«Брутальный внешний вид мистера Гэлакси – бритоголового, с татуировками по всему телу – резко контрастирует с его мягким голосом и ласковым обхождением с животными. И хотя иногда он работает и с людьми, на которых нападают, а иногда и ранят обезумевшие домашние любимцы, он все равно придерживается своих правил. Кошки, а не люди, для него на первом месте…» – The New York Times

«Гэлакси – не просто обычный зоопсихолог или специалист по поведению животных. Он ГОВОРИТ с кошками. И кошки его СЛУШАЮТ. Он творит настоящие чудеса, чтобы спасти приговоренных к смертной казни кошек в приютах, помогает им переступить через свои страхи и повысить самооценку, учит общаться с потенциальными хозяевами» – Mousebreath.com

«Он – волшебник, который может усыпить целую армию разъяренных кошачьих, находящихся в одной комнате» – Yahoo!

«Каждый из нас проливает свет на заданную тему, исходя из собственных жизненных установок и точек зрения. К счастью для нас всех, свет Джексона Гэлакси – самый яркий. Успешная работа в решении проблем поведения кошек целиком основана на его способности «мыслить как кошка» и, соответственно, действовать также. Его способность понимать поведение и человека, и кошки феноменальна!» – Анита Фрейзер, автор книги «The Natural Cat» («Настоящая кошка»).

«Счастье… Порой самые значительные истории являются самыми простыми: человек, кошка и незаметная любовь, но такая сильная, что спасает обоих» – Гвен Купер, автор бестселлеров New York Times «Одиссея Гомера» и «История одной кошки».

«Эта книга не является ни мемуарами кошатника, ни справочником по уходу за кошками. Это настоящий шедевр, который открывает нам две стороны натуры одного мужчины: Джексона – обычного человека и Джексона – Кошачьего Папы». – Ингрид Кинг, награжденный автор книги «История Баркли: уроки от учителя кошек».

«Обязательно к прочтению: тем, кто любит животных, спасателям, заблудшим душам и людям, которые хоть раз в жизни привязывались к кошке». – CatChannel.com

«Невозможно представить, что человек с козлиной бородкой, татуировками и, не говоря уже о необычном чехле для гитары, который он использует в качестве сумки для домашних животных, может любить кошек. Может быть, Гэлакси и не выглядит как типичный кошатник, но кто же лучше, чем усато-бородатый житель Нью-Йорка, тело которого покрыто татуировками с изображениями кошек, может помочь наладить отношения между капризными питомцами и их хозяевами?» – New-York Post.

Поначалу кажется, что Гэлакси – это бородатый, татуированный человек с непринужденной манерой поведения и мягким голосом. Но если копнуть глубже, то можно обнаружить 45-летнего еврея из Нью-Йорка, который любит и понимает кошек, как никто другой». – Лайла Морган Уайлд, «The Boomer muse».

Я – кошачий бихевиорист.

В девяноста девяти случаях из ста, когда я произношу это, мой собеседник спрашивает: «Кто?»

– Кошачий мозгоправ? – Я молчу. Бессмысленный взгляд. – Кошкин доктор? Заклинатель котов? – Ничего. – Если ваш кот будет писать на вашу кровать, то я приду к вам в дом и сделаю так, что он перестанет это делать.

Осознание.Возможно.А потом неизбежное: «И этим можно зарабатывать?»

– В удачную неделю.

Именно так я и ответил одной журналистке, спросившей меня, как я обычно объясняю людям, на что живу.

– Хм, если честно, – сказала она, когда я закончил. – Вы не соответствуете традиционным представлениям о человеке, который занимается кошками.

Она была права. Совершенно не соответствую. Мое тело почти целиком покрыто татуировками. Я лысый. В ушах у меня торчат громадные серьги, они болтаются почти на том же уровне, до которого доходит борода, а она закрывает грудь.

Но вообще все нормально. Я объяснил ей, что это часть моего плана. Нужно разрушить традиционное представление о том, как должны выглядеть кошатник и кошатница. Нам буквально нужно государство, в котором будет много этих самых кошатников, байкеров, политиков, священников и тех, кто посередине – тех, что смогут спасти миллионы животных от смерти на улице.

Я давал это интервью около года назад перед открытием моего первого семинара «Мой кот из ада», на котором я помогал людям наладить и укрепить отношения с их питомцами. Я рассказывал о методах, которые использовал, пока работал в приюте, где, наконец, понял, как любить, ценить и работать с кошками на более высоком уровне.

С тех пор, как я начал работать с котами, в приютах я повстречал тысячи сотен одичавших животных. Но эта книга об одном коте, научившем меня всему.

Бенни был семи фунтами кошачьего уныния, которые я любил всем сердцем. Я никогда не выделял любимчиков, в моем доме постоянно обитала бесчисленная усато-хвостатая живность, но Бенни требовал больше остальных во всех отношениях. У него были большие проблемы: и физические, и поведенческие. Он принуждал меня идти по пути «Кошачьего папы» в течение почти четырнадцати лет и заставлял чувствовать себя неудачником, даже когда люди меня хвалили. Когда я переехал из Боулдера в Калифорнию, я перестал сотрудничать со многими тамошними врачами. А когда здоровье Бенни стало важнее красивых пейзажей, я решил налаживать контакты с другими ветеринарами, которые, как и я, верили в интегративный подход.[1] Во время первого сеанса акупунктуры в новой местной ветеринарной клинике я видел, как Бенни буквально тает под правильно поставленными иглами. Правда, доктор умел обращаться с пациентами ненамного лучше, чем кактус с человеком. Я подумал, а не написать ли мне в блог об этом опыте, но в тот же момент понял, что слишком уж много информации для одного поста: рост, обучение, неудачи, попытки сдаться и конечно же любовь. Я хотел написать его историю. Хотел, чтобы получилось так же, как с семинаром «Мой кот из Ада», хотел показать аудитории абсолютно из ряда вон выходящее поведение, чтобы они поняли, что спасти можно всех, чтобы заново взглянули на своих питомцев и поменяли к ним отношение: «Хорошо, проблемы того кота я оцениваю на 10 баллов, а вашего – всего на 6. С вашим я справлюсь». Я не стеснялся представлять моего маленького друга в таком свете. Я был уверен, что его трудности были серьезнее, ведь он был проблемным абсолютно во всем.

В то же самое время Бенни стал свидетелем и непосредственным участником самого беспорядочного и хаотичного периода моей собственной жизни. Я думаю, что все-таки важно откровенно и честно рассказать о некоторых вещах, которые я держу в себе. Дело в том, что я очень дорожу отношениями, которые сложились у меня с животными за последние 17 лет. Я не драматизирую, когда говорю, что если бы их не было рядом, я бы на этом свете уже отсутствовал. И как дань уважения им, мне нужно рассказать о темных уголках моей души, которые эти животные помогли мне закрыть, несмотря на все попытки бросаться с гранатой на любую проблему, положенную к моим ногам Вселенной. Бенни был одним из самых представительных и в то же время самых сложных послов этой хитрой госпожи. Я искренне горжусь тем, что этот трудный путь мы прошли вместе с ним.

Отношения с Бенни были долгими и запутанными. Маленький короткошерстный кот серо-белой окраски сводил меня с ума каждый божий день в течение 13 лет. Каждый раз, как только я расслаблялся и начинал гордиться тем, что хорошо понимаю кошек, а также осознавать свое место в этом мире, делал глубокий вдох, складывал руки на затылке и блаженно опускался в кресло, как сразу же… Бенни мне показывал фигу.

Наша история – о двух надломленных личностях, которые друг друга «починили». Предыдущий хозяин отдал его мне со словами, что кот «неуправляемый», хотя зверь в тот момент сидел в картонной коробке и практически не шевелился, потому что тазовые кости у него были раздроблены, так как он попал под колеса автомобиля. Я тогда был работником приюта для животных, сочувствовал им и прятался среди них, считая себя частью их мира. Моя жизнь художника, автора песен, певца, гитариста, лидера группы, актера, перформансиста, черт возьми, да и просто жизнь человеческого существа потихоньку вытягивалась из меня. Буквально до боли в зубах я страдал от нервного истощения, и чтобы не зачахнуть окончательно, решил заняться самолечением в виде социальной и эмоциональной изоляции. Некоторое время моим пристанищем стал склад, где не было ни окон, ни телефона, ни водопровода. Это приносило свои плоды. Я жил, ходил в туалет, оплачивал мизерные счета. И хотя в моей жизни встречалось бесчисленное множество зависимостей, я как бы оцепенел.

Каким-то непонятным образом со временем я смог понять, что для меня важно: моя группа и все возрастающая духовная связь с кошками. Поверьте, я не хотел ничего делать, не хотел делать карьеру в сфере работы с животными, я просто желал, чтобы исчезла эта бесконечная болтовня в моей голове. Я хотел именно того, что описал в одной из своих незаконченных длящихся-более-двадцати-минут песен: «Отдых от Шума Города». Просто чистить кошачьи лотки, убирать какашки, а еще помогать зверью быстро привыкнуть к новым хозяевам… Но вместо этого я становился Кошатником, начал копать вглубь, пытаясь понять, как коты, животные мыслят, и как мы можем сделать их существование лучше, пока они с нами. Несмотря на то количество аптечной бурды, которую я принимал, чтобы забыться физически и психологически, я заставлял себя читать, наблюдать, понимать и учится. И постепенно я становился тем, кем быть, в общем-то, и не собирался никогда.

И именно тогда, когда я открыл дверцу переноски и встретился взглядом с Бенни, мое представление о собственной сладкой беззаботной жизни, оторванной от реальности, было разбито в пух и прах. Все трудности, с которыми мы с Бенни сталкивались на протяжении его жизни, были одни и те же: касалось ли это состояния здоровья, поведения или жизни в реальном эфире (мире, то бишь), от которого мы вдвоем отгородились. Каждый день всего нашего совместного бытия я искал решения проблем, я сдавался, просил его о помощи, общался с другими кошатниками – лишь бы найти выход. Он был агрессивен по отношению к людям, другим котам, собакам. Он мог ни с того ни с сего бойкотировать свой лоток или же начать голодовку. Язык его тела и коммуникативные навыки было невозможно постичь. Поломанные тазовые кости делали Бенни неполноценным, у него была астма, которая существенно пошатнула его здоровье, и еще масса таинственных заболеваний, которые привели этого зверя в мои руки. И именно это – хотите верьте, хотите нет – хорошо!

Я искренне считаю, что без Бенни я бы все еще был успешным кошачьим психологом. Но опыт общения с ним отправил меня к исходной точке, где я решился выйти из своей зоны комфорта. Годами я жил беззаботной и свободной от обязательств жизнью. Те вещи, которые, как я считал, помогали мне оставаться в здравом уме – жесткие железобетонные барьеры и границы, разного рода зависимости, цинизм и самовредительство – стали неприемлемы, когда появился Бенни, иначе бы я просто не услышал его. А если я не способен услышать Бенни, то я не смогу понять и любого другого кота! Мне нужно было очистить свой организм от алкоголя, наркотиков и вредной еды. Мне буквально пришлось принять смирение. Мне нужно было быть здесь и сейчас и желать учиться и меняться. Ради Бенни я сделал то, что не сделал бы ни для кого другого, даже себя.

В последние месяцы жизни Бенни показал мне, как надо умирать достойно. Я видел много смертей. Я сам убивал животных, такие уж были правила в приютах. Я помог тысячам кошек и котов освободиться от влияния их сородичей, я прочувствовал это на собственной шкуре. Бенни не учил меня чему-то специально, даже когда его свет ещё мерцал. В тот момент я был для котов авторитетом. И все же из-за комбинации некомпетентности (со стороны довольно многих ветеринаров), упрямства и комплекса Бога (с моей) и несговорчивости (его), я был сломлен. В один миг я снова стал шестнадцатилетним исполнителем, который в своих песнях пытался донести до зрителей правду и пел их до тех пор, пока они, зрители, не отворачивались. И мне пришлось принять смерть Бенни, чтобы возродиться духовно и понять, что есть боль, потери и любовь.

В день, когда он умер, а точнее, пока я ждал, когда ветеринар войдет в комнату и усыпит его, я рассказал Бенни о том, как все могло бы сложиться. Рассказал, что я бы написал книгу о том, как мы излечили друг друга и как бы мы помогали друг другу дальше и не ломали бы наши судьбы. И обязательно в этой истории был бы дан практический совет каждому: методы и методики взаимодействия, которые появились в процессе нашего непосредственного общения. И, возможно это излишне сентиментально, но я хотел, чтобы он продолжал жить. Именно то, что Бенни был другой, отличающийся от остальных котов, помогло мне понять их. Все кошки, да и все животные, если уж на то пошло, – помогли мне в этом. Пока я пил, Бенни подавлял меня. А сейчас я могу глотнуть воздуха и рассказать вам обо всем, что узнал и выучил.

Изначально план действий казался мне довольно удачным. Нужно всего лишь найти работу, где можно было бы действовать на автопилоте и не задумываться над тем, что я делаю и как. Бариста. Продавец в ломбарде или продавец гитар. Или ландшафтный дизайнер (и это означает, что мне придется где-то в окрестностях Боулдера, штат Колорадо, возить камни на тачке из одного конца чьего-то частного владения в другой). Или работать в каком-нибудь прокате аудиокниг и чистить их чертовой зубной щеткой. Мне не нужно будет хоть как-то вкладываться в свою работу, кроме как приходить вовремя с утра и получать зарплату в конце месяца. Тогда и только тогда у меня бы оставалось достаточно сил и энергии, чтобы днем писать песни, а вечером дорабатывать тексты и музыку с моей группой «Папа цирка Богов».

Помнится, тогда я работал развозчиком багетов в одной пекарне, и было 4 утра, когда произошло ЭТО. Одетый с головы до ног, ибо в феврале холодно, а в бочине фургона, на котором я ездил, зияла огромная дыра, я, как обычно, колесил по улицам города, и внезапно мне на ум пришли слова одной из моих самых любимых песен, темп которой был синхронным с моими стучащими от холода зубами: «В другой жизни я буду ждать ее всю ночь напролет, и, когда она, наконец, откроет замок моей кредиткой, я притворюсь спящим». Потом я сочинил припев, он был мощный и стремительный, чем-то даже напоминал гимн. И пока красные лучи утреннего солнца карабкались по Флатайрон-билдинг,[2] родилась песня «Записки из сарая». Я почувствовал огромное облегчение, потому что с тех пор, как лет в 11–12 я понял, что у меня получается писать песни, я знал, что рано или поздно вдохновение иссякнет. И каждый раз, когда я что-то сочинял, я выдыхал и понимал – я еще могу писать!

К слову, рассветов, подобных этому, было много в моей жизни, но таких озарений, к сожалению, тогда на меня не снисходило, вот поэтому я и решил именно этим утром, что мой план работает. Но я сам себя вводил в заблуждение. На самом деле, шесть месяцев я страдал от нервного истощения, а все внешние проблемы и внутренние неурядицы вообще закрыли вход в мой источник вдохновения, к которому я обычно обращался инстинктивно. И по злой иронии, все, что мне нужно было в этот раз, находилось именно там. Не знаю точно, возможно, это было именно так. А может, сыграло роль мое отчаянное «самолечение» (ну, вы понимаете, алкоголь, наркотики), но в итоге я обнаружил, что жить и уж тем более стремиться к чему-либо мне совершенно не хочется. Моя цель состояла просто в том, чтобы выбраться из той ямы, в которую я попал, и остаться на плаву. Сочинительство совершенно не подходило ни для достижения этой цели, ни для поддержания хоть какого-то минимального уровня жизни. Проблема заключалась и в том, что я никогда не мог держать свои амбиции под контролем. Когда я работал в ломбарде, то постоянно мечтал о том, что однажды я переоборудую его в первый в Боулдере магазин редких музыкальных инструментов. В кофейне мне недостаточно было быть просто баристой, там нужно быть и мастером, и подмастерьем. Мои фантазии и амбиции постоянно сталкивались со страхом сойти с ума и с невообразимым количеством всякой дряни, которую я вливал в себя, чтобы держаться. И, если вы никогда не сходили с ума, то расскажу, каково это: как будто к вам приезжает потный вонючий таксист, сажает в свою машину, запирает дверь и увозит вас туда, куда хочет и на сколько хочет. И чем сильнее вы сопротивляетесь и хотите выбраться, тем счастливее становится он. Безумие любит – нет, оно нуждается в собеседнике.

Как-то раз моя очень непродолжительная карьера в одном знаменитом ресторане закончилась практически в одночасье, когда окровавленный пластырь соскочил с моего не менее окровавленного пальца и попал прямо в рот моего патрона. Именно в тот момент я понял: «Пора кончать со сферой услуг». Когда на следующей неделе я просматривал газеты, то увидел объявление: «Общество защиты животных Боулдера (ОЖЗ) ищет помощника по социальным вопросам». И тогда я решил, что это – знак, и теперь я буду служить животным. Мои отношения с этой точки и далее будут настолько чистыми и открытыми, насколько я мог их сделать таковыми. В конце концов, я искал простоты. Писать песни, быть со своей группой, помогать животным – то, что надо, и это соответствовало убеждениям моих внутренних командиров – идея работает! Самое забавное в этих решениях, основанных на каких-то знаках свыше, предчувствиях или видениях, то, что они являются всего лишь оправданиями или, скорее, отговорками. Просто еще один способ пожалеть, поберечь себя и остаться в том же безвыходном положении. Но под всей этой маской благородства попросту скрывалась «эмоциональная нищета»: я не мог позволить себе построить нормальные отношения с людьми. Я был слишком уставшим от жизни, слишком осторожным и очень боялся того, куда эти отношения могут завести.

Я довольно неуютно чувствую себя, если на меня давят, или когда оказываюсь в непривычной новой среде. Пожалуй, это главный страх большинства актеров. В 7-м классе я перешел в новую школу и впервые там столкнулся с такими вещами, как расписание, сроки, шкафчики, кодовые замки, и еще меня пугала школьная нагрузка. Я нервничал в школе целый день, по восемь минут подбирал шифр к замку своего ящичка, бился насмерть за учебники по математике, карандаши, транспортиры и прочую канцелярскую дребедень, и – БАХ! – однажды я проколол себе руку карандашом и сломал его. Я перенервничал, потому что из меня вытекла целая река крови, пока я стоял у своего школьного ящичка; потом меня успокаивала медсестра, говорила, что, в общем-то, бояться мне нечего, но добавила, что, возможно, я подарил себе возможность сделать первую татуировку. Еще она сказала, таких моментов может быть больше! И она оказалась права – сейчас на моей правой ладони красуется доказательство неумения ориентироваться в чем-то новом и незнакомом.

Первый рабочий день в ОЗЖ был немногим лучше. Я мучился от страшного похмелья, нервничал из-за новой работы (помните, я наврал на собеседовании, что у меня есть опыт волонтерства), а накануне я принял адскую смесь из сиропа от кашля, травы и вина, чтобы просто уснуть. Но, несмотря на то что как только я вошел в приют, мне дали обучающие материалы и различные инструкции, где пошагово были описаны мои обязанности на весь рабочий день, паниковать я меньше не стал. Положительным в этот день было то, что с утра до пяти вечера я был настолько занят, что мне некогда было страдать из-за допущенных ошибок, а их был миллион.

Урок изучен. Когда ты заходишь в логово дракона (в клетку к зверью, в этом смысле), животные орут и сводят тебя с ума, а накануне ты часов пять провалялся в отключке на полу, ты понимаешь, что с наркотиками нужно завязать. Или хотя бы подобрать что-то более легкое. Все это происходит моментально, а потом остатки сознания добивают запахи: у кошачьей и собачьей зон он свой, у прочего зверья – тоже, а все вместе они дают невероятное дикое смешение «ароматов».

Первая моя работа было связана с собаками. Элисон, моя наставница, была в ответе за любое мое действие. И она могла быть очень вспыльчивой, и об этой ее особенности я узнал довольно быстро. Я все время потел и волновался. Облицованная кафелем комната была огромной, а окна располагались под потолком на дальней стене. Длинная низкая перегородка разделяла помещение на две части, чтобы псы не могли видеть друг друга. Помнится, по обе стороны от этой перегородки было по 12 собак. Металлические перемычки разделяли пространство: если в приюте собак мало, такое приспособление позволяло сгонять их в одну сторону и кормить в одном углу, а в другом в это время мыть и чистить. Ну а когда приют был забит до отказа, то эта стена выполняла свою непосредственную функцию – отделяла животных друг от друга. В свой первый рабочий день я трудился в этой зоне, обутый в калоши, одетый в шорты и зеленую рубаху с логотипом ОЗЖ. Влажность стояла такая, что было трудно дышать, а вонь от животных усугубляла ситуацию, поэтому еще до обеда я помирал раз двенадцать. Было ощущение, что звери знают, что я новичок в этом болоте. Я умудрился случайно выпустить нескольких псов из загонов, и пока я догонял их, спотыкаясь в неудобных калошах, представлял, что это собачий бунт: сбежавшие бунтовщики ломятся к своим соседям и наслаждаются содеянным, как Пол Ньюман в фильме «Хладнокровный Люк». Потом я долго не мог их отловить и прицепить поводки к специальным ошейникам. Эти поводки действуют наподобие лассо: они перекидываются через спины на плечо, а пойманный таким образом пес выглядит как какой-нибудь храбрый генералиссимус из стран четвертого мира. Из остального персонала я сразу же выделили «фронтовиков» – Сьюзен, Дастин Ким и моя грозная наставница Элисон: они были настолько уверены в своих действиях, что играючи справлялись с огромными разъяренными псами и невыносимыми одичавшими котами. Я даже завидовал этим ребятам и восхищался их отточенными движениями и ловкостью, в то время как у меня самого банальные миски с едой выскальзывали из рук.

– О, Боже! – раздраженно сказала Элисон, когда я в очередной раз не смог поймать поводок, – как будто ты никогда раньше этого не делал!

– Ну… Я…

– Неважно, просто делай и все!

Остаток дня прошел как в тумане.

«Стимулирование – одна из наиболее результативных практик», – говорила Стефани очередной сотне волонтеров на наших ежемесячных занятиях, где предполагалось мотивировать волонтеров работать в приюте и заботиться о животных. Стефани была координатором в вопросах опеки животных, и за те три года, которые я служил в приюте, я полюбил ее за способность заботиться о заботе. Она понимала, что расширение контингента потенциальных опекунов – наша цель, и так мы сможем уменьшить число усыпляемых животных из тех, которые могут поладить с новыми хозяевами. Об остальном она упоминала вскользь.

Тогда возможность говорить передавалась от координатора к координатору через час, а то и больше, поэтому пока я ждал своей очереди, чтобы вещать о проведении общественных мероприятий среди местного населения, погрузился в состояние «широко-улыбайся-пока-глаза-смотрят-в-одну-точку». В таком состоянии я обозревал помещение. И только это помогло мне не уснуть в тот момент. А это, безусловно, хорошо.

«Мы бы не советовали вам эту работу, если бы сами ее никогда не делали. Каждый из нашей команды занимался тем, что брал животных под опеку и заботился о них». Я увидел на потолке картинки для детей – так школьников приобщали к высокому и прекрасному (наши ежемесячные встречи проходили в здании библиотеки). «Бриджит, управляющая приютом, брала животных, Сара, координатор волонтеров, тоже…»

Нет, нет, нет, нет, нет!

«Джексон брал…»

Я от удивления выпучил глаза и смотрел на нее, во взгляде у меня читалось отрицание.

– Джексон, ты когда-нибудь брал животное под опеку?

Я что-то невразумительно промычал в надежде, что она расценит это как положительный ответ: «Да, конечно, помнишь, тогда в приюте, когда я не спал всю ночь и успокаивал тысячу орущих котят?»

– Джексон, я серьезно.

Лысая моя голова моментально стала пунцовой.

– М-м-м, дай подумать… М-м-м… думаю, что нет. Нет.

– Так, – сказала Стефани, – мы же это исправим, да?

– Э… э… Да, мы… Да, – ответил я, улыбаясь сквозь зубы и чувствуя, как капля пота катится по голове.

Я не хотел. У меня не было времени, в моей жизни не было места еще для одного животного. Я хотел жить в соответствии с моим планом, хотел жить ради музыки и своей группы, хотел бороться за свое предназначение. Еще одно занятие могло сильно навредить мне и моему таланту.

По крайней мере, это было то, что я сказал себе, пока мой внутренний избалованный ребенок топал ножками, ревел и вопил: «Я не хочу! Я не хочу!» Я столкнулся лицом к лицу с истинной природой моего эгоцентризма.

А правдой было то, что забота о животном просто разрушила бы тот простой порядок в моем мирке, который я создал. Я, действительно, любил работу в приюте, но когда я находился вне его стен, в моем ежедневном списке дел значились только репетиции с группой, стаканчик спиртного на ночь (а то и шесть) и, соответственно, сам сон. У меня были кошки, конечно, но они являлись составляющей ежедневной рутины – другими словами, с ними было легко. Взять животное под опеку на перевоспитание означало трату энергии на живое существо, и не только ту рутинную энергию – а всю. А этого делать мне не хотелось. Я считал, что и так делал очень много с 9–00 до 17–00. А сейчас меня выставили как эгоистичный кусок дерьма, кем, в общем-то, я и являлся.

Если ты эгоистичный кусок дерьма, то твоя главная проблема – это когда тебя при всех называют эгоистичным куском дерьма и бежать тебе некуда. Но есть и плюс в этой ситуации: если все пути отступления недоступны, то ты получаешь уникальную возможность измениться. В общем, когда Стефани «поймала» меня, «раздела» и усадила голого прямо посреди этого «морального ничто», несмотря на весь ужас создавшегося положения – как будто на меня нацелено ружье – я решил, что надо искать преимущества, и сказал себе, что готов принять этот вызов.

Но вызов этот появился намного позже, чем я его ожидал.

На следующий день, сидя на утреннем совещании, которое обычно проводилось перед открытием приюта, я смотрел в окно через приоткрытые жалюзи, которые раздвинул своим толстеньким тельцем Чикс, чтобы на расстоянии следить за птичками и детишками. Вдруг я увидел девушку – она выпрыгнула из машины, у нее в руках была одна из наших картонных переносок для котов. Она быстро подошла к приюту, оставила коробку у двери, нервно оглянулась, как будто оставила на крыльце готовую вот-вот взорваться бомбу, и нажала кнопку звонка. Я выбежал из здания и поймал ее, когда она уже усаживалась в машину.

– Я не могу его оставить, – говорила она. Я, было открыл рот, чтобы узнать хоть какие сведения о коте, но девушка меня перебила. Было заметно, что ей страшно, она с ужасом ждала, что я буду её обвинять (я не собирался) или буду просить денег (я мог). Она говорила очень быстро и не давала мне и слова вставить: «Я взяла его год назад еще котенком, зовут его Омни, вчера машина сбила, ветеринар говорит, что таз сломан, а я не могу…»

– Но.

– Деньги… Я всего лишь студентка, ради Бога. А еще ему не нравилось выходить из дома, а мне хотелось сделать так, чтобы он гулял на улице, понимаете, я считаю, что кошки должны…

– Почему вы не…

– …находиться в дикой среде, не подумайте, что я имею в виду, что жить на улице. Я считаю, что котам нельзя все время дома находиться. Ну, еще мы с ним так и не привыкли друг к другу, год прошел, а он…

– Хорошо, но мы не можем…

– …не ластится, не мурчит, не играет. Не думаю, что нравлюсь ему. А что? Если ты не любишь меня, то я не люблю тебя, поэтому лучше сделать так, – пауза, которая застала нас врасплох. А потом она сказала.

– Я его не люблю.

В яблочко. Игра окончена.

Через час, когда мы подписали все документы, и все случившееся казалось далеким прошлым, я вез кота через весь город в одну из наших ветклиник. И вдруг я понял, что не знаю, как этот зверь выглядит. Я открыл крышку переноски. Он быстро поднял голову. Очевидно, что сбежать он никуда не мог. Было видно, что ему невыносимо больно, даже несмотря на все его кошачье самообладание. Я увидел серенькое пятнышко у него на носу, такое милое и забавное, что не мог не рассмеяться. Я почувствовал недоверие Омни с первого взгляда – коты обладают способностью моментально реагировать и придерживаются тактики «доверяй, но проверяй».

Как-то я слышал интервью одного бессрочного американского посла – его темой были переговоры с албанцами после падения в Албании коммунизма. Многие годы они, албанцы, были изолированы от остального мира, жили независимо от Запада, и у них не было нужды просить включить себя в мировую песочницу. Характеризовали их обычно как надменных, подозрительных и угрюмых людей. Он же постарался отбросить свои предыдущие знания об албанцах как людях, которые попирают человеческие права. Он сказал, что его миссия заключалась в том, чтобы наладить контакт с абсолютно закрытой культурой через сочувствие и сопереживание. Принять эту культуру не с позиции покровителя, а с позиции равного, понять человека, который сидит напротив за столом – и только после этого может начаться общение, даже если языковая и культурная общность у людей отсутствует. Представить себя тем самым человеком, сидящим за столом напротив. Меня эта концепция зацепила, и я решил ее использовать в качестве основы воспитательной работы с кошками. В первую очередь для одичавших или вновь прибывших в приют домашних котов, растерянных и дезориентированных – я посол. Позже я стану им другом, но сейчас я пришел из мира, им неизвестного, но я несу добрую весть.

Я решил начать с метода «Кот, я люблю тебя», с первого подмигивания, чтобы он понял, что я не враг. Представь, что ты албанский посол, и я уважительно приветствую тебя «Tungjatjeta» на идеальном гегском диалекте. Или как в фильме «Близкие контакты третьей степени».[16] Ты инопланетянин, и тебя приветствуют земляне мелодией из пяти нот.[17] Ты не обязан доверять, но тебе придется ответить: «Я слушаю».

В какой-то момент машина позади просигналила мне, что загорелся зеленый, и я тронулся, но думать о коте не престал. Очевидно, что с доверием у этого парня проблемы, да и защитников у него не было. Я хотел стать для него этим защитником. Я изучал разные техники и немного знал о безобидной «теории запахов», поэтому дал ему понюхать дужки моих очков. Правильный шаг: так кот смог познакомиться с моей культурой, с моим запахом на расстоянии без давления. Мой запах стал для него подарком нашей культуры, эдакой Статуей Свободы из папье-маше. Он снова дружелюбно отреагировал: потерся щекой о предмет, таким образом сдав в ответ крепость Розафу.[18]

Его реакция – зеленый свет для следующего шага – настоящего рукопожатия. Инстинктивно я дотронулся пальцем до того места, которое считал третьим глазом у кошек: он находится между глазами, но несколько выше. Я прикоснулся и ждал, чтобы провести по лбу к уху и таким образом замкнуть круг – через прикосновение прийти к кошачьей душе. В этот момент я почувствовал, как кот выдохнул, клянусь! Он показал это не телом, ртом и легкими, а сделал это всем своим существом, и я почувствовал. Я использовал метод подмигивания, свои очки и технику «третий глаз» отдельно до этого момента, я просто думал, как показать котам, что я не страшный и на их стороне. С Омни я соединил три техники и получил метод, названный мной трехступенчатый метод кошачьего рукопожатия, который помог мне лучше понимать котов. Второй раз за день – игра окончена: у меня появился питомец «в тестовом режиме». Я создал новый метод воспитания животных: трехступенчатое рукопожатие.

У кота было жуткое имя. Я посмотрел на зверя и подумал: «Омни?[19] Неужели? Кто вообще додумался тебя так назвать? Не подходит оно тебе. Мне жаль, что тебе пришлось жить с идиотами!» Он бросил на меня многозначительный взгляд, который как бы говорил мне: «Да, ты прав, жизнь была не сахар!» В тот момент я понял, что кот напоминает мне одного старого друга, гениального композитора, который воспринимал окружающий мир по большей части с отвращением и непониманием. Я представил его сидящим за моим столом и пишущим прекрасную симфонию, а фоном играют песни «The Rolling Stones’ на плеере. В честь Бена Вайсера я решил назвать кота Бенни. Я уже начал представлять чудесные картины нашей с Бенни жизни. Я привью любовь к творчеству «The Rolling Stones», а в особенности к альбому «Exile on Main Street».[20] Потом отдам его новым хозяевам копию записи, а они будут думать, что я просто клоун. Но мне будет наплевать.

Этот чудесный сон о моей идеальной жизни с котом длился всего около получаса.

– С тазовыми костями у кота все очень плохо, – сказала ветеринар, показывая мне рентген. – Вполне возможно, что и нервы повреждены, левая нога ни на какие раздражители не реагирует, её, скорее всего, придется ампутировать.

В первые я увидел Джен, когда работал в новом застекленном вестибюле: я думал, как бы мне решить проблемы усыновления некоторых моих «трудных» котов. Все варианты, приходившие мне в голову, не были идеальным решением вопроса. Я думал, если мы дадим им некоторую неприкосновенность, а потом заберем ее… вернем их в нормальное состояние… Я писал на подвешенном на стекло блокноте из плотной бумаги. В общем, снаружи я увидел женщину, она вошла в дверь, спросила о чем-то на ресепшене и направилась в зону усыновления.

«Какая она красивая!» – думал я. «Нет! Она горячая!» – исправил себя я. Примерно год прошел с тех пор как я расстался с последней своей сумасшедшей подружкой. Я быстро спустился за ней, поскольку решил, что пора уже восстанавливать связи с миром людей, иначе мое либидо окончательно меня покинет. Я поймал её, когда она уже выходила из зоны усыновления.

– Не хотите ли взять домой одного из моих друзей?

(У меня нет готовых фраз для пикапа.)

– Я не готова пока. Мой кот умер, а сюда я хожу, чтобы побыть среди кошек, почувствовать кошачью энергетику.

Я быстренько переключил тон, и начал говорить как психолог. Почему-то я чувствую себя довольно комфортно, когда заводится разговор о только что умерших животных. Помогая людям адаптироваться к новой жизни, я чувствовал себя героем. Она рассказала, что случайно устроила пожар в квартире. Свечи подожгли дом. Дом горел, превратился в один огромный пылающий факел. Она увидела, что один из ее котов сидит испуганный под огромной кроватью, прижавшись к стене. Достать руками его не получилось, а подвинуть кровать было невозможно. Огонь разгорался сильнее, и она решила что, его уже не спасти, схватила другого кота и вылетела из горящего здания.

Пока она говорила, я не переставал повторять себе: «Боже, да это трагедия, Гэлакси, это трагедия! А ну-ка выключай свое либидо, ради Бога, иначе она увидит, с каким вожделением ты смотришь на нее!»

А еще я думал, что она великолепна и страдает. Это делало ее еще привлекательнее в моих глазах. Но надо было срочно возвращаться к реальности.

Я не приглашал женщин на свидания. Единственное, что я делал, чтобы привлечь их внимание в баре или ресторане, так это смотрел на них соблазняюще, надеясь, что они расценят мой взгляд как приглашение. Ну, или на худой конец, я взбудоражу им воображение. А дальше я наделся, что они достаточно уверены в себе и раскрепощены, так что сразу примут мое «приглашение» и решат познакомиться со мной. Но этого никогда не происходило. А когда я видел, что многие парни, тоже пытающиеся наладить контакт с красавицами, сначала не получают ничего, а потом проходят мимо, размахивая салфеткой с номером телефона, как захваченным знаменем, я не понимал, как это возможно. Я размышлял: «Мне сейчас обидно или нет? И если это игра, то мне надо досидеть до конца?»

К счастью, актером я был всегда. Для меня было естественно постоянно влюбляться. И слова: «А не хочешь ли ты выпить чашечку кофе» – как по мановению палочки вырывались из моего рта. Я уверен, Джен чувствовала то же самое: горе, влечение, стыд. В тот момент было довольно трудно выяснять, можно ли с ней разговаривать. Но в итоге я получил четкую инструкцию и решил не рисковать.

Мы встретились в октябре, и на Хэллоуин я пришел к ней домой. Там мы ждали и ждали, и ждали, и ждали, когда же ее подруга, опаздывавшая на тусовку в соседнем доме, уйдет. Но ей все-таки пришлось. Как только дверь закрылась, нас с Джен буквально бросило друг к другу. Я буквально сгреб ее в охапку. Места нежности в этот момент там не было. Следующие несколько часов мы были взрывающимся вулканом, а эмоции были так сильны, что я мог бы сравнить их с фонтаном, выбрасывающим мощные струи воды.

Тогда я не слушал ни свою интуицию, ни друзей, которые твердили, что новая девушка «резкая, и не в очень хорошем смысле». Но хуже всего, что я не слышал своих животных. Ни Бенни, ни Велюрии Джен вообще не нравилась. Она была явной кошатницей, она хватала их и крепко зажимала. Вообще-то мне не нравилось, как она с ними обращается, и я видел, что бомба скоро взорвется.

– Как здорово, что они так сильно любят меня! – сказал она после того, как Велюрия выпрыгнула из ее рук, будто ее током ударило.

– Дай, мамочка тебя поцелует, – потянулась она губами к голове Бенни. Клянусь, он отстранился, пытаясь избежать объятий – примерно так же поступила кошка Пенелопа в одном из диснеевских мультфильмов, чтобы избежать отвратительных объятий кота Пепе ле Пью. Бенни сбежал, остановился поодаль и так на меня посмотрел, что снова напомнил мне Бена Вайсера, недовольного и недоумевающего. Если бы мой друг в тот момент был рядом, он бы в своей довольно эксцентричной манере (впрочем, выглядел он тоже очень необычно: любил надевать бордовый шелковый шарф и курить длинные сигареты, делал это на сугубо европейский лад) покачал головой и сказал: «Становится интересно…»

И пока я продолжал встречаться с Джен, Бенни показывал недовольство все явнее. Например, его укусы всегда были милыми и невинными. «О, он просто общается!» – сказал я мягко. Но потом это «милое и невинное» испарилось, и он начал кусать до крови. Когда он был перевозбужден, тело его было перенапряжено, и чтобы как-то справиться с этим напряжением, он начинал кусаться. Так он себя вел иногда даже с теми людьми, которых он любил и уважал. В случае с Джен, которую он ненавидел, эти укусы были страшнее.

Однажды вечером к нам пришла Джен, и мы с ней серьезно поругались, а Бенни этот факт разволновал. Первый признак того, что произойдет нечто плохое, я заметил, когда мы все трое сидели на диване. Бенни устроился на диванной подушке прямо над нашими головами. Я уже давно изучил своего кота и знал, что такая его позиция не предвещает ничего хорошего. И вообще, подобное поведение характерно для кошек и котов, которым нравится доминировать. Он занял классическое наступательное положение: с опущенной головой и выгнутой спиной кот медленно направлялся к другой части дивана. Джен посмотрела на него, они зацепились взглядами. Я понимал, что происходит, но остановить Джен не успел. Она решила растопить лед. В тот же самый момент, как я пытался сказать ей: «Эй, эй, остановись!», она начала спрашивать: «Что случилось, дружок?». Но каждый из нас не успел договорить свои три слова, как кот ударил три раза ее лапой по лицу, снес с носа очки и укусил «врага» за голову. Хр-ар-мр-хр-хр. Все за долю секунды. А Джен было очень больно, не физически (конечно, физическую боль она почувствовала: обычно зубы кусающего чувствуются кожей кусаемого), а морально: оказалось, что Бенни воспринимает ее как врага и совсем не любит. Пример деструктивной динамики. Это явление я все чаще наблюдал в семьях клиентов, мне приходилось очень стараться, чтобы объяснить его, иначе отношения разрушались – окончательно и бесповоротно. Но это не касалось Джен: в нашем случае Бенни среагировал не на нее, а на напряжение, которое было в комнате. Кот не смог совладать с собой и начал кусаться.

После этого я дал себе немного времени, обособился от ситуации, и понял, что мне нужно учиться чувствовать, когда Бенни перевозбужден. И как только я это сделаю, то смогу вовремя снимать молоко с огня, и оно не убежит.

Я начал тренировать и его, и себя. Он учил меня понимать его, подводные камни его натуры, а я должен был освоить самую трудную для меня науку – научиться слушать. Также я пересмотрел свои взгляды на природу перевозбуждения. Это состояние накатывало не как побочный эффект излишней нежности к нему – вы бы назвали это «взбудоражить питомца». Часто свою роль играло и пространство: люди у меня в доме, стук дождя по крыше или просто человек, чья энергетика была абсолютно чужой. Если обстановка была ненормальная, он чувствовал это кожей, как будто бы кто-то кричал ему в лицо или шлепал его. И чем тщательнее я изучал его натуру и чувствительность, чтобы уметь предотвращать его взрывы и неконтролируемую агрессию, тем очевиднее для меня становилось то, что Бенни перед атаками обычно мне показывал, что он раздражен или расстроен, только я не всегда его слышал. Мяукал Бенни только когда был раздражен или выказывал недовольство и отвращение. Он произносил всего один звук, но осипшим голосом. Представьте себе: что-то вас разозлило и испугало одновременно или нужно спросонья ответить на телефонный звонок эдак часа в 4 утра, вы покашливаете, чтобы прочистить горло и отвечаете таким немного подсевшим голосом. Так же звучал и Бенни. Он как будто бы практиковал свои вокальные данные или просто широко открывал рот, или делал и то и другое одновременно – в такие моменты я понимал, что случится дальше. И как только я видел, что он открывает рот, то сразу же обращал его внимание на себя словом «неа», и он рот закрывал. А я его хвалил. Вот уж теперь я не позволял коту расслабиться. Приближение к человеку или его руке с открытым ртом перестало быть решением проблемы. Добиться этого я смог не сразу, но изо дня в день я настойчиво и последовательно его тренировал. Все получилось.

Бенни, конечно, не пытался извести Джен, но опасался, что она может принести в мою жизнь что-то не то. Примерно через неделю после того как мы встретились, я торчал у нее на балконе и ловил кайф при помощи моих давних друзей: стакана и трубки (курительной). Когда я повернулся и посмотрел в квартиру, то увидел, что она ждет меня за стеклянной дверью.

– Слушай, я наркоманка и алкоголик в завязке.

Я подумал: «Черт, вот оно что!»

– Уже пятнадцать лет я ничего не пью и не принимаю. Но если ты увлекаешься, то я хочу сказать тебе о двух вещах. Первое – мне не важно, употребляешь ли ты, но, пожалуйста, не делай этого рядом со мной.

«Так, дальше…» Я продолжал свой внутренний диалог.

– Второе – сходи со мной на встречу, просто посмотри, как я живу.

На миг я подумал, что мой внутренний диалог стал внешним. Я вздохнул и взглянул в небо. Я должен был увидеть, что она в завязке, но я не увидел… И я подумал, что если не схожу с ней, то спать она со мной больше не будет. А я не хотел, чтобы это произошло.

Это случилось, когда я ехал на свою первую консультацию: мой фургон сломался.

Не прошло и недели, как меня уволили, и мой компьютер буквально стек на пол, и я ехал от гения-агорафоба, жившего в прокуренной квартире без окон. Он сказал мне, что попробует починить (по телефону он пробурчал, что поломка простая, а при встрече сообщил, что проблема серьезная). Я уже потратил 1600 долларов на починку грузовика за неделю до того, как был уволен, и механик меня предупредил: «Хочу тебе напомнить, что машину надо чинить, иначе в один прекрасный момент ты услышишь жуткое “кх-хк-бам!” и поймешь, что это конец». Я вел автомобиль, а сам напряженно думал, сколько я потрачу денег на ремонт компьютера и сколько я смогу заработать на первой консультации, а еще я волновался о том, как она пройдет… и я услышал это самое «кх-кх-бам!». Машину заклинило. И пока я двигался к обочине шоссе, машина заглохла.

Фургон медленно съезжал на обочину, и я слышал, как гравий скребет шины, я все больше волновался, меня охватило что-то вроде эмоциональной лихорадки, причем темп ее был настолько быстрым, что я боялся вернуться в то старое свое состояние. Я осознал, что этот «Форд» 1987 года больше никогда и никуда меня не повезет, и решил, что эта ситуация тоже служит какой-то особой цели. Я использовал эту машину в качестве убежища, и теперь я решил оставить весь свой эмоциональный хлам в ней. Сквозь слезы и нервную дрожь я начал отрывать и разносить в хлам все, что не было как следует привинчено, и чем сильнее становилась дрожь, тем яростнее я громил приборную панель. Потом я начал колотить спидометр через зазоры в руле. Порвал брючину джинсов, она зацепилась за рычаг переключения передач. Потом отодрал логотип «Bronco»[28] вместе с дверцей бардачка. Я хотел оставить себе хоть какой-нибудь чертов сувенир.

Сейчас, в тишине и в раздолбанной машине, я понимал: «Вот что такое лишиться абсолютно всего».

В то утро я остался без работы и денег. Это я бы мог пережить. Но сейчас у меня не было ни денег, ни работы, ни компьютера, ни тачки. Эти вещи были для меня тем смазочным веществом, как синовиальная жидкость в суставе, которая не позволяет костям истираться; в конечном итоге они помогали мне жить и работать. Сейчас у меня не было ничего, и я был просто кучей костей. Уже три недели я чист. У меня не было ничего с собой, что бы помогло спасти ситуацию, в которой я оказался. Обычно, те, кто лечатся от зависимостей, примерно в середине процесса лечения должны составить список тех вещей, которые могут навредить или отсрочить выздоровление. И обычно этого момента все они пытаются избежать. Я знал абсолютно все о том, как находить силы и веру в состоянии ужаса, одиночества и ощущения бесконечного дна. Поэтому, как только мы видим боль, то бежим в противоположном направлении.

Сидя в машине на обочине дороги я закричал: «Отец! Как ты смог? Как у тебя получилось? Ты приехал в эту страну, абсолютно не зная английского. Ты построил бизнес на пустом месте, ты содержал новую семью, пока старая осталась не у дел и только и желала, чтоб ты разорился. Как ты это сделал?»

Тишина.

Наконец он сказал: «В каждом дне есть определенная точка, особенно в начале, когда каждая непроданная вещь равнялась каждому неоплаченному счету. Я терял продажи каждый день. Одну в день. Я ужасно говорил на английском. И то, чем я мог заплатить за аренду, было в чьих-то других руках, в руках клиента, которого я видел чуть ранее. Смог ли я позвонить ему в девять вечера, нервно кусая ногти? Нет. Мне пришлось сдаться. Я из того времени, когда была война, а на столе не было нормальной еды. Я был таким. Разбитым, в отчаянии. Но я научился верить в то, что однажды будет лучше. И какой у меня тогда был выбор? Какой у тебя есть сейчас?»

– Да.

– А теперь, – сказал он, как опытный тренер, настраивающий своего бойца, которому Майк Тайсон откусил ухо и надрал задницу, – теперь тебе нужно собраться и сделать то, что поможет. Прямо сейчас. У тебя есть кот, ты нужен ему. Поднимайся и делай свое дело!

И я решился.

Пока я ехал в такси, то избавлялся от остатков негативных мыслей и гнева. Еще утром джинсы были образцом фешн-индустрии с дырой на коленке. Днем в один миг они превратились в шикарную юбку с разрезом – таким выразительным, что можно было увидеть, какого цвета на мне боксеры. Придется распрощаться с мыслью спрятать мое знамя чудака – оно настойчиво вылезало, все в пятнах от пота, хотя его и не приглашали. Я ехал в такси на заднем сидении и твердил мантру, молитву о спокойствии: «Всевышний, дай мне силы принять все то, что я не могу изменить, изменить то, что могу и дай мудрости, чтобы отличить одно от другого». В какой-то момент я осознал, что давлю на воображаемую педаль газа и разгоняюсь до невероятной скорости, смертельно опасной скорости. Яне привыкбыть пассажиром. Но я узнал на наших встречах анонимных наркоманов и алкоголиков, что каждый зависимый, управляющий автомобилем, рано или поздно направит его в стену или дерево. Или раздолбает его.

Когда я, наконец, добралсядо дома клиентов, мне было нереально страшно. Одно дело, когда ты приходишь в дом и работаешь с кошкой, как сотрудник приюта. Ты понимаешь, что если твои действия ухудшат поведение животного, то кота вернут в приют, и там ты сможешь о нем заботиться, воспитывать и подготовить для нового дома. И совсем другое, когда ты не сотрудник приюта. Я им не был. Теперь никаких гарантий. Если я совершу ошибку, то кошка, скорее всего, отправится в приют, но там никто ей заниматься не будет, и она умрет. Можно добавить к этому факту, что после неудачной консультации мне придется отбросить свою гордыню, отдать преимущество новичку и пойти на работу на следующий день, но уже в более печальном состоянии. Неудачная консультация навредит репутации еще неокрепшего нового бизнеса, люди начнут болтать невесть что. Я не смогу платить за аренду дома или кормить Бенни и Велюрию. Или себя.

Я как будто бы сказал себе: я наложил в штаны.

Меня как будто разодрали на части, а какая-то черная маслянистая жидкость стекала по одежде и оставляла полосы, а потом бы я увидел, когда пришел домой, что такие же полосы есть у меня и на лице. Я глубоко вздохнул и понял, что все мои попытки распределить силы были смешными и никчемными, и я снова начал молиться, но с добавлением слов о возможности менять каждый день: «Всевышний, дай мне сил и терпения, сделай так, чтоб я помог Смоки, Донне и их семье». Потом я выдохнул и позвонил в дверь.

– Его зовут Смоки, – начала Донна, когда я усаживался, – но последние несколько дней мы называем его Ходячая Проблема.

– Да, я понимаю, – ответил я. – Поэтому я и здесь. – Глубокий вдох. – Обычно я сначала прошу клиентов рассказать о том, в чем дело, что происходит.

Я соврал. Надеялся, что она не скажет мне, что все описала по электронной почте, потому что оставил распечатку в раздолбанном форде.

– Он неожиданно стал таким агрессивным, – сказала она хриплым от волнения голосом. – Он никогда таким не был. А сейчас он просто нападает на всех подряд без причины. А он же такой большой! Страшно.

– Насколько большой?

– Восемнадцать фунтов.

Конечно, думал я… Ты не дал мне кота, который писает на все подряд. Именно сегодня. Ты предложил мне что-то более грандиозное! Обидно, но я готов к битве.

Смоки, по рассказу Донны, был очень похож на Бенни, хотя и в несколько другом контексте. Это была первая хорошая новость за день. Чем больше перемен происходило в семье, тем более непредсказуемым становился кот. Сначала они переехали в новый дом, потом начала расти семья. У Донны было четверо детей: два полугодовалых близнеца, и два ребенка постарше – трех и шести лет. Когда что-нибудь происходило, Смоки переставал быть любимым котиком Донны и ее мужа (они взяли Смоки еще котенком), и становился ужасным созданием по имени «Исчадие ада» – по крайней мере, по словам родственников, друзей и соседей.

А потом случилось ужасное. Смоки никогда не поднимал руку (читай – лапу) на Донну, ее мужа или детей; только на посторонних Смоки мог сорваться и набросится с когтями.

– Обычно он лежит наверху у лестницы, – сказала Донна, когда, наконец, мы начали обход дома. Он возлежал на середине лестничной площадки, роскошной, как фильме «Унесенные ветром», – красивый и грозный кот с зелеными глазами. Он смотрел на меня и нервно подрагивал.

И хотя энергетика Смоки буквально заставила похолодеть меня от страха (возникло ощущение, что на меня собираются напасть), я держался довольно уверенно и понимал, что нахожусь на кошачьей территории. И он понял это и выпустил когти. Я поднялся, встал рядом с ним и мягко сказал: «Смоки, привет!» Такой интонации я добивался несколько лет, и я знал, что кошачьи сердца тают от нее. Одной из обязанностей кошачьего «детектива» является исследование диапазона собственного голоса. Так можно найти идеальную интонацию и звук для конкретного кота, ту исходную точку, с которого начнется диалог. Эту технику я обычно использовал, когда мне нужно было наладить контакт с одичавшим животным, с которыми физический контакт первое время невозможен.

Смоки пристально смотрел на меня, я на мгновение задержал дыхание. Решил действовать по-другому. Я подумал, что подходить напрямую к нему было бы ошибкой, он мог бы воспринять такой мой шаг как наступление, не оставляющее путей отступления. Поэтому я встал около перил и снова произнес: «Эй, Смоки, дружок…»

И Смоки буквально взлетел с того места, где лежал, и бросился прямо мне в голову. Донна была права, он весил восемнадцать фунтов, все эти восемнадцать фунтов сплошных мышц полетели в меня. Когда он попал мне в лицо, мне показалось, что я получил удар кулаком. Кулак с когтями. И зубами.

Я был на удивление спокоен, хотя было ощущение, что меня били – и серьезно. Пока эта битва медленно разворачивалась. Донна кричала невнятным, но удивительно резким голосом где-то в отдалении, а я осознал в этот момент, что если в меня кто-нибудь когда-нибудь будет стрелять в упор, то я выдержу и даже останусь в сознании, чтобы наложить себе жгут. Медленно я повернулся к лестнице, чтобы выждать время и вытащить его когти из кожи на моей голове (практически у всех агрессивных котов очень острые когти, потому что люди боятся таких животных и и не могут подойти близко, чтобы остричь им когти). При этом кот превратился в настоящего вампира: справиться с его когтями было не так трудно, как разжать ему челюсти и заставить его отпустить мою шею. Я взял его за шкирку и нагнул так, будто он мой партнер в танго. Я хотел, чтобы он оказался в беззащитном положении, то есть спиной к полу, так он инстинктивно ослабит схватку и увидит, что может упасть. Диссоциативная фуга[29] завершилась, и кот снова оказался в своей шкуре и вместо того, чтобы бороться, расцепил зубы и убежал. Направился он прямо к тому месту, где и сидел до нашей стычки.

Как только буря миновала, а я стоял на коленях и поливал кровью мраморный пол Донны, напряжение ушло. Я имею в виду, что пока этот обувной террорист[30] прятался в кладовке, я чувствовал себя в безопасности и думал, что этот эпизод – последний штрих в картине, описывающей последние несколько несчастливых дней в моей жизни. Теперь я понимал Смоки больше, чем несколько мгновений назад, когда мучился от осознания своей профнепригодности и одновременно пытался наладить контакт с ужасно агрессивным и пугающим котом. И он показал, без тени сомнения, кто здесь главный.

– Видите? Вот что происходит! – сказала Донна, вытирая меня влажным полотенцем. – Никто не чувствует себя в безопасности в этом доме!

Она начала учащенно дышать, глядя на тот урон, который нанес мне кот. Я сказал ей, что все нормально, но это шло как-то не совсем от меня. Было как-то не совсем важно, что я не спешил останавливать кровь и умываться. Атмосфера в комнате была мне знакомой: у хозяев просыпаются и обрушиваются лавиной на всех присутствующих жуткие страхи по поводу их питомцев. Но я пережил несколько подобных катастроф и знал, что нужно делать. Уйти из комнаты и искать что-то положительное в случившемся. Иначе Смоки ждала та же участь, как и других, похожих на него котов.

Меньше всего меня волновало, что я истекал кровью. И я старался не вспоминать о том, что вся моя дальнейшая жизнь зависит от этой консультации. Я работал со Смоки, котом, личностью проблемной, и я даже знал, что с ним делать. Я работал с Донной, с ее слезливым состоянием и стрессом. Это было то, с чем я мог справиться. Я не задавал себе вопросов о своей компетентности. Просто одно было связано с другим, все мы находились в уязвимом состоянии, и это было естественно. И я ощущал, что даже несмотря на мой ужасно потрепанный вид, я работаю в своем доме на колесах.

– Так, – сказал я, выходя из ванной. Там я привел себя в более или менее нормальный вид; вокруг шеи, головы и даже плеча было обмотано полотенце, как будто я стал жертвой крайне неудачного бритья. – Очевидно, что он охраняет что-то наверху. – Я улыбнулся, как бы показывая Донне, что такое происходит со мной почти каждый день (хотя это не так) и что со мной все в порядке (такого тоже не было, даже близко). – Давайте поднимемся наверх и поищем.

Мы поднялись по лестнице. На этот раз я вообще не стал обдумывать свои действия и решил игнорировать Смоки. Я просто думал, о чем мне говорить с хозяйкой, когда мы будем проходить мимо кота, так, чтобы он слышал спокойствие в тембре моего голоса. Естественно, я позволил Донне идти впереди, чтобы минимизировать волнение кота по поводу вторжения незнакомца на его территорию. Из разговора стало понятно, что так невменяемо вести себя кот начал после появления близнецов. И когда я увидел, что их комната расположена справа от лестничной площадки, все встало на свои места. Мы все знаем, что в природе кошек заложено понятие охраны своей территории. Когда в доме появились новые дети, Смоки воспринял их как экстремально важные компоненты жизни, и он решил охранять именно эту территорию. Его план сработал. Чужаки обходили его место. Обычное его беспокойство за свои границы в сочетании с необходимостью охранять нечто важное дало перегруз, и он больше не мог сдерживать себя.

Я решил начать с объяснения, чтолюбаякомната в доме важная. Может быть, сейчас это звучит нелогично, но тогда я думал, что если все комнаты будут иметь одинаковое значение, то, возможно, эта его крепость останется незащищенной, и ему придется ослабить хватку и даже сдаться.

Мы взяли детское одеяльце и протерли им все на лестничной площадке. Я перенес кресло-качалку в гостиную, и Донна перебралась туда с малышами. Какое-то время ей нужно было нянчиться с детьми именно в гостиной. Обычно они кормили Смоки наверху, но мы решили перенести еду вниз, и все его игрушки отправились туда же. В конце концов Смоки скажет: «Ага, вот моя еда и вода. М-м-м, и запахи малышей тоже здесь. Горшок с моим запахом тоже здесь. Здорово, и это мое! Все мое, мне теперь не придется защищать свой Аламо!» Когда мы все сделали, то увидели, как кот изменился на глазах: расслабился и смягчился. Он стал совсем другим котом.

Когда я пришел домой, я посмотрел на себя в зеркало и расслабился: теперь у меня было нечто, что я мог оставить после себя. У меня была кровать, чтобы там спать, дверной замок, чтобы его закрывать, и окно, чтобы я смотрел на восхитительное здание Флаэтрон-билдинг. Я пережил невероятные мгновения в тот день, был трезвым и был благодарен за все – даже за кровоточащие и пульсирующие «сувениры». Благодарность была новым для меня чувством; я благодарил за свой опыт, или, точнее, за те ощущения, которые получил за два дня. Мне было больно, но я не делал из боли страданий. Смоки не только наградил меня шрамами, которые не сходили несколько лет, но и преподал мне бесценный урок того, как совладать с неуловимой, зловещей, и, безусловно, непонятной энергией. Он научил меня тому, как общаться с такими, как Донна, людьми. Этот урок никто из нас не забудет. Ты можешь быть кошачьим богом, но это не значит ничего в конечном итоге, если ты не относишься с такой же симпатией к людям. Без их вовлеченности в процесс ты просто кошачий бог, окруженный мертвыми или сошедшими с ума кошками.

В конце концов, этот день был хорошим. Вот так!

А в это время Бенни делал все возможное, чтобы по максимуму усложнить мне жизнь.

После того, как я сказал Бет, что бросил принимать наркотики, она перестала со мной разговаривать. Её желание напиться было такое же сильное, как мое – протрезветь, и это ее выводило из себя. Обычно друзья воспринимают такие перемены с долей обиды: их обижает не то, что ты отвернулся от них, а то, что теперь ты, скорее всего, считаешь их какими-то не такими, больными. И именно это заставляет бросаться на людей. Когда один из моих дружков год назад начал читать «12 шагов избавления от зависимости», я открыто издевался над ним и называл «Ребенком Бога» (есть такое религиозное движение) и трусом. И эта его выходка возвела стену между нами. И как загнанные в угол дикие кошки, мы начали жестокую борьбу. А теперь это же произошло и с Бет.

Я знал, чтобы вылечиться, мне нужно было разорвать с ней дружбу, и лучше бы раньше, чем пыль осядет и мы помиримся. Жить среди обломков – вредно для здоровья. Кроме того, Бет владела большей частью нашей квартиры, а я из практических соображений (просто пытался избежать грандиозного скандала) остался в своей комнате. Через месяц я уже не мог это выносить, да и кошки тоже, – я позвонил риелтору.

– Вам нравится эта квартира? – спросила она меня, показывая одно место.

Слишком большая, – думал я. Это была квартира с двумя спальнями, где у меня мог бы быть собственный офис, большая спальня, большая гостиная и столовая. – Мне здесь страшно некомфортно.

– Вид на горы, отличная цена, – сказала Джен. – Он возьмет ее.

Мне нужно было только документы подписать. И все.

К слову, мебели у меня практически не было, и я, можно сказать, гордился своим спартанским существованием: в роду у меня были цыгане, поэтому я знал, как поместить весь свой скарб в одну машину. Свой бесполезный и старый диванчик я оставил на старой квартире. Кушетка принадлежала Бет. Телевизора у меня тоже не было. А поскольку я не принимал теперь никакую дрянь, денег у меня стало больше, и поэтому я решил потратиться. «Trips to Target» предлагали такие штуковины, о которых я и не слышал никогда: например, забавная серебряная посуда, держатели для зубных щеток, вантуз. Естественно, у кошек было все, в чем они нуждались. Я все никак не мог найти сковороду. Мой отец, видимо почувствовавший мою беспомощность, предложил помочь. Мы поехали с ним на распродажу и купили за 400 долларов мебельный гарнитур. Самой удачной покупкой была крутая двуспальная кровать. И при всем при этом, за полгода я так и не решился украсить стены, такие ослепительно белые, что если на них долго смотреть, голова заболит. Думаю, так было потому, что живя здесь, я будто бы совершал какое-то преступление. Это примерно так же, как твоя девушка выделяет тебе целый ящик для одежды, куда обычно ты не кладешь ничего, кроме пары носков. Я просто не мог позволить себе пустить здесь корни, и сказать, что это место – мой дом.

Медленно, но верно, даже несмотря на ощущение дискомфорта, я попривык к новому месту. Бенни же даже не пытался ни к чему привыкать, не выражал вообще никакого интереса. А зачем привыкать, если ты не знаешь, что делать с миром сегодня, да и завтра он изменится кардинально? Это именно то, о чем знает каждый, кто живет вместе с кошками – коты любят стабильность. Если они однажды увидели правильный порядок вещей и событий, то все изменения будут действовать на них угнетающе.

Но если все кошки – создания привычки, то Бенни был существом абсолютной стойкости.

Он показал, что ему неуютно на новом месте, сразу же после переезда: выбрал три определенных места и ходил туда в туалет. Я сказал себе, что все нормально, потому что знал, как исправить это.

Первое – нельзя было паниковать, потому что излишнее волнение могло усугубить проблему. (Это первая ошибка, которую люди совершают в подобных ситуациях: кошки дуют, а люди исходят на г…, хм, понятно.) После того как сам успокоился, я расставил лотки в тех трех местах, которые выбрал Бенни. Смысл этого заключается в том, что когда мы расставляем много лотков, кот, который ходит в туалет, куда не надо, теперь будет делать свои дела в лотки: «Так, хорошо. Запах мой. Место мое. Что дальше?» А потом постепенно нужно передвигать все горшки в одно место, которое мы нашли подходящим для этого.

В общем, я поставил три лотка в те места, куда писал Бенни. Вместо того чтобы заставлять его делать то, что я хочу, я выбрал довольно компромиссный вариант. Я знал, что Бенни обязательно захочет пометить свою территорию. Эти лотки расположились бы прямо посередине моего пространства, на дороге, и был момент, что я заныл, как ребенок: все, что делаю сейчас для него, – насильственно и неудобно. Но потом я сказал себе: «Хорошо, я поставлю горшки там, где нужно. И дам ему неделю. Ни дня больше». И мой план сработал. Через день Бенни опять стал писать в горшок.

Конечно, общаясь с Бенни, я должен был привыкнуть к тому, что любой мой успех мог быть разгромлен. Через пару дней я передвинул два лотка на пару футов ближе к третьему, где Бенни по идее и должен был ходить в туалет. Но кот опять начал везде писать. Целыми днями я думал: «Что? Почему? Да что это, черт возьми, происходит?» – и все рылся и рылся в моем внутреннем справочнике по воспитанию кошек. И не находил ответа. При этом я постепенно пришел к пониманию сути проблемы – отодвинул горшки слишком далеко от первоначального места.

Когда Бенни увидел, что лоток расположился в трех футах от того места, где он стоял накануне, то он потерялся и разозлился. Три фута – нормальное расстояние для большинства кошек, но для Бенни оно абсолютно неприемлемо, поэтому он и начал писать в старом месте. Этот трюк помог обнаружить его отношение к «искусственно созданным препятствиям» и его поведение в этом процессе.

Методика искусственно созданных препятствий в этот период времени стала для меня основным инструментом работы с животными: я начал искать точки, где комфорт и спокойствие меняются на преодолимые препятствия. Представьте ребенка, который просто трогает воду большими пальцами ног вместо того, чтобы нырнуть, или снимает тренировочные колеса со своего велосипеда, или сбрасывает одеяльце и вынимает соску изо рта. Если вы пытаетесь изменить поведение кота, то просто взять и откинуть его чувства – мера непродуктивная. Эффект будет такой же, как если его кинуть в ванную с ледяной водой. Что кот захочет сделать? Естественно, выбраться из нее. Так и Бенни начал сопротивляться, когда потерял чувство безопасности, когда я слишком далеко отодвинул лоток. Поэтому наша задача – каждый день просить кошку понемногу меняться, и через несколько дней она сама преодолеет препятствие. А дальше появится новое искусственное препятствие. И мы начнем заново убеждать ее маленькими шажками идти к цели, чтобы получить огромный приз на той стороне страха. В нашем случае я решил передвигать лоток всего лишь на пару дюймов, и Бенни приспособился. Шесть дюймов – хорошо, фут – непреодолимое препятствие. Так и случилось у нас с Бенни. После осознания, что для Бенни фут – это много, я расслабился, и в течение трех недель по всей нашей квартире были расставлены горшки, а я передвигал их на дюйм, пока он спал. Я напоминал себе Санта-Клауса, только не с мешком и носками, а с кошачьими лотками. В конце концов, все лотки сконцентрировались в одном месте – там, где я и хотел.

Пока мы разбирались с лотками, Бенни начал давить на Велюрию. Кошки расцветают в своих владениях. Бенни был тем, кем он был, и, казалось, что ему нужно самоутвердиться, вновь самоутвердиться. Я думаю, он хотел расширить свою территорию за счет пространства за закрытыми дверями и за счет других котов. В данном случае досталось Велюрии: он указывал ей, где сидеть, стоять, лежать, даже в какое время и каким образом это делать. Новая квартира – его шанс, и он не собирался этот шанс упускать. Велюрия была не слабой, а просто пугливой, поэтому она всегда убегала и искала место, где Бенни не найдет ее. Но обычно для нее это плохо заканчивалось. Это было нехорошо. Более того, таким поведением Велюрия себе только вредила: кот, который убегает и создает много шума, превращается в большую пищащую игрушку. Это она и сделала, и стала объектом для погони. Когда она спала со мной на кровати под одеялом – а она очень любила так спать – Бенни мог несколько раз пройтись по кровати и наступить на Велюрию. Кошка пищала, и начиналось светопреставление. Дело дошло до того, что ему вообще перестало нравиться, что она спит на кровати, и он начал не только наступать на нее и ходить по ней, но и сгонять с места.

– Так, ребята, – я, наконец, решил провести беседу с ними, и, конечно же, с собой, – «МЫ» будем жить вместе продолжительное время, и нам нужно понять друг друга. Я не дам ни одному из вас сдаться. Будем трудиться вместе.

На мордах у них читалось сомнение.

Мне вообще не хотелось придумывать кардинальное решение проблемы. Метод обмена местами (читай, комнатами) не подходил, это значило, что двери должны быть постоянно закрыты, а в этом случае меня настигла бы кара Бенни. И я подумал, что лучше решать проблему в большой открытой «поведенческой лаборатории». В таком помещении не должно быть внешних факторов: соседей, других котов, посетителей. Но вопрос был в другом: как мне в итоге уравнять Бенни и Велюрию, в то же время не задев самолюбие кота?

Наблюдая за Бенни и Велюрией, я создал концепцию «Живущий на дереве и живущий в кустах». Я узнал, что Велюрия чувствует себя спокойнее где-нибудь наверху, если, конечно, она не напугана. Она обычно прыгает на дверь, и сидя там, обозревает окрестности в поисках еще более высокого предмета, как Тарзан, который выбирает подходящую лиану. Бенни же чувствует себя лучше, когда все его четыре лапы находятся на полу. Видимо, его выгнали из кошачьей школы как раз перед началом занятий по прыжкам. Потом я приплюсовал его травму таза, и понял, что у котов есть свои естественные причины находиться на полу или предпочитать другие места.

Я сразу вспомнил, как ведут себя большие кошки. Львы и их ближайшие сородичи припадают к земле, когда передвигаются, и стараются держаться около кустов. Иногда они могут съесть добычу там, где ее поймали, где-нибудь посередине долины. Эти кошки предпочитают находиться ближе к земле, следовательно, их можно отнести к категории проживающих в кустах. Другие сородичи львов, например леопарды, убивают добычу на земле, но чтобы съесть ее, тащат на дерево, так они избавляются от назойливых гиен и прочих падальщиков. Они едят, спят и обозревают свои территории, сидя на дереве. Исходя из этого, леопардов можно назвать древесными жителями.

Конечно, чтобы перенести поведение диких кошачьих на домашних животных, нужно обладать определенной долей воображения. Но в конечном итоге у меня в руках оказался новый инструмент, используя который, я мог делить котов и кошек по категориям, понимать суть проблем и решать их, основываясь на потребностях каждой. Но круче всего было то, что эта концепция позволяла определять тип животного, не лишая питомцев индивидуальности. В случае с моими котами понимание того, что Велюрия – древесный житель, а Бенни – житель кустарников, я не только смог создать им идеальную среду, где они могли бы спокойно жить, но и увеличил их личное пространство в два раза.

Я взял несколько кошачьих подоконников (такие специальные приспособления, которые крепятся к оконным подоконникам, окнам и другим поверхностям), полки и ничем не примечательные этажерки (где обычно хранятся книги, статуэтки и всякий разный хлам) и создал нечто грандиозное. Представьте: до этого у котов была одна грязная узкая дорожка, на которой они не могли разойтись, а теперь у них появилась многорядная суперавтострада.

Бенни и Велюрия, если хотели, могли вообще не пересекаться. Если вы решили использовать систему разделения времени для котов, то не важно, как много животных у вас, в этой системе могут ужиться все коты. Велюрия была в безопасности, и у обоих было свое пространство, где они могли спокойно передвигаться, и еще они могли гулять по всему дому. Я решил не разделять их, и со временем Бенни перестал нервничать и позволил Велюрии быть.

Одной из главных причин,почему я не стал профессионалом раньше, в тот продолжительный отрезок времени, когда размышлял об уходе из приюта, было отсутствие различных статусных букв после фамилии (ну и еще тот факт, что попросту был непригоден в тот момент). Я не мог написать: Джексон Гэлакси, д. в. м. (доктор ветеринарной медицины) или член какой-нибудь американской ассоциации по изучению поведения животных: котов, кошек, собак. Я не учился специально своему делу, и я боялся выходить в огромный мир, боялся, что меня будут считать выскочкой и даже осудят.

Но хуже было то, что я не соглашался и иногда очень яростно не соглашался с теми людьми, которые после своих фамилий эти самые буквы ставили. Помнится, самый первый мой протест случился, когда я присутствовал на стандартной процедуре по удалению когтей, так называемой процедуре онихэктомии, когда отсекается фаланга пальца с когтем. Для меня было абсолютно понятно, что результат этой процедуры для тела и души кошки ужасен. И не важно, какие научные исследования я прочитал по проведению этой операции, и с какими ветеринарами и кошачьими психологами консультировался.

Я мог определить по тому, как кошка ходит по полу, есть у нее когти или нет. Ее поступь кажется неестественной. Я стал замечать, что больше всего проблем с лотком возникает у кошек с удаленными когтями. Кроме того, росло число неудачных операций. Меня злили и те врачи, которые предлагали тендонэктомию, убеждали хозяев животных, что она более гуманна. Я считаю, что суть одна. Во время тендонэктомии рассекается часть сухожилия, при помощи которого кошка выпускает когти. Бедные несчастные ребята ходят по комнате и не могут выпустить когти, чтобы почистить и поточить их. А все специалисты-профессионалы, к которым я обращался за советами, отвечали мне – довольно самоуверенно и сердито, – что нет научных исследований, которые доказывают мою точку зрения. Еще они говорили, что я не могу рассуждать на эту тему, потому что у меня нет соответствующего образования. Но я рад сообщить, что сейчас операции по удалению когтей запрещены в 22 странах, а в некоторых за проведение таких процедур сажают в тюрьму, в том числе и в некоторых американских штатах. Но все же по всему миру еще полно ветеринаров и заводчиков кошек, которые не считают онихэктомию чем-то ужасным.

Сейчас, когда прошло уже пятнадцать лет с тех пор, я осознал, что отношусь к другому поколению специалистов, работающих с животными. Я пришел в профессию из абсолютно другой сферы деятельности, и привнес нечто новое. В то же самое время я чувствовал себя обманщиком, мне казалось, что я занимаю чье-то место, и делаю это так свободно и открыто, что иногда мне казалось, что в любой момент меня поймают. И это ощущение пугало и будоражило одновременно.

В Денвере я посетил семинар одного известного специалиста, занимающегося изучением поведенческих особенностей кошек, и после лекции я направился прямиком к исследовательнице, утешая себя тем, что наконец-то я не один в своем мнении. Я хотел пообщаться с ней не на тему того, что мне делать, чтобы стать хорошим специалистом, а поговорить с ней о кошках. Примерно такие же чувства я испытывал, когда пришел на встречу участников программы «12 шагов к избавлению от зависимости» и познакомился там с одним музыкантом, с которым потом мы обсуждали альбомы «Pet Sounds»[31] и «Sgt.Pepper’s lonely hearts Club band».[32] Это был невероятный трехчасовой разговорный оргазм.

– Здравствуйте, – сказал я с блеском в глазах. – Я собираюсь работать в этой сфере, и мне бы хотелось с Вами поговорить. – Я продолжал говорить, а сам в этот момент думал: «Боже, она не сказала мне ни слова, а мне надо показать ей, что я умный, а ее молчание очень напрягает». И пока я говорил, у нее менялось выражение лица с Конечно-я-буду-рада-подписать-ваш-экземпляр-книги до Что-за-муха-плавает-у-меня-в-супе?

– И я бы хотел предположить… – я замолчал, потому что с каменной стеной разговаривать не хочется.

– Вы не можете взять и просто так решить, что вам подходит эта профессия, – наконец произнесла она таким ледяным тоном, что если бы можно было замораживать словами, то я бы точно замерз. И она повернулась ко мне спиной и продолжила разговор с кем-то еще.

Я не знаю, была ли она напугана моим внешним видом – в море свитеров-безрукавок и в очках в роговой оправе, – или же она подумала, что я хочу что-то украсть, но через неделю после семинара кто-то прислал мне ссылку на ее веб-сайт, где было написано: ВСЯКИЙ может назвать себя кошачьим бихевиористом. БУДТЕ ОСТОРОЖНЫ!

Я позволил ей перезарядить двустволку страхом и сомнениями. И с этого момента я не называл себя кошачьим бихевиористом. Я не хотел, чтобы она разозлилась на меня и в конечном итоге «раскрыла» меня, сообщив всем, что я самозванец. И начал называть себя консультантом по работе с кошачьим поведением. Потом я придумал еще много имен, но чаще использовал «Кошатник», или «Кошачий папочка», или «переводчик с кошачьего», или «кошачий психотерапевт». Называя себя именно так, я пытался заглушить ту часть меня, которая услышала ту исследовательницу тогда и верила, что для работы в этой сфере у меня нет никакой квалификации.

Недостаточно было быть чувствующим человеком или много знать о кошках, чтобы понимать их на глубинном уровне. Я начал прикрывать татуировки, когда приходил в очередной дом, вытаскивал серьги из ушей. Я сказал сам себе тогда: «Я хочу, чтоб клиенты обращали внимание на мою работу с их котами, а не на мой внешний вид». Но на самом деле имелось в виду другое: «Я не хочу, чтобы мои клиенты видели, что я не знаю важных понятий, которые знать нужно для этой работы».

Когда я был очень молод, то часто ходил с отцом к нему на работу и с благоговением смотрел, как он умудрялся со своим ужасным знанием английского впаривать покупателям очередную фигню. На стене рядом с его столом, оббитой панелями темного дерева, как было везде в 1970-е, висела табличка. Она была сделана из топляка, который попадался в большом количестве на побережье от Кони-Айленда до Атлантик-Сити. На ней было вырезано лицо бродяги, а я рядом слова: «Мореплаванье – как бритье: если не делаешь этого каждый день, то ты бомж!»

Мой отец всегда говорил, что пока счастлив я, счастлив и он. Но сейчас, в первые дни работы, когда я впервые на моей памяти был чистым и трезвым, абсолютно вне зоны комфорта, я вновь превратился в ребенка, который ждет одобрения отца; и я чувствовал себя так же, когда стоял напротив этой таблички. Я представлял, что он знал и понимал меня сейчас: я слишком долго спал и не мог представить себя в качестве специалиста-профессионала.

Проблемой или прозрением – это как посмотреть – была эта фантазия, но я понял, что потратил целую жизнь, которую уже не вернешь, не переиграешь, и ничего из нее не сотрешь. Когда летом после окончания второго класса средней школы я работал у отца, началось противостояние. Я был неисправимым человекоугодником, я хотел, чтобы мой отец был доволен мной, но в то же время моя странность и неординарность уже тогда вырывалась наружу. Этим летом я проколол ухо. Естественно, сделала это моя первая девушка: английская булавка и лед – нестандартный набор.

– Черт возьми, что ты сделал с собой? – спросил отец, как только глянул на меня.

– Ну а ты что думаешь?

– Ладно, только с этим в ухе ты работать не будешь.

Итак, утром я вытаскивал серьгу из уха, когда уходил на обед, вновь вдевал, потом опять вынимал, и вдевал вечером, после работы. У меня постоянно шла кровь из уха. Сейчас мне кажется странным, почему мой отец мог смотреть, как по шее у меня течет кровь, и оставаться абсолютно спокойным, но считал глупым ношение золотой запонки в ухе.

В ту пору меня это мало заботило – не прошло и недели, я как сделал серьгу из деталей игрушечной машинки. А сейчас с одной стороны на меня давят предпринимательские идеи отца, с другой – пренебрежение знаменитого бихевиориста, и с третьей – мое ничто и недостающие буквы после фамилии. Я не знал, что делать.

Но в мою жизнь вошла Джин Хофви. После фамилии у нее стояли буквы. Она поддержала меня, помогла поверить в то, что все будет хорошо.

Думаю, единственный способ объяснить, как клонопин утвердился в моей жизни, – это рассказать историю моего падения, которое произошло сразу после того как, я со своей девушкой переехал в Боулдер.

Согласно продуманному плану, я начал давать концерты почти сразу же после прибытия в Боулдер. Я был счастливчиком: регулярно играл в нескольких клубах, что позволяло мне придерживаться своей задумки. В социальном отношении все было идеально: я переехал в новое место и сразу же нашел группу людей, которые полюбили мою музыку и, как результат, хотели общаться со мной. Я общался с разными людьми, чаще с теми, кто «растворялся в дыму» (курил всякую дрянь).

А потом появился Дэн, он работал со мной в кофейне. Он только что переехал из Лос-Анджелеса без всякой причины. Звоночек номер один. Его папа, как рассказал Дэн, занимался музыкальным бизнесом, а он сам (Дэн), басист, жил на свой авторский гонорар за крутую песню, которую он написал для какой-то двуххитовой чудаковатой группы. Естественно, я пришел в восторг, когда он сказал, что хочет создать группу со мной. Он хотел записать демоверсии моих песен и отправить их своим знакомым в Лос-Анджелес, чтобы они потом подписали со мной контракт. Поначалу звезды совпали, и поскольку я знал, что это значит для меня, я поставил пластинку на старой волшебной «Мотороле».

Мы начали работать над демо. Как только я уходил с работы, мы с Дэном шли в студию (мою спальню) и записывали песни на мой паршивый кассетный магнитофон, и очень быстро я узнал, что Дэн был ужасным басистом и еще худшим певцом. Единственное, что у Дэна хорошо получалось, так это, по-видимому, говорить мне, что делать, или, как он сформулировал,направлятьменя. Поэтому конечно же я делал то, что он мне говорил, в том числе и самостоятельно играл на басу, а также на любом другой проклятой вещи в демо. И наше сотрудничество продолжалось несколько месяцев.

Наконец, однажды он позвонил в кофейню утром прямо во время «часа пик». Тот, кто отвечал по телефону, казалось, злился, что не сбросил звонок, в итоге разговор был окончен посредством бросания трубки в металлическую мойку.

– Знаешь, что? – спросил он.

– Чувак, передо мной сейчас недовольная толпа из двадцати человек. Ты что хотел?

– Мои ребята из Лос-Анджелеса звонили, им понравилось демо, они хотят еще!

И я начал – это так неловко – бегать по кофейне и напевать мелодию из сериала «Джефферсоны».[33] Помните, «Мы двигаемся дальше»?

Итак, мы начали работу над другой демоверсией. Первая, состоящая из трех песен, писалась несколько месяцев, потому что я кропотливо программировал драм-машины и играл все остальные части снова и снова, пока они не получились на просто «отлично». Мне не особо нравилось проигрывать снова и снова, но я слепо следовал советам того, кто знал, что нужно делать. Мы снова начали записывать.

И все это время я не осознавал, что мало-помалу Дэн разрушает мою жизнь. Сначала это было незаметно, но он был вампиром замедленного действия. Слишком просто сказать, что Дэн был попрошайкой, у него былталант. Казалось, что все, кто встречался ему на пути, особенно женщины, буквально заводились и фигурально цеплялись к нему. Не то что он был похож на Адониса с идеальным телом, он был приятным, но быдловатым, он носил грязные вонючие рубашки, которые все время задирались и демонстрировали его живот и задницу. Но он мог продать лед эскимосам. Он убеждал девушек, что он – сам Валентино (который дизайнер), да что уж говорить, он меня убедил, что музыкант. В основе его яркости и блеска, как и у прочих жуликов, лежала непоколебимая уверенность в себе и навыки манипуляции. Он был потрясающим обманщиком. До этого я никогда не встречал, и надеюсь, никогда больше не встречусь с кем-то подобным, кто сможет так же, как он, искусно врать, глядя в глаза. Это было изумительно. Правда, я думал, что у меня есть иммунитет к его лжи – скорее всего, такую же ошибку совершили и остальные.

Через какое-то время он переехал ко мне и к моей девушке. Блестящая идея, не правда ли? Он даже пытался соблазнить мою подружку. Ну, или мне так казалось в тот момент. Я все думал – как он мог так делать, не имея никаких чувств? Неутомимый Дэн также пытался соблазнить нашу барабанщицу, да так настойчиво, что она стала приходить на репетицию пьяной, чтоб пережить ее. Но он был непостоянным, а еще его можно сравнить с бомбой замедленного действия. И в итоге он взорвался. Ушел со скандалом. Дыры в стенах. Разбитые окна, звонки от соседей и утаскивание в наручниках. Его ярость испугала меня до чертиков (впрочем, так было всегда: разрушительная всепоглощающая ярость и злость всегда заставляли меня прятаться. А как, по-вашему, я развил навыки «шептания» с новыми кошками?). Поэтому я сначала обезвредил бомбу (успокоил Дэна), а потом отошел в сторонку. Я вернулся с работы и сразу же отправился играть на гитаре на улицу, а дома оставил его и свою подругу ненавидеть или любить друг друга, что в моем параноидальном состоянии было вполне вероятным.

Я чувствовал, что что-то теряю. Я ходил на психотерапию в то время, я пытался удержать что-то, что ускользает от меня, как вода, утекает сквозь пальцы. Чем сильнее ты пытаешься не сойти с ума, тем быстрее здравый рассудок покидает тебя. В конце концов, я решил, что мне надо пойти в комнату Дэна и поискать что-нибудь. И я нашел. Я нашел бумаги, подписанные якобы мной, но подпись была поддельная. Чем больше я думал, тем больше начал понимать: он не только воровал у меня деньги – много-то у меня их и не было (я нашел квитанции за телефон и порно по кабельному каналу, а также чеки на сотни долларов за моей подписью), но обманывал. Все его рассказы про отца, и демоверсию альбома и друзей в Лос-Анджелесе оказались полной выдумкой. Я встретился с ним и поговорил (наш разговор я сотню раз прокручивал с моим психотерапевтом) и велел ему убираться из города, в противном случае обещал сдать его полиции. Но он исчез на следующее утро.

Я выдохся. Последний акт, вместо того чтобы возродить меня, высосал из меня остатки энергии. Я не мог никому приносить пользу. Я не мог работать. Я не мог писать музыку. Я не мог больше состоять хоть в каких-нибудь человеческих отношениях. Я кончился.

Даже сегодня мне сложно писать об этом. Да, этот парень ввалился в мою жизнь, устроил хаос, а я обвинил его в том, что я сошел с ума. Но происходило другое. Он просто открыл мое слабое место. Я жил, как ребенок, я верил, как ребенок. Я был художником, которого другие окутывали своей заботой, потому что у меня не было абсолютно никаких жизненно необходимых навыков. Я не говорю об умении печатать или разбирать бумажки. Я никогда ни с чем сам не справлялся. Мой дом был построен даже не из соломы, который снес одним выдохом огромный-преогромный волк, а из ткани, которую получилось порвать парой резких слов. И когда Дэн сбежал из Боулдера, обратно в безопасный Лос-Анджелес или в другое место, единственное, что случилось со мной, так это то, что я смог, наконец, задышать, что и привело меня к нервному срыву.

– Пожалуйста, – умолял я своего психиатра. – Просто госпитализируйте меня.

– Джексон, – сказала она успокаивающе, – нет необходимости вас госпитализировать. Я думаю, вы просто страдаете от какой-то реальной тревоги.

– Нет, вы не понимаете. Я схожу с ума. Уберите меня. Семьдесят два часа отпуска.

– Я выпишу вам рецепт на клонопин, это лекарство от бессонницы, – сказала она, вручая мне листок бумаги. – Не принимайте его без надобности. Все будет хорошо.

И затем она посмотрела в дверь: намек на то, чтобы я убирался куда подальше.

Не принимать без надобности. Правильно. Никакие другие вещества, которыми я обычно спасался, не могли выбить из меня тревогу и депрессию, поэтому во время перерыва на обед я позвонил своей девушке и настоял, чтобы она принесла мне лекарство на работу, потому что уже не мог терпеть ни минуты. В то же время у меня не было денег, чтобы пойти и напиться. Мне нужно было это пережить. Она пришла, и мы сидели на скамье перед кофейней и ждали, когда таблетки подействуют. Большую часть следующих десяти лет я помню более или менее хорошо, но те сорок пять минут после принятия таблетки навсегда останутся самым ясным воспоминанием (до детоксикации). Она пристально на меня смотрела, беспокоилась о том, как ветер кружит вокруг моего ментального бумажного домика. На сорок пятой минуте меня ударило. Это безграничная бесконечная галлюцинация. Рот открылся так широко, словно из него сейчас вылетит ковер-самолет. Как будто я упал в болото, медленные тягучие движения, я стою на коленях и меня накрывает теплая приливная волна. Это ощущение зародилось в районе колен, поднялось в пах, пожужжало там немного, а потом поднялось в область рта. (Потом все узнали, что жужжать я начинал после приема клонопина, особенно при передозировке, с речью у меня в такие моменты были серьезные проблемы. Я и сейчас могу понять, принимает ли человек клонопин, ксеникс или какой другой аналогичный препарат. Определить можно по сухому рту и невнятной речи.)

Помню, как потом смотрел вверх; после первого прилива прошло, наверное, несколько минут, когда я взглянул на свою девушку – она плакала. А меня это тогда не волновало. Спустя годы я спросил ее, почему она заплакала тогда, и она сказала, что в тот момент она поняла, что потеряла меня навсегда.

Она оказалась права. В последующие несколько месяцев мы постепенно отдалялись друг от друга, а потом я ее оттолкнул. Когда я принимал таблетки, все переживалось мной как бы на расстоянии. Эмоции, такие как любовь и чувство утраты, были в моем состоянии спичками, горящими над карточным домиком. Я должен был защитить дом, а это означало тушить пожар.

Мы многое с ней пережили, она боролась за меня сильнее, чем кто-либо когда-либо, а через несколько месяцев она исчезла. Но я не помню ее ухода.

Я был в порядке, потому что наконец-то вынул палец из электрической розетки и удары током сменились мягкими успокаивающими приливами. Я, наконец, решил проблему своей гиперчувствительности. Клонопин был способом уйти. И в течение следующих десяти лет это была единственная вещь, на которую я мог положиться. Травка, кокаин, выпивка, грибы, кислота могли попадаться разные, хорошие или не очень. Но принимая клонопин, я точно знал, что меня ожидает. А еще я знал, когда именно это произойдет. Сорок минут. Не важно, как сильно я скрипел зубами, стучал коленями, бился в конвульсиях, я знал, что это закончится и мне будет хорошо еще сорок минут. А еще это было легально, доктор прописал.

И вот, в тот день, десять лет спустя, когда Дмитрий, быстро говорящий адвокат, и его друзья пришли ко мне домой, чтобы забрать наркоту, было весьма разумно не рассказывать им о клонопине. Я спрятал его на виду в баночки от других лекарств, в тумбочке, в трех различных декоративных карманных держателях для пилюль, под раковиной рядом с туалетной бумагой. В конце концов, клонопин не был наркотиком, рассуждал я; он был лекарством.

Возможно, именно из-за клонопина мои спонсоры в программе «12 шагов» регулярно отказывались от меня.

Моим первым спонсором был молодой парень, который, казалось, мог быть спонсором каждого. У него было чувство юмора, у него были жена и ребенок, у него была стабильность, у него была голова на плечах. И, может быть, поэтому он был великим Пу-Ба (мог совмещать несколько должностей сразу) из всех спонсоров Боулдера: вы выбираете спонсора, у которого есть то, что вы хотите, а у него этого было в изобилии – он был молодым взрослым.

Мы встретились с ним три или четыре раза, а он все время был зациклен на моем клонопине. Мы даже прошли несколько шагов, но однажды, за чашкой кофе, он просто остановился и сказал: «Мы не можем идти дальше, пока ты не очистишься окончательно».

Опять!

– Тони, я чист. Сколько раз мне нужно повторить, чтобы ты поверил мне? Я не курю, не пью, не нюхаю кокаин, не принимаю галлюциногены, не пью сироп от кашля, я больше не делаю ничего из этого.

– Да, но ты все еще злоупотребляешь отпускаемыми по рецепту лекарствами.

– Нет, вообще-то, нет. Я принимаю, что должен, что мне предписано. – Я не упоминал, что это лекарство мне выписывали два разных доктора, и друг о друге они не знали.

– Прости, Джексон. Ты не очистился. Найди другого спонсора.

Мне было очень больно, и если бы я не встречался с Джен, то, наверное, бы сдался. Я хотел, чтобы она ценила и одобряла мои действия. Она хотела, чтобы у меня был спонсор, поэтому я встретился еще с одним потенциальным. И я даже не помню его имени, потому что мы встретились всего лишь раз, и он сказал: «Возвращайся, когда завяжешь с клонопином».

В то же самое время мои друзья по выздоровлению, особенно Кен, который в конечном итоге стал моим спонсором, направляли меня и поддерживали на каждом уровне, довольно резко высказывались в адрес клонопина. Они говорили, что если я хочу быть чистым и трезвым, то я должен быть честным до конца, тем более с собой. И чтобы доказать им всем, что они неправы, я пошел ко врачу и объяснил ему, что происходит на самом деле.

У него был офис, отделанный так, чтобы отразить плоды труда врача. А он и правда, трудился плодотворно. Позади него располагалась имитация роскошного водопада, и, опершись на свой стол, как будто пытаясь выйти из зоны отражения водопада, он мне сказал: «Вы принимаете дозу клонопина достаточную, чтобы завалить носорога». Дальше он объяснил мне, что если я резко перестану принимать лекарство, то у меня начнутся судороги, и я могу умереть, поэтому нужно было медленно сходить с этого препарата, но начать это нужно как можно скорее.

Я признался врачу, что большую часть лечения я также злоупотреблял алкоголем и наркотиками. С достоинством и отвращением он произнес, что не собирается сидеть и смотреть, как я умираю. Он сказал, что будет следить за снижением дозировки. Второго моего врача он знал, поэтому сразу же позвонил ей, чтобы сказать, что ей больше не нужно выписывать мне клонопин. Игра окончена. Его реакция стала для меня зеркалом, в которое мне нужно было посмотреться, и стеной, на которую опереться. Единственное, что постоянно спасало меня в течение всей жизни, так это стены, к которым я мог прислониться. В этот раз у меня была стена с водой и подсветкой.

С этими новостями я пришел к своим союзникам, особенно мне хотелось рассказать Кену и Джен (они терпеть друг друга не могли, но сплотились на почве моей наркомании), и их поддержка была значима для меня.

И спасибо Богу за это, потому что очиститься от клонопина было, по словам Кена, очень трудно и больно. Ощущения такие же, как если бы кусок арматуры медленно, по дюйму за раз, вытаскивали из задницы. Каждый раз, когда я уходил в течение следующих трех месяцев, мне было больно физически и морально, и в последние три дня боль была невыносимой. В течение трех месяцев я отвыкал от клонопина, и мне было адски больно – и физически, и морально, а в последние три дня боль вообще была невыносимой.

И чем ближе был момент окончательного отказа от клонопина, тем чаще я ходил на встречи. А последние семьдесят два часа перед приемом последней таблетки и еще столько же после были самыми ужасными в моей жизни. Боль после окончательной отмены препарата была такой сильной, что то сумасшествие и невыносимое состояние, из-за которого я подсел на клонопин десять лет назад, казалось сейчас райским наслаждением. Эмоции из-за дисбаланса, нехватки обычного допинга выходили из-под контроля. Когда я потерял доступ к источнику энергии, я перестал чувствовать приятную теплую приливную волну, а вместо этого очутился в огромной стиральной машинке, настроенной на цикл холодной стирки. Мне хотелось умереть. Первые двенадцать часов после последней таблетки клонопина меня рвало, я пил чай, а Джен клала влажную тряпку мне на лоб и говорила, что все скоро закончится. Ну а я не верил, что это может завершиться. Потом мне снова стало плохо, я был в аду, у меня начались галлюцинации – страшнее, чем самые страшные ночные кошмары. Потом меня снова рвало.

А потом в течение нескольких недель я не мог самостоятельно водить, особенно вечером и ночью, потому что я продолжал периодически галлюцинировать, да и глаза оставались очень чувствительными к яркому свету.

Есть какое-то нехорошее очарование в алкогольной или наркотической зависимости: Джеймс Дин слетел с обрыва, Курт Кобейн снес себе голову. Рассказы о таких людях, как Джон Бонэм и Кит Мун – все притягательны? Каким-то образом мы видим очарование в последних безумных днях и часах жизни наших кумиров.

Однако быть Элиот Касс, Орсоном Уэлсоном или Марлоном Брандо не круто. Пищевая зависимость – это не красиво, это – унизительно. И все же для многих из нас это первичная зависимость. В шесть лет я не мог ни курить, ни пить. Но я мог тайно отложить еду и проглотить ее втихаря, и это был кайф, который потом я начал получать из порошка, алкоголя, таблеток. После всего того, как на одном из первых посещений собраний я говорил, что я зависимый, что я один их других таких же наркоманов, алкоголиков, курильщиков, что я прошел очень долгий и тернистый путь, проложенный стыдом и никчемностью. Я зависимый. Я алкоголик. Я наркоман. Я обжираюсь. Первые два предложения сказать просто. А третье – нет. И, возможно, никогда я не смогу это произнести. При одной мысли об этом я сжимаюсь в комок.

Когда я переехал из квартиры, в которой мы жили вместе с Бет, это был первый раз в моей жизни, когда я стал жить один. Я думал, что переезд даст мне чувство абсолютной свободы, но оказалось, что отдельное жилье стало для меня возможностью изолироваться. Каждый из «нас» знает, что изоляция – это зеленый свет для зависимости. Я порвал с девушкой, ушел из группы, отдалился от друзей, даже в приюте больше не работал. Я работал на себя, офис был в моей квартире. Бывало, что дней по пять я не мылся и не выходил из дома. Я был трезвый, но вел себя, как пьяный; я был Калигулой,[36] который ждал смерти.

Я больше не потакал себе и не принимал наркотики, таблетки или алкоголь, но мне нужно было как-то «заполнять пустоту». И наконец, я нашел выход: я питался невероятным количеством фастфуда. У меня полностью отключалась воля, когда я ел. Часто я даже обнаруживал, что выезжаю из заведения, торгующего такой едой, совершенно не понимая, как я туда попал. А потом я просто перестал обращать внимание, и это стало частью жизни жирного парня. Но давайте разберемся. Двойной вопер с сыром содержит 1061 калорий и 68 граммов жира, а на обед я обычно съедал два таких, плюс куриный сэндвич (750 ккал / 45 г жира), плюс сладкий коктейль (760 ккал / 24 г жира) и несколько порций картофеля фри (500 ккал / 24 г жира). Итого 4632 калории / 253 грамма жира – для всех считающих. Чего я обычно раньше не делал.

На ужин я съедал примерно то же.

Все зеркала дома были небольшие, я мог видеть в них только свое лицо. Не надо винить меня за то, что я не хотел видеть ничего. Но в какой-то из дней в наш дом пришла служба дезинсекции и опылила все вокруг, поэтому мне пришлось переехать на несколько дней. Я пришел с кошками к Кейт, пока их с мужем не было в городе. На чужой территории я старался поддерживать у котов чувство стабильности и однообразия и как можно чаще с ними играл. Бенни был пассивным наблюдателем – казалось, что он успокаивается и получает удовольствие, наблюдая, как Велюрия сходит с ума. Я, как всегда, был как будто вне пределов своего тела и наблюдал за ними.

Я часто выступал в роли жертвы Велюрии, а я ей гордился, потому что она была самой собой – маленькой хитрой и ловкой охотницей. А Бенни в это время просто смотрел за ней. Я тянул ее игрушку на веревочке по каменному полу офиса, в котором мы сидели. И тут вдруг – оп! – она перевернулась, как балерина, и поймала перо в воздухе. Какое-то время мы бегали по подвалу, но потом я выдохся, сел в кресло и похвалил Велюрию. А Бенни просто наблюдал, как она схватила свою пернатую добычу и сбежала, а игрушка постукивала по полу позади нее.

И тут я кое-что увидел. Сам офис был освещен настольными лампами, от остальной части подвала он отделялся стеклянными раздвижными дверьми. По ту сторону дверей стояла темнота. А в офисе свет отражался от стекла, и оно превращалось в зеркало. Посмотрев в него, я узнал только одного из нас.

Я глядел на себя и думал: «Кто ты?» Все эти годы я тщетно пытался сохранить свой облик под тяжестью груза этой бренной жизни. И в итоге я пришел к тому, что не знал, чье это тело было в зеркале.

Буквально за секунду эмоции вышли из-под контроля. Я будто прыгнул с моста и теперь летел головой вниз, земля стремительно приближалась, а сверху сыпались камни. И на меня навалилась депрессия – моментально, схоже с ударом стального кулака по лицу. А потом я задрожал и начал отбиваться: «Знаешь что? Да иди ты к черту! Все!» – это я с едой разговаривал. «Все, хватит. Больше никаких диет. Я потерял 90, а набрал 120. и я проиграл эту битву, и я всегда ее проигрываю. Если ты хочешь стать тем, что победит меня, то становись, мне теперь абсолютно плевать. Ну что? Гордишься собой? Но перед тем как решишь окончательно меня убить, вспомни, что я уже мертвый!»

И за следующие девять месяцев я набрал еще 85 фунтов. И весил я уже все 400.[37]

К тому моменту мы с Джин уже преодолели многое. Но, надо признать, что два человека не могут носить одни брюки одновременно так долго. Всякий, кто когда-либо вел совместный бизнес, может подтвердить. Мы так много времени проводили вместе, что казалось, что мы даже спали вместе. Каждое решение принималось двумя мозгами, каждый доллар тратился совместно. Видение нашей работы и идеологии никогда не расходилось. Тем не менее я негодовал и обижался, пока она восстанавливалась после сердечного приступа; я действительно считал, что по большому счету она недобросовестно выполняет свои обязанности. Я мог сидеть за своим столом, засыпать перед трижды переправленным предложением, а Джина часами спала. И я бы хотел начать этот разговор, но пока решался на него только в своих мыслях. Есть одна проблема, связанная со своего рода кармическим засорением: цветочные экстракты относят к энергетической медицине, и поэтому, если ты создаешь лекарство, а мысли в это время у тебя ядовитые, то все плохое передастся дальше, в твое творение. Поэтому я знал, что эту проблему надо решать.

Однажды я вернулся домой с консультации, и, когда я погладил Бенни, то тот отошел от меня подальше с решительным насмешливым взглядом. А через тридцать секунд он начал метаться. Затем что-то радикально изменилось, и он начал биться о стену, а изо рта пошла пена. Я никогда в своей жизни ничего подобного не видел.

Я сел в машину, переноску с Бенни поставил на заднее сидение и помчался в круглосуточную ветклинику. С собой у меня было четыреста фунтов. А пена изо рта у Бенни продолжала литься и уже выливалась из переноски. Я был в панике, но мне нужно было продолжать говорить с ним, гладить его. Кота положили на стол, и он начал умирать.

– Да что же происходит, черт возьми? – спросила врач у меня и у своего помощника.

– Я не знаю, – ответил я.

– И я не знаю, – заорал помощник, пытаясь интубировать Бенни, но безрезультатно. Конвульсии кота были просто душераздирающими и, что еще хуже, озадачивали профессионалов передо мной.

– Ну, пару недель назад мы были у зубного врача, – пробормотал я, – и он долго отходил от наркоза. Это заняло слишком много времени. Он был вялым несколько дней.

– Значит, так оно и есть, – сказала ветеринар. – Очень похоже на заболевание сердца, а сейчас у него сердечный приступ.

И Бенни умер.

Ветеринар сделала ему укол адреналина, и у кота изо рта опять пошла пена.

Я помню, что в тот момент безудержной паники и отчаяния я его спросил: «Ты хочешь, чтобы я тебя отпустил?» И внезапно судороги остановились, и Бенни пристально посмотрел мне в глаза. Я знаю, ну, точнее, я не знаю, как я тогда это понял, но я точно знал, что он сказал мне: «Я не готов». Ветеринар считала, что лучше дать ему умереть. И техник тоже. Но я ответил: «Нет, продолжайте».

Врач думала, что я псих, но мы боролись за жизнь Бенни несколько долгих часов. А врач продолжала мне говорить: «Вам нужно с ним попрощаться». А потом он снова умер на столе, и мы вернули его обратно, и некоторое время он пролежал в кислородной камере. Я сдался и закурил. И после шести часов худшего путешествия в моей жизни я решил обратиться за помощью.

Не поймите меня неправильно, было много людей, кому я мог позвонить. Друзья, члены общества анонимных алкоголиков и наркоманов, мой спонсор, коллеги по группе, старые коллеги в Обществе защиты животных, все ветеринары, с которыми я познакомился в первые несколько лет консультирования. Я просто не думал ни о ком, я хотел остаться в одиночестве. Опять же, как всегда, это было классическое поведение наркомана. Зависимости изолируют. Конечно, есть точка пересечения, где ты контактируешь с другими, но все равно остаешься один. Обычно ты принимаешь наркотики один, у тебя сложились свои ритуалы, ты ловишь кайф тоже один, а потом когда ты проходишь реабилитацию, то заново начинаешь жить, чувствовать и хочется пережить это лично, ни с кем не делиться. Показывать какие-либо эмоции было стыдно. Я слез с клонопина. А Джен подсела на кучу всякой наркоты и порвала со мной. Я опять остался один. Повода для паники, конечно, не было. Но я паниковал.

Но потом у меня в голове вспыхнула лампочка, тусклая, невзрачная: я же могу позвонить Джин! Я не хотел этого делать, поскольку пытался сохранить наши отношения сугубо деловыми, ведь ясно было, что скоро наше сотрудничество сойдет на нет. Но в тот момент я думал, что нуждаюсь в ней, я потерян и не знаю, что делать. В итоге я позвонил ей, и она приехала. Три километра разделяло нас, и она приехала через пятнадцать минут.

А потом все пошло-поехало.

К тому моменту я же не мучился, не ругал себя за чрезмерное употребление фастфуда, я даже перестал шутить с друзьями на эту тему. Я буквально утонул в еде. Я ел 24 часа в сутки. Да, я даже засыпал, что-нибудь поедая. Не думайте, что это невозможно. Если вы находитесь в зависимости, у вас дома всегда лежит какой-то запас. Вы не ждете, когда закончатся сигареты с травкой, когда останется кокаина всего на три дорожки, когда вина в бутылке будет не больше чем на четверть, вот так же вы и не будете ждать, когда останется всего два кусочка пиццы в коробке, которую привез курьер. Вы запасетесь всей это дрянью и сможете наслаждаться одиночеством, сколько влезет. Так вы чувствуете, что имеете власть над вселенной. Я же всегда покупал четыре пакета с картошкой фри, чтобы съесть сейчас два и два на ночь.

Периодически я, конечно, получал комментарии по поводу моей жизни от других, но я попросту их игнорировал.

– Что ты сегодня делаешь? – однажды спросила меня мама по телефону.

– Вообще я собирался в торговый центр, – ответил я, – но сегодня я не могу засунуть ноги в ботинки.

Потом была пауза, и мама продолжила.

– Что это значит?

– Ох, ну бывают дни, когда ноги мои просто не помещаются в ботинки, и я слоняюсь босиком.

– Сынок, у тебя отеки, а это значит, проблемы с сердцем, – заботливо сказала мама, – и лучше бы тебе сейчас же отправиться к врачу.

Но пойти в госпиталь я не могу, мне было невыносимо больно. Поэтому я отказался.

– Я завтра схожу.

– Нет, – в голосе послышался металл, – тебе нужно сходить сегодня.

– Мам, выходные же! А это значит, что мне придется пойти в отделение скорой помощи и денег заплатить, а у меня нет сейчас.

– Дорогой, – сказала она, и по голосу я понял, что сопротивляться абсолютно бесполезно. – Меня. Это. Не. Волнует.

Она просто не оставила мне шанса, поэтому я в итоге пошел в больницу. И, да, у меня были отеки. Даже сейчас на ногах остались следы от отеков: некоторые сосуды на ногах тогда полопались и сейчас в тех местах у меня непроходящие синяки.

Когда я приезжал в Нью-Йорк, мои родственники никогда не говорили мне, что я жирный. Но отец, диабетик, всегда гонялся за мной по дому с глюкометром и пытался измерить уровень сахара у меня в крови. А я все время подшучивал над ним и говорил: «Пап, ты разве не понимаешь, каким ужасно старым и как по-еврейски ты выглядишь, когда носишься за мной? Может, хватит? Я в порядке!» Но в итоге он и его глюкометр поймали меня 7 часов утра, пока я лежал в постели. Я посмотрел вверх и увидел, что он стоит рядом. Я испугался и одновременно удивился тому, как умудрился с перепугу не налить лужу, и сказал: «Так, ладно, черт тебя дери, бери кровь!»

– Спасибо, – сказал он и воткнул мне в палец иголку. И когда прибор сделал свое дело, то на экране мигнуло число 400. Что означало – об этом я узнал очень быстро – жуть какой высокий уровень! Мой бедный отец боролся с желанием сказать: «Ага, а я говорил тебе!» – и со страхом за жизнь своего сына. Нет, на этот раз отец оказался прав, у меня действительно был диабет.

Но я все равно не делал ничего. А доминошки продолжали падать. Я считал, что есть какой-то предел у организма, достигнув который, он покажет человеку, что есть проблема. Он просто перестает работать и поддерживать беспечного. Все просто рухнет.

– Я вижу, какой ты большой, – сказала моя знакомая, с которой мы встретились в одной из ветклиник. У ее мужа был страшный диагноз: во сне могло остановиться дыхание. – Я узнаю этот взгляд: 20 чашек кофе, чтобы не уснуть. Тебе надо пройти обследование во время сна.

Я закатил глаза, как бы пытаясь сказать, что у меня нет на это времени.

– Ты понимаешь, что ты можешь умереть?

– Ага, – ответил я. – Но у менядействительнонет времени на это.

Я сказал именно это – у менядействительнонет времени.

Но в итоге я все-таки обследовался, прошел через эти исследования во сне.[38] По итогам исследования оказалось, что за один час у меня останавливалось дыхание более чем на 30 секунд, а это значит, что за этот час я не дышал примерно 13 минут! А еще я узнал, что в эти моменты я не мог войти в фазу быстрого сна, то есть я вообще не спал! Мне поставили диагноз – остановка дыхания во сне (апноэ), и я познакомился с жутким приспособлением, которое я должен бы носить во время сна. Я называл его «шланг с маской и трубкой»: этот прибор присоединялся к аппарату искусственной вентиляции легких. На ночь я, конечно, надевал его, но утром всегда находил на полу.

Кровяное давление у меня было очень высоким. Иногда случались приступы подагры, тогда я оставался дома или же ходил с тростью. Однажды я направлялся в супермаркет, и, переходя дорогу, услышал визг тормозов: поднял голову и увидел, что в нескольких футах от меня и симпатичной незнакомки остановился высокий джип. За рулем сидели молодые ребята и смотрели, как я медленно проплываю мимо, опираясь на две трости. У меня невозможно болели ноги, мне было трудно передвигаться самостоятельно, а эти две трости очень помогали. Парни в джипе в какой-то момент потеряли терпение и прокричали: «А ну-ка шевелись, жирдяй!». Я похромал к своей тележке и взглянул на незнакомку, которая смотрела на меня со смесью отвращения и жалости. Раньше я бы сразу начал с ней флиртовать. Теперь ее красивое лицо было зеркалом, в котором я увидел себя – толстого, разбитого и одинокого.

Одним из первых телефонных звонков, которые я получил после операции, был звонок от парня из Бостона, адвоката по имени Фил. Я понятия не имею, чем конкретно занимался Фил, но эта деятельность определенно была денежной. Сразу после того, как представился, он рассказал мне, какой у него большой дом. А заставив меня чувствовать себя нищим, он перешел к делу.

У Фила была кошка, прожившая с ним уже долгое время, звали ее Шугар. А недавно у них появилась еще одна – Спайс. Он подобрал ее на улице, и потратил много времени, чтобы поймать и принести к себе. Спайс была котенком, очень ласковым, нежным, а Шугар хотела убить ее.

Фил считал, что сидя в Боулдере, я не смогу решить проблему (а выслушав его рассказ о жесткости и насилии, я согласился), поэтому он предложил: «Я оплачу вам билет первого класса на самолет, поселю в номере люкс и оплачу вам 1200 долларов плюс расходы. Вы будете проводить выходные со мной, моей женой и двумя кошками, и просто, пожалуйста, решите наш вопрос». Никто никогда мне не предлагал такие деньги раньше, самое большее, что когда-либо было у меня кармане – это 200 долларов. Мысль о том, что я могу заработать 1200 долларов за выходные, и при этом делать то, что мне нравится, а не перевозить камни в тачке из одного конца сада в другой, казалась мне буквально знаком Вселенной, что я движусь в правильном направлении.

В общем, я поехал в Бостон, в аэропорту Логана меня встретил Фил, потом мы поехали на ужин. Фил рассказал мне с присущей ему сухой, язвительной, но не лишенной юмора манере о том, что происходит у них. Под маской Уильями Клода,[40] ненавидящего детей и едва способного потерпеть кого-то или что-то, он очень серьезно относился к этой проблеме еще и потому, что в семейной жизни тоже начались проблемы. Его жена не понимала, почему они не могут найти новый дом этому симпатичному котенку, в то время как сам Фил был уверен, что я могу помочь. Почему бы мне не помочь? И затем он завел пластинку: вы-наша-последняя-надежда-если-вы-не-сможете-ничего-сделаь-я-не-знаю-что-будет-дальше.

Мы вернулись к его машине, последней модели Mercedes-Benz, белому, гладкому, красивому автомобилю. Когда я посмотрел вниз, то увидел – правда не шучу – пару медных шариков, свисающих с заднего бампера: тех штуковин, которые обычно висят на прицепах у фордов F-серии, ездящих по проселочным дорогам штата Айова.

Мы добрались до дома, и прежде, чем у меня появилась возможность сказать, что я хотел бы провести некоторое время наедине с кошками (а это было бы разумно в той ситуации), мне пришлось позволить ему и его жене походить за мной по пятам и показать дом. Дом был такой большой, что ему было бы неплохо обзавестись собственным почтовым индексом. Масштабы помещений впечатляли еще и потому, что комнаты не были загромождены вещами: только чистые линии и оттенки белого вокруг. Представьте: красивый дом прямо на поле для гольфа – одно из тех мест, куда обычно приземляются НЛО в фильмах.

За десять минут знакомства с кошками я понял, что эта работа создана специально для меня, но я не думал, смогут ли хоть какие мои действия принести пользу. Шугар, прожившая здесь всю свою жизнь, хотела, чтобы другая умерла. Обычно я даю надежду хозяевам, и в этот раз я сказал: «Я знаю, если бы Шугар хотела, чтобы Спайс умерла, то она бы уже была мертва». Ну, если бы Фил не держал их врозь, не использовал систему зонирования, периодически меняя их территориями, то Спайс уже была бы мертва. Фил упрямо хотел того, чтобы картинка в его голове, где все счастливы в этой семье, стала реальностью.

Итак, за двадцать четыре часа я опробовал все методы, которые знал, которые помогли бы заново познакомить кошек, но я чувствовал, что делаю все это как-то формально, неискренне. Наверное, потому что теперь я утратил свою защитную оболочку, и мир стал ближе. И я не знал, что с этим делать.

Это своего рода негативное последствие после снятия завесы: ты больше не можешь давать однотипные формальные советы. Я знаю множество бихевиористов, ветеринаров, врачей, учителей, людей, которые утратили чувство вдохновения: они просто делают свою работу механически. Они консультируют удаленно с помощью телефона или электронной почты или и того, и другого. Они говорят: «Так, хорошо, хорошо, у вас есть проблема, предлагаю вам то-то, то-то и то-то». Они говорят и делают то же самое, что говорили и делали в течение двадцати лет. Но я не мог так поступить. Поднять покров можно, а вот опустить обратно уже нельзя. Нельзя вернуться. И когда этот покров поднимается, это означает не только то, что вы лучше стали знать и понимать кошек, это значит, что вы становитесь на один эмоциональный уровень с ними. И эта самая человеческая психология начинает говорить так же громко, как и кошачья.

Тем же вечером я позвонил Кену из отеля.

– Я так стараюсь, – сказал я ему.

– Тебе не надо стараться. Ты должен понять, что все наши желания контролировать мир не имеют отношения ко всем остальным – тем, кто в этом мире живет.

– Нет, я имею в виду, честно говоря, чтобы я сейчас ни делал, эти кошки не хотят быть вместе.

– Джексон, это не кошки не хотят быть вместе. Это Вселенная не хочет, чтобы ты их соединил. Им просто не надо быть вместе. Эти кошки не любят друг друга. Они пытаются сказать об этом, но никто их не слушает.

Я не хотел принимать эту точку зрения. Я нарисовал картинку, где Фил, его жена, кошки в конечном итоге живут долго и счастливо, и я решил, как и Фил, что я сделаю эту картину реальной, несмотря ни на что. Я начал заново знакомить кошек между собой при помощи пищи, и все было довольно неплохо. По факту, когда звери находились в двух футах друг от друга, по разные стороны от двери, они хорошо себя вели. Но как только я открывал дверь или у них заканчивалась еда, Шугар хотела уничтожить Спайс. Она начиналась охотиться за ней по всему дому, а я драл задницу, гоняясь за ними вверх и вниз по лестнице, или летел в гараж, а потом на время их терял, но находил сразу же, как только слышал кошачий визг.

Следующий день: я с Шугар сижу в одной из огромных ванных комнат. Спайс бегает по дому: она котенок, она в принципе не понимает, что происходит, ей просто все равно… Шугар заперта в ванной, я сижу рядом. Она смотрит на меня очень презрительно с вершины своего кошачьего дерева в углу. Я начинаю говорить с ней все более и более отчаянно: «Пожалуйста, хватит, у меня уже не осталось идей. Твой папочка потратил 1200 долларов, чтобы я оказался здесь, и он еще знает, что я мошенник. Ты должна мне помочь. Пожалуйста, поладь с этим котенком. Проклятье!»

И я выпустил ее из ванной, почувствовав, что она заодно со мной, но как только она увидела котенка, то моментально переключилась и погналась за ним. А я гонялся за ними по лестнице вверх и вниз, пока Спайс не оказалась загнанной в угол на обеденном столе.

Ужасно было то, что чем хуже проходил воспитательный процесс, тем более нервным становился Фил. Наконец, его нервозность и раздражительность стали мешать так сильно, что я выгнал его из дома. Мы с его женой могли заниматься кошками, пока он гулял по кварталу. И кошкам было лучше, когда рядом с ними были только я и Джессика. Они не стали лучшими друзьями, но атмосфера в доме разряжалась и тучи уходили. Но когда приходил Фил со своими нервами, раздражением, страхом – все вновь рушилось.

Мягко говоря, это был полный провал.

Поэтому в конце дня я дал им необходимые рекомендации, объяснил различные методы и техники и сказал им, что таких кошек, так сильно не желающих жить вместе, я еще не встречал. Я не мог заставить их, да и никто, никто другой тоже не мог. Не думаю, что я мог это понять, пока абсолютно не избавился от наркотиков: и мне нужно было осознать, что эта история касается только двух кошек, а не меня, моего успеха или провала, или жульничества. На прошлых консультациях, когда я знал, что все, сделанное мной, не работает или развалится в скором времени, я сразу принимал решение: давал основы и даже не пытался. Мне не хотелось выяснять, почему я провалил это дело. Но в этот раз я так поступить не мог, потому что он смотрел мне в глаза.

Я предложил раздельное существование для кошек.

– Нет, я абсолютно против, – сказал Фил. – Это не выход. Я никогда на это не пойду.

– Хорошо, – сказал я с сомнением, – вы можете продолжать работать с нашей программой, – у меня не хватило смелости сказать ему, что он использует кошек в качестве корма для своей гордыни, так же, как мы используем ребенка, собаку, дом или что-то еще, что не может нам ответить. В случае с домом – нет проблем. Пожалуйста, самоутверждайтесь за счет постройки огромного дома на поле для гольфа, но не пытаетесь заставить живых существ подчиняться вашим правилам и соответствовать вашим представлениям о них.

Фил позвонил мне примерно через полгода и рассказал, что Джессика его бросила. Он сказал, что все дело в кошках, что он представлял себе жизнь и с Шугар, и со Спайс, а Джессика нет, поэтому и ушла от него. А еще она не только ушла от него, но и начала встречаться с другим парнем, который жил на десятой лунке. Фил увидел их из своего солярия, как он сказал, – «попивающих «Мимозу»[41] утром в воскресенье на веранде у этого парня».

Нам-то всем понятно, что развелись они не из-за кошек. Я думаю, он чувствовал, что она ускользает от него, и решил удвоить усилия – создал своеобразную крепость, иллюзию счастливой семейной жизни, а эти две кошки были частью этой иллюзии, как отлично приготовленный ужин при свечах или какие-нибудь улучшения в доме. У него была картинка в голове, где было нарисовано, какой должна быть жизнь, и она, черт возьми, должна была соответствовать ей. И эти две кошки, черт возьми, тоже.

Я думаю, Фил потрясающий человек. Я люблю его. И иногда мы общаемся. Но мне грустно, что даже девять или десять лет спустя он надеется, что когда-нибудь эти две кошки подружатся. Они даже прожили в течение многих лет в системе обмена территориями, что, кстати, хорошо. Но плохо одно: им пришлось прожить всю свою жизнь, ощущая энергию разочарования, когда ожидаемое человеком попросту не произошло, да и никогда произойти не могло.

Бенни появился у меня покалеченным, с разбитым тазом, и, как любые другие физические травмы, это изменило его физиологию.

Как я уже упоминал, если удалить кошке когти, то это навсегда изменит ее физиологию. Просто представьте: вы отрезали себе один пальцев на ноге. Что поменяется? Вы будете жить по-другому всю оставшуюся жизнь. Нельзя восстановить переломанный таз; с ним просто приходится жить. Пребывание в клетке в течение нескольких недель не возвращает в нормальное состояние. Так что к возрасту 7–8 лет Бенни был довольно покалеченным созданием с артритом. Вспомните, в дикой природе кошкам приходится скрывать боль, иначе они умрут. Ни в коем случае нельзя показывать свою уязвимость. Бенни свою не показывал, но со временем из года в год одна из его лап постепенно атрофировалась и деформировалась вследствие этого, и у него появились некоторые проблемы. Он начал навязчивее ухаживать за деформированной лапой, а когда ему было больно, он мог остановиться посреди движения и упасть на пол, искривив рот, будто в припадке.

Еще у нас были метеорологические проблемы, потому что в Колорадо была не просто зима, а Зима с большой буквы, не просто давление, а Давление с большой буквы. В итоге атмосферные колебания не лучшим образом отразились на суставах и сросшихся костях Бенни. Из-за этого он все больше привязался к земле – даже больше, чем обычные кустарниковые жители. Он уже не мог запрыгивать даже просто на кровать или кушетку, поэтому я соорудил ему «кровати» на полу, и каждый раз проверял, чтоб они были теплыми. Иногда лоток тоже становился недружелюбным, но я подумал и об этом. Когда Рэбби умирал от диабета, у него развилась периферическая невропатия, поэтому он ходил на своих скакательных суставах, и каждое посещение лотка было довольно нелепым зрелищем. Именно тогда я обнаружил лоток для щенков: он просторный, а спереди у такого горшка одна из стенок низкая, располагается в нескольких сантиметрах от пола. Идеально для Рэбби тогда, и теперь идеально для Бенни в особо тяжелые дни.

Я снова и снова искал первопричину, пытался все связать воедино. Я решил, что ничто, никакая вещь не может существовать по отдельности, в вакууме, и предположил, что это симптомы основной проблемы. (Это я часто проделывал на консультациях. Например, я не верил, что кошка отказывается ходить в лоток, а ходит куда-то в другое место по двум разным причинам: или ей что-то угрожает (внешние раздражители), или уровень стресса поднялся до такой степени, что у нее развилась инфекция мочевых путей. Это уже совсем не похоже на науку, но и я ненастоящий ученый.) Так что, если Бенни выдирал шерсть зимой, то я бы решил проверить его на артрит. Если бы он перестал ходить в лоток, я бы проверил суставы, и искал бы там боль, хотя часто этой боли и не было.

В течение семи месяцев я теоретизировал. Именно это я и делал. Я делал заметки, записывал все происходящее и говорил, глядя на него и прибегая к телепатии: «Давай, Бенни, поговори со мной». Но когда я собрал симптомы и вывесил их на доску, ничего не выходило. Не спрашивайте меня, почему я до сих пор не выучил урок, не научился игнорировать голос известного бихевиориста, который твердил мне, что мне нужно работать научно или не работать вовсе.

В конце концов, я сказал себе, мол, ладно, пофиг, просто надо разобраться с симптомами. Поэтому я начал изучать сигналы, которые давал мне кот. Если есть сигнал – я смотрю в том направлении. Не всегда у меня была возможность использовать прием тачдауна (это такой решающий бросок в американском футболе) или совершить своеобразное открытие: о, боже мой, все эти шесть симптомов вместе означают, что он предвидит свою собственную смерть через повешение. Поэтому всякий раз, когда я думал, что нашел ответ, он как бы говорил, что я идиот, и делал что-то еще такое, что доказывало обратное.

В конце концов, у меня в руках был ключ: сочувствие. Надо было перестать думать и просто начать чувствовать. Итак, я попытался поставить себя на его место или представить себя в похожей ситуации. Я спросил: как бы я хотел, чтобы до меня дотрагивались, если бы мне было больно? Потом я вспомнил, что он живет со сломанным тазом все эти годы в условиях колорадских зим. У меня больные колени, и я знаю, каково это, поэтому я решил дать ему то, что я думал, чего бы хотелось мне, – тепла и натяжения. Я согревал руки трением, затем брал его в районе таза и сжимал. Но постоянное давление обычно пугает кошек, поэтому я немного надавил, расслабил, мои действия оставались активными, а не статичным – так коты успокаиваются и верят таким прикосновениям. А потом добавил один из препаратов «Spirit Essences» под названием «Creak-Away»[42] и смог успокоить приступ артрита. Иногда я давал ему противовоспалительное средство, ему тоже становилось хорошо.

Бесспорно, хорошим в этом деле было то, что пытаясь найти способ помочь Бенни, я сделал много интереснейших открытий. Я бы стал заниматься мануальной терапией животных, например, если бы таз у Бенни не болел. Я искал любой вариант решения этой проблемы. У меня были практики работы с телом, поэтому я владел техниками цигун, краниосакрального массажа,[43] высвобождения энергии. Но все это очень тонкие приемы, ему они не нравились. Он всегда бунтовал против тонкости в его жизни. Ему необходимо было собрать и обработать энергетическую информацию. Но времени на это не было. Мануальная терапия – просто действие, никаких тонкостей.

Но мне потребовались месяцы. Я продолжал теоретизировать, размышлять и составлять диаграммы, потому что у меня в голове был голос бихевиориста, у меня в голове был голос отца. Я чувствовал, что мне нужно что-то доказать. А на самом деле у меня был кот, который нуждался во мне, которого нужно было просто почувствовать.

И чем старше становился Бенни, тем чаще он начал болеть. Я никогда не забуду первый приступ астмы у него. Был момент, когда он задыхался, а я стоял над ним и думал, ехать к ветеринару или нет? Ехать или нет? Ехать или нет? А затем инстинктивно я потер ему горло пальцами, вверх-вниз-вверх-вниз. Я просто хотел, чтобы все прошло. И это мое движение, действительно, немного расслабило горло, и он прекратил задыхаться. Но потом он снова начал задыхаться. Спасибо Богу за Интернет, потому что, когда я начал искать информацию, то нашел страницу Смелого Фрица. Фриц и его хозяин уже умерли, но fritzthebrave.com по-прежнему остается бесценным ресурсом. На веб-сайте было видео с участием Фрица во время приступа астмы, и с ним происходило то же самое, что и с Бенни. Казалось, что он пытался выкашлять шарик для волос, но в гортани ничего не было, поэтому кашель быль сухой и бесплодный, ничего не выходило.

Я занялся исследованиям астмы, позвонил Джин, и начал со смены наполнителя для туалета. Эффект был виден сразу. Обычно я использовал комкующийся наполнитель (глиняный), который состоит из глины и минералов. От него было много пыли, когда я очищал лоток или когда Бенни там возился. Также снял крыши с кошачьих лотков, чтобы, по крайней мере, пыль равномерно рассеивалась по квартире, а не застревала в лотке.

Я пытался перевести его с сухого корма на мягкий, чтобы повысить содержание воды в организме, но, естественно, он был котом с характером, поэтому какую бы пищу я ему ни предложил, он нюхал ее и не ел. Даже самую новую продукцию. «Wet food and Sharpies» – не ел. Наконец-наконец, я обнаружил, что он съедает консервы «Whole Foods» из индейки с ароматизаторами. И все. Никакую другую индейку из супермаркета или рынка он не ел, только от «Whole Foods». В составе корма было просто ароматизированное мясо индейки и больше ничего.

Меня это приводило в ярость, потому что сухая пища раздражала легкие и трахею. Я даже попробовал беззерновые продукты, но они все равно были сухие. Дважды мы пытались его «увлажнить» при помощи портативного небулайзера, и каждый раз при виде маски он так сильно паниковал, что у него начинался приступ еще хуже, чем в обычных условиях. Обычно приступы длились несколько минут – две, три, четыре. Но те два раза, когда мы пытались воспользоваться маской, приступ длился 10–12 минут, пока он не начинал судорожно дышать, а это того не стоило. В итоге мы остановились на нашем средстве из линейки «Spirit Essences», которое называлось «Easy-Breather» (легкое дыхание), и обычном преднизолоне. Но астма никуда не девалась.

Как только я сбросил вес, я впервые за несколько лет задышал и понял, что время мое в Боулдере заканчивается. Музыка, которую я играл, популярна не была, ее сменила танцевальная. К тому же будучи трезвым, я не мог нормально играть, не было у меня безумной энергии или просто необходимости выходить на сцену в ярких штанишках и мерцающей бейсболке. Да и декламировать свой монолог под 30-минутный аккомпанемент группы тоже не хотелось. Пора бы уже признать: единственное, что удерживало меня в Боулдере, – это моя неспособность управлять своей жизнью настолько, чтобы в какой-то момент собрать все и свалить.

Первая моя поездка к Джил (не для того, чтобы перепихнуться в каком-нибудь подходящем месте) должна была помочь ей принять решение. Ее псу Рейли становилось все хуже, и ей надо было решиться на усыпление. Я чувствовал их боль и сел на самолет следующим вечером. Это было 4 июля. Когда мы подлетали к Лос-Анджелесу ровно в девять, я увидел в небе фейерверки, огонь растянулся от Комптона до Манхэттен-Бич. Конечно, я верю в знаки – это будет моя следующая остановка. В конце концов, я уже долго, медленно, ползком передвигаюсь по всей стране уже больше двадцати лет. Почему бы не отправиться от просто моря к сияющему морю?

Я знал Рейли меньше двадцати четырех часов. Он был довольно большим желтым лабрадором. Рейли был вожаком в густонаселенном доме Джилл (на тот момент у нее было пять собак и восемь кошек), но он не мог двигаться. Это так грустно. Она сильно любила его, и он явно уже не мог выполнить свою «работу». Он не мог руководить. Он не мог ходить. Я отнес его к машине. Отвез его к ветеринару, а Джилл, истерически рыдая, ждала в машине. Я был его спутником в эти последние минуты. Я быстро обнаружил, что работа Джил была такой же, как и у меня – времени не было. В тот день она тоже работала, ей было ужасно плохо и невыносимо грустно. Когда она закончила, мы взялись за руки и в темноте добрались до волн Тихого океана на Хермоса-Бич.

И в этот момент тот шум, который постоянно был в моей голове и от которого я убегал в течение пятнадцати лет в горах Колорадо, замолк.

Это было невероятное чувство. После всего этого времени я вспомнил, что родился на острове. Я был человеком воды и привык жить в изгнании среди льдов и таких же, как я, людей.

Я был готов идти дальше.

Он еще не умер, но уже не здесь. Слова «сделайте так, чтобы ему было комфортно» на самом деле – просто ожидание. И наблюдение. И постоянное движение скальпеля в руках человека, который доктором не является, а просто играет свою роль на ТВ.

В эти моменты мой мозг расслаблялся настолько, что я позволял злости и грусти выплескиваться наружу, и я осознавал, что плачу не по Бенни. Я так часто желал Бенни здоровья в течение его жизни, что и сейчас делать это для меня было само собой разумеющимся. Но в данный момент моя воля была своего рода болезнью, которая соединяла меня с Землей на одном конце и Вселенной на другом. И мой серо-белый дар/проклятие/друг/учитель (и, да, кот) страдает от этого.

Я чувствовал, что в худшие моменты последних нескольких месяцев Вселенная издевалась надо мной. Каждый раз мне казалось, что вот она, тайна, плывет мне прямо в руки, я бежал советоваться со своими друзьями-ветеринарами или тащил Бенни в чей-нибудь офис, чтобы там мне рассказали то, чего они сами не знают и не знают, как узнать.

– Давайте по существу, – говорил я снова и снова, – я не для того мучил его и тащил сюда, не для того тратил деньги, отложенные на аренду, чтобы вы сказали мне, что больше ничего сделать не можете, кроме как обернуть его морду тряпочкой, сказать «м-м-м, дыхание затрудненное» и отправить нас обратно.

Нам приходилось оборачивать его полотенцем дважды в день, давать антибиотики, бронхиальные диляторы, стероиды, стимуляторы аппетита, обезболивающие, даже детские капли в нос. Но больше всего меня ранило то, что мне приходилось тратиться на весь этот поганый развод. Я пытался унять боль таблетками вместо того, чтобы просто слушать. Потому что все эти кошачьи слушатели, или шептуны, или доброжелатели, – все они огромная куча дерьма перед лицом потери моего маленького человека. Все мои знания, интуиция, все, чем я был награжден, – все сошло на нет. После семи с половиной лет без наркотиков и алкоголя все мои способы и инструменты держаться на плаву казались в этот момент мне не такими эффективными и действенными, и я думал, что лучше было бы напиться или накуриться. И я хотел заморозить свою боль и боль Бенни.

Я делаю то же, что и во время грозы: я спускаюсь в подвал, запираюсь там, работаю, живу и делаю все, только чтобы не потерять рассудка. Вот так я переживаю бурю. Но мне все время названивал Кен и грозился прийти и вставить мне по первое число, уверяя, что такой метод отлично выводит из депрессивных состояний. И он действительно работал. Я разговаривал с ним и понимал, что я сейчас прячусь в подвале от бури. Я оглядывался вокруг и видел, что нет окон и дневного света, соответственно, тоже. Здесь нет ничего, кроме горящих лампочек и яичного порошка. Но важно другое: я оставил Бенни наверху, где буря, а сам прячусь в укрытии и «вырабатываю стратегию».

Выход из подвала имеет ряд недостатков. Каждый разговор с кем-то из моих близких неизбежно связан с моментом судорожного вздоха и сглатывания, который мне нужно осознанно пережить, как своего рода синдром Туретта.[47] Кошки меня привлекли главным образом тем, что в них я узнал себя. Мы и хищники, и жертвы, нам для выживания нужно несколько вещей: эмоциональная скрытность, глубина и единообразие. Та боль, которую я чувствую постоянно, пугает меня так же сильно, как и боль от потери Бенни. Я уже чувствую, как страх потери скребется в моей душе, я себя чувствую как одичавшая кошка, которая сидит на улице и знает, что вот-вот на нее из ниоткуда бросится койот.

Когда кошка и койот встречаются и начинается их безумный танец, состояние истерии подходит все ближе и ближе, прямо как при родах, когда увеличивается интенсивность схваток. Затем неизбежно наступает страшный момент: я еду в Сепульведу из Брентвуда, и моя скорлупа ломается, мой страх выходит наружу, это видят все местные жители. Я думаю в этот момент, что нужно срочно съехать на обочину, иначе я себя убью или покалечу. Но пока это происходит, пока трескается оболочка, я сижу в своем авто, и это своего рода изоляция. Снаружи льет дождь, и он прикрывает тот дождь, который идет внутри. Я плачу и колочу приборную доску.

Конечно, сравнение так себе, но я все-таки скажу. Бывают такие моменты, как, например, после умопомрачительного полуденного секса или невероятного оргазма, о котором ты читал в каком-нибудь «запрещенном» журнале типа «Penthouse Forum» в детстве, ты откидываешься на спину и смотришь в окно… Трава зеленая, а небо такое чистое, что, кажется, что дрожит. Все так четко, будто на тебе очень хорошие очки с нужными диоптриями. Вот и в этот раз, сидя в машине и глядя на пейзаж вокруг меня, я вздохнул, и этот вздох стал началом чего-то нового.

Я благодарен за этот момент, потому что я смог сказать себе: «Дело не в тебе, гений. Речь идет не о реформировании системы здравоохранения, формулировании теорий и доказательств своей правоты (или, наоборот, утоплении в страданиях от того, что доказательства оказались ошибочными). Дело в Бенни, он проживает свои последние дни, и надо ценить то время, которое ему отведено, и быть рядом с ним, и любить его так, как любил всегда».

Мой друг, домашний ветеринар, собирался уехать на некоторое время в отпуск. Я не знал, что нам с Бенни делать, пока он не вернется. Практически все время Бенни лежал на своей круглой коричневой подстилке около нашей тахты. Там был хороший обзор, и кот мог наблюдать за всеми проходящими рядом существами – двух – и четырехногими. Через несколько недель состояние его ухудшилось, а список необходимых дел возрос во сто крат. Он очень плохо ел, не помогали даже стимуляторы аппетита. В совсем плохие дни он даже не вылизывался, а его шерсть потеряла блеск, а местами выпадала. Еще появилась перхоть. Это его состояние приводило к тому, что с дыханием было все хуже и хуже, ему было очень тяжело. А когда я брал его на руки и гладил, он начинал мурчать, и опять задыхался.

Удивительно, что мои друзья Дуг и Линдсей переживали то же самое со своей любимой кошкой Барбарой. Дуг звонил, чтобы узнать, поеду ли я к ним осмотреть Бэби и выяснить, что их ждет. «Мы не хотим, чтобы Бэби страдала еще три дня, – говорит он, – уж лучше бы она умерла спокойно дома в понедельник».

Я говорю Дугу, что не могу прийти, потому что я зациклен на Бенни. А еще добавляю: «Но послушай, ты знаешь Барбару. Ты прожил с ней пятнадцать лет. Вы знаете, что время настало. Думай о ней, а не о себе. Если ты будешь думать о себе, то, я тебя уверяю, она будет страдать еще сильнее, сильнее, чем твое “я”. Самое главное сейчас быть спокойным и уравновешенным, ты дал ей хорошую жизнь. А теперь позволь ей спокойно умереть, но не дай этому произойти в самый худший для нее день. Не дай этому случиться». Я объясню. На протяжении многих лет я видел, как опекуны привозили своих питомцев в приют для усыпления, но они просто слишком долго ждали, они отрицали все, что происходило до приезда в приют. Больше всего всегда меня поражало то, что люди видели состояние своих животных, чувствовали их боль, и знали, что однажды им придется решиться на смесь эмоционального смятения и боли со знанием. Что им придется решать, когда делать это. И эта мысль постоянно возвращалась к ним, прямо как физическая боль. И именно с болью можно эти эмоции сравнить.

Как только я положил трубку, я понял, что говоря это, я обращался и к себе тоже.

Той ночью нам, как обычно, нужно было дать лекарство моему мальчику, и я не чувствовал ничего, кроме гнева. Злиться очень легко. Независимо от того, как старательно я убегал от злости всю свою жизнь, она была в моей ДНК.

Сегодня моя очередь держать Бенни, Джилл же давала препараты. Мы менялись, потому что не хотели, чтобы кот воспринимал кого-то одного из нас мучителем, ведь препараты мы ему давали дважды в день. Я с трудом смотрел на бедного Бенни и ровный ряд флакончиков, коробочек с препаратами и злился. Я злился на врачей: если бы они только могли видеть те страдания, которые причиняют выписанные лекарства, если бы они только понимали, как они злоупотребляют доверием своих пациентов, людей и животных. Затем Джилл капала Бенни лекарство в нос, и кажется, больше на одну каплю, и он резко дергался, начинал задыхаться, потому что на мгновение доступ к драгоценному кислороду перекрыт. И я смотрел на Джилл. Всю свою жизнь я боялся той ярости, которая была и есть во мне, боялся того, что мог наорать на человека, и поэтому я научился смотреть, смотреть по-особенному. Очень зло и ненавидяще. Молча, этим жестоким взглядом я смотрю на Джилл. Джилл же, как любой нормальный человек, предпочитает изъясняться словами и говорит мне, куда этот мой взгляд мне засунуть.

Я уже был готов взорваться, и тут мне представилась комическая сценка. Я обезьянничаю перед всеми этими врачами и говорю им все, что думаю о них и их работе: «Вы не лечите, вы кормите нас таблетками, чтобы ваш карман не опустел! Это ваша вина, что я подсел на таблетки!» Я снова стал тем взбесившимся, озлобленным наркоманом. Но ничьей вины в этом не было, просто Вселенная в очередной раз ставила меня на колени. А я не хотел сдаваться. Я смотрел вниз на завернутого в полотенце несчастного Бенни, который устал от человеческого страха и от своего искалеченного тела. Этот кот стал моим заклятым другом. И я сказал Джилл, которая тащила Бенни обратно в спальню: «Все. Бессмысленная возня, никому не нужный фарс». Я говорил эти слова шепотом, и старался не отравить своей злостью воздух. И пошел в противоположном направлении. Просто куда-нибудь. Мне хотелось разгромить комнату, крушить стол и швырять бутылки с лекарствами, но я пошел другим путем. Она знала, что злостью я выражаю свою капитуляцию.

Все, конец. Пора позволить Бенни просто жить. Это означает: никаких стимуляторов аппетита, никаких стероидов. Никаких пыток с целью сделать лучше. Бенни умирает, и мне нужно просто быть рядом. Вселенная отвела нам очень мало времени, чтобы напоследок побыть вместе. Надо потратить его с пользой и не мучить кота.

И теперь, когда мое эго вылетело из клетки и освободило место моему истинному «я», я мог успокоиться и просто быть рядом с моим мальчиком в его последние дни. Как только мы остались одни, нам не нужно было играть какие-то роли или прятать истинные чувства, я попросил его об одолжении: «Пожалуйста, дружок, просто скажи мне». Я огляделся кругом, чтобы убедиться, что мы одни. Я даже не хотел, чтобы Джилл услышала. «Когда придет время, я обещаю, мы сделаем все, сделаем все раньше, чем тебе станет мучительно больно. Тебе никогда не будет больно. Просто сейчас ты должен мне кое-что дать. Это будет наш тайный знак. Я обещаю, что буду слушать. Тебе не придется повторять дважды. По рукам?»

После этого разговора времени прошло немного.

4.12 утра. Я знаю, потому что смотрю. Я смотрю, потому что Бенни никогда не будит меня. Но сейчас он бьет меня головой. Голова к голове. Как в замедленной съемке – удар, удар, удар, ритм. Я понимаю его и отвечаю: «Да, хорошо, я понял тебя». Он трется щекой о мои губы и идет спать на свое место между мной и Джилл.

Наш домашний ветеринар еще в отъезде, так что мы звоним в клинику и записываемся на самое раннее время. В два часа пополудни мы в клинике. Мы на месте. Бенни у меня на коленях. Несмотря на то что Бенни мало беспокоит происходящее, я верю, что он чувствует меня, и я пытаюсь представить, что смотрю на мир из разбитого окна авто и дышу влажным воздухом с океана. И он дышит. В конце концов, это наше с ним последнее путешествие. Он завернут в фиолетовое одеяло из шенилла,[48] которое ему подарила моя подруга Сорча, когда впервые его увидела. Среди всего того хлама, который был у нас, именно этот кусок ткани, с торчащими нитками, которые повыдирал Бенни и другие коты, именно эта единственная привычная вещь, будет сопровождать моего мальчика в ту стерильную комнату. Джилл будет ждать в машине, так она решила. Она так и не смогла смириться с утратой. Все нормально, она о нем заботилась, и так много сделала. Я и не стал настаивать. Это моя часть работы, и я более или менее нормально отношусь к этому. Я несу Бенни в комнату. Я ненавижу эту комнату. Атмосфера, энергетика, вялый персонал (только что пообедали)… Ветеринар нахваливает мою работу с животными. Но все кажется таким неправильным. Я нервничаю, дергаюсь, вокруг меня уже звенят колокола и воют сирены, лают собаки. Скоро моя крепость рухнет.

А потом становится еще хуже. Я ненавижу это чувство, когда ты ничего уже не можешь сделать, когда нет другого выбора. Почему это должно быть ТАК? Я паникую, чувство страха проникает в каждую мою мышцу. Я хочу выйти, но не потому, что не хочу присутствовать, а потому что я хочу, чтобы случилось что-то иное, чтобы было лучше.

Но иного ничего произойти не могло.

Ассистентка кажется мне неопытной. Ну, скорее всего, я сделал такой вывод, потому что она очень нервничает. Это заставляет нервничать меня. Если моя энергия начнет выплескиваться наружу в это пространство, значит, я забыл, кто здесь главный. А здесь главная – Вселенная.Господи, дай мне спокойствия…Она забывает элементарную вещь: согреть препарат из холодильника, подержав его в руках. И она не согрела и вколола холодную жидкость, а он чувствует, что холодное нечто течет по его венам, дергается и царапается. Я смотрю на нее своим особым взглядом. Она понимает и уходит. Я наклоняюсь над ним и обнимаю, как огромный тент, который защищает от мороза, и понимаю, что это последний раз, когда я защищаю его от боли, замешательства, от всех тех, кто называет его «неконтролируемым». Здорово придумано, Вселенная! Две измотанных бескрылых птицы спасли друг друга. Это было его первое воплощение в теле кошки. Я могу его научить паре вещей, как только осознаю, что я человек на двух ногах. Мы нашли с ним нашу дорогу.

Также я понимаю, что это может стать единственным шансом перед отправкой в следующую жизнь. Я хотел, чтобы он знал одну вещь: у него останется кое-что от меня, и когда он проснется там, он не вспомнит обо мне. Я хотел, чтобы он знал, что я его люблю и буду любить всегда, что не забуду его. Нет эпизодических воспоминаний, есть история длиной в жизнь. Я наклоняюсь ближе к нему и слышу, как ветеринар подходит. Я шепчу ему: «Я расскажу всем твою историю. Я обещаю. Я всегда сдерживал обещания, правда же?» Ветеринар колеблется. Мне она уже не нравится. И я сказал ему: «Все хорошо, просто еще один укол. И все. Ты перенес уже много уколов. Этот последний».

Я держался. Он знал меня очень хорошо, как и знали все животные, прошедшие через мои руки. Я сейчас не хвастаюсь тем, что прохожу проверку кошками. Я говорю о том, что на то воля Вселенной, нужно сдаться и позволить чистой воде омыть нас обоих. Мне сейчас вовсе не грустно, я чувствую невероятную благодарность. Так много животных, которых я знал на протяжении такого короткого времени. Стольких животных я поддерживал и подбадривал в этот момент в этой темной комнате, после того как их оттолкнули, бросили, избили люди. Наша история с Бенни по сравнению с этим намного счастливее. В любом случае, как поется в одной песне – любовь сильнее смерти.

Ветеринар и техник (уже другой, первая теперь справедливо научена на всю свою дальнейшую жизнь) делают то, что должны, а мои руки все еще вокруг Бенни. Мы как будто играем в «Твистер», и им приходится находить способы подобраться к телу. Глухой голос просит меня подвинуться. Опыта в этом деле у меня предостаточно. К тому же я прекрасно умею читать взгляды.Я даю вам достаточно места. Работайте вокруг меня.

Мне нужно защитить его от этого яркого резкого света, неизвестного ему. Я чувствую себя очень виноватым, что это происходит не дома, поэтому я попытался создать ему иллюзию дома при помощи своего тела. И он это чувствует, как будто на моей рубашке, как на экране, показывают наш дом.

Я держу слово, правда?

Его дыхание замедлено. Я должен дать ему разрешение. Как детишки, которые впервые садятся в школьный автобус и взволнованно смотрят на вас, а вы как бы говорите взглядом, что все будет хорошо. Это фиолетовое одеяло убережет тебя. По сигналу приходит успокоение: я целую его в лоб, он делает вдох, чистый, спокойный. Он не хрипит и не задыхается.

Затем делает второй вдох.

– Я держу слово, – шепчу ему я. – Я же тебе говорил, когда мы переехали сюда, что океан вылечит тебя.

А затем легкий спазм, и школьный автобус уезжает, увозя моего храброго Бенни до следующей красивой остановки. Напомнив мне, что тело – это всего лишь сосуд. Стекло для хранения ртути.

Кратковременное утешение для тех, кто стоит и смотрит вслед уезжающему автобусу.

Я не дышу.

– Вы можете остаться здесь столько, сколько хотите…

Бла, Бла, бла.

Его голос звучит как – то издалека.

Не дышу.

Пожалуйста, уходите, пожалуйста, уходите…

Не дышу.

Звук закрывающейся двери.

Дышу.

В свой первый рабочий день в ОЗЖ я подружился с питбулем Смайли. Мы сдружились быстро и крепко. Позже в эту же неделю я проводил свою первую процедуру эвтаназии. Тогда я успокаивал, убаюкивал другого питбуля, на месте которого легко мог оказаться Смайли, если не брать в расчет того, что Смайли был лишь жертвой жестокого обращения, что и привело его в наш питомник. Именно эти два пса стали исходной точкой, двумя сторонами флага, который я когда-то поднял. Моя способность любить этих двух псов постепенно совершенствовалась, потом была дождливая ночь и полная комната обезумевших котов, и сорок пять поцелуев, а потом моя любовь постепенно начала распространяться на остальных кошек и собак, которых я встречал. И эта моя любовь стала просто огромной. И даже прямо сейчас, когда я сижу и пишу все это, меня до сих пор потряхивает, будто я спал, а меня резко разбудили, и я чувствую, что эта любовь все еще прибывает.

Надеюсь, вы все это читаете потому, что когда-то вы общались с животными. У вас был свой Бенни. А если пока и не было, то точно будет. Или вы хотите. Мое обращение – это обращение от всех, кто так или иначе связан с миром животных: возьмите фотографию вашего Бенни и положите ее в воображаемый медальон. Затем та любовь, которую вы испытываете к своему Бенни и которую вы держите в своих руках крепко, как алхимик или маг, становится той любовью, которую вы чувствуете к другим. Все одно. Пусть любовь, которую вы испытываете к своему Бенни, растет и становится любовью для всех остальных Бенни.

В мире очень много бездомных кошек – чудесных, веселых, сводящих с ума. Пустите их в свою жизнь. Если вы не стерилизуете своих котов, то у них родятся котята, и вы сможете показать свои детишкам чудо рождения. И ваши дети смогут увидеть другое чудо – как котята растут, развиваются и учатся любви в этом чудесном мире. Но не забывайте, что есть и обратная сторона монеты: двенадцать котов в приюте по соседству умрут на следующий день. Арифметика проста. И ужасна.

Мы можем создать мир, где коты не умирают. И я действительно в это верю, всем сердцем. Мы ответственны за эту «алхимию», но ничего общего с мозгами у нее нет. Здесь нужна душа. Я потратил столько лет на поиски универсальной теории о поведенческих особенностях кошек: почему кошка ведет себя именно так, а не иначе? Почему кошки делают это? Почему – то? Все эти вопросы – пустая трата времени. Меня сейчас огорчает одно: занимаясь поиском этой универсальной теории, я просто отгораживался от тех чувств, которые испытывал к этому парню, Бенни.

Теоретизирование, попытки объяснить, предсказать поведение, эмпирические данные – вот те суеверия, при помощи которых я держал его на расстоянии до сих пор, даже спустя некоторое время после его смерти. Прочтите историю своего кота, изучите его, но те так, как я это сделал в свое время. Учитесь его понимать, любите его здесь и сейчас, принимайте его боль здесь и сейчас. Если вы хотите любить животных, то научитесь любить их так же, как они умеют это делать. Здесь и сейчас.

Возьмите любовь, которая есть к одному, и разделите на всех. Конечно, я должен сказать, что процесс этот ужасный. Любить весь мир – это не тот прыжок на доверие – упражнение, которое делают во всех летних лагерях или курсах повышения квалификации. Любить весь мир – сложнее, рискованнее, и это практически невозможно. И если вы похожи на меня, то вы будете просить Вселенную подойти ближе, как незнакомку, которую вы заприметили в баре. Когда вы страстно целуете Вселенную, она отвечает вам с той же страстью, но в то же самое время вам придется бежать так быстро, как только можете, потому что она тоже будет мчаться, как тот скунс из мультика.

Я чувствую благословение в этот день. В конечном счете, изучая Бенни, я смог развить свои способность диагностировать потребности других кошек, и более того – я научился так сильно любить, как я не мог раньше. Да я и вообще думал, что это невозможно. Но «думать» – это не значить понимать любовь. А в этом новом миропорядке нет лекционных досок. Есть только сочувствие и симпатия.

На занятиях по реабилитации мы учились действовать «как будто». Если вы не чувствуете себя человеком, если вам кажется, что вы ходите по кругу и если вы не можете сдаться, то действуете так, как будто вы это уже делаете, как будто вы можете это сделать. Оденьтесь и идите. И когда-нибудь вам станет хорошо и удобно в той красивой одежде, которую вы надели. Сейчас я пишу вам письмо. Я тот, кто любит весь кошачий мир целиком. Именно в том костюме, который я выбрал для себя. После моего имени не стоят никакие буквы. Я не ученый, не ветеринар. Да и они – не я. Я просто рассказчик, большую часть жизни я прожил, погружаясь в жизни других, а потом рассказывал истории об этих жизнях, пропуская через себя.

Я буквально знал жизнь каждой кошки, которую я встречал. Бенни стал первым котом, который ни в грош меня не ставил, плевал на все стремления понять его и яростно сопротивлялся моим попыткам навесить на него ярлык. Но я всегда буду благодарить Вселенную за то, что она положила на моем пути эту картонную переноску. Ту истину, которую открыл для меня кот, не забыть.

Канун Нового 2012 года. Я размышляю, стоит ли мне выйти из этого водоворота, в который превратилась вся моя жизнь? Я постепенно отхожу от безрассудства, останавливаюсь, чтобы насладиться новоприобретенным покоем. Остановиться на миг помолиться или помедитировать – моменты чуда. Покой никогда не был моим вторым именем.

Это был год воплощения мыслей в реальность, год применения уроков, которые я выучил в качестве Кошачьего папочки, на глобальном уровне. Честно говоря, та линия, которая отделяет жизнь от работы, часто стирается: иногда я просыпаюсь по ночам от того, что один из моих котов начинает кусать меня за запястье, а я, не до конца понимая, где нахожусь, начинаю рассказывать, что делать в этой ситуации, надеясь, что и зрители, и кошки, и камера будут довольны результатом.

Тема, которая широко раскрыта во всей этой книге, – это освобождение: отказ от ожиданий, права собственности на того, кем я себя считал; отказ от своего видения моей роли и согласие сыграть роль так, как хочет режиссер, Вселенная; отказ от своих мечтаний; в конечном счете отказ от поводка, который я никогда не держал для своей меховой копии, моего мальчика, моего Бенни.

«Кошачий папочка» в твердом переплете был опубликован семь месяцев назад. Возможно, это прозвучит наивно, но я абсолютно не понимал, зачем мне это. Я думал, что просто выполняю обещание, данное Бенни. Я думал, что рассказываю историю. Процесс написания первого фрагмента, который в конечном итоге стал последними двадцатью страницами, был одним из самых чистых опытов, которые когда-либо были у меня за более чем тридцать лет «писательского стажа». Меня не волновало, увидит ли это кто-нибудь. Я был в отчаянии, пытался просто выжить, и понял, что написание этого куска стало для меня своего рода средством самоуспокоения… Ну, в конечном итоге единственным средством, которое не отражалось на моем здоровье, рассудке и правовом положении. Столько раз я спасал свою задницу от уныния, ненависти к себе и горя посредством написания песен и стихов, что и сосчитать не смогу. После стольких лет битья и уничтожения своего «я» я выбрался и был награжден. И я был благодарен.

Конечно, ко времени публикации книга приобрела новый облик: каждому художнику неизбежно в какой-то момент приходится отделиться от своего произведения и назвать его готовым продуктом. Ну и я, собственно, сделал шаг назад и понял, что показал в книге тайные уголки своей натуры. «О чем вы думали?» – размышлял я и одновременно представлял себя копом, который шарит фонариком в темноте, и парнем, который спрятался в кустах. И когда я получил первую коробку с книгами, то запаниковал. Как будто я стал прозрачным…Э, столько людей… Может, мне бежать, пока я в состоянии некоторой паники…Конечно, эта книга обнажила мою неуверенность, зависимости, страх неудачи, и, ох, эпилог вообще заставлял меня потеть от волнения.

В первую очередь я хочу поблагодарить своих товарищей в приюте для животных. В первые дни работы, когда я так хотел все узнать и все испытать – Санни, Лиза, Бриджит, Лаура, Бред, Тереза, Сара, Лесли, Лорен, Джейсон и Нана – вы были рядом. Спасибо вам за вашу поддержку, смех, креативные доводы, знания и за то, что вытащили меня на работу на следующий день после самого первого трудного дня. Я могу сейчас делиться знаниями и полученным опытом только благодаря тому подарку, который сделали мне вы. Спасибо Яну и Дори: часто, даже против своего желания вы создавали пространство, чтобы я мог расправить крылья, помогали превратить временную работу в миссию и карьеру. И, наконец, волонтерам – Лесли, Пегги, Ларри и многим другим – каждый день с вами учил меня состраданию.

Моим родным, которые, несмотря на то что не жаловали мой эксцентричный выбор, все-таки поддерживали меня (у меня была стена, на которую я мог опереться) и гордились мной. Спасибо, что любите меня, даже когда я отвратительный, бесчувственный и даже когда я крушу все вокруг.

Джилл, за то, что каждый день напоминала мне о моей цели, даже тогда, когда, казалось бы, я готов был сдаться. Ты помогала мне оставаться цельным, держать голову в гармонии с телом, а тело в гармонии с ногами. Невзирая ни на что и не важно когда, но ты станешь моей семьей.

Джой, моей книжной союзнице. Благодаря твоей вере в меня и мои слова, Бенни будет жить.

Джоэлу за то, что он помог создать основу, беззаветно и уверенно поддерживал меня, когда я обрастал толстой кожей.

Замечательным пастырям из Tarcher/Penguin, Саре Кардер и Брианне Ямашита за то, что позволили мне уехать и писать, и поддерживали меня после того, как я вернулся. И спасибо вам, Сарита Родригез, которая предупреждала издателей, когда я пропускал все намеченные сроки.

Кену, который помогал мне жить, особенно когда жить мне хотелось меньше всего.

Джен, ты так мне помогла!

Тодду и Кейт, что вы оставались со мной и верили столько, сколько нужно.

Моим заботливым «няням» – Сиене Ли-Таджири, Тосту Таджири, Хизер Кертис, Адаму Гринеру, Дж. Д. Рот, Брайану Рохлину, Сьюзен фон Сеггерн, Дэвиду Уолоку, Робу Коэну, Майку и Тами Блум, Линдсей Вийнберг, Марку Де-Генкольбу и Мелинду Топоров. Спасибо, что рискнули и предоставили помещение для работы.

Тем, кто шел со мной через дебри – Дайан Исраэль, Стефани Расбанд, Эми Киш, Крейг Чеслер, Диана Доусон, Бобби Коломби, Кейт Бенджамин, Питер Вульф, Миноо Рахбар, Адам Калустиан, Сара Петтит и Стив Мареска. Смелость, которая требуется для написания книги, сама собой не появляется.

Каждому, у кого нет стимула жить дальше. Обещания реальны.

Интегративный подход в медицине – это комплексное изучение и лечение больного организма.

Флайтерон-билдинг – 22-метровый небоскреб в Нью-Йорке, по форме напоминающий утюг.

Отсылка к фильму «Подержанные авто» 1980 г.

Здесь: намек на климат северо-восточных штатов США – холодный, с большим количеством осадков.

Помимо своего основного значения, слово «cheeks» – щеки, в грубой разговорной речи обозначает «ягодицы».

Итальянская группа, пик популярности пришелся на 50—60-е гг. В 2003 г. вышел альбом избранных песен.

Американская герл-группа была популярной в конце 50-х – начале 60-х, просуществовала до начала 80-х.

Дэн Фогельберг – американский певец, музыкант, композитор. В основном он писал музыку в стиле поп-фолк, мелодичную и нежную.

Phish – американская рок-группа, которая представляла преимущественно музыку смешанных жанров. Этот бэнд был очень популярным в 90-е, поскольку музыка, организация концертов и выступлений были крайне оригинальными в то время.

У обоих длинные вьющиеся волосы.

В медицине используется как снотворное средство, в ветеринарии – при анестезии крупных особей и при эвтаназии.

Best Friend Animal Society – общество защиты животных, образованное в США в 1991 г. На национальном уровне занималось оказанием помощи бездомным животным, организацией приютов и пр.

Порода декоративных собак.

«Естественная пища для котов».

Розеттский камень (Rosetta Stone) – каменная плита, давшая ключ к дешифровке египетской письменности.

Фильм Стивена Спилберга 1977 г. об инопланетянах.

В одном из индийских городов люди исполняли мелодию из пяти нот, которая, по их словам, была послана им небом. В финале фильма произошла встреча инопланетян и землян, а эта мелодия играла в качестве аккомпанемента.

Находится в Албании.

Omni – переводится с латыни как «всякий».

«Изгнанник на Главной улице».

Дом на колесах.

Битва за Аламо – наиболее известная битва в Техасской революции 1836 г.

Старейшая американская радиопередача в формате концерта в прямом эфире.

Коньяк.

Коноплю продавали в унциях, 1/8 унции называли восьмушка, примерно 3,5 г.

Популярный в США ТВ-канал, где показывают сериалы, а в ролях исключительно женщины.

Футбольная награда, соревнования проводятся среди студентов колледжей и университетов.

У автора был автомобиль форд «Бронко», внедорожник.

Психологический термин. Болезнь, характеризующаяся внезапной потерей памяти. Люди, пережившие такое состояние, не помнят, например, своих имен, но хорошо припоминают универсальную информацию (книги, фильмы, мировые события и пр.).

Отсылка к террористу Ричарду Рейду, который совершил попытку террористического акта при помощи взрывчатки, спрятанной в его обуви. Попытка провалилась, а он был заключен под стражу пожизненно.

11 студийный альбом группы the Beach Boys.

Восьмой студийный альбом The Beatles.

Американский сериал про афроамериканскую семью, шел на ТВ с 1975 по 1985 г.

В США существуют понятия «летнее» и «зимнее» время. Перевод с летнего на зимнее осуществляется в первое воскресенье ноября.

Американский невролог и нейропсихолог британского происхождения, писатель, автор ряда популярных книг, описывающих клинические истории его пациентов (в этом смысле он продолжал традиции «клинических рассказов» XIX в.).

Римский император, знавший о готовившихся на него покушениях.

Около 180 кг.

Полисомнография – комплексное исследование функций организма во время сна.

Заведения общепита, ориентированные преимущественно на семейные завтраки, там подаются оладьи, блинчики и аналогичная выпечка.

Уильям Клод Филдс (Дукендфилд) – американский комик, актер, фокусник. Наиболее известный его персонаж – человек, ненавидящий женщин, детей и собак.

Коктейль – шампанское + апельсиновый сок.

Дословно: скрип далеко.

Специфические манипуляции в остеопатии, ориентированные на мягкое воздействие на кости черепа и крестец.

Американская компания, которая сдает в аренду авто, трейлеры, фургоны.

Буффало Билл (1846–1917) – американский охотник, военный. Известен убийством нескольких тысяч бизонов, поэтому и получил свое прозвище «Буффало» – «бизон».

Речь президента Авраама Линкольна на открытии Национального солдатского кладбища в Геттисберге, 19 ноября 1863 г. В этом городе произошла битва, которая определила победителя в Гражданской войне между Севером и Югом в США.

Расстройство ЦНС, проявляется в многочисленных тиках, судорожных движениях и пр.

Жаккардовая ткань со сложным рисунком плетения.

В оригинале: SFSPCA – Society for the Prevention of Cruelty to Animals.