работали: тяжек хлеб на чужбине, горек. Мальчишек отводили на весь день к бабушке Галине Семеновне. Московский гость ездил на экскурсии: в Хайфу, Кесарию, Иерусалим. Ходил на пляж, изнывая от жары. Многое в заморской жизни выглядело удивительным. Например, повсеместное применение кредитных карточек. И банкоматы на каждом шагу. (В девяносто пятом никаких кредиток у Антона и близко не было.) И телефоны-автоматы, откуда, по той же кредитке, можно позвонить куда угодно, хоть в Россию. И то, что многие молодые люди, парни и девушки, ходят в гражданском, но таскают с собой огромные автоматы. А на входе в крупные магазины или торговые центры обязательно надо проходить через рамку и предъявлять металлические предметы.

Разумеется, все, а особенно Галина Семеновна, расспрашивали Антона, женат ли он и когда наконец собирается. Саррочка вспомнила и о Любе, и о Юле Морошкиной. Она даже со своими незамужними подружками попыталась его познакомить – однако девушки не произвели на него впечатление. Да и узнавши, что он гой, и не старались, кажется, производить.

Он вернулся с сувенирами и подарками: Ульянову привез футболку с рыбками, маме – мертвоморскую косметику, отцу – водку «кеглевич», Киру – набор одеколончиков из «дьюти фри». А еще зачем-то купил… На одной из экскурсий их завезли, в порядке обязаловки, на «бриллиантовую фабрику». Там сидели за стеклом два-три старых лысых седеньких ювелира, ковырялись своими инструментами, глядя в наглазные лупы. Экскурсоводы разливались, как выгодно покупать у них золото-бриллианты, да еще вы в такс-фри, говорят, получите сногсшибательный дисконт, так и поездку оправдаете! Словом, поддался неопытный, впервые обрабатываемый Антон общей ажитации и купил кольцо с бриллиантом. «Великолепное помолвочное кольцо! – щебетала дама-продавец. – Замечательный подарок будущей невесте!»

Он не сказал ей, разумеется, что нет у него никакой невесты, ни настоящей, ни потенциальной. Но подумал: ведь будет когда-нибудь? Так почему бы не запастись, раз имеется такая оказия: и возможность, и деньги. Однако ж, когда приобретал тысячедолларовый подарок, подумал именно о Любе.

Как она там? И не пора ли ему оказаться выше своей обиды и гордыни и позвонить? Хотя бы – позвонить?

Судьба распорядилась иначе.

Вернее, к своим тридцати пяти годам Антон стал замечать, что Господь или высшие силы обычно прислушиваются к тебе и твоим желаниям. Однако зачастую исполняют их довольно криво: не тогда, когда очень хочется, а много, много позже. Порой, когда перехотелось. Или обставляют исполнение желания разными рогатками или условиями, которые хрен выполнишь, а если и выполнишь, сам себе противен будешь. А может, подсовывают обманку: раз тебе мечтается об опытной, зрелой, всепонимающей женщине, как Люба, то ты оказываешься в постели с толстой чиновницей из Минздрава.

Так и на сей раз. После того, как друг Кирилл стал подвизаться в фирме у Ангелины на журналистской стезе, Антон взял за практику покупать и просматривать множество газет. Он, конечно, знал, что Кир публикуется под разными псевдонимами. Но в том и интерес был: угадать, какая из журналистских заметок – джинса, то есть проплаченная, скрытая реклама. А среди них – высмотреть Кириллов стиль, тем более что он у него явно имелся. Потом и псевдонимы стали угадываться: Офицеров, Майоров, Полковников…

И вот однажды, просматривая новости, в «Вечерней красной газете» Антон наткнулся на некролог:

Значит, Илья был лауреат «Государыни» и орден «Знак почета» имел, самый низкий по статусу из советских орденов, но все-таки. Не просто так Любовь с ним закрутила, когда-то был он ого-го – да в нем всегда интеллектуальная мощь чувствовалась, даже сквозь маску махнувшего на себя рукой интеллигентного алконавта… Не выдержал Илья новой российской действительности. Отмучился. Мир его праху.

Тоша немедленно схватился за телефон и набрал номер квартиры Любы на «Войковской», который он запомнил наизусть на всю жизнь. Она оказалась дома, но ответила сухим и безжизненным голосом: «А, это ты».

– Приношу свои соболезнования.

– Спасибо, – голос звучал, как из ледяной пустыни.

– Тебе чем-нибудь помочь?

– А чем ты можешь помочь?

– Не знаю. Например, гроб нести.

– У Илья найдется достаточное количество молодых подчиненных.

– Может, деньгами?

– А у тебя есть деньги?

– Теперь, можешь себе представить, есть.

– Пойди тогда в церковь и закажи за раба божиего Илью панихиду или сорокоуст.

– Спасибо, я так и сделаю.

«Я понимаю, у тебя горе, – с досадой подумал он, швырнув на рычаг трубку, – но зачем же ты так грубо со мной? Зачем отталкиваешь? Ну и черт с тобой, раз ты так. Не буду тебе больше звонить! Забуду! Забуду, на хрен!»

Он снова весь ушел в работу.

Иной раз, в ночи, ему так вдруг хотелось тепла и ласки, что он даже Алевтину с ее лишним весом вспоминал с удовольствием – но наутро, как и днем или вечером, ничего не делал, чтобы хоть с кем-то сблизиться. Никто из женщин ему не нравился, никто не поражал его воображение. Не к проституткам же ходить, которые высыпали в огромных количествах на улицы: что на Тверскую, что на Ленинградку или Ярославку. И в газетах сплошь: «Досуг», «Массаж», «Очаровательные крошки», «Студентки! Приедем в гости, только пригласи!»

Месяца через два после некролога, вечером, в родительской квартире на «Ждановской» (которая после путча стала называться «Выхино») раздался телефонный звонок. Подошла мама – большей частью звонили ей. Но в этот раз она позвала Антона – он сидел в своей комнате, чертил.

– Кто?

– Мне кажется, это Люба, – сделала большие глаза мама.

Антон схватил трубку, убежал в комнату. Недавно он со своих заработков купил радиотелефон с автоответчиком, и можно было не таскать по квартире аппарат с длинным шнуром, а ходить с трубкой повсюду, хотя бы и на балкон.

В этот раз голос свежеиспеченной вдовы звучал довольно мило. Возможно, она поняла, что перегнула палку, когда он звонил с соболезнованиями. «Как ты живешь, Тошик?»

– Спасибо, твоими молитвами. Все хорошо.

– Ты меня прости за наш последний разговор. Я тогда совсем не в себе была. Знаешь, хоть к тому все и шло, а к уходу из жизни близкого человека подготовиться невозможно. Я ценю твое предложение помощи, правда. Но мы сами тогда справились. Много людей помогало на похоронах – и из ВЦ, его там любили, ценили, и с моей новой работы. Жаль только, что Илью к Эвелине Станиславовне подхоронить не удалось. Непрямые родственники, не положено. Ладно, извини, что гружу тебя кладбищенскими подробностями… Скажи, ты-то как? Преподаешь?

– Да, но не только. СП мы тут с турками создали, много работы.

– А у меня как раз по поводу института к тебе вопрос. У меня тут Марья Петровна с дачи спрашивает – помнишь ее? У нее внуку в будущем году поступать. Интересуется: как там, у нас в Техноложке? Что с подготовительными курсами, с репетиторами? Физматшкола действует до сих пор? А то я, знаешь, после смерти мамы совсем от институтских дел отдалилась, и спросить некого.

– Я и сам тебе так сходу не отвечу. Давай я разузнаю и тебе позвоню. Встретимся, и я тебе все расскажу.

– Встретимся? – вычленила она главное. – Ты не женился еще?

«Можно подумать, ты заранее не навела справки. А если б женился, неужели б позвонила?»

– Бог миловал от женитьбы… Скажи, – переменил он тему, – а как Егорушка?

– Хороший мальчик растет. «Денди» я ему купила. В танчики вместе режемся.

– Как ты с ним справляешься?

– Свекровь иногда помогает. Вот, брала его на юг, в Севастополь к родственникам ездила. Он, тьфу-тьфу, послушный, с ним легко… Ладно, мне пора бежать. Жду твоего звонка.

Антон понимал, что история со внуком Марьи Петровны – скорее всего, всего лишь предлог, однако честно узнал и по поводу физматшколы (она закрылась), и о подкурсах, и даже о ценах на репетиторов. И о том, куда пригласить Любу (памятуя о ее уроках почти двадцатилетней давности), подумал.

Выбрал незатейливый, но беспроигрышный вариант: Большой театр.

Перед тем он, очень удачно, пошил в ателье у Рижского вокзала у знаменитого портного Абрама Семеновича аж три костюма, подобрал к ним галстуки в магазине «Ле Монти». Для театра выбрал неформальный, твидовый клетчатый пиджак и темно-зеленые однотонные брюки.

И в присущем ему интеллектуальном стиле к свиданию подготовился. Забежал в институтскую библиотеку и изучил литературу о той вещи, которую им предстояло смотреть: билеты достались на возобновленную постановку «Золотого века». Так что мог сыпать историями о том, какой был Шостакович футбольный болельщик: говорил, что стадион – это единственное место в стране Советов, где можно кричать не только «за», но и «против». И как «Золотой век» впервые ставили в Ленинграде в конце двадцатых именно с футбольным уклоном. И как вскорости запретили, а потом его Григорович в восемьдесят втором году восстанавливал. Могло создастся впечатление, что он балетоман – хотя в Большом он оказался во второй раз в жизни.

Нет сомнения, что Люба тоже готовилась – но в своем духе. Выглядела она очень хорошенькой. На нее обращали внимание и иностранцы, заполонившие фойе и буфеты Большого, и наши богатеи и чиновники, сделавшие уступку своим женам и подругам в виде похода на балет. Возраст и испытания последних лет почти не сказались на ней. Глаза сияли, губы светились. Фигурка оставалась стройной, шифоновое зеленое платье струилось над изящными туфлями явно не с рынка, а из фирменного магазина. Возможно, даже «Гуччи».

– Мы с тобой оказались в тон, – проговорил он. – Как будто одевались в театр вместе, у одного шифоньера.

Люба пропустила мимо ушей недвусмысленный намек, и он переменил тему. Женщины обожают, когда говорят об их детях.

– А с кем в данный момент Егорка? – почти сразу вопросил Антон.

– Мальчику двенадцать лет, почти тинейджер. Прекраснейшим образом остался дома, дождаться не мог, когда я уйду. Играет там небось в свое «Денди».

В буфете Антон заказал бутылку шампанского и усердно принялся Любу подпаивать. Снова, как всегда, ему стало с ней легко и просто. И хотелось общаться бесконечно. И даже балет понравился – незнакомый и непривычный ему жанр, да под современную (почти) музыку.

Он проводил Любу на все ту же «Войковскую». Вспомнились времена, когда была жива Эвелина Станиславовна, как выходила она, в своем халате с драконами, встречала их в просторной прихожей… В этот раз Антон доставил Любу до входной двери в квартиру. Здесь, как и всюду по Москве, поставили стальные двери, завели домофоны.

– Ступай, – велела она, – не надо пугать Егора. – Он потянулся ее поцеловать, но она отстранилась. – Погоди, не сейчас.

Следующим вечером она ему позвонила. Поблагодарила за приглашение, за спектакль. Сказала: «У меня еще к тебе просьбочка есть. Я хочу архив Эвелины Станиславовны наконец-то с дачи в город перевезти – она там его хранила. У тебя ведь машина есть – а то я безлошадная. Только ты не в одиночку, ладно? Друга какого-нибудь пригласи – помнишь, как тогда вы нам с Кириллом помогали?»

В ближайшие выходные Тоша высвистал своего дружбана из военного городка, и они отправились на его новой «шкоде» в Михайловку.

Там и с Егором снова повидались – впервые после похорон Эвелины Станиславовны. Тогда он был малыш пятилетний, теперь подросток, почти тинейджер. Но не ершистый, а не по годам мудрый и остроумный.

Помогли маме Любе не только с бабушкиным архивом. Гребли с Кириллом (и Егором) опавшие листья, лазили в колодец выключали летнюю воду, белили до пояса старые фруктовые деревья. Как и те деревья, дача совсем обветшала. Облупилась краска с фасада, с забора и ступенек. Сгнило и провалилось крыльцо. В доме полы и ступени лестницы оказались истерты. Совсем выгорел парадный портрет академика Венцлавского. Его дополнили более новые фотографии Эвелины Степановны и Ильи. Пахло забвеньем и сыростью.

– Ко мне уж много раз подкатывали новые русские, – жаловалась Люба, – «продай да продай». Боюсь я: подпустят они мне тут красного петуха.

– Так и продай, – легкомысленно предложил Кирилл.

– Ну что ты! Память о деде. И о маме. И о Косте Порядине с его тетрадью. Знаете, кстати: когда в конце восьмидесятых архивы на Лубянке стали приоткрывать, мама запросила его дело. Ей отказали: показывают только прямым родственникам. Но дали бумагу о том, как он погиб. В реальности он не в тюрьме умер, как после хрущевской реабилитации сообщалось. Чекисты все время врали. И когда объявляли: «десять лет без права переписки», и потом про смерть в тюрьме в начале войны… На самом деле его расстреляли через два месяца после ареста, в октябре тридцать восьмого. На Бутовском полигоне. Я теперь туда езжу, цветочки к памятнику вожу.

Как много лет назад, при Эвелине, «мальчики» трудились в саду, «девочки» (в лице Любы) готовили. Антону с Киром усердно и с удовольствием помогал Егорушка.

Под вечер сели обедать. Сладковатый дым струился по саду из бочек, где жгли осенние листья… Люба словно изучала, присматривалась: каков нынче Антон? Как он с Егорушкой? Антон это понимал и старался найти с сыном возлюбленной общий язык. Это несложно оказалось – мальчик был воспитанный и начитанный.

Антон ничего не мог с собой поделать – снова терял от Любови голову.

На Новый, девяносто шестой год он пригласил Любу с Егором в Египет: купил путевку в Шарм-эль-Шейх, два смежных номера – один с двумя кроватями для них, второй для себя.

Разноцветные рыбки, маски-ласты, все включено… После этой поездки их связь возобновилась. Они не стали жить вместе, но два-три раза в неделю Антон приезжал после работы на «Войковскую».

Новая российская жизнь, пока не установившаяся, не устаканившаяся, вихрем бушевала за окнами… В подъезде собственного дома застрелили самого популярного телеведущего страны Влада Листьева… Президент Ельцин дирижировал в Германии оркестром и распевал прилюдно «калинку-малинку»… Воевали в Чечне… Рубль все время падал, а временами просто обрушивался, цены везде писали в «у.е.», подразумевая под этими двумя буквами доллар.

Кир продолжал выживать – и дочку тянуть, и в этом смысле «Пятый отдел» был спасением.

Однажды осенью Геля приказала ему поехать в Останкино. На главном телеканале страны сменилось руководство. Требовалось взять интервью у нового генерального директора, а потом широко раззвонить о его планах.

«Ты не бойся, – сказала Киру Ангелина, – я тоже с тобой пойду».

Новый генеральный директор Главного канала принял журналистов в огромном останкинском кабинете, обставленном в советском стиле: деревянные панели по стенам, сервант с книжными полками, длиннющий стол для заседаний. И несколько телевизоров на стене, на которых без звука непрерывно показывали Главный канал, а также его конкурентов, в том числе американский Си-эн-эн.

Мордатый умненький гендиректор с длинными волосами, бывший телеведущий, держал себя нисколько не высокомерно. Геля задавала вопросы, Кир записывал – в блокнот и на диктофон. Но и он кое-что спросил – то, что самому было интересно: будет ли Главный канал показывать «Спокойной ночи, малыши» (а то дочка очень любит)? Продолжит ли свои теленазидания вернувшийся в страну Солженицын?

Теленачальник отвечал просто, но обстоятельно и не пыжился, не пытался представить себя и свое хозяйство лучше (или хуже), чем оно есть на самом деле. В конце Геля сказала: «У нас с коллегой свое рекламное агентство, мы пиаром в основном занимаемся. Поэтому, когда появится крупный заказ, готовы и ваших журналистов субсидировать. Приедет, к примеру, телегруппа от Главного канала, сделает репортаж о том-о сем, даст потом в “Новости”, а фирма нам заплатит. И всем будет хорошо».

Генеральный с полуслова понял недвусмысленный намек. – «Звоните при случае моему заму, скажите, что от меня», – он перекинул через стол визитку подчиненного.

Когда Кирилл и Геля вышли из телецентра и садились в (ее) машину, она не скрывала восторгов: «Смотри! Мы и телевизионщиков в наш пул уцепили!»

– Подожди ты, Геля! – увещевал Кирилл. – Не говори ты «гоп» раньше времени!

…На Новый, девяносто шестой год она пригласила его на вечеринку к себе домой. В те времена даже фирмачам средней руки было дорого гулять в ресторанах.

– А как же дочка? – вопросил Кир растерянно.

– А что дочка? Твоей дочке шесть лет, она в новогоднюю ночь спать будет. Положишь под елочку подарок, а наутро вернешься, поздравишь.

И он поехал, хотя скандал с Маринкой все равно был.

Народу собралось много, в основном молодые, и все Кириллу незнакомые, кроме добродушного лысеющего журналиста Димочки. Присутствовала и Гелина бабушка, лет чуть не девяноста – интеллигентная старушка с перманентом и бриллиантовой брошью на лацкане платья. Бывшая секретарша и подружка Натуся не наблюдалась – похоже, после вечеринки в бассейне Ангелина ей от дома отказала.

На друзей и подруг Гели (да и на бабушку) Кирилл самое благоприятное впечатление произвел. Он царил за столом, смешил всех анекдотами и историями из артистической жизни, на гитаре пел-играл – и из Митяева, и из Филатова, и из Высоцкого… Геля его впервые поцеловала в губы под бой курантов, а потом они целовались на кухне, куда выходили покурить… Часа в три гости стали разбредаться, и первой электричкой Кир уехал в городок.

Где-то в феврале Геля явилась в свою фирму счастливая донельзя. Она всегда опаздывала, раньше одиннадцати не являлась, и Кирилл, пунктуальный офицер, дежурил ровно с девяти тридцати на телефоне. А тут вообще чуть не в час приехала.

– Ох, какой мы заказ отхватили! Разбогатеем, будем как сыры в масле кататься! Молочные реки, медовые берега!

– Да говори ты толком, в чем дело!

Девушка выразительно огляделась по сторонам.

– Только ты пока никому ни слова! Строгий секрет!

– Я умею хранить секреты, – усмехнулся молодой человек.

– Принято решение: Ельцин все-таки пойдет на выборы!

– Ельцин? Да у него рейтинг не больше пяти процентов!

– В том-то и дело! Чтобы его вытащить, денег жалеть не будут. Приглашают даже политических консультантов из Америки, которые Клинтону делали кампанию «Choose or loose».

– Я в аглицком не силен.

– По-нашему будет называться: «Голосуй или проиграешь». Цель: заставить прийти на участки молодых-активных. Те, кому восемнадцать или двадцать пять, за старый нафталин в лице коммунистов голосовать не будут, и если до урн дойдут, бросят свои бюллетени за Ельцина. А для того, чтоб они пришли, бабла жалеть не будут. Наглядная агитация, концерты, поездки, прямая реклама… Ну, и пиар, конечно, – по всем газетам, по всем телеканалам. И за него, за этот президентский пиар, мы отвечать будем. Ты понял, товарищ майор?

– Я, между прочим, уже подполковник.

– Поздравляю с очередным званием! Или внеочередным?

– Получишь тут внеочередное, когда я на тебя пашу день и ночь!

– Ничего! После кампании тебе впору будет в отставку уходить, на Багамы ехать или на Канары, будешь до конца жизни в шезлонге коктейли пить.

– Я невыездной, мне десять лет после выхода на пенсию загранпаспорта не дадут.

– Ох, какой ты скучный! Ладно, тогда поедем с тобой в Сочи.

Когда кампания и впрямь началась, Геля с Кириллом работать стали днем и ночью. Писали, договаривались о телерепортажах, размещали. Притом не за страх, а за совесть: очень не хотелось, чтобы снова вернулись коммунисты. Лучше уж Папа. Хоть и пьющий, зато свой. Всех друзей и близких упрашивали: идите голосовать за Ельцина, в крайнем случае за генерала Лебедя – но только не за Зю… И среди Гелиной бабушки агитацию развели, и родителей Кира зацепили в Орле, и на Антона с его предками воздействовали, и на Любу, и на завкафедрой Ульянова: да на всех, на всех.

Потом, много спустя, тот же Кирилл вспоминал: эх, зря мы так. Может, дали б естественным образом событиям развиваться, оно б и лучше стало? Может, если победил бы Зю, да потом со страной наверняка не справился – глядишь, через четыре года пришел бы кто-то новый: умный, честный, молодой.

Но история не имеет сослагательного наклонения, и случилось так, как случилось. В первом туре Ельцин опередил коммуниста на полтора процента, но предстояло новое усилие: второй тур. Генерал Лебедь вроде бы согласился отдать Папе свои голоса.

Девятнадцатого июня (Кирилл навсегда запомнил эту дату) они с Гелей отправились в Белый дом. Предстояло перед вторым туром подогреть журналистов, артистов, телевизионщиков – да и самим подкормиться. В предвыборном штабе им весело, с прибаутками выдали коробку из-под офисной высококачественной бумаги, на боку коробки – пометка: Xerox. Геля даже пересчитывать не стала, знала: тут не обманывают. Написала от руки расписку: «Мною получено 538.000 (пятьсот тридцать восемь тысяч) американских долларов». Кир понес коробку в руках. Не было ни страшно, ни гордо. Только удивительно: «Неужели это я тащу такую сумму?»

Вышли из Белого дома, зашагали к Гелиной машинке – пока она ездила на девяносто девятых жигулях, но теперь-то, когда Папа во втором туре победит, ей денег хватит, чтобы сменить ее на иномарку попрестижней.

Как вдруг, только вышли из проходной – откуда-то возникли люди, в штатском и в милицейской форме. Много: и спереди, и сзади, и с боков.

– Предъявите документы!

– Куда следуете?

– Имеете при себе что-то противозаконное?

– Что находится в этой коробке?

В первый момент Кир подумал: пипец! Ограбление! Плакали наши денежки! То, что среди нападавших есть милицейские, ничего не значит. Бандиты тоже умеют переодеваться.

Но потом, по внешнему виду засады (коротко стриженные, одетые в костюмы с галстучками) и по их лексике («Пройдемте!» – и ни слова матом) Кирилл рассудил, что это правоохранители. Но кто такие? Менты? Контрразведчики? Прокурорские?

Они, что называется, прошли. Кир продолжал тащить коробку с деньгами в руках. Геля храбрилась, но была взволнована, покусывала губы.

Их привели в дом без вывески. В безликой офисной комнате (первый этаж, решеток на окнах нет) усадили за два стола в стороне друг от друга. Притом милиционеры в форме куда-то улетучились, и осталось человек пять или шесть цивильных. В точности подсчитать было трудно, потому что все время кто-то входил-выходил (а двери были за спиной), являлись новые, кто-то исчезал с концами. Один постоянно и неотрывно снимал на видеокамеру все происходящее, фиксируясь в основном на фигурах и лицах задержанных.

И началась бодяга: «Предъявите к досмотру содержимое данной коробки».

Тут взвилась Геля: «Мы что, арестованы? По какому праву? Мы сотрудники избирательного штаба президента!»

– В данный момент ваш правовой статус: задержанные.

– С какой стати?!

– Давайте вы предъявите содержимое коробочки, а потом мы с вами поговорим.

– Пожалуйста, открывайте, смотрите.

– Прошу понятых подойти ближе. Вы видите, в коробке находятся стопки американских долларов в банковских упаковках… Вы, я к вам обращаюсь, задержанные, можете объяснить, откуда у вас на руках оказалась данная значительная сумма в иностранной валюте?

– Ничего мы вам объяснять не будем и не обязаны!

– Хорошо. В момент вашего задержания вы следовали из помещения Дома правительства РФ. С кем конкретно вы там общались? От кого получили валюту?

– Мы отказываемся от дачи показаний.

Тут Кирилл вспомнил американские боевики: «Дайте нам позвонить. Раз мы задержаны, у нас есть право на звонок. Мы должны уведомить близких».

Правоохранители переглянулись.

– Да! – Подхватила Геля, – я тоже имею право на звонок. У меня мама с ума сходит!

– Продолжим, – сказал главный, как бы не обратив внимания на их взывания. Главный был постарше других, около пятидесяти, с хитрым полным порочным лицом и чубчиком, зачесанным так, чтобы маскировать лысину. Одет он был не в костюм с галстуком, а в кожан с распахнутым воротом рубахи. Из его неформального вида, так же, как из властной манеры, можно было сделать вывод о том, что он лидер в этой группе. – Итак, в данной коробке мы видим существенную сумму в американских долларах. Расскажите, от кого получены и кому предназначались эти денежные средства?

– Дайте нам позвонить! – в прежнюю дуду дула Ангелина. – Если нет, мы обязательно отразим данный факт в протоколе, и в дальнейшем вы получите крупнейшие неприятности.

Задержатели опять переглянулись. Кожаный-лысеющий-главный сморщился и сделал жест: «Дайте уже им телефон!»

Немедленно явилась трубка радиотелефона, была протянута Геле.

– Мой коллега тоже должен позвонить, – мотнула головой в сторону Кирки она.

– Дадим и ему. Звонок разрешено производить только близкому родственнику.

Геля быстро нащелкала на кнопочках номер. Почему-то Киру показалось, что звонит она совсем не маме и даже не бабушке.

– Мамуля, привет! Это я, твоя Ангелина. Ты знаешь, меня задержали. Да, сегодня, когда я выходила из Белого дома… Не знаю, кто – они не представились… Да, при мне… Я не знаю, что нам шьют – кажется, нарушение правил валютных операций… Не, я не знаю, где мы находимся… Где-то недалеко от Белого дома, неопознанный особняк… Да уж пожалуйста, похлопочи…

Она нажала «отбой» и протянула трубку Кириллу.

Тот заранее прикинул, кому позвонить. Жене? Глупо, да и зачем. Отцу в Орел? А что отец? Он хоть и полковник, да что он сделает против этих столичных ухарей! И неожиданно пришла идея.

Друг хоть и не отличается большими связями в верхах, зато он все бросит, всех на уши поставит и в лепешку расшибется, чтобы помочь.

– Алло, привет, это Кирилл! Слушай, меня сейчас задержали… Да вот так, задержали, вместе с Гелей – помнишь ее?.. Не знаю я, кто задержал, они не представились… Короче, так: мы с Гелей выходили из Белого дома, из избирательного штаба президента, и была у нас при себе значительная сумма в долларах… Да какая разница, какая. Значительная!.. И вот на выходе из Белого дома нас повязали. Я и говорю, безобразие. Поэтому, папуля, придумай что-нибудь, чтобы помочь мне.

«Папуля? – подумал Антон на другом конце провода. – Почему Кир меня папулей называет? Ах, ну да, там, наверное, разрешают только прямым родственникам звонить. Но что же я-то могу поделать? Наверное, что-то могу, раз Кирюха именно мне позвонил… Какое счастье, что я дома остался, а не поехал к Любе на дачу, там бы он меня при всем желании не выцепил».

Первым делом Антон позвонил Ульянову: нет ли у него кого.

– О-о! – только и сказал тот, выслушав. – Попал наш дружбан. Дело такое, наверняка на уровне самого президента решается, а у меня птиц такого полета на горизонте нет.

Тут Антону пришла мысль: Алевтина. Его мимолетная возлюбленная из Стамбула, из отеля «Мармара», полненькая чиновница из Минздрава. Кстати: не такая она теперь и полненькая. Недавно прошла два курса в СП, созданном Антоном и турками, – он встретил ее однажды в коридоре. Реально сбросила килограмм двадцать, похорошела – он ее даже мимолетно завожделел. А она рассыпалась сотней благодарностей, какой чудесный аппарат Тоша придумал и как он помогает.

Время вечернее, вряд ли она в своем кабинете. Звонить домой совершенно неудобно. Но она дала ему номерок своего мобильного – сотовые телефоны появились только у самых-самых важных персон, и звонок на них с городского стоил страшных денег (для владельца мобилы), но ничего, как-нибудь Алевтина выдержит.

Чиновница отвечала любезно. Антон рассказал ей коллизию. Дама на минуту задумалась. Потом молвила: «Ты знаешь, ситуёвина такая, что ее только в верхнем круге решить могут. Но я скажу муженьку прямо сейчас. Он к выборам непосредственное отношение имеет. Я думаю, он этим твоим известием Березу или Гуся заинтересует».

Потом все только ждали. Точнее сказать, томились ожиданием.

На Кирилла и Гелю составили протокол. Деньги утомительно долго пересчитывали. Потом сложили назад в коробку и унесли. На несколько минут задержанных оставили одних, и Кир успел спросить у девушки, что происходит. – «Думаю, это интриги. Силовики, которые вокруг Ельцина кучкуются, генералы, охранники, Бардуков да Каржаков, решили выступить против либералов: Чубика и Татьяны. А мы ж на Чубика с Таней работаем. Генералы хотят скомпрометировать их – а мы в роли разменной монеты оказались. Теперь зависит, кто в интриге победит. Если Чубик, все будет хорошо, а если генералы – посадят нас с тобой. Готов сидеть? Тюрьму, говорят, еще надо заслужить. Вот мы и заслужили».

Вернулись стриженые. Геля попыталась бузить: «Вы не имеете права! Куда вы несете мои деньги!» Тогда ей завели руки за спину и надели наручники. Потом отвели в подвал. Там оказался коридор с десятком камер. Ее посадили в одиночку – наручники, правда, перед этим сняли.

В тот же подвал, в соседнюю одиночку, отвели и Кирилла.

Антон в то же самое время не находил себе места и от нечего делать щелкал «ленивкой» – переключателем каналов, но ТВ передавал обычный набор программ. И вдруг! Новый телеканал уже за полночь прервал трансляцию американского боевика, и на экране появился известный всей стране телевизионный аналитик. Страшно шевеля усами, он проговорил:

– Мы прерываем наши передачи, чтобы сообщить, что сегодня были арестованы сотрудники предвыборного штаба действующего президента Кирилл Кравцов и Ангелина Павлова… Налицо провокация, направленная против действующего президента и на срыв грядущего второго тура президентских выборов… Угроза коммунистического реванша… – и пошел, пошел чесать округлыми фразами.

А потом, как ни в чем не бывало, запустили боевичок. Больше никто ничего из телеканалов не показывал. Антон так и уснул на диване в гостиной с не выключенным телеком.

Кирилл тоже попытался уснуть – на жесткой шконке, подложив под голову курточку.

Как вдруг загремел ключ, заскрипела дверь.

– Руки назад. Выходим с вещами, – проговорил один из тех, в галстучках, что принимали их вечером.

Кира привели в тот же кабинет, где их с Гелей допрашивали. Вскорости туда доставили и Ангелину. За окном совсем рассвело. Было слышно, как оголтело орут птицы.

Один из арестовывавших (не самый главный), хмуро глядя в сторону, сказал: «Можете быть свободны».

– Как свободны? – начала разоряться Геля. – А наши деньги?

– Их вернут.

В четыре утра они вдвоем и с коробкой американских наличных вышли из странной кутузки. И первым делом бросились к телефону-автомату. Геля позвонила туда же, куда адресовалась в первый раз, под видом звонка домой – в предвыборный штаб. А Кирилл набрал Тошу: «Нас выпустили».

– Ура!!! – заорал тот. – Как вам удалось?

– Понятия не имею. Да я думаю, никто нам никогда и не расскажет.

Кир как в воду смотрел. Прошло почти тридцать лет, а вокруг той истории известны только одни домыслы, версии и слухи. И ничего наверняка. Ангелина уверяла, что сотрудники избирательного штаба, куда она звонила, немедленно подняли на ноги всех, кого можно было, всех, до кого могли дотянуться. Донесли историю до Папы, и он стал действовать.

Свою интерпретацию Антону представила Алевтина Леоновна. Он опять встретил ее в коридоре клиники – она проходила очередной, кажется, третий курс похудания. Утащила его в уголок, курила свои тонкие душистые сигаретки и рассказала вот что: «Я мужу немедленно позвонила – а он ведь в предвыборном штабе очень плотно тогда работал. Муж сразу набрал личный мобильный Березы. Тот посоветовался с остальной семибанкирщиной, с Гусем, Смолой, и они сказали, что проглотить такой плевок никак нельзя, надо ответить по полной программе. Запустили в эфир того усатого телекомментатора. И Татьяну настропалили настучать прямо Папе. Дочка Папу разбудила и сказала, смотри немедленно Новый телеканал. Тот поглядел, и к телефону потянулся. Один звонок – и твоих выпустили».

Как бы там ни было, третьего июля во втором туре выборов действующий президент опередил пламенного коммуниста на двенадцать процентов и остался в Кремле еще на четыре года.

А четвертого июля Кир и Геля вместе улетели в Сочи.

Когда Кирилл вернулся из Сочи спустя две недели, в квартире в городке его ждали два собранных чемодана. Они стояли прямо в коридоре, у входной двери, а поверх записка: «Убирайся!» Дочка была у бабушки с дедом на даче под Орлом. Жена – неизвестно где, по всей вероятности, у любовника. Интересно, а Кириллу, значит, в предлагаемых обстоятельствах предписывают убираться? Почему не ей?

Он никуда не пошел (естественно). Принял душ с дороги. Две недели они безотрывно провели с Гелей. Сейчас даже чудно было остаться одному. Он не готов был ответить себе: что у них с ней было? Служебный роман? Или пришла новая любовь?.. Она затмила всех, всех. И даже полузабытую прекрасную Олю. И, конечно, жену, к которой он давно не чувствовал ничего, кроме глухой ненависти и отвращения.

Еды в холодильнике никакой не нашлось – похоже, супруга давно столовалась в другом месте. Завалялись яйца и сливочное масло. Стал жарить яичницу… Уйти было прекрасным выходом. Раз Марина сама столь настойчиво предлагает. Но где жить? В городке, изгнанным из семьи – противно. Снять квартиру в Москве? И ездить на службу? Два часа на электричке в одну сторону? И хочет ли та же Геля, чтобы он столь круто изменил свою жизнь?

В замке завозился ключ.

Кирилл уничтожал яишню прямо со сковороды, без хлеба.

На кухню заглянула жена: «А, это ты. Явился».

Кирилл пожал плечами.

– Я тебе все твое уложила, – неожиданно тихо, без истерик и скандалов сказала она. – Если что вдруг забыла, сможешь потом заехать. Поэтому уезжай. Не могу больше тебя видеть.

– Как это «уезжай»? Это моя квартира, я ее получал от командования.

– Я не хочу, чтобы Машенька всему была свидетельницей.

– Всему – чему?

– Твоему поведению. И твоему отношению ко мне.

– Какому такому «моему поведению»? Не ты ли первая начала?

– Начала – что?

– Любовника завела.

– А что мне оставалось делать, когда ты так себя вел со мной?

– Как я себя вел?

– Сам знаешь.

– И все-таки?

– Оставлял одну! С ребенком! С больным! На сутки, двое, трое! А Слава – он другой: он чуткий, заботливый, ласковый. И он гораздо больше мужик, чем ты. Я с ним женщиной наконец себя чувствую.

– Я рад за тебя.

– Поэтому прояви хоть сейчас себя как мужчина – уходи.

– Почему уходи – я? Почему бы тебе не отправиться отсюда – например, к своему Славе?

– Потому что здесь живет наша с тобой дочь! И я ее воспитываю. И растет она все равно без тебя. Пока ты где-то шляешься.

– Ладно, черт с тобой. Я уйду. Но сначала мне надо определиться, куда.

– Убирайся к своей бизнесменше.

– Давай я сам выберу.

А ночью, когда он спал на диванчике в детской, ему пришло ясное, ослепительное решение. Оно было восхитительно новым. И знобким, прекрасным, опасным… Наутро предстояло дежурить в «Пятом отделе». Он добежал до электрички, поехал в столицу – а потом на рабочем месте не мог дождаться Ангелины, чтобы поделиться с ней своей идеей. Интересно, что она-то скажет?.. – «Я поменяю все. Я уйду из семьи, раз она выгоняет. И напишу рапорт: прошу уволить меня в запас по состоянию здоровья. Сердце пошаливает, мне в госпитале диагноз нарисуют. Пенсии военной пока не будет, но ведь “Пятый отдел” меня прокормит? Буду выходить к тебе на работу каждый день. Квартиру сниму в Москве, поближе к офису».

Ангелина выслушала и сказала: «А зачем снимать? Переезжай ко мне. Бабушка против не будет, и вы, я уверен, поладите».

Матримониальный переезд случился и в жизни Антона. Они с Любой снова решили жить вместе. И он подарил ей то самое израильское помолвочное кольцо.

Квартира на «Войковской» сильно обветшала, но доходов Антона теперь хватало, чтобы затеять там ремонт. Не «евро», за многие тысячи долларов, а обыкновенный, доморощенный… Каждый понедельник туда заезжал из своего Киржача рабочий, иной раз с сыном-помощником. На выходные возвращался к семье. На неделе вдумчиво, неспеша приводил квартиру в порядок. Антон (иногда с Любой) метался на своей «шкоде» по строительным рынкам, обеспечивая тружеников цементом, плиткой, краской, клеем, обоями, светильниками, выключателями, кисточками эт сетера.

Егорушка вместе со свекровью (матерью Ильи) проводил каникулы на югах. Люба с Антоном ютились то на даче в Михайловке, то (если его родители уезжали) в квартире на «Выхино». Рабочего торопили, хотели закончить к первому сентября – закончили только к ноябрьским праздникам. Тогда День народного единства еще не отмечали, а годовщину революции больше не праздновали. Просто отдыхали, пили и делали дела. Появилось время, чтобы прибраться после ремонта и новую мебель собрать и расставить.

Антон волновался: как он будет с Егорушкой? Но Люба переживала больше. Тем более мальчик как раз вступал в тинейджерский, подростковый возраст. Однако характер у парня оказался ровный, без закидонов, и Егор с Антоном поладил. Никаких взбрыков-криков-убеганий.

Потом Антон не раз вспоминал те последние годы, с девяносто шестого по девяносто девятый, как обретенный (и вскоре потерянный) рай.

Вот они завтракают все вместе, втроем, на кухне. Егорка собирается в школу, Тоша – на кафедру или в клинику, Люба – к себе в фирму. Осваивают заморские мюсли или йогурты, но иной раз готовят омлет или кашу. Антон купил почти профессиональную кофеварку, она гудит и визжит на всю округу, но выдает настоящий эспрессо. На Новый год Люба подарила семье четырнадцатидюймовый телевизорчик «шарп», его поставили на холодильник. Он вещает оттуда голосом недавно открывшегося Эм-ти-ви, Бивис с Баддхедом проговаривают свои тупые гопнические приколы, а потом Лагутенко поет «Владивосток 2000».

Милый, милый мещанский уют и взаимопонимание.

А как они ходили втроем в недавно открывшийся кинотеатр «Кодак-Киномир» в Настасьинском переулке, первое кино нового, западного типа – с попкорном, удобными креслами и звуком «долби-сэрраунд». Смотрели «Титаник». Боже мой! Да Люба влюбилась в Ди Каприо!

А как ездили в Париж: Диснейленд, Эйфелева башня, Секр-е-Кер, башня Монпарнас, кафе «Ротонда» и «Куполь»…

Как в выходные дружно трудились на даче в Михайловке: там работ всегда непочатый край…

А с Егоркой смотрели вместе по телику «Формулу-один», которую у нас начали показывать…

Однажды Егор спросил у Антона: «Мне нравится одна девочка, она в другом классе, младше меня на два года. Как мне начать с ней встречаться?»

Антон вспомнил, каково ему было объясняться четверть века назад с Юлей (и получать отлуп) и сказал: «Я знаю, это очень страшно. Очень. Но тебе придется преодолеть себя и подойти к ней. И сказать простые слова: ты мне нравишься, и я хочу тебя куда-нибудь пригласить… Нет (он вспомнил первые Любины уроки), не «куда-нибудь», а чисто конкретно: приглашаю тебя в кино, на «Титаника».

Егор большое место занял в его жизни. Настолько, что Антон с облегчением вздыхал, когда Егорка куда-нибудь сваливал: хотя бы в школу, или на подкурсы, или на роликах кататься! Да и не был Егорушка конфетно-прилизанным, рекламным мальчиком. То у него конфликт с историчкой: «Ненавижу старую грымзу, у нее не курс истории, а сплошная советчина!..» То с англичанкой повздорит, и она ему за неделю пять двоек влепит. Любе приходилось тащиться в школу: лебезить, подлизываться, умащивать учителей.

То вдруг увлекся роликовыми коньками. Съездили вместе на ВДНХ – там огромное торжище, как раньше Лужники были, только чуть более цивилизованное. В бесконечно понаставленных палатках и в павильонах, где раньше достижения СССР демонстрировали, от могучих свиноматок до опор ЛЭП сверхвысокого напряжения, теперь продавали импортный ширпотреб. Там Антон купил Егорке ролики, какие он хотел, какой-то продвинутой фирмы «К2».

Вместе с роликами началось: перелом лучевой кости… Антон вез тогда на своей «шкоде» Егорушку в Филатовскую больницу, несчастного, серо-бледного. Там ему сделали операцию, под общим наркозом, и оставили на неделю. Антон пытался всунуть в карман хирургу стодолларовую купюру – а та отбивалась.

То вдруг звонок – Антону на кафедру. Он тогда только-только сотовым телефоном обзавелся: большой, как кабачок, «нокиа», студенты с завистью глазели.

– Папа! – никогда до этого Егор не звал Тошу «папой», да и сразу он понял, что произносится это для посторонних ушей: специально, дипломатично, наигранно. – Я тут в отделении на Поклонной горе.

– За что тебя замели, сынуля?

– Запрыгивал на роликах на гранитный цоколь монумента.

Антон схватил всегда имеющиеся в запасе подарочные сертификаты своей похудательной клиники и бросился в ментовку. Всучивал правоохранителям – лишь бы протокол не составляли, отпустили: «Подарите сертификат жене, или теще, или знакомым, или начальнику! Да вы знаете, сколько у нас этот курс стоит? Под тысячу баксов!»

У них троих складывалась настоящая семья, и Антон этим дорожил. Он даже заикнулся Любе, что хочет еще ребенка, но получил жесткий отлуп: «Ты что, забыл, сколько мне лет?! Не бывать этому! Ищи себе молодуху!»

– Какая, на хрен, молодуха, если я люблю – тебя?!

И он все время напряженно всматривался в мальчика: манеры, ужимки, поворот головы. И задавал себе вопрос: его ли это сын.

Однажды, когда Люба была размягчена выпитым вином и его ласками, снова вопросил ее. И опять услышал твердое:

– У мальчика был отец. Илья. Он умер. Все, точка. Никакого другого папы у Егора не будет. И не заводи, пожалуйста, об этом разговора больше никогда – если хочешь остаться со мной.

Кирилл как бы завис между двумя женщинами, двумя семьями.

Когда пришел с рапортом об увольнении к командиру части, полковник и уговаривать начал, и угрожать, что все равно не отпустит, и никакая ВВК никаких у Кравцова болезней не найдет – он позаботится!

Поэтому он продолжал выходить на смены. И в «Пятый отдел» ездил. Но к Геле не переехал – неудобно стало. Решил квартиру снять неподалеку от московского офиса – но Ангелина сказала: «Не торопись! Я новое помещение для нас ищу, центровее, да симпатичнее. Возле нового адреса снимешь».

Жил пока в офицерской общаге в городке, у холостого старлея в комнате.

Так прошли осень и зима. На Новый год он взял отпуск и махнул с Гелей в Петербург. Там она сказала, что арендовала помещение под офис в центре, на «Павелецкой». Звала в праздники поработать сверхурочно, понадзирать за ремонтом, обстановкой… Ему было хорошо с ней – но она на тринадцать лет моложе. Порой он совсем не понимал ее, а она – его. Она была гораздо жестче, непримиримее ко всему вокруг, не умела прощать. Межпоколенческий барьер уже выстроился – а что дальше будет?

Вот и тянулось все, тянулось. Одной ногой здесь, другой – там… Однажды, когда старлей-сосед был на дежурстве, в офицерскую общагу к Кириллу пришла жена. Выглядела она ласковой и будто раскаявшейся: «Машенька по тебе очень скучает».

– Я с ней виделся только что. Мы в выходной в зоопарк ездили.

– Но этого ей мало! Что для ребенка значат эти встречи по воскресеньям! Она мечтает, чтобы папа был с нами, в семье все время. На постоянной основе.

– А мама? Где в это время будет мама? У дяди Славы?

– Знаешь, мы со Славой решили расстаться. Навсегда. Я… я приношу свои извинения, что доставила тебе расстройства. Такого больше не повторится, и я всю себя посвящу нашей семье. Пожалуйста, Кирюшенька, вернись домой. Хочешь, я на колени встану?

– Не хочу.

– Ну пойдем хотя бы я тебя накормлю. А то чем ты здесь питаешься. Сплошные покупные пельмени. А я борщ сварила, твой любимый, с фасолью. И на второе отбивные свиные с жареной картошечкой, как ты любишь… Пойдем, а?

Сердце не камень, да и поесть нормально после бесконечной сухомятки или столовки захотелось не по-детски. И дочка – он ее любил, и у него всегда теплело на сердце, когда он ее видел. Редко такое было с кем-то из женщин – пожалуй, только с Олей. И Кирилл пробурчал: «Сейчас соберусь и приду. Иди, разогревай».

А когда вскорости появился на пороге родного дома, Машенька визг подняла: «Папа! Папка приехал! Папочка!» А потом крепчайшим образом обняла за бедра, прижалась и только приговаривала: «Я больше тебя никуда не отпущу».

И ему пришлось оставить все как есть: жить в той же квартире в городке с женой и дочкой, выходить в положенные дни на дежурство, а «Пятый отдел» ездить в свободные дни, подрабатывать.

Геля его ни о чем не спрашивала.

… Дело шло к лету, и однажды Кирилл явился на месте своей подработки с пачкой бумаги, испещренной напечатанными буковками. Сказал Ангелине, страшно смущаясь: «Знаешь, я написал рассказ. Хочешь почитать?»

– Рассказ?! Ну, ты даешь, Кирыч! Конечно, давай.

Через полчаса – в течение которого Кир нервно расхаживал по коридору, а временами останавливался и лупил самого себя кулаками по башке – из своего кабинета выглянула Геля: «Иди сюда, товарищ Тургенев!»

Он пошагал, как на Голгофу.

Девушка оказалась краткой: «Ты молодец! Настоящий сложившийся прозаик! Все при тебе. И тема, и герои, и интрига, и сюжет. Все отлично. Особо мне понравилось, как ты диалоги пишешь. Не хочу сравнивать, но прям как Шукшин. За словами, за прямой речью видно и характер, и человека… Супер! Правда, стиль немного хромает. Такой он, немножко в духе армейского рапорта. Но ничего, стиль – дело наживное. Книжек хороших почитаешь, Булгакова да Чехова, он и исправится. А этот рассказ и править не надо».

– Что, сразу в корзину отправим? – просиял Кирилл.

– Да ты с ума сошел! Какая корзина! Сегодня же отправлю твое творение своей подружке Лене Мясницкой, она главред международного глянца под названием «Космос». Стопудово напечатают.

– Да ты гонишь.

– Замажем?

– А давай.

– На гонорар за первое издание ведешь меня в казино «Византия» и покупаешь фишек на сто долларей.

– Да ради бога, тем более что я уверен, что не будет ни первого издания, ни последующих. Равно как и гонорара.

– А вот увидишь.

Сказка сказалась не скоро, в соответствии с редакционным циклом и загруженностью портфеля – но в первом номере за девяносто восьмой год в журнале «Космос» вышел рассказ Кирилла Кравцова «Убийственный флирт», за который ему выписали четыреста долларов гонорара, или по тогдашнему курсу (прошла девальвация) почти две с половиной тысячи рублей.

Примерно в то же время Антону позвонил Эдик. Он освоил интернет-телефонию, поэтому и набирал, почти бесплатно, московского друга сам.

Эдик никогда не отличался скоростью речи, вещал обычно раздельно, важно, весомо – но в тот раз превзошел самого себя.

– Эдик, как ты?

– Нормально.

– Как Сарра, сыновья?

– Все хорошо.

– Что грустный такой?

– Знаешь… – томительная пауза. – Я тут был у врача… – Снова зависание.

– Да говори ты, говори!

– Мне диагноз подтвердили.

– Какой диагноз?

– Рак. Поджелудочной. Железы. Третья стадия.

– Вот как. Ох, сочувствую. И что дальше? Что врачи говорят?

– Прогноз, говорят, не самый хороший… У них тут, знаешь, больных не обманывают. Доктора говорят пациенту все, как есть. Без розовых очков.

– У нас теперь тоже… И что?

– Мне сказали, шансы фифти-фифти.

– И что дальше?

– Будут лечить. Химиотерапию начинают завтра.

Антону пришло в голову сразу:

– Слушай, а с моим прибором… С ультразвуком… У нас ведь в НИО именно с поджелудочной самые лучшие результаты получаются. Приезжай к нам, вылечим!

– Я спрошу у врача. Ты можешь мне выслать по факсу или по электронной почте предложения, как у вас это делается? Или статью по этому поводу научную? Я доктору покажу… Только как у вас будут меня лечить? Я больше не гражданин России.

– Ничего. Это я договорюсь. Я уверен, тебе даже бесплатно будет.

– Хорошо. Тогда присылай. Я спрошу. У врачей. И позвоню тебе.

Звонок раздался через неделю.

– Мой доктор говорит, можно попробовать. Она сказала, что знает этот метод. Сказала, хуже не будет.

– А лучше? Будет лучше?

– Говорит, есть шанс.

– Давай тогда: приезжай! Побыстрее, не затягивай. Я в клинике со всеми договорюсь.

– Хорошо. Мне сказали, у вас лучше начинать, когда я пройду первый курс химиотерапии здесь. Это значит весной. Да и как я сейчас поеду. У вас холодно там. У меня никакой теплой одежды нет. Совсем.

– Это ты не волнуйся! Найдем тебе! И тулуп, и валенки!

Антон рассказал Любе. Чтобы соблюсти политес, спросил, сможет ли Эдик пожить с ними на «Войковской» – или его лучше поселить с родителями в квартире на «Выхино».

– Эдик! Как же мы Эдика не примем! Конечно, пусть живет с нами. Постелем ему в Егорушкиной комнате.

Эдик прибыл только в апреле. Антон встречал его в Шереметьеве.

Друг вышел усталый, несчастный, землисто-серый. Он никогда не отличался корпулентностью, а сейчас и вовсе стал кожа да кости, живой скелетик, обтянутый желтой кожей. И на голове бейсболка, надвинутая на глаза, потому что волосы почти все выпали.

В машине друг безучастно смотрел в окно, лишь временами отстраненным тоном комментируя перемены, которые произошли в столице за те почти десять лет, пока его не было. Антону казалось, что Москва переменилась вместе со сменой общественно-политического строя кардинально. Однако Эдик глобально не высказывался, проходился по частностям: «Много машин стало… И иномарки такие, что у нас и нет… “БМВ” последних моделей, “мерсы»… “Порше”… Проститутки прямо на Ленинградском шоссе стоят… Или это не проститутки?»

– А кто ж еще? Швеи-мотористки?

– И рекламы столько… МКАД реконструировали, да?

– Пытаются.

Вспоминая, как хлебосольно принимал его Эдик в Бат-Яме, Антон и сам постарался, и Любу напряг приготовить для него все самое вкусненькое и российское: и оливье, и селедку под шубой, и винегрет. Но друг только поковырялся и даже свой любимый коньячок пить не стал. «Ох, ребят, можно я уже пойду лягу?»

Когда он ушел, у Антона на глаза навернулись слезы.

– А ну-ка перестать мне заранее человека отпевать! – прикрикнула на него Люба.

Эдик прожил у них два месяца. Рассказывал, как его химией лечили в огромной больнице в Рамат-Гане. Что там у них, в южной стране, рак далеко не редкость и в молодом возрасте, особенно если ты с севера приехал.

Ни с кем встречаться Эдик не захотел, только с Кириллом. Они втроем и пульку расписали, как в молодости. И бутылочку «беленькой» уговорили – Кир по такому случаю на время развязал, а на госте с юга лечение сказалось, и он сумел без последующей тошноты вливать в себя крепкие напитки.

Эдуарду явно получшело: это и рентген в итоге показывал, и КТ, и узи, и анализы. Метастазы не пошли, опухоль в поджелудочной сильно уменьшилась. Он почти превратился в прежнего Эдика. Волосы отросли, и кое-какое мясцо заново появилось на ребрах. Ел он по-прежнему чрезвычайно медленно, зато аппетит все-таки имелся. Лично стал выезжать вместе с Тошей на рынки и в (немногие появившиеся) супермаркеты, отыскивая деликатесы, которых оказался в южной стране лишен: хамсу, черный хлеб, бакинские помидоры, яблоки сорта «антоновка», масляную рыбу эт сетера.

Отбыл он на свою новую родину в конце мая в гораздо лучших кондициях. А вскоре позвонил со сдержанным ликованием: «Наши врачи говорят: стойкая ремиссия! Даже второго курса химиотерапии не понадобится. Я его победил!»

А Люба, собирая в Егорушкиной комнате за Эдиком постельное белье, задумчиво протянула: «Говорят, рак бывает заразен».

– Ты о чем вообще?!

– Эдик с нами, считай, два месяца прожил. Да еще в Егоркиной комнате.

– Даже думать об этом не смей! – возвысил голос Антон. – Кто тебе об этом сказал?! «Рак заразен»! Это грипп тебе, что ли! Да откуда ты взяла эту чушь?!

– У меня плохое предчувствие.

– Да что ты, маленькая моя. Выкинь это из головы.

– Ах, Антон. Все-таки вам с Эдуардом по сорок лет, а мне на десять больше… Значит, я ближе туда… – и она тыкнула пальцем в небо.

– Ах, перестань, перестань, перестань! Не смей об этом даже думать!

«Песец подкрался незаметно, песец подкрался незаметно!» – напевал Кирилл на разные лады, расхаживая по новому офису, который Ангелина сняла на Садовнической улице.

В самом деле: в августе в стране снова разразился кризис. Курс доллара за пару дней взлетел с шести рублей до двадцати. Весь бизнес, испуганный, прижал уши. Реклама перестала быть кому-либо нужна.

Начальница из офиса смылась. Сказала ему дежурить на телефоне, а всех остальных распустила. Оставался на всю контору один Кир, сидел в кабинете, нога на ногу, и гипнотизировал трубку. Однако никто не звонил.

Ладно, он придумал себе занятие. Не вечно же в преферанс с компом играть. Тем более, когда играешь, все равно мысли невольно сбиваются на нерешенное и мало разрешимое: что делать дальше? Так и жить с нелюбимой? Ради того, чтобы осталось единственное счастье: видеться по вечерам с дочкой? Ради кайфа вывозить ее по выходным в кино, на утренник или на балет? И навсегда распрощаться с Ангелиной?

С Гелей тоже выглядело двусмысленно: некогда они были близки. Да он и любит ее! Конечно, любит! До сих пор. Но ведь дочку он любит больше, наверное? А женушка причитает: еще раз уйдешь – Машеньку больше не увидишь. Но почему, почему он должен выбирать?.. Вот и в глазах Ангелины застыл немой вопрос. Ведь некогда Кирилл собирался с ней жить вместе. А потом слился. И не объяснился, ничего не сказал. К жене возвратился. А Геле гордость не позволяет завести этот разговор первой.

А жизнь проходит стороной, утекает мимо.

Нет, он перестанет думать об этом, перекатывать туда-сюда одни и те же мысли. Он знает способ, как забыться. Их не так много в жизни, методов для забытья. Самый доступный, алкоголь, ему запрещен, он его сам для себя отменил. Но вот совершенно случайно набрел на другой. И этот вариант хорош хотя бы тем, что абсолютно бесплатен. И вдобавок легален, и безопасен.

Ангелина тем временем по случаю кризиса вела рассеянный образ жизни. Вообще на офис свой забила. Появлялась раза два в неделю, обходила владения, с расфокусированным взглядом между делом интересовалась, что нового. Выслушивала рапорты Кирилла невнимательно. Снова исчезала.

В конце осени Кир преподнес ей сюрприз. В очередной визит в офис протянул дискету: «Вот, посмотри, почитай».

– Своими словами можно для начала описать?

– Я закончил роман. Или, может, повесть. Или не знаю, что это. Не знаю, как определить жанр. И что еще сказать. Может, ерунда полная. Короче, прочитай. Я очень ценю твое мнение. Точнее, только твое мнение и ценю.

– Боже, Кир! Какой ты молодец! Что за умник! Прочитаю обязательно. И не сомневаюсь: с удовольствием.

– Ой, не сглазь.

Повесть Кирилла – да, по жанру, наверное, все-таки повесть (Геля вспомнила спецсеминар по литкритике, который посещала на журфаке) – оказалась замечательной. Яркие, живые герои, необычный, но острый сюжет. Скромная библиотекарша покупает ноутбук, который умеет выполнять желания. И все закручивается. А потом – раскручивается, точно в соответствии с заданными обстоятельствами и без натяжек.

На следующий день Ангелина снова примчалась в офис, да с самого ранья.

Кирилл вскинул глаза от пасьянса: «Ты рано».

– Потому что это здорово, прекрасно, очень мило! Я читала всю ночь, не могла оторваться, пока не прочла! Вон, глаза красные, чуть не вытекли у компа сидеть!

– Спасибо! Ты слишком добра ко мне.

– Значит, с повестушкой твоей поступим так: ее, разумеется, надо печатать. В отличие от газет-журналов у меня в издательствах никаких знакомств нет. Поэтому пойдем таким путем. Берем газету «Книжное обозрение» – они там печатают списки бестселлеров. Определим, у каких издательств этих самых бестселлеров напечатано больше. А потом ты возьмешь текст и скопируешь на дискеты, в пяти экземплярах – и отвезешь рукопись в самые крутые издательства.

– А не сопрут? Возьмут и тиснут под другим именем.

– Чтоб застолбить авторское право, поступишь так – я вычитала про это метод: возьмешь еще одну дискетку, заложишь в конверт и пошлешь заказным письмом себе самому, чтобы штепсель был с датой отправления. Понял?.. Короче, вези рукопись в пять самых лучших издательств. Чтобы средь них конкуренция была.

– Конкуренция – за что?

– За твою повесть, дурачок! Мы еще среди них закрытый тендер проведем.

– Эк ты махнула. Да хоть бы кто заинтересовался.

– Заинтересуются все, я тебе обещаю… А я на телевидении текст покажу.

– А там-то зачем?

– Как зачем? А сериал? Обязательно надо снять сериал! Сюжет так и просится в экранизацию. А радиоспектакль? А настольная игра?

– Ага, – со всем возможным скепсисом протянул Кирилл, – скажи еще: фигурки героев выпускать, как черепашек ниндзя делают, или трансформеров. – Слово «мерч» было тогда совершенно не принято и никому не известно.

– О, фигурки – хорошая идея!.. А ты давай: немедленно садись и пиши для меня синопсис.

– Чего это?

– Заявка на экранизацию. Вкратце, на полутора страничках, распиши: кто герои, какой сюжет. Да сделай так, чтоб завлекательно было. Чтоб все захотели по твоей вещице снять сериал.

– Давай лучше пойдем отметим мой будущий феноменальный успех. Хотя бы даже и в «Византию». Я как раз денежное довольствие получил.

– О нет, мой дорогой. Это без меня.

– Почему так?

– Я, знаешь ли, влюбилась. И, наверное, выхожу замуж.

– Вот как? Тогда я тебя поздравляю, – безо всякой радости проговорил расстроенный и обескураженный Кирилл.

Кирилла новая жизнь ошеломила, закружила, сбила с ног.

Случилось так, как предсказывала Ангелина. Или почти так.

Он отвез пять дискет с текстом в пять самых крупных частных издательств. И четыре их них – четыре! – проявили к рукописи интерес.

Но это выяснилось потом, постфактум.

Киру позвонили из первого издательского дома – случилось это всего через две недели после того, как он отвез туда дискетку. Редактор деланно равнодушным голосом проговорила: «Нас заинтересовала ваша рукопись. Можете подъехать заключить договор». Кирилл немедленно исполнил у телефона нечто похожее на джигу и помчался подписывать.

Когда о его торопливости узнала Геля, она только рукой махнула: «Куда ж ты так спешил?!» Она была права: спустя неделю ему позвонили из второго издательского дома, потом – из третьего, из четвертого… Ан, было поздно. Всем Кир отвечал с ноткой торжества: «Извините, рукопись продана».

По столь стремительно заключенному договору автор получал сумму, эквивалентную сто пятидесяти долларам в качестве аванса и всего восемь процентов роялти от отпускной цены за каждый отправленный в магазины экземпляр.

– Что ж ты за торопыга! – досадовала Геля. – Такой шанс упустил, чтобы поднять всех в цене!

Кирилл только отмахивался: «Зато напечатают быстрее!»

Печатным вариантом дело не ограничилось. Ангелина все-таки добилась, чтобы Кирилл написал синопсис, сама выдала пару идей, чтоб завлекательней получилось, и лично разослала его по электронной почте в продюсерские компании, которые вчера рекламу снимали, а сегодня сериалы взялись осваивать.

И под Новый год Киру позвонил режиссер. Представился: «Александр Борисович Бонч-Бруевич… Я прочитал синопсис по вашему роману, уважаемый Кирилл Витальевич, и хочу его экранизировать. Можете прислать мне полный текст?»

Уважаемый Кирилл Витальевич немедленно забил в поисковике фамилию режиссера, выяснил: в советские времена чрезвычайно известный, снял три или четыре хита (сейчас, впрочем, надежно позабытые). В девяностые (как и большинство наших кинематографистов) оказался не у дел. Жил за границей. И вот теперь, видимо, решил вернуться – в страну и в профессию.

Кир отправил ему повесть, а на следующий день (он все время поражался, до чего быстро принимались в мире искусства решения, когда кому-то что-то было надо и интересно) режиссер перезвонил ему: «Да, я хочу это снимать. Приезжайте завтра в продюсерскую фирму “Ривайвэл”, подпишем с вами договор на экранизацию».

– А сколько вы мне заплатите? – обмирая, вопросил молодой автор, памятуя об афронте в издательстве со ста пятьюдесятью долларами гонорара.

– Платить не я буду, а продюсер, – отмахнулся Бонч-Бруевич. – Обычно сейчас дают от шести до восьми тысяч (долларов, разумеется) за право на экранизацию. Плюс три тысячи за серию за сценарий. Сценарий мы будем с вами писать вдвоем, Кирилл Витальевич, вы ведь не возражаете?

– Еще и сценарий!

– А как вы хотели кино снимать? Товара у вас в повести хватает – я думаю, мы натянем на восемь серий – кое-где придется, конечно, поразмазывать белую кашу по белому-белому столу, но мы справимся. И, надеюсь, сработаемся. Итого: восемь серий по три тыщи, будет двадцать четыре. Мы ведь поровну гонорар за литературный сценарий поделим, вы не против? Итого вам за сценарий будет причитаться двенадцать. В качестве аванса заплатят стандартные двадцать процентов, а потом будут рассчитываться по мере сдачи-приемки материала…

Пока они говорили, Кирилл (Гелина школа) записывал циферки на бумажке, а когда закончили, еще раз перемножил и сложил. Получалось, что он получит около двадцати штук долларей! Он, который совсем недавно, торгуя в Лужниках, за счастье считал поиметь пятнадцать «зеленых» в день, и которому Геля до сих пор платила за одно дежурство в офисе (повысив ставку) тридцать баксов!

Режиссер воочию оказался таким, каким и положено быть режиссеру в представлении толпы (и Кира): седой, стильный, вальяжный, много-говорливый, быстро-мыслящий. И очень, преувеличенно по отношению к нему любезный. Впоследствии, когда они почти подружились, он сказал Бонч-Бруевичу, что его тогда это поразило. Его соавтор удивился: «А как иначе! Вы же Автор!» – слово автор он произнес так, словно оно написано было с большой буквы. Впрочем, по имени-отчеству и с внешним пиететом мастер режиссуры величал в глаза всех: и актеров, и костюмеров, и реквизиторов, не говоря о главном операторе, композиторе или художнике.

Продюсерская фирма оказалась в самом что ни на есть центре, в двух шагах от «Пушкинской», в Спиридоньевском переулке. В стильном особняке Кирилл подписал договор о передаче компании «Ривайвэл» исключительных прав на экранизацию (за сумму, эквивалентную семи тысячам долларам). А потом, совместно с Бонч-Бруевичем, – договор на написание сценария.

Он все ждал: в чем подвох? Но подвоха в итоге не оказалось. Через три дня все деньги сполна оказались на его счету в банке… Кирилл немедленно исполнил свою мечту: добавил накопленное и купил новую иномарку, прямо в салоне: честного трудягу «форда».

Однако и отрабатывать аванс пришлось – режиссер немедленно расставил рамки и рогатки, разложил пряники и пышки: «Работать будем у меня дома, вы не возражаете, Кирилл Витальевич? Я здесь недалеко живу, на Спиридоновке. Надо поспешить, чтобы запуститься весной, в апреле пролететь подготовительный период, а летом – снимать. Да это в наших общих интересах! Быстрее сдадим – быстрее получим вознаграждение!»

Сразу после Нового года Кир сказал Геле: «Извини, не могу больше у тебя работать! Буду плотно занят со сценарием!»

– Вот так, – посетовала она юмористически, – не делай людям добра – не получишь зла. Зачем я только этот твой синопсис пробивала!

– Я тебя на премьеру приглашу. А хочешь, напишу для тебя роль?

– Иди уж, кинодраматург! – она только рукой махнула.

Предложение «написать тебе роль» Кир позаимствовал у Бонч-Бруевича. Тот, чтобы простимулировать молодого соавтора, ему это посулил. И Кирилл повелся – сказывалось артистическое прошлое.

Впрочем, приманка: «напишу тебе роль» была не внове. Режиссер все больше девочек и девиц кормил. Они в квартире Бонч-Бруевича появлялись во множестве, от трепетных недотрог до самых подзаборных. Для хозяина, казалось, самым важным было одно: чтобы они были как минимум вдвое, а то втрое младше его.

Работали много, обычно с двенадцати дня, когда Кирилл добирался из своего городка до Спиридоновки, и до одиннадцати ночи, когда ему следовало бежать на последнюю электричку. К тому часу в шестикомнатной квартире режиссера и являлись обычно юные девы, трепетно летящие на ослепительный огонь кино. Иной раз хозяин и Киру предлагал задержаться, разделить досуг – но соавтор обычно отказывался. Не нравилось ему без любви предаваться случайным связям.

Работа шла сложно, но весело, с прибаутками. С советских времен Бонч-Бруевич знал всех и вся, от Высоцкого до Сергея Михалкова, от Эрнста Неизвестного до Лени Рифеншталь. На недоступной актрисе и певице XXХ он одно время даже женат был. Так что баек и побасенок, милых, скабрезных и поучительных, знал тысячи – сгружал их Киру и никогда не повторялся.

Тот тоже в долгу не оставался: рассказывал забавные случаи из своей артистической юности, с гастролей и выступлений, с которыми он избороздил весь СССР… И насчет «написать роль» Бонч-Бруевич не соврал. Сначала они совместными усилиями прописали Киру эпизод: майор полиции, который допрашивает главную героиню. Потом, на следующее утро: «Нет, я вижу, вы, Кирилл Витальевич, человек артистичный, вам эпизода мало – всего один съемочный день. Напишем вам роль».

В итоге (забегая вперед) скажем, что молодой автор заполучил роль пусть даже не второго, а третьего плана, зато на три съемочных дня – и эффектную, запоминающуюся: водителя-калымщика, который спасает главную героиню от преследователей (и она даже слегка влюбляется в него).

Режиссер и литературную работу Кира заценил. Он учил его по ходу дела сценарному мастерству: монтажу аттракционов и прочим приемам, но то, как младший соавтор пишет диалоги, всячески одобрял: «Блестяще! Круче Шукшина!»

Кирилл на фоне столь искристого времяпрепровождения за сценарием почти не заметил выход собственной книги. Но Геля настояла: устроить презентацию!

После августовского кризиса компания «Пятый отдел» пока заново не оперилась (хотя работа появилась), поэтому гулять решили не в ресторане, а в офисе. Геля попросила Марьяну и других девочек (которых пришлось взять в штат на смену Натусе и Кириллу) закупиться закусками, выпивкой и одноразовой посудой. Пригласили журналистов – естественно, во главе с теми, кто на «Пятый отдел» работал. Пришли и лысый Димочка, и Суслик, и вальяжный Валентин Петрович. Привлеченные халявным алкоголем, налетели другие акулы пера. Поглядывали на Кирку с завистью: кто из газетчиков не мечтает однажды стать писателем! Но Геля всем сказала: «Чтобы для своих контор все отписались о новинке, ясно?» Впоследствии пресса выстрелила дружными хвалебными рецензиями, из которых, впрочем, было заметно, что журналисты книгу прочли и она им плюс-минус понравилась.

Приглашал Кирилл и режиссера – но тот отбоярился: «Я, Кирилл Витальевич, лучше поработаю над нашим с вами сценарием». Зато приехал Антон – правда, без Любы, и мрачнее тучи. На все расспросы, что случилось, только рукой махал: потом, потом, не хочу портить праздник.

Но «потом» не наступило: сценарий закрутил вовсю, иной раз Кир и ночевать на Спиридоновке оставался, и он другу так и не позвонил.

Ангелина тоже на празднике была одна, и чествуемый автор, подпив, вопросил: «А где ж твой муж?» Она сделала отстраняющий жест: «Пока нет и не предвидится».

Сценарий, после пяти переделок, приняли только в июле (а не в апреле, как мечталось режиссеру), и снимать пришлось осенью. Кирилл на съемочной площадке (а все его сцены снимались на натуре) в старых «жигулях» зверски мерз. Но все равно это был волшебный мир кино, когда ты на один эпизод, на один или на несколько съемочных дней становишься центром вселенной: режиссер объясняет тебе задачу и сверхзадачу, гример поправляет прическу и макияж, костюмер ловит тулуп, который ты сбрасываешь, входя в кадр, звуковик вешает и поправляет «петличку» – и все софиты, и все камеры, и все взгляды направлены только на тебя, и режиссер командует: «Начали!»

Актриса на главную роль, известная, профессиональная, примелькавшаяся, хоть и молодая, с которой Кир играл в паре, сказала ему после съемок: «А ты молодец! Я б и не сказала, что не профессионал. Может, на актерский поступать пойдешь?»

– Мне сороковник. Не примут.

– И без вуза обойдешься. У тебя такая органика – все роли твои будут.

На прощание она дала непрофессионалу свою визитку, сказала, что сделает ему контрамарки на спектакли в театре и крепко по-братски обняла.

А в день, когда съемки закончились и он вернулся в постылый городок, – ночью, на диване в гостиной (они с женой не спали вместе) – был ему, говоря по-современному, инсайт. А если использовать его собственный олдовый язык – озарение, вдохновение… Подумалось Кириллу: «Дочке скоро десять. Еще года три – я совсем ей не нужен стану, только б деньги папаша давал. Так какого ж я черта до сих пор здесь? Жизнь так и проходит мимо!»

Наутро он приехал по хорошо знакомому адресу в «Пятый отдел».

Дождался Ангелину и, невзирая на других сотрудников и сотрудниц, упал к ее ногам, протягивая букет из сотни огромных алых роз: «Выходи за меня замуж!»

Когда все кончилось, он не мог восстановить последовательность событий. Да и психолог, который (по просьбе Юли Морошкиной) с ним работал, сказал: не можешь – и не надо. Пусть все зарастает травой забвенья.

Заметает песком вечности.

В памяти остались только отдельные сцены, реплики, чувства. Как вспышки.

Как началось, он помнил хорошо.

Однажды Люба сильно припоздала с работы. Они с Егоркой успели поужинать.

В свои библиотечные дни Антон обычно занимался домашним хозяйством. С удовольствием готовил – появилась куча телепередач, где звезды демонстрировали кулинарные способности, типа «Смака». Антон рецепты иногда записывал, потом осваивал. Вот и в тот раз (это он тоже помнил хорошо) сделал жареный сыр с брусничным вареньем… Они поужинали, и Егор удалился в свою комнату, когда появилась Люба.

Вся бледная-бледная, ни кровинки. На вопросы, что случилось, не отвечала. Молча прошла к бару, налила полный фужер коньяку, залпом выпила.

– Что такое?! – не на шутку перепугался Антон.

– Потом, – она отмахнулась. – Когда Егор уснет.

Егор в этом году заканчивал школу, поступал в вуз. Хотел на физмат, занимался с репетиторами. Хотя и без того голова была светлая, ум изощренный, математический. В папочку, наверное, – если папочкой считать Илью.

– Да, Егор… – протянула Люба. – Я бы на сына-студента хотела бы посмотреть.

– Посмотришь еще.

– Это вряд ли.

– Чего это ты?

– С другой стороны, хорошо. Ты меня старой так и не увидишь. А я боялась. И не разлюбишь.

– Хватит ужасных намеков. Говори толком.

Антон схватил ее за плечи, встряхнул. От выпитого коньяку Люба разрозовелась, взгляд поплыл: «А что говорить! Я от врача. И она подтвердила диагноз: рак. Четвертая стадия. Вопрос трех-четырех месяцев. Надежды нет. Метастазы везде: здесь, – она показала на печень, – здесь, – на голову, – здесь, – на средину груди. Все, приплыли».

– Так, подожди. Что за врач?

– Хороший, доктор наук. В твоем этом Национальном институте онкологии.

– А откуда взялись эти сведения? О раке? О метастазах? Ты что, анализы сдавала?

– Ну, конечно, милый, сдавала. И КТ, и МРТ… И кровь… Тебе не говорила просто.

– Часто бывает: врачи ошибаются.

– Это второй врач, второй. Меня в НИО направили из моей поликлиники – платной, между прочим. И там, в НИО, диагноз только подтвердили. Так что финита ля комедия.

– Подожди-подожди! Есть еще наш метод, мой излучатель!

– Не сработает. У меня лимфогранулез, а против этого вида рака даже твой чудо-генератор бессилен, я узнавала. Извини, ничего не попишешь.

– Перестань! Будем бороться!

– А зачем? Зачем мучиться? Облучение, химиотерапия – вот это все?

– Слушай, но даже в самом тяжелом случае: чудеса бывают.

– Бывают, бывают. Будем уповать.

Антон почувствовал, как земля уходит из-под ног, и весь построенный им уютный мирок к черту рушится: складываются стены, обваливается потолок – и вот он стоит, голенький, среди засыпанных каменной крошкой и больше ненужных предметов быта: кухонного стола, электрочайника, любимой чашки с Эйфелевой башней, холодильника с магнитиками…

Память впоследствии решительно изгоняла образ больной, несчастной, умирающей Любы. Бледной, похудевшей, страдающей, с платочком на выпавших волосах. Память услужливо подсовывала ее полнокровную, розовую, веселую – как увидел он ее в первый раз, разрумянившуюся с мороза на даче в Михайловке.

Однажды Люба ему сказала: «Я напишу завещание на тебя: и на эту квартиру, и дачу в Михайловке. А ты, пожалуйста, усынови Егорку. И не оставь его».

– Ничего мне не надо. А Егора я и так не оставлю. Он и так мне как сын.

Но все-таки она настояла, и они оформили все документально, и Антон усыновлял Егора, давал ему свою фамилию Рябинский – вот только квартира с дачей (по требованию Антона) все равно отходили напрямую сыну.

А перед самым концом Люба прошептала: «Егор твой сын. Можешь проверить, сделать анализ ДНК – как царской семье его недавно делали».

Но когда все кончилось, он так и не стал проверять.

Похоронили Любу рядом с матерью, в той же могиле, где упокоились некогда ее дед, академик Венцлавский, и бабушка Ида Густавовна.

Помнилось, что рядом с ним у разверстого гроба стоял Егор, а дальше: Кирилл и (вдруг!) Эдик.

И Ангелина.

И Юля Морошкина.

И, как ни странно, трезвая и строгая Лиля (вдова Пита).

И Ульянов.

И его родители, мама и папа.

Антон спросил у Эдика:

– Ты как здесь?

– Прилетел. Специально тебя поддержать.

– Где остановился?

– В гостинице «Россия».

– С ума сошел! Сегодня же перебирайся к нам.

Вечером, после поминок, они с Кириллом и Эдиком (он не помнил как) оказались у него в квартире на «Войковской», и там долго сидели вчетвером (со студентом Егорушкой).

Поутру Антон проснулся – в одежде, поперек неразобранной супружеской кровати – и подумал, что его жизнь тоже кончена.

Хмурый осенний денек проникал из-за не завешенных гардин.

Непонятно зачем, жить надо было продолжать.