— Левицкая, успокойся, — голос Ольги давит на перепонки. — Ты сделала все, что могла. Ты не Бог! Отслойка огромной площади. Гипоксия была неизбежна. Судя по карте, у нее проблем с беременностью куча была. Хватит казнить себя.

Вытираю сопли, но в глаза посмотреть Ольге не могу. Ну почему я не смогла? Ведь сложнее случаи были. Что за день сегодня уродский!

— Сейчас воды принесу. Сиди здесь в подсобке и не высовывайся. Не хватало, чтобы твою истерику сотрудники видели. Тоже мне. Несгибаемая леди, а на деле простая рефлексивная идиотка. Сопли утри!

Как только закрывается дверь, содрогаюсь от рыданий. С некоторых пор у меня есть причина горевать, когда деток не удается спасти. Но я борюсь с собой. Не зря на психолога кучу денег трачу. Вот только сегодня прокололась и заплакала.

Истерзанная аварией пациентка скончалась на операционном столе. Травмы не совместимые с жизнью. До нас довезли просто чудом, а здесь я ее потеряла.

— Успокоилась?

Киваю. Беру воду и судорожно делаю первый глоток.

— Все. Все нормально.

— Вот что, дорогая. Это был первый и последний раз. Тебя из Москвы прислали с лучшими рекомендациями, так что соответствуй. Поняла? — строгие слова приводят в чувство. — Меня не волнует, что там у тебя произошло, плевать. Здесь я желаю видеть лучшую из лучших. Ты ученица Горицкого. Го-риц-ко-го! Вспоминай. Еще один фортель и не обижайся. И да, Левицкая, пациенты умирают. И она не последняя. Научись относиться к этому нормально. Даю десять минут и бегом в ординаторскую.

Умываюсь ледяной водой долго, мешки под глазами зверские. В ординаторской никого. Наливаю чашку чая и сажусь на диванчик, поджимая ноги. Ольга права. К сожалению, да. Мне нужно взять себя в руки, если я планирую быть хорошим акушером.

— Елена Алексеевна, — регистратор Марина белее снега. — Там муж вашей умершей пациентки приехал. Орет, как ненормальный. Вы выйдете? Он требует. Только скорее, сейчас все разнесет в пух и прах.

Конечно же пойду.

От неистового надвигающегося ора закладывает уши. Понимаю, что это единственный выход эмоций и стараюсь не реагировать. Говорить о смерти всегда сложно, но это моя работа. Одергиваю форму, решительно прибавляю шаг.

Под звон битого стекла вхожу в фойе. Огромный мужчина в ярости раскидывает охрану. Волосы на затылке всклокоченные дыбом стоят.

— Где врач? — ревет он.

А я невольно останавливаюсь. Не может быть. Просто не может. За что мне все это?

Зарекалась забыть этот голос. Проклинала себя, что не удается похоронить воспоминание в закоулках памяти. Мучилась, страдала, по ночам просыпалась от ужаса. Едва себя до срыва не довела.

Дрожу и молюсь, чтобы все оказалось неправдой.

— Успокойтесь, Станислав Николаевич, — Ольга стремительно влетает в толпу охранников, пытающихся скрутить скандалиста, а я все еще гоню от себя страшную мысль, что это тот, о ком я думаю. — Отойдите, — машет секьюрити, — вон! Демидов, выслушайте.

Он. Все же он. Злая судьба решила добить меня. Черт побери! Провались все пропадом.

— Вы угробили мою жену! — крик разрывает перепонки.

— Травмы несовместимые с жизнью, — подхожу ближе и обхожу его так, чтобы видеть.

Передо мной стоит тот, кто выбросил меня на помойку. Разрушил жизнь и растоптал навеки. Мой бывший возлюбленный, мой палач. Мой личный кошмар двухлетней давности, мой смертельный триггер.

Демидов Станислав. Владелец крупнейшей фирмы в России по медицинскому оборудованию.

Он настолько стремительно поворачивается, что Ольга отлетает к стене. Устремив на меня яростный взгляд, будто спотыкается. Секунда и ядерный взрыв в зрачках. Там все: ненависть, неверие, буря.

А передо мной снова воскресают события из далекого прошлого и причиняют нестерпимую боль.

За меня Демидов так не боролся и не переживал.

Когда меня силой отправлял на прерывание, не заботился. Просто поставил перед фактом, что не намерен иметь детей. Никогда. Предложил выбрать, ребенок или он, а позже и вовсе привел в клинику за руку. Аборт и никакого раздумья. Потом лучше не вспоминать. Другая женщина заменила меня со скоростью ветра. Если не ошибаюсь прямо на следующий день.

— Так это ты убила ее? Что ты здесь … Твою мать! — с силой смахивает карты со стойки. Какого черта! — высекает с ненавистью, — Ты могла ей помочь! Ты! Могла! — крик бывшего режет уши. — Ты же лучший акушер!

Знает. Он все обо мне знает.

— Я не Бог, Демидов.

— Ты-ы-ы! — его лицо перекашивает от ярости. — Отомстила? Да?!

— Не смейте голословно обвинять, Станислав Николаевич. Ваша жена попала в автомобильную аварию. Произошла мощная отслойка, ребенок не выжил в утробе матери. Мы сделали все, что возможно, но тут не работают всесильные. Прошу меня извинить.

На подкашивающихся ногах разворачиваюсь и под удивленные взгляды сотрудников шагаю в ординаторскую. Тяжелый топот оглушает. Крепкие пальцы впиваются в плечо, еще немного и упаду. Демидов с силой разворачивает меня, злобно шипит.

— Я узнаю очень скоро. Не представляешь насколько скоро. Мне труда не составит. Если это ты, то молись. Сгною в тюрьме.

— Я не знала, что она твоя жена. Но даже если бы и знала, — захлебываюсь от нахлынувших чувств, — не смогла бы вытащить. А теперь позволь мне уйти.

Он брезгливо отстраняется.

Нарочито вытирает руки и хамски отталкивает, показывая, чтобы я убиралась с глаз.

Ухожу не потому, что он так хочет, я просто уже не в силах держаться.

— Лен, быстрее, — навстречу летит сменщица Марины. — Там у заведующей гром и молния. Вот, глотни.

Бессонная ночь немного тормозит восприятие действительности. Меня сильно подорвала смерть пациентки и встреча с Демидовым. Не то, чтобы я потеряла опору под ногами. Я врач и все понимаю, что никто не застрахован от страшного, но тем не менее. Потеря всегда ужасна. И каждый переживает страшно свое горе, а такие, как я, когда вроде бы все в твоих руках, но вдруг в один момент становишься абсолютно бессильной. Это … это тяжело.

— Где гром? — принимаю стакан и принюхиваюсь.

Валерьянка?

— У заведующей! — шепчет Валя. — Демидов пришел. Требует провести чуть ли не расследование. Требует, чтобы тебя уволили.

— Даже так? — отдаю Валечке нетронутый напиток, в который она свято верит. — Ты иди, я быстро сейчас переоденусь и выйду работать.

Что мне стоит держаться, известно лишь богу. Колотить начинает со страшной силой, но не от страха. Трясущимися руками достаю форму и задергиваю занавеску. Перед глазами туман.

За что Демидов так со мной?

Я понимаю. Ему сейчас все равно кого отдавать под суд, человеческий или народный, не важно. Основная цель выместить свое горе. Я понимаю.

Я понимаю. Понимаю…

Но какого черта!

Приглаживаю волосы, затягиваю в тугой хвост. Невидяще смотрю на себя в зеркало. И самое невыносимое, что привычно веду руками по тощему впалому животу. Знакомо охватывает тянущая боль. Она выжирает изнутри, просто съедает. Мои шансы стать матерью минимальны теперь.

За что он поволок меня на аборт так и не поняла. Почему вдруг решил, что нам больше не по пути тоже. В одночасье завершилась наша счастливая жизнь. И как мне себя вести, когда теперь я вижу Стаса, где он отчаянно слепо борется за своего нерожденного ребенка! Он жаждет мести. Справедливости?

А с чем осталась я?

С мизерной надеждой на материнство? По сути той самой надежды практически нет.

Я все сделала правильно. Пыталась реанимировать ее до конца. На моем счету блестящие операции, за которые мало кто брался. Моя совесть чиста. Даже если бы я знала, что оперирую женщину Демидова, все равно пыталась бы до последнего. В операционной не место для сведения счетов. Да и какие счеты у нас с ней могут быть, господи? О чем речь.

Не дам больше погубить свою жизнь. Стас достаточно попортил мне крови.

Еще раз приглаживаю волосы и с разительной переменой в настроении направляюсь в кабинет Ольги, не дожидаясь, пока меня вызовут на ковер.

— Доброе утро, — сухо киваю, — разрешите?

Демидов тяжелой глыбой возвышается в кресле. Он мрачен и судя по горящим лихорадочным блеском глазам будет воевать со мной до последнего. Я буквально кожей ощущаю его ненависть. Он пылает ей, как заклинивший фейерверк.

Напротив него сидит всклокоченная Ольга и как бы она не пыталась сохранить хладнокровие, видно, как она нервничает.

— Входите. Станислав Николаевич, я Вас уверяю…

Стас нетерпеливо щелкает пальцами. В какой-то момент мне кажется, что он перемахнет через стол и бросится меня душить или трясти, но он лишь отрывисто бросает.

— Вы не могли бы нас оставить наедине? — затыкает рот настолько наглым образом, что у Ольги лицо вытягивается.

— Что?

— Непонятно говорю? Хорошо, повторю по слогам. Выйди отсюда! Немедленно!

— Что Вы себе позволяете? — вспыхивает моя начальница, а я прихожу в ужас. — В моем кабинете…

— Считаю до двух, иначе Вы выйдете не только из кабинета, но и из центра. Раз!

— Я этого так не оставлю, — бормочет Ольга и зло отстукивая каблуками, громко хлопает дверью.

В абсолютной тишине раздается скрип зубов. Он непрерывно смотрит на меня и мерно двигает челюстью.

Я помню, что это значит. Я знаю.

Под его рукой сжимается лист бумаги. И как только он превращается в крохотный шарик, об поверхность Стас ударяет с мощной силой. Вскакивает и стремительно приближается.

— Давай, Левицкая, — склоняется ниже, — расскажи, как ты просмотрела их. Как у тебя совести хватило прийти на работу? Где твое заявление об уходе?

— Серьезно? — несмотря на страх, мне удается взять себя в руки. — Почему я должна прекратить практику?

— Я тебя размажу. Поняла? Тебя даже санитаркой не возьмут. Ты обязана была спасти моего ребенка!

Больно.

Хлещет прямо по сердцу яд, растекается по венам. Будто получаю ранение смертельным тараном, который бьет в грудь и выносит со спины все: легкие, желудок, гортань. Воздух внезапно заканчивается. Мучительно задыхаюсь, терпеть становится невыносимо.

— Замолчи! Заткнись! Кому ты это говоришь, Стас? Мне? А кто моего ребенка позволил сохранить? Кто я тебя спрашиваю? Ты заставил меня выдрать его из себя. Не дал ни единого шанса на рождение. Ты! И теперь в чем пытаешься обвинить? Ту, что выбросил из своей жизни, несмотря на то что собирались пожениться. Ту, от которой на следующий день смотался в другую постель? У тебя совесть есть хоть какая?

— Нам не нужен был ребенок, — усмехается Стас. — В то время нет.

Хорошо, что в кабинете мы одни и нас никто не слышит. Забываю обо всем, уношусь в больное прошлое. С новой силой в душе начинает кипеть обида. Мне так горько, что держаться почти нет сил. Хочется взять тяжелую папку со стола Ольги и колотить ненавистного Стаса по голове. Подонок жестокосердный.

На лице Демидова совершенное безразличие. Еще вчера он готов был меня убить, но сегодня в глазах могильный холод. Что с ним стало? Он и раньше был немягким человеком, а теперь и вовсе зверь в обличье. Безжалостный урод просто.

— И не надо меня обвинять, — прибивает еще сильнее.

— А кого? — чтобы хоть чем-то отвлечься, срываю бейдж с кармашка и мну. — Забыл, как это было? Так я напомню, — наверное неудобно в такой трагичный момент вспоминать свое прошлое, но обвинение выбивает за пределы понимая. Тело жены Демидова в морге, я осознаю. Раскаиваюсь почти в несдержанности, но глядя на надменную сволочь, пылаю праведным гневом. Я тоже человек и имею право себя защищать. — Бедная студенточка влюбилась по уши в известного мажора. Я, кстати, проклинаю день, когда меня выбрали единственную по конкурсу среди простых смертных. Если бы знала, училась намеренно на одни двойки! Почему влюбилась, вспоминаешь? Да потому что тот сам волочился за ней, как ошпаренный. Вспоминаешь? Люблю-куплю-женюсь. Цветы, колечки и море обещаний. Я жизнь готова была за тебя отдать, — голос звенит, но остановиться и выровнять не получается. — И как ты помнишь в новогоднюю ночь надел на палец кольцо. Знак скорой свадьбы. Да? А потом я случайно забеременела. Кстати, в ту же ночь, потому что ты уж очень торопился и что? Когда я тебе сообщила, что ты сделал?

— Замолчи уже, — хлопает ладонью. Гул в ушах стоит. — Нечего ошибки вспоминать.

— Ошибки? Моя беременность ошибка?

Слез нет. Я уже взрослая, реветь нечего. Только вот горечь никуда не девается. Она, как серная кислота, прожигает внутренности и использовав лимит дальше расползается по телу. Ничего не осталось, ни одного живого пятнышка. Все выжрало и выжгло напалмом.

Как оставаться этичной в такой ситуации и подходит ли это слово вообще?

Да, я давала клятву, но ради всего святого, я не рассчитывала на то, что столкнусь с суровой безжалостной реальностью, в которой бывший будет яростно защищать то, чего лишил когда-то меня. Разве это справедливо?

Душит досада, перехватывает дыхательные функции, мешает нормально существовать.

— Да. Ошибка.

После подтверждения больше выяснять ничего не хочу. В одном помещении находиться с Демидовым нет желания. Более надменного говнюка я не видела.

— Хорошо, — выдавливаю и делаю короткий вдох. — Оставим наше прошлое. О деле. Зачем ты приехал?

Поднимаю на Стаса глаза и разбиваюсь о темную угрюмость. Был жестокий, а сейчас стал еще жестче. Ни капли человечности во взгляде. Он смотрит на меня, будто я презренная всеми. Как будто я абсолютное ничто и никто.

— Мне нужно подробнейшее заключение патологоанатома и проведение внутреннего расследования. В мельчайших деталях, почти под микроскопом. Я намерен дорыться до правды. Уверен, узнаю много интересного. А ты, — кривит губы, — пиши заявление. На пушечный выстрел больше к центру не подойдешь. Горицкий не поможет ничем в этом городе. Хочешь, поезжай к нему и не высовывайся. Твой единственный шанс. Здесь тебя не будет в любом случае.

Стас настолько спокойно бросает фразы, что я понимаю мне без шансов. Бесполезно доказывать, что я невиновна, он ничего не воспримет и не услышит.

Демидов упивается своей безграничной властью. Он главный спонсор медтехники в стране, несмотря на молодой возраст, да и папаша у него… Прыгать бесполезно.

Он решил, что я причина смерти его жены. Стас уже подвел черту подо всем.

Сцепляю руки в замок и тяжело перевариваю информацию.

Что имею в сухом остатке?

Убежать из прошлого удалось с потерями, но оно настигло. Наладить свою жизнь не получилось, а из-за того, что мне вменяют, теперь и вовсе должна уехать восвояси. Про психологическое состояние просто молчу. Я и в эту минуту едва-едва держу себя в руках.

Вопреки всему решаю задать еще один вопрос. Последний.

— Почему ты так борешься за нее? В чем разница наших беременностей? Мне интересно правда. Скажи.

Стас безучастно смотрит. Он как змей почти не мигает. Зачем спрашиваю? Плевать он хотел на мои рефлексии. Не понять ему, что во мне сейчас не врач говорит, а женщина. Искренне пытаюсь понять.

— Значит, так нужна было, — равнодушно отвечает, но вместе с каждой произнесенной буквой в словах глаза Демидова вспыхивают, как свечи.

Впервые выдает эмоции, которые прочесть не успеваю.

Только лишь на секунду кажется, что я увидела того Стаса, в которого без памяти влюбилась когда-то. Гоню грустный бред, быть такого не может. Через мгновение убеждаюсь, что права. Лед на северном полюсе и то теплее, чем айсберг, что сидит напротив меня.

— Моя совесть чиста, Стас. Ты можешь рыть сколько угодно. Я готова ответить на любые вопросы, что касаются трагичного случая. И знаешь, что самое страшное для меня в этой истории, — немного наклоняюсь над столом, — ты в курсе моей невиновности. Не знаю зачем тебе меня преследовать, но копаться в прошлом больше не намерена. Делай, как считаешь нужным.

— Рот закрой, — брезгливо пододвигает пальцем листок бумаги, — пиши заявление с отработкой. И пошла отсюда.

— Шансов нет, да? — копаюсь ложкой в чашке с чаем, делаю вид, что сахар размешиваю.

Мне так погано, так тоскливо, кто бы знал.

Ольга нервно комкает салфетку. Я ее понимаю. Есть о чем переживать, такая каша заварилась, хоть вой. Она давно шла к должности, добивалась работы именно в этом центре. Команду сколотила продуктивную, вывела всех на новый виток. И тут такое. Кто же готов лишиться нажитого опыта.

Центр для Ольги роднее матери. Выпестованное детище, что показывает отличный результат. Тем более на носу крупнейший грант на новейшее оборудование. Так что я без особой надежды сижу и надеюсь, что меня все еще минует перемена в жизни.

— Лен, ты пойми ситуация врагу не пожелаешь, — отрывисто говорит, отводя взгляд в сторону. Не потому, что не может прямо, она так усиленно думает. Со стороны будто пустыми глазами в никуда смотрит, а на самом деле генерирует ходы и выходы. Уж я-то знаю ее особенность. — Демидов не отступит. Давай рассуждать здраво. Против него ты никто, раздавит и не заметит. Про папочку Стаса тоже в курсе. Лен, ты в жерновах. Нужно время, чтобы все улеглось. Мой тебе добрый совет. Уезжай к Горицкому. Тихо отсидись там до времени. Затаись и жди. А потом разрулим.

Горько усмехаюсь, как же мне обидно. Нет, я не ждала что вопреки всему Ольга вступит в борьбу, но все равно скребет и царапает. И не только трогает, что работы касается, жизнь под откос, да и все.

Не могу забыть реакцию Стаса. Он готов был убить, растереть в пыль. В очередной раз спрашиваю себя, так почему же Демидов так поступил со мной. Чем была плоха?

Отвратительно, что в первую очередь на себя свое же внимание перетягиваю, но, с другой стороны, вот клянусь — совесть моя чиста. Я приложила массу усилий, чтобы спасти его женщину. Сделала все и даже больше.

Я тоже человек.

Я тоже живая.

Мне очень больно, очень плохо, тоскливо и помочь некому.

— Не думай о нем.

— Я не думаю.

— Да уж, — ворчит Оля. Она меня как облупленную знает. — Всю башку, наверное, сломала. Сколько вариантов прокрутила, признайся?

Отодвигаю чай, к которому так и не притронулась. Задела Оля за живое. Она знает о нашей истории, что ж скрывать. Как раз меня после аборта и забирала.

— Оль, я лицом не вышла? — решаюсь ей открыться. Знаю, что не воспользуется потом минутной слабостью. — Что сделала не так? Я же любила Стаса сильно. И мне казалось он тоже. Почему он побежал в чужую постель, пока из меня вытаскивали его ребенка, а? А сейчас готов уничтожить. Чем мой дите был хуже?

Она тяжело вздыхает и молчит.

И вдруг меня осеняет. Знает что-то, но по какой-то причине не рассказывает. А мне край нужно понять. Нет, я не собираюсь бежать с информацией на лютые разборки, хочу разобраться в себе и все. Поставить жирную точку.

— Правды ищешь? А готова ли ты ее воспринять? И надо ли это? Может дела минувших дней, да и на фиг. Не ворошить может?

— Оль…

— Тогда не плачь. Слушай. Мои слова прописной истиной не будут, это только мое мнение. Основано на словах и слухах, что почерпнула в тех, — показывает вверх, — кругах. Я по перебирала версии и составила свое суждение. Ты моя хорошая слишком была занята учебой, чтобы что-то замечать. Ничего не интересовало, кроме углубленных знаний и своего Демидова. Скажи, ты хоть один недостаток его рассмотрела? Зачем спрашиваю, нет, конечно. Короче… Дело в его отце. Именно Демидов-старший влез в ваши отношения. Что там было на самом деле, точно не знаю, но именно в тот период Демидов-старший пёр вверх без остановок. Кстати! Мне кажется, что он считал вашу любовь аморальной, а будущий брак мезальянсом. Ты, Лен, мордой не вышла. Кому нужны нищенки без родословной в их кругах. Даже с талантом, как у тебя. Безупречная репутация, понимаешь? Только ты сказанное за чистую монету не бери, не все так просто. Я пыталась раскопать глубже, но знаешь, — передергивает плечами, — так по носу щелкнули, что … Табу там какое-то на информацию. Вот. Это все.

— Как?!

— Ты забыла кто такой Николай Владимирович? — поднимает Ольга бровь. — Главврач всея Руси. Можно и так сказать. Силу, возможность и власть от определения чувствуешь?

— Подожди. Какая связь между сыном, отцом и решением? Я не понимаю.

— Лен! Не знаю. Надо понимать лишь одно. Дело не только в тебе было, в их отношениях вся соль. Почему ты такая слепая? Неужели жизнь ничему не учит? Или ты считаешь, что он по большой любви женился и завел ребенка, заставив в начале избавиться от вашего? Тут что-то нечисто было.

— Бред какой-то.

— Бред не бред, а встряла ты, моя девочка, по самое не хочу. Не знаю почему вас определила свести вместе судьба снова. Не понимаю. Но! Заруби себе на носу, лучшее решение теперь уехать назад к Горицкому. И о его женщине погибшей я тоже справки навела. Погоди, у меня звонок.

Пока Оля спешно отвечает и потом подает рукой знаки, что надо убегать, я будто в прострации нахожусь. Тысячи мыслей в голове наслаиваются друг на друга и все без ответа остается. Оплачиваю счет, как во сне плетусь на выход. Видимо и правда единственное, что остается написать заявление и причесать мысли в спокойной обстановке. Иначе не вывезу.

На улице холодно. Запахиваю пальто плотнее, прижимаю сумку к боку. Неожиданный удар по касательной вырывает из грез. Неловко сторонюсь и не удержавшись падаю на асфальт. Сумасшедшие самокатчики! Достали уже так гонять.

— Вам помочь? — учтивый приятный голос заставляет поднять глаза вверх.

Молодой красивый мужчина протягивает мне руку. Вежливо пытаюсь улыбнуться, пока его спутник не поворачивается к нам лицом.

— Сама поднимется, — цедит Демидов и окатив меня взглядом, полного презрением, делает шаг к кофейне.

Внезапно разбирает зверская злоба. Внутри меня пропадает размазня, я собираюсь в жесткий комок. Достаточно быстро встаю, почти вскакиваю. Мило улыбаюсь парню.

— Спасибо. Я бы воспользовалась помощью, но в жизни привыкла решать все сама. Всего хорошего. Только вам всего хорошего и никому больше из присутствующих, — несколько взвинчено выговариваю.

— Ого, — усмехается он и косится на Стаса.

Я же ухожу, но все же слышу.

— Пошли, — рычит Демидов. — Далась тебе эта нелепая истеричка. Поразвелось идиоток, бл…

— Тебя ждут в новом центре, разве не знаешь? Выезжать когда планируешь?

В очередной раз хочу втащить отцу. Сжимаю кулаки, снова стираю зубы. Надменный индюк, достал уже. Я ему ничего не должен. Совсем ничего.

Сколько себя помню, общаемся словно чужие. В широком смысле слова он по сути и отцом никогда не был в нормальном смысле слова. Биологический донор спермы. Но как ни крути, я уродился как раз-таки в папеньку. От лица до яйца.

Достаю пачку, курить в кабинете смерти подобно, но меня достало все. Выбиваю сигарету и подкуриваю. Недовольно морщится, а пепельницу все равно подталкивает. Ничего страшного, потерпит. Я в отношении него со многим примирился, и он не переломится.

Прежде чем ответить, выкуриваю половину.

— Подождут. Погребение завтра. Или предлагаешь все бросить?

На лице донора проступает досада. Не нравится.

Он всю жизнь не может терпеть, когда планы меняются. Трава не расти, а нужно все сделать по намеченному. Собственно поэтому в настоящее время занимает кресло, куда другим не под силу вскарабкаться. Медицинский решала всея Руси. Почти всея, нашей столицы точно.

— Извини, я пойти не смогу. Соболезнования родителям покойной принес. Считаю достаточно. Пусть земля ей будет пухом.

— Не рассчитывал на твое присутствие.

Отвечаю без эмоций. Отец и траур? Умоляю. Для него смерть человека не более чем обычный биологический процесс. Плевать хотел на чувства, на чужую утрату. Дела важнее.

— Работы много. Прими и ты соболезнования. Как только все закончится, вернись к решению проблемы. Прошу.

Да что за на хрен. У меня вообще-то жена погибла. Неважно как мы жили, не стоит анализировать наши отношения. Сам факт любому человеку придал бы гуманности по отношению к себе подобному. Только я забываюсь, что да, кому угодно, только не отцу. Робот.

И тем не менее выражаю.

— Отец!

— Жизнь продолжается, Стас, — холодно заключает, а я думаю в очередной раз о том, есть ли у него сердце или там поросший мхом камень. — Так случается. Люди умирают.

Бесполезно. Ладно, проехали.

— Я бы хотел начать проверку. Точнее уже начал.

— Кто оперировал?

— Левицкая.

— Хм, поворот неожиданный, — постукивает идеально запиленной пластиной по столу, — у меня для тебя известие по ней.

— И? Бездарь?

— Зачем же ты так? — пожимает плечами. — Она достойный квалифицированный акушер-гинеколог. Можно сказать лучшая из лучших.

— Раньше ты был о ней другого мнения.

И это так.

Нищая студенточка с большими амбициями, разинувшая рот на слишком сладкий кусок. Цитирую дословно. Правда, я не слушал. Отец не смог повлиять на разрыв, пока я самостоятельно не принял решение. Так нужно было. Левицкая и я с определенного момента стали несовместимы, как неудачные бракованные резусы. Наши отношения были обречены, хотя как дурак верил, что смогу вытащить и преодолеть. Все прахом пошло.

Дела давно минувших дней, что ворошить прошлое. Что было, то было.

А говорят больная любовь не забывается. Хер там. Еще как забывается. Правда не сразу и процесс больнючий, но главное итог. Забыл, предварительно содрав с себя с живого кожу. Ничего. Наросло и не заметил.

— Умоляю, Стас, — морщится отец — серьезно? Еще вспомни свои сбитые колени в детстве. Расстаться с ней в студенчестве было твоим лучшим решением.

— Не без твоего участия.

— Кем бы ты был? — вспыхивает родитель. — Врачишкой? А теперь ты кто? Величина в медбизнесе. Так что оставь рефлексии. Прошу тебя. И не рой по нее, ничего там не найдешь. Патологическая стерильность действий, вот такая акушерка она. Сам удивляюсь, но глупо отрицать, что теперь Елена одна из лучших. А вот смерть Ани… Поверь, все пройдет, ты забудешь, оправишься и начнешь жить дальше.

— Как ты забыл мать?

— Не лезь, — мрачнеет он.

— А то что? Я вырос отец, ты не заметил?

— Жизнь сложная штука и не надо меня осуждать.

— За то, как поступил с ней?

— И за это в том числе.

— Это твоя совесть, не моя. Мне пора.

— Стас, — окликает меня на пороге, — по нерожденному горевать не нужно. Путем не сформировался даже.

— Второй, отец, — не удерживаюсь от укола, — второй! Я слишком дорого плачу по счетам. И не вздумай мне подсовывать дочерей своих партнеров, как было в случае с Аней. Справлюсь сам. Всего тебе.

— Я поставлю за нее свечу.

— Забудь.

Мне хреново. Я не из железа выкован.

На душе скребет, а впереди самое тяжелое. Нужно достойно выдержать удар судьбы и ответить на все вопросы родителей погибшей супруги. Мне жаль, очень жаль, но изменить что-то я не в силах. Полномочий таких не дали ни одному смертному.

Много думал по поводу Левицкой. Как бы не хотел верить, но она правда не способна была намеренно причинить вред. И даже зная это, все равно уберу со своей дороги, потому что ничем хорошим наше внезапное пересечение не закончится.

— Зачем мне это? — раздраженно швыряю отцу доки. — Я у себя впахиваю, как раб, только клиники не хватает в довесок, — тру воспаленные веки, всю ночь не спал, упахался вдрызг. — Эля, кофе. Живо!

Отцу не предлагаю, знаю, что не пьет. А напрягать секретаршу походом в маркет спецом для папаши не хочу. Да ему и не очень надо, я так полагаю.

Достало все. В доску заебался. Других слов нет. Людям снятся нормальные сны, у меня же медицинские аппараты из башки не выветриваются. Новинки бесконечные спать толком не дают. Заказы, поставки, обеспечение. Я не семижильный.

Отец смотрит мимо меня. Бесит еще сильнее. Манера общаться со мной же, давая понять, что я будто пустое место для него порядком надоела. Я не помню, чтобы он хоть раз взглянул на меня человечно, искренне, именно по-отцовски. Не то, что парюсь, но все еще продолжаю скупо безмерно удивляться. Ладно, проехали. Я тоже не лучший сын. Все, что нас с ним объединяет это деньги.

— К матери ездил?

Бахает ни с того, ни с сего. Сегодня день удивления, да? Или что? Часто начал интересоваться женщиной, которой угробил жизнь.

— И?

— Как она?

В дверь протискивается бледная Эля. Хорошая девка, исполнительная, но напуганная. Боюсь сбежит. Хотел бы стать мягче, не выходит. Выкручиваюсь из ситуации периодическими приличными премиальными. Наверное, только деньги ее и держат рядом с таким, как я.

— Спасибо, — глухо роняю и тут же рявкаю. — Сорочки готовы?

— Д-да, — струной вытягивается, — в шкафу, как всегда.

— Свободна.

Пулей вылетает, на что отец неодобрительно качает головой. Обсуждать не собираюсь. Со своими работниками как-нибудь сам разберусь.

— Твоя воля. Вернемся к делу. Станислав, тебе и нужно будет побыть в центре всего пару месяцев пока не найду замену. Соблаговоли. Буду признателен.

Челюсти сводит. Но отец же… Какой никакой.

— Пара месяцев и ни днем больше.

— По рукам.

Но руки я, конечно же, ему не подаю. Отец удовлетворенно кивает и уходит. Одним глотком выпиваю кофе. Размеренно заканчиваю свои дела. Натягиваю зама, хотя особо не за что. Безупречная скотина пашет, как вол, но по-другому не могу. Рука на пульсе находится двадцать четыре на семь. И когда всех выпроваживаю за окном ночь.

Мать твою так… Спать хочу, но выспаться без вариантов. Еще папашин пакет смотреть внимательно нужно. Приволакиваюсь в свою берлогу заполночь. Анина квартира стоит нетронутой, завтра должна вывезти мебель и собрать в коробки вещи. Выставлю с молотка и забуду все. Ничего уже не вернуть, а значит нужно просто жить дальше и все.

Мне жаль. Очень жаль.

Говорил же не отпускай водителя. Дурочка своевольная. Всегда выклянчивала свое, несмотря на ангельскую невинную внешность. Ромашка полевая, а не женщина была. А теперь все. И дитя тоже больше нет. Плачу за ошибку юности. Я не фаталист, но все странно складывается. Так что волей не волей закрадывается в скептическое настоящее непонятная дрянь.

Ночь проходит рвано и беспокойно.

Злюсь, что приходится из ритма выбиваться. Хотелки свои прячу, почти трамбую. Монополизм никто не отменял. В моей жизни остается лишь одна радость — счет, потому что остальное профукал с треском. И, по сути, клиника отца прибыльное дело. На нем много что есть, влияние на сферу огромно, я тоже в связке иду. Со всех сторон приумножаем, только все равно мне поездка как шило в зад.

Горицкий встречает на пороге центра. Старый лис стоит как памятник на площади. Неспеша собираю шмотье и медленно иду навстречу Сан Санычу. Не потому, что хочу указать на место, я устал. Вот и вся причина.

— Здравствуй, Станислав, — прищуривается Горицкий.

Его манера смотреть на собеседника, когда он хочет напугать и обескуражить известна. Только Саныч запамятовал, что я не студент уже. Не действуют приемы, вообще по нулям.

— Добрый день, Александр Александрович, — протягиваю руку. Горицкий чуть подумав, качает головой и крепко пожимает в ответ. Даже чуть больше, чем того позволяют приличия. — Как дела?

— А то не знаешь, — фыркает по-молодому.

Если честно, то Саныч мне нравится. Хороший он мужик. На прежней должности он останется безусловно, даже не обсуждается. Я здесь за тем, чтобы убедиться, что с документацией все нормально и оценить работу в целом.

Знаю заранее какие пробелы есть, поэтому чем быстрее обсужу их с Горицким, тем быстрее останется время на персонал. Мне очень важно посмотреть команду. Хорошие имена всегда наперечет и в наших интересах, чтобы именно здесь в центре работала отличная команда.

— В курсе немного.

— Стас, если бы все работали также «немного» наша медицина была номер один в мире. Не нарывайся на комплименты.

— Признателен. Так что? Идем?

В целом все неплохо. Репутация отличная, практически сверкает. Само здание сравнительно новое, оборудованное. Ну это естественно, тут же передовые методы диагностики. Отлично еще то, что удается держать диапазон цен на услуги. Можем позволить себе варьировать. Ставить меньше, чем у конкурентов на некоторые услуги, перекрывая другими более дорогими. Это дает дополнительный пласт средних клиентов.

— Стас, в операционных смотри, — поворачивает экран, — некоторые столы нужно заменить на эти.

Киваю. Прав Сан Саныч. Дело говорит. Углубляемся в обсуждение. Попутно выхватываем еще несколько моментов. Говорим, пока его срочно вызывают в приемную. Ухожу в след за ним, но иду в другую сторону, ближе к оперблокам.

— Вы куда? — строгий голос окликает настойчиво. — Ой, Станислав Николаевич.

— Здравствуйте.

Как же ее зовут… Не помню.

— Наталья Ивановна, — напоминает сотрудница, — вот, халатик набросьте и дальше дверей проход запрещен. Вы же знаете.

— Помню. Спасибо.

Заворачиваю за угол и смотрю сколько камер расположено на потолке. Заглядываю в широкое стекло двери, пытаюсь сосчитать.

— Разрешите, — знакомый голос неприятно режет по ушам.

Она. Здесь. Левицкая.

Зачем-то дергаю ворот халата, разворачиваюсь на пятках. Она тащит стерильные компклекты, растопыренными пальцами старается удержать, чтобы не выскользнули. Не то, что я не знал, что она здесь. Знал, конечно, но все равно. Все равно от одного ее вида мне физически плохо. Исчезнуть бы ей с моего пути. Пропасть навеки. Что она все время нарывается? Какого хрена?

— Что ты здесь делаешь? — ошарашенно шпарит, смертельно бледнея. — Зачем? … О, Господи…

Смотрю в ее синющие глаза и разбирает дикая безжалостная злоба. Сука-притворщица, хлопает ресницами, будто в душе у нее не черный смрад, а цветочные лепесточки парят. Засовываю руки в карманы и практически выплевываю.

— Приехал проверять свой центр. Через минут тридцать встреча персонала со мной в зале. Будем знакомиться.

— Мне приходить? — прищуривается настолько вызывающе зло, что охреневаю от такого посыла. — Или сразу паковать чемодан?

— Приходи. Может на что и сгодишься, Левицкая.

— Успокойся, Лен, — уставший голос Горицкого немного успокаивает. — Бросай вещи, я сегодня … э-э-э… п-ф-ф… до восемнадцати часов. Давай жду.

— Я уже на месте.

— Так что же ты звонишь, а не идешь ко мне?

— Сейчас поднимусь.

Две недели с отработкой пролетели быстро. Больше ничего не держало, да и со временем поняла, что мне на самом деле лучше будет уехать. Иначе центр проверками замучают окончательно. Стас такой армагеддон устроил, что не поленились даже в прессе проволочить. Вымотали всех, почти обескровили.

Я понимала, что не виновата, но оставаться из принципа не стала. Кому он нужен мой принцип? Люди-то страдают. Вот и вернулась в родное гнездо под крыло первого начальника.

И все же горько. Так горько, будто вместо воды кислоту хлебаю.

Мне жаль эту бедную женщину, очень жаль. Ну нельзя за рулем, если есть проблема, ездить. Лучше такси. Кто слушать будет, все же самостоятельные. Я дорылась до всего, нашла доктора, что вел Анну. Та подтвердила, проблема была. Только дело в том, что она от госпитализации постоянно отказывалась.

Первый триместр очень важен, нужно было беречься. А она еще и тяжелый фитнес посещала, боялась, что поправится сильно. В целом все к одному. Голодная, ехала из зала, закружилась голова и резко упали все показатели. Вырулить не смогла и в лобовом столкновении сильно покалечилась. Вот и вся история.

Не берусь судить, где был Демидов и почему допускал такое. Не касается. Если начать размышлять, резко становится больно.

— Можно? — заглядываю в кабинет Сан Саныча.

— Заходи, — машет он, — ты посмотри какой нам аппарат УЗИ привезут. Блеск!

Деликатный Сан Саныч. Ничего не спрашивает, хотя больше, чем уверена нарыл всю подноготную. Шикарный он парень, хоть и лет ему много. Каждый раз при виде начальника испытываю искреннюю радость. Горицкий как отец, которого у меня никогда не было. Только мама.

Пока рассматриваем аппарат, он ни слова. Только преимущества обсуждаем. Добрый мой, славный. От того, что рядом почти родной человек, глаза слезами наливаются. И я рвусь, как тряпка. На вопрос какой гель лучше. Начинаю совершенно по-детски реветь.

— О-о-о, — на голову ложится рука и гладит. — Дождя вроде не обещали синоптики. Привезла из соседнего города с собой?

— Й-я… Й-я-а-а не смогла-а-а… — причитаю, окончательно разрушив плотину стойкости. Позорно ухожу под воду. Тону. — Умер-ла-а… И он... её му-уж… За что мне все это, Сан Саныч?

— Эль, ну-ка принеси нам что-нибудь успокоительного, — щелкает кнопка громкой связи. — Тихо, Лена. Все, хватит. Успокаивайся.

Реву еще сильнее. Может правильнее было по щекам меня отхлестать, быстрее бы замолчала, но мне так плохо, так ужасно, что умереть хочется.

Я устала быть сильной. Устала бороться. Уморилась жить с клеймом непотопляемой. Все внутри, наружу ни капельки. Демидов снова все испортил, испоганил. Зачем появился в моей жизни? Господи, за что? Да еще при таких обстоятельствах.

Где еще выказать свою слабость? При маме нельзя, на работе нельзя, при пациентах нельзя, по большому счету и при начальстве тоже нельзя, но я больше не могу.

— Сейчас, — поднимаю лицо и тру глаза, — простите. Я успокоюсь. Я успокоюсь!

Реки не заканчиваются. Льются и льются, будто кран открыли. Сан Саныч не осуждающе смотрит, просто ждет, когда закончится истерика.

— Салфетка, — протягивает сразу несколько. Постепенно затихаю и прекращаю рыдать. — Все? Теперь можем поговорить? На вот, успокоительное. Пей, не смотри. Травяной сбор.

Глотаю и сразу становится легче. Эффект плацебо срабатывает. Такое бывает да, даже у самых суровых скептиков.

— Готова. Простите меня еще раз, Сан Саныч.

— Лена, если ты думаешь, что твои пути с Демидовым больше не пересекутся, то ошибаешься. Научись с этим жить. Стас скоро станет соучредителем и будет контролировать нашу работу. Но ты должна помнить одно. В первую очередь ты врач, а потом все остальное.

Пока несу по коридору стерильные простыни, вспоминаю как приехала сюда. Все обошлось. Погрустила и пошла дальше. С корнем выдрала и выбросила. Сколько можно жевать одно и то же? Случилось у меня в жизни встретить сволочь на пути, так что же теперь. Не я первая, не я последняя.

Долго думала и пришла к выводу. Меня, заядлую максималистку, выбила из колеи не встреча с Демидовым. Не то, что именно его жена стол попала, а что спасти не смогла. Тысячу раз прокручивала в голове ход операции, интерпретировала свои действия. Если бы пациентка была чуть внимательнее к своей беременности, чуть ответственней относилась, то …

— Разрешите? — занятая размышлением, прошу отодвинуться мужчину, прилипшего к двери.

Плевать на все. Так всю жизнь можно трусить и переживать. А почему я это должна делать? Не нравится, пусть выгоняет. Я себе работу найду. В крайнем случае пойду в платку, в женскую консультацию работать. Правда до этого не дойдет, я еще поборюсь за свое место под солнцем хирургии.

Кстати, а что здесь делают посторонние?!

Мои мысли и встреча с мужчиной смешиваются в секунды восприятия во временном отрезке. Наряду с тревожным звонком, что здесь лишний человек, еще умудряюсь планировать свои дальнейшие действия. Выныриваю разом.

Ох, ты ж…

Что за жесть?

Надо мной возвышается непробиваемая фигура Стаса.

Вот оно мое звериное колючее покрывало, под которым даже если лежать не двигаясь, все равно шансы выжить стремительно обнуляются. Натягиваю поверх защитный, порядком порванный полог и сохраняюсь.

— Что ты здесь делаешь?

Хороший вопрос. Сам же меня сюда выжил, если что.

Меня не удивляет как он разговаривает. Пытаюсь убедить себя, что в его случае нормально. Человек, не имеющий представления, что перед ним себе подобный. Злой бог, упивающийся своей неприкосновенностью и абсолютной властью. Или не бог, а совсем наоборот. Относится, как к швали какой. Да и черт с ним. Мне с ним детей не крестить.

Швырнуть бы ему в рожу стопку, которую едва удерживаю. Но я выше этого. Уподобляться не планирую.

— Мне паковать чемодан?

— Приходи, может на что и сгодишься.

Пакет сверху едет в сторону и грозит свалиться. Переключаю внимание, чтобы ухватиться удобнее. Еще не хватало ползать под ногами наглого урода.

Ненавижу его! Ненавижу!

Виртуозно цапаю компклекты, прижимаю крепче. Тяну из себя все самообладание, хотя от злости внутри закорачивает. Если вырвется наружу, то тут лампочки вдребезги разлетятся и оптика на камерах раскрошится в осколки.

За все то зло, что причинил мне… За все, что я испытала… За ад, через которых надменная сволочь протащил… За … За…? За много что еще….

— Приду, — веки натягиваются. Я чувствую, как они дергаются. Долбанная стопка все, чем держусь, поэтому перехватываю ее без конца. — Только запомни, Стас. Будь ты здесь хоть господом богом… Мне наплевать. Понял? На все твои сраные деньги, на могущество твоего папеньки… НАПЛЕВАТЬ! И будь уверен… Слышишь, ты! Будь… Уверен… Тебе меня не уничтожить. Ясно?

— Слушай сюда, Левицкая, — не дослушав, хватает за предплечья и встряхивает так, что у меня зубы клацают. Плакать не хочется, лишь наблюдаю как звериная маска вновь перекрывает человечность на личине Демидова. — Об тебя руки марать, себя не уважать. Работай, бестолочь. И сиди тише воды, ниже травы. Молись, что пронесло тебя. Ты и правда сделала все, что могла. А теперь иди, идиотка.

— Что?! Ах, ты тварь!

В голову бросается кровь. Наплевать, что камеры. Наплевать, что могут увидеть. В ярости расшвыриваю пакеты и размахиваюсь. Звонкий шлепок глушит меня. Ладонь горит, будто в кипятке, да еще и дополнительно теряет чувствительность. Злая, как чертовка, тяжело дышу, опираюсь о стену.

А по щеке злого взъерошенного Стаса расползается малиновое пятно. Завороженно слежу как он проводит рукой по лицу и впивается в меня безумным взглядом.

— Девушка, у вас на губах мороженое.

Напротив стоит симпатичный парень. Он так искренне и заразительно улыбается, что невольно растягиваю губы в ответ.

— Спасибо, — поспешно вытираю рот тыльной стороной ладони.

Отбрасываю почти съеденный рожок в урну и лезу в сумку за салфетками. На улице холодно, но у меня горят все внутренние органы после встречи с уродом всей моей жизни. Пришлось убежать на улицу и остыть. Убьет Горицкий за побег. Хотя что я там пропустила? Морду палача уже лицезрела. Достаточно.

— Вот тут еще, — глазищи парня сверкают неестественным синим светом. Он аккуратно показывает на щеку и снова улыбается. — Капелька.

— Да что ж такое!

Торопливо промокаю салфеткой щеку. Бросаю взгляд на часы, еще минут двадцать посижу. Можно не спешить.

— Иван.

— Что?

— Я Иван. А Вас как зовут?

Так …

Встаю и туже затягиваю ремень на пальто. Я, возможно, со стороны выгляжу как не совсем адекватная, но черт побери, в планах заводить знакомства нет. Не потому, что я дикая или поехавшая, просто разобраться хочу в себе, да и вообще. Только что мощнейший стресс был, в результате которого чуть не подралась с упертым козлом.

Обессиленно падаю на лавку назад. Вот же ненормальная. Иван же жениться не предлагает и встречаться тоже. Человек разговаривает. Обычные дела.

— Лена.

— Очень приятно. Не холодно? Ветер, а Вы еще и мороженое едите. Б-р-р-р. Может по кофе? Я правда переживаю, что заболеете.

— Перерыв заканчивается, Иван, — стучу по часам. — Мне пора.

— Может в другой раз?

— Может.

Подхватываю сумку и машу рукой на прощание. Иван симпатичный парень. Высокий, крепкий и глаза потрясающе добрые, не то что у этого... Он смущенно и непонимающе смотрит, а я пожимаю плечами.

— Как я найду Вас?

— Звоните ноль три.

— Лена, что за атавизм, — улыбается шире и поправляет упавшую челку на лоб, — таких номеров больше не существует.

— Значит не судьба!

Улыбаюсь в ответ. Настроение значительно повышается. Нет не от того, что на меня обратил внимание мужчина, просто я понимаю, что мир может быть другим, если не зацикливаться на одном и том же.

— Еще какая судьба. Лена, подождите.

— Мне пора.

Прибавляю шаг, быстро иду к выходу.

Осень. Моя любимая осень очень быстро наступает. И это хорошо. Это прекрасно. Все у меня будет нормально. Я знаю.

Чтобы укрепиться в самооценке, почти у ворот поворачиваюсь и нахожу взглядом Ивана. Парень, заметив, что я наблюдаю, еще раз машет мне рукой и что-то кричит. Я улыбаюсь ему, хоть он и не видит, но все равно.

Не хочу вспоминать злого Демидова, но как клещ присосался к памяти и вновь влазит в сознание. Кровопийца долбаный. Я так рада, что от души врезала. Сколько можно терпеть издевательства? Ну сколько?

Если честно, ждала что прилетит в ответ что-то, но он просто ушел. Дыхание задержал и ушел. Я так испугалась, кто бы знал. Думала конец. И пусть катится дальше. Надеюсь, что наши пути больше не пересекутся. А нечастые встречи я как-нибудь выдержу. Если, конечно, он и дальше планирует собирать состав для оглашения новшеств. Хотя, если постараться, то избежать и этого можно.

Сейчас надеюсь, что он уже уехал. Не видеть, не слышать его охоты нет.

Послушно жду зеленый свет. Замираю у линии пешеходного. Рядом со мной стоит девушка с коляской. Одной рукой держит ручку люльки, в которой гулит малыш, а второй пытается удержать круглолицего бутуза на дурацком велосипеде без колес.

Внезапно непоседа выдирает руку и соскальзывает передним колесом с крутого спуска. В мгновение пролетают перед глазами последствия. Под истошный крик матери бросаюсь на проезжую часть, за секунду выдергиваю из-под капота едущей машины мальчугана. В ушах стоит ор, мат и визг тормозов.

Удар. Твою ж ма-а-ать… Больно-то как!

Валяясь на мокром асфальте, поднимаю голову, выхватываю как ревет испуганный, но спасенный ребенок и зажмуриваю глаза.

Сходила в парк. Вот тебе и мороженое. Трескай, Лена, чтоб тебя. А завтра у тебя операция. Дура-то еще!

— Как ты? — взволнованное лицо пожилого мужчины склоняется надо мной. — Как ты, дочка? Ах, куда ж вас понесло. Да как же так-то? Ох, Господи, грехи наши… Лежи, не поднимайся. Хорошо еле ехал. Заранее сбавил до минимума. Ох... сердце… Давит... Ох…

Мужчина оседает рядом со мной и тоже ложится. Вокруг собираются люди. Но мне плевать на все, кроме пары моментов. Ревущая мать, схватившая своих детей, и мужик с серым лицом. Ему плохо.

— Мужчина, слышите? — осторожно поднимаю руку. Так, все двигается. Я пытаюсь произвести инвентаризацию тела. Вроде все хорошо, только коленка болит и бедро. — Я жива. Все хорошо. Граждане, отойдите. Вызовите скорую. Или лучше до центра дойдите кто-то, позовите помощь. Мужчина, слышите? Что у вас?

— Сердце. Там в машине аптечка.

Лежа на земле, командую чтобы принесли. Народ суетится, дедуле быстро тащат лекарство. Мы с ним мобилизируемся и общими усилиями подползаем к машине, приваливаемся к боку.

Да, знаю, что вставать нельзя, но ей-богу со мной все в порядке. Как я поняла, мне повезло. Слегка поддело капотом, а остальное от страха показалось. С мамашей занимаются люди, а я успокаиваю деда.

Едва-едва удается наладить все. Как только входим в минор, звоню Горицкому. Объясняю ситуацию на пальцах. И как только заканчиваю буквально минут через пятнадцать рядом появляется треклятый Демидов. Под его руководством меня грузят в машину, предварительно осмотрев. Молчу. Не понимаю зачем Стас явился.

Еще хуже становится, когда он садится рядом с носилками. Зачем он едет? Для чего? Чтобы убедиться, что умру по дороге? Отворачиваюсь, ни хочу не видеть, ни слышать, ни вдыхать его запах.

— Шею свернешь, — неприятный насмешливый голос, как всегда, швыряет с размаху с неба на землю. — Не надумывай. Обычное дело. Как владелец берегу ценные кадры. Это все.

— Ты мне без надобности. Не обременяй меня своим присутствием.

— А то что?

— Достал! — злюсь я. — Что тебе нужно? Отстань от меня.

— Ты закроешься когда-нибудь или нет? Ты моя подопечная. Тупая совсем? Не понимаешь? Ничего личного. Бизнес. Ты несешь мне деньги в центре, я забочусь о твоем здоровье. Лежи, бестолочь.

— Поздно заботится, — поливаю желчью. — Опоздал.

Демидов запахивает пальто и отворачивается. Делает вид, что меня рядом нет.

Сволочь!

— Моя фамилия Демидов, — надменный голос продавливает травматолога где-то в коридорчике.

Вижу доктора немного с боку и мне кажется, что он уж очень бледен. Или тень падает, не понимаю.

— Узнал.

— Там мой сотрудник. ДТП, — коротко роняет основные факты. — Проверьте ее, возьмите анализы. Она действующий хирург. Динамику посмотрите, координацию. Все ли в порядке? Мне нужна четкая картина.

Чувствую себя нормально. Синяк на ноге правда размером с мою голову наливается и совсем кроху болит колено, но все поправимо. Нахожусь здесь с надменной собакой только потому, что завтра операция и мне нужно самой знать, все ли нормально. В руках будет жизнь другого человека, а значит я должна быть ответственной.

И все равно раздражение разрывает. Серьезно думаю, выдержу ли столько времени рядом с Демидовым. Его становится очень много. Бесит!

— Дедулю посмотрите лучше, доктор, — кричу травматологу. — О дедушке очень беспокоюсь, кардиологу бы показать. У него сердце болит. Судя по таблеткам хронически.

— Все хорошо, его уже увезли, — приятный голос и в проеме появляется мужчина. — Пару минут подождете? И поедем обследоваться.

— Конечно. Без проблем.

Он уходит, а на смену приятному человеку приходит сатана. Отворачиваюсь к окну, разговаривать не хочу. Энергетика Стаса черным облаком распространяется по помещению. Он выпускает щупальца, захватывает все до миллиметра, дышать становится нечем.

Достал. Ушел бы уже. Неужели у него нет дел!

— Минуту поговорим, — цедит сквозь зубы.

Он не спрашивает, утверждает. Как всегда, впрочем.

Разве что-то меняется в жизни? Люди точно нет. Вот я убеждена, если мужик в юности мудак, то в течении жизни он остается таким же мудаком только с нарощенным опытом.

— Не хочу!

— Куда ты денешься, — хмыкает.

— Здесь ты мне не начальник, Стас, — стукаю по столу, брызгая слюной, потому что раздражает до крайности. Выискался здесь всесильный. — Поэтому будь добр, покинь помещение. Разве просила меня сопровождать? Без тебя разберусь разве не ясно?

Трещу от напряжения. Готова заклинившим контактом планету поджечь. Мне не больно уже физически, я всерьез опасаюсь за нестабильное психическое состояние.

Ненавижу! Вытягиваю руку, а кисть ходуном. Боже, до чего я дошла.

— Сиди! — рявкает Демидов.

От неожиданного крика дергаюсь. Тут же вспышка. Задушу сейчас!

— Уйди, — сипло выдыхаю.

Изо всех сил пытаюсь успокоиться, нельзя так расходится. Только бесполезно. Вся тщательно выстроенная защита, занятия с психологом, броня — осколками расходятся. Больше всего на свете хочу, чтобы время отмоталось назад, и я со Стасом никогда не встретилась. Вся судьба наперекосяк из-за него.

— Не надумывай, Левицкая, — разваливается на кушетке. — Контроль. Ты хороший доктор. Я не только за тобой планирую смотреть. Мотивация. Команда и так далее. Улавливаешь?

Насмешливый взгляд в буквальном смысле разрубает напополам. Мгновенное затемнение и в него летит ручка от пластикового окна. Сочно впивается в стену, не причиняя никакого вреда. Промахнулась.

Стас ошарашено смотрит на разломанный кусок и крутит пальцем у виска.

— Отъехала головой? Что творишь?

— И будет мало! — шиплю кошкой в ответ. — Послушай, давай по-хорошему. Я работаю, приношу тебе деньги. Как ты и хотел. Ты платишь. Знаешь без всяких там … доктор я нормальный. Так что тебе еще нужно? Не преследуй, не вызывай, не сопровождай. Не нужно от тебя ничего, понимаешь или нет? — расхожусь не на шутку. — Терпеть тебя невыносимо. Всю жизнь испортил. Я забывала тебя, как страшный сон. Так зачем ты снова явился?

С каждый произнесенным словом лицо Демидова мрачнеет. Становится серым, почти обескровленным. А глаза… Это угли, а не глаза. Блеск дьявольский, неземной. Злой. У обычного человека такого быть не может.

Будто заперты в нем глобальные противоречия. Будто бродят они скопом и нет им выхода. Война внутри осязаема, потому что все остаточные просачиваются, оседая на рецепторах как липкая пыль. И мы задыхаемся. Оба.

Он зол, как черт. Даже волосы на затылке приподнимаются.

Сверкает глазами. Они как молнии сыплются.

Скулы напряжены до судорог. Играют на лице, волнами ходят. Губы плотно сжаты. Демидов будто склеил себя изнутри, я же, наоборот, издевательски улыбаюсь. Не знаю, как получается, но мой рот в бесовской усмешке изгибается. Только не уверена, что произвожу впечатление. Под веками собирается соленый кипяток.

Господи, да когда же все закончится!

— Ну ты и сука, Левицкая. Невинная овечка, да?

— Нет? Разве не так?

Он молча поднимается и вытаскивает пачку купюр. Швыряет на стол, купюры веером разлетаются и падают частично на пол. Сверлит стену с фатальным отвращением, снова цедит, не размыкая губ.

— На лечение. Компенсация. Пользуйся. Просьбу я услышал, только выполнить не обещаю. А если и выполню… Должна будешь.

Невиновна.

Можно подумать я не знал.

Морщусь, отшвыривая ненужные подробности. Заебало все! Сколько можно проворачиваться в центрифуге воспоминаний? Зачем? Было и было, теперь не вернуть.

Все пережито, пережевано в фарш, выблевано и забыто.

Удивительно получается в жизни. Зарабатывая огромные деньги, становишься крепко зависимым от дел, привязанным и припаянным. Иногда минуты свободной нет, чтобы вздохнуть свободно. Бесполезно.

Чем успешнее становлюсь, тем напряженнее пашу. Хотя со стороны для кого-то родился с золотой ложкой во рту. Не спорю.

Только люди забывают, что в большинстве своем отпрыски богатеньких родителей втянуты с младых ногтей в беспросветную пахоту, потому что являются продолжателями дел. Есть конечно мажоры, которым наплевать. Они прожигают жизнь в бесконечной тусе, всей херне, что приписывает легенда, но на выходе в основной поток такие сдуваются. Становятся понтярщиками, балластом для семьи. Каждому свое безусловно, просто меня эта чаша минула. Покуражил немного и в борозду. Не жалею. Свое отгулял.

Не жалуюсь. Моя работа спасение. Не циклюсь на мелочах. Не отвлекаюсь. Заваливаюсь по макушку, только бы не думать о том, как прожита часть жизни. И ни хрена хорошего в итоге. Просрано все с треском. И я сейчас не о счете в банке и не о сети центров и оборудовании по стране. О другом, больном и неудобном.

Утешает одно, свой хлеб я зарабатываю честно. Башка варит на сто процентов. Да, не спорю, знакомства отца сдвинули с места, но теперь давно стою на ногах крепко и не завишу ни от кого и от Николая Владимировича в том числе. Такие дела.

Все было нормально … Все было… И на хрен треснуло! Твою мать!

Как проклятый сижу в ненавистном центре. Осталось свести немного и свалю. Горицкий знает дело на пять, мне останется только иногда приезжать.

Выдохну потом. Потом. Потом… А сейчас вполсилы, вполвдоха.

Сука-судьба, надо же было тебе снова испытать меня. Разве мало было, когда почву из-под ног выбило? Не напилась крови моей, тварь кровожадная? Сжимаю виски и уношусь в прошлое, а там ни хрена хорошего.

Зачем ты мне встретилась, Левицкая? Как хроническая болячка воспаляешься в самый неподходящий момент. Даже если и лечить, побочки столько, что еще хуже становится. Гнал из памяти, убегал и удалось же! Нет! На тебе, лови Стас чуму бубонную. И ни хера прививка не работает, обходит в два счета вакцину упрямая эпидемия.

Звонок телефона выдирает из сомнамбулического состояния. Передергиваю плечами, стряхиваю. Досадую жутко на трезвонящий кусок пластмассы. Жизнь с трубой в руке иногда дико раздражает, хочется выбросить и забыть, но это невозможно. Недовольство пропадает, как только вижу фамилию.

— Слушаю.

— Добрый день, Станислав. Она спрашивает, когда Вас ждать.

— Минуту.

Листаю настольный календарь. С долбаным графиком и дня не выкроить. Хотя, о чем думать, когда чертов звонок взрывает мне мозг. Обвожу ручкой первое попавшееся число.

— Постараюсь десятого. Как она?

— Как обычно. В настроении.

— Что-то привезти?

— У нас все есть. Ничего не нужно.

— Хорошо. До встречи.

Отбиваю звонок. Что за суета? Многочисленные спешные события кромешно сменяют одно на другое, я не успеваю. Критически не хватает хотя бы пару часов дополнительно в сутки. Был бы рад использовать волшебное время для сна без видений. Вот только херня в том, что я не сплю нормально уже долгое время. Но это мелочи.

Тру глаза, резко вспоминаю, что для Ани нужно согласовать эскиз памятника. Спешно связываюсь с человеком и вношу маленькие поправки. Мраморная вуаль закрывает руки молодой женщины, держащей на руках крошку. Последнее желание ее матери, после которого мы прерываем все отношения и связи, несмотря на ряд обстоятельств, что известны и ей и мне.

Осуждать маман Анны трудно, да и ни к чему. Женщины! Существа с другой планеты, что с них взять. Копаться в делах давно минувших дней нет ни сил, ни желания, так что оставлю и это на волю провидения. Надеюсь, ты простила меня, Анечка.

Сентиментализм ни разу не мое, но пробивает. Мне жаль. Очень жаль. Случилось так, что изменить ничего невозможно. Есть то, что сильнее нас. К сожалению. Я бы с особым удовольствием отмотал назад. Горько усмехаюсь сам себе. Мгм. Не волшебник и даже не учусь, если перефразировать слова феячного пажа из одноименной сказочки.

— Разрешите?

Радость пришла откуда не ждали. Нарисовалась неугомонная. Лезет везде, где не просят. Скороспелая карьеристка. Стоит красуется, но смотрит настороженно. Почву прощупывает, как тут настроение у самодура и первостатейного хама. Знаю, как меня окрестили, что уж.

— Проходите.

Заведующая цокает каблуками до звона в ушах. Морщусь.

— Станислав Николаевич, у меня конфиденциальный разговор.

— И что там такое?

— Я хотела бы поговорить о Лене. То есть о Левицкой.

Так. Приплыли.

— Серьезно?

Ее сейчас выпроводить за дверь или все же подождать что скажет интересного?

Кто дал полномочия лезть ко мне с такими разговорами? Выше всякой дерзости я бы сказал. Устраиваю сцепленные руки удобнее на стол. Лицо подергивать начинает. Так всегда, когда непрошенные прутся на мою территорию.

— Я беспокоюсь о ее состоянии, — предвосхищая мое недовольство тараторит. — Не злитесь. Нам же важно, чтобы команда работала идеально. Разве не так?

— И что конкретно с ней? С вашей Левицкой?

Железная леди идет бурыми пятнами. Забавно, она умеет краснеть? Я уж думал, что в погоне за тепленьким креслом все навыки стыда растеряла, а вон ничего, алеет как закат.

— Елена прекрасный хирург, понимаете? Если ее выбивает что-то со стороны, она уходит в себя. Нет, на операциях все безупречно, но она становится машиной. А мне, как руководителю, важна многофункциональность …

— Какая к черту многофункциональность? — несет херню какую-то, что за бред транслирует? — Левицкая почти всегда успешна, не так ли? Что еще требуется? Как по мне, самое главное исход, а не ее настроение. Не находите? Вы это имели в виду? Цель визита какова?

— Не кричите! — задушено сипит, но от своего не отступает. — Я хотела просить, хотя и не имею права. Последствия тоже учитываю, но все равно … Все равно … Вы не могли бы оставить ее в покое?

— Что?!

— В покое оставить.

Перебор, блядь. Встаю, чтобы выпроводить ее из кабинета, как вдруг к нам на огонек влетает взъерошенная причина начинающегося армагеддона.

— Домой?

Не слышу Валечку, тороплюсь. Могу не успеть к уходу, черт его возьми, барина, а мне еще деньги возвращать. Перед дверями в преисподнюю шаг сбавляю. Негоже пред очами демона запыхавшейся грешницей появляться. Три медленных выдоха и готова. Стою, как новенькая, сжимаю пачку. Сейчас пульну прям в морду, чтобы неповадно было.

Нездоровое взаимодействие с демоном делает из меня истеричку, только не поддамся больше. Хватит. Сеанс с психологом даром не прошел. Кстати, он был последний. Закончила долгую терапию и теперь готова к обороне. Максимальная перезагрузка завершена. Я сохранилась. Стою во всеоружии. Приоритеты точно разложены по полочкам. Вот только деньги верну и буду свободна, как ветер в поле.

Злит, конечно, что посмел выразить «беспокойство о контингенте» в хамском эквиваленте, но такова его натура. Баблишко решает все в его жизни. За бумажки покупается любовь, счастье, нежность, семья. Истинно в мире Демидова все вышеперечисленное наполнено иным смыслом, не как у нас простых смертных. Интересно, Стаса хоть кто-то любил безвозмездно? Ну хоть кто-то, кроме меня? Отец? Тетки? Дядьки? Бабушки и дедушки? Не берусь судить.

Не мое дело теперь.

Тук-тук.

Не дожидаюсь ответа, сразу открываю.

Что это? Картина маслом, как говорил незабвенный Гоцман.

Красная Ольга сидит, почти сжавшись в комок. Непривычная для нее поза. Несмотря на взъерошенность, упрямо сверкает глазами. Она, как воробей, испугавшийся кошки, но готовящийся отчаянно сопротивляться. Мол, попробуй, я тоже кое-что могу. Зачем она здесь непонятно, явно не по делам центра пришла. Я знаю, как она решает текущие вопросы, а тут что-то вне работы обсуждается.

Делаю шаг вперед и захлопываю дверь. Ольга чуть заметно вздрагивает. Она прекрасно видит, что я вошла, но намеренно не смотрит.

— Станислав Николаевич, — раскрываю рот и, о боже наконец-то, ровно говорю, — я к Вам по делу.

Исчадие сверкает угольными глазами. Ничего не отвечает. Переводит взгляд на Ольгу и ледяным голосом спрашивает.

— Ко мне вопросы еще есть?

— Нет.

Отражает она и ровной походкой с абсолютно прямой спиной выходит из кабинета.

Мне очень хочется знать, что здесь произошло, но спрашивать не стану. Не те обстоятельства и не те отношения. Зашла значит нужно было. Мне свои дела хотелось бы закончить и побыстрее свалить из пекла, то есть из кабинета пособника сатаны.

— Слушаю, Левицкая.

М-да.

Я не претендую на теплоту, но хотя бы как-то по-другому можно обращаться, по имени отчеству, например. Мне нравится моя фамилия, но в последнее время ее произносят очень часто. И зачастую с дичайшим раздражением.

Один. Два. Три. Выдох. Вдох. Выдох. Мне все равно.

— Заберите, — аккуратно кладу на край стола пачку. — Я не нуждаюсь в пожертвованиях.

— В чем?

— Я же сказала. В пожертвованиях.

Демидов резко откидывается на спинку кресла из серии «у нас все по богатому» и снова топит в грозной угольной реке чернющего взгляда.

— Вот как называется забота о кадрах, — выворачивает губы, превращая их в тонкую линию.

Гневаться изволит. Ничего, нам холопам не привыкать. Погневается, да и перестанет. Куда ж ему без крепостных-то своих, какие неутомимо казну пополняют.

— У нас медицина бесплатная, — что я несу, я в коммерческом центре работаю. Откашливаюсь и продолжаю. — Меня обследовали абсолютно безвозмездно. Я здорова. Ушибы и только.

— Травматолог постарался? Бесплатно провести по кабинетам или как?

— А хотя бы и он. Вам-то какое дело? Главное, что я в норме. Кстати, еще одна операция сегодня прошла успешно. Знаете уже?

Медленно кивает. Удовлетворенно отмечаю, что вытащила один из самых заковыристых случаев весьма успешно.

— Поздравляю. Очередной сложняк на отлично. Молодец, — кривится Демидов.

Ничего. Пусть морщится. С него не убудет. Надо было ему лимон притащить для усиления эффекта на окружающих. Сожрал неспелый и бегом с народом говорить, пусть видят, как идол недоволен, хотя должен быть по всем показателям. Радость не для серьезных людей, что вы!

Жизнерадостно улыбаюсь в ответ на мину Демидова.

— Спасибо. Всего доброго, Станислав Николаевич.

Я справилась. Никакой агрессии наружу, все прошло без резких поворотов на виражах. Контролирую себя нормально. У меня получается.

— Лен.

В спину будто разрывной пулей бьет. Поражена настолько, что едва не падаю. Лен? Это мне? Или он с кем-то по телефону разговаривает?

— Тебя зову.

Внутри начинает звенеть. Морозом все органы сковывает, делая их тонкими и хрупкими. Только кожа живой остается, остальное заморожено. Дело не в том, что назвал по имени, а в том, как он сказал. Интонация.

Долбаная интонация.

Сколько забывала волнующий кровь низкий объемный голос лучше не вспоминать. Все в прошлом. Сейчас для чего Стас это делает? Нет, я не хочу навешивать разной дребедени на ежесекундную ситуацию, мне действительно интересно для чего он вытаскивает то, чего не повторить ни при каких условиях.

Проверка на вшивость?

Успокаиваюсь. Включаю режим разморозки. Медленно, но уверенно оттаиваю. Жизнь научила быстро реагировать, так что надеюсь со стороны рассеянной и опешившей не кажусь. Да, мне важно чтобы никто и никогда не догадывался что у меня в душе.

— Зачем?

Стас задумчиво смотрит, подперев рукой подбородок. Неспеша постукивает по верхней губе, неторопливо меня рассматривает с ног до головы. Я что за анатомическое пособие здесь стою?

— Еще раз, Станислав Николаевич, — скрещиваю руки, — зачем?

— Подойди ко мне, пожалуйста.

Секунду раздумываю что делать. Подходить или нет?

Отбрасываю сомнения не сразу. Но потом напоминаю себе, что взрослой, много испытавшей женщине нечего бояться. Самое большое, что может сделать самодур — уволить, а если пуститься в мечты, то возможно на горизонте мелькает туманом согласие на существование.

Дергаюсь, что говорить. Даже дрожу. Слишком многое по ране хлещет. Пусть по зажившей, по почти зарубцевавшейся, но все же. Не то, что я еще что-то чувствую, дело не в этом. Не ожидала долгого контакта, думала, что наша нечаянная встреча разовая акция, а тут приходится терпеть Стаса почти каждый день.

Очень медленно разворачиваюсь вокруг своей оси, думаю, что же предпринять. За мной мысли каскадом тянутся. Раздваиваются в полосы, перехлестывают друг друга и смазываются. Кажется, кручусь очень долго, будто в вертушку воспоминаний попала.

Боюсь. Боюсь того, что сломаюсь. При всеобъемлющей неприязни, в которую как в вуаль заворачиваюсь, опасаюсь пропустить спрятанное, ненужное. До ужаса сотрясаюсь. Как не пролить, не расплескать того, что за крайней стенкой главной мышцы надежно запрятано.

Пожалуйста … Пожалуйста … Я не хочу …

Тряхнув головой, улыбаюсь.

Ладно. Я не ребенок. Бежать смысла нет. Как бы не выпендривалась, Демидов мой работодатель. И я (провались все пропадом) завишу от прекрасной зарплаты и в первую очередь мощнейшей практики, а это, простите, основополагающий выбор.

— Говорите, Станислав Николаевич.

— Присядь.

— Постою.

— Присядь!

— Постою!!

— Лена!

Грубый окрик вгоняет в транс. Что каждый раз так будет, когда по имени называть станет? Казалось бы, что такого? Да ничего. Но только не в нашем случае. Не в нашем! Называть друг друга по имени беспредельно недопустимо. Неполное имя слишком интимно, слишком лично.

Переминаюсь с ноги на ногу. Ловлю баланс. Пытаюсь понять отчего тревожно тренькают струны в душе, но все же прихожу к выводу, что худой мир лучше ссоры.

Практика важнее. Не должна забывать. Не должна. В первую очередь я кто? Врач. Так что остальное по боку. Может мне не суждено больше любить и быть любимой. Может я должна быть первостатейным доктором. Может … Ах, мамочки! Что же так сложно все стало.

— Ладно, — поджимаю пальчики на ногах, бормочу еле слышно, — черт с тобой.

— Что?

— Ничего!

Решительно возвращаюсь. С шумом отодвигаю стул, закидываю ногу на ногу и скрещиваю руки. Закрываюсь полностью. Стас безусловно замечает мою невербальную защиту, но конечно же молчит. А что ему сказать? Как хочу, так и сижу.

Почему так смотрит? Что во мне не так?

Кошусь на Демидова, поднимаю брови, даю понять, что жду. Он как вкопанный. Только по-прежнему пальцами по губе постукивает, будто оттуда ответ должен прийти. Дурдом ей-богу.

— Так и будем молчать? — тихо спрашиваю.

— Забери деньги.

Спокойный голос падает между нами и тяжесть свалившихся слов давит на тонкий лед призрачного, относительного, намечающегося общения. Разбивает на мелкие осколки. Ни хрена не изменилось. Все, как и тогда. Купюры решают все. Ничему его жизнь не учит особенно в отношении меня.

— Нет.

— Я знаю, что они не лишние. Купишь витаминов, таблеток и что еще полагается. Мне нужен здоровый работник.

— Я помню цепочку. Я — деньги — центр — твой счет, — леденею голосом. Не хочу явно морозить, только эмоциональная окраска вперед всех прорывается. — Не беспокойся. На больничный не иду. Чувствую себя нормально.

— Не исправима.

— Представляешь?

— Хватит. Перебарщиваешь.

— Это ты перебарщиваешь. Я не просила ни о чем. Хватает зарплаты. Что еще? Напомнить при каких еще обстоятельствах субсидировал? Напомнить, как мне пачку в конверте принесли после … После …

— Лена! — рявкает он, хлопая ладонью с силой по столу. — Не хочешь, не бери! Не заставляю, а предлагаю. Разницу ощущаешь? Видит бог, я пытаюсь. Пытаюсь найти гребаный компромисс. Или думаешь, что я безумно рад тебя вновь видеть? Нет! Все бы отдал, чтобы вновь с тобой не встречаться. Хватило по горло!

— Не тебе одному, — шиплю в ответ, потому что тоже хочу сказать, — я спокойно жила. Нет, надо было появиться. Почему среди всех врачей мира она попала именно ко мне?!

Не нужно. Не нужно говорить об этом. Как бы не относилась к Демидову, но бедная женщина ни при чем. Крича в гневе слова, вовсе не имею в виду, что хочу обидеть покойную. Да понятно же, что на самом деле хочу сказать. Но мне все равно неловко.

— Я задаю себе такой же вопрос.

— Извини.

Он встает и молча сует руки в карманы. Окатив меня безразличным взглядом, подходит к окну. Долго смотрит в стекло, покрытое каплями. Отсюда вижу, как они торопливо сползают по поверхности. Гнетущая атмосфера начинает меня давить.

Чтобы как-то очухаться, не знаю почему, встаю и становлюсь рядом. Не впритык безусловно стою, на расстоянии. Льет, как из ведра. Совершенно дурацкая погода. А, впрочем, что удивляться? Какое настроение, такая и погода.

Дождь косо барабанит по стеклам. Бьет почти напрямую. Прозрачные шарики гулко тарабанят, отскакивают с брызгами, расползаясь по поверхности. Струи блестят и переливаются в искусственном свете ламп кабинета.

Мы молча смотрим. Силуэты отражаются в замокшем с улицы окне. И когда нечаянно пересекаемся взглядом одномоментно быстро отводим глаза. Я мгновенно отшатываюсь в противоположную сторону, а Демидов и вовсе отходит на два шага. Как два бильярдных шара раскатываемся с гулким шумом.

Минута странной растерянности проходит очень скоро. Стряхнув нелепое наваждение, просыпаемся от дождевого транса. Не сговариваясь, возвращаемся на свои места. Стас, упирается пальцами в боковину и немного нависнув произносит.

— Нам нужно найти баланс. Как видишь я застрял здесь. Каждый раз выяснять отношения глупо и непрофессионально.

— Это не ко мне. Я и не выясняю, — успеваю возмутиться.

— Знаю. Я это для нас двоих проговариваю. Для себя в том числе.

— Так лучше. Потому что не я начала.

— Послушай. Давай к делу. Вынужден буду приструнить твою приятельницу Ольгу так, что ей будет крайне неприятно. В твоих интересах сообщить ей самой, чтобы прекратила заниматься самодеятельностью. Не надо бегать, строить из себя мамочку, проявляя чрезмерную заботу о сотрудниках.

— Я не поняла.

Растерянно хлопаю глазами. Ольга с ума соскочила или что тут произошло? Зачем она приходила?

— Не надо, Левицкая, — морщится он, — что за цирк устроили. Что там у тебя с эмоциональным состоянием?

— Нормально все.

Быстро пытаюсь сообразить не растрепала ли она ему про психолога. Мне не нужно, чтобы кто-то знал о том, что выбраться сама из кризиса не смогла. Тогда меня точно попрут с работы. Демидов замечает растерянность, но, к счастью, принимает это за другое.

— М-м-м, тогда настоятельно рекомендую Ольге не лезть в наши дела. Поручаю тебе лишь потому, что из моего кабинета она прямиком может на улицу выйти.

— Я поговорю, — таращусь на Стаса, часто моргаю. Вот же зараза. Обалдела она что ли! — Что-то еще?

— Да. Между нами исключительно деловые отношения. Без эмоций. Без опыта прошлых отношений, — делает особое ударение. — Без ничего.

— Нам обязательно общаться? Неужели нельзя не замечать друг друга? Или просто здороваться и расходиться в разные стороны?

— Можно. Но придется коммуницировать, деться не куда. Это работа! Планирую отправить тебя на курсы повышения классификации для карьерной лестницы. Не надо смотреть так. Чисто коммерческий проект.

— Что-о?!

Тихо.

Только ветер шумит и никаких больше звуков.

Прохожу в ограду. Рукой смахиваю налипшую пыль с фотографии улыбающейся Аньки. Дурында моя. Куда летела? Зачем? Не ответит уже никогда.

Сорвав ленту, распределяю ее любимые цветы в вазе, прикрепленной к кованным прутьям. Только после этого выхожу и сажусь на резную лавку. Поднимаю ворот пальто, зябко ежусь. Рваный дым Блэка уносит порыв.

Дождь что ли скоро начнется? Небо затягивает. А уходить все равно не охота.

Как ни странно, не охота. Слабость есть у каждого человека. Вот сижу здесь и будто с Аней разговариваю. Правда не раскрывая рта, но это неважно. У нас иная связь существовала. Да каким бы скептиком и циником не был, совершенно точное ощущение, что я ее чувствую. Не глазами, другим зрю. Услышал бы кто, психушка обеспечена.

Как дите жила, дитем неразумным и погибла.

Жалко. До скрипа зубов крепко сожалею о необратимой трагедии. Сколько раз говорил при встречах, чтобы бросила мотаться по залам. Нет! Маниакально следила за телом. До истерики лишний грамм боялась наесть. Путем не питалась сколько не бился. Бесполезно.

Показатели в заднице, а все равно переубедить бессмысленно было.

Задираю к верху лицо. Таращусь в сизое небо. Что там хочу?

Усмотреть смеющийся лик Аньки? Бред. Не будет такого. Я прагматик до мозга костей (убеждаю сам себя, отмазываюсь от мыслей неземных, что в башке бродят), а все равно в душе тренькает.

Ну, пожалуйста, хоть на миг мелькни где-нибудь. Дай убедиться, что у тебя все хорошо.

Я замучился, Анька! Думаешь не грызу себя, что не уберег? Еще как полоскаю, даже не представляешь. Надо было дома тебя запереть и не выпускать никуда. Единственная родная душа.

Да, Ань, ты ей остаешься, несмотря на то что тебя больше нет. Прости меня. Прости! Наш план рухнул. А мы могли быть счастливыми. Уж ты — точно, но не судьба. Выплачиваю, Ань. За грех свой такие кредитные проценты судьбе отдаю, что хоть в петлю.

Окурок жжет пальцы. Тушу его, прячу в пустую пачку. Выброшу около ворот в мусорку.

— Не ожидала.

Твою ж … Вашу-нашу!

Ясно. Приехала. Если бы знал, что она здесь будет, подобрал бы другое время. Поднимаюсь и разворачиваюсь к матери Ани.

— Добрый день.

— Добрый ли?

Ирина Эдуардовна рассекает взглядом надвое, но к, счастью, мельком. Вытаскивает из кармана отутюженный платок и аккуратно стирает слезу. Как всегда, до одури боится, что макияж испортится.

— Собственно и всего хорошего. Мне пора, — наклоняю голову в язвительном полупоклоне, спешу свалить.

Тошнит от ее присутствия. Грешен в крамоле. Я и задушить суку могу, если не уйду вовремя. В радиусе десятка метров находится с ней невыносимо. По пафосу отца моего за пояс заткнет.

— Конечно, — успевает шипеть. — Угробил мою дочь и бежать.

— Разве?

Поднимаю бровь, навешиваю привычное выражение лица. Она наизусть знает, что может быть если зайти за край. Хотя красным глаза заливает, но ни за что не позволю себе выйти в сигналящую зону. Хотя бы из уважения к памяти.

— Кто же? Если не ты?

— Ирина Эдуардовна, по-моему, Вы как никто в курсе нашего брака.

— Он у вас какой-то другой был? Это ничего не значит. Ответственность лежала на тебе.

— Конечно …

— Лучше бы я настояла на свадьбе с Мариком. Парень, по крайней мере, за ней ухаживал.

Ебать! Вспомнила дебила. Теперь он Марик. Вот же тварь амнезийная. А про то, что он наркоша конченый запамятовала.

— Она не хотела. Помните?

— Ерунда! Зато была бы жива.

Стискиваю зубы. Условную пощечину стерпеть уже трудно. Втягиваю воздух и прогоняю через всю дыхательную систему. Пытаюсь успокоиться. Выдаю на пониженных.

— Мне пора.

— Я хочу переделать памятник. Что за нищебродство здесь? У моей дочери будет достойный. Вот этот, — презрительно тычет перчаткой, — снесу.

Лучше уйти, иначе зарою в канаве и травкой сверху присыплю. Идиотка. Чванливая жаба в шиншилле. Молча разворачиваюсь и немедля сваливаю.

День просто адское пекло. Меня настолько достало все, что решаю напиться. Напряжение не отпускает, лишь накручивает сильнее. У меня ресурсы на хрен заканчиваются. А еще в пару мест нужно съездить. И про десятое число не забыть. Она меня ждет. Если не приеду, то сам себе не прощу.

А пока…

А пока я хочу выпить.

И еще нужно с Левицкой пару вопросов утрясти. Решить с центром и уехать уже отсюда по своему прямому назначению. Не видеть никого, не слышать. Елену Алексеевну в первую очередь. В последнее время непростительно много сталкиваемся.

В себя прихожу, когда уже дома пью текилу. В одно лицо, как конченный алкаш. Нет, запоями не страдаю. Опрокидываю редко, тупо некогда вообще-то по кабакам ходить. Просто сегодня невмоготу. Достало все нахер!

Левицкая. Левицкая!

Расханыживаю папку на трубе. Засекреченный архив, на который наложено вето. Крамольная память кочует со мной из гаджета в гаджет. Зачем храню и сам не знаю. Прошлого не вернуть, но …

Покружив немного пальцем, заношу и думаю. Нажать? Тупо пялюсь на экран.

Нажать?! Еще стопка. Еще.

Нажимаю.

Лучистые задорные глаза, сверкают из-под капюшона моей толстовки. Пухлые губы застыли в крике радости. Моя небритая рожа. Так у нас с Левицкой все начиналось. Дальше не смотрю. Закрываю и галкой помечаю на удаление.

Хватит. Хорош уже.

— Невозможно, ма, — решительно отвергаю.

— Лена, может хватит? Пора бы отпустить ситуацию.

Мама грустно смотрит и несмело теребит края праздничной скатерти. Почему-то всегда достает накрахмаленную, торжественную, белую громадину и накрывает овальный стол в гостиной. Будто не дочка родная в гости приезжает, а делегация. Не знаю зачем мама это делает, не спорю. Если нравится, то пусть.

Она, конечно, узнала почему я переехала назад. И о работе Стаса в центре тоже знает. Беспокоят очень наши соприкосновения с Демидовым. Помнит, как выбиралась из болючего болота. Стараюсь как можно меньше посвящать детально, но узнает же. Общих знакомых никуда не деть, к сожалению, они все очень любят потрепаться.

Ну что вы! История Золушки и Наследного Принца в свое время потрясли общественность. Делать было людям нечего, вот и трепали как могли. А у некоторых языки, что метла. И бездарь я, только за счет богатого женишка пролезла в люди, и никакая, и всякая разная. Ладно, что было, то было. Всем рот не заткнуть.

Главное результат и чего я стою на данный момент, так что … Остальным до свидания.

— Знаешь, может курсы повышения как раз кстати. Могу спокойно учиться. Узнаю много нового.

А в голове ураганом несется, хотя с Демидовым меньше встречаться стану. Пока туда-сюда он может и уедет, если повезет. Должно же мне повезти!

— Ты и так у меня умница.

— Но это же не значит, что нужно останавливаться, — приобнимаю за плечи. — Все новое двигает только вперед. А вдруг стану светилом? — тормошу маму, улыбаюсь в тридцать два зуба. — Будешь мною гордиться.

— Я и так горжусь, дочь, — гладит меня по руке.

Обнимаю крепче. Хорошая моя, самая-самая.

С этого момента разговоры о Демидове оставляем. Болтать болтаю с мамой, только внутри снова дыра. Где же мне раствора крепкого взять, чтобы залепить ее, господи? Будто с разгона выбило.

Так всегда происходит, когда о нем вспоминаю. Таковы суровые реалии моей жизни. Борюсь, извлекаю, купирую, выбрасываю и пытаюсь жить дальше. Все будет хорошо. Ненавижу эту фразу, но без нее не выкарабкаться. Параллельно всплывает вопрос когда? И ответа, как всегда, нет.

Сижу с мамой до вечера. Уже решила, что на вокзал поеду от нее, а то потом лишь телефонные разговоры, увижу не знаю когда. А я по ней скучаю. Хотя и взрослая давно, но ужасно скучаю. Такие дела.

Падаю в постель за полночь. Спать осталось пять часов, но на горизонте следа Морфея не видно. Насильно закрываю глаза и вытягиваюсь под одеялом. Бесполезно. С удовольствием бы посчитала баранов, только это не работает.

Вытягиваюсь под одеялом. Складываю руки на животе и от звука звонка подскакиваю над кроватью.

Стас?! Что за …

Тупо таращусь на экран. Взять в руки истошно орущую трубу не решаюсь. Отодвигаюсь к спинке, пячусь как рак, подтягиваю ноги под себя и практически не дышу. Ну что тебе еще от меня надо? Когда уже отстанешь? Только начну в полвдоха дышать, так снова под колени лупит с размаху.

— Ленка, иди сюда, — тянет за ногу. — Давай. Подползай, отличница моя.

Щекотно. Смеюсь открыто и свободно. Какая же я счастливая.

— Хватит, — брыкаюсь, — пожалуйста! Ты же знаешь, как боюсь щекотки.

— Не упирайся, — подминает и нависает сверху. Трется носом о мой подбородок. Невесомо целует, а я млею. — Ты ж моя бабочка, — прижимается лбом и нежно ведет губами по моим. — Красивая моя … Моя, Лен… Вся ладненькая… Вкусная… Каждый раз сожрать тебя хочется… Ленка, как мне с тобой повезло… Моя. Моя!

Зачем я вспоминаю?

Если раньше могла проигнорировать, то теперь без вариантов. Барин изволит говорить. А может к черту все? Забыть и бросить демидовский центр. Свет же клином не сошелся. Ну подумаешь, разрушу свою единственную мечту. И что? Все, что у меня осталось на данный момент готова псу под хвост спустить?

Годы учебы, годы практики. Преодоленный этап жизни, удачные операции? Готова лишиться будущего лучшего опыта, после которого меня потом с руками везде оторвут? Или плюнуть на все и поддавшись рефлексии и необузданной женской гордости, а порой и самодурству, принести себя в жертву шатающимся эмоциям? Поступить, типа, из серии назло бабушке отморожу-ка я себе уши.

— Алло.

— Привет.

— Что случилось?

— Ничего. Просто поговорить хочу.

— О чем?

— Хороший вопрос.

Непонятный смешок прорывается в мембрану. Я внутренне подбираюсь и не понимаю, что происходит. Демидов и смех что-то из ряда вон. Хриплый выдох и вовсе лишает меня подвижности. Сквозить очевидная неровность. Демидов, кажется, выпил.

Прокашлявшись, сама сиплю будто простуженная.

— Я не понимаю. Цель твоего звонка.

— Не знаю. Просто захотел услышать твой голос.

Каменею.

— Ленка, ты звони. Хочу слышать твой голос. Клянусь, скоро приеду.

— Конечно, — киваю, вцепившись в его плечи. — Вот ты только сейчас уйдешь, скроешься из вида, уже начну.

— Доставай телефон, — смеется Стас и зацеловывает мои мокрые щеки. — Давай. Я буду ждать, бабочка моя. Просто знай, я хочу слышать твой голос. Наговаривай сообщения почаще, ок?

Вернуться… Надо вернуться из воспоминаний. Сейчас же. Сию минуту.

— Зачем ты это говоришь мне сейчас? Какой к черту голос? — сворачиваюсь на кровати в дугу.

— Представь.

— Ты пьян?

— Немного.

— Ясно.

— Что тебе ясно, Лен? …. Сука … жизнь… Какая же она сука, Лена.

Впервые за долгое время слышу откровенную боль в его голосе. Она разрывает его, я чувствую. Только мне себя жаль больше. Решил пожаловаться на свою жизнь или что? Неужели совсем бестактный и позвонил лишь только для того, чтобы его пожалели.

Осаживаю себя. Не похоже это на Стаса. Он вообще никому и никогда не жаловался. Не могу припомнить такого случая. Демидов весь в себе. Даже когда мы были вместе, ни один из друзей не знал его по-настоящему. Что на самом деле на душе и сердце — табу для всех. Я тоже хороша, сразу дерьмо начала придумывать с ходу.

— Все наладится, — безэмоционально говорю.

Я просто пытаюсь защитить свою психику от атаки, но не поддержать не могу. Такая я идиотка, да. Но есть еще момент. Не хочу понимать, что стоит за этим странным звонком. Только цельность обрела, только слепила себя заново. Нет возможности рассыпаться, поэтому и берегусь.

— Не наладится. Я проебал все, что можно. Безвозвратно.

— Если ты про жену, то …

— Нет. Думай обо мне хуже, чем я есть, — значительная пауза взрывает мое сознание. Мы перестаем дышать оба. Не дышим до того момента, как прилетает следующее. — Речь о тебе.

Положила трубку. Ха, вашу мать!

В принципе предсказуемо.

Нетвердой рукой доливаю остатки и отправляю в рот. Мое сегодняшнее лекарство действует самым успокаивающим образом. Зашло.

Не думал долго, сказать о своих вывороченных кишках или нет. Само вывалилось. Как у смертельно раненого в живот кровавой лентой размотало. А как теперь во внутрь слипшийся комок запхнуть, вопрос интересный.

Не понимаю особо, что будет чувствовать после признания. С моей стороны очень странно его произносить. При таком поведении и в принципе образе жизни и отношении… Клиника. А кто спорит.

У нас так, кто первый халат надел тот и доктор. В моем случае точно.

Но не сказать не мог.

Носить в себе это … Бл… Невыносимо.

Пусто. Все закончилось. Трясу бутылку, но там ничего. Отшвыриваю. Катится, гремит на всю квартиру. Да и хер с ней.

Устраиваюсь удобнее в кресле. Сползаю, нахожу удобное положение для головы и отплываю в рваные покачивающиеся облака. Ха-ра-шо…

М-м-м … Хуево …

Только внутри высасывает снова. Закручивает и завинчивает, даже алкашка не помогает. Так, отпустило чуть и все.

— Шутишь?

— Представь себе нет.

— У меня нет оснований верить тебе.

— Твое право. Тебе с этим жить. Я предупреждал.

— Когда предупреждал? Что несешь?

— Станислав, — гремит ненавистно менторский тон. — Дальше собственного носа нужно видеть. И слушать, что говорят. Разве тех слов, что связывать с ней свою жизнь нельзя было недостаточно?

Недостаточно.

Ни разу недостаточно.

Сплю или нет не понимаю. Прыгаю, как по кочкам. Джиппинг, а не сон. То падаю, то поднимаюсь. Даже во сне так. Расслабиться без вариантов. Мотает, как на канате в грозу и ветер. Провалиться можно от злости.

Блядство, а не жизнь.

Зажимаю голову руками, раскачиваюсь, пытаясь унять боль. Трещит, будто кости сейчас разъединятся и рассыплются. Слепо шарю рукой по столику. Не глядя распаковываю блистер и сую в рот пару капсул. Средство огневое, сейчас через минут двадцать отпустит.

Выжидаю время и обретя способность двигаться, ползу в душ.

Жалею уже, что набрал Лене. Минутная слабость перекорежила дальнейшее и что делать? Только по этой причине ненавижу алкоголь. Потеря контроля всего, мать его. Но терпеть сил не было. И вот последствия. На хрен бы все послать, но не могу. Обещаю себе, что больше не прикоснусь, как бы хреново не было.

— Стас, пожалуйста, — ревет Лена. — Не делай этого!

— Другого пути нет, — горло раздирают острые глыбы слов.

— Ты же говорил, что любишь.

— Да.

— И что теперь?

— Теперь все.

— Я же беременная! От тебя!

— Делай аборт, Лен.

Искры в голове не прекращают свой беспощадный фейерверк. Мне жаль. Жаль.

Как перебороть свои мысли, как избавиться? Сколько можно-то? Вдалбливаю себе отбойным молотком в мозг, что все. Дороги назад нет ни при каких условиях. И вроде внешне никаких попыток не совершаю, все ровно делаю, но в мозгах все равно взрыв при столкновении с Левицкой.

Бывает же такое. Провались все в пропасть. Это, мать ее, болезнь. Чувствую себя последним уродом, что избавится от позорных симптомов не могу. Только терапию пройдешь и все заново. Мне необходим наидлиннейший период ремиссии. Продлить его можно лишь одним способом — убрать с глаз долой возбудитель.

Моя мантра. Мое заклинание.

Убрать.

Убираю. Но даже если с глаз смывает, то из мыслей однозначно нет.

Из зеркала на меня смотрит хмурый тип. Безупречный костюм и галстук вросли в мою кожу. Другой одежды не знаю. Все замечательно за исключением перекошенной морды. Людоед на минималках. Свирепость и агрессия вылазят, как ни маскируй.

Мистер Рочестер ни дать ни взять. Когда-то Левицкая читала мне эту книгу. Не всю, отрывки.

Водитель приезжает ровно через пятнадцать минут. Путь он знает. Пока едем ни роняю ни единого слова. Разглядываю огромный букет, что лежит рядом. Ее любимые хризантемы. Никогда не понимал любви к простецким цветам, а ей нравится. О вкусах не спорят.

У ворот меня всегда встречают. Подхожу, жму руку.

— Ждет?

— Конечно.

— Идем.

Снова в тишине двигаюсь. Тут знают, что я не люблю разговаривать ни о чем. Все должно быть по делу. Трепаться просто так увольте. Я уже и прошлую жизнь не вспоминаю, где был огненным вихрем и подбивал компанию на всякие безумства. Теперь все по-другому. Уже давно. Тот Стас давно прекратил свое существование. Сейчас существует только Станислав Демидов, наследник отцовской и своей империи, самый молодой миллионер в стране. Кому-то зашло бы, но мне от всего блевать хочется.

Кто сказал, что в деньгах счастье, а?

Я не радуюсь им, я их уже коллекционирую.

Сопровождающий тихо исчезает. Звоню в дверь. Сердце привычно делает кульбит. Тихий стук каблуков по полу и створка распахивается.

— Привет, мам.

— Родной мой, — минута и руки обвивают шею.

Бережно придерживаю за плечи. Веду к дивану и помогаю присесть. Поправляю пушистую шаль, мать все время мерзнет. Спохватившись, протягиваю букет.

— Помнишь, — выдыхает она в лохматые бутоны.

— Конечно. Твои любимые. Ничего сложного, мам.

Кивает и торопливо встает. Опускает цветы в приготовленную вазу. Знает, что принесу цветы, вот и наливает воду заранее.

— Ты хмур, — замечает, не глядя на меня. Занята. Расправляет листы. — Что-то случилось?

Беспокоить ее своими проблемами не хочется. И о смерти жены говорить тоже не стану. Матери беспокоиться нельзя. Пусть лучше остается в неведении. Любая весть может оказать непредсказуемое влияние.

— Все замечательно. Работаю.

— Нужно больше отдыхать, сын. Как отец?

Даже отсюда вижу, как меняется выражение лица. Каждый раз упоминание о нем меняет атмосферу наших встреч. Становится гуще, грознее. Голос у матери звенит и одновременно потрескивает. Еще бы!

— Нормально. Мы мало общаемся.

— Почему?

— Некогда.

— У него кто-то есть?

— Не знаю.

— Думаю, да, — нервно смеется. — Он без этого не может.

— Мам, — обнимаю ее, ласково глажу. — Хватит. Все в прошлом. Ты не надумала переезжать? Не надоело? Твоя квартира ждет тебя. Я же присылал дизайн-проект. Разве не понравилось?

— А-а-а, — рассеянно отмахивается. — Не хочу пока.

— Долго здесь прятаться будешь?

— Стас, я боюсь. Вдруг опять? Лучше не рисковать.

— Мам! Ну хватит. Ты абсолютно здоровый человек теперь.

— Молчи. Это ремиссия. Пока буду здесь. Точка.

Заказываем еду, не спеша пьем чай на балконе. Любуемся видами. Но приходит пора уезжать. Прощаюсь до следующей даты, что вместе определяем.

По пути домой в голове бьется отчаянная мысль. Я может больной, может изврат конченный, но мне надо кое-что проверить. Если не пройдет, то клянусь, пойду к психиатру. Пусть лечит хоть лоботомией. Иначе мне из башки и колом не вывернуть грязные мысли.

— Елена? Вот так встреча!

Удивленно оборачиваюсь и вижу того парня из парка. Вот неожиданность. Правда странности судьбы иногда зашкаливают своими поворотами. Прямо передо мной сияющие смеющиеся глаза. Невольно улыбаюсь в ответ.

Нет, ну просто фантастика!

— Иван? Как вы здесь?

Всплескивает руками, а я все еще улыбаюсь. Мнусь с ноги на ногу, скрещиваю руки. Одновременно с этим ругаю себя за непроизвольную зажатость. Он же просто подошел и болтает, долго я шугаться буду парней. Рука-лицо, господи боже мой. С неудовольствием одергиваюсь внутренне, наружу смятение не выпускаю. Внутри молча колочусь.

Растянув уголки губ, киваю вопрошающе.

Нужно отдать должное Ивану. Он и глазом не ведет на мои странности.

— Видимо так же, как и вы. На повышение квалификации.

— Вот это поворот.

— Судьба, — назидательно поднимает палец к верху.

— Почему?

— Вы же отказались знакомиться со мной в парке ближе. Вот, — разводит руками, — здесь продолжим. Кофе?

А и правда, почему не глотнуть ароматного.

— Тут автомат.

— Не пойдет? — хмурит брови.

— Почему же? — пожимаю плечами. — Давайте. Время еще есть.

Мама дорогая, неужели я как сноб выгляжу. Произвожу впечатление недотроги-гурмана, что брезгует кофе из аппарата. Мгновенная рокировка ощущений переворачивает сознание. Блокирую стеснительность, тряхнув головой, пару раз приглашающе показываю на коробок с кнопками.

— Идем … Ваня, — давлюсь своей же смелостью, но не отступаю.

Лучезарно улыбается и подхватывает под руку. Радостно рассказывает о блестящей возможности окунуться в новые ощущения, потому что на работе кромешный аврал, он не прочь на время отключиться от пациентов.

Все ненавязчиво, не пошло. У меня ощущение, что мы с ним тысячу лет знакомы. Вот бывает же такое буквально за несколько минут. Мозг странная штука, когда его разгадают? Перенастройка системы мгновенная. Только что стеснялась, а теперь нет. Да нормальная я, просто события последних дней не дают включиться полноценно в жизнь.

Сейчас немного разгребу и снова в поток влечу. Все будет хорошо. Все. Будет.

Несмотря на долбаный правый глаз, который все время зудит последнее время. Глаз-вещун, я его уже ненавижу. Предвестник плача. Никогда предсказатель не обманывает, но сейчас я его стойко игнорирую.

— Может на «ты»?

— А давайте, то есть давай.

Мило болтаем, пока ждем наполнения стаканов. Кстати, напиток не так уж плох. Собеседник тоже. Он интересен и весьма симпатичен. Галантен. Не заносит на поворотах. И, кажется, не ищет коротких любовных приключений. Меня устраивает.

Кто во мне сейчас сидит и рассуждает? Бабушка Лена? Вероятно так.

Я совсем забыла, что значит легкое ничем не обремененное общение.

Та-ак… А ну-ка быстро убрала свою корзиночку с клубками и спицами. Это я к себе обращаюсь. Всю жизнь километровые носки вяжу, все никак дышать нормально не научусь. Да, боже, что я той жизни видела. Синий чулок! Книжки-учеба-работа. Встретила один раз Стаса, так и не вышло ничего хорошего. Вышла из битвы с громадными потерями, да и только.

Минус моей жизни, что по нагибало меня в разные стороны. Боюсь уже открыться и не искать подвохов. Везде одни подлецы кажутся. Вот не странно? Хотя и не странно, если честно.

Куда бы разогнать своих тараканов, а то последний кавалер сбежит в неизвестном направлении.

Господи… Кавалер! Баба Лена и несмелая куртизанка в одном флаконе. У меня биполярочка. Вызывали? Вроде нет, а она подъехала.

Парень просто болтает, а я уже черт знает что надумала. Я не виновата. Просто в последнее время в голове мусор. Угу. Хорошо, что отвлечься с поездкой пришлось, а то бы наворочала дел, замучилась бы разгребать потом. А все подлец Демидов виноват.

Только из-за него земля под ногами шатается. В последний вечер так вообще жесть. Не знала как в себя прийти после невнятного признания. Что значит, потерял меня. Он меня жестоко вышвырнул из жизни. Как использованную тряпку утилизировал, несмотря на большие планы на будущее. А теперь? Потерял? Может он себя потерял?

Спросил, как жила без него? Как вновь себя склеивала? Нет. Все свое что-то пытается выговорить. Не хочу слушать. Не буду.

И пусть заткнется мое израненное сердце. Пусть зарастет дыра и тянущие воспоминания. Изыди, Стас. Просто пропади из сознания, дай мне дышать. Дай мне дышать полной грудью. Нервы ни к черту. Пусто уже. Последние рвутся.

Да пошел он куда подальше. Что мне теперь все время с оглядкой жить?

— Согласна?

Врывается голос Ивана в мое потухшее сознание. Вяло улыбаюсь и переспрашиваю.

— Прости. Что?

— Вечером сходим? Там все собираются, кто приехал. Банкет по случаю. Будет весело, обещаю.

Поняла. Речь о сегодняшней корпоративной встрече всех участников. Ужин, танцы, все такое. Почему бы и нет. Правда я платье не взяла. Не рассчитывала, что куда-то ходить буду. Но у меня есть приличный брючный костюм. Может сойдет?

— Хорошо, — отвечаю быстро, чтобы не передумать.

— Зайду за тобой?

— Лучше в вестибюле встретимся, — отматываю назад. — В восемь?

— Хорошо. Буду ждать.

От лучезарной улыбки Ивана начинает печь. Торопливо киваю и смываюсь в конференц-зал. Пока бегу, мысли напалмом роятся в голове. Наплюю на все и пойду. Нечего придумывать себе разные отговорки.

Я же не монашка. Может этот парень мое единственное лекарство от прошлого. Как им не воспользоваться, м? Может я ошибаюсь, но должна же я чем-то перебить оскомину. Иначе меня задавит и раскатает в порошок.

Нет, не собираюсь творить что-то из ряда вон. Потанцую, послушаю, возможно, посмеюсь. Я имею права на смех, правда? Хотя бы на что-то в этой непростой жизни имею?

«Нам нужно поговорить, Лен. Я приеду.»

С колотящимся сердцем гашу экран мобильного.

Достал. Доста-а-ал!

Да чтобы ты провалился! Нигде от тебя покоя нет.

Уволюсь и все. Надоело.

Отшвыриваю ни в чем неповинную трубку, тру виски. Пожалей нас, Демидов. Не надо прыгать туда, где погибнем оба.

— Вина?

— Спасибо, но нет. Одного бокала достаточно.

— Лен, прекрати, — смеется Иван, — детская доза. Давай еще подолью.

— Нет, я вообще-то не пью особо.

— Да? А я думал, что расслабимся.

— Подпоить? — той дозы, что выпила с лихвой хватает на лукавый взгляд. Чем и беззастенчиво пользуюсь. Правда зачем не знаю. — Нет, Ваня. Ни в моем случае.

— О, — закатывает глаза и цокает языком, — называй меня так всегда. Пожалуйста.

— Ваня?

— Еще!

— Ваня! — смеюсь громче.

— Да! Да! Именно так!

Это безобидный флирт. Болтаем просто чтобы доставить друг другу приятное. Я не рассчитываю на продолжение банкета, мне и так хорошо. Надо признаться, что дамы, присутствующие на сегодняшнем вечере, в прямом смысле слова моего спутника глазами поедают, но мне без разницы. Я наслаждаюсь общением без второго дна и только.

— Потанцуем?

— Ты согласен вальсировать с дамой, когда на ней не шпильки, а всего лишь белые кеды? Не комильфо. Не находишь?

— Ой, плевать я хотел на дурацкие условности. Сегодня ты моя королева вечера.

Дурашливо прикладывает руки к груди. Шутит.

— Смело.

— Зато искренне.

— Вань, больше не пей.

— Не буду. Руку давай, — требовательно произносит и я иду.

Не потому, что мне прямо приперло потанцевать, я, наверное, хочу взять от вечера максимум. Не знаю, что завтра будет, может я сгорю от стыда, но давно не чувствовала себя так свободно.

Смело вышагиваю за кавалером, собирая удивленные перешептывания. Знаю-знаю, в противовес всем выгляжу будто из офиса на минуту сюда забежала. А девчонки-то подготовились. Разнаряжены и раскрашены, а я мышь. Серая и бесцветная. Да еще и с резинкой на волосах.

— Не вальс, — командует Иван. — Танго!

— С ума сошел, — шиплю ему в ухо, — я не умею.

— Поведу сам. Расслабься. И-и-и… голова. Выше. Плечи! Шаг!

Боже! Повисаю, как тряпка, но пытаюсь делать то, что велит. Иван настолько уверен, ритмичен и резок, что мое тело внезапно собирается в кучу и что-то пытается повторять. Я красная и сосредоточенная.

— Нога!

Мама дорогая.

— Еще. Шаг!

Убью. Вот вернемся за столик и задушу.

— Увереннее! Наклон на тебя. Прр-о-огиб!

Это у меня хрустнуло? Мотнув головой, мету пол волосами. Резинка-спираль отскочила и улетела к кому-то под стол. Напряжение достигает апогея и все внезапно заканчивается. Иван выхватывает розу у проносившего мимо букет официанта, сует мне. М-м-м, пахнет.

Замечательно. Украденных роз мне еще никто не дарил.

— Небезнадежна.

— Вердикт?

— Диагноз.

— Да. Мы же медицина.

Внезапный танец поднимает настроение. Давно так не веселилась. Иван прекрасный собеседник. Мне с ним легко и свободно. Без всяких там задних мыслей. Я наслаждаюсь вечером. Но меня точит изнутри, как бы не отбрыкивалась.

Дурацкое сообщение не дает покоя.

Оно меня жрет.

Без конца думаю о том, что Демидову от меня нужно. К чему никому не нужные разговоры. Для чего?

Пока Иван отлучается по делам, мысли накатывают девятым валом. Мне интересно. Любопытно. И не страшно от того, что от сего порока Варваре на базаре нос оторвали. Понимаю, что в моем случает это не нос, а что-то посущественнее.

Но все равно. Как тот самый светлячок, что гибнет при встрече с электролампой, лечу. И хоть бы мне крылья кто оборвал, иначе и правда сгорю.

— Лен, ты выйдешь за меня?

— Серьезно? Мы же еще учимся, Стас.

— Плевать. Я всегда рядом хочу быть.

— Вытянем? Стас, я очень хочу, но боюсь.

— Чего боишься? Квартира у меня есть. Деньги начинаю зарабатывать. От отца не завишу.

— Я не об этом. Меня не материальные блага интересуют.

— А что?

— Не обидишься? Я просто поверить не могу. Понимаешь? Я и ты … Как в сказке. Принц и Золушка.

— Ты моя сказка, бабочка моя, — смеется он, — только ты. Люблю, Лен. Очень.

— И я тебя. Так люблю, ты даже не представляешь.

Опять. Снова наши диалоги из прошлого всплывают. И от них больно. Так больно, что задыхаться начинаю. Почему это не проходит. Дерет как кошка когтями. Рана не заживает. Больше пульсирует и дергает невыносимо.

Настроение падает в ноль. Мне хочется уйти и зарыться головой в подушку. Такая я странная, да. Но что мне с собой делать. Какая уродилась. Наверное, я создана для того, чтобы выбешивать людей своим непростым характером.

Для меня самой загадка, как удается при непростом укладе мыслей оставаться хорошим врачом и быть мрачным бесивом внутри. А я ведь другой когда-то была, моему личному аду только несколько лет всего. Но выберусь как-то, что еще остается.

Поэтому на работе я сдержана. Слетаю с катушек только при опасной близости со Стасом.

Не отболело.

Не отболело, черт возьми.

Как батарейка, разряжена на минимум. Оставшийся процент держит и жить не дает. Он не гаснет. Держится на неизвестных природе причинах. Работает и работает, будто все устройство на себе тянет. Дерьмовый вечный двигатель, провались он.

Можно мне как фильме «Пятьдесят первых поцелуев» просыпаться каждое утро и забывать прошлый день. Может так легче станет? Почему нельзя немножко волшебства, ну почему?

Царапаю на салфетке послание Ивану, что, мол, внезапно стало нехорошо. Втискиваю купюру под тарелку и спешно ретируюсь. Настроение теперь ничем не поднять. Гарантировано. Знаю себя.

Долбаный знак Близнецов не даст вернуться в драйв. Надо же было уродиться под вечно вихляющимся по настроение созвездием. В минуту несколько раз состояние меняется. Ой … Ладно. Не надо сочинять. Знаю я настоящую причину лихорадки. Знаю.

Прячусь в номере. Надеюсь, Иван не обидится. Успокаиваю себя тем, что мы ничем друг другу не обязаны. Вряд ли он заскучает при таком внимании дам, переключится на кого-нибудь. Ничего страшного не случилось, сама себя в этом убеждаю.

Рассеянно стаскиваю вещи. Вешать в шкаф не хочется. Бросаю на стул и тащусь в душ. Смываю с себя косметику и долго-долго стою под струями. На фиг! Нужно налаживать свою жизнь. Отпустить ситуацию и вся недолга.

Вот прямо сейчас начать нужно.

Сгребаю листы и погружаюсь в увлекательное изучение по профилю. Копаюсь, сопоставляю, выношу за поля пометки. И мне сразу немножечко легче. Наконец, чуть-чуть отпускает. Мое лекарство работает. Профориентация в действии. Облегченно выдыхаю и вновь с упоением читаю материал.

Стук в дверь.

Иван, наверное, пришел. Больше некому. Нужно извиниться и выпроводить. Сбежала, как ребенок, поступила по-детски, не спорю. Поэтому поговорю пару минут и попрощаюсь. Представлять его удивление некогда, потому что к двери подхожу быстро.

— Иван, — с ходу начинаю, — извини. Я не хотела сбегать, но …

— Иван?

— Ты что здесь делаешь?

В предобморочном состоянии дергаю дверь назад. Хочу закрыть. Судорожно дергаю ручку, но без вариантов. На меня буром прет злой, растрепанный Демидов.

— Откуда ты взялся?

— Сказал же, — бьет плечом в наличник, — поговорить нужно.

— Уходи.

— Отойди лучше.

— Я сейчас охрану вызову.

— И что они мне сделают?

— Демидов!

Стас сминает меня и пролазит в номер, как загулявший медведь. Он взъерошен, глаза горят как у безумного. С размаху хлопает створкой, а я пячусь назад.

— Что ты хотел? Что тебе еще от меня нужно? Оставишь ты меня в покое или нет?!

— Подойди, — манит пальцами.

— Нормальный?

— Лучше сама…

— Нет.

— Да пойди сказал! Лен, я должен объяснить.

— Что?

— То прерывание.

— Заткнись!

Боль обрушивается с новой силой. Придурок он или где? Зачем расковыривает снова чуть подсохшую кожуру? Я сейчас убью его. Огрею чем-нибудь тяжелым, чтобы не слышать.

— Ты не понимаешь. Я не виноват. Точнее, виноват, но ты должна знать правду и обстоятельства поступка.

— Замолчи! Ничто не оправдает. Ничто! Ты почти лишил меня возможности стать матерью. Знаешь через что я прошла?

— Да выслушай! Хватит орать!

Стас бросается ко мне с перекошенным лицом. А я плачу навзрыд.

В дикой вакханалии купаюсь, тону. Он же прижимает меня к себе, шепчет сумбур из успокаивающих требовательных слов. Бью его по лицу, рукам, хлещу не глядя.

Заламывает и прижимает своим крепким телом к стене. Накрывает собой, отгораживает от остального, оставляя барахтаться в малюсеньком пространстве нашей боли, трагедии и разрушенной жизни.

— Лен, Лена-а-а! Остановись. Иначе мы, блядь, никогда не свернем с пути саморазрушения! Успокойся. Дай мне рассказать, прошу тебя. Я тоже больше не могу носить в себе это.

Раскаленными губами к уху прижимается. Его шепот громче крика. Надорванный и почти сломленный. А я не хочу! Мне не нужна его дурацкая правда.

— Ш-ш-ш, — против воли обнимает. Стирает большим пальцем бегущие жгучие слезы, задевает уголок губ. Прерывистое дыхание, волнение, всхлипы — все смешивается. — Тише.

Реву. Машу головой и выгоняю. Не хочу ничего слушать. Не готова ни к чему подобному. Просто хочу, чтобы он ушел.

— Нет.

— Да. Да! … Я поступил так … потому что ты … моя сестра...

Я не понимаю, что значат эти слова. Он шутит?

Нет. Не-е-ет!

В голове плывет, никак не могу уловить сути слов, настолько дикой чушью они мне кажутся. Если да, то как вывезти то, что с нами произошло? Боюсь, что остаться в здравой памяти невозможно. Это … ужас. Стыд и падение в бездну поражающего смятения.

Я любила брата. Своего собственного брата. Нет… Пожалуйста, нет.

И была беременна от него…

Пожалуйста. Пусть я упаду в обморок и ничего не буду помнить.

На ногах держит только требовательный стук в дверь. Он врезается в мозг, ввинчивается, гася остальные звуки.

Голос Ивана словно ледокол врывается в тяжелую атмосферу номера. Отлепляюсь от Стаса, быстро вытираю лицо, думаю, как мне избавиться от них обоих. Попросту боюсь, что, когда дойдет в полной мере сказанное, сорваться.

Обезуметь можно от такого. А это случится. И за свои действия я тогда не отвечаю. Какой же стыд…

— Ты кто такой? — озверевший голос Демидова уносится в потолок. — Дерни на хер отсюда, пока цел.

— Попутал?

Злой оскал на лице Ивана вмиг делает из добряка ужасного оборотня. По-другому не назвать. Только что шерсть на загривке дыбом не встала, а так копия. Демидов не лучше выглядит. От него расходится удушливым облаком возмущение и ярость. У меня есть ровно минута, чтобы растащить их в разные стороны иначе всем конец.

Забываю о словах, что уронил Стас. Блокирую их. Не даю себе их прочувствовать всеобъемлюще.

— Хватит, — ору, позабыв о своих слезах. — Немедленно прекратите.

— Не здесь, — цедит Стас, кивая на выход Ивану.

Взрываюсь.

Что делят? Первый раз же друг друга видят. Врезаюсь между кипящими вулканами и толкаю в грудь с двух рук. Меня ужасно раздражает ситуация. Мало того, что по лезвию собственных опасений брожу, так еще и эти звери творят черт знает что.

— И не там! Прекратите! Иван, — выбираю из двух зол меньшее. Вот насколько оно меньшее, даже не представляю. Но от Стаса я хотя бы понимаю, что дальше ждать, а вот от Ивана нет. — Поговорим позже. Я наберу, как освобожусь. Это ненадолго, — даю понять, что Демидов здесь долго не задержится. У Стаса ноздри сейчас порвутся от гнева, но мне наплевать. Как в забытьи принимаю визитку с номером и закрываю дверь. — Говори и уходи.

— Кто он?

— Тебе какое дело?

— Я спрашиваю, кто он?

В бешенстве трясу руками и шиплю ругательства. Настоящие. Прям матом шиплю. Сил нет сдерживаться. Потому что по краю уже. По шею! Терпеть нет сил. Ну нет их!!!

— Знакомый.

— И давно? Что отворачиваешься? Давно?

И тут накрывает удушливым покрывалом. Плевать на все.

— Пошел ты, Демидов, на хер! Понял! Достал, — швыряю в тумбы вазу, журналы и прочую дребедень. — Я увольняюсь! Чтобы больше тебя не видеть! — бахаю обувной ложкой по пуфу. — Не слышать! — луплю по стене. — Идите вы все в жопу со своими бонусами в вашем долбаном передовом бизнесе! И со своей правдой тоже катись! Она мне не нужна! Братец! Зачем я тебя встретила? За что ты мне? Где я провинилась перед создателем!

— Все, — выдирает гнутую поломанную палку. — Все, Лен, — чувствую, как сильно колотится его сердце. Не хочу я слушать. Он бессердечный. Это просто так кажется, что там что-то стучит. — Тихо. Тихо, — сильнее скручивает и прижимает. Я все еще содрогаюсь в диких конвульсиях. Проживаю остаточное явление с угасающей размазанной яркостью. Уникальное ненавистное тепло окутывает мое обмякшее тело. — Крылья сломаешь, бабочка.

И все.

Это все.

Грудь сворачивает от безумного кислородного голодания. Будто одним разом воздух вытягивается. Табуированное слово из прошлого сжигает весь воздух. Мне разрывает легкие. Размыкаю губы, пытаюсь вдохнуть и бесполезно. Липкий пот струится по спине, мне очень-очень плохо.

Сестра … Не может быть. Не может быть! Я не верю!

Стас берет мое лицо в свои ладони и на короткий миг кажется, что я вижу глаза того самого Стаса, которого я когда-то до умопомрачения любила. Ну что это такое? Бегу ведь изо всех сил, скрываюсь, блокирую, а стоит Демидову появиться так он все коды отпирает без секретного ключа. И что мне теперь делать? Называть его милым родственником, когда нас через гребаный ад протащило?

По все логике, по всей женской сути должна сейчас взять нож и полоснуть по горлу. Он предал меня. Предал! Такое никто не прощает! Он должен был мне сказать тогда … Должен. Боже мой, за что мне все это?

Так почему плачет сердце, почему скажите хоть кто-то?

И не по нем же рыдает. По нам. Тем, что были когда-то, тем, кто были тогда счастливы. А теперь что нам делать!

Собираюсь с трудом. Отталкиваю, а он не отходит. Нахожу в себе силы поднять взгляд и замираю на месте. Сквозь нахмуренные тучи пробивается тоска и давняя боль. Стас окутывает наше пространство густой пеленой отчаянной тоски и безысходности.

— Я не хотел. Лен, прости.

— Что?

— Тот … аборт, — давится словом.

— Прекрати. Не хотел бы не отправил.

— Я не мог иначе.

— Бред. Ты знал, что мне опасно прерываться.

— Не было выхода. То родство … — стыдное слово будто передергивает его.

И меня тоже. Я не принимаю его значение.

— Выход есть всегда! Мог бы рассказать.

— Не мог! Не в нашем случае.

— Уходи.

— Лен.

— Уходи!

— Я не могу больше таскать в себе. Не могу! Я заебался, понимаешь? Мне сдохнуть хочется.

— Не пожалею.

— Не нужна твоя жалость. Я просто хочу, чтобы ты перестала меня ненавидеть.

— Что ты несешь?!

— Мы спали! Как брат и сестра! Я так думал. Был уверен! — орет он, вцепившись рукой себе в волосы. — Как считаешь, весомая жесть?!

— Думал? — не понимаю. До меня не доходит. — Так сестра или нет?

— Все очень сложно. Прошу. Давай успокоимся и поговорим.

— Лучше?

Поправляю ледяное полотенце на лбу. Мокрые ресницы чуть дрожат. Ну хотя бы пока не плачет, уже плюс.

Который раз думаю, может неправильно сделал, что приехал. Может нужно было оставить ее в покое и дать жить дальше. Она же не виновата, что у меня не семья, а уроды кромешные. За исключением матери, конечно. Мама ни при чем.

Выходит, что урод лишь я и мой отец.

Не повезло Лене. Изначально бежать нужно было, но кто же виноват, что химия оказалась просто бомбой. Сам не знал, что настолько в нее втрескаюсь. Также никто не думал, что на дне канавы окажусь с разрывающимся животом.

Ха, три раза. Умойтесь, доктора. Болевой шок дал возможность выжить даже при торпидной фазе четвертой степени. Такое бывает? Да. Я же не сдох.

Что я должен был сказать беременной девушке, когда узнал, что она моя сестра, м? На тот момент так я думал, точнее, был уверен. Кроме стыда и боли ни хера больше не было.

Вы когда-нибудь жили с таким чувством?

Это ад. Дно и грязь.

Спасть с сестрой! Как это было развидеть, а? Спасть с сестрой… Любить ее. Ласкать и вытворят самые страстные и одновременно неприглядные вещи в постели. Для любовников это нормально, но только когда любовники, а не …

Как нам было жить, как было смотреть в глаза друг другу?

После неприглядной «правды» попал в круговорот, где тотально перевернуло, смешало с гадостным дерьмом. Да я готов был в петлю залезть, только бы больше не ощущать этого. Куда было девать любовь, притяжение, все что прилагается. Сказать Лене не мог, это бы ее убило. Только представить, говорить в глаза о родстве и по-прежнему изнемогать от желания. Жестко.

Она же слишком восприимчива была. Настолько трепетна и подвижна, что страшно было.

— Врешь.

— Смысл?

— Не мог раньше сказать? Ты же видел, что я с ней.

— Я говорил. Разве не так?

— Вуалировал разной хуйней? Прямо нельзя было?

— Я думал, что ты не такой тупой.

— За что ты так со мной?

— Послушай, Стас. Что ты от меня хочешь? Моя работа жрет всю мою жизнь. Я рассчитывал, что ты сразу последуешь рекомендациям и расстанешься с ней. И потом я только вернулся из Штатов.

— Как мне теперь жить? Как ей жить? Ты о ней хотя бы как-то заботился?

— Ах, оставь, — морщится. — Мимолетный эпизод с последующей истерикой. Я что теперь на каждый грех молодости оборачиваться должен. Поступила в вуз и пусть будет благодарна. Все. Решай проблему.

Такие у нас с отцом отношения.

С тех пор тот Стас пропал. На свет появился другой. Хмурый, расчетливый ублюдок, гребущий все под себя. И я бы таким и оставался, если бы не повторная встреча с Левицкой. Моей бабочкой.

Взорвала лед в голове, вырвала снова мое сердце, вспенила все и вернула назад.

— Разве мне может быть сейчас лучше, Стас? — дергается всем телом. — Серьезно?

Атака справедлива. В ответ оправдаться нечем. Молча снимаю полотенце и еще раз иду смочить махровую ткань в ванную. Тщательно увлажняю, попутно бросаю взгляд на свою рожу в зеркало. Аут!

Я совсем разучился контактировать нормально с людьми, особенно с женщинами. Особенно с Левицкой. Аня была исключением, но ее я не любил так, как любил Лену. Там было совсем другое, но стоит ли теперь об этом. И ребенок еще…

Пытаюсь внутренне выстроить разговор, намеренно затягиваю долбанную мойку полотенца. Даю нам с Леной роздых, чтобы она тоже немного в себя пришла. Потому что это не все, что я хочу ей сказать.

Ей плохо, знаю.

Да, сука, мне тоже ни хрена не айс!

Да, поздно. Да! Только сейчас готов сказать. Просто … Был повод не говорить.

Перестаю мучить махрушку, тщательно закручиваю краны и оледеневшими руками толкаю дверь. Лена сидит, спустив ноги на пол. Ее руки лежат на коленях. Вся сгорбленная и потерянная. Острая жалость льется по венам.

Обнять бы.

Крепко обнять, но нельзя.

Подхожу к ней, бросаю мокрую ткань на тумбу. Сесть рядом не вариант, я опускаюсь на колени и беру ее ладошки в руки. Реакции ноль. Она безучастно смотрит в стену. Заебись! Она плавает в липком штопоре, но надо как-то возвращать. Резко нельзя, поэтому просто держу руки в своих, грею.

Нужно ли ей это?

Думаю, нет.

Тактильность меня погубит. От кожи Лены идет еле уловимая вибрация. Она проникает в поверхностный слой. В организме начинаются необратимые процессы.

Закипаю. Загустеваю, будто под кожу желатин расплавленный пустили. И он бурлит, разгоняя стылую черную кровь.

Бессильно касаюсь лбом костяшек ее кисти. Усмешка трогает мои губы. Тут же приходит осознание, что оказывается не разучился улыбаться. Умею еще. Только кому это теперь нужно. Но важно другое, ведь только при ней могу выказывать некоторую долю слабости что тогда, что сейчас. У Левицкой уникальный дар раскапывать во мне давно забытое и тщательно погребенное. С ней я другим становлюсь. И что? Разве это как-то меняет дело?

— Немного успокоилась?

Отстраненно машет головой. Как кукла неживая. Не тороплю. Не спешу. Я понимаю ее.

Я принял и пережил шок тогда, а Лене сейчас приходится. И в очередной раз понимаю, что отчасти сделал правильно. Она бы максимально тяжело приняла информацию.

Если учесть тот факт, что я вроде крепкий парень чуть не сдох от давящего чувства, что было бы с ней?

— Лен.

— Что?

— Воды принести?

— Зачем?

— Хорошо. Не хочешь, не нужно. Я просто предложил.

— Почему ты сразу не сказал?

— О чем?

— Что ты мой брат.

— Я тебе не брат.

— Слушай. Я не понимаю. То брат, то не брат.

— Тогда я думал, что да.

— Ну и? Надо было мне рассказать!

— Да? И как бы ты восприняла? Ты член до меня видела только в анатомических пособиях. Забыла? Я лишал тебя девственности в темноте. Ты стеснялась.

— Это другое!

— Нет, Лен. Я и сейчас удивляюсь как ты стала таким супер-врачом. В тебе потрясающе сочетается абсолютно несочетаемое.

— Не переводи разговор. Я же не мужской врач.

— Твоя мать когда-нибудь говорила о твоем отце?

— Нет. Минимум. Был и все.

— Короче, я может и должен был тебе сразу сказать, но я не смог.

— Решил все, как настоящий мужчина. Ушел по-английски, швырнув на холодную кушетку абортария.

— Лен, поверь, все не так просто. Не все сразу, хорошо? Нам сейчас очень непросто будет, — молчит. Хмурится. — Ты сказала, что есть проблема зачатия. Будущего зачатия.

— Не касается тебя.

— Я хочу исправить. Есть клиника в Израиле. Ты можешь туда поехать. Сама знаешь, что там. Я все оплачу.

— Вон пошел.

Больше не хочу ничего слушать. Не понимаю он пришел, чтобы что? Цель, мать его, визита какова? Сообщить дурацкую правду? Если да, то вскрываться нужно по полной программе, но даже теперь он не открывается. Я кожей чувствую, что не только в этом причина. Поэтому смысла вести переговоры дальше не вижу.

— Не дури.

Стас устало трет ладонью лоб. Секунду подумав, он встает. Направляется к холодильнику и достает что-то. Плеснув в стакан, приближается.

— Я не буду.

— Лен, хватит. Всего лишь прохладная вода.

Не беру предложенное. Не хочу.

Вместо этого, отвожу руку в сторону и отхожу в сторону. Ноги ватные. Другого от себя не ждала.

— Мне нужно умыться, — сообщаю Демидову и скрываюсь в ванной.

Умыться мне не нужно, я хочу побыть одна. Врубаю кран и сажусь на край ванны.

Бред. Такого в страшном сне не придумаешь. Не может быть.

Я хочу позвонить маме, хочу у нее спросить об отце. Несмотря на то, что Стас сказал, что информация теперь ложная. Мне плевать. Осадок уже на дне. Я пропитываюсь им.

Тру лицо.

Твою ж мать…

Всем кажется, что врачи должны быть кремень! Из серии отрубило руку, ты подобрала, примотала и пошла дальше, сцепив зубы.

Но мы тоже люди.

Да, мы боимся общественного порицания, нам лучше с психологом выговориться и то анонимно. Профессия отменяет человеческие чувства? Нет!

Слезы и те наедине с собой. Не дай Бог, кто увидит.

И никто не думает, что жизнь медика проходит между молотом и наковальней. Не жалуюсь, нет. Хочу немножечко оправдаться — я в первую очередь человек, а не машина. Господи, кому я это говорю… Я же сижу в ванной одна. А это значит, что могу проявлять чувства как угодно. Никто не увидит, и никто не услышит.

Сейчас я тону в страхе и стыде.

Они захватывают, жрут меня. Выжигают изнутри, оставляя дымящееся пепелище. Что делать, не знаю. Лучше бы мне не знать… Лучше бы я осталась в неведении. Ненависть лучше. Неприязнь спасительнее. Непримиримость комфортнее.

Все в прошлом. Теперь у меня новая реальность.

Отвратительная, злобная и враждебная. Нужно научиться жить и с этим.

— Лен, ты что так долго? — стучит Стас.

Промаргиваюсь, как от липкого сна. Брызгаю в лицо водой и выхожу. Черт, не вытерлась. Забыла.

— Давай ты уйдешь, Стас?

— Нет.

— Мне не нужна твоя помощь. Про Израиль знаю, но у меня таких денег нет. Так что …

— Оплачу.

— Не приму.

— Лен!

— Ты очищаешь свою совесть. Мне не нужна взятка, понимаешь? Мне нужен был ты! Этого не случилось. Теперь я сама.

— Лен! Замолчи!

— Ты струсил! — распаляет меня, хотя знаю, что вестей о родстве не выдержала бы. Знаю, что Демидов в тот страшный момент был по-своему прав. Он понимал меня гораздо лучше других, ощущал изнутри. Не могу остановиться. Во мне берет верх обиженная женщина. Униженная и оскорбленная. Брошенная! — Нужно было сказать, — тараторю, как заведенная.

— Чтобы что? — брови Стаса летят вверх. — Спровоцировать реактивнее выкидыш? А дальше? Забыла, что у тебя был низкий уровень гормона? Забыла, что мы по краю ходили? Что мне оставалось делать?

— Надежда была.

— Не было у нас надежды, Лен. Ты сама все знаешь.

— Замолчи. ЗАМОЛЧИ-И-И! — трясу бессильно руками. — Кто сказал тебе о том, что я твоя … якобы сестра. Твой отец? Кто?

— У меня просьба. Давай я в этом разберусь сам.

— Нет.

— Все непросто. Я обещаю, как только будут новости, я сам скажу. Лена, я очень прошу тебя.

Ничего не отвечаю. У мамы мне спросить никто не запретит. Видимо у Демидова теперь ничего больше не вытрясти, как ни старайся.

Стас делает шаг вперед.

— Что насчет Израиля?

— Нет.

— Торопить не буду с ответом, — выжидающе смотрит. — Только позвони, и вопрос будет решен.

Меня вновь начинает трясти. Плакать больше не хочу, мне как зацементировало слезные каналы, а вот дрожь неконтролируемая. Холодно. Мне очень холодно. Шок, понимаю. Реакция организма ничего не поделать.

Он замечает. Как и прежде на любое изменение в настроении реагирует. Быстро хватает плед и закутывает меня. Не хочу, чтобы трогал. Пытаюсь вырваться. Демидов быстро пресекает попытки. Туже пеленает и сгребая, прижимает к своей груди. Неосознанно вдыхаю аромат всем объемом легких. И первый пакет наложенных санкций рассыпается.

Задыхаюсь в запрещенке.

Голова кружится сильнее, меня уносит. Задерживаю дыхание, но Стас выбивает почву. Он крепко обнимает, горячее дыхание обжигает скулу. Испуганно отшатываюсь насколько могу отклоняюсь, только не получается.

Оковы слишком сильны. Из них не вырваться.

А ровно через мгновение горячие чужие губы разрушителя нашей жизни впиваются в мои.

Выгнала.

Лицо горит, будто крапивой настегала. С двух сторон. И, кажется, разбита губа.

Перестаралась Левицкая.

Я всегда знал, что есть в ней негасимый огонь. При всей своей растерянности и призрачности налета нестабильности она горит внутренне. Ярко и пышно. Только рассмотреть ее изнутри не у каждого терпения хватит. Именно на это и повелся тогда.

— Что же тут забыл цветок помойки? — толкает в плечо Татаринцев. — Эй, малая, аудиторией ошиблась?

Новенькая не отвечает. Оглядывается. Заметив свободное место, идет туда и вытаскивает из сумки пенал с ручками и тетради. Пенал!

— Институтом ошиблась, — издевательски тянет негласная звезда курса. Дочь главного архитектора города. — Эй, ты здесь не лишняя?

Когда новенькая оборачивается, залипаю. Ясные хрустальные глазища вспарывают живот. Мелкие кудряшки прилипли к точеной шейке. Окатив лавиной ледяного спокойствия выламывающихся снобов, отшивает их. А у самой руки подрагивают.

— Я теперь учусь с вами. Попросила бы суждения оставить при себе.

Голос…

Твою ж мать.

Ее голос. Он проникает под кожу и разносится по телу, застревая там навсегда. Пропадаю.

Копаюсь в панели, извлекаю пачку влажных салфеток. Стираю сукровицу. Пропахала ногтями с душой прямо.

Ерунда.

Бродит и никак не желает пропадать ощущение тщательно скрываемого удовольствия от насильного поцелуя. Взрывает медленно, но верно. Загасить бы. Какой к черту гасить, это нереально.

С тех пор как она снова пришла в мою жизнь все стало суматошно припадочным. Брожу, как тупорылая сомнамбула. Запорол контракт, когда такое было. Вместо того, чтобы поехать на деловой ужин, помчался сюда. К ней.

Предложить Израиль … Идиот? Возможно. Не знаю.

Не понимаю, как устранить ошибки. Точнее, как начать. Редко одолевает бессилие и непонимание, а теперь оно во главе. Паранойя! Как вылезти и начать нормально функционировать? Зло разбирает. Может и зря полез в дебри былого, кто поймет, но не окунуться вновь туда все же без вариантов.

Сбежать? Бесполезно. Все равно буду думать, пока не завершу начатое.

Нужно помочь ей. Я обязан исправить косяк с ее проблемой. Возможно, станет легче нам обоим.

По прошествию времени не понимаю и теперь, какого черта она пошла на аборт в обычную клинику. Ведь была же возможность нормально сделать, нет же. Угораздило вляпаться больше, чем нужно.

Объяснить такой шаг можно не только неразумностью. Тут такое не при чем. Больше помешательство и скоростное бегство от реальности. Шок. Боль. Ужас. Мое отстранение от проблемы. Да много чего в тот момент свалилось. И в итоге имеем то, что имеем.

Я еще подсуропил конкретно. Да были у меня основания! Были! Глаза белой яростью топило. Разрывало надвое. Попалась бы на пути, смел бы и не пожалел.

А теперь все. Выгорело. Пепел внутри, выжженное поле.

Ленке нужно помочь. Обязан.

Как последний гандон включаюсь в покореженную жизнь некогда любимой женщины, впрыгиваю в последний вагон. Задай себе вопрос, Демид, влез если бы вновь не столкнулся с ней в узком коридоре судьбы? Врать самому себе смысла нет. Конечно, да. Я в нее всегда влезал. Даже на расстоянии. Даже когда Ленки на маячило на горизонте. Маньяк? Да.

В задницу. Хватит жевать одно и тоже.

Да, накосячил. Да, получив информацию, задохнулся от грязи и боли. Да, решил, что прервать беременность будет лучшим вариантом. Я и так боялся, что будет что-то не так. Помимо еще существовал ряд причин.

Но Лена тоже согласилась. Она пошла на аборт. Нет, я не перекладываю вину ни в коем случае, просто мы оба несем ответственность за случившееся.

Теперь я хочу все исправить.

Трогаю вспухшую губу. Дергает и ноет. Лучшее, что чувствую сейчас. Хотя бы живу.

— Ты охренел, Стас?

— Не нравится? — захватываю подбородок и удерживаю. Не удержавшись, вновь коротко впиваюсь в распухший рот. Размашисто прохожусь языком. Вздрагивает и вырывается. — Стой. Не дергайся.

— Не лезь ко мне. Мне противно.

Шпарит кипятком по позвоночнику. Врет же. Кровь бросается в голову. Хрен знаю, как объяснить потоки, что выбрасывает по поверхности, но мне неприятно. Врет же. Врет?

Склоняюсь ниже. Всматриваюсь в глаза. Только кроме бунта ничего не вижу. Ленка готова сражаться. И только в самой глубине плещется та самая моя. Та, которую уже никогда не вернуть. Но именно этот едва уловимый всплеск дает бешеную надежду. Только на что? Надо ли будущее? Надо ли нам оно?

— Нет. Обманываешь. Как всегда, Лен, обманываешь.

— Я тебе никогда не врала.

И это правда. На что провоцирую сейчас? Никогда не скажу, что таким образом пытаюсь что-то выудить большее. Разгорячить и сорвать на эмоции.

В голове бардак и мусор. Единственное, что сейчас хочу, чтобы она меня поцеловала как тогда. Когда мы еще были … Твою ж мать. Запретное невыполнимое желание. Меня плющит от ее близости. Выворачивает наизнанку.

Жадно впитываю любое проявление всего того, что Левицкая в реальности проецирует. Мне жадно, алчно и мало.

Уносит. Штормит. Болтает в воздушных потоках.

Едва-едва касаясь, веду костяшками по щеке. Сразу возникает жжение. А я не могу оторваться. Падаю в прошлое, тону там. Пальцем глажу распахнутые полные губы. Обжигает дыхание, воспламеняя подушечки пальцев.

В глаза не смотрю, там ничего хорошего. Лена терпит, потому что скована и пошевелиться возможности нет. Но мне все равно. Главное, что я трогаю.

— Лен, — наклоняясь, вдыхаю ее запах. — Давай нормально решим.

Чтобы не потерять контакт, перехватываю рукой под затылок и притягиваю к своему. Кроет еще сильнее. Обнимая, сильнее пришвартовываю к себе. Так, чтобы соприкасаться максимально. Тепло проникает внутрь волнами. Через слои одежды ярко ощущаю, как подрагивает кожа ее живота.

Там был мой ребенок.

Мой ребенок.

Стискиваю зубы. Сглатываю вязкую слюну.

Разделяю ее боль. Если бы мог, то забрал всю, только поздно теперь.

— Стас, — дрожит и отстраняется. — Не надо жечь оставшееся. Нужно просто жить дальше.

— А если я не живу, — слова против воли вылетают, но все уж теперь, назад не затолкать. — Разреши мне помочь тебе.

— Нет. Ты потребуешь потом еще больше, а я не хочу. Меня моя жизнь устраивает.

Ничего не хочу больше слышать. Окончательно поехав от ее близости, сметаю и впиваюсь в губы. Все равно, что будет потом. Отрезвляет только удар. А потом меня выставляют за дверь.

От долгой поездки тело запекает. Мышцы как деревянные, но это не повод не работать. До офиса всего ничего осталось. Сегодня останусь у себя. В центр ехать не хочу и не могу, да и поздно уже. Там все пропитано Левицкой, несмотря на ее отсутствие.

Клацаю папку на рабочем столе. Добавляю присланный материал, которого становится все больше. Мрачно ухмыляясь, перелистываю. Красиво все сделано.

И я тоже умею бить первым.

Время пришло.

— Вздрюченная какая, — Иван пододвигает сахар. — Сыпь больше, говорят вам девочкам помогает сладкое.

— Угу, — киваю и кладу пару ложек.

— Как тебе курсы?

— Отлично. Время пролетело незаметно. Понравилось, конечно.

Иван бросает значительный взгляд из-под бровей.

Боже, опять начинает.

После отъезда Стаса дышать стало значительно легче. Вот правда. Думала снова залягу с дурацкой депрессией, но пронесло. Видимо и правда психолог оказалась действенной. Стараюсь особо не анализировать. Завязну.

Его поцелуй. Он как плеть. Как ожог слизистой. Как остановка сердца.

Его тесные объятья. Терновые кусты не иначе.

Глупости какие лезут в голову. Дурацкие сравнения. Не хочу. Не хочу-у!

Ослиное упрямство заставило принять окончательное решение. Больше нам не по пути. Вернувшись, я попрощаюсь с центром Демидовых и как бы не уговаривал Горицкий уйду. Не вывезу.

Стас упрямый. Он начнет давить, и я сдамся. Точнее, могу поддаться, а потом что делать? Гореть до пепла? Нет уж.

Что касается моего женского здоровья, то сама решу. Ведь есть же для сотрудников лазейки. Может повезет. Денег, конечно, нет, только если гореть целью можно найти выход. Помощи от Стаса не приму. Не хочу. Он сделал выбор в свое время не в мою пользу.

Демидов выбрал не меня.

— Лен, может встретимся когда приедем и немного раскидаемся с делами?

— Вань!

Что сказать …

Я ему понравилась. Вот и все. Если коротко.

Смешно, но у меня сейчас замечательный шанс начать жизнь заново. Окунуться в эмоции, в моем случае, сигнуть с разбегу. По-другому не назвать. Готовая ли я?

Нет, но мне нужно повернуть куда-то с кривой дороги. Мне необходимо свалить с тропинки, усеянной колючками, и Ваня как раз является спасительной мягкой лесной полянкой. Жестоко? Возможно. Я спасаюсь и что вы мне сделаете?

— Ой, не начинай. Опять начнешь про забитый график? Ты же рабыня, Лен. Может начнешь уже дышать? Кому ты будешь нужна вымотанной и высушенной, как таранка. Всех денег не заработаешь.

— Я и не начинаю.

— Вот! — тычет пальцем. — Значит, как только приезжаем, пару дней дышим и идем куда-нибудь. Состыкуемся по графику и вперед. От пациентов нужно отдыхать. Лен, посмотри по сторонам, жизнь проходит. Хватит чахнуть.

У Ивана эксклюзивный дар убеждения. Он покоряет своим задором и жаждой жить. Уже в этом убедилась. Каждый вечер меня старается развлекать. Каждый. Не дает и дня, чтобы не растормошить.

Тащит гулять, а у меня ноги отваливаются к ночи. Соглашаюсь все равно. Мы блудим везде. Едим мороженое, пьем чай, уплетаем пирожное. Мера благодарности к нему неисчерпаема. И на минуточку! Ни одного поползновения. Ни единого. За что огромное спасибо.

Но зато заботы чрезмерно. В моей жизни никогда такого не было. Никто обо мне так не пекся. Никто и никогда. А Ваня … Уникально.

— Ладно, — соглашаюсь. — Куда пойдем?

— Придумаем. Нам скучно не будет. Слушай, ты второе не съела что ли? Давай доедай, а то из-за стола не выпущу.

Закатываю глаза. Судя по проведенному нами здесь времени, знаю, что бесполезно барахтаться. Он правда не выпустит. Под его взором питаюсь как положено. Приходится. Я и сама знаю, что есть нужно как надо, но аппетит меня не радовал в последнее время. А вот с моим охранником само почти в рот залетает.

— Ем я, Ваня.

— Лен, сколько ты весишь?

— Обнаглел? Мы едва знакомы.

— Душевное единение стоит больше, чем несколько лет знакомства. Не придумывай.

— Сорок семь, — заталкиваю в рот карбонару.

— Катастрофа, — встает и идет куда-то.

Пусть делает, что хочет. Чуть ли не впервые мне не хочется держать себя в рамках. Я с Иваном открыта и почти обнажена душевно. Так мне хочется. Не хочу ничего скрывать и выставлять из себя что-то. Я такая какая есть и все.

Мы и правда странно сошлись характерами. Такое бывает, да. Неоспоримые перипетии присутствуют, их остается лишь принять. Делаю это с удовольствием. Ваня мое спасение. Ну должен же быть у женщины друг. Не все же в постель ссыпать, верно?

— Ешь.

— Два эклера? — таращусь в тарелку, где лежат огромные пирожные. — Я столько не съем. Возьми себе одно.

— Точно?

— Конечно! Я же Гаргантюа, правда?

— Глиста ты, а не Гаргантюа! — тычет в тарелку и забирает один. Видя мою скуксившуюся моську, успокаивает. — За глисту сорри, но Лен …

— Зараза, — беззвучно шепчу в тарелку.

— Готов понести наказание, — трагично прижимает руки к груди. — Хочешь сегодня весь вечер будем твой материал разбирать вместо шикарной прогулке на теплоходе. Не будем любоваться умопомрачительными видами города в неоновой подсветке. Не будем уплетать шикарное фисташковое мороженое. Не станем потом бродить по набережной. Я готов принести последний вечер в жертву науке.

Смеюсь от души.

Как на него обижаться? Конечно, я выбираю прекрасный последний вечер, потому что потом мне предстоят адские деньки. Я же приняла решение изменить свою жизнь и навсегда перечеркнуть свое прошлое.

— Мам, никогда не спрашивала, но мне интересно, а что там с моим отцом?

Тарелки со звоном падают в раковину. Одна из них разбивается с треском. Мама застывает, горбится и я теряюсь сама. Время останавливается.

Не ожидала такой реакции. Неотрывно смотрю на нее, а мама все не поворачивается. Что за фигня? Зачем так … Боже …

Я и сама холодею. Жду ответа, как громыхающего апокалипсиса. Меня начинает немного бомбить. Казню себя одновременно с ожиданием. Зачем спросила? Ведь Демидов сказал, что мы не родственники. Он же сказал!

За язык кто дернул!

Мама оседает невесомой вуалью на пол. Губы сжаты в нитку, лицо серое.

Меня выметает из-за стола ветром. Подлетаю к ней. Щупаю лоб, хватаю за руку, чтобы сосчитать пульс. Уговариваю о чем-то, перевожу разговор, только поздно уже. Едва подняв маму, помогаю присесть.

Боюсь-боюсь-боюсь! Мне страшно.

— Мамочка, прости, — быстро тараторю. — Забудь, о чем спросила. Сейчас давление измерим, — хватаю тонометр и надеваю манжету. Тщательно измеряю. Упало! Роюсь в аптечке и спешно сую ей под язык лекарство. — Идем приляжешь.

Она ни слова не говорит. Укладываю, накрываю ноги пледом. Мучительно выжидаю время действия лекарств. Перемеряю и выдыхаю. Стабилизируется потихоньку. Ничего смертельного, но все равно неприятно.

Клянусь себе, что больше никогда ее ни о чем таком не спрошу.

Не хватало еще, чтобы с ней что-то случилось. Да и все равно теперь что там с отцом, решение приняла однозначное.

— Лучше?

— Нормально, — шелестит она. — Дочь …

— Тс-с, — отрицаю попытку говорить. — Я ничего не спрашивала. Все. Забыли.

Мамочка согласно качает головой и прикрывает глаза. Натягиваю плед выше и ухожу. Привожу в порядок квартиру. Готовлю ей впрок. К вечеру еще раз смотрю на ее состояние и, убедившись в улучшении, уезжаю домой.

Только у себя свободно выдыхаю. Слава Богу, ей лучше. Почему мой вопрос вызвал именно такую реакцию, стараюсь не думать. Забыли!

Выходные подошли к концу и завтра я подведу черту.

Надо бы в холодильник что-то положить. Так не хочется идти, но я знаю если не забью сейчас, то потом так и останусь голодной. Денег по кафе расхаживать нет, точнее не хочу тратить, они еще пригодятся. И не то, чтобы я дома готовила, но иногда чашка супа необходима по вечерам.

Натягиваю одежду, нехотя волокусь в маркет. Так, что тут… Курица, крупы, молоко, масло. Что еще? Творог и фрукты. Хватит, наверное. Словно забыв самый важный ингредиент, катаю тележку по залу, бесцельно перебираю коробки. Чувство голода не наступает, аппетит тоже снова отсутствует.

Бросив геркулес назад на полку, оплачиваю товар на кассе. Достаточно того, что купила. Еды завались на неделю. Одолеть бы.

Быстро шагаю к дому. Зайдя во двор родной девятиэтажки, чертыхаясь обхожу лужу. Перехватываю удобнее ручки, уже рвется одна. Что за мешки для еды пошли? Дрянь! Умащиваю на руки и надрываясь, тащу.

Шапка съезжает на лоб, поправить ее нет возможности. Если только продукты на землю опустить, но я не буду этого делать. Чертова шапка! Собиралась же выбросить! Неловко задираю локоть и склоняю голову. Бесполезно.

— Помогу?

Как слепая дергаюсь. Хриплые нотки отправляют по телу вибрации. Привычный функционал прекращает деятельность, он виснет как старый пентиум. Мне нужна перезагрузка. Сейчас. Сию минуту.

Пробую пошевелить пальцами. Они одеревенели и не хотят подчинятся нейронам мозга. Команды, что гонит мозг, не доходят до окончаний. Система нарушена. В идеальную работу попал старый вирус и нанес разрушительные изменения в одну секунду.

— Лен, ты что?

Шапка ползет на макушку.

Передо мной стоит Иван.

Господи!

Медленно моргаю. Отвисаю. Время замедляется, а я плаваю в нем. Как виртуальная точка вращаюсь и болтаюсь, не могу пристыковаться к общей системе, чтобы запуститься и стать единым целым.

— Ты что так разговариваешь? — единственное, что удается выдавить.

— Охрип! — оттягивает свитер, а там горло замотано. — Мороженное на ветру, — коротко объясняет он и глухо прокашливается.

— Отлично, — выпаливаю нечаянно, потому что безумно рада, что предо мной стоит Иван, а не кто-то другой.

— Вот спасибо! — возмущенно отвечает и он, конечно, прав.

Перехватывает рвущийся мешок и топает впереди.

Стыдно. Очень! Щеки полыхают, остановить жар не могу. Я и так-то странная больше, чем нужно, а в свете теперешних событий вообще за «ку-ку» легко прослыву. Что же у меня все ни как у людей? Вечно встреваю во все, что добрые люди за версту обходят.

— Ваня, — догоняю его, — я не это имела в виду. Вань! Я рада, что тебя встретила. Думала меня ограбить хотят.

Он останавливается и заглядывает в пакет. Поджав губы перебирает продукты и свернув губы трубочкой шипит.

— Крупу и курицу спереть охотников мало. Если, конечно, в куре лежит золотое яйцо, то да.

— А бомжи …

Там есть куда дальше падать нет? Я могу, что мне стоит. Натягиваю шапку на лоб снова и стою. Ваня закатывает глаза, неопределенно хмыкает. Тащусь за ним дальше к подъезду. Упираюсь ему в спину.

— Допрешь сама? Или проводить?

Много раз согласно киваю. Донесу.

— Вань, а ты что приходил-то?

— Растяпа ты, Лена. Держи флэху свою. Потеряла.

О, боги! Спасибо вам за него. Я носитель обыскалась. Перерыла все-все. Теперь спасена. Там хорошие наработки, которые планирую использовать. У меня безусловно есть копия, просто как вернулась еще не было времени заняться вплотную своими делами, а здесь бинго! Все решилось само собой.

— Ванечка, ты мой спаситель.

— Давай как мне получше станет, сходим развеемся. Обещания нужно выполнять. Помнишь, да?

— Сходим, Вань. Тебе помощь нужна? — киваю на горло.

— У меня есть чертовски обаятельная докторица, — залихватски подмигивает. — Справлюсь.

— Тогда ладно, — забираю пакет. — Созвонимся.

— Да.

Машу вслед выезжающей машине. Ваня коротко сигналит и исчезает за поворотом.

Легко мне с ним. Беспроблемно. Это дорого стоит. Я ценю.

Лифт сломан. Сердито бью по железке и вздохнув тащусь на свой этаж. Три прохожу нормально, а вот дальше хочется все бросить. На черта мне еда? Может обойдусь? Пилить на десятый! Десятый!!!

Уныло вздохнув, переставляю ноги. Кляну себя, что совсем спортзал забросила. Сверху кто-то спускается, я сторонюсь, чтобы пропустить, но шаги замирают около меня. Сдернув дурацкую шапку, упираюсь взглядом в Демидова.

— Пакет давай, — не дождавшись реакции с моей стороны, своевольно освобождает руки. Плетусь позади и ругаюсь про себя. — Я смотрю осада крепости продолжается? Ромео не сдается, да?

— Разве тебя это касается теперь?

— С мясом будешь? — не глядя на нее, спрашиваю пока промываю булгур.

Раковина крошечная. Лилипутская.

Согнувшись в три погибели, наблюдаю как стекает вода. Жду пока крупа станет кристально чистой. Необходимости в этом нет, перестраховываюсь. Крупицы должны скрипеть.

— Как хочешь. Я не хочу есть.

Усмехаюсь, но продолжаю делать что начал.

Со мной творится непонятное. Творю необъяснимое. Мне бы в сторону отойти, но не могу. Оставить бы Левицкую. Так не хочу. Понимаю, что жизнь порчу, а остановиться тормозов нет. Их нет!

Я барахлю сорванной с крепления педалью. Валяюсь в недрах бессознательного и никак не желаю присоединяться к здравомыслию.

Все мои действия нелогичны, непоследовательны. Они не принадлежат обычному образу жизни. Все теперь ломается, скручивается в пружину и хаотично разматывается, вихляясь по инерции в разные стороны. Будто сам от себя зависеть перестал. Творю непонятное. Сам себе объяснить не могу, что на нахрен в голове происходит.

Выбрасываю из пакета говядину. Сочным шлепком падает на разделочную доску. Нож тупой. Молча ищу брусок. Глухой вжикающий звук ложится на нервы, но мне надо наточить лезвие. Жму больше, чем требуется.

Вылетают рваные искры. Они тут же гаснут. Как и мы когда-то. Полыхнули и исчезли. В никуда.

Куски аккуратными кубиками падают в миску.

— Очисти, пожалуйста, — кладу перед Леной овощи.

Не знаю будет она это делать или нет. Мне все равно. Я продолжаю занимать пространство ее квартиры. И не только пространство. Сам себе признаюсь с трудом, что еще и на место в ее голове претендую.

Злиться уже нет смысла. Я принял.

А примет ли она, вопрос лишь ненавистного времени, которое и так уже глубоко в заднице потеряно.

Тихий шелест за спиной говорит о том, что она чистит. Ну хоть какой-то компромисс. Хотя бы мизерный, что уже хорошо. Мне так надо, необходимо. Я должен вытащить нас из прошлого, я обязан.

Нельзя так существовать. Мы все имеем право на исправление, на амнистию. Пусть не перед всеми, просто перед собой. Очень хочу, чтобы у нас вышло. Хоть что-то. Хоть маленькое и невзрачное, а там разовью, как умею. Мне не впервой.

— Я все.

— Спасибо, — не глядя сгребаю овощи, продолжаю мелко резать.

Повар из меня, конечно …

Измельчаю куски мельче, чтобы презентабельнее смотрелись в посудине. Пусть будет красиво. Вкусно-нет не знаю, как выйдет. Но я клянусь, что очень-очень стараюсь.

Она еле дышит. Едва различаю за стуком кухонной деятельности вздохи Левицкой. Я и сам осторожно кислород гоняю. Почти задыхаюсь.

Душно.

Ворот водолазки нетерпимо давит. Стащить бы ее, но я этого не сделаю, потому что светить голым торсом в наших реалиях пиздецки сложно. Лучше задохнусь.

В абсолютной тишине бросаю мясо в раскаленный казан. Оставляю обжариться и схватиться, чтобы запечатать сок. Думаю, что дальше.

— Зачем ты готовишь?

Хороший вопрос. Дергаю плечами, давая понять, что отвечать не хочу. Я не знаю, что сказать.

— Зачем ты приехал?

Отлично, Лен. Спрашивай. Вряд ли путное услышишь.

— Стас!

Пора. Иначе рискую быть окончательным придурком в ее глазах.

Отодвигаю стул, седлаю. Руки накрест перед собой. Стоит только взглянуть ей в глаза, немею как идиот. Чтобы не поехать вовсе, хмурюсь, как проснувшийся среди яркого дня вурдалак.

С-с-ука…

Где мои хамские навыки, приобретенные годами работы не с самыми приятными клиентами. Они пропали. Испарились.

— Ты против?

С учетом нашей ситуации вопрос шикарен. Давай, Демидов. Вались ниже плинтуса дальше. Тебе все равно терять нечего.

— Как бы да. Должно быть по-другому?

— Возможно, но я бы предпочел, чтобы нет.

— Стас.

— Тс-с-с. Мясо сгорит.

Обрываю ее и открываю крышку. Мешаю все, засыпаю овощи. Или наоборот нужно было? Сначала овощи, потом мясо…. Невидяще изучаю, что наворочено в казане, а потом приземляюсь вновь напротив Левицкой.

Кладу подбородок на сложенные руки и смотрю.

Цель моего визита — ебанутая затея. Понимаю, соглашаюсь, но одновременно с этим сопротивляюсь. Какого бунтую, если участник восстания один я. Кто заметит и вызовет наряд, м? Ох, твою ж мать, как же тяжело-то.

Особенно когда не понимаешь до конца, чего хочешь.

И ведь знаю конкретный ответ, только все равно не тороплюсь обнажаться даже сам перед собой. Как малолетка на менже бултыхаюсь. Выебываюсь на пустом месте, гонор выказываю, только всем насрать.

— Подумала насчет Израиля?

— Прекрати. Ответила, что не поеду за твой счет.

— А если не за мой? Если по квоте отправишься?

— Все равно нет.

— Так противно принимать от меня помощь? А если не из моих рук?

— Я не собака, чтобы что-то брать из рук.

Вот всегда она так загибает. Одни сплошные тона, полутонов нет и никогда не было. Либо черный, либо белый. Гибкость нулевая.

— Не преувеличивай.

— Давай на этом закончим, — долбит по столу, и доска слетает на пол.

Одновременно наклоняемся, чтобы поднять. Искры из глаз. Да что за гадство! Со всей силы приложились лбами. Лена, закрыв лицо руками, тихо стонет. Выдираю из холодильника кусок курицы, осторожно прикладываю к лицу Левицкой.

Она благодарно кивает, а через минуту ее слова прибивают к полу.

— Стас, я увольняюсь.

По кухне тянет отвратительным амбре. Мясо сгорело.

— Кто сказал, что отпущу тебя?

Прохладный голос Демидова сравним с лавиной. Он также грозно накатывает, оглушая шумом, чем моментально вгоняет в полнейшую дезориентацию. Чтобы выпутаться из силков и окончательно отмереть, хватаюсь за край стола.

— Выключи плиту.

Голос не слушается. Почти фальцетом пищу. По кухне ползет отвратительных запах. Ненавижу говядину. Особенно пригоревшую.

Стас тянется через меня, хлопает форточкой. Одновременно с его движением со стола падает миска с водой, куда бросала лук. Она подскакивает и окатывает Демидова. По груди и животу расползается пятно, кашемир намокает, темнеет. Как заколдованная пялюсь.

Оно как живое, охватывает все большую площадь, постепенно прорисовывая тело. Громадное скульптурированное тело Демидова.

Огромный. Грудная клетка вздымается, ходит ходуном. Кажется, что вижу стучащее напоказ сердце.

— Капец, — бормочу, не зная, что предложить.

Не выгонять же его теперь. На улице холодно.

Тук-тук. Тук-тук.

Мое теперь тоже неспокойно.

Испепеляет напропалую взгляд Стаса. Палит вовсю.

— Хватит так таращится! — возмущаюсь, потому что Стас сейчас из меня кучку золы сделает.

В молоко призыв. Даже не дергается. Настырно продолжает.

Две морщинки на лбу. Верхняя чуть больше. Упрямая складка между бровями. И вечно прищуренный взгляд. Темно-карие глаза почти черные, настолько радужка непроглядная. Там столько всего скрыто, боже. Кто бы знал!

Судорожный выдох вырывается помимо моей воли, в одночасье дыхание сбивается. Это само собой происходит, такая реакция на горящие черные омуты. Я забываю о том, что было. Купаюсь в теперешних ощущениях, грани плывут и стираются. Даже стены квартиры размываются.

Ведьмак чертов.

Даже холод, рвущийся в окно, не нарушает чар. Только немного дрожать начинаю.

— Мокро, — одними губами шевелю.

— Да, — также отвечает. — Очень.

Боже, помоги мне.

Я не хочу.

Дай мне выпутаться. Дай же не оступиться.

Опускаю взгляд ниже. Наивно полагаю, что смогу отвлечься. Идеально очерченная борода как всегда в порядке. Губы плотно сжаты. Они немного потрескавшиеся и чуть-чуть сбоку поцарапаны. Это я постаралась.

Жаром заливает лицо. Мне не стыдно, дело в другом.

Тот поцелуй…

Я хочу еще? Нет. Да … Нет!

От крамолы в мыслях начинаю метаться в буквальном смысле. Его нужно срочно выпроводить. Не нужна мне ничья благотворительность, ничего не надо, я справлюсь со всем сама. Сама! Как все время справлялась.

— Сиди. Не дергайся.

— Тебе пора, — пытаюсь вылезти из-за стола, но около меня с тяжелым стуком падают блокаторы. Он не пускает, зажав выход с обеих сторон. — Прекрати, — как можно спокойнее прошу.

Наши лица слишком близко. Еще немного и все. Столкновение неизбежно.

В горле сохнет, будто песочного печенья объелась, а воды никто не дал. Ком огромен, его не протолкнуть. Глотаю. Глотаю и с трудом проталкиваю. Хочется вдохнуть много кислорода, чтобы начать вновь функционировать, только нужные процессы никак не запускаются.

Я ярко чувствую аромат его парфюма. Грейпфрут и черт знает что еще, но нотки слишком обволакивают и обессиливают. Запах зачаровывает. Так пахнут дорогие кобели, что одной левой отметают все человеческое. Таким чужда жалость, любовь и сострадание.

Прикрываю веки. Ресницы против воли трепещут. Глаза никак не желают плотно сомкнуться, чтобы не видеть главный раздражитель нервных окончаний. Силюсь не смотреть, как ни стараюсь, бесполезно. Прямо передо мной острые скулы и те же плотно сжатые губы.

Неловко шевелю головой, и мы соприкасаемся щеками.

Я непреднамеренно ойкаю, а Демидов размыкает рот. Его дыхание окутывает меня, словно покрывалом. Мята, свежесть и … и … что-то притягательное до ужаса. Им хочется дышать.

Нет-нет-нет.

Не шевелиться.

Слышу, как Стас тоже сглатывает. Мне самой хоть караул кричи, я так сильно опутана чарами, что остается лишь бессильно принимать происходящее, надеясь, что само собой рассосется.

И снова нет!

Нахожусь в капсуле, которая пульсирует не переставая. Накалена до предела. Ее не разорвать. Не выбраться.

— А если я не хочу прекращать.

Губы касаются кончика уха. Шепот вливается в меня мощным ревущим потоком. Только он так может говорить, чтобы внутри переворачивалось. Я опять попадаю в то время, когда он владел мной безраздельно. Точнее, чувствую вновь то, что когда-то было, но от этого не менее трепетно.

Демидов чуть захватывает самый кончик мочки и тянет. Совсем немного. Отпускает достаточно быстро, будто опасаясь спугнуть. Как только крошечный кусочек кожи покидает его рот, в помещении словно граната взрывается.

Пальцы Стаса на моих губах.

Он трогает очень осторожно. Но те места, что касается простреливает насквозь. Дыхание смешивается. Стас продолжает невесомо гладить. Сердце ухает вниз и куда-то закатывается. Мозги прекращают соображать. Должно быть все это происходит потому, что секса тысячу лет не было. Хочу верить в это.

— Пожалуйста, Лен.

Он рисует узоры на щеках, подбородке. Убирая пальцы, на мини-мгновения присасывается к моему рту. Совсем на немного, но эти миги убивают так нежно, что с ума сойти хочется.

Забыть все.

Забыть.

Я хочу прожить еще раз секунды, где мы были счастливы. А потом будет только потом.

Пульс выбивает оглушительную дробь. И у меня, и у него. Еще немного, все окончательно смешается. Где что колотится не разобрать. Я и не хочу разбирать.

Тлею, как угольки, тщательно запрятанные в погасшем пламени. Еще немного и разгорится не остановить потом.

— Я только поцелую и все.

Я ослеплена сейчас. Всем, что происходит раздавлена. Что хочу? Не дура, понимаю, если поддаться на маленький поцелуй, потом неизвестно. Сгорю. Только в этот раз не одна пылать буду. Как никогда соображаю.

Не отвечаю. Не хочу. Не я начала, не мне заканчивать. Ответственность за происходящее перекладываю только на Стаса.

Дыхание двусторонне тяжелеет. Становится прерывистее и глуше. Где моя кнопка «стоп», почему не работает. Почему тормоза у обоих отказывают, должен же хоть кто-то остановиться. Ну хоть кто-то из нас!

Никто.

Он ведет носом по моим щекам, глубоко вдыхает. Попутно цепляет то тут, то там кожу. Точечные контакты закорачивают. Я ни черта не понимаю в электричестве, но кажется именно так происходит короткое замыкание.

Сбоим с глобальными перебоями. Другого определения нет.

В следующее мгновение горячий язык Демидова врывается в мой рот.

Ох, я забыла, что так можно…

Голова кружится и никак не желает возвращаться сознание. Язык Стаса страстно гладит мой, кружит и ласкает, круговорот ласк смертельно убийственно приятен. Меня уносит сразу же.

Забываю … Я все забываю… Важно здесь и сейчас.

Все вокруг вибрирует и накаляется. Воздух вымещают наши разряды. Мы как две шаровые молнии. Миг и разнесет вдребезги дом. Ощущения нарастают катастрофически быстро. Теряемся, пропадаем.

Он выдергивает меня. Сажает на край стола, смахнув с поверхности все не нужное. Что-то падет, гремит и катится. Все тонет в гуле нарастающих ощущений.

Не хочу анализировать. Не буду. Потом.

Я возненавижу себя потом.

Стас на секунду отрывается, но только для того, чтобы стащить с себя мокрую водолазку.

— Стас …

Лена максимально напряжена. Наклоняет голову и просительно шепчет, уткнувшись в плечо. Только зря все это. Поздно.

По коже летят мурашки, а это значит, что ее тоже трогает наша пылающая близость. По-другому никак. Видно, как волнуется, реагирует на прикосновения.

Ответная реакция меня тормозит, но лишь только для того, чтобы кайфануть от зрелища. Давно забытое ощущение внизу живота распирает. Я забыл, что значит хотеть по-настоящему. Хотеть так сильно, что звезды под веками взрываются метеоритными осколками.

Скольжу руками по атласной коже. Наслаждаюсь. Откровенно жадничаю, набираю впрок.

Я оживаю. Наполняюсь жизнью и силой. Какая она … Какая … М-м-м …

Наши тела сплетаются. Близость захватывает, и мы клянусь, растворяемся. Умудряюсь вынырнуть из сбивающий с ног неги. С трудом размыкаю голосовые связки, чтобы произнести.

— Я еще ничего не начал.

Лена возмущенно звенит. И краше нот переливающихся колокольчиков не существует ничего в эту минуту.

— Это называется не начал? Что ты себе позволяешь … Стас… Ста-а-ас! Ах … боже-е-е … мой-й …

Ловлю легкое дуновение сладкого дыхания. Сквозь сплошную стену удовольствия протискивается запоздалая мысль, а было ли что-то лучшее в моей жизни?

Ласкаю Лену нежно и трепетно. Не напираю пока. Клянусь, что не выпил ни капли, но меня штормит пиздецки. Мотает, как щепку в шторм. Я как матрос, впервые оказавшийся в бушующем море.

Мое море. Мое море!

— Мгм.

Задираю на ней кофту, и как только касаюсь горячей кожи, замыкает вдвойне. Беспокойство пробегает легкой тенью, боюсь, что не выдержу. Сомну и напугаю.

Пока целую, глажу ее пухлые заласканные мной губы, стараюсь держаться. Башню сносит. Ее просто срывает с корнем, пока стараюсь контролировать внутреннего зверя.

Лишь раз слетаю с резьбы и нагло сую руки в свободные штаны, сжимаю упругие полушария красивой задницы. Отлично помню, какая она. Там сдохнуть можно от одного вида ямочек на пояснице.

— Я все равно …

Дергается, как будто током пробило на двести двадцать.

Умоляю про себя. Подчинись же мне! Расслабься и дай нам получить удовольствие сейчас. Жгу ладонями, заставляю прижаться ко мне ближе, пока не распластываю на груди. Рывком снова задираю ткань, окончательно сдергиваю.

Хочу. Хочу-у-у.

Телом к телу. Горячим и максимально обнаженным. Совсем все содрать не получается. Бралетт снять не дает. Наглею сильнее. Поддеваю кружево, лезу за кромку, когда дорываюсь до твердого соска, сжимаю и немного оттягиваю.

— Конечно, но потом. Ты откажешься … Потом.

Лена едва слышно стонет.

Я слышу.

Я услышал бы даже если бы она про себя простонала. Как только доходит, что ей приятно, член выкручивает сладкой судорогой. Прокапался однозначно. Чувствую влажную ткань. Не удивительно!

— Закричу, — так тяжело дышит, а в глазах такая же ночь, как и у меня.

Сопротивляется из последних доступных сил. Я ее понимаю. После всего переспать сложно, но наш трах неизбежен. Левицкая об этом тоже знает.

— Правда, если не отстанешь, то …

— Лучше сейчас, — проговариваю негласные страхи. Зрачки Лены за секунду увеличиваются и заполняют радужку почти до краев. Она такая же черная теперь, как и я. Мазнув по губам, вновь оттягиваю набухшую вишню. — Поиграем, да?

— Ты … Ты-ы-ы! Как ты можешь!

— Не провоцируй. Трешься об меня, как кошка. Хотя давай. Сильнее.

— Стас!

— Не кричи. Соседи сбегутся в твоем картонном доме.

— Боишься засветить лицо. Ты же у нас сынок большой шишки. Так?

— Мне все равно. Это ты у меня девочка.

— Я не твоя девочка! Не смей.

— Ленка, хватит. Еще пара провокационных движений, и я тебя точно изнасилую. Лучше поцелуй еще. Пожалуйста … Пожалуйста …

Просил ли я кого-нибудь за последнее время так искренне, а?

Не помню.

Поплывшим взглядом наблюдаю, как она облизывает чувственный рот. На кончик показавшего языка реакция звериная, утробный рев несанкционированно вырывается. Еще минута и одичаю реально, меня раскатывает тяжелой махиной сногсшибательного эротизма.

Хватаю, как ненормальный, дергаю на себя. Наши запястья соприкасаются крест-накрест, пульс зашкаливающе долбится навстречу друг другу. Тонкая кожа может прорваться под ударным стучащим напором.

Твою мать … Твою-у-у ж ма-а-ть!!!

Возбуждение закручивает все выше, хотя дальше некуда. В моем воображении даже бесконечность закончилась. Ее, блядь, больше нет. Уперся макушкой в несоизмеримое.

В ебучем бессознательном порыве вжимаюсь между ног и несколько раз с силой долблю через слои одежды. Шкура соскакивает, кажется, я обдираю кожу о грубый шов дизель, но мне плевать. Лена стонет, я же просто сейчас сдохну натуральным образом.

Грань острейших ощущений теряется, остается очень болезненное неудовлетворенное желание, от которого свихнуться можно. Что я сейчас и сделаю, осталось немного. Одно неловкое движение Лены и все.

Врата ада распахивайтесь! Зажарю насмерть.

— Я н-не … х-хочу-у …

Издевается?

Зачем врать?

— Поэтому так течешь и стонешь, да?

— М-м-м, — зажмурившись, мотает растрепанной головой. Пряди выпали, прилипли к влажной шелковой шейке. — Случайно … Слу-чай-й-й-но… Что ты… Ах, Стас … Пожалуйста…

Готовый взорваться, развожу ее на секс, как малолетку. Нагло, но аккуратно. Сцепив зубы, терплю, перебарываю свое состояние, которое близко к отключке. Еле-еле касаюсь лобка, совсем чуть задеваю скользкий бугорок.

При каждом нажатии вздрагивает. Возмущенно и обреченно стонет, хотя при этом так же умудряется несогласно качать головой. Вот же какая!

— Все равно согласишься.

— Нет.

— Лен.

— Нет!

— Сама напросилась.

Толкаю немного назад, крепче перехватываю. Грубовато спускаю штаны ниже и отведя промокший перешеек белья в сторону, погружаю средний палец в сладкую тесноту, а большой прижимаю к разбухшему бугорочку.

— Проси.

Отказывается. Прикрывает рот ладонью и яростно машет головой. А у самой глаза туманом заволакивает. Ну не зараза?

— Проси! — мне не нужна ее мольба, я хочу, чтобы она хотя бы моргнула.

Ее острые ноготочки впиваются в плечи. Мне кайфово до потери сознания. Впиваюсь в губы, засасываю смелее и грубее. Размашисто прохожусь по рту. Трахаю ее языком сверху и пальцами снизу.

Хотя бы такое двойное проникновение. Пока такое.

Наконец, она себя отпускает. Глазки пьяные-пьяные, тело мягкое, податливое.

Стаскиваю штаны и обнажаю гудящий член. Трясет, как представлю, что меня ждет сейчас. Я так хочу войти. Я пиздец как хочу. Меня колошматит до одури.

И ни хера не получается!

Звонок в дверь, а потом требовательный стук обламывает нас. Барабанят так, что сейчас дверь вынесут.

Непрерывный стук приводит меня в чувство. Заторможенное состояние рассеивается, как утренний туман. Боже, что могла натворить сейчас. Это же ужас.

Хорошо, что нас прерывают. Иначе не знала бы, как завтра смотреть самой себе в глаза. Через зеркало. Что ж я несу …

Ох, да что же такое! Нужно остановиться. Остановиться. Как-то … надо … Его поцелуи. Руки … Крепкие. Жадные.

Демидов ведет носом по щеке. Тремся кожей, поджигаем себя, как керосиновые разбитые лампы пылаем. Поцелуи как бабочки. Едва касается, а я не могу-у-у. Не могу!

— Не открывай, — льется шепот, приправленный поцелуями. — Я тебя хочу, Левицкая, — сильнее прижимает. Руки блуждают по разнеженному телу. Гладят и трогают. Сминают. — Лен … Лена.

— Пусти, — шепчу смущенно Стасу. — Вдруг что-то важное.

— Здесь сейчас важное, — стягивает с меня штаны, но не даю. Хватаюсь руками за резинку, не пускаю. — Убиваешь меня, слышишь? Хватит играть.

Заливаясь злостью и стыдом, таращусь на его голый скульптурный торс. Слушаю напряженное, возбужденное и вместе с тем сдавленное дыхание. А что я могу сделать? Не продолжать же вакханалию вышедших из-под контроля чувств. Я не готова.

Да какие к черту чувства!

Их быть не может. Все просто. Немного заигрались, позабыв о том, кем являемся друг для друга на самом деле.

Ресницы падают. Взгляд вниз, а там … член. О, боги! Нет-нет-нет!

— Не открывай, — невидяще глядя в сторону, зло выговаривает. — Пусть идут на хрен.

Нет, так не пойдет. Закрываюсь руками, съезжаю попой со стола, выскальзываю. Он разочарованно выпускает.

Упираясь в стол двумя руками, выгибает лопатки горбом. Его кожа мелко дрожит, обрисовывает каждую мышцу. Они как гладкие блестящие ленты перекрещиваются, сплетая узоры. Стас стал еще шире и рельефнее. Он и раньше не страдал огрехами фигуры, а теперь … Волчара сибирский, да и только.

— Одевайся, — стараюсь говорить ровно и ничего не выходит, голос дрожит. — Пожалуйста.

Пока выворачиваю свою кофту, он подбирает мокрую водолазку и натягивает ее. Холодно, наверное. Пф, ладно. Не мое дело.

Атмосфера осязаемо меняется. Демидов, сдвинув брови, дергает ремень. Немного поморщившись, заправляет … ну …. Черт побери, отвожу глаза в сторону. Короткое шипение, слышу, как вжикает молния.

Опускаю голову и по пути натягивая одежду, практически подбегаю к двери. Иначе ее вынесут. На пороге стоят наши.

— Лена, быстрее. Срочно на работу. Пациентка в критическом, а у нас такие операции только ты делаешь.

— Секунду, а Ольга? А Горицкий?

— Его нет! Елена Алексеевна, это жена Могилевского. Пожалуйста, поторопитесь.

— Что там?

— Кровотечение. Везут к нам. Отслойка думаю.

— Успокойся! — приходится прикрикнуть. — Что ж так поздно спохватились, Вадим!

Вадик отмирает. В глазах такая боль, что не по себе становится.

— Она молчала, Лен. Дура-то! — тащит себя за волосы. — Думала само рассосется, наверное. Беременность поздняя. Вот она и потекла крышей. Испугалась. Да не знаю я, что у нее в голове было!

Вадик взволнован. Ничего такого, просто жена Могилевского его родная сестра. Вот и все. Спешно забегаю в прихожую, оставляя открытой входную.

— Зайди, я быстро.

— Одевайся. Я пока на улице покурю. Тебя Марина подождет.

Собираюсь быстрее ветра. Ношусь по квартире, понимаю, что счет на минуты идет. Быстрее! Надо быстрее. Скручивая волосы в бублик одновременно пытаясь обуться.

— Я довезу.

Стас натягивает пальто. Берет мои ключи и мельком взглянув на погром, учиненный нами, хватает за руку, вытягивая из квартиры. Сам закрывает, отдает связку.

— Пришлю сегодня к тебе клининг. Не против?

— Мгм, — витаю в своих мыслях. — Что? А-а-а… Мне все равно. Надо бежать.

— З-здравствуйте, Станислав Николаевич, — заикается Марина, я о ней совсем забыла.

Она замерла статуей, но изо всех сил старается выглядеть как ни в чем не бывало.

— Здравствуйте, — не меняясь в лице кивает Демидов.

М-да. Сплетен надеюсь не будет.

Не оглядываясь, несусь в машину Вадика. Не успеваю сесть и пристегнуться, как он срывается с места. Путь до работы преодолевает быстрее ветра. Бегу, сбивая с ног встречных людей. Вадим за мной. Одновременно с нами во двор въезжает скорая.

Я забываю обо всем.

Цель одна — спасти человека.

— Что случилось? — осматриваю пострадавшую аккуратно, но тщательно.

— Упала. Ударилась животом.

— Когда? Когда я спрашиваю?

— Недавно. Сначала ничего, а потом немного кровить начало. А теперь вообще … Больно-о-о!

— Марина, — зову сотрудницу, — подойди. УЗИ быстро. Везите.

Диктую анализы, которые нужно максимально быстро сделать. Пока пациентку увозят, спешу переодеваться. Через короткое время картина ясна. Опасения подтвердились. Будем оперировать. Где же она? Где моя коллега?

— Мария Петровна, прошу Вас ассистировать.

Рассказываю о состоянии женщины и плане действий.

— С удовольствием, посмотрю еще раз как ты работаешь. Сейчас разберемся, — тщательно обрабатывает руки. — Перчатки! Ну-ка поправь удобнее, что ты как неживая, — шикает на медсестру.

Пациентка готова. Бледная, ей страшно. Всей картины произошедшего конечно ей никто не скажет. Падение откликнулось почти трагически. Но мы сделаем все возможное. Надежда есть. Маленькая, но есть.

Думаю справимся. Главное, чтобы Могилевская не заблажила.

Как только подходим к столу показатели начинают резко падать. Я ухожу от эмоций. Полностью сосредотачиваюсь на происходящем. Нужно рисковать. Это необходимо!

— Анестезия местная будет. Держимся. Держимся, моя хорошая. Надо потерпеть.

— Спасите моего ребенка. Пожалуйста, — стонет Могилевская.

— Тихо, — строго смотрю на нее. Обуздываю расползающийся по ней страх. — Сделаем все возможное. Неонатолога вызовите. Скальпель.

— Елена Алексеевна, анестезия не начала действовать. Нервные окончания еще … — отмахиваюсь от тихого голоса.

— Медлить нельзя. Потерпите, — смотрю на пациентку.

Она, зажав губы, кивает.

— Елена Алексеевна, дайте ей время.

— Нет. Следите за давлением лучше. Делаем надрез. Терпи. Еще. Мгм… Так…

Я не слушаю писк Могилевской. Нельзя. Ее жалеть сейчас нельзя. Нужно спасти ребенка. Так … Что мы тут имеем …

Руки летают. С каждой минутой я падаю в процесс операции глубже. Теснее сплетаюсь с ходом и действиями. В голове складываются чистые формулы работы.

На автомате командую, не переставая работать. Терпит. Молодец, терпит.

Отдаю ребенка неонатологу. Писк новорожденного торжественным гимном льется в уши, но я не позволяю себе лишнего проявления.

— Извлекаем плаценту.

Завершив с ней манипуляции, хвалю свою терпеливую пациентку.

— Вы молодец. У вас замечательный малыш. Коллега, работаем. Зажим.

Вытащу. Могилевская у меня еще родит потом. Смогу. Я смогу. И благо все заканчивается хорошо.

— Ты посмотри, — восхищенно тянет Мария Петровна. — И матку сохранила. Еленочка Алексеевна, да ты высшая лига у нас! Поздравляю!

После тяжелых операций мне всегда хочется выкурить сигарету. Прикол в том, что я не курю.

Каждая моя операция является маленькой победой. Это тот наркотик, что подпитывает и заставляет вновь и вновь идти на работу. Наверное, я довольна собой. То есть не собой, а тем, что делают мои руки. Сегодняшняя очередное доказательство.

Только вот что-то все равно ломается в системе координат. Странная я, непонятная. Уродка и все.

А город живет.

Смотрю вниз на неоновые огни. Отпиваю глоток кофе, что давно остыл. Мечутся машины. Люди встречаются, люди влюбляются, женятся (* отсылка к треку ансамбля Веселые ребята), а у меня и правда со всем этим полная беда. Карма, блин.

Как же все … Ммм! Зубная боль, а не день. И сколько таких еще будет? Терпеть или вырвать? Не даст мне Стас больше дышать. Заполонит собой все пространство. И дальше как? Снова пробираться сквозь ад? Я сгорю в нем, как тогда. Только второй раз вряд ли живой останусь.

Чтобы не передумать, бегу в ординаторскую, от руки размашисто пишу заявление об увольнении. Я все решила. Еще одну кухню и готовку не вынесу. Не вывезу.

Демидов еще не ушел. Видела, что в кабинете горит свет. Он всегда из центра уходит последним, а значит я успею.

— Подпиши.

Стас откладывает мышку в сторону, читает мое заявление. Все те же плотно сжатые губы. Недоволен барин, изволит гневаться. Хотя и сдержанно негодует, но досада на светлейшем лике проявляется.

Изучает написанное внимательно. Хмурится и сдвигает брови. Откладывать челобитную в сторонку не спешит. А и правда! До утра еще долго … Скотина! Он же давно прочел, зачем делает вид, что знакомится с текстом снова и снова. Издевается, что ли?

Несмотря на тремор, беру себя в руки, стараюсь выглядеть независимо. Пусть и дальше пялится. Замираю около, просто жду. Черт с ним, пусть тянет.

И мысли уходят совсем не туда куда нужно.

Вот я все думаю, как при такой брутальной завлекающей внешности он всегда один. Понимаю, что после гибели жены появление в обществе с кем-то было бы странным, но мне покоя не дает их непонятный брак. Максимально непонятный для традиционного существования.

Аня попала в аварию от нестабильного состояния. Будучи беременной, пребывала в отличной физической форме. Мышцы играли. Тело-то, конечно, было в порядке. Вот только внутренние показатели критичны. Разве так должен следить за женой муж во время беременности?

Ответственность больше лежит на женщине безусловно, но при своих потрясающих возможностях мог бы быть полноправным участником, но почему-то не стал.

Вопрос — почему? Что их связывало на самом деле?

Я много людей видела-перевидела, так не ведут себя мужья. Они переживают, страдают, ломятся в двери. А у Демидова была лишь страшная агрессия именно в мою сторону. Будто он только и ждал, чтобы увидеть и обрушить гнев. Будто смерть Анны всего лишь побочка, а не основное действие. Страшно звучит, но хотя бы логично.

Потом его поведение в отношении нас тоже наталкивает на мысли. От обрушающей злости к влечению — минимальный разбег. Минимальный! Почему? Я запуталась.

Демидов даже не скорбел, как порядочный вдовец. Не то, чтобы меня увлекало, и я умирала от любопытства, но правда, как такое может быть? Как … Похоже на сговор или что-то подобное. Все больше убеждена, что в семье Стаса невероятное количество тайн. Разгадать бы их. Больше всего мучает мнимое родство. Случайно ли все так совпало? Почему нас разлучили?

Рассуждаю как циничная тварь. Думаю о гибели жены и тут же о нас. Верх безобразия!

А что делать? Это сильнее меня. Я слабая женщина, которую с размаху хлестко опустили в прошлое. Лед внутри затрещал, засбоил.

Ведь я тоже любила. Я любила! И возможно даже теперь неравнодушна, несмотря на увечье прошлым. Вот такая я! И что! Я тоже живая и чувствую, так что же теперь. Просто нужно взять паузу, чтобы окончательно разобраться во всем. Слишком все быстро летит, не успеваю осознавать происходящее.

— Нет.

— Стас, не смешно. Подпиши, пожалуйста. Горицкий это сделает. Потом мне все равно к тебе идти, может обойдемся без волокиты?

— Нет.

— Ты не можешь со мной так поступить.

— Почему?

— Зачем я тебе?

— Как минимум здесь отличная зарплата и у тебя большое будущее. Уютный кабинет и как следствие мягкое кресло. Ты заслуживаешь.

Прекрасно. Кто про что, а тут снова денежный вопрос. Ничего что наши судьбы полощет на ветру, как мокрые тряпки.

— Я не сяду в кресло. Если ты об этом. Буду оперировать.

— Лен, иди отдохни. Завтра тяжелый день.

— Жду. Подписывай.

— Сказал нет.

— Не заставляй меня …

— Тоже самое, — предостерегающий взгляд из-под бровей. — Не заставляй!

— Я все равно уйду.

Стас берет мое заявление и нарочито медленно надрывает. От шока распахиваю глаза так широко, что больно. Подрываюсь, вырываю листок. Нет проблем написать новое, но мне нужно именно это выдрать из наглых рук.

Промахиваюсь, потому что очень быстро маневрирует. Бесит, что командует. Бесит, что не дает поступить как нужно именно мне. Злюсь страшно.

Стас сидит в кресле и дергает листок туда-сюда, а мне не ухватить. Ругаюсь, сыплю словами, как потерпевшая. Обидно невозможно. Что за детсад?

— Куда? В консультацию?

— Хоть бы и туда. Чем плохо?

— Всем! Ты первоклассный акушер. Ты обязана быть здесь. А я хочу тебя беречь! Ты не понимаешь отчего я танцы с бубном устраиваю! Может хватит!

— Я тебе ничем не обязана. Приказывать будешь другим. Не надо так со мной.

— Левицкая, — рычит он, — ты мне нужна! Не делай вид, что не понимаешь. Мне впрямую зарядить снаряд, чтобы дошло?

Ну не сволочь? Какой снаряд?

— Нужна как кто?

— Как женщина! Моя женщина! Все? Услышала?

— Знаешь что? Ты меня убить был готов! Тогда! — вырывается главная боль на сегодня.

Мне обидно. Он бросался на меня, как дикарь. Угрожал и злился. Разве можно такое забыть.

— Был готов, — соглашается и громко сглатывает. — Прости. Сожалею. Я очень сожалею, Лена.

— Не забуду, — включается ишачье упрямство. Ненавижу себя за ребячливость, я как капризная противная девочка в песочнице, но меня разрывает от обиды. Колошматит напропалую. — Не прощу. Я же сделала все. Знаешь же!

Мне стыдно и больно, что в такую минуту я вспоминаю о ней. Но не могу. Оно само льется. Все нотки боли вновь прорываются.

— Знаю. Знаю! Меня переклинило. Я хотел, чтобы тебе было больно. Прости меня.

— А я больше не хочу боли. Тебя не хочу! Пусти!

— Что у тебя было с Садчиковым? Ты с ним тогда была! В те дни.

В шоке останавливаюсь. С Садчиковым? Откуда он знает? Он следил? Моя немота принимается за согласие, а я как дура заикаюсь от неожиданности.

— Ничего у нас не было. Что ты несешь?

— Правда? А в кино звал? А в ресторан ходила с ним? Что разве не так?

Нет, ну это за гранью уже. В ярости потрясаю руками и ору.

— Как ты смеешь! Ты сам был ЖЕНАТ! А мне вспоминаешь невинных ухажеров? Да я не спала даже с ним!

Мой крик взрывает Демидова.

Выхватываю взгляд, а там столько всего. Сквозь расфокусированность разлетаются сполохи сожаления и злости. Лицо застывает, губы вновь плотно сжаты. Секунды и оглушающий рык улетает в потолок.

— Да плевал я на них! Иди сюда! Если не понимаешь! Сюда сказал!

Окончательно теряю почву после того, как крепкие руки перехватывают талию, и Демидов насильно сажает на колени. Возмущает еще больше. То, что произошло у меня дома совсем не позволяет ему вести себя безобразно.

— Ленка, хватит, — хриплый шепот в ухо. — Нам нужно время, чтобы понять, как быть дальше. Я не хочу тебя терять больше. Ты моя. Понимаешь? Ты всегда была моя! Нас протащило свозь ад, но даже самые страшные грешники имеют право на прощение.

Вибрации расползаются по телу, как язвы. Степень поражения нарастает, она неумолима. Ладони перемещаются по спине, бокам и спускаются по пояснице. Кожа жжется и горит. Тонкий материал не спасает от возбуждающей напасти. Горю!

Демидов тяжело дышит. Я не отстаю. Все сгущается. Грозовой перевал в действии. Еще секунда и полетят шаровые молнии.

Спасаюсь бездарно. Смачиваю сухой язык, надсадно хриплю.

— Не хочу-у-у!

Вру. Лгу. Обманываю.

Хочу. Боюсь. Страшно.

— Я понял, — втискивает пальцы в крепко сжатые бедра. Бью его по плечам, хнычу, только Демидову все равно. — Сиди тихо. Видно, по-другому не поймешь.

Смена темы выносит. Я вообще-то пришла подписать заявление. А тут такое!

— Дурак вообще? Ты нормальный?

— Нет. Не видно?

— Видно! — ору и допускаю ошибку. Я сильно дергаюсь. Этого хватает, чтобы Стас подмял под себя. Лежу животом на столе, а он быстро стаскивает с меня форменные брюки. — Ты что … Совсем уже.

— Хочу закончить то, что начали у тебя дома.

— Придурок!

— Выяснили уже. Довольна? Тс-с-с. Тихо. Дверь не заперта.

— М-м-м … Я тебя убью…

— Но прежде я тебя трахну, Лен. Потом сам под тебя лягу. Сам, понимаешь? Сопротивляться не буду. Убивай, как хочешь. Только будь со мной.

На пол спускаются мои штаны, рывком летят к щиколоткам трусики. Не успеваю опомниться, как в промежность утыкается тяжеленная горячая головка. Поднимаюсь от стола, но Стас прижимает лопатки одной рукой и толкается.

Входит быстро и резко. Замираем. Не двигаемся вообще.

Я чувствую, как его дубина во мне сокращается и дергается. Тяжелое загнанное дыхание срывается с губ. Мое тело его вспоминает, принимает.

Жарко. Остро. Переперчено вдоволь. Мгновенно волной окатывает. Тону и выплывать не хочется.

— Я сейчас кончу, — сдавленно признается.

Молчу. Губы изо всех сил закусываю, чтобы пошло не застонать от неодолимого захлестывающего удовольствия. Трясет будто электрошоком приложило. Просовываю ладонь и сжимаю свой рот.

Его близость вымещает стандартную работу организма. Кроме запаха Стаса, кроме его самого ничего не остается. Сама себя помнить перестаю.

Член распирает. От первого толчка сокращаюсь, как ненормальная. Захлебываюсь в своих же соках. Такое бывает? Бывает. С ним, конечно. Только с Демидовым.

— М-м-х …

— Я тебя … Как же я тебя … Ох, б … По тебе … Лена-а-а …

Кровь бурлит.

Теряюсь в ощущениях. Умираю. Не хочу возвращаться в реальность. Только с ним сейчас. Только он. Везде.

Рывок. Оказываюсь лицом к нему. Впиваюсь ногтями в затылок. Жмусь как кошка. Пусть мгновение, пусть секунда, но я отчаянно желаю упасть в бездну и будь что будет.

Бедра шире. Прижимается лбом к переносице и снова входит. Тяжелое дыхание окутывает сладким одеялом. Дышим как будто кросс пробежали. Жарко. Влажно и безумно хорошо. Поддаюсь ощущениям. Таю, как снежинка в микроволновке. Стремительно и быстро.

Стас целует так нежно. Так жадно и трепетно. Бо-о-о-же …. Как не сойти с ума! Падаем в прошлое. В наше прошлое, упоительное, вязкое, страстное и трепетное. Гибнем.

Медленно растягивает, сладко двигается. Мед-лен-но. Чувственно и совершенно потрясающе. Вжимает в себя. Или я сама вжимаюсь. Не знаю.

Обнимаемся крепче. Сплетаемся. Просачиваемся и смешиваемся в одно целое. Как тогда. Все как тогда.

Я это ты. Ты это я. И никого не надо нам.*

Стас прижимается горячими губами к уху. Шепчет на низких, взбивая меня изнутри.

— Я не любил ее. Я никого не любил, кроме тебя. Поэтому все так. Я хотел … Хотел оставить тебя в покое. Не причинять больше боли. Но как только увидел вновь … Бесполезно, Лен. Я так и не смог. Не смог! Дело было не в ней и не в ее ребенке. Дело в нас. Я не хочу тебя забывать! Понимаешь?

Понимаю. Я понимаю.

Едва взрываемся, обнимаю крепче. Обвиваю руками, льну. Веду ногтями по шее, чувствую, как ярко вздрагивает. Как же нам хорошо сейчас, как же прекрасно.

Стас, не переставая ласкает. Осыпает поцелуями шею, плечи. Я тоже не отстаю. Если выпала такая минута, то заберу все. Долго нежимся, отпуская всех и вся, ловим запредельное удовольствие.

А потом он покачивает меня. Тихо и осторожно. Из рук так и не выпускает.

Мы два сумасшедших.

Но я решаюсь.

— Мне нужна пауза. Отпусти. Прошу. Иначе свихнусь, Стас.

Тяжелый вздох, теперь Демидов хотя бы не злится.

— Что ж ты такая, Лен? Упрямая! — едва уловимые поцелуи по всему лицу, — Отпущу. На время. Ненадолго, поняла? Сколько тебе там надо для того, чтобы разложить все в голове? Неделя? Месяц?

— Не знаю. Не торопи меня, ладно?

— Ладно. Мы все исправим. Я тебе обещаю.

— Как ты мог упустить Левицкую? — гремит отец.

Вызверился, как полоумный. Лениво ловлю мощный гнев папеньки. Ишь как разволокло. Одна из игрушек покинула полку самостоятельно. Гребаный ты, Карабас!

Умойся, Барабас, скоро будешь не в игре. И ни хрена ты не великий комбинатор, как оказалось.

Я отпустил свою девочку. Твои грязные лапы не дотянутся больше до нее.

— Она вправе выбирать, где ей работать.

— Недальновидный поступок, Стас.

Отец раздражен до крайности. Расслаблено слежу, как тяжело передвигается по шикарному кабинету. Сукин сын всегда окружает себя эксклюзивом. Тщеславен безмерно. Иногда думаю, что у нашего ВВП рабочее пристанище попроще будет. Взгляд сам по себе переползает на портрет. Мысленно отдаю честь президенту и возвращаюсь к гневу папеньки.

Изволит изрыгать недовольство.

Вальяжно раскидываюсь на кресле. Его это бесит, но мне положить. Неспеша отпиваю глоток кофе. Деготь, а не арабика. Дерьмо!

— Ты серьезно? Имея почти абсолютную власть, интересуешься обычным доктором? На что тебе это? Мало дел? По-моему, у тебя иная сфера на данный момент. Зачем лишняя головная боль?

Засунув пальцы за жилетку, папенька удивленно замирает. Смотрит, как на умалишенного. Это его фишка. Никак не смирится с тем, что я взрослый мужик, все еще хочет продавить взглядом. Реагирует так на каждое мое решение или достижение, его даже многомилионные сделки не заставили изменить коронную реакцию.

Привык. Если раньше взрывало, то теперь похрен.

— Все, чем я занимаюсь, если ты еще не понял, — тычет пальцем, — должно быть идеально.

— Сейчас занимаюсь я. Решения тоже мои. Что не устраивает?

— Ты начал терять перспективных. Вот, что!

— Она не собака, чтобы держать на цепи без права выбора. У нас же не крепостное рабство, да?

Все существо протестует. Речь же о ней! Не о ком-то левом.

Да к черту! Что слова подбирать.

Я хочу быть с Левицкой. И кто бы что не задумал, все равно пойду на встречу всем ее просьбам. Теперь так, да. Наскоком наши дела не решить. Минуты бездумных опасных решений прошли.

Я уже один раз бездарно проебал свою любовь. Больше не хочу.

Если ей нужно время, я дам. Сколько угодно. Буду ждать сколько потребуется.

— Кто тебе сказал, Стас? — мерзкая усмешка ползет по сжатому рту. — Люди лишь только думают, что они свободны. Да и что такое свобода для них? Так, баловство. Как управлять рабами читал? Очень советую.

Сука! Загребущая мерзкая сука!

Двинутый на власти упырь. Ему всегда надо на кого-то давить, кем-то управлять. Психопат, подпитывающийся сломанными жизнями. Но пока рано выступать в открытую, нужно маневрировать. Месть говорят надо вкушать холодным блюдом.

Скучающе поднимаю взгляд. Как можно апатичнее выговариваю.

— Оставь ее. При твоем сегодняшнем положении активно лезть в управление центров нельзя.

Надменная ухмылка летит в лицо. Важно то, что теперь она не долетает. Падает в ноги, не успев коснуться.

— Мне ничего не грозит. Они давно переведены в собственность другого человека. Часть твоя, а часть … — многозначительно поднимает бровь.

Каждый раз хлещет информацией. Он давно разделил все на доли. Как только понял, что я стал копать, искать детали прошлых дел, сразу же перестраховался. Официальная версия распад кампании на мелкие ИП для ухода от налогов. Я принял, не моргнув глазом.

Только он просчитался. Есть еще нюансы, о которых знать отцу не дано.

— Хватит! Деньги текут на счет? Их более чем достаточно. Остальное решать мне.

— Достаточно? Хм …

Вот же ненасытная тварь.

Каждый раз разговор с ним меня выбивает из привычного морального положения. Нет не потому, что может одномоментно перекрыть кислород. То есть попытаться перекрыть. Папенька меня по факту выхлестывает. Сколько раз разбивал в мыслях его выхоленную морду.

Ненавижу. Я его ненавижу.

Но пока не время. Дело до конца не доведено.

— Мать не согласилась покидать … то место? — резкая смена разговора.

Брезгливая мина перекраивает морду. Отец смотрит на идеальный овал ногтей. Я знаю, что тема матери все еще его триггерит. Помнит старый черт чью сметану сожрал.

— Нет.

— И дед не повлиял?

— Я не разговаривал с ним.

Как раз сегодня планирую доехать до деда.

— Как она?

Теряю терпение. Зачем бесполезный треп? Если бы на самом деле хотел знать, скатался бы сам. Только не поедет. Сложно сказать сколько Николай Владимирович не видел собственной жены. Дохрена!

Дергаю шеей. Раздражает. Мать — единственная зона, где уязвим. Есть еще одна, но не об этом сейчас.

— Слушай, — тяну галстук. — У матери все хорошо. Позаботься лучше о своей даме сердца. Слышал она очередную безделушку никак не может выбрать. Облегчи ей муки.

— Прекрати!

Обоже папеньки тянет из него деньги, как водонапорная башня. Двадцать годиков всего, а жадная как старуха-процентщица. Последний подарок — небольшая яхта. И налоговая не знает откуда у родственника денежки на такой роскошный подарок. Откуда же знать, когда судно оформлено как подарок левой организации. В теперешнем статусе не положено иметь того, что подгреб жадными ручонками, а значит приходится выкручиваться.

Короче за свою слабость отец расплачивается щедро.

Кстати, вторую любовницу тоже не обижает. Она в отличие от первой хотя бы дельная тетка. Наличие мозгов присутствует. И еще какое.

Молодец, старый козел. Миксует развлекухи зачетно. Тут вам и ум и красота. Только в разных флаконах.

— Левицкую нужно вернуть в штат.

Качаю головой, показываю, что бесполезно. Привязывать Лену не собираюсь. Моя маленькая должна погулять пока. И вообще сам разберусь, что с ней делать.

— Она свободна. Не лезь.

— Тогда я сделаю так, что ее даже санитаркой не возьмут. Да?

Вот это он может. Что стоит держать лицо сейчас, кто бы знал. Встать бы да придушить. Если хоть одно слово еще …

Невидяще сканирую перед собой замершего в стойке ожидания психопата. Ждет, когда дрогну. Аж зубками своими меленькими губу прикусил. Глаза, как у параноика сверкают, тщательно отслеживают мою реакцию. Ждет … Знает куда жать, скотина. Словно кол проглатываю, не дышу почти, но удается выплыть, не захлебнувшись злостью.

Равнодушно морщу лоб, мерно выталкиваю.

— Мало ей жизни попортил? — прямо намекаю на мнимый родственный треш.

— О, нет! — смеется. — Наоборот! Помогаю продвигаться талантам. Последняя операция шикарна. Не находишь?

Он не оставит ее в покое.

Понимаю, как никогда. Коллекционер долбаный. Следит за ней. Маниакальность контроллинга зашкаливает. Он зациклен на ней! Как на любимой игрушке. Вынести уже не могу, не выволакиваю просто. Выдаю себя с потрохами. Как бык, наклоняюсь, вырываю забитый кол из земли.

— Забудь, — рычу, упирая руки в стол, подаюсь вперед.

Если не угомониться, придется немного раньше навредить папеньке. Я настолько зол, что уже не считаю запредельным поступком расквасить ему нос прямо в претенциозном офисе. Неужели урод не понял, что Лена табу? Ее трогать нельзя.

Понимает. Маньяк все понимает. И судя по зажегшемуся охотничьему взгляду готов начать свою игру. Снова!

С ухмылкой следит за дерганьем моих лицевых мышц.

Да. Левицкая мне небезразлична, что дальше.

— Стас, — ублюдская улыбка ползет по лицу, — или ты ее возвращаешь или твоя огромная поставка медицинских аппаратов не проходит в нашу страну.

— Вот как?

— Да. Даю тебе …. М-м-м… Три дня.

Молча встаю.

От души хлопаю дверью.

Война началась.

— Как ты, дед?

Выкручивая руль, напряженно вслушиваюсь.

Слабый он стал в последнее время. Красавчик не сдается. Дед чуть ли не единственный, к кому я после матери проникся настоящими родственными чувствами. Он никогда не выказывал открыто по отношению ко мне свою любовь, но я ее ощущал и продолжаю ощущать.

Антон Аркадьевич мало говорил, но всегда много делал. А теперь сидит по большей части в инвалидном кресле. Изменить я ничего не могу. Помочь тоже.

Что за противоречия судьбы? Имея в доступе больше остальных, я ни черта не могу помочь! Только облегчить.

— Скриплю.

Голос бодрый, только я не глухой. Деду больно, хоть он крепится. Поражаюсь ему. Столько силы, мощи в стремительно дряхлеющем теле. Ни звука жалобы. Ни стона. Силища!

— Заеду?

— Неужели свободное время появилось? — кашляя, подначивает.

— Есть такое. Так что?

— Жду. Сейчас распоряжусь на счет чая.

Покупаю бельгийский шоколад, что больше всего ему нравится. Один маленький кусочек можно. Что там осталось по времени? Пусть хотя бы здесь расслабится, потому что все эти диеты …

Нет, дед держится молодцом, но все понимает. Сам же писал труды об этой болячке и парадокс гадкая болезнь к нему же и пришла. Вот же блядство! Жизнь сука, подкладывает свиней филигранно и убийственно точно.

— Что нового? — отдаю пальто Лидии.

— Стасик, — шепчет моя бывшая няня, — ночью снова приступ был. Может ты с ним поговоришь?

Старенькая она, но бодрая. Дед категорически отказался от услуг агентств. Ему поперек горла, когда посторонние шныряют по дому. Всегда терпеть не мог присутствие чужих на личной территории.

А моя няня сначала со мной возилась, а потом вот деду по наследству перешла. Ехать ей все равно некуда. Как прибилась к нам, так и поселилась навечно. Никто не против. Она почти у нас как член семьи.

— Вызывала Морозова?

— Ото ж! Сам приезжал, но так и не уговорил утолочься в больницу. Наш говорит дома помирать будет и нечего к нему таскаться. Старый пень-то, — горестно вытирает платком слезы.

— Вот же упрямец. Ладно, нянь Лид, сейчас посмотрим. Здорово, дед!

Инвалидная коляска медленно поворачивается. Для своего предка я расстарался, привез ему самую навороченную, чтобы максимально облегчить жизнь. Если так можно сказать. Боль-то ей не уберешь, но хотя бы катается по дому без проблем, а в его условиях немаловажный фактор.

Со скрытой тревогой слежу за действиями. Препараты помогают, но разве ими вылечишься? Можно только адаптироваться, как-то существовать. Деда жрет рак. Еще немного и даже не хочу думать.

— Наконец-то, сподобился.

Не сдается. Бурчит упрямец, пряча скупую улыбку.

— Как здоровье? — голос сам по себе теплеет.

— Еще немного и пойдем с Лидой на танцы. Присаживайся, сейчас чай будем пить.

Перекидываемся словами. Дед подкатывается к столу, я же тревожно выхватываю изменения. Еще больше осунулся. Правда от этого не перестал быть элегантным. Даже в костюм нарядился, чтобы встретить как полагается. Любимый шейный платок на месте. Это символ того, что дед борется. Каждый раз отмечаю, если платок завязан — все нормально.

Да и привычка к чаю тоже к прошлому относится. Связь с когда-то бьющей ключом жизнью. Не зря дед полжизни в Лондоне пробыл. Его приезды были для меня глотком радости среди вечных разборок в семье. Дед увозил меня, чтобы я хотя бы немного пожил без нервов и отдохнул от скандалов.

М-да-а-а …

Снова накатывает. Кто бы знал, что в стенах дома родного человека становлюсь щенком. Накатывает … Вся приобретенная с годами спесь слетает. Будто слои ссыпаются к ногам, оглушительно трескаясь крошатся в пыль. И вот только тут чувствую себя живым и настоящим. Хреново, что слабым.

Короче, дом деда моё уязвимое место в броне.

— Твист?

— Да. Мой любимый танец. Пей давай.

— Дед, — пробую ароматный напиток, — я тут подумал. Есть клиника, которая …

— Стас! Молчи. Если не хочешь, чтобы поссорились, просто переведи разговор. Не начинай.

— Деда, так нельзя, — мягко настаиваю. — Я все узнал, там есть возможность продлить, понимаешь?

Дед, прищурившись, смотрит. Да, у нас одинаковые черты лица. Я похож на него больше, чем на мать и отца. Иногда мне кажется, что именно таким буду в старости.

— Не забывай, что я исследовал болячку вдоль и поперек, — тихо говорит дед, — так что не надо, внук. Пусть идет как идет.

— Бред, — устало потираю лоб, — ну бред же, понимаешь.

— Все, — хлопает по столу, — закрыли тему.

Минуту пьем чай в тишине, успокаивая разбушевавшиеся нервы. Как убедить? Что мне сделать? На самом деле понимаю, что бесполезно. Он не согласиться ни при каких условиях. Старый упрямец!

— Лучше отвези меня к дочери как-нибудь.

Вздрагиваю.

Дед не видел маму очень давно. Я скрываю от него правду. С тех пор, как заболел стараюсь выдавать исключительно полуправду. Мать болеет, живет далеко, иногда лежит в клинике по причине слабого здоровья. Большего знать не нужно.

— Хорошо. Придумаем что-то.

— У меня для тебя новости, Стас.

— Хорошие?

— С папашкой твоим связано, — презрительно кривит губы.

Он терпеть его не может. Не сошлись характерами. И дочь свою он тоже не понимал, что она могла найти в моем отце для деда так и осталось загадкой. Впрямую мы никогда не обсуждали, даже когда я вырос.

Но протекцию он все же оказал. Именно с помощью Антона Аркадьевича начался взлет отца. Позже ушлый папенька и сам разобрался как ему нужно действовать.

— Что же там?

— Лида, — чуть повышает голос, — милая, принеси папку со стола. Лежит в кабинете.

Молчим пока несет. Я затылком ощущаю холодок. Сейчас в моей жизни начнется очередной пиздец сто процентов.

— Лови, — бросает на край стола.

Подцепляю документы. С первого взгляда врубаюсь, что происходит. Вот поставки на оборудование, вот размещение их по центрам, вот отчетность. Только она двойная. Мне на счет шел один поток денег, а по измененным ценам папаше на отдельный счет шел второй.

Нормально. То есть он еще выделенные деньги от государства присваивал помимо наших наценок. И не подкопаешься. Секретом большим предоставленное не является. У меня похожие доки в сейфе лежат. Детально да, кое-что имеется, но в целом одно и тоже.

— Если он захочет, то посадит меня без проблем. Так дед?

— Да. На тебя можно филигранно спереть финансовые махинации. По этим документам мой зять белый лебедь. Смотри, — толкает еще лист, — он в детских онкологических еще благотворительностью прикрывается. Вот, видишь? А подотчетное лицо одно — ты.

— Интересно за что, дед? Может скажешь?

— Никогда не думал, что внуку такое придется рассказывать. Хотел в могилу унести, но не судьба, — прикрывает глаза дед, — Николашка долго был уверен, что ты не его.

О, как! Только почему я не удивляюсь, вот вопрос. Инфа входит тупым ножом и хи хера не причиняет боли. Принимаю безэмоционально.

— А ДНК?

Дед качает головой, смотрит как на неразумного младенца.

— Посмотри-ка, — щурится, — а кому оно нужно было? Если бы ты и впрямь оказался не его, то провинциал вылетел как пробка из семьи. Вот и тянул резину. Все же продумал. Даже фамилию нашу родовую взял, от своей отказался. Ушлый. Только я знал, что мать твоя от другого бы в браке не родила. Такая она … м-да-а … Любила сильно … Только не того, кого надо! — досада проступает на морщинистом лице. — Горицкий! Вот за кого надо было выходить. Эх! Что теперь говорить.

Понимаю. Понимаю…

— Только я — его.

Чувствую, как лицо ведет на бок.

— Да. Николая. Чтоб его!

— А неприязнь?

— Привычка, — пожимает плечами, — тебя удивляет? Не способен твой папаша на любовь. Один расчет и выгода. Так что пришла пора действовать, внук. Держи, — пододвигает еще стопку, — берись за дело, пока за решеткой не оказался.

— На сегодня прием окончен, — медсестра утрамбовывает карточки. — Как первый день, Елена Алексеевна?

— Нормально.

— Ну и слава Богу. До завтра тогда.

— До завтра.

Складываю руки в карандишницу, смотрю в окно. Нет, все хорошо на самом деле. Сама хотела здесь работать. Самое главное, что все произошло очень быстро. Задерживать и чинить препятствия не стал никто. Горицкий подписал, а Демидов завизировал позже. Кстати, без моего личного присутствия. Вот так.

Не знаю и знать не хочу, что повлияло на решение Стаса. Точнее знаю, но не желаю воспроизводить в памяти, потому что … Потому что … Тот день …

Жар бросается в лицо.

Горит так, что хочется ополоснуть водой. Открываю кран и щедро брызгаю на кипящую кожу. Ровно на секунду становится легче, но потом снова палить начинает. Ужас какой.

Я позволила. Провались все в пропасть. ПОЗВОЛИЛА!

Нельзя было ни в коем разе, но все хуже, чем я думала. Демидов снова начинает врываться в мою жизнь. В меня в конце концов. Неотвратимо и стремительно. Он занимает пространство, которое для него не предназначено.

И мне категорически не нравится, что он пытается на меня воздействовать благами. То курсы повышения, то зарплата почему-то намного выше, чем у других, то операцию в Израиле предлагает.

И главное — о своем прошлом ни слова. Словно не было непонятного брака. Той женщины, что погибла на операционном столе. Стас говорит лишь о нас и нашем, прости-Боже, будущем. Точнее, намекает.

Не отстанет. Я же его знаю. Упрямый как осел. Если втемяшил что в голову, хоть матушку репку пой. Пока ресурсы не исчерпает до дна не успокоится.

Я сама хороша. В смятении трогаю вновь загоревшиеся щеки. Прикрываю глаза и уплываю. Сдаюсь ведь. Точнее, позорно пропадаю, как швед под Полтавой.

Ох, что со мной было на моей же кухне, мама дорогая. А филигранно жадное вторжение в кабинете? Вспоминать можно только под наркозом. Но какой же наркоз приятный и волнующий. Это же пир эндофринов на пике оголенного сногсшибательного сумасшествия. Даже если я выдумала данное определение, то, черт возьми, имею право, потому что испытывала его.

Стас … он … Пф-ф … О, господи! Он …

Оборачиваюсь на скрип двери.

— Прием окончен, — предупреждаю элегантную даму.

С удивлением рассматриваю дорогущую одежду. Аромат лимитированных духов заполняет кабинет. Может ошиблась? Подобные женщины в обычные консультации не ходят.

— Что-то хотели?

Она молча подходит к стулу. Пододвигает ногой к себе. Противный скрежет эхом отдается в ушах. На карточки летят перчатки из кожи ягненка и небольшая сумка с характерным логотипом. Непонимающе смотрю на нее.

— Ирина Эдуардовна, — надменно и пафосно летит речь. — Мать погибшей девушки. От ваших непрофессиональных рук, кстати.

Вот как. Подбираюсь внутренне и внешне. Ну что ж, я понимаю ее. Только поздно она спохватилась. Интересно почему? Выпрямляю спину, кладу руки прямо перед собой и внимательно рассматриваю гостью.

Выдержки хватает для достойного поведения. Я готова себя защищать.

— Решили сказать мне это по истечению огромного количества времени? До сегодняшнего дня не было времени прийти?

— Не вашего ума дело! Не надо командовать и рекомендовать, когда стоило прийти. Не нуждаюсь. Я смотрю, что вас поощрили … кмх … — выразительно ведет вокруг пальцами, — э-э-э … достойным местом работы. Хотя и здесь не мешало бы проверить квалификацию.

— Если пришли оскорблять, прошу покинуть кабинет. Если же есть вопросы, касающиеся кончины дочери, готова ответить.

Она задирает подбородок и медленно, как удав раскачивает головой. Глаза маленькие и злые, аж полыхают. Губы тонкие, формой напоминают подкову. Кошмар.

— Я пришла предупредить. Со смерти моей преждевременно погибшей дочки не прошло и полгода. Не позволю, чтобы ее муж оказывал даже малейшие знаки внимания какой-то, — брезгливо окатывает взглядом, — прощелыге, девице сомнительного поведения. Имейте в виду, мне наплевать на заслуги и регалии, на талант и прочую ерунду. Или на дурацкие связи прошлого. Если позволите себе хоть что-то, — резко отодвигает стул, — растопчу. И, прежде чем, — грозит пальцем, — раскрывать свой грязный рот, подумайте. Бороться не хватит сил ни со мной, ни с отцом Стаса. Ты никто, — срывается на визг. — Поняла? Нищенка, случайно попавшая в приличное общество. И если я захочу, лучше не представлять, что с тобой будет. Совет дня, глупая девочка. Узнай для начала, что из себя представляет Демидов.

Кровь бросается в голову. Что они все ко мне прицепились?

— Как Вы смеете? Уходите отсюда немедленно. Ваши угрозы мне безразличны.

— Ха! Поговори мне, — у двери театрально разворачивается и снова рассматривает меня, как зверушку. — Говорила я Николаю в свое время. Бред все про родство. Нет же, пристроил сиротиночку. И как оказалось зря!

Хлопает створкой, а у меня мир перед глазами рушится.

Так значит все правда. Значит у мамы была связь с отцом Стаса в молодости. Так вот почему она так побледнела тогда. Ох, Боже. Значит в момент разрыва Демидов был уверен в нашем родстве. Оснований не верить Стасу нет теперь. Подтвердила все змеища своим приходом. Остается одно выяснить последовательность действий и понять кому выгодна игра нашими судьбами.

Голова идет кругом.

Сообразить бы сейчас хоть что-то. Как бы я не хотела расстраивать маму, но мне придется еще раз спросить ее. Уже для окончательного решения, чтобы хотя бы для себя подвести черту.

Спешно собираюсь. Пока сую в сумку косметичку и кошелек, трезвонит телефон. Не глядя принимаю вызов.

— Лен, давай встретимся.

Демидов. Будто чувствует, что произошло сейчас. Надо же какой Шерлок, прям вообще удивительно! Понасобирал тут себе тёщ всяких, что нормальным людям жить не дают. Все ни как у людей. Подайте ему вон какую разнеможную. Пришла, испортила мне весь день, зараза такая. Мало мне забот, так еще и эта!

О, нет. Я не способна сейчас встречаться ни с кем. Визит пиковой дамы выбил меня из равновесия, и даже Стас не сможет помочь выбраться из дерьма, а которое меня сейчас макнули с удовольствием.

Я ужасно зла и растеряна. И почему-то стыдно и мерзко на душе. Хочется переодеться, отряхнуться от налипшего. А еще лучше помыться с мылом.

— Не могу. Спешу.

Готовлюсь что-то добавить еще в более резкой форме, но следующая фраза вызывает колебание. Точнее не фраза, а то, как Демидов просит.

— Выдели полчаса. Кофе попьем и все. Пожалуйста. Лена, я обещаю. Надолго не задержу.

Впервые с нашей встречи, произносит с жаром. Будто крайне необходимо именно сейчас увидеться, будто я должна что-то важное узнать. Так звучит голос Стаса.

Начинаю сомневаться. В голосе звучит не просьба и не каприз. Я слышу острейшую необходимость. И может в другой раз проигнорила бы, но что-то мне подсказывает, что нужно согласиться.

Долбаный ПМС, мотает как бычка на бревнышке. То пойду, то не пойду.

Встреча с Ириной Эдуардовной ввела в мощнейший когнитивный диссонанс. Может Стас объяснит, что все это значит. Я готова у кого угодно узнать информацию, только бы объяснили, что значит посещение злобной тетки.

Да, Боже, мне просто плевать на сцену в его кабинете теперь. Вот правда. Как хочу так и живу, с кем желаю с тем и сплю. И кто может запретить? Эта? Эдуардовна? Да пошла она в баню!

В психах отшвыриваю ручку. Вот устала уже! Не жизнь, а черти что. Ощущение словно я перешла дорогу всем, кому не лень и им теперь срочно нужно меня обнулить и уничтожить.

С трудом проглотив злость, выпаливаю, чтобы не передумать.

— Только полчаса. Не больше.

Запираю кабинет и несусь со всех ног.

Вру. Я и набольшее останусь.

Со скрытой тревогой смотрю, как Левицкая несется к машине. По мере приближения в груди начинает разбухать сердце. Молотит невпопад, срывается с держателей и летит по телу, притыкаясь то тут, то там.

Пальто нараспашку, волосы по плечам разбросаны. Порывом ветра захватывает пряди и расшвыривает по узким плечам. Вижу только как глаза сверкают.

Злится, что ли? Или нервная просто?

Дергаюсь, когда перебегает дорогу по пешеходному. Из притормозившей тачки рвется сигнал. Открывается окно, и какой-то бессмертный урод высовывается, улыбаясь во весь рот.

С-с-сука … Подкатывает?

Рву дверь, рывком выпрыгиваю. Прибавляю шаг, спешу навстречу.

Нет, я не претендую... Просто сейчас разобью табло и все. Я, блядь, просто хочу помочь и все. Просто … Дебилов на дорогах хоть отбавляй, не хватало чтобы вляпалась. И все!!!

— Лен! — протягиваю ей руку, а сам смотрю на морду в салоне. — Идем. Холодно.

Мне насрать, что стоим посреди пешека. Похрен. Сверлю взглядом урода, выхватываю второго, что сидит позади. Мгновенно зверею. Ублюдки. Их двое.

— Иди в машину.

— Стас, — тянет Левицкая за рукав. — Неудобно уже.

Шаг по направлению к машине и водила бьет по газам.

Догнать? Кровь ревет уже, скоростью только загасить можно. Вот как Лену отпускать? Без присмотра никуда уже. Не успел из вида выпустить, как чмырдяев нанесло.

Нахраписто рву жилы, заталкиваю вовнутрь так и не разгулявшуюся ярость. Зубы как цементом смазало, скрипнуть невозможно. Хватаю Левицкую, волоку в авто. Молчу, чтобы не ляпнуть лишнего. Едва прячу в салоне, как она налетает.

— Что-то случилось?

Мозгами понимаю, что мой звонок имеет в виду. А мысли только вокруг ситуации на дороге вьются. Не успеваю до конца загаситься, отвечаю довольно грубо.

— Нет. Нормально. Голову не забивай. Просто хотел увидеть.

— А мне бы хотелось кое-что прояснить, — гнет свое.

Вот же …

Будто не слышит, что голосом проседаю. В голову ничего не приходит, да? Типа волнуюсь, скучаю. Наезжает дальше, как ни в чем не бывало.

Да еб! Что бешусь? Она мне что-то должна?! Но к окну все равно отворачиваюсь. Вопрос в том, что за стеклом ни хера не вижу. Залило через края.

Давай, Ленка, не тупи. Я ж как привязанный к тебе, что ты не догоняешь!

— Стас, ко мне приходила Ирина Эдуардовна. Мать твоей бывшей жены.

Брови ползут на лоб. Удивление на мгновение блокирует все проявления.

Нет, это не день. Это абсолютный пиздец, осталось разбежаться и убиться о стену. Сначала инфа от деда, теперь от Лены.

Что она делала у Левицкой интересно и, самое главное, как нашла. Вот это очень важно. Не дай Бог навредит, тогда за себя не ручаюсь. Мало тварина влезала в наши жизни, все никак не успокоится.

Первичное желание выйти и набрать папеньке, чтобы сам успокоил суку, потому что, если мне доведется, добром не закончится. Анютки больше нет, а значит соблюдать элементарные рамки приличия не стоит.

Я уже никому ничего не должен, несмотря на уважение к покойной жене.

— Что хотела?

— Пф-ф, — розовеют ее щеки.

Нет не от стыда, скорее от досады. Судя по пятнам на коже и злому взгляду, распиналась моя бывшая тещенька долго и тщательно.

Вот же надо ей было припереться, все не успокоится никак. На распирающих, тщательно маскируемых, эмоциях, стараюсь сохранять ледяное выражение лица. Трещит нутряк по швам, еле стаскиваю назад.

— Лен! Говори.

— Не ори, — взъерошенным голосом одергивает мой наезд, — передай своей бывшей родственнице, что снова связываться с тобой не собираюсь.

Так, бл…

Значит и туда влезла. У меня сейчас от натуги лицо порвет. Все к верху буром прет.

— С-с-ука! — бью по рулю. Глотаю воздух, рву узел галстука. — Что еще?

— В смысле?

— Вещала что еще?

— Про то, что твой отец пристроил меня по блату. Из-за того, что я будто его дочь.

Ах, ты ж замороженная курица. И сюда влезла. Ладно. Ладно. Спокойно.

— Я разберусь, Лен.

Ох, как же я разберусь. Чертям жарко станет. Она сто раз пожалеет, что сунулась. Вообразила себя всесильной? Беда в том, что ее за всю жизнь никто по носу не щелкал, но клянусь, я буду первым.

Мне плевать было, когда она пыталась диктовать Ане как нужно жить, лезла во все дыры. Отваживал, но особо не циклился, потому что Анька сама не заморачивась особо.

Только теперь Ирина Эдуардовна зашла на территорию с красным знаком «Стоп». За Левицкую отхватит по полной. Трогать нельзя, что этим сукам не понятно? Придется напомнить.

— Между прочим, — возмущается моя Левицкая, — я сама себя сделала. Понял, Стас? Сама! Операции за меня никто не выполнял. Я первая стала удалять миому с сохранением матки. Огромную, между прочим, а не маленькие узелки. Уникальные операции на трубах! Так что знаешь?! — аж задыхается. — Не надо мне! А она гадостей наговорила. Таких гадостей! Даже не пришла спросить почему ее дочь погибла. Лучше бы вы смотрели, что она спортивными нагрузками себя загружала до предела. Это был твой ребенок, Стас. Ее внук! А вы попустили. Вы! Не я! У нее лейкоциты ниже низкого были, — распаляется и кричит, обвиняя меня во всех грехах, — давление на нуле! Как ты мог! Как же ты мог?! После меня еще … Сердце у тебя есть?

— Замолчи, — глухо прошу.

Режет по свежаку. Там и так не зарубцовывается.

— Нет. Не замолчу. Зачем только появился снова на пути? А? Зачем? — вновь срывается на бешеные эмоции.

— Да не мой это ребенок был! — взрывает меня, как перекачанный шар. Я ей разве не говорил? Что ее заклинило? — И брак договорной. Анька беременна от другого была вот и все. От бывшего наркомана своего.

— Э-э-э? Как же … Ты же сразу после нас … То есть … Ты на ней женился … После моего прерывания.

— Да. Так бывает, когда тебе мало лет и ни хера не соображаешь, что происходит в твоей жизни. И еще давят так, что сдохнуть хочется. Так себе оправдание, но вот какое есть.

Лена замолкает. И я иссякаю после взрыва, как пересохший ручей.

Нам крайне необходима сейчас тишина. И мы даем друг другу дышать.

Я курю.

Внезапно Лена наклоняется, схватив мою руку, тянется губами к фильтру. Опешив, даю затянуться. Естественно, тут же начинает кашлять.

— Куда лезешь-то? Надо тебе травиться?

— Такие новости, — хрипит она, — что можно и выпить. Окончательно перестаю что-либо понимать.

— Поехали выпьем?

— При одном условии. Расскажешь почему меня так ненавидел.

Внезапный поворот, но он закономерный. Она хочет знать, я хочу объяснить. Что еще надо? Попытаюсь. Надеюсь, что поймет.

— Мгм.

Моя Левицкая удовлетворенно кивает, затягивая губы в рот. Двигает ими, облизывает. И меня заводит.

Нет, мы определенно больные. Пребываем в глубокой жопе, но при этом инстинкты живее всех живых. Что поделать? На то мы все люди.

Лена задерживает несколько раз дыхание. Знаю, сейчас что-то скажет на ее взгляд важное. И правда. Прищурившись, немного покраснев, выдает.

— Стас и еще. Повторения того, что было в твоем кабинете … Не будет!

— Да?

— Да.

— Точно? Да?

— Д-да …

— Угу, — резво газую с места, — как скажешь, — набираю приличную скорость. — Так и будет. Сто процентов.

— Что ты там спрашивала? — протягиваю стаканчик текилы.

— За что ненавидел? — долька лайма летит в рот. Пухлые губы кривятся, а я оторваться не могу. Они у Левицкой и без помады ярко-розовые. — Ну, я внимаю.

Кактусовая водка делает Лену смелее. Только что от данного факта, м?

Кроме жжения в штанах — ни-хре-на! Вот суровая правда жизни— растащило по кускам. Размазало заново. Как жить дальше, а?

Молча замахиваю стопку. С-с-у-к-к … Соль забыл. Будто мало мне белых кристаллов прилетело. Морщусь, но следом заливаю вторую.

Минута откровения, да?

Кто за язык тянул? Теперь по любому вскрываться нужно. Хоть частично, хоть по полной. Только кому от этого легче станет понять бы.

— Скажи, что чувствовал, когда думал, что мы брат и сестра? — прямо на меня не смотрит.

Не могу.

Из нутра снова то самое ощущение всплывает. И морозом жжет. Веду плечами, будто сбросить груз пытаюсь. Давит он по-прежнему, когда активирую хотя бы ноту прошлых переживаний

Само собой получается, что накрывает. По лицу Лены ползут уродливые пятна. Ей тоже плохо. Понимаю все. Мы с разбега прыгает в темную воду былого, а это ох как тяжело. Нас безжалостно несет и бьет наотмашь.

Босыми ногами приземляемся на острые осколки. Боль не отрезвляет. Она засасывает глубже. Как же все … ощутимо и реалистично. Нас начинает мелко и липко потрясывать. Чтобы как-то удержать баланс, запаковываю ледяную ладонь Левицкой в свои горящие клешни.

Огонь и пламя.

Нет, все же противоположности реально притягиваются. Даже при дичайшем дисбалансе умудряемся подпитывать друг друга, при неимоверной тяжести держимся двусторонней энергетикой. Я бы сказал сейчас мы неделимы. Брось хоть кто-то из нас руку — рассыплемся.

— Хотел заснуть и не проснуться, — тихо говорю, отведя в сторону взгляд. — Давай на чистоту?

— Только этого жду.

— Мне было больно и … стыдно. Знаешь, — чувствую, как по коже дрожь разгоняется, — он был всепоглощающий. Отсекающий возможность думать и анализировать. Прости, но я скажу, как есть. Я не понимал, что делать дальше. Нет, я не оправдываюсь. Рассказываю … Не жду прощения, веришь? Но, Лен, я реально не мог тебе сказать вот так в глаза. Рубануть с плеча.

— Может к лучшему, — задумчиво тянет. — Не знаю, как восприняла бы.

— Мгм. Жила в своем мире. Впрочем, с того времени мало что изменилось. Короче, после того как отец сказал новость, я долго думал.

— И не придумал ничего лучше, как отправить меня на аборт. Да, Стас?

— Мы вскрываемся, да? По полной?

— Видимо, да.

— Я не хотел детей, Лен. Вообще. Никогда.

— Подожди, — вскидывается она. — А как же тогда та беременность?

— Случайно получилось. Мы не планировали, если помнишь.

— Да. Случайно. Только аборт я не предполагала.

— А я не предполагал, что услышу новость, которая разрушит наши жизни. В прямом смысле ноги не держали, веришь? Повторяю, вызвать жалость не пытаюсь. Хочу быть честным и максимально доступно объяснить действия. Лен, я тебя очень любил. Да что там говорить, сама знаешь. Ты меня размотала в клочья. Именно с тобой осел и успокоился. Пацаны не поняли тогда, но мне было похер. Ты одна стала всем в жизни. Знаешь, что такое для избалованного всякими приключениями мажора влюбиться и забрать девственность любимой девушки. Удивишься, но это очень много значит. Я пропал тогда напрочь. Слетел со всех точек, зациклился как помешанный. Помнишь наш секс, Лена?

Говорю не с целью смутить. Мне впервые после той страшной ночи, что явилась переломной хочется рассказать все начистоту. Не знаю, что ломает и прорывает, но во мне будто заслонку убирают.

Будто вместо гребаной текилы пью сыворотку правды, которая как яд разносится по телу, вызывая неодолимое желание говорить-говорить-говорить. Будто не будет возможности больше донести информацию. Поэтому изливаюсь бурно и достаточно сбивчиво. Но меня можно простить, потому что неоспоримый и всепрощающий аргумент — искренность и раскаяние.

— Конечно, помню.

Киваю. Вибрирующее волнение ползет по затылку. Постепенно проникает в разгоряченную кожу и минуя жизненно важные показатели сразу всасывается в нужные нейроны.

— Лен, я научил тебя многим вещам. То, что мы творили … Согласись, постельный рок-н-рол был крайне откровенным. Перечислять не будем, да? И после этого я получаю информацию о родстве. Твою ж мать! — на секунду выпускаю руку из своей, чтобы сжать голову. Тут же лишаюсь негласной и такой нужной связи. Торопливо ищу ладонь Лены и сжав, немного успокаиваюсь. — В башке билось … Я это делал со своей родной сестрой … Родной сестрой … И она от меня еще и беременная! Бля-я-я … Как не сдох, не понимаю. Отсюда злость. Именно отсюда. Понимал, что изменить ничего не могу.

— Помолчи минутку, — тяжело дыша, просит Лена.

Пауза нам необходима. Иначе задохнемся. На второй план отходит сегодняшняя жизнь. Мы плаваем в тумане прошлого.

Беда в том, что указателей на выход там нет. Мы как в триллере таскаемся и аукаемся без права найти проход. Вместо спасительной дороги все больше увязаем и проживаем моменты.

— Если бы ты сказал, то …

— Лена! Ничего бы не изменилось кроме того, что ты могла бы бросить учебу и закрыться в страданиях. А ты бы так и поступила. Тем более были проблемы с беременностью. Как минимум спровоцировала переживаниями выкидыш, как максимум … Понимаешь что, да?

— А может оставила бы.

— Это так сейчас говоришь, зная что мы не родственники. Но я бы все равно не дал родить тогда.

— Почему?

— В тот же день мою мать увезли в клинику с диагнозом шизофрения.

— Шизофрения?!

Стас мрачно подтверждает кивком.

— Отец сказал, когда вернулся из клиники, где ее и оставил.

Боже мой!

Что за игры разума? Что за подвохи судьбы?

Мнимое родство, болезнь матери. Все обстоятельства в пользу того, чтобы прервать беременность.

Горько мне. Что же ужас нас преследовал? Будто все против сложилось.

— Я была на грани, Стас, — невольно проживаю снова бывший ужас, — жить не хотелось. Накатилось разом. Ты знаешь, понимала, что рано нам еще ребенка было. Да и проблемы существовали. Выносить … Не факт, что смогла бы. Смешно, — стараюсь говорить, максимально отстраняясь от ситуации, — будущий доктор … Знала, что проблемы, а избавиться или прервать сама бы не смогла. В нас верят наши пациенты. Мы для них длань судьбы, а сами … Ох же черт побери … Верим в чудо. Больше всего ударило, что ты отвернулся. Я не понимала почему. И мой свет померк. Вот так.

— Мне было так же. Отличие в том, что я знал неприглядную правду.

В душе происходит неопровержимый надлом. Тщательно выстраиваемая оборона трескается. Как же больно вскрываться. Мы как два грешника каемся друг перед другом. И высшего судьи у нас нет. Мы сами судим и выносим вердикты каждому участнику процесса и самое страшное самим себе лично.

Закрываю лицо руками, наклоняюсь вперед. Хоть немножко стряхнуть груз не получается. Он будто намертво прилип. Качаюсь и качаюсь, не в силах прервать незапланированные действия организма. Все само собой получается. Делаю так, пока Стас не останавливает.

— Все, Лен, хватит.

— М-м, п-ф-ф … Плохо.

— Тебе же есть в чем еще признаться, да?

Вопрос не застает врасплох. Демидов всегда меня абсолютно чувствовал. Вот и теперь делает точно также. Меня больше не удивляет грань двусторонних ощущений. Правда.

Рассказать? Наверное, нужно. Он же честен, значит и я должна.

— В тот вечер я видела Ольгу. Мы разговаривали.

— Вот как? — саркастическая улыбка настораживает.

Уж слишком странная реакция. Мне казалось, что Стас всегда был нейтрален к ней, а теперь же что-то подсказывает, что нет. Реакция достаточно явная и она мне не нравится.

— Да. А что тебя смущает?

— Меня? Ничего. Она сказала тебе …

— Что знает об истинном положении вещей, — решаюсь выговорится, — что я твоя игрушка, что видела тебя с другой. Ты якобы говорил, что наша свадьба фарс и все такое.

— Поверила? Предпочла верить?

— Ты подтвердил. Забыл?

— Да … Трагифарс с печальным исходом был предрешен. Кто-то решил поиграть в наши судьбы, Лен. И, мне кажется, я знаю кто это. Ты никогда не думала почему Ольга получила место? М?

— Она талантлива и умна. Что еще?

— И единственная кто тебе без конца помогала и в нужную минуту оказывалась рядом?

— Стас, прекрати. Лучше ответь кого ты имел в виду.

— Пока нет. Узнаешь позже.

— Как все глупо, господи.

Демидов приоткрывает окно. Свежий холодный воздух врывается, вдыхая в нас кусочек жизни. Жадно хватаю ртом воздух, мне критически мало потока для того, чтобы полноценно дышать. В последнее время сатурация никакая.

— Слишком много совпадений. Слишком … на нас двоих. Знаешь, Лен, кто-то основная цель, а кто-то косвенно страдал. Выясню. Жаль только, что некоторые детали поздно узнал.

— Ну по крайней мере теперь мы хотя бы общаемся.

— Я по поводу Израиля серьезно. Хочу помочь.

— Ни к чему мне дети, Стас. Сама в себе разобраться не могу.

— Да? — внимательный взгляд дезориентирует. Демидов так смотрит, что становится неудобно. — Посмотрим. Оля помогла с абортом?

— Да. И врача она посоветовала. Я была не дееспособна практически. На успокоительных.

— Мгм. Ясно. Вопрос снят. Мне жаль, Лен. Очень жаль. Отмотать бы назад, — мои ладони в его руках.

Он прижимает костяшки к горящим губам и целует. Прикрываю глаза, отдаюсь ощущениям полнейшего принятия. Да, я не знаю подробностей, понимаю, что стоим еще в зыбкой почве, но почему-то становится немножечко легче.

— Покромсала она меня немного, Стас. Но все решаемо. С трубами проблема. Если тебе интересно.

— Лен, в любой момент решу. И оплачу безусловно. Тебя ни к чему не обязывает. Вообще ни к чему. Просто иногда вот так со мной посиди немного.

— Часто не смогу. Работа.

— Ты не хочешь назад? Пропадешь же тут. Тебе оперировать нужно, Лен.

— Нет, пока не пойду. Время вылечит, Демидов. Чтобы пережить все это, — обвожу рукой вокруг, давая понять, что говорю о том, что сейчас между нами было, — слишком много всего.

— Я часто думаю, — наклоняется ниже, — есть ли еще один шанс начать что-то. Как считаешь?

— Нет. Слишком поздно. Редкие пары после такого вместе.

— А если постараемся?

— Ты хочешь исправить проступок, Стас. Реабилитироваться. Это так не работает.

— Ошибаешься, Лен. Не нужна мне реабилитация. Мне нужна ты. Понимаешь?

— Не вгоняй нас снова в это.

— Ты не поняла? Мы уже вогнаны. Накрепко. Я тебя больше не отпущу.

— Станислав Николаевич, — секретарь отца умоляюще смотрит, — пожалуйста. Он занят.

Мне жаль ее, но я вынужден быть грубым.

— С дороги!

— Я Вас прошу. У него Ирина Эдуардовна.

Вот это новость. Нет, я не сильно удивлен. Я взбешен! Какого черта она тут делает. Что ей нужно?

— Кто?

— Ирина Эдуардовна.

— Вот как. Вас к телефону, — указываю на трезвонящий аппарат.

Она, побледнев, бежит ответить. Бедная зашуганная тетка. Только она выдерживает поганые, надменные, псевдо-аристократические манеры моего папеньки. Бросает на меня тот же умоляющий взгляд и сообщает, что нужно срочно отойти.

Обещаю не врываться к отцу, заведомо зная, что не выполню ни одной гарантии. Наконец, несчастная уходит.

Что же здесь забыла драгоценная бывшая тещенька интересно.

Тихо подхожу к кабинету. Дожил, твою мать. Крадусь, как воришка.

Из-за двери отчетливо слышу голоса, ярко окрашенные неприязнью, что льется изо всех щелей. Пышет настолько плотно, что окутывает парами, как теплое одеяло. И сбросить пышущую тяжесть невозможно. Она душит.

— Дрянная девка! Как она смеет приближаться к Стасу.

— Успокойся, Ира.

— Успокоиться? Как бельмо на глазу. Зачем ты ей составил протекцию. Я говорила, что она не твоя дочь! Нужно было тест делать до того, как пристроил ее, а не после. Где ты вообще ее мамашу подобрал!

— У всех нас есть случайные связи. Что такого? Как молоды мы были, что говорить.

— Фу! Спал с простолюдинкой.

— Бывает, — беззаботный смех режет уши. — Не без греха.

— Ладно. Просто меня возмутил тот факт, что ее ничто не останавливает сейчас. Даже смерть дочери от ее же кривых рук.

— Уверен, что Левицкая сделал, что могла. Прекрати, — резко прижимает отец, меняя интонацию.

— Почему ты защищаешь эту безродную?

— Потому что она талант, Ира. А я их коллекционирую. Есть нумизматы, филателисты, а есть Демидов Николай. Собиратель и создатель данных талантов. У меня предназначение, понимаешь? Я вдыхаю в них жизнь, совершенствую. Все лучшие должны трудится именно у меня. Это тоже причина того, что протежировал Левицкую. Справки подтвердили уникальность Елены. Вот что главное! А смерть твоей дочери … Извини, но бывает.

Притворный всхлип слышится очень отчетливо. Врет! Она никогда не любила Аню. Никогда.

— Прекрати.

— Кого она могла родить от наркомана, скажи? Я еле уговорил Стаса связать себя узами брака. Спасти, так сказать, честь. У тебя научная работа на носу была, если помнишь. Тебя бы Лыжова со сворой черными шарами задушила! Хороша ты была бы в роли матери беспутной дочери. Прекрасно, что они были в приятельских отношениях. Иначе все было бы гораздо хуже. Где благодарность, что никто не узнал, м?

Ясно. За грехи прошлого взялись. Каются, но не очень успешно. Вот же старые бляди, одна выгода кругом. И эти люди называют меня беспринципным бессердечным мудаком. Да я агнец в сравнении с ними.

— Но я настаиваю! Убеди Стаса не связываться с ней. Какая бы она не была. Считай, что это мой каприз.

— Вот, возьми чай лучше.

Мне хочется выбить пинком дверь и разнести все. Раздолбать, сокрушить и выжечь. Сжимаю кулаки, упираюсь лбом в стену и слушаю дальше.

— Как твоя жена?

— Вспомнила, — недовольно гудит папенька. — Тлеет.

— Не любил ты ее, Николенька.

— Как и ты своего мужа. Никого и никогда. А жена … Нечего было крутить шашни с Горицким.

Опять. Опять та же песня!

— М-да… Стас на него похож.

— Не сочиняй. К сожалению, он все же мой.

— К сожалению?

— Оставь! — недовольный голос отца взрывает пространство.

Нормально. Что сказать … Впрочем, не сомневался никогда в его неприязни. Оно сквозило и сквозит через всю жизнь. Вот только мать и Горицкий, что там было на самом деле?

Их диалог сковывает, не дает дышать. Я взрослый мужик, но все эти признания … Вряд ли найдется кто-то, кто готов бы был слушать это дерьмо, не дергая ни одним мускулом на лице. Вот и меня немного вертит. Неприятно, но не смертельно.

В моей папке хуже материалы собраны. Только читать одно дело, а слышать другое. Сползаю по стене на пол.

В башке роем гудят мысли.

Гребаный ты режиссер. Зачем тебе все это? Нахрена тащишь всех в ад. Во что играешь?

Значит, Левицкая предмет коллекции, да? Всегда ей была. Выходит так.

Перебираю в голове сотрудников и понимаю со всей ясностью, все «экземпляры» бесценны. Лучшие в центрах отца. Не то, что не знал, знал. Просто теперь вспоминаются детали, что открывают полную картину и все видится в ином свете. Он маньяк. Мой папаша конченый маньяк и псих.

Отец яростно боролся за их всех. Перекупал, ингриговал и бился за каждого уникального врача. Еще и поэтому нужен был свой человек по закупу оборудования. Передовому и уникальному. А кого еще подобрать на эту роль? Конечно, меня.

Из семьи не выбросишь же. Да и предатель из меня так себе.

— Стас, давай по-честному. Врач из тебя обычный. Ты не гениален, так?

Я сам понимал, что не гениален. Мой конек менеджмент и продуктивность в договорах. Я там как рыба в воде. Оперировать бы смог и довольно неплохо, но так как Левицкая вряд ли.

— Что ты хочешь, отец?

— Я предлагаю тебе помощь в оснащении медучреждений. Есть выход в область, где другим доступа нет. Соглашайся.

И я согласился. Небольшой толчок отца и я в дамках. Самый молодой миллионер в стране. Все ходы и выходы перехвачены именно мной. Я самый крупный поставщик. Только это уже моя заслуга.

Твою ж мать!

При этом еще и папаша в тени остается. Везде фигурирует моя фамилия. Отец чист, как и положено, если вдруг замаячит что-то нехорошее.

Многоходовочка … Молодец …

Но все полная херня, что меня касается. Мама и Лена. Если бы не они, то не ввязался бы в выяснения, все равно бы отпочковался рано или поздно. Как бы не хотелось, но я его сын и диверсиями владею очень неплохо, что уж отпираться.

Упираюсь лбом в стену. Ладно. Ладно … Сейчас мать вытащу, потому Лену нужно обезопасить и сделаю то, что должен. Утоплю. И мне не жаль. Придется топить. За наши поломанные жизни.

На каждый флеш найдется свой рояль. Я тот самый рояль!

— Добрый день, — распахиваю дверь. Пара глаз устремляется на меня. Сую руки в карманы, застываю глыбой посреди кабинета. — Что Вы здесь делаете, Ирина Эдуардовна? Заблудились? Отец, проводи гостью.

Впервые отец трусит. Торопливо выпроваживает наглую суку и запирает дверь.

Вот и отлично. Сейчас поставлю мудака на место и поеду к Лене.

Мне очень нужно ее видеть. Очень!

Каких только людей не встретишь на работе. Ну ведь попадутся же такие экземпляры, что хочется взять и пощечин надавать. Какие роды в воду дома скажите? Когда анализы ужасные! Когда питание будущей матери фиг знает какое!

Что происходит???

Понасмотрятся блогеров, застрелиться охота. То плаценты в блендеры суют, то «сами знают, как рожать патаму шта у меняяя уже троеее, а вы только здесь людей гробитеее. Откуда такое свалилось, люди? Почему вдруг авторитетами для некоторых стали полусумасшедшие девы, вещающие с экранов телефона в соцсетях. Кого слушать, м? У них даже образования нет. Медицинского! Ей-богу, привлекала бы к суду таких вещателей. Эх!

Час потратила на уговоры. Объясняла, просила, приводила тысячу доводов и что? Почти переубедила пока муж-придурок не пришел и не устроил скандал всем и каждому. Не доверяет он, видите ли, медицине. Начитался всякой фигни на форумах, решил, что тоже доктор. И ведь слушает его дурында. Сволочь, да таких идиотов к женщинам ни на шаг нельзя подпускать.

Ладно, что-нибудь придумаем с медсестрой. Телефон в карте есть.

Господи, слава небесам хороших адекватных мамулек больше. Чудо-девочки, светлые, счастливые. Прислушиваются, понимают, как им рекомендуется во благо. И все у них ровненько, гладенько. Традиционные они, вот в чем секрет и сила. Думают о ребенке в первую очередь и о своем здоровье. Умнички мои золотые. Благодаря таким малышкам лечу на работу, будто на крыльях.

Ладно. Не зря же в мире существует равновесие. У меня в профсфере также. Вот и весь секрет.

Едва разобрав пакет и разложив продукты, валюсь в удобное кресло. Вот правда, я в консультации устаю больше. В хирургии проще все. Там особо разговаривать некогда. Все экстренно, логично и быстро. Здесь же … Одни закидоны! Опять понесло. Все! Села и успокоилась. Завтра приду и покажу этому … в воду!

Все. Все! Дышу. Ды-ыш-у-у!

Что там?

Господи, я опять забыла запереть дверь.

Вскакиваю и несусь в прихожую. Сердце колотится, сейчас выпрыгнет и покатится по полу. У вешалки стоит Стас. Смотрит в одну точку, даже не сразу реагирует на меня.

Что с ним? Я давно не видела его в расхристанном виде. Точнее, он вроде в порядке, но все равно небрежно и помято выглядит. Нет, меня это не отталкивает. Наоборот, острая грусть вспарывает грудь. Чтобы она ненароком не вылетела наружу, прикладываю ладонь и сгребаю одежду, будто удержать хочу.

Ловлю фокус внимания, тихо выдыхаю.

— Напугал!

— Лен, — уставший Демидов стаскивает ботинки. — Ни в какие рамки. Что с замком?

Пальто и пиджак летят на крючки. Он даже в шкаф не повесил. Помнется же.

Рассеянно наблюдаю, поджимая пальчики на ногах. Стас расстегивает мелкие пуговицы на рубашке и закатывает рукава к локтям. Ведет себя так, будто приходит каждый день. И не то, что я против, он смотрится очень органично, просто непривычно.

— Покормишь? — так буднично произносит.

Теряюсь.

Вздрагиваю.

— Ты, наверное, не привык, — мямлю, как дурочка, стесняясь, что у меня в холодильнике совсем обычная еда. — Спагетти и куриные отбивные будешь?

— Конечно, — пожимает плечами, — почему нет.

Не знаю почему не предлагает заказать из ресторана. Дурацкие мысли плавают в клейком тумане и фиг понятно, что лезет в голову. Я как с ума сошла, Стас же не бог, чтобы только нектаром и амброзией питаться, так что сойдет что есть.

Отставить размышления, Левицкая. Иди и накорми мужика.

Молчим, пока накрываю на стол. Искоса наблюдаю и пытаюсь понять отчего он такой измученный. Даже синяки под глазами больше обычного. Взъерошенный, тщательно скрываемо колкий, будто приехал после большого скандала или свалившихся неприятностей. Не спрашиваю. Пусть сначала поест спокойно, аппетит портить вопросами не собираюсь.

— Приятного, — ставлю перед ним блюдо.

— Спасибо, Лен, — на секунду накрывает мою руку своей, а потом подносит к губам.

И я чертовски смущаюсь. Ведь все уже случилось между нами, а все равно смущаюсь.

Усаживаюсь напротив с чашкой чая. Стас даже ест заморено. Мерно и тяжело двигает челюстями. Может невкусно? Хотя какой невкусно, вон тарелка до блеска подчищена. У меня пространственные рамки сдвигаются. Когда Демидов рядом бесконечно замечаю такое.

— Все в порядке?

Кивает и устремляет глаза в стол. Думает о чем-то.

Молча сгребаю тарелку. Мою и ставлю в сушку. И все это в абсолютной тишине. Сгущаются тучи, я это чувствую.

— Лена, — не знаю как, но меня к нему перемещает внезапной силой. Пара шагов, и рядом стою. — Скажи, что будешь со мной. Скажи, что простишь, — обнимает за талию и прижимается лицом к животу. Обхватываю руками, скрещиваю ладони на затылке. — Скажи, что позволишь попробовать снова, Левицкая. Пожалуйста.

— Стас, — пытаюсь отойти, но он не дает ни на сантиметр отодвинуться, — что произошло?

Он машет головой. Отвечать не хочет или не может. Я понимаю.

Есть моменты, когда ты ничего не можешь сказать. Когда тебя заживо распиливает надвое, когда горло затыкает огромным спазмом и ты хочешь лишь одного тепла. Лишь того мгновения, чтобы перестали выпытывать, приняли такими какие есть.

— Лен, — взгляд раненого обессиленного мощного зверя дезориентирует. Да, зверь сейчас такой, но это не значит, что останется в слабом состоянии навсегда. Сейчас его нужно погладить, сейчас его нужно любить, напитать силой и мощью. — Ты все, что у меня осталось. Я выбираю тебя, Лен! Выбираю тебя! — напирает Стас, фанатично сверкая глазами. — А ты меня выберешь?

Демидов вздымается, как просыпающийся вулкан. Грудь тяжелыми мехами-спазмами расходится. Дышит с яркими искрами напополам, жаром исходит. Я подключаюсь и начинаю гореть вместе в ним.

— Я … Зачем ты сегодня спрашиваешь? Скажи, что с тобой? — беспокойно заглядываю в глаза.

— Нет, все хорошо, — хрипит Демидов, — ответь на вопрос. Почему не говоришь, м? Выберешь?

— Выберу.

— Точно? Обещаешь? — требует признания прямо в эту минуту.

— Да! — выкрикиваю, мечтая загасить пышущий огонь, но не получается.

Стас резко поднимается и хватает на руки. Обхватываю поясницу, чтобы не упасть, цепляюсь как обезьянка. Он сильнее прижимает, бегло зацеловывает лицо, отыскивает ухо и угрожающе рычит.

— Ты обещала, Левицкая!

— Ты обещала!

Растерзанная у стены его телом, обмякаю окончательно.

Глаза в глаза и вдребезги. Мой взгляд плывет от жаркой близости Стаса. Он горячий, просто кипяточный. Обжигает через одежду, распаляет и я рассыпаюсь углями.

— Боже, что ты … что ты делаешь … — задыхаюсь как будто у меня легочная недостаточность.

Демидов лишь на мгновение отвлекается. Лицевые мышцы каменные, дергаются и шевелятся с трудом. Губы сжаты, даже злы. Такое бывает? Страсть и ярость в действии. Огненная смесь.

— Сказал же, — рычит диким варваром, — выбираю тебя.

— Телом?

— Сердцем, Лена, сердцем. И телом. Не без этого.

Смотрит серьезно и напряженно, а сам руками туда-сюда. Сжимает, схватывает и сильнее в себя вжимает. От наглых движений откидываю голову назад и закусываю дрожащие губы. Трясет нас. Так трясет, что едва контролируем ситуацию.

— Присваиваешь? Снова?

— Мгм, — впивается в шею. — Еще как.

— А если … — ловлю губы.

— Попробуй только …

Впиваюсь ногтями в затылок, настойчиво и почти зло сплетаемся языками. Его рот по-прежнему сладок и грешен, не могу удержаться. Мозги выносит и развеивает по ветру. Слишком Стас дерзок, слишком активен и адски возбужден.

Как и я. Да, у меня тоже самое все.

— Что дальше? — едва лепечу, пока наглые ладони не сминают грудь. — Ох … — заставляет меня взвизгнуть и расплавиться в ту же секунду прикосновения теплого языка. — Стас …

— Ты … Дальше … Я … Лен, дальше только мы … Вместе.

Не хватает дыхания, воздух пропадает окончательно.

Слова кружат, вдыхают в тело невиданную эйфорию, которой хочу напитаться и верить, что все произносимое Демидовым правда теперь.

Боже … Какие мы женщины идиотки.

Но я так хочу забыться, так отчаянно желаю стать той самой Левицкой, что только что вкусила рай с любимым. Немножечко совсем.

Сейчас так горячо, так приторно сладко и тесно. Так нежно и приятно. Неимоверно хорошо. Терпеть больше нет сил. И это мы только целуемся. Жадно, крепко, невозможно эротично и голодно. Оторваться невозможно. Если я хотя бы как-то себя контролирую, то Стаса несет.

— Очень … Очень хочу. Ленка, очень-очень, — сипит, как заведенный.

Подхватывает под колени, припирает сильнее к стене и со всей дури впечатывается стояком между ног. Вырываюсь из-за внезапной контратаки, пытаюсь вывернуться от неожиданного сексуального наскока. Попытки с треском проваливаются.

Пищу что-то невразумительное, но недолго. Опускаю взгляд, таращусь на выпирающий бугор в штанах. Внушительно и привлекательно настолько, что нервно сглатываю слюну. Стас, не теряя секунды, хватает мою ладонь и кладет на потрясающую воображение вздыбленность.

О-о- х …

— Скучал, да?

Настолько нервничаю, что несу полный вздор. Конечно, я растерялась, но я тоже очень хочу Стаса. Очень-очень.

— Всегда, — сжимая мою руку, сам болезненно шипит, зажмуривая веки. — Прикасайся ко мне, Лен. Смелее давай. Я жду. Я хочу, чтобы ты сама меня трогала. Везде.

— На кровать.

Командую и не успеваю проморгаться, как уже лечу на матрац, а Стас падает сверху. Раздевает так быстро, что опомнится не могу. Торопливо сбрасывает свою одежду, через голову ничего не стягивает, не хочет ни на секунду закрывать лицо. Демидов желает постоянно смотреть на меня.

Не отрывается.

Глаза темные, порочные и бесконечно притягательные. Демидов сейчас как грешный ангел. Отличие только в том, что мой ангел раскаявшийся.

— Красивая, — шепчет он, — еще прекраснее стала.

— В тот раз не рассмотрел?

— Там осада с тыла была, моя бабочка, а сейчас я тебя в деталях разглядываю. Не закрывайся, — сбивает руки и сжимает грудь. От резкого прилива выгибаюсь под его ласками. — Разве у меня был шанс забыть тебя, а?

— Тс-с-с.

— Никаких т-с-с. Иди ко мне, Левицкая. Любить тебя буду.

Слова из прошлого накрывают и уносят. Именно так он всегда говорил и вот теперь снова.

По коже летят мурашки. Стас умело ласкает кожу везде, где достает. Мне страстно, влажно и необыкновенно прекрасно. С вожделением облизываю его тоже, нежно покусываю плечи, глажу, царапаю.

Запрокидываю голову, кричу немо и почти пошло. Губы терзают мою плоть, то осторожно, то жадно, то почти невыносимо. Тону в соках своего наслаждения. Не дает отойти от сокрушительного взрыва, тут же наваливается и врывается.

От напора и тянущего ощущения вскрикиваю.

— Слишком …

— Я дам привыкнуть, — шепчет, осыпаю лицо едва уловимыми поцелуями, — тихо. Не шевелись.

Едва он начинает двигаться, как обоюдно стонем. Каждый толчок грубее, смелее. Кусаем губы, схлестываемся языками, двигаемся вместе. Я не могу удержаться и участвую в процессе до тех пор, пока он не прижимает бедра к кровати и с вымученным смешком качает головой.

— Дай я.

Наматывает волосы на кулак, заставляя прогнуться в пояснице. Раскрываюсь на максимум, прогибаюсь как заправская гимнастка. Стас опаляет ухо хлестким словом и начинает раскачку, а дальше я не помню.

Ослепительная вспышка и взрыв. Многократный.

Уже многим после тяжело дышим с трудом возвращаясь в реальность. Еще на автомате ласкаемся, обнимаемся. Демидов бормочет на ухо, что остается у меня незамедлительно и нечего командовать. В ответ натягиваю на нас одеяло. В сон проваливаемся сразу же.

Мне снится сырость и запах безнадеги. Я плачу во сне. Хочу проснуться и никак.

— Лена, вставай, — распахиваю глаза, а на кровати сидит одетый Стас.

— Что? Ты куда?

— Ерунда. В прокуратуру вызывают.

— Зачем? — подскакиваю, удерживая одеяло на груди.

— Держи, — сует мне папку в руки, — если что-то со мной случится, отдай Горицкому. Он знает, что делать.

— Стас! — бегу за ним к двери, — Господи, что это? Почему в прокуратуру? Тебе что-то угрожает? Да не молчи ты!

Обстановка убогого кабинета давит. Прокурено все с пола до потолка. То есть в такие места теперь меня вызывают, да? Странно все это. Обычно в другой обстановке дела решались, а тут переворот случился. Ладно, посмотрим.

Упитанный боров наглыми глазами смотрит борзо и немного участливо. Майор Хвостов. Классический мент среднего пошиба мечтающий вырваться из опостылевшего отделения в вышку. Видно, что играет, старается. Посмотрим кто кого.

— Вы занимаетесь ответственными делами. От привезенных вами приборов, от их точности зависит жизнь пациентов. Разве не так?

Многозначительно поигрывает бровями, нагоняет дебильной таинственности. Упертые локтями руки в стол подпирают нижнюю губу. Прям какой Шерлок, мать его.

— Все кампании, с которыми я сотрудничаю имеют аккредитацию и разрешение на изготовление. Партнеры проверены. В чем собственно претензия?

— В Тюмени пострадала пациентка. При показании к срочной операции аппарат выдал неточную информацию. Она погибла на столе у медиков. Вот, — толкает кипу бумаг, — иск. Многомилионный. Разве этого мало?

Не дотрагиваюсь. У меня вообще формируется четкое ощущение того, что фабрикуется шапито на моих глазах. Все идет не так, как должно быть. Протокол нарушен по всем направлениям. И звучит обвинения прямо скажем бредово.

— И я только теперь об этом узнаю? Я не получал никаких документов.

— Они направлены вашему отцу. Николай Владимирович имеет прямое отношение к ввозимым приборам.

О как! Папеньке отправили, а мне потом. Отлично, просто блеск. Нет, ну а что? Папке может по шапке прилететь за нерадивого сынка. Он может жопкой из теплого креслица вылететь, а мне, конечно, проще. Я ничем не рискую, кроме черной метки в бизнесе и свободой.

— Позвольте спросить, а какого простите черта не ко мне? Отец работает на верху, я прямой участник. Не кажется странным, что прыгают через голову?

— Станислав Николаевич, давайте не будем, — разводит полными руками в стороны. — Все непросто. В системе каждый занимает свое место. А по обращениям вы сами знаете, как у нас это бывает. Суть одна и та же — погиб человек и за это кто-то должен ответить.

— Сразу? А расследование? Может прибор испортили в самой больнице? Где доказательства? Что за лепет я здесь наблюдаю? Серьезно, майор? Мне не пять лет, чтобы вестись на дешевое представление.

Повышаю голос. Хвостов багровеет. Это нормальная реакция на уплывающее из рук обещание изменить свою жизнь. Кому же понравится такое. Вопрос в том, почему он расслаблен и уверен, что поверю в разную чушь.

— Не так все просто. Нам поступил ряд документов, в которых сказано, что на закупку оборудования использовались целевые средства. Стоимость закупки гораздо ниже обозначенного. То есть произошло незаконное присвоение денежных средств.

Вот оно что. Ясно откуда ноги растут. Вот же падали кусок. Просто падаль …

Сжимаю челюсти до хруста. Пол перед глазами расплывается, фокус пропадает. Я думаю. Отключаюсь ото всего, даже въедливый голос Хвостова не слышу. Он бубнит за кадром.

В моей голове сейчас схемы мелькают, просчитываю разные варианты и даже самый хреновый из вида не упускаю.

— Мои отчетности не хотите посмотреть.

— Хотим. Посмотрим. Как раз в ваш офис направляются наши сотрудники.

— Проверяйте.

— А что вы скажете про тендер, который ваша фирма ежегодно выигрывает?

— Наверное, как раз таки моя фирма оказалась лучшей по исполнению заказов. Ничего предосудительного и странного.

Хвостов часто моргает и стучит толстыми сардельками по столу, изображая из себя крайне озабоченного. Выражает, так сказать, ту самую озабоченность, в сегодняшних реалиях это сейчас можно. Ноту протеста подать что ли? Только вся эта херня не работает. Ни ноты, ни остальное. Пиздежь одна.

— Проверим. То есть вы отрицаете, что являетесь частью продуманной схемы мошеннических операций?

— Отрицаю. Моя фирма работает оптимально для всех. Понятия не имею откуда и от кого вам поступила клеветническая информация. А у вас достаточно доказательств моей вины?

— Мгм. То есть откаты не имеют факта в работе. Все по-честному?

— Максимально. Я долго и тщательно выбирал поставщиков. Отсеивая ненадежных, выбирал качество. Поэтому мне странно слышать о якобы бракованном оборудовании.

— А закупка?

— Что закупка?

— Отрицаете присвоение средств, выделенных государством на покупку?

— Безусловно. Дальше без своего адвоката разговаривать не собираюсь.

— Да подождите с адвокатом. Мы же пока просто разговариваем.

— Милая беседа, не находите?

Все в кучу свалил. Для усиления эффекта. Невольно засматриваюсь на него.

Наверное, Хвостов когда-то пришел нормальным опером, старался, мечтал. В глубине его глаз еще что-то сверкает, но видимо потом сломался и подстроился. Короче, стал как большинство. Хотя есть, конечно, нормальные мужики, на которых все держится, но как правило они работают только за зарплату. А не так, как этот, за обещанные бабки, несут ахинею и прикол, блядь, в том, что ни хера ты не сделаешь!

— Станислав Николаевич, дело серьезнее чем кажется. Вы попали в огромные неприятности, если не сказать более. Вам грозит реальный тюремный срок, но, если сейчас в эту минуту вы примете правильное решение и чистосердечно признаетесь в махинациях, я сделаю все, чтобы вы отделались условным сроком. Понимаете меня?

— Нет.

— Зря. Такая семья … Урон по репутации страшный. Отец может пострадать. Он, конечно, справится, максимум что ему грозит переведут на должность пониже, но все равно неприятно. Давайте по-хорошему.

— Нет.

— Вы не поняли. Я имею право вас задержать до выяснения. В конце концов за сопротивление.

Поднимаю руки вверх. Улыбаюсь, показывая, что не собираюсь нагнетать.

— Я не сопротивляюсь. Но ответь те мне, что за задержание без доказательств? Новый закон вышел?

— Вам так кажется. На самом деле есть за что. Вы подумали?

— Нет. Мне нечего сказать, — пожимаю плечами и по радостной роже Хвостова понимаю, что я отсюда не выйду. — Я могу идти?

— К сожалению, нет, — прямо в глаза лыбится. Распахивает рот и орет, — Карпов, уведи пока.

— Слушайте сюда, — наклоняюсь над столом, пока Карпов стучит каблуками по полу коридора. — Я имею право на звонок.

— Фильмов американских насмотрелся? — слетает приторный налет. — Иди и подумай, как жить дальше и мой тебе совет — покайся.

— Пошел ты на хер, майор. Когда я докажу, что ты состоишь в сговоре, вылетишь из органов с черным билетом. Даже дворником не устроишься. Признавайся за взятки кресло получил? С твоей рожей только государственными тайнами торговать.

Хвостов багровеет, глаза наливаются кровью. Только отпиздить меня как простого смертного чревато будет. Вот и сдерживается, как может бедолага.

— Уведи.

Что за блядство? Иду как узник темницы сырой в вонючую камеру. Сюр не иначе. До конца не осознаю происходящего. Еб твою налево. Он все-таки решился на это, сучий пес.

Присаживаюсь на сетку, задрав сырой матрац к верху. Надо дышать ровно, если позволить эмоциям взять верх, то ни хрена хорошего. Что там по закону? Три дня могут держать? Потерпим.

Лена знает где я.

Сообразит. А если еще и к Горицкому слетает, то вообще все нормально будет. Давай моя малышка, не подведи.

Слава Богу, что Горицкий в нашем городе. Это просто чудо. Вот для меня точно ротация сотрудников благо. Сан Саныч временно занимается должностными обязанностями то тут, то там. Бегу по лестнице, едва колени не сшибаю. Влетаю к нему в кабинет без предупреждения.

— Сан Саныч, что делать? Я звонила, никто не хочет со мной разговаривать. Не положено и все, — нервно ломаю пальцы, — как не положено и кем! Не понимаю. Что делать? Как помочь? — тарабаню как заведенная.

— Успокойся, Лен. Присядь.

Горицкий снимает очки в тонкой оправе и сжимает переносицу. Уставший как собака после дежурства, а тут еще я. Просто мне и пойти больше не к кому. Сан Саныч со мной всю жизнь. Так или иначе, почти всегда. Даже когда не жду, а помощь требуется он появляется ото всюду. Само собой получается.

Как же я бежала, кто бы знал. Слава Богу, что Демидов оставил координаты прокуратуры, иначе не найти было бы. Ждала до последнего и не выдержала. Позвонила и оторопела. Ну бред же! Задержан до выяснения. Что за произвол?

— Задержали говоришь?

— Да. Домой не отпускают.

— Посиди. Дай сосредоточиться.

Затихаю.

Стараюсь вести себя, как мышь, потому что знаю особенность Саныча. Главное не трогать не вовремя. Мне кажется, я даже дышать перестаю. Он сосредоточено хмурит брови и черкает на листочке затейливые фигуры. Верный признак того, что выстраивает в голове последовательность действий.

Молчу. А потом меня словно плеткой вдоль спины вытягивает.

— Ой! — дергаюсь, как под током. — Сан Саныч, вот. Стас сказал отдать вам.

— Ну? Что там? — ведет носом и прищуривается. — Так. Посмотрим.

По мере пролиста лицо у Горицкого вытягивается. Он бледнеет разом, весь подбирается и заостряется. Я сама замедляюсь в действиях. В кабинете становится максимально тихо, аж звенит.

Не могу оторвать взгляд от Горицкого, мне кажется, что все плохо. Точно. Плохо! Сердце начинает колотиться с бешеной скоростью.

Что там? Я же дура не догадалась заглянуть в проклятую папку. Да мне в голову не пришло лезть в чужие бумаги, а зря. Ну так, если только немножко подсмотрела и все. Правда особо ничего не поняла.

Сан Саныч хмурится и нервно двигает челюстью. Плохой знак.

— Вот же падаль, — внезапно изрекает, невидяще смотрит перед собой, — не ожидал. Не ожидал. М-да.

— Что там? Вы о ком?

— Что? — очнувшись, непонимающе таращится. — Да так. Отношение к жизни там, Ленка, — изрекает непонятную фразу и лезет в стол.

Копается долго, аж подпрыгиваю от нетерпения. Что он там ищет? Мне не факт найденыша интересен, я мечусь сейчас, как будто в запертой клетке сижу и не знаю, чем помочь Стасу.

Самое страшное в жизни оказывается ждать. Ждать безнадежно. Ждать, не владея хоть каплей управления нагрянувшей без предупреждения беды. Ждать, не зная, что делать.

Наконец на свет является растрепанный донельзя блокнот с ветхими страницами. Прям раритет какой-то. Горицкий медленно и вдумчиво перебирает выпадающие страницы, ищет одному ему известную бумажку.

— Вот, — улыбается краешком рта, — не могу со студенчества от старых привычек избавиться. Все друзья здесь. Сейчас найду кое-кого. Кажется этот, — набирает номер и ждет. — Алло, Стёп, не занят? Это Горицкий. Да-да, рад. Да встретимся, конечно. Сам ничего, а ты? Отлично! Дед уже дважды? Поздравляю. А я по делу, Стёп, надо человеку хорошему помочь. Ты прости, что я вот так сразу, просто там время на счет идет. Да. Понял. Буду к семи. Спасибо, Стёпа. Давай. Будь здоров.

Горицкий все кладет обратно и обессиленно прикрывает глаза. С тревогой всматриваюсь. Серый он и рукой за сердце держится. Будто разом воздух из легких выкачало. Тревога прорывается наружу.

Испугавшись за здоровье родного для меня человека, кричу.

— Сан Саныч, вы что? Вам плохо?

— Нормально. Позови Люду, пусть лекарство принесет. Немножко прихватило.

Вскакиваю со стула и бегу со всех ног. Люда залетает в кабинет и максимально быстро приводит Горицкого в чувство лекарством. По запаху понимаю, что за микстура. Аромат специфический. Вот что за жизнь! Сапожники без сапог мы. Других лечим, спасаем, а на себя времени нет. Как же так, а? Что ж мы такие безответственные?

Я кляну себя, что растревожила его, но видит бог, идти мне больше некуда. Он один у меня остался. Один! К отцу Стаса за помощью обращаться нельзя, потому что чертов кукловод может лишь навредить.

Бегаю бестолково вокруг Саныча, хлопочу. Он ругается и требует, чтобы я прекратила. Наконец, усаживаюсь, но все равно с тревогой поглядываю. Вдруг опять начнется.

— Что там? — спрашиваю, как только более-менее восстанавливается.

— Плохо дело, Лен. Но ты пока не волнуйся. Я на встречу к Стёпе съезжу и подумаем, как помочь Стасу.

— Куда вы после приступа? Может вместе? Для страховки?

— Нет, — начинает злиться. Что за человек, господи. Невыносимый! — Я сам.

— Все-все, — машу руками, — молчу. Скажите, Стас в опасности большей, чем я себе представляю, да?

— Не забивай мне голову, — повышает снова голос, но я не обижаюсь, — ишь следачка нашлась. Помалкивай!

Забиваюсь на диван, поджимая ноги. Горицкий кричит на меня редко. В последний раз только по работе, когда не могла понять, как работать с хитроумным швом. И вообще он орет исключительно из-за нерадивости, потому что ненавидит, когда халтурят.

Я никогда не обижалась, но сейчас тупо сдают нервы. Просто вырывается с корнем нервная система. Реву. Ничего не могу сделать, плачу навзрыд. Мне жаль всего, что с нами со всеми произошло. Начиная с самого начала нас вели, будто детей, играли злой неоправданно жестокий сценарий, в результате которого пострадали все.

Стас задержан, я черт пойми на какой работе. Мы преданы и растоптаны. Что дальше?

— Хватит, — Саныч отрывает от моего распухшего лица ладони и сует в них платок. — Развела тут истерику.

— Я … Стас …

— Не лезь! Не сметь. Я приказываю. Поняла? Приказываю! Лучше подумай о том, как вернуться работать в центр. Ты должна. Нет, ты обязана оперировать. Быстро увольняйся и едем со мной. Не сейчас, конечно, а чуть позже. Ни на минуту тебя, Левицкая, оставить нельзя. Влезаешь вечно во всякую ерунду.

И так мне становится обидно. Почему меня все отчитывают, как соплячку? Я, между прочим, хирург! У меня квалификация. И вообще не надо командовать, мне не три годика.

— Александр Александрович, я вас безмерно уважаю, но не имеете права распоряжаться моей, на минуточку, МОЕЙ Личной жизнью. И Стас не ерунда!

— Имею, Ленка. Как раз я и имею.

— В смысле?

Дверь кабинета открывается и входит моя мама.

Мама?!

От неожиданности начинаю икать. Мама. Горицкий. Я. Что происходит?

Мама растерянно озирается, переводит взгляд на нас и испуганно замирает.

— Саша.

Мои глаза готовы выкатится из орбит. Саша?!

— Ты сказал ей?

Что у меня за жизнь, скажите? Когда-нибудь будет не штормить, м? Ну хоть когда-нибудь.

Может по мне психушка плачет, я не знаю. Как выдержать? Как окончательно не сойти с ума? Да боже ж ты мой.

Горицкий мой отец!

— Лена, прости. Так вышло.

— Что вышло, мам? — беспомощно озираюсь по сторонам. Горицкий сидит и непробиваемо смотрит через очки. — Вы нормальные вообще? Почему раньше не сказали? Что за дела?

— Это давняя история, — бормочет мама и падает на диван. — Мне кажется плохо.

А мне не плохо?

Каждый раз без конца кто-то в обморок заваливается, только не я. Мне, мать вашу, не положено! Я доктор, а значит бессмертная и ничего не болит. Впервые в жизни осуждаю маму. Ту, которую берегу больше жизни, ту, на которую дышать боюсь. Ту, которую не гружу ничем вообще, так, черт возьми, за что со мной так!

— Лена, — осторожно начинает Горицкий. Язык пока не поворачивается назвать его иначе. — Не сердись. У нас будет время поговорить об этом.

— Сан Саныч! — шиплю, как мегера. — Хватит. У меня мозг не принимает информацию как надо. Видите, какое отрицание прёт верхом. Наглядно демонстрирую, правда? Только скажите вот что, — обвожу их взглядом, — ты что тут делаешь? — дергаю подбородком в сторону матери. — Что за визит? Вы вместе или я вообще ничего не понимаю!

— Нет, — шелестит она, — я всего лишь пришла уговорить Сашу, чтобы он убедил тебя вернуться в центр.

— Да? Прекрасно, — топаю ногой, как маленькая, — а знаете что! Давайте я сама буду решать!

Вот вам и разговор. Лучше не придумаешь. Как все глупо.

Мечтать об отце, придумывать себе, что он космонавт, герой России, а потом найти и разозлиться. Оказывается, папуля был рядом. Угу! И вел тебя все время, не выпуская из вида. Вот так!

Ладно. Ладно! Остыть нужно. Просто остыть. О другом думать нужно сейчас.

К чертовой бабушке размышления о новом повороте в судьбе. Я до посинения хочу узнать, что за квартет с тайной из папаши Стаса, моей мамы, его мамы и Горицкого. Что там произошло, отчего по сию пору всем горько икается. Что натворили эти люди!

Впору заорать и разбить что-то.

Хоть головой об стекло прикладывайся, только не поможет.

Все. Все-все-все. В руки себя взяла. В руки!!!

Выдохнула.

Фу-у-ух. Фу-у-ух! Ш-ш-ш. Все хорошо. Я со всем справлюсь. Справлюсь. Справлюсь!

А-а-а-а-а!!!

— Мобильный, сумку сюда давайте, — хмурый дядька отбирает мои вещи, — за мной идите. Правее держитесь.

В мрачном коридоре холодно и зябко. Здесь ужасная обстановка. Становится страшно. Нужно что угодно сделать, какую угодно инфу нарыть, вывернуться, но Стаса надо вытащить. И чем скорее, тем лучше.

Я пока не понимаю за что его задержали. Все мутно. Такое ощущение, что кто-то кому-то очень сильно заплатил, чтобы совершить беззаконие. Ночь человека продержать в каземате ни за что! Какая наглость.

Меня раздирает от противоречий. Только шестым чувством ощущаю, что надо заткнуться и вести себя тише воды ниже травы пока. Полной картины происходящего нет, поэтому молчать и не рыпаться.

Комната куда меня заводят ужасна. Серая, блеклая. На окнах решетки, в середине стол со стульями. Жду долго и терпеливо. Наконец, тяжелая дверь со скрипом отворяется и заходит мой Демидов.

Невольно вскакиваю и сжимаю кулаки. Дернуться навстречу? Подбежать к нему?

Напарываюсь на взгляд сопровождающего и словно спотыкаюсь. Стою глыбой, внутри запекает от несправедливости.

Прикрываю глаза и выдыхаю.

— Стас!

— Полчаса у вас.

— Бах!

Проворачивается замок.

И только теперь срываюсь к нему.

Летит стрелой в раскрытые руки. Секунда и обнимаю. Твою ж мат-ать …

Как же мне от нее тепло.

В который раз предаю свою женщину.

Первый раз не устоял. То, что соплей зеленой был не оправдание, не повод. Второй, когда злился, что она моя сестра. Злился, что почва под ногами покачнулась. Злился, что не могу ее вернуть. Не хватило твердости, мужества. Мне блядь не хватило!

Признаюсь. Что теперь оглядываться? Лучше поздно признать неприглядную правда. Да, на тот момент я не был железобетонным и поддался самому страшному — обиде и панике. Я до одури боялся рождения от инцеста ребенка. В отношении себя к грязи не привыкать, но вот она … Ленка бы сломалась.

Зная ее тонкую душу, понимая, что на мир смотрит неискушенным ясным взглядом, она бы не вынесла. Женщины живут эмоцией. Они не способны к анализу. Первая разумная мысль приходит всегда позже. Это аксиома их пути.

Такая вот уродская любовь. И слава кому-то из всевышних, мы выбрались. С собой потихоньку разобрались. Теперь осталось разобраться с теми, кто затеял игру против нас.

Игрок заплатит по счетам самую высокую цену. Чтобы мне это не стоило. Какой бы крови не вылилось. Даже если я прекращу жить, он тоже сдохнет. Нет большего наказания, чем жить презираемым всеми. Но и это можно стерпеть, а вот когда ты сам себя презираешь и осознаешь никчемность и ненужность это да. До петли близко. Я знаю как это. Знаю.

Переживая многолетний ад, я понял, Левицкая мой диагноз. Она моя неизлечимая болезнь. Терминальная стадия с возможностью полного уничтожения и последующего возрождения. И тогда дошло. Дошло так, что готов был удавить себя.

Господи! Бог! Если ты есть … Если ты есть … Дай нам эту жизнь. Ну дай! Разреши любить ее больше жизни. Разреши умереть за нее. Разреши!

А пока:

— Привет, родная, — сжимаю в объятиях. — Как ты?

Она отрывается и смотрит широко раскрытыми глазами, в которых блестят слезы. Не глаза … полноводные океаны. И что-то я в них нахожу, отчего в пиздецовой ситуации дышать становится легче.

Моя она. Моя Левицкая.

Глажу костяшками по щеке, не сдержавшись, касаюсь губ. Родная. Самая теплая, самая нежная. Самая-самая.

Даже если мне конец, просто буду жить в невесомости бытия сегодняшним ощущением мига.

— Как я? — шепчет, обрывая окончания. — Как ты? Я не понимаю, Стас. За что тебя?

— Ш-ш-ш, — успокаиваю ее. — Все будет хорошо. Ты отдала Горицкому? — прижимая губы к уху.

Кивает и прячется на груди. Прижимаю бережнее, укачиваю.

Ребра потихоньку перестают самовольно болтаться по телу. Все собирается в кучу и молотит в обычном режиме. Отпускает. Отдала. Умница. Сан Саныч знает, что делать.

Что это значит? Мне просто пиздец. Все. Если адвокат не сработает и не продавится, шанс есть, я очень надеюсь.

— Ты голодный?

— Что? Нет. Все нормально.

Лена снова всхлипывает и легонько стукает по плечу. Женщина. Переживает. Природой у них что ли заложено всех кормить.

— Врешь. Знаю я как тут.

— Откуда?

— Оттуда! Что я дикая? В интернете разную дрянь пишут.

— А ты не читай, — легонько щелкаю по носу и снова целую. Оторваться и отпустить нереально. Не знаю, как дальше без нее потом, когда меня уведут. — Лен, уехать бы тебе сейчас.

Осторожно прощупываю реакцию. Левицкая недоуменно возмущенно поднимает брови. Ясно. Хочется закатить глаза на детскую реакцию. Я ценю ее порыв, но сейчас нелучшее время для героизма.

— Ш-ш-ш. Давай спокойнее, — предупреждаю и тяну присесть. — Лен, слушай.

Собираюсь с мыслями. Тут наверняка камера с прослушкой, поэтому нужно быть аккуратнее. Отец не остановится ни перед чем, если жопа загорелась. Сольет и не чихнет. На себя мне наплевать, а вот на свою женщину нет.

— Стас, если ты думаешь, что я…

— Израиль, — громко вещаю. — Ты должна ехать на обследование. Билеты у тебя на почте. Дата обозначена.

Так я выведу ее из игры. Папаше будет не до Левицкой. В Израиль он за ней точно не попрется.

Глаза по пятирублевой монете возмущенно транслируют не пошел бы ты, Стас!

Чуть заметнее качаю головой, призывая быть благоразумнее.

Молчи! Просто слушай меня. Не сопротивляйся.

— Меня с работы не отпустят, — капризничает и упирается.

— Отпустят. До того я связался с твоим руководством. Лена, надо ехать.

Сердито топает ногой. Отлично. Первый класс, штаны на лямках.

Если выпутаюсь, по жопе получит. Прям ремнем!

Левицкая замолкает. Лишь сверху кладет горячие ладони на мои руки и сжимает. Я же глотаю ее тепло. Кожа нежная-нежная, через поры льется поддержка. Всем телом кричит, что со мной.

И я благодарен. И мне пиздец как стыдно.

Что за жопа вечная. Мы идем друг к другу как через терновые кусты проламываемся. Каждый раз спотыкаемся и падаем. Так или иначе схлестываемся судьбами. Расходимся, вновь сталкиваемся.

Эй, небо! Можно уже хватит? Дай нам жить. Просто жить. Разве это много?

— Лен, — пора. Пора сказать не потому, что я здесь, причина совсем в ином. Терпеть больше нет сил. — Я тебя люблю, Левицкая. И если ты меня хоть немного тоже, то поезжай на обследование. Я. Тебя. Прошу.

Ленку подрывает. Она слетает с места и забирается ко мне на колени. Обнимает, что есть силы, вжимается губами и еле слышно шипит.

— Демидов, я тебя вытащу! Вытащу и дам таких звездюлей за … за … неважно! Горицкий связывается с адвокатом. Скажи, что может сделать твой отец. Скажи мне!

— Не лезь, — адреналиновой волной окатывает. Куда собралась лезть дурочка моя. Он ее сожрет. Он ее убьет. Чем я помогу, если я здесь. Если … — Ленка, я умоляю. Дай я сам. Не лезь, слышишь. Уезжай. Уезжай, блядь! Беги к Горицкому, он знает. Может под домашний арест смогу выйти. Только не лезь!

Я настолько злой и дерганый, что прямо сейчас отхлестаю ее по жопе. Запорю. Куда она собралась, в какую кашу. Там я с трудом плаваю. Она просто не понимает, кто стоит за системой. Там такие люди, что для них жизнь херня. Была и нет! Там никто не считает!

Мне нужен Сан Саныч. Пусть он ее запрет куда-нибудь под замок.

— Он мой отец, — шевелит губами моя.

— Кто? — резкая смена выбивает из кошмарного клея безнадеги.

— Сан Саныч.

— Что?

— Тихо, — жмется сильнее. — Давай потом об этом.

Ладно. Ладно, я знал! Не так давно, но все же. Не ожидал, что такая каша заварится. Не выдержал папаша, ударил первым. Значит был человек, что на два лагеря работал и, кажется, я знаю кто это. Почти уверен. Точнее, имя есть, оставалось пробить еще чуть и связали руки.

— Тебе что-нибудь привести? Я мигом.

Только собираюсь открыть рот, как дверь распахивается.

Входит Соболев и сопровождающий. У меня отлегает. Наконец-то.

Ленка закусывает губу и облегченно выдыхает. Мой адвокат. Серьезный мужик между прочим и прислали его тоже очень серьезные люди. Спасибо, дед, ты лучший.

— Станислав, здравствуйте.

— Добрый день, Никита Павлович.

— Ну-с, — потирает руки, — приступим. Девушка, а ваше время закончилось.

— Его надо вытащить, слышите? — трясу за рукав Горицкого. — Я прошу вас!

Меня колотит настолько сильно, что зубы лязгают друг о друга. Волнение шпарит по нервам. Мне невыносимо, что не могу помочь сама. Не могу думать о том, что я в комфортных условиях, а Стас зависит от людей, которые не самые надежные. Удручает, что я могу налить себе чашку чая когда хочу, а ему еду приносят по расписанию. Душа в клочья разваливается, как такое пережить.

Оседаю вниз по стене. Обретаю опору и обессиленно утыкаюсь коленями в лоб. Страшно. Я боюсь до смерти, что может случиться непоправимое. Умираю от этого и как избавиться от навязчивых мыслей понятия не имею.

— Минуту, — бормочет Горицкий. — Сейчас воды.

Не понимаю. Не понимаю!

Как так можно с сыном начать войну? Он же родной человек. Что же за зверь этот Николай Демидов? Почему он настолько не любит своего самого близкого, почему он любит только себя. Даже зверь не бросает дитёныша, даже кукушка подбрасывает яйца в чужое гнездо, в надежде что другие птицы выходят птенцов. Лишь человек так жесток, лишь он позволяет себе глумиться над тем, кого родил. Издевается порой хуже изощренных садистов. Разве допустимо?

— Соболев поможет? — хриплю в пол.

Едва спросив, поднимаю взгляд. Жду, что ответит Горицкий. Жду ответ, будто от него моя жизнь зависит. Будто мне сейчас приговор скажут, буду ли я жить или казнят. По сути, так и есть. Мне невыносима мысль, что Стаса могут закрыть за решетку.

В голове не укладывается никак — за что? За активы? Так пусть забирают.

Еще я не понимаю, почему обладая огромным количеством знакомых мой Демидов не может быстро решить проблему. Это чисто девичий заскок. Я все еще мечтаю, как можно решить проблему по киношному. Быстро и беспроблемно, в стиле Стивена Сигала или Чака Норриса. Угу. Так. Защита дурацкая психологическая, нетерпение и импульсивность являются основными двигателями чудесных почти подростковых мыслей. Только я не Норрис, блин! А жаль.

Есть одно большое «но» в моих хотелках. Я себе даже не представляла на какой высоте летал Стас. Рычаги воздействия доходят до самого Олимпа. Какой бы он всемогущий не был, в одиночку властьимущую свору не раскидать. Слишком много едоков на один кусок. Наверное, так.

— Да. Он надежный. Дед Стаса подсуетился. Такого за деньги не взять. Ради удовольствия мужик работает. Хватка как у бульдога. На, попей, — поднимает за подбородок. — Вот так. Медленнее. Лен, давай на диван. Простынешь, — помогает подняться и я тону в мягких подушках. — Короче, дед Никиту вызвал. Так-то он в России редко бывает.

— Главное, чтобы помог. Не перекупят? Сами ж знаете.

— Поможет. Николай здесь просчитался. Он деда-то почти со счетов списал. А нет! Жив курилка и кровушки еще пустит черной и гнилой.

Я слушаю внимательно-внимательно.

Голос у Горицкого становится глухим и злобным. Говорит так, будто будущей местью упивается. Он бледен, лицо как у восковой куклы, только дьявольски сверкают глаза. От пугающей метаморфозы вздрагиваю.

Кожей ощущаю, что вхожу в больнючее прошлое людей. На интуитивном уровне понимаю, что наша история со Стасом туда корнями уходит. Вот только потщательнее разобраться бы. Понять бы. Страшно и очень любопытно.

Сан Саныч зажимает переносицу, болезненно жмурится.

Копошусь, вытягиваю затекшие ноги. Озвучиваю самое страстное желание на текущую секунду.

— Не получится под залог? Не узнавали?

Как же я боюсь, что не случится такого. Хоть бы насколько его вытащить. Хоть на денечек. Я понимаю, что всего лишь фантазирую. Все понимаю! Но все бы отдала, только бы на минуту легче стало.

— Должен Соболь отзвониться. Вечером узнаем. Правда я не думаю, что выйдет. По мне Стасу сейчас лучше не отсвечивать.

Слова меня пугают. Я не готова к рискам потери. Судя по происходящему в настоящее время трешу, можно ожидать все что угодно. Крепче обхватываю себя руками.

— Сан Саныч.

— Лен, — не открывая глаз, бухает. — Отец я … твой. Может станешь называть меня так?

— Замолчите, — торопливо прерываю. — Дайте пережить одно. Я пока не готова. Головой понимаю, но не могу пока полностью включиться. Обещаю, приму и переживу.

Кивает в ответ. Я лишь устало и тяжело вздыхаю.

Ну я же говорила, что я уродка. Что с меня взять?

Эмоционально прибитая тряпка. Мотаюсь себе по ветру и все. Режим-дожим пока не активирован.

Другая бы заревела от счастья. Вот какой папка отыскался. Добрый, хороший, адекватный, а я пока только на первичной стадии принятия нахожусь. Простой у меня секрет — на данном этапе Стас важнее моих жизненных перипетий.

— Хорошо, — покорно говорит Горицкий.

И мне становится стыдно.

Тереблю рукав свитера. Судорожно пытаюсь как-то исправить эмоциональный фон. Дается тяжело, почти никак. А может к черту? Не способна я сейчас на бурную реакцию. Даже если она и «пост».

— А как у вас все так странно получилось? Я имею ввиду … ну … мама … и Вы … и Демидов каким-то боком.

Ждать известий от Стаса долго, а время коротать надо. Заодно попытаюсь разобраться в странностях судьбы. Позволяю себе обнаглеть и остаться в кабинете шефа. Он не имеет ничего против. Время есть, работать он сегодня не планирует, а меня уже уволили скорее всего задним числом за прогул. Да наплевать на все.

— Долгая история, Лена.

— Да что ж у нас все долгое и сложное? Нельзя попроще было?

— Если бы, — усмехается он, — если бы.

— Вот и я думаю. У меня тоже сложности. Историю мою знаете. А теперь, — развожу руками. — Вроде снова вместе.

— Кстати, ты в Израиль …

— Нет! — отрезаю решительно. — Давайте вернемся к разговору.

— Упрямица, — бормочет он.

— Есть в кого, — еле слышно парирую.

Горицкий мутно смазано улыбается. Подкол засчитан. Это первая стрелка, пущенная в совместное будущее. Своеобразное принятие будущий родственных отношений.

— Мы все учились в одном вузе. Я, твоя мама, мама Стаса и Николай. И вот что внутри нашей четверки произошло, — жмурится на яркую лампу. — М-да … — задумчиво тянет.

Не дышу. Боюсь пропустить слово. Как никогда близка к разгадке прошлого.

— Ладно, Лен, — хлопает себя по коленке Горицкий, — ты у меня взрослая девочка. Время у нас есть, — бросает взгляд на часы, — пока Стёпа с Соболем работает. Слушай.

Рассказ Горицкого.

Зачедрынцев приехал к нас из захолустного села Синие Летяги. Не удивляйся. Такая настоящая фамилия отца Стаса. Паренек особо ничем не примечательный, но с гонором до небес. Апломб зашкаливал. Надо сказать небезосновательно.

Ты знаешь, несомненным плюсом было то, что он был максималист. Отличник. Явный будущий краснодипломник. Мы удивлялись тому, как в стылой забытой богом деревеньке появился редкий алмаз. Представь, что ему стоило подготовиться и поступить. Николай сам себя перепрыгнул. Вот так. Злым упрямством можно скалу пробить. Он как раз явное подтверждение тому.

Парень сразу стал участником всех передовых событий. Блистал не только по учебной части, Зачедрынцев еще и культмассовую сторону охватил. Везде успевал на отлично. Не заметить его было без вариантов. Потом повышенная стипендия, подработки в написании рефератов, домашек. За деньги разумеется.

Знаешь, он себе на скопленный запас купил костюм, рубашку и туфли. Носил их так пафосно и гордо, что иногда его за доцента принимали. Деловой, деятельный. М-да …

Только лишь одно его выдавало, неуверенность и помрачение при встрече с условными деспотами и диктаторами. Был у нас профессор. Властный строгий мужик. Он никогда не разговаривал нормально. Наоборот, узурпаторски и давлеюще изъяснялся. Знаешь, будто раздавливал.

Я заметил, что Коля перед ним оседал. Чуть не на четвереньки падал, когда Панин повышал голос. Бледнел и потел. Одномоментно из героя дня превращался в нечаянно описавшегося при всех детсадовца. Странно звучит, да? Поверь, видеть такое в реальности еще неприятнее было.

Однажды я спросил у него, отчего такая реакция.

Он словно застыдился, сжался. Дело в том, что это видел не только я, все наблюдали за странной трансформацией. Коле было неприятно, все было видно невооруженным взглядом. Но он не смог противостоять.

Начал отнекиваться, говорить, что мне кажется, но мне отнюдь не казалось. Только потом я понял, что это травма из далекого детства. Вывод сделал еще и потому, что Зачедрынцев никогда не ездил домой. Он не говорил о своих родителях абсолютно ничего. Вообще! Словно их нет.

Однажды вынужденно пришлось говорить об отцах, отслеживали причинно-родственные связи. Вот и ему пришлось и знаешь, по его лицу, по телу судорога прокатывалась. Замялся буквально на полуслове, а потом вылетел из аудитории, сославшись на тошноту. Вот так.

Зачедрынцев предпочел вычеркнуть из памяти своих родственников. Всех!

— А как с ним связана моя мама?

— О! — вздыхает Сан Саныч. — Подходим к самому интересному.

К концу обучения Николай влюбил в себя добрую половину курса. Он раздобрел, обрел столичный лоск. Научился больше зарабатывать. Парни пытались выяснить, где так хорошо приплачивают, но он отшучивался. Не суть!

Им совершенно были очарованы две девушки: твоя мама и мать Стаса. Вот так.

— Сразу обе?

— Представь себе.

— А ты что же?

— Я? — пожимает плечами. — Я любил твою мать.

— М-м-м. А она?

— Не было у нас взаимности, дочь.

Вздрагиваю.

— А как же я … кхм … получилась?

— Дальше будет некрасиво. Но мы по-честному, да? Пойми я не хочу никого уличить в чем-то. Просто пытаюсь донести тебе правду.

Твоя мама боготворила Николая. Смотрела на него, будто впервые свет увидела, понимаешь? Сопровождала везде, куда бы пальцем не поманил. Мне это было неприятно. Я пытался, Лена. Видит Бог, я пытался переманить ее. Носил сумки, бежал по первому зову, но как бы это выразиться … Я был среднестатистический ботан. Понимаешь?

Ничего примечательного. Худой, как Бобик. Очкастый и вечно не стрижен. Косил под солиста иностранной группы. Фанател. Твоя мать меня больше терпела и позволяла. Обидно было, когда мы попивали чай в студенческой столовой выслушивать только о том, какой Зачедрынцев гений.

Знаешь, я учиться лучше стал. Хотел дотянуть планку. Пахал, как проклятый. Лишь бы она меня заметила.

А потом случилось вот какое событие.

Внезапно Демидова обратила на него внимание. После того, как его работу оценили по всем доступным вышкам. О! Это было невероятно. И вот весы качнулись в сторону будущей матери Стаса.

Не буду говорить, что было с твоей матерью. Попытка свести счеты с жизнью скажем так присутствовала. Кстати, жалкая и неумелая. Ох! Слава Богу лишь попытка, Лена. Прости! Но я хочу, чтобы ты все поняла. Откачал я ее быстро, скорую вызывать не стали.

Дальше все переплелось в дурацкий сумасшедший клубок. Кто с кем и где … О, господи … Если в целом судить, то я сыграл роль плохого заменителя Николая. Как-то так.

Возможно, я плохой отец, я даже это знаю. Но не нужно пилить палец у ноги, пораженной гангреной. Рубить нужно сразу.

Так что же Демидова …

Демидова — дочь преуспевающего светилы, которого вечно не было дома. Лондон был его второй Родиной. А дочь оставалась на многочисленный штат прислуги. Да. Такое бывает, когда люди выбирают работу, а не семью. Для нас всех, как видишь, это не новость.

Про труды деда Стаса помнишь. Величина! Признанный гений.

Насмешка судьбы гореть от той же болячки, что всю жизнь изучал. Перфоманс жизни. Вот так.

Так что же наш Николай …

Эгоистично бросил твою мать. Он пытался быть вежливым, никогда не отказывал, если она хотела поговорить, но неизбежно отрезал и убеждал, что их отношениям конец.

— Я не понимаю, — шок это по-нашему. Еле слова формулировать могу. — Никогда бы не подумала, что у мамы медицинское образование. — Она всю жизнь черт пойми кем работает.

— Хм, — дергает бровью Горицкий. — Она бросила учиться тогда, когда связалась с Зачедрынцевым. Если честно, то мы ее в зубах тянули. Я и теперь не понимаю, как нам это удалось.

— Ясно. То есть до конца их связь не разорвалась.

— Нет. Она встречалась с ним, даже когда как будто была со мной. Когда она забеременела, то подумала, что ребенок от него.

— И ты простил?

— Лена, мы уже тогда не были вместе в классическом смысле слова. Я пошел в науку и практику. Потерял твою маму из вида. Понял, что глухо. Что никогда не перетащу ее на свою сторону. Устал биться в стену лбом. А потом, когда встретил ее с тобой … Увидел сходство и … Тест ДНК подтвердил.

— Подожди, — не замечаю, как мы переходим на более близкий уровень. Само собой получается. — Мама до моего поступления в вуз хранила тайну об отцовстве? Или что?

— Насколько я знаю, она попросила Демидова пристроить тебя в вуз с протекцией. Не знаю, о чем они разговаривали, но он помог. Наверное, думал, что ты его дочь.

— Подожди! — взмаливаюсь, уже ничего не понимая. — А со Стасом тогда что???

— Ох, Боже мой … Слушай.

Мать Стаса знала историю твоей мамы и Николая. Но остановить себя была не в силах. Также была очарована мерзавцем. Она очень хотела за него замуж. Николай тоже отчаянно желал вступить в брак.

Только знаешь, иногда я видел, как он смотрит на твою маму. Возможно, она единственная к кому Зачердрынцев испытывал что-то наподобие привязанности.

Позже они поженились. Николай взял фамилию жены. Понятно зачем, да? Благородный род, звучное наследие и стал с ловкостью обезьяны карабкаться вверх.

С матерью Стаса я встретился несколько раз. Есть милая традиция, встречаться после окончания вуза. Она была без мужа. Мы выпили и разговорились. Я много узнал, но не будем об этом. Я просто послужил жилеткой и все. Хотя вру. Я хотел, чтобы он узнал.

Узнал и засомневался. Чтобы чувствовал неуверенность … Такая глупая месть. Дурная и неправильная месть. Переместил наш разговор на всеобщее обозрение. Мы сидели поодаль от других, но нас было прекрасно видно. Да! Намеренное непродуманное до конца действие. Голые эмоции и ожидание. Знать бы мне, что дальше выйдет, никогда бы не посмел. Но что сделано, то сделано.

Добрые люди доложили о нашем уединении, и Демидов решил, что в последствии забеременевшая жена носит моего ребенка. Обвинил ее в нашей связи, которой и не было. Такой второй перфоманс от жизни. Правда он быстрее меня убедился, что Стас его настоящий сын. Я в отношении тебя позднее прозрел.

— Боже мой, отец! Что вы натворили, а? Что вы все натворили???

— Достаточно пока, да? Прости меня, дочь. Не хотел. Я не хотел тебя ранить.

Утыкаюсь ему в грудь и реву навзрыд. Я боюсь услышать дальше, потому что сердцем чувствую, что показалась лишь верхушка айсберга.

— Проще отдать активы. Это его условие.

В бешенстве сжимаю кулаки. Хочется грохнуть ими об стол и разнести тут все к чертовой матери, но я не могу. Блядь! Не могу себе позволить выпустить демонов наружу. Иначе свидание закончится. Оно у меня и так затяжное.

Все значит захотел отнять. Тварина жадная. Ему мало отнять мою жизнь, мало испоганить судьбу всех вокруг. Он никогда не успокоится. Ему нужно выдергивать из людей жилы дальше. Нравится так. Нравится ощущать абсолютную власть и держать за яйца.

Только я не позволю.

В сраной папке погибель человека, который называет меня своим отцом. Размажу. Только бы удержать себя в руках. И тем не менее все еще сопротивляюсь.

Упираюсь взглядом в стол и рычу.

— Нет. Я не согласен.

— Стас, он зароет тебя. Если сейчас оформить отказную, то выйдя на свободу будет проще возвращать бизнес. У тебя есть оружие.

Да. Все так. Все так!

Только где мне сейчас взять волшебной микстуры и стебануть граммов сто, чтобы успокоиться и не рефлексировать.

Маньяк. Сучий конченый маньяк хочет забрать у нас все подчистую. Интересно, а что дальше в его планах? Пустить меня в расход, м? Стереть с лица земли? Уверен, что и после прекращения моего физического существования он нашел бы способ, чтобы вызывать мою душу и дальше мстить.

— Дай мне подумать.

Никита сводит брови. Торопится, понимаю. У него свои задачи.

— Нет времени. Ты знаешь, я плохого не посоветую.

— Знаю.

— Стас, — склоняется ниже. — Нужно успеть до смерти деда. С ним очередной приступ. Иначе наследство уплывет в другие руки. Оспорит, понимаешь?

Острой болью режет предупреждение.

Я взрослый человек и понимаю, что деду осталось немного. Но кто же из нас, зная, что близкому человеку отведены считаные дни, готов к его исчезновению, скажите?

Кто из нас хладнокровно ждет, понимая, что ничем не помочь. Ах, какая же ты злая, судьба. Играешь нами, бросает карты, определяя самовольно фатума. Твою ж мать! Как же несправедливо.

— А мама? Она идет в первой очереди.

Соболь бросает красноречивый взгляд из-под бровей. Да знаю я сам! Не надо так.

— Отдаст и подпишет. Ты ее знаешь. Слабая женщина. Препараты сделали свое дело, хотя она давно на них не сидит.

Да. Все так.

Пережив ночи в камере, задавал себе вопрос, почему не начал раньше копать. Почему отправной точкой послужила автокатастрофа? Паук сплел кружева настолько искусно, что даже теперь нужно через голову самому себе перепрыгнуть, чтобы постараться разорвать паутину. Но я клянусь, что тщательно буду работать над целью.

Говорим очень тихо.

Камеры в заведениях подобного пошиба не очень, но все равно предельно аккуратно беседуем.

— Я хочу ее вытащить. Деду обещал.

— Попробуем.

— Хоть бы согласилась. Заперлась там, как в крепости.

— Боится. Даже во мне защиту не чувствует.

— И во мне, — горько усмехаюсь.

Сколько не умолял, сколько не просил начать вести нормальный образ жизни, она все равно возвращается в обособленный пансионат. Ей там спокойнее. Она там чувствует себя в безопасности.

Лучшие психологи не помогли. Бесполезно. Чтобы не травмировать, оставили маму там. Периодически я ее вывожу, но она неизменно отправляется назад. Еще одна сломанная жизнь в копилку монстра.

— Слушай, давай к делу, — взгляд на часы. Потом смотрит многозначительно и долго. Понимаю, что до него материалы тоже дошли в полной мере, а это значит нужно соглашаться на условия папаши. — Итак, я предлагаю …

Официальная беседа длиться долго. Услышав предложения Никиты, иду на все уступки.

Решаем вопрос по основному иску. Никита делает все, чтобы вытащить меня под залог. Естественно, это получается, как только отцу сообщают, что я согласен. Волшебно, блядь! Просто волшебно!

Хвостов оформляет документы, и я наконец-то еду домой. Сумма залога внушительна, но мне не жаль. Я готов на все, только бы выбраться пусть даже под подписку. Все равно руки будут развязаны.

Соболь довозит меня до дома. Не опасаясь прослушки в машине, накидываем план, где я снесу тварь, устроивший из моей жизни армагеддон.

Не успеваю выйти из душа, смыть вонь камеры, как в дверь звонят. Лена? Вряд ли.

Бинго, твою мать!

Окидываю хмурым взглядом папашу, жестом приглашая его войти.

Ну! Давай. Сейчас все карты лягут на стол, и я узнаю лично почему стал жертвой игры человека, который по определению должен любить своего отпрыска.

— Забирай!

Швыряю отцу пачку подписанных документов.

Бумага вылетает из файла, осыпает испещренными буквами ровными листами одинакового формата. Все как он любит. Идеально и без погрешностей.

Пластиковый файл рикошетит и задевает подбородок. Отец брезгливо смахивает его, небрежно переступая.

— Собери, — бросает приспешнику, которого привел с собой.

Надо же. Не заметил, что он с кем-то.

Дюжий боров в костюме ползает по полу, сгребая доки. Из-под полы пиджака выглядывает кобура. Замечательно. Есть предел его дури или нет? Он уверен, что я готов его убить? То есть я готов, но только не так. Есть кара пострашнее, и она ему уготована.

— Сопротивляться не будешь? — поднимает бровь. Я же смотрю не мигая. — Странно.

— Разве?

— И как же меня угораздило сотворить такого? — подтягивает брючины, аккуратно присаживаясь на край кресла. — Выйди, — кивает охране, — но далеко не уходи. Мне нужно поговорить с … Со Станиславом.

Правильно. Не сын я тебе, шкура.

Капля твоей спермы не считается. У меня ничего нет от тебя. Ничего! Я выжгу последнее.

— Давай. Спрашивай.

— Вуалировать нечего. Я про тебя все понял. Так что можешь не стараться?

— Ты знаешь, что такое не жрать мясо месяцами? Мечтать о конфетах? Мечтать о новой паре дешевых брюк?

Пафосно спрашивает. Пафосно и с издевкой.

— Нет.

— М-м-м. А я знаю.

— И причем тут я?

— Сложный вопрос. Постараюсь ответить. Я родился в нищей семье, в которой не думали о детях. Родичам нравился процесс, так сказать. А дети … Бог дал зайку, даст и лужайку. Хорошо, что ты не знал такого. Мне пришлось. Родителей не выбирают, Стас. У меня были такие. Дура мать и деспот отец, который колотил меня за любую провинность. За любую! Съел лишний кусок, порвал майку, не так посмотрел. Много чего было. Меня никто не защищал. Матери было плевать, что за условное непослушание меня могли посадить в клетку и держать там вместо собаки. Едва родив, она скидывала новорожденного на младших и служила лишь отцу. Ноги ему мыла. Идиотка! — брезгливо морщится. — Все это дало мне толчок. Я стал учиться. Я хотел изобрести таблетку, от которой моя мать перестала бы плодиться, как крольчиха. Разумеется это были детские мечты. Однажды, когда она рожала дома, отец вынужден был пригласить врача. Родоразрешение было тяжелым. Врач приехал к нам на машине, которую я в жизни не видел. Большая, мощная. Знаешь, от него дорого пахло. Как выяснилось, док случайно заехал в нашу дыру и вот наткнулся на такое. Тогда я понял, что медицина доходная штука. Как понимаешь, начал штудировать химию, биологию и дело пошло. Стал первым, поступил в вуз, а потом начал хвататься за жизнь руками и ногами. Такой краткий экскурс.

— Да. На матери моей женился.

Ведь именно с молчаливого благословения деда начались налаживаться дела придурка-отца не так ли! Знал бы мой дед, чем все закончится, никогда бы не пошел на сделку с совестью. Дочь было жалко, решил помочь.

— И это тоже. А потом родился ты. Знаешь, чем помог мне мой отец-деспот? Он научил цепляться за жизнь. У тебя же была золотая ложка во рту. Ты и тысячной доли не прошел из того, что мне довелось.

— То есть я автоматом виноват, что родился в семье со средствами?

— Хм … И это тоже. Понимаешь, люди, которые достойны всего, их мало. Я решил, что мое окружение станет стерильным, лучшим, благородным. Обрати внимание на мое детище — центры. Собрал передовых врачей. Они работают как машины. Почти все операции блестящи.

— И? Я при чем?

— А ты брак, Стас. Брак при рождении. Ты не идеален. Как ты понял, идеальности можно достичь лишь лишениями. Я тому пример!

Вот так. Я брак. И хорошо, что некондиция, иначе быть бы мне полоумным фанатиком с одержимой идеей окружить себя истинными профессионалами, достойными солнцеликого вождя.

— Видимо ты совершенен?

— О, да! Я стою в начале пищевой цепочки. Ты разве не понял? Я уникум.

— Ты больной! По тебе дурдом плачет!

Бросаю в лицо резко. Испепеляю взглядом, но пронять того, кто сбросил маску нереально. Пока не выскажется, слова других побоку.

— Да что ты понимаешь? Пробиться из низов на самый верх! Что б ты понимал, щенок!

— Ты угробил мать.

— Она сама так захотела. Предпочла окружить себя выдуманным иллюзорным миром, спрятаться за стенами.

Стой, Стас. Просто стой.

Одно неосторожное движение и вся операция коту под хвост. Нельзя трогать. Нельзя …

— Ты угробил Лену.

— Она была идеальной до встречи с тобой. Я пытался исправить. У меня почти получилось. Она снова стала проводить уникальные операции.

У него не лицо. Одержимая маска критичного самолюбования, сумасшедшего величия. Вещает безумные вещи, как одержимый проповедник секты.

— Ты вмешался в нашу жизнь! Ты подстроил все. Ты врал и специально плел свои вонючие кружева.

С каждым разом поднимаю голос выше. Хватаюсь за спинку дивана, как за спасительный круг. Если с места сойду, беды не миновать.

— Дураки! Я хотел дать вам новую жизнь. Зачем вам пеленки-распашонки? Ты мог бы владеть миром, захватив все оборудование. Все поставки были бы твоими. Ты только начал выходить на арену и что снова? Выбрал дебильную любовь? Левицкая штучный акушер. Я собирался отправить ее на учебу. К нам бы в центр приезжали из Европы. Вы идиоты, невидящие ничего дальше собственного носа. Кому нужна ваша вонючая любовь, когда счета людей не опустошены!

— Забирай свои бумажки и вали.

— Не дослушал.

— Исповедь окончена.

Отворачиваюсь. Не могу больше выслушивать бред, что он несет. Еще немного и отобью голову. Я готов удавить его сейчас, растерзать и растереть в пыль. Плевать на все. Мне плевать! Сжимаю кулаки и сую дрожащие руки в карманы. Как сдержаться пока не понимаю, только челюсти до хруста сжимаю.

Скрипучий голос взрывает.

— Нет. Все только начинается.

И я слетаю с тормозов.

Быстрым шагом иду к нему. Спермодонор вскакивает и спешно покидает помещение. Выскользает из рук в последнюю минуту. Упираюсь горящей головой в дверь и, почти до хрипа срывая дыхание, сползаю.

Не знаю, что с ним сделаю …

Не знаю …

Урод! Чтоб ты сдох и поскорее.

— Лена, я хочу тебя кое с кем познакомить.

Одолевает непомерное смущение. Мне кажется, что я снова в пятилетний возраст прыгаю. Прижимаюсь к гладкой стене сильнее, а Стас только ладонь мою крепче сжимает. Напротив нас в кресле сидит женщина необыкновенной красоты. В возрасте, но выглядит потрясающе. Я улавливаю в ней черты Стаса. Цвет глаз, изогнутость губ, как поднимает бровь, когда начинает говорить.

Он похож на нее.

— Это моя мама, Лен.

Он подходит к ней, садится у ног и прижимает руки к губам. Женщина склоняется и с нежностью целует в макушку.

— Сын мой. Стас. Дорогой мой!

На глаза наворачиваются слезы. Картина единения матери и сына это космическое, неземное и непознанное. В народе говорят, что именно отец имеет огромное значение в становлении мальчика, но сейчас я вижу, что все не так. Между ними особая нить. Объяснить которую могут только они.

Сейчас мой сильный Демидов как ласковый щенок трется о руки матери, заглядывает ей в глаза и говорит что-то очень нежное и личное. Господи! Я сейчас разревусь. Он такой уязвленный, такой открытый и словно раненый.

Женщина, не переставая гладит его по голове, как маленького. А здоровый взрослый мужик подставляется под ее руки, выпрашивая еще и еще. До рвущих рыданий умилительно.

— Леночка, цветы, — тихонько произносит Стас.

Спохватываюсь. Забыла совсем я.

Вытаскиваю букет и вопросительно смотрю на Стаса. Он одобрительно улыбается и манит меня подойти ближе. Делаю несколько шагов вперед и протягиваю огромные бутоны.

— Красиво, — принимает женщина, осторожно вдыхает пьянящий аромат. — Спасибо, дорогая. Стас? — вопросительно и мягко спрашивает.

— Ох, да, конечно, — встает и крепко меня обнимает. — Лена Левицкая, мам. Моя будущая жена. Ты помнишь о ней.

Улыбка застывает на моем лице. Что? То есть как?

Как дурочка с застывшим лицом поворачиваюсь с нему и тихонько покашливаю. Стас чуть сильнее давит в бок пальцами, как бы намекая, чтобы я не портила малину.

— Кхм! — голос дает петуха. — Так и есть.

— Мам, я решил в твоем присутствии сделать Лене предложение, — у меня сейчас инфаркт будет. Страхуется зараза. Надо же так все предусмотреть, он же знает, что для меня значит присутствие его матери. — Лена, ты согласна?

Демидов вытаскивает из кармана пиджака бархатную коробочку. Замерев, смотрю. А там кольцо невиданной красоты. В лучах упавшего солнца переливается всеми оттенками радуги. Какая красота!

Стас протягивает ладонь, я как в замедленной съемке вкладываю свою. Какой хитрец, надо же. Не верю, что все правда, кажется, я в любовном фильме снимаюсь. Но как же все круто и правдоподобно. Поднимаю взгляд на Демидова и понимаю, что он не шутит. Мужчина максимально серьезен. Так смотрит, что поджилки трясутся.

— Да.

— Давай пальчик, чтобы не передумала. Живее, родная.

— Все серьезно, что ли? — еле губами шевелю.

— А ты думала, — также отвечает. — Подстраховываюсь. Видишь, как спешно кольцую. Будешь меня ждать из тюрьмы и сухари таскать. Некому же будет.

Несет ерунду на серьезных щах. Ну больной что ли! Кто так шутит.

Хотя нам не до шуток, все вертится с огромной скоростью. Все торопятся делать свои дела, кто кого обгонит. Я все время на нервах, про Демидова своего вообще молчу. Мне кажется, что он не спит совсем, все больше работает с Соболевым и почти не слазит с телефона.

Николай Владимирович активизировался и без конца нам прилетает то то, то это. Справляемся, что еще делать. Я летаю на подхвате у Стаса, мне сейчас очень важно ему помочь. Прошлого больше не существует, потом разберемся. Бросить своего мужчину не могу, я просто обязана дойти с ним до конца.

— Боюсь, что тогда убью твоего садиста и сама сяду. Кто в этом случае носить станет, а?

— Попросим, чтобы нас в одну камеру посадили. Я спущу на подкуп последние деньги.

Хмыкаем одновременно. Два дурака, что с нас взять. Только такой ненормальный, как Демидов мог повести меня знакомить с матерью и замутить с кольцом, будучи в шаге от полного разорения и потери свободы, а такая придурочная, как я, мотаться вместе с ним и рыдать от умиления от встречи с его близкой родственницей. Да, еще и замуж согласиться выйти. Как-то так.

— Вы отличная пара.

Точно! Легкий путей у нас нет. Кто сказал, что наше предназначение лететь по волнам, нет, нам все больше по колдобинам судьбы приходится.

Знаете, я все равно вздрагиваю. Она, конечно, приятная женщина, но максимально странная. Вроде и реальная, но прозрачная и вот-вот будто в свое самосознание улетит. Полное ощущение того, что человек живет в своем вымышленном придуманном мире, где ей комфортно и удобно.

Вымучено улыбаюсь. Не мое это дело. У меня и самой мама дел натворила, так что какая есть мать Стаса, такая и есть. Удивительно, что они обе влюбились в монстра, вот что главное.

— Леночка, ты не могла бы спуститься и купить бутылку свежей воды? — осторожно просит Стас.

Я понимаю, что ему нужно остаться с матерью наедине. Конечно, не обижаюсь. Я же адекватный человек. Киваю и спокойно направляюсь к выходу. У двери ловит за руку, спрашивает заглядывая в глаза.

— Все нормально?

— Да. А что такое?

— Точно?

— Уверяю тебя. Все отлично.

— Ладно, — целует на прощание. — Иди тогда.

Он последние пару дней как подорванный за мной ходит. Все спрашивает, как и что, не дует ли, не обиделась ли, не холодно ли. А я его. Угу, правда. Вот так и бегаем друг за другом как нитка с иголкой. Я даже с ним к Соболю и деду хожу. И сплю я тоже, кстати, у Стаса дома. Что уж теперь, когда все и так ясно.

Вместе мы. Без старый ссор и обид. Без воспоминаний. Без ничего.

Был момент, когда немножко поссорились. Но я стала на своем твердо! Не поеду ни в какой Израиль, пока здесь проблемы не решаться. Нечего меня туда провожать и просить не надо. Не поеду.

Расплачиваюсь за воду и кладу бутыль в сумку. И вдруг.

— Деточка, проведите меня к дочке. К Демидовой.

Оборачиваюсь, слыша знакомую фамилию и с удивлением замечаю, что у стойки в коляске сидит дед Стаса. Так, а почему он один и где его сопровождающий. Как он вообще сюда добрался в таком состоянии. Антон Аркадьевич слаб как никогда сейчас после очередного этапа болезни да и вообще после всех событий. Быстрым шагом направляюсь к нему.

— Вы почему один? Антон Аркадьевич, — подбегаю и склоняюсь, — в чем дело?

С беспокойством осматриваю старика. Он бледен, глаза прикрыты тонкими иссушенными веками и кожа почти прозрачная. Легонько хлопаю его по щекам, стараясь привести в чувство.

— Что здесь происходит? — строгим голосом произносит спешащая к нам женщина. Приближаясь, она зажимает рот рукой и стук ее каблучков усиливается. — Антон Аркадьевич, да как же так? Лида! Сюда! Скорее! Девушка, отойдите!

Поднимается суматоха. Я выскакиваю на улицу, не могу понять с кем приехал дед Стаса. Прямо перед входом стоит большая машина, из распахнутых дверей льется отчаянная брань.

— Вы с Демидовым?

— Что? — показывается растрепанная голова доктора, который курирует деда Стаса. Мы встречались с ним. Он хороший человек. — Лена, скорее. Давайте искать вместе.

— Что случилось?

— Лекарство! Черт возьми, я растяпа! — чуть не рвет на себе волосы. — Вот, смотрите здесь, а я тут.

Судорожно начинаю рыться в кармашках, отыскивая заветный шприц. Михаил же не перестает осыпать себя проклятиями и разматывать содержимое своего мешка.

— Антон как сбесился, — тараторит, не переставая искать, — взбеленился и как давай орать. Едем, скорее! Вы бы видели, как мы мчались. И на красный, и через сплошную, ужас. Я еле успел собрать все. Приступы участились. А с вашего последнего прихода и событий вообще ужас. Да где же оно, черт побери! Я только успел Антона завести и сразу бросился за обезболивающим, хотя оно уже, как припарка, — безнадежно машет рукой и по-детски шмыгает носом. — Колоть нужно через десять минут, а то … Так … Вот оно! Вот оно!!! Лена, бежим! Хотя нет, закройте машину и прихватите вот этот чемодан. Крокодиловый! — кричит уже от двери пансионата.

Торопливо собираю все и раскладываю по местам. Навожу относительный порядок, только потом беру чемодан и щелкаю сигналкой. Мне неспокойно. Все снова комом наворачивается, что-то здесь не то. Дед полумертвый примчался, что его заставило?

Стас отказался ото всего в пользу отца, но ничего быстро не происходит. Он все еще решает вопросы со случаем неисправного прибора и суммой компенсации. Претензии возобновились. Пострадавшие сильно капризничают. А документы на закупку волшебным образом прекратили свой ход. Такие дела.

Стас держится. Хотя страшно похудел и осунулся. Он старается быть бодрым, но иногда в глазах звериная тоска раненого зверя. Когда он замечает, что подлавливаю и узреваю брешь, тут же закрывается. Ему не нравится выглядеть слабым в моих глазах. Я же поддерживаю, как могу. Не достаю пустыми стенаниями, помогаю. А поплакать я и в ванной могу.

И, кажется, ответила себе на главный вопрос, почему Демидов на меня злился и невозможно неприкрыто проявлял агрессию. Чертова психология! Необъяснимая штука.

У нас обоих сработала защитная реакция. Как ни странно, вылилась она в злость, слезы и обиду. Вроде бы и банально звучит, но наш мозг не дурак. Он сгенерировал план, а нам осталось лишь выполнять. Да, я не сошла с ума. Это все нейроны.

Мы любили друг друга слишком, проросли корнями, а когда все всплыло, то были бы слабее характерами, кто знает, остались ли бы живы. Поэтому злость была реальным выходом из положения. Точнее ее количество дозировалось разными ситуациями, когда нужно увеличивалось, когда нужно уменьшалось. Как-то так, наверное.

Вторая ступень более понятная и объяснимая. Я перенесла на Стаса боль, а он ее перетащил на меня. Мы попытались выместить и заместить страшную эмоцию, каждый исходя из своего отношения к ужасной ситуации. И все это спровоцировало мощнейший взрыв. Неосознанное перемещение болючих чувств сыграло злую шутку.

И самое поганое — манипуляции. Умелые и очень профессиональные. Ох, как же все сработало по плану Николая Владимировича, в его случае идеально.

Вот так и доводят людей до самоликвидации.

Со временем, когда острые волны откатились назад, пришло осознание и новая переоценка. Кстати, если бы мы вновь не встретились с ним, то навсегда остались бы с ненавистью в сердце. Но всем назло, нам хватило ума и теперешнего опыта.

Какие уж тут теперь обиды. Нам нужно все исправить как можно скорее.

— Все в порядке?

Обеспокоенная мать Стаса мечется по комнате. Она выпала из образа космической пришелицы и самым натуральным образом волнуется. На полу валяется что-то газовое. Подхожу и машинально поднимаю. Это ее шарфик.

— Не знаю, — шепчет она, закрывая лицо руками, — у меня плохое предчувствие.

Ну конечно плохое, у деда четвертая степень. Не могу же я кричать на нее, хотя с удовольствием привела бы ее в трезвую память. Сколько можно здесь прятаться, м? Неужели не хочется в мир к людям?

— Все нормально, — сцепив зубы, говорю.

— Лена, — бледнеет она, — слышите?

— Что?

В коридоре слышится властный стук шагов и голоса. Это не Стас, я знаю точно.

Как только собираюсь выглянуть, чуть дверью в лицо не получаю. На пороге стоит разъяренный Демидов. Мама Стаса хватается за горло, булькает и оседает на маленький диван.

— Где дед и Стас? — надменно меня спрашивает, — а ты, — брезгливость перекашивает рот, — не притворяйся. Идиотка!

— Стой, где стоишь! — слабо, но твердо говорит дед Стаса, которого внук ввозит в помещение.

Прижимаюсь на всякий случай к стене.

Я немного побаиваюсь. Отец Стаса нас напугал.

Антон Аркадьевич из всех сил держится прямо. Поддерживает себя иссохшими руками, намертво вцепившись в подлокотники коляски. Нездоровый блеск в глазах прибивает всех к полу. Взгляд сверкает и тяжелеет с поражающей скоростью.

Я пугаюсь еще сильнее. Обычно резерв организма выбрасывается в последние минуты жизни. Наблюдала такое, видела. Горько, но считаю, что не ошибаюсь и в этот раз.

Насупленные брови старика вводят меня в транс. Он грозен как никогда.

— Попался, Николашка? — скрипучий голос наполнен торжеством.

Отец Стаса впервые за время нашего знакомства пасует, но силится не показать трусость. Он имея за спиной цепных собак не может ничего сделать против сейчас. При его вылизанной жизни, Николай Владимирович скорее руку себе отгрызет, а не допустит скандала. Он же отдает себе отчет в том, что все присутствующие могут легко его закатить, а это шумиха и привлечение лишнего внимания. Или я ошибаюсь? Не дай бог, если так.

— Что вы здесь делаете? — истерично спрашивает.

Пытается сохранить привычный снобизм и высокомерие, но явственно видно, как Антон Аркадьевич выводит его из себя одним лишь видом. Видимо, он рассчитывал увидеть здесь полумертвого недееспособного старика, но никак не старого Акелу.

— Промахнулся? Думал, я умер? Или мозги мне отшибло? Ошибся … Часа на два. Дочь, — зовет мать Стаса, — подойди.

Женщина, смертельно побледнев, медленно идет. По мере приближения слезы катятся из глаз, не переставая. Я на них стараюсь не смотреть, очень сильно переживаю за Стаса, что стоит прямо за дедом.

Господи, как он смотрит на мать. Сколько боли в его глазах, сколько бессилия.

— Папа, — падает перед ним на колени и кладет на них голову.

Старик заносит над макушкой дочери кисть. Кожа будто пергаментная, пересеченная жилами и синюшными исколотыми венами. То есть на сгибе они сгорели, колоть лекарство больше некуда. Секунду он еще раздумывает и потом кладет руку на волосы дочери.

Тяжелый высвист из груди моего Стаса долетает до меня со всей явственностью. Ему горько и больно. Броситься бы на шею и гладить по голове, как маленького, но я не могу. Нельзя вмешиваться.

— Дочь, подпиши. Давай бумаги, — еле слышно шепчет доверенному лицу, — ты должна. В пользу будущего моего внука. Ты же будешь благоразумной?

— Пап, прости, — шепчет она, — прости, что спряталась здесь. Я подпишу. Конечно, я все подпишу. Где?

Слепо заносит ручку и роняет тут же, потому что Демидов-старший бросается к нам и пытается схватить маму Стаса.

— Нет, сука, ты не подпишешь! Это мое! Тут все мое!!! Мне это нужно, не вам. Я создам гениальный центр!

Он ненормальный, просто сумасшедший. Я только примерно понимаю, о чем речь, но уверена в одном — Николай Владимирович помешался. На губах серая пена и бешено вращающиеся синеватые белки. Он обезумел окончательно.

— Отойди от нее, — Стас перемахивает через стулья, стремглав бежит к матери и оттаскивает безумца. — Убью! Я тебя сейчас придушу, урод.

Опрокидывает отца и начинает его душить. Оглушительно заорав, бросаюсь в самую гущу. Ему нельзя, посадят же. Стас под залогом на свободе, любой чих упечет назад.

Повисаю на спине и мгновенно отскакиваю, буквально подкинутая в воздух, зависаю в пространстве и снова цепляюсь за Стаса руками и ногами. Умоляю остановиться, несу все, что в голову приходит, а у самой сердце кровью обливается.

— Ну что вы стоите? — с ненавистью ору людям, что пришли с Демидовым-старшим. — Оттаскивайте!

Нас так и разнимают, я повисаю у Стаса за спиной обезьяной, будто приклеили. Он дышит, как загнанный зверь, я же успокаивающе-истерично шепчу слова прямо в ухо. Его отец по-прежнему верещит, потеряв всякий стыд. Что он несет? Про каких идеальных людей говорит, про деньги, медицинскую империю, что за бред? Как его вообще с расшатанной психикой столько лет на высоком посту держали?

Постепенно шум глохнет.

— Стас, — шелестит Антон Аркадьевич, — подойди.

Так и не отпуская мою руку, подходит вместе со мной. Приходится сесть с ним около коляски. Стыдно немного, словно я какой подкидыш и лезу туда, где не место, но он и не думает выпускать меня.

— Дед? — взвинченный голос немного гасится.

— Все … Твое … Там … Дальше скажут …

— Дед! Ты чего, дед?

Ста хватает его за руку и заглядывает в смертельно уставшие глаза. Я же давлю рыдания. Антону Аркадьевичу уже не помочь, ему больно. Ему очень больно и плохо.

— Ты подписала, тварь недееспособная, а? Я тебя уничтожу! Я вас всех... И мне ничего не будет, как не было все это время. Я вас всех! Всех!!

— Заткнись! — наплевав на все, орет Стас. — Выведите его отсюда!

— А ты сгниешь в тюрьме. И Соболь твой не поможет. Я всех купил! Мое слово важнее, оно дороже. Прокуратура жрет с моей руки, так что бракованный отпрыск, зря пошел против меня. Сгною! Никто не поможет. Все прогнуться, дело на контроле у Басова, а он столько взял, что никто тебе не поможет. Уничтожу!

— Завались, придурок. Я сказал, убрать эту шваль отсюда.

— Стас! Оставь. Не трогай его.

Голоса смешиваются в страшную какофонию. Будто у симфонического оркестра вдруг расстроились одновременно все инструменты. Выкрики, угрозы. Скрипы. Посторонние шумы. Я как в бредовом сне мечусь и пытаюсь вынырнуть, глотнуть свежего воздуха.

— Вызовите реанимацию, — кричит Стас, — скорее. Деда нужно срочно везти.

В суматохе замечаю, что папаша Демидова пропал. Беспокойно оглядываюсь по сторонам и даже в холл выбегаю. Никого нет. Бегу назад и словно споткнувшись останавливаюсь. Увели его приспешники, успел улизнуть, да и черт с ним.

У меня в кармане просвечивает экран телефона. Достаю и обнаруживаю, что я все записала. Удалось! Мне удалось, молилась, чтобы сработало. Осторожно сохраняю все в папку. Пригодится безусловно.

На входе наталкиваюсь на носилки. Врачи спешно грузят Антона Аркадьевича в реанимационную машину. Позади стоит Стас и обнимает безутешную мать.

— Лена, — зовет он. — Стань рядом со мной. Пожалуйста.

Обнимает сразу же. Я все понимаю. Разговорами не тревожу. Это не день, ад кромешный. Хоть бы не рехнуться в нем.

— Стас, — рядом доверенное лицо деда, — надо начинать изучать вот это, — протягивает подписанные документы. — Так велел Антон. Поехали, потом погорюете.

На лицо попадают первые снежинки. Подставляю под них лицо и ловлю. Прикрывая глаза, пытаюсь прочувствовать как они тают на лице. Мне почему-то очень тепло.

— Слушаю, мам.

— Лена, ты не собираешься приехать. Тебя так давно не было.

Раздумываю, что ответить. Вот я вроде взрослая, да? Так почему тогда так обидно?

Ну по всем показателям не должна же проявлять недовольство, а тут ровно маленькая. Кто не совершает ошибок, скажите? Не виновата же моя мама, что влюбилась в одного, потом морочила голову другому и родила от него, а потом и вовсе предпочла молчать. Решила не посвящать меня ни во что совсем. Я работала бок о бок со своим отцом и не знала, что это он.

И Горицкий тоже хорош. Молчал, как партизан.

Взрослые люди, между прочим, а повели себя как обиженные дети.

— Приеду, мам. Чуть позже. Сейчас никак не могу.

— Буду ждать. Все еще злишься на меня?

Закусываю губу, давлю с силой. Обижаюсь ли я? Нет, наверное. Я немного отупела от происходящего и сейчас мечтаю лишь об одном, чтобы Стаса оставили в покое. События последних дней кувырком, думать особо некогда и обижаться тоже.

— Приеду, как только смогу.

— Ладно, — уныло соглашается.

Мы замолкаем. Бессильно топаю ногой и сжимаю корпус телефона. Что она хочет? Жалеть нет сил, правда. Устала я. Правда устала.

— Мне пора, мам. Я позвоню, — заканчиваю первой тягостный разговор.

Она тяжело вздыхает и отсоединяется.

Отхожу дальше, разгребаю на лавочке снег, очищаю место и забираюсь с ногами. Щурюсь от снега, продолжаю пить остывший кофе. Н-да, надо с мамой как-то налаживать. Слишком она ранимая, так недалеко и в себя уйти недолго. Она у меня к трудностям не приспособлена.

Сегодня мы едем к деду. Там как раз должны установить новый памятник. Стас заказал мраморную черную плиту. Жаль Антона Аркадьевича, но, к сожалению, он в сознание больше не вернулся. Умер в больнице.

Мощный был человек, но никто не вечен. Особенно с такой коварной болячкой. Стас держится, а с его мамой не очень ситуация. Она по-прежнему остается в пансионате. Ей там безопаснее, да и Стас настоял, чтобы она пока не покидала его, пока все не закончится.

— Издеваешься, Лен?

Подскакиваю над лавкой, неловко взмахиваю руками, но меня ловят.

Стас подхватывает и ставит на ноги. Изгибаюсь, выбрасываю помятый стакан в урну, иначе испачкаю.

— Напугал.

— Сколько раз просить, не сиди на холодном, — обхватывает мое лицо руками и целует в губы. — Зачем нам лишние проблемы. Почему не в машине ждешь?

Пожимаю плечами. Не хочу я там сидеть, не нравится. Лучше здесь на воздухе. Мне так было легче ждать. Двери лучше видно, кто входит и выходит.

Прижимаюсь щекой к груди, прячусь в руках Демидова. Он с готовностью обхватывает и гладит. Самое любимое место теперь — его объятия. Вот так.

— Что там? — трусь носом о его водолазку.

— Где?

Освобождает одну руку и ловко прикуривает сигарету. Небритый, мужественный и эта сигаретка в углу рта. Ух, какой!

— Там!

— Двигаемся, Лен. Хвостов не такой урод оказался, — задумчиво хмурится. — Играл на два лагеря. Оказывается, не зашел ему мой папаша. По итогу, что сказать … Есть еще настоящие работники полиции. Потом расскажу подробнее. Такая перемена, представляешь?

Ничего себе. Не ожидала.

На первый взгляд Хвостов произвел мерзкое впечатление, а вон оно как вышло. Н-да, прям загадка сплошная. Но что Бог не делает, все к лучшему.

— Что с потерпевшими?

— Их, наконец, устроил размер компенсации.

— М-м-м. Ясно. Все продается, да? На все своя цена … Даже если ты не виноват.

Стас пожимает плечами.

Я не разгоняю. У каждого свой моральный аспект и духовный порог. Демидов мог бы не платить им, потому что не виноват и дело шито белыми нитками, но на данный момент лишние разбирательства ни к чему, вот и закрыл материальной латкой пробоину. Я бы не стала и попробовала доказать, что вины нет. Почему люди стараются урвать ото всюду куски, я не понимаю!

— Да бог с ними, Лен, — машет рукой. Хватит! Главное, что все налаживается. Никита очень старается, я ему благодарен. Все эти папки, моя и деда, твоя запись очень помогли. Он не ожидал, что я смогу так ответить, заигрался в величие и как следствие потерял бдительность.

— Страшный человек, — качаю головой, — а что за идея собрать гениальных среди гениальных? Что за город Солнца, а?

Всплывает черт пойми откуда название.

— Я думаю, что-то вроде секты, наверное, — стряхивает пепел. — А может новая избранная раса, не знаю. Мозгами повредился, вот что точно. Сумасшедший ублюдок.

— Кошмар.

— Едем?

Киваю и мы торопимся сесть в машину. В салоне Стас отогревает мои руки. Хотя они и не особо замерзли. Неловко улыбаемся. Нам тяжело, да, но стараемся держаться. Все, кажется, идет на лад, просто нужно пережить последнее вмешательство в наши жизни, а потом станем руководить сами. Никому и никогда больше не позволим вмешаться.

— Минуту, Лена, — выпускает из ладони, — Никит, слушаю. В смысле? Ты серьезно? — пораженно восклицает и останавливает ауди. — Ты серьезно? Ни хрена б себе. Спасибо за добрую весть. Да, конечно, завтра встретимся в офисе. Во сколько? Давай с самого утра. Спасибо. Хорошо. До встречи.

Стас прикуривает еще одну сигарету и не мигая смотрит в лобовое. Я замираю от любопытства, что же там такое ему сказали. Осторожно трогаю за коленку. Ну скажи мне, мой хороший, я тоже переживаю. Знаю, чувствую, что всех наших дел касается.

Демидов неожиданно выбрасывает табак и сгребает меня в объятия. Его сердце молотит, как бешеное. Стучит очень сильно и гулко. Пробивает, вырывается из груди. Волнение и мне передается.

Высвобождаю руки, беспокойно глажу лицо, всматриваюсь, боясь что-то предположить. Одними губами спрашиваю ну что там.

— Басов слил отца при первой прокурорской проверке.

Тяну Стаса за ворот пальто и впиваюсь в губы. Можно я откровенно порадуюсь, а? Можно повизжать от радости, что наконец наш ад закончился? Господи, неужели!

— Пусти, мне пора на операцию. Стас, ай! — возбужденно постанываю, опасливо поглядывая на дверь, — войдет вдруг кто. Стас!

— Ничего, что ты моя жена!

Усаживает на широкий стол и устраивается между бедер.

Да, я его жена, но все равно неудобно. Сотрудники туда-сюда ходят, может кто-то войти, а если отец, то вообще со стыда сгорю. Как потом с ним в операционной стоять, а? Краснеть?

— Тебе пора ехать, партнеры ждать не будут, — пытаюсь образумить.

— Подождут, — впивается губами в шею, царапает щетиной. Зацеловывает стремительно и жадно. Он всегда теперь жадный до умопомрачения. Берет меня как в последний раз. — Люблю тебя, Лен. Пиздец, как люблю. Обожаю. Боготворю.

— Ста-а-а-с …

Таю, когда так говорит. Будто присваивает дополнительно словами, клеймо ставит. Такой горячий и наглый, что колени подгибаются.

— Мне пора, — хнычу и все еще пытаюсь смыться. — Ну как я буду оперировать, мне еще в себя прийти надо. А-а-а!

— М-м-м! Дьяволица! — рычит он, отрываясь. Со стоном мотает головой и вздрагивает. Вымученно и обреченно рычит. Да-да, я такая, что же поделать. Ночью наверстаем. — Пытаешь выдержку, да?

Виновато пожимаю плечами, застегивая форму на все пуговицы. Блин, ну что он такой, м? Соскальзываю со стола и умоляюще шепчу слова прощения. Стас притворно злиться и строит свирепое выражение лица.

— Люблю! Люблю-люблю!

Не удерживаюсь и пошленько выставляю пятую точку, выгибаясь и целуя. Дразню, не могу удержаться. В ответ получаю уже непритворно свирепое лицо, а вполне себе натуральное.

— Демидова! Я сейчас заменю тебя другим врачом, а ты останешься в моем кабинете.

— Горицкий тебе устроит скандал, — показываю язык, — все! Убегаю.

— После ко мне! Срочно! — кричит мне в след.

— Хорошо, — посылаю воздушный поцелуй и вижу, как он ловит и прижимает к сердцу.

Хороший мой, любимый мой. Умираю без него, просто не дышу.

Бросаю взгляд на часы, время еще есть. Спешно привожу себя в порядок, одергивая на ходу форму. На встречу идет наша новая руководительница Наталья Викторовна. Ольга больше не работает. Я не знаю, сможет ли она вообще куда-то еще устроится.

Не хочу вспоминать больше о ней, на поверку она оказалась первой наушницей Николая Владимировича и соответственно оказала огромное влияние на мое прерывание. Вовремя подсунула липовые факты о загулах Стаса. И врача они мне тоже подыскали коновала сообща. Вот так она продала нас всех за должность и свое последующее продвижение.

Бог с ней. Судьба всех рассудит.

Каждый проходит свой путь.

— Лен, ну поздравляю же, — неожиданно Валюша радостно обнимает. Господи, я ее даже не заметила. — С бракосочетанием.

— Спасибо, Валь. Я тоже рада тебя видеть. И рада, что вернулась назад.

Она неопределенно машет рукой. Типа, не хочу вспоминать. Когда тут закрутились события, она ненадолго уходила, а когда восстановился старый состав, как и я пришла сразу же. Кстати, сотрудники и думать не думают, что из них хотели слепить что-то из того, что представлял себе Зачедрынцев. И мы молчим тоже, зачем людям повторят бред сумасшедшего.

— Да, теперь заживем. Покажи кольцо.

Протягиваю руку, где на пальчике красуется тоненький золотой ободок. Валя недоуменно моргает.

— Что?

— И это все? А где бриллиант размером с мою башку? — строит круглые глаза. — Зажал?

— Ты что! Мы зашли расписались и сразу на работу. После всего, — делаю витиеватый жест рукой, — не до пышных торжеств было. Но знаешь, Валюш, дело не в пышности и помпезности. У нас все отлично.

— Замечательно!

— Все, потом поболтаем, я побежала.

Лечу на крыльях. Наконец-то, я счастлива. Ничего не давит, ничего не коробит. От Стаса отстали, ему удалось восстановить свое доброе имя. После громкого судебного процесса, вышла огромная статья, где ушлые журналюги вылили ведро помоев на Зачедрынцева.

Раскопали его прошлое, подняли всю подноготную. Сильные мира сего быстро от него отреклись и слили сразу же, никто не стал оказывать поддержку. Они просто сделали вид, что ничего подобного не знали и слышат впервые. Финансовые махинации, как и следовало ожидать, подчистили идеально, и все остались будто не при делах.

Кстати, части центров пришлось лишиться и отдать третьему лицу. Ирина Эдуардовна пыталась влезть и тоже претендовать на кусок, но некий Сладенко ее так придавил, что исковые заявления были ликвидированы в один день.

Таким образом, цепочка заинтересованный людей быстро скинула балласт, забрала свою часть и Стасу оставила приличную долю. А Зачедрынцева судили за финансовые преступления на госпосту, правда посадить его не удалось. На последнем заседании он сошел с ума и теперь будет доживать свои дни в скорбном доме.

Жестоко обошлась с ним судьба. Видит Бог, нет ничего страшнее, чем остаться без разума.

А мы? А что мы … Пережили и слава небесам. Забудем, как страшный сон и вперед пойдем с гордо поднятой головой.

— Дочь! — шипит Горицкий, показавшись из-за угла, — Ты что там прохлаждаешься! Бегом на консилиум. Что-то ты я смотрю расхолодилась, — продолжает ругаться, пока бегу впереди него, — сложный случай, а она опять мотается туда-сюда. Бегом! — вталкивает в кабинет и совершенно другим тоном. — Коллеги, добрый день.

Занимаю свое место. Включаемся в работу сразу же. Разрабатываем план операции и начинается работа.

Я здесь. На своем месте. Я дома! Держу рвущуюся радость из груди, изо всех доступных сил сосредотачиваюсь. Хмурюсь, спорю, отстаиваю точку зрения. Убеждаем совет в правильности вместе с отцом, берем на себя все риски.

Торопливо собираемся, а когда остаемся наедине он горячо целует в макушку и шепчет.

— Умница! Молодец. Я тобой горжусь.

— Пап, — смущенно улыбаюсь, — подожди. Впереди самое интересное.

— Справимся, Лена. Справимся, дочь.

— Мне кажется, я волнуюсь, — шепчет мне на ухо.

— У нас страховка, Лен, — твердо говорю, чтобы вселить уверенность. — Не бойся.

Лена смахивает пот со лба и бесстрашно шагает в лодку. Иду за ней. Усаживается, со всей силы вцепляется в борта. Сидит с неестественно прямой спиной, пошевельнуться боится.

— Родная, расслабься.

— Камчатка, да? — разлепляет губы. — Всю жизнь мечтала, блин.

Громко смеюсь. Не могу удержаться. Пробираюсь и крепко обнимаю. Движения качают лодку и Ленка оглушительно визжит.

— Все будет хорошо, — ободряет рулевой, — плыть нечего. Не волнуйтесь.

— Мгм, — страдальчески пищит и закрывает глаза при первом толчке по волнам. — Мама! Ма-моч-ка-а-а-а!

— Нет тут мамы, только я. Держись.

Обнимаю, успокаиваю.

Вдыхаю воздух, напоенный разнотравьем. Господи, как хорошо. Почти на краю света и это замечательно. Лена жмется сильнее, распахиваю горку и прячу от ветра. Стягиваю с нее шапку, зарываюсь в растрепанные волосы. Пахнет. Моей Левицкой пахнет.

Еле вытащил в отпуск. С боем, с руганью. Даже к Горицкому ходил, просил посодействовать. Моя дорогая задумала кандидатскую. Стала набирать материал с педантичной маньячеством. Дневала и ночевала на работе.

Где же тут самой лечиться?

К больной теме подходим издалека. После всех событий ни на чем не настаиваю. Путь, что прошла со мной Лена … Она могла бы бросить, но слава небу, осталась со мной и даже согласилась выйти замуж.

Я берегу ее, а она меня. Это бесценный дар, неимоверный подарок судьбы. Люблю так, что страшно становится. Постоянно ищу ее, трогаю. Терпит, родная. Знает, как мне важно ее ощущать. Тяжелее всего командировки даются, там я просто волком вою.

Единственное, что удалось, упросить еще раз пройти обследование. И там кое-что поменялось в картине, к счастью, Израиль терпит. Но если я не ошибаюсь в своих расчетах, если повезет, то можно в принципе его и исключить. Левицкая-Демидова на тему деторождения говорить отказывается и вообще избегает, я не тороплю. Пусть все будет так, как хочет она.

— Выгружаемся.

Лена мгновенно подрывается и выскальзывает из лодки на сушу. Труси-и-ха-а! Беззлобно посмеиваюсь, наблюдая краем глаза как другие отдыхающие прибывают на место. Хорошо, что их мало. Домиков тут всего десять, место более чем уединенное.

— Ваши вещи уже на месте. Хорошо отдохнуть.

— Спасибо, — улыбается Лена.

— Нравится?

— Не то слово! Как будто мы на краю света, Стас. Впереди только горизонт.

— Зря сопротивлялась, да? — медленно идем к своему временному жилищу. Подкалываю ее. Она в ответ щипает за бок. — Щекотно, Лен.

— Стас, — вдруг останавливается, — а мы увидим океан?

— Если хочешь.

— Хочу!

— Хорошо, чуть позже. Проходи, — распахиваю дверь.

— Ого!

Ну да. Старался впечатлить. Наше первое семейное путешествие в конце концов, имею я право потратить немного денег на то, чтобы поразить свою любимую женщину. От свадьбы она отказалась, объясняя тем, что неприлично после таких событий закатывать пир горой. Права, конечно.

Мне, по сути, толпа людей тоже не особо была нужна, но разве женщины не мечтают о белом платье, море цветов и все такое. Моя нет. Мы даже расписались, как дураки. Пошли с утра в ЗАГС в обычной одежде, поставили подписи, забрали свидетельство и в центр. Такие дела.

Долго отслеживал реакцию Лены, все грызло меня что-то ноющее. Не так нужно было, сухо все и обыденно, но видит Бог, ничего странного не заметил. Умолял потом поехать на море, в Испанию, на Бали, все что любят девочки.

И что?

Камчатка!

Я всегда знал, что Лена не такая, как все. Штучная, идеальная. Самая любимая, самая родная. Самая-самая!

— Ты что так смотришь? — смущается она, когда я, развалившись в мягком кресле, неотрывно слежу, как она ходит по деревянному полу.

Ленка словно лучами солнца насквозь пропитана, светится вся. Кожа розовенькая, сияет. Передвигается по дому на носочках, осторожно заглядывая в каждый уголок. А может и нам в дом перебраться? Квартира достала, какая бы здоровая ни была.

Соседи снизу, сверху. На хрен!

В жопу респектабельные бетонные коробки, как вернемся, начну присматривать участок. Сюрприз сделаю жене, когда все будет готово. Оборудую ей там кабинет, пусть пишет свои работы. Воображение живо рисует картину, и я подвисаю. Вытаскивает из нее моя, как только приземляется на колени.

— Эй, — поцелуй в нос. Ловлю губы и жадно целую. — Ты где?

— С тобой, моя любимая. Всегда с тобой.

То ли природа действует, то ли я от Ленки с ума схожу постоянно, не знаю. Только поджигает мгновенно. Она все чувствует, замирает и громко дышит, прерывисто касаясь моих улыбающихся губ. Страстная, немножко растрепанная и такая желанная.

Усаживаю удобнее на колени, перекидываю ножки, заставляю обхватить спину. Одежда мешает и в домике еще прохладно, хотя …

— Соблазняешь? — срывается на шепот, когда блуждаю руками под свитером. Добираюсь до спортивного топа и лезу под него. — Ай!

Задираю ткань, нахожу грудь и не удержавшись, всасываю розовую вершинку. Охаем одновременно, загораемся. Едва пальцами веду по трепещущему телу, останавливаюсь на лопатках и с секунду выдержав, припечатываю.

— Моя?

В глаза ей смотрю. Момент единения очень острый, просто фантастический. Мы горим, почти взрываемся. Все позади, все прошли, все выдержали. Знаю, что моя, но мне так важно это слышать постоянно.

Все вокруг приобретает другой смысл, мы вырваны из привычных рамок. Здесь все оголено, все по-честному. Даже взглядами соединяясь, ярко ощущаем, как вокруг воронка закручивается. Две энергии в космос! Только туда.

— Твоя.

— Навсегда?

— Навсегда. Ты же знаешь.

Качаю головой. Знаю, но хочу много раз еще слышать.

Целую со всей нежностью, на которую способен. Обнимаю, ласкаю и боготворю. Мягко шелестит одежда, падая на пол, а мне так хочется быстрее, но не могу торопить момент. Впервые за долгое время, хочу быть сопливым романтиком и тянуть прелюдию как можно дольше.

Во рту пересыхает, я так хочу …

Любуюсь ей, умираю. Сердце мое стучит медленно, кажется, что задыхаюсь.

Язык Лены исследует мою верхнюю губу нежно и чертовски эротично. Как удержаться башке на плечах, когда жена такое вытворяет?

Перехватываю за шею и впиваюсь. Сдерживаясь, все же увеличиваю скорость, иначе совсем обескровлен буду. Все внизу болтается, все запасы. Понимает, что меня кроет, я же чувствую, как улыбается. Вот зараза! Специально, да?

Доводит?

С мучительным стоном выдыхаю и открываю глаза.

— Наигралась? А теперь иди сюда, террористка.

— Смотри! — кричит на весь берег. — Я поймала. Поймала-а-а!

Бросаю свои удочки и иду к жене. Сжимает двумя руками форель и радостно улыбается. Счастлив в моменте. За нее. За себя. За нас. Простые человеческие радости дарят неповторимое счастье. И нет здесь среди дикой природы ни денег, ни сведения счетов, ни зависти, ни злости.

Как там в той песне? Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь.

Вот так и у нас сейчас.

— Моя добытчица, — аккуратно забираю рыбину.

— А ты? — возбужденно спрашивает, азартно поблескивая глазищами. — Поймал?

Незаметно маякую нашему сопровождающему, чтобы не проболтался. Он опускает глаза и занимается своим делом, то есть потрошит пойманную форель.

— Я? Да нет, Лена, не клевало.

— Да-а-а? Ну скажи я молодец, а? Скажи же!

Обнимаю и расцеловываю. Хоть душу дьяволу продавай за ее счастье. Как дитя радуется, ей-богу. Но не это ли теперь главное. Да, конечно, это. Девочка моя, нежная и ласковая.

— Вечером у костра будем? — трется, как кошка.

Поднимает затуманенный взор, и я загораюсь. Нет, потрясающе. Мгновенное перевоплощение, как спокойным остаться. На Камчатке из жены прожорливая секс-богиня выкарабкалась, что она творит … Утром еле живые встаем, но я счастлив.

— Провокаторша, — шепчу в ушко и незаметно щипаю сосок. Вскрикивает и тут же маскируется смехом. — Ты про уху? Вечером у костра?

— И про нее тоже, — подмигивает и краснеет.

Наш день заканчивается. Вечером не спеша гуляем около воды. Есть опасность встретить медведей, но она незначительна. Слишком шумно для них. Правда рисковать тоже нет резона, поэтому засветло планируем попасть домой.

Лена часто говорит, что она здесь другая. Не думает о работе, о тяжелых днях, что полностью отвлекается и сливается с природой. Поддерживаю. У меня также. Согласен с каждым словом. Кажется нам нужно почаще выбираться из душного города.

— Садись, — тяну на колени.

Опускаемся в пахнущую траву. Тишина. И тихо шумит речка.

— Знаешь, мне давно не было так хорошо. Красота, правда, Стас?

Согласно киваю, обнимаю крепче. Есть у меня постоянная потребность трогать Лену. Когда долго не чувствую, начинает ломать. Такая зависимость ничего не поделать.

— Лен, — кладу подбородок не плечо, прижимаюсь щекой, — не жалеешь?

— Чего? — настороженно поворачивается.

— Что связалась со мной. Я часто думаю, пережить, принять и простить такое может не каждая. Для меня по-прежнему загадка, как тебе удалось преодолеть себя.

Озвучиваю глубоко запрятанный триггер. Взрослый мужик, а ведь боюсь ответ услышать. Хотя мы много раз разговаривали. Просто именно здесь, в гуще буйного естества все настолько обнаженное и честное, что хочется удостовериться еще раз.

— Не знаю, — елозит травинкой по моей руке. — Иногда сама себе ответить не могу. Может судьба, м? Как ты думаешь?

— Может, — пожимаю плечами, — меня больше всего дети волнуют. Прости … Аборт тяжело воспринимается женщинами. Я вот о чем. Наверное, можно простить все, предательство, измену, уход из семьи, а операционное вмешательство тяжелее. Трагичнее.

Лена удобнее устраивается в руках, я же смиренно жду, что ответит. Готов ко всему.

— Сложнее. Не спорю. Только ты забыл в каких обстоятельствах мы были. Это же ни кино, родной, и не книга. Это жизнь, — вздыхает и немного собравшись с мыслями продолжает. — Знаешь, все крепки задним умом. Вот говорят, я бы так сделала, я бы эдак. Начинают рассуждать как правильнее и лучше. Ха! — зло усмехается. — Посмотрела бы я, если бы … Так что, что сделано, того не вернуть, родной. Жизнь такая, что на всех поворотах ровно не впишешься.

Обдумываю слова. Они ох какие крепкие. Смысла в них на все человечество. Становится капельку легче, но до конца все равно не отпускает. Знаю, буду таскать за пазухой, пока не замещу грех тем самым желанным ребенком, о котором говорить боимся.

Ведь боимся. Что слова выбирать.

Я связан с медициной накрепко и все про нее знаю, но в глубине души верю, что сидит наш малыш на облачках и выбирает момент, когда к нам прийти. Сжимаю зубы от внезапно нахлынувших чувств, скриплю эмалью и глотку перехватывает так сильно, что невольно кашляю.

Отдышавшись, глажу жену по волосам. Хрипло выдавливаю.

— Ты права.

Приподнимаю с травы и снова сажаю на колени. Холодно ей будет, замерзнет. Ночи здесь весьма прохладные. Жмется ко мне, обнимает.

— Все равно, Лен. Прости?

— И ты меня, хорошо?

Долго еще сидим, пока совсем не темнеет. Гоняем каждый свои мысли, неспешно и вдумчиво. Перерабатываем заново полученную информацию, откладываем на полочки памяти. Вот такую мудрую женщину послал мне Бог. Правда побороться за нее пришлось с самим Дьяволом, но главное она моя.

Была. Есть. Будет.

— Лен, пора.

Лена беспокойно поднимается с земли, поглядывая вокруг. Все медведей ждет. Успокаиваю ее, беру за руку и увожу. Отвлекаю по дороге в дом разной болтовней. Она вроде слушает, а все равно трусит немного. Выдыхает только когда калитка запирается.

Ночью выкладываюсь как никогда. Вожу по острому лезвию, купаю в нежнейшей ласке. Хочется вылюбить по полной. Вся ночь наша. Вся!

— Люблю, — как заклинание с каждым толчком выплескиваю. — Люблю! Ты одна … Моя … Одна … Навсегда.

Только на рассвете засыпаем. Уставшие, вымотанные и бесконечно счастливые.

— Ой, Стасик, какой хорошенький, — воркует мама Стаса над Мишкой. — На тебя похож.

— Почему на Стаса, — заглядывает моя мама в кроватку, — вон губки Лены, бровки тоже.

— Да где ж Лены бровки? Когда копия Стасик.

Ох, Господи, началось.

Переглядываемся с мужем и ухохатываемся. Нет, матери не ругаются, просто мило препираются. Забава у них такая.

— Стасик, — подкалываю степенного мужа. Он возмущенно смотрит. — Не изволите пройти отведать чаю?

— Еще раз Стасиком назовешь, схлопочешь! — шипит муж, а я смеюсь. Терпеть не может, когда так величают. — Мамы, кому чаю принести? — громогласно гремит, но его успешно игнорируют.

Перебрасываясь словами, бредем на кухню. Мишку оккупировали надолго, нас никто не подпустит к ребенку теперь часа два точно. Самый избалованный мальчик вырастет. Есть на руках, спит на руках, гуляет на руках. Испортят бабули нам дитя точно!

Но он такой хорошеньки. Глазки, носик, ротик, щечки. Тискаю без конца, умираю просто. Стас пытается поменьше проявлять чувств, держать себя в руках, но кого он обманывает, боже. Думает не вижу, как сидит над кроваткой и смотрит на сынулю. Я умоляю, меня не провести. Он ждал его больше меня.

— Пап, — бежит на встречу наш белокурый ангел, — игде ты был?

Стас сейчас лопнет от умиления. Я не ревную, нет, конечно. Просто наша Ангелина без ума от папы, так уж повелось.

Угу, двое. Чудо правда?

После непростых первых родов были сложности, пришлось очень долго лежать в больнице, восстанавливаться. Да, такое бывает. Я понимала всю картину и не сопротивлялась, чтобы не нагнетать и не провоцировать. Если бы в тот момент не хватило терпения, не было бы Мишки, а я очень хотела подарить мужу сына. Зациклилась хоть тресни.

И сейчас наша клиника смеется, что не было примерней пациентки. Но и там времени не теряла, когда здоровье позволяло, консультировала коллег и каталась по больнице на кресле. Лучше не вспоминать, когда Стас увидел меня на консилиуме в халате и тапочках. Что было! Еле-еле папа успокоил, Стас рвал и метал.

— У Миши, дочь. Скучала?

— Канешна! Ижду-ижду! А тебя нет и нет.

Обнимает пухлыми ручонками.

— По маме скучала?

— Маме? — сует пальчик в рот. — Мама мне ковбаски не дала. Я обиделась. Так што нет.

Закатываю глаза. Стас … он что мне язык показал? Фи, и это вам респектабельный бизнесмен!

На людях он, конечно, кремень. Его уважают и побаиваются. Свое имя он зарекомендовал однозначно твердо и навсегда. А успехов каких добился. Умочка мой, властелин оборудования. Но никому и никогда не позволю узнать, что мой Стас дома просто кот плюшевый. Особенно когда детьми обложится и мурчит, валяясь с ними у камина на пушистом ковре.

Пью чай и исподволь любуюсь ими. М-м-м, обожаю. Люблю не могу.

Дочка красавица, сынок чудо, муж вообще без комментариев. Мечта, а не мужик. И весь мой.

— Лена, не надо завидовать, — подкалывает Демидов.

— Пф-ф, я отдыхаю.

Прищуриваю глаз. Ладно. Пора. Да? Пока настроение хорошее. Обстановка, так сказать, по кайфу.

— Родной, я бы хотела поговорить.

С лица Стаса сползает улыбка, а я про себя умоляю, чтобы не злился. Строю самую страдальческую рожицу и складываю руки на груди. Ну блин, я же уже задолбалась дома. Неужели по мне не видно, а?

— Леночка, — скармливает кусочек докторской дочери и поднимает взгляд, — что-то у меня плохое предчувствие.

— Да? А давай я покормлю, а? Ты посиди рядом.

— Лен, — поднимает бровь, — ты же сегодня отдыхаешь, на детях я и бабули. Погоди … Демидова, — страшным голосом вещает, — ты что задумала?

Так.

Раз. Два. Три!

— Хочу выйти на работу. Пожалуйста!

Впервые в жизни вижу, как муж бессильно хлопает глазами. Обескуражен? Возмущен? В шоке? Ну что!

Бессильно цокаю и хватаюсь за волосы, быстро плету косу. Что не так-то? Дочке уже три года, Мишке … Ну что Мишке, большой уже. До яслей, конечно, далековато, но можно выйти из ситуации. Мама моя согласна помочь, няней нам пока не надо. Ладно, я и со Стасовой мамой шушукалась. Она тоже согласна.

— Стас, я на пол-ставочки. На крохотулечку … Хоть …

— Демидова, — громыхает муж, потом оглядывается на дочь, та увлеченно ест и нас не слушает. — Ешь, малышка, — одобряет Стас, чмокая Лину в макушку. — А ты, пойди сюда.

— Мне и тут хорошо.

— Включаешь Левицкую? А, Демидова? — хмурит брови, но не сильно.

Чувствую пробоину в броне. Надо дожимать.

Бросаюсь на шею и целую несколько раз подряд.

— Мне для кандидатской надо, родной. Я ж не успела. Помнишь, как после Камчатки вышло, — показываю на Линочку, — даже Израиль не понадобился. Чудо, да и только. Потом мы Мишу очень хотели. Ну мне надо тебе соответствовать, Стас. Ты вон уже кто, а я?

— Ты моя любимая, Лен, — серьезно и тревожно смотрит, — что за ерунду говоришь? Да если ты вообще ничего не захочешь больше, я все равно тебя любить буду до конца дней. Любую. Ученую. Успешную. Просто домохозяйку. Понимаешь?

Знаю. Уверена. Но, блин! Мне хочется. Я уже во сне оперирую. Мне снится.

— Стас, я только на половиночку, ладно? Материальчику наберу и все.

— Лен, обещай мне одно, можно?

Киваю быстро-быстро. Я правда выполню любое его желание. С готовностью слушаю.

— Слишком не увлекайся. Знаешь, что я понял за все время? Никакие регалии и должности не заменят валяния на ковре с детьми и тобой. Семья важнее всего.

Да конечно!

Все так и есть. Вот только немножко повоюю за кандидатскую и все.

Никогда я больше не поставлю в приоритет что-то другое. Все будет в рамках. Уж это я со спокойной душой выполню, потому что тоже обожаю лежать с ними, глядя как потрескивают дрова в камине.

И ничто не в силах заменить наше выстраданное, заслуженное, семейное, абсолютное счастье.