Келли Армстронг

Кольцо отравителя

Переведено специально для группы

˜"*°†Мир фэнтези†•°*"˜ http://Wfbooks.ru

Оригинальное название: The Poisoner's Ring

Автор: Келли Армстронг / Kelley Armstrong

Серии: Раскол во времени #2 / A Rip Through Time #2

Перевод: nasya29

Редактор: Евгения Волкова

Глава Первая

В своей профессиональной карьере я надеялась освоить множество навыков. Чистка ночных горшков в этот список не входила, и тем не менее, имеем, что имеем. О, вообще-то мне больше не нужно их драить. Это своего рода признание того факта, что я не девятнадцатилетняя викторианская горничная, а тридцатилетний современный канадский детектив полиции. Детектив, который по какой-то необъяснимой прихоти вселенной застрял, временно, я надеюсь, в теле этой самой горничной.

Узнав и приняв правду, мои работодатели ясно дали понять: мне не нужно ни чистить горшки, ни выгребать золу из каминов, ни даже полировать серебро. Но я всё равно это делаю, по крайней мере, когда у меня нет повода увильнуть под предлогом помощи моему боссу, гробовщику и по совместительству судмедэксперту, доктору Дункану Грею. Поверьте, мне куда приятнее изучать характер ранений. Но я нахожусь в теле его служанки, живу в доме, который он делит со старшей сестрой, и я, чёрт возьми, намерена отрабатывать свой хлеб. А это значит — доводить до совершенства искусство чистки унитаза в мире, который ещё не открыл для себя чудеса латексных перчаток.

— Мэллори! — голос Грея эхом разносится по дому, пока его сапоги грохочут по лестнице.

Надеюсь, сапоги чистые. У нас уже был разговор о людях, которые заявляются с улиц, заваленных лошадиным навозом, и ждут, что другие будут вытирать за ними полы.

— Мэллори! Где вас черти носят?

Прежде чем я успеваю ответить, Грей вырастает в дверном проёме и замирает, свирепо глядя на меня. Свирепый взгляд удаётся ему чертовски хорошо. Буду ли я выглядеть как томная викторианская дева, если признаю, что в такие моменты он очень даже ничего?

Дункан Грей на год старше меня. Волнистые тёмные волосы, пронзительные карие глаза, волевые черты лица. Рост — около шести футов, что делает его выше большинства мужчин викторианской эпохи, особенно из низших классов. Широкоплечий, атлетичного сложения, Грей бесконечно далёк от стереотипного гробовщика. Кроме того, из-за смуглой кожи он, к сожалению, так же далёк от представлений большинства викторианцев о враче с несколькими учеными степенями, аристократическим шотландским акцентом и собственным домом в эдинбургском Новом городе.

— Кажется, мы договорились, что вам не нужно этого делать, — говорит он, понижая голос, чтобы не услышала остальная прислуга.

— У Алисы сегодня выходной. Кто ещё это сделает? Вы?

К его чести, на этом моменте он запинается. Большинство викторианцев — по крайней мере тех, кто достаточно богат, чтобы нанять слуг (что в этом мире означает любого представителя среднего класса и выше), — только фыркнули бы на подобную идею. Для этого и нужен персонал, и даже если у этого персонала выходной, что ж — ночные горшки сами себя не вынесут, верно? Делать всё самостоятельно — концепция двадцать первого века, и когда я предлагаю такое, я прямо вижу, как в голове у Грея начинают вращаться шестерёнки.

— В следующий раз, когда у Алисы будет выходной, я сам вынесу его, когда встану утром, — говорит он. — Не уверен, что его нужно драить ежедневно, но уж опорожнить его я в состоянии.

Я задвигаю горшок обратно под кровать и поднимаюсь.

— Вам что-то было нужно, доктор Грей?

Он решительно шагает к двери и закрывает её. Я открываю рот, чтобы сказать, что это плохая идея. Мне совсем не нужно, чтобы миссис Уоллес подслушивала приглушённые голоса хозяина и горничной за закрытой дверью его спальни. Грей бывает поразительно слеп к таким вещам. Он не замышляет ничего предсудительного, а значит, по его логике, никто и не может вообразить ничего подобного.

— У вас есть опыт полицейской работы под прикрытием? — спрашивает он.

— В смысле, притворяться тем, кем я не являюсь? — Я выразительным жестом провожу руками вдоль своего форменного платья.

— Да, но сможете ли вы сделать это убедительно?

— Эй! — в моем голосе проскальзывает возмущенное кряканье. — Вы же на это купились.

— Я едва ли могу считаться самым проницательным зрителем.

Тут он прав. Грей был единственным в доме, кто не подверг сомнению мою игру. Его горничная получила травму головы, которая превратила интриганку и воровку в трудолюбивую молодую женщину с живым интересом к его научным изысканиям? Ха. Что ж, мозг — штука загадочная, а поскольку ему требовался ассистент, он не увидел никакой проблемы в трансформации Катрионы.

— Вам нужна викторианская горничная? — Я меняю тон на елейный и скромно опускаю глаза в реверансе. — Пожалуйста, сэр, позвольте узнать, что вы задумали для этой полицейской работы? Вряд ли я смогу помочь, будучи лишь простой девушкой, но молю: дайте мне шанс отличиться.

Я выпрямляюсь.

— Так лучше?

— Если только вы играете горничную в театральной мелодраме.

Я закатываю глаза.

— Ладно. О каком именно «прикрытии» речь?

— Вам нужно будет посетить паб вместе с Хью. Это в Старом городе, причем не в самом лучшем его районе. Хью будет в роли рабочего, а вы — его… — Он откашливается. — Спутницей на вечер.

— Его потаскушкой? Пожалуйста, скажите, что я буду играть потаскушку! — Я задираю подол юбки. — О, здравствуйте, добрый господин. Обратите внимание: я демонстрирую прелестную пару щиколоток, которые могут стать вашими за скромную плату в несколько шиллингов. Оспа включена в стоимость, без доплат.

Грей качает голвой.

— Я шучу, — говорю я. — Пока Айлы нет, мне скучно, вот я и бешусь.

И уже несколько недель у тебя не было для меня никакой работы, кроме обязанностей горничной.

Месяц назад Грей узнал обо мне правду… и обнаружил, что первым делом я доверилась его сестре Айле. Я скрывала это от него даже после того, как он осторожно приоткрыл для меня дверь, признав партнером по расследованию. У меня могли быть веские причины, но его это всё равно задело.

За последний месяц бывали моменты, когда мне удавалось мельком увидеть настоящего Дункана Грея — увлеченного работой, так и брызжущего энтузиазмом, расслабленного, уверенного в себе и такого же острого на язык, как я. Но такие мгновения редки; он словно вовремя спохватывается и закрывает эту дверь. Не захлопывает — просто тихо притворяет и снова превращается в моего полного достоинства, отстраненного нанимателя.

— Окей, — говорю я. — Значит, я иду в паб с детективом МакКриди на задание под прикрытием. Это новое расследование? Вы не работали с ним со времен дела о вороне.

Он колеблется. И пока эта пауза затягивается, меня накрывает волна разочарования.

— А-а, — тяну я. — Значит, вы уже работали над общими делами. Просто меня не звали.

Грей потирает рот рукой.

— Это дело всё еще на начальной стадии. Оно не совсем в ведении Хью, и там есть… осложнения.

— Осложнения?

— Да. Ты не должна рассказывать Айле о сегодняшнем приключ… задании. Если ты присоединишься к нам, я должен быть уверен в твоей полной конфиденциальности, особенно в том, что касается моей сестры.

Я в упор смотрю на него.

— Вы ведь шутите, да?

Он выпрямляется.

— Ничуть. Хью согласен со мной.

— Айла что, подозреваемая?

Он начинает заикаться, прежде чем выдавить:

— Разумеется, нет.

— Тогда вы ставите меня в то же положение, в которое она поставила меня в прошлом месяце, попросив хранить секрет от вас. Мы все видели, чем это закончилось.

Он поправляет галстук.

— Это не то же самое.

— Нет? Послушайте, если это какое-то кровавое дело — да, у Айлы слабый желудок, но вы должны позволить ей самой принимать решения. Иначе вы обращаетесь со своей старшей сестрой, как с ребенком. Я знаю, что в этом мире так принято, но я думала, вы с детективом Маккриди выше этого.

Это удар ниже пояса, и он попадает в цель. Грей отстраняется, лицо его заливает краска, а взгляд леденеет.

— Я бы так не поступил, — чеканит он каждое слово. — Я держу её в стороне от этого расследования, потому что оно касается деликатной темы.

— Секса?

Снова невнятное бормотание, краска на лице становится ещё гуще.

Я вскидываю руку, пресекая его протест.

— Если дело в сексе, я сама ей об этом расскажу. В противном случае вы действительно втягиваете меня в ситуацию, в которой я больше не намерена оказываться. Айла просила меня молчать о моем секрете ради вашего же блага. Вы ведь не посмотрели на это с такой стороны? Вы увидели в этом знак того, что вашей новой помощнице нельзя доверять.

Он отводит взгляд, подставляя мне свой жесткий профиль. Когда он снова смотрит на меня, его челюсти плотно сжаты, он молчит.

— А что, если у меня есть веская причина? — наконец, произносит он. — И если я отстраняю её лишь временно.

— Временно, потому что в итоге она должна всё узнать? Или временно, потому что она всё равно всё узнает?

Он не отвечает.

— Я помогу вам сегодня, потому что Айлы нет в городе, — говорю я. — Однако, как только участие в этом расследовании потребует от меня лжи в её адрес, вам придётся ей всё рассказать.

Он вздыхает.

— Как я могу отказать, когда вы так справедливы и рассудительны? Вернитесь лучше к своему дурашливому состоянию. Гораздо труднее оставаться сердитым, когда вы в таком настроении.

— Ага, значит, вы всё-таки злились.

— Был занят, а не злился. Идёмте же. Я объясню суть дела по дороге.

Глава Вторая

Мне нужно сменить рабочую одежду. Когда я только попала сюда, я думала, что это униформа. Теперь я знаю, что в эту эпоху стандартной формы для домашней прислуги ещё не существовало, так что на мне просто один из двух нарядов, выданных Айлой. И дело тут не столько в эстетике, сколько в возможности обеспечить нас рабочей одеждой, не заставляя покупать её на свои гроши.

В моё время переодевание заняло бы пять минут. Здесь смело умножайте на три, и это при условии, что я не снимаю сорочку, корсет, лиф, нижние юбки, чулки и панталоны. Сейчас эпоха каркасных кринолинов, но к горничным это не относится, и я предпочитаю слои нижних юбок, в основном потому, что так теплее. Июнь в Эдинбурге — совсем не то, что я называю жарким летом, особенно когда дует ветер, а дует он здесь постоянно.

Корсет не так ужасен, как я ожидала, но к нему нужно привыкнуть, особенно если ты привыкла легко нагибаться. Я затягиваю его настолько слабо, насколько позволяют платья Катрионы. Сегодня я надеваю уличные ботинки ещё наверху. Затем затягиваю корсет под выходное платье, задача не из легких без помощи Алисы. Когда я начинаю дышать через раз, значит, пора надевать юбки.

Наконец, я облачаюсь в самое эффектное выходное платье Катрионы: шерстяной сатин цвета винного осадка, вычищенный до блеска. Даже в этом нарядном — и явно подержанном — платье я не очень-то тяну на потаскушку. Катриона не была скромницей, но её викторианское воспитание в семье среднего достатка не позволяло ей подчеркивать свои достоинства до неприличия. А может, дело было не в воспитании, а в характере. Выставить декольте, чтобы отвлечь мужчину — это одно, но она не хотела, чтобы кто-то решил, будто может купить пару часов — или даже минут — её времени.

У Катрионы нет косметики, и я не уверена, что она вообще есть у кого-то в этом доме. Это не современный мир, где мы так привыкли видеть женщин с мейкапом, что, стоит мне выйти «с голым лицом», как люди начинают спрашивать, почему я такая уставшая. Айла не красится. Другие варианты — Алиса, двенадцатилетняя горничная, и миссис Уоллес. У Алисы точно ничего нет, а рыться в комнате миссис Уоллес я точно не стану.

Я надеваю перчатки и слегка поправляю платье, чтобы оно выглядело чуть более вызывающие, что по сути означает лишь перераспределение ткани в и без того глубоком вырезе. Затем укладываю медово-золотистые волосы Катрионы, выпустив побольше завитых прядей. Впрочем, продавать образ придется в основном за счет подачи.

Когда я выхожу, Грей уже ждет в карете. Я останавливаюсь поздороваться с Саймоном, нашим конюхом и кучером. Было бы эффективнее просто махнуть рукой на ходу, но махать — как я усвоила на собственном горьком опыте — здесь ещё не принято. Поэтому я обхожу карету, чтобы быстро поздороваться, а затем, подхватив длинные юбки, забираюсь внутрь и сажусь напротив Грея.

Эта карета — часть его бизнеса. Это не катафалк (я его видела: застекленный экипаж, чтобы люди могли видеть труп внутри. Шучу. Чтобы они видели гроб, в котором предположительно лежит труп). Эта карета служит для перевозки скорбящих родственников, а значит, она абсолютно черная, без металла и каких-либо украшений. Грей сказал бы, что использовать её как личный экипаж — чистая практичность, но она также идеально соответствует его стилю: простому и утилитарному.

Оказавшись внутри, я расправляю юбки на кожаном сиденье. Карета трогается, и я выглядываю в окно. Конюшня расположена в мьюзах — это участки земли за рядами особняков. Интересная планировка, похожая на те районы в больших городах, где гаражи выходят на дорогу с тыльной стороны. Представляю, как в современном мире эти постройки переделали в жилые дома, цена которых наверняка в разы превышает мой уровень дохода.

Конец июня, чудесный теплый вечер; благодаря северным широтам всё еще почти светло. Сейчас около десяти, но выглядит как разгар летнего вечера: жители наслаждаются садами и прогуливаются по дорогам, отправляясь в гости к друзьям.

Грей живет в Новом городе с его великолепными особняками, широкими дорогами и цветущими садами. О, на улицах всё еще полно дерьма, но будьте уверены, по большей части оно лошадиное, если это может служить утешением. И хотя воздух пропах угольным дымом, это не та густая пелена, что душит Старый город.

Именно в Старый город мы и направляемся. Веками он и был всем Эдинбургом. Как столица Шотландии — с замком, где когда-то жили короли и королевы, — это город-крепость, окруженный стеной. Когда население выросло, богачи сделали то, что делают всегда: бросили переполненный и грязный центр на растерзание менее удачливым слоям населения.

В случае с Эдинбургом это означало строительство за пределами стены. Так родился Новый город. О, в Старом городе есть и приличные части, где живут рабочие и мелкие буржуа. Но есть и элементы с таким уровнем нищеты, который трудно себе вообразить.

Когда мы начинаем подъем по Маунду в сторону Старого города, я поглядываю на Грея. Он смотрит в окно, погруженный в мысли, которые крутятся в его голове с молниеносной скоростью. Как бы мне ни не хотелось его перебивать, я уже знаю: сам он из этого транса не выйдет.

— Вы обещали рассказать мне об этом деле, — напоминаю я.

Ему требуется секунда, чтобы переключиться. Затем он кивает.

— Недавно в городе произошло две смерти от отравления.

— Точно. Видела в газетах. — Я осекаюсь. — Погодите. Это то самое дело, о котором вы не хотите рассказывать Айле? Своей сестре-химику?

— Я сказал, что мы временно её не привлекаем. Конечно, позже мы это сделаем, так как нам может понадобиться её помощь. Проблема в том, что сейчас мы подозреваем наличие «ядовитой сети».

— Ядовитая сеть? — Мои глаза расширяются. — Скажите мне, что это правда: изящные кольца с потайными отделениями для яда, чтобы травить врагов и неудобных любовников. Я тоже так хочу. В смысле, кольцо. А не любовника.

Грей качает головой.

— Таких вещей не существует.

— Колец с ядом? Или неудобных любовников?

— Есть мода на кольца с маленькими отделениями, в которых женщины якобы носят яд. На самом деле в них хранят таблетки, духи или памятные вещицы. Да, я уверен, некоторые дамы покупают их исключительно ради ореола таинственности и налета скандальности, но я имел в виду не такие кольца.

— А какие же тогда?..

— Сеть женщин, которые убивают своих близких с помощью другой женщины, снабжающей их ядом.

— Типа книжного клуба, только вместо книг они делятся отравой. — Я многозначительно поигрываю бровями. — И рецептами убийства.

Он вздыхает, но в этом вздохе слышна нотка снисхождения. Теперь, когда он знает мою историю, он начинает привыкать к моему современному языку и чувству юмора.

— Ладно, — говорю я. — Убийство — не повод для смеха. Но, учитывая то, что я успела повидать у некоторых викторианских мужей, я бы не стала винить их жен за то, что они подсыпают немного мышьяка в чай. То же самое касается некоторых викторианских отцов. И, возможно, некоторых викторианских братьев. — Я вскидываю руки. — Присутствующих это не касается. Но вы понимаете, о чем я. Если женщины в это время находятся в тюрьме, то ключи от неё чаще всего держат их родственники-мужчины.

— Не стану отрицать. Я бы сказал, что в Шотландии ситуация обстоит лучше, но понимаю, что «лучше» — понятие относительное.

В Шотландии не действует ковертюра — норма общего права, согласно которой после замужества всё, от денег женщины до её базовых прав, переходит под контроль мужа. Супружеская пара юридически считается одним лицом, и это лицо — муж.

Я продолжаю:

— Значит, теория «ядовитой сети» такова: женщины, желающие избавиться от неудобного члена семьи, находят другую женщину, которая продает им яд. А когда они спроваживают муженька на тот свет, какая-нибудь знакомая говорит: «О, повезло же тебе, дорогая», — и убийца дает ей адрес отравительницы.

— Верно.

Я смотрю в окно кареты, давая себе время подумать. Мы добираемся до вершины Маунда. Даже в такой поздний час дети снуют по поручениям, отчаянно пытаясь заработать несколько монет, пока солнце не зашло. Мельком замечаю девочку в дверном проеме. Ей не больше двенадцати, и когда карета проезжает мимо, она задирает юбку — приглашение для богатого джентльмена в таком роскошном экипаже.

По обе стороны узкой дороги взмывают ввысь тенементы. Некоторые достигают десяти этажей, и чем выше — тем хуже условия жизни. Я видела достаточно на нижних этажах, чтобы не быть уверенной, что смогу вынести то, что творится наверху. От того, что я наблюдаю сейчас, даже мне хочется втянуть голову в плечи и притвориться, будто я ничего не вижу.

Я кошусь на Грея, он тоже смотрит в окно. Он всё видит. Даже когда ему не хочется, он видит и чувствует.

Он указывает на окно.

— Вон там жили первая жертва и его предполагаемая убийца — жена, — говорит Грей. — После его смерти она получила выплату от похоронной кассы.

Я не спрашиваю, что такое похоронная касса. Я уже много узнала о похоронном бизнесе в викторианском стиле. Для отца Грея услуги гробовщика были лишь фасадом. Настоящие деньги приносили инвестиции в сопутствующие сферы. Когда церковные кладбища переполнились, вырос спрос на частные, и он вкладывался в них. Когда стоимость похорон выросла — во многом благодаря самим гробовщикам, — возникли низовые организации, известные как похоронные кассы, предлагавшие страхование на случай погребения, и отец Грея инвестировал и в них тоже.

У бедняков есть веская причина так стремиться похоронить своих близких: Анатомический акт 1832 года. Созданный, чтобы остановить торговлю трупами, закон стал отчасти ответом на дело Бёрка и Хэйра здесь, в Эдинбурге, когда двое мужчин не просто продавали тела, но и сами их «создавали».

До этого момента британские врачи могли изучать только тела казненных преступников. Акт позволил медицинским колледжам получать кадавров другими способами. Самое важное — они могли забирать невостребованные тела.

Звучит логично, да? Вот только «невостребованные тела» не всегда принадлежат людям без роду и племени. Чаще всего это люди, чьи семьи не могут оплатить похороны — те, кто раньше полагался на церковь в этом вопросе. Теперь эти трупы отправляются в медицинские колледжи. Хуже того, в народе свято верят: если тело не цело, душа не попадет в рай. Так что, не имея возможности оплатить погребение, люди обрекают своих близких на чистилище.

Как и многие другие правила, Анатомический акт создавался для решения одной проблемы, но породил другую. И, как обычно, бедняки остались в пролёте.

Частичным спасением стали похоронные кассы, позволявшие людям выплачивать страховые взносы, чтобы иметь возможность по-человечески зарыть своих родных в землю.

— Значит, жена первой жертвы получила выплату от похоронной кассы, — говорю я. — И что с того?

— Она ею не воспользовалась.

— Не воспользовалась? Оу. Вы хотите сказать, она позволила забрать тело мужа в медицинский колледж в качестве учебного трупа.

— Да. И это могло бы никогда не вскрыться, если бы не Хью. Хотя он и не ведет это дело официально — за него снова отвечает детектив Крайтон, — Хью решил проверить наводку информатора.

Детектив Крайтон, старший офицер, который заправлял и нашим прошлым делом. Я открываю рот, чтобы расспросить подробнее, но карета притормаживает у обочины, и сверху доносится голос Саймона:

— Здесь, сэр?

Грей всматривается в темнеющую улицу за окном.

— К сожалению, да. Дальше нам придется идти пешком. Я бы предпочел пройти весь путь на своих двоих, если бы кое-кто не задержал наш выезд своими этическими дилеммами.

— Этическими? Вы же не о нашей Катрионе, сэр? — Глаза Саймона весело блестят, когда я выглядываю в окно. Но затем его улыбка сменяется сочувственной гримасой. — Я хотел сказать — Мэллори.

— И то, и другое сойдет, — отвечаю я, улыбаясь ему в ответ.

Я была бы не против остаться Катрионой ради простоты. Но Айла поняла, что в этом мире мне и так неуютно, и использование собственного имени поможет мне адаптироваться.

Будучи «Катрионой», я получила травму головы, которая якобы объясняет перемены в моем характере. После этого было несложно убедить прислугу, что я хочу, чтобы меня называли другим именем, раз уж я больше не та прежняя Катриона.

— Раз вы хотите быть Мэллори, значит, так я и буду вас звать, — говорит Саймон. — И раз уж вас задержали вопросы этики, то вы и впрямь совсем не та Катриона, которую я знал.

Он пытается улыбаться, но в его взгляде сквозит грусть. Катриона не встречала человека, которого не могла бы запугать, шантажировать или предать. Но если и было исключение, то это Саймон. По крайней мере, я на это надеюсь. Он был её другом, и я очень хочу верить, что она этого заслуживала.

Мы выходим из кареты. Да, «выходим» — слишком простое слово для этого процесса, но как дочь профессора английского языка я здесь в своей стихии, разбрасываясь архаизмами, которые почерпнула за годы чтения. Признаться, иногда мой энтузиазм берет верх. Когда я только прибыла сюда, я решила, что для того, чтобы сойти за местную, мне нужно использовать все свои самые заумные словечки. Это сработало бы куда лучше, не находись я в теле горничной, которая к тому же утверждала, что не умеет читать.

Грей отпускает Саймона с каретой домой. Назад мы вернемся пешком. Должна сказать, это еще одна вещь, которую я обожаю в этом времени. Прогулки. О да, дороги здесь не блещут чистотой, да и воздух тоже. Но почти любое место, куда нам нужно, находится в миле или двух, и этот путь пролегает через детально проработанный парк развлечений в викторианском стиле, полный чудес.

Весь этот мир для меня — сплошное чудо. Что не означает, будто я хочу здесь остаться. Дома у меня родители. Там мои друзья и карьера. И когда я ушла, я как раз навещала бабушку, которая была при смерти — рак оставлял ей считанные дни.

Ушла ли Нэн теперь? Думают ли мои родители, что я исчезла — похищена и убита в тысячах миль от дома всего за несколько часов до смерти бабушки? Или в моем теле сейчас Катриона? И что хуже: думать, что я погибла, или видеть, как их единственный ребенок превратился в чужого человека, который лжет и берет всё, что дают?

Да, это именно те мысли, от которых я изо всех сил стараюсь отмахиваться. И делать это гораздо проще в такую ночь, когда я могу с головой окунуться в викторианское приключение.

Когда Грей сказал, что я буду играть роль подружки МакКриди, я предположила, что это потому, что Грей в их дуэте не отвечает за детективную часть. Но пока мы идем, я вспоминаю об истинной проблеме.

Это тот тип кварталов, где люди не суют нос в чужие дела. И всё же на нас обращают внимание. Я — симпатичная блондинка девятнадцати лет, которая выглядит как дорогая проститутка, явно забревшая не в свой район. Грей выглядит еще более неуместно — очевидный состоятельный господин. На это, возможно, закрыли бы глаза — мало ли богатеев с низменными вкусами, — если бы не цвет его кожи.

Люди здесь, может, и не могут позволить себе любопытство, но для Грея они делают исключение. А в работе под прикрытием нельзя позволять себе быть запоминающимся.

Мы спускаемся по улице и сворачиваем в клоуз. В Эдинбурге клоузы могут быть как узкими переулками, ведущими во внутренние дворы, так и короткими путями между зданиями. Наш случай — второй: официальный срез, но там настолько темно, что я бы побоялась заходить туда даже днем. Я беспокоюсь, что выбор этого пути — очередной признак беспечности Грея, но когда за нашими спинами скрипит подошва, мой босс оборачивается даже раньше меня.

Грей выпрямляется, вперив взгляд в тени позади нас.

— Я могу вам чем-то помочь? — спрашивает он тоном резким и уверенным, с оттенком раздражения.

Тишина.

Грей вздыхает, и этот звук дрожит в безмолвном проходе.

— Я вижу тебя, парень. Смотрю прямо на тебя.

Из тени выходит молодой человек. Он примерно ровесник Катрионы, среднего роста и худой как щепка. Хрупкость телосложения только подчеркивается старомодной одеждой, которую всё еще донашивают бедняки: огромным пиджаком и мешковатыми брюками. Но самая важная деталь его облика? То, что он держит в руке.

Дубинка.

Я напрягаюсь, но Грей лишь опускает взгляд на оружие, и парень прячет дубинку за спину, как школьник, пойманный с перочинным ножом.

— Я могу вам чем-то помочь? — повторяет Грей.

Юнец колеблется. Справедливости ради, он на полголовы ниже Грея и фунтов на пятьдесят легче, но дело не только в разнице в размерах. Его сбивает с толку полное отсутствие беспокойства у Грея, который буравит его невозмутимым взглядом.

— Спрашиваю в последний раз…

— Я подумал, вы заблудились, сэр, — говорит парень с густым шотландским акцентом, который я научилась мысленно расшифровывать. — Хотел предложить дорогу показать.

— Я в точности знаю, куда иду, хотя и ценю вашу заботу. Вместо указаний… — Грей поднимает монету. — Не будете ли вы так добры проследить, чтобы никто больше не задерживал мой путь? Я немного спешу.

Парень переводит взгляд с меня на Грея.

— Я знаю местечко, где вы сможете уединиться на пару минут, сэр.

Грей хмурит брови.

— Уединиться? — Он прослеживает за взглядом парня, направленным на меня. — Разумеется, нет. Я врач, иду к пациенту, страдающему от… — он откашливается, — …деликатного недуга. Итак, если у вас есть время и желание? — Он снова демонстрирует монету. — Если же вы заняты чем-то другим, позвольте пожелать вам доброго вечера.

— Я прикрою вам спину, сэр.

— Весьма признателен.

Грей ловко подбрасывает монету. Парень ловит её, и мы идем дальше.

Как коп, исходивший немало патрульных участков, я знаю: шансы на то, что пацан всё же попытается нас грабануть — пятьдесят на пятьдесят. И еще двадцать пять процентов за то, что он просто свалит с деньгами. Грей тоже это понимает, судя по тому, как он остается начеку, пока парень пристраивается за нами.

Мы проходим еще четверть мили, приближаясь к району получше, более пролетарскому. Там я замечаю фигуру, прислонившуюся к темной стене со скрещенными руками. Я замедляю шаг, пока не узнаю его. Бакенбарды выдают его с головой. Детектив Хью МакКриди может быть одет как рабочий, что бесконечно далеко от его обычного щегольства, но стоит взглянуть на эти роскошные бакенбарды, и его узнаешь мгновенно.

— Поосторожнее, Дункан, — бормочет МакКриди, когда мы подходим ближе. — За вами хвост.

— Да, я знаю. — Грей оборачивается и кричит в темноту: — Спасибо за службу, парень!

Молодой человек выходит на свет и касается козырька кепки.

— Рад помочь, сэр. — Он оглядывает Маккриди. — Это ваш пациент? Сочувствую вашей беде, мистер. Страшное дело.

Грей подбрасывает парню еще одну монету, и тот исчезает в ночи.

— Моей беде? — переспрашивает МакКриди.

— Я сказал ему, что иду на встречу с пациентом, у которого «деликатный недуг». Не волнуйтесь. Я прихватил ваши ртутные пилюли.

МакКриди только и остается, что возмущенно запыхтеть.

— Ртуть? — переспрашиваю я. — Пожалуйста, скажите мне, что вы понимаете: ртуть не является медицински обоснованным методом лечения чего бы то ни было.

— Разумеется. В конечном итоге она убьет Хью, но дурная болезнь сделает это не менее успешно, а он, скорее всего, предпочтет яд. — Грей переводит взгляд на МакКриди и произносит с абсолютно каменным лицом: — Дурная болезнь — штука скверная.

— Которой у меня нет, — отрезает МакКриди.

— Само собой, — Грей поправляет перчатку, — чтобы подхватить её, нельзя вести жизнь монаха, томясь по…

МакКриди громко откашливается.

— Я привел вам Мэллори, — говорит Грей.

— Но не для того, чтобы положить конец вашему монашескому жилью, — вставляю я. — Извините.

МакКриди снова возмущенно пыхтит.

Грей качает голвой:

— Будьте осторожны. Мэллори сегодня в игривом настроении.

— Вы говорите обо мне так, будто я котенок, — замечаю я.

— Скорее как о маленькой тигрице, которая временно пребывает в благодушном настроении, но готова в любой момент выпустить когти и клыки, если мы примем её игры за что-то большее, чем минутную прихоть.

— Маленькая тигрица?

Он приподнимает брови:

— Это единственная часть моего описания, которая вызвала у вас возражения?

МакКриди снова кашляет:

— Я вижу, вы оба в ударе. Неужели это из-за предвкушения приключения?

— Да, я рада быть здесь, даже если чувствую себя немного… — Я опускаюсь в глубоком реверансе и заискивающе смотрю на них: — Пожалуйста, сэр, будьте так добры, позвольте мне хоть немного отдохнуть от повседневных забот.

— Она чувствовала себя обделенной вниманием, — поясняет Грей. — Я говорил ей, что пока не случалось серьезных преступлений, для которых нам могла бы понадобиться её помощь.

— Только обычные кражи и побои, — добавляет МакКриди. — Если вам интересно помогать с таким…

— Да! О, да, пожалуйста!

Проходившая мимо женщина косится на нас и тут же отворачивается, увидев меня — наполовину согнувшуюся в поклоне перед двумя мужчинами и издающую восторженные возгласы.

МакКриди тихонько смеется. Грей, как обычно, ничего не замечает и продолжает:

— Это моё упущение. Я не хотел беспокоить вас мелкими правонарушениями. Теперь буду знать.

Не хотел «беспокоить»? Или просто не был готов работать со мной после того, что случилось в прошлом месяце?

МакКриди предлагает мне локоть:

— Идемте, моя красавица. Нас ждет пинта доброго стаута.

Я беру его под руку, и мы выходим на дорогу, оставляя Грея ждать в тени.

Глава Третья

Паб, как и большинство вещей в викторианском Эдинбурге, оказывается одновременно и тем, что я ожидала увидеть, и полной противоположностью моим ожиданиям. Мои визуальные представления о подобных сценах целиком сформированы Голливудом. Подозреваю, что — если только это не мегабюджетный фильм — где-то в съемочном павильоне существует стандартный «викторианский паб». Или, по крайней мере, чертеж такого места, в который художник-постановщик вносит пару правок. Насколько глубоко копали те первые дизайнеры? Да и как вообще можно это проверить? И что важнее для зрителя: аутентичное заведение той эпохи или то, что он ожидает увидеть?

Если паб расположен в таком районе, как этот, он обычно темный и грязный — и это вполне соответствует действительности. Темнота здесь от нехватки освещения: газовые фонари всё еще слишком большая роскошь для рабочего паба. Здесь светят только лампады и свечи, создавая колеблющееся зарево и дымное марево. Дым, кстати, помогает перебить запах, который, на удивление, пахнет не потом и несвежим дыханием, как я предполагала, а лимоном, розой и тем, что, как я теперь знаю, называют бергамотом.

В современном мире нам кажется, будто наши предки не замечали телесных запахов. Правда же, по крайней мере, в этот период, в том, что они их чертовски хорошо замечали. Хуже того, они считали это вонью так называемого «немытого плебса». Очевидным решением было бы мыло. Но в эпоху, когда мыло стоит дорого, а горячую — или хотя бы просто чистую — воду не так-то просто достать, решение становится неочевидным. Хотя викторианцы оказались гораздо чистоплотнее, чем я думала, они также используют уйму маскирующих ароматов. Именно их я здесь и чувствую, и лишь где-то на заднем плане пробивается реальный запах пота.

Публика тут смешанная. Основываясь на каких-то засевших в мозгу образах, я ожидала увидеть лишь нескольких женщин, большинство из которых были бы проститутками «по обстоятельствам». Как указывала Айла, число профессиональных ночных бабочек в таком районе невелико. В основном это просто женщины, готовые на это, если нужны деньги на койку в ночлежке… или на дозу… или чтобы накормить детей.

Хотя я и замечаю несколько дам, подходящих под это описание, в целом женщин здесь больше, чем я рассчитывала. Большинство просто наслаждается выпивкой, кто в одиночку, кто с подругами. Айла никогда не смогла бы позволить себе такого в нашем квартале. Здесь же тугие корсетные шнуры викторианской морали ослаблены, и женщины могут просто зайти пропустить по стаканчику, совсем как я у себя дома. Есть здесь и дети. Одни ждут родителей, другие просто околачиваются рядом — возможно, надеются на заработок или на то, что удастся обчистить карманы посетителя, который слишком пьян, чтобы что-то заметить.

Народу здесь прорва, этого не отнимешь. Столпотворение такое, что любой современный инспектор пожарного надзора схватился бы за сердце. Нам достается столик только потому, что кто-то как раз уходит, и МакКриди плечом оттесняет мужчину, который тоже вознамерился его занять.

Мы устраиваемся поудобнее и входим в роли, начиная флиртовать. К счастью, МакКриди парень, с которым флиртовать одно удовольствие. Красивый, умный, амбициозный, с тем прогрессивным складом ума, который бывает только у людей с добрым сердцем и широким кругозором. Будь Хью МакКриди моим коллегой-детективом на каком-нибудь учебном семинаре, я бы пофлиртовала с ним по-настоящему. Но сейчас случай иной.

Впрочем, благодаря тому, что с МакКриди мне комфортно, изображать флирт не составляет труда. Мы постоянно обмениваемся взглядами, улыбками и смешками, но если бы кто-то мог расслышать наш разговор, у него бы сложилось совсем иное впечатление.

— Вторая жертва часто посещала это заведение, — говорит МакКриди, наклоняясь вперед и накрывая своей ладонью мою.

Я отстраняюсь и шутливо шлепаю его по руке, а он ухмыляется на радость любым возможным зрителям.

— Несколько дней назад, — продолжает МакКриди, — этот человек, Эндрю Бёрнс, жаловался на боли в желудке, но отмахивался, мол, «просто нездоровится». Затем, позавчера вечером, ему стало явно хуже, и он рассказал приятелям, что жена приготовила его любимый пудинг.

— Угу. — Я хлопаю ресницами. — Рассказывайте дальше.

— Пудинг был очень сытный, и он боялся, что переел, оттого и живот крутит. Но ему не хотелось отказываться, ведь она потратила столько сил — и денег, — чтобы приготовить его любимое лакомство.

— Дайте угадаю. Сама она его не ела? Настаивала, что это всё для него?

— Он не говорил. Пока он пил, ему стало совсем худо. Одного из мальчишек, — он оглядывается, его взгляд падает на пару детей, — послали за женой Бёрнса. К тому времени, как она пришла, он уже был на улице, едва не теряя сознание от рвоты.

— И как она отреагировала?

— С раздражением, по словам свидетелей. Сказала, что он допьется до смерти, и она не собирается облегчать ему участь. И ушла прочь. Двое мужчин дотащили его до дома и уложили в постель.

— Его жена им что-нибудь сказала?

— К сожалению, эти двое не из тех, кто горит желанием общаться с полицией.

— Это подозрительно? — спрашиваю я с кокетливым смешком, наклоняясь ближе. — Или здесь это в порядке вещей?

Его губы трогает тень улыбки.

— В порядке вещей. В вашем времени иначе?

— Уверена, так во все времена. Значит, у вас проблемы с поиском свидетелей, готовых говорить.

— Именно.

— И поэтому мы здесь.

— Да.

— А что случилось после того, как миссис Бёрнс ушла?

— Те двое вернулись и говорили с другими посетителями, но наши свидетели не слышали, о чем именно. На следующий день одна из местных девиц, — его взгляд скользит по женщинам у стойки, давая понять, что речь о тех, кто торгует собой, — зашла к нему домой с бутылочкой желудочной настойки. Миссис Бёрнс её выставила. Устроила такой скандал, что соседка заинтересовалась, проскользнула в квартиру и заглянула в комнату Бёрнсов.

Когда я впервые услышала здесь слово «флэт», я запуталась. В современной Шотландии — как и в Англии — это означает то, что я бы назвала «квартирой». В викторианском Эдинбурге «флэт» — это целый этаж в здании, состоящем из жилых единиц, называемых «апартаментами», что, вообще-то, логичнее. А «тенемент» — это просто многоквартирный дом, а не обязательно трущобы.

Я уточняю:

— Значит, соседка проверила Бёрнса. И как он был?

— Мертв.

— А-а. И коронер, то есть полицейский хирург, постановил, что причина смерти — яд?

Маккриди бросает на меня выразительный взгляд.

— Верно, — исправляюсь я. — У вас же есть Аддингтон, а от него можно с уверенностью ожидать только одного: он подтвердит, что жертва действительно не дышит.

— Нет, один раз он и тут ошибся. Даже дважды, если считать тот случай, когда он вызвал Дункана забрать тело, а там никого не оказалось. Мы так и не выяснили, украли ли «труп», ушел ли он сам или он существовал только в воображении Аддингтона. В тот вечер он изрядно приложился к бутылке.

— Погодите, — говорю я. — Я знаю, что Аддингтон использует похоронное бюро доктора Грея для вскрытий, но я не видела там жертв этих отравлений.

— Потому что Аддингтон не проводил вскрытия.

Я моргаю, в упор глядя на него и забыв о флирте.

— Вы хоть понимаете, Мэллори, что когда вы так на меня смотрите, мне кажется, будто вы судите нашу полицейскую систему и находите её совершенно никчемной?

— Она… в процессе становления.

Он резко смеется и хлопает меня по руке.

— Можете не осторожничать. Я и сам признаю несовершенство нашей системы.

— Но она правда развивается. У вас за плечами всего лет пятьдесят опыта работы в полиции. В моем мире — сотни лет, и даже тогда многое требует капитального ремонта.

Он становится серьезным.

— То есть мы никогда не научимся делать всё правильно?

— Научимся, — говорю я с большей уверенностью, чем обычно чувствую. — Но вы сказали, что вскрытия не проводились, потому что Аддингтон и так знает, что это яд. Откуда? — я заминаюсь. — Это проба Марша? У вас же она уже есть, верно? Ну, тест на наличие мышьяка?

Маккриди всплескивает руками.

— Есть какой-то тест, и, полагаю, Аддингтон его провел, потому что вынес вердикт: мышьяк. Это всё, что мне известно.

— А мы можем попросить доктора Грея осмотреть…

Меня прерывает голос за плечом. Мы оба замираем, как гончие, почуявшие след. Только вместо запаха это слово.

Яд.

Я начинаю размахивать руками, будто рассказываю какую-то историю, и хотя мои губы шевелятся, я не произношу ни звука. Вместо этого мы всё внимание устремляем на голос позади меня.

— Говорю тебе, это она отравила пудинг. Все об этом знают. Если бы полиция потрудилась её поймать, они бы забрали пудинг прямо из её ледника на анализ.

— А они могут так сделать?

— Ты что, не читал про то дело в Англии в прошлом году? Скотленд-Ярд заподозрил, что яд был в шоколаде, они его проверили — и вот тебе на: битком набит мышьяком.

Я кошусь на МакКриди, но он весь ушел в себя: взгляд остекленел, он полностью сосредоточен на подслушивании.

К первым двум спорщикам, обсуждавшим, являются ли полицейские бездарями или им просто плевать, присоединяется третий.

— Это точно был пудинг, — заявляет новичок. — И вы ведь знаете, почему её до сих пор не арестовали? — Он не ждет ответа. — Они действуют хитро. Наблюдают. Ждут, когда миссис Бёрнс побежит к тому, кто снабдил её ядом. И тогда они вздернут их всех разом.

Я снова смотрю на МакКриди. На сей раз он отвечает мне ироничным пожатием плеч — мол, план-то неплохой… если бы они и впрямь верили в существование ядовитой сети.

А может, она существует? О, я понимаю, почему Айла ощетинилась при одной мысли об этом. «Отравительница» — слишком удобный ярлык, который легко навесить на женщину-химика. Мол, она не «настоящий» ученый, а просто варит яды на продажу таким же порочным бабенкам.

Но вот в чем штука: разве сама городская легенда о ядовитых сетях не могла натолкнуть кого-то на мысль создать такую сеть на самом деле?

Троица продолжает болтать. Пустые домыслы, никакой конкретики в их рассказе нет, и я уже начинаю закипать от досады, как вдруг улавливаю другой разговор — на этот раз за спиной МакКриди.

За соседним столиком сидят две женщины, склонив головы друг к другу. Я не могу разобрать, кто именно говорит. Я вообще едва слышу их сквозь общий гул.

— Слыхала, она взяла зелье у Королевы Маб.

— У кого?

— У Королевы Маб, там, в… — остальное тонет в шуме.

— А она продает?.. — голос женщины стихает, и я ловлю обрывок незнакомого слова.

— Продает. У тебя какой срок?

— Прошлый месяц пропустила. По утрам совсем худо.

— Сходи к Королеве Маб. Она всё поправит. Скажешь, что от меня. Только поспеши, пока полиция её не накрыла.

Снова шепот. Когда я смотрю на Маккриди, он слушает с предельным вниманием, нахмурив брови. Я наклоняюсь и шепчу:

— Вы поняли, куда идти?

Он качает головой.

Женщины встают из-за столика. Я перевожу взгляд на МакКриди.

— Пора идти, дорогой? — громко говорю я.

Он приобнимает меня за талию, и мы следуем за женщинами на улицу. Я надеюсь, что они задержатся, чтобы попрощаться, и та, что давала советы, повторит адрес. Ну или хотя бы станет ясно, которая из них собирается к Королеве Маб. Но они просто выходят и, кивнув друг другу на прощание, расходятся в разные стороны.

Темноволосая идет налево по улице. Светловолосая сворачивает в переулок напротив паба. Мы с МакКриди замираем, хихикая и покачиваясь, будто выпили гораздо больше, чем по полпинты эля.

— Разделимся? — шепчу я. МакКриди колеблется. — Вы поняли, кто из них что говорил? — спрашиваю я.

— Нет, но…

— Если вам будет спокойнее, когда я прикрываю вашу спину, так и скажите.

Он бросает на меня притворно-строгий взгляд. Я достаю выкидной нож Катрионы. Он закатывает глаза. Затем замечает что-то впереди по дороге и расслабляется. Я оборачиваюсь и вижу Грея, который наполовину высунулся из-за угла между зданиями.

— Хорошо, — говорю я. — Вы с доктором Греем идите за темноволосой. Район не самый паршивый, но подстраховка не помешает.

— Буду откровенен: я бы предпочел видеть рядом с собой офицера, но раз уж его нет, я пойду за темноволосой девицей — она направляется в сторону более приличной части города. А вы с Дунканом идите за светловолосой. Похоже, она держит путь в такие дебри, куда я бы и в одиночку побоялся сунуться.

Я вздыхаю.

— Ладно. Будь по-вашему, мистер Рациональность.

— Вы еще спасибо мне скажете, — заявляет он. — За то, что втянул вас в авантюру, от которой вы, подозреваю, получите массу удовольствия, хоть и не признаетесь в этом.

Я прослеживаю за его взглядом, направленным на Грея, и прищуриваюсь.

— В авантюру?

— Ну, конечно, это же шанс встретить опасность и приключения, — говорит он. — А вы о чем подумали?

Он касается козырька шляпы и пускается вслед за темноволосой женщиной. Я сворачиваю на темную улицу, куда ушла блондинка. Прохожу шагов десять, прежде чем мощеная мостовая обрывается и впереди вырастает узкая аллея. Я замедляюсь, давая Грею возможность догнать меня.

— Мы что, идем туда? — спрашивает он. — Видимо. Мы…

Он уже решительно шагает вглубь аллеи. Нам нужно войти в кромешную тьму посреди ночи? Ну, ладно. Пояснения не требуются.

Я качаю головой. Не я одна здесь буду наслаждаться «шансом встретить опасность и приключения». Ладно, не я одна.

Глава Четвертая

Я подхватываю юбки и бегу за Греем. Когда я ровняюсь с ним, он, не оборачиваясь, машет рукой, призывая держаться ближе.

— Да, — говорит он. — Будьте рядом. Так безопаснее.

— Безопаснее для меня? — уточняю я. — Или для парня, который рванул в эту подворотню, даже не дождавшись объяснений?

— Я полагаю, что причина есть. И также полагаю, что она веская. Хотя вы и склонны искать приключений на свою голову, вы не безрассудны. По крайней мере, не сверх меры.

— Сэр, позвольте предложить: я пойду первой? — говорю я. — Поскольку нож у меня. И поскольку я бы предпочла, чтобы сзади меня не лапал кто-то, кому я кажусь прелестным созданием.

— Это зависит от того, — отвечает он, — собираетесь ли вы и дальше издеваться надо мной, называя «сэром».

— Это не издевка. Это признание того, что вы выше меня по положению.

— В вашем обличье Катрионы — возможно. А был бы я таковым в вашем мире?

— М-м, сложный вопрос. Вы лучше образованы, и ваша семья несколько богаче.

— Другими словами, мы бы занимали примерно одну и ту же социальную ступень.

— Да, но сейчас я в роли Катрионы. Обращение «сэр» — это напоминание для меня самой. Если вас это бесит, буду называть вас «доктор Грей».

— В то время как я называю вас по имени? Наедине вы называете Айлу по имени. Разве в вашем мире вы бы не называли меня Дунканом?

— Наши голоса разносятся по всей округе. Я иду впереди.

Я прохожу мимо него, а он бормочет вслед:

— Сочувствую я человеку, который решит лапнуть вас сзади, приняв за прелестное создание.

— Я всё слышала! И вообще-то я очень даже прелестная, по-своему. А теперь — ш-ш. Мы ведем слежку.

Мы говорим приглушенно — в этом темном и безмолвном месте достаточно шепота. Далеко впереди слышен перестук каблуков нашей цели. Она движется быстро. Мы прибавляем шагу, прекращаем разговор, и я стараюсь ступать бесшумно.

Клоуз разочаровывает. В такой темени это место кажется идеальным для грабежа — вроде того, что пытался провернуть тот парень чуть раньше. Но этот проход слишком узкий: нападающему негде спрятаться так, чтобы жертва об него не споткнулась. Молодая женщина, за которой мы идем, явно знает эти места и понимает, что, срезая путь здесь, она почти не рискует.

Она доходит до конца прохода и сворачивает налево. Я спешу следом, осторожно выглядываю и тут же замираю: из тени выскальзывает мужчина и пристраивается за женщиной.

Позади меня Грей раздраженно фыркает. Я оглядываюсь и вижу, как он, прищурившись, буравит взглядом новоявленного преследователя.

— Два варианта, — шепчу я. — Можем идти следом и вмешаться, если он начнет приставать, а можем устроить сцену и попытаться его спугнуть.

— Второе.

Я улыбаюсь ему:

— Отличный выбор.

Я беру Грея под руку, и мы продолжаем путь вверх по склону. Женщина и её «хвост» сворачивают направо, скрываясь из виду. Я ускоряюсь, Грей не отстает. Как только мы поворачиваем за угол, я издаю звонкий смешок и картинно спотыкаюсь. Женщина не обращает внимания, но мужчина оглядывается.

Я приваливаюсь к Грею:

— Дорога ужасно неровная. Я на ногах-то едва стою.

— Думаю, дело не в дороге.

Я шутливо шлепаю его по плечу:

— Вы намекаете, что я набралась, сэр?

— Я ни на что не намекаю.

Мужчина бросает на нас раздраженный взгляд, и тут я узнаю его: он был в пабе. Один из тех, кто рассуждал о ядовитой сети. Совпадение? Или он тоже подслушал разговор тех женщин?

Я вырываюсь из рук Грея и вышагиваю вперед, задрав нос.

— Если вы такого обо мне мнения, сэр, то боюсь, сегодня вам придется коротать вечер в одиночестве!

Грей хватает меня за талию и подхватывает на руки, я вскрикиваю от неожиданности, и в этом крике лишь половина игры.

Грей приглушенно смеется:

— Я думаю, ты очаровательно подшофе, дорогая. Это придает твоим щекам такой нежный румянец.

— А ну поставь меня, ты… ты… — я не заканчиваю фразу, просто потому что не уверена, какое ругательство уместно для этой эпохи.

Грей продолжает идти, удерживая меня на вытянутых руках перед собой.

— Ты уверена, милая? Похоже, ты совсем не можешь стоять. Я лишь помогаю.

— Это уже какое-то рукоприкладство!

— Разумеется. Ведь я прикладываю руки, чтобы ты не упала.

Я издаю вполне искренний смешок, который тут же превращаю в девчоночий визг, и начинаю брыкаться. Мы, наконец, привлекли внимание молодой женщины. Заметив мужчину за своей спиной, она резко останавливается. Затем разворачивается, собираясь бежать, и преследователь бросается в атаку.

— Черт возьми, — бормочу я, когда Грей ставит меня на землю.

Он срывается с места вслед за ними. Я плетусь в хвосте, юбки мешают, я пытаюсь подхватить их повыше, но только путаюсь в бесконечных слоях ткани и едва не падаю.

Когда я пробегаю мимо очередного дома, из дверного проема кто-то вылетает. Я разворачиваюсь, собираясь выхватить нож, но обнаруживаю, что чья-то рука уже вцепилась в мои проклятые юбки. Мне удается выпустить ткань, сохранив нож в руке, но эта заминка в долю секунды лишает меня преимущества, которое я получила, заметив нападавшего.

Меня хватают за руки. Я со всей силы бью локтем назад и слышу удовлетворенный выдох боли. Тут же другая пара рук хватает меня за ноги и поднимает в воздух.

Я рычу, лягаясь и отбиваясь. Каждое движение — это борьба с корсетом. Проклинаю себя за то, что не уделяла больше времени тренировкам по рукопашному бою в полной викторианской экипировке. Мой ботинок впечатывается кому-то в живот, я замахиваюсь для более мощного удара в ту же точку. Мужчина матерится, я бью снова. Нащупываю фиксатор на ноже и нажимаю. Клинок вылетает. Очередной удар ботинком — и человек, державший меня за ноги, теряет хватку. Я опускаю ноги на землю и одновременно полосую ножом. Есть контакт. Нападавший взвывает.

Поймав равновесие, я отскакиваю назад, выставив нож. Двое мужчин смотрят на меня. Затем друг на друга, словно взглядами решая: «Ты её хватай». Они так сосредоточены на потаскушке с ножом, что не замечают человека, выросшего прямо у них за спиной — человека, который выше их на полголовы.

Грей — почти небрежно — протягивает руку и приподнимает одного за воротник. Затем разворачивает его и с тем же невозмутимым видом отвешивает идеальный правый хук. Мужчина отлетает на землю. Мы оба делаем шаг ко второму.

Мне хочется верить, что второго парня напугал мой занесенный нож. Или бешеный блеск в моих глазах. Но будем честны: он на меня даже не взглянул. Он был слишком занят, пялясь на массивную тень рядом со мной.

Мужчина косится в сторону улицы, куда убежала женщина, преследуемая «хвостом». Секундное колебание. И он пускается наутек в противоположном направлении.

Его напарник, пошатываясь, поднимается с земли. Грей хватает его за рубашку и впечатывает в стену с таким глухим стуком, что я невольно морщусь.

Грей не произносит ни слова. Даже не приближает лицо к лицу врага, чтобы испепелить его взглядом. Он просто прижимает его к стене секунды на три, а затем отшвыривает в сторону и машет мне — пора догонять сталкера той женщины.

На этот раз Грей жестом пропускает меня вперед. Сам он оглядывается на побитого противника, который всё еще пытается собраться с силами на земле.

— У них ножи! — орет тот. — У обоих!

С этим криком он дает деру. Мы с Греем обмениваемся взглядами. Ясно: на меня напали не случайно. Нас просто отвлекали, чтобы преследователь мог зажать женщину в угол.

— Бегите вперед! — кричу я на бегу. — В этих чертовых юбках я быстрее не смогу!

Грей не обгоняет меня, и я подавляю желание рявкнуть, что вполне способна сама о себе позаботиться. Но дело не в этом. Если бы напали на него, я бы тоже не отошла ни на шаг.

Бежать приходится недолго. Свернув на одну улицу, а затем сделав петлю назад, мы слышим голоса во внутреннем дворе. Я замедляю шаг, чтобы прислушаться.

— Я слышал, как ты болтала о Королеве Маб, — говорит мужчина. — Ты знаешь, где живет эта ведьма.

— Я сказала это один раз и повторю снова, сколько бы ты меня ни бил. Единственная Королева, которую я знаю, сидит на английском престоле. И это не моя королева, что бы там ни гласил закон. Моя — вон в том замке.

— Я слышал, ты поминала Королеву…

— Ты ошибся.

— Нет, не ошибся, — настаивает он.

— Если ты хочешь бесплатной забавы, угрожая сдать меня за государственную измену, то лучше веди меня прямо в полицейский участок. Потому что я своей благосклонностью не торгую, и уж точно не стану дарить её таким, как ты.

— Я о Королеве Маб. О ведьме. Об отравительнице.

Мы ныряем в клоуз, ведущий во внутренний двор. Я осторожно выглядываю из-за угла. Женщина смотрит на мужчину, изображая полнейшее недоумение. Как коп, опросивший сотни свидетелей, я вижу, что она переигрывает. Но не уверена, что он это понимает.

— Ты называешь английскую королеву отравительницей? Ведьмой? — Женщина усмехается. — Похоже, не мне стоит беспокоиться о том, что придется заглянуть в туалет Калкрафта.

Я смотрю на Грея и выгибаю бровь. Он наклоняется к моему уху:

— Уильям Калкрафт. Городской палач.

Спор продолжается, мужчина злится всё сильнее. Я шепчу Грею план, он кивает. Я уже собираюсь выйти, когда мужчина снова дает женщине пощечину — удар такой силы, что я вылетаю из укрытия быстрее, чем планировала.

— Это еще что такое? — цедит мужчина, суживая глаза. Он смотрит мне за спину.

— Твои приятели заняты моим кавалером, — говорю я. — Похоже, он не в состоянии оплатить мои услуги, вот я и подумала, может, ты захочешь?

— Что? — Его лицо перекашивается.

Я киваю на молодую женщину:

— Она, похоже, не в восторге, а я — очень даже. Полкроны за полчаса? — Я делаю шаг к нему. — Это будут лучшие полкроны, что ты когда-либо тратил.

Он тупо смотрит на меня в замешательстве. Я делаю еще шаг, тряхнув кудрями, и тут молодая женщина изо всех сил толкает его. Он спотыкается, и она бьет его кулаком прямо в живот. А затем дает деру.

Это совсем не то, что мне нужно — мне надо с ней поговорить. Я кошусь на Грея. Хочу, чтобы он занялся парнем, пока я бегу за девчонкой, но не успеваю ничего сказать: кто-то орет: «Нож!»

Думаю, это дружки того типа. В конце концов, один из них предупредил, что у нас обоих якобы есть ножи. Лишь через долю секунды я осознаю, что голос звучит моложе, чем у тех двоих, с которыми мы дрались.

Я отпрядываю в последний момент, едва избежав удара в живот. Лезвие всё равно цепляет платье. Из-за этого и минутного замешательства я не успеваю выхватить свой нож. К тому же он запрятан черт знает где — мои проклятые карманы такие огромные, что туда влезет целый обед для пикника, включая вино.

Отступая под натиском, я инстинктивно лезу за ножом, и рука теряется в необъятных складках ткани. Пока я пытаюсь нащупать клинок, парень снова замахивается. Я уворачиваюсь, но врезаюсь в стену. Ухожу от следующего выпада, и вот теперь выкидной нож у меня в руке, но противник уже вне досягаемости, он переключился на новую и, по его мнению, куда более серьезную угрозу: Грея.

Грей встречает противника с ножом, просто подняв кулаки. Парень издает издевательский смешок. Он делает выпад, и в мгновение ока Грей перехватывает его руку, нож с грохотом падает на землю. Пока Грей ловко прижимает парня к стене, я подавляю желание зааплодировать.

— Я за девчонкой, — бросаю я и срываюсь на бег.

Не успеваю я сделать и трех шагов, как за углом дома, где прятался Грей, мелькает тень — в паре футов от места, где он стоит спиной к углу. Тот же молодой голос выкрикивает: «Берегись!»

— Дункан! — кричу я, бросаясь назад.

Я слишком далеко, чтобы перехватить нападающего, а Грей слышит нас слишком поздно. Один из тех, кто напал на меня раньше, вылетает из тени с разбитой бутылкой в руке. Он замахивается на Грея. Тот блокирует удар, но парень, которого он прижимал, изворачивается и толкает его прямо на новоприбывшего. Грей спотыкается, и этого мгновения хватает, чтобы человек с «розочкой» полоснул его снова.

Я вонзаю нож в бок нападавшему. Лезвие едва пробивает его чертов пиджак, жилет, рубашку и нижнюю сорочку. Не только женщины здесь носят на себе «капусту» из одежды.

Впрочем, тычка хватает, чтобы мужчина отпрянул. Грей хватает его за руку, я забираю бутылку и швыряю её в стену вдребезги. Грей топает ногой, словно давит насекомое, — первый парень как раз тянулся за своим ножом, и Грей наступает прямо на него.

Грей отпускает второго, и я наступаю на того с выкидным ножом. Он косится на осколки бутылки, прикидывая, сойдет ли какой-нибудь за оружие. И тут видит еще одну фигуру, выходящую из тени. Это тот паренек, что пытался нас грабануть.

Мальчишка похлопывает дубинкой по ладони, и парень решает, что с него хватит. Удирает. Прежде чем я успеваю повернуться к Грею, его противник делает то же самое, выметаясь со двора.

Грей стоит неподвижно, кулаки всё еще сжаты, словно он ждет нового удара. Затем он морщится, и я вижу, как ярко-алая кровь пропитывает его белую рубашку.

Глава Пятая

— Доктор! — выкрикиваю я, подлетая к Грею. Я уже собиралась сказать «доктор Грей», но вовремя заметила, что парень всё еще здесь, и благоразумно не стала называть фамилию.

Грей упирается рукой в стену и морщится, похоже, скорее от раздражения. Он смотрит на залитую кровью рубашку, и его недовольство только растет.

— Доктор? — говорю я. — Сядьте. Пожалуйста.

— Я в полном порядке.

— Сядьте, пока не упали.

Раздраженный взгляд переключается на меня.

— Я не собираюсь… — Он кривится, подавляя явную вспышку боли.

— Тогда сядьте, чтобы я могла вас осмотреть.

— Вы что, здесь врач?

— Нет, но…

— Ступайте за той женщиной, — бросает он. — Берегите…

Он снова морщится, на лбу выступает пот. Я хватаю его за руку и силой усаживаю на землю.

— Она ушла, — говорю я. — И вы тоже можете «уйти», если я вас оставлю.

— От неглубокого пореза не умирают. По крайней мере, если не занести инфекцию.

— Что в этом времени происходит с пугающей скоростью, если не помыть руки перед лечением.

— Единственный случай, когда я не мою руки — это работа с трупом: пациенту уже плевать на заразу. И я совершенно уверен, что ваши руки тоже не стерильны.

— Да неужели? — Я стаскиваю перчатки. — Вы думали, я натянула их сразу после чистки горшка? Мои руки чистые — отдраены до костей.

Движение сбоку заставляет меня вздрогнуть. Я так увлеклась Греем, что забыла: мы здесь не одни. Парень делает шаг вперед, пока я расстегиваю окровавленную рубашку Грея.

— Спасибо за предупреждение, — говорю я.

— Крона, которую дал твой господин, того стоила, — отвечает он. — Но её было маловато, чтобы я ввязывался в драку на ножах.

— Я без сарказма. Я правда ценю предупреждение. Как долго ты за нами шел?

— Вы же за это и заплатили, разве нет?

Я бросаю на него взгляд. В этот момент он проходит через полосу света, и я прищуриваюсь. Он выше меня, жилистый и худой, как я и заметила раньше, но что-то в его профиле заставляет меня присмотреться внимательнее. А голос, он звучит заметно ниже, чем тот выкрик, которым он нас предупредил. Я была уверена, что это юноша; теперь я в этом не так убеждена. Впрочем, ведет он себя как парень, так что я отбрасываю эти мысли. Не моё дело.

Грей подает голос:

— Я заплатил тебе, чтобы ты шел за нами до встречи с пациентом, после чего велел проваливать.

— Да неужели? — Парень покачивается на пятках. — Должно быть, я этот момент пропустил.

— Ты пошел за нами из любопытства, — вставляю я. — Хотел узнать, что мы замышляем.

— Отчасти из любопытства. — Он улыбается. — Отчасти от скуки. Не могу сказать, что жалею о своем решении.

Я осматриваю рану Грея. Это ни разу не «неглубокий порез». Его полоснули дважды. Первый удар пришелся на руку, где его защитил пиджак. Но он расстегнул его перед дракой и так и оставил. Стекло задело его выше выреза жилета и вошло достаточно глубоко, чтобы оцарапать грудину.

— Ну и сколько мне осталось жить, доктор? — сухо спрашивает он. Я награждаю его свирепым взглядом. — Не смертельно? — уточняет он. — Какая неожиданность.

— То, что рана не смертельна, не значит, что она не серьезна. Тут нужны швы.

— И этот вывод основан на скольки годах медицинского образования?

— Этот вывод основан на наличии у меня двух исправных глаз.

Паренек прыскает.

— Ну и парочка. Боюсь, она права, доктор Грей. Рану надо бы заштопать.

— Вот, — говорю я. — Второе мнение от того, у кого тоже есть два… — Я вглядываюсь в пацана. — Как ты его назвал?

Он прислоняется спиной к закрытой витрине лавки.

— Доктор Грей. Гробовщик. Это же он, верно? Потому я за вами и пошел. Когда он назвался врачом, я вспомнил, как друг рассказывал про доктора-гробовщика, который выглядит как…

Парень кивает в сторону Грея.

— Без обид, сэр, но таких франтов, как вы, тут немного. И дело не в том, что вы лихо машете кулаками. Вы одолжили моему другу фунт, чтобы он мог выкупить тело отца из мертвецкой. Вы были там по делам с каким-то типом, который звал вас доктором. Другу это показалось занятным, учитывая вашу… — он касается своей щеки. — Снова — без обид. Ему просто это запомнилось, и он рассказал мне. В основном для того, чтобы, если я вас увижу, я узнал адрес, куда вернуть долг, вы ведь не сказали, куда прислать деньги.

Пока парень болтает, я очищаю рану Грея как могу. Грей отвечает, что долг его друга погашен, они еще о чем-то говорят, но я не вслушиваюсь. Я занята тем, что пытаюсь снять одну из своих нижних юбок. Этот маневр они замечают оба — в основном потому, что я сижу на земле и борюсь с тканью, задрав основные юбки до колен.

— Отвернитесь, если не хотите любоваться моими панталонами, — бормочу я. — Мне нужна тугая повязка.

— Чего-чего? — переспрашивает парень.

Я, наконец, выдираю одну из нижних юбок. Затем вспарываю её выкидным ножом и отрываю полосу, которую оборачиваю вокруг раны.

— Наконец-то, — вздыхаю я, — хоть какая-то польза от всех этих слоев.

Парень усмехается:

— Странная ты, а? — Он вскидывает руки. — И это не оскорбление. Я не против странностей. Так жизнь интереснее.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Уж это точно.

Он ухмыляется и подмигивает так, будто понял мой намек на его маскировку под мужчину, и его ничуть не беспокоит, что я его раскусила.

Я заканчиваю затягивать повязку.

— Должно продержаться, пока не доставим вас к врачу. — Грей откашливается. — В кабинет врача, — исправляюсь я. — Туда, где есть инструменты, чтобы вас зашить. Я смотрю на парня: — Есть тут поблизости кто-то надежный? Мы заплатим.

— О, я и не сомневаюсь, что вы заплатите. Но в этой части города врачи не живут. Разве что те, чье главное умение — поставлять доктору Грею новых клиентов.

Тут он прав. Вряд ли в этом районе найдется дежурная клиника или травмпункт.

— Я могу идти, — заявляет Грей. — А значит, я могу вернуться домой и заняться собой сам. — Он поднимается, застегивая рубашку. Затем натягивает пиджак и застегивает его на все пуговицы, скрывая кровь. — Вот так.

Я указываю на его рукав, вспоротый ножом. Он поворачивает руку, скрывая прореху с глаз. Затем я тычу пальцем в его воротник, запачканный кровью, пока я пыталась остановить кровотечение. Он ворчит и поправляет лацканы.

— Я бы на вашем месте не слишком переживал, сэр, — говорит парень. — Здесь все решат, что вы сняли этот шикарный пиджак и рубашку с покойника в переулке.

— И то верно, — поддакиваю я. — Да вы и так обычно ходите с каким-нибудь пятном крови на одежде.

— Это чернила.

— И кровь тоже. Думаю, вам стоит прибавить жалованье прачке. Я даже знать не хочу, чем она отстирывает ваши сорочки.

Грей свирепо смотрит на меня, снова поправляет воротник и оглядывается. Я перехожу улицу и подбираю его цилиндр, валяющийся в дверном проеме. Да, настоящий цилиндр. Такова мода, и, признаться, это выглядит не так нелепо, как я думала. По крайней мере, не на Грее. Он проводит рукой по темным волнистым волосам, чем только сильнее их взлохмачивает и размазывает кровь по лбу.

Я смотрю на парня и вздыхаю.

— Всё равно он выглядит куда лучше большинства франтов, что забредают в наши края, — вполголоса бормочет тот. — Хотя тот тип, с которым вы встречались раньше… — он издает короткий свист. — Если у него и правда нет дурной болезни, я бы не отказался от знакомства.

— Знакомства с кем? — переспрашивает Грей, видимо, поймав последнюю фразу.

— С кэбом, — быстро говорю я. — Нам нужно доставить вас домой как можно скорее.

— Кэб в этих краях? В такой час? — Парень качает голвой.

— Нет, — отрезает Грей. — Такому экипажу я доверяю еще меньше, чем местному лекарю. К тому же нам нужно сообщить Хью, что мы потеряли след.

— Точно, — подхватывает пацан. — Вы же шли за той девчонкой.

Я вопросительно смотрю на Грея. Тот пожимает плечами, и я решаюсь:

— Мы ищем то же, что и те люди. Королеву Маб.

Его брови ползут вверх, а взгляд опускается к моему животу.

— Если тебе нужно избавиться от незваного гостя, лучше поговори со своим кавалером. Доктор уладит это дело почище любого аптекаря.

— Он мне не кавалер, — отрезаю я. — Он мой наниматель.

Брови парня взлетают еще выше.

— Да неужели?

— Всё сложно. И нет, мне не нужен абор… мне не нужно ни от чего избавляться. Мы… — Я прикидываю варианты и снова кошусь на Грея. Тот лишь опять пожимает плечами, что я продолжаю трактовать как разрешение говорить что вздумается.

— Мы обеспокоены тем, что местные могут счесть Королеву Маб лицом, причастным к недавнему отравлению, — чеканю я. — Доктор Грей работает с полицией, и мы боимся, что люди решат устроить самосуд. После того, что случилось пару минут назад, это кажется более чем вероятным.

— Странно ты выражаешься, — замечает малый.

Грей откашливается:

— У моей помощницы обширный и разнообразный словарный запас, включающий слова и обороты, более характерные для её родины.

Юноша хмурится:

— Да ты кажешься еще большей шотландкой, чем я.

— Я много кем кажусь, — парирую я. — Но нет, я не местная. А вот Королева Маб, как я слышала, здешняя.

Он ухмыляется:

— Ловко ты нас вернула к теме. Нет, Королева Маб тоже не отсюда. И нет, я не скажу, где её найти, но я передам ей ваше предупреждение, чтобы она была настороже.

— Было бы лучше, если бы она поговорила с полицией, — настаиваю я.

— После разговора с полицией никогда не бывает «лучше».

Грей берет инициативу на себя и пытается убедить парня, пока я обдумываю ходы. Этот малый не выдаст Королеву Маб, а мне позарез нужно доставить Грея домой и нормально обработать раны.

— Передайте Королеве Маб, что мы хотим с ней поговорить, — вставляю я. — Доктор Грей живет на Роберт-стрит, двенадцать. Еще она может поговорить с детективом Хью МакКриди, но я бы не советовала ей соваться в полицейский участок — на случай, если детектив МакКриди окажется не тем, на кого она там наткнется. Если она придет на Роберт-стрит или пришлет записку, она сможет встретиться с детективом там. И прежде чем отказываться, пусть разузнает о репутации МакКриди. Это может её убедить.

Парень внимательно разглядывает меня, и я не думаю, что его смущает мой выбор слов или манера речи; его смущает то, что я вообще не говорю как девчонка, которой кажусь. Здесь я не коп. Я девятнадцатилетняя девица в платье с оборками. Будь я хоть вдвое старше, я бы не смела так рассуждать, особенно когда мой босс стоит прямо тут и должен говорить за нас обоих.

Юноша переводит взгляд с одного на другую, и я подавляю желание смиренно отступить за спину Грея. Его молчание означает одобрение.

— Идет? — спрашиваю я.

— Предупредить Королеву Маб о возможных неприятностях. Предложить ей поговорить с детективом Хью МакКриди в доме доктора Грея на Роберт-стрит, двенадцать.

— Именно. Мы будем очень признательны за передачу сообщения.

Грей протягивает руку, зажав монету между большим и указательным пальцами.

— Весьма признательны.

Парень отмахивается от денег.

— Сделаю это в счет долга моего друга. Если у вас возникнут другие дела в этом районе, можете спросить меня в Хэлтон-хаусе.

— И кого же нам спрашивать? — уточняет Грей.

— Джека.

— Джека…

— Просто Джека.

— Мистера Джека? — пробую я нащупать почву.

Он ухмыляется:

— Довольно неуклюжий способ задать вопрос, который тебя на самом деле мучит. Я ждал от тебя большего.

— Я не задаю вопросов, которые касаются вашего личного дела. Я спрашиваю, чтобы знать, какое обращение вы предпочитаете. Мистер? Мисс? Он? Она? Или как-то иначе?

Ухмылка становится шире, и он касается козырька кепки.

— А вот это очень вежливый вопрос. Спасибо. Предпочитаю просто Джек. Что до остального — я использую «она», но не в обиде на «он», так как обычно именно это и предполагают, когда я выхожу в таком виде.

— Поняла, — киваю я. — Тогда доброй ночи, Джек, и спасибо за помощь.

Глава Шестая

Связаться с МакКриди — задачка не из легких. Я всегда думала, что до эпохи мобильников коммуникация была делом трудным, но, черт возьми, она почти невозможна в мире без сотовых, пейджеров, обычных телефонов и любых других электронных способов связи. Есть причина, по которой почту здесь приносят несколько раз на дню. Но в такой ситуации это не спасает. Нам нужно пробираться обратно в Новый город и надеяться, что МакКриди подтянется туда, как только освободится.

По дороге домой мне хочется обсудить дело. Мне не терпится послушать одну из лекций Грея по судмедэкспертизе… те самые, которые, кажется, не ценит никто, кроме меня. Но сегодня, как бы сильно я ни жаждала вникнуть в тонкости современной токсикологии, дискуссию приходится отложить. Грей в худшем состоянии, чем пытается показать. Его тяжелое дыхание меня беспокоит, вдруг удар повредил легкое? Он уверяет, что дело только в ребрах, но если ему трудно дышать, не стоит провоцировать его на лекции.

Вместо этого говорю я — на тему, в которой разбираюсь чуть лучше. Грей не упустил из виду подтекст моего финального разговора с Джеком. Ему любопытно, особенно учитывая то, как непринужденно я рассуждала о материи, на которую в этом мире наложено вето. Впрочем, Джек — далеко не первый встреченный им человек, который хотя бы изредка пересекает гендерные границы.

У каждого работника в доме Грея были трения с законом. Именно так они там и оказались. Айла предлагает работу тем, кто готов начать жизнь с чистого листа, а МакКриди подыскивает кандидатов. Я знаю не все истории, но знаю историю Саймона, и Грей тоже её знает, ведь когда-то она была на первых полосах газет.

Саймон — гей. В Шотландии это юридически более приемлемо (здесь содомия никогда не считалась преступлением, караемым смертью), но если закон и туманен, то общественное мнение — нет. Быть геем здесь не принято открыто… если только ты не восемнадцатилетний пацан, у которого храбрости больше, чем здравого смысла. Саймон с другом любили наряжаться девочками и выходить в город в компании мужчин. Это местная субкультура, и у меня сложилось впечатление, что для Саймона это была скорее ролевая игра, а не тяга к женской идентичности.

Саймон попал в новости, когда его подставили, обвинив в убийстве друга и его любовника. Всё это случилось еще до моего появления.

Что касается нашего нового друга, Джек явно идентифицирует себя как «она», так что я перейду на этот пол. Гендерная ли она флюидность в чистом виде? Или просто решила, что в этом мире проще пробиваться в образе юноши? Не мое дело. Это просто тема для разговора, чтобы отвлечь Грея, пока мы не доберемся до Роберт-стрит.

Мы заходим в особняк через мьюзы. Грей заправляет своим похоронным бюро на первом этаже. Хотя никакой вывески нет, соседи знают об этом заведении, и не то чтобы в восторге, пусть даже ситуация была такой еще до их переезда. Я бы сказала — к черту их. Грей более миролюбив, и раз уж он ранен и перепачкан кровью, он заходит с черного хода.

Когда мы входим во двор, я вспоминаю одну из многих вещей, которые принимаю как должное в современном мире: освещение. У нас оно в бесконечном доступе, прямо под рукой. Если в наших домах есть углы, где трудно читать или разглядеть содержимое шкафа, — это просто следствие неудачного выбора ламп, что легко исправляется фонариком на телефоне.

В Эдинбурге 1869 года в таких домах, как у Грея, газовое освещение. Звучит круто, да? Так скажет любой, кто никогда не видел викторианских газовых рожков в деле. О, это в разы лучше свечей и масляных ламп (которые тут тоже в ходу), но неверный, резкий свет газа означает, что всё освещено неправильно: его всегда либо слишком много, либо слишком мало.

Другая проблема викторианского света в том, что он не такой дешевый, обильный и безопасный, как электричество. Это вопрос безопасности так же, как и комфорта. Если у заднего входа и висят фонари, их точно не оставляют гореть на всю ночь. Единственный свет исходит от луны, и его как раз хватает, чтобы разглядеть фигуру у задней двери.

Я предполагаю, что это МакКриди. Упустил цель и пришел сюда раньше нас. И всё же я замедляюсь и хватаю Грея за край пиджака. Грей продолжает уверенно шагать вперед, что убеждает меня в его правоте… пока не раздается шелест ткани нижних юбок.

Из дверного проема выходит женщина.

— Ключ, Дункан. Куда ты переложил ключ?

Даже в темноте я понимаю, что это не Айла. Да, эта женщина тоже высокая, и Айла могла бы произнести эти слова, но с нежным притворным раздражением. «Где же, мой дорогой рассеянный гений, ты оставил ключ на этот раз?» Но эти слова звучат резко, с истинным недовольством.

Женщина выходит на лунный свет. Она старше Айлы. Иссиня-черные волосы, статная фигура, красивое лицо и пронзительные голубые глаза. На долю секунды я задаюсь вопросом: не любовница ли это Грея, может, та самая таинственная леди Инглис?

Я нашла письмо от леди Инглис в своей комнате. Катриона украла его для шантажа — письмо было из разряда тех, что называют «корреспонденцией интимного характера». По сути, бывшая пассия Грея пыталась заманить его обратно в свою постель. Похоже, пока безуспешно, что вполне объясняет резкость в её голосе.

Но я не могу представить, чтобы женщина, знающая Грея, заявилась к нему домой вот так. Более того, присмотревшись, я замечаю в её лице что-то, что напоминает и об Айле, и о Грее.

Женщина щелкает пальцами.

— Дункан? Ты меня вообще слушаешь? — Она замолкает и переводит взгляд на меня. — Это твоя горничная? Ты что, и впрямь милуешься в конюшнях с прислугой? Даже не знаю, ужасаться мне или злорадствовать, что ты наконец-то свалился со своего пьедестала.

— Уверен, ты вполне способна ужасаться и злорадствовать одновременно, Эннис, — говорит он. И поворачивается ко мне: — Мэллори, это моя старшая сестра, Эннис.

— Единокровная сестра, — поправляет Эннис. — И я уже несколько раз видела твою мелкую прислугу. Итак, где ключ, Дункан? Если ты его переложил, чтобы я не могла попасть в собственный семейный дом…

— Я бы так не поступил. Если его нет там, где его держит Айла, значит, она забрала его с собой. Тебе нужно было просто позвонить в парадную дверь, Эннис.

— Я звонила, и эта горгона-экономка сделала вид, что меня не видит.

Очко в пользу миссис Уоллес.

Эннис поворачивается ко мне:

— Проваливай, девочка. У меня дело к твоему хозяину.

Я кошусь на Грея.

— Ты чего на него вылупилась? — рявкает она. — Я тебе приказала.

— Да, но он мой босс.

Её лицо темнеет.

— Я такой же твой босс, как и он, учитывая, что свое жалованье ты отрабатываешь, убирая мой семейный дом, а платят тебе из состояния моей семьи.

Я поворачиваюсь к ней спиной.

— Сэр? Нам действительно нужно заняться раной, которую вы получили.

— Раной? — Эннис прищуривается. — Так это свежая кровь, а не просто биологические жидкости, которые ты забыл смыть, прежде чем выйти в свет?

Я открываю рот, чтобы защитить его, но она в чем-то права, так что я лишь повторяю:

— Сэр?

— Мне стоит заняться раной, — признает он. — Возможно, придется зашивать.

— И совершенно точно — дезинфицировать, — добавляю я. — Бог знает, что было на той бутылке.

— Тебя ударили бутылкой? — удивляется Эннис. — Хочу ли я знать?.. Нет. Я не хочу знать, почему ты шныряешь по подворотням с горничной. Не хочу знать, почему тебя ударили. И не хочу знать, как эти две вещи связаны. Что до твоей раны, Дункан, раз уж ты не при смерти, ей придется подождать. Я не на твоем пороге в полночь ради светского визита. Мне нужна твоя помощь.

— Ему действительно нужно зашить… — начинаю я.

— Ты позволяешь ей так разговаривать? Перебивать тех, кто выше её по положению?

Грей мягко произносит:

— Полагаю, это ты её перебила, Эннис. Что же до того, кто выше, мы как раз обсуждали это раньше. Мы решили, что, поскольку Мэллори из семьи среднего класса, мы можем быть её нанимателями, но мы не выше её по социальному статусу. — Он запинается. — Ужасно звучит, будто мы можем быть выше по праву рождения в…

— Прекрати, — обрывает Эннис. — Ты начинаешь звучать в точности как матушка и Айла.

— Мне кажется, в таких вопросах я всегда звучал как матушка и Айла.

— Доктор Грей? — вставляю я. — Пожалуйста. Я беспокоюсь о вашей ране.

— А я беспокоюсь о своей жизни! — рявкает Эннис. — Которая в опасности.

Грей резко вскидывает голову:

— Твоя жизнь в опасности?

— Будет в опасности, когда меня арестуют за убийство мужа.

Во дворе воцаряется тишина. Мы с Греем переглядываемся, словно оба думаем, что ослышались.

— Убийство Гордона? — переспрашивает Грей.

— Он мой единственный муж, слава небесам.

— Гордон… мертв? — осторожно уточняет Грей.

— Еще нет.

Мы обмениваемся еще одним взглядом.

— Я… не понимаю, — говорит Грей.

— Ну еще бы ты не понимал. В одних вещах ты гений, но во всем остальном — сущая бестолочь.

— Эй! — вскидываюсь я, подаваясь вперед.

Грей вскидывает руку, предупреждая меня, и когда Эннис бросает на меня взгляд, он перехватывает его, едва заметным движением заслонив меня собой.

— Твой муж не мертв, — говорит Грей. — И всё же ты боишься, что тебя арестуют за его убийство. Ты пришла ко мне за советом, и я с радостью его дам. Если не хочешь быть арестованной за его убийство, тебе просто не стоит его убивать.

Он поднимает руку.

— Не стоит благодарности. Я всегда рад дать подобный совет члену семьи совершенно бесплатно. Мэллори? Идемте. Оставим Эннис наслаждаться вечером, свободным от убийств, и…

— Это должно быть остроумно, я правильно понимаю? — цедит Эннис.

— Мне показалось, что да, — бормочу я.

— Я не планирую убивать своего мужа, Дункан. Его уже убили. Просто он еще не осознал этого факта, упрямый осел.

Грей открывает рот, но она не дает ему вставить ни слова.

— Я пришла не за твоим советом. Я пришла, потому что мне нужно, чтобы ты вызвал своего дружка-детектива. Я бы и сама это сделала, да имя его никак не вспомню.

— Ты знаешь Хью с тех пор, как он еще в коротких штанишках бегал, Эннис.

— Неужели я обязана помнить имена друзей моего брата? Мой экипаж стоит в конце переулка. Мы заберем твоего друга, и вы вдвоем осмотрите моего мужа. Ты дипломированный врач, так что мой вызов будет выглядеть логично: я позвала тебя спасти ему жизнь. Я бы предпочла, чтобы ты этого не делал, но если твой друг решит, что мне действительно грозит арест в случае его смерти, тогда — так и быть — спасай.

— Спасти Гордону жизнь? — медленно переспрашивает Грей.

— Если уж придется. — Она смотрит в сторону темных мьюзов. — Хватит болтовни, иначе этот болван издохнет до нашего возвращения.

— Мне действительно нужно наложить швы, — говорит Грей. — Ступай вперед, я найду Хью, если только он…

Эннис всплескивает руками и решительно уходит, бросая на ходу:

— Единственный раз пришла к тебе за помощью, и вот что получила в ответ.

— Эннис, — он делает шаг вслед за ней.

Я ловко перехватываю его за руку. Я не хватаю и не держу его. Он мог бы продолжить путь за сестрой, если бы захотел, но от моего легкого прикосновения он замирает.

— Вы ведь знаете, где она живет? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Мы догоним её. Сразу после того, как займемся вашими ранами.

Глава Седьмая

Раны Грея обработаны, и мы в карете катим к дому Эннис. МакКриди с нами нет, а без него она может нас даже на порог не пустить. Грей оставил записку на двери нашего особняка — это, по сути, всё, что мы могли сделать. Ну, то есть, мы могли бы проверить, не заглядывал ли МакКриди к себе на квартиру, но не стали: в этом плане просьба Эннис лишена смысла.

Да что там, вся история Эннис лишена смысла, с какой стороны ни глянь. Если её муж при смерти, логично бежать к брату, у которого есть ученые степени и по медицине, и по хирургии. Но совершенно нелогично бежать к офицеру уголовной полиции… если только ты не прикончила муженька и не надеешься, что друг семьи поможет тебе избежать виселицы.

Если бы мой муж был на пороге смерти, а я бы дергалась, что меня обвинят в убийстве, захотела бы я видеть там знакомого детектива? Да. Не для того, чтобы он «всё замял», а чтобы быть чертовски уверенной, что дело ведут как надо. С этой точки зрения Эннис ведет себя логично. Вот только она викторианская леди, у которой умирает муж, и по этикету ей положено валяться на кушетке для обмороков, пока горничная сует ей под нос флакон с нюхательной солью. Но она этого не делает, потому что она — сестра Грея и Айлы: умная и хладнокровная. Кроме того, похоже, она не слишком убита горем из-за кончины супруга, что тоже способствует ясности ума. Но, само собой, это вряд ли поможет ей откреститься от обвинения в убийстве.

Пока мы возились с ранами, Грей решил, что не поедет искать МакКриди. Он просто оставил записку дома, предоставив Хью самому решать, как поступить. Очевидно, он не рискнул писать открытым текстом, что его сестру вот-вот обвинят в убийстве, поэтому использовал шифр, который они вдвоем придумали еще детьми. Что очень умно и в то же время совершенно умилительно.

Поскольку Эннис живет за городом, Грею пришлось разбудить Саймона. Его извинения могли прозвучать суховато, и еще пару недель назад я бы поставила ему это в упрек. Теперь я знаю лучше. У обеих сторон есть свои ожидания, и Саймон был бы сбит с толку или даже почувствовал бы себя неловко, если бы хозяин начал рассыпаться в извинениях за то, что поднял его среди ночи. Настоящее извинение — это лишние десять шиллингов компенсации за беспокойство; Саймону проще их принять, и он их точно оценит выше слов.

Сейчас мы в карете. Что касается того, почему здесь я, ответ прост: Грей подразумевал, что я поеду. Я помогла обработать его рану, а потом он предложил мне «привести в порядок свой туалет», пока он меняет рубашку. Иными словами — поправить прическу, платье и лицо после того, как я изображала потаскушку и отмахала пару раундов с налетчиками.

В тот момент я могла бы сказать, что предпочту остаться. Но я ни за что бы так не поступила. Он вовлек меня в свои сборы, и я с радостью подчинилась, хотя бы для того, чтобы выяснить, что, черт возьми, происходит с Эннис Грей.

С Эннис Лесли, точнее. В пути Грей объясняет мне, что это её фамилия по мужу. Вообще-то леди Эннис Лесли. Его сестра вышла за графа, что делает её графиней. Возможно, это объясняет, почему она называет Грея «единокровным братом» и обращается с ним как с дерьмом, но, судя по тому, что я слышала, Грей был источником позора для Эннис задолго до этого замужества.

В семье Грей четверо детей. Первые трое — «законные» отпрыски мистера и миссис Грей. А потом появился младший: доктор Дункан Грей. Однажды мистер Грей пришел домой со смуглым малышом и заявил, что это его сын, матери мальчика больше нет, и миссис Грей будет его растить. Та признала, что вина здесь лежит на муже, а не на ребенке, и воспитала Грея как собственного сына.

Что до остальных троих: Эннис — старшая. Потом идет сын, Лаклан, который умыл руки и в плане бизнеса, и в плане заботы о родственницах. Он свалил всё на плечи Грея и упорхнул… Куда? Зачем? Понятия не имею. Знаю только, что его нет рядом. Как и их матери.

Вопреки моим предположениям, миссис Грей жива-здорова и обитает в Европе. Когда её муж умер, она осталась на пару лет, чтобы помочь Грею освоиться в новой роли, а затем уехала за границу заниматься своими делами, что её дети — ну, Грей и Айла точно — полностью поддерживают. Там Айла сейчас и находится: гостит у матери.

Карета покидает Эдинбург, в такой час это не занимает много времени, улицы пусты, если не считать повозок с доставкой. Мы быстро выезжаем на проселочную дорогу и, отмахав миль пять, сворачиваем в аллею.

В викторианские времена мы в сельской Шотландии. В двадцать первом веке, я уверена, здесь пригород, а поместье давно нарезано на жилые участки. Уцелел ли главный дом на паре-тройке акров? Если да, он стоит целое состояние.

У семьи Грей есть деньги. Лесли же над ними парят. Это богатейшая элита, обладающая и титулом, и капиталом. Эннис очень удачно устроилась, несмотря на «семейный скандал» с отцом, притащившим домой бастарда на воспитание жене.

Путь от дороги до главного дома занимает не меньше пяти минут. Я говорю «главный дом», потому что замечаю и другие постройки, хотя слишком темно, чтобы понять их назначение.

Поместье напоминает мне те, по которым я ходила с экскурсиями вместе с бабушкой. Может, я даже была именно в этом? Спустя какое-то время все они сливаются в одно большое: «Представляешь, каково это — жить в таком месте?».

Нэн всегда говорила, что отлично это представляет — она бы в два счета стала одной из тех викторианских безумиц на чердаке, симулирующих помешательство просто ради того, чтобы получить отдельную комнату. Я не понимала, что она имеет в виду, пока не попала в викторианскую Шотландию.

При всей просторности особняка Греев в нем нет ни одного места, которое было бы по-настоящему приватным для Грея или Айлы. Библиотека, гостиная, даже собственные спальни — в любую секунду туда может кто-то вторгнуться: Алиса скользнет почистить камин, я постучусь узнать, когда подавать чай. Не поймите меня неправильно — я бы не отказалась, чтобы мне приносили кофе и свежеиспеченное печенье на завтрак. Но я бы предпочла, чтобы их оставлял курьер под дверью. Мой кондоминиум — моя личная крепость.

Дом, к которому подкатывает Саймон, достаточно велик для семьи из двадцати пяти человек. И даже без них тут хватит работы для штата слуг такого же размера. Современному человеку такая орава прислуги кажется непристойной демонстрацией богатства. Но теперь я понимаю: это образ жизни. Грею и Айле не нужны четыре постоянных работника и садовник на полставки. Отчасти это нужно, чтобы освободить время для их изысканий, но еще это вопрос обеспечения людей работой. Даже если Эннис движут иные мотивы, это огромное поместье дает заработок в мире, где альтернативой может быть только работный дом.

Грей просит Саймона высадить нас у бокового входа, подозреваю, им пользуются в основном для доставок и персонала. Я полагаю, он старается быть незаметным, но когда дверь открывает женщина в темном платье экономки с шатленом на поясе, он представляется: «Доктор Дункан Грей», — и на лице женщины не проскальзывает и тени понимания того, что перед ней кто-то, кроме заурядного ремесленника. Напротив, она суживает глаза, впившись взглядом в его лицо.

— Врач? — переспрашивает она.

— Да, — отвечает Грей с терпением человека, привыкшего к такому годами.

— Медицинский врач?

— Да. Меня пригласила сама леди Лесли.

Женщина не двигается с места, преграждая путь. Её взгляд падает на его саквояж, оценивает костюм, но снова возвращается к лицу и замирает, будто всё остальное не может перевесить эту часть уравнения.

— Вы иностранный врач? — уточняет она. — Говорите вроде по-нашему, по-шотландски.

Я подаюсь вперед, готовая покончить с этим бредом, но в этот момент из глубины коридора раздается голос:

— Мейбл, пожалуйста, впусти доктора Грея. Он не только врач, но и брат леди Лесли.

Мейбл отступает, выглядя еще более ошарашенной. Новоприбывшая — ровесница Эннис, но хрупкая и изящная: тонкие черты лица, каштановые волосы и идеальные губы «луком Купидона». Ей наверняка под сорок, но она потрясающе красива какой-то кукольной красотой.

— Дункан! — восклицает она. — Как чудесно тебя видеть. И теперь ты доктор Грей! Прекрасные новости. Я всегда знала, что твой ум далеко тебя заведет.

— С-Сара, — Грей спотыкается на имени. — Я не знал, что ты… — Он замолкает.

Сара улыбается.

— Не знал, что я снова в милости у Эннис? Да, я и сама удивлена. Потребовалось всего пятнадцать лет. Это, должно быть, рекорд для твоей сестры по преодолению обиды.

Грей мнется, а затем расправляет плечи, словно пытаясь скрыть неловкость.

— Прошло много времени.

— С того самого дня, как Эннис приняла предложение лорда Лесли, если быть точной. С твоей сестрой нельзя не соглашаться без риска нарваться на последствия. Но я правда рада тебя видеть, Дункан. Я ведь могу тебя так называть? Это было уместно, когда ты был школьником, но, возможно, сейчас уже нет.

— Нет, конечно, можно. Вы были… и остаетесь самой близкой подругой Эннис. «Дункан» — это нормально.

Я как можно тише откашливаюсь.

Грей вздрагивает и смотрит на меня так, будто я возникла из воздуха.

— О, конечно. Это Мэллори. Мэллори Митчелл. Моя помощница.

— Ассистент врача — женщина? О, я рада слышать, что мы, наконец, движемся в этом направлении. Очень приятно познакомиться, мисс Митчелл.

— Взаимно.

— Дункан, — раздается резкий голос в коридоре. — Ты собираешься осматривать моего мужа? Или пришел строить глазки Саре?

— Он ничего такого не делает, Эннис. Перестань его подначивать, иначе он вообще не станет осматривать твоего мужа. — Сара выгибает идеальную бровь в сторону подруги. — Если только в этом и не заключается твоя цель. Выставить его прежде, чем он успеет помочь?

Эннис взмахивает рукой и решительно шагает дальше по коридору.

— Нас призвали, — бормочет Сара. — Игнорируйте на свой страх и риск.

— Я всё слышала, дорогая, — бросает Эннис, не оборачиваясь.

— На то и расчет, любовь моя.

— Есть ли шанс узнать, что именно стряслось с лордом Лесли? — спрашиваю я. — До того, как мы его увидим?

Эннис оглядывается и награждает меня таким взглядом, каким обычно удостаивают ребенка, влезшего в разговор взрослых.

— Яд, — говорит Сара. — Лорда Лесли отравили.

Эннис ведет нас через такое количество коридоров, что я начинаю гадать: не пытается ли она потянуть время, пока её муж не испустит дух? Мы идем мимо бесконечных рядов покойников. Ну, в смысле, портретов старых и, надо полагать, ныне почивших людей. И сплошь мужчины. Если только семейство Лесли не освоило искусство самозарождения, в их генеалогическом древе обязаны быть женщины, но ни одна не удостоилась места на этих стенах.

Здесь прорва комнат. За время своего, признаю, недолгого пребывания в роли путешественницы во времени я пришла к выводу: викторианцы обожают, когда у каждого помещения есть строго определенная функция. Бедняков это, конечно, не касается — у них три поколения ютятся в комнатушке поменьше моего крошечного кондоминиума в Ванкувере. Но для среднего класса и выше функциональность комнат важна так, как в моем мире и не снилось: у нас всё часто сливается в зоны с открытой планировкой или служит сразу нескольким целям — кабинет, библиотека, ТВ-зона и гостиная в одном флаконе.

Викторианский декор — это вообще отдельная песня. Он кричащий, заваленный всяким хламом и часто тематический, даже если тема ограничивается чем-то вроде «всё должно быть кроваво-алого цвета». Множество вещей привезено из других уголков мира — это, пожалуй, первая эпоха, когда такое стало легко осуществимым, — и в этом доме «культура» возведена в абсолют. Тут есть египетская комната, африканская, индийская. Есть даже одна, которая, как я подозреваю, должна изображать Канаду: с чучелами бобров и самым аляповатым поддельным тотемным столбом, что я видела в жизни.

Неужели лорд Лесли посетил все эти места и привез сувениры? Возможно, но это прямо-таки вопит о «колониальной Британии»: каждая комната гордо выставляет напоказ искусство, культуру и фауну других стран, словно военные трофеи, на которые Лесли имеет личное право. В этом контексте «канадская комната» обретает совсем иной смысл — будто моя страна и её коренные народы лишь чучела на полке.

Кажется, принято считать, будто викторианцы поголовно гордились своей империей и были слепы к тому ущербу, который она наносила. Как я выяснила, это не так. Даже в это время некоторым неуютно от осознания того, к чему всё это ведет.

Пока мы идем, Сара описывает состояние лорда Лесли. Три дня назад он начал жаловаться на боли в желудке. Эннис была в Лондоне, где замещала мужа на какой-то деловой встрече. Почему она это делала? Грей не спрашивает, значит, в этом нет ничего удивительного. У лорда Лесли вообще слабое здоровье? Или он старик? Суть в том, что Эннис была в отъезде, и её вызвали, когда мужу стало совсем худо с желудком.

Врач прописал ему то, что Сара называет «очистительными средствами». Судя по деликатному описанию, речь о рвотных и слабительных. Проще говоря, о штуках, которые прочищают пищеварительную систему с обоих концов. Это не помогло, и вскоре вместо того, что должно выходить, пошла кровь. Грей, кажется, не придает этому значения и спрашивает лишь, что именно было прописано. А я гадаю: насколько же суровы викторианские слабительные?

Первой тень яда на происходящее набросила экономка Мейбл. В отсутствие леди Лесли в дом доставили коробку засахаренного инжира. По словам Мейбл, её сразу отнесли лорду Лесли. Сара, которая гостила в доме последний месяц, как раз была в комнате — они играли в карты. Она спросила, от кого подарок, но лорд Лесли лишь что-то пробурчал и перевел тему.

— Любовница, — коротко бросает Эннис. — Его реакция означала, что он уверен: это подарок от любовницы.

— А инжир еще остался? — спрашиваю я. — Если да, возможно, его можно проверить… — Я бросаю вопросительный взгляд на Грея.

— Да, — кивает Грей. — Айла знает способы обнаружения яда в пище.

— Инжира больше нет, — говорит Эннис.

— Съеден? — уточняю я.

Когда Эннис снова награждает меня «тем самым» взглядом, Грей поясняет:

— Пожалуйста, считай вопросы Мэллори вопросами для Хью. У неё отличное чутье на детективную работу.

— Основанное на опыте пребывания по ту сторону закона? — резко вставляет Эннис. — Я знаю порядки моей сестры. Тащить в семейный дом осужденных преступников…

— Меня так и не осудили, — парирую я. — Как раз благодаря моему чутью на детективную работу.

Сара смеется.

— Осторожнее с ней, Эннис. Она не из тех жеманных девиц, которых ты обычно нанимаешь.

— Не я их нанимаю. Это делал Гордон, и именно жеманных он и предпочитал.

Я откашливаюсь.

— Возможно, вам не стоит говорить о муже в прошедшем времени. Пока что.

Жду, что она рявкнет на меня или скажет Грею приструнить свою прислугу. Но вместо этого получаю совсем иной взгляд. Оценивающий. Внимательный. Затем она кивает и, к моему удивлению, произносит:

— Справедливо. Ладно, детектив Мэллори. Когда я говорю, что инжира нет, я тщательно подбираю слова. Сначала лорд Лесли наотрез отказался отдавать коробку. Подозреваю, внутри была нацарапана какая-нибудь любовная записка. Затем, когда Сара убедила его, что это важно, он пошел за коробкой, но её и след простыл. Именно тогда он начал обвинять меня…

— Леди Лесли! — резкий голос разносится по коридору. — Ваш муж при смерти, а вы развлекаете гостей?

Я вглядываюсь в полумрак коридора и вижу сухопарую женщину с проседью в волосах и тростью, которой она грозно помахивает в сторону Эннис.

— Идемте. Живо. Он звал вас.

Женщина разворачивается и уходит.

— Я нужна ему там только для того, чтобы она могла меня честить на чем свет стоит, — бормочет Эннис. — Вся в своего проклятого братца.

— Следи за языком, дорогая, — шепчет Сара. — Ты дама благородного сословия.

Эннис ворчит что-то еще себе под нос, но ускоряет шаг. Грей идет вровень с ней. Я держусь позади, рядом с Сарой.

— Полагаю, это была сестра лорда Лесли? — шепчу я.

— Да, — отвечает Сара. — Достопочтенная Хелен Баннерман.

— Она не слишком жалует леди Лесли? — шепчу я.

Сара бросает на меня взгляд, сопровождая его легкой улыбкой.

— Никто не жалует Эннис, моя дорогая. Кроме тех, кого жалует она сама, а те в ней души не чают. Хотя я никогда не была уверена, то ли она этого заслуживает, то ли нам просто льстит её расположение.

Когда я не отвечаю, она наклоняется ближе.

— Я шучу, конечно. Эннис не та женщина, которой кажется. — Она поджимает губы. — То есть она именно такая, и в то же время совсем нет, если вы понимаете, о чем я.

— Она именно такая, какой кажется, но для тех, кто её хорошо знает, она нечто большее.

Сара хлопает меня по руке ладонью в перчатке.

— В точку. Что до Хелен, она следующая в очереди на титул, так как у Эннис нет детей.

Грей оглядывается и говорит мне:

— Если у пэра нет наследников мужского пола, титул может перейти к старшей женщине в роду, чтобы избежать пресечения династии.

Сара кивает.

— Хелен унаследует титул и дом.

Женщина может наследовать? Это из-за того, что в Шотландии нет ковертюры? Если так, то почему в семье Грея дом, бизнес и активы перешли от Лаклана к Грею, хотя Эннис старшая, а Грей — младший?

— Эннис не завидует Хелен из-за дома, — продолжает Сара. — Это жадный, прожорливый монстр. Чего Хелен не получит, так это денег, на которые этот монстр кормится. Они принадлежат Эннис… если только её не отправят на виселицу за убийство.

— А-а.

— Вот именно, что «а-а».

— Эннис, вот и ты. — Доносится мужской голос, странно глухой, словно привык греметь, но больше не может себе этого позволить. — Где ты была? Кто это?.. Что он делает в моем доме? Черт побери, женщина, подождала бы хоть, пока я подохну, прежде чем тащить этого ублюдка-полукровку ко мне в спальню.

Я прибавляю шагу. Эннис тем временем сообщает, что пригласила Грея для медицинского осмотра.

— Осмотреть меня? Скорее уж спровадить на тот свет.

Наконец я вхожу в комнату. Она выглядит как… Ладно, я понятия не имею, для чего предназначено это помещение. Я бы сказала, что это гостиная, но мы уже прошли две другие, которые выглядели точно так же.

Здесь определенно витает мужской дух, дополненный головами мертвых животных на стенах.

О, погодите, мертвые твари тут не только на стенах. В углу замер сурикат, кобра застыла в броске, и, черт подери, это что, тигр? Да, здесь стоит самое настоящее чучело тигра, оскаленное в рыке. Или, полагаю, оно должно рычать, но зверь скорее выглядит воющим от возмущения из-за того, что его превратили в кушетку.

На этой кушетке лежит человек. Он крупный, если бы он стоял, то, вероятно, не уступил бы Грею ни в росте, ни в стати. Седоволосый и статный, лет пятидесяти пяти на вид. Я ожидала, что он будет старше. Наверное, это стереотип о мужчинах, которые женятся на женщинах, карабкающихся по социальной лестнице.

Лорд Лесли при смерти. Мне не нужно быть врачом, чтобы это видеть. Дыхание тяжелое, кожа землистого цвета, глаза потухшие; кажется, он держится лишь на чистой силе воли. Или, может быть, на одной злости, судя по тому, как он сверлит взглядом Эннис.

— Дункан, — говорит Эннис, — пожалуйста, осмотри моего мужа.

Тени в комнате шевелятся, и я понимаю, что здесь есть и другие люди. Сейчас ночь, само собой, но единственная масляная лампа освещает только лорда Лесли. Кроме того, я вполне могла принять этих двоих за очередные чучела.

Одна из них — Хелен. Другой — мужчина. В его случае я видела лишь длинную тень на фоне не менее призрачного настенного трофея и приняла его за слоновий хобот. Он не настолько тощ, но когда он выходит на свет, я не могу отделаться от мысли, что он — точь-в-точь мой мысленный образ гробовщика. Костлявый призрак с седыми волосами и бледным лицом, как у побитой собаки.

— Да, доктор МакКей? — рявкает Эннис. — Желаете выразить протест? Не стесняйтесь, но потрудитесь привести доказательства любым вашим претензиям к моему брату. Вы слышали что-нибудь, что указывало бы на недостаток его врачебных навыков?

Мужчина только открывает рот, но Эннис обрывает его.

— Если вы собираетесь сказать, что у него нет лицензии, мы это признаем. Именно поэтому вы здесь — чтобы проконтролировать осмотр. В конечном счете, вы его лечащий врач, и именно поэтому он сейчас при смерти.

Сара шумно вздыхает.

Эннис продолжает:

— Мой брат закончил медицинский колледж вторым на курсе. Он был бы первым, если бы родители другого мальчика не внесли значительное пожертвование в пользу заведения.

Грей откашливается.

— Это не совсем так. Мы шли вровень в…

— Тебя обокрали.

Я перевожу взгляд с Эннис на Грея. Это та самая женщина, которая час назад называла его «бестолочью»?

— Мой брат стал бы первоклассным врачом, — заявляет Эннис, — если бы долг не заставил его возглавить семейное дело.

— Долг и небольшое недоразумение с кражей трупов, — сипит лорд Лесли.

Я смотрю на Грея, его лицо старательно ничего не выражает.

— Это было недопонимание, — отрезает Эннис. — Заговор тех, кто не мог вынести мысли о том, что темнокожий мужчина станет настоящим доктором.

Грей по-прежнему молчит, что заставляет меня подозревать: в этой истории есть не только это.

Эннис поворачивается к доктору МакКею.

— У вас есть проблемы с признанием медицинских навыков человека, который выглядит как мой брат?

Пока доктор МакКей что-то бормочет, я нехотя начисляю Эннис баллы за манипуляцию. Она защищает Грея, потому что в данный момент ей выгодно играть роль гордой сестры, поддерживающей оклеветанного брата.

Вас смущает цвет его кожи, доктор МакКей?

Пусть это совсем другая эпоха, но даже будь доктор МакКей законченным расистом, он вряд ли посмеет сказать об этом вслух.

— Лорд Лесли? — произносит Грей ровным тоном, выражение его лица нечитаемо. — Я сейчас вас осмотрю. Доктор МакКей здесь, чтобы подтвердить: я не делаю ничего лишнего.

Грей расстегивает и снимает сюртук.

— Как видите, я ничего не скрываю.

Улавливаю ли я нотку театральной издевки в том, как Грей отворачивает манжеты, а затем протягивает руки доктору МакКею для осмотра? О, да, Грей понимает, что всё это — чушь собачья. Он также знает (судя по его стоически запертому лицу), что похвалы сестры ничего не стоят. И всё же, за всем её напускным высокомерием, она наверняка считает его способным врачом, иначе не стала бы настаивать на осмотре.

— Мэллори? — зовет Грей. — Помогите мне.

Лесли, его сестра и доктор — все трое таращатся на меня, будто я вот-вот превращусь в мужчину.

— Она его ассистентка, — поясняет Эннис.

— Его… — Доктор МакКей давится следующим словом, не в силах его выговорить.

— Моя помощница. — Грей поворачивается и одаряет доктора тем же невозмутимым взглядом. — В медицине есть женщины, особенно в Соединенных Штатах, которые в этом отношении прискорбно опережают Шотландию. Вы действительно удивлены, что врач, который выглядит, как заметила Эннис, вроде меня, может нанять ассистентку?

Сара изо всех сил старается скрыть улыбку.

— Мой брат тот еще радикал, — вставляет Эннис. — А теперь, дорогой брат, пожалуйста, сделай всё возможное, чтобы спасти жизнь моему мужу, как бы мало он этого ни заслуживал.

Сара издает страдальческий вздох, но больше никто, кажется, ничуть не возмущен.

Когда мы подходим к Лесли, умирающий сверлит Грея взглядом. Затем в круг света попадаю я, и его голова дергается так резко, что он морщится от боли.

— Ого, — бормочет он. — Что это у нас тут?

— Позвольте представить, мисс Мэллори Митчелл, — говорит Грей.

Лесли ухмыляется.

— Ассистентка, значит. Никогда бы не подумал, что ты на такое способен, парень.

— Каковы симптомы? — спрашивает Грей у МакКея.

— Я вообще-то здесь, — подает голос Лесли. — Спрашивай меня. Я ничего не могу удержать в желудке, а мои чертовы волосы выпадают клочьями. Ступни горят, будто я на раскаленных углях, и если ты к ним прикоснешься, я пришибу тебя голыми руками, даже если мне воздуха не хватает.

— Острые боли в животе, — перечисляет МакКей. — Рвота и расстройство кишечника. Затрудненное дыхание. Боли в стопах и голенях, чувствительность к прикосновениям. Также необъяснимая потеря волос.

— Я ведь именно это и сказал, разве нет? — ворчит Лесли.

Грей осматривает Лесли. Пока он занят, я шепчу:

— Таллий?

Его брови хмурятся.

— Похоже на отравление таллием, — шепчу я так тихо, как только могу.

— Я не знаю, что это такое.

Его еще не открыли?

— Объясню позже.

Когда Грей заканчивает осмотр, он жестом приглашает доктора МакКея и Эннис выйти в коридор.

— Никаких секретов, — хрипит Лесли. — Что бы ты ни собирался сказать, говори при мне.

Грей переглядывается с Эннис, та лишь пожимает плечами.

Грей откашливается.

— Я согласен, что это острое отравление. Не уверен, что я бы назначил иное лечение, чем доктор МакКей. Очистить организм, пытаясь вывести яд. Это не сработало. И хотя надежда всегда остается, лично я бы прописал морфий в настолько больших дозах, насколько потребуется.

— Чтобы дать мне умереть спокойно? — уточняет Лесли.

Грей встречается взглядом со своим зятем.

— Да.

Глава Восьмая

Лесли не соглашается на морфий. Он настаивает, что боль не такая уж сильная, несмотря на то что едва может сидеть прямо. Но что более важно, он не позволит вколоть себе ничего, что позже даст повод адвокатам его жены заявить, будто он был не в здравом уме, когда менял завещание. Он хочет видеть здесь своего юриста с теми самыми бумагами, которые приказал подготовить, и хочет видеть его немедленно.

Эннис мудро не спорит. Когда муж выпроваживает нас всех вон, она уходит без единого слова. Миссис Баннерман дожидается, пока дверь закроется, и снова принимается за Эннис.

Может показаться, что нам стоит задержаться и помочь, но Эннис способна постоять за себя сама, и я не думаю, что она оценила бы защиту со стороны младшего брата или его ассистентки. С ней Сара, которая остается рядом, но в перепалку не вступает. Пока мы отступаем, последнее, что нам удается услышать, — это как Эннис заявляет золовке, что ей плевать на завещание. Она сама проводит адвоката в комнату и придержит листы, пока Лесли будет их подписывать.

Путь до бокового выхода оказывается долгим, значит, Эннис не водила нас кругами, дом и впрямь до неприличия огромен. Несколько раз я собираюсь заговорить, но замечаю краем глаза движение в глубине коридоров. Этой ночью никто не спит. Прислуга повсюду — они замерли и слушают.

Я жду, пока мы не оказываемся снаружи во дворе. Саймон отогнал карету к конюшням, чтобы напоить Фолли. Я не совсем понимаю, как состоятельный господин викторианской эпохи вызывает свой экипаж. Он ведь не может отправить смску: «Я готов, выезжай». Каков бы ни был ответ, к Грею это не относится. Зачем вызывать карету, когда вечер так приятен, а конюшни всего в паре сотен метров?

Пока мы пересекаем двор, мне хочется спросить Грея, в порядке ли он. Он мог казаться невозмутимым, несмотря на оскорбления и инсинуации Лесли, но я-то знаю: этот спокойный тон и ничего не выражающее лицо — всего лишь защитные стены.

У Грея была целая жизнь, чтобы испробовать все возможные способы защиты против расизма и попреков незаконнорожденностью, и в какой-то момент он решил, что невозмутимость — лучший ответ. Спокоен, неуязвим, оскорбления просто отскакивают от него.

Хотела бы я, чтобы почти незнакомый человек выражал мне сочувствие, когда я была уверена, что скрыла свои обиды? Нет. Поэтому, когда мы выходим на улицу, я просто говорю:

— У меня есть вопрос.

— Всего один?

— Он многогранный, но начну с одного.

— Ответ — да.

— Да, вы считаете, что отравление Лесли может быть связано с теми двумя смертями?

Он косится на меня.

— Это и был ваш вопрос?

— А какой, по-вашему, я собиралась задать?

— Был ли я на самом деле осужден за кражу трупов.

— О, до этого я бы тоже со временем дошла.

Мы проходим мимо небольшого розария. Я вдыхаю воздух. Не дождавшись ожидаемого аромата, я наклоняюсь к бутону и не чувствую ровным счетом ничего. Идеально ухоженный сад с идеально подобранными розами, которые с тем же успехом могли быть пластиковыми.

Я смотрю на Грея.

— Значит, ответ — да, вы украли тело?

— Нет, ответ — да, мне отказали в медицинской лицензии на основании обвинения в похищении трупов.

— Которое было беспочвенным? Или это было недопонимание?

Он приподнимает брови.

— Ставлю на недопонимание, — говорю я. — Вы что-то сделали, и вас обвинили в краже тел, что технически неверно. Однако там были и могила, и труп. Некое юношеское приключение во имя науки.

Он замедляет шаг, а затем останавливается и поворачивается ко мне.

— Айла вам рассказала?

— Я детектив, помните? Иногда работа заключается в том, чтобы идти по следу улик, а иногда — в том, чтобы делать обоснованные предположения, исходя из характера человека. Так я права?

— До пугающей степени. — Он пристально смотрит на меня. — Вы совершенно уверены, что Айла вам не говорила?

— А она из тех, кто стал бы рассказывать подобное? Или же это из разряда вещей, которые заставляют вас чувствовать себя неловко, в основном, вы злитесь из-за того, как с вами обошлись, но, возможно, вам немного стыдно за сам поступок? — Я задумываюсь. — Нет, не за поступок, а за то, что вы не были достаточно осторожны, чтобы его скрыть.

— Это… — Он засовывает руки в карманы, тут же вынимает их и начинает скрещивать на груди, но вовремя останавливается. — Айла говорила мне, что в университете вы изучали некую форму чтения мыслей. Вас обучали как криминального алиениста.

— Ха! Нет. Для этого есть отдельная область, и я прослушала пару курсов, но моя степень по криминологии и социологии. Это скорее об общественных факторах, чем о психологических. И уж точно не чтение мыслей, хотя это было бы круто. Так что именно вы сделали, что влипли в неприятности?

Он оглядывается, словно проверяя, не прячется ли кто в кустах. Затем понижает голос. — Я вскрыл могилу.

— Вы выкопали мертвеца.

Он, кажется, собирается возразить, но затем расправляет плечи.

— Да, но не по своей воле. То есть я сам решил его выкопать, но это был не самый предпочтительный для меня метод. Тот человек стал жертвой убийства, и я верил, что официальная причина смерти была неверной. Я хотел проверить. Я подал прошение об осмотре тела перед захоронением, но совершил ошибку: был честен и объяснил, что считаю причину смерти ошибочной.

— А-а, и это не встретило понимания, раз исходило от недавнего выпускника. Когда вам отказали, вы взяли дело в свои руки.

— Да.

— Вы были правы?

— Да. Я эксгумировал тело с помощью… друга.

— Детектива МакКриди.

— Друга, — твердо повторяет он.

— И вас поймали с телом?

— Нет, меня поймали, потому что я совершил вторую ошибку, продиктованную гордыней.

— Вы сказали кому-то, что были правы насчет причины смерти, что автоматически означало — вы выкопали тело. Это назвали похищением трупов и лишили вас лицензии.

Он не отвечает. Мне кажется, он не хочет обсуждать это дальше, хотя сам же и поднял тему. Но тут я замечаю его взгляд: он прищурился и смотрит на группу деревьев. Он поднимает руку, призывая меня к осторожности. Только тогда я замечаю фигуру, прислонившуюся к одному из стволов.

— Это всего лишь я, Дункан, — говорит МакКриди, выходя на лунный свет. — Проверяю твое сверхъестественное чутье.

— Смею ли я спросить, почему вы шныряете в садах моей сестры? — спрашивает Грей.

— Потому что это дает мне шанс не разговаривать с ней лично?

Грей качает головой.

Маккриди поворачивается ко мне.

— Вы уже познакомились с леди Лесли. Ваши мысли?

— Та ещё штучка.

— Полагаю, это оскорбление.

— Самое вежливое, на которое я способна. К её чести, она интересная. В том же смысле, что и ядовитая змея. Интригует вопреки моему желанию. Но это не значит, что я хочу проводить с ней времени больше необходимого.

— Вы, очевидно, получили мою записку, — говорит Грей МакКриди.

— И Дункан возвращает нас к делу, — отзывается МакКриди. — Да. Я получил её и согласен: ситуация сложная по многим пунктам. Ты считаешь, Эннис хочет видеть меня здесь, потому что мы знакомы? У меня всегда было впечатление, что она едва помнит моё имя.

Я кошусь на Грея.

Маккриди негромко смеется.

— А-а, значит, так и есть, поэтому она и не смогла обратиться ко мне напрямую.

Я смотрю в сторону дома.

— Еще она хотела, чтобы доктор Грей осмотрел её мужа.

— Я не совсем понимаю, почему Эннис настаивает на твоем присутствии, — говорит Грей. — Чтобы иметь союзника в полиции? Или потому что она превратно истолковала твою доброту.

— Приняв её за глупость? — уточняет МакКриди.

— Возможно. Но скорее она принимает её за сочувствие. Ты мой друг. Она моя сестра. Тебе полагается ужаснуться одной мысли о том, что кто-то может счесть её убийцей.

МакКриди разражается смехом; этот звук пугает сову, которая отвечает укоризненным уханьем.

— Если Эннис хочет, чтобы никто не считал её способной на убийство, — вставляю я, — ей лучше найти копа, который не провел ни единой минуты в её обществе.

Грей вздыхает.

— Ты права. Я не считаю свою сестру неспособной на убийство. Однако в данном конкретном случае смерть Лесли не в её интересах, а потому я сомневаюсь, что она к этому причастна.

— Сомневаюсь, — бормочу я. — Едва ли это можно назвать горячей поддержкой.

— Вопрос в том, что нам делать дальше. Я ценю, что ты проделал такой путь, Хью. Приглашаю тебя поехать со мной в город и обсудить это, вместе с тем, что случилось сегодня вечером, за стаканом виски.

— А я включена в это приглашение? — спрашиваю я.

— Боюсь, что нет, — говорит Грей. — В карете нет места. Тебе придется бежать следом, как верному далматинцу.

Я прищуриваюсь.

— Разве вы не постоянно ворчите об отсутствии нормальных физических нагрузок для молодых женщин? — спрашивает он. — Хорошая пробежка — как раз то, что нужно.

МакКриди смотрит на меня.

— Да, Мэллори, ты включена. И в разговор, и в дегустацию виски. И, возможно, в карету, но…

— Дункан? — раздается голос Эннис. — Где тебя черти носят? Я слышу тебя и твою девицу. — Она огибает сад и замечает нас. — Вот вы где. И вы тоже.

— И я тоже, — отзывается МакКриди. — Напомните-ка, леди Лесли, как меня зовут?

— Если вы сами не знаете, я вам точно не помогу. Вы — представитель закона, и это всё, что мне от вас сейчас нужно. Идемте.

МакКриди отдает честь.

Эннис пристально смотрит на него.

— Вы пили? — Она даже не ждет ответа, просто снова машет рукой. — У меня внутри есть мятное масло, чтобы скрыть запах изо рта. Мой муж покупает его галлонами.

— Эннис? — говорит Грей. — Хью не пойдет с тобой в дом. Он встретил нас во дворе, потому что мы оба согласны: его присутствие там сейчас не в твоих интересах.

— Это еще почему?

— Потому что он офицер уголовной полиции, которого ты вызвала помогать в расследовании убийства мужа, — поясняет Грей. — Вот только твой муж всё еще жив. А значит, твоя прозорливость, хоть она и достойна восхищения, может показаться весьма подозрительной.

— Мой муж уже мертв. Ему осталось только перестать дышать, чтобы это стало официальным фактом. Гордон сам обвинил меня в своем убийстве, а его сестра только и ждет момента, когда Гордона объявят покойником, чтобы меня арестовали. Я защищаю себя от неизбежного исхода.

— Может быть, — говорю я как можно мягче. — Согласна, это логично, но большинство людей не дружат с логикой. Газеты что, будут хвалить вас за такую подготовленность? Или они зададутся вопросом: почему вы были так хорошо подготовлены? Почему проявили такую прозорливость… будучи женщиной, которой полагается руководствоваться эмоциями? Если вы не убивали мужа, вам следует лежать пластом у его постели и рыдать от горя. А если вы ведете себя не так, как от вас ждут…? — Я встречаюсь с ней взглядом. — Думаю, вы и сами знаете, что бывает, когда мы не оправдываем чужих ожиданий.

Её глаза впиваются в мои на мгновение дольше, чем того требует приличие. Затем она резко отстраняется и цедит:

— Я поняла вашу мысль. Она мне не нравится, но я её принимаю.

Эннис смотрит на МакКриди.

— Вам не стоит входить в дом, но я была бы признательна за совет. Как мне себя вести, чтобы не казаться виноватой? Должна ли я изображать горе, даже если все знают, что я не стану горевать? Или притворство только навредит моему делу?

— Я бы предложил…

Крик из дома обрывает МакКриди на полуслове. Звук эхом разносится сквозь открытые окна, и мы все замираем.

— Хозяин! — кричит молодая женщина.

Я внутренне готовлюсь к следующей части. Он мертв. Это то, что последует дальше, и я пытаюсь уловить выражение лица Эннис, но оно скрыто в тени.

— Дверь заперта! — продолжает кричать девушка. — Кто-то запер его дверь!

Эннис выдыхает с чем-то похожим на облегчение, а затем раздраженно шипит сквозь зубы.

— Вот почему не стоит нанимать жеманных горничных. У этой девчонки ни капли мозгов в голове.

Эннис пускается к дому. Затем оборачивается.

— Дункан? — зовет она.

— Да?

— Ты ведь вернешься внутрь? — Она видит ответ в его взгляде, брошенном в сторону конюшен. — Ты не можешь уйти. Гордон умирает, и меня обвинят в его убийстве. Раз уж твоего друга здесь быть не может, ты обязан остаться.

— У меня есть дела, — мягко говорит Грей. — Лорд Лесли не умрет сегодня ночью, а у меня работа, а также…

— Мой муж умирает. Меня обвинят в убийстве. Я окружена идиотами и шакалами.

«Ты мне нужен». Вот что она говорит на самом деле. Слова, которые она не может из себя выдавить, хотя в голосе уже слышатся нотки паники.

— С тобой Сара, — говорит Грей. — Я рад видеть, что вы снова вместе…

Горничная снова кричит о помощи, и Эннис смотрит на него.

Грей вздыхает.

— Ладно. Давайте войдем и разберемся с этим. А потом я ухожу.

Я иду следом за Греем, потому что он не сказал мне остаться. МакКриди медлит, но всё же следует за нами в дом. Он не в форме, так что, видимо, решил, что войти безопасно.

Наконец мы добираемся до коридора и находим миссис Баннерман, которая дергает ручку двери, пока Сара пытается успокоить запаниковавшую служанку.

Увидев Эннис, горничная подхватывает юбки и бежит к нам.

— О, мэм! — вопит она. — Кто-то запер Его Милость в комнате, он не отвечает, и я боюсь, что с ним кончено.

— Кончено? — переспрашивает Эннис, выгибая брови.

— Убит. Кто-то убил его до приезда адвоката и… — Девушка осекается, её глаза округляются. — Где вы были, мэм? Я искала вас еще до того, как Его Милость позвонил в колокольчик.

— Решила поиграть в детектива, Долли? — Эннис качает головой. — Ты очень глупая девчонка.

— Но она задает очень правильный вопрос, — вставляет миссис Баннерман.

— Полагаю, — сухо замечает Эннис, — нам стоит удостовериться в состоянии моего мужа, прежде чем меня начнут допрашивать по делу о его убийстве. Ты ведь только что сказала, Долли, что он звонил?

— Или кто-то другой звонил. Может, это был убийца.

Грей подходит к двери.

— Можем мы подумать о том, каково лорду Лесли слушать крики с обвинениями в убийстве, пока он еще жив? Дверь заперта на ключ, а он очень болен; он звал на помощь, и теперь ему приходится слушать ваши споры вместо того, чтобы получить помощь.

Грей начинает расстегивать пиджак.

— Я выломаю дверь.

— Не вздумай, — отрезает Эннис. — Где-то должен быть ключ.

— Он исчез, — говорит Долли. — Очень кстати.

Горничная, кажется, собирается сказать что-то еще, но замолкает и уставляется на Грея, который уже снял пиджак и теперь закатывает рукава. Что ж, признаю, в сорочке он выглядит очень недурно. Признаю также, что никогда не находила мужские предплечья такими привлекательными, как сейчас, когда их почти не видишь, а у Грея они очень даже ничего. Впрочем, Долли вылупилась на него не поэтому.

— Ч-что это? — спрашивает она, указывая на красное пятно на его белой рубашке.

— Кровь, — отвечает Грей. — Жизненно важная субстанция, которая течет по нашим жилам и, когда мы ранены, иногда вытекает наружу… просачиваясь и сквозь бинты, и сквозь рубашку, как видно.

— Какого дьявола с тобой случилось? — спрашивает МакКриди.

— На меня напали, — бросает Грей. — Это было крайне не вовремя, но Мэллори… Что вы делаете, Мэллори?

Пока все болтают, я опустилась перед замком со шпилькой для волос. У викторианских женщин в арсенале полно полезных штук — шпильки, булавки для галстуков, шляпные булавки. Я еще раз подталкиваю механизм шпилькой. Затем поворачиваю ручку и приоткрываю дверь.

— Отлично сработано, — бормочет Маккриди. — Ты просто обязана меня этому научить.

Я толкаю дверь… и вижу мужа Эннис. Он наполовину сполз на пол, голова запрокинута, глаза вытаращены.

Теперь это официально: лорд Лесли убит.

Глава Девятая

В том, что вокруг толпится столько народу, жаждущего обвинить друг друга в убийстве, есть своё преимущество. Они склонны игнорировать всех, кто не является их целью, — именно поэтому мне удалось открыть ту дверь, и никто меня не остановил. Именно поэтому МакКриди смог присоединиться к нам, и никто не спросил, кто он такой. И именно поэтому сейчас МакКриди, Грей и я можем начать наше расследование, и никто не велит нам убираться к черту от тела.

Я также должна отдать должное Эннис и Саре. Эннис хочет, чтобы её брат и МакКриди осмотрели место происшествия до того, как лорда Лесли унесут. А еще она не хочет давать сестре Лесли лишних козырей, позволив той понять, что Грей осматривает труп или, чего доброго, подтасовывает улики.

Является ли подтасовка улик проблемой в это время? Риск фальсификации существовал всегда, сколько существуют убийства, но мы ещё не в мире сериала CSI. Детективные романы — совсем юный жанр. Черт возьми, сами детективы — это новинка.

Я уже усвоила, что здесь не существует такого понятия, как оцепление места преступления, а об угрозе контаминации заботятся лишь самым туманным образом. Да и с чего бы, в мире, где судмедэкспертиза еще моложе, чем сыскное дело? Если бы миссис Баннерман застукала Грея подле тела Лесли, она бы, вероятно, вышла из себя, но, возможно, даже не поняла бы, почему именно. Просто на уровне общего чутья: брат главной подозреваемой не должен трогать жертву убийства.

Эннис удерживает внимание золовки на себе, позволяя миссис Баннерман разглагольствовать о том, что Эннис мало было отравить лорда Если, теперь она еще и ускорила его смерть, чтобы он не успел изменить завещание. Горничная Долли подпевает ей своими обвинениями. Сара велит кому-нибудь сбегать за доктором МакКеем, заявляет, что тело нельзя трогать до его прихода, и выпроваживает их всех из комнаты… при этом никто, кажется, не замечает, что мы всё еще здесь.

На самом деле, если не считать душераздирающих криков горничной при виде мертвого хозяина, на самого лорда Лесли никто не обратил ни малейшего внимания. Они просто продолжали спорить рядом с трупом, полулежащим на полу.

Я знаю, что Эннис едва ли тянет на скорбящую вдову, но у её золовки нет оправданий. Единственное, что, кажется, волнует миссис Баннерман, — это то, что Лесли умер до того, как смог изменить завещание и передать деньги вместе с домом. Даже причитания Долли кажутся мне чистой драмой. Словно она нанятая плакальщица, только платой ей служит театральное удовольствие. А Сара? Всё её внимание было приковано к Эннис, вся забота там, потому что Лесли не заслужил сочувствия даже от неё.

Станет ли хоть кто-нибудь оплакивать покойного? Это нам еще предстоит увидеть.

Первый очевидный вопрос: права ли миссис Баннерман? Решил ли кто-то не дожидаться, пока яд сделает свою работу? Был ли Лесли, по сути, убит дважды?

Грей не говорит нам с МакКриди отойти. Он доверяет нам, зная, что мы не испортим улики, а потому мы вольны не только осматривать тело, но и озвучивать свои выводы.

Айла считает, что у Грея то, что мы бы сейчас назвали легкой формой СДВГ. Возможно, так и есть, но она ошибается, думая, что его нужно оставлять в покое, иначе он отвлечется. Он отвлекается, только если сам того хочет. То есть когда предложенное занятие интереснее того, чем он занят сейчас. В остальном же он вполне способен изучать тело Лесли, пока мы делаем то же самое и говорим с ним. Он хочет учить, и он в восторге от того, что мы хотим учиться.

И всё же ни один из учеников не горит желанием перебивать мастера, так что мы с МакКриди шепотом переговариваемся, осматривая Лесли. В основном, я делюсь наблюдениями, а МакКриди просит меня истолковать то, что видит он.

То, что мы видим, — это разрушительное действие яда. Я присутствовала на вскрытиях при отравлениях — я из тех выскочек, что всегда вызываются добровольцами, но здесь всё иначе. Это не тот случай, когда человек случайно проглотил токсин и умер в больнице под наблюдением врачей. И не тот, когда кого-то травили медленно, пытаясь замести следы. Это даже не быстродействующий яд, убивающий до того, как жертва поймет, что происходит. Это яд в его самом неприглядном виде — разрушающий организм в мире, где нет способа повернуть процесс вспять или остановить его. Лесли знал, что умирает от яда, и что никто не может ему помочь, и хотя он вряд ли был человеком, с которым я бы захотела познакомиться поближе, я могу сочувствовать ему из-за чистейшего ужаса его участи.

Трудно сказать, ускорил ли кто-то этот процесс другим смертоносным способом. Хотя мы не решаемся снимать с Лесли одежду, явных ножевых ранений не видно. Явных травм головы тоже. Никаких следов на шее.

— Выводы? — спрашивает Грей.

— Честно говоря, я не знаю, — отвечаю я. — Если это было убийство, я бы поставила на удушение. Одной из тех декоративных подушек, прижатой к лицу. Глаза у него налиты кровью, но они были такими и раньше, так что внешний осмотр не дает аргументов ни за, ни против удушения.

Взгляд Грея опускается на руки Лесли.

Я тихо чертыхаюсь про себя.

— Точно. Ищем следы борьбы. — Я проверяю ногти Лесли. — Два сломаны, и я не знаю, можно ли определить, как давно. Яд мог ослабить ногтевые пластины.

— Слом на среднем пальце всё еще зазубренный, — замечает Грей. — Это может указывать на борьбу. Однако это могло случиться и раньше. Подпилить ноготь вряд ли входило в список приоритетов за последний день. Глаза лорда Лесли широко распахнуты, в них застыл шок — это можно счесть доказательством убийства, но это также может быть просто свидетельством… ну, смерти.

— Он знал, что она придет, но не думал, что так скоро. К тому же он ждал адвоката, так что если он понял, что умрет до его прихода, он был в ужасе.

— Вероятно. — Грей выпрямляется. — Вскрытие поможет понять, мог ли он быть задушен или убит иным способом, который мы не можем заметить при внешнем осмотре одетого трупа. Можем ли мы что-то определить по месту происшествия?

Тут инициативу перехватывает МакКриди. Да, я детектив и, конечно, хочу проанализировать всё на современный лад, но если преступление достаточно серьезно, чтобы требовать такого внимания, оно также достаточно серьезно, чтобы им занимались техники-криминалисты.

Я годами погружалась в изучение криминалистики — сначала в надежде стать детективом, а затем чтобы попасть в отдел тяжких преступлений, но, опять же, это просто я — вечная отличница-энтузиастка. Как детектив я, в основном, разговариваю с людьми. Черт, даже моя детективная работа — это не столько поиск улик, сколько поиск новых людей, с которыми можно поговорить.

Я знаю теорию тщательного осмотра места преступления, просто никогда не применяла её на практике. МакКриди — применяет. Возможно, он еще не осознал важность оцепления территории, но он понимает важность самого места действия.

— Дверь запирается изнутри, — говорит МакКриди, подходя к ней. — Нужно лишь повернуть вот этот маленький «барашек». Из-за этого трудно определить, мог ли сам Лесли запереть её после нашего ухода. Будь это ключ, мы бы ожидали найти его при нем. Но если кто-то другой запер её изнутри, ему нужно было как-то выйти, а эти окна не открываются.

— Можно ли запереть дверь, а затем захлопнуть её из коридора? — спрашиваю я.

Маккриди улыбается.

— Отличный вопрос. Давайте выясним.

Он тянется к двери. Грей откашливается, и МакКриди останавливается.

— Следы пальцев, — говорит МакКриди. — Теперь мы помним про следы пальцев.

Они и раньше «помнили» о них в том смысле, что знали: папиллярные узоры якобы уникальны. Мне до сих пор трудно это уложить в голове. Если вы верите, что отпечатки пальцев уникальны, почему вы ими не пользуетесь? Причин несколько. Во-первых, это новая наука, о которой большинство людей не знает, а те, кто знает, вроде МакКриди, не до конца уверены в её достоверности. Во-вторых, у полиции нет простого способа выявления отпечатков на поверхностях. В-третьих, даже если бы они разработали такой метод, какой в нем смысл, если правовая система не признает его законность? И что еще важнее — без официального признания они не могут заставить подозреваемого «сдать» отпечатки как образцы.

Да, криминалистика в 1869 году гораздо сложнее, чем я ожидала. Я полагала, что они не используют такие вещи, как отпечатки, потому что еще не «открыли» эту науку. Неправда. Просто существует огромная пропасть между открытием, признанием и практикой.

— Не уверена, что с этого крошечного «барашка» можно снять полезный отпечаток, — замечаю я. — Да, крутите его за края, пожалуйста, но даже если мы найдем отпечатки Лесли или Эннис… или горничной, врача, его сестры и так далее — это всё люди, у которых могли быть причины запирать эту дверь в последние несколько дней.

МакКриди осторожно переводит механизм в запертое положение, а затем пытается закрыть дверь. Она останавливается на защелке. Он толкает сильнее, но защелка держит крепко. Я подхожу и проверяю защелку пальцами. Она не убирается внутрь, пока замок заперт.

Я поворачиваюсь к Грею.

— Каковы шансы, что Лесли мог добраться сюда и запереть дверь сам?

— Я не вижу ни трости, ни иного приспособления для ходьбы, что наводит на мысль: он не мог ходить из-за болей в нижних конечностях.

— Он упоминал, как сильно у него болят ноги. Он не показался мне человеком, который будет лежать в постели, если в том нет нужды.

— Верно, до определенной степени. Он с удовольствием помыкал другими, но ненавидел слабость. Однажды он уволил конюха, когда у того неправильно срослась нога после удара лошади. Приволакивающаяся нога означала, что конюх не в идеальной физической форме, а это было неприемлемо. Я, конечно, подтвержу свои подозрения у доктора МакКея, но отсутствие трости говорит о том, что лорд Лесли не мог ходить, а следовательно, не мог запереть эту дверь.

— И всё же она была заперта, а другого выхода нет. Джентльмены, перед нами один из моих любимых видов загадок. Убийство в закрытой комнате.

Брови МакКриди взлетают вверх.

— Что-что?

— Это такой троп в детективной литературе. Кто-то умирает в комнате, из которой убийце никак не выбраться. Эй, а ведь это может быть первое в истории убийство в закрытой комнате! Реальная основа для клише. Лорд Лесли умирает в запертой комнате, это попадает в передовицы газет и — бац! — первый детектив о «закрытой комнате».

— За исключением того, что он мог умереть от яда, — замечает МакКриди.

— А-а, но это не объясняет запертую дверь.

Грей откашливается.

Я смотрю на него и вздыхаю.

— Да? Каким дождем вы собираетесь залить мой парад?

— Ключ.

— Какой ключ? Ключ же… — я стону. — Точно. Есть ключ, который исчез и который убийца мог использовать, чтобы запереть дверь.

— А еще… — начинает Грей.

— Поняла. Я взломала замок. Возможно, его можно запереть таким же способом.

Я достаю шпильку и склоняюсь над замочной скважиной. Пока я вожусь с ней, Грей спрашивает МакКриди:

— Хью, ты заметил на месте что-нибудь еще?

— Нет. Валяй, покажи мне то, что я упустил.

— Какого дьявола ты делаешь, девчонка? — раздается голос из коридора.

Это доктор МакКей, он решительно шагает в мою сторону.

Я выпрямляюсь и поворачиваюсь к Грею.

— У меня не получилось запереть его таким способом, сэр, но это не значит, что это невозможно.

— Что именно невозможно? — переспрашивает МакКей.

— Что кто-то убил лорда Лесли, а затем запер за собой дверь без ключа.

— Убил лорда Лесли? Человек был отравлен. Он умер… — МакКей осекается, видя Лесли, полулежащего на полу. — Какого дьявола вы с ним сделали, Грей? Я понимаю, что у вас репутация любителя… изучать мертвых, но вы не имеете права ворочать бедного человека туда-сюда, чтобы удовлетворить свое нездоровое любопытство.

— Он был в таком положении, когда мы вошли, — говорит МакКриди. — Все, включая его сестру, могут это подтвердить, поэтому мы оставили его in situ.

— В чем?

— In situ. Это значит…

— Я знаю, что значит этот термин. Я не знаю, почему его используете вы. И кто вы вообще такой?

— Я друг…

— Вы же полицейский, верно? Один из этих господ сыщиков. Я встречал вас несколько месяцев назад. Я тогда осматривал молодую женщину, которая… пострадала, а вы вели дело.

— Да, но я пришел сюда поговорить со своим другом, доктором Греем, по другому вопросу, и мы были на улице, когда…

МакКей обрывает МакКриди взмахом руки.

— Мне плевать, как вы здесь оказались. Я рад только тому, что вы здесь. Вы должны арестовать леди Лесли. Она отравила своего мужа, и я обещал лорду Лесли, что добьюсь её ареста…

МакКей умолкает, его взгляд падает на тело.

— Вы сказали, что нашли его в таком виде?

— Да.

— Это кажется странной позой для того, кто умер от яда.

— Мы думали о том же самом, — произносит Грей без капли сарказма. — Вы согласны, доктор МакКей?

— Согласен, что это дело явно для полицейского хирурга. — Он смотрит на МакКриди. — Верно?

— Да, сэр. Мне нужно было только ваше подтверждение. Я незамедлительно уведомлю доктора Аддингтона.

И вот тут начинается странное. Ладно, признаю, тут всё и так странно. Убийство в закрытой комнате. Сестра Грея, обвиненная в убийстве мужа, которого она открыто презирала. Сам муж, обвиняющий её в своем отравлении. Муж, умирающий до того, как его адвокат успел вычеркнуть её из завещания. Муж, отравленный в то время, как город гудит из-за двух других смертей от яда, где жены уже осуждены судом общественного мнения.

И всё же следующая порция странности — из тех викторианских детективных реалий, от которых меня бросает в дрожь. Вроде того, как люди топчутся по месту преступления. Или как Грея оставляют с телом зятя… при том, что его сестра — главная подозреваемая.

По правде говоря, это опасение — лишь продолжение того, что ставит меня в тупик уже давно. В Эдинбурге всего один полицейский хирург. Доктор Аддингтон. Город еще не такой большой, и убийств — или признанных таковыми смертей — недостаточно, чтобы вводить вторую ставку. С этой точки зрения у меня нет претензий к идее единого главного судмедэксперта. У меня претензии к самому Аддингтону.

Этот человек некомпетентен до мозга костей, но даже тут я не могу задирать нос от лица двадцать первого века, потому что и у нас хватает бездарных патологоанатомов. Нет, настоящий вынос мозга в том, что в реальности тела осматривает Грей. О, Аддингтон проводит вскрытия, что только хуже, Грей справился бы куда лучше. Но, будучи ленивой задницей и брезгливым снобом, Аддингтон отказывается вскрывать трупы в местных моргах. Ему нравится похоронное бюро Грея.

Для Грея это чертовски удобно: это дает ему шанс изучать тела для своих исследований и нашептывать наблюдения в уши МакКриди. Грей обустроил здесь всё очень мило: любезно позволяет Аддингтону пользоваться своим помещением, содержит всё в идеальном порядке и даже следит, чтобы тому подавали чай с печеньем.

Так что это странно. Дьявольски умно, огромный плюс для полиции, но всё же странно. А сегодня ночью всё становится еще страннее.

МакКриди отправляет экипаж Эннис за Аддингтоном, чтобы сообщить ему, что зять Грея скончался и требуется вскрытие. Кучеру велено также передать, что сестра Грея, по крайней мере, неофициально, обвинена в убийстве. Кучер должен доставить Аддингтона в любой морг, который тот выберет для вскрытия, а затем вернуться за телом.

Когда карета уезжает, мы ждем. Не знаю почему, но мы ждём, все в одной комнате, пьем чай и молчим. В гостиной очень тесно, и сказать можно многое, но никто не спешит открывать рот. Мы не можем обсуждать преступление при Эннис и её золовке, а они, кажется, уже высказали друг другу всё, что хотели.

Через тридцать минут кучер возвращается. Он входит в комнату и откашливается.

— Доктор Аддингтон велел доставить останки лорда Лесли в дом доктора Грея, и он проведет вскрытие там.

Я смотрю на Грея, едва удерживая челюсть, чтобы она не отвисла.

Грей просто прихлебывает чай, и я понимаю: вот зачем мы здесь сидели. Чтобы получить этот ответ и чтобы всем присутствующим стало ясно: это ответ Аддингтона, каким бы диким он ни был.

— Ты передал ему всё сообщение? — спрашивает Грей, опуская чашку. — Он понимает, что лорд Лесли — мой зять, а мою сестру обвинили в его смерти?

— Да, сэр, и он хотел знать, какая в том разница. Он выглядел очень озадаченным.

— Я лишь хотел, чтобы он был в курсе обстоятельств.

Грей смотрит на сестру Лесли и доктора.

— Доктор Аддингтон часто пользуется моим похоронным бюро как удобной и хорошо оснащенной лабораторией для своих вскрытий.

Они не смотрят на него в шоке. Они просто ждут, что он скажет дальше.

Грей продолжает:

— Если вы не возражаете, я велю перевезти лорда Лесли туда, где доктор Аддингтон встретит нас и проведет вскрытие.

— Утром, — вставляет кучер. — Прошу прощения, сэр, но доктор Аддингтон сказал, что он уже в постели и займется этим утром.

— Значит, утром, — подытоживает Грей. — Это приемлемо?

— Вы же не собираетесь отправлять его в моем экипаже? — подает голос миссис Баннерман.

— Нет, в одном из экипажей лорда Лесли.

— Которые теперь принадлежат мне. Это часть поместья. Разве у вас нет какого-нибудь своего транспорта? Полицейской повозки?

— Едва ли останки лорда Лесли стоит перевозить в обычной полицейской телеге.

— Ну так у вас же есть катафалк, верно? Пошлите за ним. — Миссис Баннерман поднимается. — Я иду спать. Завтра у меня будет долгий день. Эннис? Вели Долли и Дот прислуживать мне за завтраком. Я хочу завтра переговорить с персоналом и решить, кто из них останется.

И это всё. Никого ни капли не волнует, что тело Лесли проведет ночь в доме брата его предполагаемой убийцы. Более того, его можно отвезти туда в личном катафалке Грея.

У меня нет слов. Ладно, вру. У меня полно слов, но я ни за что не произнесу их вслух. Это в интересах Эннис, а значит, в интересах Грея. И кроме того, поскольку я полностью доверяю Грею и МакКриди, это в интересах правосудия.

Глава Десятая

Ладно, молчать я не умею. Для меня это в принципе невозможно, на что мне не раз указывали самые разные люди. Родители воспитали меня независимым мыслителем, который не боится высказывать своё мнение, и я люблю их за это, но иногда я попадаю в ситуации, когда очень хочется, чтобы я всё-таки умела прикусить язык.

Оказавшись на улице, я излагаю свои доводы МакКриди и Грею. Мой «довод» заключается в том, что если прокурор-фискал узнает, что тело зятя находилось в распоряжении Грея еще до вскрытия, он использует это против Эннис. Или же, если обвинят кого-то другого, защита разыграет эту карту в пользу своего клиента, утверждая, что Грей скрыл улики, доказывающие вину сестры.

Оба на мгновение впадают в замешательство: что именно Грей мог бы скрыть? Резонное замечание, учитывая, как мало вещей суды в это время принимают в качестве законных криминалистических доказательств. Как объяснили мне оба мужчины, улики, которые находит Грей, в основном используются МакКриди для получения признаний от подозреваемых, напуганных его сверхъестественным знанием об их преступлениях.

И всё же Грей и МакКриди признают мою правоту. Помогает то, что я не просто подбрасываю им проблемы, но и предлагаю решение: в данном случае, чтобы МакКриди привел констебля для сопровождения тела и охраны, пока не прибудет Аддингтон. Таким образом, никто не сможет обвинить Грея во вмешательстве.

Что касается Эннис, хотя адвокат наконец-то прибыл и миссис Баннерман потребовала немедленно её арестовать, этого не происходит. Всё это лишь игра на публику, и даже сама миссис Баннерман, похоже, не ждет ареста. Эннис — не какая-нибудь заурядная горничная. Потребуется нечто большее, чем предсмертное обвинение мужа, чтобы её потащили в полицейский участок.

Саймон везет нас с Греем обратно в особняк. Затем он возвращается с катафалком за телом лорда Лесли, прихватив МакКриди и констебля. Грей и МакКриди, может, и не до конца понимают, какого именно «вмешательства» я опасаюсь, но раз уж я подняла этот вопрос, оставлять тело без присмотра в доме Лесли они тоже не намерены. МакКриди сопровождает его до похоронного бюро, где помогает офицеру занести останки в лабораторию.

Мы с Греем ждем наверху в гостиной; сон мы отгоняем исключительно печеньем, и наше торжественное хрустение — единственный звук в тишине. Часы пробили четыре, и никто из нас не заикнулся о том, чтобы разойтись по комнатам. Из-за всей этой кутерьмы у нас даже не было времени рассказать МакКриди о наших вечерних приключениях, неудачной погоне и встрече с таинственным Джеком.

Когда МакКриди поднимается в гостиную, он тоже не спешит домой. Он тяжело опускается в кресло, и я предлагаю заварить чай, замечая при этом, что свист чайника может разбудить миссис Уоллес, она спит рядом с кухней, так что, может, нам лучше выпить чего покрепче? Они находят эту идею прекрасной. Ужасно прагматично с моей стороны. Я достаю скотч — то есть виски, напоминаю я себе, — и еще печенья, и мы устраиваемся поудобнее.

Грей позволяет мне изложить нашу версию вечерних злоключений. Я была бы больше польщена, если бы он просто не хотел получить право первого выбора из свежей порции печенья.

Когда я заканчиваю, МакКриди рассказывает о своем вечере, который кажется еще менее продуктивным. Мое предположение: молодая женщина, за которой мы следовали, была той самой, что рассказала подруге о «Королеве Маб». Это значит, МакКриди шел за той, которой дали совет, но хотя она и получила указания, она просто отправилась домой, явно планируя воспользоваться ими в другой день, если вообще решится на аборт.

Я говорю «решится», потому что понятия не имею, можно ли это сделать здесь с помощью химии. Я проявляю недюжинную выдержку, не бросаясь с расспросами. Я уже усвоила, что определенные темы заставляют мужчин чувствовать себя крайне неуютно, и хотя иногда это забавляет, сегодня я настроена уважительно.

Как выясняется, я ошиблась в суждениях. Стоит мне осторожно зайти издалека, как они велят мне поговорить с Айлой — не потому, что отказываются обсуждать это, а потому, что не могут. В конечном счете, может ли «Королева Маб» достать какой-то абортивный порошок — не так уж важно. Важно то, что её считают вдохновительницей «ядовитой сети», а значит, она — тот человек, которого нам нужно допросить и которого нужно предупредить. Джек возьмет на себя вторую часть. Первая? Она может оказаться сложнее.

Мы пытаемся дотянуть до приезда Аддингтона, но как только мы перемыли косточки зацепке с Королевой Маб, печенье и выпивка берут своё. Я знаю, что у меня есть вопросы — целая куча вопросов, — но не могу вспомнить ни одного. МакКриди засыпает первым, и я кошусь на Грея, ожидая, что он отправит меня к себе, но он только поднимает пустой стакан.

— Еще? — спрашивает он. — Или вы готовы удалиться на покой?

Вместо ответа я встаю и подхожу к нему с графином виски.

— Я не просил вас наполнять мой стакан, — говорит Грей, не делая ни единого движения, чтобы подняться. Он полулежит на диване, пиджак снят, манжеты расстегнуты, ноги на оттоманке. Темные кудри выбились из укладки и рассыпались по лбу, отчего он выглядит очень молодым и совсем расслабленным.

Когда я плескаю порцию-другую в его поднятый стакан, его пальцы касаются моих, и я подавляю дрожь. Есть в этом мире такая особенность: отсутствие прикосновений. Приветствие объятиями — редкость, доступная лишь самым близким. Случайных касаний избегают, особенно между мужчиной и женщиной, и этот мимолетный контакт с пальцами Грея кажется таким же интимным, как если бы он провел рукой по моему плечу.

Когда я заканчиваю и отступаю, он слегка перехватывает мою руку. Я смотрю на него сверху вниз — он всё еще расслаблен и беззащитен после первого стакана виски.

— Мне жаль, что вечер так закончился, — говорит он. — Всё шло довольно неплохо, пока не явилась Эннис.

Я издаю тихий смешок, стараясь не разбудить МакКриди.

— Вас вообще-то пырнули.

Он пожимает плечом.

— Царапина.

— Которую пришлось зашивать. Как она?

— Вполне пристойно. Из вас вышла отличная швея по человеческой плоти.

Я сдерживаю смех погромче.

— Если вам когда-нибудь придется писать мне рекомендацию, пожалуйста, не вставляйте туда эту фразу.

— Если вы надумаете искать другое место, я вполне могу так и сделать.

— Не-а, я никуда не уйду. Какой еще босс возьмет меня с собой поиграть в потаскушку? Погоняться за целью по ночным улицам и подворотням и отбиться не от одного, не от двух, а от троих громил, решивших попортить жизнь невинной женщине. Славный выдался вечер.

— Согласен.

Он поднимает стакан, и я чокаюсь своим, в котором еще осталось на глоток. Затем я сползаю обратно в свое кресло.

— Итак, таллий, — говорит он. — Расскажите мне о таллии.

— Это тяжелый металл. Я знаю, что его открыли, кажется, случайно в девятнадцатом веке, так что… может, еще нет? В смысле, еще не открыли. Он существует, само собой. Но если его еще не идентифицировали, сомневаюсь, что его используют как яд.

— Если он не используется как яд повсеместно, я бы о нем не знал, даже если его уже открыли. Мы спросим Айлу, когда она вернется послезавтра. А пока расскажите всё, что знаете.

— Я изучала его для дела, в котором участвовала. У него нет ни вкуса, ни запаха, ни цвета, поэтому со временем он станет известен как «яд отравителей».

— Звучит мерзко.

— Так и есть. Симптомы похожи на отравление многими тяжелыми металлами. О таллии я подумала из-за выпадения волос плюс болей в ногах и его жалоб на жжение в ступнях.

— Периферическая нейропатия.

— Наверное. Вы тут врач. Я просто помню симптомы. Еще мне кажется, что они проявляются не сразу, но каждый случай индивидуален.

— По описанию очень похоже. Не припомню, чтобы я раньше встречал именно такое сочетание симптомов.

— А у вас были интересные случаи отравлений?

Его губы дергаются в улыбке.

— Вы напрашиваетесь на сказку на ночь, Мэллори?

— Возможно.

— Ладно. Посмотрим… Ах, был один случай, еще когда я учился на медицинском…

Я устраиваюсь поудобнее, закрываю глаза и позволяю голосу Грея убаюкать меня.

— Мэллори!

Я вскакиваю, проснувшись, и обнаруживаю, что смотрю прямо в лицо девочке-подростку. На сюрреалистичное мгновение мне кажется, что я и сама подросток, которого разбудил один из подопечных, за которыми я присматривала. Да уж, я была худшей нянькой в мире.

— Мэллори, — шепчет Алиса, её темные глаза расширены от ужаса. — Вставайте! Вы… вы…

Она не может закончить фразу. Её взгляд так и мечется из стороны в сторону, словно этого достаточно. Когда глаза девочки снова проделывают тот же путь, я прослеживаю за ними и вижу МакКриди, который так и спит в кресле, приоткрыв рот, и Грея на диване — его длинные ноги свисают с края. Оба мужчины закрыли глаза и глубоко спят, хотя их позы намекают на куда более зловещий исход.

— Нет, — быстро говорю я. — С ними всё в порядке. Я их не травила. Я…

Я замолкаю, видя её замешательство, и понимаю: её шок вызван тем фактом, что я «сплю» с ними. Я бы указала на то, что они в десяти футах от меня и мы все полностью одеты, но, судя по выражению лица Алисы, мы с тем же успехом могли бы лежать голышом в постели Грея — все втроем.

— Вам нужно убираться отсюда, — шепчет она. — Доктор Аддингтон поднимается наверх. Он не должен вас видеть…

— Спящей, одетой, в одной комнате с двумя мужчинами?

Её свирепый взгляд говорит мне, что я зря отмахиваюсь от её вполне законных опасений. Я ворчу себе под нос, поднимаюсь на ноги и поправляю лиф. Алиса закатывает глаза и жестом показывает, чтобы я не утруждалась. Моя наполовину выставленная напоказ грудь в восемь утра — далеко не такой скандал, как сам факт того, что я уснула в одной комнате со своим нанимателем.

Викторианцы.

Я направляюсь в коридор.

— Мне нужно надеть рабочее платье и…

— О, пожалуйста, не утруждайтесь, — раздается голос из конца коридора. — Только не ради меня, дорогая девушка.

От моего выражения лица Алиса прыскает со смеху. Я выпрямляюсь и поворачиваюсь к новоприбывшему. Он моложе меня, ну, моложе настоящей меня. Ему двадцать девять, как мне говорили; поджарый, долговязый, рыжий, с голубыми глазами, которые в данный момент прикованы к моему полуобнаженному декольте.

— Доктор Аддингтон, сэр, — произношу я с придыханием и приседаю в реверансе, чтобы обеспечить ему еще более выгодный обзор.

Проскользнув за спину Аддингтона, Алиса бросает на меня красноречивый взгляд: «Что, черт возьми, ты творишь?». Но тут же ухмыляется, разгадав мой маневр. Возможно, у неё еще нет подходящих «достоинств» для этого конкретного трюка, но как бывшая карманница она отлично разбирается в искусстве отвлечения внимания.

— Так приятно снова видеть вас, сэр, — лепечу я. — Прошу, позвольте мне позвать доктора Грея, он наверняка горит желанием обсудить с вами вскрытие.

— Нет нужды, — бросает Аддингтон. — Я отправлю отчет МакКриди. Я закончил и возвращаюсь домой к завтраку, который и так отложил — что мудро, учитывая характер операции. Это было весьма… — он морщит нос, — …неприятно.

— Могу только представить. Так благородно с вашей стороны — выполнять столь отвратительную задачу во имя общественного блага. Должно быть, вы ужасно проголодались. Могу я принести вам чая и поднос с завтраком? Кажется, я чую запах овсяных булочек миссис Уоллес. Я, разумеется, подам всё сама, если вы не против того, что я одета столь неподобающе.

Его взгляд скользит по мне.

— Должен сказать, весьма пленительно.

— О, доктор! — По идее, мне следовало бы кокетливо хихикнуть, но я не уверена, что голосовые связки Катрионы когда-либо издавали подобные звуки. — Позвольте проводить вас в библиотеку. Не беспокойтесь о том, что доктор Грей нам помешает. У него была долгая ночь, и он всё еще крепко спит.

Аддингтон признает, что не прочь отведать восхитительных овсяных булочек миссис Уоллес, если я не возражаю против того, чтобы ему прислуживать. Пока я отношу его пальто и трость в гардероб, Алиса семенит рядом.

— Принесешь поднос? — шепчу я. — А потом скажи доктору Грею, что я заманила «дикого доктора» в ловушку в библиотеке.

Она ухмыляется и убегает.

Глава Одиннадцатая

В викторианском мире я открываю в себе столько скрытых граней. Например, то, что криминалистика увлекает меня даже сильнее, чем я думала. Или то, что я, оказывается, совсем не против целого дня физического труда, после которого падаешь в кровать без задних ног и просыпаешься с абсолютно ясной головой. А ещё, я, оказывается, умею флиртовать.

Мои друзья дома были бы в шоке. В полнейшем шоке, уверяю вас. Дома я показываю парню, что он мне симпатичен, устанавливая зрительный контакт и уделяя ему всё своё внимание — это либо срабатывает, либо заставляет его нервничать, ожидая ареста за те туфли, что он спер в десятом классе. Конечно, это касается только тех случаев, когда парень мне действительно интересен. Я бы ни за что не стала флиртовать ради выгоды, как я делаю сейчас с Аддингтоном. Первое привело бы меня в замешательство, а второе? Это не поведение современной женщины. Однако это вполне рабочая стратегия, когда мне нужно выудить информацию из надменного экземпляра викторианского мужчины.

Викторианский флирт не требует многого. Льсти ему. Смейся над его шутками. Позволяй ему пялиться на твоё декольте. Ладно, это, вероятно, работает и в моё время. Но на МакКриди или Грея это бы не подействовало, так что, признаю, дело тут скорее в человеке, чем в эпохе.

Я смеюсь, льщу и флиртую до тех пор, пока, к счастью, не являются Грей и МакКриди вместе с завтраком. Пока я прислуживаю Аддингтону и МакКриди, Грей застывает в дверном проеме, небрежно прихлебывая кофе. Аддингтон всё еще поглядывает на проход, словно прикидывая, удастся ли ему протиснуться мимо.

Именно ради этого я заманила Аддингтона в библиотеку и вызвала Грея. Потому что иначе Аддингтон смылся бы раньше, чем Грей или МакКриди успели бы задать хоть один вопрос о вскрытии.

Я подаю завтрак, а затем беру тарелку и сажусь за письменный стол. Аддингтон пялится на меня, и я начинаю гадать: не нарушаю ли я викторианский протокол, принимая пищу за столом? Справедливости ради, я думаю, что даже есть в библиотеке — против правил викторианского быта, но Аддингтон уставился именно на меня.

Грей откашливается.

— Вы, возможно, помните, доктор Аддингтон, что Мэллори — моя новая помощница.

— Мэллори?

Грей кивает в мою сторону.

— После несчастного случая в прошлом месяце Катриона пожелала, чтобы её называли вторым именем. Перерождение, можно сказать, вызванное близостью смерти. В связи с этим она сменяет Джеймса на посту моего ассистента и, таким образом, завтракает с нами в этом качестве, а не в роли горничной, которую она любезно продолжает исполнять, пока моя сестра не найдет замену.

Ах, точно. Вот в чем проблема. Презренная служанка трапезничает с господами. Я бормочу что-то подобающе скромное и прихлебываю кофе.

— Благодарю за столь оперативное вскрытие, — говорит Грей без тени сарказма. — Леди Лесли это оценит. Могу я спросить, что вы обнаружили?

Аддингтон расслабляется и улыбается.

— То, что лорд Лесли мертв. Определенно, вне всяких сомнений, мертв.

МакКриди издает обязательный смешок, а Грей пытается изобразить подобие улыбки.

— А характер смерти? — спрашивает Грей.

— Яд. — Аддингтон откусывает кусок хлеба.

— Есть идеи, какой именно тип? — уточняю я.

— Мышьяк, — бросает он.

— Вы… провели надлежащий тест? — спрашивает МакКриди.

Он знает ответ. Я даже не уверена, что Аддингтон знает, как делать пробу Марша, но времени у него точно не было. И всё же в тоне МакКриди звучит надежда. Ему нужно, просто необходимо, чтобы Аддингтон был хоть немного компетентен. Чтобы он хотя бы нашел веские признаки того, что это может быть мышьяк.

— Нет нужды, — заявляет Аддингтон. — У него были боли в ногах, а это явный признак мышьяка.

— Вы… встречали такое раньше? — осторожно уточняет МакКриди.

— Нет, но я читал об этом.

Тут Грей оживляется.

— В медицинском журнале? Или в отдельно изданном трактате? Я был бы очень рад одолжить экземпляр. Нам с сестрой нелегко находить результаты токсикологических исследований.

— Не будучи гробовщиком или вдовой, я вряд ли располагаю временем для медицинских журналов, Грей. Я имею в виду, что читал об этом в романе.

МакКриди закашливается.

— Еще кофе, сэр? — спрашиваю я Грея, поднимаясь. — Вы выглядите так, будто сейчас упадете.

— Выдалась такая долгая ночь, — продолжаю я, забирая его чашку. Я наполняю её и кладу двойную порцию сахара — подкрепление для этого разговора. Затем беру чашку Аддингтона. — Это чрезвычайно интересный вывод, доктор Аддингтон. Полагаю, вы поручите миссис Баллантайн провести соответствующие тесты?

Он смотрит на меня так, будто я заговорила по-французски. Так и подмывает перейти на него и посмотреть, изменится ли выражение его лица.

— Хотя я не сомневаюсь, что это мышьяк, — продолжаю я, — суду поможет, если её наука подкрепит вашу тео… ваши выводы.

За спиной Аддингтона МакКриди отчаянно жестикулирует, призывая меня замолчать.

Я продолжаю:

— Мне бы очень хотелось иметь возможность понаблюдать за тем, как миссис Баллантайн проводит свой эксперимент.

Аддингтон дергает себя за воротник.

— Я не уверен, что нахожу подобный интерес к ядам подобающим для двух дам. Вы могли бы… — он откашливается. — То есть это может привести…

— К настоящей науке, способной безошибочно выявлять яд и изобличать убийц?

— Безошибочно? — переспрашивает Аддингтон.

— Справедливое замечание, сэр. Ни одна наука не безошибочна.

МакКриди тихонько смеется.

— Полагаю, доброго доктора поразило само слово, а не его употребление. Наша Мэллори расширяет свой словарный запас благодаря обширному чтению.

— Понимаю. — Выражение лица Аддингтона говорит о том, что он подозревает: это, как и изучение ядов, может быть не самой мудрой затеей для молодых женщин. Или для любых женщин вообще.

— Суть в том, сэр, — говорю я, — что если наука сможет надежно обнаруживать яд в организме умершего и общественность будет об этом знать, то отравлений станет меньше, с чем, я верю, мы все согласимся — это благо. Когда миссис Баллантайн вернется, мы проанализируем ткани на наличие мышьяка, который, я уверена, мы обнаружим.

Аддингтон открывает рот, словно собираясь возразить, но я пру напролом.

— А теперь у меня есть вопрос, который, я совершенно уверена, покажется глупым, но, будучи глупой девушкой, я верю, что имею право его задать, хотя заранее прошу проявить снисходительность.

И МакКриди, и Грей напрягаются. Грей даже делает шаг от двери, словно готовясь скрутить меня, если я спрошу… ну, бог его знает, что я могу спросить, в этом-то и проблема, верно?

— Вы сказали, что лорд Лесли был отравлен, — говорю я.

Аддингтон улыбается и прихлебывает кофе.

— Да, дитя моё, я полагаю, мы это установили.

— Но уверены ли мы, что именно это его убило?

Тут бедный Грей колеблется, разрываясь между нежеланием расстраивать Аддингтона (что может поставить под удар их договоренность) и сильным желанием получить ответ на этот важнейший из вопросов. В конце концов, у него нет выбора. Ему нужен этот ответ, каким бы неловким он ни был, и если кто-то должен его озвучить, пусть лучше это будет простая горничная, а не коллега-профессионал, который тем самым поставит под сомнение компетентность Аддингтона.

— Я… не думаю, что понимаю вопрос, Кат… Мэллори, — произносит Аддингтон. Он начинает говорить медленнее. — Мышьяк — смертельный яд. Он убивает людей.

— Да, но учитывая обстоятельства, возможно ли, что лорд Лесли был убит иным способом, уже после того, как его отравили?

— Обстоятельства?

Кажется, он снова сомневается в моем словарном запасе, но Грей вставляет:

— Я оставил подробности в записке, которую, как полагаю, офицер, охранявший тело, вручил вам по прибытии.

— А, это. Да. Очень важно, сказал он. Прочтите это, прежде чем начнете, сказал он. Чрезвычайно раздражает, Грей. Я думал, там что-то критически важное, а вы лишь сообщали, что вы с доктором МакКеем считаете смерть скоропостижной. Никто не ожидает яда, старина.

Прежде чем Грей успевает прокомментировать, или вообще найти слова для комментария, Аддингтон продолжает:

— Я шучу, конечно. Я понимаю, что вы не ожидали, что лорд Лесли скончается так быстро, и это вызвало опасения, но МакКей — сельский лекарь, а вы — гробовщик. — Аддингтон вскидывает руки. — Я знаю, что вы дипломированный хирург, Грей, но вы не полицейский хирург. Вы должны оставить такие вещи профессионалам.

МакКриди откашливается.

— Это я поднял вопрос в той записке, доктор. Мне необходимо быть абсолютно уверенным в причине смерти, так как это может оказать колоссальное влияние на следствие.

— Каким образом? Насколько я понимаю, леди Лесли убила его. Поскольку она была в доме в то время, способ смерти не имеет значения. Это всё равно сделала она.

— Откуда вы это слышали? — спрашиваю я.

— Разумеется, я навел справки. Велел своему человеку сбегать за последними новостями. Тут по дороге есть пекарня, она открывается рано, и там всегда знают последние слухи из полицейского участка. Нахожу это весьма полезным. Как, по-вашему, я должен проводить вскрытие, если не знаю предполагаемый способ убийства?

Грей реагирует со скоростью кошки: он вырастает между мной и Аддингтоном и говорит что-то, чего я не слышу из-за шума крови в ушах.

Я выхожу из комнаты. Если останусь, сделаю только хуже. Я не вылетаю пулей, я знаю правила. Бормочу что-то о домашних делах, иду по коридору, сворачиваю за угол и чуть не сбиваю с ног высокую женщину в платье цвета голубиного крыла.

— Мэллори?

Я резко останавливаюсь и вздрагиваю, глядя на неё.

— Ай… миссис Баллантайн. — Я изображаю подобие реверанса. — Мы не ждали вас до завтра, мэм.

Она понижает голос:

— Алиса наверху, а миссис Уоллес на кухне. Можешь быть собой.

— В данный момент, мэм, боюсь, это было бы немудро. — Я бросаю взгляд в сторону библиотеки.

Она собирается что-то сказать, но затем вскидывает подбородок, уловив голоса. Её рот сжимается в жесткую линию.

— Доктор Аддингтон, я полагаю, — бормочет она. — Что он натворил на этот раз?

Когда я не отвечаю, она продолжает:

— Я знаю, что этот человек — некомпетентный олух, Мэллори. Сомневаюсь, что любой его поступок сможет меня шокировать, так что не стоит деликатничать. Он — позор профессии и проклятие нашего города, и в справедливом мире полицейским хирургом был бы мой брат.

Она делает глубокий вдох.

— Видишь, как этот субъект действует даже на меня? Я вряд ли могу винить тебя за то, что ты не в духе. Итак, что происходит?

Я колеблюсь.

— Это убийство? — Её глаза округляются. — Ну, конечно. Если доктор Аддингтон здесь в такой час, значит, произошло убийство. Оно изощренное? О, я очень на это надеюсь. Нам нужна какая-нибудь загадка. Подлый убийца, которого необходимо предать правосудию.

Сначала я медлила из-за темы с ядами. Очевидно, мы больше не можем скрывать это от Айлы, но ситуация требует чего-то большего, чем беглое объяснение. Но сейчас я понимаю истинную причину, по которой не могу выпалить всё сразу.

Потому что её зять мертв. А её сестра — главная подозреваемая.

— Мэллори? — Она берет меня за руку. — Пойдем присядем в гостиной. На тебе лица нет. Не могу представить убийство настолько ужасное, чтобы оно так на тебя подействовало, но если это так и ты беспокоишься за мой желудок, то расскажи мне лишь самые общие детали.

Я качаю головой.

— Тебе нужно дождаться доктора Грея.

— Мой брат не станет ворчать из-за того, что эту историю рассказала мне ты, Мэллори.

— Я знаю. Просто… — Я отмахиваюсь от своих мыслей. — Как ваша матушка? Она здорова?

Как только слова слетают с моих губ, я вспоминаю о том, что сейчас будет сказано. Что Эннис обвиняют в убийстве. Вряд ли их матери будет «здорово» после таких новостей.

— Мэллори? Ты действительно выглядишь больной. — Она продолжает вести меня в гостиную, понижая голос. — Случилось что-то, что напомнило тебе о твоем положении? Какая-то годовщина или день рождения?

Мне требуется мгновение, чтобы понять, о чем она. Она думает, что я хандрю, потому что что-то напомнило мне о моей настоящей жизни. Годовщина свадьбы родителей. День рождения друга. Нет. Когда на прошлой неделе был день рождения моего отца, я заперлась у себя, чтобы пережить это в одиночестве.

Айле тоже, должно быть, нелегко постоянно помнить о том, что её новая подруга предпочла бы оказаться где угодно, только не здесь. И всё же она невероятно тактична и всегда предлагает поговорить об этом, когда мне нужно. Грей…

Ну, Грей — другое дело. Если что-то напоминает о том факте, что я здесь только потому, что не могу попасть домой, он тут же меняет тему. Он даже может просто выйти из комнаты. Я его понимаю. Ему нужна моя полная самоотдача и внимание, и ему не нравятся напоминания о том, что его ассистентка может исчезнуть в любой момент, оставив его без помощника и вернув ему лживую воровку-горничную.

— Дело не в этом, — говорю я. — Но спасибо. Просто… Ночь была долгой. Мы легли всего несколько часов назад, и даже тогда я, честно говоря, только дремала, так что…

Тяжелые шаги в коридоре избавляют меня от необходимости болтать дальше, затягивая время до выхода Грея. Мужчины проходят мимо открытых дверей, когда МакКриди, кажется, чувствует присутствие Айлы и оборачивается с улыбкой, от которой светятся его глаза.

— Айла, ты вернулась раньше срока, — говорит он.

Аддингтон меняет курс и заходит в гостиную к нам.

— Миссис Баллантайн. Возможно, вы пожалеете, что вернулись домой так быстро. Боюсь, юная Мэллори только что предложила ваши услуги для расследования случая отравления.

— Отравления? — Айла поворачивается ко мне. — Так вот о чем речь? Я, безусловно, буду счастлива — нет, я буду в восторге — помочь, доктор Аддингтон.

— Прекрасно. Оставляю это на вас. — Он направляется к выходу, но замирает. — О, и мои соболезнования в связи с кончиной вашего зятя. Я встречал его раз или два на охоте. Отличный малый. Просто отличный. Мне жаль, и вашу сестру тоже. Паршивая ситуация. Весьма паршивая.

МакКриди бросается вперед, чтобы за локоть выпроводить Аддингтона в коридор.

— Вам пора, сэр. Мы очень ценим ваши усилия. Как и всегда, они оставляют нас просто безмолвными.

Айла поворачивается к Грею, часто моргая.

— Дункан?

— Входи и присядь, Айла.

— Я принесу чай, — говорю я и поспешно ухожу.

Глава Двенадцатая

Когда я приношу поднос с чаем, МакКриди подпирает угол, а Грей разговаривает с Айлой. Я проскальзываю внутрь и уже готова оставить поднос и уйти, но Айла жестом просит меня остаться, а МакКриди закрывает дверь. Я опускаюсь в кресло, пока Грей объясняет ситуацию; Айла сидит ошеломленная, пытаясь переварить услышанное.

Когда они заканчивают, Айла говорит:

— Мне нужно поехать к Эннис.

МакКриди делает шаг вперед.

— Разумеется. Мы возьмем карету. Я сопровожу вас. — Он достает карманные часы. — Половины часа хватит, чтобы подготовить всё необходимое?

— Мне нечего готовить. Я готова лететь к сестре прямо сейчас. Другое дело, когда я поеду, и боюсь, ответ таков: когда она меня позовет. А это может не случиться никогда.

МакКриди хмурится.

— Но если вы хотите быть рядом с ней…

— Я хочу поехать. Мне нужно поехать. Но она не захочет меня там видеть.

МакКриди вскидывается:

— Вы её сестра, вы спешите к ней на помощь в трудную минуту.

Она мягко улыбается ему.

— Я ценю вашу защиту, Хью, но если она меня там не ждет, то единственным человеком, которому я помогу, буду я сама. — Айла вдыхает и поднимается. — Я попрошу Саймона отвезти ей записку и сообщить, что я дома и буду рада её видеть. Подозреваю, если она вообще ответит, то лишь для того, чтобы сказать: если я так уж хочу быть полезной, то пусть занимаюсь своими «глупыми ретортами и зельями». Этим я и займусь. Смею ли я спросить о выводах доктора Аддингтона?

— Лучше не стоит, — бормочет МакКриди. — Если только вы не планируете начать крепко пить в восемь утра.

Айла вздыхает.

— Настолько всё плохо? Пожалуйста, скажите мне, что он не пытался выдать это за гастроэнтерит.

Наступает короткая пауза, словно все разрываются между желанием дать Айле время переварить новости… и пониманием, что это было бы худшим, что можно сказать. Да, она в шоке. Да, она, возможно, слишком быстро рвется в бой. Но нельзя говорить женщине «остынь» и настаивать, чтобы она сначала разобралась с эмоциями, а потом действовала.

Грей кивает мне — это сигнал объяснять.

Я подношу поднос и наливаю ей чай. Это дает Айле возможность немного прийти в себя.

Когда чай готов, я устраиваюсь рядом с ней и пересказываю слова Аддингтона. Когда я заканчиваю, она протягивает свою чашку МакКриди.

— Бренди, пожалуйста, сэр, — говорит она. — Боюсь, вы были совершенно правы. Требуется крепкая выпивка.

Он открывает шкаф и достает бутылку.

— Я пошутила, — говорит она.

Он приподнимает бутылку.

— Так вы не хотите?

Она колеблется, а затем снова протягивает чашку.

— Немного, вместе с чаем.

Она берет чашку и откидывается на спинку кресла, прихлебывая укрепленный напиток. Закончив, произносит:

— Я сосредоточусь на яде. Да, возможно, Гордона убило не это, но яд убил бы его довольно скоро. Это почти наверняка не мышьяк, или, по крайней мере, не один только мышьяк.

— Мэллори упоминала таллий, — говорит Грей. — Признаюсь, я с ним даже не знаком.

— Это новый тяжелый металл. Открыт в 1861 году. Кажется, сейчас предпринимаются попытки изучить его медицинские свойства.

— А-а, — вставляю я. — Значит, еще никто не понял, что это яд.

Её брови взлетают вверх.

— То, что какой-то элемент признан ядовитым, едва ли мешает использовать его в общедоступных товарах, Мэллори. Разве в твое время что-то изменилось?

— Э-э, нет. Не особо. Значит, вы знаете, что таллий смертелен.

— Знаю. И могу вспомнить как минимум один случай, когда его подозревали в качестве орудия убийства. Однако это не типичный яд, и типичному убийце не придет в голову его использовать, что к лучшему, иначе… — Она содрогается.

— Без запаха, без цвета и без вкуса, — добавляю я. — Гадкая штука. Ставлю на него, в основном из-за внезапного выпадения волос и жжения в стопах.

— Это веская гипотеза. Я не могу провести специфический тест именно на таллий, но я могу убедиться, что мы имеем дело с тяжелым металлом, и что это не мышьяк. — Она косится на Грея. — Смогу ли я получить образцы тканей до того, как семья востребует Гордона… — Она запинается. Затем её голос стихает: — Полагаю, разрешение на это должна дать Эннис. Как его ближайший родственник. И как главная подозреваемая.

— Я предоставлю все необходимые образцы, — говорит Грей. — Эннис не будет возражать, а доктор Аддингтон знает, что тесты проводятся, так что нет нужды в уловках, к которым я бы не хотел прибегать, когда это может повлиять на дело Эннис.

— Ты думаешь, она виновна? — спрашивает Айла.

— Я… — Грей откашливается. — Я надеюсь, что улики докажут обратное.

— Ради её же блага, — бормочет Айла. — Иначе она сама доведет себя до виселицы одной лишь силой общественного мнения. Хотя я не считаю, что женщины должны подавлять сильные стороны своего характера, боюсь, нашу сестру… не так-то легко полюбить.

— И очень легко невзлюбить, — добавляет МакКриди. — Что в данном случае гораздо хуже.

— Совершенно верно. — Айла ставит чашку на блюдце с резким звонком. — Мы должны действовать быстро, чтобы найти ответы. Есть еще что-то, что мне нужно знать?

Айла поднимается, явно ожидая, что мы скажем «нет».

Когда все молчат, она переводит взгляд с одного лица на другое.

— Да?

— Это… было не первое отравление за время вашего отсутствия, — говорит МакКриди. — На данный момент их уже два. И еще ходят разговоры о, э-э, то есть о…

Она поворачивается к нему.

— Нет.

— Да, — подтверждает Грей. — Газеты судачат о ядовитой сети.

— Ну, газеты, как обычно, ошибаются.

Грей переводит взгляд на меня.

— Дункан? — зовет она. Когда он снова косится в мою сторону, она говорит: — Ладно. Тогда Мэллори. О чем мой брат умалчивает?

— Он пасует мяч мне, потому что это мое наблюдение, а ему очень не хочется быть тем, кто предполагает существование так называемой ядовитой сети. Хотя я понимаю, почему это обвинение тебя бесит, в нем есть нечто завораживающее. Идея передавать яд из рук в руки, как общий рецепт избавления от мужей-тиранов…

— Этого не существует в реальности, — перебивает она. — Мне до смерти надоел этот бред. Люди ведут себя так, будто женщины разгуливают с полными карманами яда, а жертвы мрут ежедневно. — Она смотрит на меня. — Ты знала, что было предложение ограничить продажу мышьяка только мужчинам? На каком основании? Большинство смертей от отравлений — несчастные случаи или трагическое сведение счетов с собственной жизнью. Ядовитые сети — плод переутомленного воображения и мизогинных параной. Чистая выдумка.

— Пока она не перестает ею быть. В этом-то и проблема, верно? — Я устраиваюсь на диване. — На прошлой неделе мы с тобой обсуждали дело лорда Уильяма Рассела, и как в убийстве обвинили роман. Ну, роман, который породил уйму безумно популярных пьес, потому что у вас, ребята, дерьмовое представление об интеллектуальной собственности. Но в мое время ведутся те же споры. Может ли художественное изображение преступления — в книге, фильме или видеоигре — подтолкнуть кого-то к его совершению?

— Смею ли я спросить, что такое видеоигра? — подает голос МакКриди.

— Игра, в которую играют на телевизорах, мобильных телефонах и компьютерах. Я особенно люблю постапокалиптические зомби-шутеры от первого лица.

— Я… не понял ни слова.

— Именно поэтому она это и говорит, — замечает Грей. — Развлекается за наш счет. Полагаю, Мэллори, ты клонишь к тому, что необоснованный страх перед ядовитой сетью мог привести к её реальному появлению? Проще говоря — подал кому-то идею.

— Именно.

Айла смотрит на меня.

— Мне почти страшно спрашивать, потому что я знаю, что ответ будет «да», но я полагаю, у тебя есть доказательства?

— Не прямые улики. Просто теория, которой у меня не было еще минут десять назад. Это твоя вина.

— Ну, конечно. И что же я сказала?

— Что таллий — относительно недавнее открытие, и хотя известно, что он ядовит, отравители еще не используют его повсеместно. А значит, если несколько человек в Эдинбурге умерли от него за короткий промежуток времени, это наводит на мысль…

— Что яд был получен от одного и того же человека, — заканчивает МакКриди.

— И остальные умерли похожим образом?

— Да, — подтверждает Грей.

— Черт возьми, — выдыхает Айла и бессильно опускается на диван.

Я в лаборатории с Греем. Когда я впервые увидела эту комнату, я предположила, что она предназначена для бальзамирования. Но эта эпоха еще не наступила. У похоронных бюро вообще нет причин держать место для хранения мертвецов. Это не входит в их функции. У Грея она есть для его исследований, и прямо сейчас объект его изучения — тело собственного зятя.

Поскольку Аддингтон уже закончил вскрытие, на теле красуется знакомый Y-образный разрез. Я всегда считала, что такая форма продиктована хирургической необходимостью, но Грей объяснил: всё дело в специфике профессии гробовщика. Врачи, проводящие аутопсию, раньше просто вскрывали труп одним разрезом посередине, и некоторые до сих пор так делают. Проблема в том, что это оставляет уродливый след, который виден на женском теле, когда его облачают в платье. Так и родился Y-образный разрез, позволяющий семье — а позже и гробовщикам — скрыть повреждения под обычной одеждой.

Как бы мне ни претило отдавать Аддингтону хотя бы крупицу признания, хирург он неплохой. Его надрезы точны, как и действия при внутреннем осмотре. Обычно вскрытие начинают с внешнего осмотра. Не знаю, насколько тщательно это делает Аддингтон. Судя по его отчетам, которые я видела — почти никак. И вот еще что: основная функция полицейского хирурга — судебная. Он представляет свои выводы в суде и, предположительно, полиции, которая оплачивает его услуги. Это не значит, что Аддингтон всегда пишет отчеты для МакКриди или хотя бы пытается найти его, чтобы доложиться устно. Полиция сама должна зажимать его в угол, как это сделала сегодня я.

Грей последовательно проводит и внешний, и внутренний осмотр. Он вычищает грязь из-под ногтей лорда Лесли — особенно тех, что сломаны, — чтобы найти частички кожи, хотя, очевидно, не может извлечь из них ДНК. Он тщательно проверяет тело на наличие внешних признаков травм, но не видит ничего, что нельзя было бы объяснить действием яда.

Здесь Грей может проверить голову на наличие травм гораздо лучше, чем на месте происшествия. Он прощупывает кожу черепа, внезапно замирает и наклоняется над правой стороной головы Лесли. Затем он делает жест, который я должна выделить среди всех его прочих расплывчатых и рассеянных движений как просьбу подать увеличительное стекло. С первого раза я ошибаюсь, за что удостаиваюсь нетерпеливого щелчка пальцами — видимо, это проще, чем просто сказать «лупа».

Я искупаю вину тем, что заодно подаю ему гребень и подношу лампу. Он хмурится на свет, пока я не выбираю нужный ракурс, освещая то, что он пытается разглядеть.

Грей использует лупу и гребень, затем передает стекло мне, а сам забирает лампу, придерживая гребнем волосы. Я склоняюсь над головой Лесли и вглядываюсь: там ссадина, которую я раньше не заметила. Она бледная, просто покраснение кожи, размером примерно с монету в один доллар.

Я отстраняюсь и задумываюсь. Затем вызываю в памяти картинку. У меня это получается всё лучше. В эпоху мобильников этот навык забыт — ведь можно запечатлеть всё: от заката до номера парковочного места или той самой зубной пасты, вместо которой вечно хватаешь не ту, забывая точное название. Теперь же я в мире, где нельзя даже вызвать криминалиста-фотографа. Всё нужно запоминать.

Сверившись с памятью, я выхожу в гостиную, где стоят диван и несколько кресел — приемная для скорбящих, где они могут с комфортом обсудить планы похорон. Я подбираю юбки, ложусь на диван, а затем свешиваюсь с него так, чтобы голова оказалась на полу. Услышав шаги, я подавляю желание вскочить.

— Да, я выгляжу нелепо, — говорю я, не поднимая головы с пола.

— Есть такое, — подтверждает он. — Но я также впечатлен вашей преданностью науке. Я планировал проделать то же самое, когда вас не будет рядом.

— Значит, я более предана науке, чем вы.

— Нет, просто вы меньше боитесь выглядеть смешной.

— Я в правильной позе?

— Наклоните голову чуть левее.

Я подчиняюсь. Затем прикладываю пальцы к месту, где голова касается ковра, и поднимаюсь.

— Так и есть, — говорит он. — Наше предположение подтвердилось.

— Эта ссадина — всего лишь след от ковра, оставшийся, когда Лесли сполз с дивана в момент смерти.

Когда Грей медлит с ответом, я переспрашиваю:

— Нет?

— В целом — да. Я возражаю лишь против слова «всего лишь».

Я хмурюсь. Затем подхватываю юбки и бегу обратно в лабораторию. Когда Грей заходит, на его лице играет тень снисходительной улыбки. Я держу в руке зонд.

— Могу я исследовать этим ссадину? — спрашиваю я.

— Пожалуйста.

Здесь снова проявляется разница между моим миром и его. Современный судмедэксперт мог бы позволить мне осмотреть улику, но ни за что не дал бы сделать ничего, что может её повредить. Но что я могу повредить здесь? Не похоже, чтобы Грей собирался делать снимки для прокурора-фискала, чтобы предъявить их в суде. Он уже зафиксировал свои наблюдения, да и те — лишь неофициальные данные для полицейского расследования.

Я аккуратно прощупываю это место.

— Черт.

— У вас крайне колоритные ругательства, Мэллори.

— Вы хотели сказать — вульгарные.

— Я не собирался этого говорить.

— Что до причины ругани: под ссадиной мягкое место. Контузия. Вызвана смертельным ударом в висок? Или силой падения на пол?

— Да.

Я бросаю на него выразительный взгляд.

Грей качает плечом.

— Могло быть и то, и другое. В этом и проблема. Чтобы узнать больше, мне пришлось бы вскрыть рану, а я не могу.

Я колеблюсь, а затем снова ругаюсь.

— Потому что это висок — место на виду, и возникнут вопросы к разрезу, который вы не имеете права делать.

— Именно. Я проверил зрачки и другие признаки сильного удара по голове, но ничего не нашел. Также я отметил возможные признаки удушения мягким предметом, как мы и предполагали на месте, но даже сейчас я не могу утверждать, что его задушили, с той же уверенностью, с какой не могу утверждать, что его ударили по голове. В конечном счете, я не уверен, так ли важно, убил его яд или нет.

— Отравитель всё равно планировал его убить, а это — убийство первой степени.

Грей выгибает бровь.

— Существуют разные степени?

— В общих чертах: первая — спланированное, вторая — спонтанное, третья — или непредумышленное — случайное.

— И, надо полагать, разные уровни наказания в зависимости от степени вины. Логично.

— А здесь вы просто всех отправляете на виселицу, так?

Он назидательно машет пальцем.

— Не каждый убийца кончает жизнь в петле.

— Ну да, некоторых высылают в Австралию.

— Больше нет. Австралийцы начали возражать против подобной практики.

— Поразительно. В мое время австралийцы гордятся тем, что их страна когда-то была свалкой для ваших самых нежелательных элементов.

— Мне страшно представить, во что она в итоге превратилась.

— На самом деле там всё отлично. Милые люди. Шикарные пляжи. Потрясающий серфинг.

Он хмурится.

— Люди ездят в Австралию по своей воле?

— Только те, кто может себе это позволить. — Я смотрю вниз на Лесли. — Так что даже если мы докажем, что яд его не убил, это не будет иметь значения, потому что отравитель намеревался его прикончить. Единственная проблема в том, что кто-то может уйти от ответственности, если он просто «ускорил» процесс, подставив отравителя.

— Если только это не один и тот же человек.

— В таком случае подозрение падает прямиком на того, кому смерть выгодна больше всего, и в целом, и конкретно эта, поспешная, до изменения завещания.

— На Эннис.

Глава Тринадцатая

Грей ушел. Куда? Понятия не имею. Мы закончили осмотр, он взял образцы для Айлы, а потом просто испарился. Вот она — одна из многих проблем ношения личины горничной. Грей на словах признаёт во мне детектива полиции. А на деле — мы в самом разгаре расследования, и он свинчивает, оставляя меня слушать хлопок парадной двери, пока я бегу к нему, передав образцы в лабораторию Айлы.

Он поехал докладывать о результатах МакКриди? Идет по следу? В любом случае, разве меня не должны были пригласить? Или это личные дела, которые меня не касаются? Каков бы ни был ответ, это напоминание: мы могли провести последние двенадцать часов бок о бок в самом центре расследования, но это еще не делает нас настоящими напарниками.

Айлы не было в лаборатории, когда я принесла образцы, так что я пошла её искать, но обнаружила, что она тоже отлучилась, хотя хотя бы оставила записку, что вернется через час.

Так что снова за роль горничной. Я мою полы, чищу серебро и притворяюсь, будто полностью поглощена работой, а не нахожусь мысленно в деле, задаваясь кучей вопросов.

Я хочу знать больше о предыдущих отравлениях. Хочу знать, что будет с Эннис, арестуют ли её? Хочу знать, попадет ли убийство в новости — вместе с обвинением Лесли против жены — и как это отразится на Айле и Грее. В голове крутятся еще десятки вопросов, но эти три — самые крупные… пока я не понимаю, что могу ответить на них и без помощи Грея.

Я на скорую руку заканчиваю полировку и заявляю Алисе, что ухожу. Технически это не положено. Я могу возмущаться, но это ничем не отличается от работы в магазине, где нельзя просто сорвать бейдж и выскочить на улицу, когда вздумается.

Теперь, когда я стала «Мэллори», у меня есть особые привилегии: я могу уйти, перепоручить задачу Алисе или просто сказать миссис Уоллес, что занята. Это круто… если я готова работать в доме, где остальной персонал оправданно меня ненавидит.

Сегодня я решаю рискнуть. Миссис Уоллес и Алиса знают, что я всю ночь «работала» с доктором Греем, так что любая уборка с моей стороны — это уже бонус.

Алиса обещает прикрыть меня, и я выскальзываю через заднюю дверь. Проходя мимо ядовитого сада Айлы, я замираю. Я всё собиралась спросить её об этом маленьком садике, обнесенном забором с предупреждающими знаками. Но это потом. Сейчас я почти лечу по дорожке, высматривая Саймона в конюшнях и боясь, что он уехал, отвезя Грея в город.

Увидев Саймона, выгребающего кучу навоза для компоста, я захожу с наветренной стороны и машу ему.

— Мне нужны газеты, — говорю я.

— Рад тебя видеть, — отзывается он. — Чудесный выдался денек. Похоже, скоро выйдет солнце.

— Ладно. Да, чудесно. Тоже надеюсь на солнце. Было ужасно уныло. А теперь мне нужны газеты.

Он качает головой.

— В чем-то ты совсем не такая, какой я тебя помню. В чем-то в точности та же самая.

— Иными словами, я такая же грубиянка, как и была.

— Не грубиянка. Просто сосредоточенная. Очень, очень сосредоточенная на текущей задаче, которая сейчас заключается в… газетах? — Он медлит. — А-а, ты ищешь, нет ли упоминания о смерти лорда Лесли.

— Еще слишком рано?

— Для прессы никогда не бывает слишком рано. Если бы дневной выпуск уже напечатали, они бы добавили спецвыпуск. Или выпустили вечернюю газету пораньше. К тому же, я уверен, кто-то уже успел тиснуть пару листков. Полагаю, доктор Грей велел мне собрать всё, что смогу?

— Он еще не просил, но они ему понадобятся, так что я действую проактивно.

— Проак…? — Он качает головой и не переспрашивает.

Я продолжаю:

— Проблема в том, что я не помню, как это делается.

— Ты не помнишь, как добыть газету?

Я стучу по виску туда, куда пришелся удар, полученный Катрионой.

— А-а, — говорит он. — Доктор Грей предупреждал, что в твоей памяти будут такие дыры, и ты можешь забыть самые обычные вещи.

— Я видела лотки, — поясняю я. — Но я не знаю, какой ближе, сколько брать денег и какие газеты самые надежные.

Он кивает.

— Значит, ты хочешь, чтобы я сходил за газетами.

Мой тон смягчается.

— Я бы не стала просить тебя о том, что могу сделать сама, Саймон.

— Тогда ты точно не та Катриона, которую я помню.

— Возможно, но в данном случае мне стоит во всём разобраться, чтобы в следующий раз справиться самой.

— Ну хорошо. — Он прислоняет тачку к стене конюшни. — Дай мне сменить сапоги, и пойдем вместе.

— Не обязательно. Ты можешь просто дать мне инструкции.

— Знаю, что могу, но у доктора Грея открыт счет, и раз газеты для него, тебе не нужно за них платить.

Когда я колеблюсь, он пристально смотрит на меня.

— Ты определенно не та Катриона, которую я помню.

— Да, но ты прав. Если я могу не тратить свои сбережения, я так и сделаю. Я подожду, пока ты переобуешься. И ещё… тебе стоит вымыть руки.

Он смотрит на свои ладони.

— Я не собираюсь есть.

— И всё же, раз ты кидал навоз, это мудро с точки зрения гигиены. Поверь мне на слово.

Он качает полголовой.

— Ну и странная же ты.

— Знаю, я не та Катриона, которую ты помнишь.

— О, та тоже была странной. Ты просто странная на свой лад.

— Приму это за комплимент. Умывайся, переобувайся и идем.

Мы заходим к двум торговцам на Принсес-стрит. Один — угловой киоск, не слишком отличающийся от тех, что я видела в Нью-Йорке. Другой — мальчишка, выкрикивающий свой товар. У первого есть газеты: и сегодняшние, и те, что вышли пару дней назад (они дешевле).

Газета стоит в среднем три пенса. Дешево, да? Кажется, что так, пока я не подсчитываю, что зарабатываю около пяти пенсов в день, а Грей и Айла платят значительно выше нормы. Ежедневная газета стоила бы больше половины моего дневного заработка. Хотя уровень грамотности в Шотландии выше, чем в Англии, это не значит, что обычный человек может позволить себе то, что современный мир считает копеечным товаром. Это объясняет, почему существует рынок вчерашних газет. И, судя по всему, рынок газет, бывших в употреблении.

Большинство покупателей — домашняя прислуга, вроде Саймона, берущая прессу для хозяев. А вот мальчишка чуть впереди нас прибежал из лавки за пару кварталов отсюда: его наняли читать газету рабочим. Они скидываются на газету и платят пацану мелкое жалованье, чтобы он сидел за столом и читал вслух, пока они работают. Викторианская версия радионовостей… с привлечением детского труда.

Саймон выбирает газеты в угловом лотке, и, когда мы отходим, он выдает мне идеологическую раскладку по каждой. Опять же, почти не отличается от моего мира. Есть те, что тяготеют к левым или правым политическим взглядам, те, что считают себя серьезными поставщиками фактов, и те, что ударяются в сенсации.

Наша следующая остановка — пацан, торгующий вразнос в основном листками. Листки — это именно то, на что похоже название: один большой печатный лист новостей. По словам Айлы, они были гораздо популярнее несколько десятилетий назад, но традиция живет, к лучшему это или к худшему. К лучшему — если рассматривать их как источник развлечения. К худшему — если ждать от них уровня газетного репортажа.

Все листки, что я видела, посвящены преступлениям, хотя бывают и другие. Криминальные, безусловно, самые популярные. Что касается содержания, то они похожи на фильмы, которые «основаны на реальных событиях». Но не все читатели понимают, что это не достоверный репортаж, что делает их интернет-помойками викторианской эпохи. К тому же они дешевые — по пенни за штуку, так что для тех, кто ищет только самые сальные подробности, они служат главным источником печатных новостей.

Когда мы подходим, мальчишка протягивает листок.

— Записать на ваш счет, мистер Саймон?

Саймон вскидывает брови.

— И откуда ты знаешь, какой мне нужен?

— Потому как это лучшее, что у меня есть, сэр, а такой проницательный господин, как вы, желает только лучшего.

— А что подразумевается под «лучшим», позвольте спросить? — вставляю я.

— О, это история, меньше всего подходящая для ваших прекрасных глаз, мисс. — Его глаза блестят. — Я обязан просить вас не читать это, но если вы решите пренебречь моим советом, то надеюсь, вы вспомните обо мне, когда вам понадобятся другие непотребные покупки.

Тут я не могу не рассмеяться. Ловко сработано.

— Да, боюсь, я проигнорирую твой совет. На самом деле, я заберу все непотребные листки, что у тебя найдутся, о смерти некоего лорда Лесли. Если у тебя их пока нет, прошу — откладывай для меня любые, что получишь, а я заплачу за них по полтора пенса.

— О-о, думаю, вы об этом пожалеете, мисс. Давайте я предложу вам честную сделку как новому клиенту. Четыре штуки за три пенса, и любые другие — по тому же тарифу.

Он протягивает тот листок, что предлагал Саймону, и еще три других.

— Мне нужны только те, что по делу Лесли, — уточняю я.

Он проводит испачканной чернилами рукой по пачке у своих ног.

— Они сегодня все про убийство Лесли, мисс. Уже четыре вида, а к закату, чую, будет вдвое больше.

Я поворачиваюсь к Саймону:

— Так быстро?

— Настолько быстро, насколько их успевают печатать, — отвечает Саймон.

— И сочинять.

— О, это совсем недолго, если смешать крупицу фактов с изрядной долей воображения.

Мальчишка хмыкает:

— Крупицу фактов? Да в каждом из них чистейшая правда!

Саймон держит два листка рядом.

— Значит, правда в том, что лорда Лесли убили и в его собственной постели, и в постели его любовницы одновременно?

— Возможно, он считал постель любовницы своей собственной, — парирует малец.

— Справедливо, — вставляю я. — Истина — штука переменная и зависит от интерпретации.

— Именно так, мисс! — подхватывает пацан. — Я это использую. Звучит больно заумно.

Саймон ворчит, что я «поощряю сорванца», пока мы забираем все четыре листка. Когда я собираюсь расплатиться, Саймон меня останавливает.

— Запиши на счет доктора Грея, — велит он мальчишке. — Так ты больше заработаешь.

— И то верно. Благодарю, сэр. Мне сохранять остальные, как просила барышня?

— Да, и разреши ей забирать их для доктора, нашего общего нанимателя.

Отойдя, я забираю у Саймона один из листков. Затем останавливаюсь и поворачиваюсь к мальчишке.

— Могу я узнать твое имя?

— Томми, мисс.

— А я Мэллори. Завтра зайду за остальными. О, и еще: лорд Лесли умер не в своей постели и не у любовницы. Он был дома, в охотничьей комнате.

Лицо Томми вытягивается.

— Как-то разочаровывающе.

— Нет, потому что сейчас будет самое интересное. — Я наклоняюсь и шепчу: — Он был в комнате один, когда умер. В комнате, где нет других выходов, нет открывающихся окон, и… дверь была заперта.

Глаза Томми округляются. Затем сужаются.

— А вы-то откуда это знаете?

— Потому что я там была, разумеется, — бросаю я и ухожу.

Ошеломленное молчание. Затем нам в спину доносится смех мальчишки, а Саймон только качает качает головой.

Вернувшись домой, я уже собираюсь устроиться поудобнее с газетами, как из своей поездки возвращается Айла. Услышав, что она вошла, я выхожу к двери и застаю её стягивающей перчатки.

— Мэллори, — говорит она. — Как раз тебя я и хотела видеть. Полагаю, у Дункана готовы образцы? У тебя есть время протестировать их вместе со мной?

— Конечно.

— Прекрасно. Сначала позволь мне спуститься и выпить стакан воды. На улице довольно душно, а я шла пешком.

— Я сама принесу. Подождите в библиотеке, переведите дух, прежде чем начнем работу.

Её губы дергаются в улыбке.

— Слушаюсь, мамочка.

Когда я возвращаюсь, Айла сидит в кресле в библиотеке, пытаясь хоть немного расслабиться в своем корсете; её голова поникла, выдавая крайнюю степень усталости.

— Тяжелый выдался денек, — замечаю я, входя. — А ведь еще и полудня нет. Вы, должно быть, изнурены дорогой.

— Я выживу. Однако я не стану возражать, если твоя опека дойдет до того, что ты настоишь на ослаблении моей шнуровки, раз уж я какое-то время буду дома.

Я подаю ей стакан воды и жестом прошу подняться. Не имея личной горничной, Айла обычно полагается на Алису, когда нужно затянуть корсет. И хотя я уже начинаю набивать в этом руку, расслаблять его у меня получается гораздо лучше.

— Как вы держитесь? — спрашиваю я, развязывая тесемки корсета. — Мне жаль, что вам пришлось узнать о зяте таким образом.

— Хм-м.

— Я бы выразила соболезнования, но не уверена, насколько вы были близки.

— Я презирала Гордона. Единственное хорошее, что он сделал, — на его фоне Эннис казалась само очарование. Он был худшим сортом знати: из тех, кто принимает удачу при рождении за личное достижение. Будто он сам выбрал родиться с деньгами и титулом, и не питал ничего, кроме презрения к тем из нас, кому не хватило прозорливости сделать то же самое. — Она осекается. — Кстати о презрении: это я что-то переборщила для разговора о покойном.

Я продолжаю возиться с её шнуровкой.

— Раз здесь только я, можете презирать его сколько влезет. Я видела этого человека всего мельком, но уже не виню никого, кто решил его отравить. Даже на смертном одре он умудрялся хамить всем вокруг.

— Особенно Дункану, полагаю.

Я случайно затягиваю шнур, отчего она вскрикивает, а затем тихо смеется.

— Это отвечает на мой вопрос. Да, он всегда был ужасен с Дунканом.

— А с вами? — спрашиваю я.

Она напрягается.

— Простите, — спохватываюсь я. — Я не пыталась лезть в душу.

— Нет, ты пытаешься быть другом. Гордон был… очень дружен с Лоуренсом.

— Потрясающе, — бормочу я. — Просто потрясающе.

Лоуренс был мужем Айлы; он женился на ней ради денег и обращался с ней как с дерьмом, пока она не согласилась спонсировать его заграничные экспедиции — лишь бы он исчез из её жизни. Он умер два года назад, а она до сих пор выплачивает его долги.

— Закроем тему покойных мужей-козлов, — предлагаю я, заканчивая с корсетом.

Она улыбается мне через плечо.

— Женщины из рода Грей печально известны тем, что находят именно таких. Я могла бы обвинить матушку в том, что она подала нам пример, но это было бы несправедливостью, которую она не заслужила. Да и в случае с Эннис это не совсем правда. Нас с мамой слишком легко было обольстить мужчинам, которые принимали наши странности. Эннис же в точности знала, на что идет, — вот почему я не могу представить, чтобы она убила Гордона. Их отношения устраивали обоих. И потом, яд? — Она качает качает головой, пока я застегиваю её платье. — Это слишком хитро для Эннис. Она бы скорее ударила его ножом в сердце. Или пониже, учитывая, что Гордон превзошел и Лоуренса, и моего отца по части распутства.

— Но обвинение — именно в отравлении, — напоминаю я. — И это меня беспокоит… ради вас.

— Потому что я сестра Эннис. И химик.

— Именно.

— У меня нет ни таллия, ни мышьяка, и я охотно позволю обыскать мою лабораторию, если это поможет. Но сначала нам стоит подняться наверх и посмотреть, что скажут ткани.

Глава Четырнадцатая

Я отношу стакан Айлы вниз, пока миссис Уоллес его не нашла и не устроила мне головомойку. Затем иду в её лабораторию, которая находится на чердаке, рядом с моей спальней и комнатой Алисы. Обычно запертая дверь приоткрыта; я вхожу и вижу Айлу за лабораторным столом. На ней защитные очки, которые смотрелись бы вполне уместно на первых авиаторах. Она жестом подзывает меня к столу, где собирается провести пробу Марша.

Вот тут я кое-что знаю из истории криминалистики, потому что проба Марша стала вехой в развитии науки. Она позволяет ученому обнаружить даже малейшие следы мышьяка в пище, тканях или содержимом желудка. Химик по имени Джеймс Марш был нанят обвинением по делу парня, который, как считалось, отравил кофе своего деда. Марш провел тест по старому методу и нашел доказательства наличия мышьяка, но улики испарились прежде, чем жюри присяжных успело их увидеть. После оправдательного приговора подсудимый признался в убийстве деда, и Марш был так взбешен, что разработал новый тест с более стойкими результатами.

Айла начинает с того, что помещает небольшой образец содержимого желудка Лесли в стеклянную колбу с безмышьяковым цинком и серной кислотой. Цинк и кислота вступят в реакцию с выделением водорода, но если в образце есть мышьяк, то образуется еще и газ арсин. Газ поднимается в горизонтальную стеклянную трубку, где его нагревают на открытом пламени. Тепло превратит результат обратно в водяной пар и мышьяк, если он присутствует. Тогда мышьяк должен проявиться в виде серебристо-черного налета.

Айла проводит эксперимент… и мы не видим на конце трубки даже серого пятнышка. У нас достаточно материала, так что она разрешает попробовать мне. Тот же результат. Мышьяка нет.

Затем мы используем пробу Райнша, и вот тут получаем положительный результат. Что это значит? Только то, что содержимое желудка Лесли содержит металл из группы шести тяжелых металлов. Мы знаем, что это не мышьяк. И хотя это может быть ртуть, висмут, сурьма или селен, в списке есть еще один металл. Единственный, который соответствует симптомам лорда Лесли.

Таллий.

Я в библиотеке с Айлой. Газеты и листки разложены на столе. В руках у меня одна из газет, и я с трудом пытаюсь продраться сквозь статью. Проблема не в языке. Даже с незнакомыми словами я справляюсь так же быстро, как с романом Диккенса. Проблема в Айле. Она хочет говорить о химии, конкретно о ядах, и в любое другое время я бы ловила каждое её слово. Но сейчас я пытаюсь получше разобраться в предыдущих убийствах, и раз Грея нет рядом, чтобы резюмировать их для меня, приходится полагаться на эти проклятые газеты. И да, я всё еще злюсь на Грея за то, что он смылся.

— Ума не приложу, как доктор Аддингтон, видя признаки отравления тяжелыми металлами, мог сделать вывод о мышьяке без всяких тестов, — говорит она.

— Хм-м.

— Допускаю, если дать ему шанс оправдаться, что мышьяк — самый распространенный метод. А если это таллий, он мог и не слышать о его использовании в подобных целях. Он может даже не знать о его существовании, будучи медиком, а не химиком. И всё же, неужели ему трудно оставить место для сомнения? Сказать, что он подозревает мышьяк, но для уверенности требуется анализ?

— Хм-м.

Она вздыхает.

— Ты и так на него зла, а я только ухудшаю ситуацию, напоминая о его некомпетентности.

Я издаю очередной неопределенный звук и перечитываю строчку в третий раз.

Она продолжает:

— Ты права, мне понадобятся образцы тканей других жертв. Полагаю, Аддингтон был лечащим хирургом. Он тоже настаивал на мышьяке?

— Не знаю.

Наступает долгая пауза. Затем она произносит как можно мягче:

— Я знаю, ты пытаешься читать эти отчеты, Мэллори, но это важнее. Что ты можешь рассказать мне о других отравлениях?

— Не густо.

Её голос становится прохладным.

— Надеюсь, это не потому, что мой брат запретил тебе говорить. Я могу сколько угодно презирать разговоры о ядовитых сетях, но если у нас она действительно появилась, я обязана участвовать в расследовании.

— Согласна.

— Поскольку меня не было в стране, я ничего не знаю об этих смертях. Будь добра, расскажи мне то, что известно тебе.

— Как я и сказала, не густо. Поэтому я и читаю всё это.

Она медлит, а затем произносит:

— Кажется, я не совсем понимаю. Мой брат ведь ввел тебя в курс дела, не так ли?

— Ему нужно было, чтобы я вчера поработала под прикрытием, вместе с Хью в пабе. Времени хватило только на беглый обзор дел. Я знаю, что вторая жертва могла умереть от отравленного пудинга, но прежде чем я успела расспросить детектива МакКриди или доктора Грея подробнее, закрутилось всё остальное — погоня за зацепкой, а потом мы вернулись и нашли здесь Эннис. Я планировала расспросить доктора Грея после вскрытия, но у него, видимо, нашлись неотложные дела. Я решила, что лучше возьму газеты и выясню всё сама, чем буду его тревожить.

— Потревожить его? Расспросами о чем-то большем, чем краткие детали дела, над которым вы работаете вместе?

— Не то чтобы мы работаем вместе. То есть, наверное, теперь работаем, но это вышло как-то случайно.

— Потому что ему нужно было, чтобы ты сыграла роль? — Её голос повышается на тон. — Роль побрякушки на руке Хью? Ты была театральным реквизитом? О чем, черт возьми, думает Дункан?

Дверь открывается как раз на ругательстве Айлы, и Алиса замирает на пороге.

Айла вздыхает.

— Прости, Алиса, что тебе пришлось это услышать.

— Я и раньше это слышала, мэм, — отвечает та с легкой улыбкой. — Всё в порядке?

Взгляд Алисы косится в мою сторону. Катриона издевалась над девчонкой, и пройдет немало времени, прежде чем она поверит, что я в своей новой ипостаси не замышляю ничего дурного.

— Всё в порядке, Алиса, — говорит Айла. — Мэллори рассказывала о прискорбном обстоятельстве, и я выражала возмущение от её имени. — Она сверяется с каминными часами. — Тебе уже пора быть на занятиях, верно?

— Да, мэм. Я как раз заканчивала дела.

Я поднимаюсь из-за стола.

— Мои обязанности не мешают твоим занятиям?

— Нет, мне только нужно вернуть швабру и вылить воду из ведра.

Я уже собираюсь сказать, что сделаю это за неё, но Айла жестом велит мне сесть обратно.

— Сделай это, Алиса, а потом наверх, за уроки. — Когда та уходит, Айла поворачивается ко мне. — Итак, вернемся к моему праведному негодованию по поводу поведения брата и Хью.

— Не думаю, что виноват детектив МакКриди. — Я медлю. — То есть, я и вашего брата не виню. Ну, не слишком сильно.

Она фыркает.

— Это значит, что ты изо всех сил пытаешься не признавать, как тебе хочется дать Дункану по шее. Искренне не понимаю, о чем он думал. Нет, не так. Я знаю причину — он попросту не думал.

— Надеюсь, это вы не обо мне, — произносит Грей, когда дверь снова открывается.

— А о ком же еще, дорогой брат?

Его благодушие испаряется, взгляд перемещается с одной на другую.

— Смею ли я спросить, что я совершил?

— А ты рискни не спросить — и совершишь это снова.

— Всё в порядке, — быстро говорю я. — Айла расспрашивала о деталях других отравлений, и я сказала, что поэтому и читаю газеты, потому что у нас не было времени их обсудить.

Он хмурится.

— Но мы ведь обсуждали, разве нет? По дороге в паб… Нет, позже, когда вы перевязывали… Нет, и тогда тоже. Но наверняка в какой-то момент… — голос его затихает.

— Вы дали мне основу. Я собиралась расспросить подробнее сегодня, но вы ушли. Это нормально. Однако я была бы признательна, если бы во время работы над делом вы сообщали мне, что я должна делать — если должна — в ваше отсутствие.

— Это было личное дело.

— Я не спрашивала, куда вы идете. И что вы делаете.

— Не делай хуже, Дункан, — предупреждает Айла. — Мэллори выражает свой упрек очень мягко.

— Это не упрек, — поправляю я. — Это выстраивание новых профессиональных отношений. Если я ваш ассистент, а не просто горничная, которая помогает вам время от времени, мне нужно больше информации.

Айла явно хочет сказать что-то еще, но мой взгляд её останавливает.

— Прошу прощения, — говорит Грей. — У меня были дела, с которыми нужно было разобраться, чтобы сосредоточиться на следствии, и мне следовало предупредить тебя об уходе. А также обсудить с тобой остальные дела.

Он замолкает с видом, который я уже успела хорошо изучить. Это его «ожидающий» взгляд — так он смотрит, когда делает признание, которое считает трудным, и ждет за это печеньку. Если я в хорошем настроении, этот взгляд кажется мне даже милым, пусть и раздражающим. Но сейчас я не в духе, поэтому отвечаю лишь коротким кивком, отчего он понуро ссутулится.

— Едем дальше, — говорю я. — У Айлы новости.

— Не уверена, что он их заслужил, — бормочет она.

Поймав мой взгляд, она продолжает:

— Ладно. Я подтвердила, что это не мышьяк. Определенно какой-то другой тяжелый металл из весьма ограниченного списка, в который входит и таллий.

— Сравнительно новый элемент, — вставляет Грей. — А значит, если виновник — таллий, это меняет дело.

Я вклиниваюсь в разговор:

— Я не утверждаю на сто процентов, что это таллий. Выпадение волос — классический симптом, хотя, как я и предполагала вчера, он может проявиться лишь через пару недель. Но всё же — да, картина очень похожа на отравление таллием.

— Суть в том, — говорит Айла, — что Гордона убил тяжелый металл, и это совершенно точно не мышьяк. Теперь я хочу знать, что доктор Аддингтон нашел в телах других жертв, и могу ли я получить доступ к образцам тканей. Собственно, так мы и пришли к обсуждению того, что у Мэллори нет никакой информации по этим делам. И я должна прояснить: она на тебя не жаловалась. Она вообще этого не делает, даже когда следовало бы.

— Я посмотрю, что можно сделать с образцами тканей, — отвечает Грей. — Хотя вторую жертву — того клиента из паба — похоронили сегодня.

— Эксгумация? — оживляюсь я. — Скажите мне, что мы устроим настоящую викторианскую эксгумацию: на кладбище в полночь, с воронами, замершими на соседних надгробиях, пока гроб медленно поднимают из могилы.

— Это, я погляжу, подняло вам настроение, — замечает Грей. — В следующий раз, когда вы будете на меня дуться, я не стану утруждать себя извинениями. Я просто отвезу вас на эксгумацию.

— Пожалуйста. И кстати, я почти уверена, что на самом деле вы не извинялись.

— Это подразумевалось. Я выясню, что можно сделать, хотя для эксгумации нам понадобится разрешение доктора Аддингтона. А я сомневаюсь, что мы его получим, раз уж запрашиваем его на том основании, что ставим под сомнение его выводы.

— Оставьте это мне, — заявляю я. — Я найду способ его убедить.

— Снова выставляя грудь у него под носом?

— Сейчас это моя грудь, так что я могу выставлять её как мне угодно. Но тут потребуется нечто большее. Может, стриптиз.

Айла качает качает головой. Грей медленно поворачивается ко мне:

— Пожалуйста, скажите мне, что я неправильно понял значение этого слова.

— Скорее всего, правильно. И вообще, я пошутила. Я не настолько жажду увидеть эксгумацию, чтобы раздеваться перед доктором Аддингтоном. И да, я знаю, это свидетельствует о прискорбном недостатке преданности науке.

Грей не отвечает. Кажется, он просто не знает, что сказать.

— А что с первым телом? — спрашиваю я. — Хотя стоп. Вы говорили, что теперь это анатомический препарат. Значит, мы можем его купить, верно? Почем нынче покойники?

— Мы не станем покупать труп этого несчастного. — Грей медлит. — Если только в этом не возникнет крайней необходимости. Но да, для получения этого образца нам не потребуется разрешение Аддингтона.

— Отлично. А теперь не могли бы вы рассказать нам предысторию этих двух отравлений?

Глава Пятнадцатая

Жертвой номер один был Джеймс Янг. Профессия: могильщик. Тот самый, чья жена не стала забирать его останки, а значит, его труп передадут в медицинские колледжи для изучения, что избавит её от расходов на погребение. Судя по всему, она получила вдвое больше обычного из кассы похоронного общества, потому что он платил туда двойные взносы. Как могильщик, он наверняка нагляделся на то, как тела бесцеремонно сбрасывают в яму, и хотел гарантировать своим бренным останкам лучший прием.

Да, жена забрала деньги и бросила его тело, но всякий ужас от этого факта исчезает, стоит мне вспомнить слова Грея: эта пара жила в одной из худших частей Старого города. Теперь он добавляет, что они ютились в одной комнате с тремя детьми и двумя пожилыми родственниками. Профессия могильщика находится на самой нижней ступени шкалы оплаты труда, что в это время говорит о многом. Янг слыл алкоголиком, часто прогуливал смены, а значит, сидел без гроша. Могу ли я по-настоящему винить его жену за то, что она оставила похоронные деньги себе?

И всё же то, что она их забрала, немедленно внесло её в список подозреваемых. Фактически она уже арестована и сидит в тюрьме, пока полиция продолжает расследование.

Второй жертвой был Эндрю Бёрнс. Тот самый завсегдатай паба, которому жена приготовила его любимый пудинг, и он продолжал его есть, даже когда у него прихватило живот. Тот, чья жена публично игнорировала его симптомы. Полиция не знала об этом, пока МакКриди не подслушал сплетни вчера вечером. Это может показаться плохой работой следствия, но тут скорее случай, когда свидетели просто не хотят говорить с полицией. Когда МакКриди передал эти сведения детективу Крайтону, офицеру, ведущему дело, Крайтон отправился арестовывать миссис Бёрнс, но обнаружил, что та сбежала.

Бёрнсы стояли на социальную ступеньку выше Янгов. Нижний средний класс, жили в квартире получше, чем можно было ожидать при его зарплате, по словам МакКриди. Миссис Бёрнс к тому же вторая обладательница этого титула. Эндрю Бёрнс бросил первую жену и двоих детей год назад и женился на своей любовнице. Содержания детям и алиментов он не платил — в этом мире «порядочный» человек делает это сам собой, а все остальные просто забивают.

Что касается двоеженства, выяснилось, что никакого первого брака на самом деле не было. О, первая жена определенно считала иначе, но он просто заплатил другу, чтобы тот сыграл роль священника и обвенчал их. Да уж, Эндрю Бёрнс, судя по всему, был тем еще подарком, и я подозреваю, что его жены — обе — далеко не единственные, кто мог желать ему смерти.

Будь мы чуть проворнее, мы могли бы получить образцы тканей Бёрнса до того, как его похоронили. Однако устный отчет Аддингтона о болях в ногах наводит на мысли об отравлении таллием.

— Есть шанс, что пудинг всё еще в леднике? — спрашиваю я.

— Разве жена не должна была его выбросить? — сомневается Айла.

— Не в том случае, если это не орудие убийства, — возражаю я. — К тому же тот факт, что она даже не притворилась обеспокоенной его болезнью, говорит о том, что убийца из неё не самый хитрый. В любом случае, стоит проверить. Я бы хотела попасть в дом. Если во всех трех случаях отравления использовался таллий, это определенно указывает на один источник.

— Согласен, — говорит Грей. — Я отправлю записку Хью и попрошу организовать доступ.

— Хорошо. — Я смотрю на стопку газет и листков. — Кто-нибудь хочет немного почитать, пока мы ждем?

Газетчик Томми был прав. Смерть лорда Лесли во всех новостях. Не все газеты успели выпустить тираж вовремя, но те, что успели, вынесли новость на первую полосу, а одно издание, не успевшее к печати, уже добавило «накладной лист» — единственную страницу, которую вкладывают поверх оригинальной обложки.

В статьях нет ни упоминания о Грее, ни об Айле. Это еще впереди. Я видела, как некоторые, возможно, большинство полицейских относятся к Грею: как к упырю, который ловит кайф, кромсая трупы. Я внушаю себе, что они просто сбиты с толку. Полиция не понимает, чем он занимается, и они наверняка встречали людей с нездоровым интересом к мертвецам. Добавьте сюда тот факт, что он еще и гробовщик, и неудивительно, что они склонны неверно истолковывать его интерес. Это логическое объяснение. Эмоциональное же состоит в том, что я в ярости за него.

Из этого, впрочем, я могу экстраполировать, что проблемы с Греем возникнут не только у полиции. Знает ли кто-то еще о его исследованиях? Подозреваю, академические медики в курсе, но помимо них? Не представляю, чтобы он читал публичные лекции или рассказывал клиентам о своей «подработке».

Насколько я понимаю, Грей передает свои выводы полиции через МакКриди и других непредвзятых офицеров. Он не подает официальных отчетов. Он не дает показаний в суде. И он уж точно не общается с репортерами. Изменится ли это? Он брат подозреваемой в убийстве, и он сам по себе — притягательный объект: цветной мужчина со скандальной историей рождения, выучившийся на хирурга и врача, а ныне гробовщик и криминалист.

Пресса его найдет. Они найдут офицеров, которые с радостью расскажут, чем он занимается на досуге.

Готов ли Грей к этому? Знает ли он, что это грядет? Должна ли я предупредить его, как предупредила Айлу? Как мне это сделать?

Об этом нужно подумать серьезнее. Пока же газеты сосредоточены на лорде Лесли и его жене. Лесли был хорошо известен как охотник, что объясняет комнату с трофеями. Он был женат один раз до этого, на женщине, которая умерла при родах, забрав с собой его единственное потомство. Несколько лет спустя он женился на Эннис Грей. Хотя у мисс Грей не было ни титула, ни претензий на благородство, она принесла с собой солидное приданное, любезно предоставленное её отцом, богатым инвестором, сколотившим состояние на частных кладбищах и похоронных клубах.

Никаких упоминаний о том, что мистер Грей-старший был гробовщиком. Не могу представить, чтобы газеты упустили такую деталь. Профессия гробовщика — не самая уважаемая; это эпоха, когда за ними закрепилась репутация стервятников, кормящихся на горе скорбящих. Грей скорее распорядитель похорон, чем торговец смертью, но профессия в полной мере воспользовалась траурной манией, окружившей смерть принца Альберта. Полагаю, Эннис — а вероятно, и лорд Лесли — переиначили эту сторону её прошлого, выставив отца представителем высшего класса, человеком досуга, инвестирующим семейные капиталы.

Интересно, как пресса могла допустить такую элементарную ошибку в расследовании… пока я не вспоминаю, что нахожусь в девятнадцатом веке. Они не могут зайти в интернет и проверить родословную Греев. Сам факт того, что газеты вообще смогли сообщить о смерти Лесли, говорит о том, что они знали о его болезни и либо подкупили персонал, либо дежурили поблизости, ожидая неизбежного.

Человек с положением и титулом убит ядом… в то время как город и так колотит от лихорадки из-за слухов о ядовитой сети. Удивительно, что у ворот лорда Лесли еще не толпятся журналисты.

Репортеры, должно быть, выудили те скудные детали, что смогла предоставить прислуга, проявляя больший интерес к самому убийству, чем к биографии главных действующих лиц. Биография всплывет позже. И она затянет Грея в свои сети.

Я прочитываю все статьи, а затем перехожу к листкам, включая несколько штук, которые уже принес Саймон. Я продвигаюсь быстрее Грея и Айлы, так как начала раньше. Газеты в основном придерживались фактов, но у листков нет никакой тяги к порядочности. Как человек, любящий леденящие кровь истории, я не могу не восхищаться здешним креативом. Хотя некоторые листки — полнейший мусор, едва ли членораздельный, есть один автор, явно обладающий недюжинным талантом, по крайней мере, в жанре фикшн.

Нет, это не совсем честно. Этот конкретный автор листков приводит достаточно верных фактов, что наводит на мысль: он действительно проводит расследование. Просто он не считает нужным ограничивать себя этими фактами.

Я уже читала работы этого автора. Подпись провозглашает его «Главным репортером Эдинбурга по криминальным делам». Никакого имени не указано, будто других опознавательных знаков и не требуется, и я в некотором роде впечатлена такой наглостью.

Этот автор уже выпустил сегодня два листка, что невероятно быстро для мира, где еще нет даже копировального аппарата. Первый посвящен исключительно убийству Лесли. Новый — также резюмирует первые два убийства.

Чтобы соответствовать запросам аудитории, листок должен функционировать как независимая история. Когда автор хочет опубликовать новую информацию, он обновляет оригинальный сюжет, сжимая ранние части, чтобы уместить свежие куски.

Это обновление резюмирует предыдущие отравления и добавляет случай Лесли. Автор отмечает «сходство между делами», указывая на то, что у всех жертв были похожие симптомы. Это сенсация по сравнению с газетами, и я уже собираюсь сказать об этом Грею и Айле, когда дохожу до финального абзаца.

«Не только ужасающие признаки яда связывают эти три трагических случая. Нашему репортеру стало известно, что родной брат леди Лесли, доктор Дункан Грей, был замечен в Старом городе в ночь смерти лорда Лесли. Известный своим содействием полиции, доктор Грей, по-видимому, шел по следу той самой ядовитой сети, к которой теперь обвиняют в принадлежности его сестру, леди Лесли».

Я перечитываю абзац дважды, чтобы убедиться, что всё поняла правильно. Затем откладываю листок.

— Доктор Грей? — зову я.

— Хм?

— Кто знает, что вчера вечером вы были в Старом городе и расследовали смерти от отравлений?

Он хмурится и выдает очередное:

— Хм?

Я повторяю вопрос. Выражение его лица не меняется, поэтому я зачитываю абзац вслух.

— Это… это невозможно, — произносит он. — Саймон возил нас в Старый город, но он не знал цели поездки и никогда бы не стал говорить об этом с репортером. Хью знал, разумеется, но даже когда он передает свои выводы, он не упоминает меня.

— Вы оставались в тени, пока мы с детективом МакКриди были в пабе, — рассуждаю я. — Единственные, кто мог заподозрить, что вы охотитесь на отравителя — те люди, что напали на нас. Но они не знали, кто вы такой.

— Девчонка знала, — говорит он. — Та, что зовет себя Джеком.

Я встряхиваю листком.

— Она продала эту историю репортеру. Но как бы меня это ни бесило, для нас это еще и возможность. Похоже, этот репортер знает больше остальных. Я хочу с ним поговорить, а Джек, раз уж она отплатила за вашу доброту предательством, теперь ваша должница.

— А разве это не…? — Айла забирает листок из моих рук. Пробежав глазами подпись, она добавляет: — Никто не знает, кто это такой. Это одна из величайших тайн города, по крайней мере, для тех из нас, кто следит за криминальной хроникой.

— Что ж, Джек знает. И она нам скажет.

Айла хочет немедленно отправиться в Старый город, чтобы прижать Джека к стенке. Только мы вдвоем, навстречу приключениям. Звучит заманчиво, правда. Но это не приключение, это расследование, и мне нужно расставить приоритеты.

Джек никуда не денется, мы знаем, что её нужно спрашивать в Хэлтон-хаусе. Сейчас куда важнее осмотреть дома двух жертв и подозреваемых. Полиция там уже побывала, и последние улики ускользают с каждой минутой. В квартире миссис Янг всё еще живут пожилые родственники, присматривающие за детьми, и я буквально вижу, как доказательства отправляются в мусорную корзину, пока они прибираются в своем переполненном жилище. Я упоминаю об этом Грею, но он замечает, что викторианцы не так обращаются с ненужными вещами. Мы не в мире дешевого производства и бескрайних свалок. Всё, что им не нужно, будет отдано или продано кому-то другому. Тем не менее, опасение остается — они избавятся от всего, чему не найдут применения. К тому же квартира Бёрнсов сейчас может пустовать, и МакКриди беспокоится, что домовладелец не станет ждать конца месяца, прежде чем заселить новых жильцов.

Ответ очевиден. Я должна отложить свою вылазку с Айлой и ехать с МакКриди. Внушаю себе, что это нормально. Это следственная работа… даже если она не так увлекательна, как охота на Джека.

— Я извещу Хью, — говорит Грей, — и попрошу его встретить нас у дома Бёрнсов.

— Вы едете с нами? — уточняю я.

В его чертах что-то меняется — я начинаю узнавать это выражение, похожее на медленно опускающуюся решётку в замке.

— Полагаю, мне стоит поприсутствовать, раз уж вы даете уроки по полицейской работе будущего. Я должен делать ментальные пометки для Хью. У вас с этим проблемы?

Мне хочется сказать ему, чтобы он перестал быть таким чертовски колючим. И перестал искать оправдания: если хочешь помочь, потому что тебе нравится расследование — так и скажи.

— Не уверена, много ли там будет «обучения», — отвечаю я. — Я еду просто как лишняя пара глаз и рук, и если вы сделаете то же самое, детектив Маккриди наверняка будет признателен.

Мне кажется, я сформулировала мысль удачно, но его губы слегка сжимаются.

— Дункан? — произносит Айла, и по её тону я понимаю, что вспышка раздражения мне не почудилась.

Грей поднимается.

— Я пошлю Саймона передать весть Хью. Вам понадобятся ботинки для ходьбы, Мэллори. Выезжаем ровно через час.

Глава Шестнадцатая

Если оценивать районы Старого города по десятибалльной шкале от «подлежит сносу» до «относительно пригоден для жизни», то этот тянет примерно на шестерку. Это ниже, чем я ожидала, учитывая слова МакКриди о том, что Бёрнсы явно жили не по средствам. Впрочем, я быстро осознаю свою ошибку. Дело не в районе, дело в самой квартире.

Она находится на том уровне, который североамериканцы называют вторым этажом, но здесь это считается первым — мой «первый» здесь называют цокольным, и я честно пытаюсь привыкнуть к этой терминологии. Первый этаж, то есть второй уровень, это место, где живут люди с деньгами. Цокольный слишком открыт улице. На верхние этажи трудно забираться, и там выше риск погибнуть при пожаре. В квартире Бёрнсов к тому же несколько комнат, и она вдвое больше моего кондоминиума в Ванкувере. По здешним меркам это форменный дворец, особенно для двоих. Даже не хочу представлять, где живут его первая жена и дети.

У двери выставлен констебль. МакКриди еще не успел приехать, так что я настраиваюсь на ожидание.

Но ждать не приходится. Грей подходит к двери, кивает дежурному офицеру и просто заходит внутрь.

— А-а, — бормочу я, когда дверь за нами закрывается. — Он вас знает.

— Первый раз его вижу.

Я впадаю в ступор… пока не смотрю на Грея в его дорогом костюме и цилиндре. Офицер не остановил его, потому что Грей — джентльмен, а джентльменам, очевидно, вход разрешен всегда.

Когда я озвучиваю эту мысль, Грей качает головой.

— Да, это помогает, но он посмотрел в другую сторону лишь потому, что я сунул ему полсоверена. Это место преступления, пользующееся дурной славой в определенных кругах. Он решит, что я просто хочу поглазеть поближе.

— Оцепление места преступления. Повторяйте за мной. Оцепление. Места. Преступления.

— Мэллори, убеждать нужно не меня. И не Хью. Проблема в том, что этому молодому офицеру платят меньше, чем чернорабочему, а потому он открыт для коррупции. По правде говоря, многие идут в полицию именно в расчете на это. Вы в своем мире решили эту проблему? Ваша полиция неподкупна?

Я ворчу себе под нос. Тут он прав, конечно. Мне тоже предлагали взятки. По крайней мере, в мое время офицеру потребовался бы чертовски крупный куш, чтобы пустить постороннего на объект, но только потому, что возникло бы подозрение в подтасовке улик. Здесь же у офицеров таких опасений нет, и мы внутри, одни, вольны делать что хотим.

Я направляюсь прямиком на кухню и открываю ледник. Запах бьет в нос, я инстинктивно закрываю рот и нос ладонью. Точно, это ледник, а не холодильник: раз лед никто не менял, содержимое уже протухло.

Стоп. Миссис Бёрнс ударилась в бега только сегодня утром. Значит, не она обычно занималась льдом? Или смерть мужа стала таким шоком, что она перестала есть и даже не заметила, что продукты начали портиться?

Я поворачиваюсь к Грею, который встает за моей спиной.

— В леднике нет льда.

— Я вообще удивлен, что он у них есть, — замечает он.

— Полагаю, они еще не на каждой кухне стоят?

— Разумеется, нет.

Он подходит осмотреть агрегат, который больше похож на небольшой сундук — места там хватит разве что на дюжину пакетов молока.

Я никогда особо не задумывалась о том, как люди жили до появления холодильников. В особняке Грея ледник размером с нормальный холодильник. Но ведь нельзя просто засунуть воду в морозилку и получить лед. Для этого нужно… ну, электричество. Существует специальный человек, который развозит лед, и это наверняка недешево.

— Вижу проблему, — произносит Грей, закончив осмотр ледника. — Некачественная конструкция.

— Подержанный?

— Напротив, выглядит совсем новым.

Я присматриваюсь, отмечая отсутствие потертостей на дереве.

— Значит, просто дешевка?

— Да. Ледник должен быть хорошо изолирован. Иначе лед тает слишком быстро. Снаружи дерево, внутри олово, а прослойка — из опилок или соломы.

Внутри этого — дерево. И даже если там есть какая-то изоляция, лед в нем долго не протянет.

— Значит, у них были лишние деньги, и они решили разориться на ледник, — рассуждаю я. — Купили самый дешевый, какой нашли, не понимая, что в итоге потратят на лед гораздо больше. Летом это превратится в катастрофу.

— К тому же продукты разложены неправильно. Сырое мясо нужно класть вниз, готовую еду — следом, а фрукты и овощи — наверх.

— Потому что лед внизу, и там должны лежать самые скоропортящиеся продукты.

— Именно. Я знаю это, потому что как-то по рассеянности достал дома бутылку молока и поставил её обратно на верхнюю полку.

— И миссис Уоллес устроила вам выволочку, когда молоко скисло. — Я заглядываю в ледник. — Мало того что лед тает быстрее положенного, так еще и еда портилась, даже когда лед там был. В пудинге есть молоко или сливки, значит, он лежал в леднике. То, что это новый ледник, объясняет, почему миссис Бёрнс приготовила этот пудинг для мужа — решила опробовать обновку и порадовать его любимым блюдом. Так был ли он на самом деле отравлен? Или он умер от тяжелого пищевого отравления, вроде ботулизма или сальмонеллеза?

— Боту…? — переспрашивает Грей.

— Мир еще не открыл эти болезни? Прелестно. Будет мне о чем вспомнить в следующий раз, когда пойду обедать в кафе. — Я указываю на ледник. — В испорченной еде размножаются бактерии, которые и вызывают отравление. Как легкое, когда просто проводишь день в ватерклозете, так и смертельное.

— Бактерии вызывают…?

Он замолкает, взгляд становится отсутствующим — его мозг уже просчитывает последствия этой теории. Всё, я его потеряла.

Вот еще одна часть истории, которую мне трудно осознать. То, что кажется мне базовыми научными знаниями, для человека в 1869 году звучит как откровение. Это как если бы путешественник во времени пришел в двадцать первый век и буднично сообщил нам, что комнатные мухи вызывают рак.

Опасно ли раскрывать Грею открытия будущего? Нет, и это еще одна вещь, которую я начинаю понимать. Это было бы точь-в-точь как с тем путешественником и мухами. Я могла бы разослать письма всем ведущим ученым… и они бы выкинули мое «открытие» в спам. Это значило бы лишь то, что я лично избегала бы мух и следила бы, чтобы мои близкие делали то же самое. Именно так Грей и Айла поступят с этой информацией.

Грей продолжает размышлять, пока я проверяю ледник, задержав дыхание из-за вони. Пудинг там. По крайней мере, я предполагаю, что это пудинг. Британская версия — это не всегда то, что под этим словом понимают в Северной Америке, так что, обнаружив липкий купол, утыканный сухофруктами, я достаю его.

— Это пудинг? — спрашиваю я.

Мне приходится повторить вопрос дважды, прежде чем Грей выныривает из своих мыслей и кивает.

— Он самый.

— Каковы шансы, что у них их было два, и это не тот?

— Это сладкий пудинг, а Хью говорил, что именно от него мистеру Бёрнсу стало плохо.

— Верно. — Я снова открываю ледник и хмурюсь. — Что входит в состав такого пудинга?

Он приподнимает брови, будто я спрашиваю рецепт одного из алхимических варев Айлы.

Я уточняю:

— Разве для него не нужны сливки? Полагаю, она могла использовать их все.

— Или она могла солгать, что приготовила его сама. — Он достает бумагу из кармана пиджака. — Я запишу продукты, что лежат в леднике, и мы проконсультируемся с миссис Уоллес.

Я отрезаю кусок пудинга и тут понимаю, что не взяла ничего для сбора улик. В мире без пластика это целая проблема. Никаких зип-локов или контейнеров «Таппервэр». Грей протягивает мне кусок вощеной коричневой бумаги из кармана и бечевку. Я начинаю заворачивать пудинг, но он вздыхает, отодвигает меня и делает всё сам, сооружая водонепроницаемый и герметичный сверток.

— Вы должны меня этому научить, — замечаю я.

Он собирается ответить, когда у двери раздается голос. Я высовываюсь и вижу МакКриди. Он заходит, и я рассказываю ему про пудинг и ледник. После этого мы приступаем к осмотру остальной квартиры.

Мы не находим ничего особо примечательного. Но когда мы заканчиваем, я окидываю взглядом комнаты и спрашиваю:

— Напомните, кем работал Бёрнс?

— Он был коммивояжером, — отвечает МакКриди.

— Продавал что?

— Землю, в основном.

— Недвижимость? Странно, что он до сих пор жил в Старом городе.

— Я не говорил, что он был хорошим коммивояжером.

— А-а.

— Похоже, в своих делах он был не слишком чистоплотен, — продолжает МакКриди, изучая содержимое ящика комода. — На него несколько раз подавали в суд, правда, безуспешно. Последнее дело было три года назад. С тех пор явных жалоб не поступало, но я также не могу найти никаких записей о недавних сделках купли-продажи.

— Намекаете, что он приторговывал чем-то другим, нелегальным?

— Возможно.

— И это могло стать причиной убийства.

— Да. Как и его делишки с бывшей женой, или бывшими любовницами, или обманутыми клиентами. В случае с мистером Бёрнсом список возможностей бесконечен.

Я прохаживаюсь по маленькой спальне. Затем наклоняюсь возле коврика. Как и ледник, он новый. Я приподнимаю простыни на кровати. Матрас грубый и жесткий, скорее всего, набит соломой, но он в отличном состоянии.

— Много новой мебели, — замечаю я. — Как давно они здесь живут?

— Около шести месяцев. Их прежняя квартира была в три раза меньше и на пятом этаже.

— Вы правы, они явно жили не по средствам. Могли они внезапно разбогатеть?

— Его прежняя хозяйка говорит, что Бёрнс съехал в середине месяца, сказав, что она может оставить остаток арендной платы себе. Бёрнс заявил, что у него скончался богатый дядя и он вступил в наследство. Я не нашел никаких упоминаний о подобном дяде.

Я поворачиваюсь к Грею, который изучает кровать.

— Доктор Грей? Как вы думаете, сколько лет этому леднику?

Он не медлит ни секунды — доказательство того, что он слушал.

— Месяц или около того?

— Бёрнс разбогател и продолжал получать деньги, тратя их на предметы роскоши вроде ледника. Я так понимаю, мы не можем поднять его банковские выписки? — Я ловлю их взгляды. — А вообще существует такая вещь, как банковские записи?

— Да, — отвечает МакКриди. — Но я подозреваю, что через сто лет они будут выглядеть несколько иначе, если вообще смогут помочь в таком деле.

— Это был бы реестр депозитов и снятий, который мог бы показать подозрительную активность.

— Подобная вещь существует, само собой — банк ведь должен знать, сколько денег на счету клиента. Однако это предполагает, что у кого-то вроде Бёрнса есть счёт, и что мы сможем его найти. Я просмотрел те немногие бумаги, что он хранил дома, и не нашел упоминания ни об одном банке. Возможно, он ими не пользуется. Многие не пользуются.

— Ах, ну да. Мы же в эпохе до Великой депрессии и появления страхования вкладов? Ничто так не отпугивает людей от банков, как осознание того, что место, которое должно хранить твои деньги, может их просто потерять.

— Эта… Великая депрессия, — произносит МакКриди. — Это случится скоро?

— В тысяча девятьсот тридцатых. Крах фондового рынка. Банки лопнули. Люди потеряли всё. Не уверена, насколько плохо всё было в Шотландии, но когда доживете до пенсионного возраста — забирайте деньги из банка. И с фондовой биржи.

— Если у меня будут деньги, которые можно туда положить, я это запомню. Что касается Бёрнса…

Грей откашливается. Когда мы оборачиваемся, он протягивает руку. На ладони лежат соверен и маленькое серебряное кольцо.

— Кажется, я знаю, где Бёрнсы хранили деньги, — говорит он.

— И когда вы собирались нам об этом сказать? — ворчит МакКриди.

— Когда вы закончите беседовать. Прерывать разговор было бы невежливо.

Я смотрю то на Грея, то на кровать, которую он изучал.

— Пожалуйста, только не говорите, что они держали их под матрасом.

— Хорошо, не буду говорить.

Я вздыхаю.

— И много там?

— Только это, но следы на ткани наводят на мысль, что было больше. Полагаю, миссис Бёрнс выгребла всё, когда бежала, и в спешке пропустила эти монеты.

Я подхожу поближе, чтобы взглянуть на кольцо. Самое обычное, серебряное, ни гравировки, ни чего-то явно полезного.

— Ладно, — говорю я. — В пакет их.

— В пак…? — переспрашивает он.

— Заверните и заберите. Пожалуйста.

— Есть еще какие-нибудь улики, которыми вы не сочли нужным с нами поделиться? — спрашивает МакКриди Грея.

— В комнате кто-то побывал, — сообщает Грей.

— Это была полиция, — отрезает МакКриди. — Детектив Крайтон обыскал всё после подозрительной смерти Бёрнса, а сегодня утром еще раз, после исчезновения его жены.

— Я имею в виду — после этого. Когда мы вошли, здесь были влажные следы от сапог. Я подумал, что это следы дежурного офицера, но они показались мне довольно маленькими. Я поговорю со стражем и узнаю, не впускал ли он кого-то ещё, возможно, за взятку, но следы указывали на то, что вошли через открытое окно. Они ведут через всё жилище и сильнее всего сконцентрированы перед маленьким бюро.

— Значит, кто-то влез и обыскал стол, — констатирую я. — Есть шанс, что там есть тайник?

— Мне самому не удалось его найти, но вам обоим стоит взглянуть, на случай, если я пропустил.

— Сомневаюсь, что это возможно, — ворчит МакКриди. — Дункан, ты можешь сообщать такие вещи пораньше?

— Я давал вам обоим шанс обнаружить это самостоятельно.

— Спасибо, — бросаю я.

— Всегда пожалуйста.

Глава Семнадцатая

В квартире Бёрнсов мы больше не находим ничего примечательного. Оттуда мы направляемся к Янгам. Здесь всё сложнее, потому что Янги, по крайней мере, их дети и родители, всё еще живут в этой квартире. Кроме того, смерть мистера Янга и пребывание миссис Янг в тюрьме по обвинению в его убийстве вряд ли способствуют гостеприимности семьи по отношению к полиции.

Наше появление вызывает сцену, неловкую и неприятную, какими такие сцены всегда и бывают. Если вы жертва преступления, вы обычно не против того, чтобы полиция обыскивала ваш дом в поисках улик. Но всё меняется, когда вы — родственник обвиняемого.

Старшему ребенку Янгов на самом деле уже лет шестнадцать, так что она далеко не дитя. Она встречает нас у двери вместе с дедом; старик просто стоит за её спиной, пока она костерит МакКриди на чем свет стоит. Грей отходит в сторону. Я его не виню, но остаюсь на месте, понимая, что МакКриди нужна поддержка, пусть даже молчаливая.

МакКриди делает единственное, что может в этой ситуации. Он спокоен, но тверд. Полиция имеет право на повторный обыск помещения, и они всего лишь пытаются собрать улики. Их задача не в том, чтобы засадить мать девочки, а в том, чтобы выяснить, кто убил её отца.

— А эта тут зачем? — спрашивает девчонка, кивая в мою сторону. — Она не из полиции.

— Она помощница моего коллеги, который является… э-э… детективом-консультантом.

Я не раз дразнила Грея этим определением, которое звучит еще забавнее за двадцать лет до появления Шерлока Холмса. Видимо, теперь это официальная должность Грея. Посылаю мысленное извинение сэру Артуру Конан Дойлу.

— Детектив-консультант? — переспрашивает девчонка. — Это еще что значит?

— Он независимый профессионал, нанятый за его сыскные навыки, а это его помощница, мисс Митчелл.

Она оглядывает меня.

— Что-то не похожа она на помощницу детектива.

— Уверяю вас, — вставляю я, — я полностью обучена искусству сыска и полицейской работе. Как сказал детектив МакКриди, мы лишь хотим раскрыть это дело. Детектив МакКриди не был тем офицером, который арестовывал вашу мать, так что у него нет личной заинтересованности в её осуждении. Напротив, если бы он нашел доказательства вины другого лица, это пошло бы ему на пользу, позволив закрыть дело, которое уже считается решенным.

Она морщит нос.

— Говорите прямо как классная дама.

— Вините моего отца. Он профессор университета.

— На широкую ногу живете, — замечает она.

Я жму плечами.

— Бывает по-разному. А еще это значит, что меня заставляли читать классику, когда я куда охотнее взялась бы за готический роман.

Она фыркает, но это срабатывает, создавая ту самую крошечную ниточку доверия. Она отступает, всё еще неохотно, но её взгляд ясно дает понять: если мы сделаем хоть один неверный шаг, нас вышвырнут на мороз, законно это или нет.

Я вхожу в комнату. В единственную комнату, как и предупреждал МакКриди. Тут не больше двадцати квадратных метров, с самодельными перегородками вместо спален. В остальном — одно большое открытое пространство. Двое других детей — мальчики, они намного младше сестры, лет четырех и семи. Я улыбаюсь им. Старший отворачивается. Младший просто смотрит на меня во все глаза.

Такое количество людей на столь малой площади означает, что всё нехитрое имущество плотно упаковано в ящики и старые шкафы. Это единственное, что мы можем обыскать, и ситуация становится еще более неловкой, потому что мы буквально роемся в их пожитках прямо у них на глазах.

МакКриди распределяет ящики. Мне достается коробка мальчишек, я понимаю это, как только открываю крышку. В ней лежит по одному запасному комплекту одежды для каждого ребенка — сложенные рубашки и брюки настолько старые, что их не приняли бы даже в «Гудвилл». Но кто-то с любовью поддерживал в них жизнь: каждый разрыв и обтрепанный шов заделан безупречными стежками.

Когда я осторожно разворачиваю одну из рубашек, младший мальчик всхлипывает, будто я вырвала её из ящика с мясом. Старший хмурится, и когда я поворачиваюсь, чтобы что-то сказать, он топает прочь. Я проверяю одежду и складываю её обратно так аккуратно, как только могу. Затем перехожу к игрушкам — две потрепанные книжки, несколько стеклянных шариков, набивная игрушка, затертая до неузнаваемости, и самодельная миниатюрная тележка.

— Какая прелесть, — говорю я, вынимая игрушечную тележку. — Твоя?

Малыш не отвечает.

— Это папа сделал?

— Это я сделала, — огрызается девчонка из другого конца комнаты. — Если не верите, могу рассказать как.

— Прошу прощения, — говорю я. — С моей стороны было непростительно так предполагать. Сделано чудесно.

— Нет, я в колесах ошиблась. Потому им и отдала. Продать такое было нельзя.

Если там и есть ошибка, я её не вижу. Видимо, это был просто удобный предлог, чтобы отдать игрушку братьям.

Я изучаю тележку. Затем откладываю её и продолжаю обыск. Когда ящик пустеет, я заглядываю внутрь. Запускаю руку и протягиваю сжатый кулак.

— Кажется, ты это забыл, — говорю я.

Мальчик смотрит на мою руку. Я разжимаю пальцы, демонстрируя пустую ладонь. Он сникает и качает головой.

— Что такое? — спрашиваю я. — Разве не твоё?

— Там же ничего нет.

Я хмурюсь, глядя на свою руку.

— О, должно быть, она невидимая. Давай попробуем еще раз. — Я сжимаю кулак, встряхиваю им и нехитрым ловким движением раскрываю ладонь, на которой теперь лежит пенни.

— Как вы это сделали? — спрашивает он.

— Магия.

Он смотрит на меня с подозрением.

— А что вы за это хотите?

У меня немного щемит сердце. Мальчишка едва дорос до школы, но уже понял, что в его мире ничего не дается просто так.

— Сообразительный малый, — говорю я. — Кое-что я действительно хочу.

На другом конце комнаты напрягается его сестра.

— Если хочешь этот пенни, — продолжаю я, — тебе нужно его найти. А теперь следи за монетой.

Я подбрасываю монетку в воздух, ловлю её и быстро манипулирую руками. Закончив, я протягиваю вперед кулаки.

— Ну, хорошо, — говорю я. — Даю тебе две попытки.

Мальчик закатывает глаза.

— Это неправильная игра.

— Хочешь, дам только одну?

Он качает головой и указывает на одну из рук. Я раскрываю её — пусто. Сжимаю снова, и он тычет в другую.

— Ты уверен? — спрашиваю я. — Вспомни, где ты видел её в последний раз.

Он встречается со мной взглядом, оценивающе, как совсем взрослый. Затем медленно указывает на ту руку, которую выбрал в первый раз. Я раскрываю ладонь — там лежит монета.

— Верь себе, — говорю я. — Ты же знал, что не ошибся.

Я отдаю ему монетку. Он косится на сестру и забирает её. Я складываю вещи обратно в ящик, и пока я это делаю, мы болтаем. Закрыв крышку, я подхожу к МакКриди.

— Я видел, — бормочет он. — Хорошо сработано.

— В детстве я обожала фокусы.

Он понижает голос.

— Что мальчик тебе рассказал?

— Ничего.

Маккриди хмурит брови.

— Ты не усыпляла его бдительность, чтобы он разговорился?

— Нет. Я просто хотела, чтобы он понял: происходящее не так страшно, как кажется. И что мы не такие страшные, как кажемся.

Он смотрит на меня мгновение, затем одобрительно кивает.

— Мы что-нибудь нашли? — спрашиваю я.

Он качает головой и косится на Грея. Я подхожу к тому с тем же вопросом и получаю тот же ответ.

— Совсем ничего? — удивляюсь я.

Грей понижает голос.

— Из того, что я видел: семья действительно бедна, никаких признаков внезапного богатства, как у Бёрнсов. Под половицей припрятана бутылка джина, полагаю, мистера Янга. Значит, жена знала о его пристрастии и не позволяла держать спиртное в доме. Еще я нашел в его вещах закладную, похоже, на ювелирные изделия. Женские украшения. Спрятано было очень надежно, из чего я делаю вывод: жена не знала, что он заложил её вещи. Кроме того, я нашел пару золотых запонок, довольно старых, возможно, его отца или деда.

— То есть он втайне заложил сокровища жены, но свои попридержал. Красавчик.

Услышав за спиной покашливание, я резко оборачиваюсь, боясь, что сказала это громче, чем собиралась. Это дочь.

Она смотрит на Грея.

— Я хочу поговорить с ней.

— С мисс Митчелл? Разумеется. — Грей жестом подзывает её и отходит.

— Нет, я хочу поговорить с ней снаружи.

— Тогда вам нужно просить её, а не меня.

МакКриди, должно быть, слышит нас, потому что шагает в нашу сторону.

— Не с вами, — отрезает она, глядя на МакКриди. — Только с ней.

— Пойдем на улицу, — соглашаюсь я.

Глава Восемнадцатая

Мы с мисс Янг выходим на тесную, забитую людьми улицу. Она идет быстро, и на мгновение мне кажется, что она хочет меня бросить. Но затем она оглядывается, нетерпеливо дергая подбородком, и я ускоряю шаг, чтобы не отстать.

— Нетти не убивала моего отца, — говорит она.

— Нетти?

— Жена моего отца.

— О, простите. Я не знала, что она вам не мать.

— Ей двадцать два года, — отрезает она. — Это было бы затруднительно. Моя мать умерла, когда я была ребенком. До того как отец снова женился, меня растили дедушка с бабушкой. И прежде чем вы спросите: это не сказочка про злую мачеху. Нетти мне нравится куда больше, чем отец. И она его не убивала. Я бы её поняла, если бы она это сделала. Я бы и сама сделала, будь у меня смелость.

Она проходит еще несколько шагов и обхватывает себя руками, словно защищаясь от холода, хотя июньское солнце немилосердно палит.

— Нет, это ложь. Я бы не смогла его убить. Он не заслужил такой участи. Но она заслуживала лучшего. Мы все заслуживали лучшего.

— Расскажите мне о вашей семье чуть подробнее, чтобы я могла полностью войти в курс дела.

— А что тут рассказывать такого, чего вы не слышали бы тысячи раз за тысячами подобных дверей? — Она вызывающе встречается со мной взглядом. — Не думайте, что в вашей части города таких проблем нет.

— О, они есть. Просто их легче спрятать в большом доме, за толстыми стенами и прислугой, которой платят за преданность и молчание.

Она издает короткий смешок.

— Да. Куда проще скрывать свои беды, когда стены не из бумаги. Отец потерял себя в бутылке после смерти матери. Так, по крайней мере, говорят, хотя я не знаю, правда ли это или просто милосердная ложь, которую бабка вложила мне в уши, чтобы я воображала какую-то великую любовь между ними. В детстве я его почти не видела. Он заявлялся только тогда, когда ему нужно было где-то отоспаться. Впрочем, он был хорош собой и обычно находил женщину, готовую предоставить ему кров. А потом он обрюхатил Нетти, когда она была моложе, чем я сейчас. Он женился на ней, и она хотела, чтобы мы жили все вместе — она с отцом, старики и я. — Она берет паузу. — Мне это нравилось. Мы с Нетти ладим как сестры.

Я киваю и продолжаю идти, позволяя ей рассказывать в своем темпе.

— Он нас никогда не бил, — говорит она. — Ни меня, ни мальчишек, ни Нетти. Старики бы не позволили. Как и мы с Нетти. Он попросту бывал дома недостаточно часто, чтобы вредить нам таким образом. Пропадал целыми днями, пропивая всё в постели какой-нибудь шлюхи.

— У него были любовницы?

Она фыркает.

— Какое красивое слово. У него были бабы, которые наполняли его стакан и пускали в кровать. Имен я не знаю, но могу сказать, где спросить.

— Благодарю.

— Отец, может, и пальцем не тронул Нетти, но это не значит, что он хорошо с ней обращался. Она очень милая. Кроткая душа. — Мисс Янг кривится. — Странно звучит, когда так говоришь о мачехе, верно?

— Она наивна?

Резкий смех.

— О, нет. Совсем не наивна. Я сказала «милая и кроткая», а не «доверчивая дурочка». Она хорошая женщина, которая хочет только одного, чтобы её семья была пристроена, а семья эта включает и меня, и родителей моей матери. Отец нас не обеспечивал, поэтому это делала она, и вот откуда я знаю, что она его не травила.

Не дождавшись ответа, она косится на меня.

— Вы гадаете, как эти вещи связаны. Мол, разве я говорю, что раз она хорошая кормилица, то не могла прикончить бесполезного мужа? Нет. Это ведь тоже часть заботы о доме, верно? Особенно если он воровал её деньги и спускал их на выпивку? — Она качает головой. — Зря я это сказала, а то еще подам вам идеи.

— Не подадите.

— Нетти не могла его отравить, потому что её не было дома. Она зарабатывала на жизнь способом, о котором ей не захочется рассказывать полиции, поэтому я делаю это за неё: никакое бесчестье не стоит того, чтобы за него умирать.

— Она торговала ласками.

— Как вы всё изящно преподносите.

— О, я могу преподнести это куда менее изящно, но я обнаружила, что люди не в восторге, когда я в лоб спрашиваю, не из секс-индустрии ли человек. Они сразу краснеют и начинают заикаться.

Резкий смех.

— Значит, вы общаетесь со слишком многими людьми из Нового города. Здесь всё иначе. Является ли работа Нетти «секс-индустрией», зависит от того, как вы это назовете. Она позирует художникам. Без одежды.

— Порнография?

Мисс Янг вскидывается.

— Вовсе нет! Или, если и так, ей об этом не говорили. Это ради искусства.

— А-а, она натурщица. — На мгновение я задаюсь вопросом, почему это считается таким скандалом, что она готова пойти на виселицу, лишь бы об этом не узнали. А потом вспоминаю: любая нагота здесь — повод для позора. — И это доказывает её невиновность, потому что…? — подстегиваю я.

— Потому что она была в Глазго, где ей предложили баснословную сумму. К тому времени как она вернулась, отец уже слег, был болен, а на следующий день помер.

— Есть идеи, как его отравили? В доме было что-то, что ел только он и больше никто?

— Ел — нет. Пил — да. У него была бутылка, припрятанная под половицей под их кроватью.

— Мы её нашли. Ему кто-нибудь дарил эту бутылку?

— Если и дарили, я об этом ничего не знаю. Могу дать имена его дружков, но если бы у них были деньги на бутылку, они бы выпили её сами.

— Та бутылка, что мы нашли — это его обычный выбор?

— Его обычный выбор — всё, что удастся раздобыть, включая потин. В тот раз я впервые увидела там бутылку настоящего алкоголя.

— Ему в последнее время не перепадало денег?

— Если и перепадало, мы их не видели. Потому Нетти и взялась за ту работу в Глазго.

— Могу я задать еще вопросы?

— Если вы собираетесь спросить, почему Нетти забрала деньги из похоронной кассы и не пошла за его телом — это была моя идея. Я… — Она снова обхватывает себя руками. — Я сказала ей, что его тело должно пойти докторам, чтобы они могли выяснить, почему выпивка так сильно захватывает человека. Сказала, что они, может, смогут найти лекарство.

— Понятно.

— Это не было ложью. Они ведь могут, правда? Но да, я больше думала о деньгах — что они должны пойти его семье, а не в карманы тем, кто будет его закапывать. Он мертв и ушел. Ему-то всё равно. Он не узнает.

И с этим я вынуждена согласиться.

Час спустя я сижу в кофейне, и нет, я не перенеслась магическим образом в свое время. Если бы я встретила слова «кофейня» в викторианском романе, я бы подумала, что автор не потрудился изучить матчасть. Что только доказывает, как мало я понимала в этом мире.

Грей хотел в чайную, очевидно, ради выпечки, а я в шутку спросила про кофейню… и меня привели в одну из них.

Впрочем, это совсем не то, что я себе представляла. Да, здесь есть кофе, и нет, я не ждала мокко или латте, но я рассчитывала на более… богемную атмосферу. Свою ошибку я осознала, когда обнаружила, что моя «кофейня» находится в величественном отеле Нового города. По крайней мере, это означало, что Айла может дойти до нас пешком.

В заведении подают кофе, и он вполне сносный. Еще тут есть выпечка, которая оказалась недостаточно изысканной для Грея, он ест свою порцию медленно и ни разу не косится на мою долю или долю МакКриди. Я заказала овсяные лепешки, которые очень люблю, и вот тут я готова поставить викторианским кофейням балл — они знают, как приготовить правильную овсяную лепешку.

Я также вижу здесь предвестников наших кофеен: удобная мебель и небольшие группы людей, наслаждающихся неспешной чашечкой кофе за беседой. Кое-где даже расставлены столы с шахматами.

Отличие в самой атмосфере — она будто пытается казаться непринужденной, но у неё не очень-то получается. Обстановка слегка скованная. Немного аскетичная. Почти так, словно это место изо всех сил старается быть модным пабом, но при этом остается чайной, что кажется странным, пока я не понимаю, что именно так и задумано. Это безалкогольная версия викторианских кабаков.

Когда к нам присоединяется Айла, она объясняет, что такие кофейни — ответ на два зарождающихся движения: суфражизм и борьбу за трезвость. В Новом городе дамы не могут посещать кабаки или бары при отелях, а им хочется той самой непринужденной обстановки, которая сильно отличается от чопорных чайных. Здесь они могут чувствовать себя комфортно как с мужчинами-сопровождающими, так и без них. Также это место, где мужчины могут встретиться для обсуждения дел без алкоголя. Движение за трезвость началось в Шотландии и в других местах около сорока лет назад, и «дача зарока» становится всё более популярным жестом среди церковных прихожан.

— Ура суфражизму, — вставляю я. — А вот трезвость я не особо жалую.

Брови Айлы взлетают вверх. Оба мужчины мудро и молча прихлебывают кофе.

— Ты не признаёшь пагубность пьянства? — спрашивает она.

— О, поверьте, сегодня я насмотрелась на неё во всей красе. Я знала, что у борьбы за права женщин и борьбы за трезвость есть общие корни. Женщины устали от того, что мужья пропивают деньги на еду и избивают их и детей. Если трезвость означает ограничение доступа к алкоголю, при понимании природы зависимости и борьбе с ней, то я только за. Но как бы это ни называлось сейчас, в итоге всё придет к полному запрету. Соединенные Штаты попробуют это провернуть лет через пятьдесят. Ничем хорошим это не кончится.

— И что же произойдет? — спрашивает Грей.

— Дайте угадаю, — подает голос МакКриди. — Люди не перестали пить. Превращение этого в преступление привело лишь к тому, что наживаться начали исключительно преступники.

— В точку. Алкоголь продолжали продавать, просто подпольно и по бешеным ценам. А когда что-то продается из-под полы, без всякого контроля…

Айла содрогается.

— Яд.

МакКриди хмурится.

— Они травили алкоголь?

— Нет, — поясняет Айла. — Но дистилляция спирта — точная наука, и его легко испортить либо случайно, либо намеренно, чтобы сэкономить.

— Вообще-то… американское правительство в каком-то смысле действительно отравило алкоголь, — добавляю я. — Они следили, чтобы технический спирт содержал токсины. Это должно было отвадить людей от его употребления, но, конечно, в итоге всё стало только хуже.

— Это… — Айла запинается. — У меня нет слов.

— Столько смертей, — продолжаю я. — По всем фронтам. Не говоря уже о слепоте и прочих осложнениях. Алкоголь может разрушать людей и семьи, но если перекрыть этот кран полностью — разрушений будет еще больше.

— И каков же ответ? — спрашивает Айла.

— Черт его знает.

— Такое чувство, что чем больше я обсуждаю с тобой будущее, тем больше у меня опускаются руки.

— Из плюсов: по крайней мере, теперь вы знаете, что не стоит ратовать за полный сухой закон.

— И что не стоит хранить деньги в банках, — добавляет МакКриди.

Айла вопросительно выгибает бровь, глядя на меня.

— Потом объясню, — бросаю я. — Сейчас нам нужно проверить алиби мисс Янг для её мачехи. И я бы хотела с ней поговорить.

— В тюрьме? — уточняет МакКриди.

— Я бы предпочла в этой кофейне, но сомневаюсь, что это возможно.

— Мы навестим её в тюрьме, — решает Грей. — Хью всё устроит. Айла, я бы хотел, чтобы ты проанализировала содержимое той бутылки джина. Если он отравлен, нам нужно выяснить, откуда он взялся.

— А я бы хотела понять, откуда взялось внезапное богатство Бёрнса, — вставляю я.

— Видим ли мы связь между лордом Лесли, Бёрнсом и Янгом? — спрашивает Грей. — Она должна быть, если все трое умерли от одного и того же редкого яда. Да, мы это еще не доказали, но симптомы на это указывают.

— Связь между могильщиком-алкоголиком, мутным коммивояжером и графом, — рассуждаю я. — Единственное, что у них, похоже, общего — они все изменяли женам. Мисс Янг говорит, что отец гулял, Эннис говорит то же самое о муже, а Бёрнс и вовсе бросил семью ради любовницы.

— Это возможная зацепка, — осторожно замечает МакКриди.

— Но под это описание подходит половина мужей Эдинбурга, — парирую я. — Вне зависимости от социального класса.

— Верно.

— А значит, связь нужно искать не в самих мужчинах, а в яде. Три отравителя, и все достают редкое вещество у одного и того же поставщика. А это уже делает сеть «ядовитой».

МакКриди украдкой косится на Айлу.

— Боюсь, что так.

Джин и пудинг действительно отравлены. Опять же, Айла не может провести специфический тест на таллий, но она подтверждает: в них содержится металл из ограниченного списка тяжелых металлов, и это не мышьяк. Таллий — самая вероятная версия, учитывая симптомы и тот факт, что ни один из мужчин не жаловался на посторонний вкус. Янг выпил четверть бутылки, а Бёрнс просто решил, что живот разболелся от того, что пудинг был слишком жирным.

Когда тесты закончены, и мы пообедали, мы с Айлой собираемся на встречу с Джеком. Грею и МакКриди этот план не по душе, в основном потому, что мы их не приглашаем. У них есть свои направления для работы, к тому же мы с Айлой хотим справиться сами. Это их беспокоит: мы идем в Старый город вечером, чтобы разыскать девицу, которая нас уже предала. Однако после недолгого спора они отступают. Они выразили свои опасения, и этого достаточно. Ну, или я так думаю, пока мы не выходим через заднюю дверь и не обнаруживаем там Саймона.

— Добрый вечер, леди, — говорит он. — Меня попросили присмотреть за вашей прогулкой. Поскольку я знаю, Мэллори, что в прошлый раз ты меня заметила, я решил, что лучше спрошу: не предпочтете ли вы, чтобы я сопровождал вас открыто?

Айла тихо ругается себе под нос.

Я смотрю на неё.

— Как бы это ни бесило, на этот раз доктор Грей прав. Мы идем в опасный район, а на меня там уже один раз напали.

— Дважды, — поправляет Саймон. — Если мы ведем счет.

— Ладно. Дважды. Да, это опасно, и да, если ты хочешь увязаться за нами, я согласна.

Айла медленно кивает.

— Я понимаю, Саймон, что брат поставил тебя в неловкое положение, но это я обсужу с ним лично. Я не стану делать тебя крайним, настаивая на том, чтобы мы шли одни.

— Благодарю, — отвечает Саймон.

Я понимаю, что делает Грей, посылая Саймона следить за нами. Он избегает прямой конфронтации со старшей сестрой. Не хочет заставлять её чувствовать, будто он не верит в её способность постоять за себя, хотя сам спокойно разгуливает по Старому городу в одиночку по ночам. Но это не одно и то же, и ему нужно довериться Айле, надеясь, что она сможет переступить через раздражение и осознать это.

Хотя, если честно, я не думаю, что Айла справится в Старом городе ночью. Это не шпилька в её адрес, дело чисто в воспитании. Она выросла в либеральной семье, которая поощряла её жить так же полно, как её братья. Это подразумевало образование, карьеру химика, свободу в выборе мужа и всё такое. Но это не подразумевало обучение навыкам выживания в трущобных кварталах по ночам, с какой стати ей вообще могло такое понадобиться?

Уверена, Грея тоже никто этому не учил. Он научился драться, защищаясь от фанатиков в школе, и это — плюс его пол и рост — позволяет ему уверенно пересекать Маунд. Даже при этом он может переоценивать свою безопасность, но я сама склонна к тому же, так что винить его не могу.

Айле нужно научиться защищаться. Ей также нужно понять, что мы — мишени в том смысле, в каком её брат никогда не будет, как бы это ни задевало гордость. Грей поступает правильно. Просто ему следовало делать это открыто и обсудить ситуацию, а не тайно подсылать телохранителя — это чертовски унизительно.

Пока мы идем, я рассказываю Саймону о вчерашнем: как за нами следили, и как Грей заплатил преследователю, чтобы тот «охранял» нас. Это заставляет его рассмеяться.

— Доктор Грей — очень умный человек, — замечает он.

Айла издает неопределенный звук.

Я продолжаю рассказ. Когда я дохожу до конца, он говорит:

— Значит, этот предполагаемый молодой человек на поверку оказался девушкой.

— Да.

— Я её не знаю, если тебе интересно.

— Я и не собиралась спрашивать, — отвечаю я. — Это не одно и то же, и даже если бы было так, я не предполагала бы, что вы знакомы. В случае с Джеком — она может использовать мужскую личину, чтобы легче перемещаться по городу. Это также позволяет ей проще заниматься своим ремеслом, которое, я подозреваю, как минимум по касательной связано с криминалом. Мужской облик защищает её. Или же ей просто удобнее в таком виде — это её выбор.

— Интересная точка зрения для человека, который предпочитал не обсуждать ту часть моего прошлого.

— Я изменилась, и мне жаль, если я когда-либо давала понять, что мне это неприятно.

Он пожимает плечами.

— Это было, как ты выразилась, амплуа, и оно мне вполне нравилось. Возможно, с этой Джек так же, или, как ты говоришь, ей так привычнее, и такое бывает. В любом случае, хотя я её не знаю, у меня есть контакты, которые могут помочь.

— Спасибо. Если повезет, найдем её сегодня. Нам велели спрашивать в Хэлтон-хаусе.

— В Хэлтон-хаусе? — Он резко оборачивается на меня, когда мы переходим в Старый город.

— Проблема? — уточняю я.

— Зависит от того, рассчитываете ли вы застать её именно там.

— Это ведь не меблированные комнаты, верно?

Он давится смешком.

— Нет, вовсе нет. Это… — Он косится на Айлу. — Возможно, вы захотите, чтобы я поймал кэб и отправил вас домой, миссис Баллантайн.

Она выгибает бровь.

— Потому что, чем бы ни был этот Хэлтон-хаус, это не место для леди?

— Именно так.

— Что ж, тогда наш вечер обещает быть бесконечно интереснее. Веди.

Глава Девятнадцатая

Саймон ведет нас по улицам Старого города, пока мы не оказываемся в районе того самого паба, который так любил Бёрнс. Я ожидала, что Саймон приведет нас в какой-нибудь злачный притон, но здание, к которому мы подходим, выглядит вполне прилично, несмотря на несколько этажей квартир, громоздящихся над ним.

На первом этаже располагается Хэлтон-хаус, и это меблированные комнаты. По крайней мере, так утверждает вывеска, рядом с которой висит табличка «СВОБОДНЫХ МЕСТ НЕТ»; слой пыли на ней намекает, что свободных мест здесь не бывает никогда.

Внутри мы находим нечто похожее на гостиницу: со стойкой регистрации и пожилой женщиной, что-то записывающей в гроссбух. Когда мы входим, она едва поднимает взгляд.

— Мест нет, парень. Тебе придется искать приют для своих друзей в другом месте.

В слове «друзья» не слышно и тени сарказма. Она думает, что Саймон ищет постель на троих, и ничуть его не осуждает.

В вестибюле пахнет лавандой, но сквозь неё всё равно просачивается запах дешевых сигарилл. Снизу доносится глухой гул — я не замечала его, пока все не смолкли. Я притворяюсь, что ничего не слышу, даже когда следом раздается тяжелый глухой удар.

— Нам велели позвать Джека, — говорю я.

При этих словах служащая поднимает голову, вглядывается в меня, затем надевает очки и вглядывается еще пристальнее. Когда она переводит взгляд на Айлу, её лоб хмурится еще сильнее. Я велела Айле для этой вылазки «одеться попроще», но для неё это значило надеть платье, в котором она работает в лаборатории. Как и вся её одежда полутраура, оно серого цвета, очень простого кроя, украшенное лишь изящной черно-серебристой каймой на манжетах и подоле. Работа всё равно тончайшая, и в эту эпоху любая женщина это поймет.

— Вам здесь не место, барышни. — Она поворачивается к Саймону. — Веди их обратно в Новый город. Это тебе не остановка в экскурсии Блэка.

— Как я уже сказала, мне велели позвать Джека, — повторяю я тверже.

— Понятия не имею, о ком вы.

— Если она на месте, то, пожалуйста, передайте ей, что пришла Мэллори, помощница доктора Грея. Если нет, я бы хотела оставить записку, думаю, она захочет её получить.

Стоило мне сказать «она», как выражение её лица изменилось. Теперь это был оценивающий взгляд.

Шорох заставляет меня обернуться: Айла открывает сумочку. Я едва заметно качаю качаю головой. И здесь ей тоже не хватает опыта брата. Грей знает, когда и как предложить взятку, а она знает лишь то, что это срабатывает, когда это делает он.

— Доктор Грей, говорите? — переспрашивает женщина.

— Да, с Роберт-стрит. Меня зовут Мэллори.

— Боб! — рявкает женщина так громко, что мы все вздрагиваем. Ей приходится крикнуть еще раз, прежде чем дверь в конце коридора открывается. Кто-то в подвале издает вопль, следом раздается одобрительный гул.

Женщина свирепо смотрит на мальчишку, спешащего к ней.

— Разве я не велела тебе закрывать за собой дверь? — Она поворачивается к нам. — Прошу простить за шум, леди. Там внизу играют в карты.

— В карты? — уточняю я. — А я слышала, что это бойцовский клуб. Ах да, я и забыла первое правило бойцовского клуба: никому не рассказывать о бойцовском клубе.

Саймон косится на меня.

— А есть второе правило?

— Ага. Никогда не упоминать о бойцовском клубе.

— Это на случай, если кто-то прослушал первое?

— Именно. — Я поворачиваюсь к женщине за стойкой. — Есть шанс взглянуть на «карточную игру», раз уж мы уже выучили и первое, и второе правила?

Она меряет меня взглядом. Затем поворачивается к мальчишке.

— Позови Джека. Эти леди и молодой человек хотят с ним поговорить.

— Скажи ему, что это та самая Мэллори, со вчерашнего вечера, — добавляю я.

Мальчишка смотрит на женщину, та кивает.

Пока он убегает, я спрашиваю:

— Значит, бойцовский клуб мне не видать?

— Для леди здесь не место.

— Вот и славно, потому что я не леди.

— Я уже начинаю склоняться к этому мнению, — отвечает она тоном, в котором не чувствуется оскорбления. — Однако ваша подруга — совершенно точно леди.

— Верно, но она к тому же химик. Если вам понадобятся обезболивающие или джентльменам внизу, обращайтесь к ней. — Я кошусь на Айлу. — Я знаю, ты делаешь их для брата.

— Слишком часто, — бормочет она. — И если ты расскажешь Дункану, что в этом здании бойцовский притон…

— Не могу. Это нарушило бы и первое, и второе правило бойцовского клуба.

— Неужто я слышу мисс Мэллори? — раздается голос: дверь в подвал снова открывается, и выходит Джек.

— Твоя знакомая? — спрашивает женщина за стойкой.

Джек склоняет голову набок, изучая меня.

— Пока не уверена. Она кажется довольно странной птицей.

— Вот почему я и решила, что она твоя подруга.

Джек отмахивается от женщины.

— Не обращай внимания на Элспет. Она, конечно, совершенно права. Будучи одной из моих старейших и ближайших подруг, она знает мой вкус на людей. Итак, мисс Мэллори, если вы пришли по поводу вчерашних дел — мне нечего вам сказать. Я поговорила с тем человеком, и она обдумывает предложение.

— Хорошо, но вообще-то мы пришли не за этим.

Взгляд Джека скользит по Айле и Саймону. Остановившись на Саймоне, она хмурится.

— Мы знакомы?

Он выпрямляется, хотя и пытается это скрыть; когда он заговаривает, в его голосе слышится холод, маскирующийся под формальность.

— Не думаю, что мы встречались, мисс.

— Не встречались, но мне кажется, что я… — Она осекается, её глаза расширяются. — О. Да. Теперь вижу.

Он напрягается еще сильнее. Быть в центре викторианского скандала — это не то же самое, что видеть своё фото на каждой полосе новостей. Несмотря на всю скандальность его истории, у него не самое запоминающееся лицо, да и «Саймон», полагаю, имя не настоящее. Но это не значит, что его никто не узнает — либо кто-то из прошлой жизни, либо те, кто видел его художественные портреты.

Джек продолжает:

— Что ж, рада видеть, что вы крепко стоите на ногах, сэр. Паршивая вышла история. Денежные мешки думают, что могут откупиться от чего угодно и растоптать каждого, кто встанет у них на пути.

Саймон немного расслабляется и бормочит:

— В точку.

Джек снова поворачивается ко мне.

— Так зачем же вы пришли, мисс Мэллори?

— Я бы предпочла поговорить с глазу на глаз.

Она оглядывается.

— Здесь никого, кроме Элспет, а имея дело с кем-то, кого я плохо знаю, я уяснила, что присутствие друга — это преимущество.

— Ладно, пусть так. — Я достаю сложенный листок и протягиваю ей.

Она разворачивает его и лишь бегло просматривает.

— А-а.

— Вы продали информацию о нашей вчерашней встрече этому репортеру. Я не виню вас за желание заработать на жизнь, хотя и надеялась, что вы более порядочны.

— Вот как?

— Я оптимистка. Иногда до наивности. Я ошиблась, но я пришла не для того, чтобы качать права из-за продажи истории. Это ваше дело. Этот автор знает о смерти лорда Лесли то, чего не знают другие. Я хочу поговорить с ним — лично или через переписку. Я могу предложить информацию по делу в обмен на встречную.

— Информацию по делу? От доктора Грея, я полагаю, и его друга, детектива МакКриди?

— Именно.

— Кажется, вы многого от меня хотите, мисс Мэллори, — произносит она, прислонившись к стойке. — Сначала контакт с тем человеком, теперь с этим.

— Я предлагаю обоим нечто взамен. Первому — защиту. Второму — информацию.

— М-м, да, но у меня такое чувство, что то, о чем вы просите, для вас ценнее. — Она опирается бедром о стойку. — Или, по крайней мере, для вашего нанимателя, доктора Грея, чья сестра… — Её взгляд переходит на Айлу. — А-а. Теперь я понимаю, зачем вы привели подругу. Леди Лесли, я полагаю?

— Вы ошибаетесь, — сухо бросает Айла.

— Она химик, — подает голос Элспет. — По крайней мере, сама так утверждает.

— Ну что ж, в таком случае вы — та самая вторая сестра, верно? Вдова. — Джек делает паузу. — Хотя, полагаю, это больше не выделяет вас на фоне леди Лесли.

Айла молчит.

— Леди Лесли, — размышляет Джек, — которую обвиняют в отравлении мужа. Леди Лесли, у которой сестра — химик. Удивительно, что никто еще не провел эту параллель.

Я оказываюсь перед Айлой раньше, чем она успевает моргнуть; моё плечо сталкивается с плечом Саймона — он среагировал так же быстро.

— Нет, — говорю я. — Если эта параллель всплывет в листке вашего дружка-репортера, я сочту, что информация исходила от вас, а это было бы весьма неблагоразумно.

Её брови взлетают вверх.

— Это угроза?

— Я бы предпочла обойтись без них. Угрозы — это грубо, они переводят дискуссию в русло вражды. Точно так же, как ваши намеки в адрес моего нанимателя.

— Согласен со всеми пунктами, — вставляет Саймон. — Если связь и будет установлена, то лучше бы не этому конкретному автору её проводить.

— И ни слова о нашем груме, — добавляет Айла. — И о его злоключениях.

Джек вскидывает руки.

— Ладно-ладно, не кипятитесь так. Но связь всё равно заметят. Возможно, вам лучше самим сыграть на опережение? Дайте моему другу-писаке эксклюзивное интервью.

Когда Айла напрягается, я вклиниваюсь:

— Вы вообще понимаете, что говорите с сестрой женщины, которую обвинили в убийстве? Зять миссис Баллантайн умер только вчера ночью. Она не свидетельница, случайно увидевшая преступление. Она — член семьи и покойного, и обвиняемой.

— Хорошо. Тогда мой друг может проинтервьюировать доктора Грея.

— И в чем разница? — Я встречаюсь с ней взглядом. — В том, что он мужчина и потому лучше справится с подобным разговором?

Она снова машет рукой.

— Ладно, ладно. Но смею заметить, что миссис Баллантайн может передумать, когда новости всё-таки выплывут наружу. Обещаю, мой друг проведет честное и непредвзятое интервью.

— Таких не бывает, — отрезаю я. — Не тогда, когда акулы почуяли вкус крови.

— Акулы? Вы недолюбливаете прекрасную профессию газетного репортера, мисс Мэллори?

— Я питаю умеренное уважение к тем репортерам, которые доказали, что им можно доверять. Но, по моему опыту, слова «честное и непредвзятое» — это лишь наживка, на которую ловят тех, кто отчаянно хочет оправдаться. Это как полицейские, обещающие подозреваемым быть «честными и непредвзятыми», если те выложат свою версию событий. Я не оспариваю их право заниматься своим делом. Но это не значит, что я хочу прикармливать для них хищников.

— Вы говорите то, что думаете, не так ли, мисс Мэллори? Могу я предположить, что вы предпочли бы исключить из этого дела своих нанимателей и коллегу-слугу и договариваться со мной напрямую? Заключить сделку лично с вами?

— Да.

— Что ж, по рукам. Я дам вам то, что вы хотите, в обмен на бой. — Джек указывает на дверь в подвал. — Судя по тому, что я слышала, вы знаете, что там происходит.

— Знает? — хмыкает Элспет. — Она жаждет это увидеть.

— Что ж, это ваша счастливая ночь, мисс Мэллори. Вы сможете не только посмотреть, но и поучаствовать. У нас там внизу паренек, новичок в кулачном деле. Выйдите против него на ринг, и — победите вы или проиграете — я передам ваше предложение моему пишущему другу.

— Вы хотите… — задыхается Айла. — Вы хотите, чтобы Мэллори дралась?

— Вы её видели, мэм? Она в этом деле посильнее меня будет, потому-то я и не предлагаю себя в качестве противника.

— Нет, — говорю я. — Я не собираюсь боксировать с каким-то мальчишкой на потеху публике ради предложения, которое еще могут отклонить.

— О, сомневаюсь, что мой пишущий друг откажется.

— Идите к нему и пусть он платит вам как посреднику. Мы тоже вам заплатим.

— Нет, — отрезает Элспет. — Раз вы говорите, что девка умеет драться, я хочу это видеть. Четыре шиллинга за каждый раунд, что продержишься на ногах.

— А сколько всего раундов? — спрашивает Айла.

— Пять. Целая гинея в кармане, если победишь, милочка.

— Тогда я дам тебе гинею, если ты откажешься, — заявляет Айла.

Глаза Элспет сужаются.

— Шесть шиллингов за раунд.

— Я дам столько же.

Я поворачиваюсь к Элспет:

— А не могли бы вы предложить гинею за раунд? Не то чтобы я соглашусь, но раз миссис Баллантайн готова платить столько же, это был бы неплохой бонус к моему квартальному заработку. — Я вскидываю руки, когда обе начинают говорить одновременно. — Нет, я не буду драться.

— Боишься проиграть, девка? — подначивает Элспет.

— Если это попытка взять меня «на слабо», вы выбрали не ту тактику. Я умею драться и буду это делать, если придется защищаться, но я не дерусь ради забавы. И не дерусь ради денег. И уж точно, черт возьми, не на публику.

— «Черт возьми»? — переспрашивает Джек.

— Это американское словечко. Суть в том, что я не дерусь.

— Тогда, боюсь, я не передам ваше послание моему пишущему другу.

Я пожимаю плечами.

— Воля ваша. Они были первыми в моем списке, но завтра утром у меня встреча с Джозефом МакБрайдом, я сделаю то же предложение ему.

МакБрайд — еще один автор листков; я понятия не имею, как с ним связаться и его ли это вообще имя, но по выражению лица Джека понимаю, что блеф удался.

— Я бы предпочла иметь дело с вами, — продолжаю я. — И с вашим другом-автором, который, кажется, скорее оценит мою информацию и даст что-то взамен. Потому я и пришла к вам первой, но, очевидно, ваш друг в помощи не нуждается. Надеюсь только, они не слишком расстроятся, узнав, что вы отвергли моё предложение. А они узнают.

— Вы об этом позаботитесь? — уточняет Джек.

Я снова пожимаю плечами.

— Ваш друг кажется лучшим репортером, так что я, возможно, захочу иметь с ним дело по другому случаю. Найду способ связаться иначе.

— И лишить меня платы.

— Нельзя требовать плату за доставку, если вы ничего не доставили.

Джек только вздыхает.

— А я-то думала, вы веселая.

— «Веселая» и «доверчивая дурочка» — это два очень разных понятия. — Я поворачиваюсь к Айле. — Нам нужно что-нибудь еще?

— Нет, — ледяным тоном отвечает она, не сводя глаз с Джека. — Я убеждена, что мы впустую потратили время. Именно поэтому я и предлагала встретиться с мистером МакБрайдом напрямую, а не пытаться выйти на этого безымянного борзописца через посредников.

— Вы были правы. Я — нет. Не в первый раз и не в последний.

Мы направляемся к выходу, Саймон пристраивается следом.

— Подождите, — бросает Джек, и само это слово звучит как тяжелый вздох. — Я передам сообщение. За одну крону.

— Сделаем… — начинаю я, но Айла меня обрывает.

— Одна крона, если ответ на наше предложение будет благоприятным, — чеканит она. — Ничего, если нет.

— Идет, — соглашается Джек. — Ответ будет к десяти завтрашнего дня. Я принесу его на Роберт-стрит.

— Последнее предложение, — говорит Элспет, когда я открываю дверь. — Полсоверена за раунд, если предупредите за неделю, чтобы я могла устроить закрытый поединок.

— Я не дерусь ради денег, — повторяю я. — И не дерусь на публику. Доброго вечера вам обеим.

Когда дверь закрывается, я поворачиваюсь к Айле:

— Вы же в курсе, что я уже мысленно потратила те деньги, что вы мне предлагали?

— Смею ли я спросить, на что?

— На платья с карманами размером с нож. И еще на пистолет. Карманный пистолет и карманы, в которых я, черт подери, его не потеряю. — Я кошусь на пару студентов, передающих друг другу фляжку. — И на одну из таких штук тоже. Или на две.

— Юношей? — с улыбкой уточняет Саймон.

— М-м, это мне, пожалуй, не по карману. Я хочу платья с потайными карманами под нож и пистолет, сам карманный пистолет и фляжку для виски.

— Ты хоть представляешь, сколько всё это стоит? — спрашивает Айла. — После того удара по голове, я имею в виду.

— Я соглашусь на карманы поменьше в моих нынешних платьях и пистолет. Крошечный такой, очаровательный пистолет.

Она качает головой, и мы продолжаем наш путь по улице.

Глава Двадцатая

Мы вернулись в дом; Саймон в конюшне, дверь за нами закрыта. Айла вглядывается в конец коридора и кивает на полоску света под дверью, ведущей в похоронное бюро.

— Дункан работает допоздна, — замечает она.

— Он всегда работает допоздна, — отзываюсь я.

— Тебе стоит пойти поговорить с ним.

— О том, что он засиживается? Ну уж нет, это не моё дело. К тому же у меня сложилось впечатление, что он не перетруждается. Если занимаешься тем, что тебе нравится, это не кажется работой. — Пока я говорю, я меняю уличные ботинки на домашние — процесс этот совсем не быстрый. — Проблема возникает тогда, когда работа — это всё, что у тебя есть. Плавали, знаем. Не думаю, что у доктора Грея есть такая проблема, верно?

— Нет, и я не предлагала тебе говорить с ним об этом. Я имела в виду — поговори с ним о том, что произошло сегодня, с Саймоном.

— М-м, это тоже не моё дело.

— Разве он не послал Саймона следить за нами обеими?

— Он послал Саймона следить за вами. Я просто оказалась рядом.

— Полагаю, это неверное истолкование ситуации. Однако я считаю, что обсудить это с ним — именно твоя задача, раз уж он включил тебя в свою уловку. К тому же я…

Она достает мятную пастилку из жестянки — её личный признак стресса.

— К тому же я прошу тебя поговорить с ним, Мэллори, потому что если это сделаю я, то всё испорчу. Я обижусь, даже если он этого не хотел. Я заставлю его чувствовать себя виноватым, хотя он просто пытался поступить правильно. Я буду искренне намерена подойти к вопросу логически, но у меня не выйдет, и в итоге ничего не решится, я просто вылечу из комнаты в гневе, а он в следующий раз станет еще хитрее, подсылая за мной Саймона.

Когда я не отвечаю, она застегивает последнюю пуговицу на домашних ботинках.

— Я ставлю тебя в неловкое положение. Прости. Ты права. Я должна разобраться с этим сама.

— Нет, в твоих словах есть смысл. Я просто не уверена, что смогу это донести. Ты не единственная, кого доктор Грей видит не совсем ясно, несмотря на все свои добрые намерения. Он знает, что я не «просто горничная», но это не значит, что я могу говорить с ним на равных.

— Разве вы не на равных?

— О, я-то думаю, что на равных.

— Правда? Разве он не просил тебя называть его по имени? И всё же, даже когда рядом только я, ты называешь его «доктор Грей».

— Это сложно.

— Тогда, возможно, это шаг к тому, чтобы стало проще.

— И заодно к решению проблемы, которую ты хочешь на меня спихнуть?

Её губы дергаются в улыбке.

— Одно действие может иметь несколько целей и последствий. Так уж вышло, что это пойдет на пользу нам обеим.

— Ладно, — ворчу я. — Поговорю я с твоим братом.

— С Дунканом.

— С твоим братом, — повторяю я и направляюсь по коридору к той самой освещенной двери.

Я проскальзываю в похоронное бюро. Грей в своем кабинете, дверь приоткрыта. У меня возникает искушение прокрасться и посмотреть, насколько глубоко он погружен в работу, а затем тихо ретироваться, если он занят. Однако если меня поймают, это даст повод обвинить меня в том, что я «шпионю».

К тому же это жульничество. Я хочу, чтобы он был по уши в делах, тогда я смогу избежать этого разговора. О, поговорить-то нужно, и я, пожалуй, действительно лучший кандидат для этого. Просто я не хочу его злить. В этом вся суть. Я не хочу делать ничего, что заставит его снова возвести свои стены.

Но речь сейчас не обо мне. Речь о его сестре, и именно эти отношения имеют значение. Я лишь гостья в их мире, в их жизнях. Я могу отплатить Айле за её доброту, сделав это для неё, даже если это повредит моим шатким отношениям с Греем.

Я заглядываю в дверь. Грей уже поднял взгляд, услышав мои шаги. Он что-то писал; на лбу виднеется чернильное пятно, видимо, он проводил рукой по волосам.

— Мэллори, — произносит он, откладывая перо. — Надеюсь, вечер прошел удачно.

— Джек согласилась передать сообщение автору листков.

Он жестом приглашает меня войти.

— Не нужно топтаться в дверях. Я всего лишь делал заметки по расследованию. Я знаю, вы так делаете, и это кажется отличным способом упорядочить мысли. В своей основной работе я всегда так поступаю, но поскольку сыск — не моё призвание, мне это казалось излишеством, и…

Он замолкает, заметив выражение моего лица.

— Что-то не так, а я тут разглагольствую, пока вы вежливо ждете, когда я закончу.

— Скорее с удовольствием слушаю, чтобы оттянуть разговор, который мне совсем не хочется начинать.

Я говорю это с улыбкой, но его бдительность мгновенно взлетает до небес.

— Понимаю, — произносит он. — Полагаю, вы нашли способ вернуться.

— Вернуться…?

— В ваше время.

— Нет, дело совсем не в этом.

Его плечи на долю дюйма расслабляются.

— Входите тогда. Хотите выпить?

— Я бы очень хотела выпить, но это станет лишь очередным предлогом отложить разговор. — Я делаю глубокий вдох. — Мы с Айлой знаем, что Саймон следил за нами сегодня. Точнее, это было ваше распоряжение, но мы его раскусили и предложили ему сопровождать нас открыто.

— А-а. — Он снова берет перо и постукивает им, словно сбивая излишки чернил. — Я понимаю, вы находите мои маневры предосудительными. Однако…

— На самом деле — нет. В смысле, я не нахожу их предосудительными. Но я считаю покровительственный тон неуместным: вы соглашаетесь отпустить нас, а затем подсылаете Саймона. Это как признать, что ребенок достаточно взрослый, чтобы самому сходить в лавку, а потом плестись за ним следом. Это понятно в отношении ребенка, которому нужно почувствовать ответственность без лишнего риска. Но мы с Айлой не дети.

Стена снова каменеет.

— Я это понимаю.

— Отношение к женщинам как к детям всегда только портит дело, потому что исторически нас именно так и классифицировали. Но я не собираюсь читать вам лекции об этом. И не собираюсь читать лекции о том, что нам — как женщинам — нужен сопровождающий в Старом городе по ночам, потому что, честно говоря, я с этим согласна.

— Вы… согласны?

— Согласна. — Я вхожу в кабинет и сажусь перед его столом. — Дело не в том, можем ли мы за себя постоять, а в том, что мы — мишени из-за нашего пола и мнимой слабости. Возможно, мне следовало осознать это сразу, но — как и Айла — я болезненно это воспринимаю. Даже в двадцать первом веке я знаю, что мне не стоит идти по пустой улице одной посреди ночи. Черт, я ведь именно так здесь и оказалась, верно?

— Верно…

— Быть в опасности только потому, что я женщина — это паршиво. Реально паршиво. Но то, что ситуация должна быть иной, не означает, что я могу вести себя так, будто она уже изменилась. Это было бы всё равно что увидеть, как мой дом горит, и всё равно решить войти внутрь, потому что он не должен гореть. Пока пожар не потушен, я не могу так рисковать, как бы это ни было неудобно и как бы мне ни хотелось сказать, что со мной всё будет в порядке, что я буду осторожна и не обожгусь.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Я разболталась, да? Пытаюсь объяснить концепцию, которую мне самой до сих пор трудно принять, что я не могу делать всё то же самое, что делают мужчины.

— Из-за мужчин, — уточняет он. — Полагаю, в ваше время опасность исходит от них же.

— Да, но если сказать так вслух, тут же раздастся боевой клич «не все мужчины». Не все мужчины опасны. Не все мужчины — козлы. Не все мужчины собираются ограбить меня или напасть.

— Хотелось бы надеяться, что это очевидно. Утверждение, что врачи могут принести больше вреда, чем пользы, определенно не означает, что так поступают все.

— Верно. Мудро остерегаться врачей, ведущих сомнительные дела… так же как мудро для женщины проявлять осторожность в злачных кварталах Викторианской эпохи ночью без сопровождения мужчины. Мне нужно было, чтобы вы указали на это, доктор Грей. Вы сами вызвались пойти с нами, и я подумала, что вам просто не хочется пропускать приключение. Если бы вы прямо сказали, что считаете это небезопасным, мы бы ощетинились, но согласились. Но если вы укажете на это прямо, вы окажетесь в паршивом положении человека, который нас оскорбляет.

— Да.

— Альтернативой было подослать к нам Саймона, что ставит его в паршивое положение.

Он кладет перо.

— Я об этом не подумал.

— Это еще и рискованнее: мы могли обидеться сильнее, чем если бы вы прямо сказали об опасности. Выход — в компромиссе. Я признаю сейчас, что соваться туда ночью в одиночку небезопасно. Я смогу донести это до Айлы.

— В ответ я признаю, что не только поставил Саймона в трудное положение, но и проявил покровительственный тон по отношению к вам и моей сестре.

— И в будущем вы не станете подсылать Саймона — или кого-то еще — присматривать за нами, если мы откажемся от сопровождения?

Он колеблется.

Я подаюсь вперед.

— Мы обсудим Айлу через минуту, это другой вопрос, но я способна анализировать ситуацию и оценивать угрозы. Если я ошибусь, то сама разберусь с последствиями. А если вы отменяете моё решение…

— …то это и есть самое точное определение покровительственного тона, — говорит он со вздохом.

— Ага. Поскольку я в этом времени человек новый, мне нужна помощь, чтобы понимать его опасности, но мне также нужно, чтобы последнее слово оставалось за мной. Айла… это другое дело. — Я кошусь на дверь и понижаю голос. — Могу я говорить откровенно на этот счет, доктор Грей?

— Разумеется.

Я объясняю, как я трактую ситуацию: Айла не может адекватно оценить опасность, потому что её от неё оберегали.

— Решение не в том, чтобы и дальше держать её в тепличных условиях, — говорю я. — Или делать за неё выбор.

— Оно в том, чтобы дать ей необходимые данные и опыт для оценки опасности — так же, как я буду делать это для вас.

— Плюс инструменты для защиты. Уроки самообороны. Оружие — и обучение тому, как им пользоваться.

Когда он медлит, я добавляю:

— Вы боитесь, что её жажда приключений доведет её до беды.

Он выдыхает с облегчением, будто рад, что ему не пришлось произносить это вслух.

— Да.

— Что, опять же, является покровительством. — Я выдерживаю паузу. — Точно так же, как её отношение к вам порой бывает покровительственным. У меня нет братьев или сестер, но я вижу в этом как прекрасную сторону, так и раздражающую. Она иногда относится к вам как к младшему братишке, которого нужно оберегать от таких угроз, как «рассеянность».

У него дергается щека, но я продолжаю.

— Она — старшая сестра, которая сама влипла в неприятности в погоне за приключениями, ослепленная всем на свете… как это было, когда она выходила замуж.

— Вы и об этом знаете.

— Я знаю, что она вышла за козла, и вы говорили ей, что он козел, а она не оценила вашего предупреждения. Это вызвало трения, пока она не поняла, что вы были правы… и неловкость после. По крайней мере, для неё.

— Для нас обоих. — Он потирает рот. — Я не хочу обременять вас нашими семейными неурядицами, но — да, я не хотел оказаться правым насчет Лоуренса. По очевидным причинам. Она настрадалась с ним. Больше, чем когда-либо признает.

Я смягчаю голос.

— Знаю. Но Айла уже не та девчонка, что вышла за Лоуренса, а вы не тот мальчик, которого нужно оберегать от рассеянности. Я поговорю с Айлой. Мы добьемся того, что она поймет: нельзя втихаря смываться в Старый город по ночам… и того, что вы поймете: нельзя подсылать Саймона следить за ней.

Он молчит какое-то время. Затем спрашивает:

— Хотите выпить сейчас?

Я притворяюсь, будто в изнеможении валюсь на его стол.

— Пожалуйста. Я знаю, что оторвала вас от дел, так что возьму с собой.

— Дела, от которых вы меня оторвали, касаются нашего расследования. Я бы очень хотел услышать ваше мнение о моих теориях и выводах… если только предложение оставить меня в покое не было вашим вежливым способом сказать, что вы сами хотите побыть в одиночестве.

— Если бы я этого хотела, я бы так и сказала.

— Хорошо. — Он поднимается из-за стола. — Виски или бренди?

— Если у вас нет пива, ответ всегда будет — виски.

Глава Двадцать Первая

Изучая заметки Грея, я понимаю, насколько его мозг отличается от моего. Меня называли методичной, что всегда подразумевает некую «тягомотность». Я же предпочитаю слово «организованность». Я очень структурный и дотошно организованный человек. Это распространяется и на мою жизнь. Я целеустремленна в своих планах, иногда в ущерб всему остальному, например, я совсем забросила социальную жизнь в погоне за местом в отделе тяжких преступлений.

Как только я осознала, что в ближайшее время домой не вернусь, моим первым шагом стала перестановка в спальне Катрионы. Люди подшучивали надо мной, говоря, что у меня ОКР, и это меня бесит, но только потому, что они превращают серьезный диагноз в шутку. Мне просто нравится порядок. Так мой мозг функционирует лучше всего. Видя беспорядок, я искренне недоумеваю, как в такой комнате можно расслабиться.

Как уже упоминал Грей, я веду дневник дела. Не то чтобы я была на этом помешана, но мне нравится упорядочивать мысли. Я записываю всё, и когда обдумываю теорию, завожу новую страницу и переписываю улики в зависимости от того, подтверждают они эту теорию или опровергают.

Мозг Грея работает иначе. Мне следовало это понять. Я видела, как он неистово что-то строчит. Со стороны это выглядит как безумные каракули, но когда я видела его почерк — он завидно идеален. Это, как я поняла, не столько личная черта, сколько продукт викторианского образования. В мире без компьютеров почерк обязан быть разборчивым. Мой — средний по меркам двадцать первого века, но для него это сущие каракули.

Несмотря на идеальную каллиграфию, его заметки… Что ж, требуется время, чтобы их расшифровать, а когда это удается, я чувствую одновременно недоумение и легкую зависть. Это напоминает мне мой единственный университетский курс математики. Профессор исписывал старомодную доску цифрами и уравнениями, которые мой мозг с трудом переваривал, потому что это больше походило на современное искусство, чем на математику.

Страницы Грея испещрены записями: горизонтальными, вертикальными, диагональными, и все они соединены стрелками, на которых тоже что-то написано, а некоторые линии безжалостно зачеркнуты. Начав читать, я понимаю, что он делает. Он берет данные, связывает фрагменты между собой, строит догадки о других связях и отметает те, что кажутся неправдоподобными. Это хаотично, но блестяще. И зависть исходит от той моей части, которую задевает ярлык «методичности», от той части, которой кажется, что мой интеллект — самого заурядного толка, где «отлично» означает, что я вкалывала как проклятая, в то время как людям вроде Грея нужно приложить усилия, чтобы не получить высший балл.

Мы обсуждаем его выводы, и это заставляет меня чувствовать себя немного лучше, потому что он явно ценит мое мнение, да и в итоге он не нашел ничего такого, чего бы не было в моих гораздо более приземленных записях.

Очевидной связи между жертвами нет, если не считать того, что все они, похоже, были паршивыми мужьями. Это, к сожалению, приводит нас к тому, чего нам так не хотелось признавать: жены отравили своих мужей, получив яд у одного и того же третьего лица.

В само понятие «ядовитой сети» заложена идея о том, что женщины узнают об отравителе от общего знакомого. Это как сетовать, что твой парикмахер уходит на пенсию, и подруга советует тебе своего.

Это подразумевало бы, что леди Эннис Лесли знала либо миссис Янг, либо миссис Бёрнс. Графиня, знакомая с женой могильщика или женой мутного коммивояжера. В современном мире это не было бы чем-то неправдоподобным, хотя, скорее всего, это были бы деловые отношения — одна из молодых женщин могла быть маникюршей Эннис или её уборщицей. Здесь эта концепция тоже применима, но между ними был бы буфер. Не маникюрша и не уборщица, а прачка или швея… к которой Эннис обращалась бы только через слуг. Кроме того, насколько удалось выяснить МакКриди, и миссис Янг, и миссис Бёрнс работали на дому. Да, мы знаем, что у миссис Янг было и другое занятие, но «натурщица» вряд ли могла свести её с Эннис.

Мы проводим два часа и выпиваем по два стакана виски, изучая записи Грея и строя теории. Вскоре под воздействием алкоголя и недосыпа мы уже не сидим на стульях. Не совсем понимаю, как это вышло, но к тому времени, как мы начинаем набрасывать версии, мы оба сидим на полу.

Сидим в высшей мере пристойно, стоит заметить. Пристойно по меркам двадцать первого века. Грей сидит, прислонившись спиной к книжному шкафу, одну длинную ногу вытянул, другую согнул, придерживая стакан виски на колене. Я устроилась по-турецки в другом углу.

Я слушаю, как Грей говорит, и смотрю на него; он жестикулирует так, как никогда не делает, если не увлечен темой целиком и полностью. Дело не только в руках. Он снял пиджак и ослабил галстук, волосы рассыпались по лбу, а вместе с тенью отросшей щетины он совсем не похож на викторианца. Он выглядит… Ну, он выглядит просто как парень. Как парень, который вместе со мной сбежал с официального мероприятия, скажем, с семейной свадьбы, и мы забились в угол, чтобы выпить и поболтать.

Грей меньше чем на год старше меня, о чем бывает трудно помнить, и не только потому, что я нахожусь в гораздо более молодом теле. Он кажется намного старше. Возможно, в нем говорит викторианец. Но также и груз ответственности — ведь на него возложили роль патриарха еще до того, как ему исполнилось тридцать.

Его брат самоустранился, и хотя миссис Грей — безусловная матриарх в семье, чей авторитет выше авторитета Грея, для внешнего мира именно Грей — главный. Он несет ответственность за мать, за Айлу, возможно, теперь даже за Эннис, когда её муж мертв. Это значит, что он не может позволить себе быть молодым, но здесь, в этот момент, он активно жестикулирует и объясняет какую-то научную концепцию, от которой мой нетрезвый мозг идет кругом.

Когда он спрашивает: «Каково это?», мне приходится прокрутить в голове последние несколько фраз, уверенная, что я что-то упустила.

— Каково… что именно?

— Быть… — Он указывает на меня.

— Женщиной?

— Нет, нет. Быть в чужом теле. Я постоянно об этом думаю. Это ведь не ваше тело, и это должно быть крайне дезориентирующим опытом.

— Дезориентирующим. — Я задумываюсь. — Это идеальное слово.

— Ведь это не просто другое лицо в зеркале, это движение в теле, которое вам не принадлежит, которое не должно ощущаться вашим собственным. — Он подтягивает ноги, садясь по-турецки, и подается вперед. — Я полагаю, оно совсем не похоже на ваше прежнее?

— Совсем не похоже.

— В чем отличия?

— Хм. Ну, во-первых, я на несколько дюймов выше.

— И…?

Я прихлебываю виски.

— Вес у меня примерно такой же, но во мне больше мышц, чем изгибов. Я спортивного телосложения.

— Катриона — нет.

— Нет, но у неё есть та сила, порожденная трудом и повседневным бытом, к которой я не привыкла.

— Значит, вы выше и суше. А остальное? Каково это — не видеть в зеркале собственного лица?

— Дезориентирующее? — Я улыбаюсь. — Это как носить костюм. Здесь люди когда-нибудь их надевают? Ну, за пределами театра?

— Бывают балы-маскарады, но они не совсем в моде.

— А у вас есть Хэллоуин? Я знаю, что традиция «кошелёк или жизнь» в основном североамериканская, но не уверена насчет самого праздника. Вы празднуете что-нибудь тридцать первого октября?

— Есть Самайн, хотя на него смотрят неодобрительно.

— Ладно, так вот, в Северной Америке Самайн превратился в Хэллоуин. Дети наряжаются в костюмы. Иногда это принцессы или супергерои, но традиционно — всякая жуть. Поверьте, я обожала жуть. Ведьмы. Скелеты. Мрачный Жнец.

— Memento mori.

Я киваю.

— Признание того, что все мы когда-нибудь умрем. Корни праздника — в язычестве и почитании мертвых. Вам это, наверное, кажется очень странным: маленькие дети ходят от двери к двери и получают сладости за то, что нарядились ведьмами и призраками.

— Сладости?

— Стучишь в дверь и говоришь: «Кошелёк или жизнь». Ты угрожаешь им каверзой, если они не дадут тебе угощение, но никаких каверз нет. Только конфеты — сладости.

— Кондитерские изделия?

Я ухмыляюсь.

— Я так и знала, что эта часть вам понравится.

— Я не слишком большой любитель конфет как таковых, предпочитаю выпечку и печенье, но, полагаю, я мог бы сделать исключение ради целой тарелки угощений.

— Тарелки? Берите выше — целого мешка.

— Звучит совершенно восхитительно.

— Так и есть. — Я отпиваю виски. — Вот на что это похоже. Будто я надела маску викторианской горничной. Только я не могу её снять. И это…

— Дезориентирующее.

— Ага.

— А если бы вы могли снять маску? Что под ней?

— Я.

— А именно?

Я жму плечами.

— Волосы темнее. Короче — до плеч. Зеленые глаза. Лицо поуже. Зубы ровнее — Катриона, без обид.

Он наклоняет голову и щурится, будто пытается это представить.

— Белая кожа? — спрашивает он.

Я кривлюсь.

— Простите, забыла упомянуть. Да, я белая. В мое время, в моей части света мы склонны принимать это за вариант по умолчанию, пока не сказано иное, мы предполагаем белого человека, и это паршиво.

— В остальном жизнь для того, кто не является белым в преимущественно белой стране, стала лучше?

— Мне, как белому человеку, трудно на это ответить. Вы врач, что для вас здесь необычно. В Канаде мы бы и глазом не моргнули. Но у вас всё равно находились бы новые пациенты, которые спрашивали бы, откуда вы приехали, и ожидали бы от вас акцента.

— Ничего нового, значит.

— Легкость передвижения стерла границы, они стали более текучими, и это продолжается достаточно долго, чтобы никто не смел предполагать, будто цветной человек родился не в Канаде, но это всё еще…

Раздается громкий стук, заставляющий нас обоих вздрогнуть. Я порываюсь вскочить со стаканом в руке, но в этой одежде и из положения сидя на полу это не так-то просто. Я ставлю стакан, и Грей протягивает руку, помогая мне подняться. Снова стук, теперь ясно — бьют в парадную дверь.

Я тянусь проверить часы. В последнее время я наловчилась это делать, но сонный мозг забывает об изменениях, пока я не вижу чужое запястье, и мой взгляд перемещается на часы на полке.

— Уже третий час, — говорю я. — Кого это принесло в такое время?

— Кого-то в костюме, кто ищет угощения и угрожает каверзой?

— Пожалуй, это лучший из вариантов для такого часа, не так ли?

— Нет, — говорит он, проходя мимо меня в коридор. — В такие часы к нам иногда заглядывают потенциальные клиенты, если кто-то из членов семьи скончался ночью.

— Мне открыть? — спрашиваю я, поправляя платье на ходу. — Как-никак я горничная.

Он отмахивается и распахивает дверь: на пороге стоит подросток в кепке, с острым взглядом и кожей чуть темнее, чем у Грея.

— У меня послание для вашего хозяина, — говорит мальчик с английским акцентом.

— Для доктора Грея? — спокойно уточняет Грей, без тени раздражения.

— Да.

— Это я.

Мальчишка колеблется. Его взгляд ползает вверх-вниз по Грею, который просто ждет, давая парню время проанализировать ситуацию.

— Вы — доктор Дункан Грей? — спрашивает он наконец.

В его голосе нет недоверия. Это вопрос, возможно, немного настороженный, будто он боится подвоха.

— Да, — отвечает Грей. — Чем могу помочь?

— Вам нужно пойти со мной. Вам и вашей помощнице.

— То есть мисс Митчелл.

Мальчик впервые замечает меня, и его реакция столь же осторожна. Я похожа на его представление о помощнице врача не больше, чем Грей на его представление о враче.

— Полагаю, — произносит Грей, — раз вы зовете нас обоих, дело касается расследования, а не похоронных услуг, и в этом качестве мисс Митчелл — моя ученица и ассистентка.

— Как скажете, хозяин.

Я знаю, о чем думает парень — о чем думает большинство людей, когда Грей заявляет, что симпатичная девчонка-подросток — его «ассистентка».

— Она моя помощница, — чеканит Грей. — Подразумевать иное — значит предполагать, что ей не хватает каких-то качеств, которые делают её достойной этой должности. Это всё равно что предполагать, будто мне не хватает каких-то качеств, которые делают меня достойным моей.

Мальчик лишь задумчиво поджимает губы, а затем говорит:

— Справедливо. Ладно тогда. Берите её с собой.

— Благодарю, — сухо роняет Грей. — Но никто из нас никуда не пойдет посреди ночи без подробностей.

— Это еще почему? Джек говорит, вы за себя постоять умеете.

— К кому мы идем? — спрашиваю я.

— Вам дарована аудиенция у королевы, — заявляет он. — И я не про ту, что в Баки-Паласе.

— Королева Маб, — констатирую я.

— Единственная, кто имеет вес в этих краях.

Грей кивает.

— Подожди здесь, пока мы соберемся.

Глава Двадцать Вторая

Мы не переходим Маунд в сторону Старого города. Это меня немного удивляет. Когда я представляю себе женщину, приторговывающую контрацептивами, а возможно, и ядами, я рисую в воображении какую-нибудь захудалую лавчонку в самом темном из темных переулков. Но мы остаемся в Новом городе и идем, пока не достигаем ряда небольших таунхаусов неподалеку от Принсес-стрит — удобная точка перехода из Старого города и, что не менее важно, доступная для жительниц Нового города.

Пока мы приближаемся, я оцениваю ситуацию. Живет ли Королева Маб в этом особняке? Или снимает этаж для дел? Может, подвал? Последнее кажется наиболее вероятным, когда мальчишка — так и уклонившийся от ответа на вопрос о своем имени — сворачивает в мьюз, чтобы подойти к дому с тыла. И мои догадки подтверждаются, когда мы спускаемся по лестнице и входим через дверь цокольного этажа.

Внутри темно, что гораздо больше соответствует моему представлению о подобном месте. Из-за закрытой двери в конце коридора доносится низкий гул. Мы направляемся к ней, мальчик открывает её и кричит: «Они здесь, мэм». Затем он отступает, позволяя двери закрыться за нами. Проходя мимо, он бросает на Грея последний оценивающий взгляд и уносится прочь тем же путем, каким мы пришли.

Я перевожу взгляд с Грея на закрытую дверь. Он раздумывает. Затем толкает её и входит. Я следую за ним.

Мы оказываемся в комнате, которая выглядит в точности как библиотека в особняке Грея. Тома в кожаных переплетах заполняют книжные шкафы из сияющего дерева от пола до потолка. В камине потрескивает огонь. Мерцающий газовый свет освещает кресло у огня. На нем лежит книга. Грей направляется прямо к ней, но даже отсюда я вижу, что она не на английском.

Он замирает там на мгновение, пока я осматриваюсь и понимаю, что в этой комнате чего-то не хватает. Королевы Маб. Я бегу обратно в коридор и дергаю заднюю дверь. Она легко открывается.

Я колеблюсь, а затем возвращаюсь в библиотеку, где Грей стоит, склонив голову набок. Он пристально смотрит на один из шкафов, и вскоре я понимаю почему. Тот самый низкий гул доносится именно оттуда. Грей отступает и принимается изучать книги. Когда он прикасается к одной из них, я наклоняюсь и читаю название.

— «Ромео и Джульетта», — говорю я. — Первоисточник отсылки к Королеве Маб.

Он тянет за корешок, и книжный шкаф отъезжает, открывая настоящую потайную дверь. Десятилетняя Мэллори визжит от восторга. Ладно, даже тридцатилетняя Мэллори может издать тихий писк радости.

Шкаф ведет в другую комнату, освещенную гораздо ярче. Я заглядываю внутрь: помещение напоминает лабораторию Айлы, только с более старым оборудованием. На каменном столе стоят несколько ступок с пестиками и дистилляционный аппарат. Если у Айлы полки заставлены флаконами, то здесь ингредиентами занята целая стена: что-то в бутылках, что-то в мисках, а какие-то сушеные корни просто лежат на тарелках. С потолка свисают пучки трав на просушку.

За столом женщина усердно работает пестиком. Шум, который мы слышали — это какое-то автоматическое устройство для смешивания, бесконечно переворачивающее закупоренную пробирку. Когда вращение замедляется, женщина, не прерывая работы, протягивает руку и подкручивает механизм.

— Королева Маб, полагаю, — произносит Грей.

Женщина крошечная — не больше пяти футов ростом — с гладким темнокожим лицом и темными кудрями, убранными назад заколками. Потрясающими заколками, стоит добавить: настоящие произведения искусства из золотой филиграни. Её платье не менее великолепно — водопад нефритового шелка, сшитый по последнему писку моды: то, что я уже научилась называть эллиптическим кринолином — он немного выдается вперед, а сзади пышно спадает на турнюрную подушечку.

— Неужели вы не приняли меня за служанку Её Милости? — спрашивает женщина, вскинув бровь. Как и у мальчика, у неё английский акцент, но в нем слышны и другие нотки — намеки на то, что Эдинбург лишь очередная остановка в её бесконечных странствиях.

— Я бы не стал делать подобных предположений, — отвечает Грей.

В его голосе нет и тени сарказма. Никакого акцента на «Я». Тем не менее, Королева Маб щурится, изучая его. Затем вздыхает.

— Мальчишка принял вас за лакея, не так ли, — говорит она. — Стоит мне забыть его предупредить, и он совершает самую непростительную из ошибок.

— Он исправился с завидным апломбом, — замечает Грей. — И сомневаюсь, что он совершит её снова.

Она бросает сушеную траву в ступку.

— Тот самый печально известный доктор Грей, полагаю.

На этот раз он реагирует, хотя бы легким сжатием губ.

— Вам не нравится ваша дурная слава? — спрашивает она. — А мне моя нравится.

Прежде чем он успевает ответить, она продолжает:

— Можно подумать, вы выбрали бы свою стезю, не ожидая, что она принесет вам скандальную известность.

— Какую именно стезю?

— Науку о мертвых, разумеется. — Она заглядывает в ступку и добавляет несколько крошечных сухих листьев. — Человек без вашего цвета кожи и скандальной истории рождения и то удостоился бы своей доли косых взглядов и шепотков. Но вы? — Она качает головой.

— Возможно, я слишком предан своим исследованиям, чтобы позволить себе беспокоиться о подобном.

— О, вы беспокоитесь, — говорит она, не отрываясь от работы. — Вам нужно излечиться от этой специфической болезни, доктор Грей.

— И что же это за болезнь?

— Привычка беспокоиться до чертиков о том, что о вас думают другие.

Грей элегантно поводит плечом и ничего не отвечает.

— Вы молоды, — рассуждает она, продолжая работать пестиком. — Мир достаточно скоро выбьет из вас эту заботливость. — Она поворачивается ко мне. — А из тебя она уже выбита, дитя? Красивая девушка, нанявшаяся на работу к такому, как он? Девушка, что метит на более высокую ступень весьма необычной лестницы?

— Джек строит слишком смелые предположения на основе мимолетного знакомства, — говорю я.

— И разве наша подруга не права?

— Права. — Я направляю разговор в нужное русло: — Так вы и есть та самая легендарная Королева Маб.

— Не оправдала ожиданий?

— Честно? Нет. Вас назвали в честь феи. Я ожидала чего-то более… — я делаю жест рукой. — Театрального.

— Чего-то более театрального, чем потайной ход?

— Это был хороший штрих.

— Что до имени — да, я не так ослепительна, как фея. Но они хотели называть меня царицей Савской — это единственная «королева» их круга, которая похожа на меня. Я предпочла сама выбрать себе прозвище.

— Прозвище феи, способной принимать любое обличье.

— Именно.

— К тому же, если вернуться к Шекспиру — повитуха фей. Вот почему вы его выбрали. Возможно, для помощи при родах, но чаще — для того, чтобы их предотвратить.

Она смеется низким, мелодичным звуком.

— Джек права. Вы умнее, чем кажетесь. Подобные маски нам только на руку.

— Вы знаете, зачем мы здесь?

— Разумеется. Полиция считает, что я поставила яд для убийства троих мужчин, а вы защитите меня от них… вы, те, кто на них работает.

— Вы знаете, что всё сложнее, иначе не пригласили бы нас в свой дом.

— В мой дом? Это здание принадлежит пожилой паре, которая никогда не спускается в подвал и понятия не имеет, что за потайным ходом работает очень скверная женщина. Ход, который — как только вы уйдете — больше не откроется, так что вы будете выглядеть крайне глупо, если вернетесь сюда с полицией. Считайте мое приглашение актом доверия репутации доктора Грея как человека честного и непредвзятого. Или доверия к его сестре, чьи работы интересуют меня куда больше.

Маб ведет здесь замысловатую игру, которая выше моего оклада; я имела дело с черным рынком только со стороны правоохранительных органов. То, что она привела нас сюда, вроде бы дает нам власть над ней, но это иллюзия. Она тонко угрожает нам… выставляя это как акт доверия… и при этом дает понять: даже если мы воспользуемся этой информацией, это нам ничего не даст. Сама по себе — демонстрация силы.

Она права в том, что мы не выдадим полиции её логово. Мы не скажем даже МакКриди, во многом потому что, если я правильно его оцениваю, он и сам не захочет это знать. Если он не в курсе, где найти Королеву Маб, с него и взятки гладки перед начальством.

— Я не поставляла этот яд, — говорит она. — Именно этого вы и ждали от меня. — Она поджимает губы. — Неужели кто-то вообще признается в подобном преступлении?

— Иногда, — отвечаю я. — Если человек психически нездоров. Или если он этим гордится.

Или если он просто хочет получить место для ночлега и регулярную еду. Учитывая мой опыт знакомства с викторианскими тюрьмами, мне трудно такое представить, хотя, полагаю, всё возможно, если человек доведен до крайней нужды.

— Что ж, я пойду по ожидаемому пути, как бы скучно это ни звучало, потому что это правда. Я признаюсь во многих вещах, которых не следовало бы делать, но никогда — в том, чего не совершала, включая поставку яда.

— Преднамеренную, — вставляет Грей.

Она грозит ему пальцем.

— Верно. Как брат химика, вы прекрасно знаете, что большинство лекарств могут стать ядом при неправильном приеме. Однако я слышала, что здесь фигурирует мышьяк, а я его не держу. Как не держу ни стрихнина, ни цианида. Я слишком хорошо знаю, как люди полагают, будто любая женщина, имеющая дело с травами или химикатами, заодно приторговывает и смертью.

Она обводит рукой полки.

— Можете проверить сами, хотя не уверена, что это поможет. Вряд ли тот, кто продает мышьяк, станет вешать на него соответствующий ярлык.

Грей всё же подходит к полкам и начинает изучать банки. Поймав мой взгляд, он кивает, давая знак продолжать допрос.

— Вы продаете противозачаточные, — констатирую я.

Её брови хмурятся.

— Методы предотвращения беременности.

— Продаю. — Она замирает и встречается со мной взглядом. — Вас это смущает?

— Зависит от того, что именно вы поставляете, насколько это эффективно и что об этой эффективности думают ваши клиентки. Впрочем, это моё частное мнение, не имеющее отношения к текущему расследованию.

— За исключением того, что частное мнение может влиять на профессиональное. Вы опасаетесь, что я торгую бесполезным набором трав, вводя женщин в заблуждение, будто они защищены. Уверяю вас, мои методы куда эффективнее, чем…

Она осекается и смотрит на Грея.

— Не желаете ли выйти на время этого разговора? Я знаю, мужчинам такие темы в тягость.

— Я врач, и для меня это медицинский вопрос. А также социальный, поскольку я убежден, что ни одна женщина не должна рожать ребенка, которого она не готова растить.

— Что ж, надеюсь, вы и сами практикуете методы защиты.

Он моргает, а затем щурится, понимая, что она его провоцирует — проверяет на прочность его заявление о том, что ему комфортно обсуждать эту тему.

Она продолжает:

— Только не говорите мне, что вы не женаты и потому не нуждаетесь в подобных вещах, иначе я оскорблюсь, что вы сочли меня настолько глупой женщиной.

Грей лишь молча смотрит на неё.

— Надеюсь, не прерванный акт? — уточняет она. — Я знаю, анальное проникновение сейчас в моде и, пожалуй, это самый эффективный…

— Мужские щитки, — быстро перебивает он.

— Хорошие?

Он щурится еще сильнее.

— Лучшие.

— О, смею вас заверить, то, чем вы пользуетесь — не лучшее. У меня есть лучшие образцы, которыми я с радостью поделюсь с вами для пробы…

— Нет, благодарю, — отрезает он.

Она поворачивается ко мне.

— Что бы я ни продавала, это лучше прерванного акта, но хуже мужских щитков, которые, как я уже сказала, я тоже продаю — для тех женщин, которым повезло иметь столь же внимательных любовников, как доктор Грей. В этом вся проблема, мисс Мэллори, и если вы еще не в том возрасте, чтобы открыть для себя прелести опочивальни, я предупреждаю вас заранее. Мужчина скажет, что обо всём позаботился. Он может даже показать вам щиток. Но они бывают истинными магами, заставляя подобные вещи исчезать в самый последний момент.

— Раз уж последствия разгребать мне, то и ответственность лежит на мне.

— В этом и в большинстве других дел — да, не так ли? Не полагайтесь на мужчину особенно в пылу страсти в том, что он сделает правильный выбор. Он может решить, что без щитка ему будет приятнее…

Грей откашливается.

— Хорошо, доктор Грей. Перестану вас подначивать. Вы на удивление стойко выдержали эту беседу, и в награду я вручу вам упаковку моих щитков, когда будете уходить.

— Мне не нужно…

— Очень жаль. Теперь они ваши.

Я возвращаю её внимание к себе.

— Причина, по которой я спрашиваю о методах предотвращения беременности, в том, что у нас есть три женщины, обвиненные в отравлении мужей. Три женщины из совершенно разных слоев общества, и я ломаю голову, пытаясь понять, что их связывает. Какой услугой могли пользоваться все три? Такой, за которой леди Лесли предпочла бы явиться сама, а не посылать служанку.

— Аплодирую вашему ходу мыслей, мисс Мэллори. Не стану отрицать, мои клиентки приходят со всех концов города. Однако ваша теория подразумевает, что я снабжала их ядом, а не средствами защиты, что возвращает нас к моему первоначальному отрицанию.

— Я не говорю, что яд дали им вы. Я говорю, что именно так они могли быть связаны. Возможно, одна из них обратилась к вам за подобным, и вы ей отказали. Возможно, кто-то другой подслушал и направил её по иному пути.

— Кто-то из моих людей.

Я жму плечами.

— Возможно, скорее контактное лицо. Кто-то, кто знает других поставщиков травяных и химических средств.

Я ожидала, что она станет отпираться, но Маб говорит:

— Опишите остальных двух женщин.

Я кошусь на Грея, и он описывает миссис Янг и миссис Бёрнс — детали, которые мне и в голову не пришло разузнать.

— Что-нибудь необычное в них было? — допытывается она. — Что-то запоминающееся?

— Насколько мне известно, нет, — отвечает он.

— Тогда они очень похожи на многих моих клиенток, и я не могу сказать, обслуживала я их или нет.

— Ладно, — говорю я. — Последний вопрос.

— Вы хотите знать, является ли леди Лесли моей клиенткой.

— Нет, она ею является. Вы попросили нас описать только двух других женщин, а значит, вы знаете леди Если, скорее всего, как покупательницу. Мой вопрос о таллии.

Она хмурится.

— О чем?

— Таллий. Это тяжелый металл.

— Яд?

— Его можно использовать как яд. Что вы о нем знаете?

— Никогда не слышала. У него есть другое название, которое мне может быть знакомо?

— Это недавно открытый химический элемент.

Она качает головой.

— Для меня это новость. Когда я говорю, что не держу мышьяка или стрихнина, я не лукавлю. Я не химик в том смысле, в каком им является миссис Баллантайн. Я травница с некоторыми познаниями в химии. Такие средства, как ртуть, имеют свои области применения, но я с ними дела не имею.

На этом мне больше не о чем спрашивать, разве что попросить её дать знать, если она вспомнит что-то полезное для дела… особенно учитывая, что это поможет снять подозрения и с неё самой. Когда она пытается всучить Грею сверток, он отказывается, так что его забираю я.

Оказавшись на улице, я протягиваю ему упаковку.

— Мне не нужно… — начинает он.

— Мне они нужны еще меньше, — отрезаю я. — У меня нет ни малейшего желания добавлять это в мой «викторианский опыт».

Я запихиваю сверток ему в карман, игнорируя протесты.

— Что вы заметили? — спрашиваю я. — Полагаю, именно поэтому вы позволили мне вести допрос. Чтобы иметь возможность наблюдать.

— Нет, я позволил вам вести его, потому что в таких делах профессионал — вы. Но да, я также предпочитаю наблюдать. Я заметил, что её утверждение о наличии только растительных лекарств, похоже, соответствует действительности, хотя химические средства могут быть припрятаны в другом месте. Кроме того, не следует путать «растительное» с «безопасным» — это распространенное заблуждение.

— С которым мы всё еще боремся в мое время, когда люди думают, что травки всегда безопаснее таблеток.

— Да, большинство лекарств могут быть опасны при неправильном приеме, а иногда и при правильном. Поэтому я и не ожидал, что её полки будут девственно чисты от опасных веществ, и она этого не утверждала. Могу лишь сказать, что я не увидел ничего, что могло бы оказаться таллием, в том виде, в каком его описывала Айла.

Я киваю, и мы сворачиваем за угол, возвращаясь в сторону Нового города.

Он продолжает:

— Кроме того, её рассказ о том, что она использует подвал не ведающей ни о чем пожилой четы, — ложь, в чем вы, несомненно, и сами убедились.

— Я уверена, что наверху действительно живут старики, но они просто не могут не знать о присутствии Королевы Маб. Они — её ширма. А вот живет ли она там сама — это другой вопрос.

— Полагаю, что живет. Или, по крайней мере, имеет там жилье. На ней были шелковые туфли, и я не заметил ни ботинок, ни уличного жакета ни в её лаборатории, ни в библиотеке, ни у входа, где даже не было гардероба.

— Что-нибудь еще?

— Она очень хорошо образована, о чем свидетельствует её манера речи. Акцент наводит на мысль о времени, проведенном в Вест-Индии и Франции, а также в Англии. Кроме того, мальчик — её родственник. У них одинаковые подбородки и очень похожие глаза. Вероятно, он вырос рядом с ней, так как копирует многие её жесты.

— Красиво подмечено.

— А вы? — спрашивает он. — Что она поведала вам, сама того не желая?

Я кошусь на него.

Он продолжает:

— Я весьма искусен в наблюдении и интерпретации обстановки. Вы делаете то же самое с людьми. Она невольно выдала, что знает Эннис. Что еще?

— Вы правы насчет мальчишки. Я не присмотрелась к подбородку, но заметила глаза и жесты. Когда она говорила о нем, в её голосе слышалась раздраженная нежность. Что касается Королевы Маб — она напугана. Именно поэтому она нас пригласила. Она обеспокоена настолько, что готова рискнуть в надежде, что ваша репутация оправдана и вам можно доверять. Она определенно знает Эннис. Думаю, она знает одну из двух других женщин и боится, что знает и третью, возможно, под вымышленным именем. Это ставит Королеву Маб в паршивое положение. Она цветная женщина, которая очень неплохо зарабатывает сомнительным промыслом. Могла ли она быть связующим звеном? Да, но это не обязательно означает, что яд поставила именно она.

— Если только она не солгала о том, что знает, что такое таллий, опасаясь, что его поставил кто-то из её помощников или слуг вместо неё.

— Возможно. Но её замешательство выглядело искренним. Более вероятная связь — если одна или несколько из этих женщин просили у неё яд, она им отказала, а кто-то другой, возможно, конкурент, прознал об этом и предложил свои услуги. Короче говоря, я не думаю, что Королева Маб дала им яд, но я думаю, у неё есть все основания опасаться, что вину свалят на неё.

Глава Двадцать Третья

Я знаю, что нам следует идти прямиком к особняку. Уже поздно, а прошлой ночью мы едва поспали пару часов. Но я не хочу возвращаться. Совсем не хочу. Улицы Нового города безлюдны, и ночь стоит великолепная — ясная и теплая. Грей расслаблен и открыт, и мне не хочется разрушать эти чары. Хочется мерить шагами каждую пустую улицу и говорить, просто говорить.

Когда тишину нарушает звук далекой ссоры, я замираю, но это всего лишь двое пьянчуг спорят из-за скачек.

Грей касается моего плеча.

— Давайте выберем другой маршрут и избежим этого неприятного зрелища.

Мы оглядываемся. Мой взгляд цепляется за Монумент Скотта, возвышающийся над зданиями слева от нас.

Грей прослеживает за моим взглядом.

— Он всё еще стоит в ваше время?

Я улыбаюсь.

— Стоит, и я поднималась на него пару раз. Больше всего мне хотелось пробраться туда ночью, но в моё время там всё слишком надежно заперто.

— Хотите пробраться сейчас?

Когда я колеблюсь, его взгляд пустеет — та самая опускная решётка начинает падать.

— С удовольствием! — выпаливаю я. — Просто я знаю, как уже поздно, и как мало вы спали прошлой ночью, и не хочу навязываться.

— Вряд ли это можно назвать навязыванием, если я сам предложил, Мэллори, — произносит он прохладно, будто подозревая, что это лишь отговорка.

Мне хочется проклясть его за то, что он такой чертовски колючий. Вместо этого я ловлю себя на словах:

— Я правда очень хочу, если вы не против. Я как раз думала, какая чудесная ночь и как мне хочется подольше побыть на улице.

Он расслабляется.

— Что ж, решено. Давайте взойдем на монумент.

Мы на верхней площадке монумента, откуда открывается панорамный вид на город. Я высовываюсь наружу и смотрю на Эдинбург, сощурив глаза от ветра — здесь он чуть резче. Через мгновение Грей пристраивается рядом. Он подходит так близко, как только возможно, не касаясь меня, и мы несколько минут стоим в тишине, любуясь видом.

— Красиво, — говорю я.

— Сильно отличается от вашего времени?

— Местами. Я по-прежнему видела бы замок и Колтон-Хилл. Старый город всё так же отделен от Нового Маундом, но уже нет того экономического разграничения — и там, и там есть и элитные, и не слишком благополучные районы. Большинство зданий поблизости выглядят так же. Это историческое наследие, их нельзя сносить, хотя вон то здание на Принсес-стрит… — я указываю пальцем, — в моё время — лишь пустая оболочка. Один американский ИТ-миллиардер обошел правила: выпотрошил его и выстроил внутри современное здание. А вон там строится отель в форме желтой спирали. Люди уже прозвали его «золотой какашкой».

При этих словах он тихо смеется.

— Большинство современных зданий виднеются вдали. Днем самая большая разница, которую вы бы заметили, — это улицы, забитые машинами. А ночью — освещение. Даже в такой час вы бы смотрели на целое море огней.

— Должно быть, это очень красиво.

— Да… если смотреть вниз. Но огни означают световое загрязнение, из-за которого теряется ночное небо. А здесь оно еще есть. — Я смотрю вверх, улыбаясь созвездиям. — Какими бы красивыми ни были огни, я предпочитаю звезды. Ваш вид определенно лучше.

Он ничего не отвечает, но в этой тишине я чувствую груз невысказанных вопросов. Когда я оглядываюсь на него, он смотрит вдаль, на верхушки деревьев внизу.

— Каково это? — спрашивает он. — Находиться в другом месте? Вечером мы говорили о том, каково это — быть в другом теле, но я полагаю, здесь то же самое. Неуютно и чуждо.

— Чуждо — да. А неуютно…? Есть такое выражение, не знаю, есть ли оно у вас, но в моё время мы бы сказали, что я — как рыба, выброшенная на берег. Вне своей естественной среды. Хотя это не совсем так. Рыба не может дышать на суше. А я здесь дышу вполне нормально. И вполне нормально выживаю.

— Выживаете, — повторяет он. — Жизнь на самом базовом уровне. Словно в очень трудных обстоятельствах.

Я качаю головой.

— Всё не так. Ситуация может быть трудной, потому что я потеряна, во многих смыслах, и мой мозг перегружен попытками во всём разобраться. Это как оказаться в другой стране, где не знаешь обычаев и владеешь языком лишь настолько, чтобы объясниться.

— И трудно еще и потому, что это не ваш дом. Вы не можете сесть на океанский лайнер и вернуться к семье и друзьям.

Вот он — «слон в комнате». Та часть моего пребывания здесь, которая заставляет других чувствовать себя неловко — знание того, что я предпочла бы быть где-то еще.

Он хочет, чтобы я сказала, что всё не так уж плохо? Хочет, чтобы я солгала?

Пора покончить с этим разговором.

Я поворачиваюсь к нему лицом. Он всё еще смотрит вдаль.

— Доктор Грей?

Ему требуется мгновение, чтобы оторваться от созерцания и встретиться со мной взглядом, и даже тогда его глаза прищурены и непроницаемы.

— Я знаю, это трудно, — говорю я.

Он открывает рот, будто собираясь возразить.

Я торопливо продолжаю:

— Я прошу вас обучать меня как ассистентку. Прошу считать меня частью ваших расследований с детективом МакКриди. Но если бы я увидела путь домой, я бы ушла не раздумывая, бросив вас в беде. Как наемный работник, который делает вид, что пришел всерьез и надолго, лишь бы получить навыки, которые пригодятся ему в другом месте. Именно поэтому я должна быть честной и признать: если у меня появится шанс уйти, я им воспользуюсь.

Он начинает отворачиваться, но я преграждаю ему путь, отчего он натыкается на меня и резко отшатывает назад.

— Я не уйду, не попрощавшись, — обещаю я. — Не уйду, не закончив то, что должна закончить. Я знаю, что это всё равно паршиво, и вы беспокоитесь не только о том, что останетесь без помощника, но и о том, что другим будет больно. Я провожу много времени с Айлой, а потом просто исчезну из её жизни, и это тоже кажется мне паршивым, и я начинаю думать, что мне, возможно, стоит держаться от всех подальше.

— Нет, — отрезает он. — Айла бы этого не хотела. Она понимает ситуацию.

Я снова отворачиваюсь, глядя на Колтон-Хилл, возвышающийся справа.

— Я знаю, что для вас это неудобно. Было бы проще, если бы я была рада оставить ту жизнь позади. Если бы у меня не было семьи, друзей, карьеры или дома, в которые я хочу вернуться.

— Я бы вряд ли назвал наличие хорошей жизни там «неудобством», Мэллори.

В его голосе слышится теплота, и когда я оглядываюсь, на его губах играет едва заметная улыбка.

— Вы понимаете, о чем я, — говорю я.

— Я бы никогда не пожелал вам иметь там жизнь хуже, — произносит он мягко.

К щекам приливает жар. Не знаю почему, но я отвожу взгляд и принимаюсь рассматривать ночной город.

Спустя мгновение я говорю:

— Моя жизнь не была идеальной. Я слишком много работала. Позволяла всему остальному идти прахом. Хобби. Друзья. Даже семья. Я откладывала всё это в сторону, временно, пока не достигну цели. Но целевая планка постоянно смещалась. Закончить учебу. Найти работу. Стать детективом. Получить место в отделе тяжких преступлений. И каждая новая цель давалась всё труднее, требуя больше времени и концентрации, а всё прочее оставалось за бортом. Я говорила себе: в следующем году начну снова ходить на свидания. В следующем году поеду в поход с друзьями. В следующем году не буду пропускать каждое второе воскресенье с родителями. В следующем году подольше погощу у бабули.

На последнем слове мой голос срывается, и я наклоняюсь над перилами еще сильнее, будто это может скрыть мою слабость.

Грей молчит, и мои щеки пылают еще сильнее — я понимаю, что сболтнула лишнего.

Я выпрямляюсь и откашливаюсь.

— Простите. Я устала и не собиралась выпускать пар.

— Хотя я не совсем уверен, что значит «выпускать пар», полагаю, я могу расшифровать это из контекста. Я молчу, потому что слушаю, Мэллори. Слушаю, потому что хочу понять, и, возможно, потому что мне неуютно узнавать самого себя в ваших словах.

— Думаю, вам лучше удается соблюдать баланс.

Он поводит плечом.

— Возможно, чуть лучше, но есть так много дел, так много того, что нужно выучить и совершить, и часы будто вечно тикают, напоминая мне, что время уходит. Только оно уходит и на всё остальное тоже.

Я отворачиваюсь и моргаю, сдерживая слезы, а затем киваю.

— Я не хочу через тридцать лет выйти в отставку из полиции, осознав, что добилась там всего, чего хотела… и при этом обнаружить, что мне не к чему возвращаться. — Я выпрямляюсь. — Но я с этим разберусь. Суть в том, что я знаю: всем было бы проще, если бы я так не спешила домой. Это кажется невежливым.

На это он усмехается.

— Правда, — подтверждаю я, поворачиваясь к нему. — Словно гость, который не дождется момента, чтобы смыться. Это заставляет всех чувствовать себя неловко. Мне здесь не плохо. Если бы кто-то сказал, что мой визит продлится еще месяц, я бы с головой ушла в этот месяц и наслаждалась бы каждой минутой.

— Проблема в неизвестности.

— Да. В том, что я не знаю, когда — и смогу ли вообще — вернуться. Но у меня есть жизнь, в которую мне нужно вернуться. Если бы не было, я бы осталась. Мне так повезло. Трудно представить место лучше этого.

Он косится на меня. Наши глаза встречаются, его рот приоткрывается. Он начинает что-то говорить, но слова тонут в внезапном крике, доносящемся снизу.

— Убийство!

Глава Двадцать Четвёртая

Крик прорезает тихий ночной воздух так отчетливо, будто женщина, издавшая его, стоит прямо рядом со мной, но я всё равно смотрю на Грея.

— Она сказала…? — начинаю я.

— Убийство! — крик доносится снова. — Помогите! Моего хозяина убили! Отравили!

Мы переглядываемся. Затем оба бросаемся к лестнице так быстро, что сталкиваемся. Грей отступает, приподнимая шляпу — мол, дамы вперед. Это потрясающе галантно, но когда я отказываюсь, он срывается с места с явным вздохом облегчения.

Бывают моменты, когда рыцарство чертовски неудобно, и это именно тот случай: когда кому-то крайне нужна помощь, а обычай велит тебе спешить на выручку, застряв позади женщины в длинных юбках. К тому же чем медленнее идет Грей, тем дольше он не узнает, что случилось.

Я преодолеваю бесконечные ступени так быстро, как только могу, и всё равно едва не падаю дважды. На мне юбка горничной, которая доходит лишь до верха ботинок, и это помогает, но я всё равно двигаюсь медленнее, чем хотелось бы. Грей этого не замечает, но в его защиту скажу — лишь потому, что он уже давно внизу.

Я выбегаю наружу и вижу, как он бежит в сторону женщины, чей крик сменился невнятным лепетом. Добежав до улицы, он оглядывается. Я машу рукой, и он припускает дальше.

Я бы очень хотела сказать, что на твердой земле двигаюсь быстрее, но эти ботинки не созданы для бега.

Голос женщины доносится с улицы рядом с монументом, и поначалу у меня сжимается сердце — я думаю о Королеве Маб. Но вскоре я понимаю, что голос звучит еще ближе, прямо у Сент-Эндрю-сквер. Отсюда я вижу монумент Мелвилла и бегу к нему. Я нахожу нужную улицу и, добежав до её конца, вижу Грея: он отдает распоряжения какому-то мужчине, тревожно поглядывая вдоль улицы. Заметив меня, он кивает и полностью переключает внимание на мужчину.

Грей стоит перед узким таунхаусом. Эта улица даже изысканнее его собственной, хотя конкретно этот дом поменьше, будто две бригады строителей начали с противоположных концов дороги, и когда они встретились посередине, места им немного не хватило. На пороге стоит женщина. Седоволосая и бледная, она комкает подол перекошенного платья, похоже, его натягивали в спешке среди ночи.

Мужчина, с которым говорит Грей, судя по всему, из прислуги соседнего дома. Грей пытается велеть ему позвать полицию. Это простая, и очевидная просьба, но лицо мужчины застыло с таким выражением, будто он не намерен принимать приказы от Грея.

— Мой хозяин, — хнычет женщина на пороге. — Он мертв. Убит в своей постели.

На соседних крыльцах стоят еще двое: одна похожа на экономку, второй — домовладелец. Грей резко оборачивается к экономке.

— Вы, там…

Она захлопывает дверь прежде, чем он успевает договорить. Я подхожу к парню на тротуаре.

— Вы слышали джентльмена, — чеканю я. — Зовите полицию. Хотите, чтобы вас арестовали за воспрепятствование правосудию?

Мужчина пялится на меня, разинув рот.

Я машу на него рукой.

— Вы меня слышали? Зовите полицию. Живо. И если попробуете спрятаться за дверью, как та женщина, я позабочусь о том, чтобы полиция узнала, где вы живете. Если здесь действительно совершено убийство, она — первая подозреваемая, это уж точно.

— Что?! — раздается голос: дверь снова открывается.

— О, а вот и вы. Случайно дверь перед собой закрыли, да? — Я снова поворачиваюсь к мужчине. — Идите. Адрес…

Грей быстро его называет. Я повторяю и добавляю:

— А теперь — за полицией. — Когда мужчина, пошатываясь, уходит, я поворачиваюсь к обезумевшей женщине и смягчаю тон. — Вы сказали, ваш хозяин мертв. Проводите нас к нему, пожалуйста, мэм?

Она лишь смотрит на меня в упор.

— Она не пускает меня внутрь, — бормочет Грей вполголоса. — Это было моей первой просьбой, разумеется. Я сказал ей, что я врач.

— Черт подери, — ворчу я. Шагаю к женщине. — Этот человек — врач. К тому же он работает с полицией. А что, если ваш хозяин не мертв? Что, если он умирает, отравлен, как вы говорите, а вы отказались впустить медиков, которые могли его спасти? Как вы думаете, на что это будет похоже?

Она таращится на меня. Я стараюсь не вздыхать. Я слишком сильно врубила режим «детектива Мэллори», но не могу сказать, что поступила бы иначе, если бы остановилась подумать. В этих стенах находится предположительно убитый человек, и я не собираюсь стоять здесь и умолять людей сделать очевидное.

Я поднимаюсь по ступеням и прохожу мимо женщины, которая издает какой-то мяукающий звук, но не пытается меня остановить. Дверь приоткрыта. Я толкаю её и кричу через плечо:

— Всем, кто хочет подслушивать, но не желает вмешиваться: это доктор Грей, он пришел на крики этой женщины об убийстве. Она утверждает, что её наниматель мертв, так что мы идем проверить, не нужна ли ему медицинская помощь. Буду признательна, если кто-нибудь нас сопроводит, чтобы подтвердить, что мы не украдем серебро.

— Я пойду, — произносит тихий голос. Это молодая женщина на соседнем крыльце, с виду горничная. — Я не думаю, что вы украдете серебро, мисс, но я бы не хотела, чтобы вас в этом обвинили.

Подбегая к нам, она бросает взгляд на обезумевшую женщину — взгляд, в котором читается либо упрек в недостойном поведении… либо подозрение, что та и впрямь может заявить о краже серебра.

Горничная на пару лет моложе меня, рыжеволосая, с ирландским акцентом. Она склоняет голову перед Греем: «Сэр», и я решаю, что она нам вполне подходит. Грей проходит мимо экономки, которая не делает попыток его остановить. Когда мы оказываемся внутри, экономка закрывает дверь и кричит нам вслед:

— Он в своей спальне. На втором этаже. Первая комната слева.

Я думаю, она оставит нас и мы пойдем одни, но когда мы достигаем следующего уровня, на лестнице внизу раздаются её шаги. К тому моменту, как мы подходим к спальне, она уже поднимается к нам.

Мы входим в комнату. Она огромная, будто когда-то здесь было два помещения. Кровать высокая, с четырьмя столбиками и занавесью. Грей отодвигает полог. Нас обдает вонью рвоты и опорожненного кишечника, но лишь когда мы видим фигуру на кровати, горничная издает тихий вскрик, прижимая ладони ко рту.

— Мистер Уэйр, — шепчет она. — О, бедный мистер Уэйр.

На кровати лежит мужчина примерно того же возраста, что и женщина у двери. Он почти лыс, с гладкими пухлыми щеками и буйными железно-серыми бровями. Глаза его открыты, они смотрят в никуда; нет сомнений, что он мертв, но Грей всё равно проверяет пульс, прежде чем констатировать смерть.

— Я нашла его в таком виде, — говорит пожилая женщина, замирая в дверном проеме.

— А вы…? — спрашиваю я и добавляю вежливое: — Мэм?

— Миссис Гамильтон. Экономка. Мистеру Уэйру было нездорово, но это часто случалось — он любил жирную пищу, — и я собиралась вызвать врача утром.

Пока Грей осматривает глаза Уэйра, миссис Гамильтон входит в комнату, минуя трость, которая странно валяется у стены. Над ней на стене видна отметина.

Прежде чем я успеваю это изучить, я замечаю что-то в руке мужчины. Шнур. От занавесок? Я отодвигаю их и замечаю латунный предмет на полу, наполовину скрытый складками ткани. Я наклоняюсь и приподнимаю занавеску: это звонок. Перевожу взгляд на крепление у кровати. Смотрю на шнур, зажатый в руке мертвеца.

— Это ведь от звонка, верно? — спрашиваю я.

— Д-да, — отвечает миссис Гамильтон. — Возможно, он плохо держался.

— Или никто не отвечал, и в отчаянии он дернул так сильно, что вырвал его из стены.

— Ему часто бывало худо, — говорит она, и в её голосе появляется плаксивая нотка. — Врач велел ему следить за диетой, и я готовила ровно то, что прописали, но он втихаря ел сыры, сливки и пирожные, а потом всю ночь мучился животом.

— А значит, это была его вина, и вам надоело, что он вызывает вас из-за ночных расстройств желудка.

— Это была его вина, и он бывал крайне несносен, когда его пучило. Как ребенок, который втихомолку ест сласти.

— В доме больше никого нет, кто мог бы его услышать?

— Горничные здесь не живут. Мистер Уэйр никогда не был женат, и некому было обуздать его пристрастия, так что это ложилось на меня, а я его экономка, а не жена.

Я кошусь на Грея. Он бормочет под нос: «Продолжайте», давая понять, чтобы я не прекращала допрос, пока он осматривает тело.

— Вы говорите, он любил угощения, — подхватываю я. — Ему приносили что-нибудь в последнее время?

— Если их приносили к дверям, я непременно их прятала.

— Съедала, хотите сказать, — шепчет рыжая горничная себе под нос.

— Что это ты там вякнула? — взвивается миссис Гамильтон.

Горничная опускает взгляд.

— Я лишь подтверждала, мэм, что вы следите, дабы он не получал еду, принесенную в дом. Насколько я слышала, мистер Уэйр это знал, и потому, если и принимал пищу со стороны, то делал это в своем кабинете.

Я бросаю взгляд на покойного.

— Значит, он еще не вышел на пенсию?

— Не желал, вопреки настойчивым уговорам врача, — ворчит экономка. — Твердил, будто не находит никого, кто мог бы принять дела, хотя полно молодых людей, которые были бы счастливы это сделать.

— Кем он был по профессии? — спрашиваю я.

— Солиситором.

На мгновение я связываю это слово с мистером Бёрнсом. Для меня «солиситор» звучит как торговый агент, навязчиво предлагающий услуги. Но тут я вспоминаю, где нахожусь. Мистер Уэйр был юристом — из тех, кто консультирует по правовым вопросам, которые не доведут вас до виселицы… по крайней мере, без изрядной доли творческой смекалки.

— Он был сегодня в офисе? — спрашиваю я.

— Он был там каждый божий день, — бормочет она. — Даже по воскресеньям умудрялся туда прокрасться, пока я в церкви.

— Полагаю, его контора находится здесь, в Новом городе? — уточняю я. Логичное предположение, учитывая роскошь обстановки.

— Она здесь, в доме, мисс, — отвечает молодая горничная.

Должно быть, у меня на лице написано недоумение, потому что она продолжает:

— Кабинет мистера Уэйра на третьем этаже, туда ведет отдельная лестница. Это… за пределами владений миссис Гамильтон. Он нанимает меня для уборки раз в неделю.

Миссис Гамильтон снова начинает ворчать. Значит, мистер Уэйр держит контору прямо в своем особняке, но вход экономке туда заказан. Это объясняет, почему он проводит там столько времени.

Подозреваю, когда я попаду в этот кабинет, то обнаружу, что он обустроил себе уютную холостяцкую берлогу, под завязку набитую запрещенной едой.

Запрещенной едой, которая вполне может быть отравлена.

Если только миссис Гамильтон не лжет и не отравила его сама. Хотя она ему не жена, у меня возникает ощущение чего-то похожего на многолетний брак — союз, скрепленный скорее необходимостью, чем любовью. Два организма, зависящих друг от друга ради выживания. Стала бы миссис Гамильтон в такой ситуации избавляться от босса? Только если это принесет ей солидное наследство, но интуиция подсказывает, что это не тот случай. Если бы мне готовила миссис Гамильтон, я бы не давала ей ни единого повода ускорить мою кончину.

Я подхожу к Грею. Он занят осмотром ног мистера Уэйра, отчего миссис Гамильтон взвизгивает при виде обнаженной кожи своего нанимателя. Я замечаю красноту на голенях, а большие пальцы ног и вовсе ярко-алые.

Когда я, нахмурившись, придвигаюсь ближе к мистеру Уэйру, миссис Гамильтон кудахчет: «Прикройте несчастного», но Грей её игнорирует.

— Покраснение и отек, — шепчу я, встав рядом с Греем. — У других я этого не видела.

— Это подагра.

— А-а, сопутствующее заболевание.

Грей кивает в сторону трости и спрашивает миссис Гамильтон:

— Из-за подагры ему было трудно ходить, я полагаю, но не стало ли ему хуже в последнее время?

— Подагра всегда прогрессирует, — огрызается та. — Всё из-за его скверного питания. — Затем добавляет нехотя: — Но да, вчера ему было гораздо хуже. Он рано спустился из кабинета и сразу лег в постель. Сказал, подагра разыгралась не на шутку. Я принесла ему диетический ужин, но он не смог съесть ни кусочка — жаловался на боли в животе и ногах. Просил позвать врача. — Она поспешно добавляет: — Утром. Просил послать за ним утром.

Я смотрю на шнур, всё еще зажатый в руке Уэйра. Я так и вижу, как он умоляет миссис Гамильтон вызвать врача немедленно. Она отказалась? Или пообещала сделать это и не сделала?

Поскольку в доме только они двое, некому оспорить её версию событий. Остаются лишь этот шнур и трость, да видение тяжелобольного человека, который дергал звонок, пока тот не оборвался, и в отчаянии швырнул трость в стену. Человек, который умирал в одиночестве, пока его экономка соизволила заглянуть к нему только после того, как в комнате стало тихо.

Соседи должны были что-то слышать. Вот на чем её история посыплется. Эти таунхаусы построены на совесть, но я всё равно слышу соседей Грея. Обычный разговор останется незамеченным. Крик — нет.

Я смотрю на лысую макушку Уэйра, но Грей качает головой. Как и опухшие ноги, это не симптом. Насколько я помню, таллий редко вызывает выпадение волос так быстро. К тому же, полагаю, миссис Гамильтон или горничная прокомментировали бы это, будь облысение чем-то новым.

— В остальном симптомы кажутся идентичными, хотя в этом случае они выражены острее, — бормочет Грей себе под нос. — Нам нужно, чтобы Айла подтвердила наличие яда.

Прежде чем я успеваю что-то добавить, раздается стук в дверь. Миссис Гамильтон спускается и впускает двух офицеров, которые поднимаются к нам в спальню. Одному на вид лет тридцать, и при виде Грея его взгляд тяжелеет. Тот, что помоложе, улыбается и приветствует доктора с акцентом, который, как я уже начинаю понимать, выдает выходца с Хайленда.

В Эдинбурге много бывших горцев — жертв «зачисток». Бабуля часто рассказывала о них — её собственную семью выгнали с их крофта, — и мне всегда казалось, что это было целую вечность назад. Так это звучало в её рассказах, но семью этого молодого офицера могли изгнать из родного дома, когда он был еще ребенком.

Грей максимально лаконично объясняет ситуацию, а затем спрашивает, может ли один из офицеров пригласить детектива Крайтона.

— В такой-то час? — переспрашивает старший с североанглийским акцентом. — Черта с два.

— Он не любит, когда его тревожат по ночам, сэр, — поясняет молодой констебль. — Он в полиции почти с самого основания и считает, что заслужил свой сон.

— Я слышал об этом, — бормочет Грей. — Как вы думаете, детектив Крайтон предпочел бы, чтобы я разбудил вместо него детектива МакКриди?

Молодой офицер понимающе ухмыляется.

— О, полагаю, он бы это очень даже предпочел, сэр. — Он поворачивается к напарнику. — Что скажешь?

Я уже готовлюсь к протестам второго офицера, но тот лишь пожимает плечами:

— МакКриди — славный малый. Можешь сбегать за ним.

— По пути вы будете проходить мимо дома доктора Аддингтона, — вставляет Грей. — Будьте любезны сообщить ему об убийстве и спросить, каковы будут его указания.

— Слушаюсь, сэр.

— Пожалуйста, поговорите с доктором Аддингтоном лично. Он может попытаться передать ответ через дворецкого, но сообщения легко искажаются, а нам важна ясность.

— Будет исполнено, сэр. — Молодой человек прикладывает руку к козырьку и исчезает.

Глава Двадцать Пятая

К тому времени как является МакКриди, я уже мечусь по комнате. Он входит, и мне приходится подавлять желание ссутулиться и выдохнуть: «Ну наконец-то!» Мой внутренний детектив просто брызжет слюной от досады. Орудие убийства может находиться прямо над нами, в кабинете Уэйра, и каждое мгновение, потраченное впустую, — это шанс для убийцы вернуться и потихоньку его припрятать.

Каждый раз, когда миссис Гамильтон дергалась в сторону двери, мне хотелось оттащить её назад — вдруг она внезапно осознает, что ей действительно стоит спрятать еду, которой отравился её босс. Даже когда уходила молодая горничная, я прильнула к окну, чтобы убедиться, что она действительно идет домой, так, на всякий случай.

И вот входит МакКриди: вид у него свежий и щеголеватый, он бодр и, что хуже всего, весел.

— Какая встреча: вы двое на месте убийства посреди ночи, — говорит он. — Нам право же не стоит вводить это в привычку.

— Это мистер Уэйр, — чеканю я. — Он умер…

— Мэллори, — перебивает он, хлопая меня по плечу. — Бедная ты девочка. Твоё время детского сна давно прошло. Не стоит беспокоиться об этой неприятной истории. Ступай-ка домой, а мы тут сами разберемся.

— Дразни её на свой страх и риск, Хью, — бормочет Грей себе под нос. — Тебе потребовалось двадцать девять с половиной минут, чтобы явиться, и она считала каждую.

— Скучала по мне, да? Я польщен, хотя должен предупредить: ты слишком юна для моих вкусов. Вот будь тебе тридцать — совсем другое дело, но увы, ты сущий ребенок, и хоть ты само очарование, я не могу воспринимать тебя иначе.

— Слышишь этот странный звук, который она издает? — вставляет Грей. — Подозрительно похоже на рычание. Я бы прислушался к предупреждению.

— Прелестнейший звук, исходящий от прелестнейшей горничной.

— Вы что, пили? — спрашиваю я.

— Почему все спрашивают меня об этом, когда я в хорошем настроении?

— Потому что вы в хорошем настроении в какой-то несусветный час.

Он лишь улыбается мне.

— Не пил, моя милая ласси, но вкусил куда более приятное восстанавливающее средство. Сон. Тебе стоит как-нибудь попробовать.

— Мне нужно… — я кошусь на офицеров и миссис Гамильтон, а затем откашливаюсь и повышаю голос: — Детектив МакКриди, сэр, доктор Грей предположил, что мне стоит осмотреть кабинеты наверху на предмет еды, которой мог отравиться бедный мистер Уэйр. Могу ли я это сделать, возможно, в сопровождении одного из этих доблестных блюстителей закона?

— Ты можешь сделать это в сопровождении меня, — отвечает он, — и самого доктора Грея, если он здесь закончил.

— Доктор Аддингтон… — начинает Грей.

— …не сможет к нам присоединиться, — подхватывает МакКриди. — Он просит перевезти останки мистера Уэйра в твою прозекторскую, где он осмотрит их в более подобающий час. А еще он крайне недоволен тем, что его будят вторую ночь подряд.

— И он хотел бы, чтобы люди перестали умирать в неподобающее время? — уточняю я.

— Почти дословно его слова, мисс, — с ухмылкой подтверждает молодой офицер.

Я качаю головой.

— Ладно. Вы двое… — я обрываю себя кашлем, прежде чем начать раздавать приказы.

Маккриди говорит:

— Джентльмены, если вы присмотрите за телом, мы будем вам весьма признательны. Один из вас пусть встанет на караул здесь, а другой — у парадной двери, пожалуйста.

— Боже правый, — бормочу я, открывая очередной ящик и вытаскивая завернутый кусок твердого сыра. — Этот человек — сущая белка. Запасы еды повсюду.

Я оглядываюсь на Грея, который пристально смотрит в ящик стола.

— Еще еда? — вздыхаю я.

Он захлопывает ящик.

— Нет.

— Но вы что-то нашли.

— Ничего такого, чем можно было бы отравиться.

— А-а. Порнуха?

В другом конце комнаты МакКриди закашливается.

— Простите, — поправляюсь я. — Литература предосудительного содержания. Так лучше?

— Не совсем, — отвечает Грей. — Но да, это она и есть.

— Можно посмотреть? — спрашиваю я. — Мне правда любопытно, что в это время считается порнографией. Симпатичные девушки, выставляющие напоказ лодыжки?

МакКриди снова давится смехом.

— У тебя и впрямь интересные взгляды на наш мир, Мэллори. Не знаю, забавляться мне или обижаться.

— Лично вы предпочитаете порно, где показывают больше, чем лодыжки. Поняла.

Его смех переходит в испуганное пыхтение, а щеки заливает краска.

— Прелесть, — констатирую я. — Вы совершенно очаровательны, детектив МакКриди.

— Ладно, — говорит он. — Я это заслужил. Теперь, можем мы сосредоточиться на сборе этой еды? Её тут предостаточно, чтобы занять нас надолго.

— Верно, но, по зрелом размышлении, мне всё-таки придется конфисковать и порнуху. Помните, что я говорила о тайной профессии миссис Янг?

МакКриди снова багровеет.

— Э-э, да. Полагаю… То есть, я хочу сказать, это может быть связующим звеном, так что нам и впрямь стоит… — Он откашливается. — Дункан, скажи хоть ты что-нибудь, пожалуйста.

— Я согласен, мы должны это забрать, — произносит Грей. — И не волнуйся, Хью. Я не стану оспаривать твоё право изучить это поближе. Можешь сделать это сам, в уединении собственного дома, я тебя благословляю.

Новое пыхтение и покраснение со стороны Маккриди — это и впрямь умилительно.

— Ребята, хотите, чтобы я взглянула? — предлагаю я. — У меня есть описание миссис Янг, хотя было бы лучше встретиться с ней лично. Мы ведь работаем над этим?

МакКриди отвечает:

— Если под «мы» ты имеешь в виду «меня», то я не просто работаю, а уже обеспечил нам встречу на завтра.

— Молодчина.

На меня бросают выразительный взгляд, но я его игнорирую и открываю ящик. Да уж, это порнуха, целых несколько лубочных книжек. Я достаю их и пролистываю первую — смесь текста и картинок. Текст напечатан настолько скверно, что он почти нечитабелен, но, как и в случае с современным порно, подозреваю, что сюжет здесь не главное.

Картинки — вот основная приманка, и они особенно интересны в мире, где еще не изобрели доступную фотографию. Это именно фотографии, но зернистые; женщины на них смотрят в сторону — вероятно, чтобы скрыть выражение лица, которое после многочасового позирования вряд ли было бы кокетливым.

Я переворачиваю страницу, когда МакЕриди откашливается:

— Полагаю, ты сможешь заняться этим позже, Мэллори.

— Когда вас не будет рядом и вы не будете видеть, как я это читаю?

Пока он пыхтит, я закрываю книгу и убираю брошюры в коробку с едой, которую мы собираем.

— Вот. Так лучше? Если это поможет: половина моих коллег-мужчин из будущего отреагировала бы точно так же. Еще четверть — захихикала бы и начала отпускать сальные шуточки.

— А последняя четверть? — спрашивает Грей.

— Они были бы как вы. Промолчали бы и вели себя так, будто листают финансовые отчеты. По крайней мере, мы знаем, что недуги Уэйра не затронули эту часть его анатомии.

Очередное пыхтение МакКриди.

Грей качает головой.

— Тебе доставляет слишком много удовольствия мучить бедного Хью.

— Мучить его, делая точные медицинские наблюдения, которые могут сыграть роль в расследовании? Как мы, кажется, уже установили: у нас есть две жертвы, известные своим распутством, и третья, которая недавно бросила жену ради любовницы. Работоспособность причинных мест пожилого мистера Уэйра может иметь значение. А теперь перестаньте меня отвлекать. Нам нужно найти то, чем отравили старика.

— Могу я предложить вероятного кандидата, Мэллори? — Грей указывает наверх.

Я поворачиваюсь и вижу коробку, примостившуюся на шкафу. В своё оправдание скажу: коробка находится выше моей головы, поэтому я её и не заметила. К тому же на боку четко написан адрес, отчего она кажется обычным почтовым отправлением.

— Неужели кто-то станет посылать еду почтой? — спрашиваю я, стаскивая коробку вниз.

— Коробка была доставлена лично. На ней нет почтового штемпеля.

Он прав. Я верчу коробку в руках: на ней только адрес доставки и имя. Ни марок, ни обратного адреса. Конечно, это еще не значит, что внутри были съедобные подарки, вроде инжира Лесли.

Я уже собираюсь спросить Грея, что навело его на эту мысль, как замечаю красное пятно с отпечатком большого пальца. Пурпурно-красный след размазанного джема — прямо рядом с адресом.

Я открываю коробку. Внутри еще одно пятно джема и крошки.

— Это хлопья слоеного теста, — говорит Грей, заглядывая мне через плечо. — С сахарной пудрой. Вы смотрите на остатки выпечки с начинкой, скорее всего, тарталетки.

— В следующей комнате есть гостиная зона, — подает голос МакКриди. — Я проверю там.

Я замечаю что-то на внутренней стороне крышки и приподнимаю её, чтобы прочесть рукописное послание.

«В знак искренней благодарности за ваш труд и вашу доброту».

Ниже нацарапана подпись. Совершенно неразборчивая.

— Можете это разобрать? — спрашиваю я, постукивая по бумаге.

— Нет, это даже хуже твоего почерка.

— Да-да, очень смешно. Я видела полно нечитаемых подписей, но обычно в деловых бумагах. По идее, если ты посылаешь подарок, ты хочешь, чтобы получатель знал, от кого он… если только твоя цель не прямо противоположная.

Грей подносит коробку к свету и вглядывается.

— Эта подпись не состоит из настоящих букв. Просто закорючка, имитирующая росчерк.

— Положенная в коробку с такими вкусняшками, что Уэйр и не подумал спросить, кто их прислал. Наверняка решил, что это от клиента, оценившего его юридические услуги. Ему этого было достаточно. — Я прислоняюсь к столу, на мгновение погрузившись в раздумья. Затем говорю: — Инжир лорда Лесли тоже был доставлен курьером, и он не сказал от кого. Он спрятал всю коробку, из-за чего Эннис решила, будто прямо на ней могло быть написано какое-то послание.

— Как и на этой.

— Верно. И, возможно, оно было столь же неразборчивым.

— Сентиментальная записка, предположительно от бывшей любовницы, но с неразличимой подписью.

— Я так понимаю, вы заберете коробку как улику? — кричу я МакКриди в соседнюю комнату.

— Заберу.

— Можно я сначала сниму копию с почерка?

— Я сам это сделаю, — говорит Грей. — Ты так и не научилась пользоваться пером, не устраивая при этом адского погрома с чернилами.

Я выразительно смотрю на чернильное пятно на рубашке Грея — след от его собственных заметок, сделанных этим вечером. Он прослеживает за моим взглядом, но лишь хмурится, будто пятно для него невидимо.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Снимайте копию. И давайте поищем ту коробку, в которой принесли инжир. Сравним почерк. Если их прислал один и тот же человек, это поможет оправдать Эннис. — Я бросаю взгляд на стол Уэйра. — Если только у мистера Уэйра не было дел с лордом Если, дел, о которых Эннис не захотела бы рассказывать после смерти мужа. Пожалуйста, скажите мне, что это не тот адвокат, которого Лесли вызывал вчера вечером, чтобы изменить завещание.

— Очень на это надеюсь.

В дверях откашливается МакКриди. Когда мы оборачиваемся, он поднимает крошечную фарфоровую тарелочку.

— Кажется, я нашел остатки выпечки.

Он опускает тарелку, показывая, что на ней нет ничего, кроме крошек.

***

Час спустя я собираю еду. Нет, уже не в кабинете Уэйра. После того как мы нашли крошки теста, которых наверняка слишком мало для анализа Айлы, тем более что яд, скорее всего, был в джеме, мы забрали находки и оставили офицеров охранять дверь. Мы вернемся утром, чтобы продолжить обыск.

Сейчас я собираю еду в кухне Грея. Ребята проголодались. Ладно, не только ребята. Я умираю с голоду, поэтому, пока они переносили тело Уэйра в прозекторскую, я вызвалась приготовить перекус. Может, возня с трупами у большинства людей и не вызывает аппетита, особенно когда жертва, скорее всего, была убита отравленной едой, но оба мужчины сказали, что перекусить было бы отличной идеей, так что я взялась за дело.

Когда за моей спиной открывается кухонная дверь, звук идет со стороны, противоположной лестнице, — значит, из комнат миссис Уоллес.

— Я готовлю поднос для доктора Грея и детектива МакКриди, — говорю я, не вылезая из ледника, пока изучаю ассортимент. — Можно мне взять немного этой холодной ветчины?

Ответа нет. Я оборачиваюсь и вижу миссис Уоллес: она берет вчерашний хлеб со столешницы и начинает его резать. Она почти такая же высокая, как Айла; стально-серые волосы намекают на закат среднего возраста, но лицо говорит о том, что ей еще нет и сорока.

— Я сама справлюсь, — предлагаю я.

Она продолжает резать, затем забирает у меня блюдо с ветчиной и принимается за неё.

— Простите, если я вас разбудила, — говорю я.

Она добавляет на поднос маленькую баночку горчицы, затем открывает жестянку с печеньем.

— Я знаю, что еще очень рано.

— Я и так вставала, чтобы начать готовить завтрак. Поскольку доктор Грей, очевидно, провел еще одну ночь без сна, он может не захотеть завтракать в обычное время. Спроси его об этом, а также о том, присоединится ли к нему детектив МакКриди.

— Слушаюсь, мэм.

— Ты тоже была на ногах, — замечает она.

— Я была с ними, мэм. Работала. Произошло еще одно убийство.

Это вызывает реакцию. Едва заметное вздрагивание.

— Надеюсь, никто из их знакомых, — говорит она, ставя джем на поднос.

— Нет. Солиситор по фамилии Уэйр. Похоже, отравление.

Она кивает, теперь уже почти рассеянно, убедившись, что покойный не является очередным членом семьи. Отрезает кусочек масла и кладет на маленькую тарелочку. Затем косится на плиту, где я поставила чайник, качает головой и принимается разжигать огонь как следует.

— Вы на меня сердитесь, — говорю я. — Из-за того, что я снова была с доктором Греем ночью? Это правда была работа.

— Я знаю.

— Из-за того, что я не спала всю ночь, и Алисе придется помогать с моими обязанностями?

— Не только Алисе.

Я морщусь.

— Вы тоже меня подменяли. Простите. Если я больше не нужна доктору Грею, я только немного посплю и вернусь к работе. Я знаю, что это неудобно. Я должна быть горничной, и если я не справляюсь, кто-то должен делать это за меня.

— Я не могу винить тебя за то, что ты предпочитаешь работу с доктором Греем и миссис Баллантайн. — Она достает жестянку с чаем из шкафа. — Меня беспокоит другое, Катриона: что твоя цель — вовсе не поиск лучшего места работы.

Её тон ровный и спокойный, но использование имени «Катриона» не случайно.

— Вы думаете, я что-то замышляю, — говорю я, пытаясь достать чайные чашки, но она оттискивает меня локтем и делает это сама.

— О, я знаю, что ты что-то замышляешь, девица. Ты пытаешься упрочить свое положение. Вопрос в том — как?

— Как я пытаюсь его упрочить? Став помощницей доктора Грея, разумеется. Вы думаете, это всего лишь стратегия, что я притворяюсь заинтересованной, лишь бы не выносить ночные горшки. Это не так, но даже если бы и было так — важно лишь то, приношу ли я пользу. Он бы не стал меня держать иначе, да и миссис Баллантайн не позволила бы мне тратить его время.

— Мне всё равно, интересуют тебя его исследования или ты притворяешься, Катриона. Большинство людей в этой жизни занимаются не тем, что им нравится, и никто от них этого не ждет. Ты, как сама сказала, действительно ему помогаешь, и для меня этого достаточно… если только ты не пытаешься упрочить свое положение иным способом.

Я прислоняюсь к столешнице.

— Я не понимаю.

Она встречается со мной взглядом.

— Неужели? Ты вскакиваешь по первому зову доктора Грея. Из кожи вон лезешь, чтобы доказать ему свою ценность. Ты так увлеклась его исследованиями, что читаешь его книги в свободное время. И проводишь ночи, гоняясь за отравителями, ни разу не пожаловавшись, что тебе пора в постель. Это не та Катриона, которую я знаю.

Она всплескивает руками.

— Прежде чем ты скажешь, что ты «не та Катриона», — я не верю в твою историю о потере памяти. Однако я готова простить ложь, если ты просто решила пересмотреть свои поступки и стать лучше. И если под «стать лучше» подразумевается место помощницы доктора Грея — и ничего больше.

— Ничего… — я чуть не оседаю. — Вы думаете, я хочу выскочить за него замуж.

Она хмыкает.

— Замуж? Если таков твой план, то лучше прямо сейчас снова становись прежней Катрионой и не трать силы зря. Да, я знаю, твоя семья достаточно почтенна, чтобы такой союз сочли всего лишь необычным. Но если ты совершила ошибку, решив, будто доктор Грей отчаянно нуждается в жене из-за каких-то качеств, которые могут оттолкнуть порядочных женщин…

— Я не сомневаюсь, что доктор Грей мог бы найти себе респектабельную жену в любой момент, когда пожелает.

Она расслабляется.

— Хорошо. Не обманывайся на этот счет.

— Раз вы не думаете, что я мечу в жены, значит, вы считаете…? Ах, в любовницы. Полагаю, это более приземленная цель.

— Она была бы такой, будь ты на десять лет старше, — отрезает она. — И возраст — лишь одно из многих качеств, которых тебе недостает в этом плане. Ты молода и смазлива, и думаешь, что этого хватит. Не хватит. Доктор Грей не милуется с просто девчонками.

— Мне об этом уже говорили, и это одна из причин, почему мне комфортно с ним работать. Я знаю, что он не ждет от меня ничего предосудительного.

Она ничего не отвечает, лишь заканчивает собирать поднос: две тарелки, две чашки. Я встречаюсь с ней взглядом и достаю третью тарелку и чашку для себя, внутренне готовясь к отпору.

— Я спрошу, в какое время доктор Грей желает завтракать, — говорю я.

Я поднимаю поднос и ухожу, чувствуя её взгляд в спину — взгляд, полный осуждения.

Глава Двадцать Шестая

На этот раз Грей осматривает тело до приезда Аддингтона… вернее, делает это после того, как мы с МакКриди убеждаем его: ожидание никак не поможет расследованию. Внутренним осмотром Грей займется после официального вскрытия, но до того он может помочь Аддингтону, подготовив тело. Это означает раздевание Уэйра, что позволяет провести более тщательный внешний осмотр. МакКриди задерживается ровно на столько, чтобы перекусить, а затем уходит, и мы с Греем приступаем к осмотру вдвоем.

Я задаю вопросы о подагре. Я слышала о ней — в двадцать первом веке она всё еще встречается, — но ничего о ней не знаю. Комментарии миссис Гамильтон навели меня на мысль, что она может быть связана с едой, которая и убила мистера Уэйра.

— Считается, что этому способствует избыточное питание, — говорит Грей, изучая безупречно ухоженные ногти мистера Уэйра. — Но это артритное состояние, а не кишечное, и оно не могло его убить. Из слов миссис Гамильтон я делаю вывод, что это было более острое отравление, чем в остальных случаях. После вскрытия картина станет яснее.

— Путем исследования внутренних органов.

— Верно. — Он вскидывает взгляд. — В ваше время всё иначе?

— Не совсем. У нас больше методов идентификации яда, но начинают всё равно со вскрытия, а затем отправляют образцы тканей в лабораторию. — Я смотрю на него. — А как это работает здесь? У вас Айла прямо наверху. Есть ли при полицейских участках свои лаборатории?

— Едва ли. В случае отравления ткани должны быть доставлены эксперту. Иногда приходится отправлять по почте целый желудок.

— По почте…? — Я качаю головой, не в силах представить, как чьи-то органы упаковывают и грузят в запряженную лошадьми почтовую карету.

— Как указывала Айла, случаи криминального отравления встречаются гораздо реже, чем принято думать. Экспертов по их обнаружению — считаные единицы. Айла обучилась этому… Что ж, вам стоит самой спросить её, как она получила свои знания.

— Спрошу. Спасибо. Ничего, если я сниму отпечатки с пальцев Уэйра? Хочу сравнить их с тем, что остался на коробке.

Он резко отрывается от работы.

— Разумеется. Мне это и в голову не пришло. Да, нужно сделать это немедленно. Что вам понадобится?

— Та самая штука, из-за которой вы обвиняли меня в разведении беспорядка. Только теперь я устрою его намеренно.

Его глаза лихорадочно блестят.

— Чернила.

Мы раскатываем чернила по пальцу Уэйра, а затем прижимаем к бумаге. Я показываю Грею характерные признаки, по которым идет идентификация.

— Не то чтобы в моё время мы до сих пор делали это вручную, — поясняю я. — Техник берет отпечаток и прогоняет его через компьютер, который ищет совпадение. На самом деле я научилась снимать отпечатки еще ребенком. У меня был специальный набор, и одним летом я откатала пальцы у всего, что видела.

Его губы дергаются в улыбке.

— Поймали каких-нибудь преступников?

— Еще бы. Доказала, что это отец таскал печенье, а не я. — Я медлю с увеличительным стеклом в руке. — Хотя теперь я задумываюсь: а не подстроили ли это родители специально для меня? Папа никогда особо не любил печенье.

Я перехожу к бумагам, принесенным из кабинета Уэйра. На одной — скопированная записка. На другой — моя грубая схема отпечатка.

Я показываю обе Грею и уже собираюсь объяснить, на что смотреть, когда он произносит:

— Это совпадение.

Я киваю.

— Завиток здесь, — я указываю пинцетом, — и папиллярные гребни вот тут, кажется, совпадают. Детектив МакКриди захочет провести полноценное сравнение с самой коробкой, но, думаю, мы можем смело заявить: отпечаток принадлежит жертве.

— К сожалению.

— Ага.

Мы заканчиваем внешний осмотр и не находим ничего нового. Насколько можно судить, Уэйр умер от яда, содержавшегося в чем-то, что он проглотил добровольно.

После этого наступает время завтрака, за которым мы вводим Айлу в курс дела. Затем мы с ней забираем образцы еды в её лабораторию.

— Я проверю хлопья теста, — говорит она, — хотя их и правда может быть слишком мало, и, как ты сказала, яд скорее был в джеме.

— А от него у нас только пятно.

— Которое я не могу протестировать.

Пока она приступает к делу, я пересказываю ей то, что мы обсуждали с Греем: химические методы обнаружения яда.

— Он велел спросить, где вы учились, — говорю я.

Она замирает и улыбается, словно погружаясь в воспоминания.

— Это целая история. Давай я запущу процесс и всё расскажу. — Она подготавливает образец и продолжает: — Это было еще до моего замужества. Я интересовалась ядами и завязала переписку с одним из подающих надежды химиков в этой области — Томасом Скаттергудом. Он пригласил меня приехать и поучиться у него, и я была в полном восторге… пока не поняла, что он, скорее всего, принимает меня за мужчину, так как в письмах я всегда использовала только инициалы. Очевидно, я не могла поехать и поставить его в такое положение. Я уже собиралась отказаться, когда об этом узнал Хью.

Её улыбка становится шире, и я понимаю, что значительная доля этой радости принадлежит именно Хью.

— Хью пошел к моей матери. Он хотел сопровождать меня в Йоркшир, чтобы я хотя бы встретилась с мистером Скаттергудом. Это, конечно, было невозможно. Я не могла поехать под присмотром постороннего мужчины. И тогда он предложил… — Она сглатывает и начинает суетиться над экспериментом. — Он предложил это исправить.

— Предложил на вас жениться?

— Он был неразумен. Юн и безрассуден. Разумеется, мама отказала. Она повезла меня сама, так как Дункан был в школе, а Лаклан за границей. Она настояла, чтобы я лично поговорила с мистером Скаттергудом. Он был потрясен, увидев женщину, но быстро взял себя в руки и пригласил меня постажироваться у него несколько недель. Мама оставалась со мной — она даже сидела в лаборатории, когда там не было других женщин, которые могли бы выступить в роли компаньонок. — Айла зажигает горелку. — Мне очень повезло с друзьями, семьей и наставниками.

— Ты этого заслуживаешт. Значит, детекции ядов ты научилась у мистера Скаттергуда.

— Именно. Пока я была там, нам попалось одно дело о возможном криминальном отравлении. Подозревали стрихнин. — Она бросает на меня хитрый взгляд. — Знаешь один из способов его проверить?

Я качаю качавой.

— Он оставляет горький вкус.

— Яд на вкус… Стоп. Вы сказали «проверить». Пожалуйста, скажите мне, что вы не имеете в виду дегустацию тканей.

— Боже упаси, нет. Пробуют экстракт, полученный после кипячения тканей.

Я пялюсь на неё.

— Ты выпила отвар из человеческих внутренностей… которые прислали по почте?

— Прихлебываешь. Осторожно. Боже мой, Мэллори. Посмотри на свое лицо. В тебе совсем нет преданности науке.

— Ну да, поэтому я и коп. Я брошусь под пули и скручу негодяя на земле. А ты можешь попивать чаек из разлагающихся человеческих органов.

— Какое отсутствие рвения. — Она поправляет колбу над огнем. — Что бы сказал мой брат?

— Что он лучше продолжит нарезать для тебя ткани, чем будет их пить.

Она с улыбкой качает головой.

— Это напоминает мне о шутке, которую мы с Лакланом сыграли над бедным Дунканом вскоре после того, как он объявил, что хочет пойти по стопам дедушки и заняться медициной. Я нашла старинную книгу о диагностике болезней путем дегустации мочи пациента, и мы пытались убедить Дункана, что ему придется это делать.

— И что он ответил?

— Что любые вещества, обнаруженные в моче, подпадают под юрисдикцию химии, а значит, пить её — моя работа.

Я ухмыляюсь.

— Туше. Сколько ему было лет?

— Слишком мало для такого остроумия. Потом Эннис узнала, что мы его дразним, и устроила нам настоящую головомойку. Сказала: если Дункан хочет стать врачом, а мы сделаем хоть что-то, чтобы его отвратить, нам придется иметь дело с ней. Этой угрозы было достаточно. — Теплая улыбка озаряет её лицо, но тут же гаснет, когда она возвращается к эксперименту. — Я скучаю по той Эннис.

Я молчу, просто жду и слушаю. Через мгновение улыбка возвращается, теперь уже печальная.

— Помню другой случай: она повела нас с Дунканом в парк. Парочка мальчишек издевалась над Дунканом из-за цвета его кожи. Эннис их прокляла.

— Выругалась на них?

— Нет. — Её губы дергаются. — Именно прокляла. Она выкрикнула кучу бессмысленных слов и заявила, что они пострадают от её заклятия за свою жестокость.

— И какое же проклятие она на них наложила?

— О, это была лучшая часть. Они, конечно, спросили, а она лишь ответила, что скоро они сами всё узнают.

Я смеюсь.

— Такой была наша Эннис, — говорит Айла. — Иногда я вижу проблески той прежней сестры, но… — Она пожимает плечами. — Это как увидеть солнце в разрыве туч. Слишком мимолетно.

Она переключает внимание на эксперимент. Через минуту, убедившись, что ей больше нечего добавить, я возвращаю разговор к её учебе у Томаса Скаттергуда, и она охотно подхватывает смену темы.

Глава Двадцать Седьмая

Как и следовало ожидать, Айла не находит и следа яда в тех нескольких крошках теста, что нам удалось собрать. Слишком мал образец, да и логичнее было бы добавить отраву в джемовую начинку. А она вся съедена, если не считать того пятна, которое тоже слишком мало для анализа.

Мы проверяем еще несколько возможных источников отравленной еды, но по большей части просто убиваем время в ожидании, пока Аддингтон закончит вскрытие и Айла сможет получить образец тканей. На этот раз Аддингтон не утруждает себя догадками о типе яда. Он констатирует, что это яд, и решает «передать на аутсорс» тестирование «способной миссис Баллантайн». Это звучало бы куда приятнее, если бы он не добавил: «у которой гораздо больше времени на подобные занятия».

Каким бы ни было его оправдание, мы просто рады, что он перепоручил эту задачу настоящему химику, который проведет верные тесты. Айла делает свою работу, и результаты оказываются такими же, как и в случае с Лесли. Отравление тяжелыми металлами — да. Мышьяк — нет.

Пока я в частном порядке изучаю порнографию, Айла совещается с Греем и вернувшимся МакКриди. Теперь мы знаем, что тела двух жертв, а также джин и пудинг содержат тяжелый металл, отличный от мышьяка. Грей и МакКриди собираются представить эти доказательства детективу Крайтону, чтобы добиться доступа к первым двум телам. Для этого им нужно объяснить, что мы подозреваем наличие редкого яда, а значит, они сами должны полностью в нем разобраться. Айла проводит для них ликбез. Было бы куда проще, если бы она сама пошла всё объяснять, но никто этого не предлагает. Подозреваю, они даже не скажут, кто именно получил эти результаты, ограничатся фразой, что тесты провел «квалифицированный химик».

Что до порнухи — мне дали подробное описание миссис Янг, но оно не совпадает ни с одной из женщин в брошюрах. Даже если бы и совпало, не уверена, какую именно зацепку это нам дало бы, но проверить я была обязана.

После ухода Грея и МакКриди мы с Айлой тоже покидаем дом. Мы взяли на себя задачу обыскать контору Уэйра в поисках всего, что могло бы связать его с жертвами, прежде всего с лордом Лесли.

Моя мать — адвокат по уголовным делам, и в детстве я подрабатывала у неё в офисе, в основном подшивая бумаги и делая копии. Этого хватило, чтобы понять: юридическая карьера не для меня, но я получила базовое представление о бумажной волоките, что должно пригодиться здесь.

Тут нет шкафов для бумаг. Папок-регистраторов тоже нет. Система хранения документов — одна из тех вещей, которые, как мне казалось, существовали вечно. Оказалось, нет. В этот период бумаги либо держат в специальных ячейках, либо — как в случае с юристом, у которого горы документов — перевязывают бечевкой или хранят в холщовых мешочках.

Мы начинаем с поисков мешочка с надписью «лорд Гордон Лесли». Не найдя его, мы разбираем стопки папок-конвертов и принимаемся за работу.

— О, — говорит Айла, когда мы начинаем. — Я отправила сообщение Эннис, спросив, знает ли она мистера Уэйра. Или, вернее сказать, я отправила его Саре, так будет мудрее.

— А, верно. Наверное, лучше не спрашивать её напрямую, на случай если письмо прочитает посыльный.

— Нет-нет. Я отправила его с Саймоном, он доставит его после того, как закончит с Дунканом и Хью. Я просто опасаюсь, что сестра может вовсе его проигнорировать. Сара проследит, чтобы этого не случилось.

Я открываю одну из папок на массивном столе.

— Насколько я поняла, их пути разошлись после замужества Эннис.

— Можно и так сказать.

— Или же Эннис бросила Сару, потому что та была против этого брака.

— Хм. — Айла начинает перелистывать бумаги. — Будь я на месте Сары, я бы никогда не вернулась. Но у Сары всегда была добрая душа, она в каждом готова разглядеть хорошее.

— Доктор Грей определенно выглядел удивленным, когда увидел её снова рядом с Эннис.

— Хм.

Мне бы на этом остановиться, но это дело касается Эннис, а значит, оно касается и Сары, и потому я должна полностью понимать ситуацию. По крайней мере, это отличное оправдание для того, что я собираюсь спросить.

— Там была какая-то история? — уточняю я.

Она удивленно поднимает взгляд.

— История?

— Между доктором Греем и Сарой? Его реакция на это намекала.

Я жду, что она рассмеется и скажет, что мой внутренний детектив разыгрался. Но вместо этого её лицо искажается гримасой явного дискомфорта, и она качает головой.

— Произошла одна неприятность, которую он, я уверена, предпочел бы забыть.

— Дайте угадаю. Ему было лет пятнадцать, когда он видел её в последний раз, а она очень мила. Влюбленность? Он сказал или сделал что-то, чего теперь стыдится? Или там было нечто большее, чем безответная симпатия?

Губы Айлы сжимаются в явном раздражении.

— Я лезу не в свое дело, — говорю я. — Прости.

— Нет, дело не в тебе. А в моей сестре, как обычно. Не знаю, был ли Дункан влюблен. Не думаю, он не подавал виду, но я не смею судить, что у него на уме в таких вопросах, а Сара была и красива, и добра. Всё случилось, когда ему было двенадцать или тринадцать. Эннис обвинила его в том, что он подглядывал за Сарой, когда та переодевалась.

— О.

— Он этого не делал. Да, я понимаю, мальчики в таком возрасте могут так поступать. Им любопытно, и они не задумываются о том, насколько это неуважительно. Но это не про моего брата, что только ухудшило ситуацию — он был в ужасе и чувствовал себя униженным. Отец настоял, чтобы он извинился, иначе его ждет наказание.

— И что он сделал? — спрашиваю я, вынимая новый мешочек.

— Он извинился за то, что случайно наткнулся на сцену, свидетелем которой ему быть не следовало.

Я откладываю папку.

— Значит, он случайно увидел Сару раздетой?

— Я не знаю, что именно он видел. Знаю только, что он избегал и Сару, и Эннис, пока скандал не утих, да и потом держался с ними крайне осторожно.

— С ними обеими. Не только с Сарой.

— Злилась-то Эннис. Сара говорила, что это ошибка, и пыталась замять дело, но Эннис не позволила.

Я обдумываю это, просматривая новую папку с документами. Закончив, спрашиваю:

— Насколько близки были Эннис и Сара?

— Очень близки, — отвечает Айла, пробегая глазами содержимое конверта. — Мама часто шутила, что у неё три дочери. Эннис встретила Сару в школе, и они стали лучшими подругами.

— И доктор Грей «случайно наткнулся на сцену, свидетелем которой ему быть не следовало». Это были его слова.

— Насколько я помню, именно так он и выразился.

Я открываю было рот, чтобы спросить еще, но тут же закрываю. Этот вопрос я задам Грею, и как можно скорее, потому что, если мои подозрения верны, это может иметь прямое отношение к делу.

Мы продолжаем изучать дела клиентов. Я составляю список имен и типов дел. А еще ищу любое упоминание Лесли.

— У мистера Уэйра определенно был широкий круг специализаций, — замечает Айла. — Я отложила бумаги нескольких клиентов из числа джентри, на случай, если они входят в окружение моего зятя. Мне придется составить список, так как я мало кого знаю из его круга.

— Лесли не общались с вашей частью семьи.

Её губы снова сжимаются.

— Моя сестра взобралась по социальной лестнице и предпочитает не вспоминать о самом подъеме.

— Как она подцепила Лесли?

— Под «подцепила» ты подразумеваешь «заманила в сети»?

— Нет, мне просто интересно, как они сошлись. Там были замешаны сети?

— Взаимные.

— Его титул в обмен на её приданое?

— Да, и хотя мне претит жалеть сестру, должна сказать: он получил более выгодную часть сделки. Будучи близоруким, он думал только о приданом и долгах, которые оно покроет, но на самом деле в финансовом плане его спасла сама Эннис. У всех нас, Греев, есть какой-то талант. Её талант — бизнес.

Я подтаскиваю еще несколько мешочков.

— Я слышала, она была в Лондоне по делам мужа, когда тот заболел. Я думала, он просто был занят чем-то другим?

Она фыркает.

— Занят охотой и бабами. Гордон не был дураком. Как только он понял, на что способна моя сестра, он пустил её таланты в ход. Она была его доверенным лицом больше десяти лет. Сначала он придумывал оправдания. Со временем перестал утруждаться. Она представляла его финансовые интересы, в то время как считалось, что решения принимает он.

— Чего он не делал.

— Мы что, живем в богадельне? Нет? Значит, не делал.

Я откладываю папки.

— Сара говорила, что Эннис наплевать на наследство и поместье. Что она была бы только рада от него избавиться. Это наводит на мысль, что вместо земли она рассчитывала получить деньги. Но Эннис, кажется, нисколько не волновало, что завещание могли изменить. Его уже кто-нибудь видел?

— Нет, и Эннис, похоже, совершенно не торопится. Хью говорит, что офицер, ведущий расследование, затребовал документ. Эннис это, судя по всему, тоже мало беспокоит.

У меня есть догадка — почему, но я подожду, пока сама не увижу текст.

— Так как они познакомились? — спрашиваю я. — Эннис и лорд Лесли?

— Через нашего отца. Лорд Лесли был его деловым партнером. Не помню, кто их представил, но лорд Если, вечно нуждавшийся в наличных, жаждал спекуляций, а у моего отца в этом был особый дар. Он помог Гордону подзаработать на похоронных обществах… а потом Гордон заприметил источник капитала покрупнее.

— Приданое Эннис.

— Это был брак, заключенный в… ну, в одном местечке.

Я хмыкаю.

— В весьма жарком местечке. — Я замираю со страницами в руках. — Погодите.

— Похоронные общества, — выпаливает Айла прежде, чем я успеваю открыть рот. — Разве одна из наших жертв не была могильщиком?

Я уже у стола, роюсь в стопках.

— Янг был могильщиком, что само по себе может ничего и не значить — один могильщик и один инвестор похоронных касс, — но вот это уже интереснее.

Я протягиваю ей четыре клиентских дела. Во всех Уэйр представляет интересы лиц, связанных с ритуальным бизнесом: один владеет кладбищем, другой инвестирует в кладбища, двое управляют похоронными обществами.

— Сначала это не показалось мне важным, — говорю я. — Как вы и сказали, у Уэйра были самые разные клиенты. Но я не нашла ни одной другой сферы бизнеса, где бы у него было сразу четыре клиента.

— А у меня еще два, — добавляет она. — Мистер Уэйр помогал им в различных вопросах похоронного дела.

— Лорд Лесли всё еще вкладывал в это деньги? — спрашиваю я.

— Да. Это одна из причин, почему Эннис так идеально подходит для ведения его дел. Она может воротить нос от нашего семейного ремесла, но в детстве она знала о нем больше, чем все мы вместе взятые. — Она делает паузу. — Думаю, когда-то она даже надеялась его унаследовать.

— Черт.

Айла вытягивает еще две папки из своей стопки.

— Мэллори, мне не нравится моя сестра. Это, должно быть, очевидно. Я люблю её, но она мне не нравится, если ты понимаешь, о чем я.

— Понимаю.

— Мне не нравится, как она обошлась с Сарой и нашей матерью, и я никогда не прощу ей того, как она поступила с Дунканом. Она не всегда была к нему такой, и от этого только хуже.

Она просматривает страницы и продолжает:

— Когда Дункан пришел жить к нам, Эннис была от него в восторге. Он был таким серьезным и таким сообразительным. Другим девочкам подавай агукающих младенцев, чтобы в них играть. Эннис была не такой. Она жаждала иметь младшего брата или сестру, чтобы учить их. Нам с Лакланом от неё и так хватало наставлений, но тут появился Дункан, который только и мечтал, что учиться. Он обожал её.

— Что же произошло?

Айла подходит к шкафу и дергает ящик.

— Она выросла. У неё появились амбиции, и она поняла, что Дункан стоит у них на пути. Я никогда не прощу ей того, что она от него отреклась, но если попытаться найти для неё хоть йоту сочувствия, я признаю: в то время, когда она отвернулась от него, она сама пережила разочарование, которое… — Она втягивает воздух. — Сделало её жесткой. И холодной.

— Она узнала, что ваш отец оставляет дело Лаклану. Несмотря на то, что Лаклана оно совсем не интересовало. Эннис была старшей, и, будучи шотландкой, она вполне могла наследовать.

— Да. Не буду утомлять тебя подробностями этой драмы, но драма была знатная. Эннис уехала с Сарой на два года, а когда вернулась, то уже нацелилась на богатого мужа и решила, что все мы мешаем этой цели. Особенно Дункан. Это непростительно. Наказывай отца, если хочешь. Но не нас, и уж точно не Дункана.

— Сейчас ей еще хуже от того, что доктор Грей унаследовал дело, которое она так хотела?

— Мне нужно пообщаться с Эннис подольше, чтобы ответить на этот вопрос.

Я перелистываю еще несколько дел.

— А доктор Грей знает, что Эннис хотела получить этот бизнес?

— Он знает, что изначально она этого хотела. Когда отец умер, Лаклан пытался отдать дело ей по настоянию матери, и потому что Эннис этого хотела, и потому что Дункан, как и Лаклан, к этому не стремился. Но Эннис и слушать об этом не желала. Управлять похоронным бюро? С какой стати ей это нужно? — Айла достает новые конверты с документами. — Я уверена, что лорд Лесли всё еще участвует в таких делах, по крайней мере как вкладчик, и это выглядит как вероятная зацепка.

— Хотя и не обязательно такая, которая снимет подозрения с Эннис.

Айла собирается что-то ответить, но снизу доносятся голоса.

— Вы не понимаете, — говорит какой-то мужчина. — Мистер Уэйр представляет мои интересы в одном очень срочном деле.

— Мистер Уэйр ничьи интересы больше не представляет, — отвечает один из офицеров. — Он мертв.

— Я знаю, поэтому мне и нужно забрать бумаги. Срок сегодня. Я понимаю, это звучит кощунственно — бедняга еще не остыл, — но дело действительно срочное. Если я не представлю документы до конца дня, я потеряю свой бизнес, не успев его начать.

Айла подходит к лестнице и кричит вниз:

— Пропустите его, пожалуйста. Мы за ним присмотрим.

Мгновение спустя на лестнице показывается мужчина. Ему под тридцать, бакенбарды у него такие, что сам МакКриди бы позавидовал, но это единственная модная деталь в его облике. Темные волосы в беспорядке, а костюм выглядит как поношенный, который к тому же — и весьма скверно — перешили под его худощавую фигуру.

— Благодарю вас, мэм, — говорит он Айле, слегка запыхавшись. — Прошу прощения за беспокойство. Я просто в отчаянии.

— Да, мы слышали.

Его взгляд переметнулся на меня, и он склонил голову.

— Мои извинения и вам, мисс. Я не стану мешать вашей работе. Мне только нужно забрать свои бумаги.

— Да, конеч… — начинает Айла.

Я откашливаюсь, перебивая её.

— Боюсь, это будет не так просто, как кажется. Все бумаги мистера Уэйра теперь являются частью его наследства. Они будут удерживаться до тех пор, пока юристы их не проверят.

У бедняги глаза на лоб полезли.

— Что?

— Но поскольку ваше дело срочное, я могу найти нужные вам документы, хотя забрать всю папку клиента вы сейчас не сможете.

Он выдохнул.

— Спасибо. Этих страниц будет достаточно.

— Ваше имя?

— Моррис. Сайрус Моррис.

Я уже хочу спросить удостоверение личности, но вовремя вспоминаю, что в этом мире их нет. Айла была в полном ужасе от мысли, что в будущем люди обязаны носить с собой доказательства того, кто они такие.

Я нахожу папку, она лежит прямо на столе.

— Не сочтите за грубость…

— Это я проявляю грубость, мисс, прерывая вашу работу в свете такой трагедии.

— У вас есть на то причина. Однако я должна спросить о характере вашего дела, чтобы убедиться, что передаю страницы именно тому человеку.

— Разумеется. Я ищу договор аренды офиса. Я часовщик, открываю собственное дело после долгого ученичества, и наконец-то нашел помещение, которое мне по карману. — Он быстро называет адрес, я нахожу договор в бумагах и протягиваю ему.

— Спасибо, — говорит он, кивая и вытирая вспотевший лоб. — Еще раз простите. Мистер Уэйр был прекрасным джентльменом. Поистине прекрасным. Могу я спросить, что с ним случилось?

— Что-то не то съел, — отвечаю я.

— А-а. Он так любил жирную пищу. Помню, он рассказывал, что экономка вечно грозилась — мол, еда его и погубит. — Он кривится. — Звучит ужасно легкомысленно. Я не это имел в виду. Она постоянно донимала его диетами, но он говорил: если его не убьет еда, то убьет подагра, так что он предпочитает еду.

— Лично я с ним согласна.

Он улыбается мне.

— Как и я. — Он перебирает свои бумаги. — Могу я взять что-нибудь, чтобы скрепить их?

Он указывает на моток бечевки на другом конце стола. Я киваю — мол, валяйте. Айла вернулась к осмотру комнаты в поисках других папок. Пока Моррис тянется за бечевкой, он задевает локтем стопку бумаг, которые я сортировала. Они разлетаются по полу. Он бросается их подбирать.

— Я сама, — говорю я, наклоняясь за упавшими листками, пока он рассыпается в извинениях. Затем я замираю. — Когда вы в последний раз видели мистера Уэйра, сэр?

— Три дня назад.

Я стараюсь не ссутулиться от разочарования. Но тут он добавляет:

— Ах да, и еще я заносил эти бумаги вчера.

Бинго.

— Вы случайно не видели, ел ли мистер Уэйр что-нибудь в тот момент?

Моррис улыбается.

— Он всегда что-нибудь ел. Вчера на столе стоял поднос с ланчем от экономки, который он игнорировал ради выпечки.

Эти слова заставляют Айлу прервать работу.

— Что за выпечка?

— Тарталетка с джемом. Я его не виню. Выглядела она весьма аппетитно: вишневый джем и немного густых сливок сверху.

— Он не говорил, откуда она взялась? — спрашиваю я.

Молодой человек качает головой.

— Когда я пришел, он был не в настроении для светских бесед, так как только что спровадил одну крайне неприятную женщину.

— Женщину?

Моррис отступает к столу и полуприсаживается на край.

— Полагаю, клиентку. Когда я вошел, они спорили. Что-то об инвестициях, которые её муж делал через мистера Уэйра. Наверное, это не имеет значения, разве что вам тоже придется иметь с ней дело. — Он содрогается. — Я бы подготовился.

Я спрашиваю, о чем именно они спорили, чтобы мы могли «подготовиться», но Моррис поспешил ретироваться, едва услышав повышенные тона. Он не может сообщить ничего конкретного и о самой женщине, которая пронеслась мимо него.

— Едва с ног меня не сбила. Прошагала прямиком к своей карете, ожидавшей в мьюзе. О, могу сказать, что на дверце кареты был герб. Лев под горной вершиной. — Он выпрямляется. — Надеюсь, вы с ней не столкнетесь. Настоящая фурия. — Он похлопывает по своим бумагам. — Еще раз спасибо за помощь. Я вернусь через несколько дней за остальными документами.

Он уходит, и я жду, пока за ним захлопнется дверь.

— Пожалуйста, скажи мне, что на гербе семьи Лесли нет льва под горной вершиной.

— На нем лев под двумя шевронами, — мрачно отвечает Айла. — Которые вполне можно принять за горную вершину.

— Дерьмо.

Глава Двадцать Восьмая

После этого мы «перезагружаем» наш поиск с новой целью: как можно быстрее просмотреть мешочки клиентов в поисках любого упоминания лорда Лесли или Эннис — и отделить всё, что связано с похоронным бизнесом. Мы уже заканчиваем, когда часы бьют десять… и я вспоминаю, что Джек обещала дать ответ от автора листков к десяти.

Я оставляю Айлу обыскивать последние стопки папок, а сама лечу вниз по лестнице и припускаю так быстро, как только могу, не привлекая лишнего внимания. В современном мире я всегда могу перейти с шага на бег трусцой, и никто ничего не заподозрит, даже если на мне нет спортивного костюма. Здесь же быстрый шаг едва не стоит мне задержания: двое джентльменов явно подозревают, что я скрываюсь с хозяйским серебром.

Я добираюсь до особняка, слегка запыхавшись. В мире, где женщины редко ходят быстрее, чем «энергичным шагом», легкие Катрионы не приспособлены к спринтам. Корсет не помогает. В последнее время я научилась дышать по-викториански — то есть правильно, диафрагмой, — но в спешке забыла об этом и вернулась к своей более современной манере дыхания.

Грей еще не вернулся, Алисы я тоже не вижу, так что я залетаю на кухню с вопросом:

— Заходил кто-нибудь?

Миссис Уоллес не поднимает взгляда от замешивания теста.

— Нет.

Я медлю.

— Да, я уверена, — говорит она. — Звонок от парадной двери раздается на кухне, а я здесь с того самого момента, как ты ушла.

Проклятье. Вот что бывает, когда веришь Джеку на слово. По крайней мере, у нас есть другая зацепка. Просто мне не нравится, куда она ведет. Пусть я и не в восторге от Эннис, мне совсем не хочется, чтобы Грея и Айлу втянули в скандал.

Я порываю сказать, что пойду займусь делами по дому, но это звучит так, будто я жду, что меня погладят по головке за выполнение моей чертовой работы. Просто пойду и сделаю.

Я отправляюсь на поиски Алисы, чтобы убедиться, что она не отрабатывает за меня, но она у себя в комнате, занята уроками. У Викторианской эпохи репутация времени, когда детей выпихивали на работу раньше, чем они успевали дорасти до школы. Это не совсем далеко от истины. Чем беднее семья, тем выше вероятность, что детям придется добывать лишние пенсы как можно скорее. Но викторианцы ценят грамотность выше, чем я ожидала, а викторианская Шотландия ценит её еще больше, чем викторианская Англия. Уровень грамотности здесь достаточно высок, так что мне остается только гадать, почему Катриона не умела ни читать, ни писать — возможно, из-за неспособности к обучению. Не знаю, на каком уровне была Алиса, когда пришла сюда, но сейчас, под опекой Айлы, она на уровне средней школы, и её послеобеденное время почти целиком посвящено занятиям.

Для человека из моего мира сам факт того, что Алиса вообще должна отрабатывать свое содержание, омерзителен. Осуждала ли я поначалу Айлу и Грея за то, что они наняли двенадцатилетнего ребенка? О, да, черт возьми. Но, как призналась Айла, она на самом деле хотела удочерить Алису. МакКриди её остановил, и она была в ярости… пока не поняла, что он прав. Для неё история десятилетней карманницы, удочеренной богатой семьей — это мечта. Мюзикл «Энни» во плоти. Но это фикция, а реальность такова, что Алиса не хочет того, что считает милостыней. Она хочет зарабатывать сама, и лучшее, что Айла может сделать — это обеспечить её жильем, едой, платить столько, сколько девочка готова принять (опять же, слишком большая сумма будет выглядеть как подачка), и настаивать на этих уроках в надежде, что Алиса не останется «в услужении» на всю жизнь.

Я заглядываю к Алисе и даю ей передышку под предлогом помощи с уроками, она занимается математикой, и, честно говоря, девчонка соображает в ней куда лучше, чем я в её возрасте. Затем я слышу, как входит Айла, и скатываюсь вниз сообщить, что Джек не заходила, а Грея всё еще нет.

— Тогда ты научишь меня пользоваться ножом, — говорит она, снимая перчатки.

— Я… что?

— Научи меня пользоваться ножом, — повторяет она. — Мы ведь это обсуждали, верно? Чтобы развеять опасения брата насчет моей безопасности, я должна научиться защищаться. Начнем с ножевого боя.

— Сомневаюсь, что это заставит его чувствовать себя лучше. Как насчет того, чтобы начать с «защитной походки»?

Она замирает, пальцы на пуговицах ботинок.

— Надеюсь, это шутка, Мэллори.

— Вовсе нет. Если ты собираешься разгуливать по Старому городу, есть правильный способ это делать, и есть неправильный. Ну, я не должна говорить «неправильный» — это подразумевает, что если на тебя напали, то ты сами виновата, но есть способ получше. Нужно вести себя так, будто ты там своя, и при этом постоянно следить за тем, что происходит вокруг. Мы…

— Я викторианская вдова, которая путешествует одна. Я прекрасно осведомлена о том, какую осанку следует держать и как важно оставаться бдительной ко всем опасностям, будь то карманники или джентльмены, желающие составить мне компанию ради «моей же безопасности».

— Ладно, тогда перейдем к физической самообороне. Я покажу несколько захватов, с помощью которых можно бросить мужчину вдвое больше вас.

— Звучит восхитительно. И насколько успешно это работает в корсете и длинных юбках?

— Э-э…

Она качает головой.

— Я бы непременно хотела научиться таким вещам, но на данный момент я раздобыла вот это. — Она вытягивает четырехдюймовое лезвие из своего ботинка. — И полагаю, мне следует знать, как им пользоваться.

— Откуда у вас…? Господи, Айла. Серьезно? Это же…

— Нож. Как у тебя.

— Ну уж нет. — Я достаю свой и показываю ей. — Этот в два раза больше моего, и вам повезло, что вы не отхватили себе ступню. Как он вообще поместился в ботинок?

— С трудом.

Я качаю головой.

— Так ты покажешь мне, как им пользоваться? — спрашивает она.

— Я…

— Вот и славно. Перенесем урок на свежий воздух.

Тут вот в чем штука. Я на самом деле не умею драться ножом. В детстве я занималась боевыми искусствами — дзюдо, карате и айкидо — и это моя база для самообороны, плюс основы кулачного боя, которые я прихватила в средней школе, когда мы с подругой решили оспорить тот факт, что в секцию бокса берут только мальчиков. Мне на самом деле очень нравился бокс… пока я не достигла возраста, когда парни стали настолько больше меня, что я это дело бросила.

Как коп, я также умею стрелять, но, к счастью, мне ни разу не пришлось применять этот навык на деле. Весь мой опыт — со стрельбища, и мне это тоже нравится как спорт.

И вот я здесь, в мире, где мой наряд означает, что я не могу ударить ногой и едва ли могу ударить кулаком. Я шутила насчет пистолета и не отказалась бы от него, но вряд ли я стану доставать его в уличной драке.

Мой единственный вариант — ножи. Ладно, есть и другой: не ввязываться в уличные драки.

Если бы кто-то предположил, что я однажды окажусь в викторианской Шотландии, я бы представила кучу вещей, которыми буду там заниматься. Но нигде в этом списке не значилось бы «мордобой на голых кулаках», однако мало что в этом мире оказалось таким, как я ожидала.

У Катрионы был нож — маленький выкидной ножик, к которому я успела привязаться. Но я мучительно осознаю, насколько плохо я им владею. Ножевой бой просто не входил в программу жизни в моих пригородах Ванкувера.

Тем не менее, я практикуюсь и показываю Айле несколько базовых движений, которые в основном сводятся к правилам «держи острую сторону подальше от себя» и «не выпускай из рук». Как коп, я знаю: самая большая опасность ношения оружия в том, что кто-то с гораздо большим опытом отберет его и использует против тебя.

Я демонстрирую колющий удар, когда со стороны конюшен доносится смех. Я оглядываюсь и вижу Саймона: он опирается на лопату и наблюдает за нами.

— Ты и впрямь многое забыла, верно? — говорит он, подходя ближе.

— Да, я уже не так хороша в этом, как раньше.

Он снова смеется.

— Нет, ты забыла, что вообще никогда не умела им пользоваться. Это для тебя просто театральный реквизит, чтобы размахивать им перед теми, кого не спугнул твой острый язык.

Я щелчком убираю нож в рукоятку.

— Полагаю, ты справишься лучше?

— Думаю, миссис Баллантайн справится лучше без всякой подготовки.

Я хмурюсь на Саймона, но он лишь смеется и протягивает руку за ножом. Я отдаю. Он берет его, выщелкивает лезвие и поворачивается к Айле.

— Первое, что нужно запомнить, мэм: на самом деле вы не собираетесь пускать нож в ход. Вы лишь хотите, чтобы противник подумал, будто вы это сделаете.

— А если они раскусят блеф? — вставляю я.

— Бегите.

Я свирепо смотрю на него.

— Что? — спрашивает он. — Бег — это отличная стратегия.

— Отличная, так что я бы хотела, чтобы ты её продемонстрировал… надев корсет и пять слоев длинных юбок.

Он похлопывает ножом в мою сторону.

— Вы забываете, мисс Мэллори, что я носил и то, и другое.

— И бегал?

— Словно сам дьявол наступал мне на пятки. Когда само твоё существование считается оскорблением для людей и Бога, быстро бегать научишься в любом наряде… или вовсе без него. — Он запинается и густо краснеет, поворачиваясь к Айле. — Прошу прощения, мэм. Я не должен был говорить столь вольно.

— Тебе никогда не нужно передо мной извиняться, — отвечает она. — Но я полагаю, что Мэллори в чем-то права. Даже если моё платье не кажется мне такой обузой, как ей, бегун из меня никудышный. Я искренне надеюсь, что одного вида ножа будет достаточно, но если нет — мне нужно уметь пустить его в ход.

Он машет рукой:

— Что ж, продолжайте.

Я кошусь на него:

— Ты ведь собираешься смотреть, да?

— Разумеется. У меня не было подобного развлечения уже несколько дней.

Я игнорирую его и возобновляю урок. Не проходит и пяти минут, как дверь распахивается: выходит миссис Уоллес, за ней семенит Алиса.

— Что здесь происходит? — миссис Уоллес надвигается на меня как грозовая туча.

Я поднимаю нож над головой.

— Это просто урок, мэм.

— Моя личная просьба, — вставляет Айла.

Экономка будто и не слышит её, продолжая наступать на меня.

— Вы что, решили убить хозяйку? Или довести её до гибели? Никто не станет терпеть ваши художества, если миссис Баллантайн истечет кровью в какой-нибудь канаве.

— Красочная картина, — бормочет Айла.

Миссис Уоллес поворачивается к ней.

— О, я могу сделать её куда более красочной, мэм. Ваша милость, лежащая замертво в луже крови из-за того, что горничной вздумалось обучать вас ножевому бою. — Её взгляд падает на лезвие в руке Айлы. — Боже правый. Где вы это взяли?

Айла упрямо сжимает челюсти.

— Он принадлежал отцу. Он лежал у меня в ящике годами, и теперь я хочу пустить его в дело.

— Для чего? Чтобы валить диких зверей в джунглях? Это же охотничий нож. — Она выхватывает выкидной ножик Катрионы из моей руки. — Вот какой нож вам нужен, а не это страшилище.

Айла моргает.

— Я… Да, полагаю, так было бы…

— Завтра же мы пойдем и купим вам подходящий нож, мэм. А потом я сама научу вас им пользоваться. А эта, — она тычет клинком в мою сторону, — погубит вас своими нелепыми выпадами и тычками. Она выглядит как лицедей на сцене.

Саймон хихикает, и она тут же разворачивается к нему.

— А ты, парень, стоишь, смотришь на этот фарс и слова не скажешь. Пожалуйста, скажи мне, что ты хоть знаешь, с какого конца браться за нож.

— У него другая оборонительная стратегия, — вставляю я. — Спасать свою шкуру бегством.

— И это тебя доктор Грей прислал присматривать за сестрой вместо него? И как же ты собираешься это делать?

— Я довольно силен, — отвечает Саймон. — Вероятно, я мог бы подхватить миссис Баллантайн на руки и бежать вместе с ней.

Миссис Уоллес машет ножом перед его носом.

— Ты тоже научишься им пользоваться, на случай если хозяйке это когда-нибудь понадобится. И она научится. И ты, Мэллори, тоже, если мне удастся исправить тот ущерб, что нанес тебе твой прежний учитель.

— И я? — подает голос Алиса из-за спины экономки.

— Это решать миссис Баллантайн. — Миссис Уоллес протягивает руку за ножом Айлы. — А теперь отдайте мне это. — Она выдерживает паузу и смягчает тон: — Пожалуйста, мэм.

Айла безмолвно отдает оружие.

— Ладно, я обязана спросить, — говорю я, раз уж никто другой не собирается. — Вы умеете обращаться с ножом?

— Разумеется, — отрезает она. — Копченый окорок пальцами не нарезают. — Она перехватывает мой взгляд. Затем поворачивается к дереву в двадцати футах от нас. — Видишь то дерево, с сучком сбоку? Видишь?

Я киваю.

Она заносит руку и, прежде чем я успеваю моргнуть, метает наши ножи один за другим. Оба вонзаются точно в этот самый сучок.

Затем она поворачивается ко мне.

— Я умею обращаться с ножом, Мэллори?

— Ох ты ж… — я обрываю ругательство на полуслове.

Алиса хлопает в ладоши.

— Где вы этому научились?

— В цирке. — Миссис Уоллес решительно шагает к двери, пока мы все смотрим ей вслед, разинув рты.

— Погодите, — кричу я. — В цирке? Вы были в…

Дверь с хлопком закрывается за её спиной. Я продолжаю пялиться на закрытую дверь. Затем поворачиваюсь к Айле:

— Она это серьезно?

— Понятия не имею. О миссис Уоллес я знаю многое, но уже давно подозреваю, что того, чего я не знаю, — гораздо больше. Так, Алиса, ты закончила с уроками?

Глава Двадцать Девятая

Алиса закончила свои уроки и ушла помогать Саймону с лошадьми. Мы с Айлой забрали свои ножи и уже направляемся в дом, когда я замечаю обнесенный калиткой крошечный садик и останавливаюсь.

— Этот сад, — говорю я. — Он…? Э-э, то есть я слышала о таких вещах, как…

— Ядовитые сады, — договаривает Айла. — Можешь называть вещи своими именами, Мэллори. Я не обижусь. Здесь действительно растут токсичные растения. Не все они опасны, и ни одно не убьет тебя от одного прикосновения. Это всё театральщина из книжек, где какая-нибудь старая дева ходит за своим ядовитым садиком чисто в качестве хобби.

— Ну, у каждого свои причуды.

Я трогаю кованую калитку, ограждающую этот крошечный участок. Айла подходит ближе и начинает перечислять содержимое. Кое-что я знаю благодаря своим мрачным интересам. Беладонна. Опиумный мак. Клещевина. Есть и такие, что удивляют меня, потому что я видела их в саду у отца: например, морозник, который, по словам Айлы, является слабительным, но — ага — в больших дозах смертелен. А еще тут лавр…

— Он используется для банок-морилок, — поясняет она.

Мои брови взлетают вверх.

— Банок-морилок?

— Сажаешь в банку с лавром жука или бабочку, и они засыпают навеки. У детей это очень популярно.

— Это… настораживает.

— Дункан их просто обожал.

— Еще более настораживающе.

Она смеется.

— Подозреваю, у некоторых детей может быть нездоровая тяга к убийству насекомых, но для Дункана это был способ их изучения. Лавр позволяет им погибнуть, сохранив тело в целости.

— А-а, тогда понятно. Значит, у всех этих растений есть применение в химии?

Уголки её губ дергаются.

— Не у всех. Часть нужна для моей работы, но некоторые выбраны исключительно из любопытства. Кроме того, возможно, кое-что было посажено уже после моей свадьбы, когда мне следовало деликатно напоминать мужу о моих специфических талантах.

Я хмыкаю.

— Еще бы.

— Не то чтобы я когда-то всерьез травила его. Но щепотка золотого дождя в суп очень помогала, когда я чувствовала себя особенно беспомощной в своей ситуации. Даже от легкого несварения из-за несвежей устрицы он начинал думать, что я на чем-то его поймала. С Лоуренсом всегда было «что-то или другое».

— Мне жаль.

Она пожимает плечами.

— Будь я из тех, кто молча сносит его измены и оскорбления, подозреваю, их было бы меньше. Но чем сильнее я возражала, тем больше он стремился доказать свое право на то и другое. Меня не воспитывали терпилой, так что я и не терпела.

— И правильно.

— Я тоже так считала. Другие не соглашались. Эннис… — Она глубоко вдыхает, собираясь замолчать, но всё же продолжает: — Эннис советовала мне закрывать на всё глаза. В своей обычной властной манере, но… она не желала мне зла. Мол, пусть Лоуренс делает что хочет, а мне следует в полной мере пользоваться своим положением замужней женщины так, будто это деловое соглашение, не вполне удовлетворительное, но достаточное для моих целей.

— Прямо как её собственный брак.

— Именно. А я хотела большего. Хотела того, что было у моих дедушки с бабушкой. Брака по любви и истинного партнерства. Эннис этого не понимала.

Думаю, я догадываюсь почему, хотя и молчу.

— Общаетесь с моими милыми цветочками? — раздается голос позади нас.

Даже когда я оборачиваюсь, мне требуется секунда, чтобы осознать: передо мной Эннис. Она одета в то, что, как я теперь знаю, называется «вдовьи наряды». Это форма траура, введенная в моду королевой Викторией, и ожидается она только от женщин. Платье Эннис черное и настолько тяжелое, что полностью скрывает её фигуру. Всё на ней — от туфель до зонтика — черное, и никаких украшений. Ей полагается носить это как минимум год, после чего она сможет надевать более модные черные платья и украшения из гагата. Затем наступает стадия, на которой сейчас Айла, спустя полных два года после потери мужа, когда можно носить серые и другие приглушенные тона. Это нормально для такой женщины, как королева Виктория, которая сама выбрала этот путь, но для Эннис и Айлы, вырвавшихся из ужасных браков, это кажется наказанием.

Мы с Айлой поворачиваемся к подходящей Эннис, которая откидывает тяжелую вуаль со своей черной шляпки. Сара задерживается позади, чтобы переговорить с кучером, а затем спешит к нам.

— Мы с Мэллори обсуждали мой сад, — говорит Айла.

— Ты хотела сказать — мой сад. Или он был моим, пока я не подарила его тебе, когда мои интересы изменились. — Она косится в мою сторону, её глаза лихорадочно блестят. — А изменились ли они?

Сара закрывает глаза и качает головой.

— Эннис, — резко обрывает Айла. — Это не игра.

— О, нет, это вопрос жизни и смерти. Сначала смерти моего мужа, а теперь — моей жизни. Твоя маленькая горничная расследует убийство Гордона вместе с нашим братом и его другом. И хотя я ценю твою заботу, Айла, достаточно одного недовольного бывшего слуги, который вспомнит, что этот садик когда-то принадлежал мне, — и это сочтут неоспоримым доказательством моей вины.

— Хорошо. — Айла поворачивается ко мне. — Этот сад, как и говорит моя сестра, раньше был её.

— Очень давно, — вставляет Сара. — И интерес Эннис был чисто театральным.

Брови Эннис взлетают.

— Театральным?

— Ты получала огромное удовольствие, ухаживая за ядовитыми растениями, потому что ты — порочное создание и обожаешь шокировать приличное общество.

— Полагаю, ты меня с кем-то перепутала, дорогая Сара, — бормочет Эннис. — Я — самый настоящий образец приличия.

Сара закатывает глаза.

Эннис поворачивается к Айле.

— Ты хотела поговорить со мной? О каком-то мистере Уэйре и о том, не был ли он причастен к делам моего мужа?

— Да.

— Я слышала об этом человеке, но лишь мельком, и не от Гордона. И да, мне вряд ли нужно было давать этот ответ лично, но я боялась, что если останусь в том доме еще хоть на минуту, то действительно кого-нибудь убью.

— Нам стоит снять номер в отеле, Эннис, — говорит Сара.

— И позволить Хелен выбросить мои вещи на помойку? Нет. Это всё еще мой дом, я останусь там и милостиво позволю ей делать то же самое, пока не заберу всё, что бесспорно принадлежит мне.

Я кошусь на Айлу.

— Что это за взгляд, девчонка? — спрашивает Эннис. — Тебе есть что сказать. Говори. Я знаю, ты на это вполне способна. Даже слишком.

— У нас есть свидетель, который утверждает, что видел вас в конторе мистера Уэйра вчера — вы спорили с ним по поводу деловых операций вашего мужа.

— Моего мужа убили вчера. В таких обстоятельствах я бы вряд ли бросилась улаживать деловые вопросы.

— Нет?

Она медлит.

— Ладно. Я бы бросилась. Но я этого не делала. Когда именно этот свидетель якобы меня видел?

Я колеблюсь, понимая, что мне следовало выжать из Морриса больше подробностей. Неважно, я знаю его рабочий адрес.

— Я уточню эти сведения, мэм.

— Так и сделай, потому что в конторе мистера Уэйра меня не было. Насколько я знаю, я с ним никогда не встречалась. Если у него и были дела с моим мужем, я об этом ничего не знаю.

— У меня сложилось впечатление, что делами вашего мужа заправляли вы.

Она одаряет меня тонкой улыбкой.

— Мой муж позволял мне «играть» в бизнес-леди, как он выражался, потому что такие занятия как раз для людей вроде меня, рожденных в среднем классе. У меня к этому природный талант. В генах, видимо. А мужчинам вроде него этого недостает, потому что они эволюционировали — как выразился бы мистер Дарвин — до более высокого уровня бытия.

— Можно подумать, что «выживание наиболее приспособленных» означает наличие навыков зарабатывания денег. Чтобы можно было, собственно, выжить.

— Зачем им зарабатывать деньги, моя дорогая, если они получают их от бедняков? И от таких, как мы, представителей среднего класса, которые с радостью вкалывают на них в знак признания их превосходных качеств? Да, я вела его дела, но это не значит, что я знала все его дела. Я давала Гордону деньги на карманные расходы. Это делало его счастливым.

— На карманные расходы?

— Всякие вложения и тому подобное.

— Они имели какое-то отношение к похоронному бизнесу?

— О, я в этом уверена. Мой муж добился первых успехов именно на этой ниве — сначала благодаря моему отцу, а позже мне. А он не из тех, кто сворачивает с однажды проверенного пути, даже если тот перестал приносить былую выгоду.

— Оставшись без ваших советов или советов вашего отца.

— Именно так. Но Гордон зарабатывал достаточно, чтобы не скучать. Между делами, любовницами и охотой я его почти не видела. Вот почему я не убивала мужа, дитя. У меня не было для этого причин. Мы достигли той стадии, когда каждый вполне счастливо жил своей жизнью, и пути наши пересекались крайне редко.

— У вас есть собственные деньги.

— Есть. Когда я взяла дела в свои руки, я заставила Гордона пообещать, что буду оставлять себе пять процентов в качестве комиссии за управление — на ленточки и всякую всячину. Инвестировала я куда успешнее, чем он.

— Значит, Хелен достается дом и титул.

— Да.

— А деньги и бизнес?

Тут она вздыхает и прислоняется бедром к ограде ядовитого сада.

— Его деньги, да. Однако бизнес отходит мне, и без дохода, который он приносит, или возможности его продать, смею заметить, она не сможет содержать этот дом.

— Это и хотел изменить ваш муж перед смертью. Отдать ей и бизнес, и деньги.

— Да. Но мне было плевать. Этот бизнес на самом деле мне не принадлежит. Я продам его и заберу выручку, но я в ней не нуждаюсь. У меня достаточно средств, чтобы жить в полном комфорте.

— Она хочет сказать: «чтобы открыть собственное дело», — бормочет Сара.

— Вовсе нет. Я собираюсь удалиться в загородный дом, где буду устраивать великолепные званые обеды и крайне редко вставать со своей уютной кушетки.

Сара смотрит на меня:

— Это шутка. Она откроет свое дело. Иначе она просто сойдет с ума.

— Если полиция начнет расследование, они захотят увидеть завещание и ваш инвестиционный портфель, — вставляю я.

— Инвестиционный портфель? Какое изысканное название. — Она небрежно машет рукой. — Они получат всё, что им потребуется. Мои бумаги наготове. Ну что, Айла? Собираешься ли ты угостить сестру чашкой чая? Или мне придется просить приюта в другом месте?

— Заходите. Я попрошу миссис Уоллес приготовить нам что-нибудь.

Глава Тридцатая

Я не иду пить чай с Эннис и Айлой. Я всё еще горничная, и мне нельзя давать Эннис лишние поводы для подозрений. Кроме того, мне нужно время, чтобы всё обдумать. Я остаюсь во внутреннем дворике, прислонившись к кованой ограде и глядя на ядовитый сад. Не успеваю я толком сосредоточиться, как тихий голос произносит:

— Мисс Митчелл?

Я оборачиваюсь и вижу Сару; задняя дверь открыта. Сначала я думаю, что она приглашает меня войти, но она выходит на улицу и закрывает дверь за собой.

— Могу я поговорить с вами? — спрашивает она.

Я киваю, и она встает рядом.

— Могу лишь представить, что вы думаете об Эннис, — говорит она спустя мгновение.

Я издаю неопределенный звук. Сара продолжает:

— Она бы пришла в ярость, услышь она мои слова, но она не так ужасна, как кажется. Не так ужасна, какой хочет казаться. Возможно, даже не так ужасна, какой она желает быть.

Снова неопределенный звук с моей стороны.

— Эннис — сложный человек, и порой она бывает крайне неприятной.

— Я не думаю, что она стремится вызывать симпатию.

Сара вздыхает.

— В этом-то и проблема, мисс Митчелл. Я не просто шучу, когда называю её порочным созданием. Ей доставляет удовольствие быть трудной, говорить и делать неожиданные и неблагоразумные вещи, и я боюсь, что это… — Она сглатывает. — Я боюсь, что это доведет её до виселицы, и она не поймет этого, пока петля не затянется на её шее.

— Легко быть «трудной», когда тебе не приходится разгребать последствия.

Сара опускает взгляд.

— Это правда. Я росла в иных обстоятельствах, чем Эннис. Моя семья была почтенной, но бедной, а это совсем другое дело. Эннис этого никогда не понимала. Она отчитывала меня за то, что я безропотно сношу резкие слова учителя, в то время как я была просто счастлива, что у меня вообще есть учитель, и то лишь по милости её доброй матери. Если Эннис капризничала или пропускала уроки, учитель не смел даже заикнуться об этом её матери. Если бы так поступила я, он бы просто отказался меня учить. Она могла позволить себе столько вещей, которых не могла я, и она очень сердилась на меня за то, что я не иду наперекор условностям еще больше…

Сара отмахивается от воспоминаний.

— Но это не имеет отношения к нынешней ситуации.

— Которая заключается в том, что вы боитесь, как бы леди Лесли сама не затянула на себе петлю, рассказывая мне без всякой нужды, что этот сад когда-то был её.

— Да.

— Она всё же была права: это выглядело бы куда подозрительнее, вскройся это позже. Кроме того, это был секрет, который ей пришлось бы просить хранить миссис Баллантайн и доктора Грея. Это было бы нечестно, хотя сомневаюсь, что её это заботило в первую очередь.

— Не будьте так уверены. Эннис трудно признать, что она беспокоится о брате и сестре. Для некоторых женщин сентиментальность сродни слабости.

— Потому что нам внушают, что мы — существа эмоциональные, сентиментальные и глупые, и чтобы нас воспринимали всерьез, мы должны отречься от этой части себя. Хотя я не уверена, что привязанность к семье — это сентиментальность. Отчужденность больше похожа на дистанцирование, что вполне понятно, если родственники это заслужили. А если нет? — Я жму плечами.

Сара еще ниже опускает голову и начинает нервно тереть пальцы.

— Я провела юность, извиняясь за Эннис перед теми, кто не понимал моей привязанности к ней. Я говорила себе: если я когда-нибудь верну её расположение, я больше не буду этого делать. Но сейчас это ничуть не легче, чем тогда.

Я собираюсь что-то ответить, когда в мьюзе появляется экипаж. Грей выпрыгивает из него еще до того, как лошади полностью остановились.

— Мэллори, — бросает он, направляясь ко мне. — Хорошо, что вы здесь. Мы должны…

Он замедляет шаг, заметив Сару.

— О. Я… я не видел вас здесь, Сара. — Он выпрямляется и поправляет галстук. — Прошу прощения за мой порыв.

Она улыбается.

— Никогда не извиняйся за свой энтузиазм, Дункан. Отрадно видеть, что ты его не утратил. Помню, сначала ты казался мне таким тихим, кабинетным юношей. А потом что-то захватывало твой интерес, и ты совершенно преображался.

Грей издает невнятный звук, явно не зная, что на это ответить. Сара касается его руки кончиками пальцев.

— Я рада видеть тебя в добром здравии, Дункан. И тебя, и Айлу. Я оставлю вас с мисс Митчелл заниматься расследованием и присоединюсь к вашим сестрам за чаем.

Она уходит в дом, а Грей стоит на месте, выглядя на мгновение потерянным; его запал испарился.

— Доктор Грей? — зову я. Он встряхивается.

— Да, нам нужно поговорить.

— Нужно. Но прежде у меня есть вопрос, который покажется вам очень личным. Заранее прошу прощения, но уверяю вас: это имеет отношение к делу.

Он хмурится.

— Личным? Обо мне?

— О Саре.

Его недоумение только растет, а это значит, что моя первая догадка, будто он был влюблен в Сару или между ними была какая-то юношеская интрижка, была неверной, как и говорила Айла. Да, Грей смущен присутствием Сары, и прошлая привязанность кажется очевидным ответом, но дело не в этом. Что приводит меня ко второй догадке.

— Ваша сестра и Сара, — говорю я. — У них были, э-э, сапфические отношения?

Он моргает.

— Скажу проще. Они были любовницами?

— Я знаю, что значит «сапфические», Мэллори, и вам не нужно было так осторожничать со мной. Я просто пытаюсь понять, откуда взялось это предположение.

— Я детектив, и, как вы сами сказали, я лучше подмечаю детали в людях, чем в вещах. Улики налицо. Когда я кружила вокруг этой темы в разговоре с Айлой, она упомянула, что в детстве вы случайно увидели некую сцену с участием Сары, которую Эннис представила в ложном свете. Могу предположить, что вы увидели их вместе, и, чтобы вы никому не проболтались, Эннис заявила, будто вы нескромно подглядывали за Сарой.

Он колеблется. Затем произносит:

— Я бы никому не рассказал о том, что увидел.

— Я знаю, — мягко отвечаю я.

Как только слова слетают с моих губ, я понимаю, что это прозвучало самонадеянно, но Грей лишь кивает.

— Благодарю, — говорит он. — Мне хочется верить, что это очевидно: я не такой человек. И в том возрасте тоже не был таким. Думаю, Эннис запаниковала и нанесла удар, как она обычно и делает.

— Что её не оправдывает. Мне жаль. Это, должно быть, было… непросто.

— Унизительно, — резко бросает он. — Унизительно и постыдно. И даже тогда я не выдал её секрета. Я признаю это только сейчас, потому что вы сами догадались и считаете, что это важно для дела.

— Мотив.

Он хмурится.

— Давайте рассуждать, — предлагаю я. — У Эннис и Сары была романтическая связь, вероятно, до самого замужества Эннис. Сара была против брака, что вполне понятно. Эннис всё же пошла на это и разорвала отношения с Сарой. Если Эннис была полна решимости отрицать эту часть себя, то даже сохранение Сары в качестве подруги могло всё испортить. Особенно учитывая, что брак Эннис вряд ли был полон любви. — Я задумываюсь. — Хотя, если она посещала Королеву Маб, значит, супружеские отношения с мужем всё же поддерживались, хотя бы эпизодически.

— Такой человек, как Гордон, настоял бы на этом. — Он делает паузу. — Хотя, возможно, с моей стороны нескромно говорить об этом.

— Со мной скромничать не нужно. Лорд Лесли произвел на меня впечатление человека, привыкшего побеждать. Сколько бы любовниц у него ни было, он наверняка требовал соблюдения своих супружеских прав. Визиты к Королеве Маб, скорее всего, нужны были, чтобы Эннис не забеременела. Но настоящая проблема здесь в том, что всё это дает мотив для убийства. У Эннис его, казалось бы, нет. Отношения с мужем могли быть скверными, но от его смерти она мало что выигрывает. Но что, если она воссоединилась с любовью всей своей жизни? Она могла бы тайно возобновить их связь, полагаю…

— Моя сестра кажется вам человеком, способным на скрытность? Возможно, когда-то она и была осторожной, но с возрастом она стала куда смелее и привыкла делать только то, что ей нравится. Нет, кажется, я понимаю вашу мысль. Даже если бы она попыталась таиться, а Гордон узнал? — Он качает качавой. — Сам он мог быть неверным сколько угодно, но он не потерпел бы этого от жены. Особенно если тот, кто наставил ему рога — всего лишь женщина.

— Если Эннис убивает Гордона, что ждет её и Сару? Могли бы они быть вместе? Вдова, живущая со своей близкой подругой? Я не знаю, каково приходится лесбиянкам в это время, но у меня была двоюродная бабушка, которая всю взрослую жизнь прожила со своей лучшей подругой.

Его губы трогает тень улыбки.

— Две старые девы, к несчастью, не сумевшие найти мужей, вынужденные коротать век вдвоем. Да, именно так на это смотрят в наше время. Это одна из немногих вещей, в которых женщинам проще, чем мужчинам. Если двое холостых друзей живут вместе, все подозревают в них гомосексуалистов, даже если это не так. А две женщины?

— Бедные старушки. По крайней мере, они есть друг у друга.

— Именно. И, отвечая на ваш вопрос: да, именно так Эннис и Сара могли бы поступить, особенно теперь, когда Эннис овдовела. Это не значит, что я считаю её убийцей Гордона, но это дает мотив.

Мы с Греем стоим в тишине у ограды ядовитого сада. Внезапно он вскидывает голову.

— О! Я совсем забыл, почему так спешил. Черт подери. Хью ждет, и… — Он встряхивается.

— Идемте. Саймон напоил Фолли, экипаж — самый быстрый способ добраться.

— Добраться куда?

— В полицейский участок. Этим утром была поймана женщина, пытавшаяся пробраться в дом Бёрнсов за одеждой.

— А-а. Полагаю, это миссис Бёрнс.

— Да. — Драматическая пауза.

— Первая миссис Бёрнс.

Глава Тридцать Первая

Мы в полицейском участке МакКриди. Он находится в фешенебельной части района, где жили Бёрнсы, — именно поэтому дело досталось им. Главный детектив Крайтон — тот ещё козёл; это он перехватил дело «убийцы с вороном» после того, как МакКриди раскрыл первое убийство.

Ладно, я не могу утверждать наверняка, что он козёл. Мы не знакомы. Но я видела, как он напыщенно разглагольствует перед прессой, и уж точно наслышана о мнении Грея на его счёт. МакКриди более осторожен в высказываниях, и это делает ему честь.

Я не стану говорить, что МакКриди печётся только о раскрытии дела. Это было бы лукавством. Как и я, МакКриди амбициозен. Но, как и я, он решил, что лучший способ продвинуться — это работать и доказывать свою ценность. Пусть это не самый быстрый путь наверх, зато самый надёжный.

МакКриди из тех парней, которых начальство обожает брать в команду: он пашет за двоих и позволяет другим присваивать лавры. Это значит, что его первым вызывают на громкие дела, и его это вполне устраивает.

Когда мы заходим в участок, Крайтона нигде не видно. К счастью, он занят реальной работой по делу. Пока я предлагала уговорить Аддингтона разрешить эксгумацию Бёрнса, детектив Крайтон сам взял это на себя. Он признал, что Аддингтон ошибся насчёт мышьяка, и хотя он не уверен в этой «галиматье с таллием», ошибки с мышьяком должно хватить для эксгумации. Согласится ли Аддингтон — другой вопрос; скорее всего, придётся прыгать через его голову, что будет неловко. Если детектив Крайтон разруливает это, значит, он делает именно то, чего я жду от старшего офицера: берёт на себя политические дрязги, пока я отрабатываю зацепки.

По дороге в участок я объяснила, что мы нашли в конторе Уэйра. Саймон высадил нас у чёрного входа, и Грей проводит меня в комнату, где ждёт МакКриди. Я быстро ввожу его в курс дела.

— Итого, из четырёх жертв, — резюмирует МакКриди, — у нас есть могильщик, солиситор, работавший с ритуальными агентствами, и граф, инвестировавший в похоронный бизнес. Мне это нравится куда больше, чем теория о «жёнах-убийцах».

— Согласен, — кивает Грей. — Хотя, если этот Сайрус Моррис видел Эннис в конторе мистера Уэйра, новая теория не снимает с неё подозрений.

— Она лишь переведёт мотив из личного в профессиональный, возложив на неё ответственность не только за смерть мужа. — МакКриди переводит взгляд на меня. — Ты видишь здесь что-то, чего не вижу я? Причину, по которой Эннис стала бы убивать могильщика и коммивояжёра?

— Нет, — отвечаю я. — Но нам нужно связать Бёрнса с остальными тремя, чтобы понять мотивы. Я знаю, что он влип в сомнительные сделки, а похоронный бизнес может быть весьма тёмным делом — при всём уважении к доктору Грею.

— Я не в обиде, — бормочет Грей. — Мне хорошо известны проблемы моей профессии. Слишком легко наживаться на тех, кто убит горем.

— У вас есть копии судебных исков против Бёрнса? — спрашиваю я МакКриди.

— Их доставили этим утром. Я как раз хотел предложить тебе поговорить с первой миссис Бёрнс наедине: женщины тебе доверяют. Почему бы тебе не заняться этим, пока мы с Дунканом изучим судебные дела?

— Идёт.

Первая миссис Бёрнс всё ещё носит эту фамилию. Брак мог быть незаконным, но её дети заслуживают фамилии отца как щита легитимности в мире, где это необходимо.

Грей сказал, что миссис Бёрнс поймали, когда она прокрадывалась в квартиру бывшего супруга. Точнее, она не «прокрадывалась», а вошла прямо, под видом соседки, пришедшей за кастрюлей, которую одолжила вторая миссис Бёрнс. Её застали за сбором одежды, и она заявила, что вещи принадлежат ей и были украдены бывшим мужем для новой жены.

Первую миссис Бёрнс — Клару — держат в тесной каморке, очень похожей на те, где я обычно допрашиваю свидетелей и подозреваемых. Я вхожу, неся поднос с чайником.

— Миссис Бёрнс, мэм? — произношу я.

Женщине за столом на вид около сорока, для бедноты в викторианскую эпоху означает, что ей, скорее всего, нет и тридцати. Она подтянутая, симпатичная, с седеющими тёмными волосами и улыбкой — одновременно доброй и ироничной, будто она всего лишь слегка смущена тем, что оказалась под стражей.

— Я Мэллори, — представляюсь я. — Меня попросили принести вам чаю и посидеть с вами, пока детектив МакКриди занят делами.

— Детектив МакКриди — это тот красавчик с бакенбардами? — Несмотря на густой акцент, её манера подбирать слова выдаёт образование выше среднего.

— Он самый. И я, увы, слабая ему замена, знаю.

Она негромко и искренне смеётся. Я разливаю чай и сажусь.

— Это сахар? — спрашивает она, указывая на маленькую сахарницу.

Я пододвигаю её, она кладёт три ложки с верхом, делает глоток и блаженно вздыхает.

— Пожалуй, я не буду против тюрьмы, если там так кормят, — говорит она. — Мой старший уже достаточно взрослый, чтобы присмотреть за мелкими день-другой.

— Я была в тюремной камере и не думаю, что там есть сахар, — замечаю я. — Чай, может, и дадут, но я бы пить его не стала.

— Вы не похожи на девицу, которая попадает за решётку.

— Это было всего на одну ночь, по ошибке. — Я отпиваю свой чай. — Как, подозреваю, и в вашем случае.

— Ошибка и есть. Одежда — моя.

— Хм. — Ещё глоток. — Мало того что муж бросил вас ради другой, так ещё и шмотки ваши прихватил?

— О, я скучаю только по платьям.

Я тихонько смеюсь.

— И всё же это, должно быть, ужасно злит — знать, что его новая жена разгуливает в ваших нарядах.

Она ставит чашку.

— Позвольте мне прояснить недоразумение, а вы, надеюсь, передадите это красавчику-детективу. Я не держу зла на свою преемницу. Напротив, я ей сочувствую. Моя ноша переложена на её плечи, а бедняжка заслуживает лучшего.

— Ваша ноша — это покойный муж.

— Мой покойный якобы муж, да. Боюсь, моя история разочарует тех, кто ждёт мелодрамы о несчастной брошенке. Оставлена ради молодой. Узнала, что никогда не была замужем, а дети — бастарды, и их никудышный папаша отказывается платить хоть ломаный грош на их содержание, потому как «откуда ему знать, что они его, раз я такая распутная, что рожаю вне брака?».

— Ваши дети — не бастарды, это он козёл, — бормочу я.

Она тонко улыбается.

— Я слышала такое. И сама говорила. Когда он только ушёл, я была в отчаянии, как и полагается. Но потом случилось чудо. Когда семейный кошелёк оказался в моих руках, он начал толстеть даже без его вклада. Удивительно, сколько денег может сэкономить семья, когда не приходится содержать ещё и любовницу мужа. У нас с детьми всё хорошо, мисс. Без него нам лучше, чем было с ним. Нам нужно только избавиться от этого позора, и я намерена сделать это, как только накоплю денег, чтобы уехать к сестре в деревню. У неё на ферме есть свободный домик, и хотя она предлагает его даром, я хочу платить честную аренду, а на поиск новой работы на месте нужно время.

— Я рада, что вы справляетесь, мэм, и свободны от него. Я не виню новую миссис Бёрнс за то, что она сделала, чтобы избавиться от такого человека.

Я стараюсь не задерживать дыхание в ожидании ответа. И не приходится. Он следует незамедлительно.

— Она ничего подобного не делала, — говорит Клара тоном скорее раздражённым, чем оскорблённым. — Только дура в наше время станет травить мужа и думать, что ей это сойдёт с рук. Стоит мужчине слечь с животом, все взгляды тут же устремляются на жену. Девчонка не дура. Глупо было выходить за него, но я в её возрасте совершила ту же ошибку — была просто девчонкой с пустотой в сердце, которую легко заполнить медовыми речами.

— Вы не думаете, что она его убила?

— Я знаю, что не она.

— Потому что вы говорили с ней. Вы знаете, где она. Вы несли ей эту одежду.

Она вздрагивает, быстро делает глоток чая и натянуто улыбается.

— Выходит скверная история, не так ли? Брошенная жена помогает девице, укравшей её мужа. Совсем неудовлетворительная мелодрама.

Я пожимаю плечами.

— Две женщины понимают, что обе стали жертвами одного и того же человека? Первая жена осознаёт, что злодей — он, а не другая женщина? Это как раз самая лучшая история.

— Я не прячу бывшую любовницу своего мужа.

— И правда, — подхватываю я, — зачем мне воровать одежду, которая, по словам МакКриди, будет мне велика на несколько размеров? Ведь вторая миссис Бёрнс — девица пухленькая и пышногрудая.

Я отпиваю чай.

— Это досадно. Будь это иначе, я бы попросила вас передать ей послание. Видите ли, в леднике мы нашли пудинг, который она приготовила для мужа…

Она обрывает меня резким смехом.

— Приготовила для него? Он что, и впрямь в это поверил? Да девчонка хлеб до состояния угольков зажаривает.

— И вы это знаете, потому что…?

— Потому что он заходил повидать детей, по крайней мере, так он говорил, но всегда к ужину. Когда я предлагала ему поужинать у неё, он рассказывал жуткие истории о её стряпне. Нет, она не готовила никакого пудинга. Она могла так сказать, но это ложь. — Короткая пауза. Затем она спрашивает: — Пудинг был отравлен?

— Если вы её увидите, не могли бы вы спросить, откуда он взялся?

Она не отвечает.

— У меня есть еще один вопрос, — говорю я. — Лично к вам.

— У тебя их что-то многовато для девчушки, которая всего лишь приносит чай.

Я пожимаю плечами.

— Любопытство — мой главный порок.

Она качает головой, но произносит:

— Задавай свой вопрос.

Я уже открываю рот, когда дверь распахивается и входит МакКриди с бумагами в руках.

— Миссис Бёрнс, — произносит он.

— Предпочитаю «Клара».

Короткий кивок. Он кладет бумаги на стол.

— Я изучал деловые операции вашего бывшего мужа, мы рассматриваем иные мотивы убийства.

— С этого и стоило начинать, — бормочет она. — Женщины были не единственными жертвами его лжи и обаяния.

— Мы это уже поняли. Я хочу обсудить вот это. — Он пододвигает листы к ней. — Я могу прочесть вам, если…

— Я грамотная, сэр. Всегда считала, что Эндрю Бёрнс на мне только поэтому и женился. Он едва мог разобрать газетную заметку. Все свои деловые бумаги он приносил домой, чтобы я читала их вслух. Я даже писала ответы за него.

Она пробегает глазами бумаги и тычет пальцем в одну из них.

— Помню это дело. Тот человек нашел нашу квартиру, ввалился внутрь и орал на меня, пока Эндрю был в отъезде.

— Должно быть, это было непросто, — вставляю я.

Она пожимает плечами.

— Я не винила беднягу. Он потерял жену и думал, что устраивает ей достойные похороны. Он заплатил Эндрю, чтобы её закопали на два метра под землю, а потом пришел посмотреть на работу могильщиков и обнаружил, что те выкапывают старые тела, чтобы освободить место для его супруги.

— Они выкапывали…? — Я во все глаза смотрю на МакКриди. — Они вытаскивали покойников, чтобы положить новых?

— Места в киркьярдах не так уж много, — поясняет он.

Я замираю, а затем сама читаю страницу.

— И дело закрыли?

Клара хмурится — вероятно, из-за моей «юридической» терминологии, и МакКриди поясняет:

— Суд не дал ему хода.

Я кривлюсь.

— То есть бедняга заплатил, чтобы жену закопали поглубже, и её закопали. Но ему никто не обещал, что она там и останется.

— Да, это обычная практика, — говорит мне МакКриди. — На переполненных кладбищах тела хоронят одно над другим. Если хочешь лежать глубже, ты платишь за это, и тогда других — у кого такой гарантии нет — перекладывают.

— Перекладывают куда? — Я машу рукой, обрывая собственный вопрос. Не хочу знать.

— Я знаю, что церковные дворы переполнены. Для того и существуют частные кладбища.

— Но не всегда легко убедить людей, что такие похороны всё еще гарантируют пропуск в рай. — Он поворачивается к Кларе. — Простите за отступление, мадам. Мисс Митчелл в Эдинбурге недавно, и некоторые вещи требуют пояснений.

— Вы очень любезны, сэр, — отвечает она. — Моя мать говаривала, что о характере мужчины можно судить по тому, как он обращается с животными. Я поняла, что она ошибалась. Мужчина может быть добр к зверью и ужасен с людьми. Куда лучший мерило — его отношение к женщинам. — Её взгляд падает на его руку. — Из вас выйдет отличный муж для какой-нибудь леди.

— О, не уверен в этом, но спасибо на добром слове. Что до дела — часто ли ваш муж занимался продажей таких участков?

— Было время. У него была целая мошенническая схема.

— Он работал один? — спрашивает МакКриди. — Или с кем-то в доле?

Тут до меня доходит. Я вскидываю взгляд на МакКриди, который сохраняет внешнее спокойствие, ожидая ответа.

— Он работал с парой человек, — говорит она. — Они копали могилы.

— Вы случайно не помните их имен?

Теперь уже Клара замирает. Она смотрит на МакКриди.

— Тот человек, что умер до моего бывшего мужа… Он ведь был могильщиком, верно?

МакКриди молчит, но Клара торопливо продолжает:

— Я не помню имен. Это было годы назад. Но я знаю, где Эндрю прятал свои бумаги, если это поможет.

Маккриди улыбается.

— Это поможет безмерно, мадам.

Под его улыбкой она краснеет и начинает нервно тереть руки, явно смущенная своей реакцией. Улыбка у МакКриди что надо, и он пускает её в ход на полную катушку.

— Вы знаете, был ли он всё еще связан с похоронным бизнесом? — спрашиваю я.

Она хмурится, и МакКриди переводит:

— Любой вид деятельности, касающийся смерти: участки под захоронение, кассы взаимопомощи или даже аренда карет для похорон. Если его нынешние дела хоть отдаленно с этим связаны, это может помочь.

Она качает головой.

— Я не лезла в его дела с тех пор, как он ушел. Новая миссис Бёрнс тоже женщина образованная. Она была гувернанткой, пока у неё не… ну, возникли проблемы с хозяином дома. Она читает и пишет даже лучше меня. — Клара касается пальцами чашки. — По крайней мере, я так слышала.

— Я понимаю, — говорю я. — Но раз вы недавно с ним общались, возможно, когда он заходил в надежде на ужин, он мог упомянуть свои нынешние дела. Если вы об этом подумаете на досуге…

— Я непременно подумаю. Вы правы, мисс. Может, я и вспомню что-то полезное позже — или про дела, или про тот пудинг.

МакКриди вскидывает бровь, глядя на меня, но я игнорирую его взгляд.

— Это было бы чудесно. Полагаю, у детектива МакКриди больше нет к вам вопросов?

— Нет, — подтверждает он. — Если вы пообещаете мне, что будете дома и пришлете весточку, если что вспомните, я не вижу причин вас задерживать.

— Благодарю, сэр. — Она косится на чайник и сахарницу. — Можно мне еще чашечку?

— Конечно, — отвечаю я, поднимая чайник. — И если вы вспомните что-то важное, я уверена, что смогу найти целый пакет сахара, чтобы отправить его вам с тем, кто принесет нам сообщение.

Она улыбается.

— Вы знаете путь к женскому сердцу, мисс.

***

Клара ушла. Мы в другой комнате, где Грей с нетерпением ждет новостей. Я ввожу его в курс дела.

— Она почти наверняка прячет вторую миссис Бёрнс, — резюмирует Грей. — От которой вы надеетесь узнать происхождение пудинга и то, не были ли дела Бёрнса связаны с тем, что интересовало лорда Лесли и мистера Уэйра.

— Именно, — подтверждаю я. — Я подкупила её сахаром.

МакКриди добавляет:

— А еще она расскажет нам, где искать деловые бумаги Бёрнса, что может вывести нас на связь с мистером Янгом.

— Для этого потребуется еще сахар? — спрашивает Грей.

— У вас дефицит?

— О, так это моим сахаром вы тут торгуете, не так ли?

МакКриди выдвигает стул и садится.

— Ну, уж точно не тем сахаром, что закуплен полицией на народные деньги.

— Так народ хочет, чтобы отравителя поймали, или нет? — парирует Грей.

— Зависит от обстоятельств, — вставляю я. — Если целью будут и дальше такие типы, как Янг, Бёрнс и Лесли, то, может, и нет.

Грей качает головой.

— Я шучу насчет сахара. Можете забрать хоть фунт, если это поможет. Вам только придется пронести его мимо миссис Уоллес.

— Вы ведь шутите, да? Вы знали, что она была цирковой метательницей ножей?

МакКриди смеется.

— Лучше не позволяйте миссис Уоллес услышать ваши шуточки.

— О, я не думаю, что это просто…

Дверь распахивается, в комнату врывается молодой человек, он слегка запыхался, и я беру на заметку: не стоит сейчас педалировать тему цирка. Это не значит, что я её заброшу; я добьюсь ответа на этот вопрос… рано или поздно.

МакКриди встает.

— Сэмюэл…?

Молодой человек, почти мальчишка, хватается за спинку стула, пытаясь перевести дух. — Я ходил поговорить с тем малым. Клерком, который снял новую контору.

— Сайрус Моррис, да. Что…? — МакКриди осекается, его лицо бледнеет. — Он в порядке?

— Д-да, сэр. То есть он в добром здравии. Сайрус Моррис, я имею в виду. Он в полном порядке.

— Хорошо…

— Но он ничего не знает о визите в контору мистера Уэйра этим утром.

МакКриди хмурится.

— Он утверждает, что его там не было?

— Его там не было, сэр. Он сказал, что понятия не имеет, о каком «срочном подписании аренды» я толкую, поскольку всё уже было подписано и доставлено вчера. Он был крайне сбит с толку и очень расстроился, узнав, что мистер Уэйр скончался.

— Можете описать мистера Морриса? — спрашиваю я.

Молодой констебль переводит взгляд с меня на МакКриди.

— Пожалуйста, Сэмюэл, — говорит МакКриди.

— Мисс Митчелл была той, кто встретил его в конторе, когда просматривала бумаги мистера Уэйра.

Сэмюэл кивает и мельком смотрит на меня, прежде чем его взгляд замирает где-то в районе моего лба.

— Да, мисс. Ему около тридцати лет, волосы каштановые.

— Бакенбарды? — я быстро поправляюсь: — Бакши?

— Я не заметил никаких.

— А его рост, телосложение?

— Он был довольно дородным, мисс.

Я смотрю на МакКриди.

— В контору приходил не он.

Глава Тридцать Вторая

Итак, парень, пришедший в контору Уэйра, был самозванцем. Самозванцем, который знал имя одного из клиентов Уэйра и был в курсе, что этот самый человек как раз оформляет договор аренды офиса. Это серьезно сужает круг подозреваемых, и у нас с МакКриди появилась пара идей. Первая: липовый мистер Моррис знаком с настоящим. МакКриди собирается проверить это и возвращается к нему вместе с Сэмюэлом. Мы же с Греем отработаем другой вариант.

Мы идем к дому Уэйра. Новость о его смерти еще не попала в газеты. Это значит, что в его таунхаусе тихо, если не считать экономку, миссис Гамильтон, и зашедшую к ней служанку из соседнего дома. Миссис Гамильтон сидит в гостиной и отрешенно смотрит в пустоту.

— Миссис Гамильтон? — говорит соседка. — Полиция хотела бы с вами поговорить.

Та вздрагивает, поднимает взгляд и видит нас. Не скажу, что она выглядит облегченной, но, поднимаясь, она быстро берет себя в руки.

— Входите, доктор Грей, — произносит она, заглядывая нам за спины.

— Мы одни, — говорит Грей. — Мы сказали вашей соседке, что работаем с полицией, и она нас неверно поняла. Тем не менее, мы здесь по официальному делу.

— Разумеется. — Она жестом приглашает нас к креслам. — Могу я принести чаю?

— Нет нужды, — отвечает Грей. — Мы зашли ненадолго.

Она опускается в кресло.

— Как вы, возможно, помните, моя ассистентка, мисс Митчелл, помогала полиции проводить обыск в комнатах мистера Уэйра.

— Да.

— Заходил джентльмен, чтобы забрать срочный документ, и, поскольку он предоставил все данные, подтверждающие его право на этот документ, она его отдала. С тех пор мы выяснили, что это был самозванец.

Её глаза округляются, взгляд метнулся ко мне.

Грей продолжает:

— Вины мисс Митчелл в этом нет. Моя сестра тоже была там, и молодой человек действительно назвал имя клиента и информацию из его бумаг. Это дает нам надежду, что вы сможете опознать его как коллегу мистера Уэйра. Возможно, другого солиситора.

— О, я не знаю коллег мистера Уэйра, сэр. Моим делом был дом.

— Можем ли мы описать вам его внешность? Вдруг мистер Уэйр принимал его здесь?

— Он не принимал здесь никого, — отрезает она. — Ни гостей, ни друзей, ни коллег. Мы всегда были вдвоем. Он выходил в свет, конечно, но почти никогда никого не приводил к себе.

— Будем надеяться, что этот раз был исключением.

Грей кивает мне, и я описываю молодого человека.

— О! — восклицает миссис Гамильтон. — Я определенно его знаю, и это многое объясняет. Он был в курсе всех дел мистера Уэйра. Это его клерк, мистер Фишер.

Я стараюсь не поморщиться. Клерк Уэйра. Ну, конечно. Никто не знает дела моей матери лучше, чем её клерки. Такое дело, как договор аренды, Уэйр, скорее всего, полностью перепоручил бы этому юноше. Оформление бумаг закончилось вчера, и мистер Фишер знал, что в папке осталась копия.

— Спасибо, — говорю я. — Где нам найти этого мистера Фишера?

— Понятия не имею, мисс. Как я уже сказала, я ничего не знаю о делах мистера Уэйра.

Грей давит сильнее. Может ли она сообщить хоть что-то: название улицы, район или хотя бы паб, в который они могли заглядывать после работы? У миссис Гамильтон есть только имя: Джон Фишер.

— Он работает на мистера Уэйра всего несколько месяцев, — говорит она. — Я видела его едва ли больше полудюжины раз. Он заглядывал сюда, в комнаты внизу, время от времени, чтобы забрать ланч для хозяина.

— Всего несколько месяцев? — уточняю я.

— Может, четыре или пять? Прежний клерк ушел на покой.

— Можем ли мы еще раз взглянуть на кабинет наверху? — спрашиваю я. — Вдруг там есть адрес мистера Фишера?

— Разумеется.

— Значит, клерк прикинулся клиентом, — рассуждает Грей, когда мы входим в кабинет.

— Хм.

— Если бы ему просто нужна была информация, он мог бы представиться должным образом. Это наводит на мысль, что ему нужно было что-то другое, а похищение документов мистера Морриса было лишь отвлекающим маневром.

— Хм.

Мы входим в кабинет, и Грей оглядывает стопки бумаг.

— Да, — говорю я. — Всё так и было, когда вошел Фишер. Вы ведете себя очень осторожно, кружа вокруг очевидного вопроса: насколько внимательно я за ним следила. Была ли у него возможность что-то украсть. Ответ: я не оставляла его одного в комнате, но и не сверлила его взглядом хищника.

Я подхожу к столу.

— Когда я протянула ему документы по аренде, он попросил бечевку, чтобы их перевязать. Чтобы взять её, ему пришлось подойти к столу, заваленному бумагами. Он «случайно» смахнул одну из стопок. Пытался сам всё убрать, но я не собиралась позволять клиенту рыться в юридических документах. Однако…

— Пока вы их собирали, у него был доступ к столу и разложенным на нем страницам.

— Да. Айла ушла в соседнюю комнату. У Фишера было не так много времени, но если он заранее заприметил на столе то, что ему нужно, он мог схватить это и добавить к своим бумагам в портфеле.

Грей раскладывает на столе несколько папок.

— Здесь слишком много бумаг. Я не жду, что вы поймете, чего именно не хватает.

— На самом деле, вполне могу. Я составила список имен клиентов и характера их дел, когда просматривала папки. Список остался в особняке.

Грей вызывается сбегать за моими записями, пока я занимаюсь делом, то есть просто стою, пялюсь на стол и пытаюсь вспомнить, как он выглядел в момент прихода Фишера и что именно тот делал. Я разложила дела клиентов — страницы из их конвертов — стопками. Сколько страниц он мог держать в руках, прежде чем я заметила бы, что их больше, чем его собственные документы? Я не слишком присматривалась, а как только я выпрямилась с подобранными листками, он уже убрал свои бумаги в портфель. Стопку в дюйм толщиной я бы заметила, но всё, что тоньше — вряд ли.

Всё, что ему было нужно, должно было лежать на виду. И это не та стопка, которую он сбил на пол. И даже не те бумаги, что лежали достаточно близко к его цели, чтобы он не мешал мне, пока я подбирала разлетевшиеся листы.

— Нашла, — говорю я, когда Грей возвращается. — Он точно взял страницы из этой стопки, и, возможно, еще из этой. — Я хлопаю по второй пачке.

— Поразительная работа памяти, — замечает Грей, протягивая мои записи.

— Метод дедукции. Элементарно, дорогой доктор.

Он вскидывает бровь.

Я указываю на стопки на столе.

— Я сузила круг до того сектора стола, к которому он имел доступ. Затем я немного сжульничала и предположила, что это как-то связано с похоронными делами. К сожалению, в этом квадрате оказалось несколько папок. Тем не менее, я абсолютно уверена, что страницы отсутствуют в этих двух стопках, потому что остальные листы лежали вкривь и вкось, а я оставляла всё в идеальном порядке.

— Превосходное умозаключение.

— Правда? Я просто чертов гений. — Я беру свои записи, ищу имя на папке и издаю победный клич. — Есть победитель! Это был новый клиент, инвестировавший в кладбище. Это подтверждает, что наша теория верна.

— А вторая стопка?

— Не гоните лошадей, доктор. Мне нужно свериться с записями, а эта стопка куда больше. — Я нахожу нужную строчку. — Так, похоже, Уэйр вел много дел для этого типа по фамилии Примроуз. В моих записях сказано, что Примроуз инвестировал в похоронные общества и кладбища, помимо прочего. Я вижу, что страницы и по тому, и по другому делу всё еще здесь, так что не могу сказать точно, чего не хватает. Вложений в ритуальный бизнес было несколько, и часть из них на месте.

— Примроуз, вы сказали?

Я сверяюсь с папкой.

— Нил Примроуз.

— Лорд Примроуз?

— Э-э… — я пролистываю листы. — Его адрес — одно из тех претенциозных названий домов.

— Претенциозных?..

— Ну, когда на конверте можно просто написать «Роузхип-хаус» и ожидать, что на почте поймут, куда его доставить.

— Роузхип-хаус — это эдинбургский дом лорда Примроуза. Того самого лорда Примроуза… школьного друга и товарища по охоте покойного лорда Лесли.

— И это зацепка.

Вернувшись в особняк, мы посылаем весточку МакКриди через Саймона. Экипаж Эннис уже там, видимо, вернулся за ней, и я замедляю шаг, чтобы рассмотреть герб на дверце.

— Да, — говорит Грей. — Всё как вы и докладывали: лев под двумя шевронами.

— Только это не мой доклад. Я лишь передала чужие слова…

— Слова мистера Морриса, который вовсе не мистер Моррис, а клерк мистера Уэйра, мистер Фишер, отчаянно пытающийся заметать следы в делах своего хозяина.

— А если он отчаянно хочет сбить нас со следа, то какой способ лучше, чем подсунуть нам «козла отпущения» в лице женщины, которую и так подозревают в убийстве мужа тем же способом, каким умер его босс.

Грей выдыхает.

— Да. — Он снова выпрямляется. — Что, впрочем, не исключает полностью того, что он мог видеть там Эннис.

Я подавляю желание коснуться его руки, но смягчаю голос.

— Думаю, можно смело утверждать, что это не так, доктор Грей. Вспомните: Эннис искренне не понимала, кто такой Уэйр. Мы пытались выяснить, когда «Моррис» видел её, чтобы она могла предоставить алиби. Но Моррис — это Фишер, и он солгал. Фишер знал, что её подозревают в отравлении мужа, поэтому ему было легко выдумать историю, будто он слышал её спор с мистером Уэйром накануне смерти последнего. И при этом он «не слышал ничего полезного», кроме того, что спор якобы касался её супруга. Саму её он «удобно» не видел, только заметил карету. Ложь даже не была умной. Как сказала Эннис: с какой стати ей носиться по городу на следующий день после смерти мужа?

— Он увидел возможность в вашем присутствии и быстро состряпал сказку.

— Ага. Но лорд Лесли всё еще мертв, а бумаги одного из его близких друзей были украдены клерком следующей жертвы. Связь налицо, и нам нужно поговорить об этом с Эннис.

Он кивает и толкает заднюю дверь. Мы входим и слышим голоса этажом выше — там Эннис, Сара и Айла заканчивают поздний ланч.

— А вот и Дункан, — с улыбкой говорит Сара. — Как всегда, вовремя — к десерту. — Она косится на Айлу. — Он всё еще так делает? Оказывается слишком занят для трапезы, но внезапно появляется, когда подают сладкое?

Айла возвращает ей улыбку.

— Временами — да.

Лицо Грея искажает гримаса дискомфорта. Теперь я понимаю этот взгляд лучше. Отчасти это из-за того, что Сара напоминает ему о неловком секрете, но это еще и досада взрослого человека, когда старый друг семьи пускается в воспоминания о твоих детских проделках, когда ты уже давно не ребенок.

Сара просто проявляет доброту, и я лично ценю эти крупицы информации о юном Дункане Грее, но для него это всё равно что если бы пожилая тетушка вытащила на свет твои младенческие фотографии.

— Дункан здесь не ради десерта, — заявляет Эннис, отрезая кусок кокосового торта. — Он пришел о чем-то спросить, как и эта его девчонка.

Айла издает неопределенный звук.

— Ладно, — поправляется Эннис. — Эта его помощница.

— Её зовут мисс Митчелл. Или Мэллори, если тебе так удобнее.

Эннис лишь качает головой и говорит:

— Излагай, Дункан. Пока тебя не разорвало.

Его глаза слегка сужаются, он выдвигает стул и жестом предлагает мне сесть.

— О, теперь он пошел на попятную, — комментирует Эннис. — Я обвинила его в чем-то столь оскорбительном, как энтузиазм, и теперь он будет доказывать, что я ошиблась. Отрежет себе нос, чтобы досадить лицу.

— Вы знаете лорда Примроуза? — спрашиваю я, пододвигая тарелку с тортом Грею. — Лорда Нила Примроуза из Роузхип-хауса.

— К несчастью.

— Нам нужно с ним поговорить. По возможности сегодня же.

— Что ж, если вы не умеете летать, это будет затруднительно. Он на сафари в Африке.

— А как насчет мистера Бейли? — я называю имя клиента, из чьей папки пропали листы. — Вы его знаете?

Эннис отправляет в рот еще кусочек торта и произносит:

— Кажется, он соратник лорда Примроуза. Банкир, возможно? Или владелец фабрики? Кто-то из торговцев, но весьма состоятельный.

Я поворачиваюсь к Грею, который уже вовсю ест торт.

— Как нам его найти?

Эннис вздыхает.

— Придется просить помощи у меня. Мой брат в подобных светских вопросах совершенно бесполезен, если только этот мистер Бейли не человек науки или миловидная вдова.

Грей вскидывает взгляд на Эннис, но та лишь берет еще кусочек.

— Я найду то, что вам нужно, мисс Мэллори. — Она косится на Айлу. — Так лучше?

Прежде чем Айла успевает что-то сказать, если она вообще собиралась, раздается стук в дверь. Я отодвигаю стул.

— Я открою.

— Разумеется, — бормочет Эннис. — Ты очень вовремя вспоминаешь о своей роли, когда тебе это на руку. — Видя моё замешательство, она машет в сторону двери. — Иди же, девочка. Удовлетвори своё любопытство. Уверена, мой брат последует за тобой, как только доест торт.

Глава Тридцать Третья

Я распахиваю парадную дверь, надеясь увидеть Джека. Вместо этого мой взгляд падает на макушку девочки, которая даже младше Алисы.

Она задирает голову, глядя на меня.

— Мисс Мэллори?

— Да?

— Мама прислала меня передать вам сообщение.

— О. — Я замечаю сходство между девочкой и женщиной, с которой разговаривала всего несколько часов назад. — Ты, должно быть, дочь Клары Бёрнс.

Она кивает.

— Эдвина, мэм.

— Входи же. Входи.

Девочка колеблется, но я завожу её внутрь, приговаривая:

— У меня есть кое-что для твоей мамы взамен на весточку.

Она хмурится.

— Но я ещё не передала сообщение.

— Ты проделала такой долгий путь, и одно это заслуживает награды.

Эдвина делает шаг в холл и замирает, уставившись на сияющий пол. Мне приходится подталкивать её на каждом шагу. В моё время ребёнок — и совершенно справедливо — опасался бы идти за незнакомцем в дом. Но здесь всё иначе. Её пугает сам дом, будто в любой момент может выскочить экономка или дворецкий и закричать, чтобы она убиралась со своей «грязью» обратно на улицу.

Мне удаётся затащить её на следующий этаж и довести до дверей столовой.

— Это Эдвина, — объявляю я. — У неё новости от матери, Клары Бёрнс. — Я поворачиваюсь к девочке: — Кажется, у нас остался кусочек торта, который мне ужасно не хотелось бы выбрасывать. Хочешь?

Девочка во все глаза смотрит на меня.

— Девчонка в ужасе, девица, — отрезает Эннис. — Отведи её на кухню, там она сможет поесть спокойно.

Я уже собираюсь огрызнуться в ответ, но замечаю взгляды Айлы и Сары: Айла едва заметно кивает, а страдальческий вид Сары говорит о том, что она и сама не рада правоте Эннис, но та права.

Теперь я вижу: девочка и впрямь выглядит забитой. Я пытаюсь угостить её десертом, но для неё это всё равно что силой затаскивать в львиное логово к людям, которых её учили избегать, чтобы не сказать или не сделать чего-нибудь неподобающего.

— Прости, Эдвина, — говорю я. — Давай отнесём этот торт на кухню, и ты расскажешь всё там.

Раздаётся скрежет ножек стула — Грей поднимается.

— Я присоединюсь к вам. — Он ловит взгляд Айлы. — Через минуту. Как только допью чай.

Я провожу Эдвину на два уровня вниз, на кухню, где миссис Уоллес складывает свежие простыни, только что принесённые из прачечной. Я быстро объясняю ситуацию и добавляю:

— Я обещала матери Эдвины немного сахара за помощь. Доктор Грей сказал, что это можно.

Я напрягаюсь, молясь, чтобы миссис Уоллес не заартачилась. Сахар — далеко не тот дешевый товар, каким он является в современном мире. Экономка, кажется, раздумывает, а затем кивает девочке; её взгляд смягчается.

— Конечно. Я соберу немного сахара.

Я веду Эдвину в комнату для прислуги. Ставлю перед ней тарелку с тортом и вилку, а сама сажусь напротив.

— Твоя мама прислала тебя с новостями?

Эдвина кивает, отправляя в рот кусочек.

— Она говорит, что пудинг принесли в посылке. Коробка была адресована отцу, но его новая жена не смогла разобрать имя отправителя. В записке было сказано, что это подарок за проделанную работу. Коробку сожгли. — Она отрывается от торта. — Мама сказала, вы об этом спросите.

Я улыбаюсь.

— Спросила бы. Спасибо.

Значит, кто-то прислал пудинг, а новая миссис Бёрнс решила притвориться, что приготовила его сама, уничтожив коробку. Возможно, она заподозрила, что подарок от любовницы — в таком случае у неё не было бы никаких угрызений совести из-за этой хитрости.

— Мама сказала, вы ещё спрашивали про работу, которой занимался отец, и велела передать вам это.

Она протягивает крошечный сложенный листок бумаги. На нём написан адрес.

— Мама не знает, что это за место. Она сказала, вы и об этом спросите. У неё есть только это.

— И я это очень ценю. Ты обязательно пойдёшь домой с сахаром.

— Спасибо, мисс. — Она смотрит на свой недоеденный кусок торта и с явной неохотой пододвигает его ко мне. — Можно мне его завернуть, мисс? У меня дома младшие брат и сестра, а мама говорит, мы должны делиться, когда можем.

— Думаю, ты можешь доесть этот кусок, а я найду для них что-нибудь другое.

— В шкафу осталась половина торта, — произносит вошедший Грей. — Миссис Уоллес режет их пополам: одну часть на ланч, другую к чаю. Можешь забрать ту половину.

Я улыбаюсь ему.

— Вы это переживёте?

— Я пошлю Алису к пекарю за пирожными со сливками. Это жертва, на которую я готов пойти.

— Учитывая, что вы всё равно предпочитаете пирожные со сливками. — Я поворачиваюсь к Эдвине: — Это доктор Грей.

Девочка рассматривает его.

— Вы джентльмен, который владеет этим домом?

— Да.

— И вы доктор?

— Да.

Эдвине требуется время, чтобы усвоить эту информацию, прежде чем она снова принимается за торт.

— У меня есть друг, он на вас похож. Его зовут Гарри. Он говорит, когда вырастет, станет разбойником.

— Благородное призвание, — с полной серьезностью заявляет Грей.

— Я передам ему, что он мог бы стать доктором и жить в огромном доме с тортиками, но думаю, он всё равно захочет быть разбойником.

— Я его не виню.

Девочка продолжает есть, а я рассказываю Грею про пудинг и отдаю адрес.

Он вертит листок в пальцах, затем кивает.

— Вот и планы на вторую половину дня. Пойдёте со мной?

Эдвина не поднимает глаз от тарелки, проговаривая с набитым ртом:

— Вам лучше выходить через парадную дверь, сэр. Мама сказала, мне надо идти с чёрного хода, но мне не понравилось, как тот человек ошивался возле садов.

Мы с Греем переглядываемся. Наш приходящий садовник, мистер Талл — ямаец.

Грей откашливается.

— Ты имеешь в виду человека, который работает в саду?

— Нет, сэр. Я не видела, чтобы кто-то работал. Этот малый играл в «прятки», как любит Гарри. Когда прячешься и следишь за людьми. Гарри говорит, именно так и должен делать разбойник. Выслеживать. Вот то самое слово. Прячешься за деревьями и кустами, пока не проедет богатая карета.

— В моём саду кто-то прячется?

— Рядом с ним. Он следил за чёрным входом, поэтому я решила обойти и зайти с парадного.

— Думаю, мне стоит… — произносим мы с Греем в унисон.

Секунду мы смотрим друг на друга. Затем он говорит:

— Вашими следующими словами были: «Пусть доктор Грей всё проверит», верно?

Я фыркаю и поворачиваюсь к Эдвине.

— Миссис Уоллес принесёт тебе сахар и завернёт половину торта. Пожалуйста, поблагодари маму от нашего имени и скажи ей: если она вспомнит что-то ещё, мы будем очень признательны.

— Нам нужен план, — шепчу я, замирая у задней двери.

— Просто выйти, сцапать бродягу и потребовать объяснений, что он тут забыл?

Я вздыхаю.

— Вы в этом не особо сильны, верно?

— Я весьма в этом силён. Вы сами видели, как я задерживал бандитов. Или вы не согласны?

— Давайте попробуем иную тактику, — предлагаю я. — Мы просто выйдем, будто всё в порядке. Пойдём к конюшням, болтая. Я сделаю вид, что мы обсуждаем дело. Это удержит его от бегства. Мы притворимся…

Каблуки стучат по лестнице, и Эннис спрашивает:

— О чём это вы тут шепчетесь?

— Тут лазутчик, — отвечаю я. — Девчонка Бёрнсов его заметила. Мы как раз составляем план, как выманить его и…

— Тьфу, ради всего святого.

Эннис проходит мимо и распахивает заднюю дверь прежде, чем я успеваю её остановить.

— Эй, вы там! — кричит она.

Хотя я никого не вижу, кусты внезапно оживают: какой-то мужчина вылетает оттуда, пытаясь сбежать.

— Давай же, Дункан, — говорит она. — Схвати этого типа.

Грей бросается в погоню за лазутчиком.

— Ой, перестань ворчать, девица, — бросает мне Эннис. — Ты просто бесишься, потому что юбки не дают тебе погнаться за ним.

— Эннис… — со вздохом произносит Сара, подходя к нам.

— Скажи мне, что я не права, — бросает мне Эннис.

— Вы не правы, — отрезаю я. — Дело не только в юбках, но ещё в корсете и ботинках.

— Которые ты носишь всю свою сознательную жизнь, не так ли? — Эннис одаривает меня взглядом, чей градус проницательности выходит за рамки комфортного.

— Это не значит, что они должны мне нравиться, — бурчу я.

— Мисс Митчелл носит их далеко не так долго, как мы, — вставляет Сара. — Будучи юной, она столкнулась с этими помехами сравнительно недавно. О, похоже, Дункан поймал молодца.

Я подбираю юбки и вылетаю за дверь. Сара права. Грей прижал мужчину к стене конюшни.

Я подбегаю к ним как раз в тот момент, когда Грей требует ответа: что тот здесь вынюхивал. Мужчина мямлит одно оправдание за другим, пока мимо не проходит Эннис, направляясь к экипажу вместе с Сарой. Проходя мимо, она бросает через плечо:

— Он из прессы, дорогой брат.

— Я и сам это вижу, — отзывается Грей. — Пятна чернил его выдают. Как и типографская пыль на брюках. Я не спрашивал, кто он, я спросил, что он здесь делал.

— Шпионил за тобой, очевидно, — заявляет Эннис.

— За мной? — Грей косится на неё.

— Хм, нет. Ты прав. Он мог шпионить за мной. — Она возвращается и кончиком зонта приподнимает мужчине подбородок. — Я ваша добыча, мой дорогой? Если так, я бы заметила, что это опасная игра — играть с предполагаемой убийцей.

— Эннис! — восклицает Сара.

— Я не убивала своего мужа, малый. Я бы слишком мало получила и слишком много потеряла. Обычный здравый смысл, право слово. Дункан, пожалуйста, поставь человека на землю, хотя я разрешаю тебе снова его схватить, если он попытается смыться. Он приложил столько усилий, чтобы добиться интервью, и я его дарую.

— Вообще-то… — подаёт голос мужчина, когда Грей опускает его на землю. — Я… — Его взгляд метнулся к дому. — Ваша сестра — химик, не так ли? Химик, чью сестру обвиняют в использовании яда?

Грей напрягается, но Эннис лишь смеётся.

— Химик? Она женщина. С какой стати ей быть химиком? Это почти такое же нелепое оправдание, как и то, что вы здесь ради меня. Очевидно же, что вы пришли шпионить за моим братом, доктором Дунканом Греем, который расследует убийство моего супруга.

Грей откашливается.

— Я не…

— Он скромен, — перебивает Эннис. — Это его худший порок. Один из них, по крайней мере. Ещё он упрям и чрезмерно любопытен. — Она смотрит на репортёра и рявкает: — Вы это записываете?

— Э-э, да. — Тот выхватывает блокнот и карандаш.

— Нет, Эннис, — говорит Грей. — Он ничего не записывает. Леди Лесли шутит, разумеется. Расследование ведёт полиция…

— А именно детектив МакКриди, друг детства моего брата. Весьма импозантный малый. И довольно умён для такого красавца. Эти два качества редко совпадают, увы. Детектив МакКриди очень хорош в своём деле. Настолько хорош, что прибегнул к услугам моего блестящего брата.

Грей снова откашливается.

— Эннис…

— Я упоминала, что он излишне скромен? Мой брат — мастер детективного дела, который в тишине кабинета помогает полиции своими научными изысканиями. Слышали о деле на Дьюк-стрит? Это была работа Дункана. Как и…

— Эннис, — Грей произносит это резче, — те дела были раскрыты доблестными людьми из полиции Эдинбурга.

— С твоей научной помощью, и город заслуживает об этом знать. — Она смотрит на репортёра. — Мне повезло, что на моей стороне работает такая команда. Блестящий учёный, проницательный детектив и… — Она вглядывается в меня. — А ты у нас кто?

— Горничная.

Она машет рукой.

— Кстати, о проницательности: разве она не идеально сойдёт за хорошенькую горничную? Вы бы ни за что не догадались, кто она на самом деле, верно?

«Надеюсь, Чудо-женщина, — бурчу я про себя. — Или хотя бы Нэнси Дрю».

— Она — ассистентка моего брата, — заявляет Эннис. — Начинающий учёный и сыщик, которая играла бы роль горничной куда лучше, если бы научилась не бормотать себе под нос и не метать взгляды-кинжалы в тех, кто стоит выше неё по положению.

— Эннис… — шепчет Сара.

— С меня хватит, — объявляет Эннис. Она подхватывает юбки и разворачивается на каблуках. — Я сказала всё, что хотела. Мой брат знает, что я невиновна, и он найдёт дьявола, убившего моего мужа.

Репортёр бросается за Эннис, выкрикивая вопросы так, будто она находится в двадцати футах от него.

— Она только что спасла задницу Айлы? — шепчу я. — Или свою собственную?

— Понятия не имею, — отвечает Грей, и мы даём дёру обратно в дом, пока репортёр не переключился на нас.

Глава Тридцать Четвёртая

Я собираю с собой сэндвич на перекус, и мы выходим через парадную дверь. Саймон уехал по поручениям, а нам не хочется ждать экипаж, поэтому мы ловим кэб, чтобы проверить адрес.

Не знаю, что и думать о поступке Эннис. Мне хочется рвать и метать. Она отвлекла репортёра от собственной персоны и любых подозрений, которые могли пасть на неё из-за присутствия в доме брата, помогающего расследовать убийство. Вместо того чтобы замять эту тему, она её раздула, потому что такова Эннис, как я начинаю понимать: театральность и страсть к позёрству у неё в крови. Пресса думает, что она убила мужа? О, вы только посмотрите на её брата — разве вы не знали, какую роль он сыграл в раскрытии эдинбургских преступлений? Она с тем же успехом могла бы нацепить барабан, маршировать вокруг него и разбрасывать конфетти.

Я понимаю, что репортёр заинтересовался Айлой, и Эннис защищала её, и я это ценю. Но если так, почему бы не переключить внимание на саму себя, а не на Грея? Она защитила сестру — и себя — скормив вместо этого брата волкам, и это меня бесит.

Мы знали, что наш таинственный автор листков намекал на роль Грея в текущем расследовании, и появление прессы на его пороге было лишь вопросом времени. Но когда бы они ни пришли, Грей стал бы уклоняться, переводить тему и преуменьшать свои заслуги. Ему нравится оставаться в тени, тихо помогая МакКриди и полиции.

Полагаю, мне стоит впечатлиться тем, что Эннис в курсе дел, которые он расследовал, но это лишь еще больше меня запутывает. Она стыдится своей семьи и при этом каким-то образом следит за тайными подвигами брата? Может, она держит руку на пульсе, чтобы её не застали врасплох, если его когда-нибудь вытолкнут в свет софитов. Или если ей самой станет выгодно его туда вытолкнуть.

— Это… не станет проблемой? — спрашиваю я в кэбе.

— Для Айлы? Мы с Хью уже осознаём риск, и он предпринимает шаги, чтобы защитить её.

Ну ещё бы.

— Это ведь иного рода защита, верно? — уточняет Грей. — Она не станет возражать.

— Не станет, хотя я бы настоятельно советовала ему поговорить с ней об этом, а не пытаться полностью её оградить. Она понимает, что это проблема, и собиралась сама с ним обсудить.

— Я прослежу, чтобы так и было.

Я кошусь на него.

— А как насчёт того, что сделала Эннис? Это не станет проблемой?

— Нет, — твёрдо отвечает он. — Это просто пустая болтовня. Не более. Наука никого не волнует. Что же до того, что я якобы раскрываю преступления — это сочтут всего лишь за сестринскую гордость. — На его губах играет тонкая улыбка. — Что весьма позабавит любого, кто знает Эннис.

— Мне всё равно хочется её придушить.

Он элегантно поводит плечами.

— Если уж отдавать ей должное, ей удалось подсунуть этому малому объедки, которые тот принял за пиршество. Из этого ничего не выйдет, и никто не спросит, почему она была в доме: она ведь очевидно нежная сестра, заручившаяся помощью младшего брата.

Надеюсь на это. Очень надеюсь.

Я смотрю в окно.

— Мы выезжаем из города?

— Почти, — говорит он. — Адрес находится на окраине. Сам я с этим местом не знаком, но возница говорит, что найдёт его.

Возница, возможно, слегка преувеличил. Он делает несколько неверных поворотов и кружит по округе, прежде чем остановиться в конце грунтовой дороги.

— Приехали, сэр, — кричит кучер.

Грей открывает дверь и хмурится.

— Да, я уверен, — говорит мужчина прежде, чем Грей успевает спросить. — Полагаю, вы хотите, чтобы я подождал.

— Пожалуйста.

Грей помогает мне выйти. Затем он отдает мужчине плату за первую половину пути, чтобы тот не волновался, если мы скроемся из виду.

Небольшой столбик указывает, что это действительно тот адрес, что был на бумажке. Мы оглядываемся. Это пустырь, и запах здесь… густой.

— Болото, — говорит Грей. — Или, по крайней мере, я на это надеюсь, хотя город находится выше по склону.

Я содрогаюсь.

— Элитная недвижимость, ничего не скажешь.

— О да.

Мы можем притворяться, что это просто болото, но, скорее всего, этот топкий край создают отнюдь не свежие родниковые воды. Я стараюсь не слишком задумываться о викторианской санитарии. Очень, очень стараюсь. О, сейчас всё лучше, чем было раньше, как объясняла Айла. По крайней мере, они теперь понимают, что перенаселённые города означают загрязнённые водоёмы, а это — болезни и смерть. В Лондоне появилась первая нормальная канализационная система, а в Эдинбурге несколько лет назад в рамках крупного проекта отвели нечистоты от Уотер-оф-Лит.

Мы идем по узкой дороге. Сначала не видно ничего. Заросший кустами, мокрый, зловонный пустырь. Примерно через пятьдесят футов дорога раздваивается. Я смотрю в обе стороны, когда Грей указывает на глубокие колеи в конце левого ответвления — будто здесь не раз парковался экипаж.

Мы идем по тропе, которая становится всё уже, пока не достигаем руин нескольких грубых каменных построек.

— Изменённое русло воды, — говорит Грей, обходя развалины. — Это может быть природным явлением, но скорее вызвано городом.

— Город устанавливает что-то, что меняет сток воды ради собственной выгоды, а здесь внизу это вызывает затопление, из-за чего фермерский дом рухнул, а земля стала непригодной для сельского хозяйства.

— Я придерживаюсь того же мнения.

Было бы легко обвинить в этом город, но по мере роста городского центра потребность в притоке свежей воды и удалении сточных вод увеличивается. Остается только надеяться, что город компенсировал фермеру потерю земли.

— Как думаете, когда это случилось? — спрашиваю я, указывая на разрушенные здания.

— Лет десять назад.

Я прикрываю глаза ладонью от редкой вспышки солнечного света.

— И теперь кто-то купил эту землю и использует её для…? — Я хмурюсь, продолжая осматриваться. — Ни для чего. При таком запахе и сырой почве понадобились бы инженеры двадцать первого века, чтобы превратить это в полезную площадь. Сейчас это годится только для аферы.

Грей вскидывает брови, будто не знает этого слова.

— Мошенничество, — поясняю я. — Кто-то пытается всучить эту землю, выдавая её за нечто иное. Заставляет людей инвестировать в какой-то проект. Но любой, кто сюда приедет, поймет, что это полная лажа.

— И всё же кто-то здесь был, судя по тем следам от экипажа.

Мы проходим мимо разваливающегося амбара и преодолеваем еще футов двадцать, огибая небольшой лесок, прежде чем я восклицаю:

— О!

Грей прикрывает глаза рукой.

— Похоже, у этого участка есть одно неоспоримое преимущество.

— Вид, — говорю я.

Эдинбург возвышается перед нами над полем сочной зелени. Вид — как с картинки. Неужели именно так кто-то продает этот участок? Привозит потенциальных инвесторов сюда, отвлекает их внимание — и заставляет зажать носы, — пока они не увидят этот пейзаж?

— А вот и наш ответ, — произносит Грей.

Я думаю, он имеет в виду вид. Но тут я замечаю мавзолей. Его довольно трудно не заметить среди этого пустыря, но он примостился сбоку от леса, который мы только что миновали, а я была так заворожена видом, что действительно его пропустила.

— Там… мавзолей посреди чистого поля, — говорю я.

— Именно так, — подтверждает Грей, осторожно пробираясь к нему.

— Маловат он, вам не кажется?

— Есть такое.

Грей обходит здание, которое едва ли может вместить четыре плотно уложенных гроба. Что-то в его перспективе кажется мне неправильным, и требуется мгновение, чтобы…

— Образцы! — вырывается у меня.

Когда он оборачивается, я объясняю:

— В вашем выставочном зале стоят образцы гробов. Когда я впервые их увидела, я подумала, что они для младенцев, учитывая уровень детской смертности. Но это сооружение похоже на то же самое. Макет мавзолея. Вроде тех, что показывают потенциальным покупателям. Модель в масштабе, позволяющая рассмотреть проект снаружи и изнутри.

Я дергаю дверь, но внутри обнаруживаю лишь темноту и пустоту.

— Или нет.

Грей рыщет по участку, осматривая мавзолей со всех сторон. Я делаю то же самое, когда мой взгляд падает на отметины в грязи. Выемки на идеально выверенном расстоянии друг от друга. А еще следы ног. Заметив серебристое пятнышко под путаницей подлеска, я наклоняюсь и приподнимаю лист.

— Это ртуть? — спрашиваю я, указывая на каплю жидкого металла.

Он приседает на корточки.

— Она самая. — Короткая пауза, и он кивает. — От фотоаппарата. Отличная работа, девочка.

— Гав-гав.

Его губы дергаются в улыбке.

— Я бы предложил почесать вас за ушком, но подозреваю, вы предпочтете награду.

— Нет, это вы предпочтете награду. А я бы хотела наличные. Звонкой монетой.

Он щелчком отправляет в мою сторону трехпенсовик.

Я ловлю его.

— Премного благодарна, сэр. Я нахожу, что стала весьма падка на деньги.

— Странно. Кажется, это обычное состояние для тех, у кого их нет. — Он становится серьезным. — Если без шуток, Мэллори, если тебе когда-нибудь понадобятся деньги…

— У меня всё в порядке. — Я прячу монету в карман. — Что бы я делала с излишками?

Слабая улыбка возвращается.

— Сбежала бы и открыла собственное детективное агентство?

— Чтобы прогореть и помереть с голоду? Ведь пройдет еще лет пятьдесят, прежде чем кто-то решится нанять женщину-детектива. Мне нравится быть вашей ретивой ученицей. Это снимает ответственность. Если мы облажаемся, виноваты будете вы, потому что я всего лишь девчонка. Удивительно, как я вообще шнурки на ботинках завязывать умею.

Я пристально смотрю на пятно ртути. От фотоаппарата? С чего бы вдруг?..

Я смеюсь, когда до меня доходит ответ.

— Вы разобрались? — спрашивает Грей.

— Бьюсь об заклад, минут через пять после вас.

— Пять секунд, максимум.

Я занимаю позицию рядом с теми выемками — теперь я понимаю, что они остались от штатива. Фотография — вещь не то чтобы новая, но это не значит, что у каждой семьи есть камера или кто-то умеет ею пользоваться. Когда мы видим фото викторианцев, они кажутся нам мрачным народом, что формирует наше представление о них как о людях степенных и скованных. Поверьте, если бы на селфи уходил час, вы бы тоже не лыбились.

Однако фотографии возможны, и именно это здесь провернули. Они построили миниатюрный мавзолей, а затем сфотографировали его на фоне возвышающегося города, и результат должен быть потрясающим. Это викторианский аналог дипфейка. На снимке это будет выглядеть как великолепный полноразмерный мраморный мавзолей на не менее великолепном участке земли.

Только представьте такое пристанище для загробной жизни вашего близкого человека.

— Они продают эту землю под кладбище, — констатирую я.

— Возможно, — отвечает Грей. — Но скорее они продают участки. Или, что еще вероятнее, группы участков спекулянтам, которые только начинают пробовать себя в инвестициях.

— Людям, которые жаждут горячих предложений, но не имеют больших капиталов и недостаточно подкованы, чтобы приехать и лично всё осмотреть.

— Возможно, они ориентируются на инвесторов из-за пределов Эдинбурга — в таком случае фотографий будет достаточно. В конце концов, это же фотография. Какое еще нужно доказательство? — Он встает на то же место, слегка пригибаясь, чтобы поймать ракурс. — В этом есть своего рода гениальность.

— Согласна. Вот она, схема. Янг — могильщик — помогал всё это обустроить и, возможно, даже подыскивал потенциальных клиентов. Затем Бёрнс, у которого огромный опыт в мошеннических инвестициях.

— Мистер Уэйр обеспечивал юридическую сторону и придавал делу налет респектабельности, так как он славится своей честностью.

— Хм-м. Но был ли это Уэйр? Или его клерк, Фишер? Фишер устраивается на работу к уважаемому, но пожилому юристу и проворачивает дела под эгидой его конторы, заманивая даже некоторых клиентов самого Уэйра. Вроде Примроуза.

— Верно. Это кажется более правдоподобным. Мистер Фишер присоединился к фирме всего несколько месяцев назад. Остается лорд Лесли. Мы пока не можем напрямую связать его с этой схемой, но это вполне вероятно, учитывая его интерес к ритуальным инвестициям и тот факт, что Фишер украл документы у одного из его близких друзей и одного из деловых партнеров.

— Стал бы Лесли позволять близкому другу вкладываться в мошенническую схему? — Я оглядываю пейзаж, прежде чем ответить на собственный вопрос. — Скорее нет, но он мог не знать, что лорд Примроуз инвестировал… или же лорд Примроуз не инвестировал, а играл иную роль. Например, приводил вкладчиков.

— Как мог делать и лорд Лесли. — Грей проводит пальцами по фальшивому мавзолею, конек крыши которого едва достает ему до лба. — В этом и суть принадлежности к джентри. Не знаю, иначе ли всё в твоем времени, но здесь люди, не входящие в эти круги, имеют о них весьма искаженное представление.

— Они полагают, что все аристократы сказочно богаты и потрясающе умны, особенно когда дело касается денег.

— Именно. Если обычный торговец, имеющий немного денег для вложений, прознает о схеме, которая привлекла внимание таких людей, как лорд Лесли и лорд Примроуз?

— Инсайдерская наводка.

— Не уверен, что понимаю значение этого термина, но по контексту — да. Им достаточно было бы услышать, что такие люди проявили интерес или вложили немного денег, и они увидели бы в этом блестящую возможность.

— Особенно если благородное сословие делает вид, будто хранит это в секрете. Мешая среднему классу пользоваться возможностями, которые могли бы повысить их собственный статус.

Грей поднимает палец.

— Повысить их состояние. Не статус. Это совсем другое.

— Проклятая британская классовая система. И всё же, наличие денег — это шаг вверх по лестнице для следующего поколения. Это помогло бы их сыновьям быть замеченными джентри.

— А еще лучше — их дочерям.

— Вроде Эннис. — Я замолкаю. — Не могу представить её замешанной в подобной афере. Если бы за этим стояла она, схема была бы куда менее очевидной.

— Афере? Полагаю, это еще одно слово для обозначения мошенничества. Да, если бы за этим стояла Эннис, мы бы не раскусили это так быстро.

— Если мы вообще раскусили, — поправляю я. — Это лишь теория. Нам нужно больше.

— Тогда пойдем поговорим с Хью и посмотрим, сможем ли мы найти этого мистера Фишера.

Глава Тридцать Пятая

Час спустя я драю камин в кабинете Грея. Сама виновата, честно говоря. Ладно, признаю, это был мой выбор. Я самоустранилась от следующего этапа расследования, чтобы разгрести свои домашние дела: для детективной работы на четверых материала не хватало, а этот кусок не требовал моих специфических навыков. По факту, как гостья в этом мире, я была здесь бесполезнее всех.

Когда мы вернулись, выяснилось, что детективу Крайтону удалось получить образец тканей трупа Янга, и Айла его уже протестировала. Как и ожидалось, результаты совпали с показателями Лесли и Уэйра. Пока Крайтон всё еще бьется за эксгумацию Бёрнса, я не уверена, что это так уж важно, пока у нас нет подозреваемого. В какой-то момент нам придется подтвердить, что Бёрнс умер так же, чтобы предъявить обвинение, но до тех пор мы можем исходить из предположения, что он был частью схемы, если не всплывет обратное.

Следующий шаг носит криминалистический характер. Точнее, это судебно-бухгалтерская экспертиза. Клара Бёрнс указала, где её бывший муж прятал тайные деловые бумаги. МакКриди нашел их и распорядился перевезти в участок для изучения. Этим он сейчас и занимается вместе с Греем и Айлой — оба вызвались помочь. Да, уровень грамотности в Шотландии (особенно в Эдинбурге) высокий, но это не значит, что обычный констебль способен расшифровать коммерческую документацию, особенно если та составлена так, чтобы скрыть истинную суть сделок.

Мне удалось справиться с обыском у Уэйра, но это было не так просто, как я ожидала. Мне не хватает базы в этом мире, чтобы понимать всё, что я читаю, когда дело касается тонкостей права или бизнеса. Отчасти виной тому эпоха, отчасти — локация. Даже в современном мире нашлось бы полно шотландских или британских терминов, которые пролетели бы мимо меня.

Поэтому я предпочла заняться хозяйством, хотя остальные пытались убедить меня вздремнуть. Мало того что я благородно отошла в сторону от следствия, так еще и отказалась от шанса на заслуженный отдых. Потрясающая трудовая этика, да? Ну, нет. Не то чтобы я упустила возможность выследить или допросить подозреваемого. Что до отдыха — я бы просто лежала в кровати и прокручивала мысли, а думается мне лучше, когда руки заняты.

Я тру и думаю, собирая детали воедино и подавляя желание спешить с выводами. Держу все варианты открытыми и стараюсь не зацикливаться на одной теории. Да, я считаю, что мы правы насчет фальшивого кладбища, но нам нужно гораздо больше ниточек, чтобы связать это с остальными жертвами.

Время чая уже прошло, когда остальные возвращаются именно с тем «больше», которое нам требовалось. Доказательство того, что Джеймс Янг, могильщик, действительно был замешан в махинациях Эндрю Бёрнса с участками несколько лет назад. Как могильщик, Янг имел выход на людей, отчаянно нуждавшихся в «подобающем» погребении на киркьярде. Бёрнс связывался с ними и предлагал участок с гарантией захоронения «на два метра вглубь» на одном из двух кладбищ, где работал Янг. Тот расчищал место для новых тел… а затем снова их перекладывал, когда нужно было продать это же место кому-то другому.

Также у нас появилась зацепка по Фишеру. Айла нашла его имя в нескольких папках: молодой клерк начал работать с Бёрнсом пару лет назад над делом, которое казалось легальным бизнесом. Ну, легальным, насколько они могут судить — никто из нас не эксперт по викторианскому мошенничеству. Но Айла знает кое-кого, кто в этом разбирается, хотя больше ничего не говорит. Она пообщается со своим контактом для получения информации. Подозреваю, это бывшая прислуга, которую она когда-то приютила и вывела на респектабельный путь. Тем временем МакКриди накопал достаточно улик, чтобы начать официальный розыск Фишера.

— Есть предложения для меня? — спрашиваю я. — Для нас обоих, — добавляет Грей. — Мы наверняка найдем, что еще разузнать, но если у тебя есть что-то конкретное, Хью, — говори.

— Конкретное слово — «спать», — заявляет Айла. — Вы оба отчаянно в этом нуждаетесь.

Грей косится на меня.

— Я думал о чем-то более активном, чем мы с Мэллори могли бы заняться сообща.

— Если вы желаете сообща заняться сном и сделать его более активным, это меня не касается, — спокойно отвечает Айла, откусывая кусок скона.

МакКриди поперхнулся чаем.

Грей лишь качает головой.

— Я вижу, чувство юмора Мэллори заразительно.

— Отдыхайте, — говорит Айла. — В своих постелях. Я скажу миссис Уоллес, что сегодня мы будем ужинать очень поздно.

Полчаса спустя мы с Греем сталкиваемся на лестнице: Айла спускается поговорить с миссис Уоллес перед тем, как отправиться на встречу со своим бывшим аферистом.

Я смотрю на Грея.

— Я одна чувствую себя ребенком, которого рано отправили спать, пока взрослые занимаются чем-то интересным?

— Не уверен, насколько «интересны» задачи Хью и Айлы, но да — ощущение такое, будто меня спровадили в кровать, хотя я ни капли не устал.

— Вы не должны этого терпеть. Вы здесь хозяин дома.

Его губы дергаются.

— Если ты пытаешься подбить меня ослушаться сестру, то мне не нужны стимулы — я занимаюсь этим всю жизнь.

— Что предлагаете делать вместо сна?

— Найти Джека. Она заблокировала твой запрос на аудиенцию, и нельзя позволять так с собой обращаться.

Я негромко смеюсь.

— Да, со мной это тоже не прокатывает. Меня бесит, что Джек меня игнорит, но мы уже на пути к развязке, и я не вижу, что может добавить её приятель, пишущий листки.

— Но знаем ли мы наверняка, что он ничего не может добавить? Если нам всё равно нечего делать и мы не хотим спать, почему бы не проверить это направление, вдруг оно окажется плодотворным?

— Справедливо.

— Более чем. Если только ты не предпочитаешь отдых.

— Ни в коем случае.

Я осознаю проблему, только когда мы выходим. У меня есть лишь один способ связаться с Джек — поговорить с Элспет в Халтон-хаусе.

Я веду Грея в бойцовский клуб.

Так, я переигрываю. Всё будет нормально. Грей — умный, рассудительный взрослый человек. Его может заинтриговать концепция бойцовского клуба, но он понимает, что подобные «развлечения» закрыты для людей его круга, по крайней мере, если под весельем подразумевается участие в бою, а не сидение на трибунах.

Британская классовая система работает в обе стороны: она определенно дает Грею преимущества, но она же его и ограничивает. К тому же, нет причин, по которым он должен догадаться, что Халтон-хаус — это бойцовский клуб, верно? В такой ранний час там не будет никакой активности. Я дам понять Элспет, что Грей «из полиции», и она сообразит, что нужно помалкивать.

Обычный доходный дом. И всё. Ничего интересного. Нет-нет-нет.

Мы подходим к дому и обнаруживаем, что входная дверь открыта. Табличка на стойке извещает посетителей, что свободных комнат нет. Полагаю, Элспет не проводит весь день здесь, давая людям от ворот поворот. Она на посту только поздним вечером, когда нужно впускать «своих».

Грей стоит в фойе, пока я осматриваюсь. Смотреть особо не на что. Никто не оставит незапертой дверь, если на стойке лежит что-то ценное. Я вытаскиваю книгу регистрации и пролистываю её. Просто страницы с выцветшими чернилами и более свежими записями для поддержания иллюзии, что это действующий доходный дом.

Когда Грей по-прежнему молчит, я бросаю на него взгляд. Отсутствие любопытства — явно не его черта, однако он стоит, склонив голову, будто потерял интерес к окружению и ушел в свои мысли.

— Кулачные бои! — восклицает Грей так внезапно, что я аж подпрыгиваю.

Он улыбается, и это, пожалуй, самое близкое к широкой ухмылке, что я когда-либо у него видела. Его глаза светятся, всё лицо оживает так, что моё сердечко делает «тук-тук». И тут я осознаю смысл его слов.

— Ч-что? — выдавливаю я.

— Это боксерский клуб, — говорит он. — Со ставками. Совершенно незаконный. — Он проходит мимо меня в задний коридор. — Ты что, не чувствуешь этот запах?

— Какой запах? — осторожно уточняю я.

— Крови и опилок. Я был в подобном заведении в Лондоне с братом. Мы не задержались надолго. Бойцы были… — Он кривится, улыбка угасает. — У меня нет претензий к самому спорту, разумеется, но они привозили бойцов из Африки. И хотя Британия объявила рабство вне закона, она всё еще практикует вещи, которые во всём, кроме названия, на него похожи. — Он косится на меня. — Надеюсь, в твоё время дела обстоят лучше.

— Гм-м…

Он качает головой.

— В любом случае, когда мы с Лакланом поняли, что бойцы там не по своей воле, мы тут же передумали оставаться. — Он медлит. — Надеюсь, это заведение иного рода. — Снова пауза. — Впрочем, сомневаюсь. То, лондонское, было куда более изысканным и обслуживало клиентуру, которая сюда бы и носа не сунула. — Богатая клиентура с меньшей вероятностью заметит замученных бойцов. — Заметит или захочет замечать.

Я вовремя спохватываюсь и произношу:

— Что бы вы там ни учуяли, сэр, это доходный дом. Посмотрите, вот книга регистрации гостей.

— Книга, заполненная чернилами, которые настолько выцвели, что, если только они не обслуживают призраков, это не доходный дом. Окна полуподвала снаружи закрашены черным, а в зданиях по обе стороны располагаются конторы, которые кажутся закрытыми навсегда, судя по всему, ими владеют те же люди, что и этим домом.

Пока я молчу, он встречается со мной взглядом.

— Вы ведь не станете утверждать, Мэллори, что это не бойцовское заведение?

— Вы бьете ниже пояса, — ворчу я.

Он выглядит удивленным.

Я продолжаю:

— Если я скажу «да, это не бойцовское заведение», значит, я солгу, а если я солгу, вы перестанете мне доверять.

— Не припомню, чтобы я говорил нечто подобное, — мягко замечает он.

— Всё было написано во взгляде. Ладно, это бойцовский клуб. И нет, здесь нет никакой информации, которая могла бы нам понадобиться и которую вы могли бы получить, выйдя на ринг.

Лицо Грея вытягивается ещё больше от удивления.

— Если вы еще об этом не подумали, то скоро подумаете, — заявляю я. — Ответ — нет.

— Разумеется. Я вряд ли смог бы выйти на ринг как человек благородного сословия. Да и как человек с моим цветом кожи, я не мог бы надеяться сделать это инкогнито. Это невозможно.

— Мне жаль.

— И я ценю, что это звучит искренне.

— Это так. Теперь нам нужно поговорить с женщиной, которая управляет клубом, Элспет, когда она придет. Если она уловит хоть малейший намек на то, что вы не прочь подраться, она использует это в своих интересах. Она предложит сделку: информация в обмен на бой. Или же намекнет, что вам не хватит духу драться, надеясь подстегнуть вас доказать обратное.

— Полагаю, мы уже выяснили, что подобные уловки со мной не срабатывают.

— Могла бы сработать, если бы вы сами искали повод.

— Не буду. — Он оглядывается. — Как думаешь, когда её можно ждать?

— Когда подобные заведения обычно открываются?

— Не раньше чем через пару часов. — Он проходит дальше по коридору. — Может, она наверху? В конце концов, это место выдает себя за доходный дом. Или, возможно, она внизу, в самом заведении. Да, это наиболее вероятный ответ. Она внизу.

— Вам просто нужен повод заглянуть в клуб. — Я отмахиваюсь от его притворно-невинного взгляда. — Ладно. Поищем её там, если дверь не заперта.

— Незаперта или легко вскрываема?

Я качаю головой и направляюсь к двери в подвал.

Глава Тридцать Шестая

Мы пробуем открыть дверь на вершине лестницы. Заперто, и это не тот замок, который можно вскрыть шпилькой.

— Вы не можете позволить замку победить, — говорит Грей. — Покорите его. Я в вас верю.

Когда я выставляю средний палец, он произносит:

— Вы же понимаете, что я понятия не имею, что это означает.

— Включите воображение. — Я осматриваю замок и качаю головой. — Мне нужен апгрейд навыков для этой штуки. Если захотите сделать мне подарок, приведите кого-нибудь, кто даст мне пару уроков по взлому.

— И где мне найти такого человека?

— У слесаря.

— Они уж точно не станут учить вас незаконно вскрывать замки.

— Позолоти ручку нужным количеством серебра, и научишься чему угодно. К тому же, как, по-вашему, они вообще становятся слесарями? — Я выпрямляюсь. — Я не могу открыть…

Позади Грея мелькает тень, и в течение одной непростительной секунды мне кажется, что это его собственная тень, отброшенная светом, пробивающимся сквозь засаленные окна. Когда я осознаю свою ошибку, я открываю рот, чтобы крикнуть предупреждение, но он уже почуял чьё-то присутствие и разворачивается, вскидывая кулаки.

Первый удар попадает Грею в челюсть прежде, чем он успевает замахнуться. Он отшатывается; я бросаюсь вперед, но второй нападающий вклинивается между нами и вонзает кулак в живот Грею с такой силой, что я в ярости вскрикиваю и налетаю на него.

Грей врезается в стену, его голова дергается вперед; врезавшись в человека передо мной, я продираюсь мимо него, пытаясь добраться до Грея, сползшего на пол. Когда мужчина пытается схватить Грея, я полосую его по руке ножом, и он отпрядывает, тяжело дыша, пока на его белой рубашке проступает кровь.

— Отойди от него, — рычу я.

— Чёрта с два…

Я взмахиваю ножом, обрывая его на полуслове.

— Вы только что напали на безоружного посетителя. На доктора.

— Не похож он на доктора.

— А на вора он похож? — огрызаюсь я. — Он явно джентльмен. Парадная дверь была открыта, мы искали владельца. Мы не сделали ничего плохого.

Я поворачиваюсь к Грею, который без чувств привалился к стене. Хватаю его за плечо, и он заваливается на бок.

— Мне нужен врач, — говорю я этим двоим.

— Я думал, он и есть врач.

Грей в беспамятстве, в глубоком беспамятстве, и я стараюсь не впадать в панику по этому поводу. А еще стараюсь не паниковать из-за того удара в живот.

Я проверяю дыхание Грея, собираясь снова рявкнуть на этих типов, чтобы звали на помощь, когда чьи-то руки хватают меня за плечи. Я взмахиваю ножом, но второй мужчина перехватывает мою руку и ловко выбивает клинок. Я бью и брыкаюсь. Мои удары достигают цели, но их двое — двое очень здоровых мужиков, — и не успеваю я опомниться, как меня вталкивают в дверной проем.

Я восстанавливаю равновесие и бросаюсь на них, но один толкает меня назад, в темноту. Когда я падаю, пол под ногами исчезает. В последнюю секунду я понимаю, что кубарем лечу по лестнице, и успеваю выброситься вперед, тяжело приземляясь на ступени и хватаясь за край площадки.

Я лежу, вцепившись в дерево, и пытаюсь подняться. Что-то ударяет меня. Что-то достаточно тяжелое, чтобы мои пальцы разжались и я соскользнула вниз, и хотя корсет служит подобием брони для живота, каждый край ступени бьет меня по подбородку, пока то, что во меня врезалось, грозит раздавить меня своим весом.

Это Грей. Я осознаю это, когда пытаюсь остановить падение и рука касается теплой кожи. Они швырнули Грея в лестничный пролет следом за мной, и его тело без чувств толкает меня вниз. Я цепляюсь за край ступени и умудряюсь остановить наше падение, но Грей — не пушинка, и вскоре я снова начинаю скользить. Я упираюсь одним ботинком в стену, хватаю его обеими руками за рубашку и приподнимаюсь, как могу, удерживая его.

Я смотрю вниз, чтобы понять, сколько еще лететь. Там непроглядная тьма. Всё, что я могу — это крепко держать Грея (или хотя бы его одежду) и пытаться спустить его, чтобы мы оба не пролетели оставшийся путь.

Я вытягиваю ногу вниз настолько, насколько могу. Когда ступня касается твердой площадки, я выдыхаю с облегчением. Всего две ступеньки до низа.

Я просовываю руки под туловище Грея и осторожно спускаю его. Он всё равно бьется о каждую ступень, заставляя меня морщиться. Внизу я шарю руками, пока не нахожу стену. Затем прислоняю его к ней.

— Доктор Грей? — зову я и чуть не смеюсь над собой. Человек не проснулся, когда его швырнули с лестницы. Он не проснется от звука своего имени.

Недосмех застревает в горле. Человек не проснулся, когда его швырнули с лестницы.

Мои руки взлетают к его шее. Ну, пытаются взлететь, хотя в темноте я тыкаю ему пальцем в лицо. Я быстро нахожу нужное место и прижимаю кончик пальца. Это пульс? Пожалуйста, пусть это будет…

Да, это пульс.

Я проверяю дыхание. Оно неглубокое, но ровное, а значит, удар в живот не сломал ребра и не проткнул легкие.

Я неловко опускаюсь на колени рядом с ним.

— Доктор Грей? — Я растираю его щеку ладонью — звучит мило, но это скорее резкое «а ну-ка проснись», чем нежное поглаживание. — Доктор Грей?

Я трясу его за плечо. Никакой реакции. Паника лижет меня изнутри. Он дышит. Сердце бьется. Это предел того, что я умею проверять.

— Доктор Грей? — Я снова тру его щеку. — Ну же. Пожалуйста, очнитесь, доктор Грей.

— Дункан. — Его голос хриплый, почти стон. — Я откликнусь только на «Дункана».

Я выдыхаю ругательство.

— Вам повезло, что вы ранены, иначе я бы вам врезала за то, что напугали меня до усрачки.

— Раз уж вы не можете назвать меня Дунканом, чтобы вырвать из лап смерти, вы могли бы хотя бы пролить слезу облегчения от моего пробуждения, а затем броситься мне в объятия вместо того, чтобы сквернословить и угрожать побоями.

— Ага, и женщина, которая бы так поступила, позволила бы тем парням и дальше вас избивать. Или дала бы вам скатиться по лестнице до самого низа.

— Справедливо. — Шорох ткани, будто он меняет позу. — Вы угрожали им своим ножом?

— Я полоснула того парня, который ударил вас в живот.

— Благодарю.

— Хм. Я бы заслужила благодарность, если бы он не отобрал у меня этот чертов нож.

— А я бы сочувствовал больше, если бы сам не страдал от унижения, будучи поверженным без единого ответного удара.

— Их было двое, они были огромные, они напали из засады и дрались не по правилам.

— Гнусно. Нам нужно обзавестись нападавшими более высокого класса, Мэллори.

Я выдавливаю смешок.

— Определенно нужно, доктор Грей.

— Дункан. Определенно нужно, Дункан.

Я вздыхаю.

— Я не могу. Я и так боюсь называть Айлу по имени на людях, а это было бы куда менее скандально.

— Как вы зовете меня про себя? Доктор Грей?

Я колеблюсь. Затем говорю:

— Просто Грей. Это звучит непочтительно. То есть, нет, но да, это тоже немного слишком панибратски.

— Нет, это обычная форма обращения среди коллег-мужчин, так что я сочту за комплимент, что вы видите во мне равного. Можете называть меня так и вслух.

Я снова вздыхаю.

— Всё равно нет? — спрашивает он; слово звучит легко, но я слышу в нем нотку разочарования.

— Может быть, — отвечаю я. — Наедине. Если я оговорюсь при людях, они решат, что просто не расслышали «доктор».

— Чудесно. И если вы успешно справитесь с этим, не допуская оговорок, мы перейдем к Дункану. — Резкое движение, будто он выпрямляется. — Как вы? Я об этом не спросил.

— Буду в синяках и ссадинах, — говорю я, — но я в порядке. Как ваш живот?

— Я пытаюсь сдержать тошноту, что окончательно испортило бы наш маленький момент. А ведь сидеть здесь в темноте довольно мило, вам не кажется?

— Насколько сильно вы приложились головой, Грей?

— Достаточно сильно, чтобы понять: мне чертовски нравится, как звучит это «Грей». Чувствую себя не столько вашим нанимателем, сколько партнером в наших следственных изысканиях. Подойдите сюда. — Он протягивает руку, касается меня и тут же быстро отстраняется. — Мои извинения. Мне не следовало хватать вас вслепую в темноте.

Я тихо смеюсь.

— Это был локоть. Он значительно костлявее того, за что, по вашему мнению, вы меня схватили.

— Хорошо. — Он снова ловит мой локоть и подтягивает к себе, пока мы не усаживаемся рядом, опираясь друг на друга в этой тьме. — Вы точно в порядке?

— Учитывая все обстоятельства — да.

Наступает долгая пауза.

— А если выйти за рамки нынешних обстоятельств? Как вы держитесь?

Я молчу мгновение. Затем говорю:

— Хорошо, когда есть работа.

— Могу себе представить. — Снова долгая пауза. — Вчера вечером, мне кажется, я не выразил должного сочувствия тому, через что вы проходите. Должно быть, я кажусь вам ужасным эгоистом. Человеком, который думает лишь о том, что может потерять новую помощницу.

— Это не эгоизм. То, что со мной случилось — не ваша вина, и вы не можете это исправить. Я бы тоже не горела желанием вкладывать силы в обучение новичка, зная, что она может исчезнуть в любой момент.

— Я совершенно уверен, что любой из нас может «исчезнуть» в любой момент.

— В смысле — попасть под омнибус? Или быть сброшенным с лестницы по неясным причинам?

— Кучера омнибусов — народ бесшабашный. Подозреваю, сбрасывание с лестницы — менее распространенная форма внезапной кончины, хотя как врач могу подтвердить: лестницы чертовски опасны. — Он шевелится позади меня. — Я беспокоюсь не столько о потере помощницы, сколько о потере человека, чье общество мне приятно.

Я прислоняюсь к нему спиной.

— Дикто.

— Дикто?

— Это значит «то же самое». Мне тоже приятно ваше общество.

Тишина. Затем:

— У вас так легко получается говорить подобные вещи.

— Знаю, круто, да? Скажи кому-нибудь, что считаешь его классным, и вселенная не сколлапсирует. Странно.

— Классным? Полагаю, это комплимент.

— Он самый. И… — Я замолкаю, когда рядом что-то пищит. — Это была крыса?

— Вероятно.

Я вскакиваю.

— Нам нужно выбираться отсюда.

— Мы могли бы проверить дверь. Посмотреть, заперта ли она.

— Что…? Черт побери. Мы даже не проверили дверь.

— Не смотрите на меня. У меня травма головы, я не несу ответственности за умственные упущения. К тому же, вы могли бы включить свет.

— Что?

— Используя свои выдающиеся способности к дедукции, я полагаю, что улавливаю слабый запах газового освещения.

— Мы сидели в темноте…

— Травма головы. Не виноват. К тому же, я могу ошибаться. Такое случается.

Я начинаю шарить по стене, пока не вспоминаю, что выключателя не найду. Газ нужно поджигать у источника. Впрочем, я чуть не натыкаюсь на стол, на котором обнаруживаю коробок спичек. Это значит, что светильник где-то рядом, и вскоре я его нахожу.

Лампа мерцает, свет слабый, будто это не основной источник освещения, но я различаю лестницу и дверь наверху. Я взлетаю по ступеням, поворачиваю ручку и… Заперто. Я осматриваю ручку — замок открывается ключом с той стороны. Я спускаюсь обратно.

— Полагаю, это было бы слишком просто, — говорит Грей. Он пытается подняться на ноги, и хотя его пошатывает, в нем есть какая-то открытость, из-за которой я забываю, как меня бесило его молчание про свет и дверь.

Я помогаю ему обрести равновесие.

— Вы уверены, что вам стоит стоять?

— Думаю, да. — Он наклоняет голову то в одну сторону, то в другую. — В черепе изрядно звенит, а живот болит так сильно, что меня, пожалуй, не соблазнить даже пирожными со сливками. К тому же, я уверен…

Он расстегивает пиджак. Я вскрикиваю, видя кровь, пропитавшую его рубашку.

Он лишь вздыхает.

— Да, швы разошлись. Вероятно, при падении. — Он снова застегивает пиджак. — Всё будет в порядке. Вопрос в другом: зачем нас сюда столкнули?

— Плевать «зачем». Меня волнует, есть ли отсюда другой выход. Вы видели окна снаружи, верно?

Прежде чем он успевает ответить, наверху раздается щелчок — металл о металл. Звук отпираемого замка. Дверь со скрипом открывается, и я заслоняю Грея собой, но он делает шаг и встает рядом. Свет заливает проем, я щурюсь и моргаю, пока в нем не появляется фигура.

Рука Грея сжимается на моем плече, и он тянет меня назад. Надо отдать ему должное, он отступает вместе со мной. Он ранен, он это признает и не бросается вперед в порыве защитить меня любой ценой.

Ботинки гулко стучат по ступеням; Грей продолжает пятиться. Он останавливается, только когда видит, что это женщина, но хватку не ослабляет.

— Элспет, — говорю я. — Хорошо. Мы пришли искать Джека, а парочка ваших…

Я осекаюсь, видя две массивные фигуры у нее за спиной, одну за другой.

— Ваши вышибалы, я полагаю.

— Мои…? — Она отмахивается от вопроса и продолжает спускаться. — Искали Джека, говоришь?

— Именно. — Я кошусь на парней, не зная, какое местоимение стоит использовать для Джека при них. — Джек должен был зайти к доктору Грею этим утром. — Я киваю на Грея. — Это доктор Грей — человек, которого ваши люди избили и сбросили с лестницы.

Я жду ужаса на ее лице, ну, или хотя бы тени смущения, но ее взгляд остается каменным. — Ты принимаешь меня за дуру, не так ли, девица?

— Нет, это действительно доктор…

— Я знаю, кто это, — обрывает она. — Меня волнует та часть, где вы притворяетесь, будто ищете Джека. Где он? Вот мой вопрос к вам. И вы на него ответите. Если нет… — Она оглядывается на своих громил.

— Вы хотите сказать, что Джек пропал? — спрашиваю я.

— У тебя есть время до счета «пять», чтобы сказать, что вы с ним сделали…

— Ничего, — отвечаю я. — Джек должен был прийти к Грею в десять. Он так и не появился.

— Пять, — чеканит она. — Четыре.

— Мы весь чертов день расследуем убийство, — быстро говорю я. — Убийство мистера Уэйра, солиситора, которого отравили так же, как лорда Лесли и остальных. Уверена, об этом уже трубят вечерние газеты, но у нас не было времени их проверить — мы были заняты делом.

— Три, — говорит она.

Тут Грей все же выходит вперед.

— Вы ведь понимаете, что мы работаем с полицией? — произносит он. — И что детектив МакКриди в курсе, где мы находимся, поскольку сам отправил нас сюда отработать эту ниточку с Джеком? Я понимаю, вы расстроены исчезновением вашего юного друга, но полагать, что мы его похитили — это весьма смелый логический скачок.

— Логический скачок? — Она наступает на Грея и размахивает листком бумаги. — Тогда объясните вот это, сэр.

Грей разворачивает записку, а я заглядываю ему через плечо. Мэллори Митчелл и доктор Дункан Грей Роберт-стрит, 12

Ниже идет нечто, похожее на беспорядочный набор букв; я решаю, что это просто неразборчивый почерк, но как ни щурюсь, не могу сложить эти группы в нормальные слова.

— Вы не ожидали, что Джек окажется таким умным, верно? — говорит Элспет. — Он не шастает повсюду в одиночку. С ним был юный Боб, и он отправил его назад с этой запиской, сообщив, что вы его забрали. Мы как раз решали, что с этим делать, когда вы сами избавили нас от хлопот.

— Что там написано в конце? — спрашиваю я, указывая на последнюю строчку.

Элспет колеблется.

— Я пыталась разобрать. Джек обожает свои секреты и шифры. У меня на них не хватает терпения.

— Тогда как он ожидал, что вы поймете смысл?

— Он и не ожидал, — вставляет Грей. — Джек хотел, чтобы записку доставили одному из нас в особняк. Вот что это значит. Она адресована нам, а не обвиняет нас.

— Разумеется, вы так и скажете, — парирует Элспет, но перед тем как заговорить, она на мгновение заминается.

— Это модифицированный шифр Цезаря, — поясняет Грей. — Здесь сказано встретить его по указанному адресу.

Один из громил выхватывает письмо у Грея и передает Элспет, пока Грей мягко добавляет:

— Очевидно, что Джек предназначал эту записку нам и, без сомнения, ждет по этому адресу.

— С десяти утра? — Элспет фыркает. — Вы и впрямь считаете меня дурой.

— Если он пропал с десяти, значит, он в беде, и нам нужно поговорить с «юным Бобом» как можно скорее.

Глава Тридцать Седьмая

Мальчик наверху, ему велели не совать нос в это дело. Грей допрашивает его. Боб юлит — ему явно не по себе от того, что приходится выкладывать, чем занималась Джек, пока Элспет не рявкает на него, что если он не скажет правду, смерть Джек будет на его совести. После этого он признается: Джек прознала об убийстве мистера Уэйра и отправилась к нему домой, чтобы провести расследование по поручению своего друга-писателя.

Там Джек подслушала достаточно, чтобы понять: мы с Айлой наверху обыскиваем кабинет. Она как раз соображала, как бы втереться внутрь — под каким-нибудь предлогом, — когда прибыл клерк, Фишер. Джек подслушала и этот разговор, дождалась, когда он выйдет, и попыталась заговорить с ним, надеясь выведать подробности убийства.

Фишер от нее отмахнулся, он был явно на взводе. Это подхлестнуло её интерес, и она за ним проследила. Джек увидела, куда он направляется, и отдала Бобу записку. Разумный ход… если не считать того, что она была так увлечена Фишером, что не объяснила: записку нужно доставить именно тем людям, что в ней указаны, и по указанному адресу. Видимо, решила, что Боб сам догадается.

Вместо этого Боб отнес записку туда же, куда относил все её письма: Элспет. Викторианский аналог СМС-ки подруге перед тем, как зайти в квартиру к подозрительному типу. Умно. И работает куда лучше, когда посыльный понимает, что от него требуется.

Очевидный следующий шаг — нам с Греем отправиться по адресу. Элспет и слышать об этом не желает. Она идет сама, со своими громилами, а нас не приглашали. Грей спорит, но как-то вяло, без особого нажима. Я держу язык за зубами, пока мы не покидаем Халтон-хаус.

— Вы ведь неправильно расшифровали адрес, да? — спрашиваю я.

— Возможно. Совершенно случайно, разумеется.

Я качаю качавой.

— И куда вы их отправили?

— Примерно в тот район, где мальчик оставил Джек. Мне просто повезло, что он не видел, как она заходила по конкретному адресу.

— И куда мы идем?

— В мясную лавку.

— Скажите, что вы это буквально, и вы не подозреваете, что Фишер разбросал по своей берлоге части человеческих тел.

— Можно только надеяться.

Я могла бы уточнить, на какой именно исход «можно только надеяться», но решаю — вместе с Греем — что этого лучше не знать.

Да, это действительно мясная лавка, и мне нужно было бы умирать с голоду, чтобы купить здесь еду. От запаха я всерьез задумываюсь о вегетарианстве, и это еще до того, как мы подошли достаточно близко, чтобы увидеть мух на мясе. Мясе, которое висит в паре футов над мостовой, залитой экскрементами лошадей и не только лошадей.

— Это похоже на кадры из фильма ужасов, — шепчу я Грею.

— Полагаю, это не комплимент?

Мои рвотные позывы заставляют уголки его губ дернуться.

— И это еще не самая худшая часть Старого города, — шепчу я. — Неужели я хочу видеть местную мясную лавку?

— Скорее всего, она ничуть не лучше. Подделка продуктов — вечная проблема во всех районах, начиная с попыток убедить врачей, что поить младенцев молоком, отбеленным мелом, — это риск для здоровья.

Я во все глаза смотрю на него.

— Кажется, вы упоминали наш уровень детской смертности, — бормочет он. — Мы народ болезненный.

— Черт, нет. Если младенцы выживают после такого пойла, вы, ребята, просто неубиваемые.

— Ситуация улучшается, — говорит он. — В последние годы были приняты законы о качестве продуктов. Но, как всегда, перемены идут медленно.

Грей осматривает лавку.

— Джек могла видеть, как Фишер заходит внутрь, — рассуждаю я. — Но она не стала бы вызывать нас сюда, если бы он просто забежал за бараньей ногой. Над лавкой ведь квартиры?

Он поднимает взгляд.

— Полагаю, сразу несколько.

— Значит, одна из них принадлежит Фишеру.

Грей ошибся. Как он и говорил — такое случается. Хотя над лавкой несколько комнат, жилая среди них только одна. Остальные — склады, о чем свидетельствуют массивные двери и тяжелые замки. Над лавкой два этажа складов, а квартира — на самом верху.

Вход только один — шаткая лестница с черного хода.

— Я поднимусь и постучу, — говорю я.

Грей открывает рот, чтобы возразить.

— Фишер меня видел, — продолжаю я. — И он знает, что я обыскивала кабинет Уэйра. Мы не нашли там его адрес, но он-то об этом не знает. Я просто скажу, что наткнулась на него и решила зайти, чтобы убедиться, что бедняга знает о кончине своего нанимателя, и — «Ох ты ж боже мой, а вы разве не мистер Моррис?»

— После чего он хватает тебя и затаскивает в квартиру прежде, чем ты успеешь поднять тревогу.

— Отлично. Именно там мне и нужно быть. — Я поднимаю руку, пресекая недовольную гримасу Грея. — На втором этаже есть площадка. Подождите там, и если меня схватят — прилетите на выручку.

— И постараться, чтобы меня снова не спустили с лестницы?

— Я этого не говорила. Это было бы грубо. Но да, пожалуйста, больше никаких ударов по голове. Мне ваш мозг нравится таким, какой он есть.

Он открывает рот. Медлит. Затем произносит:

— Это было на редкость лестно.

— Так и должно быть. Я никому другому такого не говорила.

Я поднимаюсь по лестнице. Он следует за мной до второго уровня. Мы не особо беспокоимся, что Фишер увидит нас в окно: слой сажи на стеклах такой, что позавидуют любые шторы-блэкаут. Я также не переживала, что он услышит наш разговор внизу из-за шума покупателей.

Я стучу в дверь Фишера. Не дождавшись ответа, стучу снова и зову:

— Мистер Фишер? Мне нужно поговорить с вами. Это касается завещательных распоряжений мистера Уэйра.

Уж это должно привлечь внимание даже перепуганного клерка, который, возможно, убил своего босса. Однако, прижав ухо к двери, я ничего не слышу. Я машу Грею, чтобы он подошел, а затем вскрываю замок шпилькой.

Осторожно открываю дверь. Внутри, из-за грязных окон, почти непроглядная тьма. На этот раз я действительно ищу газовый рожок. В этот момент входит Грей.

— Газа у него нет, — говорит он, подходя к фонарю.

Рядом лежит коробок спичек; Грей зажигает фонарь и водит лучом вокруг.

— Черт, — вырывается у меня. — Да он Плюшкин.

Комната забита мебелью и всяким хламом, по большей части сломанным. Стоит верстак с инструментами, но он покрыт слоем пыли.

— Из тех типов, что не могут пройти мимо кучи мусора, не притащив что-нибудь домой, — комментирую я. — Собирается всё починить, да руки никак не доходят.

Глубоко в море этого хлама раздается глухой стук.

— И крысы, — добавляю я. — Он еще и крыс коллекционирует. — Я оглядываю этот кавардак. — Хотите пари, в скольких из этих вещей крысиные гнезда? — Я качаю качавой. — Первоочередная задача: подтвердить, что это квартира Фишера.

Грей поднимает конверт из стопки бумаг. На нем имя Фишера и этот адрес.

— Вы гений, — говорю я.

Снова стук. Я всматриваюсь в горы и пригорки из мебели.

— Крысы разбегутся, когда вы подойдете ближе, — замечает Грей. — Предлагаю во время обыска постукивать по каждому предмету.

Я отодвигаю перевернутый стул, затем огибаю два поставленных друг на друга стола. Снова стук. Я иду на звук к старому дорожному сундуку в самом низу груды хлама. Приседаю и стучу по стенке. Изнутри доносится приглушенный ответный стук.

— Дункан! — зову я, оборачиваясь к нему; он в это время просматривает почту.

Я забираюсь на старый письменный стол, чтобы расчистить завал. Мебель навалена почти до самого потолка — стопки маленьких книжных шкафов. Верхний оказывается тяжелее, чем я ожидала; я пытаюсь его поднять, и мой ботинок соскальзывает со столешницы. Грей подхватывает меня прежде, чем я успеваю упасть. Затем он сам стаскивает шкаф, и мы продолжаем разбирать хлам, пока не добираемся до дорожного сундука.

Он заперт. Увидев навесной замок, я выдаю поток отборных ругательств. Фишеру мало было завалить сундук мебелью — он еще и повесил на него этот массивный замок.

Грей хватается за замок и резко выкручивает его; скоба, на которой он держался, с треском лопается. Это обычный дорожный кофр, его застежка рассчитана разве что на мелких воришек.

Я рывком откидываю крышку — там Джек, связанная и с кляпом во рту.

Я чертыхаюсь еще пару раз, выхватываю нож (возвращенный Элспет) и разрезаю кляп.

— Спасибо, — хрипит Джек. — И… я признательна за столь цветистые слова возмущения в мой адрес.

— О, я найду еще парочку, — ворчу я, перерезая путы. — В том числе для особы, которая решила пойти на потенциального убийцу, не дождавшись вызванного ею же подкрепления.

— Я ждала. Это вы копались целую вечность.

— Потому что в твоем чертовом послании ничего нельзя было разобрать! — Я сдергиваю веревки, пока Грей помогает ей выбраться из сундука. — Оно попало к Элспет, и та решила, будто это мы виноваты в твоем исчезновении.

— Со мной всё в порядке, — говорит она. — Спасибо, что спросили.

— Да неужели? А спроси-ка доктора Грея, как он себя чувствует после удара по лицу, подлого удара под дых и полета с лестницы в подвал Элспет в бессознательном состоянии.

— С вами всё хорошо, сэр? — спрашивает она, глядя на него снизу вверх.

— Вполне. А вы?

— Тоже вполне.

— Вот и славно, — вставляю я. — Тебе нужны утешительные объятия после травмы?

Джек медлит, глядя на меня в замешательстве. Затем произносит:

— Боги, нет. — Она задумывается. — Хотя… пожалуй, да. Совсем маленькие.

Я обнимаю её; она подается навстречу, позволяя мне крепко сжать её в объятиях, прежде чем отстраниться.

— Это было довольно… тяжело, — признается она. — Я думала, что умру.

— Мне жаль. Мы пришли, как только смогли.

Она растирает руки. На ней мужской наряд, но она потеряла кепку, и копна растрепанных кудрей заставляет меня гадать: как вообще Фишер мог принять её за мальчишку?

— Я думала, что поступаю умно, — говорит она. — И не верила, что он убийца. В худшем случае я считала его невольным сообщником, который жаждет признаться в надежде на искупление.

— И всё пошло не так?

— И так, и не так, — отвечает она. — Он не превратился в какого-то демона. Да, он одолел меня, но он не переставал извиняться, не переставал убеждать меня, что он — жертва. Даже когда я была в том сундуке, он говорил, казалось, целыми часами.

Грей шепчет мне:

— Я постою на часах у двери.

Я киваю в знак благодарности.

— Нам стоит продолжить разговор в другом месте, но я хочу сначала здесь всё обыскать.

— Согласен, — отвечает Грей. — Разговаривайте и ищите, а если он вернется — втроем он нас по сундукам точно не распихает.

— Мог бы, — замечает Джек. — Их тут предостаточно. — Она пытается улыбнуться, но в глазах стоят слезы. Она моргает, пытаясь их скрыть, и выглядит при этом крайне смущенной.

— Он признался в убийствах? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Он сказал, что «это» было не его идеей. Я подумала, он говорит об убийствах, но потом показалось, что речь о чем-то другом, в чем были замешаны мертвецы. Он сказал, что это была идея мистера Бёрнса, его самого туда втянули, а потом, когда появился лорд Лесли, его вышвырнули из группы. Вот тогда люди и начали умирать. Фишер думал, что он в безопасности, пока не услышал о смерти мистера Уэйра. Он сказал, что мистер Уэйр не был замешан, и убийца прикончил его то ли случайно, то ли по ошибке. Фишер боялся, что станет следующим. — Она умолкает. — Я мало что поняла из его слов. Вам это о чем-то говорит?

— Говорит.

Она дрожит. Я подавляю желание спросить, не хочет ли она обняться еще раз. Она пережила травму, которая позже откликнется ночными кошмарами и страхом замкнутых пространств. Мы обсудим это позже, хотя я не уверена, что она прислушается к советам горничной-подростка.

— Доктор Грей? — зову я.

— Да, я всё слышал, — отзывается он. — Мне это тоже кое о чем говорит. По крайней мере, я понимаю, о чем речь. Похоже, мистер Фишер упражнялся в выстраивании линии защиты.

— Хм.

— Вы думаете, это не он убийца? — спрашивает Грей.

— Думаю, нам нужно закончить обыск до его возвращения. — Я смотрю на Джек. — Он намекнул, куда направляется?

— Сказал, что хочет «со всем этим покончить». Больше ничего.

— Тогда тебе пора домой.

Она расправляет узкие плечи.

— Нет, я помогу. Тут слишком много хлама, а времени у нас может быть в обрез.

Глава Тридцать Восьмая

Искать здесь действительно есть что. Под любой мебелью может быть приклеена улика, в любом ящике спрятана записка. Грей и Джек занимаются этим, пока я проверяю личные вещи Фишера. Последних не так уж много. Ящик с одеждой — всё то же самое, что я видела на нём: добротное, но явно поношенное. Нахожу немного припрятанных денег — меньше, чем заначка Катрионы. Карманные часы. Пара украшений из волос — траурные сувениры от покойных родственников?

Затем между двумя рубашками я нахожу сложенные листки бумаги. На первом — наполовину написанная записка.

«Вы не можете так со мной поступить. Я был верным партнером пять лет. Без меня вы бы уже сидели в тюрьме. Я не сделал ничего, чтобы заслужить ваше недоверие или недоверие лорда Лесли. Он меня даже не знает. Он просто решил, что мне нельзя доверять и…»

Записка на этом обрывается. Я перехожу к следующей странице. Тот же почерк.

«Вы мой должник. Я требую сто фунтов, или я расскажу вашей хорошенькой новой жене, что вы лжец и мошенник, и я расскажу всем вашим инвесторам, что никакого кладбища нет, есть только болото…»

И снова обрыв. На третьей, последней странице:

«Пожалуйста, Энди. Не делай этого со мной. Умоляю тебя. Скажи лорду Лесли, что мне можно доверять. Скажи ему, что он ошибается и мистер Уэйр ничего не подозревает. Ты правда веришь обещаниям лорда Лесли? Он лишил меня моей доли, а теперь лишит тебя и Джеймса ваших долей. Эта ведьма крутит им как марионеткой. Разве ты не видишь?»

Я просматриваю эти три записки. Затем выхожу из крошечного закутка, который Фишер использует как спальню.

— Доктор Грей?

— Хм?

— Вы видели где-нибудь образец почерка Фишера?

— Да, вот здесь.

Грей подходит к стопке почты у двери и протягивает мне письмо, явно написанное Фишером. Почерк совпадает с тем, что в записках — я этого и ожидала, но нужно было убедиться.

Я передаю неоконченные письма Грею.

Он пробегает их глазами.

— Похоже на черновики, они не были отправлены. Мистера Фишера вышвырнули из кладбищенской аферы. Гордон считал, что мистер Уэйр что-то подозревает, и не доверял мистеру Фишеру, боялся, что тот сорвется. Судя по тому, что говорили вы и Джек, он человек нервный.

— Так и есть. И вот наша связь с лордом Лесли. Он вошел в долю поздно, вероятно, через лорда Примроуза, а затем силой проложил себе путь к власти. Достаточно, чтобы Фишера выставили вон. Это в стиле Лесли?

— Именно в его стиле. — Грей переходит к последнему письму. — Это упоминание о женщине…

— Мэллори? — зовет Джек с другого конца квартиры, скрытая за грудами мебели.

Мы оба спешим туда, где она стоит рядом с гардеробом без одной дверцы.

— Я думала, он пустой, но когда я закрыла нижний ящик, его заклинило. Пытаясь закрыть его, я обнаружила ложную стенку.

Она указывает на полуоткрытый ящик. Я приседаю, чтобы выдвинуть его, и понимаю, что она имеет в виду. То, что казалось задней стенкой, отошло, открыв потайное отделение. Я вытаскиваю ящик полностью. Внутри — запертая шкатулка.

— Я не трогала её, — говорит Джек.

— Спасибо.

Шкатулка маленькая. Табакерка? Я понятия не имею, как выглядит табакерка, знаю только, что это исторический предмет — может, из этой эпохи, может, нет, — но когда я вижу это, в голове всплывает именно такое слово. Она достаточно изящная, чтобы я приняла её за женскую вещицу, но я уже усвоила, что викторианские мужчины любят красивые побрякушки не меньше дам. Шкатулка и впрямь красивая: из черепахового панциря с инкрустированным изображением греческих руин. На застежке крошечный замок для крошечного ключа.

Я переворачиваю её. На дне инициалы: Дж. Т.Ф. (JTF).

— Очень дорогая вещь для человека в положении Фишера, — замечаю я.

— Пластину добавили позже, — говорит Грей. — Скорее всего, там была другая, с чужими инициалами.

— А-а. Купил с рук, стер старые инициалы и добавил свои. Теперь посмотрим, смогу ли я её открыть.

Я достаю шпильку, но она слишком толстая. Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, Грей протягивает булавку для галстука. Я колеблюсь. Как и шкатулка, булавка очень красивая — золото с королевско-синей эмалью вокруг жемчужины.

— Я не хочу сломать вашу булавку, — говорю я. — Она старая. Пользуйтесь.

Приходится немного поковыряться и поднажать, но вот крышка отщелкивается. Внутри два флакона. В одном — кусок серого металла, похожего на свинец. В другом — бледный порошок.

— Это мышьяк? — спрашивает Джек, указывая на порошок.

— Вроде того, — отвечаю я.

Грей встречается со мной взглядом, и я киваю. Это определенно таллий — металл — и сульфат таллия — порошок.

— Значит, это он, — говорит Джек. — Он убил тех людей.

Грей берет шкатулку и собирается вынуть флаконы. Затем бормочет: «Отпечатки пальцев», и оставляет их как есть, утопленными в бархате маленькой коробочки. Он отставляет шкатулку и достает из кармана пару перчаток.

На лестнице раздается топот.

— Вниз! — командую я, махая всем, чтобы пригнулись.

Джек прячется за перевернутым столом, а мы с Греем ныряем за гардероб.

— Проблема ли в том, что мы нашли яд? — шепчу я.

Он хмурит брови.

— Вы беспокоитесь, что нас обвинят?

Меня беспокоила цепочка улик, но теперь, когда он это сказал, я вижу новую проблему. Грей — брат главной подозреваемой в смерти лорда Лесли. А еще он брат химика, который мог поставить яд. Что будет, если его найдут в квартире нового подозреваемого вместе с уликами?

Это не должно стать проблемой, если только кто-то не задастся целью во что бы то ни стало обвинить Эннис. Именно так может поступить адвокат Фишера, но у нас есть веская причина находиться здесь — даже для взлома. Мы пришли по записке Джек, которую видели Элспет и другие, и мы нашли Джек в плену.

В замке скрежещет ключ. Фишер не понимает, что дверь уже открыта. Он на взводе и, подозреваю, действует на автопилоте.

— Он удерет, — шепчу я.

— Я его поймаю, — отвечает Грей.

Я качаю головой, представляя эти три пролета шаткой лестницы.

— Проскользните ему за спину и отрежьте путь к отступлению.

Грей кивает. Дверь открывается, но Фишер еще по ту сторону, что дает Грею время пригнуться и шмыгнуть мимо нескольких груд мебели. К тому времени как Фишер закрывает дверь, Грей уже у стены, пригнулся и спрятался.

В треснувшее зеркало я вижу, как Фишер входит внутрь. Он бросает ключ на стопку почты.

— Я вернулся, — говорит он, будто устало приветствует жену. Проходит дальше вглубь квартиры и расстегивает пиджак. — Я не нашел того, что мне нужно. У моего партнера было место, где он хранил свои деловые бумаги, и полиция его обнаружила.

Он проходит еще дальше.

— Я надеялся, что смогу сжечь документы. Мне следовало сделать это сразу после смерти Энди, но я боялся, что меня поймают, когда я буду прокрадываться внутрь, и они казались в безопасности там, где лежали. Теперь я… — Он трет рот рукой. — Не скажу, что я погиб. Я всё еще надеюсь всё исправить, и когда исправлю, я смогу тебя отпустить. Надеюсь только, что это будет скоро. А если нет…

Он запускает руку в волосы.

— Тебе не следовало приходить сюда. Ты сама виновата, и если это станет твоим концом, тебе некого винить, кроме себя. Сколько бы твой друг-репортер тебе ни платил, это не стоит такого риска. Ты сама виновата: работаешь на такого человека, ввязываешься в убийства, одеваешься как мальчишка. Если бы я знал, что ты девчонка, я бы этого не сделал. Мне жаль, если такова твоя участь, но ты…

Он осекается, видя открытый дорожный сундук. Прыгает вперед и почти ныряет в него, будто Джек могла как-то спрятаться в его глубине. Подбирает разрезанные веревки и перебирает их в руках.

— Нет, — шепчет он. — Нет, нет, нет. Как…?

Он умолкает, и мне кажется, что он увидел меня в зеркале. Но он смотрит в точку где-то вне поля моего зрения.

— Что это?.. — шепчет он.

Слышны шаги: он направляется к тому месту. Я дюйм за дюймом смещаюсь, чтобы рассмотреть, что он заметил. За мгновение до того, как увидеть, я уже знаю, что там. Табакерка. Грей отложил её, чтобы надеть перчатки, а потом мы услышали шаги.

Прежде чем я успеваю выскочить, Фишер хватает открытую шкатулку голыми руками. Я внутренне морщусь, напоминая себе, что ни один судья или присяжный в любом случае не принял бы отпечатки пальцев как улику. Тем не менее, я выхожу из укрытия, и он испуганно отпрядывает.

— Вы! — восклицает он, чуть не выронив шкатулку.

Я напрягаюсь, готовая перехватить табакерку, но он удерживает её и выставляет перед собой.

— Что это такое? — спрашивает он.

— Вы нам и скажите, — произносит Джек, выходя из своего убежища. — На ней ваши инициалы.

— Мои что? Где?

— На дне.

— Нет! — кричу я.

Я бросаюсь вперед прежде, чем он высыплет яд, но, когда он наклоняет шкатулку, он успевает подхватить флаконы до того, как они выпадут. Затем он смотрит на дно шкатулки.

— Нет, это не…

— Не ваши инициалы? — вставляет Джек.

Я бросаю на неё взгляд, безмолвно прося замолчать. Делаю это так вежливо, как только могу. Этот парень запер её в сундуке. Он готов был оставить её там умирать — он сам только что это признал. Я понимаю, какое удовольствие ей доставляет разоблачение его схемы. Я просто не хочу, чтобы она делала или говорила что-то, что может помочь его защите.

— Поставьте шкатулку на место, — говорю я.

— Это что — это яд? — Его голос срывается на крик, он поднимает флакон с порошком.

— Просто отдайте мне.

— Это она подбросила, — заявляет он. — Клянусь. Это сделала она. Она пришла сюда, подбросила это, а потом привела вас.

— Меня? — вскидывается Джек.

— Нет. Её. Она прислала вас сюда.

— Кто её прислал? — осторожно спрашиваю я.

Его взгляд встречается с моим.

— Вы знаете, кого я имею в виду, и я не стану губить себя, произнося обвинение, иначе она убьет меня, как и остальных.

— Хорошо. Тогда расскажете об этом полиции, когда будете в безопасности за решеткой.

— В тюрьме? — Его глаза лезут на лоб.

— А вы куда собрались? — спрашивает Джек. — На чаепитие?

— Н-нет. Полиция мне не поверит. Они скажут, что остальных убил я. Таков её план. Она уже подставила меня, но этого ей было мало. Ей нужно было удостовериться.

Он трясет шкатулкой перед моим лицом.

— Запертая табакерка с моими инициалами. С ядом внутри. Где она была спрятана? В месте, на которое я бы никогда не наткнулся? Она прислала эту девчонку, притворяющуюся помощницей секретного криминального репортера, а когда это не сработало, она прислала вас.

— Никто нас не присылал. Мы пришли искать нашего друга.

— Которого прислала она. Разве вы не видите?

— Меня тоже никто не присылал, — подает голос Джек. — Я работала над материалом. Слежка за вами была частью этого материала, а вы запихнули меня в ящик и оставили умирать. Мы все слышали, как вы сказали, что оставите меня там, если придется. И теперь вы будете рассказывать полиции, что вы не убийца?

Фишер бросается наутек со шкатулкой в руках. Он успевает сделать три шага, прежде чем видит Грея, преграждающего дверной проем.

— Вы никуда не уйдете, — говорю я. — По крайней мере, без полицейского эскорта.

Он медленно пятится, но идти ему больше некуда. Когда он упирается в стену, я направляюсь к нему. Грей остается у двери, блокируя выход.

— Я ничего не делал, — скулит Фишер. — Ничего. Эта ведьма прислала девчонку, и мне пришлось запереть её в сундуке. У меня не было выбора. Разве вы не понимаете? Я…

Он швыряет табакерку в меня. Я ныряю и ловлю её.

— Мэллори! — выкрикивает Грей.

Я думаю, Грей кричит, чтобы я поймала шкатулку. Но тут я вижу Фишера с флаконом порошка. Пузырек открыт.

Черт.

— Эй, — говорю я, переводя внимание Фишера на себя, пока Грей делает шаг к нему. — Если вы этого не делали, вам нужно это объяснить. Расскажите полиции…

Рука Фишера взлетает вверх, и он одним махом высыпает содержимое открытого флакона себе в рот. Грей перехватывает его руку, но уже слишком поздно. Фишер кашляет и давится, задыхаясь от порошка сульфата таллия.

Грей хватает Фишера и с силой бьет его между лопаток. Я подхватываю флакон. Он пуст, если не считать крупиц порошка на стенках.

Грей обхватывает Фишера за талию, прижимая со спины и приподнимая его, пытаясь силой вытолкнуть то, что тот проглотил.

— Нужно рвотное. — Его взгляд мечется к маленькой кухне. — Посмотрите, нет ли в его аптечке сиропа ипекакуаны. Или горчичного порошка. Даже соль подойдет.

Мои курсы первой помощи подсказывают мне, что ничего из этого больше не используют, но если это заставит Фишера выплюнуть яд, мне плевать, какой вред это может нанести.

— Джек? — зову я. — Нам нужно…

Нам нужно что?

Врач? У нас он есть.

Скорая помощь? Такого понятия даже не существует.

— Полиция, — говорю я. — Или кэб. Нам нужно… Джек?

Дверь распахнута, и от Джек нет и следа.

Глава Тридцать Девятая

Джек ушла за помощью. Я говорю себе, что это единственный верный ответ, но сама в него не верю. Она сбежала до приезда полиции. До того, как её могли во всё это втянуть.

Или же она сбежала по другой причине?

«Это она подбросила. Клянусь. Это сделала она. Она пришла сюда, подбросила это, а потом привела вас».

Я отгоняю эти мысли и сосредотачиваюсь на том, чтобы дать Грею всё необходимое. Он пытается заставить Фишера вырвать, но выходят лишь тонкие нити желчи и слюны.

— Мы можем промыть ему желудок? — спрашиваю я. — В больнице? Такое уже делают? Промывание желудка?

Он хмурится. Затем произносит:

— Гастральный лаваж. Да, это был бы мой следующий шаг, но у нас нет времени везти его в больницу.

Грей говорит мне, что искать: любые трубки, любой насос или устройство для отсасывания. В этой квартире ничего подобного нет, и пока я ищу, он делает всё возможное, чтобы вызвать у Фишера рвоту. Мужчина впал в беспамятство, и это упрощает задачу… пока у него не начинаются конвульсии. Тогда Грей отправляет меня за кэбом. Я выбегаю наружу, надеясь увидеть возвращающуюся с подмогой Джек, но её и след простыл.

Я ловлю кэб. Грей щедро платит кучеру за помощь в спуске Фишера по всем этим лестничным пролетам. Затем он отправляет меня на поиски МакКриди.

Мне везет: детектив оказывается в участке как раз в момент моего приезда, и мы добираемся до Королевской больницы, где Грей убедил врачей принять Фишера для оказания срочной помощи.

На этом этапе Грею, поскольку он не практикующий врач, приходится уйти. МакКриди выставляет у двери констебля и сообщает персоналу, что их пациент разыскивается за убийство четырех человек. После этого нам остается только ждать.

Я не проронила ни слова с тех пор, как мы покинули больницу. Я слишком глубоко ушла в свои мысли. Врачи не знают, выкарабкается ли Фишер, и хотя я понимаю, почему МакКриди пришлось сказать им, что тот — подозреваемый, я боюсь, что это может повлиять на качество ухода за ним.

К тому моменту, как его приняли, промывать желудок было уже поздно, и я не уверена, насколько это вообще помогло бы, так что они используют другие методы, которые могут хотя бы замедлить действие яда. Правильные ли это методы? Кажется, в наше время при отравлении таллием используют берлинскую лазурь, но я не настолько уверена, чтобы делать что-то большее, чем просто упомянуть об этом… и отступить, встретив непонимающие взгляды. Отсутствие лечения не означает, что таллий автоматически смертелен — просто выживет пациент или нет, теперь во многом не зависит от медицины.

Фишер без сознания и может никогда не прийти в себя. Это бесит меня до чертиков. Потому ли, что я хочу, чтобы он предстал перед судом? Возможно, но нутро подсказывает: в моем беспокойстве есть что-то еще. Я хочу, чтобы он очнулся, и я могла допросить его как следует. Действительно ли он был шокирован, найдя яд? Или притворялся? Даже если был шокирован, это не значит, что он не убийца — кто-то, знающий правду, мог подбросить флаконы. И всё же в душе шевелится червь сомнения, и я хочу допросить его, чтобы быть полностью уверенной в его виновности. Это то чувство завершенности, которое мы получаем не всегда, и мне, возможно, придется с этим смириться.

МакКриди ведет нас в паб. Мы в Новом городе, и нам следовало бы пойти домой на поздний ужин, который приготовила миссис Уоллес, но никто из нас не в силах об этом думать. МакКриди отправляет сообщение Айле, приглашая её присоединиться, и мы занимаем крошечную каморку в глубине заведения. Частный кабинет, осознаю я, заметив, как Грей дает на чай служащей, которая закрывает за нами дверь.

Мы рассаживаемся по стульям и молчим. Когда дверь открывается, я ожидаю увидеть официанта, пришедшего за заказом, но вместо него входит девушка с подносом: бокалы, бутылка и дымящиеся мясные пироги. Она ставит всё на стол и удаляется, лишь кивнув в ответ на благодарность мужчин. Я с опозданием оборачиваюсь, чтобы добавить свое «спасибо», но дверь уже закрыта.

Грей раскладывает пироги и разливает виски, и я снова с опозданием понимаю, что должна была хотя бы предложить помощь. Каждая мысль с трудом продирается сквозь мрак, а превращение этих мыслей в действия кажется непосильным трудом.

— Вы не верите, что Фишер — убийца, — говорит мне Грей.

Я прихлебываю виски, чувствуя его жжение, и молчу.

— Вы думаете, он сказал правду и его подставили, — настаивает Грей.

Я пытаюсь ответить. Я не хочу грубить и игнорировать его вопросы. Но слова не идут. Нет, ложь не идет.

Считаю ли я, что это не Фишер? Не знаю. Считаю ли я, что его подставили? Не знаю.

Я знаю только то, что он постоянно твердил о женщине, которая крутила Лесли как марионеткой. Когда я спросила, кого он имеет в виду, он ответил, что я и сама знаю.

И я знаю, ведь так?

Эннис.

Если Фишер не очнется, чтобы защитить себя и изобличить её, должна ли я молчать? Я бы не стала, если бы знала наверняка, что Эннис убила четырех человек и подставила Фишера. Но я не убеждена, что история именно такова. Он уже пытался её подставить, внушая мне в роли Морриса, будто слышал её спор с Уэйром.

— Всё нормально, — бормочу я. — Я просто в шоке.

— Хотите о чем-нибудь поговорить? — спрашивает Грей.

Черт возьми, Грей. Не дави. Просто не дави. Не при МакКриди.

— Может, позже, — отвечаю я, глотая виски. — Когда приду в себя.

— Вы имеете в виду, когда Хью здесь не будет, и вы сможете обсудить слова мистера Фишера об Эннис, не ставя никого в неловкое положение.

Я свирепо смотрю на него.

Грей поворачивается к МакКриди.

— Мистер Фишер винит в этих смертях Эннис.

— Он винил какую-то женщину, — встреваю я. — Он просто сказал «она».

— Он сказал, что Мэллори знает, кого он имеет в виду. Он назвал эту женщину ведьмой, а это явно Эннис.

— Это не смешно, — отрезаю я.

— Это и не должно быть смешным. — Грей снова обращается к МакКриди. — Мэллори некомфортно говорить об этом при тебе, и так же некомфортно об этом умалчивать.

— Расскажи мне в точности, что он сказал, — просит МакКриди.

Мы рассказываем. МакКриди раздумывает, попивая виски.

— Фишер уже знал, что Эннис под подозрением, верно? — спрашивает он.

— Да, — подтверждаю я.

— И он пытался навести на неё подозрения, утверждая, будто она была в конторе мистера Уэйра, хотя мы знаем, что её там не было.

— Да. А это значит, он мог просто продолжать ту же тактику. Я не хотела ставить тебя в трудное положение, упоминая об этом.

МакКриди пожимает плечами.

— Положение не трудное. Если Фишер поправится, он может продолжить свои обвинения, и мы будем готовы к такому ходу. Если же нет — насколько я вижу, все улики указывают на него, и ни одной на Эннис. Верно?

— Верно.

— Табакерка у вас? — спрашивает МакКриди.

Грей достает её; хотя она завернута в бумагу, я всё равно вздрагиваю при мысли о том, что он носит ключевую улику просто в кармане.

— Мы можем проверить отпечатки, — говорю я, — но мы и так знаем, что Фишер её трогал. И шкатулку, и флаконы.

— В суде это всё равно не зачтется, — замечает МакКриди. — Хотя нам самим было бы спокойнее.

— Есть шанс, что Фишер говорит правду? Что да, он был замешан в махинациях, но убийца подставляет его и подбросил это? — Я верчу в пальцах бокал. — Мне не нравятся инициалы.

— Слишком очевидно, — бормочет Грей, откусывая кусок пирога.

— Викторианцы ведь не гравируют свои инициалы на всём подряд просто так? — спрашиваю я с натянутой улыбкой.

— Мы любим гравировки. Иметь такую табакерку с инициалами — дело обычное. Но использовать её для хранения того самого яда, которым ты убил четверых?..

— Шанс невелик.

— Очень невелик, — соглашается Грей. — Что не означает, будто Фишер их точно не убивал.

МакКриди кивает.

— Кто-то, кто знает о его виновности, мог спрятать улики, чтобы доказать её. Единственная загвоздка в том, что сам яд — большая редкость.

— Предполагая, что в пузырьках именно таллий, — вставляю я. — Айла наверняка скажет точнее. Но если это он, и кто-то его подбросил, этот «кто-то» должен был знать, что именно использовал Фишер. Это означает наличие сообщника. Возможно, того самого человека, который снабдил его таллием.

— Снабдил его, — размышляет МакКриди, — и не понимал, для чего тот его использует, пока не начали умирать люди.

Грей подливает виски в мой бокал.

— От Джек нет вестей с тех пор, как она сбежала.

— К слову пришлось, — бурчу я.

Грей понимает брови.

Я поворачиваюсь к МакКриди.

— Джек смылась, как мы и сказали.

— Потому что не хотела рисковать быть втянутой в смерть этого человека, — говорит МакКриди.

— Я на это надеюсь, но также… — Я кошусь на Грея, который сохраняет беспристрастное выражение лица. Ему не нужно ничего говорить. Я понимаю, на что он намекает. Он выложил всё о связи своей сестры, и теперь мой черед «бросить под автобус» Джек.

— Джек нашла яд, — произношу я. — Мы с доктором Греем были в другой комнате, вне поля зрения. Она нашла шкатулку. А значит, Фишер может быть прав в том, что она её подбросила. Он думал, она работает на убийцу. Может, так и есть… а может, убийца — она сама.

— Она трогала её? — спрашивает МакКриди.

— Нет, она была осторожна. Если мы раздобудем её отпечатки, мы сможем сравнить их с теми, что на шкатулке. Уверена, мы сможем взять образец с места событий — например, с того сундука, в котором она сидела.

— Я распоряжусь, чтобы сундук перевезли в участок, так будет проще. Его осмотрят утром. Это поможет?

— Поможет… — отвечаю я. — Однако то, что она старалась ничего не трогать, наводит на мысль: она знала, что мы можем связать её со шкатулкой таким способом. А если она это знала?.. Что ж, в моем мире сложно расхаживать повсюду в перчатках, если только на улице не зима. Викторианцы же делают это постоянно.

— Значит, она могла касаться вещей только в перчатках, — подытоживает МакКриди. — Это усложняет дело.

И еще как.

Глава Сороковая

Я удалилась в свою комнату, чтобы сделать то, к чему все призывали меня последние двенадцать часов, — немного отдохнуть. Вернувшись из паба, я заявила, что сыта по горло и пойду к себе сразу после того, как подам поздний ужин. Айла тут же спровадила меня в кровать, и я бы оценила этот жест, если бы верила, что действительно смогу уснуть.

Я не настолько устала, чтобы снимать платье и ложиться. Но и не рвусь в бой, как тогда, когда мы с Греем выскользнули на поиски Джек. Я в смятении; наш разговор в пабе должен был помочь, но не помог. Хуже того, когда моё настроение падает, как сейчас, я начинаю мысленно ковырять все те раны, которых так стараюсь избегать, и главная из них — моё положение.

Айла твердит, что мы найдем способ вернуть меня домой, и я знаю, что она хочет как лучше, но как именно, по её мнению, это должно произойти? О, у неё было несколько идей, но они точь-в-точь как те, что пришли мне в голову сразу после перемещения. Вернуться на то место, где я перешла черту. Вернуться в то же время суток. Мысленно заставить себя перейти обратно. Это магическое мышление, и это всё, что у меня есть, потому что моя ситуация так же неизлечима, как отравление таллием. Мы можем пробовать то и это, чтобы облегчить дискомфорт, но в конечном итоге, вопрос моего возвращения нам не подвластен.

Хотя нет, это неправда. Судя по тому, что я видела в прошлом месяце, я могу вернуться, если умру. Уходя из этой жизни, я получу мгновение-другое, чтобы мельком увидеть свой прежний мир перед смертью. Но как мне оказаться там и не сдохнуть через две секунды? Понятия не имею, и уж точно не собираюсь умирать, чтобы проверить.

Именно такие мысли лезут в голову, пока пытаюсь расслабиться; я изо всех сил стараюсь прогнать их и сосредоточиться на деле, но и дело — та ещё болезненная тема, и мне не хочется её касаться, даже когда знаю, что должна.

Я сижу на кровати, привалившись к подушкам, и прикидываю шансы на то, что останусь здесь до утра и могу раздеться, — ведь это не современный мир, где можно просто натянуть шмотки обратно. Да и лежать плашмя в корсете не особо удобно. И вот я сижу, глядя, как ночь вползает в окно, когда раздается стук в дверь. Подумываю проигнорировать его. В конце концов, я должна спать. Но это не решительный стук миссис Уоллес и даже не вежливый, но уверенный раппорт Грея.

— Войдите, — говорю я.

Ожидала я Алису, но не удивлена, когда входит Айла. Она закрывает за собой дверь.

— Ты не спишь, — констатирует она.

— Хм.

— Дункан волнуется.

— Это он послал тебя проверить, как я?

Айла удивлённо спрашивает:

— Послал меня? Для этого ему пришлось бы признать, что он обеспокоен. Возможно, даже признаться в этом самому себе. Это совершенно недопустимо. Мир наверняка рухнет, если кто-то поймет, что он на самом деле…

— Очень милый парень?

Она содрогается.

— Какой ужас. Никто не должен знать. Это тайна. Плохо хранимая, конечно, но всё же тайна, и мы обязаны позволить ему поддерживать эту иллюзию.

Мне удается выдавить улыбку и качнуть головой.

— Я в порядке.

Она указывает на кровать, и я жестом приглашаю её присесть, а сама сажусь ровнее.

— Ты не в порядке, — говорит она. — Ты расстроена из-за дела, особенно из-за возможной связи с Эннис и Джек, и этот дискомфорт доводит тебя до меланхолии.

— Тебе удалось изучить осадок?

— Ты не хочешь говорить об Эннис и Джек. Что ж, ладно. Да, я изучила металл в одном флаконе и остатки порошка в другом. Основываясь на физических свойствах и микроскопическом исследовании, я бы сказала, что это действительно таллий.

Я киваю. Затем произношу:

— Мы можем отложить Эннис и Джек в сторону и разобрать само дело?

— Не уверена, что мы сможем разобрать его как следует, не упоминая их, но я понимаю, что ты имеешь в виду. Сосредоточимся на этом Фишере.

Я вожусь, поправляя платье, пока Айла не говорит:

— Устраивайся поудобнее, Мэллори, как сделала бы это дома. При мне тебе вряд ли стоит беспокоиться о приличиях.

Я подбираю юбки и скрещиваю под ними ноги.

Она смеется.

— И это не выглядит удобным. Что ж, каждому своё, полагаю.

— Ага, в спортивных штанах было бы лучше, но придется обойтись этим.

— В потных штанах? Да, у нас очень разные представления о комфорте.

Я сдерживаюсь, чтобы не пуститься в объяснения, и хватаю бумагу и перо.

— Ты пишешь прямо в постели? — удивляется Айла. — Пожалуйста, не попадись на глаза миссис Уоллес, иначе боюсь, я не смогу помешать ей вышвырнуть тебя за дверь.

— Не, если я ляпну чернилами на постельное белье, она вышвырнет меня в окно.

— Ты ведь знаешь, что у нас есть карандаши? Напомни мне принести тебе несколько завтра.

Я макаю перо в чернильницу и, убедившись, что с него не капает, подношу к тетради.

— Начнем с кладбищенской аферы. Насколько мы понимаем, Бёрнс и Фишер её и придумали. Они привлекли Янга, потому что работали с ним раньше, и у него были выходы на менее состоятельных инвесторов.

Айла кивает.

— Но им нужен был и богатый вкладчик, чтобы изначально купить участок, и им стал лорд Примроуз. Я подтвердила это, пока ты была с Дунканом, поэтому и не присоединилась к вам в пабе. Я обсудила этот вопрос с человеком, сведущим в делах о мошенничестве, и он посоветовал выяснить, кто владеет землей. Это лорд Примроуз. Знал ли он, что это на самом деле афера — неясно. Мой контакт сказал, что возможны оба варианта. Единственное, что действительно волновало бы лорда Примроуза, — это получение приличной прибыли от своих инвестиций.

— Которую он бы и получил. Обманывать его не было нужды, но и посвящать во все детали схемы — тоже. Он покупает землю под кладбище, а Бёрнс и Фишер приводят инвесторов покупать участки. В какой-то момент об этом пронюхивает лорд Лесли и тоже хочет в долю.

— Он видит мошенничество таким, какое оно есть, и силой пробивается на первый план. Это был Гордон до мозга костей.

— Достаточно хитер, чтобы разглядеть аферу. Достаточно беспринципен, чтобы захотеть в ней участвовать. Достаточно агрессивен, чтобы получить желаемое… за счет Фишера, которого он — совершенно справедливо — считал слабым звеном. Судя по письмам, Лесли беспокоился, что Уэйр вышел на след заговорщиков. Либо Уэйр действительно что-то подозревал, либо Лесли использовал это как повод, чтобы вышвырнуть Фишера.

— И тогда Фишер мстит, убивая троих, кто отрезал его от схемы, которую он считал своей. Он также травит своего нанимателя, боясь, что тот и впрямь что-то заподозрил. Таков мотив? Яростная месть тем, кто его предал?

— Звучит слишком сурово. Я бы сказала, мотив — деньги. Фишера обделили, поэтому он убил остальных троих и либо продолжает аферу в одиночку, либо — что вероятнее — выгребает казну и дает дёру. Убийство Уэйра было лишь заметанием следов.

— Он планировал свалить вину на жен? Похоже на то, учитывая его разглагольствования об Эннис. С холостяком мистером Уэйром это не сработало, но к тому моменту мистеру Фишеру уже было плевать на перекладывание вины. Город в панике, четверо отравлены, и у него есть время забрать деньги и бежать, прежде чем кто-то свяжет его с мистером Уэйром.

— Если бы вообще связали. Он нанялся недавно, в конторе не осталось и следа его присутствия. Даже экономка не знала, где он живет.

Айла наклоняется, чтобы прочесть мои записи.

— Значит, на этом всё? Убийства раскрыты, если мистер Фишер действительно убийца?

— Думаю, да.

— А если это Джек?

— Если это Джек, мы вернемся к началу. Мы почти ничего о ней не знаем, а значит, я не могу даже предположить мотив. Нам придется начать копать под неё как под подозреваемую.

— Что пока не имеет смысла, раз у тебя есть два варианта получше. Мистер Фишер и моя сестра.

Я молчу.

— А если убийца — Эннис? — настаивает Айла. — Как тогда всё сходится?

Я вставляю перо в держатель с решительным щелчком.

— Если это Эннис, то я не вижу у неё никаких мотивов убивать мужа.

Это неправда. Есть её отношения с Сарой, но этот секрет не мне раскрывать. Однако я не могу притворяться, что у Эннис совсем нет мотивов.

— Забудь, — поправляюсь я. — У неё наверняка есть причины желать смерти мужу, которые не лежат на поверхности. Но остальные мужчины? Зачем ей их убивать, я не вижу. А значит, мы придерживаемся простого решения. Того, которое подходит.

— Мистер Фишер. Если только он не прав, и это Эннис дергала Гордона за ниточки. Что, если именно Эннис стояла за тем, что Гордон силой влез в эту схему? Это было бы логично. Гордон приносит ей возможность для инвестиций. Она видит всё насквозь. Использует Гордона, чтобы внедриться, а со временем и прибрать к рукам и всю затею. А потом видит возможность покрупнее. Убивает мистера Янга и мистера Бёрнса, подставляет их жен и использует выдумку о «шайке отравительниц» в своих интересах.

— А потом убивает собственного мужа, зная, что станет главной подозреваемой?

— Это извращенно и непредсказуемо, как раз в стиле моей сестры.

Я молчу. У неё есть резон — я и сама об этом думала. Эннис очень удобно отсутствовала в городе. Да, её обвинят, но если это сделала она, то наверняка позаботилась о том, чтобы никакой прямой связи с ней не нашли.

— Если обеих жен не удастся осудить, — продолжает Айла, — у Эннис в тени притаился мистер Фишер, на которого можно свалить вину. А мистер Уэйр должен был умереть, потому что Гордон мог вполне обоснованно опасаться, что солиситор пронюхал о махинациях. Эннис эффективно устранила все потенциальные угрозы своему плану.

— Который в конечном итоге заключается в чём? Мотивом Фишера была бы месть или деньги. Эннис не нужна месть, и ей не нужны деньги.

Я знаю, что могло заставить её захотеть избавиться от мужа. Сара. Пока Эннис замужем за Лесли, любые отношения между ними — огромный риск. Став же богатой вдовой, она будет свободна от любых обязательств — деловых или брачных. Свободна быть с запретной любовью всей своей жизни.

Свободна быть счастливой. Наконец-то стать счастливой.

Я бы за неё поболела… если бы не четыре трупа и три невинных человека, которых подставили под смертную казнь.

— Вот в этом и камень преткновения, — говорит Айла. — Я не вижу у Эннис мотива.

Достаточно ли любви для таких преступлений? Способна ли Эннис на такое ради неё? Она тяжелая, сложная и далеко не самая приятная женщина, и я не имею в виду тот положительный смысл, когда женщина может быть «стервой», но при этом оставаться достойным и хорошим человеком. В своем роде Эннис такой же тиран, каким был её муж. Она скверно обращается со своей семьей, особенно с Греем, и я не могу ей этого простить.

Делает ли это её женщиной, способной убить четверых и подставить еще троих ради собственного счастья? Одно дело быть жестокой, и совсем другое — по-настоящему порочной.

Порочна ли Эннис?

Мне не хочется в это верить. Что бы она ни сделала Айле и Грею, они всё равно любят её, всё еще отчаянно хотят верить, что она на такое не способна, и я всем сердцем хочу, чтобы они оказались правы.

— Я не считаю её способной на это, — произносит Айла, будто читая мои мысли. — И всё же я боюсь сказать это вслух и оказаться неправой. Мне стыдно за этот страх, потому что он доказывает: я не так твердо на её стороне, как должна быть.

— Нет, это значит, что ты человек. Я по пальцам одной руки могу пересчитать людей, в которых уверена на все сто — что они не совершат убийства. Что до Эннис… да, кое-что меня беспокоит, но это никуда не ведет. К примеру, ядовитый сад. Напрягает ли то, что он раньше принадлежал ей, когда её подозревают в смерти мужа? Еще как. Но там растительные яды, а мы говорим о редком химическом элементе. Это разные вещи. Она не интересовалась химией.

Айла молчит, и я перевожу на неё взгляд.

— Она… интересовалась химией, — говорит Айла. — Не так, как я, но мы пользовались одними инструментами и…

— Это всё равно ничего не значит, — отвечаю я, пожалуй, слишком быстро.

— Но теперь, когда я об этом упомянула, ты не сможешь об этом забыть. Я припоминаю, что интересы у нас были разные, поэтому, кроме оборудования, нас мало что объединяло. — Она поднимается. — Её записи всё еще в моей лаборатории. Давай взглянем и, если повезет, успокоимся.

Глава Сорок Первая

Мы находим записи. Три тетради стоят прямо посередине полки, словно дожидаясь возвращения Эннис.

Ждала ли Айла её возвращения? Надеялась ли она, что когда-нибудь Эннис снова проявит интерес к ядовитому саду? К лаборатории? Младшая сестра хранила эти тетради в идеальном порядке, будто старшей они могли понадобиться в любой момент.

Мы снимаем тетради и начинаем с самой ранней. Вскоре становится ясно, в чём именно расходились интересы Айлы и Эннис. Для Айлы химия — это точная наука с практическим применением в медицине. Интерес Эннис, по крайней мере, в её ранние подростковые годы, был… неожиданным. Или же, учитывая, что эта девочка вырастила ядовитый сад, не таким уж и сюрпризом.

Эннис была помешана на алхимии. На всей этой эзотерической стороне химии. И если Айла говорит, что большая часть алхимии в викторианский период, как и в более ранние эпохи, была направлена на превращение неблагородных металлов в золото, то эксперименты Эннис были чуть более эклектичными. Превращение металла в золото — конечно; и если это звучит смехотворно наивно, вспомните, что химия — это зачастую превращение предмета Х в предмет Y, где предмет Y обычно имеет более ценное применение, например, в медицине. Но хотя Эннис и баловалась «золотой» алхимией, её больше интересовал секрет жизни. Как использовать химикаты, чтобы продлить жизнь? Или укрепить здоровье? Что, если существовал эликсир, способный излечить все болезни?

Вот чем интересовалась Эннис в возрасте тринадцати-четырнадцати лет. Её записи выдавали ум, не по годам блестящий, а также амбиции, которые я узнаю во взрослой Эннис, и энтузиазм, которого в ней нынешней нет. В каком-то смысле эти записи напоминают мне Грея, и мне грустно думать, что та Эннис потеряна во времени. Подозреваю, она бы мне очень понравилась.

И пока мне грустно, я одновременно чувствую облегчение, потому что в этих дневниках нет ни слова о ядах. Совсем наоборот. Интерес Эннис, как и её сестры, был направлен на гербалистику и химию ради пользы для здоровья. Чтобы сохранять людям жизнь, а не отнимать её.

Всё становится ещё более захватывающим — и обнадёживающим — в третьей тетради, где её ядовитый сад оказывается напрямую связан с алхимией. Она выращивала растения не для того, чтобы убивать людей или вредить обидчикам. Нет ни единого намека на то, что она могла подсыпать что-то в чей-то суп, как Айла поступила с Лоуренсом.

Напротив, Эннис исследовала, не лежит ли путь к панацее через яды. И если это звучит странно, я напоминаю себе, что большинство ядов либо обладают целебными свойствами, либо когда-то считались таковыми. Вспомните хотя бы радий — абсолютное универсальное лекарство, пока люди не поняли, что он, чёрт возьми, радиоактивен.

— Эннис была очень юной, — с улыбкой говорит Айла. — Я никогда не видела сестру с этой стороны. Здесь она молодая, страстная и наивная самым милым образом.

Это правда. При всём блеске ума и энтузиазме, Эннис не стояла на пороге создания настоящей панацеи. Она просто тренировала свой творческий и научный ум. Хобби, которое почти не приносило полезных результатов, хотя она и сделала несколько случайных открытий, например, припарку, от которой щеки розовели без всякой косметики.

Мы доходим примерно до трети последней книги, когда обе замираем. Почерк изменился. Целые куски записей сделаны совсем другой рукой, к тому же в третьем лице.

— У Эннис появился ассистент, — констатирую я.

— Очевидно. — Айла светит фонарем на страницу. — Я узнаю этот почерк, но не могу вспомнить, чей он.

— Подругу заставили поработать секретарем? — предполагаю я. — Или горничную припахали вести записи?

— Возможны оба варианта. Если Эннис решала, что ей не стоит самой вести записи, она непременно находила того, кто сделает это за неё.

— Оставляя себе более высокую — и интересную — роль ученого.

— Да. Но почерк кажется более чем знакомым. Такое чувство, что я видела нечто похожее… О!

Она отодвигает табурет и спешит прочь из комнаты. Когда я медлю, она кричит: «Мэллори?» из коридора, и я иду за ней. Мы спускаемся на этаж ниже, туда, где расположены её спальня и спальня Грея.

Айла влетает в свою комнату и бросается к комоду. У обоих Грейев комнаты больше обычного для этого периода, и я сильно подозреваю, что раньше они принадлежали их родителям. Хотя ни одна из них не сравнится по размеру с комнатами двадцать первого века, каждый из них выбрал одну значимую деталь, чтобы превратить спальню в нечто большее. Для Грея это письменный стол, за которым он может жечь полночное и предрассветное масло.

Для Айлы это кушетка в очаровательном уголке для чтения. Это значит, что письменного стола у неё нет, и она запихивает свои бумаги в комод. И под «запихивает» я имею в виду именно это. Одна черта, общая для брата и сестры: обоим, мягко говоря, не хватает моего чувства порядка. Стоит Айле потянуть за ящик комода, как бумаги вылетают оттуда, словно их туда забивали пружинным прессом.

— Мне нужен комод побольше, — бормочет она, нагибаясь, чтобы подобрать листки с пола.

— Или я могла бы помочь тебе организовать вещи.

— Они организованы, — отрезает она. — Их просто слишком много.

Ага, точь-в-точь как её брат. Я не предлагаю помощь. Я усвоила этот урок на примере Грея.

— Вот! — Она размахивает сложенным письмом в распечатанном конверте. — Оно пришло вчера.

Она протягивает мне письмо. Оно адресовано Айле, и как только я вижу почерк…

О, нет.

Я подавляю вспышку тревоги и сосредотачиваюсь на тексте. Конверт адресован Айле, но доставлен лично. Я открываю его и пробегаю глазами, пока последние надежды на ошибку испаряются.

Дорогая Айла,

Я знаю, прошло много лет с тех пор, как мы разговаривали, но должна сказать, как рада была снова видеть тебя и Дункана. Жаль только, что обстоятельства сложились именно так. И всё же я хотела поблагодарить тебя за сегодняшнюю доброту. Твоя сестра этого не заслуживает. Я знаю это, как бы больно мне ни было. Могу лишь надеяться, что пропасть между вами всё ещё можно преодолеть, если ты сама этого хочешь. Если нет, я пойму, и я в долгу перед тобой за твою доброту к Эннис в трудную минуту.

С неизменной любовью, Сара

— Вот и всё, — говорит Айла. — Тайна раскрыта. Человеком, помогавшим Эннис с записями, была Сара, что совершенно логично. Они были написаны как раз в то время, когда Сара вошла в её жизнь.

Я киваю, не сводя взгляда с почерка.

— Я ведь права, не так ли? — уточняет Айла. — Он не совсем такой же, но достаточно похож, чтобы узнать Сару двадцать лет спустя. — Она заталкивает листки обратно в ящик. — Впрочем, это не важно. Мелкая, несущественная загадка.

Настроение у неё улучшилось. Мы прочитали записи Эннис и не нашли там ничего подозрительного. Одним поводом винить сестру меньше. Айле требуется несколько секунд, чтобы заметить, что я просто стою и молча сжимаю записку в руке.

— Мэллори?

— Я… уже видела этот почерк, — произношу я. — Или, по крайней мере, печатную версию, как на этом конверте.

— Хм?

— Коробка в кабинете Уэйра, — поясняю я. — Та самая, в которой, как мы думаем, принесли отравленное угощение.

Её взгляд падает на письмо, и лицо мертвенно бледнеет. Я жестом прошу её подождать. Затем приношу скопированную записку с коробки и протягиваю ей.

— Я ошибаюсь? — тихо спрашиваю я.

Она раскладывает конверт, копию надписи и письмо. Переводит взгляд с одного на другое. Она пытается убедить себя, что это не одна и та же рука. Что кто-то из домашних Эннис подписал конверт, и именно этот человек написал ту записку на коробке.

Но это не ответ, потому что почерк — и в курсиве, и в печатных буквах — безошибочно один и тот же. Это рука Сары.

— Может, надпись на коробке была просто похожа, — предполагаю я.

Она качает головой.

— Это тот же почерк. Или настолько похожий, что если он и отличается, то лишь потому, что пишущий пытался его изменить. — Она сжимает письмо. — И этот пишущий — Сара.

Она яростно качает головой и поворачивается ко мне.

— Я не могу в это поверить, Мэллори. Может, это делает меня чудовищной сестрой, но мне легче представить за всем этим Эннис, чем Сару. Я знаю, прошло много лет с тех пор, как я видела Сару, да и тогда знала её не очень хорошо, но я не могу вообразить…

Она вдыхает.

— Просто не могу. Вот и всё. Это заставляет меня гадать… — Она замолкает.

— Гадать о чём? — спрашиваю я.

Ещё одно резкое движение головой.

— Не сейчас. Прости. Я просто… не могу пока. Нам нужно увидеть Эннис. Сегодня же. Я должна… я должна прояснить это в своей голове.

Мне хочется спросить больше. Намного больше. Но выражение её лица говорит о том, что она непреклонна — и в своем решении увидеть Эннис, и в решении пока не посвящать меня в свои догадки.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Давай навестим Эннис.

Глава Сорок Вторая

Когда мы уходим, Грей всё еще в траурном зале. Мне хочется поговорить с ним, но Айла слишком расстроена. Она настаивает, чтобы мы просто оставили записку и поскорее уехали. Уже десятый час, и любая задержка уменьшит шансы на то, что Эннис нас примет.

Мы прибываем в особняк Лесли и попадаем на поле боя: по обе стороны фронта расположились враждующие армии. Горничная, провожающая нас внутрь, шепотом объясняет, что Эннис и Сара заперлись в комнатах Эннис, заняв примерно половину дома, в то время как Элен, сестра Лесли, закрепилась на другой половине. Обе стороны активно избегают друг друга.

— Даже мисс Сара, — шепчет девушка. — Она такая милая, всегда пытается всех помирить, особенно лорда Лесли с женой, но даже она не смеет в это вмешиваться.

Когда в ближайшем коридоре раздается стук каблуков, мы с Айлой напрягаемся; мы обе знаем, кто это, и синхронно нацепив маски бесстрастия, ждем, когда Сара покажется из-за угла.

— Айла, — произносит она с улыбкой. — Мисс Митчелл.

— Прошу прощения за столь поздний визит, — говорит Айла.

— Ничего страшного. Мы еще долго не ляжем. Пакуем, пакуем, без конца пакуем вещи. — Она медлит, касается руки Айлы и понижает голос. — Это правда?

— Правда что?..

Она шепчет еще тише:

— Одна из горничных встречается с полицейским, и он говорит, что по делу об отравлениях, включая Гордона, арестован человек.

— В деле есть прогресс, — отвечаю я.

Лицо Сары заливает облегчение.

— Другими словами, да, хотя вам и не положено об этом говорить. Если этот кошмар близок к завершению, мы будем в неоплатном долгу перед вами обеими, а также перед Дунканом и детективом МакКриди. — Она косится в сторону освещенной комнаты в конце коридора. — Я еще не говорила Эннис, вдруг это неправда. Могу я… намекнуть?

— Лучше пока не стоит, — говорю я. — Завтра будем знать больше.

В глазах Сары читается разочарование.

— Понимаю. Значит, еще одна бессонная ночь. — Она ведет нас по коридору в комнату, где Эннис пакует книги.

— Айла, — говорит Эннис. — Мисс Мэллори. Надеюсь, вы пришли помочь мне со сборами.

— Мне нужно поговорить с тобой, Эннис, — заявляет Айла.

Взгляд Эннис стреляет в мою сторону.

— А я поищу ту коробку из-под инжира, — вставляю я. — Знаю, скорее всего, её давно выбросили, но я попытаюсь.

Эннис машет рукой в сторону коридора.

— Валяй. Но если пройдешь мимо комнаты с трофеями, окажешься на территории Элен. Не скажу, что тебе туда нельзя без её разрешения, но если пойдёшь, ступай осторожно. У львицы отличный слух, и она обожает патрулировать свои владения, чтобы я, упаси боже, не прихватила чего-нибудь лишнего.

— Идемте, — зовет Сара, выходя со мной в коридор. — Я вас провожу, а потом принесу чай для Эннис и Айлы.

Сара закрывает дверь. Пока мы идем по коридору, она указывает на двери, называя комнаты.

— Это спальня Эннис, там вы можете искать, конечно, но вряд ли Гордон стал бы прятать коробку там. Его собственная спальня в другом крыле, на территории Элен, но если решите обыскать её, я соглашусь с Эннис. Не спрашивайте разрешения Элен. Просто будьте осторожны, и если вас поймают, Эннис уладит ситуацию.

Сара продолжает:

— Вот гостиная Эннис, а дальше её кабинет… — Она резко поворачивается ко мне. — Кабинет! Точно. Когда Гордону принесли инжир, я была с ним в комнате с трофеями. После этого он пошел в свой кабинет и забрал коробку с собой. Я сама там всё обыскала после того, как он заявил о пропаже, но ничего не нашла.

— Тогда я проверю кабинет. Полагаю, он на территории Элен.

Её губы кривятся в безрадостной улыбке.

— На спорной территории. Он на стороне Эннис, но Элен запретила ей туда входить, а Эннис, в свою очередь, запретила Элен. Они объявили его ничейной землей до оглашения завещания, когда придется изучать всё содержимое.

— Где мне его найти?

Она начинает объяснять дорогу. В этот момент чей-то голос из другого коридора зовет: — Мисс Сара?

— Иду! — откликается она. Быстро диктует мне, как пройти к кабинету Лесли, и добавляет: — Посмотрю, что там случилось, и постараюсь расчистить вам путь. Элен уже должна была уйти к себе.

Я благодарю её. Пока она поспешно удаляется, я смотрю ей в след. Неужели это действительно человек, убивший четверых? Не верится. Если не считать Лесли, у Сары нет мотивов. Я боюсь другого: что Эннис подставляет Сару. И не только её. Если я права, здесь три уровня обвинения. Три способа для Эннис выйти сухой из воды.

Первый — жены. Это план на скорую руку, расчет на общественное мнение, которое охотно винит жен в отравлениях. У самой Эннис, разумеется, будет алиби. Если женщин не обвинят, есть Фишер. А если и это не сработает, кого она толкнет на виселицу?

Свою давнюю потерянную любовь. Женщину, которую она прогнала, когда выходила замуж.

Случайно ли Сара вернулась в её жизнь именно сейчас?

Возможно, нет.

Надеюсь, это не так. Очень надеюсь.

Когда Сара уходит, я спешу по коридорам, следуя её указаниям, пока не упираюсь в закрытую дверь.

Оглядываюсь по сторонам и дергаю ручку… Заперто. Естественно.

Я наклоняюсь к замку; к счастью, он не сложнее того, что был в комнате с трофеями. Вскрываю его, проскальзываю внутрь и тихо запираю за собой дверь. Оглядываюсь.

Хм. Ну, этого я не ожидала. Лорд Лесли казался мне тем типом, у которого должен быть пафосный кабинет, которым он никогда не пользуется. Вроде людей, заводящих роскошную библиотеку, хотя сами они не читают.

Тут всё куда прозаичнее, чем я думала, но он явно создавал видимость бурной деятельности, что вполне вяжется с его образом. Повсюду бумаги и папки. Это не тот бумажный смерч, что я видела в комнатах Айлы и Грея. Это упорядоченный хаос, всё явно рассортировано.

Подхожу к столу, ожидая увидеть пыль на стопках бумаг, как если бы эта демонстрация занятости была устроена давным-давно. Но ни пылинки. Ладно, то, что делами заправляет Эннис, еще не значит, что Лесли в них совсем не участвует. Кладбищенская афера говорит о том, что у него были собственные проекты.

Кладбищенская афера.

Я в кабинете Лесли, где могу подробнее изучить мошенничество и его роль в нём. Где я могу найти доказательства того, что Эннис тоже была замешана.

Да-да, я должна искать коробку из-под инжира, но это лишь предлог, чтобы я могла сунуть нос в дела, пока Айла говорит с Эннис.

Приступаю к работе как можно быстрее, просматривая бумаги на столе. Всё кажется законным бизнесом. Я отодвигаю стопку в сторону, задеваю бювар, и из-под него выглядывает край листа.

Приподнимаю бювар. Под ним ключ и сложенный листок. Изучаю ключ. Подхожу к двери, вставляю в замочную скважину. Подходит, но не поворачивается. Значит, ключ не от этой комнаты.

Достаю бумагу и разворачиваю. Читаю. Перечитываю еще раз, чтобы убедиться, что всё поняла правильно.

Это похоже на запись перевода с одного счета на другой. Перевод на счет, которым управлял Эндрю Бёрнс. А человек, переводящий деньги?..

Эннис Лесли.

Я вглядываюсь в подпись. Что-то в ней…

Листаю бумаги на столе. Я видела документы с её подписью. Вытаскиваю один и сравниваю. Подпись на банковском переводе — не Эннис. Она лишь поверхностно её напоминает.

Лесли подделывал подпись жены, чтобы отдавать деньги Бёрнсу.

Перерываю остальные бумаги так быстро, как только могу, но больше ничего подобного нет. Потому-то это и было спрятано. Но зачем Лесли хранил это? Почему не сжег?

Я кошусь на камин и вижу обрывки бумаги в очаге. Спешу туда и падаю на колени. Большая часть уцелевшего — крошечные клочки, на почерневших кусочках можно разобрать лишь букву-другую. Я вглядываюсь в темный зев камина и замечаю что-то светлое. Отодвинув полено, нахожу лист бумаги, который сгорел лишь наполовину.

Вытаскиваю его. И замираю, присев на пятки.

Это лист бумаги, на котором снова и снова написана одна и та же строчка. «С благодарностью за вашу помощь и вашу доброту».

Эта строчка была на коробке, которую мы нашли в конторе Уэйра. По крайней мере, вариант этой строчки. И с каждой новой попыткой почерк меняется. С каждым разом он становится всё ближе к почерку Сары.

Кто-то пытался скопировать руку Сары.

Лорд Лесли? Он подделал подпись жены на снятии денег, а потом подделал руку Сары? Нет. Подпись Эннис была сделана скверно. Небрежная попытка того, кому было плевать на результат. Здесь же — работа кропотливая. Выверенная и точная.

Сердце уходит в пятки, когда я оглядываю кабинет. О чем я подумала, когда только вошла? Что он не такой, каким я ожидала его увидеть у Лесли. Менее претенциозный. Явно рабочий. Практичное, живое пространство. Место, которое напомнило мне кабинеты Грея и Айлы, хоть и было прибрано получше.

Я не в кабинете Лесли. Я в кабинете Эннис.

Глава Сорок Третья

Следующие несколько минут я трачу на то, чтобы перепроверить свои подозрения. Открываю ящики. Просматриваю книги на полках. Изучаю бумаги более внимательно. Вскоре не остается никаких сомнений: я в кабинете Эннис.

Я держу пробы почерка в одной руке и поддельный денежный перевод в другой, когда в коридоре скрипит половица. Я замираю. Шаги звучат мягко, будто кто-то идет в комнатных туфлях.

Я гашу фонарь и задерживаю дыхание. Лунный свет просачивается сквозь полуприкрытые жалюзи, и я наблюдаю, как дверная ручка поворачивается в одну сторону, а затем в другую. Я подкрадываюсь ближе.

Там кто-то есть. Кто-то стоит прямо за дверью.

Клянусь, я слышу дыхание.

Я жду звука ключа в замке. Не дождавшись, опускаюсь на одно колено и заглядываю в замочную скважину. Обзор закрывает темная ткань. Траурный черный.

Эннис?

Я замираю. Проходят две секунды. Затем — мягкие шаги, и черная стена ткани исчезает из поля зрения. Шаги удаляются по коридору в сторону, противоположную крылу Эннис. Из своего узкого укрытия я ничего не вижу.

Я отпираю дверь и приоткрываю её, крайне осторожно. Ловлю взглядом удаляющуюся фигуру.

Стройная брюнетка в траурном черном скользит по коридору. Скользит на свою территорию.

Элен.

Я раздумываю секунду. Затем, когда она скрывается из виду, выскальзываю из кабинета и иду следом, перекатываясь с пятки на носок, чтобы двигаться как можно тише.

Я дохожу до конца коридора, когда с противоположной стороны слышатся шаги, и оборачиваюсь: навстречу спешит Сара. Увидев меня, она улыбается. Я направляюсь к ней, всё еще двигаясь медленно и бесшумно, из-за чего она вскидывает брови.

— Я пряталась от Элен, — шепчу я.

— Она патрулирует так поздно? — Сара качает головой. — Дай-ка я загляну в кабинет и проверю, всё ли там так, как было, иначе она точно заметит.

Она останавливается у закрытой двери и кладет руку на ручку.

— Я была не там, — говорю я. И указываю на приоткрытую дверь через одну от неё.

Она хмурится.

— Это не кабинет Гордона. Это кабинет Эннис.

— Ага, видимо, я не так поняла ваши указания.

— Неважно. Я постою на карауле, пока ты обыщешь…

Где-то в недрах этого дома-чудища раздается шум. Громовой голос дворецкого вещает, что уже почти полночь и нельзя просто так вваливаться в такой час.

Я морщусь.

— Доктор Грей приехал, я полагаю. Мы оставили записку, что едем сюда.

— Позволь мне разобраться, а потом мы вместе обыщем кабинет Гордона.

Я следую за Сарой, но с каждым шагом становится всё яснее, что прибывший — не Грей. С дворецким спорит другой мужчина, и я не узнаю его голос. Затем слышится топот, как минимум три пары ног; дворецкий всё еще пытается остановить незваных гостей.

Я ускоряю шаг.

— Где она? — спрашивает мужчина.

— Если вы имеете в виду леди Лесли, она почивает, и вы не смеете…

— Всё в порядке, — раздается голос Эннис. — Я здесь. Будьте так любезны представиться, джентльмены?

— Детектив Крайтон, — говорит мужчина. — Я здесь, чтобы арестовать вас за убийство вашего мужа.

К тому моменту, как мы добираемся до места событий, там царит суматоха: Эннис кажется скорее возмущенной, чем обеспокоенной; дворецкий лепечет, что полиция не имеет права вторгаться так поздно, а Айла доказывает, что это нелепость, и требует аудиенции с детективом МакКриди.

— МакКриди не руководит этим делом, — заявляет Крайтон, когда мы с Сарой выходим из-за угла. — Он наслаждается заслуженным отдыхом, пока я разбираюсь с этой неприятностью.

Другими словами, Крайтон примчался за лаврами громкого ареста.

— Но… но… — лепечет Сара. — Разве не арестован кто-то другой? Клерк покойного юриста?

— Есть подозреваемый по остальным убийствам, — чеканит Крайтон. — В данный момент он в больнице, после попытки самоубийства.

— И он назвал леди Лесли убийцей её мужа? — спрашивает Сара. — Разве это не очевидная уловка?

— Он пока не приходит в себя. Этот арест основан на новой информации.

— Какой еще новой информации? — встревает Айла.

Его щека дергается. Он не собирается ей отвечать. Я вижу это по его глазам.

— Пожалуйста, сэр, — говорю я, приседая в полуреверансе. — Я знаю, вы лишь выполняете свой долг, и я вам не завидую. Моя леди и подруга леди Лесли в понятном замешательстве и смятении. Полагаю, вы могли бы развеять их тревоги, ответив на вопрос, если это в ваших силах.

Читай: выложи им, что там за новые улики, чтобы они поняли, что они есть, и прекратили свои причитания.

— Ладно, — сдается он. — Раз уж молоденькая горничная так мило попросила. Пусть это послужит вам уроком, леди. Хорошие манеры — прерогатива не только состоятельных господ. — Он поворачивается ко мне. — Прошу прощения, мисс, улики могут быть сложноваты для вашего понимания, но я знаю, что вы работаете на доктора Грея, и уверен, он сумеет вам всё объяснить.

— Благодарю, сэр. Уверена, он сумеет.

— Леди Лесли? Ваш муж был втянут в схему по обману инвесторов. Его убедили вложить крупную сумму, и мы только что получили доказательства того, что деньги, которые он использовал, были вашими личными средствами. Которые он взял совершенно незаконно с ваших счетов.

— Что? — переспрашивает Эннис.

— Полноте, миледи. Для вас это не сюрприз. Это ваш мотив для убийства. Вы узнали, что он вознамерился пустить вас по миру, и убили его.

— Пустить по миру? Я не понимаю.

— Вы ошибаетесь, сэр, — вставляет Сара. — Лорд Лесли не сделал бы такого со своей женой. Он бы не посмел.

— Ему не следовало сметь, — парирует Крайтон. — Эта ошибка стала для него роковой.

— Но это же бессмыслица, — говорит Айла. — Тот человек в больнице был частью схемы, о которой вы говорите, верно? И теперь вы верите, что он убил своих сообщников… но не лорда Лесли?

— Мы полагаем, что леди Лесли воспользовалась первыми двумя смертями, чтобы убить мужа и сделать так, чтобы он казался одной из жертв. В противном случае… — Он пожимает плечами. — Мы не исключаем возможности, что она ответственна за все четыре смерти.

— Что? — восклицает Айла. — Нет. Это тот другой джентльмен. В его комнатах нашли таллий. Я сама его тестировала.

Крайтон уже собирался отвернуться. Теперь он медленно разворачивается к Айле.

— Миссис Баллантайн?

— Да.

— Химик?

— Да, я…

— Очевидный источник этого яда, не так ли? — Крайтон делает шаг к ней. — Почему эта связь не была установлена раньше?

Была. Многими. Тот факт, что Крайтон осознал это только сейчас, доказывает, что он паршивый детектив. А еще это доказывает, что МакКриди скрывал от него эту связь, и для МакКриди это очень опасная позиция.

Прежде чем кто-либо успевает вставить слово, Эннис заявляет:

— Эта связь не была установлена лишь потому, что я почти не общаюсь с сестрой. Женщина-химик? Это почти такое же бесчестье, как незаконнорожденный смуглый братец, унаследовавший мой семейный дом, в который я и ногой не ступала почти год. — Её подбородок взлетает вверх, будто она что-то вспомнила. Затем она резко поворачивается к Айле. — Это твоих рук дело!

— Что?

— Ты всегда меня ненавидела, Айла. Завидовала и ненавидела, а теперь донесла на меня за убийство и пришла позлорадствовать, глядя на мой арест. Тебе это с рук не сойдет. Попомни мои слова. Я тебе отомщу!

Айла смотрит на неё в полном замешательстве. Сара просто стоит, разинув рот. А я? Мне приходится подавлять желание зааплодировать.

Эннис на самом деле не думает, что Айла на неё донесла. Она обвиняет её, чтобы развеять любые подозрения в том, что они ладят достаточно хорошо для совместного заговора.

Бросив эти слова, Эннис разворачивается и протягивает руки.

— Арестуйте меня. Везите в тюрьму. Я вступлю в бой, когда буду к нему готова, и ни мгновением раньше.

Эннис уходит, не проронив больше ни слова. Мы следуем за ней, и к тому моменту, когда мы добираемся до двери, там уже МакКриди с Греем — они услышали новости. Происходит короткий обмен репликами, но они не встают на пути Крайтона. У него есть право на арест.

Только МакКриди разрешено сопровождать Эннис. Грей сможет навестить её утром. Опять же, спорить бессмысленно. По крайней мере, с ней будет МакКриди, он проследит, чтобы всё было оформлено должным образом, и чтобы Грею позволили увидеться с ней завтра.

Когда мы с Айлой оказываемся в карете вместе с Греем, она спрашивает брата, что ему известно. Что до того, как они узнали об аресте: МакКриди популярен среди констеблей, и когда несколько человек из ночной смены узнали, что леди Лесли собираются арестовать, один из них отправился к нему домой, чтобы предупредить. По словам Грея, МакКриди знает только то, что слышали мы: есть улики, подтверждающие, что Лесли воровал деньги у жены, чтобы вкладывать их в кладбищенскую аферу.

— Есть мысли, откуда взялись эти улики? — спрашиваю я.

— Их принес мальчишка, который смылся прежде, чем кто-то понял, что у него в руках, — отвечает Грей. — Обычный уличный малый, нанятый для доставки; скорее всего, никак не связанный с отправителем. Я получил описание внешности, чтобы убедиться, что это не посыльный Элспет или Королевы Маб. Это был не их человек.

Я киваю.

— А вы двое? — спрашивает Грей. — Вы ведь отрабатывали какую-то зацепку?

Я кошусь на Айлу.

Тень скорби пробегает по её лицу, прежде чем она произносит:

— Боюсь, виновна действительно Эннис — по крайней мере, в убийстве Гордона. И, что еще хуже, я боюсь, она предприняла шаги, чтобы подставить Сару.

— Что? — восклицает Грей.

Айла объясняет про совпадение почерка в письме от Сары и в записке на коробке, найденной в кабинете Уэйра.

— Разве это не изобличает Сару? — уточняет Грей.

Айла отвечает:

— Помимо того, что я не могу себе такого представить, я помню случай из детства. Как-то раз я подслушала разговор матери с Эннис. В школе произошел инцидент. Эннис подсыпала траву со слабительным эффектом в чай другой девочке, но заварить чай заставила Сару, чтобы виноватой казалась она. Желая верить в лучшее, мать предположила, что это была ошибка и Эннис не хотела, чтобы Сару обвинили, если кто-то поймет, что в чай что-то подмешали. Эннис призналась, что подпортила чай, и согласилась — да, мол, она не хотела подставлять Сару.

— Ты не поверила Эннис, — констатирует Грей.

— В то время хотела верить. И сейчас хочу. Я надеюсь, что она не собиралась подставлять Сару, а лишь хотела, чтобы подозрение в её адрес ослабило любые обвинения против самой Эннис.

— Потому что никто не поверит в виновность Сары. Это бы показало, как легко подставить кого-то — например, саму Эннис.

— Возможно.

Грей смотрит в окно.

— Рискуя недооценить Эннис, я всё же с трудом верю, что она способна на такое. Будь то убийства или предательство лучшей подруги. Почерк мог показаться похожим на почерк Сары, но, возможно, это случайность. Убийца использовал поддельную манеру письма, которая по совпадению напоминает руку Сары. Как доказательство того, что Эннис подставила Сару, это… при всём уважении, Айла, довольно слабо.

— Есть кое-что еще, — вставляю я с неохотой.

Они оба поворачиваются ко мне.

Я колеблюсь — не ради Эннис, а ради них. Не хочу быть той, кто вывалит новые доказательства вины их сестры. Но если она это сделала, я не могу дать ей уйти. Это было нашим руководящим принципом с самого начала, для всех нас.

Я рассказываю им о своих находках: о ключе, упражнениях в чистописании и поддельном денежном переводе.

— Это точно был кабинет Эннис? — спрашивает Айла.

Я описываю, как он выглядел и что я там нашла.

— Да, это кабинет Эннис, — подтверждает Айла.

— Сара это подтвердила, — добавляю я. — Я зашла не в ту комнату.

— А ключ, — говорит Грей. — Полагаю, он от комнаты с трофеями.

— Я не смогла проверить, но он определенно не от кабинета.

Грей откашливается.

— Как бы мне ни не хотелось это признавать, эта деталь меня беспокоила. Запертая комната с трофеями. Боюсь, мы упустили её из виду.

Я морщусь.

— Нет, это я упустила её из виду. Вы не напомнили мне о ней, потому что эта деталь работает против Фишера — да и против любого человека вне дома — как подозреваемого в смерти лорда Лесли. Это лишнее доказательство против Эннис. Особенно если ключ в её кабинете действительно от комнаты с трофеями.

— Завтра нам нужно это проверить, — говорит Айла.

Остаток пути мы проводим в тягостном молчании.

В особняке сегодня ни поздних перекусов, ни ленивых посиделок с виски. Грей и Айла объявляют, что слишком устали. Я следую их примеру. Да, ужасно устала. Увидимся утром.

Грей уходит первым, я тоже направляюсь к себе, но затем сворачиваю, чтобы догнать Айлу у её комнат.

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю я.

— Приходится быть, разве нет? — отвечает она с бледной улыбкой.

— Мне жаль.

Она сжимает мою руку.

— Я знаю. Вижу, что тебе тоже нелегко, и полагаю — это из-за нас.

— Я знаю, что вы не ладили с Эннис, но она всё равно ваша сестра.

Она кивает, почти рассеянно. Затем жестом приглашает меня войти к ней и закрывает дверь.

— То, что сказала Эннис — о том, что я донесла на неё в полицию и пришла поглазеть на арест… как ты это истолковала?

— Она защищала тебя. Крайтон начал присматриваться к тебе, и самый верный способ отвести подозрения — доказать, что вы не настолько близки, чтобы вступить в сговор. Для этого ей пришлось высмеять тебя. Высмеять доктора Грея. Притвориться, будто она верит, что вы ненавидите её достаточно сильно, чтобы сдать властям.

— Я думала о том же. Просто не хотела…

— Приписывать Эннис заслуги, если она их не заслужила? Она заслужила. Спектакль был поставлен несколько топорно, но Крайтон, похоже, не требует тонкой игры.

— Да, тонкость на него не подействует. — Она замолкает. — Хью совершил ошибку, верно? Ошибку, которая может стоить ему карьеры.

— Я не знаю.

Кривая полуулыбка.

— Ты не знаешь, погубит ли это его карьеру, но знаешь, что это была ошибка. Он должен был сразу открыто заявить о связи между моей работой и обвинением Эннис в покупке яда. Он должен был немедленно приказать обыскать наш дом. Теперь, после задержки, обыск почти бессмысленен — у меня было время подготовиться.

— Он думал, что поступает правильно, защищая тебя.

— Но в итоге это может обернуться еще большими проблемами… и для него, и для меня.

— Думаю, это еще можно исправить. Нам просто нужно поговорить с ним.

— Сделаем это завтра. Спасибо тебе. Ты очень хороший друг. Для всех нас. — Она раскрывает объятия.

Я обнимаю её на мгновение, а затем говорю:

— Постарайтесь выспаться. Мы с доктором Греем завтра едем в тюрьму, и я не знаю, захотите ли вы к нам присоединиться.

— Разумеется, я хочу. Другой вопрос — позволят ли мне, боюсь, что нет.

— Детектив МакКриди об этом позаботится.

— Надеюсь. Что бы Эннис ни совершила, она всё равно моя сестра, и я за неё переживаю.

— Я знаю. — Я еще раз быстро обнимаю её. — Поговорим утром.

Глава Сорок Четвертая

Я встаю пораньше, чтобы разгрести кое-какие дела по дому. Звучит как запредельная преданность работе… пока я не признаюсь сама себе, что всё равно не усну, а уборка позволяет мне сделать что-то полезное, пока мозг перемалывает детали дела. Первым делом иду в траурный зал. Его уборка — моя прямая обязанность, а я подзабросила её с тех пор, как всё это началось.

Я на полпути к подножию лестницы, когда чую запах спиртного. Первая мысль — в кабинете Грея разбилась бутылка. Наверное, мы плохо закрыли её в тот вечер, когда выпивали там. Затем я слышу движение в лаборатории. Мне ни на секунду не приходит в голову, что Грей решил там накачаться с утра пораньше. Да, его сестру арестовали за серию убийств. Да, если её признают виновной, Эннис может утянуть за собой всю семью — викторианская мораль беспощадна. Но когда бы я ни видела Грея с бутылкой, это всегда было за компанию — со мной, Айлой или МакКриди.

Если я чую спирт и слышу шум, значит, Грей работает: алкоголь используют в качестве фиксатора для трупных тканей.

И всё же я проверяю парадную дверь, просто чтобы исключить вероятность встречи с грабителем. В конце концов, на улице еще даже не рассвело, а значит, сейчас нет и пяти утра. Дверь заперта на засов, на полу нет следов — в эту эпоху это самый простой способ понять, был ли взлом.

Я подхожу к двери лаборатории, стучу и слышу в ответ лишь нечленораздельное ворчание.

— Могу я войти, сэр? — спрашиваю я.

— Это зависит от обстоятельств, — голос Грея звучит почти как предупреждающее рычание. — Ты собираешься и дальше называть меня «сэром», когда мы наедине?

— Прости, — говорю я, открывая дверь. — Привычка.

— Привычки можно и ломать.

Тон у него резкий, а значит, то рычание действительно было предупреждением: он в скверном расположении духа. Как и подсказывал запах, он работает над законсервированным телом. Или его частью. Это голень с жуткой рваной раной.

Я не спрашиваю, какое отношение это имеет к делу. Никакого — и самое прямое. Никакого в том смысле, что это не связано с отравлениями. Прямое же потому, что Грей в пятом часу утра изучает посторонний судебно-медицинский случай по той же причине, по которой я затеяла уборку. Его мозг гудит, и сон не идет.

— Я спустилась прибраться в зале, — говорю я. — Могу тихонько подмести здесь или подняться наверх и натереть обеденный стол.

— Или можешь взять это. — Он протягивает мне линейку. — Измерь рану. Если, конечно, не предпочтешь сама держать ногу, но я знаю, что ты не любишь возиться с трупами. Микробы и всё такое.

Ага, он определенно «в настроении». Я прикусываю язык и вместо ответа решительно шагаю вперед и перехватываю ногу. Он хмыкает и приступает к замерам.

— Эта рана его и убила? — спрашиваю я, не выдержав тишины.

— Мэллори, я не крал часть трупа, чтобы просто на неё полюбоваться.

Я прикусываю язык еще сильнее, а затем произношу ровным тоном:

— Дункан, если ты и дальше собираешься на мне срываться, я уйду и предоставлю тебе самому со всем этим ковыряться.

Он переводит на меня взгляд, его глаза сужаются.

— Дешевый трюк.

— Какой еще трюк?

— Назвать меня Дунканом, чтобы я так обрадовался, что позабыл про свой гнев.

— А я причина этого гнева? — спрашиваю я.

— Нет.

— Тогда мне плевать, Грей, успокоишься ты или нет. Просто не смей целиться своим гневом в меня, иначе я ухожу.

Хмыканье. Затем:

— Ты права. Прошу прощения.

Когда он выжидательно смотрит на меня, я говорю:

— Не жди, что я поглажу тебя по головке за извинения. Ты вёл себя как осел, и я это извинение заслужила. Так вот, я не обвиняла тебя в краже. Я думала, тебе дали этот материал для посмертного исследования, но я знаю, что люди по религиозным соображениям предпочитают, чтобы их близких хоронили целиком. Эту часть отняли не после смерти. Теперь я вижу. Это была ампутация.

Он кивает, наконец-то сменив гнев на милость.

— Да, это была ампутация. Я попросил конечность для себя и хранил её для последующего изучения. Тот малый утверждал, что поранился в мастерской — несчастный случай с лезвием, — но я полагаю, что это был топор. Я пытаюсь это доказать, а также определить, было ли это случайно или намеренно. Вот здесь небольшой надрез. — Он указывает на него. — Это может указывать на умысел.

Я изучаю рану, она неровная.

— Кто-то ударил его топором, он попытался увернуться, но получил второй удар.

— У него были проблемы с ростовщиками. Он настаивает на несчастном случае, так что мой интерес чисто академический. Впрочем, если я приду к выводу, что это был топор и, возможно, нападение было преднамеренным, Хью сможет донести эту информацию до того человека и посмотреть, не захочет ли он изменить свои показания.

Грей продолжает работать, поясняя свои действия на ходу. Постепенно он расслабляется и, закончив, говорит:

— Боюсь, шансы Эннис невелики.

— Я знаю, — тихо отвечаю я.

Он снова замолкает, убирая конечность обратно в банку. Затем произносит:

— Бывают моменты, когда я вспоминаю совсем другую Эннис, из моего раннего детства. А порой мне кажется, что я всё путаю и принимаю за неё нашу мать.

— Айла говорит, что Эннис относилась к тебе совсем иначе, когда ты был маленьким.

— Я и сам так думал, но тогда возникает вопрос: что я такого сделал, что её отношение ко мне изменилось?

— Ничего. Похоже, это она изменилась, а не вы.

— Возможно, но…

Я следую за ним, когда он несет банку к шкафу. Это хранилище для подобных экспонатов; он не включает свет, и лишь приглушенное сияние из дверного проема освещает его, когда он ставит банку на полку.

— Мне не понравилась Сара, когда они только подружились, — говорит он. — Именно тогда Эннис начала меняться, и я винил Сару, её новую подругу. Эннис узнала об этом и была в бешенстве. Теперь я гадаю: не путаю ли я последовательность событий? Вдруг я просто ревновал к Саре и своим поведением настроил Эннис против себя? Особенно если её интерес к Саре был чем-то большим, чем просто дружба. Она могла бояться, что я оттолкну Сару.

— Если она так считала, ей следовало обсудить это с тобой. Это не оправдание тому, как она стала с тобой обращаться.

Он касается пальцами другой банки, не сводя с неё взгляда.

— Я не мог уснуть сегодня. Всё думал… нет, чувствовал. Будто я снова ребенок, теряющий сестру, она уходит в какую-то темную тень, которая и есть моя сестра. — Он качает головой. — Глупо звучит, верно?

Я делаю шаг в кладовую.

— Нет, всё именно так. В Эннис есть что-то темное. Что-то надломленное. Когда-то это уже украло её у вас, а теперь, если она действительно это совершила, украло снова.

— Да. Даже если её ждет виселица, я чувствую, что винить нужно не виселицу. И не полицию. И не адвокатов. Только саму Эннис, какого-то демона внутри неё. — Он, наконец, переводит на меня взгляд, морща нос. — Нужно осторожнее подбирать слова, а то кто-нибудь еще подумает, что я верю в одержимость.

— Я понимаю, что вы имеете в виду. В ней живет тень, и хотя это часть её, это еще не вся она. От этого принять правду только труднее.

— Верно.

Я делаю еще один осторожный шаг к нему. Оказавшись рядом, он кладет руку мне на плечи, я прислоняюсь к нему, и мы стоим так, вдвоем ища прибежища в темноте перед началом нового дня.

К семи часам за нами заходит МакКриди, чтобы проводить в тюрьму. Очевидно, он не смыкал глаз всю ночь; таким помятым я его еще не видела, в том смысле, что он выглядел как обычный человек в семь утра. На его лице читалось напряжение, которое выдавали бесконечные обеспокоенные взгляды, бросаемые в сторону Айлы.

Пока я готовлю завтрак, я оставляю их троих наедине, понимая, что Айле нужно поговорить с МакКриди… а МакКриди и Грею нужно услышать то, что Крайтон наговорил вчера Айле.

Я присоединяюсь к ним за столом, чтобы обсудить ситуацию. Оказывается, единственный профессиональный грех МакКриди — это грех умолчания. Я говорю «единственный», но для копа это серьезный проступок. Он не имеет права просто так отмахиваться от неудобной зацепки. И хотя Грей с Айлой спешат его оправдать, я вижу, что МакКриди осознает свою ошибку и раскаивается. Не в том смысле, что он хотел бы натравить Крайтона на Айлу, а в том, что он должен был сам поднять этот вопрос и официально её реабилитировать. Теперь ему придется сделать это сейчас, и он клянется проследить, чтобы её кандидатуру и проверили, и оправдали как можно оперативнее.

Что касается самого дела, МакКриди может добавить немногое. Копаясь в бумагах Бёрнса, он нашел еще две записки о денежных переводах и подтвердил, что средства для махинаций поступали не из бизнеса. Схема финансировалась из личных средств Эннис — денег, украденных её мужем. Теперь я, наконец, вижу убедительный мотив для Эннис.

Лорд Лесли обкрадывал собственную жену. Это было бы ужасно и в моё время, но здесь всё гораздо хуже. Наличие собственных денег давало Эннис редкое положение и редкую же свободу. Муж украл это у неё… после того, как она спасла его от финансового краха.

Эннис провела свою взрослую жизнь, зарабатывая деньги, которые Лесли спускал на охоту и любовниц, и всё равно ему было мало. Он начал опустошать её личные счета. Я могу представить ярость и бессилие, которые могли толкнуть Эннис на убийство.

Я могла бы даже понять это… если бы она не подставляла свою любовницу и самую близкую подругу.

Не для этого ли Эннис позволила Саре вернуться в свою жизнь? Не было ли это изначально подставой? От этой мысли меня подташнивает, но нельзя отрицать, как «вовремя» произошло их воссоединение. Как оно случилось? Эннис первая вышла на связь? Сара радостно примчалась обратно, думая, что ей, наконец, позволили вернуться в жизнь старой любви? Это вопрос, на который нам нужен ответ как можно скорее.

Мы едем в карете к тюрьме. Она находится под Калтон-Хилл. В моё время от неё почти ничего не осталось — кроме Дома губернатора, — но в свои дни она считалась худшей тюрьмой Шотландии. В этот период здесь также проводят казни, после того как публичные повешения были отменены. Тюрьма выглядит как маленький город или как замковая цитадель: башни с зубцами взмывают над высокой каменной стеной.

МакКриди надеется провести нас всех, но шансы на это невелики. Грею разрешат войти как джентльмену и брату Эннис. Мне, возможно, позволят как его помощнице. Привилегированным мужчинам предоставляются особые условия, а если их «помощник» — молодая женщина, ну что ж, у богатых свои причуды.

В случае же с Айлой то, что она знатная дама, играет против неё. Сестру из низшего сословия могли бы пропустить. Но кого-то вроде Айлы? Боже упаси.

И именно такой прием нас и ждет. Да, Грей может войти. Айла — категорически нет. Я? Ну, охранник, отвечающий за посетителей, еще раздумывает, уже приняв от Грея солидную взятку.

МакКриди спорит за Айлу, пока она шепотом просит его оставить это, чтобы не злить охранника и не мешать моим шансам. Когда МакКриди уже начинает сбавлять обороты, внутрь решительно входит мужчина. Ему лет пятьдесят, он краснолицый, и его взгляд устремляется прямо на Грея.

— Вы, — говорит он.

Грей переводит на него абсолютно спокойный взгляд, в то время как остальные ощетиниваются от тона этого человека.

— Слушаю? — произносит Грей.

— Вы ведь медик, верно?

Когда Грей медлит, МакКриди вклинивается:

— Доктор Грей полностью обучен как медицине, так и хирургии, хотя в данный момент не практикует ни в одной из профессий.

— Вправить руку сможете? — спрашивает мужчина. — А зашить рану?

— Разумеется, — отвечает Грей. — Я сделаю это, если вы…

— Да-да, — перебивает тот. — Я слышал, чего вы хотите. Ваша сестра и ваша помощница могут войти вместе с детективом МакКриди. Мне нужно, чтобы вы подлатали одного из моих охранников. Утром была драка, и я не позволю этому коновалу, нашему тюремному врачу, лечить моих людей. Говорят, вы мастер своего дела?

— Полагаю, что так. Благодарю.

Айла открывает рот, вероятно, чтобы возразить против того, что Грея «реквизировали», когда он хотел увидеть Эннис, но он качает головой.

— Проводите меня к вашему человеку, сэр, — говорит он. — Хью, ты не проводишь Айлу и Мэллори к моей сестре? Я присоединюсь к вам, как только закончу.

Мы идем по узкому коридору и проходим мимо констебля, идущего навстречу. Он здоровается с МакКриди и кивает нам. Затем останавливается, скрипнув сапогами.

— Вы ведь те леди, что хотели поговорить с миссис Янг, верно?

Мне требуется мгновение, чтобы понять, о ком он. Нам всем требуется мгновение — наши мысли так сосредоточены на Эннис.

Миссис Янг. Черт! Да. Жена могильщика. Женщина, сидящая в тюрьме за его убийство.

— Она всё еще здесь? — спрашиваю я.

Констебль выглядит сбитым с толку моим вопросом.

— Да, мэм.

Его замешательство говорит мне о том, что, несмотря на наличие еще двух вполне вероятных подозреваемых под стражей, никто не спешит освобождать миссис Янг. Ей нужен кто-то, кто выступит в её защиту и подтолкнет этот процесс. Я уверена, что Айла взяла бы инициативу на себя, но она на взводе и, кажется, сама не улавливает связи.

— Не думаю, что нам нужно с ней говорить, — произносит Айла. — Расследование уже миновало этот этап.

Я вспоминаю ночь, которую провела в эдинбургской тюрьме. Весь этот ужас. Грей пришел, как только смог, но то ожидание казалось бесконечным.

— Могу я поговорить с ней? — шепчу я МакКриди. — Знаю, что пока нет официального ареста за убийство её мужа, я не могу ничего утверждать, но, возможно, я могла бы её немного успокоить.

— Конечно, — отвечает он.

— Да, — подхватывает Айла. — Разумеется. Я об этом даже не подумала. Бедная женщина. Я могла бы пойти с тобой.

— Нет, вы идите к Эннис. Я приду через минуту.

Я смотрю на МакКриди, тот кивает констеблю.

— Не проводите мисс Митчелл к миссис Янг, а потом приведите её к нам, к леди Лесли?

— Слушаюсь, сэр.

Глава Сорок Пятая

Моё прошлое пребывание в эдинбургской тюрьме на самом деле ограничилось камерой предварительного заключения в полицейском управлении. Тогда меня бросили к другим женщинам, которые либо проспались, либо ждали предъявления обвинения. Это место отличается лишь тем, что миссис Янг сидит в камере одна. В остальном здесь так же мрачно, как в том подземном каменном мешке. Тесная катушка, где из удобств — только горшок, в который можно помочиться. Ладно, есть еще деревянная скамья и изъеденное молью одеяло, но в остальном — только она и ведро… а еще крысы, крики других заключенных и тошнотворный запах немытых тел и продуктов жизнедеятельности.

Я надеюсь, что нас отведут в комнату для бесед, но этого не происходит. Констебль отступает в сторону, оставляя меня у самой решетки.

— Миссис Янг, — зову я.

Она сидит на скамье и, боже, как же она молода. Мне следовало ожидать этого после разговора с её падчерицей, но миссис Янг сама выглядит как девчонка — хорошенькая темноволосая пикси, утопающая в тюремном платье. Падчерица говорила, что она была натурщицей, и я понимаю почему. В ней есть какая-то эфирная красота. Она поднимает взгляд, и её глаза встречаются с моими — огромные синие глаза с настороженностью лесного зверька.

— Миссис Янг? — повторяю я. — Я Мэллори Митчелл. Я на днях разговаривала с дочерью вашего мужа и вашими мальчиками.

При этих словах настороженность мгновенно исчезает; она вскакивает со скамьи, подхватывает слишком длинную юбку и бросается к решетке.

— С Элизой и мальчиками? — спрашивает она. — С ними всё хорошо?

— Да, — отвечаю я. — Они очень за вас переживают, но Элиза со всем справляется.

Её лицо озаряется искренней нежностью.

— Она такая замечательная девочка.

— Мне жаль, что вы здесь оказались, — говорю я. — Знаю, это ужасно, но я пришла заверить вас: полиция продолжает искать других подозреваемых в убийстве вашего мужа. Следствие не остановилось на вашем аресте. Я знакома с обоими чинами уголовной полиции и независимым исследователи, они прорабатывают версии, не связанные с вами, и у них есть успехи.

Ей требуется мгновение, чтобы переварить услышанное, и я уже собираюсь перефразировать, когда она кивает.

— Они не считают, что это я? — уточняет она. — У них есть успехи, как вы говорите?

— Да.

— Придет ли полиция поговорить со мной? Я не знаю, чем могу помочь, но, кажется, никто не заинтересован в том, чтобы задавать вопросы или выслушать мою историю.

Мне хочется вернуться к Айле. Я хочу поговорить с Эннис. Но я не могу бросить эту бедную женщину в столь жалких обстоятельствах. Я только что внушила ей, что следствие ищет другого подозреваемого… и теперь не могу уделить пять минут, чтобы выслушать её версию? Это будет выглядеть как ложное утешение, хотя на самом деле мы просто уже прошли тот этап, когда её слова могли бы что-то изменить.

Пять минут. Я могу и должна дать ей эти пять минут.

— Я работаю с исследователем, который помогает полиции, — говорю я. — Всё, что вы мне расскажете, я передам ему, и обещаю: если понадобится, он вернется, чтобы расспросить подробнее.

Хотя я уверена, что не вернется: к тому времени кому-то другому — Фишеру или Эннис — уже предъявят обвинение, и миссис Янг выйдет на свободу.

Я продолжаю:

— Расскажите, что вы помните. Мы уже знаем, что вас не было дома. Элиза объяснила.

Щеки миссис Янг вспыхивают ярко-красным.

— Я… я знала, что должна сказать полиции, где была, но побоялась за детей.

— У нас есть доказательства, что вас не было дома, и это помогает, но яд уже был в доме, когда вы ушли.

— Яд был в доме? — В её голосе внезапный ужас, она едва выталкивает слова. — Там, где мальчики могли его съесть? Или Элиза? Или её дедушка с бабушкой? С ними всё в порядке? Они не могли его проглотить?

— Нет, — успокаиваю я. — Он был в вещи, которая принадлежала исключительно вашему мужу, и была спрятана.

Секундная пауза. Затем она оседает на край скамьи.

— Он был в джине. О, слава Господу. — Она снова вскидывается, густо краснея. — Я имею в виду…

— Что остальная семья не могла отравиться.

— Да. — Её взгляд становится отрешенным, она шепчет: — Я почти… я почти выбросила ту бутылку. Я знала, что она там, и думала избавиться от неё — ведь как бы он признался в пропаже, если ему не полагалось пить? Он обещал нам, что завязал. Но я побоялась, что если он заметит пропажу, то обвинит Элизу. Мне следовало… следовало…

Она замолкает, глядя в пустоту. Затем её голова резко дергается вверх.

— Джин, — выдыхает она, прижимая руку к губам. — Яд был в джине?

— Да.

— Я видела, кто ему его дал.

— Что? — вырывается у меня.

Она вцепляется в прутья решетки.

— Я видела женщину, которая принесла бутылку.

У меня всё внутри обрывается.

— Ему его дала женщина?

— Да. Он был дома один, потому что было воскресенье, и все мы ушли в церковь, но на улице было довольно зябко, так что я скользнула домой за шалью для миссис МакКей — это бабушка Элизы. Завернув за угол, я увидела женщину на нашем крыльце, она стучала в дверь. Казалось, она собиралась оставить корзину и уйти, но муж открыл прежде, чем она успела спуститься, и тогда…

Она делает глубокий вдох и прижимает ладони к груди, будто пытаясь замедлить свой рассказ.

— Я поспешила к лестнице. Я знаю, что у мужа были… что у него были другие женщины. И увидеть одну из них у нашего порога, где её могли заметить дети? Это было слишком. Я планировала подойти и велеть ей держаться подальше от моего дома, поэтому подобралась ближе. Я слышала их разговор, совсем короткий. У неё был тихий голос, слов было почти не разобрать, но она вроде как благодарила его за какую-то прошлую услугу. Он пригласил её войти, но она отказалась, сказала, что ей нужно в церковь, оставила корзину и быстро сбежала по ступеням.

— Прямо туда, где ждали вы.

Миссис Янг опускает взгляд.

— Где я собиралась её ждать, но услышав её слова, я поняла: это просто кто-то, кому он помог, возможно, надеясь на что-то взамен. — Её губы кривятся в болезненной улыбке. — Вместо этого он получил бутылку джина.

— Так вы не стали с ней объясняться?

— Я отступила в тень. Вы спросите, видела ли я её, и я бы хотела, о, как бы я хотела сказать, что видела её лицо и могу описать его в деталях.

— Но вы не можете.

Она качает качавой.

— Я видела её лишь мельком, да и тогда лицо скрывала вдовья вуаль, что вроде как подтверждало: он действительно оказал ей услугу. Видите ли, он могильщик, так что это было логично.

— Она отплатила за доброту человеку, который помог с похоронами её мужа.

— Да. Так что лица я не видела. Могу только сказать, что у неё был очень нежный, тихий голос и что она примерно моего роста.

— Вашего роста?

— Моего роста и сложения. Может, чуть повыше, но ненамного.

— Значит, ниже среднего и стройная.

— Совершенно верно. О, и говорила она очень складно. Благородная дама, чьи обстоятельства, судя по одежде, сильно пошатнулись.

Заметив моё сомнение, она добавляет:

— Я работала швеей, и её траурный наряд был не новым, да и сшит он был не лучшим образом даже в лучшие времена. Не так плохо, как это платье, — она с горькой усмешкой приподнимает юбку, — но и сидело оно не идеально.

— Её акцент и манера речи выдавали высокое происхождение и хорошее образование, но одежда не казалась чужеродной в вашем районе.

— Да.

Потому что ей нужно было сойти за свою. Вдовий наряд давал повод надеть вуаль, но дорогое платье всё равно бросалось бы в глаза. Она не скрывала свою речь аристократки — она вообще не рассчитывала, что ей придется говорить, — но всё остальное она спрятать могла.

Я снова спрашиваю о росте и сложении той женщины, и миссис Янг твердо уверена: та была ниже меня и очень хрупкого телосложения. А это значит, что это точно была не высокая, статная Эннис. И, кажется, я знаю, кто это был.

Я стараюсь не убегать слишком поспешно, хоть и крайне взвинчена, и честь по чести прощаюсь с миссис Янг. Пока констебль ведет меня к Айле и Эннис, мозг работает на износ. Мелкие детали, которые всё это время не давали мне покоя, не укладываясь в версию с Эннис, теперь встают на свои места. Это не то, чего я ожидала. Не то, чего ожидал кто-либо. Но в этом-то и вся суть, верно?

Мы переходим в другую часть тюрьмы — там гораздо чище, обстановка почти административная. Дверь открывается, и выходит Айла; она выглядит совершенно раздавленной. МакКриди пытается поддержать её под локоть, но она резко отмахивается, тут же спохватывается и оборачивается к нему. Я не слышу слов, но он кладет руки ей на плечи, успокаивая, и она прижимается к нему, он явно этого не ожидал.

Я замедляю шаг, видя, как МакКриди обнимает Айлу. Мне хочется оставить их в этом моменте, дать ей выплакаться, а ему — поддержать её, но констебль, разумеется, прет напролом. Заслышав звук его шагов, Айла отпрыгивает в сторону. Она выпрямляется и вытирает слезу рукой в перчатке. Затем замечает меня.

— Эннис не желает с нами разговаривать, — говорит она.

— Она отказалась от встречи? — уточняю я.

Айла гневно качает головой.

— Нет, её заставили выйти. Она там, внутри. Она просто не желает говорить. Не отвечает. Мне хочется её встряхнуть. Я бы встряхнула её, но… — Она скрещивает руки на груди, и этот защитный жест не в силах скрыть дрожь. — Она ведет себя не как обычно. Никакой властности, никакого высокомерия, никакого вида «это просто ошибка, которую легко уладить». Такую её я бы поняла. Но это… — Еще одна дрожь; она обхватывает себя руками, и МакКриди сжимает её плечо.

— Эннис сама не своя, — говорит МакКриди. — Думаю, она в состоянии шока.

— Могу я поговорить с ней? — спрашиваю я.

— Мы можем попробовать, — отвечает МакКриди. — Но сомневаюсь, что это поможет.

— Только я. Одна. — Я встречаюсь взглядом с ним, а затем с Айлой. — Пожалуйста. Мне нужно кое-что ей сказать, и я думаю, от незнакомого человека это прозвучит лучше.

— Я понимаю, но боюсь, ничего не выйдет. Это как разговаривать с каменным изваянием.

— Всё в порядке. Она может мне не отвечать, но мне нужно, чтобы она меня услышала.

МакКриди открывает дверь.

— Мы будем здесь.

Глава Сорок Шестая

Раньше я ожидала встретиться с миссис Янг в комнате для посетителей. Не совсем в такой, где я могла бы увидеть заключенного в современном мире, но уж точно не «стоя снаружи её камеры». Теперь же я действительно захожу в подобную комнату — и это её люкс-версия.

Каким-то образом Эннис заслужила привилегию не просто общаться с посетителями наедине, но и делать это в помещении, которое, как я могу только догадываться, служит кабинетом какому-то высокопоставленному тюремному чину.

Это небольшая комната с камином, столом и двумя удобными креслами перед огнем. Эннис сидит в одном из них. Ей также позволили остаться в собственной одежде, хотя её вдовий наряд выглядит помятым и несвежим. Рядом с ней стоит ковровый саквояж. Вещи, которые принесла Айла. К ним никто не притрагивался. Как и к чашке чая у её локтя.

Эннис сидит и смотрит на огонь; она даже не поворачивает головы, когда я вхожу.

Я не занимаю второе кресло. Остаюсь стоять посреди комнаты, позволяя ей и дальше игнорировать меня. Считаю до трех. Затем начинаю говорить.

— Сара убила вашего мужа, — произношу я. — Но я думаю, вы и сами это уже поняли.

Она вздрагивает. О, она пытается это скрыть. Перебарщивает с усилием, отчего попытка вернуть самообладание превращается почти в судорогу. Она продолжает смотреть на огонь и молчит.

— Сара убила лорда Лесли, — продолжаю я. — Возможно, и остальных тоже. И она подставляет вас.

Никакой реакции. Никакой реакции, потому что это для неё не новость. Всё это не новость — она вздрогнула в первый раз лишь потому, что не ожидала, что кто-то еще об этом догадается.

Я продолжаю:

— Я только что говорила с миссис Янг. Она видела, кто принес отравленный джин, убивший её мужа. Она не понимала, что именно от него он умер, поэтому раньше об этом не упоминала. Она видела женщину в траурном платье и с вуалью на лице. Крошечную, с тихим голосом. Не вас.

Ноль реакции. Я делаю шаг ближе.

— Хотя описание подходит Саре, можно было бы заявить, что это вы её послали. Заставили её написать записки к подаркам, совершенно шаблонные записки, а затем отправили её доставить их, и она понятия не имела, что подарки отравлены. Вот только улики указывают на то, что это вы писали записки, подделывая её почерк.

Без ответа.

— Я нашла обгоревшую бумагу в камине вашего кабинета. Нашла ключ от комнаты с трофеями. — Я еще не подтвердила это, но иду ва-банк. — Еще я нашла на вашем столе спрятанную квитанцию о денежном переводе, что странно, ведь вы казались искренне сбитой с толку, когда полиция заявила, что ваш муж подделывал вашу подпись, чтобы снимать деньги.

По-прежнему ничего. Я подхожу вплотную к её плечу, так близко, что слышу её дыхание.

— Удобно вышло, не так ли? Что я нашла эти вещи? Доказательство кражи денег — на случай, если вы попытаетесь утверждать, что ничего об этом не знали. Доказательство упражнений в чистописании — на случай, если захотите сказать, что Сара сама писала те записки. Пропавший ключ от комнаты, где умер ваш муж. — Я кладу руку на спинку её кресла. — Есть идеи, кто привел меня в ваш кабинет?

Её дыхание сбивается.

— Сара сказала мне, что лорд Лесли унес инжир в свой кабинет. А потом дала указания, которые привели меня вместо этого в ваш кабинет. Я подумала, что неправильно её поняла. Но я всё обдумала и знаю, что следовала её указаниям в точности. Она привела меня туда, зная, что я смогу вскрыть замок, как сделала это в комнате с трофеями, и что я обнаружу хотя бы одну из её улик. Если бы не обнаружила — что ж, эти улики никуда бы не делись, и вы бы всё равно отправились в тюрьму той ночью, она об этом позаботилась. Полиция рано или поздно нашла бы остальное.

Тишина.

Я подхожу еще ближе и смотрю на неё сверху вниз.

— Если вы пытаетесь подставить Сару, то делаете это паршиво, а я не думаю, что вы хоть что-то делаете паршиво.

— Возможно, вы не так уж хорошо меня знаете. Шокирующая мысль, учитывая наше «длительное» знакомство.

Я фыркаю.

— Я знаю вас достаточно хорошо, чтобы понимать: на это вы ответите. Еще я знаю вас достаточно хорошо, чтобы понимать: если вы не защищаетесь перед полицией, у вас есть на то чертовски веская причина. Если бы вы это сделали, вы бы говорили. Или сидели бы здесь с видом королевы, ожидая, пока эти дураки закончат гоняться за собственными хвостами, прежде чем соизволите им ответить.

Она лишь качает главой.

Я продолжаю.

— Вы напугали Айлу. Знаете об этом? Вы двое, может, и не близки, но она знает свою Эннис, и сейчас перед ней не вы. Вы сейчас такая, какой она свою старшую сестру никогда не видела. Напуганная.

— Разве вы не сами указали на то, что мне грозит виселица?

— Только она вам не грозит, верно? Вы не боитесь того, что будет, если вы не выберетесь отсюда живой. — Я встаю прямо перед ней. — Вы боитесь того, что будет, если выживете.

Её взгляд испуганно прыгает к моему — непроизвольная реакция, прежде чем она резко отворачивается.

— Вы глупая девчонка. Вы болтаете и болтаете, когда следовало бы думать и молчать, чтобы не нести чепухи.

— Значит, я права. Хорошо. Сара не та, кем кажется, но вы всегда это знали. Не уверена, что смогла бы дружить с кем-то, кто играет роль паиньки… и валит на меня свои грехи. Но это ведь не просто дружба, да? Вы её любите.

Дрожь — стрела попала в цель.

— Я слышала историю о вас двоих в школе, когда вы якобы подставили Сару, заставив её отвечать за то, что вы довели другую девочку до болезни. Позже это заставило меня задуматься. Я читала ваши дневники из ядовитого сада. Вы никогда не ставили опыты с ядами, даже ради оправданной мести. Но к этому саду был доступ у кого-то еще, у кого-то, кто работал там вместе с вами. У Сары.

Она усмехается:

— И вы сделали такой вывод только потому, что я не написала: «Я использую это варево, чтобы заставить врагов заплатить»?

— Нет, я сделала его потому, что вы были дотошны в своих записях и не проявляли никакого интереса к варке ядов. Ваши цели были слишком высоки для подобной ерунды. Сара заварила тот чай и довела девочку до дурноты. Все решили, что это вы, и вы бросились на амбразуру ради неё. Вы часто так делаете, как мне кажется. В конце концов, вы Эннис Грей, а затем леди Эннис Лесли, вам плевать, что о вас думают. Вы делаете что хотите, даже со своей семьей. Вы отвернулись от Дункана и бросили его гадать, что же он сделал не так. Вы знали, что он думает, будто дело в том, что Сара ему поначалу не понравилась, что он был с ней груб?

— Он был груб.

— Потому что ревновал вас к ней? Или потому что в ней, или в том, как она с вами обращалась, было что-то, что его беспокоило, даже если он не понимал, что именно? Что больше похоже на брата, которого вы знаете?

Она не отвечает.

— Вы отвернулись от него, — повторяю я. — Это Сара предложила? Дистанцироваться от неудобного сводного брата? Или это проявление чистого зла исходило от вас?

Снова вздрагивает.

— Мне плевать, — говорю я. — То есть, нет, мне не плевать, и поэтому я не дам вам поблажки, если вы сделали это из-за Сары. Точно так же, как не дам поблажки, если это она заявила, будто Дункан подглядывал за ней, когда она переодевалась, хотя он просто увидел вас двоих вместе. Вы всё равно пошли у неё на поводу. Выбрали любовницу вместо семьи.

— Я была… очень молода.

— Сейчас вы уже не молода, а к нему по-прежнему относитесь по-паршивому. Суть в том, что Сара — злобная ведьма, и вы пытались сбежать от неё, выйдя замуж за лорда Лесли. Вот только вы не перестали её любить, и когда она вернулась, вы её приняли. Теперь она убила четверых, включая вашего мужа, и подставила вас. Вы не защищаетесь, а значит, это силовая игра. Она крепко держит вас под каблуком, и вам бы пора это осознать. Будете молчать — она выкатит улики, чтобы оправдать вас и ложно осудить Фишера. Но стоит вам пикнуть, хоть в чем-то её обвинить, и вам конец.

Пятисекундная пауза, прежде чем она находит в себе силы ответить:

— Вы и впрямь глупый ребенок.

— А вы и впрямь не так хороши в манипуляциях, как думаете. Странно, ведь вы учились у мастера. Каждый раз, когда вы оскорбляете меня, Эннис, я понимаю, что угадала. Так что теперь вам остается только ждать, когда Сара освободит вас… в другую тюрьму, ключи от которой будут у неё. Она выпустит вас, и вы будете ей обязаны всем, зная, на что она способна.

Эннис отводит взгляд в сторону.

— Посмотрите мне в глаза и скажите, что я не права, — требую я. — Может, я в чем-то ошиблась. Наверняка ошиблась. Но посмотрите на меня и скажите, что я в корне не права насчет того, что это сделала Сара, и что она отпустит вас, если вы будете помалкивать.

Она поднимает на меня взгляд.

— Оставьте это, мисс Митчелл. Это вас не касается.

— Это касается Айлы и Дункана…

Она обрывает меня, и я думаю, что она сейчас отчитает меня за то, что я называю их по именам, но вместо этого она произносит:

— Я не позволю, чтобы это их коснулось. Они в безопасности. Их сестру освободят, любая тень с их имен будет снята, и они будут в безопасности. Во всех смыслах.

То, как она произносит эти последние слова, её интонация и взгляд, заставляет меня буквально присесть на пятки.

— Сара угрожала им, не так ли? Дело не только в вас. Вы боитесь за них.

— Я Эннис Грей, — говорит она, вскидывая подбородок. — Мне плевать на всех, кроме себя.

Чушь собачья. Я видела, как она защищала Айлу и даже Грея. Я думаю о множестве вещей, которые могла бы сказать. О вопросах, которые могла бы задать. Но это всё, что она готова дать, и этого достаточно.

— Хорошо, — отвечаю я, склонив голову. — Раз они в безопасности…

— Будут.

— Значит, вы сделали свой выбор.

— И я единственная, кому придется с этим жить. — Она снова смотрит мне в глаза. — Прощайте, мисс Митчелл.

Когда я выхожу из комнаты для посетителей, Айлы и МакКриди уже нет.

— Миссис Баллантайн забрали на допрос, — сообщает констебль, сопровождавший меня.

— Что?

Он пожимает плечами.

— Она травница, и детектив Крайтон думает, что она могла дать сестре яд. Логично же, нет?

— Мне нужно… — я осекаюсь прежде, чем сказать, что мне нужно к ней. Я не коп. У меня нет таких полномочий, а как у женщины — и подавно. Вместо этого спрашиваю: — А детектив МакКриди?

— Пошел вместе с ними.

Хорошо. МакКриди с ней. Он со всем разберется, и мне нужно верить, что на этот раз он всё сделает правильно.

— Мне нужно поговорить с доктором Греем, — говорю я. — Проводите меня к нему?

— Разумеется.

Мы спускаемся в лазарет, но выясняется, что раны охранника потребовали дополнительных медикаментов, за которыми Грей и отправился. Он уехал домой всего пару минут назад.

— Я поймаю кэб и встречу его там, — говорю я констеблю. — Благодарю за помощь.

Глава Сорок Седьмая

Эта чертова поездка в карете кажется бесконечной. На Принсес-стрит мы попадаем в затор. Ага, в викторианской Шотландии тоже есть часы пик. Я плачу кучеру и говорю, что дойду пешком. Дальше я буквально лечу по тротуару, терзаясь мыслью, что из-за этой задержки разминусь с Греем и что мне следовало подождать у тюрьмы.

Я добираюсь до дома. Никаких следов Саймона или кареты. Черт возьми, я опоздала.

Я всё равно иду к задней двери. Она не заперта; я решительно вхожу, собираясь позвать миссис Уоллес, и тут осознаю, насколько в доме тихо и неподвижно. Это неестественно. Здесь всегда шумно, хотя бы из-за того, что миссис Уоллес гремит посудой на кухне. Но свет везде погашен, а в воздухе стоит холод, будто угольные печи никто и не разжигал.

Что-то не так. Что-то…

В памяти всплывает фрагмент. Миссис Янг сегодня утром рассказывала, что джин принесли, когда все якобы были в церкви. Другими словами, Сара выбрала то самое время, когда шотландские дома гарантированно пустуют.

Сегодня воскресенье? Мне приходится на секунду замереть и призадуматься, прежде чем я вспоминаю, как мы торопились этим утром, и как Айла что-то говорила миссис Уоллес о том, что не присоединится к ней и Алисе. Она, должно быть, говорила, что не пойдет с ними в церковь. Вот почему в доме никого нет.

И раз миссис Уоллес нет на месте, как, черт возьми, я должна узнать, заезжал ли сюда Грей? Гм, я же детектив, верно?

Я проверяю заднюю дверь на наличие характерных комьев грязи, которые Грей непременно притащил бы на сапогах. Ничего. Он мог войти через парадную, заставив Саймона ждать у обочины. Там тоже нет грязи, а значит, Грей еще не приезжал.

Я возвращаюсь к задней двери. Он войдет именно здесь, потому что миссис Уоллес заперла парадную, оставив черную дверь открытой на случай, если Грей и Айла в суматохе забудут ключ.

Направляясь к двери, я включаю освещение в коридоре. Еще шаг — и я замираю. От задней двери ведут следы. Не комья грязи, но отчетливые контуры отпечатков на чистом полу. Маленькие следы. Похоже на женские ботинки.

Ну да, ведь я только что здесь прошла. В женских ботинках. Верно, но я шла посередине, а эти — сбоку.

Следы Алисы? Миссис Уоллес? Они должны были быть в своих лучших воскресных нарядах и уходить уже после того, как пол вымыли. Да, эти следы ведут внутрь… может, они за чем-то возвращались?

Я снимаю свои ботинки и иду по следу в одних чулках. Следы ведут прямиком вверх по лестнице. Это могла быть Алиса — побежала к себе в комнату что-то забрать. Я наклоняюсь. Для Алисы отпечатки великоваты. И каблук маленький. Это изящный женский ботинок, а не туфли девочки-подростка для похода в церковь.

Я поднимаюсь на второй этаж, где расположены основные залы. Пыльный отпечаток на ступеньках говорит о том, что незваная гостья пошла выше. На этаж спален Грея и Айлы? Нет, следы ведут мимо. Значит, всё-таки Алиса. На четвертом этаже нет ничего, кроме наших комнат и…

И лаборатории Айлы.

Я вспоминаю лицо Эннис, когда упомянула её брата и сестру. Её твердое обещание, что с ними всё будет в порядке. Это означало, что Сара им угрожала.

Вчера вечером Крайтон предположил, что Айла замешана, но ничего не предпринял. А сегодня утром её забрали на допрос.

Я иду по следу, и он приводит меня прямо к лаборатории Айлы. Я распахиваю дверь, держа нож наготове, но комната пуста. Я всё равно вхожу; ноги в чулках ступают бесшумно, пока я проверяю пространство за лабораторным столом. Пусто. Я хватаю фонарь, зажигаю его и приседаю. Теперь следы разглядеть труднее — грязь с подошв осыпалась, — но я нахожу один у книжного шкафа.

Нужную книгу я нахожу без труда. В легком слое пыли на полке виден след. Слава богу, что Айла настаивает на том, чтобы убираться здесь самой… а это значит, что пыль не вытирали неделями.

Я открываю книгу. Внутренние страницы вырезаны посередине, образуя тайник. А в тайнике? Флакон с таллием.

Я опускаю флакон в бездонный провал своего кармана и возвращаюсь в коридор. С Сарой я разминулась, но нашла таллий, который она подбросила. Теперь мне остается только ждать Грея…

В моей спальне закрывается ящик. Этот звук заставляет меня замереть на полушаге. Я разворачиваюсь на пятках. Моя дверь приоткрыта. Я не заметила этого раньше, потому что мне плевать, если Алиса туда заглядывает. Я даже показывала ей свои тайники и знаю, что она никогда у меня ничего не украдет. Что касается миссис Уоллес — сомневаюсь, что она станет воровать, а незапертая дверь доказывает, что мне нечего скрывать. Я ведь не веду дневник о своих приключениях путешественницы во времени.

Я подхожу к двери и прижимаю ладонь к дереву. Дверь приоткрывается на четверть дюйма. Щелчок — кто-то роется в моем ящике с туалетными принадлежностями.

Я заглядываю внутрь. Спиной ко мне стоит фигура и перебирает вещи Катрионы. Она хрупкого сложения, но волосы у неё темные.

Джек? Неужели таллий подбросила Джек?

У меня всё внутри сжимается. Мы ведь задавались вопросом, не могла ли она спрятать таллий в комнате Фишера, но потом увлеклись круговоротом более вероятных подозреваемых: Фишер, затем Эннис, теперь Сара.

Я знаю, что убийца — Сара. Но это не значит, что она действует одна.

Я вхожу и откашливаюсь.

— Привет, Джек.

Она оборачивается, и я моргаю. Это Сара в темном парике.

— О! — вскрикивает она, прижимая руки к губам. — О, мисс Мэллори. Мне так неловко. Представляю, как это выглядит со стороны.

— Как будто вы обыскиваете мою комнату в поисках зацепок по делу?

— Я… — Она опирается одной рукой на комод, словно ища поддержки. — Простите. Мне просто необходимо было узнать, что вы и доктор Грей раскопали против бедной Эннис. Его комната заперта, а я не обладаю вашим искусством вскрывать замки, поэтому я зашла к вам — вы ведь его помощница.

— Именно.

Она опускает голову, и я узнаю этот жест. Раньше я принимала его за смущение. Попытка скрыть румянец. Но румянца нет. Его невозможно подделать, и она это знает.

— Вы, должно быть, считаете меня такой глупой женщиной. — Она касается парика. — Пытаюсь маскироваться, будто я детектив. Я просто… я не знаю, что делать теперь, когда Эннис в тюрьме. Я чувствую себя такой беспомощной.

— Могли бы попробовать спрятать таллий в лаборатории Айлы.

Её брови хмурятся в идеальной имитации недоумения.

— Спрятать что?

— Я знаю, что ты подставляешь Эннис, Сара. Не волнуйся. Она мне ничего не сказала. И не скажет, потому что боится тебя.

Взрыв тихого смеха.

— Боится меня? Эннис? Признаю, бывали времена, когда я её побаивалась, но ей нечего меня бояться.

— Ага, я в эти игры не играю. Ты наконец-то встретила аудиторию, на которую твои чары не действуют, Сара. Проблема в том, что ты столкнулась с человеком, который знает тебя недостаточно долго, чтобы ужаснуться от самой мысли, что ты способна на убийство.

Она пристально смотрит на меня. Затем её нижняя губа начинает дрожать.

— Я… — Она шатается к моей кровати и опускается на неё, понурив голову. — Я совершила ужасный поступок. Самый ужасный. Вы правы. Я совершила убийство. Я не хотела. Я лишь желала напугать Гордона. Хотела, чтобы он подумал, будто Эннис его отравила, и перестал её обкрадывать, но я не понимала, что делаю, и дала ему слишком много.

— А мистер Янг? — спрашиваю я. — Вас видели, когда вы передавали ему бутылку джина. Траурный наряд был удачным штрихом, кстати.

При упоминании «вдовьего наряда» я вижу её первую искреннюю реакцию. Мимолетная тень тревоги, сменившаяся яростью; и то, и другое быстро исчезает под маской широко раскрытых от ужаса глаз. — Вдовий наряд? Не говорите мне, что Эннис убила…

— Пауза. Подумай. С точки зрения времени это не сработает. Она была в Лондоне по делам. Ты паникуешь, Сара. Если не хочешь окончательно опозориться, притормози и подумай. Эннис здесь умная. Твоя же звериная хитрость прячется за пустым лицом.

Она бросается на меня. Как ни странно, её доконало именно слово «пустое». Я всего лишь хотела её поддеть, а вместо этого нажала кнопку запуска.

Сара летит на меня, я быстро пячусь и с размаху бьюсь спиной об угол комода. Боль прошивает позвоночник. Она пытается выхватить мой нож, но у меня хватает соображения полоснуть её первой. Лезвие впивается ей в руку; она завывает как банши и бросается на меня с яростью, которой — как ни горько мне это признавать — я не ожидала.

Я знаю, что она совершила, и всё же я настолько купилась на её игру, что теперь, когда голая ярость искажает её прекрасное лицо, я в ужасе отступаю. Она бьет меня по руке, и нож улетает в сторону. Я ныряю к ней, но она хватает меня за волосы и дергает; от внезапной боли я задыхаюсь. Изворачиваюсь, чтобы ударить её кулаком. Её рука в перчатке прижимается к моему рту, ткань воняет какой-то химией.

Нет, это не рука. Это тряпка. Пока она сидела на кровати, сгорбившись и притворяясь убитой горем, она вовсе не взывала к моему сочувствию. Она готовила ткань, и теперь та закрывает мне рот и нос, а её запах заставляет голову пульсировать, и к горлу подкатывает тошнота.

Не хлороформ. Что-то другое. Что-то ядовитое.

Сара толкает меня. Я спотыкаюсь, тошнота настолько сильная, что я давлюсь рвотными позывами. Пытаюсь выровняться, но она подставляет мне подножку, и в следующее мгновение я уже на полу рядом с кроватью, а она навалилась на меня сверху, прижимая к доскам.

Мой мозг кричит, требуя вызвать рвоту — инстинкт твердит, что нужно выплеснуть этот яд из желудка. Но яд не в желудке. Он в легких. Однако паника стирает все мысли, кроме одной — выжить.

Меня отравили.

— Хотите выжить, мисс Мэллори? — шепчет она. — Яд убьет вас меньше чем за час, но у меня есть противоядие. Хотите его?

Меня рвет желчью. Она бьет меня основанием ладони по спине, вжимая диафрагму в пол, пока я не начинаю задыхаться.

— Я заключу с вами сделку, мисс Мэллори. Я дам вам антидот в обмен на записи Дункана. Полагаю, он ничего не знает о ваших выводах? Если бы знал, вы бы вряд ли были здесь в одиночестве, верно? Готова поспорить, вы пришли за ним. Повидались в тюрьме с Эннис, она вам что-то взболтнула, и вы примчались домой доложить хозяину.

— Она мне ничего не сказала, — хриплю я. — Доктор Грей сам во всем разобрался.

Она смеется.

— Я бы предостерегла вас от такой лжи, иначе я могу решить, что вашему дорогому Дункану пора умереть. Вы бы этого не хотели. Я же вижу, как вы на него смотрите.

— Так же, как Эннис смотрит на вас.

Попытка была смелой, но она лишь фыркает.

— Разве? Глупая Эннис. Она воображает себя сфинксом, но я всегда видела её фасад насквозь. Еще девчонкой я понимала, как она на меня смотрит, понимала, что это значит. Это шокирует вас, мисс Мэллори? Моё признание в сапфической любви?

— В её сапфической любви. Не в вашей.

— Верно. Я предпочитаю мужчин, но могу быть тем, что нужно Эннис, в обмен на то, что она готова дать.

— Её образ жизни. Её деньги и положение. То, чего у вас нет.

— То, чего не осталось бы и у неё, если бы её идиот-муж довел свою затею до конца.

— Вы знали о его схеме. Знали, что он её обкрадывает.

— Он доверился мне.

Страшная догадка пронзает меня.

— Вы спали с ним. Вот почему у вас был ключ от комнаты с трофеями. Вот почему он ничего не сказал, когда вы проскользнули туда после нашего ухода. Вас не было в коридоре со всеми нами. Вы вернулись внутрь, чтобы ускорить его смерть до того, как он подпишет бумаги и лишит Эннис бизнеса. Бизнеса, который её не особо волновал… потому что она думала, что её собственные счета целы. Вы знали лучше. Вы знали всё, потому что спали с…

Она впечатывает моё лицо в пол. Кровь наполняет нос, я сиплю, задыхаясь.

— Ваш час истекает, мисс Мэллори. Скажем так: я спасла Эннис от этого придурка и от банкротства, и если бы всё прошло гладко, не осталось бы никого, кто мог бы шантажировать её или порочить её имя. Этот никчемный клерк отправился бы в тюрьму и — после моего благотворительного визита в его камеру — она была бы свободна и от него. Я спасла состояние Эннис и её доброе имя, и если я рассчитывала на долю, то лишь потому, что она мне обязана. Вам не стоит беспокоиться об Эннис. Я всегда о ней заботилась и продолжу…

— Мэллори!

Голос гремит снизу, и это неоспоримо Грей.

Мы с Сарой обе замираем.

— Кажется, это взаимное увлечение, не так ли? — произносит она.

Я молчу. Сосредотачиваю всё внимание на голосе Грея и далеком стуке его сапог. Полагаю, мне следовало бы затаить дыхание и молиться, чтобы он меня спас. Это ведь правильная романтическая фантазия, верно? Но это последнее, чего я хочу. Он должен уйти, пока не пострадал.

— Позовешь его — и я тебя убью, — шепчет она мне на ухо. — Он найдет тебя в луже собственной рвоты, сжимающей флакон с порошком таллия. Может, ты даже успеешь начеркать предсмертную записку с признанием в убийствах. Всем понравится такая развязка. Что может быть лучше женщины-убийцы? Только служанка-убийца — это ввергает аристократию в такой восхитительный экстаз. Вы ведь странная особа, и это именно то, что Дункан и Айла заслужили, доверившись вам.

Я слышу её лишь вполуха. Всё моё внимание приковано к Грею. Он перестал звать, и его шаги удаляются.

Хорошо. Иди дальше. Реши, что ты ошибся. Меня здесь нет.

Далекая дверь хлопает, и я расслабляюсь.

— Ну вот, — говорит Сара. — Он пошел искать свою прелестную горничную в другом месте. А теперь, что касается условий моей…

Снова хлопает дверь, и я понимаю, что слышала вовсе не ту, что ведет на улицу; я слышала дверь на лестнице. Грей вышел и тут же вернулся.

Тяжелый стук сапог по ступеням. Сапог, которые поднимаются мимо второго этажа, мимо третьего…

Не поднимайся, Дункан. Пожалуйста. Реши, что меня здесь нет и…

Я мысленно чертыхаюсь. Он не решит, что меня здесь нет. Он знает. Потому что я оставила свои чертовы ботинки у задней двери.

Я собираюсь заговорить с Сарой, но она прижимает руку к моему рту.

— Разве я тебя не предупреждала? — шепчет она. — Если хочешь жить, надейся, что он уйдет.

Я отдираю её пальцы.

— Тогда дай мне избавиться от него, — шепчу я в ответ. — У тебя больше нет времени убить меня и сбежать.

— Хочешь проверить?

— Мэллори? — зовет Грей.

— Я у себя, сэр! — кричу я прежде, чем Сара успевает меня остановить. — Я не могу выйти. Мне пришлось бежать из тюрьмы со всех ног. У меня женское недомогание, и мне очень нехорошо.

Надеюсь ли я, что Грей на это купится? Не особо. Если купится — отлично. Но если нет, он поймет, что что-то не так, и не станет врываться.

Сара может сколько угодно грозиться убить меня, но она не сможет сбежать так быстро, а значит, её единственный вариант — напасть на него. И как раз в этот момент её взгляд падает на мой нож в пяти футах от нас.

— Пожалуйста, сэр, — говорю я, когда в коридоре воцаряется тишина. — Это крайне неловко, мне и упоминать об этом не следовало. Передайте мои извинения миссис Баллантайн.

— Разумеется. — Он откашливается, будто от смущения. — Могу я принести вам что-нибудь от боли?

— У меня всё есть, благодарю, сэр. Мне нужно просто отдохнуть. Последние дни выдались слишком тяжелыми.

— Это правда, — соглашается он. — Я передам Айле и миссис Уоллес, чтобы вас не беспокоили, разве что принесут еду.

При мысли о еде мой желудок делает кульбит.

— Спасибо, — отвечаю я.

— Тогда оставляю вас отдыхать.

Он уходит, его шаги звучат чуть слишком тяжело. Так же тяжело он топает вниз по лестнице.

— Вот, — шепчу я, глядя на неё. — Он ушел.

Она лезет в карман и достает флакон. Открывает его.

— Пей антидот, — говорит она, протягивая его мне. — Быстрее.

Я беру флакон, поднимаюсь на колени и подношу его к губам. Но прежде чем сделать глоток, я начинаю кашлять, сгибаясь пополам. Придя в себя, я снова поднимаю флакон и опрокидываю его в рот. А затем начинаю отплевываться и задыхаться.

— Э-э-это… — выдавливаю я. — Это был не ан… ан…

— Ты обвиняешь меня в таких ужасных преступлениях, — шепчет она мне на ухо, — но при этом не считаешь меня ровней себе по уму. Я слышала, как ты разговариваешь с Дунканом, когда думаешь, что вы наедине, и ты не используешь такие славные манеры, как только что. Ты могла бы с тем же успехом просто закричать, что здесь не одна. Сколько времени ему понадобится, чтобы прокрасться назад и спасти тебя?

Я оседаю на пол, закатывая глаза в притворном припадке.

— Слишком долго, чтобы успеть, — с улыбкой произносит она. — Знаешь, мне даже нравится этот план, пусть я и не успеваю написать твое предсмертное признание. Дункан найдет тебя и поймет, почему ты так спешила от него избавиться: ты сводила счеты со своей никчемной жизнью убийцы.

Я лежу на спине, отплевываясь и корчась. Она бросает один взгляд на дверь, а затем, подхватив юбки, ныряет под кровать — так легко, будто она ребенок, играющий в прятки, а не женщина, только что отравившая человека, умирающего на полу рядом с ней.

Скрывшись под кроватью, она затихает в тени.

— Сладких снов, мисс Мэллори, — шепчет она, когда мои веки судорожно смыкаются.

Я закрываю глаза. Мгновение тишины. Затем шорох ткани и прикосновение пальцев к моему подбородку — пальцев Сары, поворачивающих мое лицо в сторону от кровати, чтобы я случайно не выдала её убежище.

Едва слышный скрип двери. Еще один скрип петель. Грей заглядывает внутрь, затем проскальзывает в комнату, пытаясь понять, где я. Я жду его первого шага, зажмурившись и притворяясь мертвой; «антидот» был вылит на пол, пока я имитировала приступ кашля.

Когда шаги Грея приближаются, я резко переворачиваюсь; желудок делает кульбит, а зрение затуманивается от резкого движения. На мгновение я слепну и представляю, как Сара вылетает из-под кровати и набрасывается на него.

Но слепота длится лишь секунду. Затем я вижу достаточно, чтобы схватить нож.

— Она под кроватью! — кричу я. — Заблокируйте дверь!

Грей застывает у порога, в замешательстве глядя на меня. Могу только представить, как я выгляжу: глаза слезятся после рвотных позывов, волосы выбились из шпилек и спутались.

— Дункан! — доносится приглушенный крик из-под кровати. Сара появляется с другой стороны, поднимаясь на ноги. — О, Дункан, слава небесам, ты пришел! Твоя служанка… она пыталась убить меня. Отравить. — Она дико жестикулирует в мою сторону. — У неё пустой флакон! Я обманула её, заставив поверить, что выпила яд. Она безумна. Совершенно безумна! Я пришла узнать, как вы с Айлой, и поймала её, когда она прятала яд в лаборатории!

Грей молчит секунду. Затем произносит:

— Я полагаю, именно она убила лорда Лесли и подставила мою сестру?

— Да! — Сара имитирует рыдание. — Она чудовище.

— Я не к вам обращался, — отрезает он.

Плечи Сары содрогаются. Она замирает на мгновение, будто подвешенная на ниточках. А затем бросается в атаку. И здесь Грей совершает ту же ошибку, что и я. Он знает, что она сделала, но остатки её маскарада всё еще сбивают с толку, и он не ожидает этого мгновенного превращения милой и нежной женщины в воющую бестию.

Она налетает на него, но я в мгновение ока оказываюсь рядом, оттаскивая её, пока она брыкается и визжит. Она пытается наброситься на меня, но к тому времени Грей уже крепко держит её за предплечья, ограничивая движения.

— Антидот, — выплевывает она, пытаясь поймать его взгляд. — Я отравила твою милую Мэллори, и если я не дам ей антидот, она умрет!

Его глаза расширяются, он резко поворачивает голову в мою сторону.

— Ага, не слушай эту брехню, — говорю я. — Я уже слышала эти байки про антидот. Сейчас она скажет, что отдаст его, если ты её отпустишь. Она прижала к моему рту тряпку с дозой. Это был ингалянт, его не вылечишь, выпив противоядие. Мне просто нужно было немного свежего воздуха. А настоящим ядом был этот её так называемый «антидот», который я вылила.

Она рычит и снова бросается на меня, но Грей только крепче сжимает хватку.

— Я буду в порядке, — подытоживаю я. — Пора звать полицию.

Глава Сорок Восьмая

Сару арестовывают за все эти убийства. За все до единого. С Айлы сняты все обвинения и подозрения, а Эннис и миссис Янг освобождены из тюрьмы. Фишер выживает после попытки самоотравления, и мы выясняем истинную причину, по которой Сара пыталась его подставить: он знал о её связи с лордом Лесли. Он понял, что Сара знала о кладбищенской афере, и именно её он боялся, а вовсе не Эннис. Даже в той неуклюжей лжи о том, что он якобы видел женщину, спорящую с мистером Уэйром, он намеревался подставить Сару.

Сара, разумеется, ни в чем не сознается. Она просто плачет, много плачет, не выходя из образа даже на суде. Она здесь жертва. Жертва Эннис и Фишера, которые явно в сговоре. На суде присяжных ей бы это, возможно, сошло с рук, но нам повезло с судьей: он привык доверять уликам.

Самая неопровержимая улика предстает в виде документального следа. Банковские записи, если быть точной. Именно Сара подделывала снятие денег от имени Эннис, якобы для инвестиций в кладбище, но на самом деле деньги шли в её собственный капитал «на черный день», который к тому же обеспечивал Эннис мотивом для убийства.

План состоял в том, чтобы убить лорда Лесли и подставить Эннис. Затем Сара явилась бы спасать свою возлюбленную с доказательствами невиновности… и Эннис навеки осталась бы в долгу перед Сарой. Сара наслаждалась бы образом жизни, который могла обеспечить Эннис, и по которому она так тосковала: её собственное состояние рухнуло, и крайняя нужда привела её обратно к Эннис.

Таков был план. Но Сара пожадничала. Так бывает. Придумываешь так называемое «идеальное преступление», и тебе хочется отхватить еще кусочек. Она запустила руки в кладбищенскую схему с теми выплатами, которые якобы шли Бёрнсу. Бёрнс пронюхал об этом… и знал, что деньги не попали на его счет. Будучи партнером Янга, он поделился подозрениями, так что оба должны были умереть.

Как я узнала из неотправленных писем Фишера, его вышвырнули из схемы, когда в дело вошел Лесли. Лорд Лесли был крупной рыбой, и если ему не нравился Фишер — того убирали. Конечно, на самом деле Фишеру не доверяла Сара. Но затем Лесли решил, что мистер Уэйр что-то заподозрил, и Сара решила, что солиситор должен умереть.

Это не только устранило все угрозы, но и навело Сару на мысль подставить Фишера. Конечно, если бы его арестовала полиция, у Сары не было бы той власти над Эннис, но это было более чистое решение… пока всё не пошло наперекосяк и не пришло время — временно — бросить Эннис на растерзание волкам.

Четыре человека погибли, и еще четверых обвинили в преступлениях: трех жен и Фишера. И всё ради того, чтобы Сара получила ту сладкую жизнь, которую вообразила себе при первой встрече с Эннис. Это ужасает на уровне, который я бы вряд ли осознала, не встреть я Сару — настоящую Сару, ту самую, что видела, как я «умираю» в агонии, и лишь отвернула моё лицо, чтобы я не выдала её тайн.

В этом мире есть монстры, и теперь я встретила одного из них.

В ожидании суда я наконец-то получаю записку от Джек.

«Ну что ж, ты раскрыла дело. Умница! Мне следовало бы остаться, чтобы урвать часть славы, но я знала, что ты справишься. Заглядывай в Халтон-хаус, если у тебя появятся эксклюзивные подробности, которыми захочешь поделиться с моим другом-писателем. Он тебя не обидит».

Эта записка хотя бы заставляет меня рассмеяться. Наглость запредельная, учитывая, что она смылась и бросила нас в беде. Прощу ей это, учитывая травму от похищения и, возможно, нежелание связываться с полицией. Что касается эксклюзивных подробностей — единственный человек, который от них выиграет, это сама Джек. Так что, думаю, я проигнорирую приглашение. О, она может сколько угодно твердить, что они для её «друга-писателя», но я достаточно детектив, чтобы понять: никакого друга нет. Готова поставить заначку Катрионы на то, что автор листков — сама Джек. Уверена, мы еще встретимся, но я не собираюсь спешить с эксклюзивами, пока она не сможет быть нам полезна.

На следующий день после записки Джек я выбираюсь в Старый город, чтобы проведать миссис Бёрнс и миссис Янг. Хозяйка квартиры миссис Бёрнс говорит мне, что та уехала. Видимо, Эндрю Бёрнс, мучимый совестью, завещал им сто фунтов. Семья Янг тоже готовится к переезду. Некий анонимный горожанин, возмущенный несправедливым арестом миссис Янг, нашел им жилье получше и оплатил аренду за первый год.

Бёрнс не оставлял своей первой семье никаких денег. И этот «анонимный горожанин» для меня вовсе не аноним. Хотя Айла с радостью стала бы их благодетельницей, у неё нет таких средств. У Грея есть. Он втихую нашел способы дать обеим семьям то, что им нужно для новой жизни.

Колеса правосудия в этом мире вращаются быстро: вскоре проходят суд и вердикт — виновна. А за ним и приговор: Сара будет повешена за свои преступления.

Через день после вынесения приговора я нахожусь в библиотеке особняка, вытираю пыль и разбираюсь в своих чувствах, зная, что я отчасти причастна к тому, что женщину отправляют на виселицу.

— Я иду, — объявляет Эннис, входя в комнату. Я оглядываюсь: в библиотеке никого, кроме нас.

— Вы идете на?.. — медленно переспрашиваю я.

— На казнь. — Она вскидывает подбородок. — Я могла бы сказать, что хочу увидеть, как её вешают, но это было бы ложью. Я не хочу, чтобы она умирала в одиночестве, что бы она ни совершила. Я иду. Вы можете меня сопровождать.

— Я могу… сопровождать вас? На повешение?

— Или нет, — роняет Эннис, взмахнув рукой. — Как угодно. Я лишь подумала, что вам это может быть интересно, раз уж вы сыграли такую роль в раскрытии преступления. Для Айлы это было бы чересчур. Для Дункана тоже.

Мне требуется секунда, чтобы осознать правду. Эннис не хочет, чтобы Сара была одна, когда умрет… и она не хочет быть одна, когда будет на это смотреть.

Для Эннис я всё еще чужая, и всё же я та чужая, которую она узнала за последние недели — в ходе расследования и своего нынешнего пребывания в гостевой комнате. Об этом нельзя попросить друга или родственника, но можно попросить меня. И она просит, как бы ни подбирала слова.

— Я пойду, — говорю я.

— Хорошо. — Она собирается уйти, но оборачивается. — Ни слова Айле или Дункану. Я позабочусь, чтобы вы были подобающе одеты, и мы придумаем предлог для вашего отсутствия дома.

Неделю спустя я забираюсь в карету Эннис, предварительно выскользнув из дома и пройдя милю пешком до места встречи. Сажусь рядом с ней, она молчит. Мы трогаемся в сторону тюрьмы, она молчит. Затем, когда мы замедляемся в дорожном заторе, она произносит:

— Вы, должно быть, считаете меня дурой.

— Нет, — осторожно отвечаю я. — Вы влюбились. В любовь, на взаимность которой и не надеялись, а когда она случилась… — Я пожимаю плечами. — Это было ошеломляюще.

— Ошеломляюще, — бормочет она. — Да, именно то слово. Сара появилась в моей жизни в самый подходящий момент, как раз когда я осознавала, что мужчины мне не интересны. Мы стали подругами. Странная дружба, на взгляд большинства, но я была не только ослеплена её красотой, но и совершенно очарована тем, что скрывалось за ней. Её хитростью. Её свирепостью. Даже её жестокостью. У меня и самой хватало бессердечия, но её — это было нечто совсем иное. И даже когда я сама становилась её жертвой, я была заворожена. И нельзя сказать, что я часто видела её истинное лицо. Для меня она была такой, какой видели её вы — милой, предупредительной и заботливой… если только я не переходила ей дорогу.

— И вы научились не переходить ей дорогу.

Она кивает и, наконец, поворачивается ко мне.

— В юности у нас была мечта. Мечта о том, что я унаследую семейное дело, и мы будем жить вместе как подруги-старые девы.

— Но вы не унаследовали дело.

Её губы кривятся.

— Нет. Это мне дали понять предельно ясно еще за годы до смерти отца. Я знала, что Лаклан откажется, и потому полагала, что я следующая в очереди. Айлу это не интересовало, а обстоятельства рождения Дункана делали подобное невозможным. Разумная женщина, понимающая толк в делах и желающая ими заниматься, должна была стать лучшим выбором, чем этот бастард, сын-полукровка, который не смыслил ни в том, ни в другом.

Я напрягаюсь.

Она морщится.

— Я оскорбляю вас своими речами. Я не думаю о Дункане в таком ключе, что бы вы ни воображали. Я лишь повторяю то, как видит его мир, и потому я определенно была бы лучшим наследником.

— Ваш отец считал иначе.

— Я выяснила, что дело перейдет к Дункану, если Лаклан откажется. И всё же у меня был план. Я открою собственное дело. Мы с Сарой заживем как любая пара среднего класса, где я буду играть роль мужчины, работая на содержание дома, главой которого станет она.

— Так что же случилось?

Её рот кривится в усмешке.

— Я обнаружила, что Сара не разделяла эту мечту так, как я думала. По крайней мере, если к мечте не прилагались деньги моей семьи. Когда Гордон проявил ко мне интерес, она за моей спиной выступила в роли свахи. Она умоляла меня выйти за него. Если я соглашусь на роль жены, она останется при мне компаньонкой, и всё будет чудесно. Я ненавидела эту мысль, но я любила Сару и потому согласилась. — Её губы плотно сжимаются. — А потом я застала их в постели.

Я издаю сдавленный звук.

— Да, — говорит она. — Не знаю, много ли вы понимаете в сапфических женщинах, но есть те, кого влекут только другие женщины, и те, кого влекут и мужчины, и женщины. Впервые увидев их вместе, я решила, что Сара принадлежит ко вторым, и чувствовала себя ужасно из-за того, что не признавала её иных потребностей. Но за те немногие мгновения, что я осмеливалась наблюдать, я поняла и кое-что другое. Я поняла… — Её голос слегка дрогнул. — Её ответное желание было лишь зеркалом, в котором отражалось то, что я сама хотела видеть. Она желала, чтобы я изображала плотское влечение к Гордону ради упрочения нашего положения, и это было именно то, что она сама проделывала со мной.

— Мне жаль.

Она продолжает, будто не слыша меня:

— Вместо того чтобы объясниться, я испытала её, сказав, что нам не следует оставаться любовницами после моего замужества, так как это небезопасно. Она лишь на два удара сердца выказала сожаление, прежде чем ухватиться за эту идею. — Губы Эннис кривятся. — Она даже предложила исполнять за меня мои супружеские обязанности, как бы отвратительно это ни было для неё самой, если это поможет моей ситуации.

Я лишь качаю головой.

— Думаю, это и был её план с самого начала, — говорит она. — Убедить меня выйти за богатого лорда, а затем занять моё место в его постели, убеждая меня, что для нас лучше остаться платоническими подругами. Все выгоды знатного брака без какой-либо ответственности. Я могла быть влюбленной дурой, но я не была идиоткой и не позволила бы ей так с собой обращаться. Я сообщила ей, что как только я выйду замуж, ей понадобятся собственное жилье и собственный доход. Она пригрозила уйти. Я не стала её удерживать.

— И вас обвинили в том, что вы её прогнали.

— Она мастерски умеет перекладывать вину на меня, при этом делая вид, будто стоит за меня горой.

— И всё же вы позволили ей вернуться.

— Это самая унизительная часть. Сара годами пыталась со мной помириться. Каждый раз, когда её дела шли прахом, я получала очень милое письмо с мольбами о прощении. Я отвечала чеком, без единой приписки. Пару месяцев назад, когда у меня самой начались трудности, и я очень нуждалась в друге, она появилась на моем пороге. Я давно простила её за то, что она соблазнила моего мужа. В конце концов, женщины постоянно имитируют интерес к мужчинам ради выгоды. Я держала её на расстоянии, потому что боялась, какой еще вред она может причинить, но она вернулась такой пришибленной и раскаявшейся, что я решила возобновить дружбу. Только дружбу. А потом Гордон заболел, и…

— Вам нужен был кто-то рядом, и она оказалась тут как тут.

Снова кривая усмешка.

— Моя самая верная опора.

Мы достигли ворот тюрьмы. Адвокат Эннис уже ждет нас. Он не пытается её отговорить, очевидно, знает, что это бесполезно. Пока мы идем, он лишь объясняет, как всё будет происходить; Эннис рассеянно кивает.

В ту ночь, когда я провалилась во времени, я пробегала мимо «тени виселицы» в современном районе Грассмаркет и размышляла об этом мрачном напоминании. Прошло всего несколько лет с тех пор, как казни стали закрытыми. Теперь их проводят здесь, в тюрьме Калтон, в специально выстроенной для этого камере. Именно туда ведет нас адвокат Эннис.

Там собралось от силы полдюжины человек, и все, кроме нас, кажется, присутствуют при исполнении официальных обязанностей.

— У Сары нет семьи? — шепчу я.

— Она давно порвала с ними, — отвечает Эннис. — Они были лавочниками. Достойные люди, которые тратили каждый шиллинг, чтобы отправить её в хорошую школу, а она даже «спасибо» им не сказала.

Они были лишь ступенькой на лестнице вверх, и как только она её миновала, то больше не оглядывалась. О, она могла бы вспомнить о них в моменты крайней нужды, как сделала это с Эннис, но тот факт, что их здесь нет, говорит обо всём.

Тот факт, что здесь больше никого нет ради Сары, говорит обо всём.

Те, кто знал её лишь в свете, как Айла и Грей, купились на её игру. Как и каждый журналист, освещавший процесс, и каждый автор листков и памфлетов, раздувавший историю о милой и прелестной леди, обманутой и растоптанной высокомерными друзьями. Однако пустота этого двора кричит о том, что были люди, видевшие её истинную натуру… и это были те, к кому ей следовало относиться лучше всего — её семья, её друзья, её возлюбленные.

Я не замечаю, когда открывается дверь и выводят Сару. Ни фанфар, ни даже шепотка в скудном собрании. Эннис оборачивается, и только так я понимаю, что Сара здесь.

Я забилась в тень, надеясь, что Сара меня не увидит. Эннис пришла сюда ради неё — единственный человек, который пришел, — и я не хочу всё испортить, привлекая внимание Сары.

Сара, кажется, поначалу не видит Эннис. Она поднимается на эшафот. Кто-то в церковном облачении произносит несколько слов. Я ожидаю, что Сара разрыдается. Упадет на колени. Продолжит играть роль невинной жертвы. И вот здесь я ошибаюсь в ней. Для спектакля нет публики, так что она не утруждает себя игрой.

— Вам есть что сказать? — спрашивает священник.

Она поворачивается к собравшимся. Её взгляд скользит по ним. Затем он останавливается на Эннис, и нет сомнений, что она заметила её в то же мгновение, как вошла.

— Только то, что я действительно виновна в непростительном преступлении. В преступлении наивности. Я любила женщину, лучшего друга, который у меня мог быть. Любила её, даже когда она выставила меня вон. Когда она позволила мне вернуться в свою жизнь, я сочла себя благословенной, но лишь затем, чтобы понять: меня снова обманули. Ей просто нужно было, чтобы я взяла на себя вину за её ужасные злодеяния. Теперь я вижу, ты пришла позлорадствовать, Эннис. Посмотреть, как я…

Я выхожу из тени. Встаю прямо рядом с Эннис, так, чтобы Сара не могла меня не заметить. Она осекается на полуслове. Её рот кривится, не в силах подобрать слова, пока внутри закипает ярость, от которой её щеки вспыхивают алым.

Она снова открывает рот, чтобы заговорить, но священник уже тянет её назад, используя заминку как повод закончить речь. Кажется, она готова сопротивляться, но охранник делает шаг, чтобы удержать её, и она решает не утруждаться. Возможно, я прервала её тираду, но окружающие услышали и поняли достаточно; и пусть они официальные лица, это не помешает им продать эти последние слова газетчикам.

Даже на виселице мисс Сара винила леди Эннис Лесли. Прекрасная, милая мисс Сара, вынужденная стоять с петлей на шее, пока ледяная леди Лесли смотрела на это — женщина настолько жестокая, что не смогла даровать подруге даже мирный конец.

Такой будет эта история, и Эннис никогда от неё не отмоется, потому что это слишком хороший сюжет: хрупкая дева в беде и бессердечная стерва, идеально закрепившиеся в своих ролях.

Палач делает шаг вперед, и волоски у меня на затылке встают дыбом, когда я вспоминаю слова женщины, за которой мы следовали в самом начале этого дела.

«Похоже, не мне стоит беспокоиться о визите в уборную Калкрафта».

Неужели это и есть человек, стоящий за прозвищем виселицы? Уильям Калкрафт? Я не вижу его лица. Он в капюшоне и молчалив, когда выходит делать свою работу.

Прежде чем Саре связывают руки, прежде чем на её голову надевают колпак, она в последний раз смотрит на Эннис, посылает ей воздушный поцелуй и произносит:

— Надеюсь, ты никогда не встретишь мне равную, дорогая Эннис.

— Молю об этом, — шепчет Эннис.

А затем накидывают веревку, открывается люк, и Сара проваливается вниз.

Глава Сорок Девятая

Эннис хотела, чтобы я вернулась в дом вместе с ней. Теперь, когда всё кончено, нет нужды скрывать, где я была. Вместо этого я прошу высадить меня, как только мы въезжаем в Новый город, и иду остаток пути пешком.

Я вхожу через заднюю дверь. Сверху доносятся голоса. Айла и Грей в гостиной — утешают сестру, насколько Эннис это позволяет.

Я стою и слушаю их, и надеюсь, что Эннис всё же позволит им это. Надеюсь, она понимает, какое сокровище её семья. Она ведь отвернулась от них, и у них были все причины не пускать её обратно в свою жизнь. Так же, как у самой Эннис были все причины не идти сегодня на казнь Сары. Но порой мы способны отложить в сторону собственную боль и поступить так, как считаем правильным. Эннис сегодня так и сделала. Айла и Грей делали это для Эннис с самого начала расследования, и я чертовски надеюсь, что она это оценит и сделает то, чего не смогла Сара: докажет, что достойна любви, которую когда-то выбросила.

Я подумываю подняться к себе, но мне хочется быть в другом месте. Как бы я ни полюбила свою уютную каморку на чердаке, сейчас она — лишь напоминание о том, где я нахожусь. О том, кто я такая.

Видеть смерть Сары было…

Я колеблюсь, стоит ли называть это травмой. В конце концов, я и раньше видела, как умирают люди. Люди, которые заслуживали этого куда меньше. Всего несколько недель назад я держала на руках человека, уходящего из жизни, и просила прощения за его преступления. По сравнению с тем случаем, зрелище Сары — с закрытым лицом проваливающейся в люк виселицы — должно бы быстро поблекнуть, превратившись в просто неприятное воспоминание.

Но оно не поблекнет. Я это знаю. Я видела санкционированное государством убийство и не могу выкинуть его из головы. А когда пытаюсь, то вместо этого начинаю думать о бабушке на её смертном одре.

Я так отчаянно не хотела видеть смерть Нэн, но я заставила себя быть рядом с ней. Вот только меня там не было. Я была здесь, я всё еще здесь, а её, должно быть, уже нет. Умерла ли она в одиночестве? Она была так близка к концу, и если мои родители не успели вовремя, она была одна… а ведь даже у Сары в момент смерти кто-то был рядом, хотя она в миллион раз меньше заслуживала этого, чем Нэн. И это несправедливо. Это, черт возьми, так несправедливо.

Я спускаюсь в траурный зал, сажусь на пол в кабинете Грея, подтянув колени к подбородку, и пытаюсь заплакать. Я хочу плакать. И никакой чуши о том, что я «не из таких женщин». Слезы — это не слабость. Это освобождение, и я отчаянно хочу его обрести, но не могу. Я сижу с сухими глазами, думая о Саре, об Эннис, о моей бабушке, о родителях и о своей прежней жизни. Я скорблю по ним всем; напряжение внутри растет, пока мне не начинает казаться, что я сейчас закричу.

Я не слышу, как открывается дверь. Вообще ничего не слышу, пока не вижу перед собой ноги в черных брюках, и тогда я вскакиваю так быстро, как только могу.

— Доктор Грей, — произношу я.

Я напрягаюсь, ожидая, что он отчитает меня за такое обращение, но он лишь мягко говорит:

— Я так и думал, что найду тебя здесь. Я выходил тебя искать и увидел твои ботинки у задней двери.

— Я не хотела вас беспокоить.

— Ты ведь сопровождала Эннис на казнь, верно?

Я медлю. Затем киваю.

— И как ты?.. — спрашивает он.

— Это было… — Мой голос срывается. — Это было ужасно. Я знала… знала, что будет нелегко, но не ожидала… Это было ужасно.

— Да.

Я поднимаю на него взгляд.

— Вы тоже?..

— Дважды. Хью обязан был там присутствовать, и я не хотел, чтобы он шел один. Если бы я хоть на миг допустил, что Эннис решится пойти, я бы настоял на том, чтобы присоединиться к ней, но она, как обычно, меня провела.

Он жестом предлагает мне снова сесть, и я сползаю по стене на пол. Он опускается рядом.

— Спасибо, что была рядом с ней, — говорит он.

Я киваю.

Его голос становится тише.

— Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти.

Я киваю.

— Мне жаль, что тебе приходится через всё это проходить, — добавляет он.

Когда я открываю рот, он прикладывает один мягкий палец к моим губам.

— Не говори, что всё не так уж плохо. Мэллори, я больше не буду обижаться на намеки о том, что ты скучаешь по дому. Я понимаю, что можно быть вполне довольной жизнью здесь и всё же тосковать по нему.

Я киваю и чувствую первое покалывание слез в глазах.

Он прислоняется спиной к стене, находит мою руку и переплетает наши пальцы.

— Я буду скучать по тебе, когда ты уйдешь, — говорит он. — Если я плохо реагирую на напоминания о твоем желании вернуться, то лишь потому, что думаю только об одном. О том, что мне будет тебя не хватать. — Он медлит и произносит, почти шепотом: — Ужасно не хватать.

Я сжимаю его ладонь, и слезы, наконец, прорываются, катясь по щекам, пока мы сидим там, рука в руке.

Я тоже буду по тебе скучать, Дункан. Ужасно скучать.