Влекомый всею мощью своего гигантского паровоза, экспресс из Санкт-Петербурга в Варшаву рассекал звездную ночь словно слепое чудище, никакими силами, казалось бы, неудержимое. Его темная масса стремила свой бег через сельские просторы Польши с грохотом механической кузницы. Время от времени она разражалась пронзительным свистом, когда приближалась к деревенским станциям, которые она пролетала не сбавляя скорости, затопляя их яростным громыханием и тут же оставляя наедине с растревоженной тишиной; лишь эфемерно догорали за ней облачка раскаленных искр.

Была уже почти полночь, и в купе первого класса, которое занимала баронесса де Сен-Жиль, все, напротив, казалось странно безмятежным. Здесь легкое покачивание скорее убаюкивало, чем беспокоило, а грохот вагонных тележек еле пробивался сквозь лакированное дерево, кожаную обивку и бархат занавесок. На полке, лежа в блюдце чайного сервиза, позвякивала о чашку маленькая серебряная ложечка. Дверь в ванную, хотя и закрытая, слегка подрагивала и постукивала о раму.

Изабель де Сен-Жиль, сидя в нише, где стояла банкетка, читала при свете едва мерцающего пламени газовой лампы. Она была столь же прекрасна, сколь и элегантна. Высокая и стройная, с талией, затянутой в корсет, который заставлял ее держаться прямо, подчеркивая при этом очаровательные изгибы, она не снимала бежевого платья с турнюром цвета слоновой кости, которое надела перед тем, как пойти в одиночестве пообедать в вагоне-ресторане. Все же она, по крайней мере, сняла шляпу, и ее густые рыжие волосы, в которых змейками проглядывали светлые пряди, были забраны в изящный пучок, оставив несколько выбившихся завитков на затылке. Погрузившаяся в чтение молодая женщина долгое время оставалась совершенно неподвижна, порой лишь переворачивая страницу, и легкий золотистый свет ласкал ее нежный профиль. Вот она с легким шелковистым шелестом закинула ногу на ногу. Показался прелестный ботильон, приподнявший чуть и верхние, и нижние юбки, тяжелый край которых теперь медленно колыхался в такт ходу поезда.

Внезапно фитиль лампы, вероятно, слишком короткий, затрещал и погас, погрузив купе во тьму. Не задумываясь, Изабель де Сен-Жиль небрежно щелкнула пальцами. И пока пламя прилежно возрождалось, в дверь кто-то постучал.

— Да?

— Это я, госпожа, — раздался приглушенный голос.

Баронесса подняла взгляд, полный спокойной уверенности. В радужке ее глаз — рыжевато-янтарном венчике — просверкивали изумрудные искорки.

— Хорошо, Люсьен… Входи, — разрешила она.

Появилась личность, которую сзади легко было принять за низкорослого мужчину. Вошедший был довольно худощав, ростом едва ли пять футов, носил скромный костюм из магазина готового платья, начищенные туфли и держал в руке шляпу-котелок. Однако Люсьен Лябриколь не принадлежал к человеческому роду. То был гном, о чем свидетельствовали — помимо роста — его большие миндалевидные глаза, высокие скулы, безгубый рот и отсутствие подбородка, а также песочный цвет лица, что особо характерно для его расы. Еще одна черта, присущая всем гномам — его глаза светились озорством.

— А вы не ложились, — заметил он, закрывая дверь.

— Ты же отлично видишь, что нет, — сказала она, и затем, увидя, что он выглядит обеспокоенным: — Что там такое, Люсьен? Что-то серьезное?

— Вполне, госпожа. За нами гонится Улисенко.

— Такая уж новость…

— Нет. Я хочу сказать, он недалеко.

— Действительно?

Гном уловил в тоне нотку иронии.

— Вы знали?

Изабель де Сен-Жиль неопределенно повела рукой.

— Вот в чем прелесть мужчин вообще, а военных — тем более: они предсказуемы… Налей мне чашечку, ладно?

Гном проследил взгляд баронессы до полки и чайного сервиза. Он поднял чайничек и обнаружил, что тот ничего не весит.

— Пусто, — сказал он.

— Нет-нет. Наливай же.

Он повиновался, и в чашку хлынула дымящаяся струя отборного Кенилворта. Гном потихоньку улыбнулся, сам себе кивнув.

— Сахар?

— Если тебя не затруднит.

Люсьен протянул ей чашку на блюдце, и Изабель де Сен-Жиль, помешивая чай ложечкой, жестом пригласила его продолжать.

— Так вот. Со мной поделился один простофиля в вагоне-ресторане…

— Француз?

— Более того, он из Батиньоля!

— Мир тесен… — заметила баронесса, и тут же продолжила: — И что же?..

— И то, что на нашей последней остановке его дожидалась телеграмма для начальника поезда. В ней приказ сбавить скорость и сделать короткую незапланированную остановку у какой-то деревеньке, названия которой я не разобрал, но она, на мой взгляд, должна быть где-то неподалеку.

— Из чего ты заключаешь…

— …что там будут ждать Улисенко и его головорезы! — оживился Люсьен. — Чтобы прийти и схватить нас за шиворот!

— Ты заключаешь совершенно верно, — сказала баронесса, прежде чем сделать глоток чая. — Мне притом кажется, что мы замедляем ход…

Едва ли это место заслуживало наименования станции. Просто затерянный среди сельской местности железнодорожный заправочный пункт с идущей с одной стороны вдоль путей платформой, сараем с ветхим двориком и цистерной для воды. Да виднелась стоящая особняком — темнее самой ночи — ферма и несколько деревьев, силуэты которых выделялись на фоне горизонта.

Сюда, трясясь на ухабистой дороге, бодро подлетел открытый «Даймлер». Он резко вильнул, увернулся от рампы платформы и с рискованным разворотом — отчего шины его взвизгнули, а сдвоенный луч фар пробежался по окрестностям, — встал. На заднем сидении роскошного автомобиля восседали четверо вооруженных русских солдат, вертикально держа между колен винтовки. Впереди них устроился полковник Улисенко из царской тайной полиции — рядом с водителем, неузнаваемым в фуражке с козырьком и защитных очках. Высокому и худому, с острым, как нож, лицом и коротко остриженными седеющими волосами, Улисенко было лет пятьдесят. Он оделся в партикулярный костюм, но все, от строгой выправки до суровости физиономии, выдавало в нем кадрового военного.

Немедленно выпрямившись и вцепившись руками в лобовое стекло, полковник окинул северо-восток взглядом серо-стальных глаз. Он услышал звук замедляющего ход поезда, еще не видя его, и его губы тронула холодная улыбка.

«Вовремя» — подумал он.

С приближением поезда «Санкт-Петербург — Варшава» Улисенко приказал своим солдатам выгрузиться, а затем и сам последовал их примеру. Экспресс, двигаясь со скоростью пешехода, вскоре потянулся вдоль платформы, и пятеро человек поднялись на заднюю площадку последнего вагона, когда он поравнялся с ними. Тогда ожидавший их там начальник поезда дал свисток, а затем высунулся дальше и помахал фонарем машинистам.

В недолгом времени состав снова набрал скорость.

— Ладно, — изрек Люсьен Лябриколь, глядя вслед уезжающему экспрессу. — А теперь?

Надев свой котелок, он с трудом поднял внушительный чемодан. Рядом с ним, чуть в стороне от путей, точно так же наблюдала за уменьшающимся в размерах поездом Изабель де Сен-Жиль. На ней была просторная накидка ржаво-красного цвета, прекрасно сочетавшаяся с украшениями на ее шляпке, а в руках она держала пухлую дорожную сумку.

— Теперь, — сказала она, — мы воспользуемся автомобилем, который любезно предоставил в наше распоряжение полковник Улисенко.

Гном повернулся к платформе. И в самом деле, «Даймлер» так и не стронулся с места, и его неподвижные фары все еще озаряли кусочек ночи. Водитель, однако, по-прежнему был там. Прислонившись к кузову, с болтающимися на шее очками и надвинутой на лоб кепкой, он закуривал сигарету.

— А этот? — вопросил гном.

— О, этот? — игривым тоном ответила баронесса. — Уверена, он отвезет нас куда мы пожелаем.

Она с непринужденнейшим видом добралась до платформы и вступила в свет фар.

— Вы свободны? — бросила она.

— Ну разумеется, госпожа баронесса, — ответил мужчина с насмешливым бельвильским^[2] выговором. Не веря своим ушам, Люсьен быстро присоединился к ним.

— Огюст? Это ты, Огюст?

— Ну да, мой Люлю, — отвечал тот с сияющей улыбкой. — Это я!

— Но я думал, ты ждешь нас в Варшаве!

— Ну, видишь ли…

Огюст Мань^[3], столь же дородный, сколь и мускулистый, превосходил гнома в росте на несколько голов. Он без усилий поднял сумки и загрузил их в багажник.

— Я не сомневаюсь в твоих талантах, но интересно же, как тебе удалось обмануть Улисенко и остальных, — настаивал Люсьен. — Им наверняка пришлось к тебе обращаться, да?

— Da.

— И что ты тогда делал?

— Я подчинялся, когда следовало подчиняться, и отвечал, когда следовало отвечать. Хотя вот это с военными нечасто приходится.

— По-русски?

— А как же!

— И с каких это пор ты болтаешь по-русски? — удивился гном.

Огюст, не ответив, повернулся к Изабель де Сен-Жиль.

— Кстати об этом, госпожа… не могли бы вы что-нибудь со мной поделать? Потому что я теперь даже не знаю, на котором языке думаю…

— Не волнуйся, — успокоила его баронесса. — Действие чар скоро рассеется. Через несколько часов ты не будешь больше знать ни слова по-русски.

Они уселись, причем весь комфорт заднего сидения достался на единоличную долю мадам де Сен-Жиль.

— Скажи, Гюс, а ты мне поводить не дашь? — спросил Люсьен.

— А кто тут у нас в красивой фуражке?

— Ты.

Огюст, весело поглядывая, изобразил на лице притворное сожаление и пожал плечами.

— Одежда в человеке главное, — заключил он, прежде чем сесть за руль. — Что дальше, госпожа? Едем в Варшаву?

— Нет. Слишком опасно. Курс на юг.

— Австрия?

— Австрия. Границу пересечем в Кракове. А оттуда — Вена, Бавария… и Париж.

— Ах!.. — Люсьен с мечтательным взглядом вздохнул. — Париж… Наконец-то!

Огюст с широкой улыбкой тронул машину.

— Отправляемся! В приключение за новыми дорогами!

Вы, читающие эти строки, без сомнения найдете подобное вольготное чесание языками изрядно докучающим. Во всяком случае, так посчитала Изабель де Сен-Жиль, которая, впрочем, снисходительно улыбнулась, откинувшись на спинку банкетки. Что касается Люсьена Лябриколя, то он покачал головой и тихо упрекнул:

— Необязательно было так, Огюст… Нет, необязательно…

24 июля 1909 года в послеобеденный час по мосту Мари прокатился фиакр^[4]; он проехал по набережной Анжу, а затем, покинув поток уличного движения, выехал на гулкую мостовую безмятежного переулка на острове Сен-Луи. Надо вам сказать, что в тот день в Париже стояла великолепная погода. Огромное солнце светило посреди неба, где медленно, почти не сдвигаясь с места, плыли редкие облака. От Сены поднималась ласковая свежесть.

Переулок, окруженный величественными жилыми домами, представлял собой тупичок, заканчивающийся кольцевой развязкой, усаженной деревьями. Кучер довел свой экипаж до самого конца, прежде чем развернуться и встать перед домом номер 17. Из фиакра вышел элегантно одетый мужчина лет пятидесяти. Толкнув дверь, прорезанную в двустворчатых воротах, он немедленно ступил на засыпанный гравием двор и увидел фасад премилого буржуазного дома. Пришелец поднялся по ступенькам крыльца, дернул за шнурок звонка и в ожидании поправил жилет, удобно облегающий живот. Внутри отозвался колокольчик, но более ничего не произошло. Мужчина позвонил снова и нахмурился. Он сверился со своими часами-луковицей, а затем ради очистки совести взглянул на медную табличку, приклепанную к стене. Никаких сомнений: он прибыл вовремя и по нужному адресу. Отойдя на шаг назад, он посмотрел на окна и ему показалось, будто он увидел, как на первом этаже шевельнулась занавеска. Это все решило. Он снял шляпу и вошел.

— Месье Гриффон?.. Кто-нибудь?..

Мы упустили сказать, что значилось на табличке. Она гласила:

На краю Марсова поля, между Военной школой и левым берегом Сены, высилась Эйфелева башня, которая уже в дни Прекрасной эпохи относилась к главным достопримечательностям столицы. Ее строительство завершилось в 1889 году ко Всемирной выставке, которая проходила в том же году в Париже. Воздвигнутая по проекту прославившегося архитектора, она тем не менее считалась творением Иного мира. И в самом деле, ее выстроила армия гномов из древесины растения, неизвестного на Земле. Считается, что эта чистейшей белизны древесина обладает необыкновенными достоинствами, пара из которых общепризнаны: она неярко лучится в свете звезд и в ночи полнолуния издает едва различимый, мелодичный и глубокий звук. Башня, будучи архитектурным шедевром, по сути, представляет собой гигантский и изящный каркас, полностью выполненный на шиповых и пазовых соединениях, что позволяло парижанам с гордостью утверждать, что в ее конструкции нет ни единого гвоздя. Утверждение это, хотя и будучи не ложным, тем не менее держалось на манипуляции значением слов, поскольку механическим лифтам, чтобы обслуживать все этажи, какое-то количество винтов и болтов все же требовалось.

Прибывший в наемном фиакре Гриффон добрался до второй платформы. На нем красовалась серая шляпа-котелок, подобранная в цвет костюму, а в руке он держал трость, набалдашник которой имел форму грифона — существа, что наполовину лев и наполовину орел, — держащего в когтях голубой граненый хрустальный шар. Для Гриффона эта трость была не простым аксессуаром. Благоразумный маг никогда не выходит из дома без своего посоха.

Сесиль де Бресье ждала, облокотившись на балюстраду, и задумчиво озирала город. Эта дама — красивая и стройная, с гибкой и изящной талией, — укрылась от солнца под кружевным зонтиком. Возможно, по меркам того времени ей не хватало округлостей в фигуре, но никак не очарования, или изысканности ее малинового наряда, который идеально ей шел и подчеркивал бледность ее лица — равно как и глубокий черный цвет ее волос. Поверх перчатки, на безымянном пальце левой руки, сиял рубин.

Проталкиваясь меж прогуливающихся, Гриффон приблизился и, поскольку она смотрела в другую сторону, негромко проговорил:

— Простите, я запоздал.

Сесиль де Бресье плавно обернулась и одарила его улыбкой, стоившей любых извинений. Он наклонился, чтобы приложиться к руке, которую она ему протянула.

— Как давно вы в Париже, Сесиль?

— Всего несколько дней.

— Вы задержитесь?

— Ненадолго…

Они вместе повернулись к амфитеатру, которым раскинулся пред ними Париж. На авеню Сюфран все еще вращалось большое ярмарочное колесо — напоминание о Всемирной выставке 1900 года. Однако гораздо сильнее притягивала взгляды другая диковинка — вдали на северо-западе, на приличном расстоянии за городской чертой, — там, словно мираж, мерцали прекрасные белые башни дворца Королевы фей. Это необычное зрелище увлекло большинство любопытных зрителей на одну сторону галереи, так что стоявших поодаль Гриффона и Сесиль де Бресье никто не тревожил.

— Мое письмо, — сказала она, — должно быть, удивило вас…

— Немного…

Собственно, минул уже год, как они не виделись и не обменивались новостями.

— Но меньше, чем место назначенной вами встречи, — продолжал Гриффон. — Мне казалось, вы не в особом восторге от Эйфелевой башни…

— Действительно. И где найти лучшее место в Париже, чтобы она не попадалась на глаза?

— Вы в чем-то правы.

Они обменялись заговорщическими взглядами.

Поскольку Сесиль де Бресье была волшебницей, она нисколько не изменилась с момента их последней встречи. Будучи членом Багряного Круга, она, следовательно, принадлежала к иному, нежели Гриффон, братству. Братств было несколько, три самых известных из которых именовались в соответствии с символизирующим их цветом: багряным, аквамариновым и золотым. Философия и преследуемые цели от круга к кругу различались. Однако, не расставаясь с некоторой долей таинственности — с умыслом либо в силу привычки, — каждое из этих братств поддерживало за собой определенную репутацию в обществе. Время, когда магам приходилось держаться в тени, прошло.

Внезапно посерьезнев, Сесиль де Бресье положила руку на запястье Гриффона.

— Мне следует быть с вами откровенной, Луи. Я вышла на вас не только ради удовольствия встретиться со старым другом.

— О.

— Есть одна услуга, которую вы могли бы мне оказать.

— Постойте.

Она ошеломленно посмотрела на него:

— В чем дело?

— Эта просьба, — веско сказал Гриффон, — может ли случиться, что я в ней вам откажу?

Она заколебалась.

— Я… Я думаю, да…

— Не оказавшись при этом трусом, подлецом или скверным другом?

— Конечно да.

— Следовательно, вы обращаетесь ко мне как к волшебнику и коллеге.

Она кивнула.

— В таком случае, — заключил Гриффон, — давайте отложим этот разговор на потом, вы не против? Я не хочу рисковать тем, что мой отказ мог бы испортить нашу встречу. Давайте вместе проведем приятный вечер, время, чтобы вернуться потом к вашему делу, найдется всегда. Это подойдет?

— Согласна.

И Сесиль де Бресье приняла руку, которую ей предложил Гриффон.

Они сели в фиакр на набережной Бранли, проехали вдоль Сены, поднялись на мост Александра III и, миновав улицу Руаяль и площадь Согласия, высадились у церкви Мадлен. Здесь они, болтая, отправились к Большим Бульварам. Наступал вечер, теплый и тихий. Париж неспешно готовился изменить свой облик. Закончив трудовой день, рабочие, ремесленники, служащие и мелкие рабочие возвращались по домам. Те, кого не увезли омнибусы, скрылись во входах в метро, и на тротуарах последние праздношатающиеся перемежались с первыми полуночниками. Городские служащие уже зажигали газовые уличные фонари.

Было еще рано, поэтому Гриффон предложил немного прогуляться перед ужином. Они неторопливо двинулись по бульвару Капуцинок, миновали Оперу, вышли на улицу Друо и вернулись обратно. И всю дорогу они наслаждались зрелищем, открывавшимся из-под листвы деревьев: парадные входы больших отелей и театров, витрины магазинов, фасады ресторанов, кафе-мороженых, чайных и многолюдные террасы кафе.

Было довольно людно, так как приятный вечер привлек на улицы многих. В том сезоне в моде были канотье: они украшали как многих господ, так и молодых дам с осиной талией, которые жизнерадостно прохаживались парами или тройками, одетые в легкие юбки и белые блузки. Одиночки старались уловить ответные улыбки. Рука об руку прогуливались пары. То и дело попадались навстречу люди в великолепных, не без лихости носимых мундирах. Несносные мальчишки, угнездившиеся на скамейках, галдели, разглядывая молодых девушек и высмеивая буржуа. Несли свою вахту несколько полицейских с белыми дубинками на поясах и хмуро глядящими из-под козырьков кепи глазами. Зазывалы старались заинтересовать кучки зевак. Кто-то продавал чудо-товары: износостойкие ножи, универсальные пятновыводители, непортящиеся кухонные полотенца; другие предлагали безделушки, шарфы и носовые платки, галстуки дюжинами, игрушки из картона. Торговец коко^[6], пристроивший за спиной хромированный фонтанчик, звенел чашками, в которых подавал лакричную воду. Из фиакров регулярно высаживались элегантные женщины и мужчины в черных костюмах, которые исчезали под маркизами на входе в театр или за дверью ресторана.

Гриффон и Сесиль де Бресье подобрали себе большое, ярко освещенное кафе, все в дереве, коже, позолоте и зеркалах. Они попросили столик в уголке поспокойнее, поужинали, обсуждая общих знакомых и последние новости маленького мирка магии — Сесиль, бывавшую в Париже редко и наездами, интересовало многое. Они подзадержались, и когда — после кофе — вышли, стояла великолепная звездная ночь. Это натолкнуло Гриффона на мысль отправиться в ландо на Елисейские поля, где листва обрамляющих проспект деревьев должна была, переливаясь, начинать отдавать часть света, накопленного за день. Уставшая волшебница отклонила его предложение, и они направились к Опере Гарнье в поисках фиакра.

Они составляли прекрасную пару. Он был красив, полон очарования, достаточно высок, чтобы производить впечатление, и смотрел уверенным взглядом. Она была великолепна и элегантна, в ее осанке сквозили изящество и достоинство. Глядя на них вместе, легко представлялось, что они любовники. Однако это было не так, да и никогда так не бывало, несмотря на чувства, которые Сесиль когда-то питала к Гриффону. Любила ли все еще она его хоть немного? Он догадывался, что да, и делал вид, что ничего не замечает — как из скромности, так и из уважения. Сесиль, в свой черед, была неглупа. Она понимала, что он понимает, но и она тоже играла свою роль в комедии, которая в конечном итоге спасала ее. Маска, что она носила, дала трещину, и она была благодарна Гриффону за такт, с которым он закрывал на это глаза.

— Вы позволите? — спросил он, прежде чем закурить.

— Пожалуйста.

Площадь Оперы была почти безлюдна. Сегодня в ней был выходной вечер.

— Не вернуться ли нам к нашим баранам^[7]? — предложила Сесиль де Бресье.

— Я вас слушаю.

— Итак. Я бы хотела, чтобы вы достали мне несколько книг из Королевской библиотеки Амбремера.

Она достала из сумочки сложенный лист бумаги и протянула его магу. Он просмотрел написанный от руки перечень, который показался ему совершенно безобидным: четыре из пяти названий были трактатами по магии; последняя представляла собой безвестную семейную хронику.

— Что еще тут сказать, Луи… Если я передоверяю это вам, то лишь затем, чтобы самой остаться в тени. Мне бы не хотелось, чтобы стало известно, что я штудировала эти книги.

— Известно кому?

— Багряному Кругу.

В глазах у Гриффона мелькнул веселый огонек: со своим предприимчивым духом Сесиль де Бресье не всегда оказывалась в наилучших отношениях с иерархией своего братства.

— Понятно. Но сделайте все же мне одолжение.

— Какое?

— Не оскорбляйте моего интеллекта и вычеркните четыре трактата из своего списка. Ведь вас интересует только семейная хроника… — (он прочитал) — Ля Тур-Фондвалей, не так ли?

Волшебница улыбнулась.

— Я знала, что права, обращаясь к вам… — сказала она.

Лишние наименования немедленно испарились с бумаги.

Вверив Сесиль де Бресье фиакру, себе Гриффон остановил другой фиакр, который высадил его у площади Отель-де-Виль. Остаток пути он прошел прогулочным шагом, весело помахивая тросточкой. Он пересек мост Луи-Филиппа, проследовал по набережным Бурбон и Анжу, свернул на свою улочку, но миновал дом под номером 17 и дошагал до кольцевого разворота. Там он толкнул небольшую металлическую дверь, перекрывавшую узкий проход между двумя жилыми зданиями.

В конце находился прелестный скверик, укрывшийся под защитой глухих стен и всеми позабытый. Там раскинулись клумбы и одичалые заросли кустарника, старый фонтан, который больше не бил, несколько деревьев, да две-три источенные червями скамейки. Вилась здесь гравийная дорожка, вся в сорняках, что быстро возвращала вас к отправной точке.

Гриффон привычно уселся на скамейку в сени ветвей старого дуба. Он снял шляпу, расстегнул жилет, устроился поудобнее, раскурил сигарету и принялся развлекаться, пуская кольца цветного дыма.

— Добрый вечер, Луи, — раздался глубокий голос, прекрасным тембром напоминавший звуки виолончели.

— Добрый вечер, Бальтазар.

— Изумительная ночь, не правда ли?

— Действительно, — подтвердил Гриффон.

Сзади него, за скамейкой, возвышался огромный ствол. Голос дуба, казалось, доносился из его листвы. При наличии некоторого воображения в извилинах шероховатой коры можно было угадать очертания лица.

— Вы давно не приходили ко мне в гости.

— Правда? Простите.

— Ну, когда я говорю «давно», я имею в виду — по вашим меркам. Не по моим… Чему же я обязан этим удовольствием?..

Гриффон вздохнул с облегчением.

— Видите ли, я провел очень приятный вечер. И поскольку у меня не было настроения идти домой…

— И хорошо сделали… Очень приятный вечер, вы говорите? Расскажите мне о нем.

Маг охотно подчинился и подробно поведал о своей встрече с Сесиль де Бресье.

— Мне кажется, что мадам де Бресье — очень близкая ваша подруга, — продолжал Бальтазар. — Вы уже рассказывали мне о ней однажды.

— Да. Мы видимся время от времени, каждый раз, когда она бывает в Париже. Но что касается нас, я бы не стал говорить о дружбе…

— Нет?

— Скорее, о взаимном уважении. И обоюдном доверии, которое не ослабевало ни разу, хотя прошло столько лет.

На самом деле между ним и Сесиль было нечто большее. Но волшебник предпочел об этом не заговаривать и сказал:

— Она великая волшебница, вы знаете? Весьма эрудирована.

— Так значит, вы знаете друг друга уже давно.

— Это ещё слабо сказано! — развеселился Гриффон. — Нас познакомили во времена Регентства.

— Регентства?

— Регентства Людовика XV^[8].

— Надо же!

Бальтазару было около ста лет. Появившись на свет в Ином мире, он совсем юным был пересажен в Париж. В то время это событие произвело сенсацию: оно имело символическое значение. Прошло время, и первый мудрый дуб, подаренный феями людям, постепенно был позабыт. Эйфелева башня с ее тоннами зачарованного дерева совершенно его затмила.

— Между тем, — продолжал Бальтазар, — почему бы мадам де Бресье самой не пойти и не взять интересующую ее книгу?

Гриффон состроил неопределенную гримасу.

— Я думаю, она занялась исследованиями, выходящими за интересы ее Круга. Зная ее, можно даже предположить, что ей велено все отставить. Отсюда и эта необходимость в скрытности. В любом случае, ей уже случалось пренебрегать распоряжениями Багряного Круга.

— Исследованиями?

— Какими — не знаю.

— Вы не спросили?

— Нет. Это было бы неделикатно, не правда ли? И потом, я сказал вам, что полностью доверяю Сесиль. Если мне следует что-то знать, она мне объяснит, когда придет время. Более того…

Ветви Бальтазара колыхнуло дуновением воздуха, и Гриффон из благоразумия примолк. Ему хорошо было известно, что мудрые деревья по всему миру подобным образом общаются, и что ветер переносит новости с листьев на листья. То же самое — с реками, которые языком плеска и журчания беседовали со скалами, берегами и ундинами. Океан тоже бывал болтлив — для тех, кто умел слушать.

— Вкратце говоря, — заключил Гриффон, когда ветки перестали шелестеть, — это была услуга, в которой я не мог ей отказать.

— Значит, вы скоро принесете пресловутую книгу мадам де Бресье?

— Нет. Точнее говоря, не совсем… Мы договорились, что я ее оставлю в своем клубе, а Сесиль приедет забрать ее, когда у нее появится возможность.

— Это была ее идея?

— Кажется, да.

— И вы не знаете, где остановилась мадам де Бресье…

— О, смотрите-ка! — поразился Гриффон. — И верно! Я не подумал спросить.

— Она могла бы вам и сама сказать.

Тут послышался скрип дверцы в сквер.

— А! — заметил Бальтазар. — Это мои влюбленные.

— Пардон?

— Вот уже какое-то время они встречаются здесь каждый вечер в полночь. Они молоды, невинны, любят друг друга и дают друг другу восхитительные клятвы.

— На этой скамейке?

— Ну конечно.

— Тогда я убегаю.

— Благодарю вас от их лица.

Гриффон поднялся, прихватил трость и шляпу, но не стал отвлекаться на застегивание жилета.

— Когда вы поедете в Амбремер? — тихонько спросил дуб.

— Завтра, — шепнул Гриффон.

— Вы придете мне рассказать?

— Обещаю. До свидания.

— Спокойного сна, Луи.

По пути назад Гриффон прошел мимо двоих обнимающихся молодых людей, которых поприветствовал улыбкой.

Те его даже не заметили.

На следующий день Гриффон проснулся в отличном настроении и отдал должное сытному завтраку, приготовленному для него Этьеном. Он вышел около девяти часов, пешком покинул остров Сен-Луи и спустился в метро на улице Риволи. Он сел на поезд линии 1, построенной в Париже самой первой в 1900 году — между Венсенном и Майо. Девять лет спустя в столице все еще насчитывалось только шесть линий.

Там Гриффон покачивался в тесном вагончике из лакированного дерева до западной конечной станции. Вышел он, таким образом, на станции Порт-Майо, и на платформе увидел старого знакомого, который ехал тем же поездом, что и он. Знакомым этим оказался гном по имени Непомюсен Лербье. Тот, одетый в светлый костюм и шляпу-канотье, держал в руке докторскую сумку.

— Эге! Лербье!

— Гриффон!

Непомусен Лербье был из редких птиц. Не оттого, что был гномом, а оттого, что он был врачом. Точнее, это был тот редкий случай сразу и гнома и доктора медицинских наук в одном лице. Гномы — отнюдь не дураки — не питали ни склонности, ни таланта к учебе. Из них получались искусные ремесленники, выдающиеся механики, исключительные сантехники и блестящие мастера на все руки. Книги, напротив, — если только это не были технические руководства или инженерные трактаты — просто валились у них из рук. Ученых-гномов не бывало вообще. За ровно одним исключением.

— Как у вас дела, Лербье?

— Все хорошо, спасибо.

— А у меня, как по-вашему?

Гном улыбнулся:

— Мне кажется, у вас все чудесно.

— Отличный диагноз. Вы талант.

Лербье, хоть и одному из самых компетентных врачей в Париже, тем не менее, непросто было получить признание. Из-за принадлежности к своей расе он с трудом завоевывал доверие людей и вызывал боязливое удивление, легко переходящее во враждебность, у гномов. Среди собственного народа его считали диковинным чудаком, если не тронувшимся. Несчастный тщетно повторял, что больной — это не более чем разрегулировавшаяся органическая машина, но никого не убеждал. Если кто и мог на собственном примере подтвердить поговорку о том, что нет пророка в своем отечестве, так это Непомюсен Лербье.

— Вы едете в Амбремер? — спросил он.

— Конечно, — ответил Гриффон.

— Как и я!

Они вместе прошли по внутреннему переходу и достигли другой подземной платформы. На проходной Лербье заплатил за проезд медной монетой, что имела хождение лишь в Ином мире; что касается Гриффона — тому достаточно было предъявить свой перстень мага Аквамаринового Круга. Пропустивший их огр вполне любезно улыбнулся. Однако его огромная масса, два с половиной метра роста, низкий лоб и маленькие глазки, запавшие под сросшуюся бровь, впечатляли довольно сильно — несмотря на демонстративное добродушие.

На платформе народу было немного. Несколько мужчин и женщин, главным образом гномы. И одна элегантная особа, в шляпке с вуалью, слишком высокая и утонченная, чтобы быть человеком: без сомнения, фея. Она держалась в стороне, неподвижная и молчаливая. Никто к ней не подходил, и все разговаривали приглушенными голосами, как в церкви.

Прибыл поезд, ничуть не более роскошный и комфортабельный, чем вагоны парижского метрополитена, — но и не менее. Однако двери украшал не символический кораблик столицы, а герб Амбремера: густое дерево, из которого вырастает зубчатая башня под семью выстроившимися в дугу звездами. Гриффон и Лербье устроились в одиночестве на первую скамью; фея села в головной вагон, отведенный для ее народа. И когда все пассажиры погрузились в состав метро, тот тронулся.

Поезд ненадолго выехал на солнечный свет, пока следовал вдоль проспекта Нейи до Сены, и нырнул в новый туннель. Вагоны озарялись голубоватым рассеянным светом опалесцирующих сфер, подвешенных к потолку на серебряных цепях.

— А что вы намерены делать в Амбремере? — спросил Непомюсен Лербье.

— Взять книгу из библиотеки фей. А вы?

— Искать лекарство. Один из моих пациентов страдает от ужасных кошмаров, которые, уж поверьте мне, не имеют ничего общего с плохим пищеварением. Я в отчаянии от этого случая и планирую облегчить его мучения с помощью экстракта лилиаписа лазурного. Как вы знаете, этот цветок растет только в Ином мире. Причем и там редок.

Я даже не уверен, что смогу найду его в аптеке.

— У кого ищете?

— Чаще всего заглядываю к Орисмонду Лютиону. А если не найду, то к Лепажу.

Гриффон поморщился.

— Сомневаюсь, чтобы вам повезло у Лепажа. У Орисмонда, напротив, обычно хороший выбор… Если что, попытайте заодно счастья у Сигисберта Фаля.

— Улица Желтых Ив?

— Да. Если возникнет необходимость, отрекомендуйтесь, что вы от меня.

Гриффон протянул одну из своих визитных карточек; гном принял ее с улыбкой:

— Большое спасибо, Гриффон. Если я могу что-то для вас сделать…

— Забудем об этом. Лучше расскажите мне какие-нибудь новости…

И дружеский разговор продолжался.

В момент, когда поезд пересек границу между мирами, ничего такого не произошло, за исключением того, что свечение сияющих шаров сменилось с голубого на желтое. Гриффон почувствовал легкое покалывание в затылке: они только что вступили в Иной мир; и вскоре прибудут в Амбремер, столицу фей. При взгляде с Земли столица эта казалось расположенной в самом сердце леса Сен-Жермен; но это было лишь обманчивое ее отражение. До нее можно было идти часами, так и не достигая, но и не теряя из виду — представьте себе картину с башней на заднем плане: даже если вы уткнетесь носом в холст, башня посреди своего пейзажа все равно останется так же далека. То же самое можно сказать и об Амбремере, далеком, несмотря на внешнюю видимость, и недоступном для тех, кто не мог перейти из мира в мир.

Чтобы путешествовать из одной вселенной в другую, следовало пересечь нематериальные пропасти. Сделать это позволяли зачарованные двери, мосты или тропы. Большинство из привязывалось к местам, почитаемым людьми в древности. Какие-то были эфемерны и капризны; другие устойчивы. Перенести вас на другую сторону зеркала также могли магия и диковинные заклинания, но это требовало исключительных и небезопасных затрат энергии. Даже для мага калибра Гриффона было бы разумнее и сподручнее лишний раз не насиловать законы природы. Лучше воспользоваться путями, проложенными самими феями — когда после кровавой наполеоновской эпопеи они решили выступить открыто и объявить о существовании Иного мира.

После этого фантастического события, когда прошли шок и — для некоторых — ужас, сношения между Землей и Иным миром участились и стали банальностью. Но вместо того, чтобы говорить о взаимном влиянии, точнее было бы признать, что главным образом был земной мир оплодотворен Иным, а не наоборот. В Иной мир почти не проникло никаких достижений человеческой технологии и цивилизации, и надолго там поселились весьма немногие женщины и мужчины. Напротив, народы и существа мира фей прекрасно прижились на Земле. Что касается магии, то она, похоже, — в точности как и природа — не терпела пустоты: куда бы она ни проникала, она незамедлительно и неизменно распространяла свои флору, фауну и чудеса. Однако влияние мира Амбремера чувствовалось не по всему земному шару. Большинство континентов остались незатронутыми, и даже среди Европы Париж представлял собой исключение. Нигде более столь наглядно не выступало присутствие Иного мира. Казалось, такова была воля фей. Большинство людей не знали почему; маги и сами имели об этом лишь смутное представление и помалкивали.

Поезд замедлил ход и остановился на подземной станции, весьма похожей на те, что встречаются в Париже. Та же архитектура, та же планировка, та же мебель; даже то же самое оформление, за исключением нежно-зеленого плюща, расползшегося по белому фаянсу плитки. На больших эмалированных табличках на стенах по обе стороны свода синими заглавными буквами было написано «АМБРЕМЕР»^[9]. Поездка от Порт-Майо до этой конечной станции не заняла и двадцати минут. Все вышли.

На поверхности Гриффон с Лербье раскланялись под стеклянной крышей шатра, один-в-один повторявшего павильоны метро, которые спроектировал в стиле арт-нуво Гектор Гимар для Парижа. Однако ничто более вокруг не напоминало французскую столицу.

Это был другой город, другая публика вокруг, другой мир.

Амбремер был средневековым городом — таким, какие грезятся вам, мне и подавляющей части наших современников. А именно: с улочками живописными и извилистыми, с переулками мощеными, а не утопающими в грязи, с домами из красивого камня, а не из скверной глины, с крышами из красной черепицы, а не из грязной соломы. В нем пахло приятно, а не смесью мочи, грязи и навоза. Его окружали крепостные валы. В центре города, на возвышенности, вздымал вверх свои прекрасные белые башни сказочный дворец Королевы Фей. Гавань омывали спокойные воды большого озера, за малым не внутреннего моря.

На пересечениях улиц, на фасадах зданий, под арками, перемахивающими через проезды, висели фонари, которые загорались сами собой. В небе сияли два солнца Иного мира: одно желтое, другое — синее, меньшее, едва заметное. Желтое солнце придерживалось обычного распорядка: оно всходило и заходило; синее же оставалась неподвижно и ночью сияло наподобие луны.

Население было, мягко говоря, космополитичным: гномы, огры, конечно же — феи, обнаженные ундины, сидящие на краях фонтанов, и столь же обнаженные дриады в тени больших деревьев. Пожалуй, довольно заметно были среди них представлены и земные женщины с мужчинами, однако этому впечатлению невозможно доверять, поскольку многие существа из Иного мира пользовались человеческим обличьем — впрочем, без заднего умысла. Большинство жителей Амбремера одевались и причесывались так же, как могли бы одеться современные им парижане. Одни лишь феи следовали своей собственной моде: мягкие драпировки и легкие ткани, едва прикрывавшие долговязые фигуры. Они ходили с непокрытыми головами, прекрасные и исполненные гордой грации, распустив волосы, либо заплетя их в тяжелую косу, доходящую до талии. Проходящих фей все провожали взглядами; они же не глядели ни на кого.

Бодрым шагом, под пристальным взглядом белого крылатого кота, Гриффон вошел в библиотеку. На стойке регистрации он расписался в журнале и получил указания, куда пройти; волшебника направили в отдел Исторических и Частных Людских Архивов. Там он обратился к старому клерку, склонившемуся над книгой записей. Этому человечку — маленькому, костлявому и почти лысому, — вполне могло исполниться лет сто. Он терялся в старомодном темном костюме; тонкая шея болталась внутри пристежного воротника; крючковатый нос оседлали очки. Заглавие, запрошенное волшебником, ничего ему не говорило, однако он поищет его; скорее всего, магу придется набраться терпения. Гриффон сказал, что никуда не торопится, и немного прошёлся, ожидая.

Светлая и просторная Королевская библиотека Амбремера была поистине местом, охотно посещаемым публикой. Сюда с удовольствием заглядывали прогуляться и поболтать — разумеется, с полным уважением к тишине читальных залов. Здание — с его высокими потолками, большими колоннадами и огромными окнами — напоминало дворец. В нем располагалось бесчисленное множество террас, двориков и галерей, так что совершенно нельзя было с определенностью сказать, находишься ли ты внутри или снаружи. Эту иллюзию еще сильнее подкреплял цветущий плющ, который вился сквозь проемы, взбирался по колоннам или ниспадал со сводов. Большие эркерные окна выходили на тихие сады. Здесь росли под ажурными куполами деревья; пели на перекрестках коридоров фонтаны; ниши в читальных залах, напоенных тишиной и светом, заполняли статуи. Вдоль стен, в углублениях аркад, за зеркальными витринами — всюду выстроились тысячи книг. Прелестные и красочные светлячки-феи радостно порхали среди инкунабул, редких изданий и переплетенных рукописей. Иногда по просьбе библиотекаря они отправлялись на поиски тяжелых томов на недоступных полках; затем возвращали их обратно, а в промежутке неприметно усаживались повыше и приглядывали за изданиями, пока читатели те листали.

Гриффон наслаждался тишиной внутреннего дворика, где спал утомленный прожитыми годами лев-альбинос, когда почувствовал чье-то появление подле скамьи, на которой задремал он сам. Ему улыбнулся некий мужчина, облаченный в антрацитово-черное; по седеющим вискам и притом весьма черным усам тому можно было дать от пятидесяти до пятидесяти пяти лет. Прекрасно одетый новоприбывший смотрелся элегантно и изысканно, однако самым удивительным в нем были его глаза — глаза рептилии за маленькими круглыми очками в серебряной оправе.

В руке он держал книгу.

— Добрый день, месье Гриффон, — сказал он. — Вот ваша хроника.

— Добрый день, Са’аркар.

Гриффон поднялся и поприветствовал его.

— Я и не знал, что вас заставили еще и выдавать книги, — добавил он шутливо. — Вы, должно быть, очень заняты…

— Но ведь не каждый день вы нас навещаете, — любезно ответил хранитель Королевской библиотеки Амбремера.

Гриффон взял книгу и машинально ее перелистал.

— Я вас провожу? — предложил Са’аркар.

— Буду рад.

Они зашагали бок о бок. Старый лев устало приоткрыл веки, наблюдая, как они уходят.

Са’аркар был драконом, и, как и большинство его сородичей, в повседневной жизни находил более удобным человеческий облик. Давным-давно, еще до появления фей, Иным миром правили драконы. Что, собственно, и столкнуло эти два народа меж собой в долгой войне, искры которой не до конца угасли по сю пору.

— Не поймите меня неверно, — сказал Са’аркар, пока они спускались по наружной лестнице, — но я был бы признателен, если бы вы обращались с этой хроникой с величайшей бережностью. У нас имеется всего один лишний экземпляр, и эти два экземпляра, насколько мне известно, — единственные существующие.

Гриффон похлопал себя по карману костюма, в котором покоилась небольшая книжечка.

— Не беспокойтесь.

— Кроме того, заранее прошу простить мое любопытство, но что именно интересует вас в этой «Доподлинной хронике рода Ля Тур-Фондваль»?

Магу приходилось либо сослаться на Сесиль де Бресье, либо солгать.

— Я взял эту книгу для одного из своих друзей. Он надеется там найти полезную информацию для своего генеалогического исследования.

— Тогда не повторите ли своему другу мой совет об осмотрительности?

— Я вам обещаю.

Перед дверью дракон отступил в сторону, пропуская Гриффона. Это послужило поводом сменить тему.

— До меня дошло, — сказал Са’аркар, — что Аквамариновый Круг недавно принял в члены новичков…

— Так и есть. В ночь на Иоаннов день, как заведено.

В день Святого Иоанна или Середины Лета — древний языческий праздник — магами и Иным миром по-прежнему отмечалось летнее солнцестояние. В этот день проводились важные ритуальные церемонии.

— И хороши новобранцы, как по-вашему?

— Это нам будущее покажет. Но в Париже мы приняли молодого человека, которого я считаю очень многообещающим: Франсуа-Дени де Труавиля.

— Труавиль… Что-то это имя мне говорит… Он учился в Амбремере, верно?

— Это он и есть.

Они добрались до большого вестибюля. Пришло время расставаться.

— Что ж, до свидания, месье Гриффон.

— С нетерпением жду новой встречи с вами, господин куратор.

— Однако вот что я думаю…

Гриффон, который уже надел шляпу, остановился.

— Мадам де Бресье — ваша хорошая подруга…

— Так и есть.

— Вы не встречались с ней в последнее время?

— Нет, а что?

— Она уже давно должна была вернуть нам некоторые книги. Некоторые из них очень ценны, поэтому я надеялся…

— Я напомню ей при первой возможности.

— Большое спасибо.

Они еще раз распрощались, и озадаченный Гриффон ушел.

Луи Денизар Ипполит Гриффон, сидя в поезде, везущем его обратно в Париж, долгое время пребывал в раздумьях. Ему не верилось, чтобы Са’аркар упоминал Сесиль де Бресье без задней мысли. Конечно, мотивировка была правдоподобной: в предположении, что волшебница действительно затянула с возвратом некоторых изданий, почему бы не передать через Гриффона вежливое воззвание к порядку? В конце концов, об их дружбе, пусть не афишируемой на широкой публике, в обществе знали. А что может быть натуральнее библиотекаря, заботящегося о своих фондах?

И все же намек на Сесиль, учитывая обстоятельства, не мог быть невинным. Разве он пришёл за книгой не по ее настоянию? Совпадение — если это вообще было совпадением — выглядело, мягко говоря, странным. В таком случае, что думать о вопросах Са’аркара? Простое любопытство? Наверняка нет. В этом свете тревожил сам факт того, что дракон озаботился встречей с ним. Прежде всего — потому, что они едва знались друг с другом. Затем потому, что не той фигурой был Гриффон, ради которой хранитель Королевской библиотеки Амбремера бросил бы все дела и отправился бы выразить свое почтение.

Итак, что-то здесь было нечисто. Но что следовало предполагать Гриффону? Что об его беседе с Сесиль де Бресье и порученной ей Гриффону миссии стало известно? Это представлялось маловероятным. С другой стороны, зная — возможно, — чем занимается магичка, в Ином мире могли догадаться, что рано или поздно она заинтересуется пресловутой хроникой. А потому Гриффон со своим запросом на книгу, будучи близким другом Сесиль, привлек к себе внимание.

Книгу…

Гриффон перевел взгляд на «Доподлинную хронику рода Ля Тур-Фондваль», которую держал в руках. Это было издание небольшого формата, в красивом переплете, датированное самым началом XIX века. Вероятно, его напечатали небольшим тиражом для каких-нибудь частных коллекций: Гриффон сомневался, чтобы оно когда-либо поступало в продажу. На паре или тройке сотен страниц убористого шрифта повествовалось об истории аристократической французской семьи, чьего первого предка, как говорили, пожаловал дворянством сам Людовик Святой.

До прибытия в Париж Гриффон вряд ли успевал хоть бегло просмотреть опус. Тем не менее этим он и занялся.

Мелиана Амбремерская, королева Иного мира, в одиночестве стояла на балконе своих покоев. Она провела утро, руководя заседанием Совета, и теперь наслаждалась немногими минутами отдыха. Перед ней мерцало озеро, окаймлявшее столицу с одной из сторон, в то время как с прочих ее окружали зеленеющие земли, простирающиеся до самого горизонта.

Высокая и — разумеется — прекрасная Королева Фей обладала тонкой талией и с горделивой осанкой носила свое платье из серого шелка и пурпурной парчи. На лице ее, однако, отражалась озабоченность. Если не считать серебряной диадемы на лбу, она не надевала никаких украшений. Чернильно-черные волосы Мелианы были уложены в тяжелую косу, схваченную на конце кольцом и свешивавшуюся до пояса.

На каменные перила прилег белый крылатый кот; другого такого не сыскалось бы. Королева улыбнулась ему, и в это время за ее спиной фрейлина отвела гардину.

— Прошу меня простить, мадам.

— В чем дело?

— Его Превосходительство Са’аркар просит об аудиенции у Вашего Величества.

По-прежнему улыбаясь лишь крылатому коту, Мелиана погладила того по голове; в ее взгляде сквозила нежность. Животное мурлыкало, вытянув шею и полуприкрыв веки; все его существо наслаждалось этим моментом.

— Пусть войдет, — сказала королева спустя мгновение.

Услышав, как кто-то приближается к ней сзади, Мелиана Амбремерская обернулась. К ней вернулась вся ее церемонность. Кот тем временем изобразил безразличие и принялся вылизываться — в чем решительно не наблюдалось нужды.

— Мадам, — сказал дракон, почтительно поклонившись, — у меня важные новости…

Вернувшись в Париж, Гриффон уселся в тряское такси и помчался от Порт-Майо к улице Сен-Клод в III-м округе. По пути он все же заколебался: не оставить на несколько дней хронику Ля Тур-Фондвалей у себя, чтобы прочесть ее подробно и понять, возможно, чем она вызывает интерес; однако после передумал. Сесиль де Бресье могла нуждаться в книге безотлагательно, и он ей не хотел мешать. Он добросовестно выполнит, стало быть, свое обещание, и как можно скорее, причем вместе с тем ничто не запрещает ему потребовать у волшебницы более пространных объяснений. Проблема заключалась в том, что — как вы, несомненно, помните — Гриффон не знал, где она остановилась в Париже.

Улица Сен-Клод тянется от улицы Тюренн до бульвара Бомарше. Некогда здесь, в доме № 1, в бывшем особняке Бутилье, проживал знаменитый авантюрист Жозеф Бальзамо. Этот частный особняк сохранился до сих пор, и теперь там располагалась штаб-квартира парижской ложи Аквамаринового Круга. Каждое из братств — Аквамариновое, Золотое или Багряное — имело по штаб-квартире в большинстве мировых столиц. Однако эта — среди прочих ей подобных — исторически увидела свет первой: ее открыли в пору Июльской монархии, в 1831 году. Поэтому ее называли «Аквамарин-Премьер» или попросту «Премьер»^[10].

Будучи по сути своей главной резиденцией братства, «Премьер» служил прежде всего клубом, вдохновленным британскими образцами. Его члены собирались там, чтобы отдохнуть, пообщаться, почитать, а порой — чтобы в секрете обсудить вопросы, затрагивающие Иной мир и магию. Однако «Премьер» не замыкался на магах. Он охотно принимал в члены — путем кооптации — ученых, исследователей, историков чудесного и художников. Разница состояла в том, что маги Аквамаринового круга пользовались им бесплатно, в то время как остальным приходилось оплачивать ежегодную подписку. Последний важный пункт внутреннего распорядка: женщинам, пусть даже волшебницам, вход воспрещался. В эпоху, когда суфражисткам только предстоял еще долгий путь, почтеннейшие распорядители «Премьера» в своей непредвзятости так далеко не заходили.

Расплатившись с такси, Гриффон поприветствовал облаченного в униформу швейцара и вошел. В холле он оставил шляпу и трость в гардеробе, а затем отправился потолковать с консьержем. Упомянутый — высокий и тощий как жердь, с аккуратным пробором посредине черепа — соответствовал своему посту и нарядом и манерами: чопорный вид и черный фрак. Его наняли по случаю открытия клуба, и с тех пор он не изменялся; что, впрочем, никого не удивляло.

— Добрый день, Андре.

— Добрый день, месье.

— Будьте добры, приберегите эту книгу, — сказал Гриффон, передавая хронику Ля Тур-Фондвалей консьержу. — Вы передадите ее от меня мадам де Бресье, когда она придет забрать ее. Заодно передайте ей это.

Взяв со стойки красного дерева перо, Гриффон написал на обратной стороне одной из своих визиток: «Нам нужно поговорить. Позвоните мне». Будучи предусмотрительным, он записал свой номер телефона, указав перед ним код района: «Броселианд 19–68»^[11].

— Будет сделано, месье.

Книга и визитка исчезли под стойкой.

— Спасибо, Андре. Кто сейчас там есть?

Консьерж достаточно хорошо знал Гриффона, чтобы разбираться, кто из членов клуба мог бы его заинтересовать. Есть свое преимущество в том, чтобы занимать одну и ту же должность чуть не столетие: в итоге вы все знаете о завсегдатаях. Это качество было не из последних среди тех, за которые ценился Андре.

— Только что прибыл господин Фалисьер, месье.

— Превосходно.

Гриффон проследовал по салонам и с удовольствием окунулся в их атмосферу роскоши и умиротворения. Там негромко разговаривали господа, сидя среди изысканной обстановки: натертые воском паркетные полы, лакированное дерево, тонко выделанная кожа, драгоценная бронза и антикварная мебель. В воздухе витал запах полироли, сигар и старого портвейна. Маленькие часы четким и ненавязчивым звоном отмечали четверти, половины и часы.

Внутри мало что оставалось от первоначального особняка, все было перестроено. Клуб отделали и обставили в типично британском стиле; на первом этаже располагались несколько гостиных, пара обеденных залов, на втором этаже — зал приемов, еще один — для совещаний, полная укромных уголков библиотека, отдельные кабинеты и даже несколько спален на верхнем этаже. По слухам, в подвале находились не вполне обычные комнаты, предназначенные лишь для магов. Поговаривали также о таинственной сокровищнице и двери, которая выводила куда дальше, чем в недра Парижа…

Гриффон обнаружил Эдмона Фалисьера в компании Франсуа-Дени де Труавиля. Фалисьер приближался к своему шестидесятилетию. Обладатель веселого лица, ни высок ни низок, он щеголял давно вышедшими из моды густыми бакенбардами, а также приятной полнотой человека состоявшегося. Бывший дипломат, в отставке он посвятил свое время всепоглощающей страсти: истории Иного мира. Он состоял в почетных членах «Премьера» и был, без всякого сомнения, одним из лучших друзей Гриффона.

Фалисьер с Труавилем сидели на кожаном диване и болтали (Труавиль в основном курил и слушал).

— Вы не против, если я к вам присоединюсь? — спросил Гриффон, придвигая к себе кресло «Честерфилд».

— Что за вопрос! — сказал Фалисьер. — Как ваши дела, Луи?

— Прекрасно, спасибо. Здравствуйте, Труавиль.

— Здравствуйте, дорогой мэтр.

— Пóлно, Труавиль… Что за церемонии между нами. Теперь вы один из наших. Зовите меня Гриффон.

Труавилю еще не исполнилось тридцати лет. Стройный, элегантный, красивый, немного жеманный, он иногда называл себя Тревилем, чтобы подчеркнуть свое родство с неким капитаном мушкетеров, увековеченным Александром Дюма. Будучи магом и став членом Аквамаринового Круга всего месяц назад, он благоговел перед Гриффоном, который его обучал и ему покровительствовал.

Молодой человек чуть зарумянился.

— Понятно… Гриффон.

— Так уже лучше!

— Труавиль был настолько любезен, что переслушал все мои рассказы, — объяснил Фалисьер, лукаво взглянув на упомянутого субъекта.

— Этот парень — герой, — сказал Гриффон. — Не зря мы его к себе приняли… И о чем вы ему рассказывали?

— Мы говорили о графе Александре Калиостро, возможно, более известном как Жозеф Бальзамо. Вы, конечно, знаете, что он являлся членом Аквамаринового Круга…

— И является, — уточнил Гриффон. — Поскольку его смерть не подтверждена и, насколько мне известно, никому не приходила в голову дикая идея исключить его из братства…

— Это верно.

Если дать магам спокойно стареть и если их не постигнут ни болезни, ни злой рок, они могут жить веками. Об этом исключительном долголетии стало известно после того, как открыто объявился Иной мир. Однако в те времена, когда маги были вынуждены скрываться, это представляло собой проблему: им приходилось часто путешествовать и менять свои личности. Установился обычай, продиктованный рассудительностью и благоразумием, который обязывал волшебников и волшебниц выбиваться в заметные личности на срок не долее одной «жизни», с обязательным исчезновением и возвращением к анонимности, когда придет время, — даже если это означало инсценировать собственную смерть. Этот обычай стал правилом; кое-кто придерживался его до сих пор.

Гриффон родился в начале XV века. Он еще не прожил своей «жизни в лучах славы» и сомневался, что когда-нибудь это произойдет, если только не случится чего-либо непредвиденного. В каждом из братств, впрочем, хватало примеров магов, оставивших след в истории, и не обо всех становилось известно, что они были волшебниками. Назовем вразброс лишь некоторых из них: Данте Алигьери, Корнелий Агриппа, граф Сен-Жермен, Рабле, Роден, Николя Фламель, Леонардо да Винчи, Робер-Уден и Гутенберг.

Итак, к Жозефу Бальзамо.

— Но меня пока что интересует не столько он сам, — сказал Фалисьер, — сколько, скорее, его жена. Она ведь тоже была волшебницей, известно это вам?

— Я этого не знал, — сказал Труавиль.

— Мои предварительные исследования, кажется, даже указывают на то, что она была феей, хотя, признаю, ничто не дает мне права говорить о ней в прошедшем времени. Или, скорее, не фея, а чародейка.

— Серьезно?

Чародейка — это не синоним волшебницы. На самом деле этот термин относится к фее, которая по собственному выбору или под принуждением покидает Иной мир, чтобы жить на Земле. Это не просто терминологическая тонкость, ведь последствия изгнания вскоре дают о себе знать, и со временем эмигранты теряют некоторые свои способности и слабости — такие, как способность распознавать ложь или страх перед железом. Считается, что вдали от Иного мира фея не может оставаться феей, что ее природа меняется и она очеловечивается.

— Прекрасная Лоренца, — отметил Гриффон, которому кое-что припомнилось.

— Да, — продолжал Фалисьер. — Свидетельства о ней очень редки. Они либо страдают неточностью и обманчивостью, лгут и бесчестят, либо, напротив, настолько хвалебны и фантастичны, что скорее относятся к легендам, чем к истории.

— Вы, как почетный член, имеете доступ к нашим архивам…

— Увы, не ко всем! — пожаловался Фалисьер.

Гриффон пожал плечами.

— Мне жаль.

— Ах! — воскликнул бывший дипломат. — Почему я не волшебник?

Гриффон сочувственно улыбнулся ему.

— Вы обедали? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Нет, — отвечал Фалисьер.

Оба повернулись к Труавилю, ожидая его ответа, но молодой человек их не слушал: он глядел в сторону двери. Гриффон вытянул шею, чтобы увидеть, кто там входит. Это оказался Жюль Манике в сопровождении какого-то незнакомца.

Кругленький и невысокий Манике был щеголеватым старичком с забавными, но эффектными завитыми седыми усиками. Хоть и оставаясь полноправным членом Аквамаринового Круга, он был в некотором роде магом-отставником. Соответственно, магией он больше не занимался и посвятил свои дни новой, бесполезной науке, которую изобрел сам и которая его очень забавляла: абсурдной алхимии. Сия наука заключалась в том, чтобы побороть эластичность резины, сделать хрупкими алмазы и так испортить древесину, чтобы она больше не плавала. Все это, естественно, достигалось кропотливыми исследованиями. Манике обещал достичь однажды высшей цели: превратить золото в свинец. Притом от идеи создания антифилософского камня — источника абсолютного невежества — он отказался: подавляющая часть человечества уже давным-давно прекрасно обходится и без него.

Пересекая салон, Манике то тут, то там обменивался рукопожатиями и вежливыми приветствиями, и вскоре присоединился к Гриффону и его друзьям, которые поднялись, чтобы поздороваться с ним.

— Добрый день, господа.

— Добрый день, Манике, — сказал Гриффон. — Вы знакомы с Труавилем?

— Еще нет. Очень приятно, молодой человек. Добро пожаловать в наш круг.

— Спасибо, месье.

Затем Манике указал на молча стоящего рядом с ним человека. Этот последний — одетый в темное мужчина — был худощав, изящен, темноволос, начинал лысеть и носил подкрученные вверх усы в стиле, что зовется «велосипедный руль».

— Позвольте представить вам месье Жоржа Мельеса.

Все раскланялись с Мельесом — не только нашумевшим режиссером^[12], но и магом Золотого Круга. В 1909 году ему исполнилось сорок восемь лет, и он достиг пика своей славы. Любой из его короткометражных фильмов, где сочетались поэзия и иллюзии, встречал у публики шумный успех. У всех еще с языка не сходили его «20 000 лье под водой», вышедшие двумя годами ранее.

— Мы с Жоржем собирались пообедать в «Пти-Шамборе», — сказал Манике. — Составите нам компанию?

— Решено, — сказал Гриффон.

Обед прошел восхитительно во всех отношениях. Шеф-повар ресторана был одним из лучших в Париже, а Мельес оказался любезным и приятным спутником.

Как и все члены его братства, кинорежиссер-волшебник работал с неизбитыми формами магии, изобретая для нее ранее несвойственные приложения, зачастую полезные, порой курьезные. Маги Золотого Круга были исследователями, мечтателями, часто художниками; их считали этакими кустарями-любителями от магии, что вызывало смешки. В прошлом большинство из них занимались алхимией; ныне они создавали зачарованные предметы, торговля которыми строго регламентировалась. Что до Мельеса, то он — после того, как на него снизошло откровение при виде первых работ братьев Люмьер, — пошел собственным путем. До поры до времени он довольствовался тем, что оживлял свои фильмы оптическими иллюзиями, не имеющими ничего общего с Великим Искусством. Однако он лелеял надежду создать новую форму искусства, которая сочетала бы в себе чистую магию и кинематографическую выразительность. Пока что это была лишь смутная идея, успевшая, тем не менее, заразить его одержимостью.

Сотрапезники разошлись к трем часам дня. Сесиль де Бресье и ее тайны вылетели у Гриффона из головы. Когда он забирал из гардероба свою трость и котелок, Фалисьер подошел к нему и вскользь заметил:

— У меня еще не было случая вам сказать, но я слышал, что баронесса появилась в Париже…

Гриффон пригладил седеющие усы и с напускной небрежностью бросил:

— Баронесса?

— Вы прекрасно понимаете…

— Да-да… Что же, если повстречаете ее, передайте ей поклон от меня, будьте добры.

Он надел шляпу и вышел под ослепительное солнце. Над улицей пропорхнула стая райских птиц. Гриффон рефлекторно вскинул взгляд на облачко разноцветных перьев, но мысли его занимал совершенно другой предмет.

Баронесса… Изабель…

В тот вечер в Опере Гарнье^[13] давали благотворительный гала-концерт. Там собрались сливки парижского общества, с двоякой целью: отметиться в добром деле и послушать популярных арий из французского и итальянского репертуара. Было около девяти часов. Приближался первый антракт.

На сцене пышнотелая дива все никак не заканчивала оплакивать смерть здоровяка-тенора, который перед смертью и сам долго пел о своем отчаянии и теперь старался поменьше двигаться, уложив одну руку на сердце, а голову — на крепкие коленки своей возлюбленной. Оркестр исполнял мелодию, призванную выразить всю трагичность момента — столь же приторную, сколь и помпезную. Сцена представляла собой двор крепости; на заднем плане располагался вал, с высоты которого оставшейся в одиночестве громогласной даме предстояло в конце концов броситься вниз.

Франсуа Рюйкур арендовал ложу, которую занимал единолично. Ложа эта, носящая номер 5, шла первой по счету от левой авансцены и никому более не сдавалась после событий, описанных Гастоном Леру в «Призраке Оперы», блестящем романе, который читатель может открыть для себя, если сочтет нужным, — как только закончит читать этот. Утонченный, красивый и образованный Рюйкур был наследником старинной семьи из Бордо и слыл богачом. По крайней мере, он жил на широкую ногу. В сорок лет Рюйкур считался одним из самых видных холостяков столицы. Номинально занимая должность на набережной Орсэ, этот господин появлялся в министерских кабинетах куда реже, чем в приемных посольств и салонах парижского света. Это никого не удивляло, поскольку поблажкой попустительства со стороны начальства на государственной службе доставалось пользоваться и другим привилегированным личностям. Однако Рюйкур не просто занимал комфортную раззолоченную синекуру за счет Республики. Ему, остающемуся в стороне от пристального внимания, действительно не раз случалось оказывать неофициальные услуги французской дипломатии.

Певица еще не успела взойти на крепостной вал, как к Рюйкуру неслышно подошел капельдинер и вручил ему записку. Тот прочитал письмо, скомкал его, нахмурился, глядя на свои часы-луковицу. Программа обещала до антракта еще одну арию Гуно, так что время у него было. Он тихо поднялся и вышел из ложи. На нем был черный костюм с белым жилетом; трость, плащ и цилиндр ожидали его в гардеробе.

Ярко освещенные коридоры пустовали. Рюйкур вступил на парадную лестницу и, равнодушный к блеску мрамора и золота, спустился до самого нижнего из открытых для публики уровней — в фойе для зрителей. Возле фонтана Пифии он нашел баронессу Изабель де Сен-Жиль. Баронесса — неизменно прекрасная, неизменно элегантная, — избрала для выхода в город просторную накидку цвета сиены, которая идеально ей подходила и подчеркивала светло-рыжий оттенок ее шелковистых волос. Неподалеку стоял на страже колосс в черном плаще; то был Огюст.

— Я не ожидал вас так скоро, мадам. И тем более — здесь.

— Это упрек?

— Нет-нет.

— Вы, кажется, спешите…

Рюйкур придвинулся и понизил голос.

— Итак? Как прошел ваш визит в Санкт-Петербург?

— Чудесно.

— Действительно?

— Все здесь, — подтвердила баронесса.

Она достала из сумочки пачку писем, перевязанных лентой.

— А драгоценность?

— Вот она.

Она открыла маленькую бархатную сумочку, изнутри которой просияла брошь, украшенная драгоценными камнями.

— Отлично! — сказал Рюйкур с напускным энтузиазмом, что не ускользнуло от внимания баронессы.

— Какие-то сложности?

— Нет, а что?

— Так, ничего… Вам следует знать, что мне доставил немало хлопот Улисенко, и он, без сомнений, не сложит рук. Дайте знать кому следует. Этот человек упорен и опасен.

— Улисенко?

— Офицер из царской тайной полиции, — весело пояснила Изабель. — Перечитайте свои досье, Рюйкур.

Двумя месяцами ранее к этому последнему обратилось правительство. Дело заключалось в следующем: французскому дипломату, работавшему в Санкт-Петербурге, пришла в голову скверная идея увлечься одной цыпочкой. У кокотки, весьма красивой, впрочем, нашелся недостаток, который обнаружился слишком поздно: она работала на секретные службы России — конечно, союзного государства, но тем не менее иностранной державы.

Одуревший — как это часто бывает с пожилыми влюбленными, попавшимися в ручки вертихвостки на тридцать лет моложе себя, — дипломат совершил двойную неосмотрительность. Он вел со своей любовницей оживленную переписку и подарил ей драгоценное фамильное украшение, почти что национальное достояние. В своих письмах он доверил ей секреты, которые могли поставить Францию в неловкое положение; что касается пресловутой драгоценности (а именно броши), то она была доказательством скандальной связи французского сановника с куртизанкой, подсунутой ему царской тайной полицией. Поэтому и брошь, и письма следовало вернуть. Но сделать это следовало непременно скрытно, не дав России успеть сообразить, что дело вскрылось.

Рюйкур решил в тайне доверить эту деликатную миссию Изабель де Сен-Жиль. И ей удалось успешно ее провернуть под носом у полковника Улисенко, который, как мы наблюдали, преследовал ее вплоть до погони за поездом, увозившим ее в Варшаву.

— Я приду забрать у вас деньги в понедельник, — объявила баронесса.

— Конечно, — в замешательстве сказал Рюйкур. — Но прежде…

— Что?

— Я готов заплатить в понедельник за письма, но брошь не могу принять без проверки.

— Простите?

— Она может оказаться подделкой… Копией…

— Вы шутите?

Изабель де Сен-Жиль побледнела, и в ее янтарных глазах полыхнули молнии.

— Не казните гонца! — принялся защищаться Рюйкур. — Идея не моя! К тому же, у меня пока нет всех денег…

Стоявший в нескольких шагах Огюст, почувствовав, что дела оборачиваются неладно, хотел было подойти ближе. Рюйкур бросил на него косой взгляд; однако баронесса жестом успокоила своего сотоварища и дала ему знак оставаться на месте.

— Вы утверждаете, что требуется экспертиза драгоценности… Кому пришла в голову эта гениальная идея?

— Я не знаю… Приказ сверху. С больших верхов…

Изабель могла бы поклясться, что он лжет. Но отчего?

— Пускай, — сказала она, вновь обретая хладнокровие. — Думаю, вы уже подобрали эксперта.

— Разумеется.

Дипломат полез во внутренний карман костюма и нашел визитную карточку.

— Обратитесь от моего имени к месье Аландрену. Исидор Аландрен, улица Жакоб.

Баронесса приняла карточку, не читая.

— В понедельник я занесу брошь вашему антиквару, — сказала она. — После я зайду к вам, чтобы получить деньги за письма. Ведь вы же не подозреваете, что я написала их сама, не так ли?

— Нет, конечно, — ответил Рюйкур, пытаясь улыбнуться как бы в шутку.

Прозвучал звонок, возвещающий о начале антракта, и почти сразу же в коридоры хлынули первые зрители. Рюйкур и глазом не успел моргнуть, как Изабель де Сен-Жиль с Огюстом исчезли.

Пока длился антракт, Франсуа Рюйкур старательно изображал беспечность. Он влился в зрительское фойе и, переходя от одной группки в черных костюмах и пышных туалетах к другой, выражал свое почтение, целовал руки одним, пожимал другим, обменивался банальностями, шутил, льстил тем или иным влиятельным персонам. Но голову его занимало совсем другое.

Шел субботний вечер, а в понедельник заявится Изабель де Сен-Жиль, чтобы потребовать то, что ей причиталось в оплату ее услуг в России. Но у Рюйкура этих денег больше не было. Или, по крайней мере, он намеревался в ближайшем будущем использовать их в совершенно других целях. Баронесса слишком рано управилась со своей миссией, и ее неожиданное возвращение заставило дипломата импровизировать. Экспертиза броши была всего-навсего жалкой уверткой, призванной выиграть время. Времени — вот чего ему больше всего не хватало. Времени и денег.

К возобновлению спектакля он вернулся в свою ложу. Зал снова наполнился, свет погас, и оркестр начал увертюру к «Женитьбе Фигаро». Рюйкур почти не слушал. Он несколько раз нервно посмотрел на часы.

— Не меня ждете? — прозвучал рядом голос.

Франсуа Рюйкур вздрогнул и обернулся. В тени ложи сидел человек. Когда Франсуа возвращался, его там не было, и дверь в ложу с того момента оставалась закрытой.

— Я вас напугал?

— Вовсе нет, — солгал он. — Вовсе нет.

— Тогда пересаживайтесь ко мне. Нам будет удобнее разговаривать.

Рюйкур переместился. В глубине ложи стояли два стула, скрытые от чужих взглядов.

— Отлично, — сказал пришелец. — Было бы огорчительно, если бы нас увидели вместе, не правда ли?

Он был высок, худ, очень бледен, и одет в темное — но не в вечерний костюм, как того требовали место и обстоятельства. На плечи его ниспадали светлые волосы, обрамляющие узкое лицо с впалыми щеками, маленькими глазками и тонкими губами. На левом безымянном пальце блестел черный камень перстня-печатки. Ногти у него были длинные, остроконечные и словно бы перламутровые; рядом с ним лежал цилиндр. Он покачивал тростью с ониксовым набалдашником, держа ее между большим и указательным пальцами.

— Нашему делу уже следовало бы разрешиться, господин Рюйкур…

— Я тут ни при чем. Продажу в Друо^[14] отложили.

— Почему?

— Спор о наследовании. Насколько мне известно, на один из лотов претендовали со своими правами какие-то наследники.

— Не на тот лот, который нас интересует, надеюсь…

— Нет, нет… И потом, теперь уже всё завершено. Продажа состоится. Скоро. Не позднее понедельника…

— Я, стало быть, рассчитываю, что в понедельник вечером…

— …объект будет у меня, да.

— Объект будет у нас.

— Да, да, — поправился Рюйкур. — Это я и хотел сказать: объект будет у вас… Однако…

Мужчина улыбнулся без малейшей тени сердечности:

— Однако что, господин Рюйкур?

— Ну, боюсь, что суммы, которую вы мне выделили, будет недостаточно. Появились…

— Вы не получите ни сантимом больше. Не злоупотребляйте нашей щедростью. И нужно ли напоминать вам, что сумма, которую мы вам уже передали, была установлена в соответствии с вашими же оценками? Вы ошиблись в расчетах?

— Разумеется, нет… Но один болтун обронил, что тем же лотом, что и я… что и вы… интересуется один богатый коллекционер. Из-за него ставки на аукционе могут подпрыгнуть выше, чем ожидалось.

Человек в черном задумался, почесывая подбородок заостренными ногтями.

— Как зовут этого коллекционера?

— Это старый полковник. Завсегдатай Друо, он располагает состоянием, которое…

— Его имя, господин Рюйкур.

— Полковник Февр-Пюто.

Мужчина надел цилиндр и встал.

— Значит, мы условились на вечер понедельника, да?

— Да, но…

— Доброго вечера, господин Рюйкур. Как следует послужите нам.

Он вышел в дверь ложи, но никто не увидел, чтобы он появился в коридоре.

На следующий день в вечерних газетах, в разделе экстренных новостей, появилось сообщение о самоубийстве отставного полковника Февр-Пюто. Несчастного утром нашли висящим в его конюшне. Его родственники не смогли объяснить этого отчаянного шага, который ничто не позволяло предугадать. Когда тело обнаружили, глаза полковника были широко открыты и полнились тем, что очевидцы описали как «ужас: безумный, леденящий, невероятный». Однако — по предварительным данным расследования — никаких вещественных доказательств, которые опровергали бы версию самоубийства, не обнаружилось. Полиция не планировала проводить дальнейших расследований.

Пока весь цвет Парижа посещал благотворительный гала-концерт, проходивший в Опере, Луи Гриффон около десяти часов вечера переступил порог клуба «Ришелье».

Он предъявил свою карточку и, объявив, что его ждет управляющий, был незамедлительно и с большим почтением проведен в пустой, элегантно обставленный кабинет за дверью, закрытой для публики. У Гриффона услужливо отобрали цилиндр и перчатки, но трость свою он отстоял. Маг явился в вечернем костюме: черный, расстегнутый поверх жилета, фрак и накрахмаленная белая манишка.

Вскоре подошел управляющий Каррар — тоже в костюме:

— Добрый вечер, месье. Простите, что не поприветствовал вас лично: находился в зале.

— Полностью вас извиняю. Наш клиент здесь?

— Да. Прошу, следуйте за мной.

Управляющий открыл дверь, скрытую за поворачивающейся панелью книжного шкафа. Гриффон последовал за ним по небольшой лестничке, и они оказались в затемненной комнате, откуда через окно за односторонним зеркалом можно было наблюдать за игорным залом. Зал оказался светлым, просторным и богато убранным. Публика, состоявшая исключительно из одетых в черное мужчин, располагалась вокруг зеленых столов. Там играли в баккару, «красное-и-черное», «двадцать одно». Особенно посетителей влекло к рулетке. Под высокими лепными потолками начинал уже скапливаться дым от сигар и сигарет. Крупье работали усердно и сосредоточенно, делая полагающиеся объявления, оглашая результаты, распределяя выигрыши и сгребая проигрыши. Слуги подавали напитки и небольшие сэндвичи. Время от времени окружающий покой нарушали радостные или ошеломленные возгласы, но по большей части царило культурное умиротворение.

— Который здесь ваш шулер? — прошептал Гриффон.

— Стол 7, — сказал Каррар, указывая пальцем. — Мужчина в круглых очках.

Он указал на высокого брюнета с худым лицом в рябинах.

— Не напомните мне, как его зовут?

— Жером Себрие.

— Он выигрывает?

— С того самого момента, как сел за стол с игрой в «двадцать одно».

Гриффон, казалось, задумался, а после бросил:

— С вашего разрешения, я пойду и взгляну поближе…

Он решительно направился к маленькой лестнице, когда Каррар задержал его:

— Месье Гриффон!

— Да? — отозвался волшебник, оборачиваясь.

— Никаких сцен, да? Учитывая все обстоятельства, я предпочту шулерство скандалу…

Гриффон улыбнулся.

— Не беспокойтесь. Я буду действовать эффективно, но осмотрительно.

Убрав перстень Аквамаринового Ордена в карман, Гриффон влился в непринужденную атмосферу игорного зала. Он немного побродил с сигаретой во рту, стараясь прятать в ладони набалдашник трости. По ходу этой небольшой прогулки он краем глаза присмотрелся к Себрие — не обнаружив ничего подозрительного. Затем, при первой же оказии, он присел за один стол с ним.

Итак, там играли в «двадцать одно».

В эту игру, от которой произошел знаменитый блэкджек, играют двумя колодами по пятьдесят две перетасованные карты. Игра заключается в том, чтобы вытянуть не менее двух карт, чтобы получить сумму очков, максимально близкую к 21, отсюда и название. Туз приносит 1 или 11 очков — на выбор; картинки оцениваются в 10 очков; остальные карты засчитываются по их номиналу, от 2 до 10. Игроки играют каждый сам за себя против «банкира», который сдает карты. Игроки и банкир начинают с того, что получают по две карты: одну рубашкой вверх, другую рубашкой вниз. Если банкир получает «натуральное очко», то есть если он набирает 21 очко с помощью своих первых двух карт, он собирает ставки игроков — за исключением тех игроков, которые сами получили «натуральную комбинацию» и остаются при своих; соответственно, если у банкира ее нет, получивший «натуральную комбинацию» игрок немедленно забирает банк. Первый игрок слева от банкира может получать — по одной карте, лицом вверх, — столько карт, сколько пожелает. Когда игрок считает, что ему достаточно карт, он говорит: «Хватит», и карты начинают раздаваться следующему игроку. Если его общая сумма превышает 21, он объявляет: «Перебор» и его ставка проиграна. Очередь банкира наступает после всех игроков. Он также тянет карты до тех пор, пока не удовлетворится. Если он перебирает, то объявляет об этом и платит все еще состязающимся игрокам. В противном случае скрытые карты открываются и сравниваются очки. Банкир забирает ставки проигравших и выплачивает тем, кто его обыграл, сумму, равную их первоначальной ставке. В случае набора одинаковых очков с банкиром игрок не проигрывает и не выигрывает: он просто возвращает себе свою ставку.

В клубе «Ришелье» существовало обыкновение, согласно которому банк держали все участники игры по очереди. Играли по-крупному, и Гриффон, которого интересовали не столько собственные карты, сколько Себрие, проиграл больше всех. В игре «двадцать одно» немалое значение играет и удача. В силу роли случайности за игроком остается лишь ограниченное поле для маневра: все его мастерство сводится к тому, чтобы как можно точнее оценить, стоит ли просить дополнительную карту или нет, рискуя при этом превысить роковой порог в 21 очко. Гриффон в этом упражнении не преуспел, и все стало даже еще хуже, когда банк перешел к нему.

Фактически, банкир играет против нескольких соперников, однако эта сложность смягчается тем фактом, что он берет свои карты после игроков и, следовательно, знает их общую сумму очков (исключая скрытую карту). Однако его цель — не столько набрать максимально возможную сумму, сколько набрать очки, которые позволят ему победить наибольшее количество игроков. Напомним, что банкир выплачивает всем победителям деньги из своего кармана. Следовательно, ему лучше уступить победу одному игроку и обыграть четверых других со средним результатом, чем рискнуть, погнаться за непобедимыми очками… и проиграть все. И здесь опять Гриффон не блеснул чудесами. Тем не менее, он показал себя человеком, умеющим достойно проигрывать, — для чего ему не потребовалось исключительной силы воли. Будучи осмотрительным магом, он сумел за свою более чем четырехсотлетнюю жизнь скопить приличное состояние.

За два истекших часа Себрие иногда проигрывал, но редко перебирал отметку в 21 очко.

Гриффон вел подсчет и заметил, что у предполагаемого мошенника случался перебор, по существу, примерно каждые десять или двенадцать раундов. Походило на то, что в этой регулярности крылся какой-то умысел, как будто Себрие заставлял себя заметать следы и не выглядеть непобедимым. Однако он ни разу не перебрал, пока держал банк, и даже демонстрировал в таких случаях пугающее мастерство. Один раунд получился особенно примечательным. О нем следовало бы вкратце рассказать.

Так вот, Себрие банковал, и против него все еще понтировали четверо из пяти игроков, включая Гриффона. Касательно всех из них — или почти всех, — судя по вскрытым картам и принимая во внимание запрошенные ими, создавалось впечатление, что у них собралась сильная рука, и впечатление это вскоре подтвердилось. Как позже стало ясно, Себрие тоже не сплоховал, набрав изначально 18 очков. Этот отличный результат давал ему основания надеяться на победу над большинством игроков, без сомнения, но не надо всеми. Один из них, собственно говоря, объявил, что ему хватит, когда ему сдали картинку, что ясно указывало на то, что его скрытая карта была высокого номинала: у него, должно быть, находилось 8, 9 или 10, но не туз стоимостью 11 очков, иначе он бы немедленно объявил «натуральное очко».

Если вкратце, в этот момент игры Себрие понимал, что ему не победить того игрока. Стоило ли ему сдавать себе дополнительную карту, рискуя перебором и проигрышем всем? Искушенный банкомет, конечно, отказался бы от этой затеи. Но не он. Он взял карту, выпали совершенно невероятные 3 очка, в сумме 21, и он выиграл, не поделившись ни с кем банком, поскольку у игрока с картинкой было всего 20 очков.

Раунд оказался весьма прибыльным и окончательно убедил Гриффона в том, что Себрие жульничает. Конечно же, этот человек, возможно, был настолько же смел, насколько и удачлив, но фортуна, похоже, улыбалась ему неизменно. Была иная возможность: он знал, что вытащит 3, потому что видел карты…

Но как?

Сначала Гриффону следовало убедиться, что Себрие для мошенничества использует магию. Он тихо произнес заклинание, для которого потребовалось лишь легкое движение пальцами левой руки, наложив «Малое обнаружение Искусства». Эффект оказался мгновенным: в глазах Гриффона силуэт мошенника окутался тонким голубым ореолом. Определенно, здесь таилась некая каверза, и каверза магическая.

Следует ли предполагать, что Себрие — волшебник? Нет, потому что тогда «Малое обнаружение» выявило бы мощную ауру. Пользовался ли он чарами, наложенными на него магом-сообщником? Возможно. Гриффон не знал, что бы это могли быть за чары, но поскольку чуть не ежедневно изобретались новые… Наконец, последняя возможность: Себрие использовал магический реквизит.

Сосредоточив внимание на нимбе, все еще окружавшем Себрие, Гриффон приметил на уровне головы более сильное свечение. Оно не так уж сильно, но выделялось, и Гриффон понял, что нашел искомое.

Очки.

Круглые очки мошенника в золотой оправе были зачарованы.

Себрие покинул клуб «Ришелье» к часу ночи. Гриффон почти сразу же последовал его примеру. Он едва успел забрать свои вещи из гардероба и успокоить управляющего Каррара: «дело Себрие» отныне можно считать улаженным.

Ночь была нежна и спокойна. На звездном небе живописно белела луна. Регулярная цепочка газовых уличных фонарей освещала пустынную улицу. Весь район спал.

Себрие шел бодрым шагом, наслаждаясь последней сигарой. Гриффон, следуя по пятам, увидел, как он свернул на улицу Сен-Марк и направился к припаркованному экипажу. Должно быть, к своему. Похоже, вокруг никого не было. Гриффон решил действовать.

— Месье! — негромко позвал он. — Месье!

Себрие обернулся, сначала обеспокоенный, а затем заинтригованный, узнав партнера по игре. Партнера, которого он облегчил на небольшое состояние. Он пришел требовать свои деньги? Проигравшиеся скандалисты уже не раз напрашивались на дуэли.

— Да? — сказал он, настораживаясь.

Волшебник, однако, расплылся в улыбке. Он приложил два пальца к полям цилиндра и представился:

— Гриффон. Мы сидели за одним столиком в «Ришелье».

— Себрие. Я вас узнаю, месье. Что я могу сделать для вас?

— Кажется, нам в одну сторону…

«Экая досада», — подумал Себрие. «Наверное, будет просить денег». Он расслабился и указал на стоящую невдалеке карету.

— Вон там ждет меня мой фиакр. Извините, но уже поздно. Может быть, как-нибудь случай сведет нас в клубе…

Он хотел было удалиться, но Гриффон вежливо удержал его за локоть и сказал:

— То, что вы нам преподали сегодня вечером, — это настоящий урок игры…

Тот, польщенный, улыбнулся:

— Мне, должно быть, повезло.

— Нет, нет, месье. За этим стоит гораздо большее.

— Вы слишком добры, месье.

— Вовсе нет, вовсе нет.

— Что ж, может быть, мне помог опыт. Если бы вы, как и я, играли с тех пор…

— Нет-нет, — перебил его Гриффон, который был как никогда любезен. — Я думал совсем о другом…

Себрие решил, что речь пойдет о его таланте, и приосанился.

— Могу ли я задать вам вопрос? — невинно спросил Гриффон.

— Конечно, месье.

— Я могу показаться вам нескромным…

— Что за стеснения среди приличных людей? Задавайте свой вопрос, прошу вас.

— Вы так любезны. Итак, вот он: ваши очки, которые вы носите — это они позволяют вам заглядывать на несколько секунд в будущее или, говоря проще, читать невскрытые карты?

Себрие безмолвствовал. Он побледнел, затем покраснел и, наконец, нашел в себе силы пробормотать невнятный протест. Ему показалось, что у Гриффона прибавилось уверенности. И, может быть, даже — хотя возможно ли это? — несколько сантиметров роста.

— Позвольте мне представиться полностью. Меня зовут Луи Денизар Ипполит Гриффон. Я маг Аквамаринового Круга. А вы, месье, — мошенник. Дайте мне, пожалуйста, ваши очки…

Волшебник протянул руку. Себрие отступил назад.

— Я вам не позволяю, месье… Я…

— Ну же, — спокойно сказал Гриффон. — Ни вы, ни я не хотим скандала, верно?

— Но по какому праву?..

— Ваши очки, месье.

Себрие внезапно обрел самообладание. Он выпятил грудь, поднял подбородок, вызывающе привстал на цыпочках и, как это ни смешно выглядело, заявил:

— Я вас не знаю, месье!

Гриффон вздохнул.

Устало глядя на него, он щелкнул пальцами, и очки в мгновение ока перелетели ему в руку.

Испугавшись, мошенник хотел убежать. Но не успел он повернуться на каблуках, как Гриффон бросился вперед и схватил его за воротник. Резкий рывок — и Себрие тяжело упал на спину.

— Мы еще не закончили, Себрие. Я хочу знать, откуда у вас эти очки.

Волшебник не шутил. Нахмурившись, он перехватил трость как дубинку. Синий кристалл навершия слабо засветился, словно озарясь изнутри.

— Эй! — воскликнул кто-то.

Гриффон обернулся и увидел приближающегося кучера в черном плаще и цилиндре. Несомненно, это он управлял фиакром Себрие. Как преданный слуга, он пришел на помощь своему хозяину.

— Подите прочь, месье, — сказал он Гриффону.

Он был высок, массивен, с низким лбом и с огромными ручищами. Он исподлобья смерил взглядом волшебника, но тот даже бровью не повел.

— Не вмешивайтесь, любезный.

Кучер сжал кулаки и взбугрил мышцы на плечах.

— Еще раз, месье: подите прочь. Это совет.

— Вот вам еще один: не делайте того, о чем немедленно пожалеете…

— Вы этого хотели!

Кучер выбросил кулак, но он не знал, что имеет дело — во первых, с искусником по части французского бокса, во-вторых, с фехтовальщиком, и, наконец, с волшебником. Боксер увернулся и ударил противника носком ботинка в голень. Фехтовальщик огрел его тростью по плечу. Что касается волшебника, то этот сопроводил удар трости кратким энергетическим разрядом, который сотряс несчастного с головы до ног и оставил его лежащим без сознания на тротуаре.

Поправляя цилиндр, Гриффон заметил, что Себрие пытается встать, помогая себе руками, и в панике пытается убежать. Губы волшебника едва шевельнулись; его правая рука сделала скорый жест. Стоило мошеннику пуститься в бег, его подтяжки тут же слетели, Мужчина запутался лодыжками в обмотавшихся вокруг них штанах и вновь споткнулся.

Гриффон зашагал к нему.

— На ПОМО…

— Только позови на выручку, и я проломлю тебе череп!

— Пожалуйста, — простонал Себрие, — не бейте меня…

— Я повторю тебе свой вопрос в последний раз. Ты ведь ответишь, правда?

Тот кивнул, его лицо исказилось от страха.

— Откуда взялись очки? — проговорил Гриффон ледяным тоном.

Следующим утром Гриффона разбудил внезапный яркий свет, который хлынул в его спальню, когда Этьен отдернул шторы.

— Доброе утро, Месье, — сказал слуга, открывая окно.

Этьен обладал звучным глубоким басом, одновременно мелодичным и замогильным, словно созданным для церквей и панихид.

Гриффон с топорщащимися усами и тяжелыми веками не без труда сел. На глаз ему упала серебристая прядь волос; он оставил это без внимания.

— Доброе утро, Этьен.

— Погода великолепная, Месье. День обещает быть прекрасным.

Этьен — высокий и стройный, темноглазый и с бледным, словно из мела, лицом, — уже стоял у кровати, перекинув через руку халат. Его ярко-рыжие волосы, зачесанные назад от высокого выпуклого лба, лежали строго вдоль по черепу. В своем темном костюме и белом пластроне он был самим воплощением пунктуальности и умеренности. Как всегда, его лицо неопределенного возраста ничего не выражало.

Гриффон встал и надел халат.

— Который сейчас час?

— Десять часов, Месье.

— Я не могу найти свои тапочки.

— Вот они, Месье… Могу ли я спросить Месье, приятно ли он провел вечер?

— Отлично, Этьен. Вечер выдался отличным.

— Месье поздно вернулся…

— Я вас разбудил?

— Я читал, Месье. Месье знает, как мало я сплю.

— Это верно.

Гриффон заперся в туалетной комнате, примыкающей к спальне, а Этьен вышел и почти сразу же вернулся с завтраком. Слуга поставил поднос на столик возле окна и лишний раз убеждался, все ли в порядке, когда Гриффон спросил через дверь:

— Азенкур дома?

— Месье Азенкур спит в гостиной. Он попросил утренние газеты.

— Превосходно. Не приготовите мне бежевый костюм?

— Хорошо, Месье.

— И возьмите себе послеобеденный выходной. Вы мне не потребуетесь.

Одетый, причесанный и свежевыбритый Гриффон спустился в гостиную, выходящую в сад. Ставни были полуоткрыты так, чтобы пропускать дневной свет, но сохранить при этом часть ночной прохлады. Нигде не увидев крылатого кота, Гриффон тихонько позвал его.

— Азенкур?

Из-за подлокотника показалась хмурая кошачья голова с полуприкрытыми веками, насупленными бровями и сморщившимися ушами.

— Ммммф?

— Доброе утро, Азенкур.

— Good morning^[15], Гриффон.

— Прекрасный денек, не правда ли?

— Вы бы этого не сказали, если бы вам приходилось таскать меховую шубу в 27 °C в тени.

Голова исчезла.

— Разумеется… — подтвердил Гриффон. — Однако, вы могли бы оказать мне одну услугу.

— И когда же?

Волшебник поскреб висок указательным пальцем.

— Собственно говоря, немедленно.

— Сегодня воскресенье, Гриффон…

— Ну и что?

Нет ответа. Гриффон поразмыслил и продолжал:

— Я и не знал, что у котов есть рабочая недели, как у чиновников…

Все еще укрываясь в глубинах кресла, Азенкур ответил усталым голосом, в котором, однако, проскальзывало раздражение:

— Во-первых, если бы я относился к животному царству, как вы столь неуклюже попытались намекнуть, мы бы не вели этого разговора. Во-вторых, как мне представляется, для выполнения ваших поручений у вас имеется слуга. И в-третьих, вы же знаете, я все воскресенья обедаю. Так что…

— Понятно, — невинным тоном отозвался Гриффон. — Видите ли, мне нужно срочно встретиться со старейшиной Дельвеччио, и я подумал, что, возможно…

Голова Азенкура внезапно вынырнула наружу. Крылатый кот, став крайне внимательным, потянулся и сел, выпрямив передние лапы и навострив уши:

— Со старейшиной?

У него даже пропал английский акцент.

В этот момент в дверях коридора появился Этьен со шляпой-канотье в руке.

— Я ухожу, Месье.

— Хорошего дня, Этьен.

Совершенно загоревшийся интересом Азенкур вскочил на столик рядом с Гриффоном.

— Вы сказали?..

Но волшебник сделал вид, что ничего не слышит, и снова обратился к Этьену:

— Вы решили, что собираетесь делать?

— Да, Месье. Я подумываю прогуляться по берегу Марны.

— Вы, кажется, говорили о старейшине… — настаивал Азенкур.

— Очень хорошая идея, — сказал Гриффон. — Развлекитесь, Этьен.

— Эй-эй!

— Спасибо, Месье. До свидания, Месье.

— До свидания, Этьен.

Слуга ушел, и на сей раз крылатому коту удалось оказаться услышанным.

— Гриффон?

— Да?

— Для чего вы хотите повстречаться с Дельвеччио?

У кота вновь прорезался английский акцент. Гриффон чуть усмехнулся.

— Так вам интересно?

— Я к тому, что коль скоро выдался случай оказать вам услугу…

— Я обещаю все вам рассказать, Азенкур. Но время уходит. Не могли бы вы известить старейшину, что…

— Ну разумеется!

Перспектива встречи с одним из лучших магов столицы околдовала крылатого кота.

Встреча состоялась днем в «Премьере». Будь Гриффон членом Багряного Ордена, с такой быстротой что-то организовать никак бы не вышло. Однако Аквамарины пренебрегали протоколом, не соблюдали никаких внутренних процедур и пользовались весьма отдаленным подобием иерархических отношений. И, следовательно, заявить, что старейшина Дельвеччио стоял во главе аквамариновых магов Парижа, было бы преувеличением. Все, однако, прислушивались к его советам, и важные решения без его участия не принимались.

Придя пораньше, Патри Дельвеччио обнаружил, что Гриффон уже ждет его у бара.

— Здравствуйте, Гриффон. Как поживаете?

— Здравствуйте, старейшина. У меня все хорошо, спасибо. А вы сами?

Дельвеччио пожал плечами.

— Мое здоровье не хуже, чем можно было надеяться. Сами увидите, когда доживете до моих лет…

— Хотите сказать, когда мне будет девятьсот?

— Мне всего восемьсот семьдесят девять, нахал… Но рассказывайте; раз вы заставляете меня отказаться от воскресной сиесты, дело должно быть серьезным…

Гриффон усомнился, что сиеста вообще когда-либо входила в планы Дельвеччио — даже воскресная.

— Я бы не сказал, что дело серьёзное. Оно неотложное.

— Хорошо. Сейчас вы нам все объясните…

— «Нам»?

— Я взял на себя вольность привести с собой человека, которого хотел бы вам представить, — объяснил старейшина, уводя Гриффона к лестнице.

Патри Дельвеччио был высок. Несмотря на общую худобу, на подходе к шестидесяти — кажущимся — годам он обзавелся тем округлившимся животиком, что приходит с возрастом и пристрастием к хорошей еде. Бородатый, слегка лысеющий — но с длинными и седыми густыми волосами, он походил на доброго друида, который недавно накурился своей омелы. В его смеющихся глазах светился озорной, почти детский огонек. Он был довольно рассеян и славился тем, что брался за десять дел одновременно и всеми занимался понемножку. Однако тот, кто недооценил бы его познания или масштабы его способностей, крупно бы ошибся. В тот день на Дельвеччио были мятый костюм и кое-как застегнутый жилет. Набалдашник трости старейшины представлял собой серебряную голову льва, держащего в пасти фигурный голубой кристалл.

На втором этаже Гриффон и Дельвеччио направились в приватную гостиную, где их поджидал мужчина в коричневом костюме английского покроя. Когда они вошли, он встал и обменялся с магом рукопожатием, пока старейшина их представлял друг другу.

— Лорд Дансени, позвольте мне представить месье Луи Гриффона. Гриффон, лорд Эдвард Джон Мортон Дракс Планкетт Дансени, восемнадцатый носитель этого титула^[16].

— Рад наконец-то познакомиться с вами, — сказал Дансени с сильным британским акцентом.

— Равно как и я, милорд.

— Мы среди своих, месье. Прошу, зовите меня Дансени.

— Согласен. Но и вам придется отказаться от «месье» и называть меня Гриффоном.

Лорд Дансени родился в 1878 году, ему было чуть за тридцать. По крайней мере, так утверждали официальные записи. Сей маг, однако, входил в лондонскую ложу Аквамаринового Ордена с 1756 года. Он был известен широкой публике как поэт, автор рассказов и романист, но еще не опубликовал своего шедевра «Дочь короля Эльфландии». Его познаниями об Ином мире восхищались маги всех направлений. Он был поистине ходячей энциклопедией чудесного.

Будучи проездом на несколько дней в Париже, Дансени обедал у Дельвеччио, когда появился Азенкур, доставивший послание Гриффона.

— Вовсе не хочу быть бестактным, — сказал Дансени. — Если желаете, чтобы я удалился, я это прекрасно пойму.

— Оставайтесь, пожалуйста, — ответил Гриффон. — Ваше мнение может оказаться нам полезно.

Трое мужчин заняли места в удобных креслах вокруг низкого столика. Дельвеччио бросил взгляд на дверь, замок которой тут же щелкнул, и после молвил:

— Мы слушаем вас, Луи. О чем пойдет речь?

Тогда Гриффон рассказал, как по просьбе управляющего клубом «Ришелье» ему пришлось разоблачить мошенника, который использовал волшебные очки, чтобы поглядывать в карты. О своей ночной драке он умолчал и просто объявил, что заполучил пресловутые очки.

— Они с вами? — спросил Дельвеччио.

— Вот они, — сказал Гриффон, сопровождая свои слова действием.

Старейшина осмотрел очки, а затем передал их Дансени, чтобы тот изучил их в свою очередь.

— Они изготовлены недавно, — заметил англичанин.

— Я тоже так считаю, — подтвердил Гриффон.

Дельвеччио принял очки обратно и аккуратно повертел в руках.

— Поверхностное зачарование, — сказал он.

Очки и в самом деле подверглись довольно посредственной обработке. Дело в том, что зачаровать предмет возможно двумя путями. Первый способ требует длительной и деликатной работы над объектом, преобразуя его материал до тех пор, пока он не проникнется устойчивыми магическими свойствами. Или же вы можете просто наложить заклинание на объект, который затем обретет недолговечную силу. Та же разница, что между чистым золотом и плакировкой.

— А сказал шулер, откуда у него эти очки? — спросил Дансени у Гриффона.

— Да. Ему их продал парижский торговец антиквариатом. Некий Исидор Аландрен, улица Жакоб.

— Вы его знаете?

— Нет.

Теперь Дансени вопросительно посмотрел на Дельвеччио.

— И я нет… — сказал старейшина. — Впрочем, Гриффон, судя по всему — вы только что приоткрыли край завесы над подпольной торговлей зачарованными предметами, которую в Париже уже давно подозревают… Мои поздравления.

— Мне выпал удачный шанс.

— Шанс и добрый нюх! Теперь надо ковать железо, пока горячо. Что вы предлагаете?

Гриффон потер подбородок. Он уже думал об этом.

— С вашего разрешения, я бы хотел порасследовать. Посетить антиквара инкогнито. Может быть, стоит притвориться коллекционером зачарованных предметов и посмотреть, что из этого выйдет.

— Предоставляю это вам. Действуйте, как найдете нужным.

— Предупредим полицию?

— Еще слишком рано. Подождем и посмотрим, что вы обнаружите.

— А Багрянцы?

Вопрос Гриффона был исключительно риторическим.

— Нет! — сказал старейшина. — Безусловно нет! Бог весть, что они еще придумают!.. И потом, я совершенно не расстроюсь при мысли, что мы им утерли нос…

Философии Багряного Ордена и Аквамаринового расходились. Багряные маги считали своим долгом активно вмешиваться в гражданскую, правовую, политическую и дипломатическую жизнь стран. Что касается членов Ордена Аквамарина, то они были сторонниками принципа «живи и дай жить другим». Они не считали себя выше остального человечества; они не полагали, будто у них есть миссия. Они вмешивались только ради того, чтобы побороть беззаконие и восстановить справедливость. Ими руководили принципы морали и великодушия. Они были скрытыми гарантами свободы, которой так дорожили сами.

Когда обо всем было переговорено, трое магов встали.

— Мы планируем провести остаток дня в Отёй^[17], — сказал Дельвеччио. — Вы с нами, Гриффон?

— Весьма охотно.

Тем не менее лорда Дансени, похоже, не оставляло беспокойство. На лестнице он подхватил Гриффона за локоть:

— Напомните мне имя вашего шулера…

— Себрие. Жером Себрие.

— А вы не боитесь, что он предупредит своих сообщников?

— Нет-нет, — непринужденно ответил Гриффон. — Я убедил его поехать и провести несколько недель в провинции. А может быть, даже за границей.

Дельвеччио тихонько улыбнулся. Он хорошо знал своего Гриффона и не сомневался, что Себрие на некоторое время покинул столицу.

Ранним утром в понедельник Гриффон позвонил в двери дома Эдмона Фалисьера. Бывший дипломат жил в прекрасном частном особняке в Фобур Сен-Жермен, одном из самых элегантных районов Парижа. Наступал очередной прекрасный летний день. Ни одно облачко не застилало неба, столь чистого, что склонявшегося цветом к белесому. Огромное солнце будто бы сверкало ярче обычного.

Поскольку Гриффон входил в круг близких друзей хозяина, его впустили без доклада; он оставил свои трость и шляпу у слуги, а после поднялся наверх в библиотеку. Он постучал в полуоткрытую дверь, рискнул заглянуть внутрь и застал Фалисьера в любопытной позе. Старик, поглощенный сравнением текстов двух томов, стоял на ковре на четвереньках. Вокруг него по ковру раскинулись в полном хаосе книги, рукописи и рабочие записи.

Вся эта узкая, вытянутая комната пропахла воском и старой бумагой. Здесь имелся большой секретер, несколько пристенных столиков и двойная анфилада застекленных витрин, а стены от пола до потолка скрывались за стеллажами, забитыми книгами. На заднем плане виднелось единственное окно. Наполовину задернутые занавески прикрывали книги от их злейшего врага: дневного света.

Гриффон прочистил горло. Фалисьер наконец поднял взгляд.

— Добрый день, Эдмон. Я вам помешал?

Обрадованный Фалисьер встал — не без труда — и перешагнул через бумаги.

— Конечно, нет! Входите, чтобы я смог пожать вам руку…

Фалисьер, как искушенный и состоятельный библиофил, за время своей карьеры собрал внушительную коллекцию материалов, посвященных Иному миру, его народам, его истории и всему, что связано с Чудесным — прямо или косвенно. Теперь, в отставке, он проводил свои дни, классифицируя и пристраивая к делу это сокровище, которое он постоянно пополнял. Его мечтой было написать «Энциклопедию фей», которая вошла бы в историю.

Фалисьер предложил присесть у окна, выходящего на сторону сада, что и было сделано. Со второго этажа, где они устроились, им открылся вид на веранду и крошечный тенистый парк.

— А теперь, — предложил бывший дипломат, — скажите мне, что привело вас сюда.

— Я пришел попросить вас оказать мне услугу.

— Согласен!

— Подождите, пока не узнаете, о чем речь…

Затем Гриффон объяснил, при каких обстоятельствах он заинтересовался антикваром, подозреваемым в торговле магическими предметами.

— Идея моя в том, — пояснил он, — чтобы пойти к тому антиквару и дать ему понять, что я ищу зачарованные предметы. Проблема в том, что Аландрен — так зовут торговца антиквариатом — может узнать меня и, зная, кто я такой…

— Так вы подумали, что я могу сходить вместо вас, — перебил его Фалисьер. — Мой дорогой Луи, дайте мне лишь время надеть пиджак и…

Волшебник добродушно улыбнулся.

— Нет, Эдмон. Ваше предложение меня тронуло, но у меня на уме не это.

— Да?

— В самом деле.

— Тогда чем я могу вам помочь?

— Я хотел бы выдать себя за вас.

— И это все?

— Да. Я хотел бы, с вашего разрешения, притвориться вами.

— Хорошо. Поскольку это ради благого дела…

— Я заверяю вас.

Фалисьер, явно разочарованный, постарался встретить неудачу, не растеряв сердечности. Он отошел к секретеру, открыл ящик, порылся в нем и вернулся к Гриффону.

— Они вам понадобятся, — сказал он. — Не сомневаюсь, что вы можете подделать несколько штук с помощью магии, но настоящее всегда лучше подделки, верно? Они совершенно новые, только что из типографии.

Гриффон посмотрел на то, что ему передал Фалисьер — с десяток визиток. Помимо обычных контактных данных, там указывалось:

Франсуа Рюйкур занимал весь третий этаж прекрасного здания на улице Гамелен в XVI-м округе — огромные, роскошные, со вкусом обставленные апартаменты. В интерьере чувствовался человек утонченный и состоятельный, притом желающий этим блеснуть. И действительно, сквозил некоторый налет показной роскоши в выборе мебели и драгоценных безделушек, в гравюрах и картинах, украшающих стены, в восточных коврах на натертых воском паркетных полах.

Тем понедельником дипломат встал поздно и еще никуда не выходил. Он сидел в послеобеденный час за столом в домашнем шелковом костюме и тапочках, и писал письмо, когда пришёл дворецкий и объявил о визите месье Аландрена.

— Пусть войдет, — сказал Рюйкур.

Вскоре Изидор Аландрен уже распахивал дверь. Аландрен был крупным лысым мужчиной лет тридцати пяти-сорока, одетым как буржуа, с чисто выбритым розовым лицом и сильно потевшим. Накрахмаленный воротник стискивал вялые складки на горле, вдоль огромного живота свисала цепочка от часов, лежащих в жилетном кармане.

— Здравствуйте, — сказал Рюйкур, не прекращая писать. — Поскольку я немного спешу, едва могу уделить вам время. Что бы вы хотели?

Антиквар без тени обиды отметил, что хозяин не встал, чтобы поприветствовать его. Между этими двумя и речи не шло о дружбе или хотя бы о взаимном уважении. Их связывали деловые отношения, и пока все шло хорошо, Аландрена мало волновало, пренебрегает ли компаньон светскими условностями.

— Ну? — нетерпеливо спросил Рюйкур, подписывая письмо.

— Этим утром приходил еще один.

— Еще один?

— Еще один клиент, ищущий зачарованные предметы…

— И?..

Рюйкур теперь перелистывал блокнот в поисках нужного адреса.

— Это вы его ко мне прислали? — спросил Аландрен.

— Как зовут?

— Эдмон Фалисьер.

— Звучит знакомо…

— По его словам, отставной дипломат.

Не отрывая пальца от строчки в блокноте, Рюйкур скопировал нужный адрес и запечатал конверт.

— Да-да, — рассеянно отозвался он. — Я как-то встречался с ним на приеме-другом на набережной Орсэ. Пожилой господин, широкие бакенбарды, круглая физиономия, славный малый, довольно оригинален…

Антиквар кивнул и протянул визитную карточку, которую ему оставил Гриффон.

— Он самый, — подтвердил он. — …Ну так что? Это вы направили его ко мне?

Рюйкур многозначительно взглянул на часы на своем столе. Затем взял карточку и, откинувшись на спинку стула, уставился на Аландрена, нисколько не пытаясь скрыть раздражения.

— Насколько мне помнится, нет… — вздохнул он. — А что?

— То, что этот Фалисьер не первый, кто обращается ко мне с чьих-то слов! В последнее время ни недели не проходит, чтобы в мою дверь не постучались двое-трое таких же клиентов. Ни недели!

— Мне думается, это к вашей выгоде, — спокойно заметил Рюйкур.

— Какая будет разница, когда меня арестуют!.. Ведь если кому-то из нас и придется первым сесть в тюрьму, так это мне, не так ли?

— Это такой способ напомнить мне, что я буду вторым?

Антиквар пожал плечами. Он вытащил из рукава большой носовой платок и утер лоб. Аландрен и впрямь намеком бросил эту угрозу, и поразился собственной дерзости. Он смущенно отвел взгляд в сторону и примолк.

Сложив ладони домиком и упершись губами в кончики пальцев, хозяин дома задумался. С тех пор, как они вместе затеяли тайную торговлю зачарованными предметами, которую придумал он, Рюйкур, Аландрен ни разу не выглядел таким нервным. Возможно, его следовало отпустить на волю… С другой стороны, торговля, пусть и незаконная, была прибыльной. Очень прибыльной. А Рюйкур в тот момент слишком нуждался в деньгах. Как хороший дипломат, он решил пойти на компромисс.

С улыбкой на лице он обошел стол и дружески взял антиквара под руку.

— Давайте поразмыслим, хорошо?.. Вы хотите положить конец нашему предприятию? Быть посему.

— Так было бы благоразумнее, — почти извиняющимся тоном проговорил Аландрен. — Оно начинает выплывать наружу, и если дойдет до ушей Багряного Ордена или полиции…

— Понимаю, понимаю… Однако есть ли у вас веские причины не доверять этому Фалисьеру?

— Нет, — признался тот.

— Значит, попробуйте удовлетворить его и попутно получить хорошенькую прибыль. А там посмотрим. Как думаете?

— Пожалуй, да…

— В добрый час!

Рюйкур подвел Аландрена к двери. Он дернул за шнурок звонка, и появился дворецкий.

— Морис, проводите господина. Простите меня, Аландрен, но я уже говорил вам, что меня поджимает время. В Друо проходят торги, которые я не могу пропустить ни при каких обстоятельствах.

— Понимаю, — сказал антиквар, выходя в коридор. — До свидания.

— До свидания, друг мой.

Дворецкий, однако, не стронулся с места.

— В передней ждет приема молодая женщина, месье. Некая Леони Молен.

— Не знаю такой. Выпроводите ее.

— Она говорит, что пришла от мадам де Сен-Жиль…

Смирившись, Рюйкур устало вздохнул.

— Который сейчас час?

— Уже почти три часа, месье.

— Ладно, у меня еще есть время… Наверное, покончу с этим. Приведите ее, это ненадолго.

— Хорошо, месье.

Рюйкур пропустил Леони к себе в кабинет, но повел себя с ней довольно невежливо.

В сопровождении слуги, который помогал ему собираться, он беспрестанно исчезал и появлялся, входил и выходил, каждый раз неожиданно возникая приодетым чуть параднее. Между двумя появлениями он бросал молодой женщине несколько слов и, не дожидаясь ее отклика, удалялся. Чтобы ответить, ей пришлось бы звать его обратно, но она не решалась этого сделать. И чем активнее он сновал с сосредоточенным видом, тем сильнее она робела.

Все в Леони Молен указывало на девушку из народа. Прежде всего — ее готовая одежда, безусловно, опрятная и выглаженная, но плохо сшитая и из грубой ткани. Далее — ее поза, полная застенчивости и беспокойства от того, что она встречается с таким занятым «месье» и в этой роскошной обстановке. Присев на краешек стула, Леони сгорбила плечи и крепко прижала сумку к сдвинутым коленям. Особенно же выдавали ее статус руки, руки работницы: женским рукам, чтобы быть красивыми, следует оставаться праздными.

Леони, следовательно, была одной из тех женщин, на которых люди света обращают внимание лишь тогда, когда им случится быть хорошенькими. Бедняжка же к красоткам никак не относилась. У этой краснощекой толстушки было грубоватое лицо, выглядывавшее из-под выцветшей шляпки-канотье, к которой она прикрепила новую ленту. Смущение девушки делу тоже не помогало, придавая ей еще более неуклюжий вид.

Наконец, когда Рюйкуру оставалось лишь надеть шляпу и взять трость, прежде чем выйти, он посвятил немного своего времени ей:

— Итак. На минуту-другую я весь ваш. О чем речь, мадемуазель?

— Меня послала мадам де Сен-Жиль, месье…

— Но я знаю, это я уже знаю. Поторопимся, хорошо?

Рюйкур подивился, где баронесса откопала эту жемчужину. Возможно, горничная. Или домработница, каких в Париже насчитывались тысячи; скромная прислуга, которая прирабатывала сверх своей скудной зарплаты, выполняя поручения богатой клиентки. В любом случае, он был рад иметь дело с наемной работницей, да еще и такой неискушенной. Он увидел подворачивающийся случай сэкономить — конечно, ненадолго, но крайне кстати. Что оказалось бы невозможно, если бы визит нанесла Изабель де Сен-Жиль.

— Я слушаю вас, моя малышка…

— Госпожа де Сен-Жиль просила меня передать вам это, — начала Леони, открывая сумку.

— Один миг!

Во дворе, двумя этажами ниже, какой-то странствующий певец затянул а-капелла городской романс. Пел он громко, и его голос разносился далеко.

Раздраженный Рюйкур пошел затворить окно. Когда он вернулся к Леони, та передала ему пачку писем. Это была — да, вы угадали, — переписка французского дипломата со своей русской любовницей и куртизанкой; письма, которые Изабель де Сен-Жиль вывезла из Санкт-Петербурга, рискуя своей жизнью.

Рюйкур небрежно взял пачку.

— Мадам де Сен-Жиль сказала, что вы передадите мне конверт для нее…

— Конверт?

— С… деньгами… — сказала Леони, опустив глаза.

Рюйкур слегка улыбнулся — чуть презрительной улыбкой.

Он подошел к картине и повернул ее на невидимых шарнирах. Скрытый, как он полагал, от взора Леони, Рюйкур покрутил рукоятки на бронированном сейфе, открыл его, положил внутрь письма и, прежде чем закрыть дверцу, вынул пачку купюр. Между тем на краю камина висело зеркало, которое позволяло все видеть — и то, в частности, что в сейфе хранилась стопка банкнот, в пять или шесть раз выше пачки, взятой Рюйкуром.

— Там только половина суммы, — объяснил он, пока Леони торопливо убирала деньги в сумку. — Скажите мадам де Сен-Жиль, что я еще не получил все ассигнования, выделенные на ее задачу, и передайте ей мои извинения.

На лице молодой женщины выразились удивление и замешательство.

— Но…

— Я вскорости обсужу все это с мадам де Сен-Жиль. До свидания, мадемуазель.

Выпроваживаемая Леони призвала все свое самообладание и направилась к двери. Там она обернулась и сказала:

— Но, месье, что скажет мадам, когда?..

— До свидания, мадемуазель.

Он уже потерял к ней интерес.

Во дворе певец закончил выступление, и из окон раздались аплодисменты. Полетели монеты. Некоторые зазвякали, некоторые нет: последние были завернуты в газету, чтобы не отскакивали невесть куда от мощеной площадки.

— До свидания, месье, — вежливо сказала Леони, уходя.

И, поймай Рюйкур посланный ею убийственный взгляд, он бы, вероятно, встревожился.

Леони Молен прошла по улице Гамелен и свернула за угол неприметного тупичка. Проход вывел ее на грязный задний двор, где лежали груды ящиков и старых дров. В углу, куда никогда не проникал свет, валялся сгнивший матрас. Пахло застойной водой, сырой штукатуркой и глинистой землей. Выходящие на это место окна по большей части были заколочены.

Там стоял фиакр — без кучера на козлах, — в который и села Леони. Внутри ее поджидал Люсьен. Чтобы убить время, он протирал замшевой тряпкой разряженный револьвер.

— Все прошло хорошо? — спросил гном.

— Он подлец, — заявила Леони, садясь на банкетку напротив. — Я была права, когда заподозрила неладное.

Она бросила заполненный купюрами конверт на бедра Люсьену. Тот конверт открыл, и ему оказалось достаточно одного наметанного взгляда.

— Не сходится… — сказал он.

Он моргнул. В одну секунду Леони превратилась в Изабель де Сен-Жиль. На ней по-прежнему оставались те же одежды, но сидели они гораздо лучше.

— И очень весьма не сходится! — заявила она. — Здесь едва ли половина договоренной суммы за письма. И готова поспорить, что Рюйкур попробует проделать тот же трюк с брошью…

— Может, он просто на мели. Республика редко такая благодарная, как хотелось бы. Я же говорил, госпожа: нет большего жулья, чем правительство.

— Не в этом дело. У него больше чем достаточно денег, чтобы заплатить и за письма, и за брошь.

— Значит, он пытается нас облапошить?

Баронесса задумалась.

— Я не знаю, что замышляет Рюйкур, но с нами он играет нечисто. У меня такое впечатление, что он просто тянет время.

— Может, ему наши деньги на что-то другое нужны, — заметил Люсьен. — Этот парень — законченный аферист. Типа тех, которые ловят сразу нескольких зайцев с чужими деньгами.

В глазах Изабель де Сен-Жиль загорелся веселый огонек, когда она по достоинству оценила двусмысленность выражения. Охота на таскающих с собой банкноты зайцев — такое пойди выдумай. Однако гипотеза гнома была неглупа.

— Да, — признала она. — Может и быть…

Люсьен зарядил свой револьвер шестью патронами, которые он один за другим вытащил из кармана куртки; затем резким движением запястья вернул на место барабан.

— Но вы уверены, что наш куш у него? — спросил он.

— Я увидела деньги. В сейфе. Рюйкур принял Леони за дурочку, и оплошал.

— И увидели, как нам его открыть, этот сейф с сокровищами?

Изабель де Сен-Жиль улыбнулась.

— Да. И это я тоже увидела.

В дверцу фиакра постучали и появилась голова Огюста.

— Ну как? — осведомился он.

— Прекрасный голос, — сказала баронесса. — Я и не знала.

Слова эти она в лице Огюста адресовала уличному певцу, заставившему Рюйкура закрыть окно.

— Спасибо, госпожа.

Он когда-нибудь покраснеет?

— Есть что нового, Карузо? — потребовал гном.

— Ага!

Ибо гигант, облаченный в соответствующий костюм, исполнял песенку во дворе Рюйкура отнюдь не единственно ради собственного удовольствия. Принимая традиционный бокал вина, предложенный консьержем в конце его выступления, Огюст получил возможность разузнать побольше о здании, его обитателях и об одном из них в частности. Понятное дело, о котором.

— И что? — спросила Изабель де Сен-Жиль. — Твое мнение?

— Это возможно, — сказал Огюст, наряженный в жилет, подтяжки и свободную рубаху. Сняв картуз и красный шарф, повязанный вокруг шеи, он добавил: — Можно даже этим заняться сегодня вечером.

Баронесса поразмыслила несколько секунд. Наконец она с радостью и нетерпением объявила:

— Мессиры, мы отправляемся сегодня вечером. И берем автомобиль.

— Я за рулем! — воскликнул Люсьен, подняв руку, как школьник.

Настала звездная ночь, вдалеке в ореоле белизны сияла Эйфелева башня; и вот на фоне ночи проступил силуэт — очаровательная женственная фигура, полностью затянутая в черное. Женщина, гибкая и изящная, ступала по крышам шагом бодрым и уверенным, однако расчетливым и совершенно бесшумным.

То была Изабель де Сен-Жиль.

Обувшись в гимнастические туфли, она облачилась в обтягивающее трико, которое нисколько не скрывало ее форм, однако и не стесняло движений. Верхнюю часть лица баронессы скрывала темная полумаска, длинные волосы она убрала в защитный чехольчик из ткани; на левом бедре висела перекинутая через плечо сумка.

Одним прыжком она пересекла раскинувшийся внизу ущельем переулок. Пробежала по водосточному желобу, снова подпрыгнула и выкатилась на плоскую террасу. Тут же выпрямилась, внимательно прислушалась и огляделась. Ничего. Она поднялась по вмурованной лестнице, добралась до острого конька крыши, пошла по нему — словно канатоходец по тросу, ровно держа тело, раскинув руки горизонтально и аккуратно ставя одну ногу строго за другой. Наконец ухватилась за выступ, легко подтянулась и оказалась на крыше представительного здания.

Она прибыла на место.

Изабель достала из своей сумки веревку, закрепила ее за дымоход и размотала, спуская в пустоту. Бросила вниз взгляд. Идеально. Она обхватила веревку руками в перчатках и соскользнула вниз. Пенька, обжигая, зашипела о кожу и баронесса бесшумно приземлилась четырьмя этажами ниже на балконе Франсуа Рюйкура.

Если сведения, выведанные Огюстом у консьержа, верны, квартира должна была пустовать. Сегодня был понедельник, а каждый понедельник Рюйкур обедал в городе и возвращался только в два-три часа ночи, в то время как его персонал наслаждался выходным вечером. К тому же прислуга жила на чердаке.

Стоило, однако, проявлять благоразумие. Поскольку жалюзи остались не закрыты, Изабель смогла без помех оглядеть темное помещение. Успокоившись, она достала из сумки орудие взломщика, алмаз, которым принялась вырезать отверстие в застекленной двери. Упражнение это баронесса проделывала не впервые. Меньше чем через полминуты она проникла внутрь.

Паркетный пол поскрипывал под ее ногами. По своему обычаю она сначала по-хозяйски обошла комнату, чтобы свыкнуться с ней. Заодно это давало возможность полюбоваться дорогой мебелью, картинами, изделиями из бронзы, вазами и другими драгоценными предметами.

Настоящая пещера Али-Бабы, молча оценила она как знаток.

Но баронесса пришла не за этим.

В кабинете она первым делом улыбнулась зеркалу, в которое ей удалось под видом наивной Леони незаметно подглядеть за хозяином дома. Затем, снова посерьезнев, она отвела картину, скрывающую сейф.

Три диска с цифрами и, к счастью, никакого замка. Следовательно, нужно угадать три цифры. Изабель видела, какую цифру Рюйкур набирал первой: 8. Относительно второй она колебалась между 1 и 7. Что касается последней, то ее скрыло плечо дипломата. Поскольку в восьмерке она была уверена, оставалось перебрать каких-то два десятка комбинаций. 8-1-3 оказалась верной. Сейф открылся.

Пусто.

Или почти пусто.

Обнаружив, что деньги исчезли — как и пресловутые письма, но это ее не волновало, — баронесса пришла в ярость. Остались лишь личные документы, стопка из двадцати наполеондоров, небольшая инкрустированная шкатулка, два больших ржавых ключа на кольце, греческая статуэтка и несколько акций с облигациями. Все это она без разбора запихнула в сумку.

— Что ты сделал с моими деньгами, подлец? — пробормотала она сквозь зубы.

Тут она вспомнила, что слышала, как Рюйкур, провожая Аландрена, говорил, будто ему нужно отправляться на торги в Друо.

— Так вот на что ты потратил мое жалованье? Но что же ты купил?

Ради успокоения совести она пересмотрела содержимое своей сумки. Однако ничего из того, что она вытащила из сейфа, кучи денег не стоило. Она задумчиво оглядела комнату.

— Хорошо, — сказала она. — Я возьму плату иначе, и это тебе обойдется куда дороже…

Закрыв снова сейф, она вышла из кабинета, пересекла коридор и вошла в гостиную, где приметила превосходного качества работу Фрагонара. Она улыбнулась, любуясь картиной, сняла ее и собиралась вырезать стилетом из рамы, когда вдруг засомневалась. Она перевернула раму и увидела, что с обратной стороны холста стоит незнакомая подпись.

— Копия?

Заинтригованная баронесса пересмотрела картины в гостиной и соседних комнатах, но не обнаружила ничего, кроме других копий. После она быстро обследовала бронзу, фарфор и вообще все, что показалось ей дорогостоящим или старинным; и на поверку ничто не оказалось ни тем, ни другим. А немногие подлинные предметы не стоили и пол-су.

— Но ты же без гроша, мой славный Рюйкур!.. Со всем твоим позерством ты нищ, разорен, беден, как Иов!..

Изабель де Сен-Жиль от удивления едва не рассмеялась. И тут от входных дверей раздался звук вставляемого ключа.

Первым внутрь прошел Франсуа Рюйкур, и посторонился, чтобы пропустить Шарля Мопюи — мрачную личность, с которой дипломат встречался в своей ложе на гала-концерте в Опере Гарнье. В цилиндре и во всем черном, себе на плечи этот колдун (ибо он был колдуном) накинул большой плащ, доходящий до икр.

— Позаботиться о вас? — предложил Рюйкур, кладя шляпу, перчатки и трость на мебель в холле.

Мопюи отказался, качнув головой, затем подозрительно огляделся.

— Слуги?

— У них выходной вечер.

— Значит, мы одни?

— Конечно. Не беспокойтесь.

— Не будем мешкать.

Они двинулись по коридору.

— Проблемы в Друо? — спросил Мопюи.

— Никаких. Полковник в конечном итоге не приехал. Тот, помните? я еще боялся, что он слишком взвинтит ставки…

— Да, припоминаю… Повезло, что полковник отступился, верно? — добавил человек в черном с циничной улыбкой.

— Весьма! — сказал дипломат, ни о чем не догадавшись.

Они вошли в кабинет.

— Сюда, — указал Рюйкур.

В сопровождении Мопюи, идущего за ним по пятам, он зажег газ и пересек теперь уже освещенную комнату. Он повернул на шарнирах ту самую картину, пощелкал наборными дисками и открыл сейф.

На лице его отразилось неверие и ужас.

Однако причиной такой реакции стал не вид пустого сейфа. Это был клинок, который, войдя под лопатку, пронзил грудь и вышел через манишку. Рюйкур опустил взгляд, выхаркивая кровь. Он увидел, как исчезает кончик стального острия, когда Мопюи быстрым движением вырвал из его плоти свой крис — длинный кинжал в форме волнистого языка пламени.

Рюйкур медленно обернулся. Он выговорил «почему?» и рухнул замертво.

— Потому что ты больше не можешь нам послужить, — ответил Мопюи. — Потому что теперь ты можешь нам только навредить.

Он с наслаждением безумца наблюдал, как лезвие криса впитывает покрывавшую его кровь. Мопюи спрятал его под накидку, переступил через труп и в свою очередь обнаружил, что сейф пуст.

— Что?..

Скрипнула паркетная планка.

Колдун тут же круто извернулся и уловил силуэт, выскользнувший из-за полуоткрытой двери. Он броском вперед пересек кабинет. На том конце коридора кто-то спасался бегством. Мопюи вытянул руку, прочел короткое заклинание: «Дель’тРа!» — и с его пальцев сорвались пять шаров раскаленной лавы.

Снаряды с шипением разбились о дверь, которую баронесса в последнюю секунду успела за собой захлопнуть. Мопюи бросился за ней. Он распахнул дверь, украсившуюся пятью угасающими языками пламени, и остановился на пороге спальни; другого выхода из нее не имелось. В комнате было темно, тихо и — с виду — пусто.

— Вы попались, — молвил колдун, выхватывая крис.

Он лишь мельком успел различить своего противника и еще не подозревал, что имеет дело с женщиной.

Он осторожно вошел, сделал шаг, другой, третий, настораживая все чувства.

— Вы украли кое-что, принадлежащее мне… Отдайте его мне, и я сохраню вам жизнь.

Единственно возможным местом для укрытия была небольшая кровать с балдахином, стоявшая в нише. Мопюи неслышным шагом подошел к ней. Затем быстрым жестом он откинул занавеску и взмахнул своим кинжалом, лезвие которого, колыхнувшись, удлинилось…

Никого.

Затем он поднял глаза к навершию кровати. Его губы тронула свирепая улыбка.

— Последний шанс… — сказал он.

И, не получив ответа, колдун страшным ударом пронзил полог.

В ту же секунду попираемый им ковер резко дернулся. Потеряв равновесие, он упал, в то время как баронесса выскочила, словно выброшенная, из-под кровати, и скользнула на вощеный паркетный пол. Мопюи попытался встать; его клинок пронзил пустоту. Ухватившись за складку балдахина, Изабель де Сен-Жиль потянула за нее и обрушила тяжелую ткань на колдуна. Ослепленный и запутавшийся, тот ругался и вырывался из-под нее. Баронесса взмахнула сумкой в воздухе и ударила его по голове.

Не дожидаясь развития событий, она во всю прыть бросилась обратно по коридору, толкнула дверь и прокляла все на свете, обнаружив за ней кухню. Резкий разворот. Снова коридор, еще одна дверь среди многих, комната, которую она пересекла в три прыжка, чтобы ворваться в другую, и, наконец, знакомая территория. Она вернулась в большую гостиную и увидела свою веревку, свисающую с балкона. За ее спиной хлопнула дверь: Мопюи догнал ее.

— Дель’тРа!

Баронесса метнулась через комнату, а за ней с треском — лавовые снаряды, уничтожая все на своем пути. В последний момент она подпрыгнула, оттолкнулась от большого кресла и выбросилась в полуоткрытую стеклянную дверь. Отброшенная в сторону створка ударилась о стену и стекло разлетелось. Изабель в полете схватила веревку. Увлеченная инерцией, она опасно откачнулась в пустоту, но удержалась. Со взмахом ради баланса она вернулась к балкону и к Мопюи, который чересчур приблизился. Не выпуская веревки, она ударила его сведенными вместе ногами. Колдун повалился навзничь. Опершись на локоть и яростно сверкая глазами, он протянул руку и вновь изрыгнул своё заклинание:

— Дель’тРа!

Изабель находилась у него на прямой прицельной линии. Колдун никак не мог бы промахнуться, и когда светящиеся шары полетели в ее сторону, она решила, что ей конец. Но тут за веревку кто-то внезапно дернул, и баронесса исчезла за верхним срезом оконного переплета. Снаряды мазнули ее по подошвам. Не веря своим глазам, она подняла взор и увидела Огюста, который продолжал энергично поднимать ее. Она пришла ему на помощь, вскарабкиваясь вверх со всей возможной скоростью.

Этого, однако, могло оказаться недостаточно. Мопюи выбрался на балкон, и для него она вновь представляла отличную цель. Он с раскаляющимися пальцами поднял руку, но в тот же миг раздался выстрел. Раненный в плечо колдун застонал — скорее от ярости, чем от боли, — и отшагнул назад. Он бросил взгляд наружу и увидел гнома, который целился в него из револьвера с крыши на другой стороне двора. Грянуло снова и, словно в качестве предупреждения, в нескольких сантиметрах от головы Мопюи отлетел осколок камня.

На этот раз колдун сдался. Зажав рукой окровавленное плечо, он скрылся в темноте квартиры.

Стоящий на крыше Огюст без усилий поднял баронессу и водрузил ее рядом с собой.

— Вы ранены?

— Нет. Ну, непохоже.

— Когда мы увидели, как кто-то включает свет, Люсьен и я подумали, что вам может понадобиться помощь… Он ведь недурно стреляет, этот парень, правда?

— Спасибо. Без вас…

Запыхавшаяся и выдохшаяся Изабель де Сен-Жиль склонилась, упершись в колени ладонями. Сделав нескольких глубоких вдохов, она выпрямилась и сказала:

— Ни к чему здесь оставаться.

— Люсьен показывает, что все в порядке. К тому времени, как мы спустимся к нему вниз, он уже заведет машину.

— Тогда не станем заставлять его ждать.

Огюст и баронесса беспрепятственно удалились. У всей сцены, тем не менее, оказалось два свидетеля, которых нам следовало бы описать.

Первым был белый крылатый кот, наперсник королевы Мелианы. Он спокойно восседал на углу крыши — и вдруг внезапно исчез со звуком «пуф!» и неуловимой вспышкой.

Вторым — горгулья, живой монстр из камня, спрятавшийся в темном углу и немного подождавший, прежде чем объявляться. Расправив крылья, горгулья полетела вслед за парой беглецов и не была замечена никем.

Горизонт уже бледнел, предвещая рассвет; однако Париж еще спал, и нигде ночь не царила с таким величием, как на огромном кладбище Пер-Лашез. Здесь правила недвижная и безмолвная тьма, которой, казалось, не настанет конца. Обласканные звездным сиянием гробницы и склепы вставали нагромождением теней, поросших ежевикой, плющом, мхом и дикой травой. Над этим лабиринтом господствовало множество деревьев, корни которых за долгие годы повалили кресты, накренили стелы и раскололи камень забытых памятников. Восточное кладбище (так официально называется Пер-Лашез) содержалось в ужасном состоянии, и ввечеру оно превращалось в мрачное и унылое королевство, спокойствие в котором не столько успокаивало, сколько угнетало.

И посреди него по пустынным аллеям бродила женщина.

Женщина эта — одевшаяся в черные шелка, с палантином винного цвета на плечах, — при этом не слишком отдалялась от фиакра, ожидавшего ее под столетним кипарисом. Как сумел этот фиакр проехать через ворота кладбища в подобный час? Таким вопросом стоило бы задаться, но мы лишь намекнем на ответ, заметив, что у лошадей в упряжке — серой масти и на первый взгляд совершенно обычных — глаза походили на светящиеся рубины, мечущие вокруг красные блики каждый раз, как лошади случалось моргнуть.

Но довольно о лошадях. Отвлечемся и от кучера, который — в своем плаще и цилиндре — не выделялся из множества других кучеров, и вернемся к женщине.

Она выглядела лет на сорок — сорок пять — что было лишь видимостью. Высокая и стройная, с благородной осанкой, дама эта отличалась великолепием и элегантностью. Но прежде всего — она была прекрасна, прекрасна холодной, суровой и надменной красотой, которая поражала чувства, но вызывала скорее страх, чем приязнь. Крайняя, почти болезненная бледность ее лица контрастировала с глубоким черным цветом ее длинных волос, которые по временам отливали синевой. Ее глаза позаимствовали цвет у бирюзы, а с ним — ее яркий блеск. Они окидывали людей и предметы беспощадным взором, воспоминание о котором надолго оставалось в памяти, словно рана.

При взгляде на эту женщину, расхаживающую среди гробниц, могло прийти на ум, что вы наткнулись на какое-то ночное божество среди его владений; и в этом имелась своя доля правды. Ибо той, что летней ночью 1909 года наслаждалась мрачной невозмутимостью Пер-Лашеза, была не кто иная, как Темная Королева. Фея-отступница, объявленная врагом трона Амбремера — никогда еще из Иного мира не изгонялась более могущественная чародейка.

Рядом с ней зашевелилась фигура, долгое время хранившая неподвижность. Ею оказалась горгулья, статуя ожившая и злобная, которая с вершины надгробного памятника следила за своей хозяйкой, поглядывая притом в звездное небо. Каждое ее движение сопровождалось скрипом. Потрескавшаяся, словно лавовый поток, застывающий на земной поверхности, каменная шкура сквозь щели обнажала пламенеющую массу внутри. Неопрятный, рогатый и ухмыляющийся монстр, сложивший крылья за спиной, был вооружен огромными когтями и торчащими клыками; каменное туловище колыхалось от хриплого дыхания.

— Твоя сестра скоро вернется, — сказала Темная Королева, догадавшаяся о терзаниях своего чудища. — И до рассвета еще добрый час.

Подлетел маленький дракончик, точнее, драконенок, привлеченный магией — подобно насекомым, которых тянет к свету. Темная Королева протянула руку, и он приземлился на ее ладони. Это было совершенно безобидное животное — примерно того же размера, что обыкновенная ящерица, с очень длинной шеей и изящной головкой, напоминающей кайманью. Его перепончатые крылья украшались переливами всех цветов, а гибкое тело покрывала радужная чешуя.

Драконята обычно свирепы и дики. Этот, однако же, не смог устоять перед грозной аурой Темной Королевы. Прикрыв глаза, он позволил чесать себе лоб и забылся в экстазе. Чародейка улыбнулась, увидев, как темнеют яркие цвета маленького зверька. К мигу, когда она перестала, он почернел как обсидиан, а его глаза засветились безумным, яростным блеском. Удовлетворенная, она подбросила его в воздух и поглядела, как он исчезает в ночи. Никаких сомнений — он молнией вцепится в горло первой же встречной кошке. Или ребенку.

— Мадам… — произнес Мопюи.

Колдун, почтительно склонив голову, опустился рядом с ней на одно колено. Она, конечно, услышала его приближение, но пока не соизволяла проявить к нему интерес.

— Я к вашим услугам, моя королева.

Опущенная голова колдуна не могла скрыть брови, рассеченной там, где в нее врезалась тяжелая сумка баронессы. Вытекшая оттуда кровь уже засохла, перепачкавши воротник его рубашки. Рана на плече — неглубокая — перестала сочиться тоже.

— Ты провалил дело, так?

— Да, моя королева.

— Встань.

Он повиновался, не смея встретиться взглядом с чародейкой, нервно сжимая обеими руками ониксовую рукоять своего криса.

— Я тебя слушаю.

Мопюи набрал воздуха и сказал:

— Сегодня днем, как и было условлено, Рюйкур купил коробку в Отель-Друо. Но сегодня вечером, когда мы поехали забирать ее из его дома, сейф оказался пуст. Рюйкура только что ограбили.

Темная Королева вздохнула.

— Ты убил его?

— Да, моя королева.

— И это он тебя ранил?

— Нет…

Чародейка ждала. Но поскольку колдун ничего не добавил, она потеряла терпение:

— Мне что, прикажешь, чтобы я из тебя слова тянула клещами?

— Нет, моя королева!.. Это грабитель, вор. Когда мы с Рюйкуром вернулись, он все еще был в квартире. Или, скорее, она все еще была там…

Темная Королева не могла сдержать своего изумления:

— Женщина?

— Да.

— Ты узнал ее?

— Она была в маске, моя королева.

Чародейка задумалась, окидывая взглядом окрестности. Затем, возвратясь к Мопюи:

— Так, значит, тебя обставила женщина…

— У нее были сообщники.

— Так-так…

— Мужчина и гном.

— И ты правда считаешь, что потерпеть неудачу против мужчины, женщины и гнома намного достойней?

Колдун не стал отговариваться и побледнел.

— Нет, — признал он.

— Идиот. Бездарность.

Униженный Мопюи снова опустился на одно колено, Темная Королева же обратила свой взор к западу. Одновременно с ней горгулья на памятнике поднялась и посмотрела в том же направлении; она зашипела.

Вскорости прилетела вторая горгулья, во всем подобная первой. Она села рядом с чародейкой, которая нежно погладила ее по голове, приблизив к ней ухо.

— Расскажи мне, — прошептала она.

В ответ горгулья издала серию тихих ворчаний, которые, надо полагать, представляли некий язык. Это продолжалось секунд тридцать, после чего существо захлопало крыльями и приземлилось рядом со своей сестрой-близнецом, Темная Королева повернулась к Мопюи:

— Тебе похвалиться нечем, но Таликс спасла твою задницу.

Колдун в замешательстве поднял голову:

— Моя королева?

— Я поручила ей этой ночью присмотреть за квартирой Рюйкура. Таликс пришла здравая идея последовать за теми, кого не смог остановить ты. Мы по-прежнему не знаем, кто такая твоя грабительница, но теперь нам известно, где она прячется…

— Скажите мне, моя королева! И я вам обещаю…

— Нет. Ты уже потрудился вполне достаточно…

Мопюи пристыженно встал.

— Ты точно уверен, что вещь у вора?

— Я полагаю, что да.

— Ты полагаешь, что да… — вздохнула чародейка. — И уж, конечно, не Рюйкуру это подтвердить — теперь, когда ты его убил…

Колдун не нашелся, что ответить.

— А тебе не приходило в голову, — продолжала Темная Королева, — что Рюйкур мог попытаться нас провести? Что он мог быть в сговоре с воровкой?.. Тебе не кажется, что это ограбление произошло крайне вовремя?

Она пошла к своей карете. Две горгульи уже в один прыжок приземлились на крыше экипажа, скрипнувшего осями.

Усаживаясь, чародейка добавила:

— Сегодня уже поздно действовать: вот-вот наступит рассвет. Но сегодня вечером, Мопюи, о твоей воровке позаботятся Таликс и Стила. А ты отдохни и залечи свои раны. Я хочу, чтобы ты скорее вернулся в форму. И больше я не потерплю ошибок.

С этими словами дверь салона захлопнулась. Кучер щелкнул кнутом, и карета тронулась. Перед нею поднялся густой пурпурно-черный туман.

Экипаж совершенно потерялся в нем и в этом мире более не появился.

На следующий день после визита к антиквару Гриффон — вновь превратясь в Гриффона — провел утро, трудясь над «Непоседой».

Дело пошло настолько хорошо, что вскоре Луи не мог нарадоваться работе мотора мотоциклета. Тем самым подходила к окончанию долгая и кропотливая работа, и он уже с нетерпением ждал возможности показать машину самым скептически настроенным из своих критиков. А критики эти — с самого начала многочисленные, — никак не желали складывать оружия, несмотря на регулярные его успехи в течение последних месяцев. Ибо необычный двигатель на энергии света, с самого начала придуманный и затем построенный Гриффоном, представлял собою маленькую революцию — одну из тех, что считались совершенно невозможными. Никогда ранее, собственно, магия и технология не объединялись столь тесно ради создания гибридной машины, которую, к тому же, еще непонятно было — к какому классу относить.

А между тем Гриффон конструировал свой странный световой мотор отнюдь не в надежде произвести фурор на следующей Всемирной выставке. Он задавался только одной целью: создать двигатель внутреннего сгорания, который ни стал бы загрязнять среду, ни смердел бы. «Вот увидите, — говорил он, — насколько все оценят это двойное преимущество, когда каждый обзаведется собственным автомобилем». Люди, слушая его, в лучшем случае отвечали улыбкой. И помыслить нельзя было, чтобы автомобиль когда-нибудь превратился в продукт массового потребления. И коль уж заниматься общественной гигиеной, не лучше ли взяться за серьезную проблему конского помета в городах. Разве не поговаривали, что в Нью-Йорке ежедневные потоки мочи уже угрожают чистоте грунтовых вод, из которых мегаполис черпает питьевую воду?

Обрадовавшийся успеху Гриффон с отменным аппетитом съел обед, попутно заваливая Этьена соображениями технического и магического толка — которых слуга совершенно не понял. Маг намеревался провести остаток дня, внося последние изменения, а возможно — даже устроив пробную поездку по городу, но стоило ему встать из-за стола, как зазвонил телефон. Этьен сходил поднять трубку и вскоре вернулся с серьезнейшим видом:

— Господин Фалисьер у телефона, Месье.

Гриффон прошел в прихожую. Одной рукой он поднес аппарат ко рту, держа в другой возле уха трубку.

— Алло?

— Здравствуйте, дорогой друг, — ответил искаженный голос Фалисьера. — Извините за беспокойство.

— Ну что вы. Чем могу вам помочь?

— Вы не будете так любезны заглянуть ко мне сейчас? Вы окажете мне большую услугу.

— Проблема?

— Вы приходите. Я вам все объясню…

— Сейчас буду. Дайте лишь минутку поймать фиакр и…

— Нет нужды. Я взял на себя смелость отправить вам свой. Он уже в пути и скоро будет ждать вас перед домом.

— Тогда до скорой встречи.

Гриффон повесил трубку. Полагая, что рядом никого, он громко крикнул: «ЭТЬЕН! Я УХОЖУ!» …и подпрыгнул, когда его слуга, стоявший вплотную за его спиной, отозвался:

— Я здесь, Месье. Ваша трость и ваша шляпа, Месье.

— А!.. Э-э, да. Замечательно… Спасибо, Этьен.

— Хорошего дня, Месье.

В доме Фалисьера слуга отвел Гриффона на залитую светом веранду, где находился сам хозяин дома — в компании мужчины лет тридцати.

— Спасибо, что прибыли так быстро, — сказал Фалисьер, вставая. — Друг мой, позвольте представить вам инспектора Фарру из уголовной полиции. Инспектор, месье Гриффон.

Они обменялись рукопожатием.

— Здравствуйте, месье.

— Здравствуйте, господин инспектор.

У полицейского — высокого и темноволосого, спортивно сложенного привлекательного мужчины, — были зеленые глаза и волевая челюсть. Его верхнюю губу украшали элегантные усы (несомненно, требовавшие большого ухода) — единственный щегольский штрих, что он себе позволил. Инспектор носил готовый костюм из серой ткани с гетрами, прикрывавшими его черные туфли.

— Присядем, господа, — предложил Фалисьер.

Двери и окна веранды выходили в сад; их широко открыли, чтобы обеспечить приятный ветерок. Вокруг низкого стола среди огромных растений и цветов в горшках стояли несколько белых стульев. На резном серебряном подносе ожидали графин лимонада и стаканы. Фалисьер налил всем напитка.

— Итак, в чем же дело? — осведомился Гриффон, сделав для приличия глоток.

— Я расследую убийство, совершенное вчера ночью, — сказал Фарру. — Жертва — некий Франсуа Рюйкур. Вы с ним знакомы, месье Гриффон?

— Только по имени, — незамедлительно отвечал маг. Но тут же нахмурился.

Каждый, кто хоть отчасти интересовался светской жизнью Парижа, слыхал о Рюйкуре; в том числе и Гриффон, отсюда его скорая реакция. Однако было у него смутное ощущение, что кто-то недавно в его присутствии упоминал имя Рюйкура.

— Вы, кажетесь, задумались, — заметил инспектор.

Гриффон неопределенно кивнул… и припомнил. Когда к нему приходил управляющий Ришелье-клуба, чтобы привлечь к «делу Себрие», Гриффон спрашивал, кто дал шулеру рекомендацию: то оказался Рюйкур.

— Месье Гриффон? — настаивал Фарру.

— Извините, инспектор. Просто имя Рюйкура случайно всплывало в одном недавнем разговоре.

— С кем он состоялся у вас, этот разговор?

— С месье Карраром, управляющим клуба «Ришелье», на улице Ришелье. Но это, должно быть, совпадение…

Полицейский тем не менее записал имя в блокнот.

— Однако, — сказал Гриффон, — я наверняка смогу вам лучше помочь, если вы расскажете мне, в чем именно суть…

— Я как раз к этому и подхожу, месье.

Фарру достал из жилетного кармана визитную карточку. Это была одна из карточек, которые Фалисьер доверил волшебнику накануне.

— Вы узнаёте эту карту, месье Гриффон?

— Пожалуй, да.

— Мы нашли ее сегодня утром на столе господина Рюйкура у него в квартире. Не могли бы вы пояснить, как она туда попала?

Гриффон озабоченно откинулся на спинку стула.

— К сожалению, нет никаких сомнений, что эта карточка — одна из тех, что я дал вам вчера утром, — извиняющимся тоном сказал Фалисьер. — Видите, здесь отсутствует упоминание о моем членстве в Аквамариновом Ордене, которое вы хотели убрать, чтобы не вызывать подозрений у антиквара…

— Действительно, — признал волшебник.

— Надеюсь, я не поставил вас в неловкое положение, Луи. Но когда инспектор пришел ко мне с этой карточкой, я мог только…

— Не волнуйтесь, мой друг. Вы поступили правильно.

Затем Гриффон повернулся к полицейскому, объяснив, как Каррар попросил его поинтересоваться членом клуба, которого он подозревал в мошенничестве с использованием магии.

— Месье Каррар сообщал в полицию? — прервал его Фарру.

— Нет, не думаю. Он не был полностью уверен — и во всяком случае предпочел бы, чтобы этот вопрос решился полюбовно, без скандала.

Инспектор задумчиво покивал, хотя о чем он размышлял, угадать было невозможно. До сих пор он не отступал от линии вежливой и осмотрительной сдержанности.

— Продолжайте, месье, прошу.

Гриффон возобновил свой рассказ. Обойдя молчанием совещание аквамаринцев, он рассказал, как признания Себрие заставили его заподозрить некоего торговца антиквариатом — Аландрена — в причастности к торговле зачарованными предметами. Решив провести собственное расследование, он с согласия Фалисьера выдал себя за него.

— Я вижу, — заметил Фарру, — что вам тоже не пришла в голову мысль известить власти.

— Я бы так и сделал, инспектор. — (Это была не совсем ложь.) — Но только на основании неоспоримых доказательств, которые я надеялся собрать. Вчера у меня были только показания мошенника…

— А сегодня?

— Боюсь, дела обстоят не лучше.

— Понятно…

Полицейский допил свой стакан лимонада и поставил его обратно на поднос.

— Это, — молвил он, — не объясняет, каким образом одна из карточек, которые вам доверил месье Фалисьер, попала во владение жертвы…

— Я расстался лишь с одной из этих карточек. Отдал месье Аландрену. Поэтому сможет вам ответить именно он, и только он.

— Действительно.

Инспектор уголовной полиции встал, и остальные немедленно последовали его примеру.

— Я был бы признателен, господа, если бы вы оставались в пределах досягаемости правосудия.

— Конечно, — сказал Фалисьер.

Гриффон со своей стороны лишь кивнул в знак согласия, и бывший дипломат отправился проводить Фарру. Но полицейский передумал:

— Месье Гриффон…

— Да.

— Я собираюсь поискать месье Аландрена. Хотите составить мне компанию? Вы укажете мне путь, и, если потребуется, я смогу сравнить ваши показания.

— Вспомните: этот господин не сможет меня узнать.

— И все же пойдемте, пожалуйста.

— Хорошо, если вы считаете, что я буду вам полезен…

Гриффон подозревал, что для Фарру это был всего лишь предлог, чтобы не выпускать подозреваемого из-под контроля. Тем не менее он обрадовался нежданной удаче, поскольку последние события в этом деле сильнее, чем когда-либо, побудили его прояснить ситуацию. Поначалу он опасался, что полиция — в лице Фарру — будет ставить ему преграды, не желая вмешательства гражданского лица в уголовное расследование.

Но раз уж его — подозреваемого или нет — туда приглашали…

Они сели в префектурский фиакр, в котором приехал Фарру, и, поскольку Фалисьер жил в предместье Сен-Жермен, им не пришлось далеко ехать до улицы Жакоб, где располагалась лавка антиквара. К сожалению, на углу улиц Рю-дю-Бак и Рю-де-л’Юниверсите им помешала пробка. На толчею, вызванную перевернувшейся доставочной тележкой от Félix Potin^[18], наложились дорожные работы.

Фиакр замер, и молчание, повисшее между двумя мужчинами в его салоне, вскоре стало натянутым. Гриффон уже собирался предложить пойти дальше пешком, когда Фарру высунул голову из окна и крикнул кучеру:

— Много ли еще стоять?

— Не слишком много, месье. Насколько я вижу, становится свободнее…

— Подумать только, что префекта Османа упрекали в том, что он слишком широко размахнулся со своими бульварами! — сказал полицейский, садясь обратно.

— Это Париж… — сказал Гриффон, пожав плечами.

Они оба улыбнулись, и этого мимолетного взаимопонимания, сколь бы оно и показалось незначащим, хватило, чтобы сломать лед.

— Итак, если поверить господину Фалисьеру, вы волшебник…

— А именно из Аквамаринового ордена.

— И таким образом вы можете… ну, вы умеете…

Гриффон охотно пришел на помощь полицейскому.

— Да, накладывать наговоры… и чары.

— Разве это не одно и то же?

Поскольку приходилось как-то коротать время ожидания, волшебник объяснил:

— Наговор производит эффект, зачастую одномоментный. Чары изменяют природу существа или предмета на более или менее длительный период времени. Например, если я создаю порыв воздуха, чтобы закрыть дверь, я вызываю эффект: это заклинание. Но если я путем волшебства изменяю цвет объекта или сделаю его легче, я трансформирую его…

— И это, следовательно, будут чары.

— Вот-вот. Наговоры воздействуют на мир, а чары пытаются изменить его. И я бы добавил, что самые сильные из чар меняют его навсегда.

— И что же такое заклинание?

— Здесь начинаются терминологические тонкости. Мы, маги, называем наговоры и чары заклинаниями, не разделяя. В книгах заклинаний объединяются подряд и те, и другие.

— А заклятия?

— По большей части это черная магия. Технически заклятия — это чары, накладываемые на людей с целью изменить их психику. Чаще всего — к худшему… Но вы же знаете, что некоторые маги пытаются излечить безумие с помощью заклятий. Применительно к здравомыслящим людям эти заклятия будут иметь разрушительные последствия, но безумным они могут пойти на пользу. По крайней мере, есть такая надежда…

Фарру кивнул — задумчиво и явно заинтересованно.

Подобное любопытство не удивило Гриффона. Так же, как с врачами всегда заводят разговор о болезнях, и о заболеваниях полости рта — со стоматологами, с волшебниками всегда заговаривают о магии. Таково устройство человеческой души.

Однако страннее всего было то, как мало парижане — население, вполне привыкшее к чудесам Иного мира — знали о магах. Это проистекало прежде всего из стремления к секретности, развившегося у некоторых из последних; особенно — у старейших, то есть тех, кто долгое время проживал под угрозой сожжения на костре. Еще это было связано с малочисленностью волшебниц и волшебников: в Париже их насчитывалось всего около сотни, и потому трудно было ожидать повстречать мага на каждом перекрестке или на всяком званом обеде.

Но приходилось также считаться и с боязливым, а порой и враждебным холодком, который проявлял по отношению к магам vulgum pecus, или простонародье. Ибо если на народы и существ Иного мира месье Средний-обыватель теперь взирал почти равнодушным взглядом, то на этих магов, которые немножко превосходили обычных людей, но при этом от них в принципе не отличались, он продолжал поглядывать хмуро. Таким образом, хорошо знакомый порочный круг, откуда брал начало всевозможный расизм, пережил века. Магов избегали, потому что их боялись; их плохо знали, так как почти никогда с ними не встречались; а невежество породило страх и самые дикие слухи.

— Полагаю, вам все задают одни и те же вопросы, — попытался оправдаться Фарру, когда карета наконец тронулась.

— Это правда, — покладисто и с улыбкой признал Гриффон… — Но нам грех одновременно жаловаться на то, что о нас мало знают, и отказываться объяснять, кто мы, когда нас об этом спрашивают.

Теперь им приходилось говорить громко, чтобы собеседник услышал среди уличного шума, скрипа экипажа и стука копыт по мостовой — причем изрядно усилившихся: кучер, чтобы наверстать упущенное время, ехал быстрым шагом.

— Кстати, — продолжал инспектор, — как становятся магами? И становятся ли ими вообще?

Гриффон неопределенно вытянул губы трубочкой.

— Должен признать, что споры еще далеко не закончились… Однако похоже, что человек рождается с этим талантом, так же как другие приходят в мир со способностями к числам или живописи. Но затем требуется работать, учиться. Магия — сложное искусство, требующее многого от тех, кто его практикует. Существует целый пласт книжных знаний, которые необходимо усвоить, — существенные, незаменимые знания, но и это еще не все. Рискуя показаться претенциозным, я бы сказал, что маги — талантливые ученые. Чтобы сотворить эффективное заклинание, недостаточно просто запомнить и повторить магическую формулу…

— Короче говоря, магию изучают, но ей не научаются, — заключил Фарру.

Гриффон посмотрел на него с восхищением и восторгом.

— Ну да!.. Именно так!

На улице Жакоб они узнали от молодой и симпатичной сотрудницы, с которой любезничал накануне Гриффон-Фалисьер, что ее патрон сегодня не вышел на работу. Фарру узнал адрес Аландрена, и они немедленно отправились туда.

Там они обнаружили на страже у дверей полицейского в форме.

Согласно предварительным данным расследования, рано утром антиквара похитили.

Исидор Аландрен — в кальсонах, майке и носках — дрожал от страха; его привязали за лодыжки к ножкам стула, на котором он сидел, руки завели за спинку, а запястья — сковали наручниками. Одна полоска ткани заткнула ему рот; другая его ослепила. С момента, как он пришел в сознание, его мучила головная боль, и причиной тому несомненно была пропитанная хлороформом тряпка, которую прижали к его лицу.

Нападавших он не видел. В то утро антиквар умывался около половины девятого, когда на него напали, схватили и усыпили. Который теперь час? Как долго он был без сознания? Он этого не знал — как и не знал того, где находится. Аландрен не слышал никакого шума, только что изредка — вкрадчивый и торопливый топоток. И писк. Крысиный писк. Должно быть, он находился в подвале, антиквар уже со страхом ожидал, что вскоре почувствует, как их маленькие когтистые лапки карабкаются по его ногам.

Аландрен задумался, заметили ли сейчас его исчезновение. Он был холост и на сегодня никому не назначал встреч. В лавке его работники привыкли не беспокоиться по поводу его долгого отсутствия, поскольку он иногда навещал клиентов. Повариха в его доме не появится раньше десяти часов — после того, как сходит за покупками. Не увидев его в полдень, она вообразит, что он между делом пообедал в городе и не удивится. Оставалась уборщица. Она наверняка могла бы встревожиться, обнаружив в комнате брошенную одежду и следы борьбы. К сожалению, она приступит к работе только во второй половине дня.

Так что все зависело от времени суток. Антиквар подумал, что в его окружении, вполне вероятно, никто до сих пор ничего не заподозрил, и это отсрочивает момент, когда — возможно — кто-то придет и выручит его.

Но выручит его — откуда?

И, главное, от кого?

Уже теряя сознание, когда хлороформ, которым его заставили дышать, одурманивал все его чувства, он кажется, услышал несколько слов по-русски; или на близком к русскому языке. Однако его воспоминания оставались туманными, и в любом случае он отчаялся гадать, что иностранцам, к тому же славянам, могло потребоваться от него, Исидора Аландрена, парижского торговца антиквариатом.

Острая боль в ноге застала его врасплох. Он дернулся, но кляп заглушил крик. Его укусили. Его укусила крыса. Происходило то, чего он все это время страшился. Крысы, беготню которых он слышал вокруг себя, становились все смелее. Одна из них только что напала на него. Содрогнувшись, он отпугнул животное, которое тут же отступило, но тут же явилось другое. Придут и другие. Крысы умны. Вскоре они поймут, что их добыча беспомощна. В трущобах бедняцких кварталов поговаривали о новорожденных, которых заживо съели голодные крысы, об искалеченных пьяницах, о бродягах, изуродованных во время сна.

Аландрен стонал и вырывался. От страха его бросило в пот. Он задыхался — несчастный, с заблестевшими висками, со ртом перекошенным от кляпа, пропитавшегося слюной. Он думал о крысах — бесчисленных, прожорливых крысах. Он представил себе орду: наблюдающую и выжидающую. Ему виделись красные глаза, острые желтые зубы, подергивающиеся морды, жадно отвисшие губы. Ему представлялось, как его окружает живая масса покатых спин, заросших блестящей сальной шерстью, покрытой гноем, грязью и засохшей кровью.

Несколько раз он изо всех сил напрягся, выгибая спину. Тщетно. Путы держались крепко, а стул, казалось, был прикован к полу. Он пытался сломать его — подпрыгивая, упираясь в спинку сиденья, накреняясь вправо, влево, вправо, влево, и снова и снова. Наручники ранили его запястья. Веревки резали его лодыжки, стирали кожу, впивались в плоть. Прежде, чем освободиться, он наверняка переломал бы себе конечности — Аландрен готов был пойти на эту жертву.

Когда он почувствовал тяжесть на своем бедре, страх перерос в панику. А когда ловкие коготки, вцепившись в майку, поползли вверх по его груди, он подумал, что сойдет с ума. Он бешено забился и испачкал свои кальсоны; его дыхание неистово участилось, от этого из ноздрей потекли липкие пузыри. Его истерические крики глушил кляп, и Аландрен наконец разразился долгой жалобой — мольбой к людям, к миру, к Богу о том, чтобы это испытание, эта пытка, этот кошмар прекратились, пусть даже ценой жизни, его собственной или всего человечества. Он не желал, чтобы это происходило. Он не желал, чтобы это случалось с ним. Он желал, чтобы это случалось бы с кем-то другим, только не с ним. Он…

Он внезапно замер, тяжело дыша, с колотящимся сердцем и напрягшимися мышцами.

Он почувствовал, как щекочет его ниже подбородка влажная, любопытная морда.

Полковник Улисенко, вошедший с зажженной масляной лампой в руках, распугал крыс; они бросились к стенам и скрылись.

Сидящий посреди подвала Аландрен с виду потерял сознание. Он все еще был привязан к стулу, подбородок его упал на грудь, сам он не шевелился. Его толстый живот лежал на бедрах, венчик волос вокруг блестящего черепа взмок от пота, ноги и туловище исцарапаны, левая нога кровоточила; от него пахло мочой и поносом.

Он, тем не менее, дышал. И отреагировал, услышав, что к нему приближаются.

Улисенко взял табуретку и поставил ее перед пленником. Он облачился в цивильное — как и обычно, когда выдавалась такая возможность. Вид чисто выбритого, в строгом стиле одетого полковника в жемчужно-сером костюме с иголочки, однако, не оставлял почвы для иллюзий. Легко было вообразить его в форме, оглядывающим свои войска суровым взором, с презрительной миной на лице и тросточкой в руке.

Полковник царской тайной полиции зажег лампу, висевшую на потолке, и погасил свою. Он сел на табурет, какое-то время понаблюдал за антикваром, затем наклонился, чтобы развязать повязку, лишавшую несчастного зрения. Покрасневшие глаза Аландрена были залиты слезами. Вначале его ослепило, но затем он бросил на своего визави умоляющий взгляд, в котором смешались надежда и страх.

Освободитель или мучитель?

— Добрый день, месье Аландрен, — сказал Улисенко с сильным русским акцентом. — Мы многое о вас знаем…

Не в силах отвести взгляд от пронзительных глаз цвета стали, антиквар растерянно кивнул.

— … но все еще не знаем некоторых вещей, которые вы можете нам разъяснить… Начнем с того, что нам известно. В вашем распоряжении имеется старинная брошь. Брошь, которую одна женщина доверила вам для оценки… Эта брошь — первое, чего бы нам хотелось. Так что вам придется рассказать нам, где ее найти…

Аландрен закивал, и энергия, которую он вложил в знак согласия, свидетельствовала о том, что он готов предоставить много большее.

Улисенко холодно и высокомерно улыбнулся. Из жилетного кармана он вытащил золотые часы. Маятник гипнотизера.

— Я еще не закончил, месье Аландрен… Также мы знаем, что вы вскоре должны были вернуть брошь той женщине, о которой я с вами говорю. Значит, вы знаете ее адрес, и именно этот адрес хочу в свою очередь узнать я. У нас с ней, видите ли, есть неурегулированные счеты…

Улисенко рассеянно покручивал свой маятник, описывая все более узкие круги, в то время как цепь обвивалась вокруг его вытянутого указательного пальца сначала в одном направлении, затем в другом.

Аландрен уставился на полковника. Теперь, когда крысы исчезли и он узнал, чего от него хотят, он обрел некоторое облегчение. Но его все еще терзал один вопрос, причем решающий: сохранят ли ему жизнь?

— Сейчас, — сказал русский, — я вытащу у вас кляп. Вы ведь не станете кричать, правда?

Антиквар в отчаянии и мольбе покачал головой.

— Хорошо. Я доверяю вам.

Улисенко без тени отвращения развязал пропитанную слюной, кровью и мокрóтой тряпку. Узник тут же глубоко вздохнул, откинувшись назад, словно утопающий, внезапно всплывший на поверхность.

— Ну вот… Разве вам не лучше так, месье Аландрен?.. Отдышитесь, пожалуйста. Не торопитесь, время есть…

Толстый торговец антиквариатом закашлялся, сплюнул и, наконец, смог нормально дышать. С его подбородка к разорванной майке тянулись блестящие ниточки.

— Теперь, мой дорогой друг, я полагаю, вы задаетесь вопросом, оставят ли вас в живых, когда вы мне ответите… Я прав, не так ли?

Аландрен опустил глаза.

— Вы будете жить, месье Аландрен. Я даже могу пообещать вам, что вас скоро освободят. И я отпущу вас без малейших колебаний, поскольку вы ничего не вспомните. Посмотрите на меня, месье Аландрен. Посмотрите на меня хорошенько…

И Улисенко начал раскачивать свой маятник перед недоуменным взором антиквара.

Спустя полчаса Улисенко поднялся по невысокой лестнице из подвала и, пройдя коридор, со стен которого свисали лохмотьями обои, вошел в пыльную комнату без мебели и света, с закрытыми ставнями.

Там его ждали несколько человек. Среди них находился персонаж, с которым мы уже встречались, но на которого вы, несомненно, практически не обратили внимания. Это был Морис, неприметный и старательный дворецкий Франсуа Рюйкура.

— Посольство предоставило вам деньги и новый паспорт? — спросил его полковник по-французски.

— Да.

— Следовательно, все в порядке.

— Да.

— Итак, покиньте Париж как можно скорее. Когда идет ваш поезд?

— Сегодня в пять часов вечера. Завтра я буду в Берлине. После…

— Не совершите ошибки, решив заглянуть к себе домой. И вообще, во Франции больше нет места, где вы были бы дома… Вы увидите, Россия — огромная и прекрасная страна.

Мужчина ушел, не ответив. Затем Улисенко обратился к остальным, которые все вытянулись по стойке смирно.

— Господа, — сказал он по-русски, — действуем сегодня вечером.

Увидев полицейский жетон, которым помахал инспектор, дежурящий перед жилищем Аландрена агент вытянулся по стойке смирно и по-военному отсалютовал.

— Инспектор Фарру. Что здесь происходит?

Полицейский, не упустив кинуть испытующий взгляд на Гриффона, объяснил, что он вместе со своим коллегой занимался патрулированием, когда около двух часов дня к ним подбежала перепуганная женщина. Оказалось, что эта женщина работала домашней прислугой, а ее беспокойство вызвало исчезновение ее работодателя, некоего Исидора Аландрена. «Хозяина похитили, — повторяла она. — Хозяина похитили!» Полицейские сначала постарались ее успокоить, а затем прошли с ней. На месте они опросили кухарку и провели типовой первичный осмотр. Они увидели достаточно, чтобы решить, что один из них останется здесь, а другой тем временем проводит двух женщин в местный полицейский участок, чтобы снять показания и сообщить о возможном похищении.

— Вы прибыли очень быстро, господин инспектор, — заключил агент — высокий, худой мужчина, носивший внушительные усы, подкрученные вверх так, что они щекотали крылья его носа.

Фарру объяснил, что его привело другое дело. Однако он сомневается, что исчезновение антиквара — если оно подтвердится — простое совпадение.

— Мы входим, — сказал он. — А вы скрытно оставайтесь на страже в прихожей и поглядывайте за улицей. Дайте мне знать, если кто-нибудь появится.

— Слушаюсь.

Аландрен жил в доме на улице Монпарнас. Позади домика, пристроившегося между соседними, имелся сад, и уличный уровень от чердака отделял только один жилой этаж. Довольно скромное внутреннее убранство — чистое, но лишенное индивидуальности. Интерьер холостяка, который приходит только спать и чем-то подкрепиться у себя дома.

— Осторожнее, месье Гриффон, ни к чему не притрагивайтесь. Наши специалисты еще не осмотрели помещение как следует.

— Понятно.

Криминалистика находилась тогда лишь в зачаточном состоянии. Однако Служба судебной идентификации, основанная Бертильоном в 1887 году, уже умела снимать отпечатки пальцев или обнаруживать крошечные следы крови, невидимые невооруженным глазом. Каждое место преступления теперь тщательно обследовалось. Улики собирались и изучались. Иногда техслужбы чертили планы и делали фотографии.

В сопровождении Гриффона, следующего за ним по пятам, Фарру осмотрел первый этаж. Ничего достойного внимания ему не попадалось, пока он не оглядел дверь для прислуги, ведущую в сад.

— Они вскрыли этот замок, — сказал он, выпрямляясь. — Недурно сработано. А когда незваные гости уходили, то потрудились запереть дверь. В самом деле, недурно сработано.

— Не похоже на обычных головорезов, — заметил Гриффон.

— Именно.

— Но откуда вы это знаете?

— О чем?

— Что грабители ее заперли.

— О!.. Я только предполагаю. Кухарка, должно быть, вошла отсюда, не так ли? Через задний вход. Но поскольку она ничего не заметила…

— Она могла быть сообщницей.

— Тогда зачем возиться со взломом замка?

— Справедливо, — признал Гриффон, соображая, что экспромтом в сыщики не попадешь.

Фарру в последний раз обвел взглядом помещение, а затем предложил:

— Наверх, пожалуй?

На втором этаже они обнаружили комнату Аландрена в том же состоянии, что и горничная часом раньше. Кровать не была заправлена. На комоде дожидались хозяина костюм и накрахмаленная белая рубашка. Мебель была сдвинута или перевернута. Ковер запачкали несколько капель бурой крови.

— Здесь боролись, — заметил Фарру.

Он отправился в смежную ванную комнату, оставив Гриффона в коридоре. Здесь посреди лужи мыльной воды, которая потихоньку впитывалась в пол, валялся разбитый фарфоровый тазик.

— Я думаю, — сказал полицейский, вернувшись в спальню, — что нападавшие застали Аландрена врасплох, когда он умывался. Его притащили сюда, чтобы усмирить, оглушить и, возможно, связать. На кровати, конечно. Смотрите: матрас перекошен. И потом, вы чувствуете этот запах?.. Кажется… — Он потянулся носом к пятну на одеяле. — Да, это действительно хлороформ…

Увлекшийся своим дознанием и выводами Фарру внезапно осознал, что он один.

— Гриффон?.. Гриффон!

Коридор заканчивался небольшой деревянной лестницей, ведущей к двери на чердак. Повинуясь потянувшему его туда инстинкту, маг обнаружил, что дверь заперта, но один лишь магический пасс заставил замок щелкнуть. Легкий толчок, и дверь со скрипом открылась…

Свет сюда падал сбоку, из слухового окна. В воздухе танцевали пылинки среди самого обычного нагромождения коробок и позабытой утвари. Можно было даже — волею космического закона, правящего порядком на всех старых чердаках, — различить портновский манекен, жалко притулившийся в темном углу.

Следы от подошв на пыльном полу вели от двери к шкафу. Гриффон последовал за ними и открыл его.

— Вы не очень-то дисциплинированы, — сказал с порога Фарру.

— Я позаботился не наступать на следы…

— Хоть меньшее из зол… Могу я узнать, что вы здесь делаете?

— Вам стоит подойти и взглянуть…

Полицейский присоединился к Гриффону, который все еще держал дверцы шкафа распахнутыми и рассматривал внутренности. На полках лежали различные артефакты: перстень-печатка, брошь, шлем, кинжал, игральные кости и к ним чаша, гребень, шляпная булавка и прочее.

— Что это? — спросил Фарру.

— Если только это не какое-то фамильное собрание, то у нас теперь есть доказательства, что наш антиквар в самом деле замешан в торговле магическими предметами.

— Вы хотите сказать, что…

— Да, все эти предметы зачарованы. Вот эти игральные кости, например, — кости Мюльверта, названные в честь их изобретателя: они всегда выпадают так, как загадал тот, кто их бросает. Перстень-печатка — это тарсусское кольцо: оно наделяет своего владельца сильнейшим красноречием. И так далее. Гребень мудрости, шлем ясновидения…

— Старинные?

— Некоторые да. Вот этот кинжал, к примеру.

— Я вам верю… И тем не менее вам бы не следовало здесь быть.

— Не вините меня, — сказал Гриффон, затворяя шкаф. — Я почувствовал магическую ауру этих предметов еще из коридора. Вы бы сами поступили не иначе, если бы почуяли запах крови или пороха.

— Это правда. Но я детектив, и расследовать — моя профессия. Помните, вы всего лишь наблюдатель.

— А я уже считал себя подозреваемым…

— Не говорите глупостей, Гриффон, и пойдемте. Вы не против, если я буду звать вас Гриффоном?

— Ради бога.

Они покинули чердак и спустились на первый этаж, Фарру шел впереди.

— У вас есть какие-либо предположения, кто преступники? — спросил маг на лестнице.

— Ни малейших. Но они хорошо подготовились к налету и знали распорядок этого дома.

— Это как?

— Если они и потрудились снова закрыть дверь в сад, то лишь для того, чтобы не встревожить кухарку. Зачем такая предосторожность?..

— Я как раз собирался спросить у вас.

— Затем, что они знали, что если кухарку ничто не насторожит, то у нее не будет причин подниматься в спальню Аландрена. Поэтому первой тревогу поднимет уборщица, которая приступит к работе не раньше второй половины дня. Все указывает на то, что Аландрен был похищен рано утром. Избежав подозрений кухарки, похитители выиграли драгоценные часы. Но чтобы это вычислить, им требовалось узнать график работы персонала…

— Quod erat demonstrandum, — бросил Гриффон, пересекая прихожую.

Инспектор, не знавший латыни, вопросительно посмотрел на него.

— Что и требовалось доказать, — пояснил маг.

Уходя, они кивнули полицейскому. На тротуаре перед фиакром Фарру, казалось, поколебался.

— Вы торопитесь, Гриффон?

— Нет. Не особенно.

— В таком случае составьте мне компанию до жилища Луи Рюйкура. Там есть странные моменты, в которые ваши глаза мага могут уловить смысл…

В фиакре, который отвез их на улицу Гамелен, Гриффона ознакомили с делом в подробностях.

Тело Рюйкура обнаружил утром слуга. Первыми из сотрудников полиции прибыли уличные стражи порядка, которые немедленно уведомили окружной полицейский участок, а те вызвали криминальную бригаду с набережной Орфевр, 36^[19]. Расследование выпало на долю Фарру. В сопровождении рисовальщика, фотографа и специалиста по дактилоскопии он отправился на место преступления. Рюйкур лежал в своем кабинете в вечернем костюме перед открытым и пустым сейфом. Его ударили ножом сзади. Следовательно, можно предположить, что грабители заставили его открыть сейф, прежде чем убить. Чтобы украсть что? Это неизвестно. В нескольких комнатах апартаментов также были обнаружены следы борьбы; надо думать, там устроили погоню. Возможно, Рюйкур доставил нападавшим немало хлопот, прежде чем они его схватили.

— Есть соображения о времени смерти? — спросил Гриффон, когда они уже прибывали по назначению.

— Видимо, после полуночи.

— И слуги ничего не слышали?

— У них выходной вечер в понедельник, и в любом случае они живут на чердаке, несколькими этажами выше. Помимо этого мы получили только показания консьержа и горничной.

— У Рюйкура не было дворецкого? — удивился Гриффон.

— Отчего же, некий Морис Анрио. Но его не удается найти.

Они покинули фиакр и вошли в красивое богатое здание, где жил Рюйкур. Ступени парадной лестницы были застелены ковром, удерживаемым латунными прутьями. На площадке второго этажа дежурный блюститель порядка отсалютовал своему начальнику и открыл дверь квартиры, не задавая никаких вопросов.

Фарру провел Гриффона по комнатам, начав с разгромленного будуара. Затем он увлек мага в гостиную.

— И вы мне хотите сказать, что никто ничего не слышал? — воскликнул волшебник.

Часть мебели была перевернута. Заднюю стену изрешетили почерневшие вмятины — там, где в нее угодили раскаленные снаряды Мопюи. У французских окон, которые выходили на балкон, были побиты все стекла.

— Квартира внизу пустовала весь месяц, а соседей сверху не было дома, — пояснил инспектор. — Естественно, мы опросили жителей соседних домов.

— И?..

— Кое-кто, чьи спальни выходят окнами во двор, говорят, что слышали звуки разбиваемых окон после полуночи. И, возможно, один или два выстрела, которые они приняли за выхлопы двигателя.

— Очевидно, чтобы соседи забеспокоились, нужно постараться как следует, верно?

Фарру фаталистично пожал плечами.

— Мы в фешенебельном районе, — сказал он. — Люди здесь редко друг другу сочувствуют и в основном озабочены тем, чтобы не дать себя втянуть в чужие проблемы. Ничего не говорить, ничего не видеть, ничего не слышать. Знаете, как те маленькие восточные обезьянки…

— Да, понимаю… Вы говорили о выстрелах?

Полицейский подошел к балкону.

— В стене на углу есть недавняя отметина, вон там… И совсем рядом мы нашли следы крови. Стрелок мог вести огонь с крыши напротив. Или из окна.

Гриффон посмотрел в указанном направлении и спросил:

— У Рюйкура есть пулевые ранения?

— Нет.

— Но тогда в кого стреляли?

— Загадка…

Дальше волшебник заинтересовался обугленными следами, сериями легшими на стену.

— Что вот это такое, мы не знаем, — признался Фарру. — На одной из дверей в коридоре имеются аналогичные отметины.

— Магматические выплески Антилла, — тоном знатока сказал Гриффон.

— Простите?

— Наговор, создающий выбросы лавовых шаров. Очень опасен. Даже смертельно опасен. Но, как бы то ни было, их может выпустить только маг…

— Маг? Был ли Рюйкур магом?

— Насколько мне известно, нет.

— Тогда я ничего не понимаю!

Гриффон улыбнулся:

— Вы полицейский. Это вы мне должны рассказать, что означают все эти признаки. В конце концов, я всего лишь наблюдатель…

— Ннууу…

— Где было тело?

Они перешли в кабинет. Здесь все, кажется, находилось на своих местах. На паркете возле распахнутого стенного сейфа виднелась большая лужа засохшей крови.

— Так вот где погиб Рюйкур… — констатировал маг.

— Да. Ударен в спину холодным оружием.

— Известно ли, что было в сейфе?

— Нет.

Гриффон обшарил комнату долгим взглядом. Он отметил множество отражающих поверхностей: зеркала, медные, стеклянные или хрустальные предметы, серебряные безделушки.

— Может быть, я сумею вам помочь, — сказал он.

— Как?

— Но вам придется мне довериться. И не ждите чудес. Я волшебник, а не чудотворец…

— Ба! В моем положении…

— Тогда решено. Замечу между делом, что ваш энтузиазм меня очень вдохновляет…

Фарру предпочел не отвечать.

Маг сел за письменный стол и нацарапал несколько слов на обратной стороне одной из своих визитных карточек.

— Ну вот, — сказал он. — Скажите постовому на лестничной площадке, чтобы он отправлялся ко мне домой, показал эту карточку моему слуге и вернулся вместе с ним как можно скорее.

— Может быть, если бы вы мне объяснили…

— Я не хочу вам ничего обещать, Фарру. Но мне нужен мой сакраментарий.

— Ваш — что?

Пожалуй, сакраментарий — ценнейшее, что остается в конце жизни мага. И даже более того. Встречались волшебники, которые предпочли умереть, лишь бы он не попал в дурные руки.

Сакраментарий — это книга, в которую маг записывает все, что касается его жизни и искусства. Его заклинания, его мысли, его сны, результаты его исследований, фрагменты биографии… Таким образом, заботливо ведущийся сакраментарий всегда есть дело и отражение самого его существования. Некоторые из них, принадлежавшие великим магам, обладают неоценимой стоимостью как из-за хранимых в них сокровищ, так и из-за свидетельств, которые они предоставляют о создателе и его эпохе.

Менее чем через час прибыл Этьен с сакраментарием Гриффона. Это был тяжелый старинный гримуар с серебряными застежками, лежавший в старой кожаной сумке. Том этот многое пережил и выстрадал. Его толстый переплет испачкался, потемнел, обгорел и потрескался. Рукописные страницы, которые украшали тексты с непонятными символами и рисунками, пожелтели. Некоторые из них угрожали вот-вот оторваться, и не все они были из одной и той же бумаги.

Поблагодарив и отослав слугу, Гриффон обосновался в кабинете под любопытным взглядом Фарру.

— Расскажете вы мне наконец, что вы планируете сделать?

— Я попробую провести Пробуждение отраженных образов, — объяснил Гриффон.

Он присел на корточки и открыл сакраментарий, лежавший на полу перед ним.

— То есть?

— То есть, я заставлю все отражающие объекты в этой комнате воспроизвести изображения, которые они отразили. Так что мы словно посетим представление.

— Значит, сейчас увидим, что здесь происходило вчера вечером?

Гриффон рассудительно поджал губы.

— Все не так просто. Память зеркал — если можно так выразиться — ограничена. Каждое новое изображение, которое зеркало отражает, накладывается на предыдущее, и то же самое — со следующими. Поэтому чем более изображение старое, тем оно более путаное, смазанное и ускользающее. И по мере того, как появляются новые изображения, старые затираются… Но — отвечая на ваш вопрос — я не знаю, далеко ли изображения, которые я собираюсь пробудить, заходят в прошлое. И если достаточно далеко, то я не знаю, что нам дано будет увидеть. Оно может оказаться совершенно невразумительным. Я же сказал, не ждите чудес.

Найдя нужную страницу, Гриффон перестал листать свой гримуар.

— Вот оно. Если не возражаете, я начинаю.

— Что я должен делать?

— Ничего. Встаньте в угол и не двигайтесь.

— Сюда?

— Это будет идеально… Ах да! и последнее. Вам придется быть чрезвычайно внимательным, потому что как только зеркала отдадут свои изображения, они будут утеряны навсегда. Я, соответственно, не смогу это повторить.

— Понятно.

— Теперь попрошу вас не шуметь. Мне нужно сосредоточиться…

Затаившийся в углу Фарру, недвижный и молчаливый, наблюдал за Гриффоном, который поначалу ничего — или почти ничего — не делал: он читал.

Затем, спустя несколько долгих минут, маг встал, держа перед собой раскрытый сакраментарий. Книга покоилась плашмя на его предплечьях, крепко прижатая к груди и прихваченная сверху пальцами обеих ладоней. В такой позе Гриффон направил гримуар к востоку и произнес ритуальную формулу, которую затем повторил, повернувшись на запад, север, затем на юг, используя тайный язык, в котором смешались арамейский, иврит, древнегреческий, классическая латынь и, конечно же, амбремерианский язык — язык фей и Иного мира. Так продолжалось добрую четверть часа. Мало-помалу в воздухе почувствовалось нечто особенное. Сделалось жарко; тут и там промелькивали отблески света; нечто, казалось, вселилось в тишину.

Наконец Гриффон закрыл свой сакраментарий и занял место бок о бок с инспектором. Он доверительно подмигнул тому, а затем жестом попросил хранить молчание.

Хранить молчание и наблюдать…

То, что они увидели, походило на трехмерные фотографии. Слегка просвечивающие, они накладывались на отражаемые ими предметы обстановки. Там, где ничто не сдвигалось с места, калька была идеальной, незаметной: изображение предмета проецировалось на сам предмет. Однако в других местах, где проявлялись уже отсутствующие объекты или субъекты, возникали фантомные расхождения образов, ведущие себя словно призраки.

Восприятие затруднялось и другими искажениями, поскольку каждая отражающая поверхность возвращала то, что она восприняла, под своим углом — таким образом, изображения от одной поверхности пересекались с изображениями от других. К тому же зеркал было недостаточное количество (и располагались они неидеально), чтобы все запечатлеть и, соответственно, все отобразить. Следовательно, имелись слепые зоны, так что движущийся человек проявлялся только тогда, когда он попадал в поле зрения того или иного неподвижного «глаза».

Хуже того, демонстрируемые сцены двигались назад во времени. Самые свежие были и самыми точными, и самыми многочисленными. Они следовали друг за другом в дерганом ритме, будто синкопированный фильм, прокручиваемый в обратную сторону, и позволяли довольно легко восстанавливать факты. Но по мере того, как образы возвращались к прошлому, число пропусков росло. Хронологические разрывы от сцены к сцене увеличивались, в то время как изображения сменяли друг друга все быстрее. Вскоре темп стал поистине лихорадочным. В конце концов, прежде чем все прекратилось, представление свелось к шквалу размытых и эфемерных кадров.

Гриффон заранее представлял, что его ожидает. Фарру же поначалу был застигнут врасплох и ему пришлось приложить нешуточные умственные усилия, чтобы не потерять нити событий. Испытание вымотало его.

— Ну? — довольно и с неимоверной гордостью спросил Гриффон.

— Я… такое чувство, что вместо мозгов — каша…

Комната снова предстала в обычном виде. Близился вечер.

— Не хотите присесть?

— Нет, нет… Всё в порядке.

Инспектор помассировал виски, пытаясь собраться с мыслями. Что он увидел? Сначала эпизоды, в которых они сами с Гриффоном появляются в этих четырех стенах. Затем кабинет долгое время пустовал, с момента их появления и до ухода последних следователей и санитаров, уносивших тело. После…

— Если позволите, — сказал Гриффон, — вам следует попытаться восстановить события в соответствии с их обычной хронологией. Устройтесь поудобнее и расслабьтесь.

Фарру сел на стул, закрыл глаза и позволил повести себя через путаницу воспоминаний вслед за голосом волшебника.

— Что мы видели последним?

— Все происходило так быстро, так путано…

— Вспомните.

— Этот кабинет. Стоит ночь… Силуэт в черном, он двигается…

— Возможно, наш грабитель…

— Потом двое людей. Один из них — Рюйкур…

— Да…

— В следующий момент Рюйкур лежит там, где его нашли. Другой человек исчез.

— Очень хорошо… Теперь, когда почти рассвело, припоминаете?

— Да, уже яснее видно… Вошел мужчина. На нем фрак. Это дворецкий!

— Что он делает?

— Я снова вижу, как он наклоняется над телом и заглядывает в сейф.

Фарру открыл глаза.

— Затем он говорит в этот телефон, — добавил инспектор, указывая на устройство на столе. — Затем комната остаётся пустой…

— …до утра, когда приходит служанка и обнаруживает труп, — заключил Гриффон. — Остальное не представляет особого интереса, поскольку вы были одним из главных действующих лиц. Всегда любопытно увидеть себя со стороны, не правда ли?

Но Фарру не слушал. Не отвечая, он встал и подошел к телефону.

— Он позвонил! — воскликнул он. — Анрио, дворецкий. Он позвонил!

— Верно.

— Но кому, ведь тревогу подняла горничная через час или два?

— Хороший вопрос.

— Да… Кому? Зачем? И где он теперь, этот чертов дворецкий?

Гриффон пожал плечами и бережно убрал сакраментарий обратно в кожаный футляр, пока Фарру взволнованно мерил кабинет шагами. Полицейский на ходу оглядывался по сторонам, словно хотел вобрать в себя эту комнату и найти финал истории.

— А потом этот грабитель, — выпалил он, — та тень, которую мы только мельком увидели…

Гриффон рассеянно кивнул.

Фарру внезапно перестал расхаживать. Его глаза сияли.

— Вообразите, Гриффон. Вообразите…

— Да? — подбодрил его маг.

— Нет. Ничего… У меня в голове все еще слишком расплывчато.

— Очень жаль.

— Но я найду. Клянусь вам, я найду!

— Я в этом не сомневаюсь… Скажите — не хочу показаться невежливым, но я вам еще нужен?

Фарру все еще пребывал в раздумьях.

— А? Что?

— Потому что, если вы не возражаете…

— Нет, нет. Пожалуйста, Гриффон. Идите…

— Вы очень любезны.

Держа сакраментарий под мышкой, Гриффон оставил полицейского наедине со его размышлениями и незаметно удалился. Он даже постарался притворить дверь квартиры без стука, уходя.

Он уже спустился к подножию лестницы, когда Фарру перегнулся через перила и крикнул ему:

— И СПАСИБО, ГРИФФОН! БОЛЬШОЕ СПАСИБО!

Волшебник улыбнулся.

— А! — прошептал он. — Все-таки…

Париж уже окутывала теплая, ясная ночь, когда около одиннадцати часов Люсьен Лябриколь вышел из прокуренного бистро и направился к синему «Спайкеру», припаркованному в стороне от света уличных фонарей. Огюст ждал его, сидя за рулем.

— Итак? — спросил он, когда гном уселся рядом с ним.

— Ничего.

— Вообще ничего?

— Если я тебе так говорю…

— Черт! Не может быть, чтобы никто ровно ничего не знал!

Люсьен обернулся со своего места к Изабель де Сен-Жиль. Та, сидя сзади, сосредоточенно уставилась в какую-то точку вдали перед машиной.

— Что будем делать, госпожа? Попробуем где-нибудь еще?

— Нет, — вздохнула баронесса. — Хватит, мы уже потратили впустую достаточно времени.

— Похоже, те, кто это провернул, нездешние…

— Да. Домой, Огюст.

Пока машина трогалась, Изабель де Сен-Жиль подумала, что Люсьен, вероятно, прав. Это ее не слишком обрадовало, но приходилось смотреть в лицо фактам: похитители Исидора Аландрена не принадлежали к парижскому преступному миру. Пользуясь связями гнома в этих кругах, они провели вечер в расспросах — от сомнительных баров до подпольных игорных притонов.

День уже начался скверно, поскольку баронесса, едва отдохнувшая после насыщенной событиями ночи, потеряла утро и полдень в ожидании, когда антиквар принесет ей, как и было условлено, пресловутую брошь — с должным подтверждением подлинности. Устав ждать, она отправилась навестить лавку на улице Жакоб. А поскольку Аландрена там не оказалось, она решила заглянуть к нему домой.

И там она чуть не столкнулась с Гриффоном. Последний как раз выходил из дома антиквара в тот момент, когда Огюст притормаживал, чтобы запарковать машину.

— Не останавливайся! Кати, кати!

Момент создался опасный. К счастью, откидной верх был поднят, и Изабель де Сен-Жиль, оставаясь незамеченной, пронаблюдала из увозящего ее «Спайкера», как Гриффон садился в фиакр в компании незнакомого ей мужчины.

— Легавый, — выпалил Люсьен.

— Ты уверен?

— Я их чую за сто метров. И внутри есть еще один. В форме, вон тот.

— Угу, — подтвердил Огюст. — Я тоже его видел.

Они остановились в двух улицах от дома, прежде чем отправить гнома за новостями, и как только услышали о похищении, баронесса решила провести собственное расследование. В Париже вряд ли было больше трех-четырех банд, занимавшихся похищениями ради выкупа, поэтому они надеялись — позолотив сколько-то ручек и навострив ухо там и сям — узнать, кто из них стоял за преступлением. Но, как уже было сказано, они лишь убедились в том, что местное ворье не имеет никакого отношения к исчезновению антиквара.

«Но кто же тогда это сделал?» — не переставала размышлять баронесса, пока они пересекали засыпающую столицу. «Кто? И почему?»

— Я сильно извиняюсь, — бросил Люсьен через плечо.

— Извиняешься? За что извиняешься? — спросила Изабель, подавшись вперед, чтобы лучше слышать вопреки шуму двигателя.

— Ну… Что я так пролетел.

— Не изводись. Если ты ничего не разузнал, значит, и узнавать было нечего.

— Все равно это стыдоба. Может быть, мне стоит макаться в эту лоханку почаще. Я не хочу пожаловаться, госпожа, но с тех пор, как я работаю на вас, у меня не так и много оказий пообщаться со старыми коллегами.

— Только не говори мне, что скучаешь по ним! — вклинился Огюст.

— Да нет… Но со временем я окажусь не при делах.

— Это лучше, чем на полу с заточкой в пузе.

— Это точно.

— Или с маслиной в черепе…

— Согласен.

— Или повязанным копами…

— Но я же уже сказал, что согласен!

— Или трагически помереть, зараженным проституткой…

— Эй, да ты случайно не издеваться надо мной взялся?

— Все в порядке, мой Люлю! Не нервничай! Я просто так сказал, разговор поддержать…

Эта пикировка позабавила баронессу, потому что здравый смысл Огюста Маня, каким бы тяжеловесным он порой ни был, в чем-то действовал освежающе. На самом деле гигант был не так прост, как хотел казаться, и его восторженная улыбка не оставляла места сомнению: он намеренно поддразнивал Люсьена. Тот же, поглядывавший на Огюста с края сидения, понял, что его разыгрывают. Он ухмыльнулся в ответ и слегка надувшись, но не потеряв чувства юмора, буркнул:

— Кати давай, верзила!

Вскоре они прибыли на улицу Лиссабон, неподалеку от парка Монсо. Изабель де Сен-Жиль недавно поселилась в прелестном, недавно отремонтированном респектабельном доме с большим садом вокруг. Дом был лишь одним из пристанищ, которые она приобрела в Париже под разными вымышленными именами. Но этому она отдавала предпочтение по причине, которая в недолгом времени станет вам понятна.

— Высади нас у входа и ожидай сзади, Огюст. Мы надолго не задержимся.

— Мы здесь не остаёмся? — удивился Люсьен.

— Нет. Меня беспокоит вся эта история: смерть Рюйкура, исчезновение Аландрена… Я думаю, было бы благоразумнее какое-то время не высовываться.

— Отправимся, значит, на природу?

— Пока нет ясности, что творится, да. А неделя-другая за городом пойдет нам на пользу, не думаешь?

Гном, рожденный в Париже и насквозь горожанин, скорчил рожу:

— Ну, в деревне хорошо, когда ты крестьянин. Или выздоравливаешь…

— Или в бегах, — заключил Огюст, остановившись и не выключая мотор. — Что до меня, я с вами согласен, госпожа.

Баронесса и Люсьен вышли из машины, которая тут же тронулась с места и свернула за угол. Они толкнули решетчатую калитку, в темноте прошли по гравию дорожки и молча поднялись по ступенькам на крыльцо.

— Жалость какая — сразу уезжать, — заметил Люсьен. — После всех ваших трудов… Мы даже прислугу не успели нанять.

— Учитывая обстоятельства, все не так уж и плохо. И потом, мы скоро вернемся. Я же сказала: надо просто переждать, пока все уляжется.

— И все же… Деревня, там сурово.

Он вошел первым и зажег газовый свет в холле.

— Ты перестанешь дуться или нет? — бросила баронесса, пока он запирал за ними дверь. — Меня вся эта история забавляет не больше, чем тебя.

Она вошла в большую темную гостиную. Саму комнату в сторону парка продолжал роскошный зимний сад, а толика ночного света, проникающего через стеклянную крышу, разбавляла все еще малознакомые тени нового для нее жилища.

Что-то, однако, было не так.

Баронесса, предупрежденная инстинктом, замерла на пороге и вслепую пошарила по стене в поисках выключателя. Свет зажегся, хоть она и не нашла кнопки, и внезапно обнаружилось несколько людей — застывших на месте, мрачных, с пистолетами в руках.

Не оборачиваясь, она крикнула через плечо:

— Люсьен?

— Я здесь, госпожа… Ничего не мог поделать.

Из-за ее спины появился гном — удерживаемый в повиновении колоссом на три головы выше его самого, и с приставленным к виску дулом собственного револьвера.

— Кто вы? — бесстрастно спросила Изабель де Сен-Жиль. — Чего вы хотите?

Их вывели в середину гостиной, лицом к саду. Баронесса бросила сердитый взгляд на переднего, попытавшегося ее подтолкнуть, и прошла вперед одна. Тут-то она и обнаружила полковника Улисенко, удобно устроившегося в белом плетеном кресле из зимнего сада.

— Вы?!

— Подходите ближе, мадам. Подходите. В конце концов, вы тут у себя дома.

— Перехожу ко второму вопросу: чего вы хотите? Если это письма дипломата и его фамильная брошь, то у меня их больше нет.

Русский улыбнулся. На его худом, строгом лице усмешка была едва различима. Усмешка без тени веселья.

— Вы об этой? — сказал он, вытаскивая брошь из кармана жилета. — Месье Аландрен был настолько любезен, что доверил ее нам…

Без предупреждения он бросил ее в гнома, который рефлекторным движением поймал вещицу в воздухе. Донельзя удивленный Люсьен уставился на драгоценный камень в своей ладони, а затем поднял совершеннейше недоумевающий взгляд на Изабель де Сен-Жиль.

Та, впрочем, не сводила глаз с Улисенко.

— Так это вы похитили этого беднягу. Он мертв?

Судьба антиквара ее мало интересовала, но хотелось узнать, насколько далеко готов зайти полковник.

— Мертв? Конечно же, нет. Мы не варвары…

— И что вы с ним сделали?

— Что вы, он свободен, мадам. Свободен как птица.

— Он заговорит. Вас опознают, предъявят обвинение, будут судить.

— В этом я сомневаюсь…

Баронесса не настаивала. Она лишь пыталась выиграть время до появления Огюста, который вскоре забеспокоится, не увидев ее с Люсьеном.

— Давайте договоримся, — предложила она.

— Договариваться? Думаете, вы в том положении, чтобы договариваться?

— Всегда найдутся варианты. Мне только нужно знать, чего вы хотите.

Их было пятеро, плюс Улисенко. Пятеро вооруженных мужчин, которые угрожали им с безопасного расстояния, рассредоточившись по дуге за их спинами. При малейшем шевелении Изабель или Люсьена их перестреляют.

— Итак? — добавила баронесса. — Чего вы хотите, полковник?

— Для начала я хотел бы знать, с кем я имею честь разговаривать. В Санкт-Петербурге вы были Кларой Форницци-Каваль. Аландрен называет вас баронессой де Сен-Жиль, а вы купили этот дом под именем леди Гриффинс, вдовы лорда Гриффинса, которого никогда не существовало. Здесь мы обнаружили паспорта, выданные на другие имена. Паспорта настоящие, но имена фальшивые. Я знаю, что вы свободно говорите на французском, итальянском и русском языках, и уверен, что мы могли бы поговорить на английском. Кроме того этот дар к языкам, вероятно, лишь малая часть ваших талантов. Вы прекрасны…

— Вы так любезны.

— …умны и отчаянны. Одним словом: опасны.

— Право, вы мне льстите.

— Наши службы утверждают, что на французское правительство вы не работаете. По крайней мере, официально. Итак, все это заставляет меня задать вам простой вопрос: кто вы такая и кто вам платит?

Баронесса смерила полковника долгим взглядом.

— Задавайте свои вопросы, — наконец бросила она, не поведя бровью. — Я отвечу, если смогу…

Улисенко снова зловеще улыбнулся. Он даже издал тихий гортанный смешок — сухое, вымученное квохтание. Но взгляд его оставался ледяным.

— Я знаю, что у вас на уме, мадам.

— Неужели?

— Вы… Как это говорится по-французски? Для этого еще есть такое выражение… А! Припомнил, — сказал Улисенко с сильным русским акцентом. — «Играть часами» — вы тянете время. Так ведь говорят, не правда ли?

Изабель де Сен-Жиль не ответила.

— А зачем вы тянете время?

— Это я вас спрошу.

— Потому что вы все еще надеетесь, что к вам на выручку придет ваш сообщник. К сожалению, боюсь, скоро ваши надежды сменятся разочарованием.

Открылась дверь, и двое людей — еще двое! — втолкнули внутрь Огюста. Тот был растрепан, бровь рассечена; по его глазу, щеке, воротнику и рубашке текла кровь. Избитый, оглушенный, он споткнулся и рухнул к ногам баронессы. Она вместе с Люсьеном поспешила помочь ему подняться и воспользовалась случаем, чтобы шепнуть на ухо:

— Там есть еще?

— Не думаю.

— Твое оружие?

— У них.

Изабель де Сен-Жиль выпрямилась и бесстрастным голосом объявила:

— Эти маленькие игры уже подзатянулись, Улисенко. Отпустите моих людей и скажите мне наконец, чего вы хотите. Вы получите желаемое, если гарантируете им жизнь. Они не знают ничего такого, что могло бы вас заинтересовать.

— Нет, госпожа! — воскликнул Люсьен.

— Не может быть и речи, — проворчал Огюст, чуть покачнувшись.

— Трогательная картина, — развеселился русский. — А какая преданность!

Он встал с кресла. За его спиной виднелись темные силуэты деревьев в саду и — сквозь стеклянную крышу — звездное ночное небо.

— Вы дважды поставили меня в смешное положение, мадам. Первый раз в Санкт-Петербурге, второй раз в поезде, когда возвращались в Варшаву… Многовато.

— Не говорите мне, что проделали весь этот путь, чтобы меня укорять.

— Нет. Я пришел отомстить.

И он угрюмо добавил:

— Я пришёл убить вас.

Это откровение не возымело желаемого эффекта.

Улисенко планировал свои действия так, чтобы вызвать удивление и ужас. Он рассчитывал садистски насладиться зрелищем испуга. Он ожидал, что баронесса Сен-Жиль утратит все свое великолепие, что ее прекрасное лицо исказится, что ее взор затуманят неверие в происходящее и страх. Наверное, она будет его умолять пощадить ее. Тщетно, разумеется. Это, и только это могло стереть унизительность поражения горделивого русского офицера…

Но Изабель его не слушала. Она ошеломленно смотрела куда-то ввысь позади него. Сначала он подумал, что это уловка, отвлекающий маневр, чтобы заставить его обернуться. Затем он заметил, что в том же направлении смотрят все.

В том же направлении и с тем же выражением удивления.

— Но что за?..

Улисенко не успел договорить. С грохотом бьющегося стекла и ломающегося дерева через остекление веранды прорвались две горгульи, и приземлились рядом с ним. Монстры взвыли, выпятив грудь, воздев руки и расправив крылья. Их вопли повергли присутствующих в ступор, а вокруг них продолжали тем временем сыпаться хрустальные осколки. Это был хриплый, звериный крик, крик боевой ярости, от которого перехватывало дыхание, содрогалась душа, и пробирало до самых печенок. И он длился и длился, этот крик, — так долго, что, когда горгульи замолчали, казалось, что он все еще отдается в телах и камне, подобно вибрации бронзы, что все длится за пределом слышимости после последнего удара колокола.

Настала мертвая тишина, всё замерло — на миг. И началась бойня.

Одно из существ прыгнуло к горлу Улисенко. Второе, взмахнув крыльями, бросилось к прочим. Люди открыли огонь. А кое-кто решил сбежать. Огюст ударил первого подвернувшегося, чтобы отобрать у него пистолет. Люсьен ткнул ближайшего локтем в пах.

— ТУДА! — воскликнула Изабель де Сен-Жиль.

С бегущими за ней по пятам спутниками она влетела в дверь, которую Огюст безжалостно захлопнул перед лицом русского. Оторопелый и запыхавшийся, он привалился к створке, в которую молотили с той стороны; гном провернул ключ.

— Комод, скорее! — приказала баронесса.

Она побежала к картине, пока Люсьен и Огюст толкали мебель к двери. За картиной находился сейф. Она поспешила набрать комбинацию; руки ее не дрожали.

Дом наполнили отвратительные звуки резни. Там кричали, стонали, умоляли. Горгульи издавали ужасный рев. Хлопали выстрелы. Мебель опрокидывалась, отлетала, разваливалась. С глухим стуком ударялись о стены подбрасываемые в воздух и раздираемые тела. Раздавалось липкое шмяканье и хруст костей.

Внезапно дверь пробил окровавленный каменный кулак.

— ГОСПОЖА! — вскрикнул Люсьен, Огюст же уперся в комод.

Баронесса только что закончила перекладывать содержимое сейфа на скатерть, сдернутую с маленького столика.

— В проход, живо! — бросила она, прихватывая свой импровизированный узел.

Они поспешили в соседнюю комнату — небольшой глухой кабинет, стены которого совершенно закрывали книжные полки. Пока Огюст и Люсьен как могли баррикадировали дверь, Изабель де Сен-Жиль отодвинула два неприметных с виду тома и нажала скрытую кнопку. Часть книгохранилища повернулась, явив за собой лестничный пролет.

— Идем!

Баронесса двинулась первой, и все трое скрылись в проходе, который тут же за ними закрылся так, что не осталось и следа.

— Это их надолго не остановит! — предупредил Огюст.

— Сколько продержится, столько продержится.

Когда Изабель де Сен-Жиль за огромные деньги обустраивала этот секретный выход, в планах у нее было воспользоваться им в том случае, если дом окружит полиция.

Ей и на секунду не приходило в голову, что он позволит ей избежать неминуемой смерти.

— Мы будем у машины через минуту, — сказала она. — Горгульи не станут преследовать нас по городу, даже ночью.

Люсьен с фонарем в руке возглавил шествие вдоль узкого подземного коридора.

— Может, они не за нами приходили, — предположил он.

— Ты действительно в это веришь? — бросила баронесса.

— Нет… Но вот во что на этот счет я верю, так это что нам сейчас не найти безопасного уголка. Даже в деревне. Если эти грязные твари сыскали нас здесь, они сыщут нас где угодно. И потом, еще надо бы выяснить, чего они от нас хотят…

Баронесса молча кивнула.

Очевидно, им придется искать убежище и — что почти одно и то же — союзников.

Гриффон — удобно расположась в светлом костюме на шезлонге с несколькими подушками, под решетчатым навесом, увитым розами, со стаканом и графином лимонада под рукой, — погрузился в чтение. Палящее солнце уже подбиралось к зениту на сияющем небе, которое лениво пересекали тонкие, рваные облака. Утро близилось к концу, а от инспектора Фарру не поступало никаких новостей со вчерашнего дня. Да и поступят ли они? В этом совершенно не было уверенности.

На ноги к Гриффону, не издав ни звука, мягко опустился Азенкур. Крылатый кот уселся, выпрямив передние лапы и высоко подняв голову. Долгое время он не более чем всматривался в мага сквозь книгу, которая воздвиглась меж ними, словно крепостной вал. Вал, за которым Гриффон чувствовал себя в безопасности. Но Азенкур был терпелив и знал тяжесть взгляда: Гриффон наконец положил книгу на грудь, подавив вздох.

— Скажите мне, Гриффон…

— Мммм?

— Вы читали сегодня утреннюю прессу?

— Еще нет.

— Может быть, вам стоит заглянуть в «Petit Journal»^[20].

— Действительно?

— Четвертая страница…

Газеты были сложены стопкой в гостиной, на низком столике, где Азенкур и не преминул вздремнуть. Идея встать и пойти за ними Гриффона не прельщала.

— Я уже, видите ли, занят чтением…

— Вижу. «Три мушкетера». Опять.

— Да, опять…

— Докуда дошли?

— До бастиона Сен-Жерве.

— Это один из моих любимых эпизодов.

— Моих тоже.

Гриффон, соответственно, понадеялся, что Азенкур поймет его желание продолжать чтение. Он снова поднял книгу.

Тщетные усилия.

— Вы, конечно же, знали Дюма.

— Да.

— И д’Артаньяна.

— Наши пути пересекались.

— Между тем…

— Между тем?

— Вам действительно стоит уделить внимание сегодняшнему выпуску «Petit Journal». В конце концов, сегодняшним вечером бастион Сен-Жерве еще никуда не денется.

На сей раз Гриффон захлопнул свой роман и вперил в животное мрачный взгляд. Это нисколько не впечатлило Азенкура, не моргнувшего и глазом.

— Не расскажете ли мне, о чем там? — предложил маг.

Если кот, пусть даже крылатый, может улыбаться, то Азенкур улыбнулся. На такой исход он и рассчитывал.

— Пожалуйста. Вчера вечером дом на улице Лиссабон, недалеко от парка Монсо, стал ареной ужасных событий. Там произошла стычка, раздавались выстрелы, были зверски убиты люди, а очевидцы утверждают, что видели странные крылатые фигуры, покидавшие место происшествия после трагедии. На данный момент более ничего не известно. «Petit Journal» задержался со своим выпуском, чтобы первым объявить об этой новости — я, честно говоря, уже думал, что его вообще не принесут. Но в вечерних газетах наверняка будет больше подробностей.

— Действительно, любопытно. Но как это касается меня?

— Я к этому подхожу… Там говорится, что хозяйка этого кровавого дома — француженка, вдова английского лорда. Некая леди Одри Гриффинс, которую в этот самый миг активно разыскивает полиция.

— Что?!?

Забыв об Азенкуре, который избежал позорного падения лишь за счет того, что отчаянно захлопал крыльями, Гриффон вскочил на ноги. Он побежал в гостиную и перерыл газеты в поисках пресловутой заметки. Найдя, он торопливо ее прочитал стоя, в то время как к нему присоединился крылатый кот.

— И что? — заметил Азенкур.

— И то, что вы могли бы рассказать мне эту новость без всех этих предисловий…

— Но вы не желали слушать! — заняло оборону животное.

Это замечание стоило ему еще одного убийственного взгляда — второго менее чем за четверть часа, и Азенкур счел, что лучше воздержаться от умничанья.

— Фалисьер был прав, — прокомментировал Гриффон, размышляя вслух.

— Прошу прощенья?

— Фалисьер сказал мне, что баронесса вернулась в Париж. И он был прав, это очевидно!

Гриффон указал на газету, прежде чем небрежно швырнуть ее на журнальный столик. Казалось, он сердится, но при более близком рассмотрении становилось понятно, что его снедает беспокойство.

— Газета не сообщает, стала ли жертвой сама баронесса…

— Но поскольку ее ищет полиция… — умерил тревоги Азенкур.

— Журналист мог ошибиться! Или не знать всего! Или лгать по просьбе полиции, чтобы облегчить расследование, откуда мне знать?

Гриффон выбежал из гостиной.

— Где Этьен? — он крикнул из прихожей.

— У вашего сапожника.

— Скажете ему, что я ушел и что, вероятно, вернусь поздно.

«К сапожнику?» — хотел было вставить Азенкур. Однако у него хватило такта воздержаться, и почти сразу же входная дверь захлопнулась…

…чтобы вскоре распахнуться снова.

Вернувшись в гостиную со шляпой на голове и тростью в руке, Гриффон быстро схватил «Petit Journal».

— Забыл адрес, — объяснился он, прежде чем снова выскочить из дома.

«Ты теряешь голову, Луи», — сочувственно подумал Азенкур.

Наверное, стоит пояснить, что в английском языке griffin означает грифона, который зовется griffon по-французски. И что в течение нескольких лет, которые он провел в Лондоне и Нью-Йорке после Войны за независимость, Гриффон называл себя Гриффинсом. Лорд Гриффинс.

В то время он был женат.

Как, впрочем, оставался и по сей день.

Гриффон быстро шел по улице, с силой втыкая в тротуар кончик своей трости с синим набалдашником, когда рядом с ним остановился сверкающий «Де Дьон-Бутон»^[21].

— Гриффон! — позвал Фарру, не выключая двигателя. — Гриффон!

Названный с сумрачным выражением лица остановился.

— Здравствуйте, инспектор.

— Здравствуйте. Я как раз отправлялся к вам. Садитесь, мне снова нужны ваши услуги.

— Извините, но у меня дела. Если хотите, заезжайте завтра.

— Вы, похоже, озабочены. Проблема? Я могу быть вам полезен?

Маг заколебался и уставился на Фарру, соображая, можно ли тому довериться.

— Скажите хотя бы, куда направляетесь, чтобы я мог вас подвезти…

— Я иду на улицу Лиссабон.

Инспектор сразу понял, что это значит.

— Вас не пропустят.

— Я найду способ.

— Способ-то наверняка у вас найдется. Но право?

Маг пожал плечами:

— Рассчитываете меня остановить, инспектор?

— Я многим вам обязан после вчерашнего. Садитесь, я проведу вас с собой.

— Спасибо.

Гриффон уселся спереди, на единственном сидении кабриолета.

— Могу я хотя бы спросить, что вас там интересует? — сказал Фарру, начиная резкий разворот.

— Я бы предпочел, чтобы вы не спрашивали. Личное дело.

Они проехали по улице Риволи, затем по бульвару Мальзерб и в молчании доехали до улицы Лиссабон.

Возле дома, где случилось кровавое побоище, собралась толпа любопытных зевак и журналистов. Фарру, сигналя, протолкался к полицейскому оцеплению. Там он представился, въехал на своей машине в ворота и припарковался у подножия лестницы. Полицейские — кто в форме, кто в штатском, — сновали кругом, обыскивая сад, делая пометки, осматривая стены, окна, клумбы. Кто-то отсалютовал инспектору, когда тот вошел в дом со следующим за ним по пятам Гриффоном.

Атмосфера внутри стояла поспокойнее. Дом практически пустовал, так как у следователей, чтобы прочесать его, в распоряжении было все утро. Если и оставалось что-то необнаруженное, то теперь уже только вне здания.

В холл по парадной лестнице пружинисто спускался внушительный усатый крепыш. Фарру улыбнулся, узнав его.

— К делу подключились Мобильные бригады, — прошептал он Гриффону.

— Это проблема?

— Не думаю.

Мобильные бригады были созданы в 1907 году Жоржем Клемансо, тогдашним главой правительства, для борьбы с разгулом преступности. Они состояли из элитных сотрудников полиции и имели право расследований и возбуждения уголовных дел — в отличие от других правоохранительных органов — на всей территории Франции. Мобильные бригады вошли в историю как «Бригады Тигра» — по прозвищу, которое получил их знаменитый создатель.

— Привет, Террассон!

— Фарру! — весело отвечал тот с юго-западным акцентом. — Что ты здесь делаешь?

Они обменялись дружеским рукопожатием.

— Я по делу, которое может быть связано с тем, что здесь было ночью, — соврал Фарру.

— Да ну?

— Заметь, я ни в чем не уверен… — Он повернулся к Гриффону. — Позволь представить тебе месье Гриффона, который настолько любезен, что мне неофициально помогает в моем расследовании. Гриффон, инспектор Террассон.

— Добрый день, инспектор.

— Месье…

— Так что? — продолжал Фарру. — Вы нашли что-нибудь новое с утра?

— Не особенно.

— Все же расскажи.

— Лучше иди и взгляни…

Они проследовали в гостиную и на мгновение, онемев, замерли на пороге, созерцая зрелище разгромленной комнаты. Большая часть мебели была перевернута или сломана. Крыша веранды зимнего сада в глубине комнаты была разрушена; пол усеивали осколки стекла и щепки. В воздухе витал запах крови, той самой крови, что измарала грязными пятнами и лужицами стены, ковры, паркет. Трупы уже отправили в морг для осмотра и опознания. Без труда, однако, угадывалось, куда они рухнули. Брызги на стенах говорили о том, что тела бросали в них с невиданным неистовством. В других местах широкие бурые полосы заставляли представить агонизирующих людей, старающихся отползти. Все еще ожидали, пока их подберут, разные человеческие останки: куски плоти, клочья вырванных волос, обрывки внутренностей.

Посреди гостиной наклонился над камерой на штативе мужчина в кепке козырьком назад.

— Пюжоль! — позвал Террассон.

Фотограф выпрямился и подошел поприветствовать вновь прибывших, снова разворачивая головной убор как следует. Маленький, худенький, с тоненькими усами и озорным взглядом, даже во вполне светском костюме он все равно выглядел парижским сорванцом. Его насмешливая манера речи только подтверждала это впечатление.

— Аквамариновый Круг? — спросил он, когда его представляли Гриффону.

Маг быстро понял, что его выдали перстень с печаткой и навершие трости. Судя по всему, Пюжоль все примечал: в его глазах светился действительно неподдельный ум.

— Вы волшебник? — удивился Террассон.

— Да. И довольно давно… Надеюсь, вы не против моего присутствия?

— Вовсе нет, вовсе нет! — запротестовал Пюжоль, подхватывая Гриффона под руку. — Раз Фарру за вас ручается, вы даже сможете нам помочь. Фарру, ты ведь не рассердишься, если мы одолжим месье Гриффона, правда?

Основное заинтересованное лицо в этом вопросе права голоса не имело.

Они миновали дверь, от которой осталось несколько мелких деревяшек, пересекли комнату, где кто-то явно старался забаррикадироваться, и за последней — также развороченной — дверью оказались в библиотеке без окон.

За столом среди изуродованных полок сидел комиссар Валантэн^[22]. Высокий, стройный, элегантный и красивый, он склонился над кипой бумаг и фотоклише. За его спиной зиял выход на потайную лестницу. Те, кто вскрывал проход, не церемонились: поворотную панель, которая должна была его скрывать, просто разнесли вдребезги.

Покончив с представлениями, Гриффон быстро приступил к работе. Со всей очевидностью, он имел дело с полицейскими прагматичными, которые не утруждали себя соблюдением процедур, когда к этому понуждали обстоятельства. Ему показали многочисленные фотографии, сделанные в гостиной до того, как унесли тела. Одна из них троицу особенно заинтересовала — кровавый отпечаток трехпалой ноги с когтистой шпорой.

— Мы практически везде обнаружили такие же следы, — уточнил Валантэн. — От гостиной и вплоть досюда.

— Горгулья, — не колеблясь пояснил Гриффон. — Это горгулья оставила этот отпечаток.

— Вы хотите сказать, как те, что на соборах? — удивился Террассон.

— Да.

— О боже!

— Ученые утверждают, что у некоторых горгулий есть душа. И что существует заклинание, которое может оживить их и поработить.

— Очевидцы говорят, что видели две удаляющиеся крылатые фигуры, — вспомнил Пюжоль.

— Это объяснило бы состояние веранды… — сказал Террассон.

— …так как горгульи, должно быть, проникли именно через нее, — заключил комиссар.

Пока Гриффон рассматривал фотографии трупов, трое полицейских обменялись понимающими взглядами. На мгновение маг остановился на Улисенко, но главное, — испытал облегчение, не обнаружив жертв женского пола. Фарру, которого интересовал только волшебник, заметил, что тот внезапно несколько расслабился.

— И пара горгулий могла устроить такую бойню? — спросил Валантэн.

— Да, — ответил Гриффон. — Сколько погибших?

— Девять, — сообщил Пюжоль. — И они были вооружены.

— Пули бессильны против этим тварей. Они живые, но сделаны из камня, не забывайте об этом.

— Ну дерьмо! — вырвалось у Террассона.

— Вот-вот, — отозвался Пюжоль.

В свою очередь портреты жертв просмотрел Фарру.

— Удалось вам опознать тела?

— Пока нет, — признался Валантэн. — Но этикетки на их одежде написаны кириллицей.

— Русские?

— Надо полагать…

Валантэн встал и сделал жест в сторону входа на потайную лестницу.

— Хорошая новость та, что мы думаем, что кто-то мог сбежать, — сказал он. — Кто-то забаррикадировался сначала в соседней комнате, потом тут. А поскольку ни тела, ни крови не обнаружилось, тот человек, вероятно, скрылся сюда. Что указывает на то, что он был знаком с этим домом, в отличие от горгулий, которые обшаривали комнату, прежде чем нашли выход…

— Куда он ведет, этот ход? — спросил Фарру.

— В небольшой флигель с гаражом, через две улицы отсюда.

— Тайный ход… — вздохнул Пюжоль. — Такое ощущение, будто мы попали в роман про Арсена Люпена!

Гриффон едва заметно улыбнулся.

— Выживший, — подхватил Террассон, — это нам очень наруку, а? Это делает его одновременно свидетелем и подозреваемым. Осталось только его найти.

Приятно было видеть его оптимизм.

Гриффон же, поскольку на него больше не обращали внимания, беспрепятственно рылся в бумагах, сваленных на стол. Вероятно, полиция собрала их по всей квартире. Здесь лежали официальные документы: удостоверения личности, паспорта, декларации гражданского состояния. И все, без сомнения, фальшивые. Во всяком случае, все они были выписаны на разные имена.

На разные имена — но неизменно женские.

— Ваш выживший — это выжившая, — внезапно объявил Гриффон. — Авантюристка, в свободное время взломщица, которая чаще всего называет себя баронессой де Сен-Жиль. Изабель де Сен-Жиль.

— Это имя мне о чем-то говорит, — подумал вслух Пюжоль.

— Меня это не удивляет. Для меня не станет сюрпризом, если у вас где-то есть на нее досье. Или даже несколько, причем ваша служба их не сопоставила. Но ее ни разу не ловили.

— Вы ее знаете? — спросил комиссар Валантэн.

— Да, немного.

Очаровательный эвфемизм.

Сев за руль «Де Дьон-Бутона», Фарру подождал, пока они не вывернули на улицу Лиссабон, и спросил у Гриффона:

— Вы боялись, что среди жертв окажется и мадам де Сен-Жиль, не так ли?

— Да.

— Вы близки?

— Можно сказать и так. Это моя жена.

Инспектор бросил на него быстрый взгляд.

— Об этой детали вы раньше не упомянули…

— Это ничего бы не дало. Ваши коллеги из Мобильных бригад засыпали бы меня вопросами, на которые я не знал бы, что ответить.

— Не знали? Или не могли?

— Не знал, я вас уверяю. Прошло много лет с тех пор, как мы с женой виделись. Несколько дней назад я даже не знал, что она в Париже. И подтверждение этому я получил только сегодня, когда прочитал газету.

— Вы расстались.

— Да.

— Но не настолько, чтобы потерять интерес к ее судьбе.

Гриффон поколебался, потом признался:

— Нет. Действительно.

Но сам он в полной мере полностью осознал это, только вымолвив вслух.

Почувствовав, что задел за живое, Фарру не стал настаивать, и они в молчании доехали до площади Согласия. Здесь царило интенсивное движение. Несмотря на то, что полицейский на перекрестке свистел и размахивал белой палкой, пешеходам было нелегко перейти дорогу среди снующих наперерез друг другу фиакров, повозок, омнибусов и велосипедистов.

— Вы отвезете меня домой? — вдруг спросил Гриффон, выходя из тревожных и меланхолических раздумий.

— Не сразу.

— Куда мы едем?

— В Сент-Ан.

— В Сент-Ан? Но для чего?

— Там есть кое-кто, кого я хотел бы вам показать.

— Кто же?

— Исидор Аландрен.

— Антиквар? Что он там делает?

— Скоро поймёте.

Они пересекли Сену и, прокатившись по бульвару Инвалидов и проспекту Мэн, достигли 14-го округа. Дальше они проехали улицу Алезьа, затем свернули на улицу Санте, где находился главный вход в клинику Сент-Ан.

Сент-Ан была клиникой для душевнобольных, и несомненно — самой известной в Париже. В центре огороженного парка в больших, разнесенных друг от друга белых зданиях размещались тысячи пациентов обоих полов. Каждый корпус имел свою крытую прогулочную аллейку, свою трапезную, свои спальни, свои административные помещения. Мужчин и женщин содержали порознь в обособленных секциях: в отделении «тихих», которые не представляли опасности ни для себя, ни для окружающих (в основном это были слабоумные старцы или выздоравливающие пациенты); в отделении «беспокойных», то есть страдающих манией величия, одержимых галлюцинациями, несчастных, снедаемых раздвоением личности; под «буйными» понимались неистовые безумцы и маньяки, все требующие постоянного надзора; и, наконец, был лазарет, где пытались лечить не только разум, но и тело, где перевязывали раны самоубийцам, где кормили через трубочку тех, кто отказывался есть.

— Аландрена сегодня рано утром обнаружил патруль, — сказал Фарру, когда они пересекали лужайку, усаженную деревьями. — Он бродил неприкаянно в ночной рубашке, в двух улицах отсюда, и офицеры подумали, что он сбежал из Сент-Ан, и вернули его туда. Это родило легкую панику, пока не стало ясно, что Аландрен оттуда не пропадал. Его тем не менее там оставили и официально госпитализировали.

— Почему? — осведомился Гриффон.

— Потому что Аландрен страдает амнезией и немотой. Нам пока не удалось добиться от него ни слова, но, похоже, он даже не помнит, кто он такой. Я видел его и могу вас заверить, что он не притворяется.

— Бедняга…

— К счастью, Аландрена довольно быстро опознали. Вернувшись в участок, чтобы написать отчет, нашедшие его агенты наткнулись на ориентировку, которую я разослал вчера вечером. Они сразу же связались со мной и дали мне знать.

Фарру двинулся впереди, они прошли в одно из крыльев приюта. После того, как инспектор обменялся несколькими словами с медсестрой в белом халате и шапочке, им пришлось подождать в регистратуре.

— Но чего именно вы от меня ожидаете? — спросил Гриффон.

Фарру сделал неопределенную гримасу.

— Честно сказать, сам не знаю… Вчера вы мне очень помогли. Поэтому я подумал: может быть…

— Я не психиатр.

— Нет, конечно. Но вы маг.

— Боюсь, вы обманываетесь относительно моих способностей, инспектор.

Наконец подошел худой невысокий мужчина, с выглядывающими из-под халата жестким воротничком и галстуком. Вновь прибывшему исполнилось около пятидесяти, он носил бороду и заметно полысел; отглаженные складки брюк нависали над его начищенными туфлями и безупречными гетрами.

Инспектор их взаимно представил, и Гриффон с профессором Даву обменялись рукопожатием.

— В рамках моего расследования, — заявил Фарру, — я хотел бы, чтобы месье Гриффон осмотрел Аландрена. Его состояние с тех пор не улучшилось?

— Нисколько.

— Ваш диагноз?

— Пока еще рано говорить. Я пришлю вам свои выводы после нескольких дней наблюдений, но не буду скрывать, что я настроен пессимистично…

Профессор обратился к Гриффону.

— Вы врач, месье?

— Нет, месье. Я маг. Я принадлежу к Аквамариновому Кругу.

Даву напрягся, и в его глазах мелькнул подозрительный блеск.

— Смею надеяться, что вы не рассчитываете…

— Не волнуйтесь, — перебил Гриффон. — Я не стану пытаться вылечить вашего пациента с помощью магии. Я совершенно некомпетентен в этой области, и я сомневаюсь, что кто-нибудь еще в ней разбирается.

Это, кажется, успокоило невысокого доктора.

— Следуйте за мной, господа.

Даву провел их вверх по лестнице и через несколько коридоров, где всякий встречный сотрудник почтительно его приветствовал. Они находились в «тихом» блоке, и тамошняя атмосфера — бестревожная, приглушенная, чуть гнетущая — ничем не отличалась от атмосферы традиционных больниц.

Наконец профессор остановился перед дверью отдельной палаты.

— Не задерживайтесь слишком долго, — сказал он. — Если вам что-то понадобится, позовите медсестру, но постарайтесь не утомлять пациента.

— Понимаю, месье профессор, — отвечал Фарру.

— У меня дела, я вас оставлю. Тем не менее, можете мной располагать. До свидания, господа.

Они посмотрели ему вслед, затем, открыв дверь, полицейский пригласил Гриффона войти. Комната была маленькой, белой и чистой. Полуоткрытое окно выходило на крышу прогулочной аллеи, и — далее, за ней, — на парк с лужайкой, деревьями и огородами, которые возделывали пациенты. Исидор Аландрен лежал на железной кровати, выкрашенной в зеленый цвет, с натянутой на грудь простыней. Он смотрел в потолок и почти не моргал — бледный, бесстрастный, с темными кругами под глазами и впавшими щеками.

— Добрый день, месье, — тихо сказал Гриффон, садясь рядом на табурет. — Я пришел помочь вам.

Маг не получил ответа и повернулся к Фарру, который пожал плечами. Он на мгновение задумался, потер подбородок, долго разглядывал антиквара, затем, не говоря ни слова, наклонился к нему, взял его лицо в обе руки и заглянул тому в глаза.

— Оставьте нас, — распорядился он.

— Вы хотите, чтобы… — удивился Фарру.

— Да. Выйдите и подождите меня. Это будет недолго.

— Но…

— Пожалуйста, сделайте, как я говорю.

Все еще колеблясь, полицейский вышел из палаты и остался в коридоре, охраняя дверь. Он терпеливо ждал, хотя чуть не вернулся обратно, когда почувствовал легкое покалывание вдоль позвоночника и понял, что это действует магия. Однако он сдержался, и через десять минут Гриффон появился снова.

Фарру взглянул ему в лицо и обнаружил, что черты Гриффона осунулись.

— С вами все хорошо?

— Да. Немного устал, вот и все.

— А Аландрен?

— Все так же.

— Что вы сделали, Гриффон?

— Попытался выяснить, что случилось с этим несчастным.

— И вам удалось?

— Отчасти да…

Фарру хотел расспросить, но Гриффон остановил его, подняв руку:

— Я вам все расскажу, инспектор. Но сначала мне нужно хоть кусок перехватить, если я не хочу упасть в обморок. День подходит к концу, а вы заставили меня пропустить обед…

Полицейский тут же сообразил, что он тоже ничего не ел с утра.

Когда Гриффон и Фарру покинули клинику, им достаточно оказалось лишь перейти улицу, чтобы найти уже открывшееся кафе — или еще не закрытое. Усаженные за омлет с грибами поистине пантагрюэлевских размеров, они отдали должное блюду и выдули несколько бокалов крепкого красного вина, прежде чем маг, наконец насытившись и воодушевившись, заговорил.

— Аландрен подвергся магическому гипнозу, — сказал он.

— Что это такое?

— Гипноз, эффект которого удесятеряется за счет действия магии. Его память была стерта, словно мокрой губкой с доски.

— Стало быть, это сделал маг.

— Нет.

Гриффон развернулся на стуле, чтобы заказать второй кувшин.

— Нет? — настаивал Фарру.

— Нет. По крайней мере, необязательно.

— Но вы только что говорили о магии. Кто еще, как не волшебник, мог?..

— Существуют разные виды магии.

— Объясните мне.

— Тут несколько запутанное дело.

— Все равно попробуйте.

Гриффон поблагодарил владельца, который вернулся с полным кувшином. Он наполнил свой стакан и откинулся на спинку стула.

— Если не вдаваться в подробности, существует три вида магии. Инстинктивная магия, врожденная магия и магия инициированная, или Высшая. Давайте начнем, если не возражаете, с инстинктивной магии.

— Давайте.

— Без инстинктивной магии маленькие драконы из Люксембургского сада не сумели бы летать, несмотря на свои кожаные крылья, а крылатые кошки не смогли бы говорить из-за отсутствия соответствующих органов. Это магия сказочных животных, магия, которую они используют совершенно естественно и даже не задумываясь об этом. Она состоит из необычайных способностей, магических даров, присущих каждому виду. Инстинктивная магия распространена в Ином мире. Там это почти правило.

— Понятно.

— Врожденная магия более сложна. Она также складывается из магических даров, но используется осознанно. Пусть ей не учатся, но для нее нужно потрудиться. Например, феи наделены врожденными магическими способностями, такими как способность менять внешность или угадывать ложь. Чтобы этого добиться, они должны этого захотеть. Это не такие естественные действия, как дыхание; следовательно, речь не идет об инстинктивной магии. Но феи рождаются с этими способностями, которые они могут развивать, так же как люди рождаются с чувством равновесия, которое позволяет им ходить.

Фарру кивнул, показывая, что он следует за изложением, и Гриффон продолжил:

— Что касается инициированной магии, то она возникает в результате инициации, или посвящения, как следует из ее названия. Это та магия, что практикую я и все маги. Она состоит из заклинаний, которые человек изучает, усваивает и воспроизводит. Я согласен, что для этого нужен определенный талант, но в этом таланте нет ничего волшебного…

Гриффон осушил стакан.

— В заключение да будет вам известно, что инициированная магия не является несовместимой с инстинктивной или врожденной магией. Изучать и практиковать Высшую Магию может любой, кто достаточно умен и одарен. Существуют феи-волшебницы. Поговаривают даже, что есть кое-где мудрые дубы-тауматурги и крылатые коты, практикующие чёрную магию…

Какое-то время Фарру осваивался с этими познаниями, и лишь после заметил:

— То есть, по-вашему, тот, кто загипнотизировал Аландрена, возможно, не практиковал Высшую Магию. Как это возможно?

— То, что я вам сейчас открою, не секрет, однако не относится к общедоступной информации, и так и должно оставаться…

— Я вас слушаю.

— Так вот — похоже, с тех пор, как с нашим миром сомкнулся Иной мир, у некоторых людей развились магические таланты. Неизвестно, как и почему. Но факт есть факт: некоторые — очень редкие — мужчины и женщины наделены даром инстинктивной магии. Большинство из них, впрочем, даже не подозревают об этом.

— Вы хотите сказать, что у этих людей есть врожденные магические способности? — удивился инспектор.

— В каком-то смысле — да.

— И Аландрен попал в руки одного из них?

— Да. На свою беду.

Настала очередь Фарру налить себе еще стакан. Затем выпить его залпом.

— И я увидал того человека, — бросил маг.

— Это кого? — переспросил полицейский, опасаясь неверно понять.

— Человека, который загипнотизировал Аландрена. Я его увидал.

— Как?

— Скажем, что я проделал со взглядом Аландрена немного похожее на то, что и с зеркалами у Рюйкура. Это позволило мне разглядеть последнее, что увидел антиквар перед тем, как потерять память. Лицо человека. И, вы только вообразите, этот человек — одна из жертв с улицы Лиссабон.

Инспектор на мгновение потерял дар речи.

— Вы… Вы уверены?

— Совершенно. Я узнал его по фотографии, сделанной вашей службой. Мужчина лет пятидесяти, худощавый, с короткими седыми волосами.

— Я его припоминаю… Но что же все так переплелось?

— Удивительно, да?

Создавалось впечатление, что Гриффона все это практически начинает забавлять. В отличие, однако, от Фарру.

— Даже сильнее, чем вы себе представляете, — сказал тот.

— Это как?

Полицейский вздохнул.

— Помните Анрио, Гриффон?

— Дворецкий Рюйкура? Тот, который позвонил, когда обнаружил труп, а после исчез?

— Именно он.

— Вы его нашли?

— Нет. И поскольку все указывает на то, что он покинул Париж, если не Францию, у нас мало надежды схватить его за шиворот… Но мы выяснили, что до трагедии Анрио прослужил у Рюйкура всего несколько недель. К тому же, устраиваясь, он предъявил поддельные сертификаты и поддельные рекомендации.

— А чем он занимался до этого?

— Он был служащим в русском посольстве.

— Русский? — Гриффон был удивлен. — Еще один?

После злосчастной бойни, произошедшей на улице Лиссабон, смахивало на то, что Париж в последнее время набит русскими…

— Нет, — уточнил инспектор. — Анрио — француз. Но все равно это странно.

— Действительно.

— Но самое странное, что Анрио предъявил Рюйкуру поддельные сертификаты. Сотрудники посольств, как правило, ценятся и без труда находят работу у частных лиц. Так почему же Анрио солгал и скрыл то, что могло бы сыграть как преимущество?

— У Рюйкура, вероятно, были основания не доверять бывшему сотруднику русского посольства.

— Именно. Оставалось выяснить — почему, внимательнее изучив тайные занятия Рюйкура…

Гриффон встрепенулся.

— Тайные занятия? — повторил он, нахмурившись. — Вроде этой торговли магическими предметами, в которой он подозревается, в сговоре с Аландреном?

— Нет. Тут кое-что совсем другое… Вы, возможно, знаете, что Рюйкур работал на набережной Орсэ…

— Действительно.

— Мне повезло свести дружбу с одним высокопоставленным человеком из Главной разведки^[23], который под сугубым секретом любезно поделился со мной определенной информацией. Судя по всему, Рюйкур, под прикрытием светской и расплывчато-дипломатической деятельности, оказывал некоторые негласные услуги французскому правительству.

— Секретный агент?

— Не совсем так. Скорее плут, человек с влиянием и связями. Больше я ничего не знаю. И вообще, стоило мне упомянуть Россию, как мой друг закрылся как устрица в раковине и посоветовал мне искать в другом направлении…

— Значит, смерть Рюйкура могла не иметь никакого отношения к обнаруженной мной контрабанде зачарованных предметов?

— Это вполне возможно. Отметим попутно, что пока не найдено никаких доказательств того, что Рюйкур каким-либо образом содействовал торговле Аландрена.

— И все же есть карточка, которую я отдал антиквару и которую мы нашли у Рюйкура дома! — запротестовал Гриффон.

— Эта карточка доказывает, что эти двое были знакомы. Ничего больше.

Маг кивнул, задумавшись и смирившись.

— Хорошо! — сказал Фарру, вставая из-за стола. — Я возвращаюсь на набережную Орфевр. Теперь мы, возможно, знаем немного больше о смертях на улице Лиссабон. Или о смерти Рюйкура.

— Можно ли мне с вами?

— Только ведите себя осмотрительно.

— Обещаю.

С наступлением вечера Гриффону пришла в голову мысль: прежде чем возвращаться домой, нанести визит Бальтазару. Маленький скверик был, как обычно, тих и безлюден. Сумрачный пожар в закатном небе почти скрылся за огромными облаками.

— Добрый вечер, Бальтазар, — сказал Гриффон, усаживаясь на скамейку под сенью старого мудрого дуба.

— Добрый вечер, Луи. Как у вас дела?

— Спасибо, достаточно недурно. А у вас?

— Ну, если только никто не вздумает меня срубить и попилить на дрова…

— Какие печальные прогнозы!

— Я стал бы не первым, с кем это произошло.

— Из вас получится отвратительное топливо.

— Уж поверьте, я бы вложил в эти дрова всю злость, какая бы только нашлась!

Гриффон улыбнулся. Он положил шляпу и трость рядом с собой, расстегнул пиджак и сел, закуривая.

— Я чувствую, вы обеспокоены, — сказал Бальтазар, когда к его ветвям поднялись первые струйки табачного дыма.

— Если бы вы знали, что вокруг меня происходит…

— Но ни о чем другом я и не прошу, Луи!

И Гриффон пересказал события последних дней — не только ради того, чтобы развлечь друга, но и чтобы привести в порядок мысли, и не опустил ни единой детали.

— Однако! — подытожил дуб. — Столько загадок!.. Безнравственный антиквар, лишившийся памяти, убитый светский дипломат, зарезанные русские, кровожадные горгульи! Как захватывающе!

Доносящийся из ветвей голос оживился.

— Неправда ли? — согласился Гриффон.

— Но уверены ли вы, что побоище на улице Лиссабон и убийство Франсуа Рюйкура связаны? И если да, то как?

— Как — не знаю. Между тем, по-видимому, эти случаи объединены тремя элементами. Во-первых, это Анрио, дворецкий Рюйкура, поведение которого более чем подозрительно и который, как полагают, связан с Россией — или, по меньшей мере, с ее посольством в Париже. Согласен, натянуто, но разве это просто совпадение?.. Далее, тот человек, который загипнотизировал Аландрена и которого нашли среди жертв горгулий. Между тем мы знаем, что антиквар был знаком с Рюйкуром и что они, вероятно, занимались совместным бизнесом… Вот и все зацепки. Что касается причин…

Уже почти стемнело. В воздухе витал тонкий запах земли, камня и зелени. Гриффон позволил себе закурить последнюю сигарету.

— Вы говорили о трех элементах, объединяющих эти два случая, — заметил Бальтазар. — Однако упомянули только два из них.

— Это верно. Третий — моя жена Аурелия. Или баронесса Изабель де Сен-Жиль. Или леди Одри Гриффинс, или как она там себя теперь называет…

В сердцах Гриффон раздавил каблуком едва начатую сигарету.

— С одной стороны, — продолжал он, — именно в ее доме зверски перебиты русские. С другой стороны, как вы помните, предполагается, что Рюйкур был ограблен перед тем, как его прикончили? И что этот грабитель, вероятно, стал свидетелем преступления, прежде чем скрыться от убийцы?.. Моя интуиция подсказывает, что грабитель этот был скорее грабительницей. Моя интуиция подсказывает, что этим грабителем была Аурелия…

Опечаленнй и, пожалуй, выдохшийся Гриффон замолчал — склонясь вперед, сцепив руки и опершись ими на колени.

— Если сказанное вами верно, — сказал дуб через мгновение, — то Аурелия в опасности. В очень серьезной опасности. Где бы она ни находилась…

Гриффон с расстановкой кивнул. Он пришел к тому же выводу, но предоставил Бальтазару возможность его развить самому.

— … потому что именно за ней, должно быть, гнались горгульи прошлой ночью. И пусть в этот раз она ускользнула, тем не менее эти существа, вероятно, не сдались. Вы знакомы с оживленными горгульями лучше меня, Луи. Вы знаете, что с мига, как они наметили жертву, их уже не остановит более ничто.

— Да, мой друг. Я это знаю. — И угрюмо к этому добавил: — Я это знаю, и ничего не могу с этим поделать…

Вернувшись домой, маг с удивлением обнаружил, что в прихожей горит свет. И более того: там его ждал слуга, что послужило второй причиной для удивления.

— Но какой сегодня день, Этьен?

— Сегодня среда, Месье.

— Тогда что вы здесь делаете? Вам больше не нужен выходной вечером по средам?

— Отчего же, Месье. Однако мне требовалось вам кое-что сказать…

Гриффон сдал свою трость, шляпу и пиджак в руки дворецкого.

— Достаточно было бы оставить мне записку на видном месте, — сказал он, надевая домашнюю куртку. — Ждать меня не было никакого смысла.

Этьен, который прибирал вещи своего хозяина, позволил Гриффону обогнать себя и пройти в гостиную.

Здесь устроил засаду Азенкур, горя нетерпением объявить новость. Он и воспользовался этой возможностью, одновременно прыжком оказываясь на руках у мага.

— Приходила баронесса Сен-Жиль! — сразу выпалил он. — Сегодня!

Удивленный Гриффон обернулся к Этьену, который присоединился к ним.

— Вот что я хотел вам сказать, Месье.

— Вы при этом присутствовали, Азенкур?

— Нет, к сожалению. Меня не было дома.

Гриффон переместил крылатого кота на спинку кресла, а затем предложил своему слуге все ему рассказать.

Итак, в начале второй половины дня появлялась дама. Высокая, красивая, элегантная. Она представилась баронессой Сен-Жиль и сказала, что хочет встретиться с Гриффоном. Нет, у нее не было назначено встречи. Но она была не против подождать в гостиной. И, главное, у Этьена тоже не нашлось возражений. Он преспокойно занялся своими делами, оставив совершенно незнакомого человека без присмотра. Лишь через несколько часов он осознал свою неосмотрительность. Однако дама уже ушла.

— Право, Месье, я не могу объяснить свою непоследовательность… Я… я уверяю вас, что в тот момент мне казалось, что открыть дверь перед этой дамой было бы совершенно естественно… Собственно, мне вообще ничего не казалось… Я… я это сделал. Вот и все…

Этьен был одновременно ошеломлен и раздавлен. Он был ошеломлен, потому что не мог понять, как мог допустить такую ошибку, и раздавлен, потому что все же ее допустил.

Гриффон, со своей стороны, похоже, не воспринимал ситуацию столь трагично.

— Как давно вы у меня служите, Этьен?

— Пять лет, Месье.

— Значит, вы не могли знать.

— Чего же, Месье?

— Во-первых, баронесса Сен-Жиль — моя жена.

— Мадам баронесса — это… это Мадам?

— Да. Следовательно, вам не нужно винить себя за то, что вы ее впустили… Далее, даже если бы вы захотели ее не впускать, у вас бы ничего не получилось. Преследуя свои цели, мадам умеет быть особенно… Как бы это сказать?.. очаровывающей.

— Я бы даже сказал, настоящей чародейкой, — прошептал крылатый кот.

— Очень смешно, Азенкур…

Дворецкий непонимающе посмотрел на мага и животное.

— Тем не менее, Месье, я прошу вас…

— Не волнуйтесь, Этьен. Вы не нарушили своих обязанностей и, в любом случае, не вам было противостоять Мадам. И ни одному мужчине, которого она застанет врасплох. Повторяю: ни одному… Поверьте, я знаю, о чем говорю.

Поскольку Этьен оставался в смущении, Гриффон дружелюбно взял его под руку и проводил до прихожей.

— Забудьте обо всей этой истории и наслаждайтесь остатком вечера. Развлекайтесь и ложитесь спать, если хотите. Вы испытали на себе чары, уже не одного лишавшие дара речи. Вы привыкнете, вот увидите… До завтра, Этьен.

— До завтра, Месье. Благодарю, Месье.

Вернувшись в гостиную, маг со вздохом облегчения опустился в кресло и развернул газету. Азенкур все еще был там.

— Вы знаете, чего хотела от вас баронесса?

— Не имею ни малейшего представления, — бросил Гриффон, переворачивая страницу.

То была ложь, которую он даже не потрудился скрыть. Нисколько не обманутый, а потому разобиженный Азенкур решил провести ночь в другом месте. Не говоря ни слова, он вышел величественным шагом, размышляя о неблагодарности людей вообще и Луи Денизара Ипполита Гриффона в частности.

«Наконец-то я один», — подумал маг.

Он уверился, что баронесса жива, и пока что не стоило просить у судьбы о большем.

Среди ночи его разбудил шум.

Шум — или, скорее, смутное ощущение несоответствия, какого-то элемента, не вписывающегося в обстановку, феномена, чуждого всему, чему пристало иметь место тихой летней ночью на острове Сен-Луи, пусть даже в доме волшебника.

Гриффон так и задремал в своем кресле, уронив развернутую прессу на грудь. Теперь, настораживая все чувства, все еще не решаясь встать и стараясь как можно меньше двигаться, он осторожно закрыл газету и положил ее на пол. Он внимательно прислушался и осмотрелся вокруг, не поворачивая головы. Ничего. В комнате было темно, пламя настенных газовых ламп едва мерцало.

Ничего, и все же интуиция кричала ему, что без чего-то этакого не обошлось. Опасность? Может быть. Посторонний? Без сомнения. Чье-то присутствие?

Да. Присутствие.

Гриффон бесшумно покинул кресло и мгновение постоял совершенно неподвижно. Он вел себя как человек, который сознает, что находится под прицелом опытного убийцы, и опасается быть застреленным при первом же неосторожном движении. Любой жест может оказаться последней соломинкой. Маг погладил свой перстень с печаткой Аквамаринового Ордена — скорее, чтобы обрести уверенность.

Скрип паркета наверху заставил его тут же поднять голову. Это его побудило втихомолку пробраться в коридор, а затем в прихожую. Он окинул внимательным взглядом лестницу, прежде чем преодолеть ее замедленными огромными шагами — через несколько ступенек за раз.

Коридор второго этажа был пустынным, темным и угрожающим. Охваченный дурным предчувствием, Гриффон выругал себя за то, что не взял трость, проходя мимо входных дверей. Обернувшись, он увидел ее у подножия лестницы, положенную на столик. Он сосредоточился, на секунду закрыл глаза и снова открыл их, тихо произнеся: «Эл’Т!»

Золотой набалдашник с синим кристаллом просиял, и трость взмыла по воздуху к магу, который поймал ее на лету. Затем, вооружившись своим посохом силы, Гриффон двинулся вперед. Этьен не вернется до утра, Азенкур ушел: он, стало быть, остался в доме один и не мог рассчитывать ни на чью помощь, кроме своей магии.

Стараясь не выдавать себя, Гриффон принялся одну за другой приоткрывать двери из коридора и заглядывать в дверные проемы. Ничего при этом не произошло — ни возле первой двери, ни у последующих. Вскоре осталась одна только дверь, в конце коридора, около окна, — в его комнату. Гриффон крадучись подошел к ней, положил пальцы на ручку, затаил дыхание и замер.

В другом конце коридора, влево от него, кто-то стоял.

Кто-то — или, скорее, что-то: массивная, мускулистая горгулья, сквозь трещины в гранитной коже которой просвечивали багровые вспышки сердцебиения.

Гриффон резко повернулся лицом к существу, которое тем временем рванулось ему навстречу. Он ударил в пол железным наконечником трости и воскликнул: «Та’аР АсКа!»

Перед ним тут же встал синий барьер. Пытаясь прорваться сквозь магический щит, горгулья прыгнула в сопровождении снопа искр и скрежета — словно мелом по грифельной доске. Она взвыла, но почти не замедлилась и с размаха врезалась в Гриффона, изо всех сил вцепившись в него. По инерции они вместе вывалились в окно, к которому маг повернулся спиной. Горгулья инстинктивно расправила свои перепончатые крылья, когда они рухнули в пустоту со второго этажа. Это замедлило падение, но толчок все равно оказался сильным. Он разделил противников, и каждый из них откатился в свою сторону.

Более гибкий Гриффон поднялся первым. Он по-прежнему сжимал трость, которую ухватил обеими руками за конец, точно булаву. Горгулья бросилась в атаку. Маг увернулся и ответил ударом по ее затылку, затрещавшему, когда навершие столкнулось с камнем. Монстр завопил от боли, и тут же развернулся. Гриффон с твердостью ожидал его, но вынужден был отступить под яростью нападения. Несколько раз острые когти едва не изуродовали его, чуть не перерезав ему горло, а то и обезглавив.

Гриффон постоянно отступал, схватка заставила их вернуться в гостиную через садовую дверь, которая оставалась открытой. Маг только и мог, что защищаться, и силы его истощались. Внезапно он ударился лодыжками о подставку для ног и, потеряв равновесие, упал спиной на диван. Горгулья прыгнула на него и ухватила за шею, намереваясь загрызть. Попавший в отчаянное положение Гриффон, гортань которого плющили две гранитные ладони, выставил вперед свою трость. Ужасные челюсти сомкнулись на лакированном деревянном стержне. Вспышка синего света, и существо с жалобным криком отскочило. Гриффон выпрямился, горло его горело. Первым ударом рукояти он протаранил живот горгульи, отчего та согнулась пополам. Затем, словно игрок в гольф, он сокрушительным свингом врезал ей в подбородок. Чудовище со стоном опрокинулось на спину.

Гриффон понимал, что это не победа. Он понимал, что и не может победить. Он всего лишь выиграл передышку. Его единственное спасение заключалось в бегстве, и, стремглав пустившись в сторону коридора, он едва не врезался в огра, что расположился перед дверью.

Сперва он не поверил своим глазам, но преграждал ему путь действительно огр.

Голова огра не умещалась под потолком, а потому он стоял сгорбившись. С такими широкими, как у него, плечами, гигант мог проходить в двери только боком; плечи венчала круглая, безволосая, лысая голова — как и у всех его собратьев по расе. Широкий рот обнажил в улыбке два ряда бесчисленных острых зубов. Огр носил обтягивающий черный пиджак с рукавами до запястий; из-под штанин виднелись голые лодыжки. На нем не было ни рубахи, ни манишки, однако мускулистую шею охватывал стоячий воротник. Меж его огромных грудных мышц свисал к тучному животу смехотворно маленький галстук.

И последняя деталь: на плече огра сидела маленькая ученая обезьянка в военной фуражке и форменном кителе с эполетами, отделанными золотой бахромой.

Обезьяна внезапно завопила, указывая пальцем.

Гриффон обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть ринувшуюся к нему горгулью. Застигнутый врасплох, он лишь рефлекторно попытался сгруппироваться и закрыть лицо локтем. Но раздалось несколько выстрелов, и горгулья, прежде чем достичь мага, взорвалась множеством раскаленных каменных осколков, которые, хотя и нанесли некоторый ущерб мебели, к счастью, никому не повредили.

Не верящий своим глазам, измученный, с дымящимся пеплом на костюме и шлаком в волосах, Гриффон посмотрел в сторону садовой двери, откуда раздались выстрелы. В дверях стоял некий щеголь, размахивая револьвером, ствол которого все еще курился. На голове у него красовалась панама с черной лентой. Элегантный и стройный, в идеально сидящем кремовом костюме и с неведомым цветком в петлице, щеголь был красив необычайной красотой — почти болезненно красив, нечеловечески красив. Дьявольски, можно сказать, красив.

Собственно, этот щеголь и не был человеком.

Этот щеголь был эльфом.

— Где сейф, месье Гриффон? — спросил он голосом одновременно мелодичным и властным.

Сейф?

Вот бездна, вечная ночь, дали которой полны огромных парящих туманностей — фиолетовых, голубоватых… Порой кажется, что в ней можно различить обрывки пейзажей, ландшафты, чьи перекошенные перспективы смущают глаз и вызывают легкое головокружение. Появляются здесь идиллические города, странные замки, безлюдные пустоши, буйные леса, бесконечные пески, рваные горные пики, подземелья, полные таинственных отголосков. Но эти видения — словно почерпнутые из воображения пьяницы либо безумца — попадаются редко и мгновенно пропадают. Остается лишь Большая Пустота, бесконечность, не знающая ни законов, ни времени, открытая всем возможностям и ожидающая, когда в нее придут, заселят, придадут ей форму химеры живущих, их воспоминаний, их одержимостей и их надежд.

Такова Онирия^[24], Третий Мир, Мир Снов и Кошмаров.

Ее существование до сих пор оспаривается, и все же люди посещали Онирию с незапамятных времен. Большинство из них во сне переносятся мечтами к странам, существам и явлениям, которые, как считается, порождены их личным Бессознательным. Кое-кто страдает галлюцинациями благодаря алкоголю, наркотикам или слабоумию. Некоторых — гениальных художников — вырывает из реальности их горячечная творческая фантазия. И, наконец, остаются самые мудрые из магов. Только они, благодаря Великому Искусству, могут физически перенестись в Онирию, в то время как остальное человечество отваживается отправиться туда только мысленно, часто бессознательно или против воли.

И вдоль края этого мира катился поезд. Он пересекал пустоту по рельсам, которые рождались под его колесами и исчезали сразу за ним. Его локомотив напоминал — как две капли воды — паровозы старого Дикого Запада: со скошенным метельником^[25] спереди, большим круглым фонарем, словно глаз торчащим перед цилиндрическим корпусом, толстенной трубой и угольным тендером. Он выплевывал мерцающий шлейф, расползающийся по-над вагонами, словно задорный гребень. Вагоны — многочисленные и красочные — были разукрашены в стиле рококо, во вкусе сомнительном и эксцентричном, изобилуя витиеватыми узорами, сверкающей позолотой и ликующими херувимчиками. Из окон лился свет, порой, правда, закрытых ставнями. Внутри угадывались движущиеся тени.

У этого поезда, не походящего ни на один другой, было свое название. А именно — «Поезд-Между-Мирами».

В нем находился двор «Маленького Владыки Снов».

Гриффон пробудился в рубашке — но без брюк — на кровати в помещении, чересчур походящем на спальное купе, чтобы оказаться чем-то иным. Окружение слегка покачивалось; сквозь стенки доносился стук колес по рельсам и отдаленный шум локомотива; саму крошечную комнатку тускло освещала масляная лампа с прикрученным фитилем, чтобы создать внутри умиротворяющий полумрак.

Как сдавило виски последними следами мигрени! Гриффон приподнялся на локте и попытался вспомнить, как он здесь оказался. Кто снял с него штаны, можно будет выяснить позже.

Так-так, что же первое сказал этот щеголь-эльф сразу же затем, как спас Гриффону жизнь?

Ах, да…

— Где сейф, месье Гриффон?

На полу дымящиеся останки горгульи окончательно губили ковры в гостиной.

Все еще переполненный эмоциями маг ответил не сразу. По правде говоря, ему потребовалось целых несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и, проигнорировав вопрос, выпалить:

— Кто вы?

— Некогда объясняться, — отвечал эльф.

Тогда Гриффон повернулся к огру и его ученой обезьяне — несомненно, капуцину.

— Вы кто и чего хотите?

Огр промолчал, а эльф, убирая револьвер в карман, сказал:

— Остается еще одна горгулья, месье Гриффон. Она где-то рядом. Пока еще она медлит вмешиваться, но, возможно, все же решится. У меня в револьвере осталось всего два зачарованных патрона. Этого может оказаться недостаточно, чтобы ее свалить.

— Для начала скажите мне, кто вы и чего ты хотите.

— Мы хотим знать, где находится сейф.

— Какой еще сейф?

Удивление мага было непритворным. Сейф действительно был — прямо здесь, в гостиной, — но никто, кроме него, не знал о его существовании, за исключением Этьена и, возможно, Азенкура. Или они выдали тайну?

— Время не ждет, — настаивал эльф своим завораживающим голосом. — Хотите заставить нас искать? Мы в конце концов найдем, вы же понимаете…

— Не понимаю, о чем вы говорите, — напрягшись, сказал Гриффон.

На самом деле, не могло быть и речи о том, чтобы он открыл местонахождение сейфа посторонним, ибо там находился его драгоценный сакраментарий. Если понадобится, он вступит в схватку.

Маг, не показывая вида, начал подтягивать энергию, необходимую для наступательного заклинания.

— Маршал? — осведомился эльф у обезьяны.

Зверек, все еще сидевший на плече огра, указал на картину. В точности туда, где Гриффон и спрятал сейф.

— Ты уверен? Позади картины?

Капуцин Маршал утвердительно заверещал.

— Я вам запрещаю! — воскликнул Гриффон, но тут же почувствовал, как кто-то дергает его за рукав.

Он инстинктивно обернулся к огру, что оказалось ошибкой, поскольку ряженая обезьяна тут же сыпанула ему в лицо разноцветный порошок.

Он вдохнул изрядную его порцию и потерял сознание…

«Вот так и просыпаешься помимо собственной воли, в незнакомом поезде, который катит неведомо куда и неизвестно зачем», — подумал Гриффон, вставая с кушетки.

Его одежда была сложена на выдвижной полке. Первой заботой мага стало ее натянуть, потому что нет ничего более нелепого, чем мужчина в нижнем белье и подвязках для носок, — за исключением разве мужчины в подвязках для носок и без нижнего белья. Гриффон, не приступая немедленно к обдумыванию сего последнего варианта, оделся, привел в порядок свой внешний вид перед зеркалом в ванной и нашел наконец, что готов сталкиваться с какими угодно тайнами.

Откровенно говоря, он нашел, что в основном готов чем-нибудь плотно подзакусить. Гриффон был голоден, и очень голоден, что, скорее всего, свидетельствовало о том, что с момента потери сознания прошло несколько часов.

«День сейчас или ночь?» — задумался он, осознав, что относительно свежевыбрит.

Он раздернул занавески с кисточками на окне и обнаружил закрытые ставни.

Ставни — в поезде?

Однако ему не предоставилось возможности поразмыслить над этой странностью, потому что кто-то за его спиной открыл дверь купе. Он обернулся и на лице его отразилось выражение, какое случается у джентльмена, над которым только что безобразно подшутили, подсунув на стул подушку-пердушку или поставив на дверь ведро с водой.

— Добрый день, Луи, — сказала сияющая Изабель де Сен-Жиль.

На ней было темно-зеленое платье, подчеркивающее блеск ее золотистых волос; очаровательный вырез так и притягивал глаз.

Она добавила:

— Хорошо ли спалось?

— Если не считать болезненного пробуждения. Где мы?

— На борту Поезда-Между-Мирами.

— А!

— Непохоже, чтобы вас это радовало.

— А должно было?

— Я имею в виду — снова увидеться со мной.

— Я так и понял.

Баронесса озорно улыбнулась и не торопясь, словно желая насладиться всей остротой мига, обвела Гриффона взглядом с ног до головы. Она не ошиблась — он был так же красив, как и прежде; казалось, она с удовольствием припоминала восхитительные, но совершенно неподобающие для описания здесь моменты, и на ее лице промелькнуло лукавое выражение. Полный смешливости и спокойной уверенности взгляд подсказывал, что баронесса не сомневалась — он подумал (или скоро подумает) о том же самом.

Однако взгляд, обращенный к ней магом, был не так однозначен. Сквозили в нем осторожность, быть может — нотка недоверия, чуточка мягкой обиды и — искоркой — романтическая ностальгия.

— Вы меня не пригласите войти?

— Я удивлен, что вы спрашиваете разрешения… Прошу.

Оставив дверь приоткрытой, она вошла в купе и, не заботясь о приличиях, села на еще не остывшую койку Гриффона.

Прислонившись к окну, словно желая сохранить дистанцию, и скрестив руки на груди, маг некоторое время разглядывал ее.

— Думаю, это вам я обязан тем, что оказался здесь, — сказал он.

— Главным образом вы обязаны этим Маленькому Владыке Снов. Это он решил послать вам помощь, когда мы поняли, что вы можете оказаться в опасности. Гдорл и сьер Эрелан спасли вашу жизнь, если помните… Гдорл — это огр.

— Я догадался. А обезьянку зовут Маршал.

— Разве он не прелестен?

— Довольно спорная точка зрения.

В конце концов, именно капуцин бросил ему в лицо сонный порошок.

— Настоящий вопрос — это почему я оказался в опасности… Я не знаю точно, отчего, но у меня такое чувство, что у вас имеется ответ. Вы хоть немного представляете, чего хотела от меня эта горгулья?

— Так получилось, что у меня имеется начало ответа.

— Только начало?

— Оно вам не понравится.

— Я все равно хотел бы его услышать.

— Что ж, возможно, — я повторяю: возможно, — что горгулья пришла искать у вас в доме кое-что, оставленное мной.

— Так-так…

— Я же говорила, что вам оно не понравится.

— Действительно.

Гриффон с редким искусством сохранял внешнее спокойствие, но под ним зрела гроза. Его можно было уподобить плотине на грани, когда ее вот-вот прорвет наводнением. Изабель на этот счет не обманывалась, и внимательный наблюдатель мог бы заметить в ней некоторые признаки умело сдерживаемого беспокойства. Она рассеянно пригладила рукой простыни.

Маг продолжал:

— И вещь, вы говорите, которую вы оставили в моем сейфе, пользуясь своим визитом вчера днем…

— На самом деле, это было позавчера. Вы проспали всего несколько часов, но вы же знаете, как бывает со временем… Между здешним и тамошним…

— Да, знаю. И все же, именно во время этого визита вы…

— Да, да. Вот и все, — поспешила ответить баронесса. — Но вы действительно хотите об этом поговорить сейчас?

— Мне бы этого хотелось, — сказал Гриффон деланно шутливым тоном. — Мне бы этого действительно необычайно хотелось. Удивительно, не правда ли?

— Я прекрасно вижу, что вы злитесь.

— Нисколько.

— Ведь злитесь.

— А не скажете ли вы мне, что это за вещь, из-за которой меня чуть не убила кошмарная горгулья?

— Кошмарная, вы правы как никогда.

— Мы вернемся к этому позже. Лучше отвечайте.

— Я не могу.

— Вы не можете?

Изабель почувствовала надвигающуюся бурю.

— Я не могу, потому что я не знаю.

Маг широко раскрыл глаза, не в силах поверить.

— Вы пытаетесь мне сказать, что не знаете, что спрятали в моем сейфе?

— Не совсем так. Собственно, я не знаю, которая именно вещь была горгулье нужна.

Гриффон вцепился в подлокотники своего кресла.

— Потому что вы оставили у меня дома их несколько?

Баронесса кивнула со взором, полным невинного раскаяния.

— Простите.

— Но почему? Почему у меня — после всех этих лет?

— Потому что мне больше не к кому было обратиться, прежде чем я нашла убежище здесь. Я постучалась в вашу дверь в надежде найти союзника. Но вас там не было, и я не знала, что делать. Мне было страшно, я не могла надолго остаться. Поэтому я себе сказала, что то, что ищут горгульи, будет в безопасности у вас дома. Я знала о сейфе, у меня по-прежнему был ключ, и я ни на секунду подумать не могла, что мои враги зайдут так далеко, чтобы…

Она взволнованно примолкла, и после продолжала:

— Я совершила ошибку и сожалею о ней.

Гриффон долго вглядывался в Изабель и понял, что она говорит искренне. Он в смущении провел рукой по своим седым волосам, затем, посерьезнев, мягко спросил:

— Во что вы ввязались на этот раз?.. Неужели вы никогда не образумитесь? — (Он чуть было не взял ее за руку) — Вспомните Константинополь. Или ваше венгерское приключение. Или даже этот печальный эпизод в Мадриде…

— На сей раз это на самом деле не моя вина, Луи. Уверяю вас, что…

— И вечно это на самом деле не ваша вина! — прервал он ее с нежным упреком в голосе.

— Вы тоже, вы тоже заметили?

Уловив насмешливую искорку в янтарных глазах баронессы, Гриффон еле удержался от проклятия. К счастью для нее, как раз в этот момент кто-то постучался в дверной косяк и отодвинул дверь.

Это был эльф-щеголь, как всегда весьма элегантно одетый.

— Маленький Владыка Снов ждет вас, — объявил он.

Не проронив лишнего слова, эльф препроводил за собой Изабель и Гриффона в вагон, целиком обставленный как гостиная или, скорее, тронный зал; и внутреннее его убранство соответствовало отделке поезда снаружи. Над его оформлением, по всему судя, порезвился опиумный наркоман, фанатик стиля рококо и — более того — одержимый грезами о роскоши Византии, причем не стесненный в средствах. Куда ни посмотри, так и слепили золото, зеркала и бирюза.

На потолке покачивались и позвякивали в такт движению три люстры из богемского хрусталя, освещая странную публику, собравшуюся за уродливым троном, усыпанным драгоценностями. Меж полутора — двух десятков стоявших там фигур не нашлось бы пары, принадлежавшей к одному виду, одному миру или даже одной эпохе. Среди них: огр с обезьяной в своем кургузом мундирчике; невысокий толстяк, одетый как флорентийский купец эпохи Возрождения; гном в смокинге и цилиндре, курящий сигару; две хорошенькие девицы-близняшки (одна белокожая с черными волосами, другая чернокожая с белокурыми волосами); жрец с глазами рептилии — а следовательно, дракон — облаченный в пурпурную рясу с капюшоном; некто высокий и стройный безо рта и носа, безбородый и лысый, с фиолетовой кожей; беззубая и растрепанная старуха с метлой из веток в руках, истинный шарж на сказочную ведьму; полковник британской армии во всей парадной форме, с виду ничем не отличимый от обычного военного, если не считать львиной головы; страус, беседующий с гладиатором в полном вооружении; и еще несколько личностей, не менее причудливых и красочных.

В воздухе порхали светлячки-феи.

— Подходите ближе! — возликовал Маленький Владыка Снов, восседавший на троне. — Подходите!

Баронесса и Гриффон повиновались. Она сделала реверанс; он почтительно поклонился. Оба знали, что имеют дело с одной из самых могущественных сущностей в Онирии.

Маленький Владыка Снов — светловолосый, с густыми вьющимися волосами и темными глазами, — был мальчиком лет десяти (или так выглядел), чье лицо преждевременно постарело; ребенок-старец — в некотором роде. На нем сидела шляпа-канотье, мерцающая и переливающаяся, и ярко-васильковый костюмчик с желтыми отворотами и красными пуговицами; Владыка сидел в сандалиях на босу ногу, не доставая подошвами до пола.

— Я рад вас видеть снова, — сказал он. — Не просто одного и другую, но наконец воссоединившихся.

— Просто так сложились обстоятельства, что… — начал, распрямляясь, Гриффон.

— Ладно-ладно. Всегда приятно посмотреть, как бывшие супруги налаживают отношения.

— Но, сир, уверяю вас, что…

— Я же сказал, что это всегда приятно!

Гриффон уступил его капризу:

— Пусть будет так, как пожелает Ваше Величество.

— Замечательно! Превосходно! Усаживайтесь.

Перед троном стояли два пустующих кресла. Гриффон и Изабель заняли в них свои места.

— Гдорл! Мессир Эрелан! — приказал монарх. — Вы оставайтесь.

Прочие всё поняли и послушно ретировались в соседний вагон.

— И вы тоже вон! — бросил он феям-светлячкам, которые двинулись на выход — если можно так о них выразиться — едва волоча ноги.

Наконец, когда они оказались в узком кругу с щеголем-эльфом, огром и его капуцином, Маленький Владыка Снов объявил:

— Не знаю, говорила ли вам баронесса, но…

— Сир, — вмешалась Изабель, — молю Ваше Величество называть меня по имени.

Это, по-видимому, понравилось упомянутому, который улыбнулся и продолжил:

— Так вот, Гриффон, не знаю, говорила ли вам Изабель, но вам на хвост села Темная Королева.

— Темная Королева?

— Вот-вот. Горгульи, которых на вас натравили, — не кто иные, как печально известные Таликс и Стила. Мессиру Эрелану посчастливилось уничтожить одну из них. Неважно, которую именно…

Маг вздрогнул. Уроженки краев Онирии, населенных кошмарами, Таликс и Стила служили Темной Королеве давным-давно. Проще простого спутать одну горгулью с другой, и все же теперь он корил себя за то, что не додумался сам, что за горгулья перед ним.

— Чего хочет Темная Королева? — спросил он.

— Нууу… Она и ее приспешники уже какое-то время мутят воду в Трех Мирах. Мы не знаем зачем, но это факт… По моему мнению, если она преследует вас, или, скорее, Изабель, то это потому, что у вас находится что-то, что ее интересует.

— Но что?

Гриффон повернулся к баронессе, которая пожала плечами.

Вмешался Маленький Владыка:

— Недавно Изабель унаследовала содержимое одного сейфа…

— Унаследовала! — пробормотал маг, качая головой и возводя взгляд к потолку.

— …и среди этого содержимого, несомненно, имеется то, чего хочет Темная Королева. Остается понять, что.

Маленький Владыка Снов щелкнул пальцами. Огр без усилий поставил между ними кофейный столик и опорожнил на него сумку. Из нее выпали несколько предметов.

— Это то, что вы взяли из сейфа Рюйкура? — спросил Гриффон.

— Да, Луи, — ответила баронесса.

— И это, сир, то, что ваши люди пришли забрать у меня…

Монарх утвердительно кивнул.

— Они не тронули ни вашего сакраментария, ни личных вещей, — уточнил он.

Гриффон не ответил и медленно провел руку раскрытой ладонью вниз поверх предметов.

— Ни один их них не является магическим, как вы, вероятно, уже знаете.

— Действительно, — подтвердил Маленький Владыка Снов. — Мы изучили их все, пока вы спали. Тщетно. Но до тех пор, пока мы не знаем назначения объекта, он может казаться безобидным.

На столике лежали письма, пара десятков наполеондоров, небольшая инкрустированная шкатулка, два больших ключа, греческая статуэтка и несколько акций с облигациями.

— Переписку я несколько раз перечитала, — сказала Изабель де Сен-Жиль. — Она не представляет интереса.

Поэтому Гриффон отложил ее в сторону вместе с золотыми монетами и финансовыми бумагами. Он взял старинную статуэтку.

— Она подлинная, — сказала баронесса. — IV век до н. э. Но она — ровно то, чем выглядит. В ней нет ничего особенного, разве что с художественной или археологической точки зрения.

Маг уверенно положил статуэтку обратно.

— Итак, остается эта шкатулка и эти два ключа.

Все молча кивнули. Они тоже пришли к такому выводу.

В красиво инкрустированной шкатулке содержалась расписная, рельефная деревянная эмблема размером с ладонь.

— Похоже, что она была вырезана на двери, — отметил Гриффон.

— Да, — согласилась баронесса. — Или на спинке старинной мебели. Может быть, на крышке сейфа.

— Мне незнаком этот герб.

Герб делился на четыре равные части, или четверти. В первой и четвертой четвертях изображался вставший на дыбы единорог, белый на синем фоне; во второй и третьей четвертях располагалась стилизованная черная башня на золотом фоне. Герб венчала графская корона.

— Это не из гербов Иного мира, — определил эльф Эрелан.

— Вы уверены? — без задней мысли спросил Гриффон.

Он забыл о легендарной непомерной гордыне эльфов. Щеголь напрягся и холодно отпустил:

— Я в этом убежден.

Маг пожал плечами:

— В таком случае это герб европейской семьи.

Он положил эмблему обратно в шкатулку и приступил к ключам. Соединенные кольцом, они оба были одинаковыми, большими, ржавыми и выглядели очень старыми.

— Они сделаны из железа, — сказала Изабель. — Я бы решила, что они датируются XVI-м или XVII-м веком.

— Но что они могут открывать? — задумался Гриффон.

— Большие ключи, большой замок, — объявил хриплый голос.

И все повернулись к огру Гдорлу, а капуцин в мундирчике оскалил зубы и затряс головой, подтверждая мнение своего хозяина.

— Разумеется, — промолвил Гриффон. — Разумеется…

Сидя в пустом вагоне-ресторане, Гриффон то ли завтракал, то ли обедал, а может быть, и ужинал. Не зная, который идет час на Земле или в Ином мире (в Онирии такой вопрос даже не вставал), он выбрал плотный английский завтрак — яйца, бекон, сосиски, тосты и мармелад. Ему составляла компанию баронесса, сидевшая напротив. Она прихлебывала чай — Кенилворт, как и Гриффон — и в одиночку поддерживала беседу, пересказывая всю свою историю с того момента, как Рюйкур от имени французского правительства поручил ей деликатную миссию в Санкт-Петербурге.

Гриффон, прислушивающийся более внимательно, чем могло показаться со стороны, сделал паузу между двумя движениями вилки.

— Мы сталкивались в антикварной лавке, верно?

— Антикварной лавке?

Как же она могла раздражать, когда разыгрывала из себя прелестную дурочку!

— Лавка Аландрена, — пояснил он, чтобы не затягивать сцену. — Дама в черном — это были вы.

— А! Да… Вы меня узнали?

— Не совсем. Просто догадка.

— Вы, помнится, флиртовали с очаровательной молодой женщиной…

— Совершенно невинно.

— Никто вас не упрекает, Луи, — чопорно заявила она.

Он вдруг усмехнулся одними глазами:

— В таком случае — продолжайте, прошу вас.

Баронесса перешла к своей краже со взломом, к убийству Франсуа Рюйкура и колдуну, который чуть не изжарил ее.

— Вы узнали этого колдуна? — спросил он.

— Нет. Но по словам Маленького Владыки Снов — поскольку за ниточки в этом деле дергает Темная Королева, этот колдун, скорее всего, Шарль Мопюи.

— Если Маленький Владыка прав, а я в этом не сомневаюсь, то это не предвещает ничего хорошего.

— Вы знаете Мопюи?

— И слишком хорошо, — сказал он, откладывая столовые приборы. — Мопюи принадлежит к Черному Кругу. Он душой и телом предан Темной Королеве. Как пишется в популярных романах — его душа проклята. Он могуществен и беспринципен, он бы прикончил вас не задумываясь.

— Чтобы об этом догадаться, мне хватило времени с избытком. Без Огюста и Люсьена…

— Лябриколя я помню. Кто такой Огюст?

— Я наняла его три или четыре года назад. У него были прекрасные рекомендации.

Маг догадывался, что это были за превосходные рекомендации, но предпочел не выяснять, кто их давал.

— Я познакомилась с вашим новым дворецким, — легкомысленным тоном продолжала Изабель де Сен-Жиль.

— Этьен. Дворецкий, камердинер, повар, в свободное время — садовник. Жемчужина… Он не может себе простить, что открыл вам мои двери и полностью доверился. И, главное, никак не поймет, как он мог подобным образом поступить…

— Бедненький.

На самом же на лице баронесса явственно читались признаки глубокого удовлетворения.

— Вы его буквально зачаровали.

— Зачаровала? Это игра слов?.. Да вы стали шутником, Луи?

Это прозвучало скорее с нежностью, чем с насмешкой.

— Ха, ха, ха! — молвил Гриффон, не меняя тона.

— Ну-ну, вы же понимаете, что я вас поддразниваю… Вы сказали Этьену, кто я?

— Я сказал ему достаточно, чтобы он перестал волноваться.

После молчания и долгого переглядывания Изабель сказала:

— Ваша очередь.

— Моя?

— Вы должны мне все рассказать, давайте!

Гриффон налил им обоим чаю и подчинился. Обойдя молчанием свою встречу с Сесиль де Бресье, он объяснил, как его расследование в клубе «Ришелье» привело его к подозрению, что Аландрен и Рюйкур занимаются подпольной торговлей магическими предметами.

— Кажется, — заключила Изабель де Сен-Жиль, — судьба снова сыграла с нами шутку, сведя наши дороги. Кто бы мог подумать?

— Это не судьбе вздумалось, чтобы вы спрятали свою добычу у меня дома…

— Вы сердитесь на меня?

— Я давно перестал держать на вас обиду. За что бы то ни было.

Она грустно поджала губы.

— Вы словно пытаетесь забыть меня…

— Сомневаюсь, чтобы кто-то был способен на это.

Она улыбнулась, и снова наступила тишина, на этот раз сближающая.

Поезд катился и мягко покачивал большой пустой вагон, где царил умиротворяющий полумрак от масляных ламп, чей охристый свет бросал светлые блики на шелковистые рыжие волосы баронессы.

Никогда еще она не казалась ему прекраснее, чем в этот момент.

— Когда это было? — вдруг спросила она.

— Что?

— Когда мы виделись в последний раз.

Гриффон задумался, допивая стакан апельсинового сока.

— Думаю, лет пять или шесть назад. Во Флоренции.

— Ну да, верно! — развеселилась Изабель. — Во Флоренции!.. Вы, значит, выбрались из Парижа? Какой подвиг!

Маг слегка угрюмо пожал плечами.

— Со мной такое случается… Иногда.

— После того, как вы меня бросили? Что-то сомневаюсь.

— Потому что я вас бросил?

— Не будем придираться к словам.

Гриффон оживился.

— Нет-нет-нет. Если уж говорить об этом, Аурелия, давайте поговорим. И я прекрасно помню, что…

— Вы назвали меня Аурелией.

Подсеченный на взлете, он запнулся:

— И… и что?

— Так мне это нравится. Вы единственный, кто меня так называет. Это восхитительно.

Она одарила его добрым и нежным взглядом, от которого он растерял и запал, и мысль.

— Вы не сильно изменились, — сказала она, приходя на помощь. — Физически, я имею в виду…

Польщенный, он решил соскромничать.

— О, живот у меня все-таки немного вырос…

— Нет-нет. У вас уже такой был.

«И — хлесть!», — подумал Гриффон. «Вот и заполучи по голове». Он потемнел, надулся и воздержался от прямого ответа.

— Да-а-а, — пробормотал он… — Неизменно любезна.

— Оставьте, мы ведь знакомы так давно. Мы вполне можем говорить друг другу и не такие вещи.

— Это верно, мы обменивались и более пикантными. Кстати, некоторые из них мне как раз припоминаются, и даже кажутся по сей день актуальными. Хотите их услышать? Я буду рад вам угодить.

— Вот упрямец. А ведь все, что от вас требуется, это немного заняться спортом…

Гриффон откинулся на спинку сиденья.

— Вы имеете в виду тех людей, которые одеваются в белое, чтобы гоняться за мячом или колотить по волану ракеткой?

— К примеру.

— Не может быть и речи. Во-первых, это столь же карикатурно, сколь и утомительно. И потом, белый цвет меня полнит. Не говоря уже об удручающей скученности в раздевалках и замечаниях, которые из-за нее выслушиваешь.

Не одурачив даже самого себя, он изо всех сил постарался сохранить серьезное выражение лица. Баронесса фыркнула:

— Тупица.

В этот момент окно брызнуло осколками, и весь поезд обезумел.

Вагон-ресторан швыряло, словно корабль в шторм. Через разбитое окно в комнату втискивались красные и зеленые вихри. Они походили на туманные щупальца, наделенные собственной жизнью. Вихри взметали занавески, скручивали скатерти, хлестали по лицам. Вскоре они снесли посуду со столов и задули пламя ламп. Виски пронзал сверлящий звук, словно вопили тысячи истязаемых душ. Опрокинутая мебель сталкивалась друг с другом, скользила по паркету, переворачивалась.

Когда ступор прошел, Гриффон возвысил голос, чтобы баронесса услышала его:

— КАК ВЫ? ВЫ НЕ РАНЕНЫ?

Та, с уже растрепанной прической, вцепилась в банкетку.

— НЕТ! — отвечала она с развевающимися на ветру волосами. — НО ЧТО ПРОИСХОДИТ?

— НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮ. КАЖЕТСЯ, МЫ…

— СМОТРИТЕ! — вдруг воскликнула она, указывая пальцем.

Гриффон обернулся.

Вихрем в окно внесло некое существо. Оно было ростом с шестилетнего ребенка — голое, со впалым животом, торчащими ребрами, тонкими конечностями и когтистыми пальцами. Существо обтягивала грифельно-серая, покрытая выступающими венами кожа. Круглую лысую голову украшали два выпученных глаза без век и радужки. На уродливом лице появилась хищная улыбка.

— КОШМАР! — воскликнул Гриффон. — БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ!

Кошмары в Онирии — вполне живые существа. Обычно они охотятся только за уязвимыми умами спящих либо бредящих людей, которых затем истязают, принимая облик их самых сокровенных страхов и мучений. Но даже при физической встрече они остаются грозной опасностью. Ведь и тогда каждый находит в них отражение своих собственных демонов.

Для Изабель де Сен-Жиль кошмар вскоре обернулся паукообразным гомункулом, который угрожающе пялился на людей, а его руки и ноги тем временем превращались в гибкие, волосатые лапы. Шишки на черепе гомункула притворились новыми парами глаз. Из пасти полезли ядовитые клыки, похожие на клешни.

Что до Гриффона, то он увидел гримасничающую физиономию человека, которого убил много лет назад и воспоминания о котором все еще преследовали его…

Кошмар прыгнул. Гриффон перехватил его в полете ударом трости и отбросил в угол. Существо, шипя, попыталось подняться, но маг взмахнул в его сторону рукояткой своей трости. Из синего кристалла вырвался луч энергии, который ударил кошмара в грудь и испарил его.

В окно, однако, лезли другие.

— БЕГИТЕ! — вскрикнул Гриффон.

«А куда?» — подумала баронесса, в раздражении возводя глаза к потолку. Эта какая-то мания у мужчин — стремление поиграть в героев!

Приподняв платье, она нашарила в складках юбки хромированный револьвер. Изабель твердой рукой прицелилась и разнесла череп первого из кошмаров, сунувшегося к ней. Существо исчезло в зеленоватом облаке.

Гриффон бросил на молодую женщину взгляд, полный удивления и восхищения… и тут его схватило за горло еще одно разъяренное существо. Сопротивляясь, маг сумел освободиться от противника и сломал тому позвоночник, обрушив его на край стола.

Изабель со своего бока дала отпор вторжению несколькими точными выстрелами. Кошмары в нерешительности сгрудились у окна, дав ей время перезарядиться. Этой передышкой воспользовался и Гриффон. Взявшись за трость обеими руками, он слегка повернул рукоятку и быстрым движением вытащил длинное лезвие. Он отбросил деревянные ножны и дважды рассек воздух. Свистнувшая сталь вспыхнула сверхъестественным блеском.

Свет отпугнул кошмаров. Гриффон, весьма гордый произведенным эффектом, сообщнически переглянулся с баронессой.

— Это что-то новое, — оценила она. — Мои комплименты.

Однако атака возобновилась с новой силой. Гриффон кому-то перерубил руку, кому-то шею, кому-то туловище и устроил среди неистовой своры форменное побоище. Изабель тоже не бездействовала. Под ее пулями уже развеялись в воздухе несколько кошмаров, но один из них все же успел броситься на нее.

Она выстрелила в упор.

Пустой щелчок.

Кошмар прыгнул на нее, выпуская все когти и обнажив зубы. Она уклонилась, отделавшись царапиной на груди, развернулась. Гриффон, ушедший с головой в битву, ничего не заметил, а существо снова атаковало. Бросив разряженный револьвер, баронесса схватила поднос, превратив его в щит. Кошмар, увлеченный инерцией, врезался лбом в металл, но вцепился в его край. Изабель, не выпуская подноса из рук, прижала бьющееся чудовище к полу и изо всех сил надавила на поднос. Существо завопило. Его торчащие из-под подноса руки и ноги хлестали воздух; когти яростно царапали баронессу.

Она почувствовала, что слабеет.

— ГРИФФОН!

Маг отразил атаку. Он бросился вперед и страшным ударом клинка пронзил поднос и пригвоздил к полу кошмара, который тут же растворился в воздухе.

— СКОРО ЯВЯТСЯ ЕЩЕ! — воскликнула Изабель, указывая на окно.

И в самом деле, в нем уже показалось несколько отвратительных лиц.

— Нам их не одолеть, — предрек Гриффон.

Раздались два выстрела, и еще пара кошмаров погибли, не успев и проникнуть внутрь. Стрелком оказался Эрелан, эльф в белой панаме, прибежавший на выручку из соседнего вагона.

— СТАВНИ! — бросил он, подбегая к ним. — НУЖНО ЗАКРЫТЬ СТАВНИ!

Он выстрелил еще раз, пока Гриффон наперекор урагану приближался к окну. Пренебрегая скопищем кошмаров, которые под градом пуль щеголя рвали его запястья и кисти, он ухватился за кольца ставен и потянул. Створки придавили уйму тощих рук, и их заклинило. Гриффону — с помощью баронессы — пришлось отогнать последних кошмаров, прежде чем ему наконец удалось задвинуть щеколду.

Вихри унялись.

Шум стих.

Все успокоилось в разоренном вагоне. Поезд перестал раскачиваться и мирно покатился.

— Кончено, — заявил эльф, вставляя золотые пули в барабан своего револьвера. — Другие вагоны в безопасности. Оставалось очистить этот последний. Но нам пришлось жарко.

Гриффон не слушал. Он поднял стул и усадил на него баронессу.

— Вы ранены, — сказал он.

Измученная, с растрепанными волосами и рваными рукавами, она прижимала к груди покрасневшую салфетку.

— Мелочи, Луи. Узнайте лучше, что случилось.

Он повернулся к эльфу и вопросительно посмотрел на него. Подошли другие вооруженные пассажиры Поезда-Между-Мирами, чтобы убедиться, что здесь все в порядке, и прочесать вдоль и поперек остальные вагоны.

Маленький Владыка Снов и его придворные собрались в тронном вагоне. Там к ним присоединились и другие, не менее колоритные персонажи, которых ни Гриффон, ни баронесса ранее не видели. Все или почти все они приняли участие в схватке, и большинство были кое-как одеты, растрепаны, перепачканы, и даже ранены. Звучало множество разговоров, размышлений вслух, обеспокоенных реплик. Кто-то наводил порядок в вагоне.

Маленький Владыка носил каску^[26] и форму синего небесного цвета, которые во французской армии будут приняты лишь спустя годы, во время войны, которую еще предстояло объявить.

— Сир, что произошло? — спросил Гриффон, краем глаза приглядывая за Изабель, которую перевязывали черно-белые двойняшки.

Изабель пыталась храбриться, но ей было больно, и хотелось одного — прилечь и уснуть. Гриффон и сам выглядел не слишком презентабельно: рукава пиджака и рубашки изодраны; жилет нараспашку, пуговицы отлетели; удар когтя разорвал ему манишку и оцарапал грудь. Несмотря ни на что, баронесса с удивлением обнаружила в осанке изнуренного, принявшего множество ударов, но торжествующего воина определенное очарование.

— Мы пересекли туманность ужаса, — объяснил Маленький Владыка Снов. — Там полно кошмаров.

— Но почему было не объехать ее?

— Это она обрушилась на нас, как буря, Гриффон.

— Такое часто случается?

— Такого не случается никогда.

Затем вернулись после осмотра головных вагонов Эрелан и Гдорл.

— Все в порядке, — объявил эльф. — Опасности больше нет.

Сидящая на плече огра обезьяна-капуцин подтвердила это веселыми ужимками.

— Чувствуется определенный почерк, — сказала Изабель де Сен-Жиль с банкетки, куда она присела передохнуть. — Эта туманность ужаса, накрывшая нас, может быть делом рук только Темной Королевы.

— Ей такое под силу? — удивился Гриффон.

Баронесса и монарх Поезда-Между-Мирами переглянулись.

— Да, — сказали они хором.

Маг покачал головой, задумчиво и отрешенно. Прядь его серебристых волос тяжелой запятой свесилась на глаза; он уже оставил попытки от нее отмахиваться.

— И все же, — сказал Маленький Владыка, снимая каску, — это странно. Кошмары должны были, могли одолеть нас…

— Повезло, что они взяли штурмом только первые несколько вагонов, — заметил щеголеватый эльф.

Гриффон дернулся.

— Хвостовые вагоны не подвергались нападению?

— Нет.

— ВО ИМЯ ВСЕХ КАМНЕЙ КАРНАКА^[27]!

Бросив всё и вся, он помчался прочь и скрылся в задней двери вагона.

— Часто с ним такое? — спокойно спросил Маленький Владыка Снов чуть погодя.

— Да, — молвила баронесса.

— И что на него нашло?

— Он догадался до того, что я только что уразумела, сир.

— А именно?

— А именно, что нас провели.

— А почему ничего не предпримете вы?

— Потому что уже слишком поздно.

— А!.. В таком случае — что скажете относительно чая?

— Только лишь «это будет прекрасно», сир.

С высоты птичьего полета парк Бют-Шомон напоминает голову хищной птицы, вместо глаза у нее искусственное озеро, связанное с каналом Сен-Мартен, а крючковатый клюв упирается в пересечение улиц Боливар и Ботзари. Он расположен в XIX-м округе Парижа, на месте бывших гипсовых карьеров. Скалистый и голый холм Шомон (под «Шомоном» следует понимать «лысую гору») долгое время оставался пустынным местом, пока Наполеон III и Осман не превратили его в живописный и зеленый парк, знакомый нам. В 1909 году через него уже пролегала железнодорожная линия, выходящая из туннеля, скрытого деревьями.

Еще стояла утренняя прохлада, когда под сводом этого туннеля раздалось пыхтение паровоза. Впрочем, никакой поезд так и не вторгся в тишину самогó безлюдного парка. Несколько долгих минут ничего не происходило, а затем из дымки туманного рассвета наконец проступили две одинокие фигуры. В глубинах туннеля прозвучал прощальный свисток, а следом послышался гудок и фырканье пара уходящего локомотива.

— День едва занимается, — сказала Изабель де Сен-Жиль, рукой в перчатке придерживая края воротника своей просторной накидки цвета ржавчины.

— Вопрос только в том, какой сегодня день, — заметил Гриффон.

После схватки с кошмарами ему пришлось переодеться. Теперь он носил темный костюм, который подарил ему Маленький Владыка Снов и который, несмотря ни на что, на нем сидел идеально. Баронесса же порылась в саквояже, который прихватила с собой на борт Поезда-Между-Мирами (на сей момент багаж ее нес Гриффон).

— Я думаю, нам туда, — сказал он, указывая меж деревьев, окаймляющих железнодорожную линию.

Они вышли на парковые дорожки, обошли озеро с его скалистым островком и достигли выхода, ведущего на улицу Манен. В этот ранний час ворота были закрыты. Гриффон отщелкнул замок, легонько пристукнув по нему набалдашником своей трости.

Париж понемногу оживал. На перекрестке они стали первыми покупателями у разносчика газет.

— Сегодня пятница, — объявил Гриффон, сверившись с датой в газете-ежедневнике. — С момента моего отбытия прошло меньше двух дней.

— Я, право, ожидала худшего. Какие там новости?

Он не нашел ничего примечательного.

— И все же, давайте узнаем, что успело произойти в Париже…

— Как вы это представляете?

Гриффон размышлял.

Как он и сообразил, нападение кошмаров было всего лишь отвлекающим маневром. Штурмуя только первые несколько вагонов Поезда-Между-Мирами, им удалось отвлечь внимание от хвостовых вагонов, и в частности — от того, где хранились предметы, украденные у Рюйкура. Когда маг ворвался в свое спальное купе, было уже слишком поздно. Разбитое снаружи окно было приотворено. Основная часть добычи лежала на полу, и Гриффон поначалу решил, что ничего не пропало. После он заметил расписную деревянную шкатулку с гербом. Щит все еще лежал там, но зато зияло пустотой вскрытое двойное дно.

Что могло там содержаться?

— Ну что? — сказала баронесса, которая уже теряла терпение, стоя на тротуаре.

— Нам нужен фиакр.

Один такой как раз стоял неподалеку, перед только что открывшимся кафе. Внутри они обнаружили кучера, заставили его допить свой бокал белого вина, и он, в обмен на обещание хороших чаевых, отвез их на бульвар Капуцинок, дом 12. Адрес дал Гриффон.

— Что мы будем делать в Гранд Отеле? — спросила Изабель де Сен-Жиль, садясь в салон.

— Найдем там лорда Дансени, — ответил Гриффон, когда кучер тронул лошадей. — Я встречался с ним в «Премьере» в прошлое воскресенье. Он сказал мне, что остановился в Гранд-отеле, и я надеюсь, что он все еще там. Хотя совершенно в этом не уверен, поскольку в Париже он был всего лишь проездом… Вы его знаете?

— Только по имени и репутации. Вы думаете, он сможет нам помочь?

— Я хочу показать ему расписанную эмблему. Я хорошо понимаю, что это не то, за чем охотилась Темная Королева. Но какой бы предмет ни находился за двойным дном, я убежден, что этот герб оказался на этой коробке не случайно. Должна быть связь.

— Кто знает?

— Дансени — специалист по истории Чудес. Я сильно надеюсь, он узнает геральдику.

— Помните, Эрелан твердо говорил, что она не из Иного мира.

— Знаю… Что бы он ни говорил — мотив единорога, изображенного на этом гербе, необычен. Прежде всего, он редко бывает беспричинным: его символическая ценность велика. И потом, зная, что в деле замешана Лисандра, я сомневаюсь, чтобы герб вовсе не имел связей с Иным миром…

— Довольно здравая мысль.

Лисандра — таково было истинное имя Темной Королевы. Сестра-близнец королевы Мелианы, она родилась на несколько минут раньше ее и должна была унаследовать трон Амбремера. Но легендарная царица Титания решила иначе. На смертном одре она передала корону Мелиане и заставила Лисандру пообещать, что та будет верно помогать сестре своими советами. Не это ли породило в Лисандре обиду, которая вскоре переросла в ненависть и развратила ее душу? Или старая королева решила отстранить от власти свою старшую дочь, потому что угадала в ней семена дурных наклонностей, которые ее обеспокоили?

В любом случае, Лисандра сначала ревновала Мелиану, а потом возненавидела ее, и непрестанно пыталась ей навредить. Хуже всего было то, что Лисандра соблазнила Тарквиния — мужа, выбранного его сестрой. Тарквиний, которого в действительности звали Цер-Шаад’И, был персоной не случайной, а именно — высокородным драконом, и его брак с Мелианой скрепил союз между могущественными народами драконами и фей. Лисандра пустила в ход чары, зелья и заклятия. Она обучила Тарквиния магии и сделала его своим любовником, а также грозным колдуном, всецело ей преданным.

Когда эта прелюбодейная и возмутительная связь стала известна — несомненно, по инициативе Лисандры, — у Мелианы пропало последнее желание сдерживаться от прямого осуждения старшей сестры. Изгнанная вместе с несколькими приверженцами из Иного мира, Лисандра на протяжении столетий набиралась сил — и низости. Она стала Темной Королевой и не переставала плести интриги против Мелианы и трона Амбремера. Что касается Тарквиния, то он был отлучен от престола и осужден на вечное заключение за пределами Трех Миров. Драконы, некогда правившие Иным миром, потребовали, чтобы одного из своих им позволили судить самим. Столкнувшись с отказом Мелианы, которая приказала немедленно привести приговор в исполнение, драконы развязали войну с феями.

Пройдя во вращающиеся двери Гранд-Отеля, Гриффон с Изабелью пересекли огромный холл и обратились с вопросом на стойку регистрации. Они выяснили, что Дансени собирается выезжать, что его чемоданы уже спущены вниз, и что сам он завтракает в ресторане. Они с облегчением обнаружили его там и после положенных взаимных представлений охотно приняли его приглашение разделить с ним угощение. Послали за дополнительными тостами и чаем. Дансени пил восхитительный «Эрл Грей», чуть его подслащивая. Баронесса и Гриффон из любезности изменили своему любимому Кенилворту.

— Мой поезд до Кале отправляется меньше чем через два часа, — сказал Дансени на безупречном французском с легким английским акцентом. — Но ради того, чтобы оказать вам услугу, я охотно сяду на следующий.

— Я не думаю, что в этом случится необходимость, — успокоил его Гриффон.

Поскольку их могли услышать за соседними столиками, они продолжили беседу на языке Шекспира. Переходя к сути (и стараясь не поставить под угрозу репутацию Изабели), Гриффон объяснил, что привело их сюда и чего они ожидали от английского мага и энциклопедиста. Тот задал несколько кратких, точных и дельных вопросов. Наконец, он предложил:

— Покажите мне этот герб.

Изабель де Сен-Жиль достала герб из своей сумочки и передала его Дансени, который обтер салфеткой руки, прежде чем взять его. Он некоторое время изучал герб, а затем улыбнулся.

— Если я не ошибаюсь, это герб старинного французского рода, сильно пострадавшего от вашей Революции, Ля Тур-Фондвалей… Не желая обидеть вас, Гриффон, я удивлен, что вы не узнали этого герба.

— Почему?

— Потому что Ля Тур-Фондвалем был один из наших, я имею в виду магов, и притом из самых известных.

— Это кто же?

— Ансельм Мудрый.

Гриффон провел рукой по своим густым седым волосам и задумчиво помассировал затылок, рассеянно глядя в пространство. Ему припомнились прекрасное лицо Сесиль де Бресье, а также ее интерес к семейной хронике Ля Тур-Фондвалей.

— Ансельм… — пробормотал он.

— Но кто такой этот Ансельм? — осведомилась баронесса.

Она терпеть не могла оставаться в неизвестности касательно того, что известно другим, а мужчины, на ее взгляд, имели слишком сильную склонность держать женщин в неведении.

— Это было давно, — сказал Гриффон. — В XII-м или XIII-м веке, кажется…

— В XIII-м, — сказал англичанин.

— Тогда Кругов Магов не существовало, — продолжил Гриффон. — За исключением разве что Белого Круга, и то… Если только… Да. С тех пор как Альберт Великий и Фрэнсис Бэкон встретились около 1260 года…

— Некоторые говорят, в 1230 году, — подсказал Дансени.

— Мне это кажется маловероятным. Подумайте, в то время Бэкон не был еще…

— Короче! — вклинилась баронесса. — Так что?

— В те времена жил Ансельм Мудрый, — объяснил Гриффон, немного раздраженно. — Его считают одним из самых могущественных магов нашей эпохи. Более того, его история настолько переплетена с легендами, что некоторые сомневаются в его существовании или предполагают, что в этой мифической фигуре смешаны воспоминания о нескольких магах. Одна из прославивших Ансельма заслуг — та, что он первым собрал вокруг себя конвент магов, процветающую ассамблею, которая несомненно стояла у истоков Магических Кругов, известных нам сегодня. За одно уже это ему обязано все сообщество магов…

— И что с ним стало?

Подождав, не пожелает ли ответить Гриффон, взял слово лорд Дансени:

— Сказать по правде, следы Ансельма в исследованиях историков Чудесного быстро теряются. Но не ранее, чем он и его ученики совершили последний подвиг.

— Какой же?

— Они сразились с Тарквинием и победили его, — сказал Гриффон.

С этой историей баронесса в общих чертах была знакома. Она просто не знала, что Ансельм Мудрый был одним из главных ее героев.

Тарквиния, неверного супруга царицы Мелианы, приговорили к вечному изгнанию. Его магическое узилище — вне времени и пространства — не принадлежало ни одному из Трех Миров. Туда все же можно было попасть через «портал», проход, доступный благодаря уникальным астральным соединениям. Он располагался на Земле, в месте, которое привыкли чтить друиды древней Галлии, и где был воздвигнут круг менгиров, охрану которого Мелиана благоразумно доверила Матери Единорогов. Это почти божественное существо было изначальным единорогом, давшим начало всей своей расе.

— Так вот, — продолжал Гриффон, — случилось, что Тарквинию — никому не ведомо, как, — удалось бежать из темницы. Мать Единорогов, исполняя свой долг, немедленно вмешалась. Она сразилась с драконом в страшной битве, но Тарквиний отломил ее рог и убил ее.

— Призванные на помощь Матери Единорогов, — вспоминала далее историю баронесса, — Ансельм и его ученики прибыли слишком поздно, чтобы спасти ее. В ответ они смогли отомстить за ее смерть, убив Тарквиния…

— Да, — сказал Дансени. — Но эта трагедия имела серьезные последствия. В то время в Ином мире бушевала война между феями и драконами, и последние одерживали победу. Однако когда единороги узнали, что в смерти их матери повинен дракон, они отказались от нейтралитета, который соблюдали до той поры, и вступили в союз с феями. С этого момента драконы больше не могли надеяться на победу. На это потребовалось известное время, но в конце концов они были побеждены.

Изабель де Сен-Жиль задумчиво допила чашечку чая, поставила ее обратно на блюдце и спросила:

— Что стало с Ансельмом?

— Неизвестно, — объяснил английский волшебник. — Некоторые источники утверждают, что он и большинство его учеников отдали свои жизни, чтобы победить Тарквиния. Это вполне возможно. Не будем забывать, мадам, что Тарквиний был не только великим драконом, но и могущественным колдуном…

— Все это, — заметил Гриффон после молчания, — ничего не говорит нам ни о том, что замышляет Темная Королева, ни о том, что содержалось в ларце с эмблемой.

— Нет, — с печальной улыбкой согласился Дансени. — Боюсь, я не оказал вам особой помощи.

— Вы неправы. Думаю, благодаря вам у нас наконец-то появилась зацепка.

Один из швейцаров Гранд-отеля остановил для них открытый фиакр. Стояло уже позднее утро. Под ярким солнцем весь Париж кипел жизнью.

— Вам есть куда отправиться? — спросил Гриффон, помогая баронессе сесть в ландо.

Он оставался на тротуаре и, судя по всему, не собирался садиться в экипаж.

— Прошу прощения? — спросила она, нахмурившись.

— Знаете ли вы место, где вы будете в безопасности? В противном случае — отправляйтесь ко мне. Сомневаюсь, что Темная Королева захочет штурмовать мой дом дважды.

— А вы куда собрались, пока я буду присматривать за вашим домом? — в ее тоне сквозила ирония.

Начало не сулило ничего хорошего.

— У меня есть дела, но я скоро к вам присоединюсь.

— Ни за что.

— Но позвольте!

— Ни за что. На случай, если вы забыли, — я плохо подхожу на роль послушной жены, которая делает то, что ей говорят, и которую держат в стороне от всего важного. Садитесь. Я поеду туда, куда и вы.

Гриффон порылся в карманах и, не сдвигаясь с места, протянул кучеру деньги.

— Дом 17, тупик на площади Вьё-Сквар, — сказал он ему. — Это на острове Сен-Луи.

— Строньтесь хоть на метр, и клянусь, я заставлю вас проглотить свой хлыст!

— Мадам?

— Она этого не сделает, — пообещал маг с успокаивающей гримасой. — Я ее знаю. Катите.

— Лучше вам поверить мне, кучер!

Бедняга обвел обоих все более и более обеспокоенным взглядом.

— Изабель! — вздохнул Гриффон, озираясь по сторонам. — На нас смотрят!

— И скоро заодно услышат, если вы будете так упорствовать.

— Будьте благоразумны.

— Эта добродетель у меня не главная…

— Ну…

— … и я запрещаю вам обращаться со мной, как с хрупкой маленькой девочкой. Либо вы садитесь, либо я выхожу.

Она уже встала.

— Ладно, — вздохнул Гриффон. — Ладно…

Он забрался в ландо, в то время как баронесса снова уселась, и устроился лицом к лицу с ней. Он был раздосадован; она — не меньше.

Некоторое время они так сидели, не пошевелясь и не перемолвясь ни словом, не встретясь взгядами. Баронесса нервно притопывала по полу подошвой сапожка. Гриффон раздраженно пощелкивал ногтем по набалдашнику своей трости.

— Ну, кучер! — наконец прикрикнул он. — Езжайте!

Тот прокашлялся и неуверенно произнес:

— Как сказано, в тупик на Вьё-Сквар?

— Да нет же! — воскликнул маг, как будто это было очевидно. — Улица Сен-Клод!

А затем, поскольку ему требовалось на кого-то выплеснуть свое раздражение, он добавил:

— И быстро!.. Вы и так заставили нас потратить много времени!

Они катили через Париж в сторону III-го округа. Кучер пустился по Бульварам и, несмотря на приказания Гриффона, ехал не слишком быстро. В конце концов, он скорее предпочел бы вызвать недовольство двух клиентов — так и так довольно вспыльчивых — чем сверзиться в канаву, сбить пешехода или врезаться в другой экипаж.

Когда Гриффон — судя по виду — успокоился, баронесса, к которой уже совершенно вернулось хорошее настроение, тоном светской беседы спросила:

— Мы ведь едем в «Аквамарин-Премьер», правильно?

Он пробурчал что-то похожее на «Да».

— Это туда ведет путь, на который вас подвиг лорд Дансени?

Ей ответило еще одно «да», почти членораздельное.

— Вы еще долго собираетесь дуться?

Он посмотрел на нее, сначала в недоумении, затем смягчился. Она очаровательно улыбнулась.

— Нет, конечно…

— Так почему вам не рассказать мне об этом пресловутом пути?

Гриффон пересел и устроился рядом с ней, оборотившись лицом в направлении движения. Они расположились достаточно близко, чтобы можно было ощутить некую близость между ними, но при этом не соприкасаясь. Двое бывших возлюбленных, не испытывающих друг к другу ненависти, сохраняют — что бы они не делали — единение тел и отношений, которое проявляется помимо их воли. Это особенно верно, когда не все еще чувства угасли.

— Вы помните, что Дансени узнал в эмблеме герб старинной французской семьи…

— Да, Ля Тур-Фонвалей.

— Несколько дней назад у меня в руках была хроника этой семьи. Я оставил книгу в «Премьере» и надеюсь, что она все еще там.

— Вы ее прочли?

— Нет. Я всего лишь взял ее в Королевской библиотеке Амбремера.

Изабель де Сен-Жиль, будучи бестией проницательной, уловила в тоне своего спутника легкую нотку неловкости.

— Зачем было брать эту книгу, если вы не собирались ее читать?

— Ну… я ее не для себя брал.

— Для кого же тогда?

Он начал:

— Для Сесиль де Бресье. Я оставил хронику в «Аквамарин-Премьере» для передачи ей…

Он наблюдал за баронессой, не зная, чего ожидать. Но она лишь сказала: «А!». И замолчала, бесстрастно уставясь в спину кучера.

Короткий ответ, очень короткий. Сказать прямо, даже чересчур короткий. Так этого оставлять было нельзя, и вскоре она добавила:

— Значит, вот как.

— Что «вот как»?

— Причина, по которой вы не хотели меня брать… Вы не хотели мне признаваться, что все еще видитесь с Бресье. Это просто смешно… Какое мне до этого дело?

Не на каждой льдине Северного полюса найдешь зимой стужу более лютую, чем веявшую в тот момент от баронессы. Гриффон пожалел, что поменял сидение.

— Во-первых, — сказал он, — «признаваться» — не то слово, поскольку я не считаю, что совершил что-то плохое, найдя для Сесиль…

— Теперь вы зовете ее Сесиль?

— Я всегда звал ее Сесиль. Во-вторых, мы с Сесиль не «видимся», если вы на что-то пытаетесь намекнуть. Мы время от времени встречаемся…

— Надо полагать, случайно.

— Нет. Она назначила мне встречу.

— Все же видитесь…

— И, наконец, в-третьих, судя по вашей реакции, у меня, похоже, были веские причины скрывать это от вас.

— И что же она, моя реакция?

— Она отдает ревностью.

— Абсурд.

Он только что выиграл очко, и она это понимала, что ее не очень обрадовало. Однако об отступлении не могло быть и речи.

— Просто мне не доставляет никакого удовольствия знать, что вы компрометируете себя с этой интриганкой.

— Я нисколько себя не компрометирую, и Сесиль не интриганка.

— Она всегда хотела соблазнить вас. Думаю, новость о нашем разрыве ее восхитила. К слову, она без малейших угрызений совести пыталась вас окрутить даже когда мы были вместе.

— Вы несете чушь.

— К тому же, как ее винить, если вы никогда ничего не предпринимали, чтобы ее отстранить?

— Что?

— А тот бал в Вене, где я была вместе с вами?

— Какой бал?

— По случаю коронации эрцгерцога. Вы танцевали только с этой Бресье.

— Я согласился только на один танец! Один!.. И перестаньте называть ее «этой» Бресье, в конце концов!

Он разгорячился. Баронесса поняла, что может одержать победу и нанесла последний удар.

— Неужели? И как мне эту называть? Сесиль? И мы станем лучшими подругами на свете? И станем болтать за чаем с печеньем? Ну скажите, Гриффон, вы представляете меня учтиво обменивающейся любезностями с этой шлюхой, невесть что из себя изображающей? Да вы фантазер, мой бедный друг!

Перед лицом подобного передергивания Гриффон вышел из себя. Он воскликнул:

— Аурелия, ты несешь чушь!

— Мы теперь на «ты»?

— КАК ВСЕГДА, КОГДА МЫ ПРЕПИРАЕМСЯ!.. КУЧЕР, ОСТАНОВИТЕ! Я СХОЖУ!

Тут он заметил, что фиакр, похоже, уже какое-то время стоял недвижно.

— Мы прибыли, месье.

Входя в двери «Аквамарин-Премьера», Гриффон все еще кипел от ярости.

Тем не менее пришлось сдерживаться, чтобы не потерять лица перед приветствовавшими его членами клуба и завсегдатаями. Все же маг с излишней силою хлопнул по колокольчику на стойке регистрации. Он ожидал, а баронесса тем временем стояла в сторонке, одаривая обворожительными насмешливыми улыбками всех, кто с удивлением взирал на даму в этих стенах. Она словно говорила: «Нет-нет, вы не спите, я действительно женщина. Удивительно, не правда ли? Рада встрече. До скорой встречи, надеюсь». Гриффон предпочел обратить взгляд в другую сторону.

Андре — отменно стильный консьерж клуба — не заставил себя долго ждать вслед за звоном колокольчика.

— Здравствуйте, месье. Рад снова вас видеть.

— Здравствуйте, Андре.

— Что я могу сделать для вас?

— Недавно я доверил вам посылку, предназначенную для мадам де Бресье. Она ее забрала?

— Да.

Гриффон крякнул. Кинув взгляд, он убедился, что Изабель де Сен-Жиль ничего не упускает из разговора.

— Эта дама сопровождает вас, месье?

— Да.

— Проблема, месье?

— Нет. Когда заходила мадам де Бресье?

— На следующий же день.

— Я еще написал ей записку с просьбой связаться со мной как можно скорее. Вы ее ей отдали?

— Конечно, месье. Она сразу же ее прочитала.

— С тех пор мне не оставляли никаких сообщений?

— Нет.

Ничего не оставалось, кроме как надеяться, что Сесиль написала или позвонила ему.

— Вместе с тем, — продолжил консьерж, — вас спрашивал инспектор полиции.

— Инспектор Фарру?

— Да.

— Он сказал, чего хотел от меня?

— Нет, месье. Но вот он идет, месье.

Гриффон обернулся и заметил, с одной стороны, что баронессы рядом больше нет, а с другой стороны, увидел Фарру, проходящего сквозь двери большого зала в его направлении.

— Гриффон! Я как раз искал вас.

Прозвучало это с интонациями отнюдь не дружелюбными.

— Здравствуйте, инспектор, — с оборонительной ноткой сказал маг. — Вы меня искали? Отчего же?

— Оттого, что это моя работа.

— Должен ли я понимать это так, что я перестал быть наблюдателем и снова стал подозреваемым?

— Пока что нет.

— Тогда кем?

— Не обсудить ли нам все это на набережной Орфевр?

Фарру держался вежливо, но за его вопросом стояло нечто большее, чем приглашение. К тому же он взял Гриффона за локоть, и тот, чтобы избежать неловких объяснений на публике или даже скандала, позволил ему это сделать.

Изабель де Сен-Жиль провожала взглядом выходящих из «Премьера» Гриффона и инспектора от стойки гардероба, куда она ретировалась, как только объявился Фарру. Неужто Гриффон арестован? Было очень на то похоже. Однако она не сомневалась, что вскоре он освободится.

Вооружившись лучшей из своих улыбок, она подошла к Андре за стойкой администратора.

— Добрый день, мадам.

— Добрый день. Мы с месье Гриффоном ищем подругу, мадам де Бресье.

— Госпожи де Бресье здесь нет, мадам. С сожалением сообщаю вам, что женщинам не разрешается посещать «Аквамарин-Премьер» и что…

— Знаю, знаю… Говорила ли что-нибудь мадам де Бресье, прежде чем забрать книгу, оставленную месье Гриффоном?

— Ммм… не думаю, мадам.

— Чем скорее вы мне скажете, тем раньше я уйду. Не говоря уже о том, что вы окажете мне большую услугу.

— Кажется, я припоминаю, как мадам де Бресье, извиняясь за то, что плохо знает Париж и его окрестности, спросила меня, как добраться до Рефюж-де-Сурс^[28].

— На Источники? Вы уверены?

— Да, мадам.

Баронесса на мгновение задумалась, постукивая ноготками по стойке красного дерева.

— Могу я позвонить по телефону?

— Сюда, мадам, — ответил Андре, указывая на стеклянную дверь кабинки.

Она заперлась, дважды повернула ручку, сняла трубку и стала ждать, когда соединится с городским коммутатором.

— Слушаю, — раздался металлический голос оператора.

— Камелот 12–78, пожалуйста.

— Одну минуту.

Прижав трубку к уху, баронесса услышала размеренное вибрато, ритм которого вторил звонкам на другом конце провода.

Раздался щелчок.

— Люсьен? Это я… Нет, все в порядке. Я вам объясню… Найди Огюста и приезжай за мной на машине в «Аквамарин-Премьер»… Улица Сен-Клод, да… Нет, без багажа. Но вооружитесь, никогда не знаешь заранее… До встречи.

Рефюж-де-Сурс был заведением, которое в те времена принято было звать приютом для душевнобольных. Однако оно не относилось к тем зловещим тюрьмам (и нет, это не чересчур сильное выражение), где, как поговаривали, с сумасшедшими обращались зачастую варварскими методами — не стеснялись попросту избивать, чтобы заставить замолчать, и держали взаперти все остальное время. Здесь же — ни темниц, ни электрошока, ни ледяных ванн, в которые засовывали бы бедолаг в смирительных рубашках на долгие часы.

Уединенно расположившиеся в самом сердце сельской местности округа Версаль, Источники были местом отдыха, равно как и исцеления. Поместье состояло из огромного парка, озера, уголка леса и огромных лужаек, окружавших замок XVIII века и его хозяйственные постройки. Это отдаленное ото всего мира место давало надежду, что его спокойствие в сочетании с заботой о пациентах помогут им найти путь к внутреннему умиротворению. Уже в этом отношении Рефюж представлял собой необычное учреждение. Однако уникальным сделал его строгий критерий отбора: он предназначался исключительно для пациентов из Иного мира.

В конце ухабистой и пыльной дороги безо всяких указателей, перед решеткой ворот, ведущих в приют Рефюж-де-Сурс, Огюсту пришлось остановить их открытый синий «Спайкер». Солнце палило нещадно. Изабель де Сен-Жиль на заднем сиденье держала в руке кружевной зонтик, оберегающий белизну ее лица. Она оделась в белое платье, а поверх рыже-золотистых волос красовалась большая соломенная шляпа, которую придерживала воздушная шаль, завязанная под подбородком.

— Что там такое? — поинтересовалась она, вытягивая шею, чтобы лучше видеть.

— Схожу посмотрю, — предложил Люсьен.

Ворота были открыты, но проезд перегораживала телега, запряженная двумя лошадьми. В ней везли молодую иву (баронесса узнала смешливую иву), воткнутую в огромную бочку, полную земли. Тугие канаты удерживали иву стоймя, однако дерево было слишком высоким и не могло пройти под кованой аркой без повреждений. Можно ли было его наклонить, не сломав и не опрокинув? Следовало ли уложить его плашмя, рискуя вырвать с корнем? Или снять его с телеги и пронести через ворота на руках?

Четверо крепких парней в кепках, пропотевших рубашках и синих суконных брюках на подтяжках с пуговицами, бурно обсуждали преимущества и недостатки этих различных вариантов. Перекинувшись с ними парой слов, гном вернулся к машине, полный твердой убежденности.

— Это надолго, — сказал он.

— Значит, продолжаем пешком. Люсьен, ты пойдёшь со мной. Огюст, присоединяйся к нам с машиной как можно скорее.

— Хорошо, госпожа, — согласился водитель. — Пожалуй, покружу, вдруг есть другой въезд.

— Не заблудись.

— Я постараюсь.

Люсьен открыл дверь баронессе, и они вдвоем подошли к повозке и четырем здоровякам. Один из них вскинул к кепке два пальца:

— Извиняемся, мадам. Но нам обязательно нужно проехать, и непонятно, как это сделать…

— Понимаю.

— Но вам не придется далеко идти. Главное здание находится прямо за деревьями. Вы все время будете оставаться в тени.

— Это вы ведь смешливую иву везете, правильно?

— Ее самую.

— Собираетесь посадить ее в парке?

Мужчина напустил на лицо заговорщицкое выражение и, прикрыв рот ладонью от лишних ушей, пробормотал:

— Она скорее скорбная на маковку, чем украшение для сада, если вы понимаете, о чем я…

Изабель посмотрела на молодую иву.

Смешливые ивы, выходицы из Иного мира, обычно заявляют о себе насмешливым хихиканьем и радостным кудахтаньем, которые очень быстро начинают раздражать — до такой степени, что их обычно отправляют в дальний угол сада. Однако эта, если внимательно прислушаться, издавала приглушенный плач и стоны, словно ребенок, которого в наказание закрыли в чулане.

Баронесса на мгновение задумалась. В Источниках она ожидала встретить параноидальных гномов, болезненно застенчивых огров или даже — отчего не помечтать — онемевших крылатых кошек. Но смешливая ива, пораженная острой меланхолией… Впрочем, если задуматься, что может быть логичнее? У каждого мыслящего существа рано или поздно могут проявиться психические расстройства. Наверняка существовали и мудрые дубы-мифоманы^[29]…

Миновав ворота, Изабель де Сен-Жиль и гном двинулись по узкой, изрезанной колеями дороге, которая шла не сворачивая через лес. В тени больших лиственных деревьев царила успокаивающая свежесть, располагающая к прогулке. Золотые лучи пробивались сквозь ветви и косо падали на грунтовую дорогу. В самом конце сквозь просвет между деревьями различался белый фасад особняка.

— Какие предложения? — неожиданно спросил Люсьен.

— Прости?

— Какой он, ваш план? Стучим в дверь — тук, тук, тук — и спрашиваем, нет ли случайно поблизости волшебницы из Багряного Круга?..

— Почему бы и нет?

— Нет, серьезно…

Баронесса улыбнулась. Положив стержень зонта на плечо, она вращала кружевной венчик, покручивая рукоятку кончиками пальцев.

— Ну, я подумала, что могу быть мадам Лебо-Марен.

— А эта откуда взялась?

— Она взялась из своего дома, движимая искренней заботой о здоровье своих маленьких работников. Потому что у мадам Лебо-Марен добрая душа.

— Ее маленьких работников? — повторил, вступая в игру, Люсьен.

— И в частности ее гнома-садовника, которого мучают ужасные кошмары. Что скажешь?

Тот лучезарно улыбнулся.

— Я-то скажу, что сплю спокойно, но что это мне не помешает проявить воображение. Есть предпочтения насчет кошмаров?

— Нет. Только ничего такого, что потребовало бы немедленной госпитализации.

— Как мило с вашей стороны подумать об этом, госпожа.

— А разве нет?

Они уже почти выходили из лесочка. Далее начиналась прекрасная лужайка, а дорога, ведущая к подъезду здания, превращалась в аллею, обрамленную статуями. Ухаживали за изящными цветниками садовники. Журчал посреди клумбы украшенный скульптурой фонтан.

— Вы слышали? — остановился Люсьен.

— Что?

— А вот я что-то слышал. Слева от нас.

Он опустился на одно колено и сделал вид, что завязывает шнурок.

— Знаешь, — сыронизировала Изабель де Сен-Жиль, — тут ведь сельская местность. Мог бы ожидать, что в лесу бродят животные…

— Не смейтесь, госпожа. На нас глядят.

Баронесса как можно неприметнее оглядела деревья. Звук шелестящих ветвей увлек ее взгляд вверх.

— Увидела, — сказала она.

На дерево взбирался гном. На нем была пижама из грубого сурового полотна и матерчатые тапочки. Сидя на ветке, он лихорадочно занимался тем, что прятал в дупле маленькие блестящие предметы, которые вытаскивал из завернутого подола рубахи; делал это он жестами нервными и торопливыми. Иногда гном останавливался, чтобы оглядеть окрестности, но, плененный темницей своего внутреннего мирка, он не замечал ни Люсьена, ни баронессы, хотя те находились от него всего в нескольких метрах.

— Мне он не кажется таким уж злобным, этот твой шпион…

Прищурившись, чтобы лучше видеть, Люсьен вскоре скорчил мину отвращения; ему даже захотелось сплюнуть на землю.

— Мерзавчик, — выпалил он.

И в самом деле, высоко забравшийся гном не отличался бежевым оттенком лица, как у Люсьена и большинства его сородичей. Его серая кожа походила на сланец, притом он был более худ и ниже среднего гнома, что делало его «черным гномом». Эта раса, родственная гномам, пользовалась исключительным презрением в Ином мире, где она — вследствие долгих преследований — жила скрытно. Черных гномов не слишком любили и на Земле. Справедливо ли? Они считались лжецами, ворами, трусами, жадинами, а часто и злюками.

— Я думаю, следовало бы говорить «черный гном», — заметила Изабель де Сен-Жиль.

— Мерзавчик есть мерзавчик.

— Ты так сильно их ненавидишь?

Люсьен не ответил, а мерзавчик тем временем спустился со своего дерева и крадучись приблизился к ним. Его плохо сидящая одежда болталась на тонких конечностях.

— Не надо никому говорить, — пробормотал он, оглядываясь по сторонам.

Баронесса присела перед ним, шурша юбками.

— Что говорить, мой друг?

— Они меня ищут, знаете. Они меня ищут.

— Кто же?

— Это потому, что они хотят себе мое сокровище… Только у меня есть чудненький тайничочек. Умора какой чудненький… Тайничочек чудненький, понимаете? Тайничочек!

Он хихикнул, указывая на дерево и естественную полость в нем.

— Но это секрет, — продолжал он, внезапно посерьезнев. — Секрет… Хотите узнать мой секрет?

Баронесса замялась.

— Не надо! — оживился безумный гном. — Не надо знать мой секрет!.. Так вы ничем не рискуете!.. Но я-то, я-то знаю свой секрет! Мой секрет! И они, они хотят знать. Вот они и ищут меня…

Он прервался, уйдя в себя; воспаленные глаза заволокло туманом.

— Красивое, вот это… — сказал он, протягивая руку к ожерелью, которое носила баронесса.

В нем сияли несколько маленьких бриллиантов, оправленных в серебро.

— Не тронь! — воскликнул Люсьен, шагнув вперед. Черный гном отдернул руку и отступил назад, словно обжегся.

— Полегче, Люсьен, — прошептала Изабель.

Но помешанный уже думал о чем-то другом. Его встревожил безобидный шум в зарослях.

— Мне надо уходить! Мне надо прятаться!.. Они иногда натравливают на меня свору.

Баронесса сочувственно улыбнулась. Она сомневалась, что в Источниках когда-либо и на кого-либо спускали собак — если они вообще тут имелись…

— Удачи, — сказала она.

Мерзавчик, не ответив, удалился в сторону деревьев.

— Бедняга, — заключила она, наблюдая, как он уходит.

Она встала.

— Тебе не жаль его хоть чуточку? — спросила она Люсьена.

Он поколебался, потом признал:

— Жаль. Чуточку.

На залитых солнцем ступенях крыльца они повстречались с тремя сестрами милосердия в белых халатах и шапочках, одна из которых остановилась, поздоровалась с баронессой и спросила:

— Вы не видали мерз… черного гнома в пижаме, мадам?

Та собиралась ответить, но Люсьен ее опередил:

— Нет.

Скрыв свое удивление, Изабель тут же поддержала его:

— Нет, конечно. А что?

— Он сбежал, — сказала медсестра, бросая обеспокоенные взгляды в сторону парка и леса. — Он никогда не забредает слишком далеко, однако…

— Он опасен?

— Арсен? О нет, мадам. У него просто есть пунктик — воровать все, что блестит, и понемногу прятать свои сокровища повсюду. Шарики, осколки стекла, монеты — он все тащит. Единственная проблема в том, что он иногда проглатывает свои находки, чтобы никто не мог их отобрать. А чтобы их после извлечь, — это целое дело… Приходится набираться терпения, видите ли?..

Изабель де Сен-Жиль согласилась.

— Вижу, да. Или, скорее, нет, предпочитаю не видеть… Удачи вам.

— Благодарю вас, мадам. Не волнуйтесь, Арсен вам ничем не угрожает. К тому же мы скоро его выловим.

— Не сомневаюсь.

Медсестра спустилась по ступеням, чтобы присоединиться к своим коллегам. Они быстренько пошушукались и разошлись.

— Почему ты соврал? — спросила баронесса, наблюдая за ними.

— Мерзавчик или нет, он гном. И я не стукач.

— Не факт, что ты оказываешь ему услугу.

— Ба! Они сказали, что он не опасен. Пусть за ним немного побегают… Работа у них такая.

Баронесса искоса взглянула на Люсьена. Он решительно противился любой форме власти, пусть даже больничной. На него эти медсестры явно произвели впечатление охранников. Спящий внутри него анархист пробуждался в один миг.

Они вошли, и на приемной стойке Изабель де Сен-Жиль попросила о встрече с директором. Регистраторша поинтересовалась, назначено ли ей.

— Боюсь, что нет.

— В таком случае, мадам, опасаюсь, что месье директор не сможет вас принять.

— Я приехала из самого Парижа, чтобы встретиться с ним, мадемуазель…

— Я понимаю, но без предварительной записи я…

— Я прошу лишь о нескольких минутах его времени.

— Это невозможно. Пожалуйста, поверьте, мне жаль. Однако могу вам предложить записаться на прием сейчас. Тогда, уверена…

Баронесса долее не слушала. Она раздраженно вздохнула, обменялась хитрым взглядом с Люсьеном, затем снова перенесла внимание на регистраторшу и улыбнулась той, сделавшись очаровательной, весьма очаровательной.

Необычайно очаровательной.

Все в ней вдруг стало вызывать сочувствие. Ее поведение, ее наряд, и особенно ее янтарные глаза. Ее улыбка несла душевность, понимание и нежность; она шла от сердца. Она внушала уверенность, рождала желание довериться, поделиться интимным, искренне поучаствовать. Это была улыбка матери, старой подруги, быть может, возлюбленной — улыбка, заставляющая влюбиться…

Это была улыбка родственной души.

С этого момента все пошло легко. Регистраторша позвала медсестру, которая отвела Изабель и Люсьена в приемную. Поднимающемуся по лестнице гному пришлось закрыть глаза и потрясти головой, чтобы отогнать остатки чар, которые он уже наблюдал в действии, и которые по-прежнему не щадили его.

Директор, Пьер Монжарде, не замедлил их впустить.

Ему — высокому, седоволосому и черноглазому, — на вид было около шестидесяти. Возраст этот, однако, мог обманывать, ибо поговаривали, что Монжарде был древним магом. Если так, то неизвестно, что заставило его отказаться от практикования Искусства. В любом случае — двадцать лет тому назад он основал Рефюж-де-Сурс по инициативе трона Амбремера. Открытие заведения почтила присутствием королева Мелиана в сопровождении своего двора и высших сановников французского государства. Даже сегодня приют полностью финансировался Иным миром.

Любезный, но ощутимо крайне занятой Монжарде, прежде чем сесть за свой стол, усадил баронессу и Люсьена. Он расспросил предполагаемую мадам Лебо-Марен, делая пометки, и вскоре добрался до сути дела. Изабель де Сен-Жиль рассказала ему выдуманную ею историю: Люсьена, ее садовника, преследовали ужасные кошмары. Монжарде, как серьезный практикующий медик, попросил о беседе с гномом наедине, и они проследовали в смежный кабинет.

— Мы не задержимся надолго, мадам.

— У вас столько времени, сколько потребуется, доктор.

«И даже лишнего прихватите, окажите такую любезность», — подумала баронесса.

Оставшись одна, она немного подождала, а затем начала шуровать. Комната была обставлена в буржуазном стиле, без излишней помпезности. Там и тут чинно красовались какие-то безделушки, вазы и бронзовые статуэтки. На стенах были развешаны медицинские дипломы. Ничто не выдавало магического прошлого хозяина.

Изабель открывала ящики и шкафы, рылась в бумагах, стараясь не нарушить нигде порядка. Она проглядела папки и перелистала книги. Она не знала, сколько у нее времени, она не знала, что ищет. Она даже не знала, можно ли здесь что-то обнаружить. Все это не облегчало ей задачи. Под конец она встала посреди комнаты и обвела ее по кругу взглядом, доверяя своему инстинкту.

Который не подсказал ей ничего.

Когда вернулся Монжарде, за которым следовал Люсьен, она критически разглядывала витрину с хрустальными миниатюрами животных.

— Состояние этого господина не вызывает у меня особого беспокойства, — заявил доктор, садясь за стол. — Я выпишу вам успокоительные и снотворное, которые, вероятно, окажутся эффективными. Если кошмары не прекратятся, советую вам проконсультироваться с одним из моих коллег, доктором Пильером, проживающим на улице Сен-Жиль в Париже.

В его голосе прозвучал упрек за то, что они зря потревожили специалиста. Он протянул торопливо выписанный рецепт и добавил:

— Могу ли я спросить, почему вы обратились ко мне?

Баронесса ухватилась за эту возможность:

— Вас порекомендовала одна подруга. Мадам де Бресье.

Монжарде застыл посреди жеста:

— Мадам де?..

— Бресье. Я уверена, вы ее знаете. Она как раз собиралась нанести вам визит, когда я рассказывала ей о сложностях Люсьена.

— Мадам, я не знаю никого с таким именем. — Он лгал, судя по тому, как напрягся.

— Разве, доктор? Сесиль де Бресье.

— До свидания, мадам.

Он встал и властно проводил баронессу и Люсьена до двери.

— До свидания, доктор. Мне искренне жаль, что пришлось вас побеспокоить.

— Было очень приятно, мадам.

Из тона Монжарде исчезла всякая любезность, он почти не пытался соблюдать какие-то приличия. Врач закрыл дверь за посетителями и с озабоченным лицом направился к своему столу; оперся на него, сделал глубокий вдох и посмотрел в окно.

На выступ приземлился белый крылатый кот. Зверек поначалу оставался неподвижен, затем закрыл глаза и в знак согласия кивнул.

Инспектор Фарру продержал Гриффона на набережной Орфевр целый день. У него было полно вопросов, которые следовало задать, проверок, которые следовало провести, и множество моментов, которые следовало выяснить. Он не торопился снимать показания. Гриффон зачастую оставался среди гнетущей обстановки кабинета в одиночестве, ожидая, пока полицейский к нему снизойдет. Несколько раз ему казалось, что о нем забыли.

Для Фарру это был способ продемонстрировать свою власть. Он не шутил, и хотя до сих пор вел себя покладисто, все могло измениться. Все будет зависеть от того, какую позицию займет маг: не желающий сотрудничать свидетель быстро становится подозреваемым. Этого инспектор, конечно, постарался вслух не объявлять. Он лишь намекал на это, привольно тратя время Гриффона. Во время допросов он не проявлял никакой враждебности. Он оставался вежливым, внимательным, дружелюбным; но поступал как ему вздумается, и со временем не считался.

Впрочем, у него не было недостатка в предлогах, чтобы задержать Гриффона и допросить его. С самого начала тот был причастен — более или менее косвенно, конечно, — к делу, которое уже включало в себя кражу со взломом, похищение и убийство, и даже массовую резню, если присчитать бойню на улице Лиссабон. Но к этому добавился тот факт, что Гриффон недавно объявлялся пропавшим без вести. Этьен, обнаружив, что в доме царит беспорядок, а хозяина нигде нет, решил сообщить в полицию. Как и следовало ожидать, расследование тут же взял в свои руки Фарру. Он полностью в него погрузился, когда тем утром к своему удивлению обнаружил Гриффона в «Премьере».

На вопросы о последних сорока восьми часах Гриффон чаще всего отвечал ложью, иногда отмалчивался. Все же он признался, что в ту пресловутую ночь в его доме на него напала горгулья. Нет, он не знал причины, но был убежден, что не выжил бы без помощи Маленького Владыки Снов. Этот последний также принимал его на борту Поезда-Между-Мирами, отсюда его отсутствие в здешних краях в течение двух дней. Чтобы не втягивать баронессу сильнее, чем она уже была замешана, Гриффон скрыл их воссоединение и ничего не сказал о шкатулке с украденной у Рюйкура эмблемой. Он утверждал, что по возвращении на Землю отправился в свой Круг.

Инспектор был слишком умен, чтобы принять эти показания за чистую монету. Но в то же время он догадывался, что лжи ради скрытия собственной вины за Гриффоном нет. Он защищал кого-то еще? Он знал что-то, выходящее за рамки затронутых ими проблем? Быть может… В любом случае, Фарру не мог задерживать его долее, не арестовывая.

Таким образом, ближе к вечеру Гриффон наконец смог вернуться домой…

Волшебника, как только он вернулся, встретил Этьен, который выразил ему — крайне сдержанно — свою радость и облегчение от того, что снова его увидел.

— Спасибо, Этьен. Надеюсь, мое внезапное исчезновение не слишком вас обеспокоило.

— Все хорошо, Месье, раз вы наконец вернулись. Месье знает, что мне пришлось сообщить полиции об исчезновении Месье…

— Да. Вы правильно поступили. Не волнуйтесь.

Отдав ему трость и котелок, Гриффон прислушался. Ему показалось, что он слышит разговор в гостиной.

— Это Мадам, она принимает месье Фалисьера, — объяснил слуга.

— Гостей в моем доме сейчас принимает мадам?

— Я полагал, что мадам здесь в своем доме, поскольку мадам… это Мадам, если я правильно понял Месье. Это было бы не лишено логики.

— Действительно, — признал Гриффон. — Я полагаю, что мадам разместилась со всем оружием и багажом…

— Да, Месье. Мадам заняла комнату, которая раньше была комнатой Мадам. Как мне сказала Мадам.

— Мадам верно сказала.

— А слуг Мадам я разместил в маленькой комнате наверху, Месье.

— Слуг Мадам?

— Люсьена и Огюста, Месье.

— Ах да…

Гриффон вошел в гостиную. Фалисьер и баронесса, сидя у камина, вели наиприятнейшую беседу.

— Луи! — обрадовалась Изабель де Сен-Жиль. — Вы прибыли как раз вовремя: мы собирались поужинать.

— Поужинать? Где же?

— Конечно же, здесь!

Бывший дипломат встал, чтобы пожать руку другу, выразив искреннюю радость:

— Я рад снова вас видеть, Луи. Искренне рад.

Он объяснил, что, будучи обеспокоен странным исчезновением Гриффона, в поисках новостей отправился днем в «Аквамарин-Премьер». Там ему сообщили о возвращении пропавшего, и он немедленно приехал сюда в момент, когда баронесса обустраивалась.

— Разумеется, я пригласила Эдмона на ужин, — кивнула Изабель.

— Разумеется… — подтвердил маг.

Он опустился в кресло и принял стакан портвейна, любезно поданного ему Фалисьером.

— Я снова заняла свою комнату, — сказала баронесса. — Заметила, что вы ничего там не меняли. Так деликатно с вашей стороны…

— У меня не было скорее времени, чем желания.

— За восемь лет?

Гриффон пожал плечами и сменил тему:

— Не сердитесь на меня, Эдмон, но я измотан и мечтаю только о ванне. Вы сможете подождать с ужином?

— Ну конечно. Прошу вас, это совершенно естественно.

— Благодарю.

— Зато ужин наверняка не сможет подождать, — подчеркнула баронесса.

— Уверен, что сможет.

Гриффон встал и крикнул:

— Этьен!

Слуга прибыл без промедления.

— Месье?

— Приготовьте мне ванну, пожалуйста?

— Хорошо, Месье. А ужин?

— Позже, Этьен… Позже… — устало сказал Гриффон, прежде чем уйти.

Прошло несколько секунд, затем Изабель де Сен-Жиль повернулась к Фалисьеру и заметила:

— Этому дому не хватает жизнерадостности, вы не находите?

— Это очевидно, — ответил Азенкур, проникая из сада через полуоткрытое окно. — Но не переживайте, вот и я… Я очень рад снова вас видеть, мадам.

По просьбе баронессы ужин был подан в малой гостиной. Гриффон сидел во главе стола, с Изабелью по правую руку от него, и с Фалисьером — по левую; Азенкур сидел напротив на высоком табурете. Вино помогло наладиться и жизнерадостности, и чувству близости. Как это часто бывает при дружеских встречах после долгих разлук, началось с припоминания веселых случаев — знакомым всем наизусть, но с удовольствием переслушиваемых вновь. Память — крепкий цемент. Настолько крепкий и долговечный, что ностальгия порой надолго переживает дружбу. Она даже может подменить ее и обмануть нас. Сколько раз мы слишком поздно понимали, что нас больше ничего не связывает с тем или иным человеком, кроме памяти об ушедших временах? Когда эта мучительная мысль приходит в голову, время словно совершает скачок вперед, и мы внезапно оказываемся лицом к лицу с незнакомцем, которого уже не маскируют лохмотья угасших чувств. Это сильнее прошедших лет заставляет нас стареть. Возраст — это каталог наших личных разочарований.

Ничего, однако, подобного не случилось между Фалисьером, Гриффоном и Изабелью. Несмотря на годы, они остались искренними друзьями. Дипломат познакомился с ними лет двадцать назад, когда по долгу службы он путешествовал по всей Европе и довольно часто бывал в Амбремере. Баронесса и Гриффон жили тогда страстью, которая поглощала их столь же сильно, сколь и возбуждала. В то время они много путешествовали и считались одной из самых прекрасных пар в высшем обществе: одной из самых романтичных — и истерзанных в равной степени. Всякий двор, всякий салон гудел, смакуя их похождения, споры, обиды, примирения и капризы. Светская хроника была в восторге; слухи множились; им даже был посвящен роман с ключом. Безумно влюбленные, но неспособные прислушаться друг к другу, они не напоминали воду с огнем: они были маслом и огнем, и пламя, пожирая их, разгоралось все ярче.

Давно ли они так любили друг друга? Фалисьер точно не знал. Во всяком случае, достаточно, чтобы известие об их расставании его опечалило. После стольких бурь и возрождающихся идиллий было сомнительно, чтобы разрыв стал окончательным. Но дипломат уже хорошо их знал. Он понимал, что феникс не всегда возрождается из пепла, как бы горяч тот ни был. Из осторожности он не пытался узнавать все до последних мелочей. Он не вынуждал к откровениям на эту тему — и не получал их. Ему было позволено лишь догадываться, что Гриффон и Изабель страдают. Они бежали ласки огня, с которым жили слишком долго. Перед ними открылась ночь и они, оставшись в одиночестве, дрожали, не сводя печальных глаз с далеких отсветов.

Тем вечером у Гриффонов Фалисьер впервые почти за десять лет снова увидел Изабель де Сен-Жиль. Она не изменилась, и старик почувствовал давнюю боль в сердце. Они рассказали ему о своих недавних приключениях — поскольку от него им с Гриффоном скрывать было нечего. Они говорили в один голос, один подхватывал предложение там, где его не закончил другой, дополнял то, что тот забыл, они пикировались, охотно отвечали, часто смеялись, держали полные двусмысленностей паузы, и тем самым показывали, насколько они близки.

Завороженный и восхищенный Фальссьер главным образом слушал. Он осмелился вмешаться, рискуя разрушить чары, только когда они упомянули слова Дансени о Тарквинии, Ансельме Мудром и смерти Матери Единорогов.

— Я не решаюсь противоречить такому ученому историку Чудесного, как лорд Дансени. Тем не менее…

— Да? — молвил Гриффон.

— Однако ничего определенного не известно, — Фасьер все еще колебался. — И обратите внимание, что большинство источников противоречат друг другу…

— Давайте, Эдмон! — мягко сказала ему баронесса. — Говорите же!

— История свидетельствует, что Ансельм и его конвент вступили в схватку с Тарквинием, чтобы отомстить за Мать Единорогов, не так ли?

Все, включая Азенкура, кивнули.

— Что ж, в некоторых текстах, с которыми мне удалось ознакомиться, утверждается, что Ансельм основал то, что должно было стать первым Кругом магов, только после битвы с Тарквинием… Их сплотило именно это испытание.

— Ну и что? — бросила Изабель.

— Это доказывает, что Ансельм выжил в бою, — отметил Гриффон.

— Но прежде всего, — уточнил бывший дипломат, — возникает вопрос… Если Ансельм и его маги еще не образовали конвента, что они делали вместе, в одно и то же время, на том месте, где Мать Единорогов противостояла Тарквинию?

— Как это верно! — сказала баронесса, к великому удовольствию Фалисьера. — Есть идеи, Луи?

Наступило время десерта, и она, не задумываясь, принялась ковырять миндальные хлопья, которые Гриффон оставил нетронутыми на краю своей тарелки. Тот не возражал.

И даже вполне естественным жестом подвинул свою тарелку к ней.

Маг покачал головой, неопределенно надув губы:

— Никаких.

— И это еще не все! — добавил Фалисьер, окрыляясь. — Упоминается также о женщине.

— Женщине? — удивился Гриффон.

— Всегда есть какая-то женщина, — заметила баронесса. — И, как назло, ей всегда достается незавидная роль…

— На самом деле о ней ничего не известно. Кажется вполне разумным, что некая женщина могла стать свидетелем или участником этой драмы. Но с чьей стороны? Мы не знаем. Возможно, она поддерживала Ансельма. Возможно, она входила в конвент…

— Сомневаюсь, — сказал Гриффон. — Не будем забывать, что речь о XIII-м веке. В ту эпоху не упоминается о волшебницах. Только о ведьмах…

— Что я говорила? — негромко сыронизировала Изабель.

— …и я бы удивился, узнав, что Ансельм общался с одной из них. При всей его мудрости.

— Есть у нее имя, у этой женщины? — спросила баронесса.

Фалисьер, поднеся кулак ко рту, прочистил горло.

— Насколько мне известно, нет, — признался он. — Однако малоизвестный текст XVI-го века, ссылающийся на ныне утерянную рукопись XIV-го века, утверждает, что она была не кем иным, как Темной Королевой.

Потихоньку засыпавший Азенкур встрепенулся и чуть не упал со стула.

— Конечно, как всегда, в этом нисколько не может быть уверенности, — смягчил сказанное Фалисьер, поглаживая свои большие белые бакенбарды.

Небольшой эффект, произведенный старым дипломатом, его не разочаровал.

Все перешли в большую гостиную — пить кофе. Баронесса наливать себе не стала, зато решительно окунула кусочек сахара в чашку Гриффона. Она покусывала лакомство, держа его двумя прелестными пальчиками, и слушала рассказ Гриффона о проведенном им унылом дне на набережной Орфевр.

— Фарру не глуп. Он подозревает, что я не всё ему рассказываю. Меня и самого, кстати, это огорчает. С удовольствием раскрыл бы ему все карты. Но пока мы не разберемся во всех обстоятельствах и нюансах этого дела…

— Фарру великодушен, — сказал Фалисьер. — Он мог бы устроить вам куда больше неприятностей, чем один потраченный впустую день.

— Это верно… И, к счастью, меня не обыскивали.

— А что?

Маг вытащил из кармана небольшой револьвер с рукоятью из слоновой кости.

— Вот это доверил мне сьер Эрелан перед тем, как мы с Изабель сошли с Поезда-Между-Мирами. Он заряжен зачарованными пулями — превосходны против горгулий, если целиться в сердце.

Это воскресило воспоминание об угрозе, которая, возможно, все еще нависала над ними. Фалисьер бросил взгляд на окна, полуприкрытые этим летним вечером. Там, внушая уверенность, маячил туда-сюда силуэт Огюста; можно было расслышать его размеренные шаги по гравию. Вооруженный охотничьим ружьем, он сторожил в саду, пока Люсьен спал, ожидая своей очереди.

— Что касается меня, — сказала Изабель де Сен-Жиль, — я провела день не зря.

Она в двух словах объяснила, почему и как она отправилась в Рефюж-де-Сурс.

— И что? — спросил Гриффон.

— И ничего. За исключением того, что Монжарде, директор, что-то скрывает. Он солгал мне, утверждая, что не знает Бресье.

— Сесиль де Бресье? — рискнул предположить Фалисьер.

— Да. Судя по всему, близкая подруга Луи.

Баронесса насмешливо взглянула на собеседника. Гриффон на мгновение возвел глаза к потолку и перешел к дальнейшему:

— Следует узнать, что Сесиль делала на Источниках. Предполагая, что она действительно отправилась туда…

— Вы не думаете, что лучше было бы спросить ее саму? — сказала Изабель.

— Я не знаю, как с ней связаться.

— Правда?.. Спросите в Багряном Круге. Они должны знать, они…

Азенкур, свернувшийся калачиком у колен Изабель, мурлыкал от ласки.

— Не думаю, чтобы это была удачная идея. Если Сесиль отправила меня в Королевскую библиотеку Амбремера вместо себя, так только потому, что не хотела привлекать к себе внимания Багряного Круга.

— Ну что вы, Гриффон… — рассуждал Фалисьер. — Аквамарины, конечно же, не слишком любят Багрянцев, и наоборот. Но не до такой степени, чтобы в этом деле полагать их за врагов…

— Нет, разумеется… Но Сесиль вела расследование помимо своего братства. Возможно даже, что вопреки… Поэтому я предпочитаю осмотрительность.

— В таком случае мы в тупике.

— Не обязательно.

Гриффон поставил кофейную чашку и пояснил:

— Один из ключей к этой тайне, несомненно, кроется в семейной хронике Ля Тур-Фондвалей. Нам нужно ее добыть и прочитать.

— Но ведь книга у Сесили! — возразила Изабель.

— Есть и другое решение. Когда я посетил Королевскую библиотеку Амбремера, ее хранитель мимоходом обмолвился, что у него есть второй экземпляр пресловутой хроники.

— Превосходно! — возликовал Фалисьер. — Теперь остается только вам обоим отправиться вместе в Амбремер!

— Я поеду один, — объявил маг.

И воцарилось молчание.

Бывший дипломат сначала с удивлением воззрился на Гриффона, а затем — с любопытством — на баронессу. Обычно ей было не по нраву, когда ее от чего-нибудь придерживали в стороне, и еще меньше ей нравилось, когда ей указывали, что делать.

Однако на сей раз она промолчала и опустила взгляд…

Тишина становилась напряженной.

— Вы не едете? — уточнил Фалисьер.

Она мягко и печально улыбнулась.

— Вы ведь до сих пор не знаете, кто я, да? Или, вернее, вы не знаете, что я…

Фалисьер не понимал. Он не замечал, чтобы за те тридцать лет, что он ее знал, она как-то постарела. И поскольку она была женой волшебника, то он вообразил, что…

— Вы решили, что я волшебница. Волшебница, безусловно с чудачествами и не входящая ни в один из Кругов, как некоторые, но тем не менее одна из волшебниц…

Он нерешительно кивнул.

— Аурелия, — сказал Гриффон с мягким упреком в голосе, — тебе не стоило бы этого делать.

— Аурелия? — пробормотал себе под нос Фалисьер.

— Эдмон вправе узнать, Луи.

Азенкур внимательно слушал, обратив голову и уши в сторону Изабели. Как и Гриффон, он понимал, что та собирается поведать.

— Я не волшебница, Эдмон. Я родилась не на Земле. Я — то, что называют чародейкой.

— Чародейка?.. Так вы?..

— Фея, да. Фея, которая так долго жила вдали от Иного мира и своих сестер, что…

Разволновавшись, она продолжала:

— Вы слышали, как Луи назвал меня Аурелией. Это мое истинное имя, которым меня нарекла королева Мелиана, когда я была одной из ее фрейлин.

Она обменялась долгим взглядом с Гриффоном, вспоминая то время.

— И вы?.. — Фалисьер запнулся. — Я имею в виду, коль скоро вы не хотите или не можете вернуться в Амбремер… Вы были…

— …изгнана?.. Нет, это неподходящее слово. Но мне там не рады… И потом, несмотря на прошедшие годы, это все равно будет слишком болезненно, понимаете?

— Да. Я… мне жаль… я не знал.

— Ну что вы.

Она заставила себя улыбнуться и поднялась. Мужчины из вежливости тут же последовали ее примеру.

— Уже поздно, — сказала она. — И я уверена, что вы умираете от желания закурить эти сигары, с этим их отвратительным запахом… Я пойду спать. Доброй ночи, Луи. Доброй ночи, Эдмон.

— Доброй ночи. Серьезно, я…

— Ничего не говорите, Эдмон. Я рада, что теперь вы делите с нами этот маленький секрет.

Она вышла из гостиной, унося Азенкура на руках.

Когда они остались одни, Гриффон принес коробку сигар и протянул ее, открыв, бывшему дипломату. Который с вялым жестом отказался.

— Я был бестактен, — сказал он, искренне раскаиваясь. — Ну с чего меня потянуло на эти расспросы!

— Забудьте, Эдмон. Как бы тяжело ни было для Изабели вас посвящать в эти дела, на нее никто не давил. Воспринимайте это скорее как доброе свидетельство доверия и дружбы.

— Это никак не извиняет… Я просто старый дурак и никто больше.

— Нет-нет… Что скажете относительно коньяка?

— Нет, спасибо. Мне лучше вернуться домой, пока не сделал еще одного промаха.

— Да садитесь же и примите этот дружеский бокал.

Фалисьер поддался на уговоры, еще сильнее на себя за это рассердившись.

Вскоре пробка со скрипом вылезла из горлышка, и Гриффон налил им. Оба на мгновение призадумались, грея в ладонях круглые бокалы со спиртным.

— Надеюсь… — наконец начал Фалисьер.

— Да?

— Причина, по которой Изабель пришлось покинуть Иной мир…

— И что?

— Надеюсь, ничего серьезного…

В его словах прозвучало искреннее желание опечаленного старика. Хорошие новости даровали бы ему облегчение, уменьшив его оплошность и, соответственно, тяжесть раскаяния.

Гриффон, однако же, ничего не мог ответить.

Делиться этим последним откровением или нет — зависело от баронессы.

На следующее утро Гриффон встретился с баронессой на первом этаже; та завтракала, не дожидаясь его. Одетая для улицы, она допивала чашку горячего шоколада, и на подносе не оставалось практически ничего, кроме крошек.

— Добрый день, Изабель. Вы рано поднялись.

— Добрый день, Луи. Хорошо спали?

— Вполне.

— Надеюсь, вы собрались отправиться сегодня в Амбремер… Потому что я все-таки решилась сопровождать вас туда.

— Правда? — обеспокоенно спросил маг.

— Вы же не думаете, — сыронизировала она, — что я встала на заре только для того, чтобы мило поболтать с вами перед вашим уходом, верно?

Гриффон улыбнулся и невозмутимо качнул головой. Если вдуматься, подобный поворот событий не так уж и удивлял.

— Видимо, ничто не изменит вашего решения.

— Нет. Мы возьмем мой автомобиль. Люсьен его поведет.

— А Огюст?

— Он караулил нас бóльшую часть ночи и ему нужно отдохнуть. Но возьмем Азенкура.

— Вы дадите мне время выпить чашечку чая и чем-нибудь перекусить?

— Конечно, выпейте! Тем более, что на пустое брюхо вы вечно не слишком любезны…

В янтарных глазах баронессы вдруг мелькнула лукавая искорка.

— Да, кстати о брюхе… — сказала она. — Вы нигде своего не потеряли за ночь?

Гриффон пожал плечами, разглаживая рубашку на идеально плоском животе. И в самом деле, его маленький животик исчез — тот самый, над которым Изабель так тонко подшучивала на борту Поезда-Между-Мирами. Когда дело доходит до мужского кокетства, магия способна творить чудеса.

— Просто юноша, — обрадовалась чародейка. — Вы великолепны.

Что-то пробурчав, Гриффон сел напротив нее и стал ждать, пока Этьен накроет для него. Никто из них не произнес ни слова, пока маг не положил в свой чай сахара и не сделал первого глотка. Затем, намазывая маслом тост, он невинно произнес:

— Отправляться в Амбремер — после стольких лет, — это какой-то вызов?

Несколько секунд слышался только скрип его ножа о ломтик тоста, затем Изабель де Сен-Жиль пожала плечами и отговорилась — на сей раз довольно неудачно.

— Ищете какой-то скрытый умысел?.. Я собралась в Амбремер, потому что меня это развлечет, и вдруг я там окажусь вам полезна… Если бы меня больше не желали там видеть, тогда им следовало выгонять меня с помпой.

— Наверняка они надеялись, что вы уступите без непременных формальностей. И наверняка они надеялись, что вы окажетесь благоразумны.

— Ну так они ошибались!.. И перестаньте говорить «они», мы ведь оба знаем, о ком речь…

Когда она становилась так упряма (и, надо сказать, очаровательна), настаивать было бесполезно. Посему он, нисколько не обманутый, сосредоточился на завершении своего завтрака.

Добраться до Амбремера из Парижа проще всего на уже упомянутом поезде, отходящем со станции Порт-Майо. Но существуют и другие — менее или более удобные — дороги.

Одна из них начинается на поляне, неведомой простым смертным — и разыскать которую вообще невозможно, — где около десяти часов утра остановился синий «Спайкер» баронессы, не глуша двигателя. Да, мы сказали уже, что поляны этой не сыскать, и читатель, возможно, удивится, что Люсьен Лябриколь, сидевший за рулем, все же ее нашел. Поверьте мне на слово, что так действительно и случилось, и вспомните, что автомобиль вез не кого иного, как волшебника, чародейку и крылатого кота.

Гриффон в одиночку вышел из открытой автомашины и подошел к большому дольмену, царственно устроившемуся посреди круга коротко выстриженной травы. Здесь вполне уместно слово «царственно», ибо дольмен этот, прислонившись к колоссальному менгиру, напоминал собою тронное кресло. Стоя перед сим монументом, Гриффон прокашлялся, как бы пытаясь дать знать о своем присутствии.

Результат не заставил себя ожидать. Показался некий силуэт и, ярко замерцав, неторопливо обрел форму и очертания. И вот явился привратник этого места.

Упомянутым привратником был дракон.

Известно, что драконы зачастую принимают человеческий облик. Менее многочисленная их часть предстают такими, каковы они есть, а именно — огромными и устрашающими крылатыми ящерами, способными раздавить своей тяжестью целое здание. Этот выбрал промежуточный путь; он был в каком-то смысле антропоморфным драконом. Пяти-шестиметрового роста, с длинными конечностями и шеей, пузатый дракон носил очки в медной оправе с дымчатыми линзами, оседлавшими кончик его чешуйчатой морды. Сидя на каменном троне, он держал гримуар, поднять который Гриффону не хватило бы сил. Он сидел и читал с самым добродушным видом, заложив одну когтистую лапу — ногу? — поверх другой.

— Ну надо же! — сказал он, опуская книгу. — Гриффон…

— Приветствую вас, Страж.

— Страж?.. Зовите меня И’н’Ирссар.

Улыбнувшись, маг поклонился, показывая, что он признателен за оказанную ему честь.

— В таком случае: добрый день, И’н’Ирссар.

— Добрый день, Гриффон. Чему я обязан этим удовольствием?

— Я пришел испросить разрешения вступить в Иной мир.

— Не побеседуете ли со мной?

— В другой раз, быть может…

— Кто вас сопровождает?

— Взгляните…

Дракон вытянул шею в сторону кабриолета.

— Это вы, Аурелия?

Баронесса поднялась в машине и слегка поклонилась.

— Это я, Страж.

Гриффона одолевали опасения, но дракон, поколебавшись, просто сказал:

— Хорошо. Проезжайте. Милости просим.

И исчез, в то время как растительность на краю поляны сменилась дорогой, которая до тех пор была невидима.

— Я ожидал бóльших трудностей, — пробормотал маг, возвращаясь к машине.

— Да, — ответила Изабель. — Я тоже… Тем не менее, раз все складывается наилучшим образом, нам не на что жаловаться.

Гриффон не ответил.

Они с Люсьеном, по-прежнему сидящим за рулем, въехали на только что объявившуюся дорогу и не покидали сени деревьев до самого пункта назначения. Собственно говоря, они нечувствительно переместились из Булонского леса в лес Сен-Жермен, а после из леса Сен-Жермен — в тот, который в Ином мире окружает Амбремер. Менее чем спустя полчаса, поправ самые элементарные законы времени и географии, они въехали в ворота сказочного города под изумленными взглядами прохожих: не каждый день выпадает оказия увидеть в стенах столицы фей автомобиль, работающий на бензине.

Они припарковались в тени курившего трубку каштана и оставили «Спайкер» на попечение Люсьена. Автомобиль сразу же привлек фей-светлячков, любопытных и озорных. Изабель и Гриффон продолжили путь пешком, Азенкур трусил следом.

Исполненная гордости и достоинства баронесса растрогалась больше, чем по ней было заметно. Прогулка по улицам родного города — столько лет спустя — вызвала у нее множество воспоминаний. Ее янтарно-карие глаза, где сверкали изумрудные искорки, затуманились; горло перехватило. А когда над шиферными крышами узких мощеных улочек показались первые башни дворца, Изабель чуть напряглась и взяла Гриффона под руку. Тот деликатно не обмолвился ни словом, и они молча вошли в великолепную библиотеку, полную света и зелени. Было в этом миге что-то одновременно интимное и торжественное, потому что именно там, под высокими потолками этого собора, посвященного искусству, знаниям и книгам, истинно билось сердце Иного мира.

Как и неделю назад, Гриффон обратился на стойку регистрации. Однако в этот раз его не стали направлять в Отдел Исторических и Частных Людских Архивов. Его попросили подождать, что он и сделал, присоединившись к баронессе, которая, сидя на скамейке, мечтательно поглаживала Азенкура.

Прошло четверть часа, двадцать минут.

— Что-то здесь не так! — начал терять терпение Гриффон.

— В самом деле, — спокойным голосом промолвила Изабель де Сен-Жиль.

— Схожу посмотрю.

— Нет смысла. К нам идут, — объявила она, вставая, но не оборачиваясь.

К ним со спины подходил хранитель Королевской библиотеки Амбремера. Как подобает чародейке, она почувствовала необычайную ауру дракона задолго до того, как увидеть его. У Азенкура взъерошилась шерсть на спине.

— Дама Аурелия. Месье Гриффон.

Са’аркар — элегантный, черноусый и с седеющими висками, — склонил голову перед повернувшейся к нему баронессой.

— Мессир Са’аркар.

— Добрый день, Са’аркар, — куда приветливее произнес маг.

Он приметил, что на этот раз дракон пришел с пустыми руками. Изящными белыми руками, которые он невольно потирал одну о другую.

— Месье Гриффон, с сожалением сообщаю вам, что запрошенной вами книги нет в наличии.

Чародейка улыбнулась — краешком губ.

— Неужели? — осведомился Гриффон.

— Вспомните, вы сами забрали ее на прошлой неделе.

— Припоминаю. Как еще припоминаю, вы мне тогда сказали, что у вас есть второй экземпляр этой хроники…

Умные глаза рептилии за маленькими круглыми очками в серебряной оправе блеснули.

— С вами желает встретиться Ее Величество, — сказал он.

— Сейчас? — изумился Гриффон.

— Да. Ее Величество Королева Мелиана ожидает вас.

— Хорошо. Мы последуем за вами.

— Как бы это сказать…

Дракон избегал встречаться взглядом с баронессой.

— Понимаю, — сказала она. — Охотно, мессир Са’аркар.

— Мадам, пожалуйста, поймите, что…

— Пустяки.

И она развернулась на каблуках, держа на руках Азенкура.

— Одну минуту, Са’аркар, — выдохнул маг, прежде чем догнать Изабель, которая уже удалялась.

Он поймал ее за локоть и тихо спросил:

— Чем займетесь?

— Прогуляюсь, — игривым тоном ответила она. — Давно уж мы с Азенкуром здесь не были…

Гриффон прищурился и попытался прочесть что-нибудь за маской безразличия, которую нацепила баронесса.

— Что у вас на уме, Изабель?

— Ничего, уверяю вас. Всего лишь не собираюсь просто стоять как вкопанная и ждать вас…

Он усомнился, однако сказал:

— Пусть так… Давайте встретимся у машины?

— У машины. Отлично… Увидимся позже, Луи. Развлекитесь как следует.

Она неспешно ушла, что-то нашептывая на ухо Азенкуру.

Ведомый Са’аркаром Гриффон направился из библиотеки во дворец — не выходя, строго говоря, на улицу. Два эти здания, собственно, не только имели единую светлую и просторную архитектуру: они соседствовали. Пространство меж ними занимала мозаика крытых проходов и террасных садов, обнимавшая склон холма, где возвышались башни и крепостные валы дворца. Коридоры, аркадные галереи и лестницы вели к скрытым потернам, охраняемым алебардистами в ливреях. Обычно для прохода требовалось удостоверить свою личность, но ни дракону, ни его сопровождающему никаких вопросов не задавали.

Королева Мелиана принимала Гриффона не одна. При ней, прекрасной, величественной и сурово взирающей, находились парижский старейшина Багряного Ордена, двое фей из ее Высшего Совета и эльфийский лорд, который исполнял обязанности ее Великого Камергера. На ней было серое шелковое платье; ее длинные черные волосы удерживала в сложном пучке сетка из белого жемчуга; бледную шею украшало серебряное ожерелье; обнаженные руки покоились на подлокотниках трона из бархата и розового дерева.

Гриффона принимали с большей церемонностью, чем того требовал этикет, в огромной белой зале, чьи стрельчатые своды, поддерживаемые невероятно тонкими колоннами, взлетали на тридцать метров ввысь. В высокие узкие окна косо вливался свет. Расставленные через равные промежутки стражники стояли недвижно, подпирая спинами стены, которые украшали красочные гобелены.

Именно здесь Королева Фей держала свои советы. Но столь же часто именно здесь она выносила свой суд, и Гриффон, едва войдя, уразумел послание.

Дело приобретало нездоровый оборот.

Когда Гриффон присоединился к своим спутникам, Изабель де Сен-Жиль сидела на заднем сиденье открытого «Спайкера»; она задремала в золотистой тени каштана, под которым была припаркована машина. Люсьен же разговорился с группой гномов, увлеченных тонко сработанным механизмом. Он немного выпендривался и приглядывал за феями-светлячками, которые все еще порхали вокруг «Спайкера», щупали хромировку и вообще всюду лезли. Эти маленькие существа были, так сказать, не чем иным, как ожившим светом; так что вряд ли они могли наделать большого вреда. Но если бы кто-то из них додумался оказаться под капотом во время заводки мотора, могла случиться трагедия.

Гриффон, с обеспокоенным видом и сигаретою в губах, быстрым шагом приблизился к авто. Он забрался в кабриолет и, устраиваясь рядом с баронессой, чуть не уселся на Азенкура, который свернулся клубочком и спал. Крылатый кот, сонный и ворчливый, почти не сдвигался, и всем приходилось аккуратно умощать свои зады, чтобы не раздавить животное, не уступающее своего места.

Изабель приметила, что маг находился не в духе.

— В путь, — коротко бросил он.

Люсьен взглядом переспросил чародейку, которая сдержанно кивнула. Тогда гном обменялся несколькими рукопожатиями, а затем уселся за руль. Он нажал на кнопку гудка, чтобы отпугнуть фей-светлячков, и замкнул зажигание.

— Итак? — спросила баронесса, когда крыши Амбремера скрылись позади них за кронами деревьев. — Чего хотела королева Мелиана?

Гриффон резким щелчком выбросил окурок на дорогу.

— Позадавать мне вопросы с видом, будто просто интересуется, что у меня новенького, при этом недвусмысленно давая понять, что положение серьезное…

По лицу Изабель де Сен-Жиль едва заметно скользнула улыбка умудренного царедворца.

— Это весьма в стиле Ее Величества, — сказала она. — Она принимала вас без свиты?

— Нет. Там был Желанкур.

— Старейшина Желанкур?

— Да. И ведь опять они будут говорить, будто Багряный Орден не пляшет под дудку Амбремера…

— Кто-то еще?

— Са’аркар, Великий Камергер — он, вы знаете, никогда меня не жаловал, — и две дамы из Высшего совета.

— Нет сомнений, дама Селина и дама Мереди.

— Быть может, и да… Они молчали. Как и Великий Камергер, который просто сверлил меня взглядом на протяжении всего заслушивания.

— Заслушивания?.. Этот термин немного отдает трибуналом, не находите?

— Не без того, уверяю вас.

Усталый Гриффон снял котелок, растер веки и откинулся на банкетку. Удобно умостив шею, он отвел голову назад и, наслаждаясь прохладным ветерком, обдувающим лицо, закрыл глаза.

— Что Мелиана хотела узнать? — поинтересовалась чародейка.

Не двигаясь с места, маг ответил:

— Она хотела узнать, почему я согласился выписать пресловутую хронику для Сесиль де Бресье…

— Что ж, прекрасный вопрос!

— …и почему я пришел сегодня за той же книгой. На первый вопрос я ответил, что оказывал дружескую услугу. Я сказал, что не вижу в этом ничего предосудительного и что думал освободить Сесиль от мелких хлопот.

— И в этом вы солгали.

— Да, поскольку понимал, что прикрываю Сесиль. Она не хотела привлекать внимание Багряного Ордена.

— А на второй вопрос?

Гриффон выпрямился, откинул назад непослушную серебристую прядь волос и надел шляпу.

— Я сказал, что эту хронику захотели прочесть и вы, и что не знаю, почему.

— А вы нахал! — воскликнула баронесса.

Однако ее это скорее позабавило, чем оскорбило. Смелость — и даже наглость — всегда ей нравилась.

— Это была лишь наполовину ложь… И тогда она произвела тот эффект, на который я рассчитывал.

— А именно?

— Поскольку ваше имя в Амбремере до сих пор упоминают неохотно, они сразу же перестали меня об этом расспрашивать.

— Отлично сработано.

— Спасибо.

Они колесили уже довольно долго. На небе две звезды Иного мира — одна большая и желтая, другая маленькая, голубоватая и блеклая — уступили место солнцу. «Спайкер» вернулся на Землю и теперь пересекал лес Сен-Жермен.

— А старейшина Желанкур? — вскоре спросила баронесса. — Он какую роль играл?

— Он меня расспрашивал, осторожно и намеками. Очевидно, боялся слишком детальными вопросами раскрыть собственную игру. Но я понял, что Багряный Орден и Амбремер обеспокоены. Думаю, во многом причина такой обеспокоенности — в Сесили.

— Они боятся за нее?

— Нет… Они не знают, что с ней случилось, но боятся они именно ее самой. Или, скорее, ее исследований. И, как мне кажется, сейчас мы ищем в одном направлении…

— Мне представляется, вам вежливо дали понять, что в ваших интересах заняться чем-нибудь другим.

— Да.

— А заодно перестать со мной водиться.

— И не впервые. В который раз я любезно указал Ее Величеству, что я вожусь с теми, с кем пожелаю.

— Какая смелость! — сыронизировала баронесса.

— А разве нет?

Они обменялись смеющимися взглядами, красноречиво обличающих в них единомышленников.

— И это все? — продолжала Изабель де Сен-Жиль после паузы.

— Если не считать, что мне окончательно отказали в хрониках Ля Тур-Фондвалей, так что мы до сих пор не знаем, что ищем… Да, и это все.

— Тогда наша очередь, — обрадовалась баронесса.

Она указательным пальцем почесала Азенкура меж ушей.

— Азенкур? Просыпайтесь, Азенкур. Пришел час рассказать о ваших подвигах…

Крылатый кот поднял одно веко, второе, вздохнул, встал и долго потягивался — то выпячивая спинку вверх, то прогибая вниз, причем каждый раз при этом широко расправлял свои пушистые крылья. Наконец он с гордым видом сел.

— Так до чего ваша парочка додумалась? — молвил Гриффон. Его подозрительный взгляд так и ходил от баронессы к зверьку и обратно.

— Я — ни до чего, — уверенно сказала она. — Благодарить нужно Азенкура.

— Благодарить его? И за что же, интересно?

Азенкуру такой поворот событий не понравился. Он предчувствовал надвигающуюся перепалку и трусовато прикидывал уже, как бы ее избежать.

— Если кому-то не терпится содрать с меня семь шкур… — заворчал он, загодя обиженно надуваясь.

— Да ведь у вас нет столько шкур.

— Зато есть достоинство. Разбирайтесь тогда без меня.

Одним скачком он перепрыгнул на переднее сиденье. В целом он был собой доволен: превратил неприкрытое бегство в организованный отход. Честь была спасена.

— Вот хитрец! — упрекнула Изабель.

— Но что я такого сказал? — удивился Гриффон.

— Что сейчас важно — это то, что собирался сказать Азенкур…

— И вы знаете, что это?

— Да.

— Я жду.

— Обещаете не сердиться?

— Нет.

Чародейка закатила глаза к небу.

— Азенкур прикорнул в библиотеке, пока королева принимала вас, — выговорила она на одном дыхании.

Гриффон пожал плечами.

— Прекрасно.

— А точнее — он прикорнул в библиотечном запаснике.

Она сделала ударение на слове «запаснике».

— И?.. — уточнил Гриффон, до которого начинало доходить.

— И так получилось, что он уснул возле некоей хроники.

Гриффон вздохнул.

— Идея, естественно, пришла ему самому в голову и сама собой…

— Разумеется! — беззастенчиво соврал вклинившийся мимоходом кот, встав спиной против движения и выставив голову над передним сиденьем.

— Луи, вам бы остыть и выслушать Азенкура, — посоветовала Изабель.

— Простите меня, Азенкур. Я вас слушаю.

Обрадованный крылатый кот поведал историю о героической экспедиции, опасной и полной выдуманных приключений, каковую его Гриффон довольно скоро попросил сократить.

Азенкур, стало быть, проник в подвалы Королевской библиотеки Амбремера. Вскоре он нашел «Доподлинную хронику рода Ля Тур-Фондваль» и, чтобы прочесть ее, уснул неподалеку от нее. Неподалеку, а не сверху на ней, потому что, к сожалению, книга была втиснута на недоступную полку стеллажа. Как следствие, сны крылатого кота были замусорены огромной массой окружающих текстов.

— Это походило на попытки расслышать музыкальную шкатулку посреди хора фанфар, — объяснил он с деланым английским акцентом. — Я старался, как мог, но, несмотря на все усилия, у меня остались о хронике спутанные воспоминания. И даже не буду упоминать о головной боли, которой меня наградил этот опыт…

— Воспоминания спутанные, но полезные, — подчеркнула Изабель, пропуская жалобы Азенкура на мигрень.

Крылатый кот посчитал, что его готовность к самопожертвованию как-то сильно быстро затушевывают. Он собрался было к ней вернуться, но его опередил Гриффон:

— Что она рассказывает, эта хроника?

— Историю старинной французской аристократической семьи, — бросил несколько уязвленный Азенкур.

— Но что еще? Говорится в ней об Ансельме Мудром?

— Да. Ему посвящены две главы.

Оказалось, что Ансельм действительно собрал вокруг себя нескольких учеников — как рассказывал лорд Дансени, эти маги вместе в противостоянии победили Тарквиния, дракона-колдуна и неверного мужа Мелианы, после того как он убил Мать Единорогов, пытаясь сбежать из своего вечного заточения.

— Здесь ничего особенно нового, — заметил Гриффон.

— Подождите, — посоветовала Изабель.

Азенкур продолжил свой рассказ.

Согласно летописи, после битвы с Тарквинием Ансельм и его ученики основали братство — первое в своем роде. Они назвали его Братством Единорога и для каждого из них была изготовлена фигурка упомянутого животного из горного хрусталя небывалой чистоты. Позднее члены братства пустились каждый в собственные похождения, но всякий год, в годовщину смерти Матери Единорогов, они встречались в потаенном месте во владениях Ансельма. Эта традиция, — говорилось в тексте, — продолжалась до тех пор, пока были живы члены Братства Единорога.

— Ну вот, — завершил Азенкур с притворной скромностью. — Это все, что я припомню.

— Действительно, — признал Гриффон, — это уже кое-что… Пожалуй, нам стоит прогуляться по владениям Ансельма.

— Замок Ля-Тур, хотя и заброшенный, все еще стоит в окрестностях Мёдона, — сказала чародейка. — Но у нас есть дела поважнее…

Она умолкла ради пущего эффекта.

— Это какие? — спросил маг.

— Когда я навещала профессора Монжарде, директора Рефюж-де-Сурс, я увидела витрину, полную хрустальных фигурок животных. Одной из них была единорожка. Она стояла в центре, под стеклянным колпаком.

— Зацепка слабовата…

— Она станет покрепче, если вспомнить, что Монжарде — бывший маг. Что, если он тоже бывший ученик Ансельма Мудрого? Бывший член Братства Единорога? Это объясняет, почему Бресье хотела с ним встретиться, не правда ли?

Гриффон молча посмотрел на нее.

— Вы не находите? — добавила она, лукаво подмигнув.

Они катили бодро и прибыли в Рефюж-де-Сурс к середине второй половины дня. Но как бы они ни поспешали, все же приехали слишком поздно, чтобы встретиться с Пьером Монжарде. Ибо директор ночью был убит, как объяснили двое непреклонных жандармов, которые запретили им доступ к поместью. Однако один из них, отвечая на невинные расспросы баронессы, чуть вышел за рамки самого необходимого:

— Это ночная сиделка обнаружила жертву. Она на рассвете в последний раз обходила парк, и тогда увидела крылатую фигуру, вылезающую из окна кабинета директора.

— Крылатую фигуру? — Изабель при этих словах напустила на себя завороженный вид, как у маленькой девочки.

— По словам очевидицы, это своего рода горгулья.

— Но это так пугающе!

Она искоса взглянула на Гриффона, который вылез из «Спайкера» и расстелил на капоте дорожную карту. Он заявил, что заблудился, и втянул второго жандарма в обсуждение лучших маршрутов обратно до Версаля. Азенкур свернулся клубочком под задним сиденьем. Люсьен, которому от близости мундиров становилось не по себе, стискивал руль, старался выглядеть расслабленным и давил в себе желание начать посвистывать.

— И что же произошло дальше? — спросила чародейка.

— Сиделка побежала в кабинет месье Монжарде, который лежал на ковре с перерезанным горлом.

— С перерезанным горлом!

Она прикрыла рот ладошкой. Гриффон засомневался, не переигрывает ли она. Оказалось, что не слишком.

— Извините, мадам. Не хотел вас пугать.

— Просто вы говорите это с таким спокойствием, с такой уверенностью! Сразу можно сказать, что вы не из тех людей, кто нервничает по пустякам…

Полицейский спесиво надулся. Румяное лицо его запунцовело.

— В жандармерии крайне важно сохранять хладнокровие при любых обстоятельствах.

— Все-таки человек с перерезанным горлом… Но за что убили этого несчастного? Наверное, пока еще рано о чем-то судить…

Жандарм повел плечами с видом человека осведомленного.

— Есть у нас кое-какие зацепки, — сказал он.

— Уже? Правда?.. Какие же?

Тот замялся и взглянул в сторону своего коллеги.

— Ой! Но вы, естественно, обязаны держать все в секрете, — сказала баронесса, выказывая огромное разочарование. — Я вас прекрасно понимаю…

Она грустно улыбнулась, помолчала, подождала…

Добилась.

Полицейский наклонился к ней и доверительным тоном сказал:

— Кабинет директора был разгромлен. И по предварительным результатам расследования, которое вместе проводят наша служба и присланные сюда инспекторы Мобильных бригад, похоже, что причина преступления — кража.

— Значит, его могли убить ради денег…

Тот покровительственно улыбнулся. Этот полицейский, как и большинство мужчин, обожал быть осведомленным о том, чего не знала хорошенькая женщина, — чтобы получить удовольствие, рассказывая ей.

— Деньги на месте, мадам. Как и золото и драгоценности. Не хватает небольшого хрустального единорога, к которому, по словам нескольких свидетелей, жертва была очень привязана.

Баронесса, похоже, нисколько не поразилась, что его очень удивило и разочаровало.

По возвращении к Гриффону они вошли в дом, пока Люсьен парковал машину, и увидели Этьена и Огюста, которые ожидали в прихожей и вместе отрапортовали:

— Тут был легавый, госпожа.

— Заходил инспектор Фарру, Месье.

Маг и чародейка обменялись взглядами.

— Без паники, — сказала она.

— Спасибо, Этьен. Он оставил сообщение? — спросил Гриффон.

— Он оставил свою карточку, Месье.

Маг принял визитку. На обороте было написано: «Позвоните мне. Срочно». Ниже следовала подпись Фарру и номер телефона.

Изабель де Сен-Жиль взяла карточку из рук Гриффона и прочитала ее в свою очередь.

— Фарру… Это не тот ли инспектор, которому поручено раскрыть убийство Рюйкура?

— Тот.

— Я видела вас вместе.

— Когда?

— Я уже говорила вам. Я ехала на автомобиле по улице, когда вы вдвоем вышли из дома этого антиквара, Аландрена.

Гриффон рассеянно кивнул.

— Это верно.

— Он такой красавчик, правда?

Гриффон был не в настроении для шуток.

— Да, разумеется…

Баронесса тут же сменила тон и посерьезнела:

— Как собираетесь поступить?

— Позвонить ему, конечно.

Огюст и Люсьен их оставили, он же тем временем несколько раз прокрутил ручку телефонного аппарата, стоящего на столике, и снял трубку. Маг назвал телефонистке номер, повесил трубку на медный рычаг-вилку и стал ожидать, когда ему перезвонят.

— Фарру, — раздался вскоре с другого конца провода искаженный голос инспектора.

— Это Гриффон.

Изабель прильнула к волшебнику, чтобы приблизиться ухом к слуховой чашечке телефона. Гриффон почувствовал запах ее духов и ласкающее касание ее волос.

Инспектор, думая, что сообщает новости, рассказал об убийстве Монжарде и краже хрустального единорога. Чтобы избавить себя от утомительных объяснений, Гриффон не стал говорить, что ему это известно. Фарру уточнил, что, поскольку была замечена горгулья, покидающая место трагедии, естественным образом напросилась связь с бойней на улице Лиссабон.

— Мои коллеги из Мобильных бригад хотели бы встретиться с вами по этому поводу, Гриффон.

— Я не знаю ничего, что смогло бы их заинтересовать.

— Сомневаюсь, но объяснять это придется все же им.

— Когда?

— Завтра утром.

— Понятно. На набережной Орфевр?

— Да.

Маг уже собирался повесить трубку, когда полицейский его окликнул:

— Гриффон!

— Ммм?

— Вы ведь это уже знали, правда?

— Что именно?

— Смерть Монжарде, кража хрустальной статуэтки… Вы знали это еще до того, как я вам рассказал.

— Откуда такое заключение?

— Просто так. Интуиция…

Наступила тишина, затем полицейский продолжил:

— Я не знаю, в какие игры вы играете, но… Или скорее да, знаю. Вы пытаетесь оказаться смекалистее полиции. Соглашусь, зачастую это нетрудно. Но иногда это главным образом опасно… Не пренебрегайте моей помощью, Гриффон.

— Договорились.

— При необходимости перезвоните мне по тому же номеру. Я всю ночь не никуда не денусь с Набережной.

— Понял, инспектор. Спасибо.

И на сей раз он повесил трубку.

— Ему можно довериться? — спросила баронесса.

— Думаю, да.

— Но вы не уверены.

Он взглянул на нее и уронил:

— Сам не знаю.

После ужина Гриффон в угрюмом расположении духа долго рассиживался в гостиной, выкуривая сигарету за сигаретой. Сидящая за столом баронесса из уважения к его молчаливости погрузилась в рисование. Наконец маг встал со своего места в поисках спичек и, проходя мимо Изабель, взглянул на ее рисунки.

Он приостановился.

— Что это?

— Хрустальный единорог, которого я видела в кабинете Монжарде. По крайней мере, каким я его помню.

Гриффон знал, что у нее отличная зрительная память и уверенно владеющая карандашом рука.

— В точном масштабе? — спросил он.

— Да.

— Шкатулка, где хранился деревянный герб, у вас?

— В моей спальне, наверху.

— Поищите ее, пожалуйста.

— Зачем?

— Пожалуйста.

Она не стала упорствовать, вышла из комнаты и вскоре вернулась с инкрустированной шкатулкой. Маг взял ее в руки, открыл, обнажил двойное дно и задумчиво провел пальцем по складкам и углублениям, которые сохранились на подкладке. Затем обратил сияющий от волнения взгляд на Изабель.

— Тут могла располагаться статуэтка, подобная украденной у Монжарде, как вы считаете?

— Блестящая мысль.

— Скорее всего — да!.. Теперь мы знаем, что ищет Темная Королева!

Чародейка улыбнулась.

— Мы ни в чем не можем быть уверены, но предположим, что так, — умерила она его пыл. — Давайте предположим, что Темная Королева разыскивает хрустальных единорогов членов братства Ансельма Мудрого. Даже если вы не ошиблись, это ничего не говорит нам о том, что она рассчитывает предпринять.

Уязвленный, на грани раздражения, Гриффон, однако, ничего не возразил. Изабель уже собралась его утешить, когда их внимание — а заодно внимание сонного Азенкура — привлек какой-то шум.

Все повернулись к окну.

В окно постукивал своим желтым клювом черный дрозд.

Заинтригованный Гриффон подошел к окну и открыл его. Птица уже улетела, но оставила на карнизе скатанную в тонкий свиток бумажку. Гриффон вернулся с ней к свету.

— Что там? — заинтересовалась баронесса.

Бумажка — рваная, отодранная, возможно, от какой-то картонной коробки, — была грязной, желтой, мятой и ломкой; бог весть где подобрали этакий клочок. По нему неуверенная рука вывела какие-то коричневатые тонкие каракули.

— Похоже на кровь, — заметила Изабель де Сен-Жиль.

— И, вероятно, написано ногтем, — добавил Гриффон.

— Что там говорится?

Он поднес бумажку к лампе, прищурился и прочитал:

— «Луи, я пленница Темной Королевы в замке Ля-Тур. Сжальтесь, помогите мне. Завтра будет слишком поздно».

— А подписано?..

Они выговорили это вместе — Изабель догадалась, а Гриффон разобрал:

— Сесиль де Б.

Маг на мгновение замолчал, читая и перечитывая послание.

— Это ловушка, — наконец сказала чародейка.

— Возможно.

— Безусловно.

— Если бы я мог позволить себе… — начал Азенкур.

— Нет, — перебил его Гриффон. — Вы не можете.

Он открыл ящик комода, достал карту окрестностей Парижа и развернул ее.

— Будьте благоразумны, — сказала баронесса. — И сами рассудите…

Он не слушал, но она все равно продолжила:

— Ничто не доказывает, что записку написала Сесиль. Вы вообще узнаете ее почерк?

— Я наверняка не узнал бы и своего, если бы писал кончиком ногтя, обмакнув его в собственную кровь. И вы тоже, если на то пошло…

— Это правда, — неохотно признала она. — Но…

— Нашел! — воскликнул он, тыкая пальцем в карту.

— Не ходите туда, Луи.

Он пристально и твердо взглянул на нее.

— Если бы дело касалось не Сесили, а кого другого, были бы вы так осмотрительны, Изабель?

Она не дрогнула, но слегка побледнела:

— Ты становишься оскорбителен, Луи.

Он прошел мимо нее, дошел до коридора, остановился в дверях и, заколебавшись, обернулся.

— Извини, Аурелия. Я понимаю, что ты не такая.

— Уже забыто.

— Но теперь моя очередь попросить тебя саму рассудить. Ты считаешь, это ловушка, ведь так? Ловушка, несомненно расставленная Темной Королевой…

— Да.

— С какой целью? Зачем Темной Королеве устраивать мне ловушку?.. Я ничего не знаю, у меня нет ничего, что могло бы ее заинтересовать. А если она хочет всего-навсего убить меня, к чему ей все эти хлопоты?

Изабель не нашла, что ответить. Он вышел, поднялся наверх и закрылся в своей спальне.

В гостиную Гриффон вернулся в сапогах, бриджах и куртке из натуральной кожи. За его пояс был заткнут мягкий шлем, также кожаный; на шее у него висели плотные пилотские очки.

Баронесса делала вид, будто читает, сидя в кресле. Когда он вошел, она подняла глаза и попыталась улыбнуться.

— Рыцарь облачился в свои доспехи, — с иронией сказала она. — Вы полетите на биплане?

— Ха-ха-ха! — сказал он, натягивая толстые перчатки.

И прошел мимо нее, но, прежде чем выйти в сад, сказал:

— Поеду на «Непоседе». Я взял револьвер Эрелана.

— Удачи, Луи, — прошептала она, когда он больше не мог ее слышать.

Вскоре в саду завелся мотоцикл, а затем его треск затих в ночи.

Гриффон свернул с дороги на Мёдон и углубился в лес, в котором прятался замок Ля-Тур. Над волшебником вилась полоска ночного неба, окаймленная ветвями.

Несмотря на темноту и неровности дороги, маг мчал быстро. «Непоседа» был одним из лучших мотоциклов того времени — двухтактный двухцилиндровый двигатель Scott, способный развивать скорость на трассе до 100 километров в час. Правда, пусть странный мотор, работающий на свете, почти не снизил мощности машины, зато Гриффон забыл установить фару, которой изначально не предусматривалось. Впрочем, он прикрепил к передней вилке кожаный чехол со своей тростью, и кристалл на навершии отбрасывал вперед конус синего света; светил он не очень далеко, но все же это было лучше, чем ничего.

Решив, что он приближается к месту назначения, Гриффон уже подумывал притормозить и оглядеться, как вдруг увидел крылатую фигуру, пикирующую на него сверху. Он резко дал по газам, склонившись над рулем. Каменные когти скользнули по нему, едва не оторвав голову. Не сбавляя скорости, он рискнул оглянуться через плечо.

За ним неслась Стила, оставшаяся горгулья Темной Королевы.

— Вы действительно считаете, что Гриффон кидается в западню? — спросил Азенкур, прерывая слишком затянувшееся молчание.

Изабель де Сен-Жиль обнаружила, что все еще вглядывается в дверь, за которой исчез в ночи волшебник. Долго ли она уже так сидит в задумчивости и тревожится? Она не сумела бы ответить.

— Вы действительно так считаете? — настаивал крылатый кот.

— Я в этом совершенно уверена.

— А он?

— Он тоже это знает.

— Почему вы не пошли с ним?

— Вот этого точно делать не стоило бы.

— А он тогда зачем туда идет?

— Потому что таковы мужчины. Они обожают совершать подвиги, и нужно им это позволять.

Объяснение это — применительно к Гриффону — не удовлетворило Азенкура.

— Должно быть, дело еще в чем-то, — сказал он.

— Ты, конечно, прав. Луи не из тех, кто готов пойти на смерть из пустой бравады. Он слишком умен для этого.

— Тогда что?

— Западня там или нет — вполне возможно, что Сесиль де Бресье в опасности. Одна эта мысль не дает ему сидеть сложа руки, невзирая на риск… В его глазах шанс, даже крошечный, помочь кому-то другому значит больше, чем почти наверняка проститься со своей шкурой. Мне думается, это довольно точное определение настоящего мужества.

Гриффон рванулся вперед, тогда как Стила, вовсю работая крыльями, догоняла его сквозь облако пыли, поднятой мотоциклом. Деревья по обе стороны дороги проносились мимо с сумасшедшей скоростью. Горгулья немного набрала высоту, а затем спикировала. Гриффон в последнюю секунду вильнул, но не сбился с курса. Заднее колесо «Непоседы» занесло. Существо ухватило лишь пустоту и проскочило дальше, издав разочарованный вой.

Гриффон резко затормозил и в конце контролируемого заноса застопорил мотоцикл. Он увидел, как горгулья промчалась мимо, а после описала широкую петлю, намереваясь возвратиться. Из внутреннего кармана куртки он выудил револьвер Эрелана. Стила уже летела к нему вдоль самой оси дороги. Гриффон вскинул оружие обеими руками, вытянув их перед собою.

Горгулья находилась в сорока метрах.

По словам эльфа, целиться нужно было в сердце. Легко сказать… Тридцать метров.

Все еще восседая на мотоцикле с ревущим двигателем, Гриффон спокойно взял существо на прицел.

Двадцать пять метров.

Ждать. Не паниковать.

Двадцать метров.

Ждать, целиться, ударить точно.

Пятнадцать метров.

Гриффон открыл огонь. Три выстрела.

Существо взвыло, выгнувшись дугой. Увлекаемое инерцией, оно перевернулось в воздухе и едва не столкнулось с Гриффоном лоб в лоб. Тот весь скорчился и обернулся назад как раз вовремя, чтобы увидеть, как горгулья падает поодаль. Полное лавы гранитное тело при ударе взорвалось; на его месте разлилась магма в сопровождении облака пара, горячего пепла и размолотой в пудру земли.

И ночь снова погрузилась в тишину.

Затаивший дыхание Гриффон с облегчением улыбнулся. Но когда он убрал револьвер в карман и про себя поблагодарил сьера Эрелана, из все еще дымящегося кратера, вырытого Стилой, появились три гротескные фигуры — крылатые и устрашающие.

Три маленьких горгульи, рожденные из раскаленной материи Стилы, уже спешили, набирали скорость и с рыком летели в сторону Гриффона.

Не веря своим глазам, он во весь опор помчался прочь.

Изабель де Сен-Жиль встала из кресла в гостиной, где царили сумрак и спокойствие, и позвала Огюста и Люсьена, которые тотчас же явились. Гному она сказала:

— Иди и подготовь машину.

— Хорошо, госпожа.

— Ты, Огюст, прихвати свое ружье.

— Мы уходим, госпожа? — спросил колосс.

— Нет. Мы ждем.

Кое-кто из фей — далеко не все — могут заглядывать в будущее. Изабель, или, скорее, Аурелия, когда-то была одной из них. За десятилетия, проведенные вне Иного мира, она утратила этот дар, и теперь у нее оставались лишь смутные, но берущие за самую душу предчувствия, которые слишком редко лгали, чтобы она прекратила им доверять.

Одно из таких предчувствий и начинало овладевать чародейкой. Скоро у нее появится возможность его проверить.

— Этьен! — окликнула она проходившего мимо слугу.

— Мадам?

— Вы можете кое-что для меня сделать.

Гриффон гнал так быстро, как только мог. Маленькие горгульи, преследовавшие его, были не так сильны, как Стила, и он мог удерживаться от них на расстоянии, если мчал изо всех сил, однако их размер и ловкость позволяли им продираться сквозь деревья. С каждым виражом маг терял в дистанции.

Одна из них уже было догнала его, когда он свернул на боковую тропинку. Листва нижних ветвей хлестала его по лицу. На неровной почве «Непоседе» приходилось туго и маг поневоле крепко сжимал руль: на каждой ямке, на каждом камне переднее колесо мотоцикла так и норовило встать поперек. Позади себя Гриффон разглядел монстров, ошеломленных на миг его внезапной сменой направления, но бросившихся за ним по пятам.

Голова у него шла кругом, он пытался понять, что их породило. Наверняка он плохо прицелился. Наверняка зачарованные пули, пролетевшие мимо сердца, сразили Стилу, но не уничтожили ее до конца. Или, возможно, Темная Королева извлекла урок из смерти первой горгульи и наделила вторую чарами, эффективными против оружия, которое отныне имелось в распоряжении врага. Так или иначе, у Гриффона в барабане оставалось всего три патрона.

По одному на каждую воскрешенную горгулью.

Ослепленный пологом ветвей, сквозь которые он прорывался, маг слишком поздно обнаружил небольшой бревенчатый мостик, перекинутый через ручей. С ревом мотора он влетел на него, и мотоцикл взмыл в воздух. Посадка была жесткой. Гриффона от удара подбросило и он на долгое мгновение завис в воздухе, цепляясь за руль. Он тяжело упал обратно в седло, и тут тропа вышла на грунтовую дорогу. Он инстинктивно повернул налево и снова дал полный газ. Ближайшая горгулья продолжала движение вперед и промахнулась. Остальные двое направились вслед за ним, заходя с флангов.

Дорога была ровной. Гриффон наконец смог выжать всю мощь из своего двигателя и немного оторваться, но это давало, вне сомнения, лишь передышку. Убийцы не сдадутся, и рано или поздно им придется давать отпор. Когда и как? Роскоши выбора магу не предоставили.

За крутым виражом Гриффон увидел ворота, перекрывающие дорогу метрах в пятидесяти впереди. Скорость, темнота, толстые стекла очков до последнего момента не позволяли ему различить черную закрытую решетку. Он затормозил и завернул мотоцикл вбок. Почти ложась набок, машина заскользила, вздымая клубы пыли. Двигатель учащенно взревел, а затем заглох. Шины мягко прижались к кованым железным воротам, широкие створки которых, обвитые цепью, едва открывались.

Гриффон соскочил и повернул к дороге. Горгульи налетали. Прочно уперши ноги в землю, он прицелился в них, сжимая рукоятку револьвера в правом кулаке, который он обхватил снизу левой ладонью. У него было три пули, и ни единой больше. Иными словами, у него не осталось права на ошибку.

Он выждал до последней секунды и открыл огонь. Три создания превосходно выделялись на фоне полной луны.

Бах!

Горгулья разлетелась в дымящиеся обломки.

Бах!

Взорвалась в воздухе вторая.

Бах!

Последняя превратилась в пепел и угли, чуть-чуть не долетев до Гриффона. Его лица коснулось горячее дуновение, слегка припудрив его.

Прошло несколько долгих секунд…

Наконец маг опустил оружие и направился к светящимся останкам. Следовало убедиться, что от злобных созданий не осталось ничего.

Не успел он сделать и трех шагов, как ворота за его спиной со скрипом отворились. Он развернулся и понял, что случай или провидение вывели его к заброшенному поместью Ля-Тур. Из врат за ним наблюдала Темная Королева в черном шелково-бархатном платье. Рядом с нею стоял Шарль Мопюи, позади них — несколько фигур в капюшонах, молчаливых и неподвижных.

Темная Королева улыбнулась:

— Мои поздравления, месье Аквамаринец.

Гриффон отчаянно вскинул глаза к своей трости, которая оставалась в чехле на «Непоседе», но с первым его движением Темная Королева подняла руку в его сторону; словно таран ударил его в грудь. Толчок оторвал Гриффона от земли и отбросил на несколько метров. Маг с болезненным стоном покатился по пыльной земле. Он попытался встать, прежде чем сдаться и потерять сознание.

— Замечательно, — сказала Темная Королева. — Теперь твоя очередь, Мопюи. Ты знаешь, что тебе следует делать.

— Да, моя королева.

Колдун поклонился и исчез со звуком хлопающей на ветру ткани.

Ощущение чьего-то присутствия в комнате заставило Изабель оторвать глаза от книги — и невозмутимо ее закрыть. В гостиной только что появился Шарль Мопюи — высокий, тощий и бледный. От огней ламп на его худом лице залегли тени.

— Добрый вечер, — произнес он.

Потревоженный Азенкур вскочил на ноги, выгнул спину и зашипел в сторону непрошеного гостя, шерсть его встала дыбом. Колдун презрительно посмотрел на испуганное животное. Глаза его сверкнули, и крылатый кот, словно подхваченный внезапным порывом ветра, отлетел к стене и ударился о нее с жалобным мяуканьем.

Баронесса не повела и бровью — не без усилия над собой.

— Это было так необходимо? — спросила она бесстрастно.

— Нет, конечно, — с усмешкой ответил Мопюи.

Она, не вставая из кресла, убедилась, что Азенкур, хотя и без сознания, дышит удовлетворительно.

Колдун игривым тоном продолжал:

— Как мне к вам обращаться? Дама Аурелия или баронесса де Сен-Жиль?

Она не ответила.

— Как пожелаете, Изабель…

— Что вам угодно, Мопюи?

— Вы не предложите мне сесть?

— Нет.

Тот тем не менее уселся в кресло и заложил правую лодыжку за левое колено, расправив двумя пальцами складку на брючине. Одетый во все черное Мопюи облачился в плащ с пелериной, доходившей ему до локтей; своего блестящего цилиндра он так и не снял. Светлые волосы колдуна доходили ему до плеч. Его левая рука небрежно покоилась на ониксовой рукоятке трости, на безымянном пальце Мопюи носил перстень с печаткой Черного Ордена, к которому он принадлежал.

— Гриффон у нас, — сказал он.

И больше ничего не сказал, заставив баронессу спросить:

— Как он?

— Был жив, когда я видел его в последний раз. То есть несколько минут назад…

— А Сесиль де Бресье?

— Что за важность?

Они смотрели друг на друга, ничем не выдавая собственных чувств.

— У вас имеется кое-что, нас интересующее… — начал колдун.

— «Нас»? — прервала его Изабель.

— Темную Королеву и меня… Отдайте нам то, чего мы хотим, и Гриффон будет жить.

— И я вам должна поверить?

— Ну еще бы! — бросил он.

Эта мысль, видимо, его позабавила. Он продолжил:

— В любом случае, мне не думается, чтобы у вас был выбор…

— Кто мне подтвердит, что Гриффон у вас в руках?

— Я. И вы же понимаете, что я не лгу, да?

Ей пришлось уступить ему эту небольшую победу:

— Пусть так… Чего вы хотите? Что у меня есть такого, что вас интересует?

Он уставился на нее.

— Вы действительно желаете в эти игры играть? — проговорил он.

— Я не понимаю.

— Отдайте мне хрустального единорога, которого вы нашли.

— Он уже у вас. Вы похитили его у нас в Поезде-Между-Мирами.

— Я с вами говорю не о том единороге.

— О каком же тогда?

— О том, которого вы украли в Рефюж-де-Сурс, из кабинета Монжарде.

Гриффон очнулся во тьме глухого и сырого подземелья. Он заворочался со скованными спереди запястьями, пытаясь распрямиться и сесть. Его грудь болела при каждом вдохе. От наручников руки зудели, и он узнал прикосновение к коже черного селена — единственного металла, устойчивого к магии. Кожаную куртку с него сняли, карманы брюк опустошили. Его перстень с печаткой все еще был на левой руке, но чтобы трость находилась где-то рядом — он сомневался.

Ничего не видя, он встал и побрел, держась вдоль каменной стены, пока не нашел дверь. Зачарованную деревянную дверь, которая болезненно ударила его током, когда он коснулся ее пальцами.

— Карнак! — чертыхнулся он от неожиданности.

— Гриффон?.. Это вы, Гриффон? — спросил приглушенный голос.

Он замер и прислушался. Его снова позвали.

— Гриффон?.. Кто бы вы ни были, ответьте, прошу вас.

Он тут же прижал ухо к стене, откуда доносился голос.

— Сесиль? — вымолвил он.

— Хрустальный единорог Монжарде? — спросила Изабель де Сен-Жиль. — Это его не хватает в вашей коллекции?

— Единственный, которого нам не хватает, — сказал Мопюи. — Впрочем, это ненадолго…

— И что вы тогда собираетесь делать?

— Это не ваше дело. Где он?

— Отличный вопрос. Я полагала, это вы его забрали.

— У Гриффона его при себе не было. Значит, он у вас…

— Нет. У меня его тоже нет.

Кулак злобного колдуна сжался на ониксовой рукояти.

— Вы играете в опасную игру, — пригрозил он. — Опасную для Гриффона…

— Я вам повторяю, у меня его нет. Я даже не знаю, для чего он нужен.

Демонстративная невозмутимость чародейки вывела Мопюи из терпения. Он вспылил:

— Отрицать бесполезно!.. Мы знаем, что вы вчера ездили к Источникам! Мы знаем, что вы встречались там с Монжарде под фальшивым предлогом!..

— И что из того?

— И что из того? — Мопюи разозлился. — И что из того?.. Вчера вечером, через каких-то несколько часов после вашего визита, мы отправили Стилу на поиски последнего единорога у Монжарде и…

— …и ваша горгулья ничего не обнаружила, — спокойно закончила баронесса.

Затем она вспомнила, что говорил один из жандармов, дежуривших у ворот приюта: кабинет директора был разгромлен. К чему такое буйство, ведь фигурка на витрине была хорошо заметна? Вот что тщетно искала горгулья. Когда она заявилась, хрустальный единорог уже исчез…

Но кто мог его взять?

Мопюи встревожился. Ему пришло в голову, что баронесса не ломает комедии.

— Вы… у вас его нет?.. Действительно?..

Та, глядя в пространство, не отвечала. Она поразмыслила, а потом улыбнулась догадке. Да, вот оно. Если Темной Королеве не досталось статуэтки, то так могло случиться только из-за того…

— Дайте мне два часа, — сказала внезапно Изабель, вставая.

Колдун последовал ее примеру.

— Куда вы идете?

— Искать вашего единорога.

— Я уже было поверил, что у вас его нет.

— Именно так. Но я знаю, где он.

— Я пойду с вами.

— Нет.

Он широко открыл глаза. Дерзость баронессы поразила его.

— И как вы рассчитываете меня остановить?

— Не я. Он.

Она указала на дверной проем. В нем появился Огюст. Держа палец на спусковом крючке, он направил сдвоенное дуло дробовика на колдуна, который презрительно усмехнулся:

— Чтобы остановить меня, свинца будет недостаточно. Вы забываете, кто я.

— Это вы забываете, где находитесь… Вы в жилище мага. Здесь сработает только магия его законного владельца.

Мопюи стиснул челюсти. Баронесса его добила:

— Какие бы заклинания и талисманы вы ни припасли, здесь они не подействуют никак. А теперь, хотите — можете верить, что Огюст не осмелится выстрелить… Осмелишься, Огюст?

— Глазом не моргнув.

— Решайте сами, Мопюи. Не волнуйтесь, я встречусь с вами и Огюстом в замке Ля-Тур через два часа. Это ведь там держат в плену Гриффона, нет?

— Там.

— Прекрасно… Огюст, подожди здесь с часок, затем сопроводи месье. Я уверена, он найдет способ прихватить тебя с собой. Все понятно?

— Да, госпожа.

Прежде чем уйти, она насмешливо подмигнула беспомощному колдуну. Соответственно указанию, отданному ей часом ранее, Люсьен Лябриколь уже ждал ее за рулем «Спайкера»…

Гриффон уселся на голые каменные плиты, прислонившись к стене, разделяющей два подземелья. Он предполагал, что по другую сторону Сесиль де Бресье сделала то же самое. Чтобы расслышать друг друга, им оказалось достаточно не понижать голосов.

— Где мы? — спросил он, убедившись, что с волшебницей Багряного Ордена все в порядке.

— В подвалах замка Ля-Тур. Или того, что от него осталось. Его забросили около столетия назад; со времен Террора^[30], собственно.

— Что привело вас сюда?

— Мои исследования. А вас?

— Я примчался к вам на помощь.

— На помощь мне? Но как…

— Я угодил в западню, расставленную Темной Королевой. Смешно, не правда ли?

— Простите.

— Не стóит.

— Все равно, это я втянула вас в эту историю.

— Не совсем, честно говоря…

Он подумал об Изабель де Сен-Жиль. Без нее и без ее обыкновения влезать во всяческие неприятности…

— Как долго вас держат взаперти?

— Я точно не знаю. Я уже давно не видела солнца. Наверное, несколько дней.

— Вам не известно, что задумала Темная Королева?

— Нет. А вам?

— Я знаю, что она собирает хрустальных единорогов Братства Ансельма Мудрого. Вам это о чем-нибудь говорит?

— Да. Как раз Братством Единорога я занималась перед тем, как попасть в когти Темной Королевы. Я никак не ожидала, что наши дороги пересекутся. Я знала, что Амбремер и мой Круг за мной наблюдают. Но чтобы в этом была замешана Темная Королева, это…

Она помолчала, затем продолжила:

— Все началось несколько месяцев назад, когда я начала собирать документы и свидетельства об Ансельме, его учениках и их героической битве с Тарквинием.

— Драконом-колдуном, — уточнил Гриффон. — Тем, от которого отреклась Мелиана, когда узнала, что он был любовником Лисандры, ее родной сестры.

— Которую тогда еще не называли Темной Королевой, да… Я не знаю, как это произошло, но до фей дошли слухи о моих изысканиях и они забеспокоились. Мне нет нужды напоминать вам о тесных связях, которые связывают Багряный Круг с троном Амбремера. Короче говоря, мне вскоре дали понять, что для меня будет лучше найти другой предмет изучения…

— Не так давно королева Мелиана и старейшина Желанкур дали мне тот же совет.

— Скоро вы поймете, почему… Что вы знаете об Ансельме и Братстве Единорога?

Гриффон изложил то, что ему недавно стало известно — в основном от Фалисьера и лорда Дансени. Он рассказал, как Ансельм и его ученики однажды предотвратили побег Тарквиния, которого Мелиана обрекла на вечное заточение и доверила сторожить Матери Единорогов. Маги одолели дракона-колдуна, но не смогли спасти Первую-из-Рода, которую Тарквиний смертельно ранил.

— Это, — сказала Сесиль де Бресье, — официальная версия, та, которую более или менее сохранила История. Истина совсем иная, как мне предстояло шаг за шагом обнаружить…

— Официальная версия?

И вот что она рассказала:

Жил-был молодой блестящий волшебник, жаждущий знаний, по имени Ансельм. На свою беду однажды он встретил чародейку, которая его соблазнила и незаметно для него подчинила своему владычеству. У этой злой чародейки, которую считали волшебницей, была единственная цель: вытащить Тарквиния из магической тюрьмы, куда его заточила Королева фей, как считалось — навечно. Однако чародейка не могла действовать в одиночку, тем более в открытую. Ласками и ложью она заразила Ансельма идеей и стремлением призвать на Землю нематериальную душу Тарквиния, дабы поработить ее и заставить раскрыть все тайны своей науки. Есть могущественное заклинание, сказала чародейка, которое позволит совершить это чудо. Но это заклинание, известное лишь ей, требовало помощи нескольких волшебников. У Ансельма сразу же возникла идея собрать вокруг себя воспитанных им учеников.

— Этой чародейкой была Темная Королева, — предположил Гриффон, вспомнив историческую гипотезу, осторожно выдвинутую Фалисьером.

— Да, — сказала волшебница Багряного Ордена. — Это была она, Лисандра, сестра-близнец королевы Мелианы. Но примите во внимание — Ансельм и его товарищи не знали, кто она такая, как, без сомнения, не знали и того, что Тарквиний был не только могущественным колдуном, но и прежде всего драконом… К тому же они не собирались освобождать его ни при каких обстоятельствах. Лишь похитить его силы…

В самый благоприятный, согласно звездам, день чародейка повела Ансельма и его конвент к каменному кругу, некогда почитаемому друидами, но уже забытому людьми. Это место, находящееся под защитой Матери Единорогов, было одним из немногих «ворот между мирами», ведущих в тюрьму Тарквиния. Маги провели ритуал. Но перед ними возник не призрак дракона-колдуна. Это был Тарквиний во плоти и крови, на пике своего могущества и гнева после столетий одиночного изгнания.

— Вот тут-то и вмешалась Мать Единорогов, — предположил Гриффон.

— Выполняя миссию, возложенную на нее Королевой Фей, она явилась из Онирии, чтобы остановить Тарквиния.

Чтобы противостоять ей, Тарквиний принял свой истинный облик — облик дракона. Разразилась ужасная битва — на виду у не верящих своим глазам, перепугавшихся магов. Все закончилось, когда Мать Единорогов вонзила свой рог в сердце Тарквиния. Тот погиб, но рог сломался, и Мать Единорогов ненадолго пережила своего противника. Предупрежденная в свой черед королева Мелиана прибыла на место трагедии слишком поздно. Тарквиния уже не стало, Мать Единорогов скончалась, а Темная Королева исчезла.

Оставались только Ансельм и шестеро его учеников, — заключила Сесиль де Бресье.

— И Мелиана их не покарала?

— Она покарала их по-своему. Она начала с того, что притворилась, будто прощает, заставила их присягнуть себе и поклясться хранить тайну. Все согласились, и первым — Ансельм. Снедаемые чувством вины, они осознали, что в ответе за смерть Матери Единорогов. Матери Единорогов, вы можете себе представить? Первородный Единорог, из чрева которого появился целый народ!.. По их вине погибло легендарное существо. Можете ли вы вообразить себе худшее преступление для мага?

— Что делает снисходительность королевы Мелианы еще более удивительной…

— Подумайте еще раз. Мелиана поступила как угодно, но только не великодушно.

— Это как так?

— Во-первых, прощая, она заручилась поддержкой нескольких магов, включая Ансельма. Нет ничего лучше, чтобы заручиться чьей-то лояльностью, чем участие в чем-то постыдном и тайном. Будьте уверены, что впоследствии Королева Фей умела напомнить это магам, чтобы использовать их в своих целях…

— А потом?

— Вот тут-то Мелиана и повела себя наиболее искусно… Ведь именно она придумала миф, согласно которому Ансельм и его сверстники прилетели на помощь Королеве Единорогов. Слишком поздно, чтобы спасти ее, но вовремя, чтобы победить Тарквиния. Целью Мелианы было не возвести магов в ранг героев. Ее целью было снять с них ответственность за смерть Матери Единорогов и возложить всю тяжесть вины на Тарквиния. Иначе говоря, на дракона…

Гриффон кивнул.

— В то время, — сказал он, — в Ином мире все еще бушевала война между драконами и феями. И драконы побеждали. Но когда единороги, до тех пор державшиеся в стороне от конфликта, узнали, что дракон убил их мать, они массово присоединялись к рядам фей.

— Это был переломный момент в войне, — продолжила волшебница. — И, как мы знаем, феи в конечном итоге победили.

Гриффон, не вымолвив ни слова, на несколько мгновений задумался.

— Вот почему трон Амбремера подозрительно отнесся к вашим исследованиям, — наконец сказал он. — А также это объясняет, почему я столкнулся с трудностями, когда повторно посетил Королевскую библиотеку.

— Что произойдет, если бы всплыло, что Королева Фей обманом убедила народ единорогов сделаться ее союзниками?

Вопрос был чисто риторическим. Волшебник тем не менее ответил:

— Разразится серьезный кризис. Во всяком случае, достаточно серьезный, чтобы опасно поколебать корону Мелианы…

Люсьен остановил «Спайкер» на порядочном расстоянии от ворот Рефюж-де-Сурс и заглушил двигатель. На звездном небе сияла полная луна. Безмолвная ночь распростерла покров своих теней вдаль, насколько хватало глаз. Все спало. Малейший шум звучал настоящим переполохом.

— Прихвати клещи, — сказала Изабель де Сен-Жиль, выходя из машины.

В сопровождении гнома она подошла к воротам и указала на запертую на замок цепь, удерживающую створки.

— Точно уверены, госпожа?

— Да.

— Знаете, если уж горгулья ничего не нашла…

— Перекусывай давай эту цепь.

Люсьен подчинился, но распахивать решетчатые ворота предоставил баронессе. Створки не скрипнули, и это его несколько успокоило. Перед ними начиналась аллея, пересекавшая небольшой лесок до лужайки перед замком, превращенным в психиатрическую больницу. В самом конце, за деревьями, можно было различить горящий в нескольких окнах свет.

— Там полно народу, — пробормотал Люсьен.

— Разумеется. Есть директор, нет директора — ты же не воображаешь, что они куда-то переведут всю лечебницу.

— Нет, но…

— Иди за мной.

Она вошла в лес и пошла по аллее к опушке. Они заметили медсестру, которая с фонарем в руке вышла из главного здания, чтобы обойти его и проверить выходы.

— А теперь? — молвил гном, размышлявший, как бы пересечь лужайку, оставаясь незамеченным.

— А теперь ты лезешь вверх.

— Чего-о?

— Помнишь Арсена?

— Мерзавчика? Который прихватывал все, что блестит?

Изабель с улыбкой посмотрела на гнома, давая ему время сообразить. Лицо Люсьена вскоре просияло.

— Вы решили, что…

— Да.

— Которое это было дерево?

— Думаю, вот это.

Она указала на дуб, на котором накануне они застали мерзавчика-клептомана, прятавшего свои сокровища. Люсьен гибко взобрался по нему, обыскал естественное дупло и вернулся к баронессе.

— Там вот это было, — объявил он, протягивая небольшой предмет, завернутый в завязанный узелком платок.

Чародейка развязала сверток и обнаружила изящную фигурку единорога. Скульптурно вырезанный кристалл словно светился в темноте. Внутри него бродили разноцветные, чуть гипнотические огоньки.

— Снимаю шляпу, госпожа, — прошептал гном.

На его восхищенном лице плясали радужные пятнышки.

— Действительно, — грациозно произнес чей-то голос. — Вы заслуживаете поздравлений, дама Аурелия.

Баронесса и Люсьен обернулись и увидели белого крылатого кота, сидящего посреди дорожки — стройное и элегантное животное, с красивой треугольной головой и большими бирюзовыми глазами. Оно сложило крылья по бокам, хвост обвил подобравшиеся вместе ноги.

— Лепанто… — бесстрастно пробормотала Изабель, узнав посланника и доверенное лицо Королевы Фей. Названный крылатый кот кивнул и сказал:

— Я искренне рад снова видеть вас, дама Аурелия.

— Пожалуйста, перестаньте меня так называть. Вы же знаете, мне больше не разрешено носить это имя.

— Как пожелаете. Но вполне возможно, что это право будет вам предоставлено снова…

Чародейка вздрогнула, не понимая.

— И чем же я обязана удовольствию встретить вас здесь?

— Ее Величество желает, чтобы вы передали ей статуэтку, которую вы только что обнаружили.

— Ее Величество? Откуда королеве знать, что…

— Она еще не знает, что вы обладаете этим сокровищем. Однако Ее Величество предвидела такую возможность и отдала весьма конкретные распоряжения. В случае…

— Как долго вы за мной шпионите?

— Я не шпионю, мадам. Я не более чем наблюдаю.

— Вы наблюдаете и докладываете. Не играйте словами.

— Чего мне хотелось бы в настоящий момент, это вернуть хрустального единорога…

— Ради чего?

— Чтобы он не попал не в те руки.

— Сожалею. К несчастью, я уже пообещала ее кое-кому другому.

— Кому?

Зачем лгать? подумала Изабель де Сен-Жиль. Вероятно, он уже и так знает.

— Темной Королеве.

— Вы же не серьезно! — возмутился Лепанто. — Вы не могли до такой степени предать трон Амбремера!

— Я никогда не предавала трона! — ответила баронесса, дрожа от гнева. — Никогда!

Белоснежный летучий кот понял, что причинил ей боль. Ошибка, которую он попытался немедля исправить:

— Прошу меня простить. Мой язык поспешил вперед моих мыслей… Вы бы легко извинили мое поведение, если бы знали, что поставлено на карту.

— Я прекрасно знаю, что поставлено на карту: жизнь лучшего из мужчин, — объявила Изабель. — И добавила для гнома: — Идем, Люсьен.

Лепанто пропустил их мимо себя, не сдвинувшись с места. Но когда они подошли к машине, то обнаружили его на капоте.

— Как бы драгоценна ни была жизнь Луи Гриффона… — начал он.

— Даже не думайте закончить этой фразы! — пригрозила ему пальцем баронесса.

— Отдайте нам единорога, и мы сделаем все возможное, чтобы спасти вашего супруга.

— Возможное?.. Мелиана пока что нам не слишком помогла.

— Ее Величество не вольна действовать открыто! Она…

— Чего она опасается?

Крылатый кот промолчал.

— И я должна вам доверять! — иронически бросила чародейка.

Она забралась на заднее сиденье кабриолета. Люсьен завел двигатель поворотом рукоятки и сел за руль. Лепанто вспрыгнул с вибрирующего капота и приземлился рядом с Изабель.

— Вы можете многое потерять… — заговорщическим тоном сообщил он.

— Это угроза?

— Нет. Обещание… Ее Величество, несомненно, будет очень признательна, если вы продемонстрируете ей свою преданность. Возможно возвратиться в милость. Вы понимаете, о чем я говорю?

Да, она понимала. Она прекрасно понимала. Это означало возвращение ко двору Амбремера. Это означало возможность жить в Ином мире. Означало, что прекратится это долгое вырождение, что шло уже полным ходом и что сделает ее — причем необратимо — человеком. Человеком, который однажды умрет от старости.

Это означало снова стать феей и вырваться из тисков времени.

Растревоженная Изабель опустила глаза и прошептала:

— Только королева Мелиана может принять такое решение…

— Я замолвлю слово за вас. Я расскажу о жертвах, на которые вы пошли. Я передам Ее Величеству, что я дал вам это обещание от ее имени. Вы же знаете, она от моих слов не откажется.

Она действительно знала.

— Подумайте обо всем, что это означает… Снова стать Аурелией…

Изабель невидяще уставилась на ночной горизонт. На ее глаза навернулись слезы.

— Уходите, — прошептала она.

— Но…

— Я же сказала вам уходить!

Твердым, хоть и затуманенным взглядом, посмотрела она на крылатого кота. Ее руки дрожали.

— Ваше предложение отвратительно, — сказала она. — Уберитесь с глаз моих.

Она наклонилась и потрясла спинку переднего сиденья.

— Трогай, Люсьен. Быстро трогай.

Машина двинулась.

Взмахнув крыльями, Лепанто уселся на рубежный знак и недвижно смотрел, как «Спайкер» удаляется в ночь.

Гриффон, у которого уже пересохло в горле, поудобнее прислонился сидя к каменной стене. Он не мог сказать, долго ли они с Сесилью переговаривались меж темницами. Час. Может быть, пару часов.

— Что случилось с Ансельмом и его учениками? — спросил он.

— Ансельм сделал всем известную блестящую карьеру и стал Ансельмом Мудрым, прежде чем исчезнуть без следа — веке примерно в XV-м.

Гриффон сам себе покивал.

Ансельм был легендой, примером для целых поколений магов. О нем ходили всевозможные слухи и мифы. Ему приписывали множество подвигов, но никто точно не знал, что с ним стало. Некоторые утверждали, что он все еще живет инкогнито среди людей или отшельником в Ином мире, возможно, в Онирии.

— Участь остальных сложилась по-разному, — продолжала волшебница. — Большинство из них отошли от мира или отказались от магии. Я сомневаюсь, чтобы сегодня из них еще многие остались живы, за исключением Пьера Монжарде, который руководит Рефюж-де-Сурс. Как видите, он не перестал по-своему служить королеве Мелиане, поскольку именно Амбремер способствовал созданию этой больницы и до сих пор ее финансирует…

— Монжарде мертв, Сесиль. Темная Королева приказала убить его… Мне жаль, что я вынужден вам это сообщить.

Наступила тишина.

Гриффон массировал свои запястья. Укусы черных селеновых наручников становились все болезненнее.

— Расскажите мне о Братстве Единорога, — предложил он.

— Я полагаю, Ансельм и его приспешники основали его без ведома королевы Мелианы. Каждый год в годовщину трагедии они собирались в тайном святилище, которое, если оно еще существует, должно находиться где-то не так далеко отсюда. Чем они там занимались, я не знаю. Я пришла в надежде обнаружить вход, когда попала в руки Темной Королевы и ее подручных.

— А что насчет хрустальных единорогов?

— Вырезаны из горного хрусталя Иного мира. У каждого члена братства такой был. Однако мои исследования не позволяют мне утверждать, что эти статуэтки были чем-то иным, кроме символа причастности.

— Тем не менее от них должен быть какой-то прок, раз их собирает Темная Королева. Но что она может хотеть с ними сделать?

— Если за нами пришли не для того, чтобы казнить, думаю, мы скоро поймем, — пообещала Сесиль де Бресье.

И действительно, в коридоре послышались приближающиеся шаги.

Щелкнули замки.

Трое человек в капюшонах и черных одеждах вывели Гриффона и Сесиль во двор заброшенного замка. Там их ждали Темная Королева, Мопюи и Изабель де Сен-Жиль, а также еще шесть прислужников, размахивающих горящими факелами. В сторонке стояли возле «Спайкера» Огюст и Люсьен. Огюст, все еще держа в руках ружье, направлял его в сторону компании королевы.

Баронессу и гнома по прибытии встретили Мопюи и Огюст, а затем их незамедлительно отвели к Темной Королеве. Изабель потребовала встречи с Гриффоном, прежде чем отдать последнего хрустального единорога, но королева и слышать об этом не захотела, и только когда Мопюи убрал драгоценную статуэтку в продолговатую коробку, с которой он не расставался, послали за обоими пленниками.

Как только они появились, обеспокоенная баронесса двинулась к ним навстречу. Гриффон — в облитой лунным светом сорочке и с серебрящимися волосами — выглядел недурно, невзирая на наручники. Волшебница, напротив, сильно ослабла и с трудом ходила. Она тоже носила на запястьях кандалы, которые не позволяли ей пользоваться магией. Прическа ее распустилась и бóльшая часть длинных, красивых черных волос свисала на грудь. Ее платье помялось, было в пятнах и местами порвано.

Ступив на неровную замостку двора, она споткнулась и вынуждена была схватиться за руку Гриффона. Изабель поспешила помочь ей выпрямиться.

— Все хорошо? — спросила она.

Волшебница кивнула, полной грудью вдыхая ночной воздух. На ее лице вновь появился слабый румянец.

— Думаю, всё обойдется, — прикинул Гриффон… — Что ты здесь делаешь?

— Спасаю твою жизнь… Я пришла вернуть последнего хрустального единорога. Пришлось либо так, либо…

— Последний единорог? Что за последний единорог?

— Объясню позже. А пока тебе надо знать, что Темная Королева собрала их все… Черный селен? — добавила баронесса, указывая подбородком на их наручники.

— Да.

Она поморщилась и взяла Сесиль под руку, а Гриффон повернулся к Темной Королеве. Последняя, великолепная и надменная в мрачном шелковом платье, бросающем фиолетовые отблески, заявила:

— Если с вашим воссоединением закончено, то мы следуем дальше…

— Следуем? — запротестовала Изабель. — Вы обещали освободить нас, как только…

— Ну конечно. Я обещала… Я обещала, и сдержу слово… Всем вам пятерым сохранят жизнь, будьте уверены. Но я не могу себе позволить отпустить вас пока что… Кто знает, что вы можете выкинуть? И потом — я хочу, чтобы вы присутствовали на последнем акте этой пьесы… А вот присутствие слуг на нашем торжестве не обязательно.

Она указала на Огюста и Люсьена, добавив:

— Связать их.

Огюст крепче сжал ружье. Прислужники замялись.

— Вы действительно желаете кровавой бани? — спокойно спросила Темная Королева у Гриффона и Изабели.

Прислужники уже доставали револьверы из-под своих ряс с капюшонами. Напряжение под пологом полнейшей тишины ночи начало накаляться.

— Уступи, Аурелия, — посоветовал Гриффон. — У нас нет выбора.

Баронесса на мгновение задумалась.

— Сдайтесь, — сказала она наконец. — Брось ружье, Огюст.

Колосс и гном неохотно подчинились.

Пока их привязывали к кабриолету, Гриффон незаметно огляделся в поисках своей трости. Он увидел ее в руке Мопюи, натянувшего перчатки.

Это было первое хорошее известие за долгое время.

Темная Королева и Мопюи, возглавившие освещенную факелами процессию, а также ее приспешники, окружавшие Гриффона, Изабель и Сесиль, покинули двор замка Ля-Тур, пересекли подъемный мост, опущенный навечно, и по тропинке вошли в лес.

— Куда мы идем? — тихо спросила баронесса.

— Скорее всего, в святилище, — ответила волшебница.

— Какое святилище?

— Святилище Братства Единорога, — пояснил Гриффон.

Они вышли к пруду, который спокойными своими водами омывал островок, окруженный тростником и увенчанный плакучими ивами. На берегу, позади завесы деревьев, виднелись остатки башни. Все, что от нее осталось — помимо валяющихся рядом обломков — это неровная круглая стена, заросшая кустами и сорняками. Прислужники принялись расчищать внутреннюю часть руин. Поскольку большая часть работы уже была выполнена, вскоре обнаружилась большая шестиугольная плита, покрытая лишайником.

Темная Королева подошла ближе и протянула в ее сторону руку. На камне проступил сверкающий узор в виде вставшего на дыбы единорога, плита задрожала, треснула и напоследок распахнулась, точно люк, обнажив древний механизм.

Появился лестничный пролет, ведущий под землю в направлении пруда.

— Наконец-то! — пробормотал Мопюи.

Темная Королева улыбнулась и прошла первой. Спустившись по лестнице, она открыла деревянную дверь, на которой вновь был выгравирован вставший на дыбы единорог. Затем процессия, выстроившись гуськом, двинулась вдоль длинного каменного коридора с лужами застоялой воды. В его торце они натолкнулись на точно такую же дверь, как предыдущая. Гриффон предположил, что они, должно быть, сейчас под островом. Однако когда он в свой черед переступил порог, его охватила на миг странная дрожь.

Сесиль с Изабелью одновременно почувствовали то же самое. И волшебница, спускаясь по узковатой винтовой лестнице, прошептала:

— Мы покинули Землю.

— Мы в Ином мире, — подтвердила баронесса.

Гриффон просто кивнул.

Где-то ступеней через пятьдесят объявился последний коридор, выдолбленный в скале, а затем — решетка кованых железных врат. И вот все в молчании вошли в святилище Братства Единорога.

Это была огромная естественная пещера. Казалось, она простирается далеко в темноту, туда, где плескались черные воды подземного озера. Возле берега огромным кругом была вычерчена пентаграмма с замысловатыми узорами, врезанными в неровную землю. В центре возвышался алтарь из тесаного камня. Вокруг него, по периметру пентаграммы, стояло семь пюпитров из черного дерева. С потолка свешивались колоссальные сталактиты; тут и там вырастали из пола сталагмиты — хотя этих было меньше. Пламя факелов окрасило стены в янтарный цвет и отбрасывало повсюду дерганые тени.

— Добро пожаловать, — сказала Темная Королева. — Никто сюда не проникал на протяжении поколений, и долгое время еще никто не вернется. Так что я вам предоставляю довольно редкую привилегию.

Его голос гулко разносился под скальным сводом.

— Для чего мы сюда пришли? — спросил Гриффон.

— Скоро поймете, — ответила она; Мопюи же тем временем протянул ей продолговатую коробку, которую принес с собой.

Затем колдун занялся Гриффоном, Сесилью и Изабелью. Он заставил их отступить в сторону и велел двум подручным, вооруженным револьверами, не спускать с них глаз.

— И ни слова, — сказал он, взмахнув тростью Гриффона. — Ни жеста. Иначе…

Закованный в наручники маг просверлил его взглядом.

Темная Королева открыла коробку с хрустальными единорогами и обошла прочих семерых прислужников, занявшим свои места за пюпитрами. Каждый получил по своей статуэтке, протянув за ней вперед руки и почтительно склонив голову. Затем злая чародейка направилась в центр, к алтарю.

— Пора, — прошептала она.

Все разом расставили единорогов — мордой к алтарю — на пюпитрах, в небольших углублениях, отведенных для этой цели.

Сначала ничего не происходило, пока фигурки магически не озарились. Их свечение стало ярче, дошло до ослепительно-белого, и вдруг сконцентрировалось. Из каждого хрустального единорога вырвалось по лучу, встретившимуся с остальными над алтарем, и там возник столб света, уходящий из пола до потолка. Утонувший в сиянии алтарь пропал из виду. Стало слышно, как скрежещет камень о камень…

Затем все прекратилось.

Алтарная доска перед Темной Королевой поднялась, и явилась бархатная подушка, на которой лежал витой рог цвета слоновой кости длиной с предплечье.

— Клянусь стоячими камнями Карнака! — тихо вырвалось у Гриффона.

— Это… — начала Сесиль де Бресье.

— …Большой Рог, — закончила баронесса, не в силах поверить. — Матери Единорогов…

— …тот, что убил Тарквиния и сломался, пронзив его сердце, — заключил волшебник.

Откуда Темная Королева узнала, что Ансельм и его соратники прибрали это сокровище? Откуда она знала, где оно хранится? Кто открыл ей значимость хрустальных единорогов? Гриффон подумал, что ответ уже не имеет значения. С другой стороны — то, каким образом Темная Королева намеревалась использовать этот легендарный рог, ему было очевидно…

Он заставил себя не шелохнуться, когда Темная Королева схватила реликвию и потрясла ею в высоко вскинутой руке. Она, торжествуя, повернулась к зрителям:

— Знаете ли вы, что я держу?

Никто не ответил.

— Ни больше, ни меньше, как вечную жизнь! — провозгласила она.

Гриффон и Изабель переглянулись. Они поняли, хотя и слишком поздно.

Драгоценная кость обыкновенных единорогов обладает могучими целебными свойствами и используется, будучи измельченной в порошок, при составлении эффективных противоядий от отравления. Понимая это, легко было представить себе огромную силу Великого Рога, того самого, что когда-то произрос изо лба Изначального Единорога. Он был главным ингредиентом абсолютного лекарства.

Лекарства от смерти.

Темная Королева, несмотря на свои познания в Великом Искусстве и необычайное могущество, была всего лишь чародейкой. Ее долгое изгнание из Иного мира обрекло ее, как и Изабель, на преображение в человека. Ей было суждено состариться, увянуть и умереть. Конечно, для нее время текло медленнее. Но роковой день настанет. Неотвратимо. Если только не найти средства обмануть судьбу.

И ныне Темная Королева держала это средство у себя в руках.

— Ни больше, ни меньше, как вечную жизнь… — повторила она про себя, кладя рог обратно на алтарь.

И так и стояла, поглаживая его почти любовно, когда ее внимание привлек отдаленный топот — медленный и размеренный.

Темная Королева выпрямилась и прислушалась, всматриваясь в темнеющую ширь подземного озера. И ей в этом вторил, затаив дыхание, практически каждый. Все, как и она, теперь слышали равномерную поступь. А именно — постукивание копыт, и оно приближалось.

— Смотрите! — прошептал Гриффон.

По поверхности черной воды пробежала рябь. Затем показалась голова лошади, грива, забелела грудь. Не торопясь, прогулочным шагом из озера вышел единорог. Он не был сложен из плоти и крови. Смутно-полупрозрачный и окруженный голубоватым сиянием, он был призраком, фантомом, может статься — грезой из мира снов. Изо лба его выдавался пенек обломанного рога.

— Невозможно! — вымолвила Сесиль, которую качало от усталости и волнения.

— Мы в Ином Мире, — сказала Изабель де Сен-Жиль. — Возможно все.

Величественное создание с серебряными копытами остановилось на берегу и оглядело ошеломленную публику. Оно уступало ростом лошади; притом превосходило изяществом. Однако от всего его существа веяло впечатлением силы, еще более подкрепленное безмятежной манерой поведения. Казалось, ничто не в силах ей грозить или к чему-то принудить.

Прислужники заволновались, хотя они не решались отступить и наблюдали за реакцией Темной Королевы.

— Кто… кто ты? — запнулась та.

— Вы это прекрасно знаете! — громовым голосом вмешался Гриффон неожиданно для всего сборища. — Вернулась из небытия Мать единорогов, чтобы в последний раз помешать вам творить зло. Отступитесь, Лисандра. Быть может, еще не поздно!

— НИ ЗА ЧТО! — взревела Темная Королева.

Единорог резко поднялся на дыбы и заржал.

— БЕРЕГИСЬ! — предупредил Гриффон.

Он развернулся к Изабели и Сесиль, и заслонил их своим телом в ту секунду, когда копыта поразили камень. От места удара по пещере раскатилась синяя волна и затопила все. Прислужники бросились на землю. Мопюи съежился в углу. Сама Темная Королева вскрикнула от ужаса, но осталась стоять.

Гриффон оглянулся через плечо и увидел ее, раскинувшую руки навстречу волне света. Она уже выглядела не более чем застывшим силуэтом посреди ослепительного шторма. Затем ее тело словно превратилось в песчаную статую на пути яростного урагана…

Чтобы смахнуть ее прочь, хватило единственного мгновения.

Буря мгновенно улеглась. Темной Королевы более не было. Призрак Матери Единорогов исчез. И пока все понемногу приходили в себя, наручники Гриффона и Сесили со звоном упали на землю.

Маг отреагировал немедленно. Он застал своего охранника врасплох прямым ударом правой в лицо, оглушил его ударом слева снизу в подбородок, и наконец вырубил пинком ногой в челюсть. Несчастному, приглядывавшему за баронессой, повезло не больше: она схватила его за плечи и сильным ударом колена заставила сложиться пополам. Маневру этому, конечно, не хватало элегантности, однако не эффективности. Что ж, не все на свете — знатоки французского бокса.

В этот момент по пещере разнесся рокот начинающегося катаклизма. Стены начали сотрясаться от глухого гула. Воды озера закипели. С высоты посыпались обломки камней и клубами повалила пыль. Откололся какой-то сталактит, разнеся вдребезги пюпитр и вызвав панику.

— БЫСТРО! — велел Гриффон, утаскивая обеих женщин к выходу.

Совсем обессилевшая Сесиль де Бресье больше спотыкалась, чем шагала. Изабели пришлось поддерживать ее, пока Гриффон расчищал им путь сквозь толпу прислужников, хлынувших обратно к воротам. Маг пробирался сквозь град камней. В нескольких дюймах от него рухнула глыба. Другая пробила череп какому-то несчастному. Еще одному раздробило плечо.

Гриффон выходил последним, толкая перед собой Изабель и Сесиль. В какой-то момент он оглянулся через плечо и увидел, как пытается встать Мопюи. Решение пришло во мгновение ока: он вернулся в пещеру и закрыл решетку ворот.

— Луи! — воскликнула баронесса, оборачиваясь; волшебница все еще цеплялась за ее руку. — Луи, что ты делаешь?

Она схватилась за прутья, но Гриффон уже задвинул засов.

— Беги! — крикнул он.

Позади него выпрямлялся Мопюи. Его одежда дымилась; одна сторона лица была обожжена. Сакральная магия Матери Единорогов сурово с ним обошлась.

— Нет! — вырвалось у Изабели.

— Спаси Сесиль! Без тебя ей не справиться!

— А ты?

— Я еще не закончил здесь.

— Это самоубийство. Все рухнет!

— Я к вам присоединюсь!.. Обещаю тебе…

Их пальцы соприкоснулись меж прутьев решетки, их глаза встретились.

— Я… — начал он, волнуясь.

— Я знаю, — молвила она.

Все еще глядя глаза в глаза, они разом отодвинулись от разделявших их ворот. Гриффон отвернулся первым, решительно взглянув в лицо приближающемуся колдуну. Тот зловеще улыбнулся. Он по-прежнему сжимал трость волшебника.

Гриффон простер руку к своей собственности, на миг сосредоточился и произнес: «Эл’Т!»

Трость было захотела перепрыгнуть к законному владельцу, но Мопюи сжал кулак и удержал ее в вытянутой руке. На этот рефлекс Гриффон и рассчитывал. Все так же концентрируясь, он повращал открытой ладонью. Движение передалось синему с золотом набалдашнику, который тут же стал вывинчиваться. Обнаженный клинок, таившийся в трости, скользнул по воздуху в сторону волшебника, который схватил его.

Разъяренный Мопюи отбросил бесполезные деревянные ножны и отступил на несколько шагов.

— Дуэль? — сказал он. — Ладно.

Колдун сбросил просторный плащ и вытащил из-под куртки свой крис. Он ладонью приласкал волнистое лезвие малайского кинжала, которое, словно стальная змея, удлинилось и превратилось в меч.

— Вот мы и на равных, Гриффон.

Двое мужчин смерили друг друга взглядами. Пещера вокруг них все еще сотрясалась от страшных толчков. Из ее глубин доносились оглушительные раскаты, похожие на далекие артиллерийские залпы. Выкрашивались куски скал. С потолка слетал пластами камень и смертоносные сталактиты. Землю изрезали внезапно раскрывающиеся трещины. Вихрем кружились облака пыли под оглушающее — словно наступал конец света — громыхание.

— ЗАЩИЩАЙСЯ, КОЛДУН!

Гриффон пошел в атаку.

Раздался треск первого столкновения магических клинков, и смертельная схватка началась.

Поддерживая Сесиль, как могла, Изабель шаг за шагом отступала по коридору, то и дело взглядывая в сторону пещеры.

— Оставьте меня, — прошептала измученная волшебница, когда они достигли подножия винтовой лестницы. — Я… Я не дойду…

— Да нет же!.. Поверьте мне…

— Нет… Я…

— Послушайте, Сесиль. Я вас недолюбливаю, понятное дело. Но я согласилась оставить Луи только потому, что кто-то должен был вернуть вас на поверхность… ТАК ЧТО ВСТРЯХНИТЕСЬ!

— Хо… хорошо…

— Прекрасно, — сказала Изабель, тут же успокоившись. — Рада нашему согласию.

Она закинула руку волшебницы себе на плечо, придерживая ее за запястье и обняв за талию.

— Готовы? — спросила она.

— Готова.

Казалось, подъем длился вечность. Лестница была слишком узкой, чтобы двое людей могли подниматься в ряд, и чародейка шаг за шагом скорее вытягивала Сесиль, чем помогала ей идти. Это упражнение ее вымотало. На полпути она остановилась на мгновение, чтобы перевести дух. Сотрясавшие пещеру толчки доставали даже сюда. Сильный грохот заставил содрогаться самые ступени. Следовало убираться.

Когда они наконец достигли вершины лестницы, Сесиль де Бресье потеряла сознание и превратилась в мертвый груз. С баронессой дело обстояло немногим лучше. Ее горящим легким не хватало воздуха. Острая боль парализовала мышцы. Ее рассудок затягивало туманом, а перед глазами плясали искры.

Она уложила Сесиль на плиты пола и упала рядом с ней. Все ее тело жаждало передышки, она чуть не падала в обморок. И тогда подземелье сотряс невиданной силы толчок. От винтового спуска донесся грохот обваливающихся камней — вместе с клубами пыли. Изабель поняла, что лестница сейчас рухнет, а за ней и коридор. С последним приливом энергии она подхватила волшебницу под мышки и, отступив назад, попыталась оттащить тело еще немного. Баронесса продержалась несколько метров, прежде чем ее руки разжались. Она села на землю, тяжело вздохнула, но не сдалась. Не вставая, она схватила Сесиль за ворот и потянула, пытаясь отползти. Но эти отчаянные усилия оказались тщетными. Последние силы покинули Изабель, она легла и, прежде чем закрыть глаза, подумала о Гриффоне.

Внезапно ее подхватили чьи-то руки — могучие руки. Они подняли ее.

Когда ее понесли прочь, она приоткрыла веки и узнала знакомое лицо.

— Как хорошо тебя видеть, Огюст.

Колосс не ответил. Она на мгновение обрела ясность и охнула:

— А Бресье? Ее нельзя бросать! Ее нельзя…

— Все в порядке, госпожа. О ней позаботятся.

— Кто?

— Полиция.

На этот раз Изабель де Сен-Жиль окончательно потеряла сознание.

Над кронами деревьев заалело солнце. В спокойствии рассвета воспевали его пришествие птицы. Мерцала поверхность пруда Ля-Тур, покрывшаяся морщинками под ласковым ветерком. Лес начинал наполняться шумом. День сулил быть прекрасным.

Баронесса стояла на берегу — недвижная и сумрачная, с растрепанными волосами и перепачканным лицом. Она стискивала в руках за края воротник мужской куртки, накинутой на ее плечи. Островка, покрытого ивами и окаймленного тростником, перед ней больше не оставалось; его поглотила катастрофа, которая затопила подземелье и — далеко позади границы между мирами — навсегда уничтожила святилище Единорога.

Гриффон так и не появился.

Вокруг царила суета. Жандармы под руководством Фарру заканчивали обследование местности. Другие присматривали за выжившими прислужниками, ожидавшими, когда их уведут. Закованные в наручники, с надвинутыми на опущенные головы капюшонами, теперь они были всего-навсего жалкой кучкой глупцов, карикатурно выглядящих в своих черных одеяниях из мешковины. Сесиль де Бресье, которую спас инспектор, пока Огюст уносил Изабель, все еще не пришла в сознание; однако ее жизнь была вне опасности. Она лежала на одеяле, а рядом с ней стоял Люсьен и ожидал, когда за ней приедет конная карета скорой помощи. Чувствующий себя неловко Огюст ждал рядом со своей госпожой.

— Вы пришли меня арестовать? — спросила она не оборачиваясь, когда к ней подошел Фарру.

— Арестовать вас?

— Вы ведь знаете, кто я, да? И чем я зарабатываю на жизнь… Не говоря уже обо всех вопросах, которые вы, без сомнения, хотите мне задать…

В ее голосе не слышалось ровно никаких эмоций.

— У меня нет ни малейшего желания надевать на вас наручники, мадам. К тому же — не будь вас…

Собственно, это она, положившись на магическую интуицию — еще до того, как Мопюи пришел торговаться за жизнь Гриффона, — послала Этьена предупредить полицейского о месте и времени, когда должна разыграться развязка этого дела. В то время она еще не знала всех тонкостей и деталей. И все же предвидела верно.

— Не скрою, я надеялась увидеть вас раньше, — сказала она.

— Мы не в Париже, мадам. Здесь не моя юрисдикция… Мне потребовалось время, чтобы связаться с местным отрядом жандармерии и мобилизовать его. Когда телефоны будут установлены повсюду, все, вероятно, будет происходить гораздо быстрее.

Она по-прежнему вглядывалась в заброшенный пруд. Фарру продолжил:

— Все равно, вы хорошо сделали, что доверились мне. Если бы вы с Гриффоном поговорили со мной раньше, может быть…

Он прикусил язык, обругав себя за то, что помянул Гриффона вот так, с упреком. Баронесса не отреагировала.

— Как вы сюда попали? — спросила она после неловкого молчания.

— Извините?

— Когда вы прибыли со всей своей кавалерией в замок, вы нашли привязанных к автомобилю Огюста и Люсьена, правильно?

— Сказать правду, Лябриколь как раз кончал выпутываться…

— Но они с Огюстом не знали, куда нас увели. А досюда от замка ведет тропка в добрый километр длиной. Ночью можно было искать часами и заплутать невесть где, прежде чем найти вход в подземелье.

— Это так важно?

— Я полагаю, да.

— Нам повезло. С нами был один старик. Он-то и привел нас сюда.

Она впервые взглянула на него.

— Один старик?

Фарру смутился и пожал плечами.

— Бродяга, отшельник, он вроде бы обосновался в развалинах замка…

— Где он? Я хотела бы поговорить с ним.

— У нас были дела посерьезнее, и он удрал. Этим людям не по душе форма, понимаете?..

— Как он выглядел?

— Как полоумный старикан, одетый в лохмотья. Косматая седая борода и шевелюра. Он опирался на большую палку, появился непонятно откуда…

— Он говорил только с вами.

— Да.

— И только вы его видели…

— Да.

Он отвечал, словно сомневаясь уже в своих словах, в своей памяти.

— Вы знаете, кто это был? — спросил он.

— Нет, — солгала чародейка.

«Ансельм Мудрый», — подумала она. «Или его призрак. Пришел в последний раз, чтобы попытаться исправить ошибку, совершенную в прошлом…»

— ГОСПОЖА!

Они обернулись.

Их подзывал Люсьен со стороны дерева, под которым лежала Сесиль де Бресье.

Они поспешили туда. На полпути Фарру перехватил полицейский, и Изабель продолжила путь одна. Она опустилась на колени рядом с волшебницей, которая пришла в сознание, хотя все еще была слаба.

— Я хотела поблагодарить вас, — прошептала та, поднимая безвольную руку.

Изабель обхватила ее ладонь своими.

— Забудьте об этом, Сесиль. Отдохните…

— А… Гриффон?

— Все еще там.

— Но Люсьен только что сказал мне, что…

— …что этот проход в Иной мир обрушился, да.

— И это значит?..

— Нет, Сесиль. Он жив. И он обещал вернуться… А если не вернется, я пойду его искать.

Однако показная уверенность баронессы на деле была довольно хрупка; ее голос чуть подрагивал.

— Мне… — выговорила волшебница. — Мне… жаль.

— Чего жаль? — ответила та уже резче. — Я же вам говорю, что он жив! Жив!

— Полегче, госпожа, — прошептал Люсьен.

Она сообразила, что слишком сильно сжимает руку Сесили, и отпустила, глаза ее увлажнились.

— БОЖЕ МОЙ, СМОТРИТЕ! — раздался внезапно с берега крик Огюста.

Исполнившись надежды, Изабель обернулась и встала. Огюст — вместе с Фарру, следующим за ним по пятам, — стоял уже по пояс в воде и с трудом продвигался к человеку в белой рубашке, который вынырнул из глубин и пытался добраться до суши.

Баронесса бросилась вперед.

— ЭТО ГРИФФОН! — воскликнул Лябриколь.

— Сюда! НА ПОМОЩЬ! — крикнул Фарру, бросаясь выручать мага.

Они с Огюстом подхватили волшебника под руки и помогли дошагать до берега. Подоспели жандармы — заинтересованные, но ничего не понимающие. Баронесса протиснулась между ними и бросилась в пруд. Она двигалась размашистыми шагами, с отяжелевшими от воды юбками, поднимая множество брызг, и совершенно обессилела к моменту, когда встретилась с Гриффоном и его спасителями. Она обхватила его голову обеими руками и подняла к нему измученное, но радостное лицо.

— Вы хоть не очень волновались? — сказал Гриффон.

— Болван! Трижды болван!

— Я тоже очень рад снова тебя видеть.

— Но что тебя дернуло играть в героя? А? Что тебя дернуло?

— Ты не могла бы больше не трясти мою голову точно яблоню? У меня был трудный день, и я слегка устал.

Успокоившись и еще сильнее разозлившись, что он заставил ее беспокоиться, Изабель отошла в сторону, чтобы дать Огюсту и Фарру вынести спасенного. Когда тот позволил себе рухнуть на поросший травой берег, она обнаружила, что Гриффон ранен. Рубашка мага, разорванная на боку, порозовела там, где в промокшую ткань впиталась кровь. Сам он все еще сжимал в правом кулаке свою трость-шпагу.

— Всё в порядке, — сказал он. — Ничего серьезного. Как вы здесь оказались, Фарру?

— Я тебе позже объясню, — веско вмешалась баронесса, прежде чем инспектор успел ответить. — Что там произошло?

Гриффон с помощью Огюста сел.

— Когда пещера полностью обрушилась, я прыгнул в озеро и постарался уплыть так далеко, как только смог. Не знаю сам, как мне удалось вернуться.

— Мопюи?

— Я оставил его умирать. Но сорняки цепляются за жизнь долго.

Он закашлялся, выхаркнув немного воды. Изабель отерла ему рот краем своего рукава.

— Спасибо, — сказал он. — Прости… А что Сесиль?

— Жива. Но ты мог бы начать с вопроса, как дела у меня.

— Но я же вижу, что у тебя все чудесно!

— Чудесно? Да ты шутишь!

— Что пошло не так?

— Это неважно.

Если бы Изабель де Сен-Жиль участвовала в олимпиаде по притворству и бесчестности, ее увенчали бы лаврами — а потом дисквалифицировали как явную профессионалку.

— Как подумаю о том, на какой риск ты пошел! — тут же продолжила она, явно желая сменить тему. — И совершенно попусту!

— Попусту? А как тогда насчет этого?

И тогда, широко улыбнувшись, он вытащил из-под рубашки витой рог Матери Единорогов цвета слоновой кости.

— Безусловно, — признала баронесса. — Это уже кое-что.

Прекрасным летним днем Луи Денизар Ипполит Гриффон бодро спускался по ступеням посольства Амбремера в Париже. Свежевыбритый маг — в сером костюме и фетровой шляпе в тон, — левой рукой опираясь на трость, вел под руку Сесиль де Бресье. Последняя, элегантная и улыбчивая, выглядела полностью оправившейся от испытаний, перенесенных в последние дни. В любом случае — она выглядела гораздо лучше, чем когда мы ее оставили незадолго перед тем, как карета скорой помощи увезла ее прочь от пруда поместья Ля-Тур.

На тротуаре волшебник галантно распрощался с волшебницей, благосклонно подавшей ему руку для поцелуя, а затем севшей в фиакр. Гриффон проводил взглядом уезжающую карету, затем пересек улицу и подошел к синему «Спайкеру» с поднятым верхом. Огюст, одетый словно шофер из богатого семейства и в блестящей фуражке, ждал за рулем. Люсьен Лябриколь сидел рядом с ним, оглядываясь по привычке по сторонам.

— Итак? — произнесла Изабель де Сен-Жиль, когда Гриффон нагнулся через проем к заднему сиденью, на котором она расположилась.

— Все урегулировано, — сказал он. — Я передал Большой Рог, он вскоре пополнит Королевскую сокровищницу Амбремера. Как и ожидалось, нас очень благодарят и просят никогда ни словом не заикаться об этой достойной сожаления истории. Это маленький неприятный секрет, который должен остаться между нами и троном Амбремера. Ради всеобщего блага и сохранения мира в Ином мире, разумеется…

— Разумеется, — иронично ответила баронесса в том же ключе, что и Гриффон. — Королеве Мелиане все хорошо, что хорошо кончается, и такая жалость, что она когда-то втянула народ единорогов в войну, которая никого не касалась, кроме фей и драконов…

— Посол дал мне понять, что Амбремер связался с французским правительством от вашего лица. Органы правосудия вас не побеспокоят.

— Это уже что-то… А Темная Королева?

— О ней не упоминалось… Мать Единорогов нанесла ей жестокий удар, и не думаю, что мы с ней скоро повстречаемся в любом из Трех Миров…

— Но она вернется.

— Да.

Они обменялись долгим взглядом. Наконец баронесса кончиком зонта притронулась к плечу Огюста, и тот стал заводить автомобиль.

— Сядете, Луи? — спросила она, когда двигатель запустился.

— Нет, вы же уезжаете.

Он указал на тяжелую дорожную сумку, лежащую рядом с ней, но она настаивала, стараясь не выдать заинтересованности слишком явно:

— В это время года побережье Нормандии великолепно…

— Я знаю, но мне бы хотелось провести какое-то время дома, не выходя наружу.

— У меня сложилось впечатление, что от этой истории у вас остался горький привкус.

— Вовсе нет.

— Что же тогда?

Внезапно посерьезнев, он признался:

— Я слышал о предложении, которое вы получили.

— О котором?

— Вы прекрасно знаете, Аурелия… Вас вернули бы в милость… в обмен на последнего хрустального единорога…

Она нежно улыбнулась ему и положила руку на дверцу. Руку, которую он взял в свои ладони.

— Я представляю, что это была за жертва, — сказал он. — Ты не обязана…

— Ты говоришь глупости, Луи.

Ее захлестнули эмоции. Она убрала руку.

— До встречи, Луи.

— До встречи… И спасибо.

Она пожала плечами с притворным равнодушием.

— Жизнь — это трагедия, над которой можно посмеяться, Гриффон. И все со мной в порядке, не волнуйтесь.

Огюст понял, что пора трогать, и включил передачу. Гриффон провожал машину взглядом, пока она не скрылась за углом, на пути в Нормандию.

Внезапно оказавшись в одиночестве под палящим солнцем, он сказал себе, что давненько уже не бывал в Довиле^[31].

Название связано с изменением архитектурного облика Парижа в эпоху Наполеона III, проводившегося бароном Жоржем-Эженом Османом. — (здесь и далее примечания переводчика).

Бельвиль — парижский квартал в 20-м округе. В описываемое время — скорее квартал простонародья (с 20-х гг XX века — иммигрантский).

Фамилия Огюста — фр. Magne — означает «могучий» или «свирепый воин».

Фиакр — городская карета, четырехколесная и четырехместная, запряженная одной или двумя лошадьми и управляемая кучером. Как правило, фиакры были наемными экипажами и арендовались для перевозки людей на определенный почасовой срок.

Часто под этим подразумевают одноименную улицу, идущую вдоль набережной, а точнее — находящееся на этой улице французское министерство иностранных дел.

Освежающий напиток из воды, настоянной на корне солодки, и лимона.

Вернёмся к нашим баранам (фр. «revenons à nos moutons», цитата из фарса «Адвокат Пьер Патлен», около 1470) — призыв к говорящему не отвлекаться от основной темы; констатация говорящим того, что его отступление от темы разговора окончилось и он возвращается к сути.

Т.е. 1715–1723 гг.

Название Ambremer можно перевести как «Янтарное море», однако с чем именно оно связано (а также детальная география Иного Мира) — пока неизвестно. Возможно, с янтарным цветом глаз некоторых фей, в которых так легко утонуть?

Premier — первый (фр.)

На заре телефонизации для лучшего запоминания номеров их первые цифры заменяли буквами. Что касается собственно Броселиáнда (в данном случае говорящем о букве Б в номере), то это сказочный лес, известный в первую очередь как место действий средневековых легенд о короле Артуре, в том числе романа Кретьена де Труа «Ивэйн, или Рыцарь со львом».

Мари-Жорж-Жан Мельéс (8 декабря 1861, Париж — 21 января 1938, там же) — французский режиссёр и артист цирка, один из основоположников мирового кинематографа, изобретатель первых кинотрюков и пионер кинофантастики. Самая известная из его короткометражек — немая фарсовая комедия «Путешествие на Луну» (1902 г.).

Более известной в России как Гранд-Оперá.

Один из респектабельнейших аукционных домов во Франции.

Доброе утро (англ.)

Эдвард Джон Мортон Дракс Планкетт, 18-й барон Дансени (24 июля 1878, Лондон, — 25 октября 1957, Дублин) — ирландский англоязычный писатель и поэт, один из зачинателей жанра фэнтези. Аристократ. Больше известен под именем Лорд Дансени. (Википедия)

Живописный район в Париже.

К описываемому времени торговая империя Феликса Потена (точнее, его наследников) владела десятками магазинов и фабрик. С первых универмагов Потена была списана идея Елисеевских магазинов.

Набережная Орфевр находится на острове Ситэ в Париже (Франция). Вдоль набережной Орфевр расположилось крыло здания Дворца Правосудия, в котором размещается полицейское управление. Именно тут долгое время работал комиссар Мегрэ — персонаж Сименоновских произведений.

«Le Petit Journal» (с фр. — «маленькая газета») — ежедневная парижская газета, выходившая с 1863 по 1944 год.

De Dion-Bouton — одна из наиболее известных французских автомобильных фирм конца XIX — начала XX века.

Комиссар Поль Валантэн, инспекторы Марсель Террассон и Гюстав Пюжоль — ведущие персонажи французского популярного ТВ-сериала «Бригады Тигра» (1974–1983, 36 серий). Собственно, инспектор Фарру тоже очень похож на комиссара Фару из другого детективного телесериала о похождениях частного сыщика Нестора Бурма (1991–2003, по произведениям Лео Мале).

Главное управление общей разведки Франции (RG) (фр. La Direction Centrale des Renseignements généraux) — бывшая разведывательная спецслужба, призванная обеспечивать государственную безопасность Франции от внутренних угроз (политическая полиция), подчиняющаяся Генеральному управлению Национальной полиции. Её цель — информировать правительство о любых внутренних действиях, которые могут нанести ущерб государству. Реформирована в 2008 г.

От божества Онира (Онироса), бога вещих и лживых сновидений.

Он же путеочиститель.

Имеется в виду т. н. каска Адриана.

Карнакские камни — условное название крупнейшего в мире скопления мегалитических сооружений около французского города Карнак в Бретани.

Refuge des Sources — Приют на Источниках (фр.)

Т.е. патологические лгуны.

Имеется в виду период Великой французской революции, а именно с 1793 по 1794 гг. после провозглашения Первой Республики.

Довиль (фр. Deauville) — небольшой городок в двух часах езды на поезде или автомобиле от Парижа, построенный в XIX в. как курортное место для парижской знати. Ах да, он расположен на побережье Ла-Манша, регион Нормандия.