Ей понравилась его машина. Она впервые ехала в электромобиле. Они прорезали ночную тьму, и слышен был только свист ветра.

— Так тихо, — произнесла она.

Всего два слова, но язык заплетался. Третий коктейль «Космо» явно на неё подействовал.

— Он подкрадывается незаметно, — ответил водитель. — Это уж точно.

Он взглянул на неё и улыбнулся. Ей показалось, что он просто проверяет её состояние. Ведь она начала глотать слова.

Затем он отвернулся и кивнул на лобовое стекло.

— Приехали, — сказал он. — Где тут можно припарковаться?

— Можешь встать позади моей машины, — ответила она. — У меня два места в гараже. Но они расположены… одно за другим. Кажется, это называется тотем.

— Тандем?

— Ой, точно, точно. Тандем.

Она рассмеялась своей ошибке. Смех закручивался по спирали, и она никак не могла остановиться. Снова эти коктейли. И капли из «зелёной аптеки». Она приняла их перед тем, как сесть в «Убер» сегодня вечером.

Мужчина опустил стекло. Свежий вечерний воздух ворвался в уютный салон автомобиля.

— Ты помнишь код? — спросил он.

Тина выпрямилась на сиденье, чтобы лучше осмотреться. Ей нужно было сориентироваться. Она поняла, что они уже стоят у ворот гаража её дома. Это показалось странным. Она не помнила, чтобы говорила ему свой адрес.

— Какой код? — переспросил он.

Панель ввода находилась на стене. До неё можно было дотянуться из водительского окна. Она поймала себя на мысли, что знает код от ворот. Но при этом совершенно не помнит имени мужчины, которого решила привести домой.

— Четыре, шесть, восемь, два, пять.

Пока он вводил цифры, она старалась сдержать смех. Некоторым парням это очень не нравилось.

Они заехали в гараж. Она показала пальцем на место позади её «Мини», куда он мог встать. Вскоре они уже ехали в лифте. Она нажала нужную кнопку и прижалась к нему, ища опоры. Он обнял её за плечи и придержал.

— У тебя есть какое-нибудь прозвище? — спросила она.

— Что ты имеешь в виду? — не понял он.

— Ну, как тебя называют люди? Знаешь, в шутку.

Он покачал головой.

— Думаю, меня называют просто по имени, — ответил он.

Это не помогло. Она оставила эту тему. Имя можно будет узнать и позже. Но правда заключалась в том, что оно ей вряд ли понадобится. Никакого «позже» не будет. Его почти никогда не случалось.

Двери лифта открылись на третьем этаже. Она вывела его в коридор. До её квартиры оставалось пройти пару дверей.

Секс оказался неплохим, но ничего особенного. Необычным было лишь то, что он не стал спорить, когда она потребовала надеть презерватив. Он даже принёс свой собственный. Это делало ему честь. Но она всё равно считала, что это связь на одну ночь. Поиски того невыразимого чувства, способного заполнить внутреннюю пустоту, будут продолжаться.

Он спустил презерватив в унитаз и вернулся к ней в постель. Она надеялась, что он придумает какой-нибудь предлог и уйдёт. Скажет, что завтра рано вставать или что дома ждёт жена. Что угодно. Но он хотел лежать в кровати и обниматься. Он грубовато придвинулся к ней сзади. Затем развернул её так, чтобы она прижалась спиной к его груди. Он был побрит, но она чувствовала, как мелкая щетина покалывает её спину.

— Знаешь…

Она не успела договорить. Он резко повернулся всем телом. Теперь она лежала на спине прямо поверх него. Его грудь напоминала наждачную бумагу. Его рука скользнула из-за её спины, и он согнул локоть, образовав букву «V».

Свободной рукой он с силой вдавил её шею в этот сгиб. Он сомкнул объятия, и Тина почувствовала, как перекрыло дыхание. Она не могла позвать на помощь. В лёгких не осталось воздуха, чтобы издать хоть звук. Она попыталась вырваться, но ноги запутались в простынях. К тому же он был слишком силён. Его хватка на шее напоминала железные тиски.

По краям поля зрения начала сгущаться тьма. Он приподнял голову от подушки и приблизил губы к её уху.

— Люди зовут меня Сорокопутом, — прошептал он.

Я назвал материал «Король аферистов». По крайней мере, таким я видел заголовок. Я напечатал его в самом верху, хотя почти не сомневался, что его поменяют: сдавать статью с готовым заголовком — значит превышать полномочия репортера. Заголовки и идущие следом подзаголовки были исключительной прерогативой редактора, и я уже слышал ворчание Майрона Левина: «Разве редактор переписывает твои строки или звонит героям твоих статей, чтобы задать дополнительные вопросы? Нет. Он не лезет на твою полосу, а это значит, что и ты не должен заезжать на его».

Поскольку этим редактором был сам Майрон, выстроить какую-либо линию защиты было бы затруднительно. Но я все равно отправил статью с предложенным заголовком, потому что он бил точно в цель. Речь в статье шла о темном, потустороннем мире коллекторского бизнеса, из которого мошенники ежегодно выкачивали 600 миллионов долларов. Правило «FairWarning» гласило: у каждого мошенничества должно быть лицо — либо хищника, либо жертвы. И на этот раз это было лицо хищника.

Артур Хэтэуэй, Король аферистов, был лучшим из лучших. К шестидесяти двум годам он провернул, кажется, все возможные аферы в своей преступной карьере, сосредоточенной в Лос-Анджелесе: от продажи фальшивых золотых слитков до создания липовых сайтов помощи пострадавшим от стихийных бедствий. Сейчас он заправлял схемой, убеждая людей, что они должны деньги, которых на самом деле не занимали, и заставляя их платить. Он был настолько хорош в этом деле, что начинающие мошенники платили ему за уроки, которые он давал по понедельникам и средам в закрывшейся актерской студии в Ван-Найсе. Я внедрился туда под видом одного из студентов и узнал всё, что мог.

Теперь пришло время написать историю и использовать Артура, чтобы разоблачить индустрию, которая ежегодно выманивала миллионы у всех подряд: от старушек с тающими банковскими счетами до молодых специалистов, по уши в долгах из-за кредитов на учебу. Все они становились жертвами и переводили деньги, потому что Артур Хэтэуэй умел их убедить. И теперь за пятьдесят долларов с человека дважды в неделю он учил одиннадцать будущих аферистов и одного репортера под прикрытием, как это делать. Возможно, сама эта школа мошенников была его самой гениальной аферой. Этот парень был настоящим королем с полным отсутствием чувства вины, характерным для психопата. В статью я также включил репортажные вставки о жертвах, чьи счета он обчистил и чьи жизни разрушил.

Майрон уже пристроил этот материал как совместный проект с «Los Angeles Times», а это гарантировало, что статью увидят, и полиции Лос-Анджелеса придется обратить на нее внимание. Правление Короля Артура скоро закончится, а его круглый стол младших мошенников тоже пойдет под суд.

Я перечитал текст в последний раз и отправил его Майрону, поставив в копию Уильяма Маршана — адвоката, который проверял все статьи «FairWarning» на общественных началах («Pro Bono»). Мы не выкладывали на сайт ничего, что не было бы юридически пуленепробиваемым. «FairWarning» представлял собой команду из пяти человек, если считать репортера в Вашингтоне, которая работала из дома. Одна «неверная история», повлекшая за собой проигранный иск или вынужденное мировое соглашение, вывела бы нас из игры, а я стал бы тем, кем уже был как минимум дважды за свою карьеру: репортером, которому некуда идти.

Я встал из своего закутка, чтобы сообщить Майрону, что материал готов, но он был в своем кубике и говорил по телефону. Приближаясь, я понял, что он занимается сбором средств. Майрон был основателем, редактором, репортером и главным фандрайзером «FairWarning». Это был новостной интернет-сайт без платной подписки. Кнопка «Пожертвовать» висела внизу каждой статьи, а иногда и вверху, но Майрон всегда искал того самого «Моби Дика» — крупного спонсора, который превратил бы нас из просителей в тех, кто диктует условия. Хотя бы на время.

— На самом деле нет ни одной организации, которая делала бы то, что делаем мы — жесткая расследовательская журналистика в интересах потребителя, — говорил Майрон очередному потенциальному донору. — Если вы заглянете на наш сайт, то увидите в архиве множество историй, бросающих вызов могущественным отраслевым гигантам, включая автомобильные, фармацевтические, телекоммуникационные и табачные компании. А с учетом философии нынешней администрации, направленной на дерегулирование и ограничение надзора, за «маленького человека» больше некому заступиться. Послушайте, я понимаю, есть пожертвования, которые могут дать вам более заметный и быстрый эффект. Двадцать пять долларов в месяц накормят и оденут ребенка в Аппалачах. Я понимаю. Это заставляет вас чувствовать себя хорошим человеком. Но если вы жертвуете «FairWarning», вы поддерживаете команду репортеров, посвятивших себя…

Я слышал эту «презентацию» по несколько раз на дню, изо дня в день. Я также посещал воскресные салоны, где Майрон и члены правления выступали перед потенциальными благородными донорами, и общался с ними после, упоминая истории, над которыми работал. На этих собраниях я имел некоторый дополнительный вес как автор двух бестселлеров, хотя никто не упоминал, что прошло уже более десяти лет с тех пор, как я что-либо публиковал. Я знал, что эта речь важна и жизненно необходима для моей зарплаты — не то, чтобы она приближалась к прожиточному минимуму для Лос-Анджелеса, — но за четыре года в «FairWarning» я слышал её столько раз, что мог бы продекламировать во сне. Задом наперед.

Майрон замолчал, слушая своего потенциального инвестора, и, прежде чем взглянуть на меня, отключил микрофон на телефоне.

— Ты сдал? — спросил он.

— Только что отправил, — сказал я. — Биллу тоже.

— Хорошо, я прочитаю сегодня вечером, и завтра обсудим, если у меня возникнут вопросы.

— Там все готово к печати. Даже отличный заголовок есть. Тебе нужно только написать врезку.

— Тебе бы лучше…

Он снова включил микрофон, чтобы ответить на вопрос. Я отсалютовал ему и направился к двери, по пути остановившись у кубика Эмили Этуотер, чтобы попрощаться. В данный момент она была единственным сотрудником в офисе, кроме нас.

— Бывай, — сказала она с четким британским акцентом.

Мы работали в офисе в типичном двухэтажном торговом комплексе в Студио-Сити. Первый уровень занимали магазины и закусочные, а второй — такие конторы, как автострахование, маникюр-педикюр, йога и иглоукалывание. И мы. «FairWarning» не был фирмой, куда заходят с улицы, но офис достался нам дешево, потому что располагался прямо над аптекой, торгующей лечебной марихуаной, а вентиляция в здании была устроена так, что аромат свежего продукта поступал к нам в помещение 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. Майрон снял это место с огромной скидкой.

Комплекс имел Г-образную форму и подземный гараж с пятью закрепленными местами для сотрудников и гостей «FairWarning». Это был серьезный бонус. Парковка в городе всегда была проблемой. А крытая парковка была для меня еще бо́льшим бонусом, потому что это была солнечная Калифорния, и я редко поднимал мягкий верх на своем джипе.

Я купил этот «Wrangler» новым на аванс за свою последнюю книгу, и одометр служил напоминанием о том, как давно я в последний раз покупал новые машины и возглавлял списки бестселлеров. Я взглянул на приборную панель, запуская двигатель. Я отклонился на 261 000 километров от того пути, по которому когда-то шел.

Я жил в Шерман-Оукс на Вудман-авеню, неподалеку от 101-го шоссе. Мой дом представлял собой постройку восьмидесятых годов в стиле Кейп-Код: двадцать четыре таунхауса образовывали прямоугольник, внутри которого располагался двор с общим бассейном и зоной для барбекю. Парковка, как и в офисе, находилась внизу, под зданием.

Большинство жилых комплексов на Вудман-авеню носили названия вроде «Капри» или «Оук Крест». Мой дом стоял безымянным. Я въехал сюда всего полтора года назад, продав кондоминиум, купленный на тот самый аванс за книгу. Авторские отчисления с каждым годом становились всё скромнее, и я находился в процессе перестройки своей жизни, пытаясь уложиться в зарплату от «FairWarning». Переход давался нелегко.

Ожидая на наклонном въезде, пока поднимутся ворота гаража, я заметил двух мужчин в костюмах у домофона возле калитки для пешеходов. Один был белым, лет пятидесяти с лишним, другой — азиатом, года на два моложе. Порыв ветра распахнул пиджак азиата, и я мельком увидел жетон на поясе.

Я спустился в гараж, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида. Они последовали за мной вниз. Я заехал на свое место и заглушил двигатель. К тому времени, как я схватил рюкзак и выбрался наружу, они уже стояли позади джипа и ждали.

— Джек Микэвой?

Он правильно назвал имя, но исковеркал фамилию. «Мик-э-вой».

— Да, Макэвой, — поправил я. — «Мак-э-вой». В чем дело?

— Я детектив Мэтисон, полиция Лос-Анджелеса, — представился тот, что постарше. — Это мой напарник, детектив Сакаи. Нам нужно задать вам несколько вопросов.

Мэтисон распахнул пиджак, демонстрируя, что у него тоже есть жетон, а к нему прилагается пистолет.

— Хорошо, — сказал я. — О чем?

— Мы можем подняться к вам? — спросил Мэтисон. — В место более приватное, чем гараж?

Он обвел рукой пространство вокруг, словно нас подслушивали со всех сторон, хотя гараж был пуст.

— Пожалуй, — ответил я. — Следуйте за мной. Я обычно поднимаюсь по лестнице, но если хотите на лифте, он в том конце.

Я указал в конец гаража. Мой джип стоял посередине, прямо напротив лестницы, ведущей во внутренний двор.

— Лестница подойдет, — сказал Мэтисон.

Я двинулся вперед, детективы — следом. Всю дорогу до двери квартиры я перебирал в уме свою работу. Что я такого сделал, чтобы привлечь внимание полиции Лос-Анджелеса? Хотя репортеры «FairWarning» имели большую свободу в выборе тем, у нас существовало общее разделение труда, и криминальные схемы вместе с интернет-расследованиями были моей территорией.

Я начал гадать, не пересеклась ли моя статья об Артуре Хэтэуэе с каким-нибудь уголовным расследованием против этого афериста, и не собираются ли Мэтисон и Сакаи попросить меня придержать публикацию. Но, едва подумав об этом, я отбросил эту мысль. Будь это так, они пришли бы ко мне в офис, а не домой. И, вероятно, начали бы с телефонного звонка, а не с личного визита.

— Из какого вы отдела? — спросил я, когда мы пересекали двор, направляясь к квартире номер 7 на другой стороне от бассейна.

— Мы работаем в центре, — уклончиво ответил Мэтисон, пока его напарник хранил молчание.

— Я имею в виду, из какого подразделения.

— Убойный отдел, — сказал Мэтисон.

Я не писал о полиции Лос-Анджелеса как таковой, но в прошлом мне доводилось. Я знал, что элитные отряды базируются в штаб-квартире в центре города, а «RHD» — отдел убийств и ограблений — был элитой из элит.

— Так о чем идет речь? — спросил я. — Ограбление или убийство?

— Давайте зайдем внутрь, прежде чем начнем разговор, — отрезал Мэтисон.

Я подошел к входной двери. Его уход от ответа, казалось, склонял чашу весов в сторону убийства. Ключи были у меня в руке. Прежде чем открыть замок, я повернулся и посмотрел на двух мужчин, стоящих за моей спиной.

— Мой брат был детективом убойного отдела, — сказал я.

— Правда? — удивился Мэтисон.

— В Лос-Анджелесе? — подал голос Сакаи; это были его первые слова.

— Нет, — ответил я. — В Денвере.

— Молодец, — сказал Мэтисон. — Он на пенсии?

— Не совсем, — ответил я. — Он погиб при исполнении.

— Соболезную, — бросил Мэтисон.

Я кивнул и повернулся к двери, чтобы открыть её. Не знаю, зачем я вдруг ляпнул про брата. Обычно я этим не делился. Те, кто читал мои книги, знали об этом, но в повседневных разговорах я эту тему не поднимал. Это случилось так давно, словно в другой жизни.

Я открыл дверь, и мы вошли. Я щелкнул выключателем. У меня была одна из самых маленьких квартир в комплексе. Нижний этаж имел открытую планировку: гостиная перетекала в небольшую столовую, а за ней — кухня, отделенная лишь стойкой с раковиной. Вдоль правой стены шла лестница, ведущая на антресоль, где располагалась моя спальня. Там была полноценная ванная, а внизу, под лестницей — гостевой туалет. Всего менее девяноста квадратных метров. В квартире было чисто и убрано, но лишь потому, что она была обставлена спартански и почти лишена личных вещей. Обеденный стол я превратил в рабочее место. Во главе стола стоял принтер. Всё было готово к работе над моей следующей книгой — и оставалось в таком виде с момента моего переезда.

— Милое местечко. Давно здесь? — спросил Мэтисон.

— Около полутора лет, — ответил я. — Могу я узнать, к чему этот…

— Почему бы вам не присесть на диван?

Мэтисон указал на диван, расположенный так, чтобы смотреть плоский экран на стене над газовым камином, который я никогда не включал. Через кофейный столик от дивана стояли два кресла, но они, как и диван, были потертыми и изношенными, проведя десятилетия в моих предыдущих жилищах. Упадок моего благосостояния отражался и на жилье, и на транспорте.

Мэтисон оглядел кресла, выбрал то, что выглядело чище, и сел. Сакаи, настоящий стоик, остался стоять.

— Итак, Джек, — начал Мэтисон. — Мы расследуем убийство, и ваше имя всплыло в ходе следствия, поэтому мы здесь. У нас есть…

— Кого убили? — перебил я.

— Женщину по имени Кристина Портреро. Вам знакомо это имя?

Я прогнал его через все нейронные цепи на высокой скорости, но результат был нулевым.

— Нет, не думаю. Как мое имя…

— Чаще всего она представлялась как Тина. Это помогает?

Еще один прогон по памяти. Имя отозвалось. Услышав полное имя из уст двух детективов убойного отдела, я растерялся, и первичное узнавание вылетело из головы.

— О, погодите, да, я знал одну Тину… Тина Портреро.

— Но вы только что сказали, что не знаете этого имени.

— Знаю. Просто, понимаете, сходу не сообразил. Но да, мы виделись один раз, и на этом всё.

Мэтисон не ответил. Он повернулся и кивнул напарнику. Сакаи шагнул вперед и протянул мне телефон. На экране было постановочное фото женщины с темными волосами и еще более темными глазами. У нее был глубокий загар, и выглядела она лет на тридцать пять, хотя я знал, что ей ближе к сорока пяти. Я кивнул.

— Это она, — сказал я.

— Хорошо, — произнес Мэтисон. — Как вы познакомились?

— Здесь, внизу по улице. Есть ресторан под названием «Мистраль». Я переехал сюда из Голливуда, никого толком не знал и пытался освоиться в районе. Время от времени я ходил туда выпить, потому что не нужно было садиться за руль. Там я её и встретил.

— Когда это было?

— Точную дату не назову, но, кажется, где-то через полгода после моего переезда. Значит, около года назад. Наверное, в пятницу вечером. Обычно я ходил туда по пятницам.

— У вас был с ней секс?

Мне следовало ожидать этого вопроса, но он застал меня врасплох.

— Это не ваше дело, — огрызнулся я. — Это было год назад.

— Приму это за «да», — сказал Мэтисон. — Вы пошли сюда?

Я понимал, что Мэтисон и Сакаи явно знали об обстоятельствах убийства Тины Портреро больше меня. Но их вопросы о том, что произошло между нами год назад, казались чрезмерно назойливыми.

— Это бред какой-то, — сказал я. — Я был с ней один раз, и никакого продолжения не последовало. Зачем вы задаете мне эти вопросы?

— Потому что мы расследуем её убийство, — ответил Мэтисон. — Нам нужно знать всё о ней и её связях. Неважно, как давно это было. Поэтому я спрошу еще раз: Тина Портреро когда-либо была в этой квартире?

Я вскинул руки в жесте капитуляции.

— Да, — сказал я. — Год назад.

— Она осталась на ночь? — спросил Мэтисон.

— Нет, она побыла пару часов, а потом вызвала «Убер».

Мэтисон не сразу задал следующий вопрос. Он изучал меня долгим взглядом, словно решая, как действовать дальше.

— Есть ли в этой квартире какие-либо её вещи? — спросил он.

— Нет, — возразил я. — Какие вещи?

Он проигнорировал мой вопрос и задал свой.

— Где вы были в прошлую среду вечером?

— Вы шутите, да?

— Нет, не шутим.

— В какое время в среду?

— Скажем, между десятью вечера и полуночью.

Я знал, что был на семинаре Артура Хэтэуэя о том, как облапошивать людей, как раз до 22:00 — начала этого временного окна. Но я также знал, что это был семинар для мошенников, а значит, официально его не существовало. Если детективы попытаются проверить эту часть моего алиби, они либо не смогут подтвердить существование семинара, либо не найдут никого, кто подтвердил бы мое присутствие, потому что это означало бы признать их собственное участие. Никто не захочет этого делать. Особенно после публикации статьи, которую я только что сдал.

— Э-э, я был в машине примерно с десяти до десяти двадцати, а потом был здесь.

— Один?

— Да. Послушайте, это безумие. Я был с ней одну ночь год назад, и мы не поддерживали контакт. Ничего не вышло у нас обоих. Вы понимаете?

— Вы в этом уверены? Насчет вас обоих?

— Уверен. Я ей не звонил, она мне не звонила. И я больше никогда не видел её в «Мистрале».

— И что вы по этому поводу чувствовали?

Я нервно хохотнул.

— Что я чувствовал по какому поводу?

— Что она вам не перезвонила?

— Вы слышали, что я сказал? Я не звонил ей, она не звонила мне. Это было взаимно. Просто из этого ничего бы не вышло.

— Она была пьяна той ночью?

— Пьяна — нет. Мы выпили пару коктейлей в баре. Я оплатил счет.

— А здесь? Еще выпили или сразу наверх?

Мэтисон указал на потолок.

— Здесь мы не пили, — сказал я.

— И всё было по обоюдному согласию? — уточнил Мэтисон.

Я встал. С меня было довольно.

— Слушайте, я ответил на ваши вопросы, — сказал я. — И вы зря тратите время.

— Мы сами решим, зря мы тратим время или нет, — жестко сказал Мэтисон. — Мы здесь почти закончили, и я был бы признателен, если бы вы сели обратно, мистер Микэвой.

Он снова произнес мою фамилию неправильно, вероятно, намеренно.

Я сел обратно.

— Я журналист, ясно? — сказал я. — Я освещал преступления, писал книги об убийцах. Я знаю, что вы делаете: пытаетесь выбить меня из колеи, чтобы я в чем-то признался. Но этого не произойдет, потому что я ничего об этом не знаю. Так что, пожалуйста…

— Мы знаем, кто вы, — перебил Мэтисон. — Думаете, мы приехали бы сюда, не зная, с кем имеем дело? Вы тот парень из «Бархатного гроба», и, для справки, я работал с Родни Флетчером. Он был моим другом, и то, что с ним случилось, — полное дерьмо.

Вот оно что. Причина враждебности, сочившейся из Мэтисона, как смола из дерева.

— «Бархатный гроб» закрылся четыре года назад, — сказал я. — В основном из-за истории с Флетчером, которая была на сто процентов правдивой. Невозможно было предвидеть, что он сделает то, что сделал. В любом случае, сейчас я работаю в другом месте и пишу статьи о защите прав потребителей. Я больше не в криминальной хронике.

— Рад за вас. Можем мы вернуться к Тине Портреро?

— Там не к чему возвращаться.

— Сколько вам лет?

— Уверен, вы и так знаете. И какое это имеет отношение к делу?

— Вы кажетесь староватым для неё. Для Тины.

— Она была привлекательной женщиной и старше, чем выглядела или говорила. Мне она сказала, что ей тридцать девять, когда мы встретились в тот вечер.

— Но в этом и суть, верно? Она была старше, чем выглядела. А вы, мужик за пятьдесят, подкатываете к дамочке, думая, что ей тридцать с хвостиком. Жутковато, если спросите меня.

Я почувствовал, как мое лицо заливается краской от смущения и возмущения.

— Для протокола: я к ней не «подкатывал», — сказал я. — Она взяла свой «Космополитен» и сама подошла ко мне через бар. Так всё началось.

— Молодец, — саркастически заметил Мэтисон. — Должно быть, ваше эго встало по стойке смирно. Итак, вернемся к среде. Откуда вы ехали в те двадцать минут, которые, по вашим словам, провели в машине по пути домой?

— Это была рабочая встреча, — ответил я.

— С людьми, с которыми мы можем поговорить и подтвердить это, если понадобится?

— Если до этого дойдет. Но вы…

— Хорошо. Тогда расскажите нам снова о вас и Тине.

Я понимал, что он делает. Скачет с вопроса на вопрос, пытаясь держать меня в напряжении. Я писал о копах почти два десятка лет для двух разных газет и блога «Бархатный гроб». Я знал, как это работает. Любое малейшее расхождение в пересказе истории — и у них будет то, что им нужно.

— Нет, я уже всё вам рассказал. Хотите получить от меня больше информации — давайте информацию сами.

Детективы молчали, видимо, решая, стоит ли идти на сделку. Я влез с первым вопросом, который пришел в голову.

— Как она умерла? — спросил я.

— Ей свернули шею, — ответил Мэтисон.

— Атланто-затылочная дислокация, — добавил Сакаи.

— Что, черт возьми, это значит? — спросил я.

— Внутренняя декапитация, — пояснил Мэтисон. — Кто-то развернул её голову на сто восемьдесят градусов. Скверный способ уйти из жизни.

В груди начала нарастать тяжесть. Я не знал Тину Портреро за пределами того единственного вечера, что был с ней, но не мог выбросить из головы образ женщины — освеженный фотографией, показанной Сакаи, — убитой таким ужасным способом.

— Как в том фильме «Изгоняющий дьявола», — сказал Мэтисон. — Помните? Где у одержимой девочки голова крутилась вокруг своей оси.

Это не помогло.

— Где это случилось? — спросил я, пытаясь отогнать эти образы.

— Домовладелец нашел её в душе, — продолжил Мэтисон. — Ее тело закрыло слив, вода перелилась через край, и он пришел проверить. Нашел её, вода всё еще бежала. Это должно было выглядеть как падение, но мы-то знаем лучше. Нельзя поскользнуться в душе и сломать шею. Не так.

Я кивнул, словно это была полезная информация.

— Ладно, послушайте, — сказал я. — Я не имею к этому никакого отношения и не могу помочь вашему расследованию. Поэтому, если других вопросов нет, я бы хотел…

— Есть еще вопросы, Джек, — сурово сказал Мэтисон. — Мы только начинаем это расследование.

— И что? Что еще вы хотите от меня узнать?

— Вы же репортер и всё такое, знаете, что такое «цифровой сталкинг»?

— Вы имеете в виду социальные сети и отслеживание людей через них?

— Я задаю вопросы. Вы должны на них отвечать.

— Тогда вам придется быть конкретнее.

— Тина сказала своей хорошей подруге, что ее преследуют в цифровом пространстве. Когда подруга спросила, что это значит, Тина ответила, что парень, с которым она познакомилась в баре, знал о ней вещи, которых знать не должен был. Она сказала, это выглядело так, словно он знал о ней всё еще до того, как заговорил с ней.

— Я встретил её в баре год назад. Всё это… погодите-ка. Откуда вы вообще узнали, что нужно прийти ко мне?

— У неё было ваше имя. В контактах. А ваши книги лежали у неё на тумбочке.

Я не мог вспомнить, обсуждал ли я свои книги с Тиной в тот вечер. Но раз уж мы оказались у меня в квартире, вполне вероятно, что обсуждал.

— И на основании этого вы являетесь сюда, словно я подозреваемый?

— Успокойтесь, Джек. Вы знаете, как мы работаем. Мы проводим тщательное расследование. Так вернемся к сталкингу. Для протокола: это о вас она говорила, упоминая преследование?

— Нет, не обо мне.

— Рад слышать. И последний вопрос на данный момент: вы готовы добровольно предоставить нам образец слюны для анализа ДНК?

Вопрос застал меня врасплох. Я замешкался. Я начал думать о законе и своих правах и совершенно упустил из виду тот факт, что не совершал никакого преступления, а значит, мою ДНК в любой форме — от спермы до частиц кожи — невозможно найти ни на каком месте преступления прошлой среды.

— Её изнасиловали? — спросил я. — Теперь вы обвиняете меня еще и в изнасиловании?

— Полегче, Джек, — осадил Мэтисон. — Признаков изнасилования нет, но, скажем так, у нас есть ДНК подозреваемого.

Я понял, что моя ДНК — самый быстрый способ исчезнуть с их радаров.

— Что ж, это был не я, так что, когда вы хотите взять мою слюну?

— Как насчет прямо сейчас?

Мэтисон посмотрел на напарника. Сакаи сунул руку во внутренний карман пиджака и достал две пятнадцатисантиметровые пробирки с красными резиновыми крышечками, в каждой из которых лежала ватная палочка на длинной ножке. Тут я осознал, что, скорее всего, единственной целью их визита было получение моей ДНК. У них была ДНК убийцы. И они тоже знали, что это самый быстрый способ определить, причастен ли я к убийству.

Меня это устраивало. Результаты их разочаруют.

— Давайте сделаем это, — сказал я.

— Отлично, — кивнул Мэтисон. — И есть еще кое-что, что помогло бы нам в расследовании.

Я должен был догадаться. Приоткрой дверь на дюйм, и они вломятся всей тушей.

— Что еще? — спросил я с нетерпением.

— Не возражаете снять рубашку? — спросил Мэтисон. — Чтобы мы могли осмотреть ваши руки и тело?

— Зачем это…

Я осекся. Я понял, чего он хочет. Он хотел увидеть, есть ли на мне царапины или другие следы борьбы. ДНК, которая была у них в качестве улики, вероятно, была извлечена из-под ногтей Тины Портреро. Она сопротивлялась и забрала с собой частичку своего убийцы.

Я начал расстегивать пуговицы.

Как только детективы ушли, я вытащил ноутбук из рюкзака, вышел в сеть и вбил в поиск имя: Кристина Портреро. Нашлось всего две ссылки, обе на сайте «Лос-Анджелес Таймс». Первая была лишь кратким упоминанием в блоге отдела убийств, где фиксировалась каждая насильственная смерть в округе. Заметка появилась в самом начале расследования и была скудна на детали: тело Портреро нашли в её квартире во время проверки, инициированной домовладельцем, после того как она не вышла на работу и перестала отвечать на звонки и сообщения в соцсетях. Сообщалось, что полиция подозревает криминал, но точная причина смерти ещё не установлена.

Я был преданным читателем этого блога и с ужасом осознал, что уже видел эту новость, пробежал её глазами, не сопоставив имя Кристины Портреро с Тиной Портреро — женщиной, с которой я встретился однажды вечером год назад. Я задумался: что бы я сделал, узнай я её тогда? Позвонил бы в полицию, чтобы рассказать о нашем знакомстве? О том, что по крайней мере однажды она пошла в бар одна и выбрала меня для связи на одну ночь?

Вторая ссылка в «Таймс» вела на более развернутую статью, сопровождаемую тем же фото, что показывал мне детектив Сакаи. Темные волосы, темные глаза — она выглядела моложе своих лет. Эту статью я пропустил, иначе наверняка узнал бы фотографию. В тексте говорилось, что Портреро работала личной помощницей кинопродюсера по имени Шейн Шерцер. Это показалось мне любопытным, ведь когда мы познакомились год назад, она занималась другим делом в киноиндустрии: была внештатным ридером, писала «каверы» — рецензии на сценарии и книги для различных продюсеров и агентов Голливуда. Я помнил, как она объясняла суть работы: читать материалы, присланные её клиентам для возможной экранизации. Затем она составляла краткое содержание и отмечала в бланке жанр проекта: комедия, драма, подростковое кино, исторический фильм, криминал и так далее.

Каждый отчет она завершала личным мнением о потенциале проекта, рекомендуя либо категорический отказ, либо дальнейшее рассмотрение руководством. Еще я помнил её рассказы о том, что работа часто требовала визитов в продюсерские компании на крупных студиях — «Paramount», «Warner Brothers», «Universal». Она говорила об этом с восторгом: ей случалось видеть кинозвезд, просто идущих между офисами, павильонами и столовой.

В статье «Таймс» приводились слова женщины по имени Лиза Хилл, названной лучшей подругой Портреро. Она рассказала газете, что Тина вела активную светскую жизнь и недавно привела себя в порядок после проблем с зависимостью. Хилл не уточнила, о какой зависимости шла речь, да её, вероятно, и не спрашивали. Казалось, это имело мало общего с тем, кто убил Портреро, свернув ей шею на 180 градусов.

Ни в одной из заметок «Таймс» не указывалась точная причина смерти. Во второй, более полной статье, говорилось лишь о сломанной шее. Возможно, редакторы решили не пугать читателей подробностями, или же им просто не сообщили. Информацию о преступлении в обоих постах приписывали стандартному источнику: «как сообщает полиция». Имена детективов Мэтисона и Сакаи не упоминались.

Мне потребовалось пара попыток, чтобы правильно написать «атланто-затылочная дислокация» в строке поиска Google. Поисковик выдал несколько результатов, в основном на медицинских сайтах, где объяснялось, что такая травма обычно встречается при тяжелых автомобильных авариях на высоких скоростях.

Цитата из Википедии подводила итог лучше всего:

Слово «механизм» в этом описании начало меня преследовать. Кто-то очень сильный или вооруженный каким-то инструментом мощно скрутил шею Тине Портреро. Теперь мне стало интересно, остались ли на её голове или теле следы использования какого-либо орудия.

Поиск в Google выдал несколько случаев АЗД как причины смерти в автокатастрофах. Один в Атланте, другой в Далласе. Самый недавний — в Сиэтле. Все они были классифицированы как несчастные случаи, и не было ни одного упоминания об АЗД в делах об убийствах.

Нужно было копать глубже. Работая в «Бархатном гробу», я как-то получил задание написать о съезде коронеров со всего мира, проходившем в центре Лос-Анджелеса. Редактор хотел очерк о том, что обсуждают патологоанатомы на таких встречах, жаждал «военных баек» и висельного юмора людей, изо дня в день имеющих дело со смертью. Я написал статью, а в процессе сбора материала узнал о сайте, который судмедэксперты используют как ресурс для консультаций с коллегами в случае необычных обстоятельств смерти.

Сайт назывался «causesofdeath.net» и был защищен паролем, но, поскольку он предназначался для коронеров со всего мира, пароль упоминался во многих брошюрах, раздаваемых на съезде. За прошедшие годы я заходил туда пару раз просто из любопытства, чтобы посмотреть, что обсуждают на форуме. Но до этого момента я никогда ничего не писал. Я сформулировал свой пост так, чтобы не выдавать себя за судмедэксперта напрямую, но и не отрицать принадлежность к цеху.

Профессиональный сленг в моем посте должен был внушить доверие. Указание возраста, аббревиатура АЗД. Упоминание «Международной ассоциации судмедэкспертов» (IAME) было правдивым — я действительно там был. Это должно было помочь читателям поста принять меня за действующего коронера. Я знал, что хожу по грани этики, но действовал не как репортер. По крайней мере, пока. Я действовал как заинтересованное лицо. Копы практически прямо назвали меня подозреваемым. Они взяли мою ДНК, осмотрели руки и торс. Мне нужна была информация, и это был один из способов её получить. Выстрел вслепую, но он того стоил. Я решил проверить сайт через день-два.

Следующей в моем списке была Лиза Хилл. В статье «Таймс» её цитировали как близкую подругу Портреро. Ради неё я снова сменил шляпу — с потенциального подозреваемого на журналиста. Стандартные попытки найти номер телефона ничего не дали, поэтому я написал ей — или той, кого я счел ею — в личные сообщения на «Facebook» (страница выглядела заброшенной) и в «Instagram».

В каждом сообщении я указал свое имя и номер мобильного, понимая, что Хилл может ответить мне и через соцсети. Как и с форумом коронеров, это была игра в ожидание.

Прежде чем закончить, я снова заглянул на «causesofdeath.net», чтобы проверить, клюнул ли кто-нибудь на мою наживку. Никого. Тогда я вернулся в «Google» и начал изучать тему цифрового преследования (или киберсталкинга, как это чаще называют). Большинство информации не сходилось с тем, что описал Мэтисон. Киберсталкинг чаще всего подразумевал преследование жертвы кем-то, кого она знала хотя бы шапочно. Но Мэтисон конкретно сказал, что Тина Портреро жаловалась подруге — скорее всего, Лизе Хилл — на случайного мужчину из бара, который, казалось, знал о ней то, чего знать не должен.

С этой мыслью я решил узнать о Тине Портреро всё, что только мог. Я быстро понял, что у меня может быть преимущество перед таинственным мужчиной, который её так напугал. Проходя по обычному списку приложений, я вспомнил, что мы уже были друзьями на «Facebook» и я был подписан на неё в «Instagram». Мы обменялись контактами в тот вечер, когда познакомились. Позже, когда второе свидание не состоялось, никто из нас не потрудился удалить или заблокировать другого. Признаюсь, это было тщеславие — всем нравится наращивать число подписчиков, а не уменьшать его.

Страница Тины в «Facebook» была не особо активной и, похоже, использовалась в основном для связи с семьей. Я вспомнил, что при встрече она говорила, что её родные из Чикаго. За последний год там было несколько постов от людей с её фамилией. Обычные сообщения и фотографии. Еще было несколько видео с кошками и собаками, опубликованных ею или для неё.

Я перешел в «Instagram» и увидел, что там Тина была куда активнее, регулярно выкладывая фото с друзьями или селфи. Многие снимки сопровождались подписями с указанием мест и людей. Я пролистал ленту на несколько месяцев назад. За это время Тина один раз была на Мауи и дважды в Лас-Вегасе. Были кадры с разными мужчинами и женщинами, множество фото из клубов, баров и домашних вечеринок. Судя по снимкам, её любимым напитком был «Космополитен». Я вспомнил, что именно этот бокал она держала в руке, когда подошла ко мне в баре ресторана «Мистраль» в вечер нашего знакомства.

Должен признаться, даже зная, что она мертва, я почувствовал укол зависти, просматривая фото её недавней жизни — такой насыщенной и яркой. Моя жизнь в сравнении с её казалась блеклой, и я погрузился в мрачные мысли о её предстоящих похоронах, где друзья неизбежно скажут, что она жила на полную катушку. Обо мне такого не скажут.

Я попытался стряхнуть чувство собственной неполноценности, напоминая себе, что соцсети — это не отражение реальности, а жизнь в приукрашенном виде. Я продолжил листать, и единственным постом, вызвавшим реальный интерес, было фото четырехмесячной давности. На нем Тина обнимала другую женщину примерно того же возраста или чуть старше. Подпись гласила:

Трудно было понять, была ли Тейлор сестрой, с которой потерялась связь и которую пришлось искать, или же Тина раньше о ней не знала. Ясно было одно: женщины определенно выглядели родственницами. Тот же высокий лоб, высокие скулы, темные глаза и волосы.

Я поискал Тейлор Портреро в «Instagram» и «Facebook», но безрезультатно. Похоже, если они были сводными сестрами, фамилии у них были разные.

Закончив с соцсетями, я перешел в полноценный режим репортера, используя различные поисковики для поиска других упоминаний о Кристине Портреро. Вскоре я нашел ту сторону её жизни, которую не афишируют в «Instagram». У неё был арест за вождение в нетрезвом виде, а также задержание за хранение контролируемого вещества — «МДМА», более известного как экстази или молли, клубного наркотика, повышающего настроение. Аресты привели к двум курсам принудительной реабилитации и испытательному сроку, который она прошла, чтобы судья снял судимость. Оба случая произошли более пяти лет назад.

Я всё еще был в сети, выискивая детали о погибшей, когда телефон завибрировал. На экране высветился скрытый номер.

Я ответил.

— Это Лиза Хилл.

— О, хорошо. Спасибо, что перезвонили.

— Вы сказали, что хотите написать статью. Для кого?

— Я работаю в онлайн-издании под названием «FairWarning». Возможно, вы о нем не слышали, но наши материалы часто перепечатывают такие газеты, как «Washington Post» и «L.A. Times». У нас также есть соглашение о праве первого просмотра с «NBC News».

Я услышал стук клавиш и понял, что она заходит на сайт. Умная, её просто так не проведешь. Повисла пауза — видимо, она изучала главную страницу.

— И вы здесь есть? — наконец спросила она.

— Да, — ответил я. — Нажмите на ссылку «Наши сотрудники» в черном заголовке, там профили. Я последний в списке. Самый недавний сотрудник.

Я услышал щелчок мыши. Снова тишина.

— Сколько вам лет? — спросила она. — Вы выглядите старше всех, кроме владельца.

— Вы имеете в виду редактора, — поправил я. — Мы работали вместе в «L.A. Times», а потом я пришел к нему, когда он основал этот проект.

— И вы находитесь здесь, в Лос-Анджелесе?

— Да, мы базируемся здесь. В Студио-Сити.

— Не понимаю. Какое дело такому сайту для потребителей до убийства Тины?

К этому вопросу я был готов.

— Часть моей специализации — кибербезопасность, — сказал я. — У меня есть источники в полиции Лос-Анджелеса, и они знают, что меня интересует киберсталкинг, так как это касается безопасности потребителей. Так я узнал о Тине. Я говорил с детективами по делу — Мэтисоном и Сакаи — и они рассказали, что она жаловалась друзьям на мужчину, с которым встречалась или познакомилась, и который, по её ощущениям, преследовал её в цифровом пространстве — именно эту фразу использовали детективы.

— Они назвали вам моё имя? — спросила Хилл.

— Нет, они не выдают имена свидетелей. Я…

— Я не свидетель. Я ничего не видела.

— Извините, я не то имел в виду. С точки зрения следствия, любой, с кем они говорят по делу, считается свидетелем. Я знаю, что у вас нет прямых сведений о преступлении. Я увидел ваше имя в статье «Таймс» и поэтому решил связаться.

Снова стук клавиш. Интересно, проверяет ли она меня дальше, отправляя письмо Майрону, основателю и исполнительному директору «FairWarning»?

— Вы работали в чем-то под названием «Бархатный гроб»? — спросила она.

— Да, до прихода в «FairWarning», — ответил я. — Это был местный ресурс расследовательской журналистики.

— Тут написано, что вы сидели в тюрьме шестьдесят три дня.

— Я защищал источник. Федералы требовали имя, но я не сдал его.

— И что случилось?

— Через два месяца источник сам вышел на связь, и меня освободили, так как федералы получили то, что хотели.

— Что с ней стало?

— Её уволили за утечку информации мне.

— Ох, черт.

— Да. Могу я задать вам вопрос?

— Да.

— Мне любопытно. Как «Таймс» нашли вас?

— Я когда-то встречалась с парнем, который работает у них в спортивном отделе. Он подписан на меня в Инстаграме, увидел фото, которое я выложила после смерти Тины, и сказал репортеру, что знает того, кто знал погибшую.

Иногда достаточно такой случайности. В моей карьере их было немало.

— Понял, — сказал я. — Так скажите, это вы рассказали детективам о киберсталкинге?

— Они спросили, не было ли с ней чего-то необычного в последнее время, и я не смогла вспомнить ничего, кроме того кретина, с которым она зацепилась в баре пару месяцев назад. Он, кажется, знал о ней слишком много, понимаете? Это её немного напугало.

— Знал слишком много — в каком смысле?

— Ну, она особо не распространялась. Просто сказала, что встретила парня в баре, и это должно было быть просто случайное знакомство, но выглядело как подстава. Они пили, и он говорил вещи, из которых она поняла, что он уже знает, кто она такая, и знает о ней детали. Это было чертовски жутко, и она просто свалила оттуда.

Мне было трудно оценить последовательность истории, поэтому я попытался разбить её на части.

— Хорошо, как называлось место, где они встретились?

— Не знаю, но она любила заведения в Долине, — сказала Хилл. — Места на бульваре Вентура. Она говорила, что мужчины там не такие навязчивые. И, думаю, это было как-то связано с её возрастом.

— В смысле?

— Она становилась старше. Парни в клубах Голливуда, Западного Голливуда — они все либо моложе, либо ищут кого помоложе.

— Понятно. Вы сказали полиции, что она предпочитала Долину?

— Да.

Я встретил Тину в баре ресторана на Вентуре. Интерес Мэтисона и Сакаи ко мне становился всё понятнее.

— Она жила недалеко от Сансет-Стрип, верно? — спросил я.

— Да, — подтвердила Хилл. — Просто вверх по холму. Рядом со старым «Spago».

— Значит, она ездила через перевал в Долину?

— Нет, никогда. У неё давненько отобрали права за пьянку, и она перестала садиться за руль, когда шла развлекаться. Пользовалась «Uber» и «Lyft».

Я предположил, что Мэтисон и Сакаи уже получили данные о поездках Тины. Это помогло бы определить бары, которые она посещала, и другие её перемещения.

— Вернемся к преследованию, — сказал я. — Она пошла в клуб одна и встретила этого парня, или это было заранее оговорено, через приложение для знакомств?

— Нет, это было в её духе, — сказала Хилл. — Она просто пошла туда, чтобы немного выпить, послушать музыку, может, познакомиться с кем-то. И как бы случайно наткнулась на этого типа у бара. С её точки зрения, это была случайность, или должно было ею быть.

Похоже, то, что произошло между Тиной и мной, не было единичным случаем. У Тины была привычка ходить в бары одной в надежде встретить мужчину. Я не придерживался старомодных взглядов на женщин. Они вольны ходить куда угодно и делать что угодно, и я не считал, что жертва несет ответственность за то, что с ней происходит. Но, учитывая вождение в нетрезвом виде и хранение наркотиков в прошлом, у меня складывался образ Тины как человека, склонного к риску. Посещение баров, где мужчины «менее навязчивы», не давало достаточной гарантии безопасности.

— Окей, значит, они встречаются в заведении, начинают разговаривать и пить у бара, — продолжил я. — И она никогда его раньше не видела?

— Именно, — ответила Хилл.

— А она сказала, что именно он такого произнес, что её напугало?

— Не совсем. Она просто повторяла: «Он знал меня. Он меня знал». Словно он как-то проболтался, и это была вовсе не случайность.

— Она не говорила, был ли он уже там, когда она пришла, или зашел позже?

— Не говорила. Подождите, у меня вторая линия.

Она не стала ждать моего ответа. Щелчок переключения, и я остался ждать, размышляя об инциденте в клубе. Когда Хилл вернулась на линию, её тон и слова изменились кардинально. Голос звучал жестко и зло.

— Ах ты ублюдок. Подонок. Это ты тот парень.

— Что? О чем вы…

— Это был детектив Мэтисон. Я написала ему. Он сказал, что ты не работаешь ни над какой статьей и мне следует держаться от тебя подальше. Ты знал её. Ты знал Тину, и теперь ты подозреваемый. Гребаный козёл.

— Нет, подождите. Я не подозреваемый, и я работаю над статьей. Да, я встретил Тину один раз, но я не тот парень из…

— Не смей ко мне приближаться!

Она бросила трубку.

— Черт!

Меня словно ударили под дых. Лицо горело от унижения из-за уловки, которую я использовал. Я солгал Лизе Хилл. Я даже не был уверен, зачем и что я вообще делаю. Визит детективов столкнул меня в кроличью нору, и я сомневался в своих мотивах. Дело было в нас с Кристиной Портреро или в самой истории, которую я мог бы написать?

С Кристиной у нас было «один раз и всё». В тот вечер она вызвала машину и уехала. Я предложил встретиться снова, но она отказала.

— Думаю, ты слишком правильный для меня, — сказала она тогда.

— Что это значит? — не понял я.

— Что ничего не выйдет.

— Почему?

— Ничего личного. Просто не думаю, что ты мой тип. Сегодня было здорово, но на долгую перспективу…

— Ну и какой же у тебя тип?

Это был такой жалкий ответ. Она просто улыбнулась и сказала, что её машина подъезжает. Она вышла за дверь, и больше я её никогда не видел.

Теперь она мертва, а я не мог оставить это просто так. Моя жизнь как-то изменилась с того момента, как двое детективов подошли ко мне в гараже. Я уже был в кроличьей норе и чувствовал, что впереди в этом месте меня ждут только тьма и неприятности. Но я также чувствовал, что это история. Хорошая история. Моя история.

Четыре года назад я потерял всё из-за истории. Работу и женщину, которую любил. Я всё испортил. Не сберег самое дорогое, что у меня было. Я поставил себя и репортаж выше всего остального. Правда, я прошел через темные воды. Я однажды убил человека и сам едва не погиб. Я оказался в тюрьме из-за преданности своей работе и её принципам, и потому что в глубине души знал: та женщина пожертвует собой, чтобы спасти меня. Когда всё рухнуло, моим добровольным покаянием стало решение оставить всё позади и развернуть свою жизнь в другом направлении. Долгое время до этого я говорил, что смерть — это моя тема. Теперь, с Кристиной Портреро, я знал: так оно и осталось.

Майрон уже ждал меня, когда на следующее утро я вошел в офис. Наш ньюсрум был спроектирован по принципу эгалитарного «опенспейса» — скопление индивидуальных ячеек, где все, от главного редактора до самого последнего новичка (меня), имели одинаковое рабочее пространство. Отраженный от потолочных плит свет мягко падал на столы. Наши компьютеры были оснащены бесшумными клавиатурами. Иногда здесь стояла тишина, как в церкви по понедельникам, если только кто-то не висел на телефоне, да и в таких случаях сотрудники обычно уходили в переговорную в глубине офиса, чтобы никому не мешать. Это было совсем не похоже на редакции, где я работал в начале карьеры: там одна лишь какофония клацающих клавиш могла сбить с мысли.

Переговорная, окно которой выходило в общий зал, использовалась также для интервью и летучек. Туда Майрон меня и повел, закрыв за собой дверь. Мы сели друг напротив друга за овальный стол. Майрон положил перед собой распечатку моей статьи «Король аферистов». Он был человеком старой закалки: правил тексты красной ручкой на бумаге, а затем наша ассистентка, Талли Гэлвин, вносила правки в цифровой файл.

— Значит, заголовок тебе не понравился, — сказал я.

— Нет. Заголовок должен говорить о том, что эта история значит для потребителя, а не о личности — хорошей или плохой, трагической или вдохновляющей, — через которую ты эту историю рассказываешь, — ответил Майрон. — Но я хочу поговорить не об этом.

— Тогда о чем? Тебе и статья не понравилась?

— Статья отличная. Даже более чем. Одна из твоих лучших работ. Но я хочу обсудить письмо, которое получил вчера вечером. Жалобу.

Я нервно хохотнул. Инстинктивно я понимал, о чем речь, но решил разыграть невинность.

— Жалобу на что?

— Некая женщина — Лиза Хилл — утверждает, что ты ввел её в заблуждение, пытаясь взять интервью об убийстве, в котором сам являешься подозреваемым. Обычно я бы просто удалил это письмо или повесил на стену к остальным психам.

В комнате отдыха у нас висела пробковая доска, куда сотрудники прикалывали распечатки самых возмутительных и странных откликов на наши публикации. Часто их присылали компании и люди, стоящие за угрозами потребителям, о которых мы писали. Мы называли эту доску Стеной позора.

— Но потом, — продолжил Майрон, — сегодня с самого утра мне позвонили из полиции Лос-Анджелеса и подтвердили слова этой женщины. Теперь у нас есть еще и официальная жалоба от копов.

— Это полная чушь, — заявил я.

— Ну так расскажи мне, что происходит, потому что звонивший детектив любезностью не отличался.

— Его звали Мэтисон?

Майрон опустил взгляд на распечатку и свои рукописные пометки. Кивнул.

— Он самый.

— Ладно. Все началось вчера вечером, когда я ехал домой с работы.

Я шаг за шагом пересказал Майрону события прошлого вечера: как Мэтисон и Сакаи последовали за мной в гараж жилого комплекса, как я пытался связаться с Лизой Хилл, как она перезвонила и в гневе бросила трубку, неправильно всё поняв. Майрон, верный репортерской привычке, делал пометки по ходу моего рассказа. Когда я закончил, он перечитал записи, прежде чем заговорить.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Но чего я не понимаю, так это с чего ты решил, что история об убийстве — это формат для «FairWarning». Поэтому…

— Но разве ты не…

— Дай мне закончить. Это наводит на мысль, что ты использовал «FairWarning» и свой статус репортера, чтобы расследовать нечто личное — смерть женщины, которую ты знал. Понимаешь, к чему я клоню? Это дурно пахнет.

— Слушай, неважно, написала Лиза Хилл или позвонили копы, я все равно собирался прийти сегодня и сказать, что это мой следующий материал.

— Это не может быть твоим материалом. У тебя конфликт интересов.

— Что, потому что я знал женщину, которую убили год спустя?

— Нет, потому что ты фигурант дела.

— Ерунда. Из разговора с Лизой Хилл и анализа соцсетей жертвы ясно, что она встречалась с кучей парней. Я не осуждаю, но все они, включая меня, попадают в круг интересов следствия. Копы просто закидывают широкую сеть. У них есть ДНК с места преступления, они взяли у меня образец и…

— Ты очень удобно умолчал об этом в своем рассказе только что.

— Я не думал, что это важно, потому что это и не важно. Суть в том, что я сдал образец добровольно, так как знаю: как только придет анализ, я буду чист. И свободен писать эту историю.

— Какую историю, Джек? Мы — организация по защите прав потребителей, а не криминальный блог «Лос-Анджелес Таймс».

— История не в убийстве. То есть в нем, конечно, но настоящая тема — это киберсталкинг, а это уже наша территория. Соцсети есть у всех. Это статья о том, насколько мы уязвимы перед цифровыми хищниками. О том, что приватность осталась в прошлом.

Майрон покачал головой.

— Старая тема, — сказал он. — Об этом писали все газеты страны. Мы не можем вкладываться в такое, и я не могу позволить тебе тратить время на погоню за призраками. Нам нужны истории, которые открывают что-то новое и привлекают внимание.

— Гарантирую, это будет именно такая история.

Майрон снова покачал головой. Разговор заходил в тупик.

— Что нового ты можешь сюда привносить? — спросил он.

— Мне нужно время, чтобы погрузиться в тему, прежде чем я смогу ответить полностью, но…

— Послушай, ты отличный репортер, у тебя есть опыт в таких делах. Но это не наш профиль, Джек. У нас есть определенные задачи, которые мы должны выполнять.

Я видел, что Майрону крайне неловко, ведь мы были ровесниками и коллегами. Он не отчитывал пацана, только что окончившего журфак.

— У нас есть подписчики, есть база, — продолжал он. — Читатели приходят на наш сайт за тем, что написано в нашей миссии: жесткие журналистские расследования в интересах потребителей.

— Ты хочешь сказать, что наши читатели и спонсоры определяют, какие темы нам разрабатывать? — спросил я.

— Так, не начинай. Я не упоминал доноров, и ты знаешь, что это не так. Мы полностью независимы.

— Я не пытаюсь затеять ссору. Но нельзя браться за историю, заранее зная финал. Лучшие расследования начинаются с вопроса. От «кто вломился в штаб демократов» до «кто убил моего брата». Стал ли киберсталкинг причиной смерти Кристины Портреро? Вот мой вопрос. Если ответ «да», то это материал для «FairWarning».

Майрон посмотрел на свои записи.

— Это очень большое «если», — наконец произнес он.

— Знаю, — согласился я. — Но это не значит, что не стоит искать ответ.

— Мне всё равно не нравится, что ты по уши в этом деле. Копы взяли твою ДНК, ради всего святого!

— Да, я сам отдал. Думаешь, если бы я был причастен, я бы сказал: «Конечно, парни, берите. Мне не нужен адвокат»? Нет, Майрон, не сказал бы. И не сделал бы. Меня оправдают, но если мы будем ждать результатов из лаборатории, мы потеряем темп и упустим историю.

Майрон не отрывал глаз от блокнота. Я чувствовал, что почти убедил его.

— Послушай, дай мне просто поработать над этим пару дней. Я либо что-то нарою, либо нет. Если нет — вернусь и возьмусь за всё, что скажешь. Кроватки-убийцы, опасные автокресла — да я хоть всю детскую рубрику на себя возьму, если захочешь.

— Эй, не принижай. Детская тема собирает больше просмотров, чем почти всё остальное.

— Знаю. Потому что детей надо защищать.

— Ладно, каковы следующие шаги… если я дам тебе добро?

Я почувствовал, что выиграл битву. Майрон сдавался.

— Её родители, — сказал я. — Хочу узнать, что она рассказывала им о преследовании. Еще она выложила в Инстаграм пост о том, что нашла сводную сестру. Я не знаю, что это значит, и хочу выяснить.

— Где родители? — спросил Майрон.

— Пока не уверен. Мне она говорила, что из Чикаго.

— В Чикаго ты не поедешь. У нас нет бюджета на…

— Я знаю. Я и не просил командировку. Есть такая штука, называется телефон, Майрон. Я прошу у тебя время. Я не прошу тратить деньги.

Прежде чем Майрон успел ответить, дверь открылась, и в проем заглянула Талли Гэлвин.

— Майрон, — сказала она. — Тут полиция.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел через стекло в общий зал. У стола Талли, возле входа для посетителей, стояли Мэтисон и Сакаи.

— Ну что ж, — сказал Майрон. — Зови их сюда.

Талли пошла за детективами, а Майрон посмотрел на меня через стол. Он заговорил тихо:

— Я сам с этим разберусь. Ты молчишь.

Не успел я возразить, как дверь переговорной открылась, и вошли Мэтисон с Сакаи.

— Детективы, — поприветствовал их Майрон. — Я Майрон Левин, основатель и исполнительный директор «FairWarning». Полагаю, я говорил с одним из вас сегодня утром.

— Со мной, — отозвался Мэтисон. — Я Мэтисон, а это детектив Сакаи.

— Присаживайтесь. Чем можем помочь?

Сакаи начал было выдвигать стул.

— Нам не нужно садиться, — отрезал Мэтисон.

Сакаи замер, держа руку на спинке стула.

— Нам нужно, чтобы вы угомонились, — продолжил Мэтисон. — Мы ведем расследование убийства, и последнее, что нам нужно, — это пара недоделанных репортеров, которые суют нос не в свое дело и всё портят. Отойдите. В сторону.

— Недоделанных репортеров, детектив? — переспросил Майрон. — Что это значит?

— Это значит, что вы даже не настоящее СМИ, и ваш парень бегает повсюду, болтает с нашими свидетелями и запугивает их.

Он кивнул в мою сторону. «Этим парнем» был я.

— Это чушь, — сказал я. — Всё, что я…

Майрон поднял руку, прерывая меня.

— Детектив, мой репортер работал над материалом. И что касается вашего мнения о нашей «недоделанности»: вам следует знать, что мы являемся полноправными и легитимными представителями прессы и пользуемся всеми свободами слова. И мы не позволим нас запугивать во время работы над законным новостным сюжетом.

Меня поразило спокойствие Майрона и твердость его слов. Пять минут назад он ставил под сомнение мои мотивы и саму историю. Но теперь мы сомкнули ряды и держали оборону. Именно поэтому я когда-то и пошел работать к Майрону.

— У вас не будет особого сюжета, если ваш репортер окажется за решеткой, — парировал Мэтисон. — Как это будет выглядеть в глазах ваших собратьев по перу?

— Вы хотите сказать, что если мы продолжим расследование, вы посадите моего журналиста? — спросил Майрон.

— Я говорю, что он может очень быстро превратиться из репортера в главного подозреваемого, и тогда свобода прессы будет иметь мало значения, не так ли?

— Детектив, если вы арестуете моего репортера, я гарантирую вам резонанс национального масштаба. Об этом напишут все газеты страны. Точно так же, как они напишут о том, когда вы будете вынуждены его отпустить и публично признать, что вы и ваш департамент ошиблись и сфабриковали дело против журналиста, потому что боялись, что он найдет ответы, которые не смогли найти вы.

Мэтисон, казалось, замешкался с ответом. Наконец он заговорил, глядя прямо на меня, так как понял, что Майрон — это непробиваемая стена. Но жесткости в его голосе поубавилось.

— В последний раз говорю: держись от этого подальше, — сказал он. — Держись подальше от Лизы Хилл и от этого дела.

— У вас ведь ничего нет, правда? — спросил я.

Я ожидал, что Майрон снова поднимет руку, призывая к молчанию. Но на этот раз он ничего не сделал. Он пристально смотрел на Мэтисона, ожидая ответа.

— У меня твоя ДНК, дружок, — бросил Мэтисон. — И тебе лучше молиться, чтобы она оказалась чистой.

— Значит, это подтверждает мою догадку, — сказал я. — У вас ничего нет, и вы тратите время на запугивание, чтобы никто ничего не узнал.

Мэтисон ухмыльнулся, словно я был дураком, не понимающим, о чем говорю. Затем он протянул руку и хлопнул Молчаливого Сакаи по плечу.

— Пошли.

Мэтисон развернулся и вывел Сакаи из кабинета. Мы с Майроном наблюдали через стекло, как они с важным видом шагали через ньюсрум к выходу. Мне было хорошо. Я чувствовал поддержку и защиту. Сейчас не лучшее время быть журналистом. Эпоха фейковых новостей, когда власть имущие клеймят репортеров врагами народа. Газеты закрываются направо и налево, некоторые говорят, что индустрия в смертельном штопоре. Растет количество предвзятых, непроверенных материалов, а грань между беспристрастной журналистикой и пропагандой стирается всё сильнее. Но в том, как Майрон осадил Мэтисона, я увидел отблеск тех дней, когда пресса была бесстрашной, непредвзятой и потому неподвластной запугиванию. Впервые за долгое время я понял, что нахожусь на своем месте.

Майрону Левину приходилось искать деньги и управлять сайтом. Это были его приоритеты, и он не мог быть репортером так часто, как хотел. Но когда он надевал эту шляпу, он был неумолим, как никто другой. В журналистских кругах ходила знаменитая байка о Майроне времен его работы потребительским обозревателем в «Лос-Анджелес Таймс». Это было до того, как он взял отступные, ушел из газеты и на эти деньги основал «FairWarning». Для репортера нет чувства лучше, чем разоблачить мерзавца, написать статью, которая выведет мошенника на чистую воду и прикроет его лавочку. Чаще всего шарлатаны заявляют о невиновности и ущербе. Они подают иски на миллионы, а затем тихо исчезают из города, чтобы начать всё сначала где-то еще.

Легенда о Майроне гласит, что он разоблачил афериста, наживавшегося на ремонте после землетрясения в Нортридже в 94-м. Оказавшись на первой полосе «Таймс», мошенник заявил о своей невиновности и подал иск о клевете и диффамации, требуя 10 миллионов долларов. В судебных документах он утверждал, что статья Майрона причинила ему такое унижение и страдания, что ущерб коснулся не только репутации и доходов, но и здоровья. Он заявил, что статья Майрона вызвала у него ректальное кровотечение. Именно это закрепило за Майроном статус легенды. Он написал текст, от которого у человека в буквальном смысле пошла кровь из задницы. Ни одному репортеру никогда не переплюнуть такое, на сколько бы миллионов его ни пытались засудить.

— Спасибо, Майрон, — сказал я. — Ты прикрыл меня.

— Конечно, — ответил он. — А теперь иди и добудь эту историю.

Я кивнул, глядя, как двое детективов выходят за дверь офиса.

— И будь осторожен, — добавил Майрон. — Ты очень не нравишься этим засранцам.

— Я знаю, — ответил я.

Получив официальное добро от редактора и издателя, я приступил к работе над материалом. И первый же мой шаг оказался удачным. Я вернулся на страницу Тины Портреро в соцсетях, проследил историю ее отметок в Фейсбуке, вычислил ее мать, Реджину Портреро, и написал ей через ее собственный профиль. Расчет был прост: если Реджина ответит мне из своего дома в Чикаго, мы договоримся о телефонном разговоре. Звонки убитым горем родственникам — самый безопасный вариант. У меня на лице до сих пор остался шрам — память о неудачно заданном вопросе женщине, оплакивавшей внезапную смерть жениха. Но в телефонном разговоре многое теряется: нюансы интонации, выражение лица, живые эмоции.

И тут мне повезло. Не прошло и часа после того, как я отправил личное сообщение, как Реджина ответила. Она сообщила, что находится в городе, улаживая формальности для перевозки дочери домой. Она остановилась в отеле «Лондон Вест-Голливуд» и планировала вылететь из Лос-Анджелеса следующим утром, забрав тело Тины в грузовом отсеке самолета. Она пригласила меня в отель, чтобы поговорить о Тине.

Откладывать такое приглашение было нельзя, особенно зная, что Мэтисон и Сакаи могли опередить меня и настроить Реджину против. Я ответил, что буду в холле через час. Предупредив Майрона, куда направляюсь, я прыгнул в джип и поехал на юг по каньону Колдуотер, перевалил через горы Санта-Моника и спустился в Беверли-Хиллз. Затем свернул на восток по бульвару Сансет в сторону Сансет-Стрип. Отель «Лондон» располагался как раз в центре этого района.

Реджина Портреро оказалась миниатюрной женщиной лет шестидесяти пяти, что говорило о том, что Тину она родила довольно рано. Сходство с дочерью особенно проступало в темных карих глазах и цвете волос. Она встретила меня в холле отеля, расположенного на Сан-Висенте, метрах в пятидесяти к югу от бульвара Сансет. Это был район ее дочери. Тина жила всего в нескольких сотнях метров отсюда.

Мы устроились в алькове, вероятно, предназначенном для постояльцев, ожидающих заселения. Но в тот момент там было пусто, и никто нам не мешал. Я достал блокнот и положил его на колено, стараясь делать пометки как можно незаметнее.

— Какой у вас интерес к Тине? — спросила она.

Первый вопрос Реджины сбил меня с толку, потому что в переписке она его не задавала. Теперь она хотела знать суть моего расследования, и я понимал: если отвечу честно и полно, интервью закончится, не успев начаться.

— Ну, прежде всего, примите мои глубочайшие соболезнования, — начал я. — Я не могу представить, через что вам приходится проходить, и мне ужасно неловко вторгаться в ваше горе. Но то, что полиция рассказала мне об этом деле, делает его особенным. Обстоятельства случившегося с Тиной таковы, что общественность, возможно, должна о них знать.

— Я не понимаю. Вы говорите о том, что случилось с ее шеей?

— О, нет.

Я готов был сквозь землю провалиться. Мой неуклюжий ответ вызвал в ее воображении ужасную картину того, как была убита ее дочь. Во многих смыслах я бы предпочел пощечину, чтобы бриллиант обручального кольца распорол мне кожу, оставив еще один шрам.

— Э-э… — замялся я. — Я имел в виду… полиция сообщила мне, что она могла стать жертвой киберпреследования. Пока, насколько мне известно, нет доказательств прямой связи, но…

— Мне они этого не говорили, — сказала Реджина. — Они сказали, что у них нет никаких зацепок.

— Что ж, я не хочу говорить за них. Возможно, они не хотят ничего сообщать, пока не будут уверены. Но я знаю, что она рассказывала друзьям — например, Лизе Хилл, — что чувствовала слежку. И, честно говоря, именно это меня интересует. Это вопрос защиты потребителей — вопрос приватности — и если здесь есть… проблема, то именно об этом я и собираюсь написать.

— Как ее преследовали? Для меня это новость.

Я понимал, что ступаю на тонкий лед. Я рассказывал ей вещи, о которых она не знала, и первым делом после моего ухода она позвонит Мэтисону. Мэтисон узнает, что я все еще активно копаю, а Реджина, в свою очередь, узнает, что мой журналистский интерес к смерти Тины скомпрометирован тем, что я был знаком с ней — недолго, но интимно. Это означало, что у меня есть единственный шанс поговорить с матерью Тины. Скоро ее настроят против меня так же, как Лизу Хилл.

— Я не знаю точно, как именно велась слежка, — сказал я. — Это лишь версия полиции. Я говорил с ее подругой Лизой, и та сказала, что Тина познакомилась с мужчиной в баре, но у нее возникло чувство, будто он ждал ее там. Что это не было случайной встречей.

— Я говорила ей держаться подальше от баров, — вздохнула Реджина. — Но она не могла остановиться — даже после арестов и реабилитационной клиники.

Реакция была неожиданной. Я говорил о преследовании ее дочери, а она зациклилась на проблемах Тины с алкоголем и наркотиками.

— Я не утверждаю, что одно связано с другим, — сказал я. — Думаю, полиция тоже пока не знает. Но мне известно, что у нее были приводы и она проходила лечение. Вы это имели в виду, говоря о походах по барам?

— Она вечно где-то пропадала, знакомилась с незнакомцами… — произнесла Реджина. — Еще со старших классов. Отец предупреждал ее, что это может плохо кончиться, но она не слушала. Ей было все равно. Она с самого начала была помешана на парнях.

Говоря это, Реджина смотрела куда-то вдаль. «Помешана на парнях» звучало безобидно, но было ясно, что перед ее глазами стоит образ дочери в юности. Неприятное воспоминание, полное расстройства и обиды.

— Тина когда-нибудь была замужем? — спросил я.

— Нет, никогда, — ответила Реджина. — Она говорила, что не хочет быть привязанной к одному мужчине. Мой муж шутил, что она сэкономила ему кучу денег, так и не выйдя замуж. Но она была нашим единственным ребенком, и я всегда мечтала спланировать ее свадьбу. Этого так и не случилось. Она вечно искала что-то, чего, по ее мнению, не мог дать ни один встреченный ею мужчина… Что именно это было, я так и не узнала.

Я вспомнил пост, который видел в соцсетях Тины.

— Я видел в ее Инстаграме, что она писала о найденной сестре, — сказал я. — Сводной сестре. Но ведь это не ваша дочь?

Лицо Реджины изменилось, и я понял, что задел за живое.

— Я не хочу об этом говорить, — отрезала она.

— Простите, я сказал что-то не то? — спросил я. — Что произошло?

— Все эти люди, их так интересует вся эта ерунда. Откуда они родом. Шведы они или индейцы. Они не понимают, с чем играют. Это как та приватность, о которой вы упоминали. Некоторые секреты должны оставаться секретами.

— Сводная сестра была секретом?

— Тина отправила свою ДНК, а потом заявляет нам, что у нее есть сводная сестра в Нейпервилле. Она… Мне не стоило вам этого рассказывать.

— Вы можете сказать мне это не для печати. Это никогда не попадет в статью, но если это поможет мне понять вашу дочь и то, чем она интересовалась, это может быть важно. Вы знаете, почему она отправила ДНК на анализ? Она искала…

— Кто знает? Все так делают, верно? Это быстро. Это дешево. Ее друзья так делали, искали свои корни.

Я сам не сдавал ДНК ни на один из сайтов генетической аналитики, но знал людей, которые это делали, и в общих чертах представлял, как это работает. Ваш образец попадает в банк данных, который выдает совпадения с другими клиентами сайта вместе с процентом общей ДНК. Высокий процент означал близкое родство — от троюродных братьев до прямых братьев и сестер.

— Она нашла сводную сестру. Я видел их фото. Нейпервилль — это ведь рядом с Чикаго?

Мне нужно было заставить ее говорить о том, о чем она говорить не хотела. Простые вопросы влекут за собой простые ответы и поддерживают беседу.

— Да, — сказала Реджина. — Я там выросла. Ходила там в школу.

Она замолчала и посмотрела на меня, и я понял: ей нужно выговориться. Меня всегда поражало, как люди открываются. Я был чужаком, но они знали, что я репортер, летописец. Работая над трагедиями, я часто замечал, что оставшиеся в живых хотят пробиться сквозь свое горе, поговорить и зафиксировать хоть какую-то память о потерянном близком. Женщины чаще, чем мужчины. У них было чувство долга перед ушедшими. Иногда их нужно было лишь слегка подтолкнуть.

— У вас был ребенок, — сказал я.

Она кивнула.

— И Тина не знала, — продолжил я.

— Никто не знал, — сказала она. — Это была девочка. Я отказалась от нее. Я была слишком молода. А потом я встретила мужа, и у нас появилась семья. Тина. А потом она выросла и отправила свою ДНК в одну из этих контор. И та девочка тоже это сделала. Она знала, что приемная, и искала связи. Они нашли друг друга через сайт ДНК, и это разрушило нашу семью.

— Отец Тины не знал…

— Я не сказала ему вначале, а потом стало слишком поздно. Это должен был быть мой секрет. Но мир меняется, и теперь твоя собственная ДНК может вскрыть всё что угодно, и тайное становится явным.

У меня когда-то был редактор по фамилии Фоули, который говорил, что иногда лучший вопрос — это тот, который не задан. Я ждал. Я чувствовал, что следующий вопрос задавать не нужно.

— Мой муж ушел, — сказала Реджина. — Не из-за того, что у меня был ребенок. А из-за того, что я ему не сказала. Он заявил, что наш брак был построен на лжи. Это случилось четыре месяца назад. Кристина не знала. Мы с ее отцом договорились не взваливать на нее эту вину. Она бы винила себя.

Реджина сжимала в руках комок салфеток и теперь промокнула ими глаза и вытерла нос.

— Тина поехала в Чикаго, чтобы встретиться со сводной сестрой, — сказал я, надеясь вызвать новые откровения у этой сломленной женщины.

— Тина была такой милой девочкой, — сказала Реджина. — Она хотела нас воссоединить. Думала, что это хорошо. Она не знала, что происходит между мной и отцом. Но я сказала ей «нет», я не могла видеть ту девушку. Не сейчас. И она очень на меня рассердилась.

Она покачала головой и продолжила:

— Забавная штука жизнь. Все хорошо, все прекрасно. Ты думаешь, твои секреты в безопасности. А потом что-то происходит, и все просто рушится. Все меняется.

Это была лишь деталь для статьи, но я спросил, на какой генетический сайт Кристина отправила свою ДНК.

— Это был «GT23», — ответила Реджина. — Я запомнила, потому что это стоило всего двадцать три доллара. Столько горя всего за двадцать три доллара.

Я знал о «GT23». Это был один из новичков в бизнесе ДНК-тестирования и аналитики. Компания-выскочка пыталась захватить контроль над миллиардной индустрией, резко сбивая цены конкурентов. Их рекламная кампания строилась на обещании сделать анализ ДНК доступным для масс. Их слоган гласил: «ДНК, которая вам по карману!» Число 23 в названии обозначало двадцать три пары хромосом в человеческой клетке, а также цену базового набора: полный отчет о ДНК и наследственности за двадцать три доллара.

Тут Реджина расплакалась по-настоящему. Комок салфеток в ее руках разваливался. Я сказал, что принесу еще, и встал. Я начал искать уборную.

Внутренний голос подсказывал мне: хотя появление сводной сестры в жизни Тины было важным фактом, не этот аспект привел к киберпреследованию. Это была лишь одна спица в колесе жизни Тины, пусть и приведшая к глубоким переменам для ее близких. Но слежка должна была прийти с другой стороны, и я полагал, что дело было в ее образе жизни.

Я нашел туалет, открыл стальной контейнер с картонной коробкой салфеток и забрал ее целиком в холл.

Реджины не было.

Я огляделся — ее нигде не было видно. Я проверил диван, где она сидела. Ни сумочки, ни скомканных салфеток.

— Простите, мне нужно было отойти.

Я обернулся — это была она. Она вернулась к дивану. Похоже, она умылась. Я поставил коробку с салфетками рядом с ней и вернулся в кресло слева от нее.

— Простите, что заставляю вас проходить через все это, — сказал я. — Я не знал, что мой вопрос поднимет такие тяжелые темы.

— Нет, все в порядке, — сказала Реджина. — Это своего рода терапия. Говорить об этом, выплескивать наружу. Понимаете?

— Возможно. Думаю, да.

Теперь я хотел направить разговор в другое русло.

— Скажите, — спросил я. — Тина когда-нибудь рассказывала вам о мужчинах, с которыми встречалась?

— Нет, она знала мое отношение к этому и к ее образу жизни, — ответила Реджина. — К тому же, что я могла сказать? Я встретила мужа в блюз-клубе в Саут-Сайде Чикаго. Мне было всего двадцать лет.

— Вы не знаете, пользовалась ли она сайтами знакомств, чем-то подобным?

— Догадываюсь, что да, но я об этом не знаю. Полиция спрашивала то же самое, и я ответила, что Тина не посвящала меня в подробности своей жизни здесь. Я знала об арестах и реабилитации — потому что ей нужны были деньги. Но это все. Единственное, что я всегда ей говорила — это то, что хочу, чтобы она вернулась домой и была рядом. Я просила её об этом при каждом разговоре.

Я кивнул. Я записал эти слова.

— А теперь слишком поздно, — добавила она.

Она снова заплакала, и я записал и эту последнюю фразу.

Мне следовало закончить интервью на этом и не давить на женщину дальше. Но я знал, что как только она снова пообщается с Мэтисоном, он велит ей держаться от меня подальше. Либо сейчас, либо никогда, и мне пришлось рискнуть.

— Вы были в ее квартире? — спросил я.

— Еще нет, — ответила она. — Полиция сказала, что она все еще опечатана, так как это место преступления.

Я надеялся сам взглянуть на жилье Тины.

— Они не сказали, когда вы сможете войти и забрать ее вещи?

— Пока нет. Придется вернуться за этим. Может быть, после похорон.

— Где именно находилась ее квартира?

— Знаете, где раньше был магазин «Тауэр Рекордс»?

— Да, напротив книжного.

— Она жила прямо над ним. «Сансет Плейс Апартментс».

Реджина вытянула свежие салфетки из коробки и промокнула глаза.

— Симпатичное местечко, — сказала она.

Я кивнул.

— Она была красивой и доброй, — произнесла Реджина. — Зачем кому-то понадобилось убивать ее?

Она уткнулась лицом в салфетки и зарыдала. Я просто смотрел на нее. Она задала вопрос, который могла задать только мать, и на который мог ответить только убийца. Но это была сильная фраза, и я запомнил ее, чтобы записать позже. А в тот момент я просто сочувственно кивнул.

Я вернулся в редакцию к обеду. Коллеги сидели на своих рабочих местах, жуя сэндвичи из «Артс Дели». Обычно мы заказывали еду на всех, но никто не догадался написать мне и спросить, что я буду. Это было неважно, потому что в тот момент еда мне была не нужна. Я питался энергией, которую давала сама история. Я находился на той ранней стадии, когда понимаешь, что нащупал что-то важное, но еще не уверен, что именно и каким должен быть следующий шаг.

Я начал с того, что открыл текстовый файл на ноутбуке и перепечатал свои рукописные заметки из интервью с Реджиной Портреро. На середине процесса я осознал проблему. Следующим шагом должно было стать возвращение к Лизе Хилл, чтобы задать больше вопросов о Тине и ее преследователе, но Лиза Хилл считала меня не просто подонком, а подозреваемым в убийстве ее подруги.

Отложив расшифровку заметок, я проверил телефон, чтобы узнать, не заблокировала ли меня Хилл в Инстаграме. Пока нет, но я догадывался, что это лишь недосмотр, и она сделает это, как только проверит список подписчиков и вспомнит о моем обмане.

Следующие полчаса я потратил на то, чтобы составить ей личное сообщение, которое, как я надеялся, даст мне второй шанс.

Я добавил свой номер телефона в конце сообщения и отправил его, надеясь на лучшее, но понимая, что шансы призрачны и я не могу просто сидеть и ждать, пока Лиза Хилл изменит свое мнение обо мне. Затем я зашел на сайт судебно-медицинской экспертизы, где разместил запрос информации об атланто-затылочной дислокации. И именно здесь удача — и сама история — совершили крутой поворот. Меня ждали уже пять сообщений.

Первое сообщение было опубликовано в 7 утра по Лос-Анджелесу (в 10 утра по флоридскому времени) и пришло из офиса судмедэксперта округа Бровард. Патологоанатом по имени Фрэнк Гарсия ссылался на случай АЗД (атланто-затылочной дислокации) годичной давности, который был признан убийством.

Я мог расшифровать большую часть сокращений. «FLPD» поначалу принял за Департамент полиции Флориды, но, погуглив, выяснил, что это Полиция Форт-Лодердейла, расположенного в округе Бровард. Я скопировал сообщение и перенес его в файл с материалами статьи, созданный на компьютере.

Следующее сообщение пришло из Далласа и было похоже на первое тем, что жертвой была женщина схожего возраста — тридцатичетырехлетняя Джейми Флинн. Она погибла в том, что выглядело как одиночная авария, с АЗД в качестве причины смерти. Этот случай классифицировали не как убийство, а как «смерть при подозрительных обстоятельствах», поскольку токсикологический отчет Флинн был чист, и не было четкого объяснения, почему она съехала с дороги вниз по склону и врезалась в дерево. Смерть Флинн произошла десятью месяцами ранее, и дело оставалось открытым из-за неясных обстоятельств.

Третье сообщение было дополнением от Фрэнка Гарсии из офиса судмедэксперта округа Бровард.

Четвертый пост на форуме касался еще одного случая, произошедшего три месяца назад. Он пришел от Брайана Шмидта, следователя коронерской службы округа Санта-Барбара.

Я знал, что предел для вождения в Калифорнии составляет 0,08 (соответствует 0,8 промилле), что указывало на то, что Таггарт была по крайней мере слегка нетрезва, когда подошла к краю обрыва в темноте и сорвалась вниз.

Пятое сообщение было самым свежим. Оно было самым коротким, но заставило меня застыть.

Оно было опубликовано всего двадцать минут назад доктором Адхирой Ларкспар, которая, как я знал, была главным судмедэкспертом округа Лос-Анджелес. Это означало, что я под угрозой разоблачения. Если никто из ее подчиненных не признается, Ларкспар может проверить, был ли в ее офисе недавний случай АЗД. Этот запрос неминуемо приведет ее к Мэтисону и Сакаи, а те, несомненно, сделают вывод, что автором поста на форуме был я.

Я попытался отогнать мысли о новом визите детективов и сосредоточиться на информации перед глазами. Три случая АЗД за последние полтора года, и Тина Портреро стала четвертой. Жертвы — женщины в возрасте от двадцати двух до сорока четырех лет. На данный момент два случая были признаны убийствами, один — подозрительным, и один — самый последний перед Портреро — классифицирован как несчастный случай.

Я недостаточно разбирался в физиологии человека, чтобы судить, имеет ли значение тот факт, что все четыре случая касались женщин. Поскольку мужчины, как правило, крупнее и мускулистее женщин, возможно, АЗД чаще случается с женщинами из-за большей хрупкости их тел.

Или же дело в том, что их преследуют, и они становятся мишенями хищников чаще, чем мужчины.

Я понимал: чтобы сделать хоть какой-то обоснованный вывод, мне нужно дополнить портреты этих четырех женщин. Я решил работать в обратном хронологическом порядке и начать с самого недавнего случая. Используя обычные поисковики, я нашел о Шарлотте Таггарт очень мало, кроме платного некролога в «Ист-Бэй Таймс» и прилагаемой к нему онлайн-книги памяти, где друзья и семья могли оставить подписи и комментарии об усопшей.

В некрологе говорилось, что Шарлотта Таггарт выросла в Беркли, Калифорния, и училась в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре. Она умерла на последнем курсе. Ее похоронили на кладбище Сансет-Вью в Беркли. У нее остались родители, два младших брата и «множество близких и дальних родственников, которых она нашла за последний год».

Конец последней строки приковал мое внимание. Шарлотта Таггарт обнаружила новых родственников в последний год своей жизни. Это говорило мне о том, что она, скорее всего, нашла этих людей через компанию по анализу происхождения. Я предположил, что она отправила свою ДНК на анализ так же, как это сделала Кристина Портреро.

Эта связь не обязательно что-то значила — миллионы людей делали то же, что и эти две молодые женщины. Это было вовсе не редкостью, и на данном этапе выглядело простым совпадением.

Я просмотрел комментарии в онлайн-книге памяти; она была полна искренних, но стандартных слов любви и скорби, многие из которых были обращены непосредственно к Шарлотте, словно она могла прочитать их из загробного мира.

Занеся то, что я узнал о жизни и смерти Шарлотты Таггарт, в файл статьи, я перешел к случаю в Далласе, где смерть Джейми Флинн была помечена как подозрительная, поскольку не было объяснения, почему она съехала по насыпи в дерево.

На этот раз я нашел короткую заметку о гибели в «Форт-Уэрт Стар-Телеграм». Джейми была из видной семьи, управлявшей известным бизнесом по производству обуви и сбруи в Форт-Уэрте. Флинн была аспиранткой в Южном методистском университете в Далласе и работала над докторской по психологии. Она жила на конном ранчо в Форт-Уэрте, принадлежавшем ее родителям, и ездила на учебу, потому что любила быть ближе к своим лошадям. Целью ее жизни было открыть консультационную практику, включающую верховую езду как терапию. Статья содержала интервью с отцом Флинн, который сетовал, что его дочь боролась с депрессией и алкоголизмом, прежде чем наладить свою жизнь и вернуться к учебе. Он, казалось, гордился тем фактом, что у нее не было рецидива и что анализы крови при вскрытии были чистыми.

В статье также приводились слова следователя по ДТП из полиции Далласа. Тодд Уитни заявил, что не закроет дело, пока не будет уверен, что смерть Джейми Флинн была несчастным случаем.

Я отметил, что в статье ничего не говорилось о том, могла ли Джейми Флинн съехать с дороги намеренно, пытаясь замаскировать самоубийство под несчастный случай. Это не было чем-то необычным. Но если такая версия и рассматривалась, публично о ней не сообщали. Суицид окружен такой стигмой, что большинство газет избегают этой темы как чумы. Статьи о самоубийствах писали только тогда, когда с собой кончали публичные фигуры.

На данный момент я закончил с Джейми Флинн. Я хотел сохранить набранный темп. Я был уверен, что подбираюсь к чему-то важному, и не хотел задерживаться.

Последним делом, которое я изучил, было то, с которого и началась ветка на форуме патологоанатомов. О нем сообщалось в краткой сводке. Смерть тридцатидвухлетней Мэллори Йейтс в Форт-Лодердейле оставалась нераскрытой и расследовалась как убийство, поскольку, как и в случае в Далласе, в предполагаемом ДТП обнаружились нестыковки. Уровень гистамина в некоторых ранах на теле указывал на то, что травмы были нанесены посмертно, а авария инсценирована.

Однако, кроме поста на форуме, я не нашел ни уведомления о похоронах, ни новостных заметок. Углубленный поиск вывел меня на общедоступную страницу в Фейсбуке, превращенную в мемориал памяти Йейтс. За шестнадцать месяцев, прошедших со дня ее смерти, друзья и родственники оставили там десятки сообщений. Я бегло просмотрел их, выуживая крупицы биографии погибшей и новости о ходе расследования.

Я узнал, что Мэллори выросла в Форт-Лодердейле, училась в католических школах и работала в семейном бизнесе по прокату лодок в марине «Байя Мар». Похоже, после школы она не пошла в колледж и, как Джейми Флинн из Форт-Уэрта, жила одна в доме, принадлежавшем отцу. Ее мать умерла. Несколько постов в Фейсбуке содержали соболезнования отцу, потерявшему и жену, и дочь в течение двух лет.

Сообщение, опубликованное через три недели после смерти Мэллори, привлекло моё внимание и заставило прекратить беглую прокрутку страницы. Некто Эд Йегерс оставил слова сочувствия, назвав Мэллори своей троюродной сестрой и посетовав, что они только начали общаться, когда ее жизнь оборвалась. Он написал: «Я только начал узнавать тебя, жаль, что у нас было так мало времени. Безумно грустно обрести семью и потерять ее в один и тот же месяц».

Эта фраза могла бы слово в слово повторить некролог Шарлотты Таггарт. В наши дни «обрести семью» обычно означало ДНК-тест. Существовали компании по анализу наследственности, которые использовали онлайн-базы данных для поиска родственных связей, но ДНК была самым коротким путем. Теперь я был убежден, что и Шарлотта Таггарт, и Мэллори Йейтс искали родственников через ДНК-анализ. Как и Кристина Портреро. Совпадение касалось уже трех женщин и, возможно, включало всех четверых.

Следующие двадцать минут я потратил на поиск контактов родственников и друзей Мэллори Йейтс и Шарлотты Таггарт в социальных сетях. Каждому из них я отправил одно и то же сообщение с вопросом: сдавал ли их близкий человек ДНК в аналитическую компанию и, если да, то в какую именно. Еще до того, как я закончил рассылку, мне на почту пришел ответ от Эда Йегерса.

Адреналин хлынул в кровь, словно прорвало плотину. У меня было два подтвержденных случая с редкой причиной смерти и отправкой ДНК в «GT23». Я быстро вернулся к статье о Джейми Флинн в газете Форт-Уэрта, нашел имя ее отца и название семейного бизнеса по продаже сапог, ремней и товаров для верховой езды. Погуглив компанию, я нашел номер главного офиса и набрал его. Ответила женщина, и я попросил к телефону Уолтера Флинна.

— Могу я узнать, по какому вопросу? — спросила она.

— Насчет его дочери Джейми, — ответил я.

Никому не нравится причинять людям боль, бередить старые раны. Я знал, что этот звонок сделает именно это. Но я также знал: если мое чутье меня не подводит, со временем я смогу облегчить это горе, дав ответы.

После очень короткого ожидания трубку взял мужчина.

— Уолт Флинн, чем могу помочь?

У него был властный техасский говор, не терпящий возражений; полагаю, такой акцент передавался в этих краях из поколения в поколение. В моем воображении возник образ «человека Мальборо» в белом стетсоне, сидящего верхом на лошади, с сурово сжатыми губами на точеном лице. Я тщательно подбирал слова, не желая, чтобы он отмахнулся от меня или разозлился.

— Мистер Флинн, простите за беспокойство. Я репортер из Лос-Анджелеса, работаю над материалом о необъяснимых смертях нескольких женщин.

Я выждал паузу. Наживка была заброшена. Теперь он либо клюнет, либо бросит трубку.

— И это касается моей дочери? — спросил он.

— Да, сэр, возможно, — ответил я.

Я не стал заполнять повисшую тишину словами. На фоне послышался шум, похожий на льющуюся воду.

— Я слушаю, — сказал он.

— Сэр, я не хочу причинять вам лишнюю боль. Я глубоко соболезную вашей утрате. Но могу я говорить с вами откровенно?

— Я все еще на линии.

— И не для печати?

— Разве не я должен ставить это условие?

— Я имею в виду, что не хочу, чтобы вы пересказывали наш разговор кому-либо, кроме вашей жены. Договорились?

— Пока договорились.

— Хорошо, тогда я выложу все как есть, сэр. Я расследую… Простите, у нас плохая связь? Я слышу какой-то шум…

— Это дождь. Я вышел на улицу, чтобы поговорить без свидетелей. Я поставлю на беззвучный режим, пока вы говорите.

Линия затихла.

— Э-э, хорошо, отлично, — продолжил я. — Итак, я изучаю смерти четырех женщин в возрасте от двадцати двух до сорока четырех лет в разных частях страны за последние полтора года. Во всех случаях причиной смерти была названа атланто-затылочная дислокация — или АЗД. Две смерти, одна здесь и одна во Флориде, классифицированы как убийства. Одна считается несчастным случаем, но мне она кажется подозрительной. И четвертая — случай вашей дочери — официально числится как «смерть при подозрительных обстоятельствах».

Флинн выключил беззвучный режим, и я услышал шум дождя еще до того, как он заговорил.

— И вы утверждаете, что эти четыре случая как-то связаны?

В его голосе сквозило недоверие. Я рисковал быстро потерять его, если не изменю тон.

— Я не уверен, — сказал я. — Я ищу общие черты в этих делах и в судьбах женщин. Вы могли бы помочь, если позволите задать пару вопросов. Поэтому я и звоню.

Сначала он не ответил. Мне показалось, я услышал низкий раскат грома, подыгрывающий шуму ливня. Наконец Флинн отозвался:

— Задавайте свои вопросы.

— Хорошо. Сдавала ли Джейми перед смертью свою ДНК в лабораторию генетического анализа — для изучения наследственности или здоровья?

Флинн снова включил беззвучный режим. Ответом была тишина. Через несколько секунд я забеспокоился, не разъединился ли звонок.

— Мистер Флинн?

Шум дождя вернулся.

— Я здесь. Ответ таков: она только начала увлекаться этой темой. Но, насколько мне известно, результатов она не получала. Она говорила, что хочет как-то использовать это в своей докторской диссертации. Сказала, что заставила всех студентов в одной из своих групп сделать это. Как это связано с ее смертью?

— Я пока не знаю. Вы случайно не знаете, в какую компанию ваша дочь отправила ДНК?

— Некоторые студенты в ее группе — бюджетники. С деньгами туго. Они выбрали самую дешевую. Ту, что берет двадцать три доллара за тест.

— «GT23».

— Точно. Что все это значит?

Я едва расслышал его вопрос. В ушах стучал пульс. У меня было третье подтверждение. Каковы шансы, что три женщины, погибшие одинаковой смертью, отправили свою ДНК в «GT23»?

— Я пока точно не знаю, что это значит, мистер Флинн, — сказал я.

Мне нужно было следить, чтобы Флинн не перевозбудился от этой связи между делами так же, как я. Я не хотел, чтобы он побежал к техасским рейнджерам или в ФБР с моей историей.

— Власти знают об этом? — спросил он.

— Пока знать не о чем, — быстро ответил я. — Когда и если у меня будет твердая связь между делами, я пойду к ним.

— А как насчет этой ДНК-истории, о которой вы спросили? Это и есть связь?

— Я не знаю. Это пока не подтверждено. У меня недостаточно фактов, чтобы идти к властям. Это лишь одна из нескольких версий, которые я проверяю.

Я закрыл глаза и слушал дождь. Я знал, что к этому придет. Дочь Флинна была мертва, а у него не было ни ответов, ни объяснений.

— Я понимаю, что вы чувствуете, мистер Флинн, — сказал я. — Но нам нужно подождать, пока…

— Откуда вам понимать? — перебил он. — У вас есть дочь? У вас ее отняли?

Вспышка памяти ударила меня. Рука, летящая мне в лицо, я уворачиваюсь от удара. Бриллиант царапает щеку.

— Вы правы, сэр, мне не следовало этого говорить. Я понятия не имею, какую боль вы несете в себе. Мне просто нужно еще немного времени, чтобы разобраться. Я обещаю вам, что буду на связи и буду держать вас в курсе. Если я найду что-то твердое, вы будете первым, кому я позвоню. После этого мы пойдем в полицию, ФБР, куда угодно. Вы можете это сделать? Можете дать мне это время?

— Сколько?

— Я не знаю. Я не могу… мы не можем идти в ФБР или к кому-то еще, если у нас нет железных доказательств. Нельзя кричать «пожар», пока нет огня. Вы понимаете, о чем я?

— Сколько времени?

— Неделя, может быть.

— И вы позвоните мне?

— Я позвоню. Обещаю.

Мы обменялись номерами мобильных, и он попросил повторить мое имя, так как пропустил его в первый раз. Затем мы попрощались: Флинн пообещал сидеть тихо, пока не услышит меня в конце недели.

Мой телефон зазвонил, как только я положил его на рычаг. Это была женщина по имени Кинси Рассел. Она была одной из тех, кто оставил запись в онлайн-книге памяти Шарлотты Таггарт. Я нашел ее в Инстаграме и отправил личное сообщение.

— Что за статью вы пишете? — спросила она.

— Честно говоря, я пока не совсем уверен, — признался я. — Я знаю, что смерть вашей подруги Шарлотты была признана несчастным случаем, но есть еще три похожие смерти женщин, которые таковыми не являются. Я пишу о тех трех и просто хочу проверить случай Шарлотты, чтобы убедиться, что ничего не упущено.

— Я думаю, это было убийство. Я говорила это с самого начала.

— Почему вы так считаете?

— Потому что она не пошла бы на эти скалы ночью. И уж точно не одна. Но полицию не интересует правда. Несчастный случай выглядит для них и для университета лучше, чем убийство.

Я почти ничего не знал о Кинси Рассел, кроме того, что она написала одно из сообщений, адресованных непосредственно ее покойной подруге.

— Как вы познакомились с Шарлоттой?

— В университете. У нас были общие занятия.

— Так это была студенческая вечеринка?

— Да, ребята с учебы.

— И как вы переходите от ее исчезновения с вечеринки к утверждению об убийстве на скалах?

— Потому что я знаю: она бы не пошла туда одна. Она бы вообще туда не пошла. Она боялась высоты. Она всегда говорила про все эти мосты у себя дома, на севере, и что она слишком боится даже ехать по мосту Бэй-Бридж или Золотые Ворота. Она почти никогда не ездила в Сан-Франциско из-за мостов.

Я не был уверен, что этого достаточно для заявления об убийстве.

— Что ж… Я собираюсь это проверить — сказал я. — Я уже начал. Могу я задать вам еще пару вопросов?

— Конечно, — ответила она. — Я помогу всем, чем смогу, потому что это неправильно. Я знаю: там что-то случилось.

— В некрологе, опубликованном в газете в Беркли, говорилось, что у нее осталась семья и несколько дальних родственников, которых она нашла за последний год. Вы знаете, что это значило, про дальних родственников?

— Да, она сделала этот тест ДНК. Мы обе сделали, только она реально этим увлеклась, отслеживала свою родню до Ирландии и Швеции.

— Вы обе это сделали. Какой компанией вы воспользовались?

— Она называется «GT23». Она не такая известная, как крупные фирмы, но дешевле.

Вот оно. Четыре из четырех. Четыре смерти от АЗД, четыре жертвы, передавшие свою ДНК в «GT23». Связь должна быть.

Я задал Кинси Рассел еще несколько уточняющих вопросов, но уже не вслушивался в ответы. Я двигался дальше. Я набрал разгон. Мне хотелось повесить трубку и приняться за работу. Наконец я поблагодарил ее за помощь, сказал, что буду на связи, и завершил вызов.

Положив трубку, я поднял глаза и увидел Майрона Левина, заглядывающего через перегородку моего кубикла. В руке он держал кружку с логотипом «FairWarning». Буква «А» в слове «Warning» была стилизована под красный треугольник, пронзенный молнией. Прямо сейчас я чувствовал мощь этого электрического разряда.

— Ты все это слышал?

— Кое-что. У тебя что-то есть?

— Да, у меня есть кое-что крупное. Я так думаю.

— Пошли в переговорную. — Он указал кружкой в сторону комнаты.

— Не сейчас, — сказал я. — Мне нужно сделать еще пару звонков, может быть, встретиться с кем-то, тогда я буду готов говорить. Тебе это понравится.

— Хорошо, — кивнул Майрон. — Готов, когда скажешь.

Я выудил из сети всё, что только мог найти на GT23, и с головой ушел в дебри бизнеса ДНК-аналитики.

Самым информативным материалом оказался профиль компании за 2019 год, опубликованный в журнале «Стэнфорд» к двухлетию GT23. Компания тогда только вышла на биржу, сделав пятерых своих основателей баснословно богатыми. Она была «дочкой» более старой фирмы под названием «ГеноТайп23», созданной двадцатью годами ранее группой профессоров химии из Стэнфордского университета. Они скинулись, чтобы открыть защищенную лабораторию, обслуживающую правоохранительные органы, которые были слишком мелкими, чтобы финансировать собственные центры судебно-медицинской экспертизы ДНК по уголовным делам. Первая компания поначалу процветала: более пятидесяти сертифицированных судом технических специалистов работали и давали показания по уголовным делам на всей территории западных штатов США. Но анализ ДНК стал настоящей панацеей. Его всё чаще использовали по всему миру не только для раскрытия старых и новых преступлений, но и для оправдания несправедливо обвиненных и осужденных. По мере того, как всё больше полицейских управлений и агентств подтягивались технологически, открывая собственные лаборатории или финансируя совместные региональные центры, «ГеноТайп23» столкнулась с падением заказов и доходов. Пришлось сокращать штат.

На фоне упадка компании, после завершения проекта «Геном человека», в сфере ДНК возникла новая область — социальная аналитика. Миллионы людей захотели узнать историю своих предков и предрасположенность к болезням. Основатели перепрофилировали бизнес и открыли GT23 — бюджетную фирму по анализу ДНК. Однако у низкой цены была обратная сторона. Если крупные первопроходцы в этой области просили клиентов предоставлять ДНК для исследований на добровольной и анонимной основе, то GT23 не предлагала выбора. Низкая стоимость анализа компенсировалась тем, что собранные образцы и данные — по-прежнему анонимно — предоставлялись исследовательским центрам и биотехнологическим фирмам, готовым за это платить.

Этот шаг не обошелся без скандалов, но вся отрасль и так тонула в вопросах конфиденциальности и безопасности. Основатели GT23 отбили нападки простым объяснением: сдача ДНК — это, по сути, волонтерство ради науки. И они вышли на рынок. Рынок отреагировал мгновенно. Да так бурно, что всего через год с небольшим основатели решили сделать компанию публичной. Пятеро создателей позвонили в колокол на Нью-Йоркской фондовой бирже, когда торги акциями их компании открылись — по иронии судьбы или просто по совпадению — на отметке двадцать три доллара за штуку. За одну ночь они стали миллионерами.

Затем мне попалась более свежая статья в «Сайентифик Американ» под заголовком «Кто покупает ДНК у GT23?». Это была врезка к большому материалу, исследующему этические проблемы и вопросы конфиденциальности в свободном мире ДНК-анализа. Автор нашел источник внутри GT23 и раздобыл список университетов и биотехнологических центров, покупающих данные у компании. Спектр был широк: от лабораторий Кембриджского университета в Англии и биолога из Массачусетского технологического института до небольшой частной исследовательской лаборатории в Ирвайне, штат Калифорния. В статье говорилось, что ДНК участников GT23 (компания избегала слова «клиенты») использовалась в исследованиях генетической подоплеки множества болезней и недугов, включая алкоголизм, ожирение, бессонницу, болезнь Паркинсона, астму и многое другое.

Разнообразие исследований, в которые внесли вклад данные GT23, и польза, которая могла из этого выйти — не говоря уже о потенциальных прибылях университетов, «Большой фармы» и производителей оздоровительных товаров, — ошеломляли. В статье упоминалось исследование Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, посвященное чувству сытости и генетическим корням ожирения. Косметическая компания использовала участников GT23 для изучения старения и появления морщин. Фармацевтическая компания выясняла, почему у одних людей ушной серы больше, чем у других, а лаборатория в Ирвайне изучала связь генов с рискованным поведением: курением, употреблением наркотиков, сексуальной зависимостью и даже превышением скорости за рулем. Все эти исследования были направлены на понимание причин человеческих недугов и разработку лекарств и поведенческой терапии для их лечения.

Всё это казалось благим делом и приносило прибыль — по крайней мере, основателям GT23.

Но основная статья, к которой прилагалась эта врезка, бросала тень на все хорошие новости. В ней сообщалось, что надзор за миллиардной индустрией генетической аналитики возложен на Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA), которое до недавнего времени полностью игнорировало эти обязанности. Статья цитировала свежий отчет «Национального исследовательского института генома человека»:

Далее в статье сообщалось, что FDA только сейчас находится в процессе разработки правил и норм, которые в конечном итоге будут представлены Конгрессу для принятия. Только после этого начнется хоть какой-то реальный контроль.

Я застыл в изумлении. Вывод отчета был однозначен: в бурно развивающейся области генетической аналитики практически отсутствовал государственный надзор и регулирование. Правительство безнадежно отстало.

Я распечатал копию статьи для Майрона, а затем зашел на сайт «GT23», чтобы поискать хоть какое-то упоминание о том, что предоставляемые услуги и обещанная безопасность не подкреплены государственным регулированием. Не нашел ничего. Зато наткнулся на страницу, где описывалось, как исследователи могут запрашивать анонимные данные и биологические образцы, а также перечислялись области исследований, поддерживаемые компанией:

— Рак

— Питание

— Социальное поведение

— Рискованное поведение

— Зависимости

— Бессонница

— Аутизм

— Психические расстройства (биполярное расстройство, шизофрения, шизоаффективное расстройство)

На сайте получателей данных и биообразцов именовали «партнерами». Всё это подавалось в бодром, жизнеутверждающем тоне в духе «изменим мир к лучшему», явно призванном развеять любые опасения потенциального участника по поводу анонимной отправки своей ДНК в великую неизвестность генетического анализа и хранения.

В другом разделе сайта содержалось четырехстраничное заявление о конфиденциальности и информированном согласии, где расписывалась анонимность, гарантированная при отправке ДНК с помощью домашнего набора «GT23». Это был скучный мелкий шрифт, но я прочел каждое слово. Компания обещала участникам многоуровневую систему безопасности при обработке их ДНК и требовала от всех партнеров соответствия тем же уровням физической и технической защиты данных. Ни один биологический образец не передавался партнеру с привязкой к личности участника.

В заявлении о согласии четко говорилось, что низкая стоимость анализа ДНК и отчетов о здоровьи для участников субсидируется партнерскими компаниями и лабораториями, оплачивающими анонимные данные. Таким образом, участник соглашался принимать запросы от партнеров, проходящие через «GT23» для сохранения анонимности. Запросы могли варьироваться от дополнительной информации о личных привычках до опросов в конкретной области исследования или даже сдачи дополнительных образцов ДНК. Решение отвечать или нет оставалось за участником. Прямое взаимодействие с партнерами не требовалось.

После трех страниц описания самопровозглашенных мер безопасности и обещаний, на последней странице был подведен итог:

Это было первое предложение последнего абзаца, за которым следовал список наихудших сценариев, названных «крайне маловероятными». Они варьировались от нарушений безопасности у партнеров до кражи или уничтожения образцов ДНК во время транспортировки в лаборатории. В абзаце с отказом от ответственности была одна строчка, которую я перечитывал снова и снова, пытаясь осмыслить:

Я скопировал это с экрана и поместил в верхнюю часть документа с заметками. Под ним я напечатал:

Теперь у меня появился первый вопрос для расследования. Но прежде, чем заняться им, я кликнул на вкладку «Правоохранительные органы» в меню. Эта страница раскрывала позицию «GT23» по поддержке и сотрудничеству с ФБР и полицейскими агентствами в использовании генетических данных для уголовных расследований. В последние годы это стало острой темой, поскольку полиция начала использовать провайдеров генетической аналитики для раскрытия дел через поиск родственных ДНК. В Калифорнии, в частности, предполагаемый «Убийца Золотого Штата» был пойман спустя десятилетия после серии убийств и изнасилований, когда ДНК из набора для сбора улик была загружена на «GEDmatch», и следователи получили совпадения с несколькими родственниками предполагаемого убийцы. Было построено генеалогическое древо, вскоре подозреваемый был идентифицирован, а затем подтвержден дальнейшим анализом ДНК. Многие другие, менее известные убийства были раскрыты аналогичным образом. «GT23» не скрывала, что сотрудничает с правоохранительными органами по запросу.

Я закончил изучение сайта «GT23», и на моей странице с заметками был всего один вопрос. Я не был уверен, что именно я нашел и что вообще делаю. У меня была связь между смертями четырех молодых женщин. Их объединял пол, причина смерти и участие в программе «GT23». Я предполагал, что у «GT23» миллионы участников, поэтому не был уверен, что последняя связь является весомым общим знаменателем.

Я выпрямился и посмотрел поверх перегородки своего кубикла. В соседнем отсеке виднелась только макушка Майрона. Я подумал о том, чтобы подойти к нему и сказать, что пора поговорить. Но быстро отбросил эту мысль. Мне не нравилось идти к редактору, моему боссу, и признаваться, что я не знаю, что делать дальше. Редактору нужна уверенность. Он хочет услышать план, который приведет к статье. Статье, которая привлечет внимание к «FairWarning» и тому, чем мы занимаемся.

Я оттянул момент принятия решения, нагуглив контактный номер «GT23» и позвонив в корпоративный офис в Пало-Альто. Я попросил соединить меня с отделом по связям со СМИ, и вскоре уже разговаривал со специалистом по имени Марк Болендер.

— Я работаю на новостном потребительском портале под названием «FairWarning» и готовлю материал о конфиденциальности потребителей в сфере ДНК-аналитики, — представился я.

Болендер сначала не ответил, но я слышал стук клавиш.

— Понял, — наконец сказал он. — Смотрю ваш сайт прямо сейчас. Раньше о нем не слышал.

— Мы обычно работаем над материалами в партнерстве с более узнаваемыми СМИ, — пояснил я. — «Лос-Анджелес Таймс», «Вашингтон Пост», NBC и так далее.

— Кто ваш партнер на этот раз?

— В данный момент партнера нет. Я провожу предварительную работу и…

— Собираешь фактуру по крупицам, да?

Это была старая газетная фраза. Она подсказала мне, что Болендер — бывший газетчик, перешедший на другую сторону баррикад. Теперь он управлял прессой, вместо того чтобы быть ею.

— Только репортер мог так сказать — заметил я. — Где вы работали?

— О, то тут, то там, — ответил Болендер. — Моим последним местом работы был «Меркури Ньюс», двенадцать лет тех-репортером, потом взял отступные и оказался здесь.

«Сан-Хосе Меркури Ньюс» была отличной газетой. Если Болендер был техническим репортером в самом сердце технологической индустрии, значит, я имел дело не с пиарщиком-дилетантом. Теперь мне стоило беспокоиться, что он догадается, что́ я на самом деле копаю, и найдет способ мне помешать.

— Итак, чем я могу помочь вам и «FairWarning»? — спросил Болендер.

— Ну, прямо сейчас мне нужна общая информация о безопасности, — сказал я. — Я был на сайте «GT23», там сказано, что установлены многоуровневые системы защиты для обработки генетических данных и материалов участников. Я надеялся, вы сможете рассказать об этом подробнее.

— Хотел бы я, Джек, но вы спрашиваете о коммерческих тайнах, которые мы не обсуждаем. Достаточно сказать, что любой, кто сдает генетический образец в «GT23», может рассчитывать на высочайший уровень безопасности в отрасли. Гораздо выше государственных требований.

Это был шаблонный ответ, и я отметил про себя: превышение государственных требований, когда таких требований вообще не существует, ничего не значит. Но я не хотел набрасываться на Болендера и позиционировать себя как противника в самом начале разговора. Вместо этого я напечатал его слова в файле, потому что мне нужно было бы использовать их в статье — если статья вообще выйдет.

— Хорошо, я это понимаю, — сказал я. — Но на вашем сайте черным по белому написано, что вы не можете гарантировать отсутствие утечек. Как вы согласуете это с тем, что только что сказали?

— То, что на сайте — это то, что юристы велят нам там писать, — ответил Болендер, и в его голосе появились металлические нотки. — В жизни нет стопроцентных гарантий, поэтому мы обязаны делать такое предупреждение. Но, как я уже сказал, наши меры безопасности вне конкуренции. У вас есть еще вопросы?

— Да, подождите.

Я закончил печатать его ответ.

— Э-э, не могли бы вы объяснить, что это значит? — спросил я. — Цитата с вашего сайта: «Возможно, хотя и маловероятно, что третья сторона сможет идентифицировать вас, если ей удастся объединить ваши генетические данные с другой информацией, доступной ей из иных источников».

— Это означает ровно то, что написано, — отрезал Болендер. — Это возможно, но маловероятно. Опять же, юридический язык. Мы обязаны указывать это в форме согласия.

— Не хотите раскрыть тему? Например, что означает «информация, доступная из иных источников»?

— Это может означать многое, но мы не собираемся выходить за рамки официального отказа от ответственности в этом вопросе, Джек.

— Была ли когда-нибудь утечка данных участников в «GT23»?

Прежде чем Болендер ответил, повисла пауза. Достаточно долгая, чтобы я усомнился в его словах.

— Разумеется, нет, — сказал Болендер. — Если бы это случилось, об этом было бы доложено в «Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов», агентство, которое регулирует отрасль. Вы можете проверить у них и не найдете ни одного отчета, потому что этого никогда не происходило.

— Хорошо.

Я печатал.

— Вы вставите это в статью? — спросил Болендер.

— Я не уверен, — ответил я. — Как вы сами сказали, я просто собираю фактуру. Посмотрим.

— Вы говорите с другими? «23andMe», «Ancestry»?

— Буду, да.

— Что ж, я был бы признателен, если бы вы связались со мной повторно, если соберетесь публиковать материал. Я хотел бы просмотреть свои цитаты, чтобы убедиться, что они приведены точно.

— Эм… вы не просили об этом в начале разговора, Марк. Обычно я так не делаю.

— Ну, в начале я не знал, о чем пойдет речь. Теперь я обеспокоен точностью цитирования и контекстом.

— Вам не о чем беспокоиться. Я занимаюсь этим давно, цитат не выдумываю и из контекста не вырываю.

— Тогда, полагаю, наш разговор окончен.

— Послушайте, Марк, я не понимаю, почему вы так взъелись. Вы были репортером, теперь работаете с репортерами, вы знаете кухню. Нельзя устанавливать правила после интервью. Что вас так расстроило?

— Ну, во-первых, я открыл вашу биографию и теперь вижу, кто вы такой.

— Я представился.

— Но вы не упомянули книги, которые написали о тех убийцах.

— Это старые, очень старые истории, которые не имеют никакого отношения к…

— Обе были о технологических достижениях, используемых плохими людьми. «Поэт»? «Пугало»? Серийные убийцы, настолько жуткие, что пресса дала им прозвища. Так что я не думаю, что вы позвонили сюда, чтобы написать успокаивающую статью о нашей безопасности. Здесь происходит что-то другое.

Он был не прав, но и не совсем ошибался. Я всё еще не знал, что́ у меня на руках, но его уклончивость только усиливала мое ощущение, что здесь что-то есть.

— Ничего не происходит, — сказал я. — Мне правда интересно узнать о безопасности ДНК, которую присылают в вашу компанию. Но я сделаю для вас вот что: если хотите, я зачитаю вам ваши цитаты прямо сейчас. Вы убедитесь, что я записал их точно.

Повисла тишина, а затем Болендер ответил резким тоном, который дал понять, что разговор окончен — если я не найду способа его продолжить.

— Итак, если мы закончили, Джек…

— Я хотел бы задать еще пару вопросов. Я читал о том, как быстро «GT23» выросла в одного из крупнейших провайдеров ДНК-аналитики.

— Это правда. В чем ваш вопрос?

— «GT23» по-прежнему делает все лабораторные анализы самостоятельно, или она выросла так быстро, что передает часть работы субподрядчикам?

— Э-э, я полагаю, часть работы передается по контракту в другие лаборатории. Я знаю, ваш следующий вопрос будет о том, работают ли они с теми же мерами безопасности и конфиденциальности, и ответ — да, безусловно. Те же стандарты по всей цепочке. Значительно выше государственных требований. Здесь нет никакой сенсации, и мне пора идти.

— Последний вопрос. Вы упомянули, что компания и ее подрядчики выходят за рамки федеральных норм и требований в плане безопасности, отчетности о любых нарушениях конфиденциальности и так далее. Известно ли вам, что никаких норм и требований не существует, и что любая отчетность по этим вопросам должна быть сугубо добровольной?

— Я, э-э… Джек, думаю, у вас неверная информация. FDA регулирует ДНК.

— Верно, это подпадает под компетенцию FDA, но FDA решило, по крайней мере до сих пор, не регулировать эту сферу. Поэтому, когда вы говорите, что «GT23» выходит за рамки госуд…

— Думаю, я говорю о том, что мы закончили, Джек. Всего хорошего.

Болендер отключился, и я положил трубку на рычаг. Я сжал кулак и беззвучно постучал им по столу, как молотком. Если отбросить то, как я прижучил Болендера его же словами, я чувствовал, как вокруг меня нарастает напряжение. У Болендера были веские причины нервничать. Помимо попыток защитить репутацию компании, в которой он работал, он должен был понимать, что большая тайна всей индустрии находится под угрозой разоблачения. Генетическое тестирование было саморегулируемой отраслью, за которой практически не присматривало государство.

А это тянуло на сенсацию.

Я распечатал все свои заметки, сделанные в ходе изысканий и интервью. Забрав стопку листов из общего принтера, я выскользнул из офиса, проходя мимо Майрона — тот висел на телефоне, окучивая очередного потенциального спонсора. Это была удача. Мне не пришлось объяснять, что я делаю и куда направляюсь. Я выбрался за дверь, так и не услышав своего имени в спину.

Дорога до центра и поиск парковки заняли сорок пять минут. Я понимал, что рискую потерять пару часов впустую, не позвонив заранее, но также знал: предупреди я о визите, Рэйчел Уоллинг наверняка не оказалось бы на месте к моему приезду.

Ее офис располагался в элегантном старинном здании Торгового банка на пересечении 4-й улицы и Мэйн. Здание числилось в историческом реестре, что гарантировало сохранность фасада, по-прежнему напоминающего банк. Но когда-то величественный интерьер был отреставрирован и нарезан на частные офисы и творческие пространства, арендуемые в основном юристами, лоббистами и прочими дельцами, имеющими дела в расположенном поблизости административном центре. Рэйчел занимала двухкомнатный офис с секретарем.

На двери значилось: «RAW DATA SERVICES». Аббревиатура «RAW» складывалась из инициалов — Рэйчел Энн Уоллинг. Ее секретаря звали Томас Риветт. Он сидел за своим столом, уставившись в монитор. На нем лежал основной объем компьютерной работы, связанной с проверкой биографических данных — главной статьей дохода их бизнеса.

— Привет, Джек, — сказал Томас. — Не ждали тебя сегодня.

— Я и сам не ожидал, — ответил я. — Рэйчел у себя?

— Да. Давай я проверю, свободна ли она. У нее могут быть разложены документы клиентов.

Он снял трубку и позвонил в комнату, находящуюся в двух метрах позади него.

— Рэйчел? Здесь Джек Макэвой.

Я отметил, что он назвал меня полным именем. Это заставило задуматься: а не появился ли в жизни Рэйчел другой Джек, раз Томасу пришлось уточнять, какой именно ждет приема.

Он повесил трубку и с улыбкой посмотрел на меня.

— Путь свободен. Можешь проходить.

— Спасибо, Томас.

Я обогнул его стол и вошел в дверь прямо за его спиной. Кабинет Рэйчел представлял собой длинный прямоугольник с небольшой зоной отдыха у входа и Г-образным столом в глубине. По обеим сторонам стола стояли большие мониторы, позволявшие ей работать над разными задачами одновременно на компьютерах с разными IP-адресами.

Когда я вошел и закрыл за собой дверь, она оторвала взгляд от одного из экранов. Прошел как минимум год с тех пор, как я видел ее в последний раз, да и то мельком, на многолюдном дне открытых дверей, когда она объявила о запуске «RAW Data». С тех пор были лишь редкие смс и письма, но, улыбнувшись ей, я осознал, что мы, вероятно, не оставались наедине уже года два.

— Джек, — произнесла она.

И ничего больше. Никаких «Что ты здесь делаешь?». Никаких «Нельзя просто так заявляться, когда вздумается». Никаких «Нужно договариваться о встрече заранее».

— Рэйчел, — отозвался я.

Я подошел к ее столу.

— Есть минутка?

— Конечно. Садись. Как ты, Джек?

Мне хотелось обойти стол, поднять ее с кресла и обнять. Она всё еще имела надо мной эту власть. Желание возникало каждый раз, когда я ее видел. И неважно, сколько времени прошло.

— Я в порядке, — сказал я, усаживаясь. — Знаешь, всё по-старому. А ты как? Как бизнес?

— Хорошо, — ответила она. — Действительно хорошо. Никто больше никому не доверяет. А это значит, что у меня есть работа. Заказов больше, чем мы можем переварить.

— Мы?

— Томас и я. Я сделала его партнером. Он это заслужил.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Десять лет назад у нас была общая мечта — работать бок о бок как частные детективы. Мы отложили ее, потому что Рэйчел хотела дождаться полной выслуги для пенсии ФБР. Она осталась в Бюро, а я работал на «Бархатный гроб». Потом всплыло дело Родни Флетчера, и я поставил сенсацию выше того, что у нас было и что мы планировали. Рэйчел не хватило двух лет до полной пенсии, когда ее уволили. И наши отношения развалились. Теперь она занималась проверкой биографий и частным сыском без меня. А я занимался жесткой потребительской журналистикой.

Всё должно было быть не так.

Наконец, голос вернулся ко мне.

— Собираешься добавить его имя на дверь?

— Не думаю. Мы уже раскрутили бренд «RAW Data», и он работает. Так… что привело тебя сюда?

— Ну, я надеялся воспользоваться твоим опытом и получить совет по одной истории, над которой работаю.

— Давай пересядем.

Она указала на зону отдыха, и мы переместились туда: я сел на диван, а Рэйчел заняла кресло напротив, через журнальный столик. Стена за ее спиной была увешана фотографиями времен ее службы в Бюро. Я знал, что это маркетинговый ход — демонстрация авторитета.

— Итак, — сказала она, когда мы устроились.

— У меня есть история, — начал я. — То есть, я думаю, что есть. Я хотел прогнать ее через тебя, вдруг что-то зацепит.

Я максимально кратко изложил историю убийства Тины Портреро, связь с тремя смертями других женщин по всей стране и ту кроличью нору, в которую меня завели поиски. Я достал распечатки из заднего кармана и зачитал ей отрывки из соглашения об информированном согласии GT23, а также некоторые цитаты Болендера и матери Тины.

— Чувствуется, что здесь что-то есть, — подытожил я. — Но я не знаю, каким должен быть следующий шаг.

— Первый вопрос, — сказала Рэйчел. — Есть ли какие-то признаки того, что полиция Лос-Анджелеса копает в том же направлении? Они знают то, что знаешь ты?

— Понятия не имею, но сомневаюсь, что они вышли на три других случая.

— А как ты вообще об этом узнал? Это не похоже на твое новое амплуа. Репортер по защите прав потребителей…

Я удобно опустил ту часть, где полиция пришла ко мне, потому что я провел ночь с Тиной Портреро год назад. Теперь отступать было некуда.

— Ну, я вроде как знал Тину Портреро — недолго, — так что они сами пришли ко мне.

— Хочешь сказать, ты подозреваемый, Джек?

— Нет, скорее лицо, представляющее оперативный интерес, но это скоро прояснится. Я дал им свою ДНК, и это снимет с меня подозрения.

— Но тогда у тебя здесь серьезный конфликт интересов. Твой редактор позволяет тебе заниматься этим?

— То же самое. Как только ДНК меня оправдает, конфликта не будет. Да, я знал Тину, но это не мешает мне писать о деле. Такое уже бывало. Я писал о своем брате, а до этого знал помощницу сити-менеджера, которую убили. И я писал об этом деле.

— Да, но ты ее тоже трахнул?

Это прозвучало жестко и заставило меня понять, что у самой Рэйчел есть конфликт интересов, когда дело касается меня. Хотя наше решение расстаться три года назад было обоюдным, не думаю, что кто-то из нас окончательно переболел другим. Возможно, этого никогда и не случится.

— Нет, я не спал с помощницей сити-менеджера, — сказал я. — Она была просто источником.

Едва произнеся последнюю фразу, я понял, что совершил ошибку. У нас с Рэйчел были тайные отношения, которые стали достоянием общественности, когда она рассказала, что была моим информатором в серии статей, разоблачающих преступления Родни Флетчера.

— Извини, — быстро сказал я. — Я не хотел…

— Всё нормально, Джек, — перебила Рэйчел. — Дело прошлое. Думаю, ты прав насчет этой ДНК-истории. Там что-то есть, и я бы это раскрутила.

— Да, но как?

— Ты сказал, что это саморегулируемая индустрия. Помнишь, когда выяснилось, что «Боинг», по сути, сам себя регулировал и проверял, когда падали их лайнеры? Ты можешь наткнуться на что-то столь же масштабное. Мне плевать, кто это — правительство, бюрократия или бизнес. Когда нет правил, коррупция разъедает всё, как ржавчина. Вот твой угол атаки. Тебе нужно выяснить, была ли когда-нибудь утечка данных у «GT23» или у кого-то из них. Если была — игра окончена.

— Легче сказать, чем сделать.

— Спроси себя, где уязвимость. Та часть, которую ты мне зачитал: «Мы не можем гарантировать, что утечка никогда не произойдет». Это важно. Если они не могут этого гарантировать, значит, они что-то знают. Найди уязвимости. Не жди, что пресс-секретарь выложит их тебе на блюдечке.

Я понимал, о чем она говорит, но я был снаружи и смотрел внутрь. Слабости любой системы всегда скрыты от посторонних глаз.

— Я знаю, — сказал я. — Но «GT23» — это крепость.

— Разве не ты однажды сказал мне, что для хорошего репортера не бывает крепостей? Всегда есть лазейка. Бывшие сотрудники, нынешние сотрудники с обидами. Кого они уволили? С кем плохо обошлись? Конкуренты, завистливые коллеги — вход есть всегда.

— Хорошо, я всё это проверю…

— Партнеры-исследователи. Вот еще одна уязвимость. Посмотри, что делает «GT23», Джек. Они передают данные — они их продают. В этот момент они теряют контроль. Они больше не контролируют данные физически и не контролируют, что с ними делают. Они проверяют заявку на исследование, а затем верят, что проводится именно это исследование. Но проверяют ли они потом? Вот в каком направлении тебе нужно двигаться. Что сказала мать?

— Что?

— Мать жертвы. Ты читал мне ее цитаты. Она сказала, что Тина никогда не была замужем, не хотела быть привязанной к одному мужчине, с самого начала была помешана на парнях. Что всё это значит? Это вежливый способ сказать, что она была неразборчива в связях. В современном обществе это считается поведенческой проблемой у женщин. Верно?

Я видел, как в ней просыпаются инстинкты профайлера. Возможно, у меня и были скрытые мотивы для визита к Рэйчел Уоллинг, но теперь она использовала свои навыки, чтобы направить мое расследование, и это было прекрасно.

— Э-э, полагаю, верно.

— Это классический профиль. Мужчина ищет секса с множеством партнерш — ничего особенного. Женщина? Она распутная. Она шлюха. Так вот, это генетическое?

Я кивнул, вспоминая.

— Сексуальная зависимость. По крайней мере один из партнеров «GT23» изучает рискованное поведение и его генетическое происхождение. Я видел это в статье. Могут быть и другие.

Рэйчел указала на меня пальцем.

— Бинго, — сказала она. — Сексуальная зависимость. Кто изучает генетическую связь с сексуальной зависимостью?

— Ого, — выдохнул я.

— Боже, жаль, что у нас не было такого материала, когда я работала над делами Бюро, — сказала Рэйчел. — Это стало бы огромной частью и виктимологии, и профилирования подозреваемых.

Она сказала это с тоской, вспоминая свою прошлую работу в ФБР. Я видел: то, что я принес, взволновало ее, но также послужило напоминанием о том, что́ у нее когда-то было и кем она была. Мне стало почти стыдно за свои мотивы.

— Это всё фантастика, Рэйчел, — сказал я. — Отличный материал. Ты дала мне кучу зацепок.

— О большинстве из которых, я думаю, такой матерый репортер, как ты, уже знал, — заметила она.

Я посмотрел на нее. Вот и всё, мои мотивы раскрыты. Она прочитала меня так же, как раньше читала места преступлений и убийц.

— Зачем ты на самом деле пришел, Джек? — спросила она.

Я кивнул.

— В этом-то и дело, — признался я. — Ты только что прочитала меня как открытую книгу. За этим я и пришел. Я думал, может, ты захочешь попробовать взяться за это? Может, составить профиль убийцы, профиль жертв. У меня много данных по виктимологии, а по убийце есть время, места, то, как он всё обставлял — у меня много всего.

Она начала качать головой еще до того, как я закончил.

— У меня слишком много дел, — сказала она. — На этой неделе мы проверяем кандидатов в совет по планированию коридора Малхолланд для мэрии, плюс обычный завал от наших постоянных клиентов.

— Ну, полагаю, всё это оплачивает счета, — заметил я.

— Кроме того… я правда не хочу идти по этому пути. Это в прошлом, Джек.

— Но ты была в этом хороша, Рэйчел.

— Была. Но если я займусь этим сейчас… думаю, это будет слишком сильным напоминанием о прошлом. Потребовалось много времени, но я это отпустила.

Я смотрел на нее, пытаясь теперь сам прочитать ее мысли. Но она всегда была крепким орешком. Мне оставалось только поверить ей на слово, хотя я задавался вопросом: может, прошлое, в которое она не хотела возвращаться, было связано больше со мной, чем с работой, которую она оставила?

— Ладно, — сказал я. — Наверное, мне пора, не буду тебя отвлекать.

Я встал, и она тоже. Между нами был низкий журнальный столик, и я наклонился через него для неловкого объятия.

— Спасибо, Рэйчел.

— Обращайся, Джек.

Я вышел из офиса и, пока шел по Мэйн-стрит к парковке, где оставил джип, проверил телефон. Я поставил его на беззвучный режим перед тем, как зайти к Рэйчел, и теперь увидел два пропущенных вызова с незнакомых номеров и два новых голосовых сообщения.

Первое было от Лизы Хилл.

— Прекратите меня преследовать.

Коротко и ясно, после чего повесили трубку. Это сообщение позволило мне безошибочно угадать, от кого было второе, еще до прослушивания. Детектив Мэтисон был чуть более многословен, чем Хилл.

— Макэвой, если ты хочешь, чтобы я завел на тебя дело о домогательстве, просто продолжай доставать Лизу Хилл. Оставь. Ее. В покое.

Я стер оба сообщения; мое лицо горело от возмущения и унижения. Я просто делал свою работу, но меня задевало, что ни Хилл, ни Мэтисон этого не понимали. Для них я был кем-то вроде назойливого вредителя.

Это заставило меня с еще большей решимостью захотеть выяснить, что случилось с Тиной Портреро и тремя другими женщинами. Рэйчел Уоллинг сказала, что не хочет возвращаться в прошлое. А я хотел. Впервые за долгое время у меня была история, от которой кровь бурлила с наркотическим драйвом. Было приятно снова ощутить это чувство.

Бюджет «FairWarning» не предусматривал такой роскоши, как платная подписка на юридическую поисковую систему «LexisNexis». Однако Уильям Маршан, адвокат, входивший в совет директоров и проверявший все наши статьи на предмет юридических рисков, имел доступ к этому сервису. Он предоставлял его нашим сотрудникам как одну из многих услуг, которые оказывал нам безвозмездно. Его офис, где он принимал большинство своих платежеспособных клиентов, располагался на бульваре Виктори, недалеко от административного центра Ван-Найс и стоящих бок о бок зданий судов, где он чаще всего выступал от их имени. Покинув деловой центр города, я первым делом направился туда.

Самого Маршана в офисе не оказалось — он был в суде, но его помощница Саша Нельсон разрешила мне присесть за ее компьютер. Мы вместе запустили поиск в «LexisNexis», чтобы проверить, фигурировали ли компания «GT23», ее материнская структура или партнеры-основатели в каких-либо судебных разбирательствах. Мне удалось обнаружить один текущий иск против компании и еще один, который был подан, но затем отозван после достижения мирового соглашения.

Текущее дело представляло собой иск о незаконном увольнении, поданный неким Джейсоном Хваном. В резюме исковых требований на первой странице говорилось, что Хван работал специалистом по нормативно-правовому регулированию и был уволен после того, как другой сотрудник обвинил его в непристойном поведении — якобы Хван ощупывал его во время встречи в комнате отдыха. Хван отрицал обвинения и утверждал, что его уволили без надлежащей процедуры внутреннего расследования. В иске заявлялось, что жалоба на сексуальные домогательства была сфабрикована как предлог, чтобы избавиться от Хвана, поскольку тот требовал строгого соблюдения протоколов компании в отношении тестирования ДНК и исследований. Также указывалось, что предполагаемая жертва нежелательного сексуального контакта после увольнения Хвана получила повышение и заняла его должность, что явно указывало на незаконный характер увольнения.

Что меня особенно зацепило в документах, так это то, что Хван не работал напрямую в лаборатории «GT23» в Пало-Альто. Формально он был сотрудником «Вудленд Био», независимой лаборатории, расположенной в районе Вудленд-Хиллз в Лос-Анджелесе. В иске «Вудленд Био» описывалась как субподрядчик «GT23» — лаборатория, которая обрабатывала избыточные объемы генетического тестирования материнской компании. Хван подал в суд именно на материнскую компанию, поскольку она имела полный контроль над кадровыми решениями и, разумеется, именно там крутились деньги. Хван требовал компенсацию в размере 1,2 миллиона долларов, заявляя, что ложные обвинения разрушили его репутацию в отрасли и ни одна другая компания не хотела его нанимать.

Я попросил Сашу распечатать иск, включая страницу уведомлений с именем и контактной информацией адвоката Хвана, партнера юридической фирмы в центре Лос-Анджелеса. Саша почувствовала мое волнение.

— Что-то стоящее? — спросила она.

— Возможно, — ответил я. — Если истец или его адвокат согласятся поговорить, это может вывести на след.

— Открываем второе дело?

— Да, конечно.

Я сидел на вращающемся стуле рядом с Сашей, пока она работала с клавиатурой. Ей было чуть за сорок, она давно работала с Маршаном, и из предыдущих разговоров я знал, что днем она трудится в офисе, а по вечерам учится на юридическом. Она была привлекательна той сдержанной, строгой красотой, которая часто скрывается за очками: милое лицо, отсутствие помады или признаков того, что она проводит много времени перед зеркалом. Она не носила ни колец, ни серег и имела неосознанную привычку заправлять короткие каштановые волосы за уши, глядя в экран монитора.

Выяснилось, что изначально «ГеноТайп23» основали шестеро выходцев из Стэнфорда, чтобы удовлетворить растущие потребности правоохранительных органов в анализе ДНК. Но один из них, Дженсон Фицджеральд, на раннем этапе продал свою долю пятерым другим партнерам. Когда спустя годы была основана «GT23», он подал иск, утверждая, что ему причитается часть акций новой компании, так как он был одним из основателей материнской структуры. Первоначальный ответ на иск гласил, что Фицджеральд не имеет прав на богатства, генерируемые новой компанией, поскольку это разные юридические лица. Однако файл в «LexisNexis» заканчивался совместным уведомлением о прекращении дела, что означало: стороны пришли к соглашению и спор урегулирован. Детали сделки остались конфиденциальными.

Я попросил Сашу распечатать доступные документы, хотя и не видел особых перспектив в этом направлении. Я полагал, что дело Хвана может принести куда больше плодов.

Не найдя других исков к самой компании, я попросил Сашу по очереди ввести имена пяти оставшихся основателей, чтобы проверить, не судились ли они лично. Она нашла только бракоразводный процесс одного из них, человека по имени Чарльз Брейер. Его двадцатичетырехлетний брак закончился иском о разводе, поданным два года назад его женой Анитой. Она обвиняла мужа в невыносимой жестокости и называла его «серийным бабником». Развод был урегулирован выплатой единовременной суммы в 2 миллиона долларов и передачей дома в Пало-Альто, который оценили в 3,2 миллиона.

— Еще одна счастливая любящая пара, — заметила Саша. — Печатать?

— Да, давай распечатаем, — сказал я. — Звучит довольно цинично с твоей стороны.

— Деньги, — пожала она плечами. — Корень всех бед. Мужчины богатеют, начинают мнить себя королями мира и вести себя соответствующе.

— Личный опыт? — поинтересовался я.

— Нет, но работая в юридической конторе, насмотришься всякого.

— Ты имеешь в виду дела клиентов?

— Да, дела. Определенно не босса.

Она встала и подошла к принтеру, где уже лежали запрошенные мной страницы. Она выровняла стопку, скрепила ее зажимом и протянула мне. Я поднялся и вышел из-за ее стола.

— Как учеба? — спросил я.

— Всё хорошо, — ответила она. — Два года позади, остался один.

— Думаешь остаться здесь с Биллом или начнешь свое дело?

— Надеюсь остаться прямо здесь, работать с тобой, с «FairWarning» и другими нашими клиентами.

Я кивнул.

— Здорово. Ну, как всегда, спасибо за помощь. Передай Биллу мою благодарность. Вы двое действительно хорошо о нас заботитесь.

— Мы только рады, — улыбнулась она. — Удачи со статьей.

Когда я вернулся в редакцию, Майрон Левин закрылся в переговорной. Через стекло я видел, как он беседует с мужчиной и женщиной, но на полицейских они не походили, так что я предположил, что к моему расследованию это отношения не имеет. Я поймал взгляд Эмили Этуотер, сидевшей в своем отсеке, и указал на дверь конференц-зала.

— Спонсоры, — одними губами произнесла Эмили.

Я кивнул, сел за свой стол и начал искать Джейсона Хвана. Ни номера телефона, ни следов в социальных сетях. Его не было ни в Фейсбуке, ни в Твиттере, ни в Инстаграме. Я встал и подошел к Эмили. Я знал, что у нее есть профиль в «LinkedIn», сети для профессиональных контактов, которой я не пользовался.

— Ищу одного парня, — сказал я. — Можешь быстро пробить по «LinkedIn»?

— Дай закончить строчку, — ответила она.

Она продолжала печатать. Я глянул через стекло на Майрона и увидел, как женщина выписывает чек.

— Похоже, на этой неделе нам заплатят, — заметил я.

Эмили перестала печатать и взглянула на окно переговорной.

— Она выписывает чек, — пояснил я.

— Надеюсь, шестизначный, — сказала Эмили.

Я знал, что основная финансовая поддержка «FairWarning» исходит от частных лиц и семейных фондов. Иногда поступали целевые гранты от журналистских организаций.

— Ладно, как зовут? — спросила Эмили.

— Джейсон Хван, — сказал я и продиктовал имя по буквам.

Эмили застучала по клавишам. У нее была привычка подаваться всем корпусом вперед при наборе текста, словно она с головой ныряла в то, о чем писала. С небесно-голубыми глазами, бледной кожей и белокурыми волосами она казалась всего в паре генетических шагов от альбинизма. Кроме того, она была высокой — не просто для женщины, а вообще для человека: не меньше метра восьмидесяти даже на плоской подошве. Эту свою особенность она предпочитала подчеркивать, всегда надевая каблуки. Вдобавок ко всему, она была чертовски хорошим репортером: работала военным корреспондентом, затем трудилась в Нью-Йорке и Вашингтоне, прежде чем отправиться на запад, в Калифорнию, где в итоге осела в «FairWarning». Две командировки в Афганистан сделали ее жесткой и невозмутимой — отличные качества для журналиста.

— Кто он? — спросила она.

— Он работал в лаборатории, которая была субподрядчиком компании, которую я копаю, — сказал я. — Потом его уволили, и он подал на них в суд.

— «GT23»?

— Откуда ты знаешь?

— Майрон. Он сказал, что тебе может понадобиться помощь с этим.

— Мне просто нужно найти этого парня.

Она кивнула, глядя в экран.

— Ну, тут их четверо, — сказала она.

Я вспомнил описание Хвана в судебном иске.

— Живет в Лос-Анджелесе, — уточнил я. — Степень магистра естественных наук из Калифорнийского университета (UCLA).

Она начала просматривать профили четырех Джейсонов Хванов, каждый раз качая головой и говоря: «Нет».

— Четыре промаха — ты выбываешь. Ни один из них даже не из Лос-Анджелеса.

— Ладно, спасибо, что посмотрела.

— Попробуй «LexisNexis».

— Уже пробовал.

Я вернулся за свой стол. И тут меня осенило: конечно, я не пробил имя самого Хвана через «LexisNexis», как следовало бы. Я тут же позвонил в юридическую фирму и тихо попросил Сашу Нельсон сделать поиск.

Я слышал, как она вводит имя.

— Хм, выдает только тот самый иск, — сказала она. — Извини.

— Ничего страшного, — ответил я. — У меня в рукаве припасено еще пара трюков.

Повесив трубку, я продолжил поиски Джейсона Хвана. Я знал, что могу просто позвонить адвокату, подавшему иск от его имени, но я надеялся добраться до Хвана без надзора юриста, который наверняка попытается контролировать поток информации. Однако адвокат оказался полезен тем, что перечислил в иске регалии и опыт Хвана, отметив получение степени магистра в «UCLA» в 2012 году перед тем, как его наняла «Вудленд Био». Это говорило о том, что Хван был молодым человеком, скорее всего, чуть за тридцать. Он начал в «Вудленд» лаборантом, а всего за год до увольнения получил повышение до специалиста по нормативно-правовому регулированию.

Я запустил поиск профессиональных организаций в области ДНК и наткнулся на группу под названием «Национальное общество профессиональных генетиков». В меню их сайта была страница «Ищу лабораторию», которую я принял за раздел объявлений о поиске работы. Хван утверждал в своем все еще рассматриваемом иске, что стал изгоем в генетической индустрии из-за выдвинутых против него обвинений. В эпоху #MeToo одного обвинения было достаточно, чтобы поставить крест на карьере. Я подумал, что есть шанс, что Хван разместил свое резюме и контакты в попытке получить хоть какое-то приглашение на собеседование. Возможно, даже по совету адвоката, чтобы доказать невозможность трудоустройства по специальности.

Резюме были перечислены в алфавитном порядке, и я быстро нашел CV Джейсона Хвана — последнюю запись на букву «H». Это был джекпот. Там был адрес электронной почты, номер телефона и почтовый адрес. Раздел опыта работы раскрывал обязанности его должности в «GT23» как специалиста по контролю качества и связям между компанией и регулирующими органами, надзирающими за различными аспектами анализа ДНК. Основными агентствами были Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA), Министерство здравоохранения и социальных служб и Федеральная торговая комиссия. Я заметил, что Хван также указал несколько рекомендателей. Большинство были личными или академическими кураторами, но одним из них был человек по имени Гордон Вебстер, обозначенный как следователь Федеральной торговой комиссии. Я записал это имя, подумав, что интервью с Вебстером может оказаться полезным.

Данные Хвана я тоже переписал. Дело пошло, и я не собирался сбавлять обороты. Если почтовый адрес Хвана был домашним, то он жил совсем рядом, за холмом, в Западном Голливуде. Я проверил время и понял: если выеду из офиса прямо сейчас, то, вероятно, успею проскочить через каньон Лорел, прежде чем он встанет в пробках часа пик.

Я сунул в рюкзак чистый блокнот и свежие батарейки для диктофона, прежде чем направиться к двери.

Чтобы преодолеть бульвар Лорел-Каньон — эту извивающуюся двухполосную змею, — мне потребовалось почти полчаса. Я усвоил очередной наглядный урок о Лос-Анджелесе: здесь не бывает часа пик, потому что каждый час — это час пик.

Адрес, указанный в резюме Джейсона Хвана, привел меня к дому на Уиллоуби-авеню, в район дорогих особняков, скрытых за высокими живыми изгородями. Слишком шикарно для безработного биолога слегка за тридцать. Я припарковался, прошел сквозь арку, вырезанную в двухметровой зеленой стене, и постучал в аквамариновую дверь дома, напоминающего двухэтажный белый куб. Постучав, я зачем-то нажал на звонок, хотя следовало ограничиться чем-то одним. В ответ на трель изнутри донесся собачий лай, который тут же оборвался чьим-то окриком: «Типси!»

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина, бережно прижимая к себе той-пуделя. Собака была такой же белой, как и дом. Мужчина оказался азиатом, причем очень маленьким. Не просто низкорослым, а миниатюрным во всех измерениях.

— Здравствуйте, я ищу Джейсона Хвана, — начал я.

— Кто вы? — спросил он. — И зачем вы его ищете?

— Я репортер. Готовлю материал о компании «GT23» и хотел бы поговорить с ним об этом.

— Что за материал?

— Вы Джейсон Хван? Я расскажу ему, о чем речь.

— Я Джейсон. О чем статья?

— Я бы предпочел не обсуждать это здесь, на пороге. Может, присядем и поговорим? Внутри или где-нибудь поблизости?

Этому трюку меня научил мой редактор Фоули, когда я только начинал в этом бизнесе. Никогда не проводи интервью через порог. Люди могут просто захлопнуть дверь, если им не понравится твой вопрос.

— У вас есть визитка или удостоверение? — спросил Хван.

— Конечно.

Я выудил из бумажника визитку и протянул ему. Также я показал пресс-карту, выданную Департаментом шерифа шесть лет назад, когда я еще регулярно писал криминальные хроники для «Бархатного гроба». Хван изучил оба документа, но не упомянул, что срок действия пропуска истек в 2013 году, а человек на фото выглядит значительно моложе меня.

— Ладно, — сказал Хван, возвращая карточку. — Можете войти.

Он отступил, пропуская меня внутрь.

— Спасибо.

Он провел меня через прихожую в гостиную, обставленную мебелью в бело-бирюзовых тонах. Жестом указал мне на диван, а сам устроился в таком же мягком кресле напротив, посадив собаку рядом с собой. На нем были белые брюки и рубашка-поло цвета морской пены. Он идеально вписывался в дизайн и декор дома, и мне показалось, что это отнюдь не случайность.

— Вы живете здесь один? — спросил я.

— Нет, — отрезал Хван, не вдаваясь в подробности.

— Что ж, как я уже сказал у двери, я пишу статью о «GT23» и наткнулся на ваш судебный иск. Дело всё еще на рассмотрении, верно?

— На рассмотрении, дату суда еще не назначили, — ответил он. — Но я не могу с вами говорить, пока процесс активен.

— Моя статья на самом деле не касается вашего иска. Если я не буду касаться судебных деталей, могу я задать вам пару вопросов?

— Нет, это невозможно. Мой адвокат запретил мне разговаривать, когда звонил другой журналист. Я хотел, но он не позволил.

Меня внезапно охватил главный страх любого репортера — страх, что меня опередят. Другой журналист мог идти по тому же следу.

— Кто был этот другой журналист? — спросил я.

— Не помню, — пожал плечами Хван. — Адвокат отказал ему.

— Это было недавно? Или вы говорите о том времени, когда подавали иск?

— Да, когда подавал.

Меня накрыла волна облегчения. Иск был подан почти год назад. Вероятно, это был рутинный звонок от репортера — скорее всего, из «Лос-Анджелес Таймс», — который заметил иск в судебном реестре и позвонил за комментарием.

— А что, если мы поговорим не под запись? — предложил я. — Я не буду вас цитировать и не упомяну ваше имя.

— Не знаю, — засомневался Хван. — Это всё равно звучит рискованно. Я вас даже не знаю, а вы просите довериться.

Этот танец мне приходилось исполнять много раз. Люди часто говорят, что не могут или не хотят говорить. Хитрость в том, чтобы использовать их гнев, давая ему безопасный выход. Тогда они заговорят.

— Всё, что я могу сказать: я гарантирую, что ваше имя не всплывет, — настаивал я. — На кону моя собственная репутация. Если я сдам источник, ни один информатор мне больше не доверится. Однажды я отсидел в тюрьме шестьдесят три дня, потому что отказался выдать имя источника.

Хван выглядел испуганным. Упоминание этого факта часто срабатывало с людьми, которые колебались.

— И что случилось потом? — спросил он.

— Судья в конце концов отпустил меня. Он понял, что имя я всё равно не назову.

Всё это было чистой правдой, но я опустил ту часть, где мой источник — Рэйчел Уоллинг — сама вышла и раскрыла себя. После этого продолжать держать меня под стражей за неуважение к суду не имело смысла, и судья меня освободил.

— Проблема в том, что если я заговорю, они поймут, что информация исходит от меня, — сказал Хван. — Они прочтут статью и скажут: «От кого еще это могло утечь?»

— Ваша информация будет использована только для понимания общей картины. Я не буду записывать на диктофон. Я даже могу не делать заметок. Я просто пытаюсь понять, как всё это работает.

Хван помолчал, принимая решение.

— Задавайте свои вопросы. Если они мне не понравятся, я не буду отвечать.

— Справедливо.

Я не особо продумывал, как буду объяснять свои намерения, если Хван согласится говорить — под запись или без. Теперь момент настал. Как хороший детектив, я не хотел выкладывать собеседнику все карты сразу. Я не знал его и не знал, кому он может передать информацию. Он боялся довериться мне, но и я должен был быть осторожен с доверием к нему.

— Позвольте мне начать с того, кто я и чем занимаюсь, — начал я. — Я работаю на новостном сайте под названием «FairWarning». Мы занимаемся защитой прав потребителей. Знаете, присматриваем за интересами маленького человека. Мне поручили изучить безопасность персональных данных и биологических материалов в сфере генетической аналитики.

Хван тут же презрительно фыркнул.

— Какая еще безопасность? — бросил он.

Мне захотелось записать эту фразу, потому что интуиция подсказывала: это идеальная первая цитата для статьи. Провокационная, цепляющая читателя. Но я не мог. У нас с Хваном был уговор.

— Похоже, служба безопасности «GT23» вас не впечатлила, — заметил я.

Вопрос был намеренно открытым. Он мог развить тему, если хотел.

— Дело не в лаборатории, — сказал Хван. — В моей лаборатории был жесткий порядок. Мы соблюдали все протоколы, и я докажу это в суде. Дело в том, что происходило потом.

— Потом? — подтолкнул я его.

— Куда уходили данные. Компании нужны были деньги. Им было плевать, куда всё это уходит, пока им платят.

— Когда вы говорите «они», вы имеете в виду «GT23»?

— Да, разумеется. Они вышли на биржу, и им нужно было больше выручки, чтобы поддерживать курс акций. Поэтому они открыли двери для всех. Они снизили планку.

— Приведите пример.

— Их слишком много, чтобы перечислять. Мы рассылали ДНК по всему миру. Тысячи образцов. Компании нужны были деньги, и никому не отказывали, если лаборатория была зарегистрирована в FDA или аналогичных органах в других странах.

— Значит, это всё было законно. Не то чтобы кто-то подъезжал на машине и говорил: «Мне нужна ДНК». Я не совсем понимаю ваше беспокойство.

— Сейчас там Дикий Запад. Генетические исследования могут пойти в стольких направлениях… Эта наука в младенчестве. А мы — я имею в виду компанию — не контролируем, что происходит с биоматериалом и как он используется, когда покидает наши стены. Отношение было такое: это проблема FDA, а не наша. И позвольте вам сказать, FDA и пальцем не пошевелило.

— Хорошо, я понимаю, и не говорю, что это нормально, но разве анонимность не служила защитой? Я имею в виду, исследователи получали ДНК, но не личности участников, верно?

— Конечно, но суть не в этом. Вы мыслите настоящим. А как насчет будущего? Этой науке очень мало лет. Мы расшифровали геном целиком менее двадцати лет назад. Каждый день открывают что-то новое. Останется ли то, что анонимно сейчас, таковым через двадцать лет? Через десять? Или логины и пароли станут бесполезны? Что, если ваша ДНК и есть ваш идентификатор, а вы его уже отдали?

Хван поднял руку и указал пальцем в потолок.

— Даже военные, — сказал он. — Вы знали, что в этом году Пентагон запретил всем военнослужащим использовать наборы для сдачи ДНК из-за угрозы безопасности?

Я не видел этого отчета, но суть уловил.

— Вы предупреждали об этом руководство «GT23»? — спросил я.

— Конечно, предупреждал, — ответил Хван. — Каждый день. Я был единственным.

— Я читал иск.

— Я не могу говорить об этом. Даже не под запись. Мой адвокат…

— Я и не прошу. Но в иске сказано, что сотрудник, подавший на вас жалобу — Дэвид Шэнли, — подставил вас, чтобы получить вашу должность, и компания не стала проводить расследование.

— Это всё ложь.

— Я знаю. Я понимаю. Но мотив… Вы не думаете, что целью было заткнуть вам рот? Заставить замолчать по поводу отсутствия контроля за тем, куда уходит ДНК?

— Всё, что я знаю: Шэнли получил мою работу. Он солгал обо мне и получил мою гребаную работу.

— Это могло быть его наградой за то, что он выжил вас из компании. Они боялись, что вы станете информатором и поднимете шум.

— Мой адвокат затребовал документы компании. Электронные письма. Если это там есть, мы найдем.

— Давайте вернемся к тому, что вы говорили о продаже ДНК компанией. Можете вспомнить названия каких-нибудь лабораторий или биотех-компаний, которым продавали образцы?

— Их было слишком много, чтобы запомнить. Мы собирали био-пакеты почти каждый божий день.

— Кто был самым крупным покупателем ДНК? Помните?

— Не особо. Почему бы вам просто не сказать мне, что именно вы ищете?

Я долго смотрел на него. Я был искателем фактов. Я должен был прижимать карты к груди и не раскрывать их, пока не придет время выложить всё в статье. Но я чувствовал, что Хван знает больше, чем говорит, даже если сам этого пока не осознает. Я почувствовал, что мне нужно нарушить собственное правило и отдать, чтобы получить.

— Хорошо, я скажу вам, почему я здесь на самом деле.

— Прошу вас.

— На прошлой неделе в Лос-Анджелесе была убита молодая женщина — ей сломали шею. Я начал копать и нашел еще трех женщин в Калифорнии, Техасе и Флориде, убитых точно таким же способом.

— Не понимаю. Какое это имеет отношение к…

— Может, никакого. Может, это всё совпадение. Но все четыре женщины были клиентами «GT23». Они не знали друг друга, но все они отправили свою ДНК. Четыре женщины, убитые одинаковым способом, четыре участницы программы. По-моему, это выходит за рамки совпадения, и именно поэтому я здесь.

Хван молчал. Казалось, он обдумывает вероятность того, что я ему рассказал.

— Есть еще кое-что, — продолжил я. — Я пока не очень глубоко в это вник, но, возможно, есть еще одна общая черта.

— Какая? — спросил Хван.

— Склонность к зависимостям. Женщина из Лос-Анджелеса лечилась от алкоголизма и наркотиков. Она была своего рода тусовщицей — часто ходила по клубам, знакомилась с мужчинами в барах.

— Грязная четверка.

— Что?

— Грязная четверка. Так некоторые генетики называют ген «DRD4».

— Почему?

— Было установлено, что он связан с рискованным поведением и зависимостями, включая сексуальную зависимость.

— Он есть в женском геноме?

— И в мужском, и в женском.

— Возьмем женщину, которая часто ходит в бары одна, чтобы подцепить мужчину для секса — вы хотите сказать, это потому, что у нее есть ген «DRD4»?

— Возможно. Но наука пока в зачаточном состоянии, и каждый человек индивидуален. Не думаю, что можно утверждать наверняка.

— Насколько вам известно, кто-нибудь из партнеров «GT23» изучает ген «грязной четверки»?

— Это возможно, но именно об этом я и толкую. Мы можем продать ДНК для одной цели, но кто помешает им использовать ее для другой? Что помешает перепродать ее третьей стороне?

— Я видел материал о компании. Там перечислялись некоторые места, куда отправляли ДНК. Упоминалось исследование зависимостей и рискованного поведения в лаборатории в Ирвайне.

— Да. «Оранж Нано».

— Это та самая лаборатория?

— Та самая. Крупные покупатели.

— Кто ею руководит?

— Биолог по имени Уильям Ортон.

— Это часть Калифорнийского университета в Ирвайне?

— Нет, частное финансирование. Вероятно, «Биг Фарма». Видите ли, «GT23» предпочитала продавать частным лабораториям, а не университетам. Частники платили больше, и транзакции не становились публичным достоянием.

— Вы имели дело с Ортоном?

— Пару раз по телефону. И всё.

— Почему вы общались с ним по телефону?

— Потому что он звонил и спрашивал о био-пакетах. Знаете, проверял, отправлен ли груз, или хотел добавить что-то к существующему заказу.

— Он заказывал больше одного раза?

— Конечно. Много раз.

— Каждую неделю? Или как?

— Нет, примерно раз в месяц, иногда реже.

— И каков был объем заказа? Сколько?

— Био-пакет содержит сто образцов.

— Зачем ему нужно было постоянно заказывать новые био-пакеты?

— Для продолжения исследований. Они все так делают.

— Ортон когда-нибудь говорил об исследованиях своей лаборатории?

— Иногда.

— Что он говорил?

— Не много. Просто что это его сфера изучения. Зависимость во всех проявлениях. Алкоголь, наркотики, секс. Он хотел изолировать эти гены и разработать терапию. Собственно, от него я и узнал про «грязную четверку».

— Он использовал фразу «грязная четверка»?

— Да.

— Кто-нибудь еще использовал её в разговоре с вами раньше?

— Не припоминаю.

— Вы когда-нибудь были в «Оранж Нано»?

— Нет, никогда. Мы контактировали только по телефону и почте.

Я кивнул. В этот момент я уже точно знал, что поеду в Ирвайн, чтобы нанести визит в «Оранж Нано».

Я решил, что стоять в пробке, пытаясь перевалить через горы в Долину по одному из забитых шоссе или серпантинам, — не лучшее использование моего времени. В этот час дорога могла занять полтора часа. То, что делало Город Ангелов таким прекрасным, одновременно создавало одну из его главных проблем. Горы Санта-Моника рассекали мегаполис посередине, отделяя долину Сан-Фернандо — где я жил и работал — на севере от остальной части города, включая Голливуд и Вестсайд, на юге. Через крупные перевалы пролегали два шоссе и несколько извилистых двухполосных дорог. Выбирай любую, но в пять часов вечера в будний день ты всё равно никуда не уедешь. Я направился в кофейню «Cofax», взял капучино и устроился с ноутбуком за столиком под витриной с фигурками бейсболистов и прочей атрибутикой «Доджерс».

Первым делом я отправил Майрону Левину письмо с кратким изложением беседы с Джейсоном Хваном и зацепок, касающихся «Оранж Нано». Затем я открыл файл и попытался вспомнить всё, что рассказал Хван, составляя подробный отчет об интервью по памяти. Я был на середине второй чашки капучино, когда позвонил Майрон.

— Ты где?

— По эту сторону холмов. Сижу в кофейне на Фэрфакс, пишу заметки и пережидаю пробки.

— Сейчас шесть. Когда планируешь вернуться?

— Я почти закончил с записями, потом нырну в поток.

— Значит, будешь к семи?

— Надеюсь, раньше.

— Ладно, я тебя подожду. Хочу поговорить об этой истории.

— Может, поговорим сейчас? Ты получил мое письмо? Я только что взял убойное интервью.

— Письмо получил, но давай обсудим всё, когда приедешь.

— Хорошо. Попробую прорваться через каньон Николс. Может, повезет.

— Увидимся.

Положив трубку, я задумался, почему Майрон захотел поговорить с глазу на глаз. Я догадывался, что он может не разделять моей уверенности в том, что здесь есть что копать. Он никак не прокомментировал мое письмо, и, похоже, мне снова придется «продавать» ему эту историю.

Каньон Николс оказался удачным выбором. Движение плавно текло через районы на голливудских холмах вплоть до неизбежного затора на Малхолланд-драйв. Но стоило мне миновать его, как спуск в Долину пошел как по маслу. Я вошел в офис в 18:40 и счел это личным достижением.

Майрон сидел в конференц-зале с Эмили Этуотер. Я бросил рюкзак на свой стол и помахал ему через стекло. Раз уж я вернулся раньше ожидаемого, я решил, что он, вероятно, обсуждает с ней её собственный материал.

Но он жестом пригласил меня войти и даже не подумал отпустить Эмили.

— Джек, — сказал он, — я хочу подключить Эмили к твоему расследованию.

Я долго смотрел на него, прежде чем ответить. Он поступил умно. Он оставил Эмили в комнате, потому что при ней мне было бы сложнее возражать против его плана. И всё же я не мог просто так принять это вторжение без протеста.

— С чего вдруг? — спросил я. — В смысле, я думаю, что и сам справлюсь.

— Эта линия с «Оранж Нано», о которой ты упомянул в письме, выглядит многообещающей, — ответил Майрон. — Не знаю, знаком ли ты с послужным списком Эмили, но до прихода в «FairWarning» она освещала высшее образование для «Оранж Каунти Реджистер». У неё остались там связи, и я думаю, вам двоим было бы полезно объединить усилия.

— Объединить усилия? Но это моя история.

— Конечно твоя, но иногда истории разрастаются и требуют больше рук — более опытных рук. Как я уже сказал, она знает там людей. Кроме того, у тебя еще и ситуация с полицией.

— Какая ситуация с полицией?

— Насколько я знаю, ты всё еще в их списке «лиц, представляющих интерес». Ты говорил с ними в последнее время? Они обработали твою ДНК?

— Я не говорил с ними сегодня. Но это не «ситуация». Как только они проверят ДНК, меня вычеркнут из списка. Я планировал поехать в «Оранж Нано» завтра с утра пораньше.

— Звучит неплохо, но именно это я и имею в виду. Я не хочу, чтобы ты ехал туда без подготовки. Ты собрал какую-нибудь информацию о лаборатории или её сотрудниках?

— Пока нет, но собирался. Я для того и вернулся в офис, чтобы покопаться в базах.

— Вот и поговори с Эмили. Она уже кое-что нарыла, и, может быть, вы вдвоем выработаете план действий.

Я промолчал. Просто уставился в стол. Я знал, что не смогу переубедить его, и, возможно — хоть и с неохотой, — понимал, что он прав. Два репортера лучше, чем один. Кроме того, если половина штата будет работать над статьей, Майрон будет больше в ней заинтересован.

— Хорошо, — подытожил Майрон. — Тогда оставляю вас за работой. Держите меня в курсе.

Он встал и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Прежде чем я успел что-то сказать, заговорила Эмили.

— Извини, Джек, — сказала она. — Я не напрашивалась. Это он меня втянул.

— Не волнуйся, — ответил я. — Я тебя не виню. Просто я думал, что держу ситуацию под контролем, понимаешь?

— Понимаю. Но пока мы тебя ждали, я провела предварительную проверку Уильяма Ортона, парня, который управляет «Оранж Нано».

— И?

— Думаю, там что-то нечисто. Ортон ушел из Калифорнийского университета в Ирвайне, чтобы открыть «Оранж Нано».

— И что с того?

— А то, что ты не бросаешь просто так работу в университете, где у тебя пожизненный контракт, целая лаборатория в распоряжении и бесконечный поток докторантов на побегушках. Можно открыть стороннюю компанию или лабораторию, но университет — это твой якорь. Ты сохраняешь эту связь, потому что она работает на тебя. Так проще получать гранты, профессиональное признание, всё что угодно.

— Значит, что-то случилось.

— Именно, что-то случилось. И мы выясним, что.

— Как?

— Ну, я буду работать по линии университета — у меня там остались источники, — а ты делай то, что собирался: займись «Оранж Нано». Я не хочу переходить тебе дорогу, но думаю, что смогу помочь.

— Ладно.

— Вот и отлично.

— Вот как, по-моему, нам стоит действовать…

В течение следующего часа я поделился всем, что знал на данный момент об убийствах четырех женщин и «GT23». Эмили задавала много вопросов, и вместе мы составили план, позволяющий атаковать историю с двух флангов. Мое нежелание сменилось радостью от того, что она в команде. Она была не так опытна, как я, но производила впечатление, и я знал, что самые громкие материалы «FairWarning» за последние пару лет, вероятно, были её заслугой. Я покидал офис в тот вечер с уверенностью, что решение Майрона свести нас вместе было верным.

Было восемь часов, когда я вернулся к своему джипу и поехал домой. Припарковавшись в гараже, я подошел к фасаду жилого комплекса, чтобы проверить почту. Я не заглядывал в ящик уже неделю, и главной задачей было очистить его от накопившейся рекламной макулатуры.

Администрация здания поставила мусорную корзину рядом с блоком почтовых ящиков, чтобы спам можно было быстро отправить по назначению. Я перебирал свою стопку, швыряя один конверт за другим в урну, когда услышал шаги за спиной, а затем знакомый голос.

— Мистер Макэвой. Как раз тот, кого мы искали.

Это были Мэтисон и Сакаи. Мэтисон снова коверкал мою фамилию. Он нес сложенный документ и протянул его мне, приближаясь в сгущающихся сумерках.

— Что это? — спросил я.

— Это ордер, — объявил Мэтисон. — Подписан, заверен и выдан офисом городского прокурора. Вы арестованы.

— Что? Арестован за что?

— Статья 148 Уголовного кодекса Калифорнии. Воспрепятствование офицеру полиции при исполнении служебных обязанностей. Этим офицером буду я, а обязанностями — расследование убийства Кристины Портреро. Мы велели вам не лезть, Макэвой, но нет — вы продолжали донимать наших свидетелей и нагло врать.

— О чем вы говорите? Я никому не препятствовал. Я репортер, работаю над статьей и…

— Нет, вы лицо, представляющее оперативный интерес, и я сказал вам отвалить. Вы не послушали, так что теперь вы в полной заднице. Руки на стену.

— Это безумие. Вы опозорите свой департамент, вы это понимаете? Слышали когда-нибудь о такой штуке, как свобода прессы?

— Расскажешь это судье. А теперь повернись и положи руки на стену. Я обыщу тебя на предмет оружия.

— Господи, Мэтисон, в этом нет никакого смысла. Это потому, что у вас ни черта нет на убийцу Портреро и вам нужно отвлечь внимание?

Мэтисон промолчал. Я сделал, что мне велели, и подошел к стене, не желая добавлять сопротивление при аресте к сфабрикованному обвинению в воспрепятствовании. Мэтисон быстро обыскал меня и вывернул карманы, передав телефон, бумажник и ключи Сакаи. Я повернул голову достаточно, чтобы взглянуть на Сакаи; он не выглядел как человек, полностью одобряющий происходящее.

— Детектив Сакаи, вы пытались его отговорить? — спросил я. — Это ошибка, и вы пойдете ко дну вместе с ним, когда всё это дерьмо всплывет наружу.

— Вам лучше помолчать, — буркнул Сакаи.

— Я не буду молчать, — бросил я ему в ответ. — Об этом услышит весь мир. Это полный бред.

Мэтисон одну за другой оторвал мои руки от стены и сковал запястья за спиной наручниками. Он повел меня к их машине, припаркованной у бордюра.

Когда меня уже собирались посадить на заднее сиденье, я увидел соседку, идущую по тротуару с собакой на поводке. Она молча уставилась на мое унижение, пока её пес тявкал в мою сторону. Я отвернулся, и тогда Мэтисон положил руку мне на макушку и втолкнул меня в салон автомобиля.

Хаммонд находился на своем рабочем месте в лаборатории, распределяя нитроцеллюлозу по лотку с гелем, который только что достал из термостата. Он почувствовал вибрацию часов на внутренней стороне запястья. Сработал один из установленных им «сторожков». Пришло оповещение.

Но прерывать процесс было нельзя. Он продолжил работу, промокая лоток бумажными полотенцами и следя за тем, чтобы давление на гель оставалось равномерным по всей поверхности. Только закончив процедуру, он позволил себе сделать паузу. Хаммонд взглянул на часы и прочитал сообщение.

Это был текст прикрытия, отправленный через сотовый ретранслятор, закодированный под именем «Макс». Разумеется, никакого Макса не существовало, но если бы кто-то случайно увидел всплывшее уведомление — даже на часах, повернутых циферблатом внутрь, — это не вызвало бы подозрений. И это несмотря на то, что сообщение пришло в 03:14 ночи, когда все бары уже давно закрыты.

Хаммонд подошел к своему столу и достал из рюкзака ноутбук. Оглядевшись, он убедился, что за ним никто не наблюдает. В эту ночную смену работали всего трое других лаборантов, и их разделяли пустые рабочие станции. Всё упиралось в бюджет. Очередь на обработку комплектов улик по изнасилованиям и некоторым «глухарям» растягивалась на месяцы, хотя должна была занимать недели, если не дни. Но городские финансисты урезали расходы на третью смену лаборатории. Хаммонд ожидал, что скоро его снова переведут на дневной график.

Он открыл ноутбук, приложил палец для аутентификации, запустил программу слежения и открыл оповещение. Один из детективов, за которыми он наблюдал, только что произвел арест и оформил задержанного. Именно подача рапорта об аресте и вызвала сигнал тревоги. Роджер Фогель, партнер Хаммонда, взломал внутреннюю сеть полиции Лос-Анджелеса и настроил всю эту систему оповещения. Он был чертовски талантливым хакером.

Хаммонд снова проверил, не смотрит ли кто в его сторону, и вернулся к экрану. Он вывел рапорт, поданный детективом Дэвидом Мэтисоном. Тот арестовал человека по имени Джек Макэвой и оформил его в изолятор отделения полиции в Ван-Найсе. Прочитав детали задержания, Хаммонд полез в рюкзак за телефоном, который хранил во внутреннем кармане на молнии. Телефон для экстренной связи.

Он включил аппарат и стал ждать загрузки системы. Тем временем он закрыл рапорт и перешел на общедоступную страницу городской тюремной системы. Вбив имя «Джек Макэвой», он вскоре уже рассматривал тюремное фото задержанного. Мужчина смотрел в камеру со злостью и вызовом. На его левой щеке виднелся шрам. Пластическая хирургия легко стерла бы этот след, но Макэвой предпочел его оставить. Хаммонд подумал, что для репортера это, вероятно, своего рода знак отличия.

Телефон наконец загрузился. Хаммонд набрал единственный номер, сохраненный в памяти. Фогель ответил сонным голосом:

— Надеюсь, дело того стоит.

— Кажется, у нас проблема.

— Что такое?

— Мэтисон сегодня кого-то арестовал.

— Это не проблема. Это хорошо.

— Нет, не за убийство. Это журналист. Его взяли за препятствование расследованию.

— И ты разбудил меня ради этого?

— Это значит, что он может что-то пронюхать.

— Как это возможно? Копы даже не…

— Назови это предчувствием, чем угодно.

Хаммонд снова посмотрел на снимок. Злой и решительный. Макэвой что-то знал.

— Думаю, нам нужно за ним приглядеть, — сказал он.

— Ладно, как скажешь, — буркнул Фогель. — Скинь детали сообщением, я посмотрю, что там к чему. Когда это случилось?

— Оформили вчера вечером. Меня оповестила программа, которую ты настроил.

— Рад, что она работает. Знаешь, это может сыграть нам на руку.

— Каким образом?

— Пока не знаю. Есть пара идей. Дай мне поработать над этим. Хочешь встретиться утром? При дневном свете?

— Не могу.

— Чертов вампир. Выспись попозже.

— Нет, у меня суд с самого утра. Даю показания.

— Что за дело? Может, загляну посмотреть.

— «Глухарь». Мужик убил девушку тридцать лет назад. Нож сохранил, думал, достаточно его просто помыть.

— Кретин. Где всё было?

— На холмах. Сбросил её со смотровой площадки на Малхолланд-драйв.

— Я имею в виду, где суд?

— А.

Хаммонд понял, что и сам не знает.

— Погоди.

Он порылся в рюкзаке и вытащил повестку.

— Здание уголовного суда в центре. 108-й зал, судья Райли. Я должен быть там к девяти, иду первым.

— Ну, может, увидимся. А пока я займусь этим репортером. Он из «Таймс»?

— В рапорте не указано. Написано «профессия — журналист», а в сводке сказано, что он мешал следствию, преследуя свидетелей и скрыв факт знакомства с жертвой.

— Срань господня, Хаммер, ты упустил самое главное. Он знал жертву?

— Так написано. В рапорте.

— Ладно, я в деле. Может, увидимся в суде.

— Окей.

Фогель отключился. Хаммонд выключил телефон и бросил его обратно в рюкзак. Он стоял, размышляя о происходящем.

— Хаммер?

Он резко обернулся. Кассандра Нэш, его начальница, стояла прямо за спиной. Она вышла из кабинета так тихо, что он не заметил.

— Э-э, да, что случилось?

— Как успехи с этой партией? Ты, кажется, просто стоишь.

— Нет. То есть, я просто взял паузу. Я закончил блоттинг, даю материалу отстояться минуту, и начинаю гибридизацию.

— Хорошо, значит, успеешь до конца смены?

— Разумеется. Абсолютно.

— А утром у тебя суд, верно?

— Да, там тоже всё готово.

— Отлично. Тогда не буду мешать.

— Слышно что-нибудь о следующем распределении?

— Насколько я знаю, мы пока остаемся в ночную. Я дам знать, когда что-то прояснится.

Хаммонд кивнул и проводил взглядом начальницу, которая отправилась проверять других лаборантов, изображая бурную деятельность. Он ненавидел Кассандру Нэш. Не потому, что она была его боссом. А потому, что она была высокомерной и фальшивой. Она тратила деньги на дизайнерские сумки и туфли. Постоянно болтала о модных ресторанах, куда они с её мужем-придурком ходили на дегустации от шеф-поваров. Про себя Хаммонд переименовал её из Нэш в Кэш, потому что был уверен: ею, как и всеми женщинами, движет исключительно жажда наживы и вещей. «Да пошли они все», — подумал он, наблюдая, как Нэш отчитывает одного из техников.

Он вернулся к гелю, который готовил.

В девять утра Хаммонд сидел на мраморной скамье в коридоре девятого этажа Здания уголовного суда. Ему велели ждать здесь, пока не вызовут для дачи показаний. Рядом на скамье лежали его заметки и таблицы по делу, а также стаканчик черного кофе из буфета у лифтов. Кофе был отвратительным. Совсем не тот крафтовый напиток, к которому он привык. Но кофеин был необходим: после полной восьмичасовой ночной смены он еле волочил ноги. Однако желудок с трудом принимал эту горькую бурду, и Хаммонд опасался, что проблемы с пищеварением могут настигнуть его прямо на свидетельской трибуне. Он перестал пить.

В 09:20 детектив Клебер наконец выглянул из зала суда и махнул Хаммонду рукой. Клебер был ведущим следователем по этому делу.

— Извини, им пришлось обсудить ходатайство перед тем, как ввести присяжных, — объяснил он. — Но теперь мы готовы.

— Я тоже, — ответил Хаммонд.

Он давал показания много раз, и теперь это стало рутиной. За исключением того чувства удовлетворения, которое он испытывал, зная, что он — Хаммер, «Молот». Его показания всегда забивали последний гвоздь, и со свидетельского места ему открывался лучший вид на «тот самый момент» — секунду, когда даже подсудимый понимал, что слова Хаммонда его пригвоздили, и надежда угасала в его глазах.

Он встал перед трибуной, поднял руку и принес клятву говорить правду. Назвал по буквам имя и фамилию — Маршалл Хаммонд — а затем поднялся и занял место свидетеля, расположенное между судьей Винсентом Райли и скамьей присяжных. Он взглянул на заседателей и улыбнулся, готовый к первому вопросу.

Прокурора звали Гейнс Уолш. Он вел многие «холодные дела» полиции Лос-Анджелеса, поэтому Хаммонд не раз отвечал на его вопросы при прямом допросе. Он практически знал вопросы еще до того, как они были заданы, но делал вид, будто над каждым нужно подумать. Хаммонд был человеком субтильного телосложения — в детстве спортом не увлекался — с профессорской эспаньолкой, рыжеватый оттенок которой контрастировал с его темно-каштановыми волосами. После почти года работы в ночную смену его кожа стала белой, как бумага. Шутка Фогеля по телефону попала в точку. Он действительно выглядел как вампир, застигнутый дневным светом.

— Мистер Хаммонд, расскажите присяжным, чем вы зарабатываете на жизнь? — спросил Уолш.

— Я ДНК-аналитик, — ответил Хаммонд. — Работаю в биокриминалистической лаборатории Департамента полиции Лос-Анджелеса, расположенной на базе Университета штата в Лос-Анджелесе.

— Как долго вы занимаете эту должность?

— В полиции Лос-Анджелеса — двадцать один месяц. До этого я восемь лет работал в биокриминалистической лаборатории Департамента шерифа округа Ориндж.

— Можете рассказать дамам и господам присяжным, в чем заключаются ваши обязанности?

— В мои обязанности входит обработка вещественных доказательств, требующих анализа ДНК, составление отчетов на основе выводов этого анализа, а затем дача показаний об этих выводах в суде.

— Расскажите нам немного о вашем образовании в области ДНК и генетики.

— Да, у меня степень бакалавра гуманитарных наук по биохимии Университета Южной Калифорнии и степень магистра естественных наук со специализацией в генетике Калифорнийского университета в Ирвайне.

Уолш изобразил дежурную улыбку, как делал это в каждом процессе.

— Естественные науки, — повторил он. — Это то, что мы, старики, привыкли называть старой доброй биологией?

Хаммонд ответил такой же фальшивой улыбкой.

— Именно так.

— Можете ли вы описать простыми словами, что такое ДНК и что она делает? — попросил Уолш.

— Я попробую, — сказал Хаммонд. — ДНК — это сокращение от дезоксирибонуклеиновой кислоты. Это молекула, состоящая из двух нитей, закрученных друг вокруг друга, образуя двойную спираль, которая несет генетический код живого существа. Под кодом я имею в виду инструкции по развитию этого организма. У людей ДНК содержит всю нашу наследственную информацию и, следовательно, определяет в нас всё: от цвета глаз до работы мозга. Девяносто девять процентов ДНК у всех людей идентичны. Оставшийся один процент и бесчисленные комбинации внутри него — вот что делает каждого из нас совершенно уникальным.

Хаммонд отвечал тоном школьного учителя биологии. Он говорил медленно, декламируя информацию с благоговением в голосе. Затем Уолш перешел к сути и быстро провел его через формальности назначения на это дело. Эта часть была настолько рутинной, что Хаммонд мог включить автопилот и несколько раз бросить взгляд на подсудимого. Он впервые видел его вживую. Роберт Эрл Дайкс, пятидесятидевятилетний водопроводчик, долгое время подозревался в убийстве своей бывшей невесты Вилмы Фурнетт в 1990 году. Он зарезал её, а затем сбросил тело со склона Малхолланд-драйв. И вот, наконец, правосудие его настигло.

Дайкс сидел за столом защиты в плохо сидящем костюме, который ему выдал адвокат. Перед ним лежал желтый разлинованный блокнот на случай, если в голову придет гениальный вопрос, который можно передать защитнику. Но Хаммонд видел, что лист пуст. Никакой вопрос от него или его адвоката не мог исправить тот урон, который нанесет Хаммонд. Он был Молотом, и сейчас этот молот должен был обрушиться.

— Это тот самый нож, который вы проверяли на наличие крови и ДНК? — спросил Уолш.

Он держал в руках прозрачный пакет с уликой, внутри которого лежал открытый выкидной нож.

— Да, это он, — подтвердил Хаммонд.

— Расскажите, как он к вам попал.

— Он хранился опечатанным в хранилище улик с момента первоначального расследования 1990 года. Детектив Клебер возобновил дело и принес его мне.

— Почему именно вам?

— Я должен был сказать, что он принес его в отдел ДНК, и дело было поручено мне в порядке очереди.

— Что вы сделали с ножом?

— Я вскрыл упаковку и осмотрел нож визуально на наличие крови, а затем под увеличением. Нож казался чистым, но я заметил пружинный механизм в рукоятке, поэтому попросил эксперта по трасологии прийти в лабораторию и разобрать оружие.

— Кто это был?

— Джеральд Латтис.

— И он вскрыл для вас нож?

— Он разобрал его, и затем я изучил пружинный механизм под лабораторным увеличителем. На витке пружины я увидел то, что, по моему мнению, было микроскопическим количеством засохшей крови. Затем я начал протокол извлечения ДНК.

Уолш вел Хаммонда через научные дебри. Это была самая скучная техническая часть, где существовал риск потерять внимание присяжных. Уолш хотел, чтобы они были крайне заинтересованы в результатах ДНК-теста, поэтому задавал быстрые, короткие вопросы, требующие быстрых и коротких ответов.

Происхождение ножа уже было подтверждено показаниями Клебера. Нож конфисковали у Дайкса, когда его допрашивали в ходе первоначального расследования. Тогда детективы отправили его на анализ крови в лабораторию, использовавшую архаичные методы, и получили ответ, что нож чист. Когда Клебер решил возобновить дело по настоянию сестры жертвы, он снова обратил внимание на нож и отнес его в лабораторию ДНК.

Наконец Уолш подошел к моменту, когда Хаммонд озвучил свои выводы: ДНК, извлеченная из микрочастиц крови на пружине выкидного механизма, совпала с ДНК жертвы, Вилмы Фурнетт.

— Профиль ДНК, полученный из материала на ноже, совпадает с профилем крови жертвы, взятой во время вскрытия, — заявил Хаммонд.

— Насколько точно это совпадение? — спросил Уолш.

— Это уникальное совпадение. Идеальное совпадение.

— Можете ли вы сказать присяжным, существует ли статистическая вероятность такого идеального совпадения?

— Да, мы генерируем статистику на основе человеческой популяции Земли, чтобы придать вес этому совпадению. В данном случае жертва была афроамериканкой. В базе данных афроамериканцев частота такого профиля ДНК составляет один на тринадцать квадриллионов неродственных индивидуумов.

— Когда вы говорите «один на тринадцать квадриллионов», о скольких нулях идет речь?

— Это число тринадцать с пятнадцатью нулями после него.

— Есть ли способ объяснить значимость этой частоты простым языком?

— Да. Текущее население планеты Земля составляет примерно семь миллиардов человек. Это число ничтожно мало по сравнению с тринадцатью квадриллионами. Это говорит нам о том, что на Земле нет никого другого, и за последние сто лет не было никого, кто мог бы иметь такую ДНК. Только жертва в этом деле. Только Вилма Фурнетт.

Хаммонд украдкой взглянул на Дайкса. Убийца сидел неподвижно, опустив глаза и уставившись в пустой желтый лист перед собой. Это был тот самый момент. Молот ударил, и Дайкс понял, что всё кончено.

Хаммонд был доволен ролью, которую сыграл в этом юридическом спектакле. Он был звездным свидетелем. Но его также задевало, что еще один мужчина пойдет на дно за то, что сам Хаммонд не считал таким уж серьезным преступлением. Он не сомневался, что Дайкс сделал то, что должен был, а его бывшая невеста получила по заслугам.

Ему еще предстояло выдержать перекрестный допрос, но он, как и адвокат защиты, знал, что он неуязвим. Наука не лжет. Наука — это молот.

Он посмотрел в зал, на ряды зрителей, и увидел плачущую женщину. Это была сестра, которая убедила Клебера возобновить дело спустя почти три десятилетия. Теперь Хаммонд был её героем. Её Суперменом. С буквой «S» на груди — «Science», Наука — он поверг злодея. Жаль только, что её слезы его не трогали. Он не чувствовал ни сочувствия к ней, ни уважения к её многолетней боли. Хаммонд считал, что женщины заслуживают всей той боли, которую получают.

И тут, двумя рядами позади плачущей женщины, Хаммонд увидел Фогеля. Тот проскользнул в суд незамеченным. Это напомнило Хаммонду о более крупном злодее, который был на свободе. Сорокопут. И о том, что всё, над чем работали Хаммонд и Фогель, находилось под угрозой.

Фогель ждал в коридоре. Хаммонд только что закончил отвечать на вялый перекрестный допрос адвоката защиты, и судья наконец отпустил его как свидетеля. Фогель был ровесником Хаммонда, но вел себя совершенно иначе. Хаммонд был ученым, «белой шляпой», стоящим на страже правил, а Фогель — хакером, «черной шляпой». В гардеробе Фогеля не водилось ничего, кроме синих джинсов и футболок. И это не изменилось со времен их студенческого общежития.

— Так держать, Хаммер! — воскликнул Фогель. — Этому парню конец!

— Не так громко, — предостерег Хаммонд. — Что ты здесь делаешь?

— Хотел посмотреть, как ты надерешь им задницу.

— Чушь собачья.

— Ладно, пошли со мной.

— Куда?

— Мы даже из здания не выйдем.

Хаммонд последовал за Фогелем по коридору к лифтовому холлу. Фогель нажал кнопку вызова и повернулся к Хаммонду.

— Он здесь, — сказал Фогель.

— Кто здесь? — спросил Хаммонд.

— Тот парень. Репортер.

— Макэвой? В смысле «он здесь»?

— Ему предъявляют обвинение. Надеюсь, мы не опоздали.

Они спустились на лифте на третий этаж и вошли в большой, шумный зал суда, где председательствовал судья Адам Крауэр. Они заняли места на одной из переполненных скамей для публики. Хаммонд никогда раньше не видел этой части системы, в которой сам играл определенную роль. Несколько адвокатов стояли или сидели, ожидая, пока назовут имена их клиентов. Там был загон из дерева и стекла, куда подсудимых заводили по восемь человек за раз, чтобы они могли переговорить через узкие окна со своими адвокатами или с судьей, когда вызывали их дело. Это выглядело как организованный хаос, место, где не захочешь оказаться, если только у тебя есть выбор или тебе не платят за то, чтобы ты здесь находился.

— Что мы делаем? — прошептал Хаммонд.

— Проверим, предъявили ли Макэвою обвинение, — прошептал в ответ Фогель.

— Как мы узнаем?

— Просто смотри на людей, которых выводят. Может, увидим его.

— Ладно, но какой в этом смысл? Я не понимаю, зачем мы ищем этого парня.

— Потому что он может нам понадобиться.

— Как?

— Как ты знаешь, детектив Мэтисон загрузил свои отчеты по делу в онлайн-архив департамента. Я взглянул. Ты прав, репортер знал Портреро, жертву. Детективы допросили его, и он добровольно сдал ДНК, чтобы доказать, что он не тот парень.

— И? — спросил Хаммонд.

— И эта ДНК где-то в твоей лаборатории. И ты знаешь, что делать.

— О чем ты говоришь?

Хаммонд понял, что сказал это слишком громко. Люди на скамьях перед ними обернулись. То, что предлагал Фогель, выходило за рамки всего, о чем они когда-либо думали раньше.

— Во-первых, — прошептал он, — если дело не поручено мне, я не могу к нему приблизиться — здесь процедуры отличаются от округа Ориндж. Во-вторых, мы оба знаем, что он не Сорокопут. Я никогда не подставлю невиновного человека.

— Да ладно, разве это не то же самое, что ты делал в округе Ориндж? — прошептал в ответ Фогель.

— Что? Там было совершенно другое. Я уберег кого-то от тюрьмы за то, что даже не должно считаться преступлением. Я никого туда не отправлял. А здесь мы говорим об убийстве.

— Это было преступлением в глазах закона.

— Ты когда-нибудь слышал поговорку, что лучше сотня виновных избежит наказания, чем пострадает один невиновный? Бенджамин, мать его, Франклин.

— Неважно. Все, что я говорю: мы могли бы использовать этого парня, чтобы выиграть время. Время, чтобы найти Сорокопута.

— А потом что? Сказать: «Ой, неважно, я подделал ДНК»? Это может сработать для тебя, но не для меня. Нам нужно все это свернуть. Всё. Сейчас же.

— Еще нет. Нам нужно держать все открытым, чтобы найти парня.

Ужас, нараставший в груди Хаммонда, теперь расцвел пышным цветом. Он знал, что его ненависть и жадность привели его к этому. Это был кошмар, из которого он не видел выхода.

— Эй, — прошептал Фогель. — Думаю, это он.

Фогель незаметно указал подбородком на загон в передней части зала суда. Судебные приставы ввели свежую партию арестованных. Хаммонду показалось, что третий мужчина похож на снимок из полицейского досье, который он видел накануне вечером. Это был репортер, Джек Макэвой. Он выглядел измотанным и потрепанным после ночи в тюрьме.

Зал суда был переполненным пропускным пунктом в систему уголовного правосудия, местом, где те, кого затянула пасть юридической машины, впервые представали перед судьей для оглашения обвинений. Затем назначалась дата первого судебного заседания — первый шаг на их долгом и извилистом пути через трясину, которая оставит их как минимум сломленными и обескровленными, если не осужденными и заключенными.

Я увидел, как Билл Маршан поднялся с места в ряду у переднего ограждения зала суда и направился ко мне. Это была ночь без сна, и каждый мускул в моем теле болел от часов, проведенных в страхе и напряжении, сжавшись в кулак, в общей камере предварительного заключения. Я бывал в тюрьме раньше и знал, что опасность может прийти с любой стороны. Это было место, где люди чувствовали себя преданными жизнью и миром, что делало их отчаянными и опасными, готовыми напасть на любого, кто казался уязвимым.

Когда Маршан подошел к щели, через которую мы могли говорить, я начал с самых насущных для меня слов:

— Вытащи меня отсюда.

Адвокат кивнул.

— Таков план, — сказал он. — Я уже поговорил с прокурором и объяснил ей, какое осиное гнездо разворошили ее детективы, так что она собирается закрыть дело. Мы вытащим тебя отсюда максимум через пару часов.

— Окружной прокурор просто снимет обвинение? — спросил я.

— Вообще-то, городской прокурор, потому что это обвинение в мисдиминоре, мелком правонарушении. Но у них нет ничего, чтобы его подкрепить. Ты выполнял свою работу под полной защитой Первой поправки. Майрон здесь и готов идти на войну. Я сказал прокурору: если вы предъявите этому репортеру обвинение, то вон тот человек через час созовет пресс-конференцию у здания суда. И это будет не та пресса, которую хочет видеть ее офис.

— Где Майрон сейчас?

Я окинул взглядом переполненные ряды галерки. Я не увидел Майрона, но боковое зрение уловило движение, и мне показалось, что я заметил, как кто-то нырнул за спину другого человека, словно наклонился что-то поднять. Когда мужчина выпрямился, он посмотрел на меня, а затем спрятался за сидящим перед ним человеком. Он был лысоват и носил очки. Это был не Майрон.

— Он где-то здесь, — сказал Маршан.

В этот момент я услышал свое имя — судья Крауэр вызвал мое дело. Маршан повернулся к судейской кафедре и представился защитником. Женщина за переполненным столом обвинения встала и представилась как заместитель городского прокурора Джоселин Роуз.

— Ваша честь, мы ходатайствуем о снятии обвинения с подсудимого в данный момент, — сказала она.

— Вы уверены? — спросил Крауэр.

— Да, Ваша честь.

— Очень хорошо. Дело закрыто. Мистер Макэвой, вы свободны.

Вот только я не был свободен. Я не был свободен до тех пор, пока не прождал два часа автобуса, который отвез меня обратно в окружную тюрьму, где мне вернули вещи и оформили выписку. Утро ушло, я пропустил и завтрак, и обед в тюрьме, и у меня не было транспорта, чтобы добраться домой.

Но когда я вышел из тюрьмы, то обнаружил, что Майрон Левин ждет меня.

— Прости, Майрон. Сколько ты ждал?

— Ничего. У меня был телефон. Ты в порядке?

— Теперь да.

— Ты голоден? Или хочешь домой?

— И то, и другое. Но я умираю с голоду.

— Поехали поедим.

— Спасибо, что приехал за мной, Майрон.

Чтобы быстрее добраться до еды, мы просто заехали в Чайна-таун и заказали сэндвичи «по-бой» в «Литл Джуэл». Мы заняли столик и стали ждать заказ.

— Итак, что ты собираешься делать? — спросил я.

— По поводу чего? — переспросил Майрон.

— По поводу вопиющего нарушения Первой поправки полицией Лос-Анджелеса. Мэтисону не должно сойти с рук это дерьмо. Тебе все равно стоит созвать пресс-конференцию. Держу пари, «Таймс» ухватится за это. Я имею в виду «Нью-Йорк Таймс».

— Все не так просто.

— Все очень просто. Я работал над сюжетом, Мэтисону это не понравилось. Поэтому он произвел ложный арест. Это не только Первая поправка, но и Четвертая. У них не было достаточных оснований для моего задержания. Я делал свою работу.

— Я все это знаю, но обвинения сняты, и ты вернулся к истории. Нет вреда — нет фола.

— Что? Я провел ночь в тюрьме, где меня загнали в угол, и я не смыкал глаз всю ночь.

— Но ничего не случилось. Ты в порядке.

— Нет, я не в порядке, Майрон. Попробуй сам как-нибудь.

— Слушай, мне жаль, что так вышло, но я думаю, нам стоит плыть по течению, не раздувать ситуацию дальше и вернуться к расследованию. Кстати, я получил сообщение от Эмили. Она говорит, что нарыла кое-что интересное в Калифорнийском университете в Ирвайне.

Я долго смотрел на Майрона через стол, пытаясь прочитать его мысли.

— Не переводи тему, — сказал я. — В чем дело на самом деле? Спонсоры?

— Нет, Джек, я уже говорил тебе, спонсоры здесь ни при чем, — ответил Майрон. — Я скорее позволю табачным гигантам или автопрому диктовать нам условия, чем спонсорам.

— Тогда почему мы сидим сложа руки? Этому типу, Мэтисону, нужно устроить разнос.

— Ладно, если хочешь знать правду, я думаю, если мы поднимем шум, это может выйти нам боком.

— Почему это должно случиться?

— Из-за тебя. И меня. Ты — лицо, представляющее интерес в этом деле, пока мы не докажем обратное. А я — редактор, который не отстранил тебя от дела, когда должен был. Если мы начнем войну, все это выплывет наружу, и это будет выглядеть не слишком здорово, Джек.

Я откинулся назад и покачал головой в бессильном протесте. Я знал, что он прав. Возможно, Мэтисон знал, что может делать все, что захочет, потому что мы были скомпрометированы.

— Черт, — сказал я.

Имя Майрона выкликнули, так как он оплатил обед. Он встал и забрал наши сэндвичи. Когда он вернулся, я был слишком голоден, чтобы продолжать спорить. Мне нужно было поесть. Я уничтожил половину своего сэндвича, прежде чем произнести еще хоть слово. К тому времени, без остроты голода в моем гневе, мое желание вести конституционную битву с полицией Лос-Анджелеса угасло.

— Просто мне кажется, вот к чему мы пришли, — сказал я. — Фейковые новости, враги народа, президент, отменяющий подписку на «Вашингтон Пост» и «Нью-Йорк Таймс». Полиция Лос-Анджелеса ничего не имеет против того, чтобы просто бросить репортера в тюрьму. В какой момент мы займем твердую позицию?

— Ну, сейчас не время, — сказал Майрон. — Если мы собираемся занять такую позицию, мы должны сделать это, когда будем на сто процентов чисты, чтобы не было ответных мер со стороны полиции или политиков, которые обожают видеть журналистов за решеткой.

Я покачал головой и прекратил спор. Я не мог выиграть, и правда заключалась в том, что я хотел вернуться к истории больше, чем сражаться с полицией.

— Ладно, хрен с ним, — сказал я. — Что там, по словам Эмили, у нее есть?

— Она не сказала, — ответил Майрон. — Просто сказала, что нашла хороший материал и направляется в офис. Я подумал, что после того, как мы закончим здесь, мы встретимся с ней.

— Можешь сначала подбросить меня до квартиры? Моя машина там, и я хочу принять душ, прежде чем делать что-то еще.

— Договорились.

Мой телефон, бумажник и ключи были конфискованы во время оформления ареста. Когда мне их вернули при выходе, я поспешно распихал их по карманам, потому что хотел как можно скорее покинуть это место. То, что мне следовало внимательнее осмотреть связку ключей, стало ясно, когда Майрон высадил меня перед моим домом на Вудман. Ключ от передних ворот был на кольце, так же как и ключ от джипа, от кладовки в гараже и от велосипедного замка. Но ключ от моей квартиры исчез.

Только после того, как я растормошил живущего в доме управляющего, прервав его послеобеденный сон, и одолжил запасной ключ, я попал в квартиру. Оказавшись внутри, я обнаружил на кухонном столе копию квитанции к ордеру на обыск. Пока я сидел в тюремной камере прошлой ночью, Мэтисон и Сакаи обыскивали мою квартиру. Скорее всего, они использовали мое сфабрикованное дело о воспрепятствовании правосудию как часть оснований для получения ордера. Я понял, что, вероятно, это и было их целью с самого начала. Они знали, что дело развалится, но использовали его, чтобы получить доступ в мой дом через судью.

Мой гнев быстро вернулся, и я снова воспринял их действия как прямое посягательство на мои права. Я достал телефон, позвонил в Отдел по расследованию грабежей и убийств полиции Лос-Анджелеса и попросил Мэтисона. Меня соединили.

— Детектив Мэтисон, чем могу помочь?

— Мэтисон, тебе лучше надеяться, что я не раскрою это дело раньше тебя, потому что я выставлю тебя тем куском дерьма, которым ты и являешься.

— Макэвой? Я слышал, тебя выпустили. Чего ты такой злой?

— Потому что я знаю, что ты сделал. Ты оформил меня, чтобы обыскать мою квартиру, потому что ты так глубоко в заднице с этим делом, что хотел посмотреть, что есть у меня.

Глядя на квитанцию к ордеру, я увидел, что они не внесли в список ни одного изъятого предмета.

— Я хочу свой ключ назад, — сказал я. — И все, что вы отсюда забрали.

— Мы ничего не брали, — ответил Мэтисон. — А твой ключ у меня. Можешь заехать в любое время и забрать его.

Я внезапно замер. Я не был уверен, где мой ноутбук. Забрал ли его Мэтисон? Я быстро прокрутил в голове прошлый вечер и вспомнил, что оставил рюкзак в джипе, когда решил подойти к бордюру, чтобы проверить почтовый ящик. Там меня и перехватили Мэтисон и Сакаи.

Я схватил квитанцию и быстро проверил, был ли обыск санкционирован для моего дома и автомобиля. Мой ноутбук был защищен отпечатком пальца и паролем, но я предполагал, что Мэтисону будет легко пойти в киберотдел и попросить кого-нибудь взломать его.

Если Мэтисон проник в мой ноутбук, у него будет все, что есть у меня, и он будет знать все, что знаю я о расследовании.

Ордер на обыск касался только квартиры. В ближайшие тридцать секунд я узнаю, ждал ли второй ордер в моей машине.

— Макэвой, ты там?

Я не стал отвечать. Я сбросил вызов и направился к двери. Я сбежал по бетонным ступеням в гараж и быстро подошел к своему джипу.

Мой рюкзак лежал на пассажирском сиденье, куда я, как помнил, положил его накануне. Я вернулся в квартиру с рюкзаком и вывалил его содержимое на кухонный стол. Ноутбук был там, и, похоже, Мэтисон не добрался ни до него, ни до заметок по делу. Остальное содержимое рюкзака тоже казалось нетронутым.

Облегчение от того, что полиция не рылась в моей работе и электронных письмах, пришло вместе с волной изнеможения, без сомнения, вызванного бессонной ночью в тюрьме. Я решил растянуться на диване и вздремнуть полчаса перед тем, как отправиться в офис на встречу с Майроном и Эмили. Я поставил таймер и уснул через несколько минут; моей последней мыслью перед сном были мужчины, с которыми меня везли в суд этим утром, — все они, скорее всего, сейчас вернулись в свои камеры, в место, где, просто закрыв глаза, ты становишься уязвимым.

Проснулся я с чувством полной дезориентации. Из глубокого сна меня вырвал рев садовой воздуходувки за окном. Я потянулся к телефону, чтобы проверить время, но экран оставался темным: ночь аппарат провел в камере хранения полицейского участка, а не на зарядке. Не было никаких сомнений, что свои законные полчаса на отдых я безнадежно проспал. Наручных часов я не носил, привыкнув полагаться на мобильный. Шатаясь, я добрел до кухонного уголка и взглянул на таймер духовки: 16:17. Я был в отключке больше двух часов.

Пришлось поставить телефон на зарядку и ждать, пока он оживет. Как только экран загорелся, я отправил Майрону и Эмили сообщение в групповой чат, объяснив задержку. Спросил, не поздно ли встретиться. Ответ прилетел мгновенно:

Через двадцать пять минут мы уже сидели вместе.

Смс, которое Эмили отправила Майрону ранее, не врало. Она действительно нарыла убойный материал на Уильяма Ортона и его прошлое в Калифорнийском университете в Ирвайне. Мы собрались в переговорной комнате «FairWarning», и она выложила карты на стол.

— Прежде всего, всё это — не для печати, — начала она. — Если мы захотим использовать информацию, нам нужно найти независимое подтверждение. Думаю, его можно получить в полицейском управлении Анахайма, если удастся найти там источник.

— Насколько надежен твой источник в университете? — спросил Майрон.

— Сейчас она помощник декана, — ответила Эмили. — Но четыре года назад, когда всё это случилось, она была помощницей координатора отдела по соблюдению «Раздела IX». Ты знаешь, что это такое, Джек?

— Да, — кивнул я. — Федеральный закон, протокол о сексуальном насилии и домогательствах для всех учебных заведений, получающих госфинансирование.

— Верно. Так вот, мой источник сообщила мне «не под запись» и на условиях строгой анонимности, что Уильяма Ортона подозревали в серийных домогательствах к студенткам. Но взять его за жабры не удавалось. Жертв запугивали, свидетели отказывались от показаний. У них не было ничего твердого, пока не появилась Джейн Доу.

— Джейн Доу? — переспросил я.

— Студентка, будущий биолог. Она ходила на лекции Ортона и заявила, что он подсыпал ей наркотик, а затем изнасиловал после случайной встречи в баре в Анахайме. Она пришла в себя в номере мотеля, совершенно нагая. Последним, что она помнила, был бокал в руке и Ортон рядом.

— Вот же урод, — процедил Майрон.

— Ты хотел сказать «преступник», — поправила Эмили.

— И это тоже, — согласился Майрон. — Так что стряслось? Джейн Доу забрала заявление?

— Вовсе нет, — ответила Эмили. — Она держалась стойко. И действовала с умом. В ту же ночь позвонила в полицию, прошла медосвидетельствование, сдала кровь. Ортон во время нападения использовал презерватив, но криминалисты сняли образцы слюны с её груди. Против него собирали убойный материал. Токсикология показала наличие в крови Джейн флунитразепама, более известного как рогипнол — «наркотик изнасилования». У них была жертва, готовая давать показания, и дело можно было передавать в суд. Оставалось только дождаться результатов ДНК.

— И что пошло не так? — спросил я.

— Типирование ДНК проводила лаборатория департамента шерифа округа Ориндж, — продолжила Эмили. — И анализ слюны показал, что она не принадлежит Ортону.

— Да ты шутишь, — выдохнул Майрон.

— Если бы, — покачала головой Эмили. — Это похоронило расследование. Результат поставил под сомнение её слова: на допросе она утверждала, что не была с мужчиной шесть дней. Следователь из прокуратуры тут же раскопал список её прошлых сексуальных партнеров. В итоге окружной прокурор дал задний ход. Без прямого совпадения ДНК они не решились трогать это дело.

Я вспомнил слова Джейсона Хвана о гене «DRD4». Прокуратура округа Ориндж списала Джейн Доу со счетов как распущенную девицу, чьим показаниям присяжные вряд ли поверят.

— Ты сказала, что встреча была случайной, — заметил я. — Есть подробности? Откуда известно, что это случайность?

— Я не уточняла, — ответила Эмили. — Просто сказали, что всё вышло спонтанно. Пересеклись в баре, и всё.

— А слюна совпала с кем-то другим? — спросил я.

— Неизвестный донор, — сказала Эмили. — Ходили слухи, что Ортон, будучи исследователем ДНК, как-то изменил собственный код, чтобы избежать совпадения.

— Звучит как научная фантастика, — хмыкнул Майрон.

— Так и есть, — согласилась Эмили. — По словам моего источника, в лаборатории провели тест повторно, и он снова дал отрицательный результат.

— А подтасовка? — предположил Майрон.

— Такую версию выдвигали, но департамент шерифа встал за своих горой, — объяснила Эмили. — Думаю, любой намёк на проблемы с сохранностью улик поставил бы под удар каждый приговор, основанный на анализах этой лаборатории. Они не собирались рыть себе яму.

— И Ортон вышел сухим из воды, — подытожил я.

— Отчасти, — уточнила Эмили. — Уголовного дела не было, но дыма без огня не бывает. Непоколебимые показания Джейн Доу, даже вопреки ДНК-тесту, позволили университету прижать Ортона за нарушение кодекса поведения сотрудников. Их задачей было не уголовное преследование, а защита студенток. Поэтому они по-тихому договорились об увольнении. Он сохранил пенсию, а всю историю накрыли плотной завесой молчания.

— А что стало с Джейн Доу? — спросил я.

— Этого я не знаю, — ответила Эмили. — Я спросила источник, с кем она контактировала в полиции Анахайма. Она вспомнила только детектива, который вел дело. У него было идеальное имя для сыщика: Диг.

— Имя или фамилия?

— Сказала, имя, — ответила Эмили. — Она описала его как латиноамериканца, так что я предполагаю, что полное имя — Дигоберто или что-то в этом роде. Вычислить будет нетрудно.

Я кивнул.

— Итак, — подытожил Майрон. — Ортону указывают на дверь в университете, и он просто открывает частную лавочку неподалеку. Легко отделался.

— Легко, — согласилась Эмили. — Но, как сказал мой информатор, их главной заботой было вышвырнуть его из кампуса.

— А что насчет слухов об изменении ДНК? — спросил я. — Это вообще возможно?

— Пока я вас ждала, я немного покопалась в теме, — сказала Эмили. — Технологии редактирования генома развиваются с каждым днем, но мы еще не достигли точки — и уж точно не были там четыре года назад, — когда можно полностью переписать свой код. Случай с Джейн Доу — загадка. По словам моего источника, у Джейн был адвокат, готовый подать в суд на Ортона и университет. Его контора провела собственное тестирование образца и получила тот же результат. Иск так и не был подан.

Мы втроем помолчали, обдумывая услышанное. Первым заговорил Майрон.

— Ну и что дальше? — спросил он.

Это была моя история, и я ревностно относился к ней, но вынужден был признать: Эмили Этуотер серьезно продвинула дело вперед.

— Что ж, нельзя забывать: Уильям Ортон — фигура темная, но расследование Джека его пока не касается, — сказала Эмили. — Нужно копать дальше, но давайте посмотрим правде в глаза. Четверо известных нам жертв были клиентками «GT23». Возможно, но пока не доказано, что их ДНК могли продать лаборатории Ортона для исследований. Добавьте к этому, что Ортон, похоже, сексуальный хищник, и всё становится интереснее. Но у нас нет ничего конкретного, связывающего одно с другим.

— Именно, — кивнул Майрон. — Мне интересно, как далеко мы сможем зайти без более прочной связи.

Майрон посмотрел на меня, и я расценил это как добрый знак. Это все еще была моя статья, и он хотел услышать мое мнение.

— Думаю, это часть процесса, когда мы забрасываем сеть, — сказал я. — Надо посмотреть, что попадется. Мне кажется, нужно попытаться проникнуть внутрь «Ориндж Нано» и поговорить с Ортоном. Может, удастся понять, что он за фрукт, при личном контакте. Правда, я не уверен, как это сделать. Не думаю, что стоит звонить и говорить, что мы расследуем убийства четырех женщин. Нам нужен другой предлог.

— Я думала об этом, — подхватила Эмили. — Опять же, пока ждала Джека, я искала хоть что-нибудь на Ортона и нашла одно упоминание в годовом отчете корпорации «Рэксфорд». Он член совета директоров.

— Чем занимается «Рэксфорд»? — спросил я.

— В основном мужскими средствами для волос, — пояснила Эмили. — С упором на алопецию — облысение. Эта проблема растет у обоих полов, и ожидается, что через пять лет объем рынка достигнет четырех миллиардов долларов.

— Ортон пытается найти лекарство, — догадался я.

— Я тоже так думаю, — кивнула Эмили. — Если он откроет или создаст генетическую терапию, которая излечит облысение или хотя бы замедлит его, представьте, сколько это будет стоить. Он в совете «Рэксфорд», потому что компания финансирует его исследования, и это может стать нашим пропуском внутрь.

— Скажем, что пишем про выпадение волос? — спросил я.

— Мы идем по следу денег, — сказала Эмили. — Миллиарды тратятся каждый год, а лекарства нет — пока нет. Заходим с потребительского угла: сколько из этих процедур бесполезны и как далеко мы продвинулись в генетическом лечении? Сыграем на эго Ортона, скажем: «Мы слышали, что если кто-то и совершит прорыв, то это вы».

План был хорош, единственное, что его портило — додумался до него не я. Я промолчал, и Майрон посмотрел на меня.

— Что думаешь, Джек? — спросил он.

— Ну, исследования алопеции для меня новость, — ответил я. — Джейсон Хван говорил, что Ортон изучает зависимости и склонность к риску. Облысение не связано ни с тем, ни с другим — насколько мне известно.

— Так эти ученые и работают, — возразила Эмили. — Они садятся на шею «Биг Фарме», чтобы проводить исследования в одной области, а на эти деньги финансируют свои настоящие интересы. «Рэксфорд» платит за то, что нужно им, но попутно оплачивает то, что хочет Ортон.

Я кивнул.

— Тогда это хорошая идея, — согласился я. — Это наш входной билет. Может, сначала зайти через «Рэксфорд». Пусть их пиарщики всё устроят, тогда Ортону будет сложнее отказать — особенно если у него там рыльце в пушку.

— Отличная мысль, — сказала Эмили. — Я…

— Я позвоню первым делом с утра, — перебил я. — Постараюсь всё устроить.

— Скажи им, что на интервью будет двое, — вмешался Майрон.

— В смысле? — не понял я.

— Я хочу, чтобы вы поехали туда вдвоем, — отрезал Майрон.

— Я и сам справлюсь, — возразил я.

— Уверен, что справишься, — сказал Майрон. — Но в целях безопасности я хочу, чтобы поехали оба. Эмили, возьми «Кэнон», будешь делать снимки.

— Я не фотограф, — запротестовала Эмили.

— Просто возьми камеру, — настоял Майрон.

— А как насчет полиции Анахайма? — спросила Эмили. — Хочешь, чтобы мы и там работали в паре?

— Я собирался поехать туда завтра, — сказал я. — Найду детектива Дига.

Эмили промолчала. Я ожидал протеста, заявлений о том, что это ее зацепка, но она не стала спорить.

— Ладно, хорошо, поезжай ты, Джек, — разрешил Майрон. — Но послушайте, я не хочу, чтобы это превратилось в соревнование. Работайте вместе. Я бросаю на это половину нашего штата. Мы не можем терять время. Узнайте, есть ли там что-то стоящее, и если нет — сворачиваемся и переходим к следующей теме.

— Поняла, — сказала Эмили.

— Хорошо, — буркнул я.

Встреча закончилась, и мы вернулись на свои рабочие места. Первым делом я позвонил в полицейское управление Анахайма, пытаясь выйти на Дига. Это оказалось проще простого. Я попросил соединить с отделом детективов и спросил у ответившей женщины:

— Могу я поговорить с Дигом?

— Сожалею, детектив Руис ушел домой. Что-то передать?

— Нет, всё в порядке. Он будет завтра на работе?

— Будет, но он весь день в суде. Хотите оставить сообщение?

— Нет, думаю, я встречусь с ним в здании суда. Это по делу об изнасиловании? — Я сделал обоснованное предположение, зная, что Руис вел дело Джейн Доу и Ортона.

— Да, Исайя Гэмбл. Кто его спрашивал?

— Неважно. Я увижу его там завтра. Спасибо.

Повесив трубку, я открыл сайт окружной прокуратуры и вбил имя «Исайя Гэмбл» в окно поиска. Это привело меня к выписке по делу — похищение и изнасилование — и номеру зала в суде Санта-Ана, куда оно было назначено. К утру я буду во всеоружии.

Я записывал информацию в блокнот, когда меня прервало сообщение от Рэйчел Уоллинг.

Это было неожиданно. Я свалился ей на голову без предупреждения впервые за год, а на следующий день она хочет выпить. Я не стал медлить с ответом.

Я ждал, но мгновенного ответа не последовало. Я начал собираться, запихивая в рюкзак всё, что могло пригодиться завтра в округе Ориндж. Я уже собирался встать и уйти, когда пришел ответ от Рэйчел.

Я уставился на экран телефона. Я знал, что она имеет в виду «Мистраль». Это казалось немного странным, но, возможно, встреча сулила нечто большее, чем просто выпивку. Может, Рэйчел передумала насчет моего предложения. Я отправил ей название и адрес, добавив, что уже выезжаю.

По пути к выходу я прошел мимо кубикла Эмили Этуотер. Она оторвалась от экрана.

— Я нашел Дига, — сказал я. — Его фамилия Руис. Завтра он весь день в суде по другому делу.

— Идеально, — сказала Эмили. — Сможешь перехватить его там.

— Ага, я так и подумал. И еще, хотел извиниться, если веду себя как кретин.

— Нет, всё нормально. Это твоя история. Я понимаю.

Я кивнул.

— Спасибо за понимание, — сказал я. — Так что, если хочешь поехать со мной искать Руиса, я не против. Это была твоя наводка.

— Нет, я лучше останусь здесь, — отказалась она. — Я тут подумала: пока ты будешь этим заниматься, я посмотрю, что можно вытянуть из федералов. Начну с Управления по санитарному надзору.

— Они этим не занимаются, — возразил я. — Они всё еще на стадии «обдумывания» мер.

— Да, но нам нужно зафиксировать это официально и спросить, почему так происходит и когда всё изменится. Правительство отстает от реальности, и это важная часть истории.

— Верно.

— Так что я займусь этим, а ты езжай в округ Ориндж.

— Я попробую договориться с Ортоном через пиарщиков «Рэксфорд». Дам знать.

Она улыбнулась. Почему-то это заставило меня подумать, что я всё еще веду себя как кретин.

— Значит, мир? — спросил я.

— Конечно, — ответила она. — Посмотрим, как пойдут дела завтра.

Я кивнул и повернулся, чтобы уйти, но она окликнула меня.

— Я бы никогда не извинялась за то, что защищаю свою историю, Джек.

Я оглянулся.

— Ты что-то увидел и пошел по следу, — сказала она. — Ты имеешь полное право держать это при себе.

— Ладно, — сказал я.

— Увидимся завтра.

Когда я вошел в «Мистраль», Рэйчел уже сидела за стойкой; в её бокале с мартини оставалась половина. Она не заметила, как я вошел, поэтому я задержался у входа, позволяя себе несколько мгновений просто смотреть на неё. Опустив глаза, она изучала какой-то документ, лежавший на барной стойке. Не глядя, она нащупала тонкую ножку бокала и сделала маленький глоток.

Наша история длилась почти двадцать пять лет. Это были годы то льда, то пламени, то напряжения, то отчужденности; моменты предельной близости сменялись сухим профессионализмом, но в итоге всё всегда заканчивалось разбитым сердцем. С самого начала она оставила в моей душе брешь, которая так и не затянулась. Я мог годами не видеть её, но не мог перестать думать о ней. Думать о том, где она, чем занимается и с кем сейчас.

Еще вчера, принимая решение навестить её, я знал, что покупаю себе очередной билет на карусель надежды и боли. Но у некоторых людей, видимо, такая судьба — быть заезженной пластинкой, обреченной проигрывать одну и ту же музыку снова и снова.

Момент был испорчен, когда барменша увидела меня у двери и выкрикнула мое имя на свой манер.

— Жак, ты чего там стоишь? — позвала она. — Заходи, заходи!

Эль — её фамилии я не знал — говорила с нарочитым французским акцентом. Она знала меня как постоянного клиента, но всегда добавляла к моему имени французский прононс. Этого оказалось достаточно, чтобы Рэйчел подняла голову и увидела меня. Момент созерцания и робкой надежды улетучился.

Я подошел к бару и сел рядом с Рэйчел.

— Привет, давно здесь? — спросил я.

— Нет, лишь немного опередила тебя, — ответила она.

Эль подошла принять заказ.

— Как обычно, Жак?

— Конечно.

Она отправилась в другой конец стойки, где стояла бутылка «Ketel One», и начала смешивать напиток.

— «Зе ю-жу-ал», Жак? — насмешливо прошептала Рэйчел, пародируя её выговор. — Ты же знаешь, что акцент фальшивый?

— Она актриса, — пояснил я. — А заведение французское.

— Только в Лос-Анджелесе такое возможно.

— Или, может быть, в Париже. Итак, что привело тебя через холмы в Долину?

— Пытаюсь подцепить нового клиента, сегодня устраивали для них цирковое представление.

— Проверка биографических данных?

— Наш хлеб с маслом.

— То есть ты заходишь, сверкаешь удостоверением бывшего агента ФБР, рассказываешь, на что способна, и они отдают тебе свои деньги?

— Немного упрощенно, но, по сути, да, так это и работает.

Эль принесла мой мартини и поставила его на салфетку.

— Вуаля, — сказала она.

— Мерси, — ответил я.

Эль отошла обратно, достаточно умная, чтобы оставить нас наедине.

— И это твоё постоянное место? — спросила Рэйчел. — Барменша с липовым французским акцентом?

— Я живу всего в паре кварталов отсюда, — сказал я. — Если влипну в неприятности, всегда могу дойти пешком.

— Или если тебе повезет. Нужно же успеть довести их до дома, пока они не передумали, верно?

— Это удар ниже пояса. Жалею, что вообще рассказал тебе об этом вчера. Такое здесь случилось со мной один-единственный раз.

— Охотно верю.

— Это правда. Но начинает казаться, что ты ревнуешь.

— Не дождешься.

Мы прервали разговор на несколько мгновений, и у меня возникло чувство, что мы оба прокручиваем в голове нашу пеструю историю. Всегда казалось, что всё портил именно я. Однажды, во время расследования дела Поэта, моя неуверенность заставила меня усомниться в ней, что подорвало наши отношения, а в последний раз я поставил работу выше нас, загнав её в невыносимое положение.

Теперь нам оставалось лишь встречаться в барах и обмениваться колкостями.

Мысль о том, что могло бы быть, убивала меня.

— Должна признать, я действительно ревную к одной вещи, — сказала Рэйчел.

— К тому, что я теперь живу в Долине? — спросил я.

Я всё еще не мог уйти от шутливого тона. Господи.

— Нет, к тому, что ты ведешь дело, — ответила она. — Настоящее дело.

— О чем ты? У тебя же свой бизнес.

— Который на девяносто процентов состоит из сидения за компьютером и пробивания баз данных. Я не работала над настоящим… Я не использую свои навыки, Джек. А если их не использовать, они атрофируются. Твой вчерашний визит напомнил мне о том, чем я больше не занимаюсь.

— Прости. Я знаю, это моя вина. Твой значок, всё остальное. Я просрал всё ради сенсации. Я был так слеп, и мне правда жаль.

— Джек, я пришла не за извинениями. Прошлое в прошлом.

— Тогда зачем, Рэйчел?

— Не знаю. Я просто…

Она не закончила. Но я понял, что одной кружкой пива и прощанием тут не обойдется. Я поднял два пальца, показывая Эль в другом конце бара: «еще по одной».

— Ты сделал что-нибудь с тем, о чем мы говорили вчера? — спросила Рэйчел.

— Сделал, — кивнул я. — Накопал отличный материал и продолжил бы сегодня, но в итоге просидел всю ночь в камере.

— Что? Почему?

— Потому что коп из полиции Лос-Анджелеса, ведущий это дело, напуган. Боится, что я опережаю его, поэтому вчера вечером меня взяли по сфабрикованному обвинению в препятствовании следствию. Я провел всю ночь в изоляторе, а потом полдня в суде и тюремных автобусах.

Я допил свой мартини как раз в тот момент, когда Эль поставила передо мной новый.

— Же вуз ан при, — произнесла она.

— Мерси, — ответил я.

— Грасиас, — вставила Рэйчел.

Эль удалилась.

— Эй, мы забыли, — сказал я, поднимая свежий бокал. — За теорию одной пули?

Возможно, это был перебор, но Рэйчел не отстранилась. Она подняла свой бокал и кивнула. Это была отсылка к тому, что она сказала мне много лет назад: она верила, что для каждого в этом мире существует человек, способный пронзить сердце, словно пуля. Не всем выпадает удача встретить такого человека, и не каждый способен удержать его, если встреча всё же случилась.

Для меня сомнений не было. Этой пулей была Рэйчел. Её имя было выгравировано на оболочке, пробившей меня насквозь.

Мы чокнулись. Но Рэйчел сменила тему, прежде чем мы успели углубиться в этот разговор.

— Тебе предъявили обвинение?

— Заместитель городского прокурора закрыла дело, как только увидела его, — сказал я. — Это просто новая форма преследования в эпоху, когда репортеров считают хуже грязи под ногами. Эти копы думают, что им всё сойдет с рук.

— Ты правда думаешь, что опережаешь их в этом деле?

— Думаю, да. Ты передумала насчет…

— Что у тебя есть?

Следующие двадцать минут я рассказывал ей о Джейсоне Хване, Уильяме Ортоне и о том, как моя напарница по репортажу, Эмили Этуотер, продвинулась с источником в Калифорнийском университете в Ирвайне. Рэйчел задала несколько вопросов и дала пару советов. Было видно, что она чувствует: я напал на след, который был как раз по её части. Когда-то она охотилась на серийных убийц в ФБР; теперь она проверяла биографии соискателей. Мы выпили еще по мартини, и когда разговоры иссякли, нужно было принимать решение.

— Оставишь машину здесь? — спросила Рэйчел.

— Парковщики меня знают, — сказал я. — Если я иду домой пешком, потому что перебрал, они отдают мне ключи. А утром я просто возвращаюсь и забираю машину.

— Что ж, мне тоже не стоит садиться за руль.

— Можешь прогуляться со мной до моего дома. Вернемся за твоей машиной, когда будешь готова ехать.

Вот оно. Неловкое, половинчатое приглашение. В ответ она подарила мне такую же половинчатую улыбку.

— А что, если это случится только утром? — спросила она.

— Три мартини… Думаю, времени понадобится не меньше, — ответил я.

Я расплатился платиновой картой American Express. Рэйчел заметила это.

— Всё еще получаешь роялти, Джек?

— Немного. С каждым годом меньше, но книги всё еще переиздаются.

— Я слышала, что каждый раз, когда ловят нового маньяка, у него в вещах находят экземпляр «Поэта». Книга также популярна в каждой тюрьме, где мне доводилось бывать.

— Приятно знать. Наверное, стоило устроить автограф-сессию в изоляторе прошлой ночью.

Она громко рассмеялась, и я понял, что с мартини она переборщила. Обычно она слишком хорошо себя контролировала, чтобы так смеяться на людях.

— Пойдем, пока мы оба не отключились, — предложил я.

Мы сползли с высоких табуретов и направились к выходу.

Пока мы шли эти два квартала, алкоголь продолжал развязывать ей язык.

— Просто хочу, чтобы ты знала: моя домработница в отпуске уже около года, — сказал я.

Она снова рассмеялась.

— Меньшего я и не ожидала. Помню некоторые твои жилища. Типичные холостяцкие берлоги.

— Ну да, полагаю, некоторые вещи не меняются.

— Я хочу быть в деле, — вдруг сказала она.

Я сделал несколько неуверенных шагов, не отвечая. Интересно, говорила ли она о наших отношениях или о моей статье? Она прояснила это, не дожидаясь вопроса.

— Я зарабатываю кучу денег, но я не… не делаю ничего стоящего, — сказала она. — Раньше я… у меня был дар, Джек. А теперь…

— Поэтому я и пришел к тебе вчера, — сказал я. — Я думал, ты захочешь…

— Знаешь, что я делала сегодня? Устраивала презентацию для компании, которая производит пластиковую мебель. Они хотят убедиться, что не нанимают нелегалов, поэтому приходят ко мне, и угадай что? Я беру их деньги, раз уж они хотят их отдать.

— Ну, в этом и заключается бизнес. Ты знала это, когда…

— Джек, я хочу делать что-то настоящее. Я хочу помочь. Я могу помочь тебе с этой историей.

— Э-э… да, я думал, может, ты захочешь составить психологический портрет этого парня — кто бы это ни был. И жертв тоже. Нам нужно…

— Нет, я хочу большего. Я хочу работать «в поле». Как с Пугалом.

Я кивнул. Тогда мы работали рука об руку.

— Ну, здесь всё немного иначе. Тогда ты была агентом, а сейчас у меня уже есть партнер по…

— Но я действительно могу помочь. У меня остались связи в федеральных структурах. Я могу достать информацию. Узнать вещи, которые тебе недоступны.

— Какие вещи?

— Пока не знаю. Надо смотреть по ситуации, но я всё еще знаю людей во всех агентствах, потому что работала с ними.

Я снова кивнул. Мы подошли к моему дому. Я не мог понять, насколько её слова были продиктованы алкоголем, но казалось, она говорила от чистого сердца. Я завозился с ключами, открывая ворота.

— Давай зайдем и присядем, — сказал я. — Обсудим это подробнее.

— Я больше не хочу разговаривать сегодня вечером, Джек, — тихо произнесла она.

Я никогда раньше не был в здании суда в Санта-Ане и уж тем более никогда не ездил из долины Сан-Фернандо в округ Ориндж утром рабочего дня. Я выехал в семь, чтобы гарантированно быть на месте до девяти. Но перед этим мне пришлось дважды прогуляться вверх по улице до «Мистраля», чтобы забрать сначала свой джип, а затем BMW Рэйчел. Её машину я припарковал перед домом, на том же месте, где Мэтисон и Сакаи повязали меня накануне. Ключ я вернул на тумбочку рядом с кроватью, где она спала. Оставил записку с просьбой позвонить, когда проснется, и положил рядом две таблетки обезболивающего.

Просыпаться в пустой квартире — не самое приятное начало дня, и Рэйчел это могло расстроить, но мне нужно было добраться до детектива Дигоберто Руиса до начала заседания.

Но планы планами, а реальность вносит свои коррективы. Отстояв в пробках и на 101-м, и на 5-м шоссе, я въехал в гараж здания Уголовного суда в Санта-Ане только в 9:20. Слушания по делу Исайи Гэмбла уже шли полным ходом. Я скользнул в задний ряд галереи и начал наблюдать. Мне повезло. Потребовалось всего пара минут, чтобы понять: человек, дающий показания на свидетельской трибуне, и есть детектив Руис.

В зале суда, кроме меня и женщины в первом ряду со стороны обвинения, никого не было. Дело, по-видимому, не привлекло внимания ни местной общественности, ни прессы. Прокурор — женщина — стояла за кафедрой между столами обвинения и защиты. Присяжные располагались слева от неё: двенадцать основных и двое запасных, все еще бодрые и внимательные в этот ранний час.

Подсудимый, Исайя Гэмбл, сидел за столом рядом с другой женщиной. Я знал, что это классический ход из методички сексуальных хищников: нанимать женщину-адвоката. Это заставляет присяжных задаться вопросом: если этот человек действительно совершил то, в чем его обвиняют, стала бы женщина защищать его?

Руис выглядел так, словно пенсия была уже не за горами. Серая бахрома волос окаймляла лысый череп, а в глазах застыла вечная печаль. Он видел слишком много дерьма на своей работе. Сейчас он пересказывал лишь один эпизод из многих.

— Я встретился с потерпевшей в больнице, — говорил он. — Ей оказывали помощь по поводу полученных травм, параллельно шел сбор улик.

— Смогла ли она предоставить вам какие-либо другие доказательства или информацию? — спросила прокурор.

— Да, она запомнила номерной знак, который лежал в багажнике машины вместе с ней.

— Он не был установлен на автомобиле?

— Нет, его сняли.

— Почему он был снят?

— Вероятно, чтобы подозреваемого сложнее было идентифицировать, если кто-то станет свидетелем похищения.

Адвокат защиты возразила против ответа детектива, назвав это домыслами. Судья постановил, что у Руиса более чем достаточно опыта в делах об изнасилованиях, чтобы сформировать мнение, которое он озвучил, и оставил ответ в силе. Это придало прокурору смелости развить тему.

— Вы сталкивались с подобным в других делах? — спросила она. — С тем, что номерные знаки снимали.

— Да, — ответил Руис.

— Как опытному детективу, о чем вам это говорит?

— О преднамеренности. У него был план, и он вышел на охоту.

— На охоту?

— Искать жертву. Добычу.

— Возвращаясь к тому, что жертва находилась в багажнике: разве там не было слишком темно, чтобы разглядеть номер?

— Было темно, но каждый раз, когда похититель нажимал на тормоз, стоп-сигналы освещали часть багажника, и она могла видеть. Так она и запомнила номер.

— И что вы сделали с этой информацией?

— Я пробил номер по базе данных и получил имя зарегистрированного владельца.

— На кого была зарегистрирована машина?

— На Исайю Гэмбла.

— Подсудимого?

— Да.

— Что вы сделали дальше, детектив Руис?

— Я взял фотографию Гэмбла с его водительских прав, поместил её в фототаблицу — мы называем это «six-pack» — и показал потерпевшей.

— Пожалуйста, объясните присяжным, что это такое.

— Это подборка для опознания. Я собрал шесть фотографий: снимок Исайи Гэмбла и фото пяти других мужчин той же расы, схожего возраста, телосложения, с похожими волосами и цветом лица. Затем я показал эту подборку потерпевшей и спросил, есть ли на фото человек, который похитил и изнасиловал её.

— И она опознала кого-либо из мужчин на фотографиях?

— Без колебаний она указала на фото Исайи Гэмбла как на человека, который похитил, изнасиловал и избил её.

— Вы попросили её поставить подпись под фотографией человека, которого она опознала?

— Да.

— И вы принесли эту фототаблицу сегодня в суд?

— Да.

Прокурор выполнила все формальности по приобщению фототаблицы в качестве вещественного доказательства со стороны обвинения, и судья принял его.

Спустя двадцать минут Руис закончил давать прямые показания, и судья объявил утренний перерыв перед перекрестным допросом защиты. Он велел присяжным и всем сторонам вернуться через пятнадцать минут.

Я внимательно следил за Руисом, ожидая, выйдет ли он в туалет или за кофе, но поначалу он оставался на месте свидетеля, перебрасываясь фразами с судебным клерком. Однако потом клерк ответила на телефонный звонок, отвлекшись от детектива. Спустя минуту Руис встал и сообщил прокурору, что отлучится в уборную и сейчас вернется.

Я проводил взглядом выходящего Руиса, затем последовал за ним. Я дал ему фору в одну минуту, прежде чем войти в туалет. Он стоял у раковины и мыл руки. Я подошел к раковине через одну от него и занялся тем же. Мы встретились взглядами в зеркале над умывальником, разделявшим нас, и оба кивнули.

— Наверное, это приятное чувство, — сказал я.

— О чем вы? — спросил Руис.

— Отправлять сексуальных хищников за решетку на долгий срок.

Руис посмотрел на меня странно.

— Я был в зале, — пояснил я. — Видел, как вы давали показания.

— А, — протянул Руис. — Вы ведь не из присяжных? Мне запрещено контактировать с…

— Нет, я не присяжный. Вообще-то я репортер. Приехал из Лос-Анджелеса.

— Ради этого дела?

— Нет, не этого. Другого дела, которое вы вели. Меня зовут Джек Макэвой.

Я выбросил бумажное полотенце, которым вытирал руки, в корзину и протянул ладонь. Руис пожал её с неохотой. Не знаю, было ли это реакцией на мои слова или следствием той общей неловкости, которая возникает при рукопожатиях в общественном туалете.

— Какого другого дела? — спросил Руис.

— Полагаю, того, где преступник ушел, — ответил я. — Уильям Ортон.

Я следил за его лицом в поисках реакции и, кажется, заметил вспышку гнева, прежде чем его черты окаменели.

— Откуда вы знаете об этом деле? — спросил он.

— Источники, — ответил я. — Я знаю, что́ он натворил в Калифорнийском университете в Ирвайне. Вы не посадили его в тюрьму, но, по крайней мере, убрали подальше от студенток.

— Послушайте, я не могу говорить с вами об этом деле. Мне нужно возвращаться в зал суда.

— Не можете или не хотите?

Руис открыл дверь и оглянулся на меня.

— Вы пишете статью об Ортоне?

— Да, — сказал я. — Независимо от того, поговорите вы со мной или нет. Но я бы предпочел, чтобы статья вышла после нашего разговора, где вы могли бы объяснить, почему ему так и не предъявили обвинений.

— И что, по-вашему, вы знаете о нем или об этом деле?

— Я знаю, что он, возможно, всё еще хищник. Этого достаточно?

— Мне нужно в суд. Если вы всё еще будете здесь, когда я закончу, тогда, может быть, поговорим.

— Я буду…

Он исчез, и дверь медленно закрылась.

Вернувшись в зал суда, я наблюдал, как адвокат защиты ведет перекрестный допрос Руиса, но она не заработала ни одного очка в мою копилку и совершила одну крупную ошибку. Задав лишний вопрос, она позволила Руису заявить, что ДНК, собранная в больнице после похищения и изнасилования, совпала с профилем её клиента. Это, конечно, всплыло бы в любом случае или уже было озвучено предыдущим свидетелем обвинения, но для защиты никогда не бывает полезным лишний раз упоминать ключевую улику против своего подзащитного.

После двадцати минут вопросов, не принесших особой пользы делу её клиента, она сдалась, и детектива отпустили со свидетельской трибуны.

Я вышел из зала и сел на скамейку в коридоре. Если Руис собирался поговорить со мной, он должен был выйти. Но когда он появился, то лишь для того, чтобы забрать следующего свидетеля, ожидавшего в коридоре на соседней скамейке. Я услышал, как Руис назвал её доктором Слоун и сказал, что её очередь. Он проводил её в зал суда и, открывая перед ней дверь, оглянулся на меня и кивнул. Я расценил это как знак, что он вернется ко мне.

Прошло еще десять минут, и Руис наконец снова вышел из зала и сел на скамейку рядом со мной.

— Я должен быть там, — сказал он. — Прокурор не знает дело так, как я.

— Этот врач, она эксперт по ДНК? — спросил я.

— Нет, она руководит центром помощи жертвам изнасилования при больнице. Она собирала улики. Эксперт по ДНК пойдет следом.

— Как долго продлится суд?

— Мы закончим завтра утром, потом выступит защита — хотя там, похоже, выступать особо не с чем.

— Если дело было таким гиблым, почему он не пошел на сделку, не признал вину?

— Потому что таким парням мы сделок не предлагаем. Почему вы здесь?

— Я работаю над историей, и она вывела меня на Ортона. Мы узнали о случае в университете, и мне стало интересно, почему делу так и не дали ход.

— Короткий ответ: ДНК не совпала. У нас было опознание жертвы, показания свидетелей, подтверждающие факты, но ДНК выбила у нас почву из-под ног. Окружной прокурор отказался. Как Ортон связан с тем, над чем вы работаете?

Я видел, что делает Руис. Он торговался. Он выдавал информацию, чтобы получить информацию. Но пока он не сказал мне ничего такого, чего бы я уже не знал.

— Я расследую убийство женщины, — сказал я. — Прямой связи с Ортоном в деле нет, но я думаю, что её ДНК прошла через его лабораторию.

— В университете? — спросил Руис.

— Нет, уже после того, как он ушел. Его нынешняя лаборатория, «Оранж Нано».

— Не улавливаю связи.

— Мою жертву убил сексуальный маньяк. Судя по тому, что я накопал на Ортона, он из той же породы.

— Я не могу делать таких заявлений. Мы никогда не обвиняли его в преступлении.

— Но вы хотели. Это прокурор не захотел давать делу ход.

— И на то была веская причина. ДНК работает в обе стороны. Она и обвиняет, и оправдывает.

Я достал блокнот, чтобы записать эту фразу. Руиса это напугало.

— Вы не можете ссылаться на меня. Я не хочу, чтобы он засудил меня. Дела не было. ДНК очистила его.

— Но у вас была история жертвы.

— Неважно. ДНК вставила палки в колеса. Сделала дело несостоятельным. Мы не стали продолжать. Конец истории. Это… вы работаете на «Таймс»?

— Я работаю на новостной сайт, который иногда сотрудничает с «Таймс». Насколько вы были удивлены, когда пришел результат ДНК и он не совпал с Уильямом Ортоном?

— Не для протокола: очень. Для протокола: без комментариев.

Я положил блокнот на скамейку, чтобы он не воспринимал его как угрозу.

— Есть какие-нибудь теории насчет ДНК? Откуда она взялась? — спросил я.

— Нет, — отрезал Руис. — Я просто знаю, что это убило дело. Неважно, насколько убедительной казалась наша жертва. ДНК другого мужчины на её теле поставила крест на всем.

— А как насчет возможности подтасовки?

— Не вижу как. Я взял образец у Ортона по ордеру суда. Я лично доставил его в лабораторию. Вы меня в чем-то обвиняете?

— Вовсе нет. Просто спрашиваю. Есть еще второй образец, с которым сравнивали Ортона. Проводилось ли какое-то внутреннее расследование по этому поводу?

— Не больше, чем повторный тест, который дал тот же результат. Вы касаетесь очень скользкой темы. Вы знаете, что́ адвокаты по уголовным делам в этом здании суда сделали бы с чем-то подобным? Нас бы завалили апелляциями по каждому обвинительному приговору, когда-либо вышедшему из этой лаборатории.

Я кивнул. Ситуация из разряда «проверить, но не копать слишком глубоко».

— Как жертва восприняла это, когда вы ей сообщили? — спросил я.

— Она была удивлена больше меня, уж поверьте, — сказал Руис. — Она настаивала тогда и настаивает до сих пор, что другого мужчины не было. Только Ортон.

— Вы когда-нибудь говорили с ним? Я имею в виду допрос. Может, когда брали мазок?

— Не особо. Мы начали было, но потом он прикрылся адвокатами, и на этом всё закончилось. Знаете, вы были правы насчет этого случая. В том, что сказали.

— Что я сказал?

— Насчет того, что он тот, кто ушел. Этот ублюдок — насильник. Я знаю это. И ДНК этого не меняет. Это тоже не для печати.

Руис встал.

— Мне нужно возвращаться, — сказал он.

— Еще два быстрых вопроса, — попросил я.

Он жестом показал мне продолжать. Я поднялся.

— Адвокат Джейн Доу, кто это был?

— Эрве Гаспар — я сам порекомендовал его ей.

— Каково настоящее имя Джейн Доу?

— Вы должны быть в состоянии получить это от своего источника в университете.

— Ладно, тогда как насчет лабораторного отчета по ДНК? Где я могу его достать?

— Нигде. Всё это было уничтожено, когда дело не завели. Отчет лаборатории, записи. Его арест был аннулирован и удален из базы после того, как его адвокат получил соответствующий судебный ордер.

— Дерьмо.

— И не говорите.

Руис повернулся к двери зала суда и сделал несколько шагов, но потом остановился и вернулся ко мне.

— У вас есть визитка или что-то в этом роде? На всякий случай.

— Конечно.

Я расстегнул молнию на рюкзаке, выудил визитку и протянул ему.

— Звоните в любое время, — сказал я. — И удачи с этим делом.

— Спасибо, — ответил он. — Но с этим делом удача нам не нужна. Он сядет.

Я смотрел, как он возвращается в зал суда, чтобы делать свою работу.

Включив телефон после выхода из здания суда, я обнаружил сообщение от Рэндалла Сакса, главы отдела по связям с общественностью корпорации «Рэксфорд». Двухчасовая разница во времени с Индианаполисом сыграла мне на руку: я позвонил ему еще в дороге. У меня было раннее утро, а у него день был в самом разгаре. Я сказал ему, что мне необходимо попасть в «Оранж Нано» и взять интервью у Уильяма Ортона. Я ясно дал понять: если он отклонит мою просьбу, мне придется задуматься, что именно скрывает «Рэксфорд» — публичная компания, — раз уж мне не удается поговорить с членом совета директоров и ведущим исследователем. Я добавил, что буду поблизости от «Оранж Нано» во второй половине дня и хотел бы заглянуть к ним именно тогда.

В сообщении говорилось, что нам с фотографом назначено интервью с Ортоном на 14:00, с жестким ограничением по времени — ровно до 15:00. Я тут же перезвонил Саксу для подтверждения. Он проинструктировал меня, кого спросить на входе, и напомнил, что беседа продлится не более часа. Он намекнул, что Ортон был против интервью, но ему, Саксу, удалось наставить того на путь истинный.

— Мы прозрачная компания, — заверил меня Сакс.

Я поблагодарил его, дал отбой и немедленно набрал Эмили Этуотер.

— Как быстро ты сможешь добраться сюда? — спросил я. — У нас встреча с Ортоном в четырнадцать ноль-ноль.

— Выезжаю прямо сейчас, должна успеть, чтобы мы еще обсудили сценарий разговора, — ответила она.

— Окей, отлично. Не забудь камеру. Ты фотограф, а я интервьюер.

— Не будь идиотом. Я знаю, кто я.

— Извини. Удалось что-нибудь вытянуть из федералов?

— В Федеральной торговой комиссии все прошло удачно. Расскажу, когда приеду.

— И кто теперь идиот?

— Туше. Выезжаю. — Она повесила трубку.

У меня оставалось время, поэтому я отправился на ранний ланч в «Тако Мария» в Коста-Месе. Поедая тако с маринованной говядиной, я размышлял, как лучше подступиться к Ортону. Я понимал: это может быть мой единственный шанс получить аудиенцию. Стоит ли нам с Эмили придерживаться легенды, которую мы скормили пиарщикам «Рэксфорда», или пойти в лобовую атаку?

Судя по тому, что я слышал от детектива Руиса, я был почти уверен, что Ортон не прогнется под прямым давлением. Скорее всего, прямая конфронтация приведет лишь к тому, что нам укажут на дверь. И все же, было бы полезно посмотреть на его реакцию и, возможно, на то, как он будет защищаться от обвинений, выдвинутых против него во времена профессорства в Калифорнийском университете в Ирвайне (UCI). Или что он скажет, если мы спросим, не попадала ли ДНК четырех убитых женщин, ставших центром нашей истории, в лабораторию «Оранж Нано».

Тако были превосходны, и я закончил трапезу за полтора часа до встречи с Ортоном.

Пока я шел по парковке, телефон завибрировал. Это была Рэйчел.

— Ты только проснулась? — спросил я.

— Нет, я уже на работе, спасибо, — ответила она.

— Ну, я думал, ты позвонишь раньше. Ты видела мою записку?

— Да, видела. Просто хотела добраться до работы и начать день. Ты в округе Ориндж?

— Да, я здесь. Говорил с детективом, который вел дело Ортона.

— И что он сказал?

— Немного, но мне показалось, он хотел выговориться. Он попросил мою визитку, а такое случается нечасто. Так что посмотрим.

— Что теперь?

— Встречаюсь с Ортоном в два часа дня. Его корпоративные боссы все устроили.

— Жаль, что меня там нет. Я бы могла составить о нем хороший психологический портрет.

— Ну, со мной едет другой репортер. Третий был бы лишним, да и я не уверен, как объяснил бы, кто…

— Я просто сказала, Джек. Я знаю, это не моя история и не мое дело.

— Ну, ты всегда можешь дать мне оценку с чужих слов сегодня вечером.

— В «Мистраль»?

— Или я могу перемахнуть через холм к тебе.

— Нет, мне нравится «Мистраль». Я буду там. После работы.

— Хорошо. Увидимся.

Я сел в машину и долго сидел неподвижно, размышляя. Хотя чувства и ощущения прошлой ночи были затуманены алкоголем, они все равно оставались для меня прекрасными. Я снова был с Рэйчел, и в мире не было места лучше. Но это всегда были надежда и боль. Надежда и боль. С ней никогда не было одного без другого, и мне нужно было подготовить себя к тому, что цикл повторится. Сейчас я был на подъеме, но история и законы физики были неумолимы. Всё, что взлетает, неизбежно падает.

Я вбил адрес лаборатории в навигатор и проехал мимо «Оранж Нано» несколько раз, прежде чем припарковаться на бульваре Макартура и, погуглив, позвонить в офис Эрве Гаспара, адвоката, представлявшего интересы Джейн Доу. Я представился репортером, которому нужно поговорить с адвокатом для статьи, выходящей к концу дня. Большинство юристов хотят видеть свои имена в СМИ. Это бесплатная реклама. Как и ожидалось, меня переключили на его мобильный, и я понял, что застал его в ресторане за едой.

— Это Эрве Гаспар. Чем могу помочь?

— Меня зовут Джек Макэвой. Я репортер «FairWarning» из Лос-Анджелеса.

— Что за хрень этот «FairWarning»?

— Хороший вопрос. Это новостной сайт по защите прав потребителей. Мы присматриваем за простыми людьми.

— Никогда не слышал.

— Это нормально. Зато многие слышали, особенно шарлатаны, которых мы регулярно разоблачаем.

— А я тут при чем?

Я решил пропустить прелюдию.

— Мистер Гаспар, судя по звукам, вы едите, так что перейду сразу к делу.

— «Тако Мария», бывали здесь?

— Да, минут двадцать назад.

— Серьезно?

— Серьезно. А теперь у меня интервью с Уильямом Ортоном в 14:00. Будь вы на моем месте, что бы вы у него спросили?

Повисла долгая пауза, прежде чем Гаспар ответил.

— Я бы спросил его, сколько жизней он разрушил. Вы знаете про Ортона?

— Я знаю о деле с участием вашей клиентки.

— Откуда?

— Источники. Что вы можете мне рассказать об этом?

— Ничего. Дело урегулировано, и все подписали соглашения о неразглашении.

NDA[1] — проклятие жизни репортера.

— Я думал, иск не подавали, — сказал я.

— Не подавали, потому что мы достигли мирового соглашения.

— И деталями вы поделиться не можете.

— Нет, не могу.

— Есть ли где-нибудь запись об этом соглашении?

— Нет.

— Можете назвать имя вашей клиентки?

— Не без ее разрешения. Но она тоже не может с вами говорить.

— Я знаю, но не могли бы вы спросить ее?

— Могу, но знаю, что ответ будет «нет». Вы будете на этом номере?

— Да, это мой мобильный. Послушайте, я не собираюсь публиковать ее имя. Мне просто поможет, если я буду его знать. Я сегодня беру интервью у Ортона. Трудно давить на него по этому вопросу, если я даже не знаю имени жертвы.

— Я понимаю и спрошу ее.

— Спасибо. Возвращаясь к моему первому вопросу. Вы сказали, что спросили бы, сколько жизней он разрушил. Думаете, жертв было больше, чем одна ваша клиентка?

— Скажем так, дело, которое я вел, не было исключением. И это не для записи. Я вообще не могу говорить о деле или о нем.

— Хорошо, если мы говорим не под запись, что вы думаете об отчете по ДНК? Детектив Руис сказал, что был шокирован им.

— Говорили с Руисом, да? Да, это был чертовски сильный шок.

— Как Ортону удалось выкрутиться?

— Когда узнаете, дайте мне знать.

— А вы пытались узнать?

— Конечно, но ничего не добился.

— Было ли вмешательство в улики?

— Кто знает?

— Может ли человек изменить свою ДНК?

Гаспар рассмеялся.

— А это хорошая шутка.

— Я не шутил.

— Ну, скажем так: если бы Ортон изобрел способ менять свою ДНК, он был бы самым богатым ублюдком в Калифорнии, потому что куча людей заплатила бы за это огромные бабки. Можно начать с Убийцы Золотого Штата и идти дальше по списку.

— Последний вопрос, — сказал я. — Покрывает ли NDA, подписанное вами и вашей клиенткой, материалы вашего расследования, или я мог бы взглянуть на то, что есть в ваших файлах?

Он снова рассмеялся.

— Хорошая попытка.

— Так я и думал. Мистер Гаспар, я все равно был бы признателен, если бы вы дали мое имя и номер вашей клиентке. Она может поговорить со мной конфиденциально. Я обещаю ей это.

— Я передам. Но я также предупрежу ее, что она рискует нарушить соглашение, если сделает это.

— Я понимаю.

Я отключился и сидел в машине, размышляя. Пока что моя поездка в округ Ориндж не дала ничего, что сдвинуло бы дело с мертвой точки или связало бы четыре смерти, которые я якобы расследовал, с Уильямом Ортоном или «Оранж Нано».

Телефон завибрировал — это была Эмили.

— Я только что съехала с 405-го шоссе. Ты где?

Я объяснил ей, где припарковался, и она сказала, что будет через пять минут. Перед ее приездом пришло СМС. Код 714 — округ Ориндж.

Я предположил, что имя пришло от Гаспара, и он использовал одноразовый телефон, который нельзя отследить до него. Это говорило о многом. Во-первых, он был достаточно обеспокоен по поводу Ортона, чтобы нарушить NDA, но сделал это так, чтобы обезопасить себя. Это также означало, что он из тех адвокатов, кто пользуется «левыми» телефонами, что могло пригодиться в будущем.

Я отправил в ответ «спасибо» и добавил, что буду на связи. Ответа не последовало. Я добавил номер в список контактов, присвоив ему имя «Глубокая Глотка». Я стал репортером благодаря Вудворду и Бернстайну, дуэту из «Вашингтон пост», которые свалили президента с помощью конфиденциального источника, которому дали это прозвище.

Я увидел, как машина Эмили подъезжает к бордюру передо мной. Это был небольшой внедорожник «Ягуар», куда лучше моего «Джипа». Я вышел со своим рюкзаком и сел на пассажирское сиденье ее машины. Проверил телефон: у нас еще было время.

— Итак, — сказал я. — Рассказывай про федералов.

— Я говорила с парнем, с которым работала над другими историями, — сказала Эмили. — Он из отдела по исполнению законодательства Федеральной торговой комиссии (FTC). Раньше они надзирали за индустрией ДНК, пока та не стала слишком большой, и FTC не передала это Управлению по санитарному надзору (FDA).

— Которое, по сути, ничего не делает.

— Именно. Но мой парень все еще имеет доступ к записям о лицензировании и базам данных.

— И?

— И, в общем, эти ДНК-лаборатории должны быть лицензированы, но, как ты знаешь, после этого нет никакого надзора или контроля. Однако FDA обязано принимать жалобы, и мой информатор сказал мне, что на Ортоне висит «флажок».

— Это официально?

— Официально, но без ссылки на источник.

— Откуда взялся этот флажок?

— Он не смог этого узнать, но я предполагаю, что это из UCI и того, что там произошло.

Мне это казалось наиболее вероятным.

— Ладно, — сказал я. — Что-нибудь еще?

— Еще одна вещь, — добавила Эмили. — В лицензии «Оранж Нано» есть поправка, позволяющая им делиться анонимизированными данными с другими лицензированными исследовательскими учреждениями. Так что данные, которые они получают от «GT23», могут проходить через лабораторию и «Оранж Нано» и уходить куда-то еще.

— Требуется ли одобрение для таких транзакций?

— На данный момент нет. По-видимому, это будет частью правил и норм, с принятием которых FDA не особо торопится.

— Нам нужно выяснить, кому они передают ДНК, — сказал я. — Мы можем спросить Ортона при встрече, но я сомневаюсь, что это к чему-то приведет.

— Скоро увидим. А как насчет Джейсона Хвана, обиженного бывшего сотрудника головной компании? Может, он что-то знает и поделится?

— Возможно. Но он был на шаг удален от транзакции. Он отправлял ДНК в «Оранж Нано». У него не было контроля и, вероятно, он не знал, куда она уходила потом. А твой парень из FTC?

— Я попробую его дернуть, но FTC умыла руки от индустрии ДНК, когда за дело взялось FDA. Все, что он сможет достать, будет двухлетней давности или старше.

— Что ж, попытка не пытка.

— Позвоню ему позже. Что ты узнал от копа по делу в UCI? — спросила она.

— Я говорил с ним в суде, а потом позвонил адвокату, который представлял жертву из университета.

— Джейн Доу.

— На самом деле, это Джессика Келли.

— Кто тебе это слил?

— Думаю, Гаспар, адвокат. — Я объяснил про полученное сообщение.

— Отличный материал, — сказала Эмили. — Если она еще здесь, мы ее найдем.

— Она подписала NDA, так что это может быть тупиком. Но знание имени поможет нам с Ортоном, если речь зайдет о деле.

— О, я думаю, речь обязательно зайдет. Мы готовы?

— Готовы.

Офис компании «Оранж Нано» располагался в опрятной промышленной зоне рядом с проспектом Макартура, неподалеку от Калифорнийского университета в Ирвайне. Это было одноэтажное здание из сборного железобетона — без окон и даже без вывески у парадного входа. Дверь вела в крошечную приемную, где нас встретила Эдна Фортунато. Именно она, как меня заверили в пиар-службе корпорации «Рэксфорд», должна была проводить нас к Уильяму Ортону.

Она проводила нас в кабинет, где уже ждали двое. Один сидел прямо за массивным столом, другой — слева от него. Обстановка была стандартной: стол, заваленный папками и бумагами, дипломы в рамках на одной стене, полки с медицинской литературой на другой. Единственным украшением служила стоящая в углу скульптура высотой почти два метра — абстрактная двойная спираль ДНК из полированной латуни.

Человек за столом, очевидно, и был Ортоном. Лет пятидесяти, высокий, худощавый. Он встал и легко дотянулся через широкий стол, чтобы пожать нам руки. Хотя целью его изысканий якобы было лекарство от облысения, сам он обладал густой каштановой шевелюрой, гладко зачесанной назад и щедро сдобренной укладочным средством. Кустистые, неухоженные брови придавали ему характерный вид чудаковатого исследователя. На нем был обязательный белый халат с вышитым именем на груди и бледно-зеленый хирургический костюм.

Второй мужчина оставался загадкой. Одетый в безупречный деловой костюм, он продолжал сидеть. Ортон быстро прояснил ситуацию.

— Я доктор Ортон, — представился он. — А это мой адвокат, Джайлс Барнетт.

— Мы не помешали? У вас совещание? — спросил я.

— Нет, я сам попросил Джайлса присоединиться к нам, — ответил Ортон.

— С чего бы? — удивился я. — Это ведь обычное интервью.

В Ортоне чувствовалась нервозность, которую я часто замечал у людей, не привыкших к прямому общению с прессой. К тому же на него давил груз тайного увольнения из университета. Похоже, он привел адвоката, чтобы гарантировать, что беседа не свернет в то русло, куда мы с Эмили планировали ее направить.

— Хочу сразу предупредить: мне не нравится это вторжение, — заявил Ортон. — Я завишу от спонсорства корпорации «Рэксфорд», поэтому вынужден подчиняться их требованиям. Это интервью — одно из них. Но, как я уже сказал, я от этого не в восторге, и мне спокойнее в присутствии моего поверенного.

Я переглянулся с Эмили. Стало ясно, что наш план летит к чертям. Схема, по которой мы собирались медленно подвести Ортона к обсуждению его прошлых проблем, теперь не сработает — Барнетт этого не допустит. Адвокат выглядел внушительно: тесный воротник рубашки с трудом сдерживал мощную шею, телосложением он напоминал линейного игрока в американском футболе. Я попытался понять по взгляду Эмили, стоит ли нам сворачивать удочки или идти напролом. Но она заговорила прежде, чем я принял решение.

— Может, начнем с лаборатории? — предложила она Ортону. — Нам нужно несколько снимков вас, так сказать, в родной стихии. Мы быстро закончим с фото, а потом перейдем к интервью.

Она придерживалась плана: сначала снимки, потому что интервью неизбежно приведет к конфликту. А сделать фото после того, как тебя выставят за дверь, довольно проблематично.

— В лабораторию нельзя, — отрезал Ортон. — Риск загрязнения образцов, строгий протокол. Однако в коридоре есть смотровые окна. Можете снимать оттуда.

— Пойдет, — согласилась Эмили.

— Какая именно лаборатория вас интересует? — спросил Ортон.

— Ну, это вы нам скажите, — ответил я. — А что у вас есть?

— У нас есть лаборатория экстракции, — начал перечислять он. — Лаборатория ПЦР и лаборатория анализа.

— ПЦР? — переспросил я.

— Полимеразная цепная реакция, — пояснил Ортон. — Там происходит амплификация образцов. Мы можем создать миллионы копий одной молекулы ДНК за считаные часы.

— Мне нравится, — кивнула Эмили. — Может, сделаем кадры, где вы заняты этим процессом?

— Хорошо, — согласился Ортон.

Он встал и жестом пригласил нас в коридор, ведущий вглубь здания. Эмили немного отстала, чтобы Ортон оказался в паре метров впереди нас; его белый халат развевался при ходьбе, словно плащ супергероя. Она снимала на ходу.

Я поравнялся с Барнеттом и попросил визитку. Он достал тисненую карточку из внутреннего кармана пиджака и протянул мне. Я мельком глянул на нее, прежде чем убрать в карман.

— Знаю, что вы сейчас спросите, — сказал Барнетт. — Зачем ему адвокат по уголовным делам? Ответ прост: это лишь одна из моих специализаций. Я веду все юридические дела доктора Ортона. Поэтому я здесь.

— Понял, — кивнул я.

Мы свернули в длинный, метров двенадцать, коридор с большими окнами по обеим сторонам. У первого окна Ортон остановился.

— Здесь, слева от меня, ПЦР, — сообщил он. — А справа — лаборатория STR-анализа.

— STR? — уточнил я.

— Анализ коротких тандемных повторов, оценка специфических локусов, — пояснил он тоном лектора. — Здесь мы ведем охоту. Ищем общие черты в идентификации, поведении, наследственных признаках.

— Вроде облысения? — вставил я.

— Безусловно, это один из них, — подтвердил Ортон. — И одно из главных направлений нашего исследования.

Он указал через стекло на прибор, похожий на настольную посудомоечную машину со штативом, в котором стояли десятки пробирок. Эмили сделала еще один снимок.

— Откуда берется ДНК для ваших исследований? — спросил я.

— Мы ее покупаем, разумеется, — ответил Ортон.

— У кого? — не унимался я. — Вам, должно быть, нужно много материала.

— Наш основной поставщик — компания «GT23». Уверен, вы о ней слышали.

Кивнув, я вытащил блокнот из заднего кармана и записал его прямую цитату. Пока я писал, Эмили продолжала играть роль фотографа.

— Доктор Ортон, я знаю, что внутрь заходить нельзя, — сказала она. — Но не могли бы вы зайти туда и изобразить работу с приборами, чтобы я сделала пару кадров через стекло?

Ортон вопросительно посмотрел на Барнетта, и адвокат кивнул.

— Могу, — согласился доктор.

— И я не вижу никого в лабораториях, — добавила Эмили. — Разве у вас нет персонала, помогающего в исследованиях?

— Конечно есть, — в голосе Ортона прозвучало раздражение. — Они предпочли не фотографироваться, поэтому у них перерыв на час.

— Осталось сорок минут, — услужливо подсказал Барнетт.

Ортон ключом открыл дверь лаборатории STR-анализа. Он вошел в шлюз-тамбур, где с ревом включилась, а затем затихла вытяжка. Затем он открыл следующую дверь и вошел в само помещение.

Эмили подошла к стеклу, ловя Ортона в объектив. Барнетт воспользовался моментом и придвинулся ко мне.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

— Простите? — переспросил я.

— Я хочу знать, что стоит за этим маскарадом.

— Я пишу статью. О ДНК, о том, как ее используют, как защищают и кто находится на передовом крае науки.

— Это чушь собачья. Зачем вы здесь на самом деле?

— Послушайте, я пришел сюда не с вами разговаривать. Если доктор Ортон хочет меня в чем-то обвинить, пусть делает это сам. Зовите его сюда, и мы все обсудим.

— Не раньше, чем я узнаю…

Его прервал шум вентиляции в шлюзе. Мы оба повернулись и увидели выходящего Ортона. На его лице читалась тревога: то ли он услышал нашу перепалку, то ли увидел напряженную сцену через стекло.

— Возникла проблема? — спросил он.

— Да, — опередил я Барнетта. — Ваш адвокат не хочет, чтобы я брал у вас интервью.

— Не раньше, чем я узнаю, о чем на самом деле будет это интервью, — отрезал Барнетт.

Я понял, что план с мягким подходом окончательно провалился. Сейчас или никогда.

— Я хочу знать о Джессике Келли, — сказал я. — Я хочу знать, как вы подделали ДНК.

Ортон уставился на меня тяжелым взглядом.

— Кто дал вам это имя? — рявкнул Барнетт.

— Источник, который я не раскрою, — ответил я.

— Убирайтесь отсюда оба, — процедил Ортон. — Немедленно.

Эмили развернула камеру на нас с Ортоном и начала щелкать затвором.

— Никаких снимков! — заорал Барнетт. — Убери это немедленно!

В его голосе было столько ярости, что я испугался, как бы он не набросился на Эмили. Я скользнул в пространство между ними, пытаясь спасти безнадежную ситуацию. Через плечо Барнетта я видел, как Ортон указывает на дверь, через которую мы пришли из офиса.

— Вон отсюда! — кричал он, повышая голос с каждым словом. — Вон!

Я знал, что ни Ортон, ни его адвокат не ответят на мои вопросы, но мне нужно было, чтобы они прозвучали для записи.

— Как вы это сделали? — спросил я. — Чья это была ДНК?

Ортон не ответил. Он продолжал стоять с поднятой рукой, указывая на выход. Барнетт начал толкать меня в ту сторону.

— Что здесь происходит на самом деле? — крикнул я. — Расскажите мне про «грязную четверку», доктор Ортон.

Тут Барнетт пихнул меня сильнее, и я врезался спиной в дверь. Но я заметил, что мои слова ударили по Ортону куда сильнее. Упоминание «грязной четверки» достигло цели, и на мгновение маска гнева спала с его лица. А за ней проступило… Беспокойство? Ужас? Страх? Там определенно что-то было.

Барнетт вытолкал меня в коридор, и мне пришлось развернуться, чтобы не потерять равновесие.

— Джек! — вскрикнула Эмили.

— Не смей меня трогать, Барнетт, мать твою, — процедил я.

— Тогда валите к черту отсюда, — огрызнулся адвокат.

Я почувствовал руку Эмили на своем локте — она проходила мимо.

— Джек, идем, — сказала она. — Нам пора.

— Ты слышал ее, — добавил Барнетт. — Пора на выход.

Я последовал за Эмили по коридору обратно. Адвокат шел следом, следя, чтобы мы не остановились.

— И вот что я вам скажу, — бросил он нам в спину. — Если вы напечатаете хоть слово о докторе Ортоне или опубликуете хоть одну фотографию, мы засудим вас и ваш сайт до банкротства. Вы поняли? Мы пустим вас по миру.

Через двадцать секунд мы уже запрыгивали в машину Эмили, хлопая дверьми. Барнетт стоял в главном входе здания и наблюдал. Я видел, как он посмотрел на передний номерной знак машины Эмили. Как только мы сели, он развернулся и скрылся внутри.

— Господи Иисусе, Джек! — выдохнула Эмили.

Ее руки дрожали, когда она жала кнопку запуска двигателя.

— Знаю, знаю, — сказал я. — Я все запорол.

— Я не об этом, — возразила она. — Ты ничего не запорол, потому что они, черт возьми, знали, зачем мы приехали. Мы бы все равно ничего не получили. Они всех вывели оттуда, а потом устроили этот дешевый спектакль. Они пытались выудить информацию, а не дать ее.

— Ну, кое-что мы все-таки получили. Ты видела его лицо, когда я сказал про «грязную четверку»?

— Нет, я была слишком занята тем, чтобы меня не размазали по стене.

— Так вот, его проняло. Думаю, он испугался, что мы об этом знаем.

— Но что именно мы знаем?

Я покачал головой. Хороший вопрос. У меня был еще один.

— Откуда они знали, зачем мы приехали? Я договаривался через корпоративный пиар-отдел.

— Кто-то, с кем мы говорили.

Эмили выехала из промзоны и направилась к моему джипу.

— Нет, — сказал я. — Исключено. Двое парней, с которыми я говорил сегодня — детектив и адвокат, — ненавидят Ортона всеми фибрами души. И один из них дал мне имя. Нельзя сделать это, а потом развернуться и предупредить Ортона о нашем визите.

— Ну, кто-то же знал, — настаивала Эмили.

— А что насчет твоего парня из Федеральной торговой комиссии?

— Не знаю. Вряд ли. Я не говорила ему, что мы едем сюда.

— Может, он просто их предупредил, сказал, что журналист вынюхивает. Потом Ортон получает сигнал из штаб-квартиры в Индианаполисе впустить меня. Он вызывает своего цепного пса-адвоката и ждет нас.

— Если это был он, я узнаю. И тогда я его живьем сожру.

Напряжение от стычки сменилось облегчением теперь, когда мы были в машине, подальше от «Оранж Нано». Я невольно рассмеялся.

— Это было безумие, — сказал я. — Я на секунду подумал, что адвокат накинется на тебя.

Эмили покачала головой и улыбнулась, тоже сбрасывая напряжение.

— Я тоже так подумала, — призналась она. — Но это было мило с твоей стороны, Джек, — встать между нами.

— Было бы совсем паршиво, если бы из-за моих слов на тебя напали, — ответил я.

Мимо пронеслась патрульная машина полиции Ирвайна, мигая огнями, но без сирены.

— Думаешь, это по наши души? — спросила Эмили.

— Кто знает? — пожал плечами я. — Может быть.

Майрон Левин нахмурился и объявил, что снимает нас с этого сюжета.

— Что? — переспросил я. — Почему?

Мы сидели в конференц-зале — Эмили, Майрон и я. Мы с Эмили только что вернулись в Лос-Анджелес, проделав долгий путь в разных машинах, и последние полчаса потратили на разбор событий в округе Ориндж.

— Потому что сюжета, по сути, нет, — отрезал Майрон. — И я не могу позволить вам так долго гоняться за призраками без всякого результата.

— Результат будет, — пообещал я.

— Не после того, что случилось сегодня, — возразил Майрон. — Ортон и его адвокат ждали вас, они перекрыли это направление наглухо. И куда вы двинетесь теперь?

— Будем давить дальше, — настаивал я. — Четыре смерти связаны между собой. Я знаю это. Вы бы видели лицо Ортона, когда я упомянул «грязную четверку». Там что-то есть. Нам просто нужно еще немного времени, чтобы свести концы с концами.

— Послушай, — вздохнул Майрон. — Я знаю, дыма без огня не бывает. Но сейчас из-за этого дыма мы ничего не видим и только упираемся в тупики. Я дал вам двоим свободу действий, но теперь вы нужны мне на своих направлениях, мне нужны готовые статьи. Я с самого начала сомневался, что эта история — формат для «FairWarning».

— Конечно, это наш формат! — не унимался я. — Этот парень там, на юге, причастен к смертям. Я знаю. Я это чувствую. И мы обязаны…

— Мы обязаны нашим читателям и нашей миссии — защите прав потребителей, — перебил Майрон. — Ты всегда можешь отнести свои подозрения и всё, что накопал, в полицию. Это закроет любые другие обязательства, которые ты себе придумал.

— Они мне не поверят, — сказал я. — Они думают, что это сделал я.

— Это изменится, как только придут результаты твоего ДНК-теста, — ответил Майрон. — Вот тогда и поговоришь с ними. А пока — возвращайтесь к своим рубрикам, освежите списки тем, и утром встретимся по отдельности, чтобы расставить приоритеты.

— Черт возьми, — выругался я. — А что, если Эмили вернется к своей текучке, а я останусь заниматься Ортоном? Тогда ты не потеряешь половину штата на одной теме.

— Ловко ты меня подставил, козел, — процедила Эмили.

Я развел руками.

— Это мой сюжет, — сказал я. — Какая альтернатива? Ты останешься на нем, а я вернусь к рутине? Этого не будет.

— Как и твоего сценария, — подытожил Майрон. — Вы оба возвращаетесь к своим направлениям. Списки тем — утром. Мне нужно сделать пару звонков.

Майрон встал и вышел из конференц-зала, оставив нас с Эмили буравить друг друга взглядами через стол.

— Это было реально некрасиво, — сказала она.

— Знаю, — ответил я. — Но мне кажется, мы были близки к разгадке.

— Нет, я о том, что ты меня слил. Я — та, кто тащит эту историю, а ты — тот, кто все запорол с этим адвокатом.

— Слушай, я признаю, что облажался с адвокатом и Ортоном, но ты сама сказала, что это никуда не приведет. И, вероятно, именно твой контакт в Федеральной торговой комиссии предупредил их. Но твои слова о том, что именно ты тащишь историю, — полная чушь. Мы оба делали ходы и двигали дело вперед.

— Проехали. Теперь это, похоже, уже не важно. — Она встала и вышла из комнаты.

— Дерьмо, — выдохнул я.

Я обдумывал ситуацию несколько мгновений, затем достал телефон и набрал сообщение контакту, записанному у меня как «Глубокая Глотка».

Я перечитал текст дважды, гадая, не звучит ли это как нытьё. В конце концов, я удалил последние два слова и нажал «отправить». Затем я встал и направился к своему рабочему месту, проходя мимо бокса Эмили. Меня грызла совесть за то, что я сказал, и за то, как всё закончилось в переговорной.

У себя за столом я открыл ноутбук и залез в папки с материалами, над которыми работал до того, как Мэтисон и Сакаи впервые заявились в мою квартиру. Первым в списке значился «Король аферистов» — статья была уже написана и сдана, но не опубликована, потому что у меня не было времени сесть с Майроном и пройтись по его правкам. Это будет приоритетом номер один. Затем я просмотрел список перспективных тем, но после недавней погони, накачанной адреналином, ничто не вызывало энтузиазма.

Следом я открыл папку «На контроле». В ней хранились уже опубликованные материалы, к которым стоило вернуться, чтобы проверить, изменилось ли что-нибудь — исправили ли компании или госорганы проблемы, на которые указывали мои расследования. Хотя любой репортер в «FairWarning» мог заниматься темой из любой отрасли, за мной негласно закрепили автопром. В рамках этой рубрики я опубликовал несколько статей о проблемах с внезапным ускорением, дефектных чипах электронного управления, опасных бензобаках и некачественных деталях — от важных узлов, отданных на аутсорсинг, до нерегулируемых иностранных поставщиков. Америка — страна автомобилей, поэтому такие истории били по больному и привлекали внимание. Их перепечатывали многие газеты, а мне приходилось надевать пиджак и галстук, чтобы выступать в шоу «Today», а также на CNN, Fox и нескольких местных новостных каналах, включая Лос-Анджелес, Детройт и Бостон. При этом «FairWarning» всегда получал заслуженное упоминание. Существовало негласное правило: если ты пишешь негативную статью о японском автопроизводителе, тебя обязательно покажут по телевизору в Детройте.

Я понимал, что сейчас могу ухватиться за любую из этих историй и, вероятно, выдать добротный материал в духе «ничего не изменилось». Это могло бы порадовать Майрона и помочь мне плавно отойти от темы с ДНК.

В ящике стола у меня лежала пухлая папка со всей документацией и контактами, собранными во время работы над теми статьями об автопроме. Я достал её и сунул в рюкзак, чтобы освежить память за утренним кофе.

Но на сегодня с меня было довольно. Я не мог просто так переключиться с незавершенной истории Кристины Портреро и Уильяма Ортона на что-то совершенно иное и лишенное вдохновения. Мне нужно было время, и я собирался его взять.

Однако меня всё ещё беспокоило то, как прошел разговор с Эмили. Я застегнул рюкзак, встал и прошел по проходу к её рабочему месту.

— Эй, — позвал я.

— Эй что? — сухо отозвалась она.

— Я повел себя неправильно там. Я не должен был подставлять тебя под удар, ладно? Если что-то случится, мы в этом вместе. Я только что отправил сообщение своему источнику, «Глубокой Глотке», написал, что история держится на честном слове и ему нужно выдать что-то стоящее. Посмотрим. Наверное, я звучал как ноющий кретин.

— Наверное.

Но, сказав это, она подняла голову и улыбнулась. Я улыбнулся в ответ.

— Ну что ж, спасибо, что так легко соглашаешься с моими недостатками.

— Всегда пожалуйста. Итак…

Она развернула монитор так, чтобы я мог видеть экран.

— Смотри, что я только что получила.

На экране был документ, похожий на официальную бумагу с печатью Федеральной торговой комиссии.

— Что это? — спросил я.

— Ну, я отправила своему парню из FTC прямой имейл с вопросом, не он ли предупредил Ортона, — сказала она. — Я сгустила краски и написала, что если это он, то из-за него меня чуть не убили.

— И?

— И он все отрицал. Он даже позвонил мне, чтобы опровергнуть это. А потом прислал вот это в качестве жеста доброй воли. Это последний список лабораторий, которым «Оранж Нано» перераспределяла ДНК, переданный ими в FTC. Ему почти три года, но, возможно, тут есть что проверить… я имею в виду, если бы мы все еще занимались этой историей.

Поскольку это была фотография документа, шрифт казался мелким, и с моего ракурса читать было трудно.

— Ну и что-нибудь сразу бросается в глаза? — спросил я.

— Не особо, — ответила Эмили. — Тут всего пять компаний, и все они были зарегистрированы в FTC в то время. Мне нужно поднять их досье, чтобы узнать названия, адреса и всё такое.

— И когда ты собираешься это делать?

— Скоро.

Она бросила взгляд поверх перегородки своего кубикла в сторону места Майрона. Видна была только макушка, но дужка наушников пересекала его волосы. Он говорил по телефону — горизонт был чист. Эмили поправилась:

— Сейчас.

— Помочь? — предложил я. — Я собирался уходить, но могу остаться.

— Нет, это будет слишком подозрительно. Иди. Я сделаю это из дома. Позвоню, если что-то всплывет.

Я поколебался, прежде чем уйти. Мне не нравилось, что мяч на её стороне. Эмили прочитала мои мысли.

— Я обещаю позвонить тебе, хорошо? — сказала она. — А ты позвони мне, если откликнется «Глубокая Глотка».

— Договорились, — сказал я.

Я пришел в «Мистраль» заранее и занял тот же стул, на котором сидел вчера вечером. На соседнее место я бросил рюкзак, чтобы придержать его для Рэйчел, и, обменявшись дежурными «бонсуар» с Эль, заказал «Стеллу», решив сегодня снизить градус. Я положил телефон на барную стойку и заметил, что только что получил пару сообщений от «Глубокой Глотки». Открыв их, я обнаружил два вложения. Одно было помечено как «ДНК», другое — как «Стенограмма».

Я открыл первое и увидел, что мой тайный информатор прислал фотографии страниц документа. Я быстро определил, что это отчет четырехлетней давности из криминалистической лаборатории Департамента шерифа округа Ориндж. Анализ не выявил совпадений между образцом ДНК Уильяма Ортона и ДНК, изъятой у Джессики Келли. Я пробежал глазами отчет и понял, что для расшифровки всех этих гистограмм, процентов и аббревиатур мне понадобится генетик. Но резюме было предельно ясным: образец слюны, взятый с сосков жертвы после нападения, не принадлежал Уильяму Ортону.

Вложением во втором сообщении оказалась стенограмма очень короткого допроса Ортона, проведенного детективом Дигоберто Руисом. Документ занимал пять страниц, и снова это были фотографии бумажных листов.

Я переслал оба файла себе на электронную почту, затем достал ноутбук, чтобы скачать их и рассмотреть на большом экране. «Мистраль» не баловал посетителей вай-фаем, поэтому пришлось использовать телефон в режиме модема. Пока я ждал загрузки и подключения, я размышлял об отправителе. Я просил отчет о ДНК у Руиса, а не у адвоката Эрве Гаспара. Мои подозрения насчет личности «Глубокой Глотки» сместились, и теперь я думал, что это полицейский детектив. Конечно, Гаспар мог получить отчет о ДНК и стенограмму в ходе подготовки иска против Ортона, но тот факт, что вложения были фотографиями документов, указывал на Руиса. Отправка фото вместо сканов или оригинальных файлов давала ему дополнительную защиту от идентификации в случае внутреннего расследования. Офисные сканеры и копиры имеют долгую цифровую память.

Мои выводы снова спутались, когда я наконец открыл стенограмму на ноутбуке. Я заметил, что в документе было несколько коротких правок — имя жертвы было удалено. Это озадачивало, ведь «Глубокая Глотка» уже сообщил мне ее имя. Забыл?

Отложив этот вопрос, я принялся читать стенограмму целиком. По сути, это были пять страниц отрицания. Ортон не нападал на жертву, не знал ее, за исключением того, что она посещала один из его курсов, и не был с ней. Когда Руис начал детально расспрашивать его о той ночи, Ортон закрылся и потребовал адвоката. На этом стенограмма обрывалась.

Я закрыл компьютер и убрал его. Мысли крутились вокруг прочитанного. Помимо удаленных фрагментов, в ответах Ортона были участки, выделенные желтым маркером. Желая поддержать цифровой диалог с «Глубокой Глоткой», я использовал это как повод написать ему снова и спросить, что означают эти выделения. Ответ пришел быстро, но дал понять, что информатор не так уж настроен на беседу, как я.

Это было всё, что он написал, но этого хватило, чтобы еще больше убедить меня: мой источник — детектив Руис. «Проверяемые факты» — это полицейский термин. Допрос подозреваемого выстраивается так, чтобы получить ответы, которые можно подтвердить или опровергнуть с помощью свидетелей, видеозаписей, цифровых следов, триангуляции сотовых телефонов, GPS-навигаторов и других средств. Этот допрос не был исключением, и кто-то — предположительно Руис — выделил те слова Ортона, которые можно было доказать или опровергнуть.

Конечно, я не получил отчетов о проверке этих фактов, так что стенограмма лишь подогрела мое любопытство. Я хотел большего. Подтвердил ли Руис алиби Ортона, утверждавшего, что в ночь нападения на Джессику Келли он был совсем в другом месте? Подтвердил или опроверг заявление о том, что Ортон стал жертвой кампании по очернению в Калифорнийском университете, организованной мстительным профессором из-за спора о должности?

Я уже собирался набрать еще одно сообщение «Глубокой Глотке» с просьбой о дополнительной информации, как вдруг Рэйчел скользнула на соседний стул — но не на тот, который я сторожил своим рюкзаком.

— Что это? — спросила она вместо приветствия.

— Мне приходят сообщения от кого-то, кто, как я думаю, является копом по делу Ортона, — ответил я. — Я говорил с ним сегодня, и он отказался что-либо рассказывать. А потом посыпались эти наводки. Это стенограмма короткого допроса Ортона, до того, как он потребовал адвоката. Он всё отрицал, но сообщил под протокол несколько вещей, которые они могли проверить. Я как раз собирался написать и спросить, сделали ли они это.

— Стенограмма? Звучит как работа адвоката.

— Вполне возможно. Я говорил и с адвокатом жертвы. Он сказал, что ни он, ни его клиентка не могут говорить из-за соглашения о неразглашении. Но я думаю, это коп. Он также прислал отчет по ДНК, который оправдывает Ортона. Не знаю, у кого еще он мог быть, кроме Руиса.

— У прокурора, который закрыл дело, он наверняка был. И он или она могли передать его адвокату жертвы.

— Верно. Может, мне просто спросить «Глубокую Глотку» в лоб, кто он такой?

— «Глубокая Глотка». Мило.

Я оторвал взгляд от телефона и посмотрел на Рэйчел.

— Кстати, привет, — сказал я.

— Привет, — ответила она.

То, что наша встреча началась с обсуждения моего источника, затмило тот факт, что мы провели ночь вместе — и, если намерения не изменились, проведем и эту. Я наклонился и поцеловал ее в щеку. Она приняла поцелуй, и я не почувствовал никакого «возмущения в Силе».

— Ты снова была здесь, наверху, или пришлось тащиться через гору? — спросил я.

— Я была здесь, закрывала вчерашнюю сделку. Подгадала время, чтобы встретиться с тобой.

— Поздравляю! Или нет?

— Знаю, вчера я ныла. Я напивалась. И это было не единственное, в чем я ошиблась.

А вот и возмущение.

— Серьезно? — спросил я. — И в чем же еще?

От немедленного ответа Рэйчел спасло появление Эль, нашей псевдофранцузской барменши.

— Бонсуар, — произнесла она. — Хотите выпить?

— Мартини с «Ketel One», без льда, — сказала Рэйчел. — Силь-ву-пле.

— Бьен сюр. Сейчас будет.

Эль отошла к дальнему концу стойки готовить коктейль.

— Ужасный акцент, — заметила Рэйчел.

— Ты говорила это вчера, — сказал я. — Решила лечить подобное подобным?

— Почему бы и нет? Я сегодня подписала нового клиента. Могу отпраздновать.

— Так в чем еще ты вчера ошиблась?

— О, пустяки. Не бери в голову.

— Нет, я хочу знать.

— Я не хотела этого говорить. Не придавай этому значения.

Прошлой ночью эта женщина прошептала мне в темноте спальни три слова, которые перевернули мой мир. «Я все еще люблю тебя». И я ответил ей тем же без колебаний. Теперь мне оставалось гадать, не пытается ли она забрать свои слова назад.

Эль подошла и поставила напиток Рэйчел на салфетку. Бокал для мартини был наполнен до самой кромки, и барменша поставила его слишком далеко, чтобы Рэйчел могла наклониться и отпить, прежде чем попытаться поднять его. Любая рука, кроме абсолютно твердой, расплескала бы содержимое при малейшем движении. Я понял, что Эль слышала слова Рэйчел о своем акценте, и это была месть бармена. Эль удалилась, подмигнув мне так, что Рэйчел не заметила. В центре бара сел мужчина, и Эль направилась к нему со своим чудовищным акцентом.

Экран моего телефона загорелся от входящего вызова. Это была Эмили Этуотер.

— Мне лучше ответить, — сказал я.

— Конечно, — бросила Рэйчел. — Твоя девушка?

— Коллега.

— Отвечай.

Одним плавным движением Рэйчел подняла бокал, поднесла его к губам и сделала глоток. Я не увидел ни одной пролитой капли.

— Я выйду, чтобы лучше слышать.

— Я буду здесь.

Я схватил телефон со стойки и принял вызов.

— Эмили, погоди секунду.

Я достал блокнот из рюкзака, прошел через бар и вышел через парадную дверь на улицу, где музыка не мешала разговору.

— Так, — сказал я. — Что-то нашла?

— Возможно, — ответила она.

— Рассказывай.

— Во-первых, ты помнишь, что все данные Федеральной торговой комиссии — двухлетней давности? До того, как контроль перешел к Управлению по санитарному надзору?

— Верно.

— Так вот, до перехода к Управлению есть записи о том, что «Ориндж Нано» продавала генетический код и биологические образцы пяти другим лабораториям. Три выглядят как разовые сделки, а две другие были постоянными клиентами, так что, думаю, можно предположить, что бизнес продолжается.

— Хорошо. Кто эти два постоянных клиента?

— Сначала давай проясним границы. Эти сделки проводила «Ориндж Нано», а не лично Ортон. Да, это его лаборатория, но у него есть сотрудники, и сделки совершали они. Его имени нет ни на одном документе, который я просмотрела.

— Ладно. Ты увидела что-нибудь подозрительное?

— Подозрительное? Не совсем. Скорее любопытное. Два постоянных клиента находятся неподалеку — в Лос-Анджелесе и Вентуре. Остальные были разбросаны куда дальше.

— Какой из них тебя заинтересовал?

— Лаборатория в Лос-Анджелесе.

Я услышал шуршание бумаг.

— Здесь меня зацепили три момента, — сказала Эмили. — Во-первых, я пробила адрес по гугл-картам, и это не коммерческое помещение. Это жилой дом. В Глендейле, если быть точной. Похоже, у этого парня лаборатория в гараже или что-то в этом роде.

— Окей, это немного странно, — согласился я. — Что еще?

— Бизнес зарегистрирован в FTC как «Доджер ДНК Сервисес», и я думаю, что владелец — техник по ДНК из криминалистической лаборатории полиции Лос-Анджелеса. Я погуглила его, и его имя всплыло в статье «Лос-Анджелес Таймс» за прошлый год о суде по делу об убийстве, где он давал показания о совпадении ДНК с пистолета с ДНК обвиняемого.

— И что за побочный бизнес у него?

— В заявлении о миссии компании для FTC сказано… — Снова шуршание бумаги. Я ждал. — Вот: «Тестирование применения ДНК в уголовной криминалистике». И всё.

— Ну, это не так уж подозрительно, — сказал я. — Это дело его жизни. Наверное, пытается изобрести прибор или метод, который облегчит его работу и принесет миллион долларов.

— Возможно. Пока не дойдешь до третьего любопытного момента.

— Какого?

— Он покупал у «Ориндж Нано» только женскую ДНК.

— Так, понятно. Как зовут этого парня?

— Маршалл Хаммонд.

— Дай я запишу.

Я произносил имя вслух по буквам, записывая его, прижав телефон плечом к уху. Эмили подтвердила правильность.

— Нам нужно его пробить, — сказал я.

— Я пыталась, но ничего не нашла, — ответила Эмили. — Я подумала, может, ты попробуешь через свои старые контакты в полиции Лос-Анджелеса, узнаешь, что о нем известно.

— Да, без проблем. Я сделаю пару звонков. Ты все еще в офисе?

— Нет, я поехала домой. Не хотела, чтобы Майрон увидел эти материалы у меня на столе.

— Правильно.

— Получил что-нибудь от «Глубокой Глотки»?

— Да. Он прислал мне стенограмму допроса Ортона и отчет по ДНК, который его оправдывает. Я думаю, «Глубокая Глотка» — это детектив Руис.

— Я бы хотела почитать этот допрос.

— Пришлю, как закончим разговор.

— Ты где?

— Встречаюсь с другом, выпиваем.

— Ладно, до завтра.

— Давай еще раз надавим на Майрона со всем этим материалом. Попробуем выбить еще пару дней.

— Я за.

— Хорошо, до завтра.

Я вернулся в бар и увидел, что Рэйчел допила свой коктейль. Я снова скользнул на стул.

— Готова к еще одному? — спросил я.

— Нет, хочу сегодня сохранить ясность ума. Допивай свой, и поехали к тебе.

— Да? А как насчет ужина?

— Закажем доставку.

Он дождался темноты.

Ему нравилась беззвучность «Теслы». Эта машина была под стать ему самому: двигалась стремительно и скрытно. Никто не слышал его приближения. Он припарковался у бордюра в квартале от дома на Капистрано и вышел, бесшумно притворив за собой дверцу. Накинув на голову капюшон черной нейлоновой беговой ветровки, он проверил маску. Прозрачный пластик искажал черты лица — надежная защита от идентификации, если вдруг какая-нибудь камера по соседству его засечет. В наши дни датчики движения и объективы торчат на каждом углу, что существенно усложняет работу.

Он осторожно двинулся по улице, держась в тени и избегая кругов света от фонарей. Под мышкой, плотно прижатая к телу, висела небольшая черная спортивная сумка. Добравшись до боковой стороны нужного участка, он проскользнул на задний двор через незапертую калитку.

Дом стоял темным, но овальный бассейн был подсвечен — вероятно, сработал таймер, — и отбрасывал мерцающее голубоватое сияние внутрь дома через ряд стеклянных раздвижных дверей. Штор не было. Он проверил каждую створку: заперто. Тогда он достал из сумки небольшую монтировку, поддел центральную дверь снизу и приподнял ее, выводя из пазов. Аккуратно сняв створку, он поставил её на бетон патио.

Раздался тихий, но отчетливый хлопок. Он замер, присев на корточки рядом с проемом, выжидая, не сработала ли сигнализация и не потревожил ли этот звук жильцов.

Свет не зажегся. Никто не вышел проверить гостиную. Он поднялся, сдвинул дверь по шершавому бетону в сторону и шагнул внутрь.

Дома никого не было. Быстрый осмотр показал наличие трех спален, в которых никто не спал. Допуская вероятность, что звук вскрытой двери всё же разбудил хозяев и они затаились, он провел более тщательный обыск. Снова никого — ни спящих, ни прячущихся.

Зато второй осмотр привел его в гараж, переоборудованный в лабораторию. Он понял, что наткнулся на технический центр сайта «Dirty4». Он принялся изучать оборудование, ноутбуки, оставленные на рабочем столе, а также данные на маркерных досках и настенном календаре.

Там же стоял стационарный компьютер. Нажав пробел, он обнаружил, что доступ защищен сканером отпечатка пальца.

Он порылся в сумке и достал моток прозрачного скотча, который хранил среди инструментов и стяжек. Покинув гараж, он прошел через комнату с телевизором и нашел гостевой туалет — ближайший к лаборатории санузел. Включив свет, он отклеил два куска ленты длиной сантиметров по восемь. Один положил на край раковины липкой стороной вверх, а второй аккуратно и легко приложил к верхней части пластиковой ручки смыва унитаза. Сняв скотч, он посмотрел на него под углом к свету. Отпечаток снялся идеально. Судя по размеру — большой палец.

Он наложил этот кусок на первый отрезок, запечатав отпечаток между слоями пластика. Вернувшись в лабораторию, он сел за компьютер. Сняв резиновую перчатку, он обернул свой большой палец пленкой с чужим отпечатком, прижал его к квадрату сканера, и экран ожил. Доступ открыт.

Надев перчатку обратно, он начал просматривать файлы на рабочем столе. Он понятия не имел, где сейчас хозяин дома, но информации в компьютере было достаточно, чтобы провести за изучением долгие часы. Его работа закончилась лишь после рассвета, когда снаружи, по другую сторону гаражных ворот, послышался шум подъезжающей машины.

Он насторожился, но прятаться не стал. Быстро приготовившись к встрече с хозяином, он выключил свет в лаборатории и стал ждать.

Вскоре в доме раздались шаги, а затем звон ключей, брошенных на стол или столешницу. Он отметил этот звук: ключи и припаркованная машина могли пригодиться. Ему не хотелось бросать «Теслу», но возвращаться к ней через просыпающийся район при свете дня было рискованно. Он не планировал задерживаться здесь до утра, и теперь быстрый отход на чужой машине казался лучшим вариантом.

Верхний свет в лаборатории вспыхнул. Мужчина сделал пять шагов внутрь и резко остановился, заметив незваного гостя, сидящего за лабораторным столом.

— Ты кто такой, мать твою? — выдохнул он. — Что тебе нужно?

Сидящий указал на него пальцем.

— Ты тот, кто называет себя Молотом, верно?

— Слушай меня, — сказал Хаммонд. — Я работаю в полиции Лос-Анджелеса. Не знаю, как ты сюда попал, но тебе лучше убраться отсюда на хрен прямо сейчас.

Хаммонд вытащил из кармана мобильный телефон.

— Я звоню в полицию.

— Позвонишь, и они узнают всё о твоем маленьком побочном бизнесе по продаже женских данных в даркнете, — спокойно произнес пришелец. — Очень специфических женских данных. Ты ведь этого не хочешь?

Хаммонд медленно опустил телефон обратно в карман.

— Кто ты? — снова спросил он.

— Ты прислал мне имейл, — ответил гость. — Архаичный способ связи. Это было «справедливое предупреждение» о репортере из новостного сайта «FairWarning». Джеке Макэвое?

Лицо Хаммонда начало бледнеть по мере того, как до него доходил смысл ситуации.

— Ты — Сорокопут, — прошептал он.

— Да. И нам нужно поговорить, — сказал гость. — Я хочу, чтобы ты сел в это кресло.

Он указал на стул, который подготовил для Хаммонда. Это был тяжелый деревянный стул с подлокотниками, принесенный из кухни. К подлокотникам были прикреплены пластиковые стяжки с широкими петлями.

Хаммонд не двигался.

— Пожалуйста, — сказал Сорокопут. — Я не буду просить дважды.

Хаммонд неуверенно подошел к креслу и сел.

— Просунь руки в пластиковые петли, а затем затяни их на запястьях, — скомандовал гость.

— Я не буду этого делать, — возразил Хаммонд. — Хочешь поговорить — давай поговорим. Я на твоей стороне. Мы отправили тебе то письмо, чтобы предупредить. Как сигнал тревоги. Но я не собираюсь связывать себя в собственном доме.

Сорокопут улыбнулся сопротивлению Хаммонда и заговорил тоном, каким говорят с назойливым ребенком.

— Ты сделаешь это, или я подойду и сломаю тебе шею, как сухую ветку.

Хаммонд посмотрел на него, моргнул, а затем начал просовывать левую руку в петлю на подлокотнике.

— Теперь затяни хвост стяжки.

Хаммонд затянул петлю вокруг запястья, даже не дожидаясь напоминания сделать это потуже.

— Теперь вторую.

Хаммонд просунул правую руку в петлю.

— Как мне ее затянуть? Я не достаю.

— Наклонись и используй зубы.

Хаммонд подчинился, а затем посмотрел на своего тюремщика. Он пошевелил руками, демонстрируя, что надежно пристегнут к подлокотникам.

— Ладно, что теперь?

— Ты думаешь, я стал бы связывать тебя, если бы хотел причинить вред?

— Я не знаю, что ты собираешься делать.

— Подумай. Если бы я хотел тебя покалечить, я бы уже это сделал. А так мы можем спокойно поговорить.

— Мне совсем не спокойно.

— Зато мне спокойно. А значит, мы можем беседовать.

— О чем?

— О письме, которое ты прислал насчет репортера. Как ты узнал, что его нужно отправить именно мне?

— Понимаешь, в том-то и дело. Тебе не о чем беспокоиться. Я не знаю, кто ты. У нас есть только тот адрес почты, который ты использовал при регистрации на сайте. И всё. Никакого способа узнать твою личность, так что это… — Он потряс руками, натягивая пластиковые путы. — …совершенно излишне. Правда. Я серьезно.

Сорокопут долго смотрел на него, затем встал и подошел к принтеру в углу. Он взял из лотка стопку бумаг — то, что распечатывал всю ночь, найдя интересным в компьютере лаборатории.

Он вернулся на место, положив стопку на колени.

— Ты упускаешь суть, — сказал он, не отрывая глаз от документов. — Как ты пришел к решению отправить мне письмо?

— Ну… — замялся Хаммонд. — Ты был единственным, кто скачивал данные тех, кто умер.

— На «Dirty4».

— Да, на сайте.

— Это проблема. Ваш сайт обещает полную анонимность, но теперь ты говоришь, что вычислил меня по моим действиям на платформе. Это разочаровывает.

— Нет, погоди, мы не вычисляли твою личность! Я же говорю. Прямо сейчас я не назову твоего имени, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. Мы просто искали любого, кто скачивал детали о тех шлюхах, которых убили. Был только один клиент. Ты. Мы отправили письмо из лучших побуждений. Чтобы предупредить, что у тебя на хвосте репортер. Вот и всё.

Сорокопут кивнул, словно принимая объяснение. Он заметил, что Хаммонд, поддаваясь растущему страху, начал активнее жестикулировать, и это было проблемой: запястья натрутся о пластик, останутся следы.

— Мне кое-что любопытно, — произнес он светским тоном.

— Что? — спросил Хаммонд.

— Твоя схема великолепна. Как тебе удается брать образцы с геном DRD4 и связывать их с личностью каждой женщины? Я понял почти всё, кроме этого — а ведь в этом и заключается красота всей затеи.

Хаммонд кивнул, соглашаясь.

— Ну, это коммерческая тайна, но я расскажу. Мы полностью контролируем базу данных «GT23», только они об этом не знают. Мы проникли внутрь. Полный доступ.

— Как?

— Мы зашифровали образец ДНК с вирусом-трояном и отправили его на анализ, как все остальные. Оказавшись внутри, образец распался на код, активировался, и мы попали в их мейнфрейм. Полный бэкдор к их данным. Я — покупатель второго уровня. Я покупаю их расшифровки ДНК, выделяю носителей DRD4, а затем сопоставляю серийный номер, который есть на каждом образце, с живой сучкой из плоти и крови, которую мы потом выставляем на сайте.

— Гениально.

— Мы тоже так думаем.

— Кстати, кто такие «мы»?

Хаммонд колебался, но лишь секунду.

— Э-э, у меня есть партнер. Я отвечаю за ДНК, он — за цифру. Он управляет сайтом. Я даю ему то, что нужно. Прибыль делим.

— Звучит как идеальное партнерство. Как его зовут?

— Э-э, он не хочет, чтобы…

— Роджер Фогель, верно?

— Откуда ты знаешь это имя?

— Я знаю многое, потому что просидел тут всю ночь. Твои записи не зашифрованы. Твоя компьютерная безопасность — это просто смех.

Хаммонд промолчал.

— Итак, где я могу найти Роджера Фогеля, чтобы расспросить его о деталях вашей операции?

— Я не знаю. Он вроде как приходит и уходит. Он скрытный парень, мы живем разными жизнями. Когда-то были соседями по комнате. В колледже. Но с тех пор лично видимся редко. На самом деле, я даже не знаю, где он живет.

Сорокопут кивнул. Отказ Хаммонда сдать партнера был достоин уважения, но вряд ли являлся проблемой. За ночь он прочел множество удаленных писем, сохранившихся в памяти компьютера. Выдавая себя за Хаммонда, он уже отправил Фогелю сообщение, назначив встречу на сегодняшний день. Фогель ответил согласием.

Пришло время заканчивать. Он встал и направился к Хаммонду. Пленник напрягся, руки судорожно дернулись в путах.

Приближаясь, Сорокопут поднял ладонь успокаивающим жестом.

— Расслабься, — мягко сказал он. — Не о чем волноваться. Больше не о чем.

Он зашел Хаммонду за спину, размышляя, насколько это будет отличаться от привычного. Ему еще не приходилось проделывать такое с мужчиной. Он стремительно наклонился и обхватил своими мощными рукам голову и шею Хаммонда, левой ладонью зажимая рот, чтобы заглушить звук.

Приглушенный крик «Нет!» умер в его ладони, и вскоре раздался глубоко удовлетворяющий хруст костей, хрящей и мышц, скрученных до предела. Последний выдох Хаммонда горячей струей прошел сквозь его пальцы.

Я проснулся рано, но остался лежать в постели, любуясь спящей Рейчел и не желая ее будить. Взяв с прикроватной тумбочки ноутбук, я проверил почту. Единственное письмо, заслуживающее внимания, пришло от Эмили Этуотер. Оно было отправлено поздно ночью: Эмили спрашивала, где документы от «Глубокой Глотки», которые я обещал переслать после нашего разговора. В конце она намекнула, что я, возможно, намеренно их придерживаю.

Я быстро набросал ответ с извинениями за задержку и открыл файлы, чтобы прикрепить их к письму. Сначала я решил бегло просмотреть каждый документ, чтобы освежить память перед тем, как Эмили позвонит их обсуждать. Просматривая отчет по ДНК из лаборатории шерифа округа Ориндж, я наткнулся на знакомое имя.

— Твою ж мать!

Рейчел зашевелилась и открыла глаза. Я уже выскочил из кровати и бросился к рюкзаку за блокнотом, в котором делал записи прошлым вечером во время разговора с Эмили. Вернувшись в постель, я быстро открыл его на странице с записанным именем. Совпадение было полным.

— Что случилось, Джек? — спросила Рейчел.

— Это Элвис в коробке, — сказал я.

— Что?

— Старое газетное выражение. Означает «самый сок», сенсацию, фотографию, которую все хотят заполучить. Только здесь не фото. Здесь имя.

— Ты говоришь загадками.

— Взгляни на это.

Я развернул ноутбук экраном к ней.

— Это отчет по ДНК из офиса шерифа округа Ориндж, который снял подозрения с Ортона в деле об изнасиловании. Помнишь, «Глубокая Глотка» прислал мне его? А теперь посмотри сюда, где указано имя лаборанта, сравнивавшего ДНК Ортона с образцом, взятым у жертвы.

— Так. М. Хэммонд. И что это значит?

— Маршалл Хэммонд теперь работает здесь, в криминалистической лаборатории полиции Лос-Анджелеса, и живет в Глендейле. Мой напарник по статье проверял мелкие лаборатории, которые закупали ДНК у лаборатории Ортона. И этот парень, Хэммонд, один из них. И послушай, он покупает только женскую ДНК.

— Я не совсем улавливаю. Мне нужен кофе.

— Нет, слушай, это бомба. Этот Хэммонд оправдал Ортона, заявил, что ДНК не совпадает. А теперь, четыре года спустя, они ведут совместный бизнес. В документах для Федеральной торговой комиссии он утверждает, что исследует криминалистическое применение ДНК, но покупает у Ортона исключительно женские образцы. Зачем только женские, если он изучает общие методы криминалистики? Понимаешь? Мы с Эмили уже взяли этого парня на карандаш, а теперь выясняется, что именно он был билетом Ортона на свободу. Это не совпадение.

Я снова встал с кровати и начал одеваться.

— Что ты собираешься делать? — спросила Рейчел.

— Поеду к нему домой, в эту его так называемую лабораторию, и все проверю, — ответил я.

— Тебе не стоит делать это в одиночку, Джек.

— Я не один. Я позвоню Эмили.

— Нет, возьми меня. Я хочу поехать.

Я посмотрел на нее.

— Э-э…

— Я помогу тебе раскусить этого парня, если он там.

Я знал, что она сможет. Но втягивать её в это расследование напрямую — идея, которая вряд ли понравится Эмили Этуотер. Или Майрону Левину.

— Да брось, Джек, — настаивала Рейчел. — Мы уже делали это раньше.

Я кивнул.

— Тогда одевайся, — сказал я. — Поймаем его, пока он не ушел на работу. Кофе выпьем потом.

Через сорок минут мы были на улице, которую Хэммонд указал в документах Торговой комиссии как адрес своей лаборатории. Как и определила Эмили Этуотер по картам Google, это был жилой район.

— Сначала просто проедем мимо, — сказал я. — Осмотримся.

Мы медленно проехали мимо ничем не примечательного двухэтажного дома с гаражом на две машины. На подъездной дорожке стоял внедорожник BMW.

— Странно, что BMW не в гараже, — заметила Рейчел.

— По крайней мере, это значит, что кто-то, вероятно, дома, — ответил я.

— Постой, Джек, мне показалось, входная дверь открыта.

— Может, он собирается уходить. Разворачиваюсь.

Я использовал соседский въезд для маневра и вернулся к дому Хэммонда. Я загнал машину на дорожку прямо за BMW, заблокировав выезд. Старый репортерский трюк. Хэммонду будет сложно прыгнуть в машину и удрать, когда я начну задавать неудобные вопросы.

Мы вышли, и я заметил, как Рейчел, проходя мимо BMW, положила ладонь на капот.

— Еще теплый, — сказала она.

Мы подошли к входной двери, частично скрытой от улицы небольшим крыльцом с густыми растениями в горшках, стоявшими по бокам как часовые.

Наблюдение Рейчел подтвердилось. Дверь была приоткрыта сантиметров на тридцать. В прихожей за ней царила темнота.

На дверном косяке светилась кнопка звонка. Я нажал на нее, и по дому разнеслось гулкое эхо одиночного гонга. Мы подождали, но никто не вышел. Рейчел натянула рукав на ладонь и осторожно толкнула дверь, открывая ее шире. Затем она скользнула мне за спину, меняя угол обзора. Перед нами была небольшая прихожая со стеной прямо по курсу и арочными проходами в коридоры налево и направо.

— Эй! — громко позвал я. — Мистер Хэммонд? Есть кто дома?

— Что-то не так, — прошептала Рейчел.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую.

Я снова позвонил, на этот раз нажимая кнопку несколько раз подряд, но ответом был все тот же одинокий звук гонга. Я оглянулся на Рейчел.

— Что будем делать? — спросил я.

— Заходим, — ответила она. — Дело нечисто. Двигатель машины теплый, дверь нараспашку, никто не отвечает.

— Да, но мы не копы. Надо вызвать полицию.

— Я не против, если ты хочешь сыграть именно так. Но попрощайся со своей статьей, если копы оцепят это место.

Я кивнул. Резонно. Я потянул время, еще раз громко крикнув вглубь дома.

Никто не ответил, никто не вышел.

— Что-то случилось, — повторила Рейчел. — Нам нужно проверить. Возможно, кому-то нужна помощь.

Последняя фраза была сказана для меня — она давала мне оправдание, которое я мог бы использовать позже, если после нашего вторжения всё пойдет наперекосяк.

— Хорошо, — сказал я. — Веди.

Она прошла мимо меня еще до того, как я закончил фразу.

— Руки в карманы, — бросила она.

— Что?

— Никаких отпечатков.

— Понял.

Я последовал за ней в правый коридор. Он вел в гостиную, обставленную в современном стиле: над камином, закрытым стеклянной панелью, висел принт Уорхола с «Фольксвагеном Жук». На столе между темно-бордовым диваном и двумя креслами лежала толстая книга под названием «Коллекция Броуд». Никаких следов беспорядка или борьбы. Комната выглядела так, словно ею никогда не пользовались.

— Мы точно в том доме? — спросила Рейчел.

— Да, я проверил адрес, — ответил я. — А что?

— Полиция Лос-Анджелеса, должно быть, платит своим лаборантам куда лучше, чем я думала.

— Плюс покупка ДНК у «Оранж Нано» — удовольствие не из дешевых.

Затем мы прошли через современную кухню с островом, отделявшим пространство от большой телевизионной комнаты с видом на бассейн. Все казалось нормальным. Магнитом к холодильнику была прикреплена цветная фотография, распечатанная на дешевой офисной бумаге: голая женщина с кляпом-шариком во рту.

— Милое украшение для холодильника, — заметил я.

— Нужно проверить второй этаж, — сказала Рейчел.

Мы нашли лестницу, вернувшись назад и пройдя по другому коридору. Наверху было три спальни, но жилой выглядела только одна — кровать не заправлена, рядом на полу куча грязной одежды. Быстрый осмотр комнат не выявил ни людей, ни признаков беды.

Мы спустились обратно. В конце коридора были две закрытые двери. Рейчел открыла их рукой, обернутой в рукав. Первая вела в прачечную. Пусто. Вторая вела в гараж, и именно там мы нашли лабораторию Хэммонда.

И самого Хэммонда, висящего в петле, сделанной из оранжевого промышленного удлинителя.

— Черт, — выдохнул я.

— Ничего не трогай, — скомандовала Рейчел.

— Руки в карманах. Я помню.

— Хорошо.

Но я вынул одну руку, держа телефон. Открыл клавиатуру и набрал 9-1-1.

— Ты что делаешь? — спросила Рейчел.

— Вызываю полицию, — сказал я.

— Нет, не сейчас.

— В смысле? Мы должны позвонить в полицию.

— Придержи коней на минуту. Давай посмотрим, что у нас тут.

— У нас тут мертвец, висящий на балке.

— Знаю, знаю.

Больше она ничего не сказала, подойдя ближе к телу. Под трупом, который, как я полагал, принадлежал Маршаллу Хэммонду, валялся опрокинутый деревянный стул.

Тело висело перед Рейчел абсолютно неподвижно.

— Снимай это, — сказала она.

Я переключился с телефона на камеру и начал запись.

— Запись пошла. Давай.

Она обошла тело по полному кругу, прежде чем заговорить.

— Предположим, машина снаружи его, — начала она. — Значит, мы должны поверить, что он куда-то съездил, вернулся домой, зашел сюда и просто перекинул этот удлинитель через балку.

Потолок в гараже был открытым, с поперечными досками для хранения вещей наверху. Центральная опорная балка послужила Хэммонду виселицей.

Тело висело примерно в полуметре над бетонным полом гаража-лаборатории. Рейчел продолжала медленно кружить вокруг, не касаясь его.

— Ногти не повреждены, — заметила она.

— А почему они должны быть повреждены? — спросил я.

— Передумал. Часто люди меняют решение в последнюю секунду и пытаются сорвать петлю. Ломают ногти.

— Понял. Кажется, я знал это.

— Но на обоих запястьях есть легкие потертости. Думаю, он был связан — либо в момент смерти, либо незадолго до нее.

Она огляделась и увидела картонную коробку с резиновыми перчатками, которые Хэммонд, скорее всего, использовал при работе с ДНК. Она надела одну перчатку и этой рукой подняла стул, опрокинутый во время повешения. Встала на него, чтобы рассмотреть петлю и шею мертвеца поближе. Она изучала их долгую минуту, прежде чем велеть мне тоже надеть перчатки.

— Э-э, зачем?

— Потому что я хочу, чтобы ты придержал стул.

— Зачем?

— Просто делай, Джек.

Я положил телефон на стол и натянул перчатки. Вернулся к стулу и крепко его зафиксировал, пока Рейчел вставала на подлокотники, чтобы посмотреть на узел за головой повешенного сверху вниз.

— Не сходится, — сказала она.

— Хочешь, я поищу стремянку? — предложил я.

— Нет, я не об этом. Думаю, у него сломана шея, а это не вяжется с картиной.

— В смысле «не вяжется»? Я думал, именно это и происходит, когда вешаешься.

— Нет, при самоубийстве через повешение — редко.

Она положила руку без перчатки мне на макушку для равновесия, слезая с подлокотников. Спустившись, она положила стул на бок, вернув его в то же положение, в котором мы его нашли.

— Чтобы сломать шею, нужно падение с высоты. Большинство самоубийц умирают от удушения. Сломанная шея — это из времен казней через повешение. Когда ты проваливаешься в люк, летишь вниз метра три-четыре, и рывок ломает шею, вызывая мгновенную смерть. Слышал фразу «Стройте мне виселицу повыше»? Кажется, это из книги или фильма. Тот, кто это сказал, хотел умереть быстро.

Я поднял руку, указывая на мертвеца.

— Ладно, тогда как он сломал шею?

— В том-то и дело. Я думаю, его сначала убили, а потом повесили, чтобы инсценировать самоубийство.

— Значит, кто-то сломал ему шею, а потом вздернул…

И тут меня осенило: кто-то сломал ему шею точно так же, как тем четырем жертвам.

— О боже, — сказал я. — Что здесь происходит?

— Не знаю, но в этой лаборатории должно быть что-то, что всё объяснит. Осмотрись. Надо спешить.

Мы обыскали всё, но ничего не нашли. На столе стоял компьютер, но вход был защищен отпечатком пальца. Никаких бумажных файлов или лабораторных журналов. Две маркерные доски на стенах были стерты дочиста. Стало очевидно: тот, кто вздернул Хэммонда на стропила — если это был Хэммонд, — позаботился и о том, чтобы уничтожить любые следы его работы с женской ДНК, купленной у «Оранж Нано».

Там был холодильник со штативами пробирок, предположительно с образцами ДНК. Я вытащил одну пробирку и прочитал надпись на ленте поверх резиновой пробки.

— Это материал от «GT23», — сказал я. — Тут так и написано.

— Не удивительно, — отозвалась Рейчел.

— Здесь больше ничего нет, — сказал я. — Только труп и всё.

— Нам еще нужно осмотреть остальной дом, — сказала Рейчел.

— Нет времени. Надо убираться отсюда. Тот, кто это сделал, вероятно, потратил всю ночь на обыск. Всё, что здесь было, исчезло, и, вероятно, моя статья тоже.

— Дело уже не в твоей статье, Джек. Это серьезнее. Проверь принтер.

Она указала мне за спину. Я обернулся и подошел к принтеру в углу. Лоток был пуст.

— Здесь пусто, — сказал я.

— Мы можем распечатать последнее задание, — сказала Рейчел.

Она подошла к аппарату. Все еще в одной перчатке, она нажала кнопку меню на сенсорном экране.

— Малоизвестный факт, — прокомментировала она. — Почти все современные принтеры печатают из памяти. Ты отправляешь задание с компьютера, оно попадает в буфер памяти принтера, и только потом начинается печать. Это значит, что последнее задание хранится в памяти до поступления нового.

Она нажала вкладку «Настройки устройства» и выбрала опцию «Печать из памяти». Машина тут же загудела, и вскоре начали выходить листы.

Мы оба стояли и смотрели. Последнее задание было объемным. В лоток скользило множество страниц.

— Вопрос в том, кто это распечатывал, — сказала Рейчел. — Этот парень или его убийца?

Наконец печать прекратилась. В лотке лежало не меньше пятидесяти страниц. Я не сделал ни движения, чтобы забрать стопку.

— В чем дело? — спросила Рейчел. — Забирай распечатку.

— Нет, мне нужно, чтобы это сделала ты, — ответил я.

— О чем ты?

— Я репортер. Я не могу просто так войти в дом мертвеца и забрать распечатки с его компьютера. А ты можешь. Ты не обязана соблюдать те же стандарты, что и я.

— В любом случае это уголовное преступление, и оно перевешивает твою журналистскую этику.

— Возможно. Но все равно, ты можешь взять эти страницы, а потом передать их мне как мой источник. Тогда я смогу использовать их — краденые или нет — в статье.

— Ты имеешь в виду, как мы сделали в прошлый раз, и это стоило мне работы?

— Слушай, можешь просто забрать страницы, а обсудим это позже? Я хочу либо вызвать полицию, либо убраться отсюда к чертовой матери.

— Ладно, ладно, но это делает меня участницей дела.

Она сгребла толстую пачку документов из лотка.

— Это не дело, — возразил я. — Это статья.

— Я же сказала, теперь это нечто большее, — ответила она. — И я полностью в игре.

— Отлично. Валим или звоним?

— Твоя машина торчит снаружи уже минимум полчаса. Скорее всего, ее видел кто-то из соседей, а если нет, то на каждом доме наверняка есть камеры. Слишком рискованно. Я предлагаю спрятать документы и позвонить.

— И мы расскажем им всё?

— Мы не знаем всего. Это полиция Бербанка, не Лос-Анджелеса, так что они не свяжут это с другими убийствами. По крайней мере, сразу. Думаю, тебе стоит придерживаться своей легенды о расследовании защиты данных ДНК: скажи, что шел по следу, вышел на этого парня и эту лабораторию, и вот ты здесь.

— А что насчет тебя?

— А я твоя девушка, просто поехала за компанию.

— Серьезно? Моя девушка?

— Это мы тоже обсудим позже. Нужно найти место, куда спрятать распечатки. Если копы стоящие, твою машину обыщут.

— Ты шутишь.

— Я бы обыскала, будь я на их месте.

— Да, но ты лучше их всех. У меня в багажнике джипа столько файлов и прочего хлама, что они не поймут, что это, даже если посмотрят.

— Как знаешь.

Она протянула мне стопку документов.

— Тогда, как твой источник, — сказала она, — я официально передаю это тебе.

Я взял пачку.

— Спасибо, источник, — сказал я.

— Но это значит, что они мои, и я хочу получить их назад, — добавила она.

Спрятав распечатки в бумажном хаосе, оккупировавшем заднее сиденье моего джипа, я набрал 9-1-1 и сообщил полиции Бербанка об обнаружении трупа. Через десять минут прибыла патрульная машина, а следом за ней — реанимобиль. Оставив Рэйчел в джипе, я вышел навстречу. Предъявив водительские права и пресс-карту офицеру по фамилии Кеньон, я заверил его, что в скорой и парамедиках необходимости нет.

— Они выезжают на все вызовы со смертельным исходом, — ответил Кеньон. — Так положено. Вы заходили в дом?

— Да, я сообщил об этом диспетчеру, — сказал я. — Дверь была открыта, и мне показалось, что что-то не так. Я позвал хозяина, позвонил в дверь — никто не ответил. Тогда я вошел, осмотрелся, продолжая звать Хаммонда, и в конце концов обнаружил тело.

— Кто такой Хаммонд?

— Маршалл Хаммонд. Он здесь живет. Или жил. Вам, конечно, придется провести опознание, но я почти уверен, что это он.

— А что насчет женщины в джипе? Она заходила внутрь?

— Да.

— Нам придется поговорить с ней.

— Я знаю. И она знает.

— Оставим это детективам.

— Каким детективам?

— Они тоже выезжают на все трупы.

— И долго мне ждать?

— Будут с минуты на минуту. Давайте пока пробежимся по вашей истории. Зачем вы сюда приехали?

Я выдал ему «причесанную» версию: я готовил материал о безопасности образцов ДНК, передаваемых компаниям по генетическому анализу, и это привело меня к Маршаллу Хаммонду, поскольку он руководил частной лабораторией и одновременно имел отношение к правоохранительным органам. Это не было ложью. Просто это не было всей правдой. Пока я говорил, Кеньон делал пометки в блокноте. Я как бы невзначай оглянулся на джип, чтобы проверить, видит ли меня Рэйчел. Она сидела, опустив глаза, словно что-то читала.

К дому подъехала полицейская машина без опознавательных знаков, и из нее вышли двое мужчин в костюмах. Детективы. Перебросившись парой фраз, один направился к входной двери дома, а второй двинулся ко мне. Ему было около сорока пяти, белый, с военной выправкой. Он представился детективом Симпсоном, без имени. Сказав Кеньону, что дальше берет дело на себя, он велел патрульному сдать рапорт по вызову до конца смены.

Он подождал, пока Кеньон отойдет, и только потом обратился ко мне.

— Джек Макэвой… Почему мне знакомо это имя? — спросил он.

— Не уверен, — ответил я. — Раньше я в Бербанке особо не работал.

— Вспомню позже. Давайте начнем с того, что привело вас сюда сегодня и как вы обнаружили тело.

— Я только что рассказал всё это офицеру Кеньону.

— Знаю, а теперь вы должны рассказать это мне.

Я выдал ему точно ту же историю, но Симпсон часто прерывал рассказ, задавая детальные вопросы о том, что именно я делал и что видел. Мне казалось, я держался уверенно, но разница между ним и патрульным Кеньоном была очевидна. Симпсон знал, о чем спрашивать, и вскоре я поймал себя на том, что лгу полиции. Плохое дело для репортера — да и для любого человека, если уж на то пошло.

— Вы что-нибудь взяли из дома? — спросил он.

— Нет, зачем мне это?

— Вам виднее. Эта статья, над которой вы работаете… вы искали какие-то нарушения, связанные с Маршаллом Хаммондом?

— Не думаю, что обязан раскрывать все детали статьи, но я хочу сотрудничать. Поэтому отвечу: нет. Я знал о Хаммонде лишь то, что он был скупщиком второго эшелона образцов ДНК и данных, и именно это меня заинтересовало.

Я жестом указал на дом.

— Я имею в виду, парень управлял ДНК-лабораторией из своего гаража, — сказал я. — Это показалось мне довольно любопытным.

Симпсон действовал как все хорошие сыскари: задавал вопросы вразброс, лишая беседу логической последовательности. На самом деле он просто не давал мне расслабиться. Он хотел проверить, не оступлюсь ли я, не начну ли противоречить сам себе.

— А что насчет вашей пассии? — спросил он.

— «Пассии»? — переспросил я.

— Женщины в вашей машине. Что она здесь делает?

— Ну, она частный детектив, иногда помогает мне в работе. А еще она вроде как моя девушка.

— Вроде как?

— Ну, знаете, я… не уверен насчет статуса, но это не имеет никакого отношения к…

— Что вы взяли из дома?

— Я же сказал — ничего. Мы нашли тело, и я вызвал полицию. Всё.

— «Мы» нашли тело? Значит, ваша подружка зашла с вами с самого начала?

— Да, я так и сказал.

— Нет, вы дали понять, что позвали ее уже после того, как нашли тело.

— Если я так сказал, то оговорился. Мы вошли вместе.

— Ладно, постойте здесь, а я пойду поговорю с ней.

— Хорошо. Идите.

— Не возражаете, если я осмотрю вашу машину?

— Нет, валяйте, если нужно.

— То есть вы даете разрешение на обыск транспортного средства?

— Вы сказали «осмотреть». Это пожалуйста. Но если под обыском вы имеете в виду конфискацию, то нет. Машина нужна мне для работы.

— С чего бы нам ее конфисковывать?

— Не знаю. Там ничего нет. Вы заставляете меня жалеть о том, что я вообще вам позвонил. Поступаешь правильно, а получаешь вот это.

— Что «это»?

— Допрос с пристрастием. Я не сделал ничего плохого. Вы даже в дом еще не заходили, а ведете себя так, будто я в чем-то виноват.

— Просто стойте здесь, пока я поговорю с вашей «вроде как» девушкой.

— Вот об этом я и говорю. Ваш тон — полное дерьмо.

— Сэр, когда мы закончим, я объясню вам, как подать жалобу в департамент на мой тон.

— Не хочу я подавать жалобу. Я просто хочу закончить здесь и вернуться к работе.

Он оставил меня на улице, и я наблюдал, как он опрашивает Рэйчел, которая вышла из джипа. Они стояли слишком далеко, чтобы я мог расслышать разговор и убедиться, что она придерживается той же легенды, что и я. Но мой пульс подскочил, когда я увидел, что она держит в руке стопку распечаток из лаборатории Хаммонда, разговаривая с Симпсоном. В какой-то момент она даже махнула этой стопкой в сторону дома, и мне пришлось гадать, не рассказывает ли она детективу, где именно нашла эти бумаги.

Однако разговор Симпсона и Рэйчел прервался, когда из дома вышел второй детектив и знаком подозвал напарника на совещание. Симпсон отошел от Рэйчел и заговорил с коллегой приглушенным тоном. Я с безразличным видом подошел к Рэйчел.

— Какого черта, Рэйчел? Ты что, собираешься просто отдать им эти бумаги?

— Нет, но я поняла, что ты собираешься дать ему разрешение на обыск машины. У меня есть определенные привилегии по защите клиентов, так что я была готова заявить, что это рабочие материалы, которые были при мне, и они не подлежат изъятию при обыске. К счастью, он даже не спросил.

Я не был уверен, что это лучший способ защитить добытые в лаборатории документы.

— Нам надо убираться отсюда, — сказал я.

— Ну, сейчас и узнаем, получится ли, — ответила она.

Я обернулся и увидел, что Симпсон идет к нам. Я был готов услышать, что теперь это дело об убийстве, мой автомобиль конфискуют, а нас с Рэйчел отвезут в участок для дальнейшего допроса.

Но он этого не сказал.

— Ладно, народ, ценим ваше сотрудничество, — произнес Симпсон. — Ваши контакты у нас есть, мы свяжемся, если понадобится что-то еще.

— Так мы можем ехать? — спросил я.

— Можете ехать, — кивнул Симпсон.

— А что с телом? — спросила Рэйчел. — Это самоубийство?

— Похоже на то, — ответил Симпсон. — Мой напарник подтвердил. Спасибо, что сообщили.

— Ну, тогда всего хорошего, — сказал я.

Я повернулся, чтобы пойти к джипу. Рэйчел последовала за мной.

— Я вспомнил, кто вы, — бросил мне в спину Симпсон.

Я обернулся.

— Простите?

— Я вспомнил, кто вы, — повторил он. — Читал про Пугало пару лет назад. Или, может, видел в одной из этих криминальных хроник по телевизору. Чертовски крутая история.

— Спасибо, — сказал я.

Мы с Рэйчел сели в джип и отъехали.

— Этот тип не поверил ни единому моему слову, — сказал я.

— Что ж, возможно, у него будет второй шанс тебя расколоть, — ответила Рэйчел.

— В смысле?

— Во-первых, его напарник — идиот, раз так быстро списал всё на суицид. Но коронер наверняка вправит им мозги, и дело могут переквалифицировать в убийство. Тогда они вернутся к нам.

От этих слов момент окрасился новым оттенком тревоги. Я опустил взгляд и увидел, что распечатки лежат у Рэйчел на коленях. Я вспомнил, как оглядывался на нее из джипа во время допроса и видел ее опущенные глаза. Она читала.

— Есть там что-нибудь стоящее? — спросил я.

— Думаю, да, — ответила Рэйчел. — Кажется, картина проясняется. Но мне нужно читать дальше. Поехали, купишь мне тот кофе, который обещал.

Я сидел в переговорной вместе с Майроном Левином и Эмили Этуотер. Через стекло, выходящее в ньюсрум, я видел Рейчел: она заняла мое рабочее место и ждала, когда ее позовут. Она попросила разрешения воспользоваться моим компьютером, так что я знал — она продолжает копать, даже пока я пытаюсь убедить редакторов сохранить её участие в расследовании. Я счел за благо объясниться с Майроном и Эмили до того, как Рейчел войдет в эту комнату.

— Если вы читали мои книги или хоть что-то знаете обо мне, то вам известно, кто такая Рейчел, — начал я. — Она помогала мне в самых громких расследованиях моей карьеры. Она ставила на кон всё, защищая меня, когда я работал в «Бархатном гробу», и это стоило ей значка агента ФБР.

— По-моему, это также привело к закрытию «Гроба», — заметил Майрон.

— Это, мягко говоря, упрощение, но да, это случилось в то же время, — ответил я. — Но она тут ни при чем.

— И ты хочешь привлечь её к нашему материалу, — сказала Эмили. — К «нашей» истории.

— Когда вы услышите, что у неё есть, вы поймете: выбора у нас нет, — парировал я. — И не забывай: это была «моя» история до того, как она стала «нашей».

— Ого, ни дня не проходит, чтобы ты не ткнул меня этим в нос, да? — огрызнулась Эмили.

— Эмили, — вмешался Майрон, пытаясь сохранить мир.

— Нет, это правда, — не унималась она. — Я добилась серьезного прогресса в этом расследовании, а он хочет забрать то, что нарыла я, и уйти в свободное плавание.

— Нет, не хочу, — настаивал я. — Это по-прежнему наша общая история. Как я уже сказал, Рейчел не будет ее писать. Её имени не будет в подписи под статьей. Она — источник, Эмили. У неё есть информация о Маршалле Хэммонде, которая нам необходима.

— А почему мы не можем получить её напрямую от Маршалла Хэммонда? — спросила Эмили. — Мне казалось, мы всё-таки репортеры.

— Не можем, потому что он мертв, — отрезал я. — Его убили сегодня утром… и мы с Рейчел нашли тело.

— Ты, сука, шутишь? — вырвалось у Эмили.

— Что?! — воскликнул Майрон.

— Если бы мы добрались до его дома чуть раньше, то, вероятно, сами столкнулись бы с убийцей, — добавил я.

— Ну ты мастер прятать сенсацию в самом конце, — покачал головой Майрон. — Почему ты не сказал об этом сразу?

— Потому что я говорю об этом сейчас, чтобы вы поняли, почему Рейчел так важна. Позвольте нам рассказать, что произошло, а затем она объяснит, что выяснила и на каком мы этапе.

— Зови её, — скомандовал Майрон. — Пусть заходит.

Я встал, вышел из переговорной и направился к своему столу.

— Порядок, Рейчел, они готовы, — сказал я. — Просто заходим и выкладываем всё, что есть.

— Именно так.

Она поднялась, собирая бумаги, разложенные на столе. Стопку документов она несла под моим открытым ноутбуком — знак того, что на экране было что-то, что она планировала нам показать.

— Нашла что-нибудь? — спросил я.

— Нашла многое, — ответила она. — Только мне кажется, что я должна докладывать об этом полиции или Бюро, а не редактору новостного сайта.

— Я же говорил: не сейчас, — напомнил я. — Как только опубликуем, можешь передать это кому угодно.

Я обернулся и посмотрел на неё, открывая дверь в переговорную.

— Шоу начинается, — шепнул я.

Майрон пересел на стул рядом с Эмили по одну сторону стола. Мы с Рейчел сели напротив.

— Это Рейчел Уоллинг, — представил я. — Рейчел, это Майрон Левин и Эмили Этуотер. Итак, начнем с того, что случилось сегодня утром.

Я рассказал им, как наткнулся на связь между Уильямом Ортоном и Маршаллом Хэммондом, как мы поехали к дому Хэммонда и нашли его повешенным на балке в гараже, переоборудованном под лабораторию.

— И это самоубийство? — уточнил Майрон.

— Ну, полиция явно так считает, — сказал я. — Но Рейчел думает иначе.

— У него была сломана шея, — вступила Рейчел. — Но я прикинула высоту падения: не более тридцати сантиметров. Он не был крупным или тяжелым человеком. Я не думаю, что падение с такой высоты ломает шею. А поскольку это повторяющееся обстоятельство в делах, которые вы расследуете, я бы назвала смерть как минимум подозрительной.

— Вы поделились этими соображениями с полицией, когда они заявили о суициде? — спросил Майрон.

— Нет, — ответил я. — Им было неинтересно, что мы думаем.

Я посмотрел на Рейчел. Мне хотелось поскорее уйти от деталей смерти. Она поняла намек.

— Сломанная шея — не единственная причина для подозрений, — сказала она.

— Что еще? — спросил Майрон.

— Документы, изъятые из лаборатории, показывают…

— «Изъятые»? Что именно это значит?

— Я полагаю, убийца провел некоторое время в лаборатории Хэммонда — до или после того, как убил его. Он взломал рабочий компьютер, содержавший записи большей части лабораторных работ, и распечатал их. Но память принтера сохранила последние пятьдесят три страницы. Я распечатала их заново, и именно их я изучала. Теперь у нас есть солидный объем документации из лаборатории.

— Ты их украла?

— Я их взяла. Если это кража, то я бы сказала, что украла их у убийцы. Ведь именно он отправил их на печать.

— Да, но вы не знаете наверняка, что все было именно так. Вы не имеете права так поступать.

Идя на эту встречу, я знал: именно в этой точке этические вопросы столкнутся с, возможно, лучшим и самым важным репортажем в моей карьере.

— Майрон, тебе нужно знать, что́ нам удалось узнать из распечаток, — сказал я.

— Нет, не нужно, — отрезал Майрон. — Я не могу позволить своим репортерам воровать документы, какими бы важными для сюжета они ни были.

— Твой репортер их не крал, — возразил я. — Я получил их от источника. От неё.

Я указал на Рейчел.

— Это не сработает, — покачал головой Майрон.

— Это сработало для «Нью-Йорк Таймс», когда они опубликовали «Документы Пентагона», — парировал я. — Это были краденые документы, переданные «Таймс» источником.

— То были «Документы Пентагона», — вздохнул Майрон. — А мы говорим о совершенно другой истории.

— Только не для меня, — сказал я.

Я знал, что аргумент слабоват. И попробовал зайти с другой стороны.

— Послушайте, наш долг — рассказать об этом, — настаивал я. — Документы показывают, что где-то ходит убийца, использующий ДНК для поиска и захвата жертв. Ничего не подозревающих женщин, которые думали, что их ДНК и личные данные в безопасности. Такого раньше не случалось, и общество должно знать.

Повисла тишина, пока Эмили не пришла мне на выручку.

— Я согласна, — сказала она. — Передача документов чистая. Она — источник, и мы должны опубликовать то, что она знает, даже если документы попали к ней… сомнительным путем.

Я кивнул ей, хотя слово «сомнительный» было не тем, которое я бы выбрал.

— Я пока ни на что не соглашаюсь, — предупредил Майрон. — Но давайте послушаем или посмотрим, что у вас есть.

Я повернулся и кивнул Рейчел.

— Я еще не успела изучить всё в распечатках, — начала Рейчел. — Но там много всего. Во-первых, Хэммонд был очень злым человеком. Фактически, он был инцелом. Все знают, что это такое?

— Недобровольный целибат, — пояснила Эмили. — Женоненавистники. Настоящие ублюдки.

Рейчел кивнула.

— Он был частью сети, и эта злоба и ненависть побудили его создать вот это, — сказала Рейчел.

Она развернула мой ноутбук экраном к Эмили и Майрону. Протянув руку к клавиатуре, она вывела на монитор страницу входа в красных тонах.

«Dirty4»

На странице были поля для имени пользователя и пароля.

— Основываясь на прочитанном в бумагах, я смогла вычислить ключевые слова Хэммонда, — пояснила Рейчел. — Его никнейм был «Молот» — «The Hammer», это было легко. А для пароля я начала вводить в поле входа термины из онлайн-словаря инцелов. Его паролем было «Любиц».

— Типа «Ты сука» (You bitch)? — переспросила Эмили.

— Нет, Любиц, — поправила Рейчел. — Это фамилия героя движения инцелов. Немецкий пилот авиалиний, который намеренно разбил самолет, заявив, что тот полон шлюх и слэйеров.

— Слэйеров? — переспросил Майрон.

— Так инцелы называют нормальных мужчин, у которых нормальная сексуальная жизнь. Они ненавидят их почти так же сильно, как женщин. В общем, внутри движения инцелов существует целый словарь, по большей части женоненавистнический, и он используется на форумах вроде «Dirty4».

Рейчел ввела логин и пароль Хэммонда и вошла на сайт.

— Мы в даркнете, — сказала она. — И это закрытый сайт, куда можно попасть только по приглашению. Он идентифицирует женщин с определенным генетическим маркером, называемым «DRD4», или «грязная четверка».

— Что это? — спросил Майрон. — Что он определяет?

— Это генетическая последовательность, которую принято связывать со склонностью к зависимостям и рискованному поведению, — пояснила Рейчел. — В том числе к сексуальной зависимости.

— Хэммонд скупал у «Оранж Нано» только женскую ДНК, — подхватила мысль Эмили. — Должно быть, он выявлял женщин с «DRD4» в своей лаборатории. Женщин, которые отправляли свою ДНК в «GT23», даже не подозревая, что она будет продана по цепочке кому-то вроде него.

— Именно, — подтвердила Рейчел.

— Но разве это не анонимно? — удивился Майрон.

— Должно было быть, — сказала Рейчел. — Но как только образцы идентифицировались как имеющие последовательность «DRD4», у него были средства, чтобы снять анонимность. Он мог устанавливать личности женщин и выкладывать их данные и местоположение на сайт «Dirty4». В некоторых профилях есть мобильные телефоны, домашние адреса, фотографии — всё. Он продавал их своим клиентам, которые могли искать женщин по геолокации. Если вы один из этих извращенцев в Далласе, то ищете женщин в Далласе.

— И что потом? — спросил Майрон. — Они идут и находят этих женщин? Я не…

— Точно, — вставил я. — Кристин Портреро жаловалась подруге, что встретила в баре жуткого парня, который знал о ней вещи, которых знать не мог. Она думала, что за ней следят через сеть.

— «Dirty4» давал своим членам преимущество, — сказала Рейчел. — Женщины, выявленные Хэммондом через ДНК-анализ, имели генетическую предрасположенность к распущенности, а также к употреблению наркотиков, алкоголя и другим видам рискованного поведения.

— Легкая добыча, — мрачно заметила Эмили. — Он сообщал своим клиентам, кто именно эти женщины и где их найти. И один из этих клиентов — убийца.

— Именно так, — сказала Рейчел.

— И мы думаем, что этот же клиент убил Хэммонда, — добавил я.

— Из распечаток следует, что у Хэммонда был партнер в этом деле, — продолжила Рейчел. — И каким-то образом им стало известно, что женщины, перечисленные на сайте «Dirty4», умирают — их убивают. Думаю, они проверили базу подписчиков и выяснили, что был как минимум один, кто купил и скачал данные всех погибших женщин. Пока это всё лишь догадки, но я думаю, они предупредили его или велели остановиться.

— И это то, за что убили Хэммонда? — спросил Майрон.

— Возможно, — ответила Рейчел.

— Кто был клиентом? — спросил Майрон.

— Сорокопут, — ответила Рейчел.

— Кто? — не понял Майрон.

— Это даркнет, — пояснила Рейчел. — Люди используют вымышленные имена, ID. Если вы собираетесь скачивать имена с такого сайта, вы не называете свое настоящее имя и не платите кредиткой. Вы используете псевдоним и расплачиваетесь криптовалютой. Клиент, которого они вычислили как скачавшего данные всех четырех убитых женщин, использовал псевдоним «Сорокопут» — (The Shrike).

— Есть идеи, что это значит? — спросил Майрон.

— Это птица, — сказала Эмили. — Мой отец был орнитологом. Помню, как он рассказывал о сорокопутах.

Рейчел кивнула.

— Я проверила, — сказала она. — Эта птица бесшумно выслеживает жертву и атакует сзади, хватая за шею клювом и яростно ломая её. Она считается одним из самых грозных хищников в природе.

— У всех женщин были сломаны шеи, — произнес Майрон. — И у этого парня, Хэммонда.

— И есть кое-что еще, — добавила Рейчел. — Мы думаем, убийца мог взломать компьютер Хэммонда или заставил его открыть доступ перед смертью. Затем он запустил печать. Мы повторили последнее задание, отправленное на принтер. Это был файл, содержащий данные всех женщин.

— Сколько имен? — спросил Майрон.

— Я не считала, — ответила Рейчел. — Но похоже, около сотни.

— Ты проверила, есть ли в распечатке четыре жертвы, о которых мы знаем? — спросил я.

— Проверила, их там нет, — ответила Рейчел. — Их могли удалить, когда стало известно, что они мертвы.

— Значит, он убивает Хэммонда и уходит с чем? — спросил Майрон. — С сотней имен потенциальных жертв?

После этих слов повисла долгая пауза.

— Зачем ему распечатывать имена, если он уже клиент и имеет доступ к тем же именам через сайт? — недоумевал Майрон.

— Думаю, он предвидит, что сайт скоро закроют, — сказала Рейчел. — Он может знать о Джеке и Эмили, или думает, что правоохранительные органы уже близко.

— Это включает таймер, — сказала Эмили. — Мы не можем сидеть на этом материале и подвергать женщин риску. Мы должны публиковать.

— У нас даже нет полной картины, — возразил я.

— Неважно, — отрезала Рейчел. — Вы, ребята, пишите свою статью, а я иду с этим в Бюро.

— Нет, — сказал я. — Я же говорил тебе, что нужно…

— И я согласилась, — перебила Рейчел. — Но это было до того, как я увидела, что в распечатках. Я должна пойти в Бюро, а Бюро должно пойти в полицию. У этого убийцы есть все имена. Их нужно защитить. Мы не можем ждать.

— Она права, — сказал Майрон.

— Это сработает, Джек, — поддержала Эмили. — Мы можем написать, что ФБР ведет расследование, это придаст статье немедленную достоверность. Упоминание ФБР — это наш пропуск на главную полосу.

Я понял, что все трое правы, и что я только что выглядел довольно скверно, ставя сенсацию выше безопасности десятков женщин. Я видел разочарование в глазах и Рейчел, и Эмили.

— Хорошо, — сдался я. — Но есть два условия. Мы даем понять Бюро, копам, любому вовлеченному агентству, что они могут делать свою работу, но никаких пресс-конференций или заявлений до нашей публикации.

— Сколько времени это займет? — спросила Рейчел.

Я посмотрел на Майрона и назвал первую цифру, пришедшую в голову.

— Сорок восемь часов, — сказал я.

Рейчел задумалась и кивнула.

— Попробую это устроить, — сказала она. — Реалистично говоря, им столько времени и понадобится, чтобы подтвердить переданную нами информацию.

— Майрон, тебя это устраивает? — спросил я. — Эмили?

Они оба одобрительно кивнули, и я перевел взгляд на Рейчел.

— Договорились, — сказал я.

Он занял столик у самых перил на этаже фуд-корта. Отсюда открывался прямой обзор на магазины второго уровня в северном крыле торгового центра. Там располагался круглый диванчик, словно специально созданный как «зал ожидания» для мужей, пока их жены заняты покупками. Он не знал, как выглядит Фогель. Партнеру Хаммонда удавалось подчищать свои фотографии и геометки в сети. За это ему стоило отдать должное. Но хакер принадлежал к определенному типажу. Человек, называвший себя Сорокопутом, надеялся вычислить его среди будничных посетителей молла.

Сорокопут сам выбрал это место, слив информацию о локации под предлогом того, что он — якобы Хаммонд — уже планировал быть здесь. Для его целей место было не идеальным, но он не хотел вызвать у Фогеля подозрений. Приоритетом было заставить его прийти.

В качестве камуфляжа перед ним стоял полный поднос еды навынос. На стуле напротив громоздился пакет с двумя подарочными коробками в яркой упаковке; обе были пустыми. Он вел рискованную игру, и мимикрия была ключом к успеху.

К еде он так и не притронулся: сразу после заказа запах показался ему отвратительным. К тому же, процесс еды мог привлечь ненужное внимание к его перчаткам. Поэтому он сидел неподвижно, опустив руки на колени.

Взглянув вниз, он заметил женщину, присевшую на круглый диван. Она наблюдала за ребенком на игровой площадке «Кидди Корнер». Никаких признаков того, кто мог бы быть Фогелем.

— Могу я что-нибудь убрать?

Он повернулся. Рядом стоял уборщик.

— Нет, спасибо, — ответил он. — Я еще не закончил.

Он подождал, пока уборщик отойдет, и снова посмотрел вниз. Женщина исчезла, ее место занял мужчина. На вид — слегка за тридцать. Джинсы, легкий свитер. Он осматривался по сторонам — вроде бы небрежно, но с явной целью. В помещении он не снял темные очки, и это стало последней уликой. Это был Фогель. Он пришел немного раньше, но так даже лучше. Значит, ему быстрее надоест ждать, и он уйдет, решив, что встреча сорвалась.

Именно в этот момент Сорокопут двинется следом.

В любом расследовании, которое ведет команда, неизбежно наступает момент неловкого выбора: кто пишет текст, а кто снабжает автора фактами. Писать в четыре руки не получается никогда. Нельзя сидеть бок о бок за одной клавиатурой. Тот, кто пишет, как правило, задает тон истории, определяет подачу информации и, чаще всего, получает первое место в строке авторства. Это была моя история, и решение было за мной, но мне хватило ума признать: Эмили Этуотер пишет лучше, а я лучше умею копать. Она владела словом так, как мне было не дано. Я первым готов признать, что две мои опубликованные книги прошли через такую жесткую редактуру, что их фактически пересобрали и переписали заново. Честь и хвала моим редакторам, но чеки с авторскими отчислениями все равно приходили мне.

Эмили была сторонницей минимализма, адептом школы «лучше меньше, да лучше». Короткие предложения придавали ее текстам динамику, и я это прекрасно понимал. Я также знал, что если поставить ее имя первым, это не ударит по моей репутации. Это будет выглядеть как равноправное партнерство благодаря алфавитному порядку: Этуотер и Макэвой. Я сказал ей, что писать текст будет она. Сначала она была ошарашена, а затем — благодарна. Я видел: она понимает, что это правильное решение, просто удивлена, что его принял я. Мне казалось, этот жест помог сгладить некоторые мои недавние промахи в общении с ней.

Решение усадить ее в кресло автора развязало мне руки для дальнейших раскопок и проверки того, что я уже нарыл. Кроме того, появилось время оповестить людей, которые помогли с историей и которых я обещал держать в курсе. Мать Кристины Портреро и отец Джейми Флинн были первыми в этом списке.

Я решил сделать эти уведомления по телефону, и разговоры вышли более эмоциональными, чем я ожидал. Уолтер Флинн из Форт-Уэрта разрыдался, когда я сообщил ему, что ФБР теперь официально связывает смерть его дочери с серийным убийцей, который все еще на свободе.

Покончив со звонками, я начал собирать свои заметки и составлять список тех, с кем нужно связаться впервые или перепроверить информацию. По сути, у нас были сутки, хотя мы сказали Рэйчел Уоллинг, что нам нужно вдвое больше. Это старый журналистский трюк: всегда говорить, что репортаж займет больше времени, чем на самом деле, или что публикация выйдет позже реального срока. Это давало нам фору на случай утечки информации о расследовании, чтобы нас не обставили на нашей же собственной теме. Я не был наивен. Рэйчел несла эту историю в полевой офис ФБР в Лос-Анджелесе. А в этом здании вряд ли найдется агент, у которого нет прикормленного репортера, работающего по принципу «ты — мне, я — тебе». ФБР обжигало меня не раз, и шрамы все еще напоминали о себе.

Возглавлял список тех, кого мне нужно было найти и допросить, неизвестный партнер Хаммонда. В распечатках из дома Хаммонда были разбросаны электронные письма, указывающие на то, что у него был напарник по «Dirty4». Тот отвечал за цифровую сторону их даркнет-предприятия, пока Хаммонд занимался лабораторной работой. В имейле партнер значился лишь как «RogueVogueDRD4» и использовал аккаунт на «Gmail». Тот же псевдоним числился администратором на сайте «DRD4». Перед уходом Рэйчел сказала, что уверена: ФБР сможет его вычислить. Но я в этом уверен не был и ждать федералов не собирался. Я подумал о том, чтобы написать «RogueVogue» напрямую. И, обсудив это с Эмили, так и сделал.

Я нажал «отправить» и пустил письмо в свободный полет. Шанс был призрачным, но не использовать его я не мог. Затем я начал компоновать материалы для передачи Эмили. Она еще не начала писать; из ее «кубика» доносилось, как она обзванивает надзорные органы и обозревателей индустрии генетической аналитики, собирая общие комментарии о том, чем может грозить подобная утечка. Каждой истории нужна ударная цитата — фраза авторитетного источника, подытоживающая возмущение, трагедию или иронию ситуации. Она подчеркивает масштаб проблемы. Наша история содержала все эти элементы, и нам нужна была одна цитата, которая скажет всё: никто не застрахован от подобного вторжения и ужаса. Это придаст статье более глубокий резонанс, чем у обычной криминальной хроники, и заставит кабельные и эфирные сети подхватить тему. Майрону будет проще пристроить материал в тяжелую артиллерию СМИ вроде «Washington Post» или «New York Times».

Я слышал, как Эмили кратко излагает наши находки и суть будущей публикации. Как и в письме, в разговоре она умела быть краткой и бить точно в цель. И все же, слушая ее, я начал нервничать. Проснулась моя профессиональная паранойя. С такими запросами нужно быть осторожнее: любой из этих экспертов мог развернуться и слить информацию знакомому репортеру. Хитрость заключалась в том, чтобы дать им достаточно информации для внятного комментария, но не достаточно для того, чтобы передать сенсацию конкурентам.

Я попытался отключиться от ее голоса и заняться делом, пересматривая ранние этапы моего расследования, когда я еще не знал, во что вляпался. Мелькнула мысль позвонить детективам полиции Лос-Анджелеса, спросить, сняли ли с меня подозрения по ДНК и есть ли подвижки в деле. Но я решил, что это пустая трата времени: для Мэтисона и Сакаи я был «персоной нон грата».

Затем я вспомнил о сайте «causesofdeath.net» и понял, что не заходил туда с тех пор, как увидел первый шквал ответов на мой запрос. Этот форум стал для меня отличной отправной точкой в связывании дел, приписываемых — как я полагал — Сорокопуту, и теперь я решил проверить, нет ли там чего нового.

Я зашел в ветку сообщений, которую начал с вопроса об атланто-затылочной дислокации, и увидел три новых поста. Первый был дополнением от доктора Адхиры Ларкспар к ее предыдущему ответу, в котором главный судмедэксперт просила автора темы — то есть меня — представиться.

Предупреждение не остановило двух других пользователей. Днем ранее судмедэксперт из Тусона, штат Аризона, сообщил о случае АЗД с жертвой женского пола, который списали на аварию с мотоциклом. Делу было шесть месяцев, других подробностей не приводилось.

Я скопировал пост и переслал его Эмили, предупредив, что у нас может быть пятое дело для проверки. Ответ пришел быстро.

Я не стал отвечать. Последнее сообщение в ветке полностью захватило мое внимание. Оно было опубликовано всего двадцать минут назад.

Я остолбенел и перечитал сообщение несколько раз, прежде чем снова смог вздохнуть. Очевидно, повешение в Бербанке — это Хаммонд, и я отметил, что пользователь GTO не назвал это самоубийством. Я не сомневался, что версия Рэйчел о смерти Хаммонда была верной. Возможно, в офисе коронера тоже начали о чем-то догадываться.

Но вот вторая смерть завладела моим вниманием целиком. Смертельное падение в Нортридже. Формулировка «смертельное падение» не исключала убийства. Мне нужны были детали. Нортридж — это район в Долине. Я позвонил в бюро полиции Лос-Анджелеса по Долине, представился журналистом и попросил лейтенанта. Меня не соединяли почти пять минут, но я не вешал трубку, умея играть в «ждуна» лучше большинства тех, кто не хотел со мной разговаривать.

Наконец, меня соединили.

— Лейтенант Харпер, чем могу помочь?

— Лейтенант, это Джек Макэвой. Я работаю на сайте защиты прав потребителей «FairWarning» и…

— Чем могу помочь? — перебил он.

— Хорошо, я ищу информацию о смертельном падении сегодня в Нортридже. Как я уже сказал, мы занимаемся защитой потребителей, отслеживаем производственные травмы, несчастные случаи и так далее. Я надеялся, вы расскажете, что случилось.

— Парень упал с крыши парковки. Вот и всё.

— Какой парковки? Где?

— Он был в торговом центре, вышел к своей машине, а потом прыгнул или упал с крыши гаража. Мы пока не уверены.

— Вы уже установили личность погибшего?

— Да, но мы не разглашаем данные. Мы еще не нашли ближайших родственников. Имя узнавайте у коронера.

— Хорошо. А возраст?

— Ему был тридцать один год, кажется, так мне доложили ребята.

Тот же возраст, что у Хаммонда, отметил я.

— Предсмертной записки или чего-то такого не было?

— Мы не находили. Мне нужно…

— Последняя пара вопросов, лейтенант. Были ли камеры, которые засняли падение и могли бы пролить свет на случившееся?

— Мы проводим проверку камер в подобных случаях, пока ничего не нашли.

— Кто следователь по этому делу?

— Леффертс. Он ведет дело.

— Спасибо, лейтенант.

— Всего доброго.

Пять минут ожидания ради менее чем минуты информации. Я зашел на сайт окружного бюро судмедэкспертизы и открыл список сотрудников. Я пытался понять, кто скрывается под ником GTO. Ни один из патологоанатомов не подходил, но, просматривая список следователей-коронеров, я зацепился за Гонсало Ортиса. Моя догадка: его второе имя начинается на Т.

Иногда телефон — лучший способ получить желаемое, особенно когда пытаешься пробиться сквозь броню полиции Лос-Анджелеса. Но в офис коронера я хотел поехать лично. Мне нужен был разговор с GTO с глазу на глаз, потому что сообщение на форуме подсказывало: этот парень может разговориться. Возможно, это выстрел вслепую, но я хотел рискнуть. Я выключил компьютер и подошел к рабочему месту Эмили. Она печатала заметки после одного из звонков.

— Кажется, я нашел партнера Хаммонда.

Она тут же перестала печатать и подняла на меня глаза.

— Кто он?

— Не знаю. Имени у меня пока нет.

— Тогда где он?

— В морге. Он упал с крыши гаража пару часов назад, сломал шею. Я еду туда, чтобы встретиться со следователем, попробую его разговорить.

— В смысле, сломал шею так же, как в нашем случае? — Она указала на свой экран, имея в виду все расследование целиком.

Я кивнул.

— Там есть следователь-коронер, который, кажется, сложил два и два. Он ответил мне на форуме меньше часа назад. Хочу проверить, станет ли он говорить. Полиция мне ни черта не скажет.

— Но разве он не думает, что ты коронер, судя по твоему первому посту?

— Не знаю. Главный судмедэксперт меня вроде как разоблачила, но он все равно написал.

— Ладно, не копайся. У нас куча работы.

— Копаться? Не мой стиль. Позвоню, как доберусь.

Я не был в офисе коронера как минимум четыре года. Раньше, когда я освещал криминальную хронику для «Таймс», а позже для «Бархатного гроба», я заезжал сюда регулярно. Но в «FairWarning» смерть не входила в мою зону ответственности — до сегодняшнего дня.

«Комплекс смерти», как я его называл, располагался на Мишн-роуд, неподалеку от медицинского центра округа USC в Бойл-Хайтс. Два медицинских центра — один для мертвых, другой для живых — соединял длинный туннель, который когда-то служил для переправки тел с одной стороны на другую. Старое здание офиса, мрачное кирпичное строение, которому было почти сто лет, стояло ближе к улице. Сейчас его использовали в основном как сувенирную лавку и место для совещаний. Они делали неплохую кассу на туристах, торгуя бирками для большого пальца ноги, одеялами с логотипом коронера и прочей мрачной атрибутикой.

За старым зданием скрывался новый современный корпус — чистые линии, успокаивающие бежевые тона. Я прошел через стеклянные двери к стойке регистрации и попросил позвать следователя Гонсало Ортиса. Девушка за стойкой поинтересовалась целью моего визита.

— Э-э, полиция велела мне связаться с офисом коронера, чтобы получить информацию о смерти, — сказал я. — Это случилось сегодня, в Долине.

Это был тщательно выверенный ответ: в нем не было лжи, но и всей правды он не раскрывал. Я надеялся, что мои слова в сочетании с мрачным видом заставят ее принять меня за родственника, ожидающего вскрытия. Мне совсем не хотелось, чтобы она звонила в следственный отдел и сообщала, что в вестибюле топчется репортер. Если GTO откажется говорить со мной, пусть скажет мне об этом в лицо.

Регистратор спросила мое имя, а затем набрала номер. Она перекинулась с кем-то парой фраз и подняла на меня глаза.

— Имя покойного? — спросила она.

Меня загнали в угол. Но у меня был запасной выход. Бербанк считался частью Долины, так что я мог ответить, не солгав.

— Маршалл Хэммонд.

Девушка повторила имя, выслушала ответ в трубке и молча повесила ее.

— Он на совещании, выйдет, как только освободится, — сказала она. — Комната для родственников дальше по коридору, направо. — Она указала мне за спину.

— Хорошо, спасибо.

Я пошел по коридору, надеясь, что «семейная» комната окажется пустой, но удача мне не улыбнулась. Это был Лос-Анджелес, где жило более десяти миллионов человек. И умирало. Кто-то неожиданно, кто-то в результате несчастного случая, а кого-то убивали. Я знал, что у офиса окружного коронера есть целый парк бледно-голубых фургонов со стеллажами для перевозки нескольких тел сразу. Шансов на то, что комната для родственников будет пустовать, не было никаких.

И действительно, помещение было почти заполнено небольшими группами скорбящих. Люди сидели, сбившись в кучки, молча или в слезах, вероятно, надеясь, что произошла ошибка и их вызвали не на опознание любимого человека.

Мне было несложно слегка слукавить с секретаршей, но здесь я чувствовал себя самозванцем, чужаком, вторгшимся в чужое горе. Когда-то я сам был на их месте, когда погиб мой брат, и мне приходилось стучать в двери домов, куда смерть пришла через насилие, но в этой комнате было что-то сакральное. Мне стало не по себе. Я подумал о том, чтобы развернуться и подождать Гонсало Ортиса в коридоре, но вместо этого занял первое же свободное кресло у входа. Меньше всего мне хотелось встречаться взглядом с кем-то, кто в разгар своей боли попытается облегчить мою сочувственной улыбкой. Это было бы все равно что воровство.

Ожидание, казалось, растянулось на час; я слушал приглушенные мольбы, а одна женщина начала громко рыдать. Но на самом деле прошло не более пяти минут, когда меня спасли из этой комнаты скорби. Вошел латиноамериканец лет пятидесяти, смуглый, с усами с проседью, и спросил, я ли мистер Макэвой. Я вскочил с места быстрее, чем успел ответить «да». Я вывел его в коридор, но тут же замялся, поняв, что вести должен он.

— Давайте срежем путь, — сказал он.

Он махнул рукой в сторону, противоположную приемной. Я последовал за ним.

— Вы следователь Ортис? — спросил я.

— Да, это я, — ответил он. — Я подготовил отдельную переговорную.

Я решил подождать, пока мы доберемся до места, прежде чем объяснять, кто я и чего хочу. Ортис провел магнитной картой по замку двери с табличкой «Только для персонала», и мы вошли в патологоанатомическое крыло. Я понял это по запаху, который тут же накрыл меня с головой. Это был запах смерти, перебитый промышленным дезинфицирующим средством, — сладковатый и отчетливо кислый дух, который, я знал, останется в носу еще долго после того, как я покину здание. Это напомнило мне о моем последнем визите сюда. Четыре года назад главный судмедэксперт публично пожаловался на проблемы с санитарией и безопасностью в комплексе, а также на бюджетные проблемы, которые привели к нехватке персонала и сбоям в работе. Он сообщал, что очередь на вскрытие достигала пятидесяти тел за раз, а токсикологические тесты занимали месяцы вместо недель. Это был ход, призванный убедить окружных комиссаров выделить запрошенный бюджет, но в итоге привело лишь к увольнению самого начальника.

Я сомневался, что с тех пор многое изменилось, и подумывал поднять эту тему с Ортисом, чтобы растопить лед, когда признаюсь, что я журналист. Я мог бы упомянуть статьи о недостатках системы, которые я писал для «Бархатного гроба», в надежде, что это убедит его поговорить со мной о случаях атланто-затылочной дислокации.

Но, как выяснилось, мне не пришлось ни представляться журналистом, ни ломать голову над тем, как начать разговор. Лед уже был сломан. Ортис подвел меня к двери с табличкой «Переговорная Б». Он коротко постучал, открыл дверь и жестом пригласил меня войти первым. Войдя, я увидел прямоугольный стол с шестью стульями в центре комнаты. На дальнем конце стола сидели детективы Мэтисон и Сакаи.

Вероятно, я выдал свое удивление, на мгновение замешкавшись, но быстро взял себя в руки и вошел в комнату. Я постарался скрыть растерянность за полуулыбкой.

— Надо же, цвет полиции Лос-Анджелеса, — сказал я.

— Присаживайся, Джек, — отозвался Мэтисон.

Он даже не стал намеренно коверкать мою фамилию. Я воспринял это как знак того, что он, возможно, извлек урок из того трюка с моим арестом. Мое удивление сменилось недоумением. Они следили за мной? Откуда они знали, что я приду в офис коронера?

Я сел прямо напротив Мэтисона, а Ортис занял место рядом со мной. Я поставил рюкзак на пол. Повисла пауза — мы молча смотрели друг на друга. Я решил пойти в атаку и посмотреть, что из этого выйдет.

— Вы, парни, опять пришли меня арестовывать? — спросил я.

— Вовсе нет, — ответил Мэтисон. — Давай оставим это в прошлом. Давай попробуем помочь друг другу.

— Серьезно? — усмехнулся я. — Это что-то новенькое.

— Это вы разместили пост на сайте «причины смерти»? — вмешался Ортис.

Я кивнул.

— Да, это был я. А вы, я полагаю, тот самый GTO.

— Верно, — подтвердил Ортис.

— Джек, признаю, ты все это связал воедино, — сказал Мэтисон. — Поэтому я думаю, мы можем помочь друг…

— В прошлый раз, когда мы общались, я был подозреваемым в убийстве, — перебил я. — А теперь вы хотите сотрудничать.

— Джек, с тебя сняты подозрения, — сказал Мэтисон. — ДНК чистое.

— Спасибо, что сообщили, — съязвил я.

— Ты и сам знал, — парировал Мэтисон. — Ты знал это с самого начала. Я не думал, что ты ждал моего подтверждения.

— А как насчет этого: вы сказали подруге Кристины Портреро, что я не тот урод, каким вы меня выставили?

— Это первый пункт в моем списке дел, — буркнул Мэтисон.

Я покачал головой.

— Послушайте, мистер Макэвой, — вступил Сакаи, идеально выговаривая мою фамилию. — Мы можем сидеть здесь и препираться из-за прошлых ошибок. Или мы можем работать вместе. Вы получите свою статью, а мы — парня, который убивает людей.

Я посмотрел на Сакаи. Ему явно была отведена роль миротворца — человека, который стоит выше всех дрязг и видит только истину.

— Как скажете, — ответил я. — Только вот вас сейчас растопчет ФБР. К завтрашнему утру вы передадите дело им.

Мэтисон выглядел ошеломленным.

— Иисусе, ты пошел с этим в Бюро? — воскликнул он.

— А почему нет? — спросил я. — Я пошел к вам, и вы посадили меня в тюрьму.

— Слушайте, могу я кое-что сказать? — вклинился Ортис, поднимая руки в успокаивающем жесте. — Нам действительно нужно…

— Нет, — оборвал его Мэтисон. — К кому именно ты ходил?

— Не знаю, — ответил я. — Другой человек, с которым я работаю над этим делом, пошел туда, пока я поехал сюда.

— Отзовите их, — потребовал Мэтисон. — Это не их дело.

— И не ваше тоже, — возразил я. — Убийства тянутся отсюда до Флориды и вверх по побережью до Санта-Барбары.

— Видишь? Я же говорил, что он тот, кто связал все это, — сказал Ортис, глядя на Мэтисона.

— Так зачем я здесь? — спросил я. — Хотите знать, что знаю я? Тогда это должен быть равноценный обмен, и я требую железный эксклюзив, или я ухожу. Попытаю счастья с ФБР.

Никто не проронил ни слова. Через несколько секунд я начал подниматься.

— Ну, тогда ладно, — сказал я.

— Придержи коней, — остановил меня Мэтисон. — Сядь и давай остынем. Давай не будем забывать, что где-то там ходит больной ублюдок и убивает людей.

— Да, давайте не будем, — согласился я.

Мэтисон слегка повернулся, переглянувшись с напарником. Прошел какой-то невербальный сигнал, и он снова посмотрел на меня.

— Хорошо, меняемся, — сказал он. — Информация за информацию, наводка за наводку.

— Отлично, — кивнул я. — Вы первые.

Мэтисон развел руками.

— Что ты хочешь узнать?

— Как вы здесь оказались? — спросил я. — Вы следили за мной?

— Я их пригласил, — признался Ортис. — Я увидел пост.

— Совпадение, Джек, — добавил Мэтисон. — Мы были здесь, встречались с Гонзо, когда появился ты.

— Объясните, зачем, — потребовал я.

— Все просто, — сказал Мэтисон. — Гонзо начал копать после твоего поста и стал связывать дела, так же как и ты. Он знал, что мы с Сакаи занимались Портреро, поэтому, когда за один день всплыли два случая АЗД [атланто-затылочной дислокации], он позвонил нам и сказал, что все это может быть связано. И вот мы здесь.

Я понял, что опережаю их в расследовании на световые годы. Я мог бы поделиться частью того, что знал, и взорвать им мозг — и при этом сохранить некоторые детали для себя и своей статьи. У меня также были распечатки из лаборатории Хэммонда, с которыми нужно было быть осторожным.

— Твоя очередь, — сказал Мэтисон.

— Еще нет, — ответил я. — Вы не сказали мне ничего, чего бы я уже не знал.

— Тогда чего ты хочешь? — спросил Мэтисон.

— Парень, который упал с парковки сегодня, кто он?

— Гонзо? — подсказал Мэтисон.

— Его зовут Сэнфорд Толан, — ответил Ортис. — Тридцать один год, жил в Северном Голливуде, работал в винном магазине.

Это было совсем не то, что я ожидал.

— В винном? — переспросил я. — Где?

— Вверху, в Санленде, недалеко от Шерман-Уэй, — уточнил Ортис.

— Как это связано с Хэммондом?

— Насколько мы можем судить, никак, — сказал Мэтисон.

— То есть вы утверждаете, что это совпадение? — спросил я. — Две смерти не связаны?

— Нет, мы этого не говорим, — возразил Мэтисон. — Пока нет. Мы только начинаем разбираться.

Он посмотрел на Ортиса, словно передавая пас.

— Вскрытие еще не назначено, — сказал Ортис. — Но предварительные заметки с места происшествия указывают на то, что он был уже мертв, когда упал.

— Как они могут это определить? — удивился я.

— У нас есть свидетели, — пояснил Ортис. — Он не кричал и не пытался сгруппироваться при падении — мы бы увидели это по травмам. К тому же, при таких падениях не бывает АЗД. Сломанная шея — обычное дело, но не внутренняя декапитация. При таком падении шея так не скручивается.

— Вы сказали, он работал в винном магазине, — уточнил я. — В смысле, за прилавком?

— Верно, — подтвердил Ортис.

— Что еще вы знаете? — надавил я.

— Мы знаем, что у него была судимость, — сказал Ортис.

Ортис взглянул на Мэтисона, словно спрашивая разрешения.

— Сделка отменяется, если вы что-то утаите, — предупредил я.

Мэтисон кивнул.

— Он был педофилом, — сказал Ортис. — Отсидел четыре года в тюрьме Коркоран за изнасилование своего пасынка.

И снова информация не складывалась в общую картину. Я ожидал увидеть интернет-призрака, какого-то эксперта, управляющего теневой частью сайта «Dirty4». Женоненавистника-инцела. Педофил не вписывался в вырисовывающийся профиль.

— Ладно, — сказал Мэтисон. — Теперь твоя очередь давать. Расскажи нам что-то, чего мы не знаем, Джек.

Я кивнул и, чтобы выиграть время, потянулся к рюкзаку, расстегнул молнию и достал блокнот, в который записывал факты для статьи. Я пролистал страницы для вида, а затем поднял глаза на Мэтисона.

— Человек, которого вы ищете, называет себя Сорокопут, — сказал я.

Я сидел в своем джипе на парковке офиса коронера и обзванивал нужных людей. Мне не хотелось вести эти разговоры за рулем. К тому же я хотел приглядеть за Мэтисоном и Сакаи. После нашей встречи они остались с Ортисом, и мне было любопытно, сколько времени они там пробудут. Я не знал, что именно мне это даст, но журналистское чутьё требовало оставаться на месте.

Первым делом я набрал Эмили Этуотер, чтобы узнать, как продвигаются дела.

— Я уже начала писать, — доложила она. — Пока всё идет неплохо. Материала у нас много, так что я сейчас играю с балансом. Решаю, что пустить первым планом, а что придержать. Как ты знаешь, Майрон не любит врезки. Так что это должен быть один цельный материал, а подробности пойдут в следующие дни. А у тебя что?

— Я ошибался насчет того, что вторая жертва — партнер Хэммонда, — сказал я. — Есть мнение, что Сорокопут мог ошибиться и убить не того парня. Так что нам нужно продолжать поиски партнера.

— «Есть мнение»? Кто это считает?

— Полиция была здесь. Мэтисон и Сакаи. С помощью толкового следователя от коронера они связали дела воедино.

— Черт.

— Ну, я заключил с ними сделку. Обменял информацию на эксклюзив.

— Им можно доверять?

— Ни на грош. Я не доверяю ни им, ни ФБР — уверен, утечки не избежать. Поэтому я придержал козыри. Я дал им наводку на сайт «Dirty4», но не упомянул ни «GT23», ни «Оранж Нано», ни связь Хэммонда с делом Ортона. Думаю, им придется долго наверстывать упущенное, прежде чем нам стоит беспокоиться об утечке с их стороны.

Я увидел мужчину и женщину, выходящих из здания коронера; они шли, обнявшись и понурив головы. Я узнал их — видел раньше в комнате для родственников. Лицо мужчины было мокрым от слез. Женщина не плакала. Казалось, это она поддерживает его, а не наоборот. Она подвела его к пассажирской двери машины, помогла сесть, а затем обошла автомобиль и села за руль. Я заметил, что из другой машины за ними тоже наблюдает какой-то мужчина.

— Джек, ты здесь?

— Да.

— Почему они думают, что Сорокопут убил не того?

— Потому что жертва не вписывается в профиль. Парень работал в винном магазине и был судим за педофилию. Совсем не тот типаж. Мы здесь просто строим догадки, но версия такая: Сорокопут пытался выманить «RogueVogue» на встречу в торговый центр «Нортридж» и каким-то образом решил, что этот парень — его звали Сэнфорд Толан — и есть RogueVogue. Толан был там один, вероятно, просто сидел и глазел на детей. Сорокопут проследил за ним до парковки, сломал ему шею и сбросил вниз.

— Это ужасно. Думаешь, Сорокопут знает, что ошибся?

— Ты имеешь в виду, понял ли он, что это не тот человек, но все равно убил его? Возможно. Трудно сказать. Сама идея о назначенной встрече — это пока лишь догадка.

— А что насчет ФБР? Есть новости от Рэйчел?

— Звоню ей следующей. Сначала хотел свериться с тобой.

— Хорошо, тогда я возвращаюсь к работе. Держи меня в курсе.

— Договорились.

Прежде чем набрать Рэйчел, я открыл почту, чтобы проверить новые сообщения. Пульс подскочил: я увидел ответ от RogueVogue на письмо, которое отправил ранее.

Я проверил время отправки и увидел, что сообщение пришло уже после того, как безжизненное тело Сэнфорда Толана рухнуло с четвертого этажа гаража торгового центра. Это было лишним подтверждением того, что Сорокопут убил не того человека. Сообщение было коротким, простым и, главное, искренним. Никакого признания, никакого подтверждения — просто «расскажите мне больше».

Я обдумывал, как ответить, чтобы не спугнуть его: «Я могу обеспечить вам безопасность…», «Я могу рассказать вашу историю…», «Я могу быть посредником…»

В итоге я решил действовать прямолинейно и выложить все начистоту. Поглядывая каждые несколько секунд на выход, чтобы не пропустить детективов, я составил письмо, которое, как я надеялся, заставит RogueVogue доверить мне свою историю и свою жизнь.

Я перечитал текст дважды, вбил свой номер мобильного внизу и нажал «Отправить». Я надеялся, что RogueVogue прочтет и отреагирует немедленно.

Я еще раз осмотрел парковку и фасад здания коронера, но детективов полиции Лос-Анджелеса нигде не было видно. Я подумал, что они могли припарковаться у медцентра, а сюда пройти через туннель. Возможно, я их упустил. Но я все же решил позвонить Рэйчел, продолжая наблюдение. Она ответила шепотом.

— Джек, ты в порядке?

— Я в норме. Просто проверяю обстановку. Ты уже встретилась с кем-нибудь?

— Да, мы как раз в процессе. Я вышла, чтобы ответить.

— И как?

— Ну, они работают. Ищут другие случаи и пытаются выйти на партнера Хэммонда. Скоро у меня будет информация по этому поводу.

— Возможно, есть похожий случай в Тусоне. Но что важнее прямо сейчас — сегодня здесь, в Лос-Анджелесе, произошло еще одно убийство. Я думал, это партнер Хэммонда, но нет. Похоже на ошибку. Словно Сорокопут принял жертву за партнера Хэммонда.

— Как ты это узнал?

Я вкратце рассказал ей, как проверка сайта причин смертности привела меня в офис коронера. Сказал, что теперь у Бюро появились конкуренты в лице полиции Лос-Анджелеса, которые связывают те же дела, что и команда «FairWarning». Я предложил, чтобы ФБР объединило усилия с полицией, вместо того чтобы вести параллельные расследования.

— Я предложу это, но не рассчитывай на успех, — сказала Рэйчел. — Это никогда не работало гладко, когда я служила здесь, и сомневаюсь, что нравы сильно изменились.

— Что ж, это будет выглядеть не слишком красиво, когда статья выйдет и в ней будет сказано, что ведомства ведут разрозненные расследования, — заметил я.

— Джек, есть еще кое-что.

— Что именно?

— Они не хотят, чтобы ты публиковал материал сейчас.

— Господи, я знал, что до этого дойдет. Можешь передать им, чтобы забыли об этом. Это наша история. Мы принесли ее им как жест доброй воли. Мы публикуем её.

— Они считают — и я согласна, — что будет лучше, если этот парень не узнает, что за ним идут. Если ты выпустишь статью, он, скорее всего, заляжет на дно, и тогда мы его никогда не поймаем.

— «Мы»? Ты теперь снова с ними?

— Ты понимаешь, о чем я. Как только этот тип поймет, что мы у него на хвосте, он исчезнет и сменит почерк.

— А если мы не опубликуем статью и не предупредим общественность об этом парне, он просто продолжит убивать, пока его, может быть, когда-нибудь не поймают.

— Я знаю этот аргумент, но…

— Он убил двоих только сегодня. И он заметал следы. Он, должно быть, уже знает, что что-то происходит, что люди идут по его следу.

— Но не ФБР, Джек.

— Слушай, я поговорю с Майроном и Эмили, но я буду голосовать за публикацию. Мир должен знать, что этот парень на свободе, что́ он делает и как выбирает и выслеживает своих жертв.

— И тебе нужно убедиться, что тебя не опередят конкуренты.

— Слушай, я этого не отрицаю. Я репортер, это моя история, и да, я хочу быть уверен, что выпущу ее первым. Но теперь, когда и ФБР, и полиция в курсе, это лишь вопрос времени, когда какой-нибудь засранец сольет информацию знакомому журналисту ради своей выгоды. Одно это заставляет меня хотеть публикации, но более важная причина — предупредить людей об очень опасной твари, которая разгуливает на свободе.

— Хорошо, Джек, я передам им. Сколько времени у них есть, прежде чем статья выйдет?

Я посмотрел через лобовое стекло и увидел Мэтисона и Сакаи, идущих по тротуару перед парковкой. Я поставил телефон на громкую связь, чтобы сфотографировать их. Майрон любил вставлять фотографии в тело больших статей как визуальные паузы. Главное, чтобы они хоть как-то относились к истории.

Детективы подошли к неприметной машине с двух сторон и сели внутрь.

— Сутки, — сказал я. — Мы постараемся выпустить материал завтра вечером.

— Ты не можешь отложить это хотя бы еще на двадцать четыре часа, Джек? Они мало что успеют сделать до завтрашнего вечера.

— А что, если за этот лишний день он убьет кого-то еще? Ты хочешь взять это на себя, Рэйчел? Я — нет.

В трубке раздался сигнал второй линии, и я взглянул на экран телефона. «Неизвестный номер».

— Рэйчел, мне нужно ответить на звонок, — быстро сказал я. — Это может быть он.

— Кто? — переспросила Рэйчел.

— RogueVogue. Я перезвоню.

— Джек…

Я отключился и принял второй вызов.

— Это Джек Макэвой.

Тишина. Просто открытая линия. Я смотрел, как Мэтисон и Сакаи выезжают с парковки и поворачивают направо, на Мишн-роуд.

— Алло? Это Джек.

— Вы прислали мне сообщение…

Голос проходил через цифровой модулятор, превращавший его в речь робота.

— Да… прислал. Вы в опасности. Я хотел бы вам помочь.

— Как вы можете мне помочь?

Я тихо расстегнул рюкзак, достал блокнот и ручку, чтобы записывать его слова.

— Во-первых, я могу представить вашу версию событий. Когда все это выплывет наружу, там будут жертвы и злодеи. Вы захотите рассказать свою историю до того, как другие сделают это за вас. Люди, которые вас не знают.

— Кто вы?

— Я же сказал. Я писатель. Я выслеживаю убийц. Я иду по следу Сорокопута.

— Откуда вы о нем знаете?

— Он убил мою знакомую. Он получил её имя и данные с сайта «Dirty4».

Повисла тишина, и я начал опасаться, что потерял его. Я хотел убедить его говорить. Но я не собирался ходить вокруг да около того, что они с Хэммондом натворили своей схемой. На мой взгляд, RogueVogue прочно обосновался на стороне злодеев в этой бухгалтерской книге. Он был не так виновен, как Сорокопут, но чертовски близок к этому.

— Этого не должно было случиться.

Я записал фразу дословно, прежде чем ответить. Я знал, что она пойдет в начало статьи.

— А что должно было случиться?

— Мы… это просто должно было приносить деньги. Мы увидели нишу.

— Какую нишу?

— Ну, знаете, помогать парням… у некоторых парней проблемы со знакомствами. Это не сильно отличалось от «Тиндера» и тому подобного.

— За исключением того, что женщины, чьи анкеты вы продавали, об этом не знали, верно?

Я сказал это без обвинительной интонации, но в ответ повисло молчание. Я бросил ему легкий вопрос, пока он не повесил трубку:

— Как вы с Маршаллом Хэммондом познакомились?

После паузы он ответил:

— Соседи по комнате в колледже.

— Где именно?

— Калифорнийский университет в Ирвайне.

Маленький кусочек пазла встал на место.

— Вы знали там Уильяма Ортона?

— Маршалл знал.

Я бросил крученый мяч. Возможность, которая зрела у меня в подсознании.

— Он и есть Сорокопут?

— Нет.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я знаю. Что случилось с Маршаллом?

— Сорокопут сломал ему шею, а потом попытался обставить все так, будто он повесился в своей домашней лаборатории. Откуда вы знаете, что Ортон — не Сорокопут? Вы знаете, кто такой Сорокопут?

— Я вычислил его.

Я записал это. Я знал, что мои следующие слова могут стать самой важной частью разговора.

— Хорошо, послушайте. Есть способ облегчить ваше положение — если вы этого хотите.

— Как?

— Скажите мне, кто такой Сорокопут. ФБР должно его остановить.

— ФБР?

Я тут же понял, что сболтнул лишнее. Он не знал, что дело дошло до ФБР. Я почувствовал, что нужно удержать его на линии, сменив тему. Я выпалил вопрос:

— Как, по-вашему, Сорокопут нашел Маршалла?

Снова пауза, но в конце концов он заговорил.

— Он вышел на контакт.

— Кто? Маршалл?

— Да. Мы знали о тех, кто погиб. Клиенты жаловались, что у нас… что некоторые из наших анкет были… недействительны. Маршалл занялся этим. Он проверил скачивания и нашел связь между ними. Это был он. Маршалл связался с ним. Он сказал ему, что тот должен остановиться.

Это было единственное объяснение, которое он дал, но оно снова помогло мне собрать воедино еще несколько кусков истории.

— И так Сорокопут нашел его? Отследил контакт?

— Каким-то образом. Мы принимали меры предосторожности, но он как-то нашел его.

— «Мы»?

— Мы договорились отправить сообщение. Маршалл отправил его.

— Вернемся к Ортону. Маршалл подтасовал его дело, верно? ДНК.

— Я не буду говорить об этом.

— Значит, Ортон был у него в долгу. Он дал вам ДНК.

— Я же сказал, я…

— Ладно, ладно, забудьте. Что насчет Сорокопута? Вы сказали, что знаете, кто он. Дайте мне имя. Сделайте это, и вы не будете злодеем в этой истории. Вы будете тем, кто пытался это остановить. Как вы сказали, этого не должно было случиться.

— И тогда вы передадите имя ФБР?

— Могу я, или можете вы. Неважно, главное, чтобы вы были тем, кто его назовет.

— Я подумаю над этим. Это всё, что у меня есть.

Я догадался, что он имел в виду: личность Сорокопута — это единственное, чем он мог торговаться в обмен на то, чтобы не попасть под суд.

— Ну, не думайте слишком долго, — сказал я. — Если вы нашли это, ФБР в конце концов тоже найдет, и тогда вам нечего будет предложить.

Он не ответил. Я понял, что прошу назвать личность Сорокопута, хотя у меня даже нет настоящего имени моего источника.

— А что насчет вас? Можете назвать свое имя, чтобы я знал, с кем говорю?

— Роуг.

— Нет, настоящее имя. Вы знаете мое — почему бы вам не назвать свое?

Я ждал. Затем услышал, как связь оборвалась.

— Алло?

Он исчез.

— Черт.

Интервью закончилось.

Он наблюдал за репортером с противоположной стороны парковки. Тот, казалось, не выпускал телефон из рук, переходя от одного звонка к другому. К тому же он успел исподтишка сфотографировать двух мужчин, выходящих из офиса коронера. Очевидно, это были копы — детективы из убойного, раз уж они привезли тело в морг. Ситуация складывалась любопытная. Что известно репортеру? А что — полиции?

Сорокопут выследил его от офиса, опознав по фото на сайте «FairWarning». Тогда репортер спешил: проскакивал на желтый, мчался по полосе для машин с пассажирами, хотя в салоне явно был один. Теперь же он притормозил и просто сидел в своем джипе, продолжая кому-то названивать. Сорокопут гадал, что именно репортер узнал внутри здания судебно-медицинской экспертизы.

Он нетерпеливо забарабанил пальцами по центральной консоли. Нервы были на пределе. Все пошло наперекосяк, ситуация стремительно выходила из-под контроля. Злость и досада из-за Фогеля не отпускали. Как только Сорокопут начал допрашивать мужчину из торгового центра, он быстро понял, что это не Фогель, но дело уже зашло слишком далеко — пришлось довести убийство до конца. Теперь его мучил вопрос: кто предупредил Фогеля? Откуда тот узнал, что это ловушка? А может, это сам Фогель заманил его в капкан?

Наконец репортер выехал с парковочного места и направился к выезду. Сорокопут предусмотрительно припарковался задом, чтобы легко покинуть стоянку и не упустить добычу. От офиса коронера он свернул налево на Мишн-роуд, затем снова налево на Маренго. Сорокопут не отставал, следуя за репортером до самого въезда на Пятую автостраду в северном направлении.

Следующие полчаса он преследовал его на шоссе, ведущих сначала на север, а затем на запад — в долину Сан-Фернандо. Наконец он понял: тот направляется к торговому центру, где сам Сорокопут был всего лишь сегодня утром.

Снова это чувство: репортер слишком много знал.

Журналист заехал на многоуровневую парковку и поднялся по пандусам на самый верх. Припарковавшись, он без колебаний направился к месту преступления, нырнув под желтую ленту, оставленную полицией. Он перегнулся через бетонное ограждение, глядя вниз. Достал телефон, сделал несколько снимков. Отошел от края, снял еще несколько кадров.

Сорокопут осознал сразу несколько вещей. Убийство мужчины здесь уже приписали ему. Репортер знал об этом, что указывало на наличие у него источников в полиции и офисе судмедэксперта. Вопросы оставались только насчет Фогеля. Что он знает и с кем успел поделиться информацией? Говорил ли он с полицией или же слил все репортеру?

Окончательный вывод: устранять журналиста сейчас было бы ошибкой. Возможно, он — лучший шанс добраться до Фогеля.

Сорокопут изменил планы, решив оставить репортеру жизнь. Пока что.

Я вернулся в редакцию ближе к вечеру и начал передавать Эмили новые цитаты и сведения о RogueVogue. Она уже набросала статью на полторы тысячи слов — в «FairWarning» это считалось пределом, после которого внимание читателя начинает притупляться. Но новая информация была критически важна. RogueVogue был одним из двух создателей «Грязной четвёрки» (Dirty4); именно он направил убийцу на путь смерти и разрушения.

— Придется подсократить другие части, — сказала Эмили.

— Мелкие детали можно приберечь для последующих материалов, — ответил я. — Уверен, их будет немало.

Мы сидели в её рабочем отсеке.

— Верно, — согласилась она. — Но если у нас на руках есть «мясо», глупо не пустить его в дело прямо сейчас.

— Думаешь, Майрон взбунтуется из-за того, что у нас есть только его сетевой ник?

— Вполне возможно. Мы на сто процентов уверены, что это он?

Я на мгновение задумался и кивнул.

— Он ответил на письмо, отправленное на адрес, который совершенно точно принадлежал партнеру Хэммонда. И он продемонстрировал достаточно знаний о сайте и текущей ситуации, чтобы подтвердить свою личность. Так что, хоть у нас и нет его настоящего имени, это точно он. Железно.

Эмили не кивнула и ничего не сказала. Это красноречиво говорило о том, что ей все еще не по себе от мысли подписывать статью, в которой есть непроверенные факты.

— Ладно, — сказал я. — Я надеялся этого избежать, но позвоню Рэйчел. Узнаю, продвинулось ли Бюро в идентификации этого парня.

— А почему ты избегал звонка? — спросила Эмили.

Я понял, что сам загнал себя в угол. Придется раскрыть Эмили, какая пропасть разверзлась между мной и Рэйчел.

— Она заняла сторону Бюро в одном вопросе, — ответил я.

— В каком? — не унималась Эмили. — Она нам нужна, Джек. Она наш канал связи с Бюро. Как только бомба взорвется, нам это позарез понадобится.

— Проблема в том, что ФБР не хочет, чтобы мы публиковали материал. Они боятся спугнуть парня, думают, он заляжет на дно. Моя же позиция такова: мы не зря называемся «Честное предупреждение» (FairWarning). Мы обязаны предупредить людей. Только сегодня он убил двоих, и у него на руках список женщин, чьи данные утекли через Dirty4.

Эмили кивнула.

— Я согласна с тобой, — сказала она. — Надо публиковать сейчас. Может, покажем Майрону, пока он не ушел?

— Давай я сначала попробую дозвониться до Рэйчел, — предложил я. — Тогда у нас будет самая полная картина.

— Так… что все-таки произошло между вами в прошлом?

— Просто… Я облажался, а расплачиваться пришлось ей. Вот и все.

— Как это?

Мне нужно было решить, хочу ли я ворошить это. Возможно, если выговориться, станет легче. Но мы были в разгаре расследования.

— Мне, возможно, полезно будет знать, — мягко нажала Эмили. — Раз уж она стала частью этой истории.

Я кивнул. Справедливо.

— Я тогда работал в «Бархатном гробу», — начал я, имея в виду «Лос-Анджелес Таймс». — И мы с Рэйчел были вместе. Это был секрет. Мы держали разные квартиры, но это так, для отвода глаз. Я работал над статьей об одном копе из полиции Лос-Анджелеса — прошел слух, что федералы копают под него из-за коррупции. У меня был источник, утверждавший, что федеральное большое жюри уже вынесло обвинительное заключение, но делу не дали ход. Всё замяли, потому что у мишени был компромат на действующего прокурора США.

— Ты попросил Рэйчел о помощи? — спросила Эмили.

— Да. Она достала мне стенограммы большого жюри, и мы опубликовали материал. Прокурор США подал в суд, главный судья взбесился, и меня потащили на слушания. Я отказался раскрыть источник, и судья отправил меня за решетку за неуважение к суду. Тем временем коп, из-за которого разгорелся весь этот сыр-бор, пускает себе пулю в лоб и оставляет записку, мол, он невинный человек, затравленный СМИ — читай, мной. Симпатий мне это не прибавило, и спустя два месяца я все еще сидел в камере.

— И Рэйчел призналась.

— Да. Она призналась, что была источником. Меня выпустили, а она потеряла работу. Конец истории, и конец нам.

— Ого. Жестко.

— Раньше она охотилась на серийных убийц и террористов. Теперь в основном проверяет анкетные данные для корпораций. И всё это на моей совести.

— Ну, ты же не заставлял ее под дулом пистолета.

— Неважно. Я знал, чем это грозит, если возьму стенограммы. И все равно взял.

Эмили замолчала. Я тоже. Встав, я откатил кресло к своему столу и набрал мобильный Рэйчел. Она ответила сразу. По фоновому шуму было понятно, что она в машине.

— Джек.

— Привет.

— Ты где?

— В офисе, работаю над статьей. Ты ушла из Бюро?

— Да. Я как раз собиралась тебе звонить.

— Едешь домой?

— Нет, пока нет. Что стряслось?

— Хотел узнать, твои друзья из ФБР продвинулись с опознанием «RogueVogue»?

— Эм-м, не особо. Они все еще работают над этим.

Меня вдруг кольнуло подозрение.

— Рэйчел, вы ведь не берете его прямо сейчас, а?

— Нет, вовсе нет. Я бы сказала тебе, Джек.

— Тогда что происходит? Я ничего не слышал от тебя весь день, а теперь ты куда-то едешь, но не говоришь куда.

— Я же сказала, я как раз собиралась набрать. Спасибо за доверие, кстати.

— Извини, ты же меня знаешь. Я становлюсь подозрительным, когда чего-то не знаю. О чем ты хотела поговорить?

— Помнишь, я говорила, что они пытаются установить, были ли другие жертвы? У тебя были только те случаи, о которых упоминали люди на сайте судмедэксперта. Бюро копает глубже.

— Окей, это хорошо. Нашли что-нибудь?

— Да. Есть еще случаи, еще женщины со сломанными шеями. Но они не поделятся информацией, если ты опубликуешь статью раньше, чем они будут готовы. Завтра они придут к тебе торговаться. Ты придерживаешь материал, а они дают тебе больше кейсов.

— Черт. О скольких жертвах речь?

— Как минимум еще трое погибших — включая тот случай в Тусоне, о котором ты сегодня упоминал.

Я замер. Что значит эта формулировка?

— Ты хочешь сказать, есть не погибшие жертвы?

— Ну, возможно, одна есть. Я сейчас еду к ней. Они нашли дело о нападении, где женщине сломали шею точно так же, как и остальным. Но она не умерла. Она квадриплегик, полностью парализована.

— О боже. Где она?

— Это случай в Пасадене. Мы подняли дело, и всё сходится. Есть фоторобот, и она встретила парня в баре.

— Что произошло? Как ее нашли?

— Должно быть, он решил, что она мертва. Сбросил её с лестницы на холмах. Слышал когда-нибудь о «Секретных лестницах» в Пасадене?

— Нет.

— Там, похоже, через весь район идут лестничные пролеты вверх-вниз по холмам. Сломав ей шею, он оттащил тело к лестнице и сбросил вниз, чтобы инсценировать несчастный случай. Но какой-то бегун наткнулся на нее на рассвете, и у нее еще прощупывался пульс.

— Значит, он знал Пасадену? Может, локация — это важная зацепка.

— Ну, они хоть и называются «Секретными», на самом деле не такие уж секретные. В интернете полно фото и отзывов на «Yelp». Сорокопуту достаточно было загуглить «Лестницы Пасадены», и он бы их нашел.

— Что насчет ДНК? Она сдавала тест в «GT23»?

— Не знаю. В материалах дела об этом ни слова. Поэтому я и еду сейчас, чтобы попробовать с ней поговорить.

— Одна?

— Да, одна. Агенты доберутся до этого только завтра. У них завал.

Я вспомнил свои первые изыскания по поводу атланто-затылочной дислокации. Это не всегда смертельно.

— Куда ехать? — спросил я. — Я встречу тебя там.

— Не уверена, что это хорошая идея, Джек, — ответила Рэйчел. — Я еду как частный детектив. Она может не захотеть говорить с репортером — если она вообще способна говорить.

— Мне плевать. Можешь вести опрос сама, но я хочу быть там. Куда ты едешь?

Повисла пауза, и я почувствовал, что наши хрупкие отношения снова висят на волоске.

— Реабилитационный центр «Альтадена», — наконец произнесла Рэйчел. — Загугли адрес. Ее зовут Гвинет Райс. Ей всего двадцать девять.

— Я выезжаю, — сказал я. — Дождись меня.

Я отключился и вернулся к столу Эмили, чтобы сообщить: жертв больше, и я еду к той, что осталась жива. Я рассказал ей о плане ФБР предложить сделку: информация о других жертвах в обмен на отсрочку публикации.

— Что думаешь? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — У нас есть время до завтра, чтобы подумать. Почему бы тебе не обсудить это с Майроном, пока я попробую взять интервью?

— Договорились.

— Кстати. У них есть фоторобот Сорокопута.

— Это часть сделки?

— Мы сделаем это частью сделки.

Я выбежал из офиса, на ходу хватая ключи со стола.

Рэйчел ждала меня в холле реабилитационного центра «Альтадена». Вид у нее был сугубо деловой. Ни объятий, ни приветствия — только сухое: «Долго же ты добирался».

Она развернулась и направилась к лифтам; мне пришлось догонять.

— Ее отец согласился встретиться со мной, — сказала она, когда мы вошли в кабину, и она нажала кнопку третьего этажа. — Он сейчас у нее. Приготовься к худшему.

— К чему именно? — спросил я.

— Зрелище будет не из приятных. Это случилось четыре месяца назад, и состояние жертвы — Гвинет — оставляет желать лучшего, как физически, так и психически. Она на аппарате ИВЛ.

— Ясно.

— И позволь мне самой нас представить. Они о тебе еще не знают. Не лезь на рожон.

— В смысле?

— Не показывай, что ты здесь ради статьи. Может, будет лучше, если я сама буду вести записи.

— Я могу просто записать на диктофон.

— Записывать нечего. Она не может говорить.

Я кивнул. Лифт полз медленно. В здании было всего четыре этажа.

— Я здесь не только ради статьи, — сказал я, чтобы расставить точки над «i».

— Неужели? — отозвалась Рэйчел. — Когда мы говорили сегодня днем, казалось, что тебя волнует только это.

Двери лифта открылись, и она вышла прежде, чем я успел оправдаться.

Мы прошли по коридору, и Рэйчел тихо постучала в дверь палаты 309. Мы подождали, пока дверь не открыл мужчина, вышедший к нам в коридор. Ему было около шестидесяти, лицо его казалось изможденным. Он прикрыл за собой дверь.

— Мистер Райс? — спросила Рэйчел.

— Да, это я, — ответил он. — Вы Рэйчел?

— Да, мы говорили по телефону. Спасибо, что разрешили прийти. Как я уже говорила, я агент ФБР в отставке, но все еще…

— Для пенсионерки вы слишком молодо выглядите.

— Ну, я стараюсь держать руку на пульсе и время от времени сотрудничаю с Бюро. Как в этом случае. А это Джек Макэвой. Он работает в новостном издании «FairWarning». Джек — журналист, который первым связал все эти случаи и передал расследование в Бюро.

Я протянул руку, и мы с мистером Райсом обменялись рукопожатием.

— Рад встрече, Джек, — сказал Райс. — Жаль, что такого человека, как вы, не оказалось рядом четыре месяца назад, чтобы предупредить Гвинни об этом типе. В любом случае, проходите. Я сказал ей, что у нас гости и что наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки. Должен предупредить: все будет происходить медленно. У нее есть экран и специальный стилус, который она держит во рту, — так она общается.

— Без проблем, — ответил я.

— Это удивительная штука, — продолжил Райс. — Превращает ее зубы и небо в клавиатуру. И с каждым днем у нее получается все лучше. Впрочем, она быстро устает и в какой-то момент просто отключится. Но давайте попробуем, посмотрим, что удастся узнать.

— Спасибо, — сказала Рэйчел.

— И еще одно, — добавил Райс. — Эта девочка прошла через ад и вернулась обратно. Ей будет непросто. Я сказал, что она не обязана этого делать, но она хочет. Она хочет поймать этого ублюдка и надеется, что вы сможете это сделать. Но в то же время она очень хрупкая. Я прошу вас быть деликатнее, хорошо?

— Мы понимаем, — кивнула Рэйчел.

— Разумеется, — добавил я.

С этими словами Райс открыл дверь и вернулся в палату. Я посмотрел на Рэйчел и кивком пропустил ее вперед.

Комната была погружена в полумрак, лишь мягкий свет точечного светильника падал на больничную койку с поручнями. Гвинет Райс полулежала на кровати, приподнятая под углом в сорок пять градусов, окруженная аппаратурой и трубками, которые следили за ее состоянием, дышали за нее, кормили ее и отводили продукты жизнедеятельности. Ее голова была жестко зафиксирована конструкцией, напоминавшей строительные леса, ввинченные прямо в череп как минимум в двух точках. В целом это была ужасающая картина, и моим первым порывом было отвести взгляд, но я понимал: она может заметить этот рефлекс и отказаться от интервью еще до его начала. Поэтому я смотрел прямо на нее, улыбнулся и кивнул, входя в комнату.

К изголовью кровати был прикреплен металлический кронштейн, огибавший Гвинет и нависавший перед ней на уровне глаз. На нем висели два небольших плоских экрана, развернутых тыльными сторонами друг к другу: один видела она, другой — ее собеседники.

Первым делом отец Гвинет взял с прикроватного столика сложенное бумажное полотенце и промокнул уголки ее рта, где скопилась слюна. Я заметил тончайший прозрачный провод, тянущийся от правой стороны ее рта, вдоль щеки, к пучку проводов и трубок, подсоединенных к электронному блоку.

Отец отложил полотенце и представил нас.

— Гвинни, это Рэйчел Уоллинг, о которой я тебе рассказывал, — сказал он. — Она работает с ФБР над твоим делом и делами других девушек. А это Джек. Джек — писатель, который все это раскопал и позвонил Рэйчел и в ФБР. У них есть несколько вопросов о человеке, который это сделал. Отвечай только на то, на что захочешь, хорошо? Никакого давления.

Я видел, как челюсть и язык Гвинет заработали внутри рта. Затем на экране, обращенном к нам, появились буквы:

Вот как это работает.

Рэйчел подошла к кровати, и мистер Райс подставил ей стул.

— Гвинет, я знаю, что тебе может быть очень тяжело, и мы искренне ценим твое желание помочь, — начала она. — Думаю, будет лучше, если вопросы буду задавать я, а ты постараешься ответить на них как сможешь. И если я спрошу о чем-то, на что ты не захочешь отвечать, — это абсолютно нормально.

Я остался в роли наблюдателя в собственной истории, но был готов позволить Рэйчел вести игру. Если бы мне показалось, что нужно спросить о чем-то важном, я бы тронул ее за плечо, и мы могли бы посовещаться за дверью.

— Хочу начать с того, что нам очень жаль, что тебе пришлось пережить этот кошмар, — сказала Рэйчел. — Человек, сотворивший это, — настоящее зло, и мы делаем все возможное, чтобы найти и остановить его. Твоя помощь будет бесценна. Полиция Пасадены, похоже, отнеслась к этому как к единичному случаю. Мы же теперь полагаем, что один и тот же человек причинил вред нескольким женщинам, поэтому сегодня я хочу сосредоточиться именно на нем. Кто он, как он выбрал тебя, и все в таком духе. Это поможет нам составить его профиль и установить личность. Так что некоторые мои вопросы могут показаться тебе странными. Но у них есть цель. Договорились, Гвинет?

Рэйчел кивнула, затем оглянулась на меня и мистера Райса, проверяя, не хотим ли мы что-то добавить. Мы промолчали. Она снова повернулась к Гвинет.

— Хорошо, тогда начнем. Нам очень важно понять, как преступник выбирал своих жертв. У нас есть одна теория, и я хочу спросить об этом. Делала ли ты в прошлом какой-либо анализ ДНК — на наследственность или по медицинским показаниям?

Я увидел, как челюсть Гвинет пришла в движение. Казалось, она что-то жует. Буквы всегда появлялись заглавными, а знаки препинания, похоже, расставлял автоматический корректор.

Мистер Райс удивленно вскинул голову. Он не знал, что дочь интересовалась своей ДНК. Я подумал, не была ли эта тема болезненной для семьи.

— Какой компанией ты пользовалась? — спросила Рэйчел.

Для меня это стало окончательным подтверждением того, что она — жертва Сорокопута. Но она каким-то чудом выжила, чтобы рассказать об этом, пусть даже ее жизнь теперь была жестоко ограничена травмами.

— Хорошо, давай перейдем к той ночи, когда это случилось, — продолжила Рэйчел. — Ты была в критическом состоянии, когда проводилось первоначальное расследование. Детективы в основном пытались работать с зернистой видеозаписью снаружи бара. Когда ты смогла общаться, делом занялся другой детектив, который, похоже, не задавал тебе особо много вопросов о том, кто…

— «Он боялся», — прочитала Рэйчел с экрана. — Кто боялся? Ты имеешь в виду детектива?

— Что ж, мы не боимся, Гвинет, — твердо сказала Рэйчел. — Уверяю тебя. Мы найдем человека, который сделал это с тобой, и он заплатит за свои преступления.

Рэйчел замолчала, когда сообщение высветилось на экране. В карих глазах Гвинет появился темный блеск. Этот момент показался мне почти священным.

— Скажу так, Гвинет, — произнесла Рэйчел. — Я понимаю твои чувства, и ты должна знать: мы найдем этого парня, и правосудие свершится. Я знаю, что ты устаешь, поэтому давай вернемся к вопросам. Вернулась ли к тебе хоть часть воспоминаний о той ночи?

— Можешь рассказать о них? Что ты помнишь?

— Хорошо, помнишь ли ты что-нибудь особенное в его манере говорить?

— Рассказывал ли он что-нибудь о себе?

— Не обязательно. Поддерживать разговор, основанный на лжи, сложнее, чем тот, что близок к правде. Это могла быть смесь того и другого. Говорил ли он, например, чем зарабатывает на жизнь?

— Так, это совпадает с тем, что мы уже знаем об этом человеке. Значит, это может быть правдой, и это очень полезная информация, Гвинет. Он говорил, где работает?

— Ты была постоянной посетительницей того бара?

— Ты когда-нибудь видела его там раньше?

Я восхищался тем, как Рэйчел вела опрос. Ее голос был успокаивающим, она устанавливала контакт. Я читал это в глазах Гвинет. Она хотела помочь Рэйчел, дать информацию, которой у нее, возможно, и не было. Я не чувствовал необходимости вмешиваться. Я был уверен, что Рэйчел задаст все нужные вопросы — если только Гвинет не выбьется из сил.

Так продолжалось еще минут пятнадцать: Рэйчел вытягивала мельчайшие детали поведения и характера человека, так жестоко покалечившего Гвинет. Затем Рэйчел оглянулась через плечо на отца девушки.

— Мистер Райс, сейчас я задам Гвинет несколько вопросов личного характера, — сказала она. — Думаю, будет лучше, если вы с Джеком выйдете в коридор на пару минут.

— Какого рода вопросы? — насторожился Райс. — Я не хочу, чтобы она расстраивалась.

— Не волнуйтесь. Я этого не допущу. Просто мне кажется, ей будет проще отвечать, если мы останемся, так сказать, в женской компании.

Райс посмотрел на дочь.

— Ты в порядке, милая? — спросил он.

А затем:

Мне не очень понравилось, что меня выставили, но логика в этом была. Рэйчел добьется большего с глазу на глаз. Я двинулся к двери, и Райс последовал за мной. В коридоре я спросил, есть ли здесь кафетерий, но он ответил, что только автомат с кофе в нише в конце холла.

Мы направились туда, и я угостил нас обоих ужасным кофе. Мы стояли, отпивая горячую жидкость, прежде чем попытаться вернуться по коридору обратно. Я решил использовать тактику Рэйчел: поработать с субъектом один на один.

— Должно быть, вам невыносимо тяжело видеть дочь в таком состоянии, — сказал я.

— Даже не могу передать словами, — ответил Райс. — Это кошмар. Но я рядом с ней. Все, что ей нужно, и все, что поможет поймать ублюдка, сделавшего это.

Я кивнул.

— Вы работаете? — спросил я. — Или это…

— Я был инженером в «Lockheed», — сказал Райс. — Вышел на пенсию досрочно, чтобы быть здесь, с ней. Она — все, что у меня есть.

— А мать участвует в ее жизни?

— Моя жена умерла шесть лет назад. Мы удочерили Гвинни из приюта в Кентукки. Думаю, этот тест ДНК был ее попыткой найти биологическую мать и семью. Если вы хотите сказать, что это как-то связано со случившимся, то… Господи Иисусе.

— Это одна из версий, которую мы проверяем.

Я пошел обратно по коридору. Мы больше не разговаривали, пока не дошли до двери 309-й палаты.

— Существуют ли какие-то методы лечения, которые могли бы помочь вашей дочери? — спросил я.

— Я каждое утро прочесываю интернет, — ответил Райс. — Связывался с врачами, исследователями, с «Проектом Майами» по лечению паралича, со всеми, кого можно найти. Если средство есть, мы его найдем. Главное сейчас — снять ее с респиратора, чтобы она могла дышать и говорить самостоятельно. И это не так уж неправдоподобно, как вы можете подумать. Эта девочка — каким-то образом — осталась жива. Он думал, что она мертва, и просто сбросил ее с лестницы. Но она выжила, и то, что поддерживало в ней жизнь тогда, все еще при ней.

Я мог только кивнуть. Здесь я был совершенно не в своей стихии.

— Я инженер, — сказал Райс. — Я всегда смотрел на проблемы как инженер. Найти проблему, исправить ее. Но с этим… определить…

Дверь палаты открылась, и вышла Рэйчел. Она посмотрела на Райса.

— Она устала, и мы почти закончили, — сказала она. — Но я хочу показать ей кое-что, что приберегла напоследок, потому что это может ее расстроить.

— Что это? — спросил Райс.

— Это фоторобот подозреваемого, составленный с помощью людей, которые были в баре той ночью и видели вашу дочь с ним. Мне нужно, чтобы она сказала, соответствует ли он ее воспоминаниям.

Райс на мгновение замер, обдумывая возможную реакцию дочери. Затем кивнул.

— Я буду рядом с ней, — сказал он. — Давайте покажем.

Я понял, что сам еще не видел этот портрет. Когда мы вернулись в палату, глаза Гвинет были закрыты, и я подумал, что она уснула. Но подойдя ближе, я понял: глаза закрыты, потому что она плачет.

— Ну-ну, Гвинни, все хорошо, — сказал Райс. — Все будет хорошо.

Он снова взял сложенное бумажное полотенце и промокнул слезы на щеках дочери. Это был настолько мучительный момент, что мне показалось, будто в груди у меня застрял крик. В эту секунду Сорокопут перестал быть абстрактным персонажем журналистского расследования и превратился в реального врага из плоти и крови, которого я жаждал найти. Мне захотелось свернуть ему шею, но оставить в живых — чтобы он жил так, как теперь вынуждена жить эта женщина по его вине.

— Гвинет, мне нужно попросить тебя об одной последней вещи, — сказала Рэйчел. — Посмотреть на картинку — фоторобот, составленный со слов людей в баре. Я хочу, чтобы ты сказала мне, похож ли он на человека, который сделал это с тобой. — Она сделала паузу. На экране ничего не появилось. — Ты согласна, Гвинет?

Снова пауза, затем:

Рэйчел достала телефон из заднего кармана и открыла приложение с фотографиями. Она нашла фоторобот и поднесла телефон на расстояние тридцати сантиметров от лица Гвинет. Глаза девушки заметались туда-сюда, изучая рисунок. Затем ее челюсть заработала.

— Мужчине на этом портрете на вид лет тридцать пять, — сказала Рэйчел. — Ты так его запомнила?

Слезы снова покатились по лицу Гвинет Райс. Ее отец опять потянулся к ней с бумажным полотенцем. Рэйчел выпрямилась, отступила назад и убрала телефон в карман.

— Все хорошо, Гвинни. Теперь все хорошо, — утешал Райс. — Все наладится, детка.

Рэйчел посмотрела на меня, потом снова на кровать. В этот миг я увидел боль в ее глазах и понял, что для нее это тоже не просто формальный опрос.

— Спасибо, Гвинет, — сказала она. — Ты нам невероятно помогла. Мы поймаем этого человека, и я вернусь, чтобы рассказать тебе об этом.

Когда Райс отошел в сторону, Рэйчел вернулась на свое место у кровати и посмотрела на Гвинет сверху вниз. Между ними возникла связь. Рэйчел протянула руку к лицу Гвинет и легонько коснулась ее щеки.

— Я обещаю тебе, — сказала она. — Мы его возьмем.

Челюсть Гвинет заработала, и она повторила то же сообщение, которое отправила в начале разговора.

Мы не проронили ни слова, пока не вышли из здания и не направились к парковке. На улице уже стемнело.

Подъезжая сюда, я заметил синий БМВ Рейчел и припарковался рядом. Теперь мы остановились позади наших машин.

— Это было тяжело, — сказала Рейчел.

— Да уж, — согласился я.

— Как там отец в коридоре?

— Ох… Никогда не знаю, что говорить в таких ситуациях.

— Мне пришлось это сделать, Джек. Выставить его за дверь. Я хотела, чтобы она говорила свободно, потому что нам важны мельчайшие детали. Мы можем предположить: то, что случилось с ней, происходило и с другими жертвами, которых мы уже не можем расспросить. Гвинет дает нам шаблон.

— И каков же этот шаблон?

— Ну, во-первых, изнасилования не было. Она пригласила его к себе в квартиру, якобы чтобы показать планировку для сравнения, раз уж он по легенде искал жилье. Секс был по обоюдному согласию — он использовал презерватив, — но до финала дело не дошло. Он не смог удержать эрекцию. Он вышел из нее, и в этот момент начался кошмар. Он заставил ее встать с кровати и голой подойти к зеркалу в ванной. Он заставил ее смотреть на себя, пока сдавливал ей шею локтевым захватом.

— Вот дерьмо.

— Он тоже был голый, и она чувствовала, как к нему возвращается эрекция, когда он прижался к ее спине. В тот момент он думал, что убивает ее.

— Ублюдок кончает от самого процесса убийства.

— Все серийники так делают. Но факт отсутствия изнасилования важен. Это объясняет, почему он выбирает женщин с геном «DRD4». Он считает, что это дает ему преимущество, помогает затащить жертв в постель. В этом есть какой-то психологический расчет. Он не хочет быть насильником. Ему не нравится, что́ этот ярлык говорит о его личности.

— То есть убивать женщин — это нормально, главное — сначала их не насиловать.

— Это странно, но не уникально. Слышал про Сэма Литтла?

— Да, самый результативный серийник ФБР.

— Его поймали здесь, в Лос-Анджелесе, и на его счету до девяноста убийств женщин по всей стране. Он начал признаваться в преступлениях только после того, как следователи перестали называть его насильником — хотя в его случае он им и был. Ему было комфортно признаваться в убийствах, но он ни за что не признал бы ни одного изнасилования.

— Жуткие вещи.

— Но, как я уже сказала, не уникальные. Если это часть нашего профиля, мы можем стратегически использовать эту информацию в твоей статье или в последующих пресс-релизах, чтобы спровоцировать преступника.

— Ты имеешь в виду, заставить его охотиться за мной, Эмили или «FairWarning»?

— Я скорее о том, что он сам выйдет на связь, чтобы внести ясность. Есть масса примеров, когда серийные убийцы обращались в СМИ, чтобы, так сказать, исправить неточности в истории. Но меры предосторожности мы все равно примем.

— Что ж, мне нужно об этом подумать, обязательно обсудить с Эмили и Майроном.

— Разумеется. Мы ничего не предпримем без общего согласия. Пока это просто пища для размышлений.

Я кивнул.

— Что еще ты вынесла из этого разговора? — спросил я. — Что-то, что зацепило тебя как профайлера?

— Ну, очевидно, что после всего он ее одел, — сказала она. — Все жертвы, кроме Портреро, были одеты. Всех до Портреро он одевал, а затем избавлялся от тел, иногда весьма сложными способами, пытаясь скрыть убийство. Мне нужно внимательно изучить другие локации и места проживания женщин, но случай с Портреро может указывать на изменения в его поведении. Ее он из квартиры не выносил.

— Может, с другими секс был не у них дома? А там, где остановился он, или в его машине. Поэтому ему приходилось увозить их подальше от себя.

— Возможно, Джек. Мы еще сделаем из тебя профайлера. — Рейчел достала ключи и разблокировала машину.

— Что теперь? — спросил я. — Куда ты отсюда? Обратно в Бюро?

Она достала телефон, чтобы проверить время.

— Позвоню Метцу — это агент, который ведет дело, — скажу, что поговорила с ней, и они могут не спешить завтра с утра. Он вряд ли обрадуется, что я побежала впереди паровоза, но это займет его людей проверкой других деталей. А потом, думаю, на сегодня всё. А ты?

— Наверное, тоже. Проверю, как там Эмили, пишет ли она еще.

Я заколебался, прежде чем задать вопрос, который меня действительно волновал.

— Поедешь ко мне или домой?

— Ты хочешь, чтобы я поехала к тебе, Джек? — спросила Рейчел. — Ты кажешься расстроенным из-за меня.

— Я не расстроен. Просто слишком много всего происходит. Я вижу, как это дело, которое я начал, тянут в разные стороны разные люди. Отсюда и тревога.

— Ты про статью.

— Да, и про наши разногласия: публиковать или ждать.

— Ну, хорошая новость в том, что нам не нужно решать это до завтрашнего утра, верно?

— Верно.

— Тогда увидимся у тебя.

— Хорошо. Отлично. Поезжай за мной, я пущу тебя в гараж, встанешь на мое второе место.

— Отдаешь мне второе парковочное место? Ты уверен, что готов к такому важному шагу? — Она улыбнулась, и я улыбнулся в ответ.

— Эй, я дам тебе пульт и ключ, если захочешь, — сказал я.

Мяч снова был на ее стороне, и она кивнула.

— Буду прямо за тобой.

Она направилась к двери своей машины, вытаскивая телефон из заднего кармана, чтобы позвонить агенту Метцу. Это движение напомнило мне кое о чем.

— Постой, — сказал я. — Я не разглядел фоторобот, когда ты показывала его Гвинет. Дай взглянуть.

Она подошла ко мне, открывая фотогалерею на телефоне, и повернула экран в мою сторону. Это был черно-белый набросок: белый мужчина с густыми темными волосами и пронзительными глазами. Квадратная челюсть, нос плоский и широкий. Уши плотно прижаты к голове, их верхушки исчезают под линией волос.

Я понял, что он кажется мне знакомым.

— Минутку, — произнес я.

Я протянул руку и придержал руку Рейчел, чтобы она не убрала телефон.

— Что такое? — спросила она.

— Кажется, я знаю этого парня, — сказал я. — В смысле, думаю, я его видел.

— Где?

— Не знаю. Но волосы… и форма челюсти…

— Ты уверен?

— Нет. Я просто…

Мой мозг лихорадочно перебирал события последних дней. Я сосредоточился на часах, проведенных в тюрьме. Видел ли я этого человека в мужском централе? То была ночь сильного страха и эмоций. Я отчетливо помнил, что и кого видел, но не мог поместить человека с рисунка в те воспоминания.

Я отпустил руку Рейчел.

— Не знаю, наверное, я ошибаюсь, — сказал я. — Поехали.

Я развернулся и пошел к своему джипу, а Рейчел села в свой БМВ. Я завел двигатель и посмотрел через пассажирское окно, чтобы кивнуть ей — мол, выезжай первой. И в этот момент я понял, где видел человека с фоторобота.

Я заглушил мотор и выскочил из джипа. Рейчел уже наполовину выехала с места. Она остановилась и опустила стекло.

— В чем дело? — спросила она.

— Я знаю, где его видел, — сказал я. — Парня с рисунка. Он сидел в машине сегодня у офиса коронера.

— Ты уверен?

— Знаю, звучит притянуто за уши, но форма челюсти и прижатые уши… Я уверен, Рейчел. То есть, полагаю, я почти уверен. Я думал, он ждет кого-то внутри. Ну, знаешь, родственника или типа того. Но теперь… думаю, он следил за мной.

Этот вывод заставил меня резко обернуться и осмотреть парковку, на которой мы стояли. Машин было всего около десяти, освещение тусклое. Понадобился бы фонарик, чтобы определить, сидит ли кто-то внутри и наблюдает за нами.

Рейчел перевела рычаг в положение паркинга и вышла.

— Какая это была машина, ты помнишь?

— Э-э, нет, надо подумать. Было темно, и он припарковался задом, как и я. Еще один признак, что он мог следить за мной.

Рейчел кивнула.

— Чтобы быстро уехать, — сказала она. — Машина большая или маленькая?

— Кажется, небольшая, — ответил я.

— Седан?

— Нет, скорее что-то спортивное. Обтекаемое.

— Как близко он стоял к тебе?

— Через проезд и пару мест в сторону. У него был хороший обзор на меня. «Тесла» — это была черная «Тесла».

— Хорошо, Джек. Думаешь, на той парковке есть камеры?

— Может быть, не знаю. Но если это был он, откуда он знал, что нужно следить за мной?

— Хэммонд. Возможно, они знали о тебе. Хэммонд предупредил Сорокопута, и Сорокопут начал устранять угрозы. Ты — угроза, Джек.

Я сорвался с места и пошел вдоль двух рядов припаркованных автомобилей, высматривая «Теслу» или любую машину с человеком за рулем. Я ничего не нашел.

Рейчел догнала меня.

— Его здесь нет, — сказал я. — Может, я вообще ошибаюсь насчет всего этого. Мы ведь говорим о наброске. Это может быть кто угодно.

— Да, но ты видел реакцию Гвинет, — возразила Рейчел. — Я обычно не слишком доверяю фотороботам, но она сочла его точнейшим. Куда ты поехал после офиса коронера?

— Обратно в редакцию, передать всё, что у меня было, Эмили.

— Значит, он знает, где находится «FairWarning». Я не обратила внимания, когда была там, но мог ли у него быть какой-то угол обзора снаружи?

— Думаю, да. Входная дверь стеклянная.

— Что можно увидеть снаружи, заглядывая внутрь? Мог он видеть, как ты работаешь с Эмили?

Я вспомнил, как несколько раз вставал и подходил к кубиклу Эмили, чтобы посоветоваться. Я выхватил телефон.

— Черт, — выругался я. — Она должна знать об этом.

Сотовый Эмили не отвечал. Следом я набрал ее рабочий номер, хотя и предполагал, что в офисе ее уже нет.

— Не отвечает ни по одному из телефонов, — доложил я.

Мое беспокойство начало перерастать в страх. Я видел ту же тревогу в глазах Рейчел. Интервью с Гвинет Райс только усилило напряжение.

— Ты знаешь, где она живет? — спросила Рейчел.

Я снова набрал мобильный Эмили.

— Знаю, что в Хайленд-Парке, — сказал я. — Но точного адреса у меня нет.

— Нам нужно его узнать, — сказала Рейчел.

Нет ответа. Я сбросил вызов и набрал мобильный Майрона Левина.

Он ответил сразу.

— Джек?

— Майрон, я пытаюсь найти Эмили, она не берет трубку. У тебя есть ее адрес?

— Ну да, а что стряслось?

Я рассказал ему о наших с Рейчел подозрениях, что днем за мной следил убийца, о котором мы пишем статью. Моя тревога мгновенно передалась Майрону, и он поставил меня на удержание, пока искал адрес Эмили.

Я повернулся к Рейчел.

— Он ищет, — сказал я. — Поехали. Хайленд-Парк.

Я направился к пассажирской двери ее машины, пока она садилась за руль. Мы уже выезжали с парковки, когда Майрон вернулся на линию и продиктовал адрес.

— Позвони мне, как только что-то узнаешь, — сказал Майрон.

— Сделаю, — ответил я.

И тут я внезапно подумал о Майроне и о том, сколько раз мы с Эмили совещались с ним в офисе.

— Ты дома, Майрон? — спросил я.

— Да, я у себя, — ответил он.

— Запри двери.

— Да, я как раз об этом подумал.

Я вбил адрес, который дал мне Майрон, в GPS-навигатор и отключил голосовые подсказки. Маршрут я диктовал Рейчел сам — непрерывные команды приложения всегда действовали мне на нервы. Навигатор показывал шестнадцать минут пути. Мы управились за двенадцать.

Эмили жила в старом доме из кирпича и штукатурки на Пьемонт-авеню, недалеко от улицы Фигероа. Слева от застекленной входной двери располагалась кнопочная панель с номерами восьми квартир. Когда на настойчивые звонки в восьмую никто не ответил, я прошелся по всем семи остальным кнопкам.

— Давай же, давай, — торопил я невидимых жильцов. — Кто-то же должен ждать доставку еды. Откройте чертову дверь.

Рейчел обернулась, проверяя улицу позади нас.

— Ты знаешь, какая у нее машина?

— «Ягуар», но я видел проезд на задний двор. Наверняка у нее там парковочное место.

— Может, мне стоит пойти…

Электронный замок щелкнул, и дверь открылась. Я даже не посмотрел, какая квартира нас впустила, и просто толкнул дверь. Мелькнула мысль: раз мы так легко вошли, Сорокопут мог сделать то же самое.

Восьмая квартира находилась на втором этаже, в конце коридора. На мой тяжелый стук и выкрикивание имени Эмили никто не ответил. Я дернул ручку — заперто. Я отступил в разочаровании, внутри начало нарастать дурное предчувствие.

— Что будем делать? — спросил я.

— Позвони ей еще раз, — предложила Рейчел. — Может, услышим телефон через дверь.

Я отошел по коридору метров на шесть и набрал номер. Услышав гудки в трубке, я кивнул Рейчел. Она прижалась ухом к косяку восьмой квартиры, не сводя с меня глаз. Звонок переключился на голосовую почту, и я дал отбой. Рейчел покачала головой. Она ничего не услышала.

Я вернулся к двери.

— Вызовем копов? — спросил я. — Скажем, что беспокоимся о человеке? Или позвоним хозяину дома?

— Похоже, управляющего здесь нет, — сказала Рейчел. — Я видела номер телефона на объявлении о сдаче квартиры у входа. Схожу перепишу и позвоню. Заодно проверю, ведет ли проезд на задний двор и есть ли там ее машина.

Она указала на пожарный выход в конце коридора.

— Смотри, чтобы дверь не захлопнулась, — предупредил я.

— Не волнуйся.

Я смотрел, как она уходит и исчезает на лестнице. Затем подошел к пожарному выходу, гадая, сработает ли сигнализация. Помедлив мгновение, я нажал на перекладину, и дверь распахнулась. Сирены не последовало.

Выйдя на внешнюю площадку, я увидел, что лестница ведет на крошечную парковку позади здания. На площадке стояло ведро со шваброй и банка, наполовину заполненная окурками. Кто-то в доме курил, но не у себя в квартире. Я перегнулся через перила, пытаясь разглядеть, что находится внизу. Там виднелись пустые цветочные горшки и садовый инвентарь.

Дверь за моей спиной захлопнулась. Я резко развернулся. Снаружи была стальная ручка. Я схватился за нее и попытался повернуть. Заперто.

— Черт.

Я постучал, но понимал, что Рейчел еще не успела вернуться к квартире Эмили. Пришлось спуститься на парковку и поискать машину. У Эмили был серебристый внедорожник «Ягуар», но его нигде не было видно. Я пошел по подъездной дорожке к фасаду здания, поглядывая на окна второго этажа — туда, где, по моим расчетам, находилась квартира Эмили. Окна были темными.

Когда я вышел к главному входу, Рейчел нигде не было. Я достал телефон и набрал ее, но меня отвлекло движение на улице. Я заметил автомобиль, выезжающий из-за припаркованных машин на Пьемонт. Я успел лишь мельком увидеть его, когда он проезжал мимо следующего выезда.

— Джек? Ты где? — ответила Рейчел.

— Я перед входом, и я только что видел отъезжающую машину. Она двигалась бесшумно.

— «Тесла»?

— Не знаю. Возможно.

— Ладно, я не буду ждать этого парня.

— Какого парня?

— Домовладельца.

Я услышал громкий удар, треск дерева, а затем глухой звук удара о стену. Я понял: она только что выбила дверь восьмой квартиры. Я бросился к входной двери подъезда, но она была закрыта.

— Рейчел? Рейчел, я не могу войти. Я обойду…

— Я тебе открою, — сказала она. — Иди к главной двери.

Я взбежал по ступенькам. Замок уже жужжал, и я ворвался внутрь.

Взлетев на второй этаж, я добрался до восьмой квартиры. Рейчел стояла в прихожей.

— Она…?

— Ее здесь нет.

Я заметил кусок дверного косяка, валяющийся на пороге. Но когда я полностью вошел в квартиру, это оказалось единственным признаком беспорядка. Я никогда не был здесь раньше, но передо мной предстало жилище, где царили чистота и порядок. В жилой зоне не было никаких следов борьбы. Короткий коридор направо вел к открытой двери ванной, а вторая дверь налево, предположительно, в спальню.

Я направился туда, чувствуя неловкость от вторжения в личное пространство Эмили.

— Там пусто, — сказала Рейчел.

Я все равно проверил, остановившись на пороге спальни и заглянув внутрь. Щелкнул выключателем, и по обеим сторонам двуспальной кровати зажглись лампы. Как и во всей квартире, здесь было прибрано; кровать заправлена, покрывало разглажено — на него даже не садились.

Затем я проверил ванную, отдернув пластиковую шторку — ванна была пуста.

— Джек, я же сказала, ее здесь нет, — повторила Рейчел. — Иди сюда и расскажи мне про машину.

Я вернулся в гостиную.

— Она поехала вверх по Пьемонт, — сказал я. — Если бы я не смотрел туда, я бы ее пропустил. Темного цвета и бесшумная.

— Это была та «Тесла», которую ты видел у коронера?

— Не знаю. Я не успел рассмотреть.

— Так, подумай. Ты можешь сказать, она только отъехала от тротуара или просто проезжала мимо?

Я на мгновение задумался, прокручивая сцену в голове. Машина уже двигалась по улице, когда привлекла мое внимание.

— Не могу сказать, — ответил я. — Я увидел ее, когда она уже ехала.

— Ладно, я никогда не сидела в «Тесле», — сказала Рейчел. — У них есть багажник?

— Кажется, у новых моделей есть.

До меня дошло: она спрашивает, могла ли Эмили быть в багажнике той машины.

— Черт… надо ехать за ней, — выпалил я.

— Она уже далеко, Джек, — осадила меня Рейчел. — Нам нужно…

— Что за хрень здесь происходит?

Мы оба резко обернулись к входной двери. Там стояла Эмили.

Она была в той же одежде, что и в офисе. За плечами висел рюкзак с логотипом «FairWarning».

— Ты в порядке, — вырвалось у меня.

— А почему мне не быть в порядке? — спросила она. — Вы что, выломали мою дверь?

— Мы думали, что Сорокопут… что он был здесь, — сказал я.

— Чего? — не поняла Эмили.

— Почему ты не отвечала на телефон? — спросила Рейчел.

— Потому что он сдох, — ответила Эмили. — Я висела на нем весь день.

— Где ты была? — спросил я. — Я звонил в офис.

— В «Грейхаунде», — сказала она.

Я знал, что она ненавидит водить, потому что выросла в стране с левосторонним движением и боялась переучиваться. Но я был сбит с толку, и, должно быть, это отразилось на моем лице. «Грейхаунд» — это автобусы дальнего следования.

— Это паб на Фигероа, — пояснила Эмили. — Мой любимый бар. Да что, черт возьми, происходит?

— Я не знаю, — признался я. — Мне показалось, что за мной сегодня следили, и когда…

— Сорокопут?

Внезапно моя уверенность пошатнулась.

— Не знаю, — сказал я. — Возможно. Я видел парня на «Тесле» у офиса коронера, и я…

— Откуда ему знать, что надо следить за тобой? — спросила Эмили. — Или за мной, раз уж на то пошло.

— Вероятно, Хэммонд, — предположил я. — Либо он рассказал ему, либо что-то было в компьютере или документах, изъятых из лаборатории Хэммонда.

Я увидел страх в глазах Эмили.

— Что нам делать? — тихо спросила она.

— Слушайте, я думаю, нам всем нужно немного успокоиться, — вмешалась Рейчел. — Давайте без паранойи. Мы до сих пор точно не знаем, следили ли за Джеком или за тобой. И если следили за Джеком, почему он должен был переключиться на тебя?

— Может, потому что я женщина? — предположила Эмили.

Я собирался ответить, но осекся. Рейчел могла быть права. Весь этот хаос начался из-за того, что мне показалось, будто я сопоставил фоторобот с лицом за рулем машины на парковке с расстояния не меньше двадцати пяти метров. Это было притянуто за уши.

— Ладно, — сказал я. — Почему бы нам не…

Я замолчал, когда в дверном проеме появился мужчина. У него была густая борода и связка ключей в руке.

— Мистер Уильямс? — спросила Рейчел.

Мужчина уставился на кусок дверной рамы на полу, затем осмотрел запорную планку, висевшую на одном расшатанном шурупе.

— Я думал, вы меня дождетесь, — сказал он.

— Прошу прощения, — ответила Рейчел. — Мы думали, это чрезвычайная ситуация. Вы сможете починить дверь сегодня?

Уильямс повернулся и увидел, что, когда дверь выбивали, она ударилась о боковую стену прихожей. Ручка оставила вмятину размером с кулак.

— Могу попытаться, — буркнул он.

— Я не останусь здесь, если дверь нельзя запереть, — заявила Эмили. — Ни за что. Не тогда, когда он знает, где я живу.

— Мы не знаем этого наверняка, — возразил я. — Мы видели отъезжающую машину, но…

— Слушайте, давайте оставим мистера Уильямса чинить дверь, а сами пойдем куда-нибудь и поговорим? — предложила Рейчел. — Я получила новую информацию от ФБР сегодня. Думаю, вам захочется это услышать.

Я посмотрел на Рейчел.

— И когда ты собиралась мне рассказать?

— Мы отвлеклись, когда уходили от Гвинет Райс, — ответила она и кивнула на дверь, которую все еще осматривал Уильямс, словно это объясняло задержку.

— Кстати, как там Гвинет Райс? — спросила Эмили.

— Хороший материал… но чертовски печальный, — ответил я. — Он искалечил ее на всю жизнь.

На середине фразы меня кольнуло привычное чувство вины репортера. Я знал, что Гвинет Райс станет лицом этой истории. Жертва, которая, скорее всего, никогда не оправится, чья жизнь была жестоко и необратимо изменена Сорокопутом. Мы используем ее, чтобы привлечь читателей, не заботясь о том, что ее ужасные травмы останутся с ней еще долго после того, как о нашей статье забудут.

— Ты должен переслать мне заметки, — сказала Эмили.

— Как только смогу.

— Так что мы делаем? — спросила Рейчел.

— Можем вернуться в «Грейхаунд», — предложила Эмили. — Там было довольно тихо, когда я уходила.

— Пошли, — скомандовала Рейчел.

Мы двинулись к выходу, и Уильямс повернулся боком, чтобы пропустить нас. Он посмотрел на меня.

— Это вы вынесли дверь? — спросил он.

— Эм, вообще-то, это я, — сказала Рейчел.

Уильямс быстро смерил ее взглядом с ног до головы, когда она проходила мимо.

— Сильная женщина, — заметил он.

— Когда нужно, — бросила она.

«Грейхаунд» находился менее чем в двух минутах езды, и нас всех повезла Рейчел. Я сидел на заднем сиденье, всю дорогу вглядываясь в заднее стекло в поисках возможного «хвоста». Если Сорокопут и следил за нами, я не заметил никаких признаков, и мои мысли вернулись к вопросу о том, проявляю ли я бдительность или впадаю в паранойю. Я не переставал думать о человеке в «Тесле». Я просто хотел, чтобы он был похож на лицо с фоторобота, или он действительно был похож?

Я никогда не бывал в Англии, но интерьер «Грейхаунда» казался мне истинно английским, и я понял, почему Эмили сделала его своим постоянным местом. Темное дерево, уютные кабинки. Барная стойка тянулась через все заведение, от входа до задней стены, и официантов здесь не было. Рейчел и я заказали мартини на водке «Кетел», а Эмили попросила налить пинту ИПА[2] от «Дешут». Я остался у стойки ждать напитки, пока женщины занимали кабинку в дальнем углу.

Мне пришлось сделать две ходки, чтобы не расплескать мартини, после чего я устроился в П-образной кабинке: Эмили напротив, Рейчел справа. Прежде чем сказать хоть слово, я сделал большой глоток. Это было необходимо после тех приливов и отливов адреналина, которыми нас уже одарил этот вечер.

— Итак, — я посмотрел на Рейчел. — Что у тебя есть?

Рейчел твердой рукой отпила мартини, поставила бокал и собралась с мыслями.

— Я провела большую часть дня в полевом офисе в Вествуде с заместителем главы отделения, — начала она. — Сначала на меня смотрели как на прокаженную, но когда они начали проверять факты моей истории, до них начало доходить.

— С кем? — переспросила Эмили.

— С заместителем специального агента, возглавляющего полевой офис в Лос-Анджелесе, — расшифровала Рейчел.

— Ты говорила, его зовут Метц? — уточнил я.

— Мэтт Метц, — подтвердила она. — В общем, я уже говорила вам, что они связали как минимум три других дела по причине смерти, плюс Гвинет Райс, единственная известная выжившая.

— Тебе удалось узнать новые имена? — спросил я.

— Нет, именно это они придерживают, чтобы торговаться с тобой за отсрочку публикации, — ответила Рейчел. — Я их не получила.

— Этого не будет, — твердо сказал я. — Мы публикуем завтра. Предупредить людей об этом типе важнее любых других соображений.

— Ты уверен, что сенсация для тебя не важнее всего, Джек? — парировала Рейчел.

— Слушай, мы это уже обсуждали, — огрызнулся я. — Наша работа — не помогать ФБР ловить преступников. Наша работа — информировать общественность.

— Ну, возможно, ты передумаешь, когда услышишь, что еще я узнала, — сказала Рейчел.

— Так рассказывай, — поторопила Эмили.

— Ладно. Я общалась с этим Метцем, которого знала еще со времен работы агентом, — продолжила Рейчел. — Как только они подтвердили информацию, которую я принесла, они начали создавать оперативный штаб и атаковать проблему со всех сторон. Одна группа нашла другие случаи и работала над ними. Есть еще дело в Санта-Фе, где завтра собираются проводить эксгумацию тела, потому что подозревают, что при вскрытии могли пропустить внутреннее обезглавливание.

— Как можно пропустить сломанную шею? — удивился я.

— Состояние тела, — пояснила Рейчел. — Я не знаю точных деталей, но его оставили в горах, и до него добрались животные. Травму позвоночника могли просто не распознать. Короче, другая группа занималась Хэммондом и связью с «Грязной четверкой», пытаясь собрать все воедино.

Рейчел прервалась, чтобы сделать еще глоток мартини.

— И? — подтолкнула Эмили.

— Через сайт они вычислили партнера Хэммонда, — сказала Рейчел. — По крайней мере, они так думают.

Я наклонился над столом. Становилось интересно.

— Кто он?

— Его зовут Роджер Фогель, — сказала Рейчел. — Улавливаете? Роджер Фогель становится «RogueVogue» в цифровой вселенной.

— Понял, — кивнул я. — Как они его нашли?

— Думаю, его отпечатки — цифровые, конечно — разбросаны по всему сайту, — объяснила она. — Привлекли команду криптографов, и, похоже, это было не так уж сложно. Я не знаю всех подробностей, но они смогли отследить его до стационарного IP-адреса. Это была его ошибка. Он проводил какое-то техобслуживание сайта с незащищенного компьютера. Поленился, и теперь они знают, кто он.

— Так где он находится? — спросил я. — Где адрес?

— «Сидарс-Синай», — ответила Рейчел. — Похоже, парень работает в администрации. Именно там находится компьютер, который он использовал.

Сначала я почувствовал укол возбуждения от перспективы встретиться с Фогелем до того, как его сцапает ФБР. Но тут меня накрыла реальность: Медицинский центр «Сидарс-Синай» — это огромный охраняемый комплекс, занимающий пять целых кварталов в Беверли-Хиллз. Подобраться к нему может не получится.

— Они его уже берут? — спросил я.

— Пока нет, — сказала Рейчел. — Они думают, что если он останется на свободе, это может сыграть им на руку.

— Как приманка для Сорокопута, — догадалась Эмили.

— Именно, — подтвердила Рейчел. — Ясно, что он хотел убрать Фогеля и ошибся с тем парнем в Нортридже. Так что он может попытаться снова.

— Так, — я начал рассуждать вслух. — Если Бюро следит за этим парнем, ничто не мешает нам пойти туда и поговорить с ним. Они отследили его до дома или других мест?

— Нет, — сказала Рейчел. — Благодаря тому, что ты предупредил Фогеля о Сорокопуте, он принимает все меры предосторожности. Они установили за ним негласное наблюдение, но потеряли его после того, как он ушел с работы.

— Это плохо, — заметила Эмили.

— Но вот в чем дело, — продолжила Рейчел. — Он курильщик. Он осторожен, но ему все равно приходится выходить на улицу, чтобы покурить. Я видела снимки с камер наблюдения: он сидит на скамейке для курения возле здания. На заднем плане была табличка с названием улицы. Джордж-Бернс-роуд. Эта дорога проходит прямо через середину комплекса.

Я посмотрел через стол на Эмили. Мы оба точно знали, что будем делать.

— Завтра мы будем там, — сказал я. — Мы перехватим его, когда он выйдет покурить.

Эмили повернулась к Рейчел.

— Ты узнаешь этого парня по фото с наблюдения? — спросила она. — Если увидишь его на скамейке?

— Думаю, да, — ответила Рейчел.

— Отлично, — сказал я. — Тогда нам нужно, чтобы ты тоже была там.

— Если я это сделаю, я сожгу мосты с Бюро, — предупредила Рейчел. — Я стану как вы двое — буду стоять снаружи и заглядывать в окна.

— Ладно, придумаем план, как это обойти, — сказал я.

Я схватил свой бокал и допил до дна. У нас наметился план действий, и я был готов к бою.

Медицинский центр «Седарс-Синай» представлял собой нагромождение высоток из стекла и бетона вперемешку с многоуровневыми паркингами. Этот комплекс занимал участок площадью в пять городских кварталов, но все же был разделен сеткой улиц, проходящих сквозь него. Утром в редакции мы использовали режим просмотра улиц на картах Google, чтобы найти ту самую скамейку для курения, которую Рейчел заметила на фото наружного наблюдения ФБР. Она находилась на углу Олден-драйв и Джордж-Бернс-роуд — перекрестке, расположенном практически в геометрическом центре медицинского городка. Судя по всему, место было выбрано так, чтобы обслуживать пациентов, посетителей и сотрудников из всех корпусов сразу. Две скамейки стояли друг напротив друга через фонтан, на полоске озеленения, тянущейся вдоль восьмиэтажного гаража. У торцов каждой скамьи стояли урны-пепельницы. Мы утвердили план и выехали из офиса в восемь утра, надеясь занять позиции до того, как Роджер Фогель выйдет на свой первый перекур.

Мы наблюдали за «курилкой» с двух точек. Эмили и я находились в приемном покое скорой помощи, откуда через окна открывался отличный вид на скамейки с уровня земли, но не было видно Административного корпуса. Рейчел заняла позицию на третьем уровне парковки: оттуда у нее был господствующий обзор и на скамейки, и на вход в администрацию. Она должна была предупредить нас, когда Фогель выйдет из здания и направится курить. Кроме того, ее позиция оставалась вне поля зрения федералов. Используя ракурсы, которые она запомнила по вчерашним снимкам, Рейчел вычислила наблюдательный пункт ФБР в офисном здании напротив администрации.

Эмили Этуотер числилась в рядах «почти бросивших»: она сократила потребление с пачки в день до пачки в неделю, позволяя себе эту слабость в основном в нерабочее время. Я помнил урну у выхода со второго этажа ее дома, вечно забитую окурками.

Через равные промежутки времени она выходила на улицу выкурить сигарету, надеясь оказаться на месте в тот момент, когда Фогель решит подымить. Я не курил с тех пор, как переехал в Калифорнию, но тоже положил в нагрудный карман бутафорскую пачку, намереваясь подойти к скамейкам, как только появится наша цель.

Утро тянулось медленно, Фогеля не было видно. Зато скамейки пользовались популярностью у других сотрудников, посетителей и пациентов — одна больная даже выкатила туда свою капельницу на колесиках, чтобы затянуться. Я поддерживал непрерывную переписку с Рейчел, подключая к чату Эмили, когда та дежурила на скамейке. Именно там она и находилась в 10:45, когда я отправил сообщение с предположением, что мы зря теряем время. Я написал, что Фогель, вероятно, перепугался после нашего вчерашнего разговора и сбежал из города.

Отправив сообщение, я отвлекся на мужчину, который ворвался в приемный покой с окровавленным лицом и требовал немедленной помощи. Он швырнул на пол планшет с анкетой, который ему дали, и заорал, что у него нет страховки, но помощь нужна срочно. Охранник уже двинулся к нему, когда я услышал сигнал телефона и достал его из кармана.

Сообщение было от Рейчел.

Текст ушел и мне, и Эмили. Я глянул через окно и увидел, что она сидит на скамейке, глядя в телефон. Сигнал получен. Я направился к автоматическим дверям и вышел к месту курилки.

Приближаясь, я увидел мужчину, стоящего у скамеек. На одной сидела и курила Эмили, на другой — посторонняя женщина. Фогель (если это был он), видимо, стеснялся подсесть к дамам. Это создавало проблему. Я не хотел, чтобы он стоял, когда мы представимся журналистами — так ему будет проще уйти. Я видел, как он прикурил от зажигалки с откидной крышкой, и потянулся за своей пачкой-обманкой. Эмили делала вид, что читает смс, но я знал: она включает диктофон.

Как только я подошел, посторонняя женщина затушила сигарету и ушла обратно в сторону приемного покоя. Фогель тут же занял освободившееся место. План срабатывал.

Насколько я мог судить, Фогель даже не взглянул на Эмили. Подойдя к месту, я сунул сигарету в рот и похлопал по карману рубашки, словно ища спички. Не найдя их, я посмотрел на Фогеля.

— Огонька не найдется? — спросил я.

Он поднял глаза, и я жестом указал на незажженную сигарету. Не говоря ни слова, он полез в карман и протянул мне зажигалку. Пока он передавал мне огонь, я вглядывался в его лицо и заметил промелькнувшее узнавание.

— Спасибо, — быстро сказал я. — Вы ведь Фогель, верно?

Фогель огляделся по сторонам, затем снова посмотрел на меня.

— Да, — ответил он. — А вы из администрации?

Личность подтверждена. Мы нашли нужного человека. Я бросил быстрый взгляд на Эмили: ее телефон лежал на скамейке, микрофоном в сторону Фогеля. Запись шла.

— Нет, погодите-ка, — произнес Фогель. — Вы… вы тот репортер.

Теперь удивился я. Откуда он знает?

— Что? Какой репортер?

— Я видел вас в суде, — сказал он. — Это вы. Мы говорили вчера. Как, черт возьми, вы… Вы что, хотите, чтобы меня убили?

Он швырнул сигарету на землю и вскочил со скамейки, собираясь вернуться в здание администрации. Я поднял руки, пытаясь его остановить.

— Погодите, погодите минуту. Я просто хочу поговорить.

Фогель колебался.

— О чем?

— Вы сказали, что знаете, кто такой Сорокопут. Мы должны остановить его. Вы…

Он попытался протиснуться мимо меня.

— Вам нужно поговорить с нами, — подала голос Эмили.

Глаза Фогеля метнулись к ней: он понял, что она со мной и его взяли в клещи.

— Помогите нам поймать его, — сказал я. — И тогда вы тоже будете в безопасности.

— Мы — ваш лучший шанс, — добавила Эмили. — Поговорите с нами. Мы можем помочь.

Мы репетировали, что скажем, пока ехали из офиса. Но наш сценарий не простирался дальше этих фраз. Фогель продолжал идти, выкрикивая на ходу:

— Я же говорил вам, ничего этого не должно было случиться! Я не отвечаю за действия этого психа. Просто отвалите от меня!

Он начал переходить Джордж-Бернс-роуд.

— Вы просто хотели, чтобы женщин поимели, а не убили, так? — крикнула ему вслед Эмили. — Очень благородно с вашей стороны.

Она уже стояла на ногах. Фогель резко развернулся на месте и зашагал обратно к нам. Он слегка наклонился, заглядывая прямо в лицо Эмили. Я придвинулся ближе на случай, если он решит распустить руки.

— То, что мы делали, ничем не отличается от любого сайта знакомств, — процедил он. — Мы сводили людей с тем, что они искали. Спрос и предложение. И всё.

— За исключением того, что женщины не знали, что они часть этого уравнения, — надавила Эмили. — Не так ли?

— Это не имело значения, — огрызнулся Фогель. — Все они шлюхи, в любом случае, и…

Он осекся, заметив телефон, который Эмили теперь держала прямо перед собой.

— Вы это записываете? — взвизгнул он.

Он повернулся ко мне.

— Я же сказал, я не хочу участвовать в этом репортаже! — заорал он. — Вы не можете использовать мое имя.

— Но вы и есть репортаж, — возразил я. — Вы и Хэммонд, и то, за что вы несете ответственность.

— Нет! — крикнул Фогель. — Это дерьмо меня убьет!

Он снова повернулся к улице и направился к пешеходному переходу.

— Эй, зажигалку заберите! — крикнул я ему вслед.

Я поднял ее в руке. Он обернулся, но не замедлил шаг, ступая на проезжую часть.

— Оставь…

Прежде чем он успел договорить, мимо с тихим свистом пронеслась машина и сбила его прямо на «зебре». Это была черная «Тесла» с настолько глухой тонировкой, что она могла быть беспилотной — разглядеть водителя было невозможно.

Удар бампером пришелся по коленям, отбросив Фогеля вперед на перекресток, и в тот же миг его тело поглотила бесшумная машина, подмяв под себя. «Тесла» подпрыгнула, переезжая через него. Тело зацепилось за днище, и автомобиль протащил его до середины перекрестка, прежде чем смог наконец освободиться.

Я услышал крик Эмили за спиной, но от Фогеля не донеслось ни звука. Он был так же безмолвен, как и машина, убившая его.

Освободившись от тела, «Тесла» рванула с места с максимальным ускорением, пролетела перекресток и умчалась по Джордж-Бернс-роуд к Третьей улице. Я видел, как машина повернула налево на желтый свет и исчезла.

К истерзанному, окровавленному телу на перекрестке бросились люди. В конце концов, это был медицинский центр. Первыми к Фогелю подбежали двое мужчин в костюмах цвета морской волны, и я заметил, как одного из них отшатнуло от увиденного. На асфальте остались кровавые следы волочения.

Я оглянулся на Эмили: она стояла у скамейки, прижав руку к горлу и с ужасом глядя на суматоху на дороге. Затем я повернулся и присоединился к толпе, собирающейся вокруг неподвижного тела Роджера Фогеля. Заглянув через плечо одного из медиков, я увидел, что половины лица Фогеля больше нет. Оно буквально стерлось об асфальт, пока его тащило лицом вниз под машиной. Голова была деформирована — череп явно был раздроблен.

— Он жив? — спросил я.

Никто не ответил. Один из мужчин прижал телефон к уху.

— Это доктор Бернштейн, — спокойно произнес он. — Срочно реанимацию на перекресток у приемного покоя. Олден и Джордж-Бернс. Человека сбила машина. Тяжелая черепно-мозговая травма и травма шеи. Нужен щит для транспортировки. Немедленно.

Я услышал звук сирен поблизости, но все еще за пределами комплекса. Я надеялся, что это сирены ФБР, и они уже преследуют Сорокопута, загоняя его бесшумную машину смерти в тупик.

Мой телефон завибрировал. Это была Рейчел.

— Джек, он мертв?

Я повернулся и посмотрел на гараж. Она стояла у ограждения третьего этажа с телефоном у уха.

— Говорят, еще жив, — ответил я. — Что, черт возьми, произошло?

— Это была «Тесла». Это был Сорокопут.

— Где ФБР? Я думал, они следят за этим парнем!

— Не знаю. Они следили.

— Номер запомнила?

— Нет, все случилось слишком быстро, неожиданно. Я спускаюсь.

Она отключилась, и я убрал телефон. Снова наклонился над людьми, пытающимися помочь Фогелю.

И тут я услышал, как доктор Бернштейн обращается к другому медику:

— Он ушел. Фиксирую смерть. Десять пятьдесят восемь. Отменяй машину. Оставим его здесь для полиции.

Бернштейн снова достал телефон. Я увидел Рейчел, идущую ко мне. Она говорила по телефону, но сбросила вызов, поравнявшись со мной.

— Это был Мец, — сказала она. — Он ушел.

Он понимал, что это, скорее всего, ловушка ФБР, но также знал, что к его ходу они не готовы. Пытаясь понять и поймать таких людей, как он, федералы молились на свои психологические профили и компьютерные программы, как на священное писание. Они ожидали, что он поступит так же, как раньше: будет выслеживать жертву и нападать скрытно. В этом и заключалась их ошибка. Используя телефон, он наблюдал за двумя репортерами через собственные камеры безопасности госпиталя и знал, что они готовят место встречи. Убедившись, что они выманили для него цель, он действовал быстро и дерзко. Теперь он исчез, превратившись в размытое пятно, и был уверен, что они в панике мечутся по его следу.

Но они опоздали.

Он был доволен собой. Последняя нить, связывающая его с сайтом и списком, определенно была оборвана. Пришло время лететь на юг на зимовку, возможно, сменить оперение и подготовиться.

А потом он вернется, чтобы закончить начатое, когда этого будут ждать меньше всего.

Он загнал «Теслу» вверх по рампе в гараж «Беверли-центра», поднявшись на самый верх, на четвертый уровень. Машин здесь было немного; он полагал, что торговый центр заполняется людьми ближе к вечеру. Он припарковался в юго-восточном углу.

Сквозь декоративную стальную решетку, опоясывающую здание, он видел улицу Ла-Сьенега-бульвар внизу. В потоке машин мелькали проблесковые маячки на гражданских автомобилях. Он знал, что это федералы, которых он только что перехитрил и выставил идиотами. Пошли они. Они ищут вслепую и никогда его не найдут.

Вскоре над головой послышался шум вертолета. Удачи вам, ребята. И удачи владельцу каждой черной «Теслы», которого сейчас остановят федералы с оружием наготове и яростью в глазах.

Он осмотрел себя в зеркале заднего вида. Накануне вечером он побрил голову — на случай, если им удалось получить его описание. Свежевыбритый скальп оказался ослепительно белым, и пришлось втирать в кожу автозагар, купленный в аптеке. За ночь подушка окрасилась, но средство сработало. Теперь казалось, что он ходит лысым уже много лет. Новый образ ему нравился, и все утро он то и дело ловил свое отражение в зеркалах.

Он опустил стекла сантиметра на два-три, чтобы впустить воздух, заглушил двигатель и открыл дверь. Прежде чем выйти, достал коробок спичек и пачку сигарет. Чиркнув спичкой, он прикурил и глубоко затянулся, наблюдая в зеркале, как тлеет кончик сигареты. Едкий дым обжег легкие, и он закашлялся. Так случалось всегда. Затем он обернул картонный коробок спичек вокруг середины сигареты и положил этот самодельный запал на центральную консоль. Он пристроил конструкцию так, чтобы сигарета была слегка наклонена вниз и огонь медленно подбирался к спичечным головкам. Если повезет, спички даже не понадобятся — сигарета сама сделает дело.

Он вышел из машины, захлопнул водительскую дверь и быстро перешел к капоту. Осмотрел передний бампер и пластиковую юбку под ним на предмет крови или ошметков. Ничего не заметив, он наклонился, чтобы заглянуть под днище. Кровь капала на бетон, словно масло из двигателя бензинового автомобиля.

Он улыбнулся. Ирония судьбы.

Он вернулся к борту машины и открыл заднюю пассажирскую дверь. На сиденье лежал баллон с природным газом, который он скрутил с барбекю у бассейна в доме Хэммонда. Резиновый шланг он обрезал сантиметрах в семи от соединения, а затем стравил большую часть газа. Ему не нужен был мощный взрыв. Достаточно просто сделать то, что требовалось.

Открыв вентиль, он услышал шипение остатков газа, заполняющего салон. Он отступил назад, стянул перчатки и бросил их в машину. «Тесла» сослужила ему хорошую службу. Он будет по ней скучать.

Толкнув дверь локтем, он закрыл машину и направился к эскалатору, ведущему на улицу.

Уже на втором пролете эскалатора он услышал характерный глухой хлопок воспламенения внутри «Теслы». Недостаточно сильный, чтобы выбить стекла, но вполне достаточный, чтобы охватить салон огнем и выжечь любые следы последнего владельца.

Он был уверен, что они никогда не узнают, кто он. Машина была угнана в Майами, а номера на ней стояли от точно такой же «Теслы», припаркованной на долгосрочной стоянке в аэропорту Лос-Анджелеса. У них может быть его фотография, но они никогда не узнают его имени. Он принял слишком много мер предосторожности.

Он открыл приложение Uber на телефоне и заказал машину к выходу из торгового центра со стороны Ла-Сьенега. В строке назначения он набрал:

Приложение сообщило, что водитель по имени Ахмет уже в пути и доставит его в аэропорт через пятьдесят пять минут. Этого времени вполне хватит, чтобы решить, куда лететь.

Спустя сто дней после выхода нашей первой статьи Сорокопут всё еще не был опознан и пойман. За это время мы с Эмили Этуотер написали еще тридцать две статьи, держа руку на пульсе расследования и опережая остальные СМИ, которые налетели, словно саранча, после нашей первой публикации. Майрон Левин договорился об эксклюзивном партнерстве с «Los Angeles Times», и большинство наших материалов выходило на передовицах, на самых видных местах. Мы освещали расширяющееся расследование и подтверждение двух других жертв. Мы опубликовали подробный разбор дела Уильяма Ортона и случая с изнасилованием, от которого он отвертелся. Мы написали статью о Гвинет Райс, а позже освещали сбор средств на её лечение. Мы даже писали материалы, фиксирующие тошнотворное онлайн-обожествление Сорокопута группами инцелов, которые праздновали то, что он сотворил со своими жертвами.

Опасения Майрона Левина о потере половины штата сбылись, но по неожиданным причинам. Поскольку Сорокопут всё еще был где-то там, Эмили начала слишком сильно бояться, что мы станем его следующими мишенями. Когда история начала «терять кислород» из-за отсутствия новостей, она решила уйти из «FairWarning». Нам поступили предложения о книге и подкасте. Мы решили, что она займется книгой, а я запишу подкаст. Она вернулась в Англию, в глухое место, о котором даже я не знал. Она утверждала, что так лучше, потому что секретность означала, что меня никто не сможет заставить выдать её местонахождение. Мы общались почти каждый день, и я отправлял ей по электронной почте сырые материалы для финальных статей, которые она писала под нашими именами.

Отметка в сто дней стала финишной чертой и для меня в «FairWarning». Я подал заявление об уходе и решил, что о любых новых поворотах дела буду рассказывать в подкасте. Это была новая форма журналистики, и мне нравилось заходить в звукозаписывающую будку и рассказывать, а не писать историю.

Я назвал его *Murder Beat* — «Убойный отдел».

Майрон не слишком расстроился из-за необходимости искать нам замену. Теперь у него был целый ящик резюме от журналистов, желающих работать на него. Сорокопут сделал «FairWarning» знаменитым. Газеты, веб-сайты и теленовости по всему миру были вынуждены ссылаться на нас как на первоисточник. Я выступал в качестве гостя на CNN, в «Good Morning America» и «The View». Программа «60 минут» следила за нашими репортажами, а «Washington Post» опубликовала профиль обо мне и Эмили, даже сравнив наше иногда конфликтное партнерство с величайшим журналистским тандемом в истории: Вудвордом и Бернстайном.

Читательская аудитория «FairWarning» выросла, и не только в дни выхода статей о Сорокопуте. Спустя сто дней мы начали замечать и рост пожертвований. Майрону уже не приходилось столько висеть на телефоне, умасливая потенциальных спонсоров. В «FairWarning» всё было хорошо.

Последняя статья, которую мы с Эмили написали, принесла мне едва ли не больше всего удовлетворения из всех тридцати двух. Речь шла об аресте Уильяма Ортона за сексуальное насилие. Наши материалы о Маршалле Хаммонде и Роджере Фогеле подтолкнули власти округа Ориндж возобновить расследование обвинений в том, что Ортон накачал наркотиками и изнасиловал свою бывшую студентку. Они установили, что Хаммонд взял образец ДНК, предоставленный Ортоном в лабораторию шерифа, и подменил его неизвестным образцом, тем самым обеспечив результат «Совпадений нет» с мазками из набора улик по делу об изнасиловании. В ходе нового расследования у Ортона взяли еще один образец и сравнили его с материалом из набора. Произошло совпадение, Ортон был арестован, ему предъявили обвинения.

В большинстве случаев журналистика — это просто упражнение в освещении ситуаций и событий, представляющих общественный интерес. Редко когда она приводит к свержению коррумпированного политика, изменению закона или аресту насильника. Когда такое случается, удовлетворение безмерно. Наши статьи о Сорокопуте предупредили общественность и, возможно, спасли жизни. Они также отправили насильника в тюрьму. Я гордился тем, чего мы достигли, и гордился тем, что называю себя журналистом во времена, когда эта профессия постоянно подвергается нападкам.

Пожав руку Майрону и в последний раз покинув офис, я отправился в бар ресторана «Мистраль», чтобы встретиться с Рэйчел и отпраздновать конец одной главы моей жизни и начало другой. Таков был план, но вышло иначе. Сто дней я носил в себе вопрос, который больше не мог сдерживать.

Рэйчел уже была в баре, сидя у дальнего левого края, где стойка изгибалась к стене; там были два места, которые мы всегда старались занять. Эта точка давала нам приватность и вид на бар и ресторан одновременно. В центре длинной стороны сидела пара, а на противоположном от Рэйчел конце — одинокий мужчина. Как и в большинство вечеров, поначалу посетителей было мало, наплыв ожидался позже.

В этот вечер работала Французская Импрессионистка. Так Рэйчел в приватных беседах начала называть Эль, барменшу с фальшивым французским акцентом. Я подозвал её, заказал мартини и вскоре уже чокался с Рэйчел.

— За новые начинания, — сказала Рэйчел.

— Sláinte,[3] — ответил я.

— О, так теперь у нас ирландский поэт в пару к Французской Импрессионистке?

— Ага, поэт дедлайнов. Бывший, наверное. Теперь поэт подкастов.

Мой ирландский акцент звучал неубедительно, поэтому я отбросил его и выпил половину мартини. Жидкая храбрость для главного вопроса, который я должен был задать.

— Мне кажется, у Майрона даже слеза блеснула, когда я прощался сегодня, — сказал я.

— О, я буду скучать по Майрону, — ответила Рэйчел.

— Мы еще увидимся с ним, он согласился прийти на подкаст, чтобы дать апдейты по делу Сорокопута. Это прорекламирует сайт.

— Это хорошо.

Я допил мартини, и Эль быстро налила еще один. Мы с Рэйчел болтали о пустяках, пока я понижал уровень в бокале. Я заметил, что она не обновила свой напиток и даже заказала стакан воды. Она то и дело поглядывала вдоль стойки на мужчину, сидевшего в одиночестве на другом конце.

Я опирался локтями о барную стойку и теперь потирал руки, выгибая пальцы назад. По мере того как уровень алкоголя во мне повышался, моя смелость испарялась. Я уже подумывал оставить свои подозрения на другой вечер — как и в предыдущие девяносто девять.

— Ты передумал? — спросила Рэйчел.

— Нет, вовсе нет, — сказал я. — Почему?

— Наблюдение: ты заламываешь руки. И ты кажешься… не знаю. Задумчивым? Озабоченным? Сам не свой.

— Ну… Я должен спросить тебя кое о чем, о чем собирался спросить уже давно.

— Конечно. О чем?

— В тот вечер в «Грейхаунде», когда ты изображала источник и сливала нам с Эмили всю эту информацию про Фогеля, и описывала фото с наблюдения, которое ты видела…

— Я не изображала. Я была твоим источником, Джек. В чем вопрос?

— Это была подстава, да? Ты и ФБР — этот тип Мец — вы хотели, чтобы мы вывели Сорокопута на Фогеля. Поэтому ты сказала нам…

— О чем ты говоришь, Джек?

— Я просто должен это сказать. Это то, о чем я думал. Просто скажи мне. Я выдержу. Наверное, дело в твоей преданности людям, которые тебя выгнали. Это была какая-то сделка, чтобы вернуться, или…

— Джек, заткнись на хрен, пока ты снова не испортил что-то хорошее.

— Серьезно, это я все испорчу? Ты провернула это с ними, а я тот, кто все портит? Это ведь…

— Я не хочу говорить об этом прямо сейчас. И хватит пить.

— О чем ты? Я могу пить. Я могу дойти домой пешком, если переберу, но сейчас я даже не близок к этому. Я хочу, чтобы ты сказала мне, был ли это сговор между тобой и ФБР.

— Я сказала тебе, не был. И послушай, у нас тут проблема.

— Я знаю. Тебе следовало мне сказать. Я бы…

— Нет, я не об этом. У нас проблема прямо здесь.

Ее голос упал до тревожного шепота.

— О чем ты говоришь? — спросил я.

— Просто подыгрывай, — сказала она.

Она повернулась, поцеловала меня в щеку, затем обняла за шею и прижалась близко. Публичные проявления чувств были для нее редкостью. Я понял: что-то происходит. Либо она шла на странные ухищрения, чтобы отвлечь меня от вопроса, либо что-то было ужасно не так.

— Тот парень на другом конце бара, — прошептала она мне на ухо. — Веди себя естественно.

Я потянулся за своим бокалом и бросил взгляд вдоль стойки на мужчину, сидевшего в одиночестве. Ничего подозрительного в нем мне не показалось. Перед ним стоял стакан для коктейлей, наполовину заполненный льдом и прозрачной жидкостью. В стакане также плавал ломтик лайма.

Я развернул стул так, чтобы оказаться лицом к Рэйчел. Мы держали друг друга за руки.

— Что с ним? — спросил я.

— Он вошел сразу после меня и всё еще цедит свой первый напиток, — сказала она.

— Ну, может, он растягивает удовольствие. Ты тоже на первом.

— Это только из-за него. Он как бы наблюдает за нами, не наблюдая. Наблюдает за мной.

— Что это значит?

— Это значит, что он ни разу не посмотрел в эту сторону с тех пор, как пришел. Но он использует зеркала.

За баром тянулось большое зеркало, еще одно было на потолке над ним. Я мог видеть этого мужчину в обоих, а значит, и он мог видеть нас.

— Ты уверена? — спросил я.

— Да, — ответила она. — И посмотри на его плечи.

Я проверил: плечи были широкими, а бицепсы и шея — мощными. В дни после того, как стало известно о Сорокопуте, ФБР отрабатывало теорию, что он бывший заключенный, который накачался в тюрьме и, возможно, там же отточил свой прием по ломанию шеи. Расследование сосредоточилось на нераскрытом убийстве заключенного в тюрьме штата Флорида в Старке, чье тело нашли за промышленной стиральной машиной в прачечной. Его шея была сломана настолько сильно, что причиной смерти указали внутреннюю декапитацию.

Дело так и не раскрыли. В тюремной прачечной работало несколько заключенных, у других был к ней доступ, но объективы камер наблюдения запотели от пара из сушилок — проблема, о которой персонал неоднократно сообщал, но которую так и не решили.

Более месяца Бюро просматривало видео с камер тюремного двора и проверяло данные каждого заключенного, работавшего в прачечной или имевшего к ней доступ в день убийства. Агент Мец сказал мне, что уверен: того заключенного убил Сорокопут. Убийство произошло четыре года назад, задолго до начала серии убийств Сорокопута, и соответствовало почерку, приписываемому ему начиная с Флориды.

— Ладно, — сказал я. — Но погоди минуту.

Я достал телефон и зашел в фотоархив. У меня все еще хранилось фото с фотороботом Сорокопута. Я открыл его и наклонил экран к Рэйчел.

— Не очень-то похож, — заметил я.

— Я не особо доверяю фотороботам, — сказала она.

— А как же Гвинет, которая сказала, что сходство сильное?

— Она была на эмоциях. Она хотела, чтобы это было совпадение.

— Фоторобот «Унабомбера» был точным.

— Один на миллион. К тому же фоторобот Сорокопута крутили по всем телеканалам страны. Он бы изменил внешность. Это фишка инцелов. Пластическая хирургия. Плюс он подходящего возраста: около тридцати пяти.

Я кивнул.

— Так что нам делать? — спросил я.

— Ну, во-первых, вести себя так, будто мы не знаем, что он здесь, — сказала Рэйчел. — А я попробую подключить Меца.

Она достала телефон и открыла камеру. Она держала телефон так, будто собиралась сделать селфи. Мы наклонились друг к другу и улыбнулись в экран, пока она фотографировала мужчину на другом конце бара.

Она мгновение изучала снимок.

— Еще один, — сказала она.

Мы улыбнулись, и она сделала еще одно фото, на этот раз приблизив зум к его лицу. К счастью, Эль наклонилась, беседуя с парой в центре, так что у Рэйчел был чистый обзор.

Я наклонился посмотреть, что у нее получилось, и фальшиво рассмеялся, будто фото вышло неудачным.

— Удали, — сказал я. — Я выгляжу как дерьмо.

— Нет, мне нравится, — ответила она.

Рэйчел редактировала настоящий снимок, увеличивая его настолько, насколько возможно без потери четкости, а затем сохранила. Закончив, она отправила его агенту Мецу с сообщением:

Мы делали вид, что болтаем, ожидая ответа.

— Откуда он мог узнать, что нужно следить за тобой здесь? — спросил я.

— Это легко, — ответила Рэйчел. — Я фигурировала и в твоих статьях, и в подкасте. Он мог проследить за мной от офиса. Я приехала прямо сюда, как только закрылась.

Это звучало правдоподобно.

— Но это противоречит профилю, — возразил я. — Профайлеры Бюро в один голос твердили, что им движет не месть. История уже вышла наружу. Зачем рисковать и возвращаться, чтобы сделать что-то с нами? Это поведение, которого он раньше не проявлял.

— Я не знаю, Джек, — сказала Рэйчел. — Может, дело в чем-то другом. Ты делал много обобщающих заявлений о нем в подкасте. Может, ты его разозлил.

Экран ее телефона загорелся ответным сообщением от Меца.

Рэйчел отправила в ответ адрес и спросила расчетное время прибытия машины «Лифт». Мец ответил, что это займет сорок минут.

— Ладно, значит, заказываем еще по одному и ведем себя так, будто никто из нас не может сесть за руль, — сказала Рэйчел. — Имитируем вызов «Лифта», а потом садимся в машину к Амину.

— Что такое «подкова»? — спросил я.

— Они устроят автомобильную ловушку. Мы заезжаем внутрь, он следует за нами, они смыкают подкову за его спиной, и ему некуда деваться.

— Ты когда-нибудь участвовала в ловушке-подкове раньше?

— Я? Нет. Но я уверена, что они участвовали.

— Будем надеяться, что сработает.

Сорок минут спустя мы сидели на заднем сиденье минивэна с логотипом «Lyft», за рулем которого находился агент Амин. Машина тронулась от ресторана «Мистраль» и направилась на запад по бульвару Вентура.

— Какой план? — спросила Рэйчел.

— Мы организовали «подкову», — ответил Амин. — Осталось только убедиться, что у вас есть «хвост».

— Мец поднял «птичку» в воздух?

— Да, но пришлось ждать, пока борт освободится с другой операции. Вертолет уже в пути.

— А сколько у нас машин?

— Четыре, включая этот «Lyft».

— Этого мало. Он может заметить слежку и уйти.

— Это всё, что мы смогли собрать в срочном порядке.

— Где «подкова»?

— Тайрон-авеню, к северу от 101-го шоссе. Она упирается в тупик у реки, ехать всего пять минут.

В темноте салона я заметил, как кивнула Рэйчел. Это, впрочем, мало помогло унять исходящее от нее напряжение.

На бульваре Ван-Найс мы свернули на север. Всего в нескольких кварталах впереди виднелась эстакада 101-го шоссе.

Рэйчел достала телефон и набрала номер. Я слышал только её реплики.

— Мэтт, ты руководишь этой операцией?

Я сразу понял, что она звонит Мецу.

— Он вышел из ресторана?

Она слушала, и её следующий вопрос подтвердил догадку: человек из бара последовал за нами.

— Где вертушка?

Она покачала головой, слушая ответ. То, что она услышала, ей явно не понравилось.

— Да, надеюсь.

Она дала отбой, но тон её последних слов ясно давал понять: она считала, что Мец всё делает не так.

Мы нырнули под эстакаду и тут же резко свернули на восток, на Риверсайд-драйв. Через четыре квартала Амин включил правый поворотник, приближаясь к Тайрон-авеню.

Амин слушал радиообмен через наушник. Получив указание, он передал его нам.

— Ладно, он у нас на хвосте, — сказал он. — Мы едем в тупик и останавливаемся. Вы двое остаетесь в машине. Что бы ни случилось, из минивэна не выходить. Это понятно?

— Понял, — сказал я.

— Понятно, — отозвалась Рэйчел.

Мы повернули. Улица была заставлена припаркованными машинами и слабо освещена. По обе стороны тянулись частные дома. В квартале впереди я видел шестиметровую стену поднятого над землей шоссе. Крыши легковых машин и грузовиков мелькали там, наверху, двигаясь слева направо — на запад, прочь из города.

— Это жилой район, и здесь слишком темно, — сказала Рэйчел. — Кто выбрал эту улицу?

— Это лучшее, что мы нашли за такое короткое время, — ответил Амин. — Всё сработает.

Я обернулся и посмотрел в заднее стекло: фары полоснули по дороге — машина медленно вписалась в поворот и двинулась за нами по Тайрон-авеню.

— Вот и он, — сказал я.

Рэйчел бросила взгляд назад, затем вперед; она явно разбиралась в этом маневре лучше меня.

— Где отсечка? — спросила она.

— Сейчас будет, — ответил Амин.

Я всматривался в окна, гадая, что значит «отсечка». Как только мы проехали просвет справа, я увидел, как вспыхнули фары автомобиля, стоявшего задним ходом на подъездной дорожке. Машина резко вырвалась на проезжую часть позади нас и встала как вкопанная перед преследователем, отрезая нас от него. Я наблюдал за этим через заднее стекло. Одновременно с другой подъездной дорожки, позади машины преследователя, выскочил еще один автомобиль, замыкая ловушку.

Я увидел, как агенты высыпали из двух правых дверей первой машины и заняли позиции под прикрытием капота. Я предположил, что то же самое произошло и с автомобилем, замыкающим «коробочку».

Амин продолжал ехать, увеличивая дистанцию между нами и местом захвата.

— Останови здесь! — крикнула Рэйчел. — Стоп!

Игнорируя её, Амин начал плавно тормозить только когда мы достигли конца улицы, упиравшегося в забор, ограждающий бетонное русло реки Лос-Анджелес. Рэйчел потянулась к ручке боковой двери еще до того, как машина полностью остановилась.

— Оставайтесь в машине, — скомандовал Амин. — В машине, я сказал!

— Чушь собачья, — бросила Рэйчел. — Если это он, я хочу это видеть.

Она выпрыгнула наружу.

— Чёрт возьми, — выдохнул Амин.

Он выскочил следом и через открытую дверь указал на меня пальцем:

— Ты сидишь здесь.

И бросился догонять Рэйчел. Я выждал секунду, решив, что тоже не собираюсь это пропускать.

— К чёрту.

Я выбрался через дверь, которую оставила открытой Рэйчел. Оглядевшись, я увидел её у самой блокады. Амин был прямо за ней. Я перебежал на правый тротуар и двинулся вверх по улице, прикрываясь припаркованными у бордюра машинами.

Ловушка теперь освещалась фарами и прожектором вертолета, который вынырнул со стороны автострады. Я услышал крики людей впереди, их голоса становились всё тревожнее.

Затем я отчетливо услышал одно слово, повторенное множеством глоток:

— Оружие!

Тут же последовал залп. Слишком много выстрелов, чтобы их можно было разделить или сосчитать. Всё закончилось за пять, может, десять секунд. Я инстинктивно пригнулся за линией машин у бордюра, но продолжал двигаться вперед.

Стрельба стихла, я выпрямился и ускорил шаг, сканируя взглядом пространство в поисках Рэйчел, чтобы убедиться, что она цела. Я нигде её не видел.

После жуткой тишины снова начались крики, и я услышал сигнал «чисто».

Добравшись до «коробочки», я проскользнул между двумя машинами в пятно света, падающего сверху.

Человек из бара лежал на спине рядом с открытой дверью старой «Тойоты». Я увидел пулевые ранения на его левой руке, в груди и шее. Он был мертв, его открытые глаза остекленели, уставившись в пустоту на зависший вертолет. Агент в куртке с надписью ФБР стоял в двух с половиной метрах от него, широко расставив ноги над хромированным пистолетом, валявшимся на земле.

Когда он слегка повернулся, я узнал агента, которого встретил после того, как Роджера Фогеля сбил Сорокопут. Это был Мец.

И он увидел меня.

— Эй, Макэвой! — заорал он. — Назад! А ну, сука, назад!

Я развел руки в стороны, демонстрируя безоружность. Мец подал знак другому агенту, стоявшему неподалеку.

— Верни его в машину, — приказал он.

Агент двинулся ко мне. Он схватил меня за руку, но я вырвался и посмотрел на Меца.

— Мец, ты, должно быть, шутишь! — крикнул я.

Агент шагнул ко мне, чтобы схватить жестче. Мец оставил свою позицию над пистолетом и направился ко мне, подняв руку, чтобы остановить подчиненного.

— Я сам разберусь, — сказал Мец. — Следи за оружием.

Агент сменил направление, а Мец подошел ко мне. Он не стал меня трогать, но раскинул руки, словно пытаясь закрыть собой вид на лежащего позади мертвеца.

— Джек, послушай, тебе нельзя здесь находиться, — сказал он. — Это место преступления.

— Что случилось? — спросил я. — Где Рэйчел?

— Рэйчел… я не знаю. Но, Джек, ты должен отойти. Дай нам сделать свою работу, а потом поговорим.

— Он выхватил пистолет?

— Джек…

— Это был он? Сорокопут не пользовался пистолетом.

— Джек, слушай меня. Мы не будем обсуждать это прямо сейчас. Дай нам закончить осмотр, и мы поговорим. Вернись на тротуар немедленно, или у нас будут проблемы. Я тебя предупредил.

— Я пресса. Я имею право здесь быть.

— Имеешь, но не посреди чёртова места преступления. Моё терпение лопается…

— Джек…

Мы оба обернулись. Рэйчел стояла между двумя припаркованными машинами позади меня.

— Рэйчел, уведи его сейчас или вытаскивай под залог потом, — сказал Мец.

— Джек, пошли, — сказала она.

Она махнула мне рукой. Я оглянулся на мертвеца на асфальте, затем повернулся и пошел к ней. Она прошла между машинами и поднялась на тротуар. Я последовал за ней.

— Ты видела стрельбу? — спросил я.

— Я только видела, как он упал, — ответила она.

— У него был пистолет. Это не…

— Я знаю. Мы получим ответы, но сейчас нужно отступить и дать им сделать своё дело.

— Это безумие. Двадцать минут назад этот парень сидел в баре прямо напротив нас. А теперь он мертв. Я только сейчас понял: мне нужно позвонить Майрону. Я должен сказать ему, что у нас есть материал для еще одной статьи.

— Давай подождем с этим, Джек. Пусть они закончат работу, а там посмотрим, что скажет Мец.

— Ладно, ладно.

Я поднял руки, сдаваясь. И тут я заговорил, не подумав ни о содержании, ни о последствиях своих слов.

— Я спрошу его и о том дне тоже. Меца. Посмотрим, станет ли он отрицать, что это была подстава.

Рэйчел повернулась и посмотрела на меня. Сначала она ничего не сказала. Просто медленно покачала головой.

— Идиот, — произнесла она. — Опять ты за своё.

Мы собрались в студии «Сан Рэй» на бульваре Кауэнга, чтобы записать финальный выпуск подкаста о Сорокопуте. Финальный — по крайней мере до тех пор, пока в деле не произойдет прорыв, достойный нового эпизода. Позади осталось семнадцать выпусков. Я рассмотрел эту историю со всех мыслимых ракурсов и проинтервьюировал каждого, кто имел хоть какое-то отношение к делу и был готов говорить под запись. В их число вошла даже Гвинет Райс: мы записали её прямо в больничной палате, хотя голос её теперь звучал как жутковатое электронное порождение, исходящее из динамиков ноутбука.

Этот последний эпизод задумывался как широко разрекламированная дискуссия в прямом эфире, на которую я собрал столько участников событий, сколько смог. В студии звукозаписи стоял круглый стол. За ним сидели Рэйчел Уоллинг, агент Метц из ФБР, детектив Руис из полиции Анахайма, Майрон Левин из «FairWarning» и Эрве Гаспар — адвокат, представлявший интересы Джессики Келли, жертвы по делу Уильяма Ортона. Я так и не смог выяснить, кто из двоих — Руис или Гаспар — был моим тайным информатором, моей «Глубокой Глоткой». Оба всё отрицали. Но Гаспар с готовностью принял приглашение участвовать в подкасте, тогда как Руиса пришлось уговаривать. Это склоняло чашу весов в сторону Гаспара: похоже, он наслаждался той тайной ролью, которую сыграл в этом деле.

И наконец, с нами на связи была Эмили Этуотер, звонившая из неизвестного уголка Англии, готовая отвечать на вопросы по телефону.

Звонки начали поступать еще до начала эфира. Это меня не удивило. Аудитория подкаста неуклонно росла. Более полумиллиона человек прослушали эпизод прошлой недели, в котором мы анонсировали это живое мероприятие.

Мы расселись вокруг стола, а Рэй Столлингс, звукоинженер и владелец студии, раздал гарнитуры, проверяя и настраивая микрофоны.

Для меня этот момент был мучительным. Прошло почти три месяца с попытки похищения, предпринятой Робинсоном Фелдером. За это время я видел Рэйчел лишь однажды — когда она заехала ко мне на квартиру забрать оставшиеся вещи.

Мы больше не встречались, несмотря на мои извинения и то, что я забрал назад обвинения, брошенные ей в тот последний вечер. Как она и предупреждала, мои слова разрушили всё. С нами было покончено. Чтобы заполучить её на финальный подкаст, мне пришлось развернуть целую кампанию по электронной почте — цифровую версию мольбы и ползания на коленях. Я мог бы спокойно провести эпизод и без неё, но надеялся, что, оказавшись с ней в одной комнате, я смогу высечь хоть какую-то искру или хотя бы получу шанс еще раз исповедаться в своих грехах и попросить прощения.

Это не был полный разрыв связи, поскольку мы всё еще были неразрывно спаяны делом Сорокопута. Она была моим источником. У неё был доступ к Метцу и расследованию ФБР; у меня был доступ к ней. Хотя мы общались только по электронной почте, это всё же было общением, и я не раз пытался вовлечь её в разговор, выходящий за рамки отношений «источник — репортер». Но она пресекала и отбивала любые подобные попытки, требуя, чтобы отныне мы сохраняли сугубо профессиональный тон.

Я наблюдал за ней, пока Рэй устанавливал микрофон перед её губами и просил произнести свое имя для настройки уровня звука. Она все это время избегала встречаться со мной взглядом. Оглядываясь назад, я был озадачен этим поворотом событий не меньше, чем всем остальным, что произошло в этом деле. Я не мог понять, что такого было — или чего не хватало — внутри меня, что заставляло сомневаться в очевидном и искать трещины в самом надежном фундаменте.

Как только мы вышли в эфир, я начал с заготовленного вступления, которое использовал в начале каждого выпуска:

— Смерть — это моя тема. Я зарабатываю ею на жизнь. На ней я строю свою профессиональную репутацию… Я Джек Макэвой, и это «Убойный отдел», тру-крайм подкаст, который уводит вас за заголовки газет и ставит на след убийцы вместе со следователями, ведущими дело.

— Этот эпизод завершает наш первый сезон живой дискуссией с участием следователей, адвокатов и журналистов, которые сыграли свою роль в разоблачении и охоте на серийного убийцу, известного как Сорокопут…

И всё в таком духе. Я представил участников круглого стола и начал принимать вопросы слушателей. Большинство из них были простыми и предсказуемыми. Я выступал в роли модератора, выбирая, кому из участников переадресовать вопрос. Всех заранее проинструктировали отвечать коротко и четко. Чем короче ответ, тем больше вопросов мы успеем охватить. Я направлял Рэйчел больше вопросов, чем следовало бы, полагая, что это создаст иллюзию нашего общения. Но через какое-то время это стало ощущаться пустым и неловким.

Самый необычный звонок поступил от женщины, назвавшейся Чарис. Она не задала вопроса о деле Сорокопута. Вместо этого она рассказала, что одиннадцать лет назад её сестру Кайли похитили и убили, бросив тело в песке под пирсом в Венисе. Она сказала, что полиция так никого и не арестовала, и, насколько ей известно, расследование не ведется.

— Мой вопрос: не могли бы вы расследовать её дело? — спросила Чарис.

Вопрос был настолько неожиданным, что я запнулся с ответом.

— Ну, — сказал я, — я, наверное, мог бы взглянуть на него и проверить, что сделала полиция, но я не детектив.

— А как же Сорокопут? — настаивала Чарис. — Вы же расследовали его дело.

— Обстоятельства были немного другими. Я работал над статьей, и она переросла в дело о серийных убийствах. Я…

Меня прервали гудки. Чарис повесила трубку.

После этого я вернул дискуссию в нужное русло, но эпизод всё равно затянулся. Заявленный час растянулся на полтора, и единственными моментами, когда мы отвлекались от вопросов слушателей, были рекламные вставки наших спонсоров — в основном других криминальных подкастов.

Дозвонившиеся слушатели были в восторге от «Убойного отдела», и многие с нетерпением спрашивали, о чем будет следующий сезон и когда он начнется. На эти вопросы у меня пока не было официального ответа. Но было приятно осознавать, что там, снаружи, есть аудитория, которая ждет. Это немного подняло мой падающий дух.

Должен признаться, втайне я надеялся услышать его. Сорокопута. Я надеялся, что он был одним из слушателей подкаста и не сможет удержаться от соблазна позвонить, чтобы подразнить или пригрозить журналистам и следователям. Именно поэтому я позволил эфиру затянуться. Я хотел дать слово каждому дозвонившемуся, на случай, если он ждет своей очереди.

Но этого так и не случилось. Когда мы ответили на последний вопрос и отключили прямой эфир, я посмотрел через стол на Меца. Мы заранее обсуждали вероятность того, что «субъект» — как говорят в ФБР о неизвестном подозреваемом — позвонит. Он покачал головой, и я пожал плечами. Я взглянул на Рэйчел, сидевшую рядом с Мецем. Она уже снимала наушники. Потом я увидел, как она коснулась его руки и наклонилась, чтобы что-то прошептать. Жест показался мне слишком интимным. Мое настроение упало еще ниже.

Я завершил запись дежурными благодарностями всем причастным: участникам, спонсорам, студии и звукорежиссеру. Я пообещал слушателям, что мы вернемся с новой главой в деле Сорокопута, как только что-нибудь произойдет. Мы закончили под мелодию саксофонистки Грейс Келли «By the Grave».

Вот и всё. Я снял наушники и повесил их на стойку микрофона. Остальные сделали то же самое.

— Спасибо всем, — сказал я. — Это было хорошо. Я надеялся, что Сорокопут позвонит, но он, наверное, был занят стиркой сегодня.

Это была жалкая и бестактная попытка пошутить. Никто даже не улыбнулся.

— Мне нужно в дамскую комнату, — сказала Рэйчел. — Так что я ухожу. Рада была всех видеть.

Вставая, она улыбнулась мне, но я не мог возлагать на эту улыбку никаких надежд. Я смотрел, как она выходит из студии.

Гаспар и Руис ушли следующими, так как им обоим предстояло ехать обратно в округ Ориндж. Я спросил Рэя, на линии ли еще Эмили, но он сказал, что она отключилась. Майрон ушел следующим, за ним Метц. Я остался с Рэем, который спрашивал, хочу ли я, чтобы он сократил запись до часа или выложил её целиком как финал сезона. Я сказал ему выкладывать всё. Те, кто не слушал прямой эфир, смогут скачать полную версию и слушать столько, сколько захотят.

Я спустился на лифте в подвал здания. Гараж был вечно переполнен, и парковщик по имени Родриго постоянно переставлял машины, запертые вторым рядом, чтобы люди могли въезжать и выезжать. Когда двери лифта открылись, я увидел через нишу, что Рэйчел стоит в гараже вместе с Метцем, ожидая свои машины. Я задержался на мгновение. Сам не знаю почему. Я подумал, что если Мец получит свою машину первым, у меня будет шанс поговорить с Рэйчел и, может быть, пригласить её на встречу, чтобы прояснить ситуацию между нами. За последний месяц я использовал доходы от рекламы в подкасте, чтобы взять в лизинг новую машину и снять квартиру побольше. После десяти лет езды на раздолбанном джипе я обзавелся новым авто: внедорожником «Рендж Ровер», который был воплощением зрелости и безопасности. Я подумал, может, мы оставим машину Рэйчел в гараже и пройдемся вверх по улице до ресторана «Miceli’s», чтобы выпить по бокалу вина.

Но я ошибся. Родриго подогнал машину, которую я узнал как служебный автомобиль федералов, и они оба направились к ней; Рэйчел пошла к пассажирской двери. Это сказало мне больше, чем я хотел знать. Сгорая от стыда, я подождал, пока они отъедут, прежде чем выйти из ниши в гараж.

Но я не рассчитал время. Как только я вышел, Рэйчел повернулась на сиденье, чтобы потянуться за ремнем безопасности. Наши взгляды встретились, и она улыбнулась, пока машина федералов выезжала. Я принял это как улыбку-извинение. И как прощальный взгляд.

Родриго подошел ко мне сзади.

— Мистер Джек, — сказал он. — Ваша готова. Первый ряд, ключи на переднем колесе.

— Спасибо, Родриго, — ответил я, всё еще провожая взглядом машину Меца, поворачивающую из гаража на Кауэнгу.

Как только она скрылась из виду, я в одиночестве побрел к своей машине.

Я решил, что мне некуда ехать, кроме как домой. Выехав на Кауэнгу, я направился на север. Я следовал по дороге, огибающей большой изгиб на запад, пока она не перешла в бульвар Вентура, и я оказался в Студио-Сити. Мое новое жилье представляло собой двухкомнатную квартиру на Вайнленд. Я размышлял о том, что́ только что увидел на парковке, и как мне следует это толковать. Я не следил за дорогой и не заметил вспыхнувших впереди стоп-сигналов.

Система предотвращения столкновений моего нового внедорожника сработала мгновенно, и с приборной панели раздался резкий сигнал тревоги. Я вынырнул из своих мыслей и ударил по тормозам обеими ногами. Внедорожник с визгом остановился в полуметре от «Приуса», застывшего передо мной. Я почувствовал глухой толчок удара сзади.

— Черт!

Я успокоился, проверил зеркало заднего вида, затем вышел осмотреть повреждения. Я подошел к багажнику и увидел, что машина позади меня стоит метрах в двух. На задней части моего автомобиля не было и следа повреждений. Я посмотрел на другого водителя. Его окно было опущено.

— Ты меня ударил? — спросил я.

— Нет, я тебя не бил, — возмущенно ответил он.

Я снова осмотрел заднюю часть своей машины. На ней всё еще висели временные номера.

— Эй, приятель, может, сядешь в свою красивую новую тачку и поедешь дальше? — крикнул водитель. — Ты задерживаешь движение этой херней.

Я отмахнулся от него и его грубости и забрался обратно на водительское сиденье, сбитый с толку всей этой ситуацией. Я продолжил движение, размышляя о случившемся. Я определенно почувствовал какой-то тяжелый глухой удар, когда нажал на тормоза. Я подумал, не сломалось ли что-то в новой машине или не разболталось ли, а затем вспомнил про «Икею». Моя новая квартира была почти в два раза больше старой. Это потребовало больше мебели, и с тех пор как у меня появился новый внедорожник, я сделал несколько рейсов в «Икею» в Бербанке, активно используя задний багажный отсек. Но я был уверен, что ничего там не оставил. Отсек был пуст. Или должен был быть пуст.

И тут меня осенило. Я проверил зеркало заднего вида, но на этот раз меня больше интересовало то, что находилось по мою сторону заднего стекла, а не за машиной. Выдвижная шторка багажного отделения была на месте. Ничего подозрительного.

Я достал телефон и набрал Рэйчел. Звонок оглушительно раздался из динамиков стереосистемы. Я забыл о Bluetooth-соединении, которое настроил мне продавец при выдаче машины.

Я быстро нажал кнопку на панели, отключая аудиосистему. Гудки вернулись обратно в телефон у моего уха.

Но Рэйчел не ответила. Вероятно, она всё еще была с Метцем и подумала, что я звоню ради какого-нибудь сентиментального разговора в духе «давай начнем всё сначала». Включилась голосовая почта, и я сбросил вызов.

Я позвонил снова и, пока ждал ответа, потянулся к ноутбуку на соседнем сиденье и открыл его. Я знал, что номер мобильного Меца был у меня в файле на рабочем столе. Но на этот раз Рэйчел ответила.

— Джек, сейчас не самое подходящее время.

Я захлопнул крышку ноутбука и заговорил тихим голосом:

— Ты с Метцем?

— Джек, я не собираюсь обсуждать, с кем я…

— Я не в том смысле. Ты всё еще едешь в машине с Метцем?

Я снова проверил зеркало заднего вида и понял, что мне нельзя говорить вслух.

— Да, — сказала Рэйчел. — Он просто подвозит меня до офиса.

— Проверь сообщения, — сказал я.

И отключился.

Движение снова замедлилось, когда я подъехал к перекрестку с Вайнленд. Я использовал этот момент, чтобы набрать сообщение Рэйчел.

Отправив сообщение, я понял, что автокоррекция исправила «Сорокопут» на «Страйк». Впрочем, я решил, что она поймет.

Она поняла, и я получил почти мгновенный ответ.

Я подъезжал к своему дому, но проехал мимо. И напечатал ответ.

Телефон завибрировал, на экране высветилось имя Рэйчел. Я принял вызов, но не сказал «алло».

— Джек?

Я кашлянул, надеясь, что она поймет: я не хочу выдавать, что разговариваю по телефону, человеку, прячущемуся сзади.

— Хорошо, я поняла, — сказала Рэйчел. — Ты не можешь говорить. Значит так, слушай, у тебя два варианта. Ты добираешься до людного места, заезжаешь на парковку, где есть народ, просто выходишь и бежишь от машины. Сообщи мне местоположение, и мы постараемся направить туда полицию, чтобы, надеемся, поймать его.

Она помолчала мгновение, ожидая хоть какой-то реакции, прежде чем перейти к варианту номер два. Должно быть, она расценила мое продолжающееся молчание как интерес к альтернативному плану.

— Хорошо, другой вариант — мы делаем всё, чтобы гарантированно взять его. Ты едешь к определенному месту, мы устраиваем «подкову», как делали раньше, и наконец ловим этого парня. Этот вариант для тебя более рискованный, конечно, но я думаю, если ты будешь продолжать движение, он ничего не предпримет. Он будет ждать.

Она выждала паузу. Я молчал.

— Итак, Джек, сделаем так. Кашляни один раз, если выбираешь первый вариант. Не кашляй, не делай ничего, если хочешь пойти по второму пути.

Я понял, что если возьму время на раздумье, мое молчание подтвердит, что я выбираю более рискованный второй вариант. Но это было нормально. В этот миг передо мной вспыхнул образ Гвинет Райс на больничной койке, окруженной трубками и аппаратами, и её электронная мольба не брать Сорокопута живым.

Я хотел второй вариант.

— Хорошо, Джек, вариант два, — сказала Рэйчел. — Кашляни сейчас, если я ошиблась.

Я промолчал, и Рэйчел приняла подтверждение.

— Тебе нужно выехать на 101-е шоссе и двигаться на юг, — сказала она. — Мы только что были на нем, там свободно. Ты сможешь добраться до Голливуда, а к тому времени у нас будет план. Мы разворачиваемся и будем там.

Я приближался к въезду на 170-е шоссе в южном направлении. Я знал, что менее чем через полтора километра оно сливается со 101-м. Рэйчел продолжила:

— Я буду держать линию открытой, пока Мэтт всё организует — он связывается с полицией Лос-Анджелеса. Они смогут мобилизоваться быстрее. Тебе просто нужно оставаться в движении. Он ничего не предпримет, пока машина едет.

Я кивнул, хотя и знал, что она меня не видит.

— Но если что-то случится и тебе придется остановиться, просто выходи из машины и беги. Спасайся, Джек… Мне нужно… чтобы ты был в безопасности.

Я уловил тихий, более интимный тон в её голосе и захотел ответить. Я надеялся, что мое молчание передало хоть что-то. Но так же быстро в моем сознании зашевелилось сомнение. Может, я всё-таки оставил что-то в багажном отделении? А толчок, который я почувствовал, был просто от выбоины на дороге? Я поднимаю на ноги ФБР и полицию Лос-Анджелеса, основываясь по сути на предчувствии. Я начал жалеть, что не кашлянул один раз и не направил машину к полицейскому участку Северного Голливуда.

— Окей, Джек, — голос Рэйчел вернулся к командному тону. — Я свяжусь с тобой, когда мы всё подготовим.

Мне повезло: я увидел впереди зеленый свет для поворота на въезд на автостраду.

Отбросив сомнения, я повернул. Въезд на шоссе сделал петлю, и вот я уже ехал на юг по 170-му. Я занял одну из полос слияния со 101-м и разогнал машину до ста километров в час. Рэйчел была права. Шоссе было умеренно загружено, но поток двигался. Час пик еще не наступил, и большая часть трафика шла на север, из центра города в пригороды Долины и дальше.

Как только я влился в поток на 101-м, я перестроился в скоростную полосу и держался в потоке, двигаясь теперь со скоростью около восьмидесяти километров в час. Каждые несколько секунд я поглядывал в зеркало заднего вида и держал телефон у левого уха. Я слышал голос Меца — он говорил по другому телефону в машине с Рэйчел. Звук был приглушенным, и я не мог разобрать всех слов. Но я определенно считывал тревогу в его тоне.

Вскоре я въехал на перевал Кауэнга и увидел впереди здание «Кэпитол Рекордс». Ожидая, пока Рэйчел вернется на линию и расскажет план, я складывал кусочки головоломки воедино. Я понял, что Сорокопут всё-таки был слушателем подкаста, и я сам дал ему всё необходимое. В конце каждого эпизода я рекламировал студию звукозаписи, когда благодарил Рэя Столлингса.

Затем я неоднократно объявлял время и дату живого круглого стола, который должен был стать финальным эпизодом.

Сорокопуту оставалось только проследить за зданием, где располагалась студия «Сан Рэй», чтобы понять, как использовать ситуацию в гараже в своих интересах. Парковщик оставлял ключи от машин, которые он переставлял, на правом переднем колесе каждого автомобиля. Сорокопут мог прокрасться внутрь, пока Родриго тасовал машины, использовать ключ, чтобы открыть мой «Рендж Ровер», а затем спрятаться сзади.

Вдруг я осознал, что есть и другая вероятность. Я раструбил о времени и месте записи подкаста на весь свет. Вполне возможно, что если кто-то и прячется сзади, то это не Сорокопут. Это мог быть еще один сумасшедший «инцел» вроде Робинсона Фелдера. Я отнял телефон от уха, чтобы попытаться написать об этой возможности Рэйчел, когда снова услышал её голос.

— Джек?

Я ждал.

— У нас есть план. Мы хотим, чтобы ты доехал до бульвара Сансет и съехал с шоссе. Съезд выведет тебя на Ван-Несс, на перекресток с Гарольд-Уэй. Сразу поворачивай направо на Гарольд-Уэй, мы будем готовы встретить тебя там. У полиции Лос-Анджелеса там уже два экипажа, и еще несколько в пути. Мы с Мэттом будем через две минуты. Прочисти горло, если ты понял и мы готовы действовать.

Я выждал секунду, а затем громко прочистил горло. Я был готов.

— Хорошо, Джек, теперь я хочу, чтобы ты попытался написать мне описание того, на чем ты едешь. Я знаю, ты упоминал в недавнем письме, что купил новую машину. Напиши марку, модель и цвет. Цвет важен, Джек. Мы должны знать, кого встречать. Также напиши, какой съезд ты проехал последним, чтобы мы понимали тайминг. Давай, но будь осторожен. Не разбейся, пока пишешь.

Я убрал телефон от уха и набрал нужную информацию в сообщении, постоянно переключая внимание с экрана на зеркало заднего вида и на дорогу.

Я только что отправил сообщение, добавив, что собираюсь проехать съезд на Хайленд, когда поднял глаза на дорогу и увидел, как по всем полосам вспыхнули стоп-сигналы.

Движение замирало.

Впереди произошла авария. Сидя за рулем высокого внедорожника, я мог видеть поверх крыш машин, скопившихся передо мной: в небо поднимался дым, а поперек дороги, блокируя скоростную полосу и левую обочину шоссе, стоял развернутый автомобиль.

Я понимал: нужно уходить вправо, пока я намертво не встал в заторе. Включив поворотник, я почти вслепую начал пробиваться через четыре полосы замедляющегося потока.

Мои маневры вызвали яростный хор клаксонов — водители вокруг пытались сделать то же самое. Движение замедлилось до черепашьего шага, расстояние между бамперами сжалось до минимума, но ни у кого на этой дороге не было такой чрезвычайной ситуации, как у меня. Мне было плевать на их разочарование и гудки.

— Джек? — раздался голос Рэйчел. — Я слышу сигналы, что там… Я знаю, ты не можешь говорить. Попробуй написать сообщение. Мы получили данные, которые ты отправил. Постарайся объяснить, что происходит.

Я сделал то, что делает большинство водителей в Лос-Анджелесе, когда остаются в машине одни. Я проклял пробку.

— Черт побери! Почему мы останавливаемся?

Мне оставалось преодолеть одну полосу, и я рассчитывал, что это будет самый быстрый способ обогнуть затор. Я больше не доверял зеркалам и, прижимая телефон к уху, крутился на сиденье, оценивая конкурентов через стекла.

— Хорошо, Джек, я поняла, — сказала Рэйчел. — Но поезжай по обочине, делай что хочешь, только доберись сюда.

Я кашлянул один раз, сам не зная, означало это «да» или «нет». Я знал только одно: нужно объехать пробку. Как только я минуем место аварии, шоссе будет свободно, и я полечу.

Я медленно прополз мимо съезда на Хайленд-авеню. Место аварии было метрах в двухстах впереди, не доезжая до съезда на Вайн-стрит. Именно там движение встало окончательно.

Теперь я видел людей, выходящих из машин и стоящих прямо на автостраде. Автомобили двигались по сантиметру, огибая дымящиеся обломки. Позади завыла сирена, и я понял: прибытие спасателей перекроет дорогу еще сильнее и надолго. Я также знал, что мог бы сам подъехать к этим спасателям с тем смертоносным грузом, который, как я полагал, везу. Но поймут ли они, что́ у меня в машине? Смогут ли они схватить его?

Я обдумывал эти вопросы и те полтора километра, что оставались мне до бульвара Сансет, когда сзади раздался громкий щелчок.

Я резко обернулся и увидел, что подпружиненная шторка багажного отделения сорвалась с креплений и свернулась в рулон, как оконный жалюзи.

Из багажника поднялась фигура. Мужчина. Он огляделся, словно пытаясь сориентироваться, а затем, должно быть, увидел через заднее стекло, что вой сирены принадлежит скорой помощи, пробирающейся к месту аварии.

Затем он повернулся и посмотрел прямо на меня.

— Привет, Джек, — сказал он. — Куда направляемся?

— Кто ты, мать твою? — выдохнул я. — Чего тебе надо?

— Думаю, ты знаешь, кто я, — ответил он. — И знаешь, чего я хочу.

Он начал перелезать через задние сиденья. Я бросил телефон и вдавил педаль газа в пол. Машина рванула вперед, и я выкрутил руль вправо. Зацепив правый угол стоявшего впереди автомобиля, внедорожник вылетел на обочину. Колеса провернулись на гравии и мусоре, прежде чем найти сцепление с дорогой. В зеркале заднего вида я увидел, как непрошеного гостя отбросило обратно в багажный отсек.

Но он быстро оправился и снова полез через сиденья.

— Полегче, Джек, — произнес он. — К чему такая спешка?

Я не ответил. Мой мозг работал быстрее двигателя, пытаясь придумать план побега.

Съезд на Вайн-стрит был сразу за местом аварии. Но что мне это давало? В этот наполненный адреналином момент выбор казался простым. Бей или беги. Ехать дальше или остановить машину, выскочить и бежать.

Но в глубине души я знал одно. Если я убегу, Сорокопут снова ускользнет.

Я не убирал ногу с педали.

Оставалось меньше ста метров до конца затора, где я мог бы съехать с обочины, когда передо мной внезапно вырулил раздолбанный пикап, груженный садовым инвентарем — и двигался он куда медленнее меня.

Я снова дернул руль вправо, пытаясь протиснуться, не сбавляя скорости. Моя машина с визгом прочесала боком по бетонному шумозащитному барьеру, отскочила и врезалась в борт пикапа, толкнув его на машины слева. Раздался оглушительный хор сигналов и скрежет металла, но мой автомобиль продолжал движение. Я выровнял руль и глянул в зеркало. Человека позади меня отбросило на пол перед задним сиденьем.

Через две секунды пробка осталась позади, и передо мной открылись пять свободных полос автострады.

Но до съезда на Сансет оставалось еще около километра, и я понимал, что не смогу сдерживать Сорокопута так долго. Телефон валялся где-то в салоне, и Рэйчел, вероятно, все еще слушала. Я сделал то, что, как мне казалось, могло стать моим последним обращением к ней.

— Рэйчел! — крикнул я. — Я…

Рука обвилась вокруг моей шеи и сдавила горло, обрывая голос. Голову дернуло назад, прижав к подголовнику. Я потянулся одной рукой, пытаясь оторвать его от шеи, но Сорокопут замкнул захват и усиливал давление.

— Останови машину, — прошептал он мне на ухо.

Я уперся ногами в пол и вдавился спиной в сиденье, пытаясь создать хоть какое-то пространство между шеей и его предплечьем. Машина набирала скорость.

— Останови машину, — повторил он.

Я осознал одну вещь: я был пристегнут, а он — нет. В памяти всплыл бубнеж продавца о безопасности и конструкции автомобиля. Что-то про защиту при опрокидывании. Тогда мне было неинтересно. Я просто хотел подписать бумаги и уехать, а не слушать о вещах, которые никогда мне не пригодятся.

Теперь они пригодились.

Я почувствовал, как автомобиль автоматически прижимается к дороге, переходя в скоростной режим; цифровой спидометр перевалил за сто сорок километров в час. Я отпустил руку нападавшего, вцепился обеими руками в руль и резко рванул его влево.

Машину дико бросило в сторону, а затем в дело вступили законы физики. Долю секунды она держала дорогу, потом переднее левое колесо оторвалось от асфальта, за ним последовало заднее. Мне показалось, что автомобиль взлетел в воздух по меньшей мере на метр, а затем перевернулся через бок и, ударившись о землю, продолжил кувыркаться по шоссе.

Все, казалось, происходило в замедленной съемке: мое тело швыряло во все стороны при каждом ударе. Я почувствовал, как рука, сжимавшая мою шею, разжалась. Я слышал громкий разрыв металла и взрывной звон бьющегося стекла. Осколки и мусор летали по салону и вылетали через разбитые окна. Мой ноутбук ударил меня по ребрам, и в какой-то момент я потерял сознание.

Очнувшись, я висел в кресле вниз головой. Я посмотрел вниз, на потолок машины, и увидел, что на него капает моя кровь. Я потрогал лицо и нашел источник: длинная рана на макушке.

Я попытался понять, что случилось. Кто-то врезался в меня?

Я в кого-то врезался?

Потом я вспомнил.

Сорокопут.

Я огляделся, насколько мог. Его не было видно. Задние сиденья сорвало при аварии, и теперь они нависали над потолком, перекрывая обзор.

— Дерьмо, — прохрипел я.

Во рту стоял металлический привкус крови.

Я ощутил острую боль в боку и вспомнил про ноутбук. Это он врезался мне в ребра.

Я уперся левой рукой в потолок, чтобы зафиксировать себя, а другой отстегнул ремень безопасности. Рука оказалась слишком слабой, и я рухнул на потолок, ноги все еще путались в рулевой колонке. Я медленно сполз вниз. И тут до меня донесся тихий голос, зовущий меня по имени.

Я огляделся и увидел свой сотовый на асфальте, примерно в полутора метрах от лобового стекла. Экран покрывала паутина трещин, но я смог прочитать имя «Рэйчел». Звонок все еще был активен.

Освободив ноги, я прополз через проем, где раньше было лобовое стекло, и потянулся к телефону.

— Рэйчел?

— Джек, ты в порядке? Что случилось?

— Э-э… мы разбились. Я истекаю кровью.

— Мы уже в пути. Где субъект?

— Кто?

— Сорокопут, Джек. Ты его видишь?

Теперь я вспомнил руку на своей шее. Сорокопут. Он собирался убить меня.

Я полностью выбрался из искореженного автомобиля и, шатаясь, встал у передней части перевернутого «Рендж Ровера». Я видел людей, бегущих ко мне по обочине шоссе. Машина с синими проблесковыми маячками тоже пробиралась сквозь поток.

Я сделал несколько неуверенных шагов и понял, что с одной из ног что-то не так. Каждый шаг посылал разряд боли от левой лодыжки до бедра. Тем не менее, я продолжал двигаться вокруг обломков, заглядывая через окна в заднюю часть салона.

Никаких признаков кого-либо еще. Но машина лежала на земле неровно, с креном. Когда люди добежали до автомобиля, я услышал панические крики.

— Надо это сдвинуть! Он под низом!

Прихрамывая, я обошел машину и увидел то же, что и они. Автомобиль лежал на дороге с перекосом, потому что под ним был Сорокопут. Я видел его руку, торчащую из-под края крыши. Я осторожно опустился на асфальт и заглянул под обломки.

Сорокопут был раздавлен машиной. Его лицо было повернуто ко мне, глаза открыты: один смотрел безжизненно, другой, в сломанной глазнице, был скошен под неестественным углом.

— Помогите столкнуть с него машину! — крикнул кто-то другим, бегущим к месту аварии.

Я начал подниматься.

— Не трудитесь, — сказал я. — Слишком поздно.

На данный момент они не знают имени человека, раздавленного моим автомобилем. Мы не можем присвоить ему настоящее имя. В серой толстовке, которую он носил, и в карманах брюк не оказалось документов. Его отпечатки пальцев и ДНК были отправлены ФБР во все доступные базы данных мира, но совпадений не найдено. Тщательные поиски в радиусе полутора километров вокруг здания «Sun Ray Studios» не обнаружили брошенного автомобиля, лишь камера на заправке зафиксировала нечеткий силуэт мужчины в серой толстовке, пересекающего 101-е шоссе по эстакаде бульвара Бархэм с востока на запад. Он двигался в сторону студии за час до начала прямого эфира подкаста. Но новые поиски по квадратам на восточной стороне автострады не дали результатов: ни машины, ни записей о высадке такси.

Осмотр тела при вскрытии выявил давнюю операцию по восстановлению сломанной лучевой кости. Похоже, это была детская травма, спиральный перелом, что является признаком жестокого обращения. Стоматологическое вмешательство было минимальным. То, что имелось, выглядело отчетливо американским, но этого было недостаточно, чтобы по рентгеновским снимкам выйти на конкретного дантиста или пациента.

На данный момент Сорокопут и в смерти остается шифром.

Скорее всего, так оно и останется. На газетном жаргоне, он «сошел с первой полосы». Мрачное восхищение публики рассеялось, как сигаретный дым, стоило вниманию СМИ переключиться на что-то другое. Сорокопут большую часть своего существования летал ниже радаров. Туда он и вернулся, когда его путь окончился.

Поскольку Сорокопут больше не представлял угрозы, Эмили Этуотер вернулась из Великобритании, обнаружив, что скучает по Лос-Анджелесу. А благодаря финалу истории, который я обеспечил на 101-м шоссе, она смогла закончить книгу. Затем она вернулась в «FairWarning» на должность старшего штатного автора, и я знаю, что Майрон был этому рад.

И все же меня не отпускало то, что я так и не узнал, кем был Сорокопут и что сделало его убийцей женщин. Для меня история осталась незавершенной. Этот вопрос навсегда останется в моей голове.

Вся эта история изменила меня. Я часто задавался вопросом: что было бы, если бы я случайно не пошел на свидание с Кристиной Портреро? Если бы мое имя не всплыло в расследовании полиции Лос-Анджелеса, и Мэтисон с Сакаи не последовали бы за мной в гараж той ночью? Был бы Сорокопут все еще там, на свободе, невидимый для всех? Продолжали бы Хаммонд и Фогель управлять «Dirty4» в даркнете? И продавал бы Уильям Ортон им ДНК ничего не подозревающих женщин?

Это были пугающие мысли, но в то же время вдохновляющие. Они заставляли меня думать обо всех нераскрытых делах. Обо всех провалах правосудия и обо всех матерях, отцах и семьях, потерявших близких. Я думал о Шариз, которая звонила в подкаст, и жалел, что нет способа связаться с ней.

Тогда я понял, что больше не могу быть наблюдателем, журналистом, который пишет об этих вещах или говорит о них в подкасте. Я понял, что не могу быть репортером на боковой линии. Мне нужно быть в игре.

В первый рабочий день нового года я поехал в центр города на своем новом «Рендж Ровере» (замене разбитого), нашел парковку и вошел в офис «RAW Data» в здании «Меркантайл Бэнк». Я попросил позвать Рэйчел, и вскоре меня проводили в ее кабинет. Мы не разговаривали с того дня, как погиб Сорокопут. Я не стал садиться. Я рассчитывал, что это будет быстро.

— Что стряслось? — осторожно спросила она.

— У меня есть идея, и я хочу, чтобы ты меня выслушала, — сказал я.

— Я слушаю.

— Я не хочу просто рассказывать истории об убийствах в подкасте. Я хочу их раскрывать.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что сказал. Я хочу работать над убийствами в подкасте. Мы берем дело, «висяк», обсуждаем его, работаем над ним, раскрываем. Я хочу, чтобы ты участвовала. Ты составляешь профиль, а потом мы беремся за работу.

— Джек, ты же не…

— Неважно, что я не полицейский. Мы живем в цифровую эпоху. Полиция — это аналоговый мир. Мы можем сопоставлять факты. Помнишь ту женщину, которая звонила в подкаст? Шариз? Она сказала, что никто не занимается этим делом. Мы могли бы.

— Ты предлагаешь стать доморощенными детективами.

— Ты не дилетант, и я знаю: когда мы работали над Сорокопутом, тебе это нравилось. Ты снова занималась тем, для чего была создана. Я отнял это у тебя, но теперь предлагаю вернуть.

— Это не то же самое, Джек.

— Нет, это лучше. Потому что у нас нет правил.

Она промолчала.

— Любой может проверить биографию, — продолжил я. — Но у тебя дар. Я видел это с Сорокопутом.

— И ты говоришь, это будет подкаст? — спросила она.

— Мы встречаемся, говорим о деле, записываем и выкладываем. Реклама будет финансировать расследования.

— Звучит как безумие.

— Существует подкаст о домохозяйке, которая заставила серийного убийцу признаться. Нет ничего безумного. Это может сработать.

— А откуда будут браться дела?

— Отовсюду. Гугл. Я найду дело, о котором звонила Шариз. Дело ее сестры.

Рэйчел молчала долгую минуту, прежде чем ответить.

— Джек, это…

— Нет, это не жалкая попытка вернуть тебя. Я знаю, что все испортил. Я принимаю это. Это ровно то, что я сказал. Подкаст. Мы будем преследовать тех, кто думает, что им все сошло с рук.

Она ответила не сразу, но мне показалось, что она едва заметно кивнула, когда я говорил.

— Я подумаю об этом, — наконец сказала она.

— Хорошо, это все, о чем я прошу, — сказал я. — Только не думай слишком долго.

Сделав предложение, я повернулся и вышел из кабинета, не сказав больше ни слова. Я вышел из элегантного старого здания на Мэйн-стрит. Январский воздух был прохладным, но светило солнце, и год обещал быть хорошим. Я направился по улице к своей машине. Мой телефон завибрировал еще до того, как я дошел до нее.

Это была Рэйчел.

NDA (Non-Disclosure Agreement) — это соглашение о неразглашении конфиденциальной информации, юридический договор, обязывающий одну или обе стороны не раскрывать определенные данные третьим лицам. (здесь и далее прим. ред. FB2)

IPA (India Pale Ale) — индийский бледный эль — крепкое светлое пиво, сваренное по классическому рецепту, но с большим содержанием хмеля. Несмотря на название, изначально страной-производителем этого пива была Англия.

Sláinte (произносится «слан-ча») — популярный ирландский и шотландский гэльский тост, означающий «здоровье!» или «ваше здоровье!».