Ходит дурачок по лесу,

Ищет дурачок глупей себя…

«Про дурачка», Гражданская Оборона

Люди молчали.

Все те, кто собрался этой ночью под крышей амбара сельского головы Куделада, не издавали ни звука. Замерли неподвижными истуканами, широким кругом обступив кривую, видавшую виды лавку, заботливо принесенную сюда парой молодцов.

Внимали.

Застыли крепкие бородатые мужи, заложив большие пальцы за поясные верви, хмурились. В их глазах, давно подернувшихся пеленой безнадежности, нет-нет да и полыхали пожарища прошлого. Помнили, они еще многое помнили из того, что слышалось им сейчас в хриплом, давно сорванном голосе говорившего. Того, кто восседал нынче в самом центре амбара прямо на земляном полу, заваленном остатками прелой соломы, будто намеренно не обратив внимания на принесенное сиденье.

Старик.

Могло показаться, что был он такой древний, что неведомо, как все еще попирал дороги сего несчастного мира. Частая паутина морщин, изрезавших вдоль и поперек узкое, лобастое лицо сказителя, добавляла добрый десяток лет, а седые ломкие волосы, растерявшие уже всю силу, забранные двумя косами по бокам на манер северных племен, лишь подчеркивали многие лета. Но то лишь на первый взгляд. Стоило чуть подольше задержаться, всмотреться в сказителя, и вот уже закрадывались мысли, что не так он и дряхл. Вон и желваки крепкие играют, и глаза темные глядят молодо, задорно, с вызовом. Да и в целом не кажется он рохлей. Годами никак не старше того же Куделада, а тот мужик еще ого-го! Телегу на горбу пронесет. А что мартовский грязный снег голову окрасил? Так то мы ж не ведаем, какие беды да горе на долю несчастного выпали. Чай, не от хорошей жизни подался в бродяги-вещуны.

Вон как бает, аж в груди щемит.

Многие лета прошли с тех времен переломных.

Многие, кто что-то помнил уж нежитью стали —

Плотью истлевшей блуждают меж мрачных курганов.

Нет им покоя отныне, вовек и не будет.

Сказ я вам молвлю, внемлите же добрые люди.

Притчу о том, как наш мир погрузился в пучину

Страха и боли. Как Лес, как приют для покойных,

Захлопнул проходы, отринув себя от живого.

Не стало дороги для тех, кто закончил путь в мире

В тот край, где ждала его Мара, даруя забвенье,

Не вхожи они в звенья предков, чтоб встать с ними рядом

И доброму люду опорою быть и подмогой.

И ходят теперь меж живых, кто землею не принят.

Их Пагуба злая толкает, безвольных, к насилью.

Алкают они плотью, кровью людской насладиться,

Хотя бы на миг ощутить радость жизни забытой…

Он пришел в урочище к вечеру будто из ниоткуда.

Сам.

Не приехал с попутным обозом, крепко защищенным ратниками. Не прибился к охранцам-наемникам или хотя бы охотнику-провожатому.

Один. Лишь в сопровождении щуплого, худого как жердь мальчонки годков осьми от роду, похожего на изможденного кузнечика. И впору было б хвататься за копья дозорным у ворот, чтобы порадовать сулицей черного колдуна, потому как любой знает, что за пределами селений по дорогам свободно бродить может лишь нежить поганая да умруны проклятые. Да только замешкались, замялись храбрецы, а там, глядь, старик уже и по деревне идет, спутника своего подгоняет-поторапливает, вот уже и разговоры с бабьем у колодца ведет да поклоны пращурам-истуканам бьет. И будто свой, словно всегда тут обитался. Махнули рукой дозорники, поворчали для виду друг перед другом да и скатились обратно с вала ко рву доигрывать незаконченный круг в «хвата». Пусть его, блаженного.

Обереги, опять же, над воротами не затрепетали, не забрякали, Пагубу не почуяли, значит, нет в пришлом зла темного.

Так и бродил меж изб да овинов незнакомец. Вглядывался в людей, рассматривал. Плелся за ним и малец, озирался по сторонам тусклым усталым взглядом, порой шмыгая плоским носом. Выглядел мальчишка оборванцем таким, что даже старик, его спутник, обряженный в жуткие, видавшие виды, грязные и измазанные невесть чем лохмотья, казался если не княжьим наследком, то уж никак не меньше зажиточного купчишки. Из тряпья на мальце были лишь пара намоток на чресла, срам прикрыть, да черно-бурые от засохшей грязи онучи. Хотя к чему они были неведомо, потому как лаптей юнец не носил и был бос даже несмотря на холодную уже осень. Неужто вот так по стылым дорогам и брел, бедолага? Неужто старик не мог выторговать аль наклянчить какую обувку?

И не было в мальчонке ничего приметного, если бы не тащил он с собой большую, чуть ли не с него ростом, промасленную тряпку, заботливо и тщательно перевязанную многими веревками. И так он крепко прижимал свою поклажу, так трепетно оберегал ее, что сразу было ясно — внутри спрятано самое ценное.

Когда стало смеркаться, и первые тусклые звезды рассыпались по темнеющему небу, старик и юнец незаметно куда-то пропали, да вновь так, что никто особо и не дернулся, не потревожился. Мало ли куда бродяжки прибились. Пока из амбара головы Куделада не послышался тихий переливчатый наигрыш гуслей.

Теперь-то стало разом ясно, что прятал под тряпицей мальчишка.

И народ со всей деревни как-то сам собой потянулся к широким воротам подворья деревенского головы. Шли парни и девки, старики, бабы и дети. Тихо, без спешки и гомона. Входили, вставали кто где, располагаясь в потемках амбара по углам, слушали тихий, вкрадчивый звук перебора натянутых жил.

Мальчик играл, усевшись прямо на подстеленную давешнюю тряпку, укрывавшую его драгоценные гусли. Закрыв уставшие, с бессонными синяками, глаза, мягко водил узкими грязными пальцами над инструментом, и каждый взмах рождал чудо. Его измазанные руки, порхавшие взад-вперед, казались чем-то чужим, ненастоящим по сравнению с чистой поверхностью самогудов, испещренной вязью дивных узоров, но кого это теперь могло бы потревожить.

Мальчик играл.

Рядом замер старик.

Пара молодцев по указке кого-то из старших сбегали, принесли лавку из ближайшей избы. Заботливо поставили рядом, не решаясь потревожить, нарушить льющийся перебор, робко отошли, растворились в толпе.

Отрок, слегка приоткрыв глаза, лишь коротко глянул на поднесенное сиденье и легко, почти незаметно, пересел. Его седовласый спутник же попросту плюхнулся на прежнее место мальчонки.

И заговорил.

Хриплый голос его, напевный и низкий, влился как ручеек в тихий поток мелодии гуслей, стал набирать силу, полниться.

И вот уже под сводами амбара бушевал бурный поток сказания.

Горе одно не приходит, беда любит свору.

Голову вновь поднимать стало черное племя —

Те, кто для Пагубы зло совершать были рады,

Кто ведогонь свой сменял на богатство и силу.

Воют ветра над погостами, что разорили.

Мертвые войском встают волей движимы черной.

Люд и зверье покидают родные пределы —

Место теперь там оплотам нечистым — Кощунствам.

С гибельной целью единой приходят в те стены

Пастыри мертвых, что здесь Умрунами зовутся,

Пагубыри златочахи, Ератники-воины.

Все как один обитаются в пагубных землях.

Распри князей…

Молчат крепкие юноши. Слушают.

Для них песнь старика не сказка, не байка, а жизнь. Иной и не знавали. С младых ногтей приучали отцы да деды не только к плугу и косе, но и к колу заостренному да кистеню верному, потому как верно пел седовласый, ох верно. По всем краям нет покоя мертвым, и каждый, кто усоп, может вернуться к себе в дом, дабы загрызть родных. Потому и сносят тела сразу подальше в лес, будто силясь старые обряды воскресить, да только тщетно все. Старшие говорили, что всякое пробовали супротив свежего покойника, уж и жгли, и рубили в куски и зверю дикому на съедение отдавали. Жутко ль видеть, как твоего родича, с кем ты с неделю назад на речку бегал, нынче мясницким тесаком разделывают? Да, жутко. Да только все лучше, чем потом он и тебя, и всех твоих братьев да сестер порвет. И ведь рвали, и не раз. А потому лучше покривиться, да исполнить. Пробовали, но не помогало. Все одно восставала нежить. Уж неведомо, от силы ли Пагубы или от чего еще. Уяснили с годами люди, что единственный верный способ — снести свежего мертвяка в ельник дальний да и пущай там бродит. Огородились частоколами да рвами глубокими от мира родного, что родным быть перестал.

Порой старшие баяли, что когда-то на Руси было так благостно, что любой мог и днем, и ночью по тропе-дороге идти, куда глаза глядят, и ничего б ему не было, коль в ладу с миром был бы. А еще говорили, что все меж собой так дружно да добро жили, что прийти можно было в любое урочище да там и остаться, что нечисть дикая, от которой нынче спасу нет ни в поле, ни в чаще, раньше все больше добрая была да до помощи людям охочая. Что не роща, то с попутником, что не полюшко, то с берегиней.

Брехали, небось.

Где ж то видано, чтобы вот так взять да сунуться за ворота и пойти, куда глаза глядят. Без витязей или дозора нос совать за частокол дело гиблое, не то что из края в край бродить. Или нежить, или нечисть сгубит враз.

Молчали юноши, стискивали крепко кулаки, топорщили гневно еще жидкие усы да бороды.

Старик продолжал.

Распри князей земли предков терзают нещадно.

Рвут, словно псы злые кость, друг у друга наделы.

Тяжесть венцов на челе затмевает рассудка призывы,

Что правдой зовется теперь, то давно стало кривдой.

Те, кто поставлен был предками весть род к величью

Вмиг позабыли заветы. Как будто слепые

Бьются они головами в гордыне спесивой

Словно бараны, сшибаясь на узкой дороге.

И недосуг межеумкам в роскошных палатах,

Ведать, что древние твари вернуться решили.

В самых глубоких темницах томились до срока —

Треснули стены, рассыпались прахом оковы.

То, что грядет…

Всхлипывают тихо бабы, утирают, не таясь, передниками слезы на щеках. Нелегка женская доля, хоть и трижды почетна. Немало довелось унести за частокол родных да близких и нет на душе покоя, потому как знаешь ты, что не найдут забвения усопшие, не возьмет их под руку теперь Яга, не уведет в Лес под крыло заботливой Маре. Не пополнятся ряды предков, не укрепится защита рода. Оттого, может, и чахнут, гниют истуканы пращуров в деревнях да острогах, оттого все реже молодые кланяются в избах в углы чуров да почитают обряды. Оно и понятно, они-то и не видывали заботы пращуров, не знавали действенности ритуала, не ощущали помощи от кружения домовой нечисти. Нет, сейчас, конечно, слад можно найти и с овинником, и с хлевником, да и кикимора-матушка нет-нет да и поможет, пособит, да только чуется, что год от года все меньше небыльники к людям тянутся, все больше запираются. И это ведь та нечисть, что испокон веку рядом, что пращурами ставлена да наставлена, а про тех, что за оградой, то и говорить не приходится. Даже полевички уж давно и пальцем не шевельнут, коль посреди покоса камень косу зазубрит. А уж полудницу встретить, так верная смерть.

И ведь казалось, уж без малого два десятка лет прошло с той беды великой, когда все устои порушились, пора бы обвыкнуть, смириться, а все же порой рука сама тянется погладить запечный идолок на лад в доме или пробормотать добрый шепоток в спину на путь-дорогу. Да что говорить, до сих пор так и делают. Потому как… а вдруг поможет.

Ох, бабья доля. Нелегкая.

Каждый в амбаре думал о своем. Слова старика-вещуна, единственно верные, меткие, без промаха били в цель, находили брешь в обороне слушателей, проникали в самое нутро, вонзались в сердце.

И только дети, притихшие до поры от испуга да какой-то непонятной важности момента, еле слышно копошились. Им то что, отстоять странную забаву взрослых да нестись по домам. Завтра с первыми петухами вскакивать, дел полна котомка, а еще и поозоровать надо да хворостиной получить успеть.

Дети они в любую пору дети.

Кто-то сбегал и запалил несколько лучин и, о чудо, голова Куделад, известный ворчун и огнестрашец, не сказал ни слова, не разревелся голодным медведем, что сарай спалят и вообще, что за сборище тут устроили. Нет, промолчал. Лишь кивнул коротко, ладно, мол. И тени людей, неправдоподобно длинные, ломаные, заплясали по темным стенам амбара. Казалось, что немой хоровод гигантов-волотов зашелся вкруг, повинуясь дрожанию огоньков. И вторили этому танцу перелив гуслей и хриплый голос старика, создавая ощущение жуткого, страшного обряда.

Мальчишка стал дергать струны резче, сильнее. В мелодии появился надлом. Гусли то заливались смехом безумца, то рыдали печальной девицей. Жилы резали пальцы отрока, но он не замечал этого, раз за разом щипля, дергая, врезаясь в них. Старик же уже давно закатил глаза и вещал, раскачиваясь в такт своему голосу. Он то хрипел, то разрождался трубным басом, раскатистым, словно далекий гром.

И люди внимали.

То, что грядет, не запишут ни черты, ни резы —

Скрыто грядущее в дымке несбыточной дали.

Но помни былое, как предали мир лиходеи:

Встретишь очельника — сталью пронзи негодяя!

В сговор вступили двенадцать лжецов с одноглазой,

Сбили с пути ее, благо для мира сулили.

Лихо доверилась, чада ж двенадцать забрали

Во тьме их взрастили, тайно учили дурному.

Верили люди — очельник подмога и правда.

Но как пригрета змея на груди, так предали

Мир ведуны. Одноглазой запомни посланье:

Встретишь очельника — сталью пронзи негодяя!

Расходились неспешно, чинно.

Будто после тяжелого, но хорошего труда. На душе каждого селянина в этот поздний час было отчего-то тихо и покойно. Нечастые гости в урочищах сказители да гусляры, давно не странствует подобный люд по дорогам — ратный обоз с собой вряд ли возьмет, а торговцам платить накладно. Но не в редкой радости досуга было дело, а будто тронули мальчишка и старик что-то внутри каждого. Где надо успокоили, а где и растревожили то, что гнило, вытащили наружу.

Люди шли теперь по темным улочкам к своим подворьям, редко и тихо переговариваясь и, несмотря на уже кромешную ночь, не сильно-то спеша. Даже собаки, обычно верно отрабатывающие свою кость, а потому брешущие с вечера на каждого припоздавшего прохожего, затихли. Чуяли своим песьим чутьем, что негоже сейчас лаем воздух сотрясать.

Бродягам щедро отложили хлебов, поднесли завернутый в платок горшочек, еще исходящий паром, да добрую крынку сливок. Даже голова, прижимистый дядька, а все же оторвал от сердца отщип серебра. Махонький, но на долгую дорогу хватит. Может, мальцу лаптями разживутся, а то со дня на день распутица.

В благодарность за потеху их оставили ночевать прямо здесь, в амбаре, но как только последний селянин покинул нежданное обиталище, оба засобирались. Отрок деловито и сноровисто закутывал гусли в тряпицу и перетягивал веревки. Старик же складывал свежие гостинцы в небольшую драную котомку, что-то ворча себе под нос. Загляни какой зевака сейчас в амбар, то непременно посчитал бы незнакомцев безумцами, коль решили собираться прочь из селения да еще и в ночь. Туда, за частокол, где куда ни шагни, на мертвяка нарвешься. Поднял бы шум зевака, заверещал. Да только не было посторонних глаз рядом.

— Очень, очень замечательное сказание, — раздался голос из дальнего угла амбара. Был он тихий, вкрадчивый, но при этом таящий в себе нечто опасное. Как змея в траве.

Мальчонка от неожиданности вздрогнул и чуть было не выронил свои замечательные гусли, перепугался еще больше и в страхе прижал их к себе так, что где-то под тряпицей жалобно загудели жилы струн. Старик же не дернулся, даже не замер, продолжая укладывать пожитки. Он не глянул в ту сторону, откуда раздался голос, словно и не интересовало его вовсе, кто это решил задержаться в амбаре. Лишь скупо бросил сорванным голосом:

— Благодарю, боярыня. Нашего с Кривом собственного сочинительства.

Он кивнул в сторону мальчонки и тут же пришикнул на него. Чего, мол, застыл напуганным кроликом.

— Это просто чудесно! — подхватил голос с таким воодушевлением, будто ничего в своей жизни более прекрасного не слыхивал. Спустя миг из темного угла шагнула высокая статная женщина. Была она не то, чтобы громадна, но ростом могла бы поспорить с самым высоким мужчиной деревни, если не с княжьим витязем, куда, как известно, брали только богатырской стати. Одета была ночная гостья просто, но богато. По серебряным височным кольцам, по искусно вышитому узорами да оберегами сарафану цвета мокрого сена, по роскошной двурогой кике[1] никак нельзя было ожидать встретить такую особу в деревенском амбаре. Пусть даже и головы. Недалек был от истины старик, назвав незнакомку боярыней. Не из высоких, конечно, но при чине.

Мальчик, невольно спрятавшись за спину своего спутника, с испугом глянул на улыбчивое, сильно нарумяненное не по времени лицо женщины и на миг ему показалось, что вместо одного глаза проступило страшное бельмо. Отрок в ужасе весь сжался, зажмурился, часто-часто плюя себе через плечо и крутя свободным кулаком шиш, но тут же получил увесистую затрещину. Рука старика, все еще крепкая, быстро вразумила мальца, и тот открыл глаза. На него смотрело обычное лицо гостьи, не очень молодое, не очень красивое. Обычное. В голубовато-серых глазах читалась забота и легкая тревога — испугался, бедный мальчик? Узкие губы ее расплылись в широкой улыбке, от которой теперь даже вещуну стало не по себе.

— Это просто чудесно, — повторила боярыня и глянула теперь в упор на старика. — Вы ее рассказывайте почаще. Люди должны помнить!

Она вдруг ойкнула, полезла за поясок и выудила оттуда монетку, глянув на которую старик и малец ахнули. В руках женщина вертела полновесный серебряник. Да за такое богатство можно было взять если не военного коня, то уж телегу с клячей точно. Миг, и блестящий кругляш оказался на ладони у седовласого, после чего был бережно прижат его же пальцами.

— Это вам в добрый путь, — с какой-то жуткой нежностью промурлыкала гостья. — Очень, очень замечательное сказание.

Она улыбнулась еще шире, так, что уголки рта чуть ли не разъехались за височные кольца, и быстро вышла из амбара легкой походкой.

— Благодарю… хозяйка! — только и успел крикнуть в темноту старик и еще долго крутил в пальцах дорогой подарок.

Мальчик же, словно и не было ему никакого дела до свалившегося внезапно богатства, стоял, прижимая к себе гусли и глядя на заваленный жухлым сеном пол и прислушиваясь к себе. Казалось, будто теперь внутри него что-то ворочается. Нехорошее, недоброе.

Мотнул головой, отгоняя дурнину.

Пора было в путь.

Он давно привык к тому, что нежить никогда не трогала его и старика в дороге.

[1] Кика — женский головной убор.

— Чтоб вас!

Юноша кубарем вывалился из сеней, спиной выбив массивную, дивно украшенную резьбой дверь. Замечательную, надо заметить, дверь. Богатую, крепкую. Сразу видно, что пошли на нее лучшие дубы с округи, а мастера не одну седьмицу провели, выдалбливая чудные узоры в виде сказочных сюжетов да былин. Загляденье одно. А с ней вот так! Дверь жалобно загудела от молодецкой удали и обиженно распахнулась настежь, давая дорогу юноше, и тот, невнятно бранясь, съехал по ступеням вниз. Прямиком в жидкую еще осеннюю грязь.

Кряхтя и не переставая сквернословить ни на миг, парень долго поднимался из липкой холодной жижи. Перемазался он окончательно, чуть ли не по загривок, испачкав донельзя щегольские порты широкого кроя и длинную, когда-то алую рубаху. Про меховую душегрейку и говорить было нечего — шерсть на ней тут же свалялась, слиплась в черные комья и, быстро подсыхая, превратилась в вислые сосульки, отчего молодец стал походить на унылого ежа.

— Мурмолку[2] верните взад, брыдлы[3]! — все же встав на ноги, крикнул молодчик куда-то в черноту провала сеней.

Почти сразу требование его было исполнено — наружу темной птицей выпорхнуло нечто, взметнулось к небу меховыми крыльями да не сдюжило. Призвала неведому птицу земля-матушка, и плюхнулась она вниз грузом тяжким. Прямиком в ту самую жижу под ногами молодца.

— Чтоб вас! — зло повторил тот, поднимая из грязи то, что некогда было его шапкой.

Вокруг юноши, привлеченная шумом, стала собираться дворня. Хихикали девки-пряхи, высунув носы из узких оконцев женских покоев. Зубоскалил от коновязи рябой мальчишка-пастух, то и дело ковыряя в носу большим пальцем. Гоготали стражники у ворот, бряцая от смеха доспехами и кольчугами. Даже хмыкнул из тени амбара бородатый конюх, хоть и был славен по всему Опашь-острогу своим бесстрастием. А там уж с улицы стали заглядывать зеваки и вездесущая малышня, улюлюкать да свистеть принялись.

Еще бы, ведь не каждый день творится потеха на подворье у князя Осмомысла…

Хотя, между нами, князем-то зажиточный наказной воевода, награбивший себе богатство за последнюю дюжину лет на землях добрых соседей, сам себя величать стал. Венец заказал златой, с каменьями, да только… как был Опашь острогом внутренних земель Руси, так и остался, вот и князь выходил самозваный. Навроде тех атаманов лесных, что себе чины да рода древние сочиняют, стяги цветастые рисуют, а на деле разбойники как разбойники. Но про то тс-с-с, шепотом и только по глубокому доверию. Кому ж охота в петле болтаться аль с перерезанными сухожилиями рабом с ближайшим обозом к Ржавым Степям уехать.

Лучше уж от ворот погогочем над непутевым дураком, которого, видать, из хором погнали. Отсюда и веселее, и безопаснее.

Молодец между тем, еще больше раздосадованный вниманием людей, уже горланил на весь двор, то и дело размахивая кулаком в сторону терема воеводы:

— Зря обидел ты меня, Осмомысл, зря погнал, когда добром я к тебе пришел. Понапрасну насмехался зло надо мной и слов моих на веру не принял. Говорю тебе я, Отромунд, сын купца Вала, что будет дочь твоя старшая, Избава, моей!

Затихать вдруг стал двор, смолкли хиханьки. Попрятались улыбки, устремились глаза веселые в землю раскисшую. Потому как в дверном проеме, том самом, откуда совсем недавно вылетел юноша, показался крепкий статный мужик. Был он одет богато, но без излишества, в голубом кафтане дорогой ткани, темных портках да сапогах на меху. На хмуром лице его, разъетом и широком, застыли льдистые светлые глазки, недобро щурясь на стоявшего у ступеней парня. Шагнув наружу, крепыш огладил широкой ладонью бурую, едва тронутую сединой бороду и отстранился вправо, пропуская следом… себя же.

Вышел второй, ступил влево.

То же насупленное лицо, те же злые глазки, те же одежды. Даже шрамы на лбу и виске, казалось, были одинаковые. И могло бы показаться кому, что морок то или какая волшба недобрая, если бы не знала вся округа двух однобрюшков[4], самых верных наперсников[5] князя. На много верст известны были братья Нравичи, скорые на расправу и лютые в ратном деле. И всякому было ведомо, что лишний раз лучше не попадать под взор двух пар холодных глаз, потому как одним пращурам было известно, что на уме у витязей двойников.

Однако ж, то ли сын купца был неимоверно храбр, то ли безумно глуп, но взгляда не отвел, смотрел в упор на замерших по обе стороны прохода бугаев.

Ждал.

И дождался.

Докричался, выходит.

Потому как ступил теперь на крыльцо сам князь Осмомысл, мужчина статный, явно битый походами и боями. Хоть и уступал он в росте своим верным охранцам, но исходило от владыки никак не меньше того чувства опасности, что ощущается всегда каким-то потаенным, данным от рождения чутьем. Властью разило от воеводы. Властью и смертью.

Презрительно глянув на перемазанного с ног до головы молодца, венценосец не спеша оправил домашнюю, расшитую мелким жемчугом опашницу[6] и, шумно втянув носом, смачно сплюнул. Прямиком юноше под ноги.

Дурной жест отозвался по притихшей толпе суеверным ропотом. Оно и понятно, на землю родную плюнуть то дело не благое, ни пращурам, ни нечисти не в угоду будет. Как бы беду не накликать. Да только погудели люди и замолкли. Славился сумасбродный Осмомысл и тем, что не указ ему были ни обычаи, ни уклады. Не признавал он ни лада с Небылью, ни чуров поддержку. Не раз на пирах бражных после очередного кровавого набега горланил он, что лишь на себя надобно надеяться человеку достойному, потому как сам он хозяин себе и доле своей и дорогу к славе сам прокладывает. Топором и огнем! И вторили шумно ему родичи дружинники.

Вновь тишина.

— Голоси, малец, — голос князя был ленивый, говор неспешный, тягучий. — Голоси, пока можешь. Слово мое верное, не ровня сын купца, сопляк, ни разу ратного подвига толком не изведавший, дочке княжеской.

— Подвига хочешь от меня, воевода? — оскалился юноша, и понятно было, что после такого обращения к владыке за голову молодца не дали бы во всем Опашь-остроге теперь и ломаной полтины. Понятно, в первую очередь, самому юнцу. — Будет тебе подвиг. Да такой, какого сорок лет не видывал, не делывал никто!

Князь поджал губы, спрятав за усами звериный оскал. До поры проглотил смертельную обиду, разумно посчитав, что велеть прикончить молокососа прямо на дворе было бы даже для него слишком. В месть от нечисти за дурную смерть на пороге он давно не верил, потому как не единожды закрывали глаза небыльники на дурное. Ни когда он вырезал всю семью старосты Орлава прямо у капища предков посреди пылающего Уполья, ни когда насаживал рубленые головы всех родичей славного некогда витязя Переслава на частокол взятого Глума, ни многажды позже. Нет, не верил. Но все же лишнее роптание черни было ни к чему. Горд люд русский да волелюбив — передавишь, так не спасет ни дружина, ни кони быстрые, коль терпению предел настанет. А потому затаил до поры обиду князь, припрятал за пазуху. Провел с силой по залысине, венец поправил.

— Тебе ли, бобыня[7], подвигами кичиться? За всю свою жизнешку жалкую, небось, кроме мертвяков безмозглых никого и не рубал. Да и тех уже добивал опосля других, а? — Князь гоготнул, но смешок вышел вымученным, ненастоящим. Даже крепыши-однобрюшки не поддержали, не хмыкнули. Так и стояли истуканами по обе стороны Осмомысла. Над подворьем повисло неловкое молчание, но тут в голову князя пришла чудная затея и как одним махом нахального сопляка сгубить, и пред народом кровопийцей не выглядеть лишний раз. Прищурился хитро. — Коль удаль в себе почуял, то так и быть, бери дочу любимую, Избавушку…

По толпе на этот раз прокатился выдох изумления. Неужто князь не то, что обиду лютую стерпел, так еще и дитя родное решил отдать перемазанному в грязи нахалу? Да где ж то видано! Однако почти сразу Осмомысл добавил резко, на корню пресекая домыслы и пересуды:

— Как только принесешь мне меч заветный, кладом спрятанный. Кладенец. — Выждал князь немного, оглядел собравшихся. До всех ли дошло? Продолжил, про себя усмехнувшись. — Тот, что на пути своем преград не знает, не встречает. Будет твой выкуп невесты, стало быть. Вот тогда и свадебку сыграем. Пир на весь мир, весь Опашь гулять будет!

Сын купца шагнул вперед, топнул по ступеньке измызганным сапогом, брызнув грязью. Глянул прямо в глаза стоявшему в проходе:

— Будет тебе Кладенец, воевода!

И второй раз смолчал Осмомысл. Лишь улыбнулся холодно.

Толпа, которой собралось за время свары уже немало вокруг подворья, радостно загудела, падкая на заклады да позорища[8]. Еще бы, други мои, часто ли бьется спором сам князь да на подвиг добра молодца отправляет? То-то же! Дивному делу очевидцами будем. Что говорите? Погибель то верная? За ворота как одному сунуться так смерть найдет, не то, что в дали неведомые топать да чудо чудное искать? А никто за язык не тянул. Сами видели, сами слышали.

— Быть посему! — неожиданно громко завопил князь, воздевая руки так, что домашняя опашница его жалобно затрещала на спине. — Вы, люд острожий, тому все порука, что я, славный владыка всех земель от Яри Перста и до Вьялища, клянусь отдать Отромунду, сыну купеческому, дочку Избаву в тот же час, как принесет он мне в дар меч Кладенец. Без утайки то, все перед вами как на ладони!

И под одобрительный гул народа, которому лестно было, что сам князь его, люд простой, в свидетели взял, Осмомысл вдруг с нажимом добавил, обращаясь теперь прямиком к молодцу:

— А чтобы не было в тебе сомнений, то срок тебе покинуть острог до заката. Коль промедлишь, то любой мой родич будет считать своим долгом прирезать тебя, как собаку. Потому как пустобрехством, бахвальством сватовста да трусостью осквернишь ты Избаву, и лишь кровь твоя поганая смоет оскорбление. Тому порукой пращуры, что незримо бдят за нами!

Теперь по толпе прокатилось с разных сторон:

— Ладно, ладно толкует князь.

— Чуров уважил, молодец. Неужто брехали про него дурное зазря?

— Все по укладу молвил!

— Как встарь, по заветам предков, да!

Смотрел на колышущийся, волнующийся кисель людской князь и прятал в усах довольную усмешку. Ладно все получалось. И народу острожному угодил знатно, и щенка приколоть теперь можно по-тихому, без помех. Слова никто не скажет. А коль решится дурак идти на подвиг, так сгинет в ближайшем овраге. Туда ему и дорога.

Решив напомнить себе при случае наказать с оказией и купца Вала, чтобы впредь уму-разуму да почтению учил своих выкормышей, Осмомысл широким жестом махнул толпе и скрылся в глубине хором. Почти сразу следом нырнули-перекатились двумя валунами братья Нравичи в голубых кафтанах. Хлопнула, закрываясь, тяжелая дверь, оскалилась на двор резными чудищами.

Народ потихоньку стал разбредаться по своим делам, бурно обсуждая свежее событие. Разошлась дворня, занявшись вновь каждый своим. Заскучали у ворот стражники, изредка прикрикивая на доставучую детвору. Стоял молодец у порога, так и не убрав грязный сапог со ступени.

Смотрел на запертую дверь.

Нет, чуть выше и правее. В резное небольшое оконце почти под самой крышей. Туда, где, казалось мелькнуло на миг девичье личико.

Ее личико.

Стиснув зубы так, что аж противно скрежетнуло во рту, юноша шепнул еле слышно:

— Принесу!

И, с силой стукнув кулаком о собственную ладонь, быстро пошел прочь с княжьего подворья. Шествовал он так гордо и уверенно, что даже грязь и подсохшая жижа теперь смотрелись на нем темной броней.

Ни дать, ни взять, богатырь!

Молва людская быстрей стрелы, а потому не перевалило еще стылое осеннее солнце за две трети дня, как уж не только Опашь-острог, но и все окрестные селения, жмущиеся низкими избушками к самому частоколу, знали про заклад между князем и купеческим сынком. Кто-то всерьез рассуждал, что, дескать, пойдет юнец в поход, потому как выбора ему не оставили. Точнее, выбор-то как раз был, да не великий и не завидный — либо от нежити лютой в диких лесах, либо от вострого ножа кого-то из родичей Осмомысла гибель найти. Вот и думай, как лучше дни свои окончить. Иные же лишь махали рукой да усмехались, пустое мол. Всяк в остроге знал Отромунда, старшего сынишку купца Вала, а кто не знал, тот слыхивал. Такого остолопа поискать надо было, потому как детинушка, вымахавший не по годам, будто притягивал к себе беду. Невезуч был сызмальства так, что не стукнуло ему годков и пяти, а с ним из ребятни никто ни на реку рыбу удить не шел, ни в играх не водился. Потому как при нем или лесу оборвешь, или свинью соседскую камнем пришибешь ненароком. Нет уж, лучше стороной. Так и рос бобылем. Тятя-то, конечно, старался по мере сил чаду помочь, в разное дело пристраивал, да только быстро оставил он эти потуги. Себе дороже. То у кожемяки избу чуть не спалит, то у конюха все сено перелопатит так, что погниет оно за ночь, то на верфях обопрется о ладью недостроенную криво, что она со стропил и скатится. Не ладились у юноши ремесла. И ведь без злого умысла случалось, добрым был парень, душевным, а вот нате. Словно недоля в темечко поцеловала. Впрочем, ратное дело кое-как давалось юнцу. Неплохо и копьецом владел, и кистенем, да опять же — слухи да пересуды не топор, щитом не укроешься, а потому не брали молодца ни в дружину, ни в ушкуйники. Кому ж охота в бою под боком беду иметь.

Что уж говорить, что купец в семейное дело сына наотрез допускать отказался. По миру ж пустит, а так… пусть его бегает, резвится. Авось найдет себя.

И теперь многие полагали, что нашел, дурачок.

Доозоровал.

Молодец бодро вышагивал по кривым улочкам Опашь-острога, нисколько не обращая внимания ни на шепотки в спину, ни на дразнилки мальчишек-задир. И если к последним он давно привык, злы дети нещадно, то пересуды были ему в новинку. Пару раз он даже краем глаза замечал, как вслед ему сердобольные бабы чертят пальцами напутку-оберег. Ну да пусть их, наседок, лишь бы не причитали.

Пропетляв порядком мимо торговых рядов и свернув за домом старого бочкаря Евжи к нижнему частоколу, юноша почти сбежал по покатой широкой дороге. Отсюда уже было рукой подать до южных ворот, ведущих к окраинам и дальше, к реке. Знакомые с босоногого детства тропки и переулки послушно ложились под ноги, подсказывая короткие пути, неприметные лазы между заборами и скрытники возле кустов. Кажется, что в остроге, откуда за всю свою жизнь юноша ни разу не выбирался дальше дальних пашен, ничего никогда не менялось. Нет, конечно, строились новые хоромы и палаты, сгорали или рушились старые, перекраивались на новый лад улицы, возводились от нежити новые частоколы и даже, по указу воеводы, с севера начали ладить дивную стену каменной кладки, но все это сразу становилось каким-то родным, своим, привычным. Будто было здесь всегда. Словно родич, которого ты видишь изо дня в день — не стареет, не меняется, оставаясь всегда одинаковым. Но стоит только расстаться на неделю…

Недобрые думы терзали Отра, пока он пробирался между развалом сушеной рыбы и застрявшей в грязи телегой корчмаря Елдыги. Только теперь начал понимать он, что придется расстаться ему впервые с привычными стенами, с домом, с тятей, с братьями и сестрами. Пусть и сторонились они непутевого своего родича, но все же кровь не водица. Нет, юноша не боялся предстоящей дороги или грядущих трудностей, ему вообще редко был ведом страх, но тревожило его то, каким изменившимся встретит его острог.

В том, что он вернется, молодец не сомневался ни мгновения.

Повернув мимо широкого, порядком покосившегося свинарника, сын купца вынырнул вновь на выходную, всю в деревянном настиле, дорогу и, приветливо помахав стражникам на дозорной башне, пробежал через ворота.

В ответ ему показали непристойный жест с заломом локтя, но это уже мало интересовало парня. Он вовсю бежал меж кривых, низких лачуг, туда, где у самой воды средь высокого камыша доживала свой век древняя чахлая избушка.

Дом дядьки[9].

— Нет, ну каков змей! — негодовал юноша, уже битый час меряя шагами небольшую полянку прямо у ворот в лачугу. Гневу его не было предела, и он из раза в раз пересказывал недавнюю свару с князем.

Дядька, кряжистый невысокий мужик в старом, видавшем виды зипуне, поверх которого всегда была натянута не менее древняя кольчужка, давняя блажь, восседал на завалинке, лениво поводя взглядом за метаниями молодца. По всему его виду можно было сказать, что очередная выходка Отера его ничуть не удивляла, да и в целом излучал он такую отрешенность от мирского, будто не было дела ни до чего в мире. Явись под стены острога орды псоглавцев во главе с нойоном Турмегбеем, ужасом Ржавых Степей, то лишь хмыкнул бы дядька и по привычке закусил длинный ус. Всенепременно правый.

Вот и сейчас мужик лишь отрешенно кивал после очередной волны ярости, что извергал юноша, и продолжал строгать охотничьим ножом деревянную фигурку. Любил это дело дядька, и купеческий сын не мог припомнить таких моментов, когда не возился бы его пестун с какой коряжкой.

— Нет, ну ты-то сам понимаешь, дядь, что кругом не прав гад подколодный этот! — потрясал кулаками парень. Был он сейчас грозен, хоть и выглядел словно заспавшийся в канаве с попойки бражник. Грязь, давно высохшая и местами потрескавшаяся, теперь покрывала его коркой почти целиком, а про загубленную душегрейку и говорить было нечего. Тятя, небось, наругает. Но это мало заботило юношу, потому как для него единственно важным была сейчас зазноба-княжна да нависший над головой заклад.

— Это да, — буркнул низким хриплым голосом дядька, пожевав ус. И парень махнул рукой, зная, что не сможет вытянуть из того больше ни слова. Да и чего тут говорить.

К Избаве парень прикипел с полгода назад, по весне. И ведь раньше не было ему дела особо до девиц аль гуляний, когда молодняк, дурной, словно лоси в гоне, ломится на любое празднество, лишь бы улизнуть от докучливых нянек и повседневных забот, а вот пришло, видать, время. Вспорел[10]. Княжна, которую помнили в родных краях лишь малюткой, на несколько лет была отправлена Осмомыслом в стольный Гавран-град. Тамошний владыка, любитель заморских таинств и наук, привечал множество мудрецов со всех концов света, а потому князь сторговался за немалую долю пушнины пристроить к палатам и дочурку. Мол, пускай ума набирается. Вот девчушка и постигала, а аккурат после прошлой зимы вернулась в родные чертоги. Да какой красой. Всем пригожа, всем мила: лицом румяна, косою черною разве что не пол метет, стать лебяжья, а глазищи серые… В них-то юнец и утонул, стоило лишь раз встретиться с ними на скоморошьих забавах, что затеяли как-то на соборной площади. С тех пор и вбил себе в голову — будет моей! И нельзя сказать, чтобы княжна не отвечала молодцу взаимностью, нет-нет да и улыбнется мимоходом или хихикнет в ладошку девичью, игриво подмигнув, но не более. Строг был суровый Осмомысл, крепко следили за девицей многочисленные мамки. А парень изнывал. Все лето пробродил шатуном вокруг хором воеводы, и так и этак норовил подступиться, да все без толку. А тут вот решился, видать. Пошел свататься.

Пришел, выходит.

Дядька еще раз хмыкнул и мотнул длинными, по плечи, волосами, такими спутанными, будто и не знали они никогда гребня. Бирюк бирюком. К нему такому, хмурому, нелюдимому, молчаливому и привык сызмальства парень. Сколько себя помнил, сколько еще мальцом бегал сюда, на окраину, встречал его мужик кивком еле заметным, выйдя из лачуги, садился на завалинку любимую и давай строгать да слушать рассказы молодца. То про беды его горькие, то про очередную кручину великую, то как тятя с досады по седалищу хворостиной отходил… Наверное, дядька был единственным, кто никогда не смеялся над юношей, никогда не попрекал за оплошность сотворенную. Так, разводил лишь руками, бывает, мол.

Хорошо было Отеру здесь, спокойно. Будто на лад приходила жизнь.

Выдохшись, юноша присел на завалинку и стянул с себя заскорузлую душегрейку и рубаху. Поежился от осенней стылости, с силой потер ладони. Гнев в нем вдруг разом сменился совсем детской растерянностью.

— С тятей что будет? — негромко сказал он, глядя себе под ноги. — Как бы псы шелудивые воеводы чего не сотворили.

Дядька молчал. Он даже не глянул на юношу, лишь пожал плечами. И показалось парню в этом несуразном, скупом жесте столько поддержки, сколько не вложить ни в одни самые красноречивые слова.

— Ты прав, — собравшись, твердо сказал Отромунд, сведя сурово брови к переносице и устремив взгляд куда-то к реке, за камыши. — Убоится полозов выкормыш подлость такую совершить, потому как не поймет народ Опашский самодурства. И приблудков своих не отправит на черное дело.

Юноша поднял очи к пасмурному тяжелому небу.

— Вечереет, — слегка отрешенно сказал он и добавил чуть погодя: — пора.

Хлопнул ладонями по грязным коленям, собираясь с духом.

Только теперь мужик оторвался от своего занятия и, как был сутулый, повернул голову, глянул на парня. Долго смотрел. И пускай лицо его, почти всегда недвижное, грубое, не выражало ничего, но в самой глубине глаз тлел теплый огонек ласки и такой привязанности к юнцу, какая может быть лишь у человека, что был рядом с самых первых робких шажков. А может и раньше. И коль окажись возле хижины те, кто крепко знавал дядьку, то без доли сомнения угадал бы в нем почти отеческую любовь к купеческому сыну. Но давно уж не топтали родную землю никто из тех, кто водил знакомство с этим хмурым человеком. Разве что нежитью неприкаянной где бродили, кто ж его ведает.

Долго смотрел дядька на юношу. То ли запомнить старался, то ли для себя вдруг что-то новое в нем разглядел. Да нет, вроде все по-прежнему — вот сидит рядом, оглобля. Перемазанный, как порось, в одних портках да сапогах. С головой непокрытой. Небось, шапку где-то уже потерял, колоброд. Волосы русые всклокочены, торчат в разные стороны копной разворошенного сена, уши топорщатся смешно в стороны, нос широкий репой. На лице, как водится, легкая растерянность, будто и не здесь он. И вроде говорит, в глаза тебе смотрит, а нет-нет да и поймаешь себя на мысли, что не весь он с тобой, не целиком. В каких далях блуждает? Неведомо. И всегда оттого чуть оттопырена верхняя губа, над которой уже пробился порядком молодой пушок. Такой же, что обрамлял уж год как всю челюсть и гордо именовался самим Отромундом бородой. Крепкий парень, всем ладный, только вот михрютка[11]. Да и пустомеля тот еще. Попался на уловку хитрого Осмомысла, наболтал лишнего. Что теперь прикажете делать?

Словно почуяв на себе пристальный тяжелый взгляд, юноша повернулся к дядьке. Долго смотрел глаза в глаза, и сказал:

— Знаю, что наворотил дел. Не кори! Но… люба мне Избавка, мочи нет. Пойми, одна мне теперь дорога. — И, словно ухнув в омут, выпалил: — Пойдешь со мной?

— А то, — коротко буркнул дядька и тут же вернулся к своей поделке.

Чирк, чирк ножичком по дереву.

Ладно выходит.

— Оружием каким разжиться надобно, — явно смущенный от случайной подмоги, пробормотал растерянно парень и стал озираться по сторонам, словно надеясь в ближайших темных зарослях камыша высмотреть годный меч или копье. — Не с голыми же руками в путь дальний идти.

Дядька хмыкнул, как показалось Отеру одобрительно, и коротко кивнул в сторону хижины. Погляди, мол, может что внутри сыщется. И тот, вскочив, нырнул вглубь лачуги. Рубаху свою, когда-то красную, он походя уронил на землю. Разиня! Ну да ей все одно хуже уже не будет.

Князь Осмомысл восседал на троне.

Прошло уже несколько часов, как он выпроводил всех из залы, включая даже верных братьев Нравичей, и остался в уединении. Челядь, что боялась потревожить великие думы владыки, не решилась войти, дабы запалить лучины, а потому сидел теперь князь в тягучем, густом полумраке. Крохотные оконца, забранные частой решеткой, и в солнечные дни-то не пропускали в палаты вдосталь света, что уж говорить о теперешнем вечернем осеннем часе. Так, лишь робкие серые лучи, что силились нарисовать клетчатые сети на дощатых полах, застеленных заморскими паласами. Старались, да только растворялись в давящих сумерках.

Где-то за стенами слышалась возня палатных людей, суетящихся перед вечерей. Еле различимый грохот горшков, топот множества ног, приглушенные голоса.

Отчего-то все это раздражало Осмомысла.

«Старею, — подумал он отрешенно. — Стал брюзжать».

Князь поднял перед лицом ладони, крепкие, широкие, и несколько раз с силой сжал и разжал кулаки. Будто проверял с тревогой, не ушла ли сила.

Хоть был он и не молод, но еще пребывал в той славной поре мужской крепости, когда и топор не в тягость, и младшая жена не мимо ложа. Но при этом старший сын уже был во взрослых летах, не раз участвовал и в набегах на непокорные селения окрест, и в вылазках супротив черных сил поганых да нежити, что изводят края родные.

При мысли о последних князь еле слышно застонал. За что, за что прогневались на нас предки, за что дозволили лиходеям-извергам мир на части расколоть? За какие провинности? Расплодились приспешники Пагубы, распоясались, многие лета донимают добрых людей, извести норовят. И нет полчищам нежити конца-края, потому как умирают живые, а идти им некуда более. Закрыт Лес. Намертво. Хоть и ощетинились грады да остроги частоколами высокими, да только ж сколько можно так прожить, в вечной сваре, в вечной битве. И не видно этому предела.

Да, помнил князь еще те времена, когда ладно было на землях русских, когда светло было и радостно под голубым небосводом, а на дорогах можно было повстречать разве что душегубцев. Где ж вы теперь, жадные до поживы лесные разбойнички? Будто наяву вставали перед взором Осмомысла сияющие города, зеленые леса, золотистые поля да бурные реки и лад, лад кругом. Между Былью и Небылью. И улыбались ему люди из прошлого, махали приветственно руками, звали туда, где было все как прежде, по-старому. И он, молодой еще ратник при дружине князя Ехперя, вчерашний мальчишка, бежал через рожь. Мчался, не замечая тяжести кольчуги, не поправляя сползающего на лоб шелома, еще отцовского, не закидывая назад путающийся в ногах колчан. Несся, несся вперед, окрыленный, счастливый, навстречу зовущим людям. Но чем ближе становился он к ним, тем лучше мог разглядеть, как на лицах их стирались улыбки, как прокладывали себе дорогу глубокие морщины над переносицами, как ползли вниз уголки губ. Все они, други прошлого, смотрели мрачно куда-то вдаль, за спину молодому Осмомыслу. Он остановился в растерянности. Внутри стремительно таяло весенним снегом счастье.

Он не выдержал, оглянулся.

Вдали, среди золотого, нет, теперь уже ржавого, противно рыжего поля замер человек в черных одеждах. Будущий князь не мог разглядеть его лица, но даже отсюда он сразу увидел угольную полоску, перечеркнувшую лоб незнакомца.

Очелье ведуна!

С хриплым рыком Осмомысл вскинул будто бы сам прыгнувший в руку тугой лук, легла привычно под пальцы верная стрела.

Ушла в полет.

Прямехонько между пасмурным багряным небом и ржавчиной поля.

В грудь черному человеку.

Вскинул руку таинственный ведун, и разнесся над бескрайней рожью смех, наглый, глумливый. Стал заполнять собой все, погребать, ломать. Рванулся обратно к другам молодой витязь Осмомысл, спасти, уберечь, да только не было более никого. Лишь до самого горизонта страшное колышущееся поле.

И смех.

Князь рывком вернулся в сумрак палат.

Неужто задремал, разморенный вечерними потемками.

«Старею», — еще раз подумал владыка и обхватил крепко резные костяные подлокотники трона. Сжал.

Краем уха князь вдруг уловил, что в общий приглушенный гомон вплелись новые, чуждые звуки. Частые, дробные, спешащие. Будто топот каблучков дорогих сапожек по доскам.

И не успел князь Опашь-острога ничего толком сообразить, как створчатые двери соборной залы с силой распахнулись, и внутрь влетела сама птица Обида. Заносилась, закружила по покоям, взмахивая черными длинными крыльями-рукавами, зазвенела ожерельями да лунницами, заиграла в сумраке разноцветными камнями кокошника, заголосила гневно высоким, звенящим голоском:

— Ты чего это удумал? Не смей, слышишь, не смей чинить вреда людям добрым!

— И я рад тебя видеть, лапа, — устало улыбнулся князь.

Только одному человеку на всей Руси, а может быть и за ее пределами, дозволял ярый Осмомысл позволял повышать на себя голос и говорить с таким вызовом. Любимой старшей дочке, Избаве. В ней одной не чаял он души, позволяя вертеть собой как вздумается. То ли оттого, что норовом на него самого похожа была, то ли потому, что как отражение была матерью, напоминала о ней, словно зеркальце, что в прошлое глянуть позволяет. При родах умерла жена первая, любимая, оставив заместо себя маленькую агукающую жизнь, а сама ушла…

Князь хотел было додумать, мол, в Лес ушла, да одернул себя. Помрачнел. Потому как явилась лапушка Избавушка в этот мир тогда, когда и мира-то уже не было. И долго стоял молодой князь возле полыхающего жаром погребального костра, сжирающего бренную плоть супруги и больше горя борясь внутри со страхом, лишь бы дух, покоя не обретший, дороги назад не нашел, но… она вернулась через три ночи.

Отрешенно, будто сквозь пелену слушая гневную речь дочки, Осмомысл размышлял над тем, что ни один мудрец, ни один колдун, да даже те из ведунов, кто не успел скрыться и был схвачен по всей Руси, и они под самым лютыми пытками не могли растолковать, как теперь быть. Почему плоть мертвую после смерти коль разрубить, сжечь, по ветру развеять, а все одно почти всегда упырем или умраном вернется. И ведь если потом мертвяка растерзать, утопить, ко дну болота колом прибить, то ладится дело. Нынче каждый от мала до велика умеет приспешников Пагубы изничтожить, но в первую ночь, сразу после смерти… никак. Потому и сносят покойников люди подальше за стены частоколов, не мешкая, в лесах бросают непогребенными, без обряда. Да уж какие тут обряды, коль ни Лес, ни Яги не слышат.

Отогнав от себя совсем уж дурные мысли, князь с лаской поглядел на замолчавшую и теперь выжидательно стоявшую руки-в-боки дочку. Вздохнул тяжело:

— Как я вижу и от тебя не укрылась свара утренняя с сыном купеческим. — Говорил он не спеша, все еще не в силах отойти от плохого. Будто горький привкус на губах осела кручина, как кислого меда хлебнул. — Коль за родню тревожишься, то оставь. Пустое это. Поначалу были мысли наказать, не скрою. Да и дядьки твои, Нравичи, ох не прочь были родственной кровью посчитаться, да только я не для красы венец княжий ношу, а потому крепко поразмыслил, что не повинна семья за беспутство сына своего. Не по закону это, не поймет народ. А сама понимаешь, времена и так не простые, нам лишние волнения ни к чему. Ты ж у меня умничка, сама все разумеешь…

— А молодец? — перебила было отца княжна, но тот лишь нахмурил брови и продолжил:

— А… молодец, — немалых сил стоило Осмомыслу не обозвать бранными словами наглого юнца, ох немалых. Если бы не лапушка. — Молодец при всем честном народе батюшку твоего унизил. Коль не знал бы я, что ты не спустишь мне такое, то тут же приказал бы вспороть ему брюхо. И на толпу не посмотрел. А так… Сама ты все, небось, слышала, знаю я тебя, лису. Согласился юнец на задание княжье, вызвался. Все по укладу. Вернется — сдержу слово.

Девушка блеснула недобро серыми глазами, глянула хищно в сторону все еще распахнутых дверей, не подслушивает ли кто. Шагнула чуть ближе к трону и с нажимом спросила:

— А меня? Меня ты спросил?

Князь долго смотрел прямо в красивое лицо дочери, невольно любуясь. Ну вылитая мать. Не отвел взгляда и сказал в тон:

— Только слово скажи, лапушка, и… не вернется.

Сквозь решетки окон на пол плеснули ярко-алые брызги. Красное солнце, почти упав за край, на миг разорвало густую пелену туч и послало стрелы-лучи прямиком в княжьи покои.

Миг, другой и закатилось.

[9]Дядька — здесь и далее подразумевается не родня, а статус. Дядьками называли наставников, нянек мальчиков.

[10]Пореть — взрослеть.

[11]Михрютка — неуклюжий, неловкий.

А у дядьки в хижине оружия оказалось вдосталь.

В схроне, пыльном и старом, вырытом под досками в дальнем углу, нашлось столько всякого для убийства ближнего своего, что оставалось только было диву даваться. Порой Отромунд задавался вопросом, а откуда у странного его пестуна топоров да копий на добрую дружину ватажников. Спрашивал от большого любопытства, да только всегда хмурый мужик лишь отмахивался — на всякий, мол, берегу. Что такого «всякого» может случиться, что понадобится сей немалый запас юноша пытался придумать и не мог, но знал, что пытать дядьку бесполезно — не расскажет, коль сам не захочет. Вообще, парень не особо любопытствовал, чем жил-промышлял хозяин окраинной хижины, полагая его то матерым охотником, то бывшим ратником, то ушкуйником, отошедшим от дел. Во всяком случае, умел и знал дядька многое, как человек, явно повидавший мир и попробовавший себя не только за плугом. Было в молчаливом кряжистом отшельнике такое, что веяло странствиями, подвигами, кровью и то сызмальства манило Отера, заставляло целыми днями пропадать здесь, за городским частоколом, среди кривых хижин небожков[12] и приблудных. Это, да еще и то, что погодки не водились с ним.

Часто, сиживая на родной с детства завалинке вместе с дядькой, юноша думал, что, видать, сама доля свела их вместе. Буйный, молодой и скорый на слово и дело Отромунд славился дурниной своей на весь Опашь-острог, и все, от мала до велика, знали да издали еще примечали несущегося куда-то бедоносца. Спешно убирали с дороги хрупкое, крутили шиши охранные. И также как бросался в глаза молодец, также и неприметен был дядька. В те редкие разы, когда выбирался он в город, за южные ворота, и шел по настилам к торговым рядам или причалам, то казалось, что люд простой обтекает его, в глаза не смотрит, не заговаривает. Словно и нет его вовсе. Говорят, такими повадками славились восточные душегубы-наймиты бесерменские. Ходили так, жили так, дышали и выглядели так, что после все вокруг в один голос заявляли, те, кто живы оставались, конечно, что ничего не помнят. Ни во что одет был человек, ни какое лицо имел, ни как говорил. Тень. Слыхивал про таких Отромунд из сказаний старика Гахрена, которые тот любил порой сказывать детворе на вечернем соборе. Да только не походил совсем хмурый бородатый дядька на восточного убивцу, никак не походил. А все ж умел, хороняка, быть, что называется, тише воды, ниже травы.

Копаясь в схроне и взвешивая в руке жутко неудобный бердыш, юноша усмехнулся. Вспомнил отчего-то, как пару лет назад, в очередной раз насмотревшись на дивное дядькино умение, тоже решил овладеть повадками бесерменскими. Знамо дело, не сказал тому ничего — поднимет еще на смех, но следил внимательно, стараясь примечать все до мелочи. А после, уверившись в своих силах, поставил себе задачу пройти таким манером от ворот городских хотя бы до корчмы Елдыги. И того вдосталь так-то никак не меньше трех сотен шагов. Сказано — сделано. Крутнул молодец утайкой пальцами крючок оберег, пробормотал шепоток на удачу и двинулся.

Аки тень.

Стоит ли говорить, что не миновал он и самих ворот, как угодил ногой в невесть откуда взявшуюся лужу и, оскользнувшись, перевернул ведро со скисшей ботвиньей, которое кто-то неведомый оставил здесь, видать, на выкорм свиньям. Вонючая жижа конечно же забрызгала подол дивного наряда проходившей мимо дочки зажиточного менялы Лямзи и даже попала местами на не менее дивные сапоги самого тяти, шествующего рядом. Оба подняли такой шум и визг, излупцевав горе-бесермена кто ладошками, а кто и подобранным тут же прутом, что юноша еле унес ноги. Лишь оказавшись на изрядном удалении от места расправы уяснил раз и навсегда Отромунд, что никак не выйдет из него душегуба неприметного. Не его это.

Ну и чур с ним.

После долгих раздумий юноша все же выбрал себе неплохой топорик, который хотел было заправить за кушак, да вовремя припомнил, что не имел такого, равно как и пояса с бляхами боевыми или, на худой конец, ремня наборного. Покрутил в руках топорик да и сунул за веревку, что порты держала.

И так сойдет.

Хотел еще было прихватить кистенек, да только передумал. Чай, не по подворотням идем кошели отнимать, а на подвиг. А когда уже собрался было прикрыть обратно схрон досками, то приметил на самом дне тайника рукоять меча, почти заваленного прочим барахлом. Не припомнил раньше он здесь такого. Дядька что ли притащил откуда? С него, старого плута, станется урвать где-то железяку.

Молодец ухватился за кожу рукояти, липкую, уже порядком подгнившую, и дернул раз-другой. Меч не поддавался, шел плохо и никак не хотел покидать свое укрытие. Хорошо ему было под тяжестью собратьев по ремеслу, уютно.

Выругавшись, Отромунд приподнялся, уперся одной ногой в бревенчатую стену, ухватил меч двумя руками и что было сил рванул на себя.

Кажется, лязг и грохот мог бы услышать даже воевода Осмомысл в своих покоях, потому как вместе с освобожденным клинком по всей лачуге разлетелись бердыши, копья, топоры, палицы и куча прочего ратного хлама. Конечно же, каждая из железок сочла нужным зацепить что-то из скудного, но, как оказалось, звонкого убранства хижины. А дальше уж покатились крынки, брызнули глиняными черепками, разлетаясь на куски, горшки, рухнула на пол кочерга и дальше, дальше, дальше…

Юноша стоял среди постепенно затихающего грохота, и не было ему до того никакого дела.

Он с восхищением смотрел на меч.

Ладная работа, богатая. Когда-то за такое диво можно было бы выменять избу и немного земли, а, может, и свадебку сыграть. Однако ж теперь тот был изрядно трачен ржой, лезвие все потемнело, изъязвилось, ощетинилось щербинами, в навершии в пустых гнездах вместо камней драгоценных расположились мох и какая-то вечно влажная гниль, а вместо узоров на крестовине можно было лишь кое-как различить пару завитушек. Да и те были сточены от времени.

И все же отменный был меч.

Невольно оторвавшись от своей чудесной находки, Отромунд оглядел тот бардак, что устроил в лачуге. Спешно прибрал разбросанное оружие обратно в схрон и бережно прикрыл парой досок пола. А остальное? Да пусть его, дядька точно не заругает.

Вертя в руках находку, молодец вышел наружу.

— Откуда такое рубило доброе? — протянул он, обращаясь к пестуну. — Оселком бы его пройти и загляденье.

С этими словами он сунул чуть ли не под нос мужику острие, лишь чудом не срезав тому любимый ус.

Дядька отстранился, прищурился подслеповато и, оглядев меч, лишь пожал плечами.

Завалялся, мол.

И парень радостно махнул им пару раз, рассекая воздух и воображаемых недругов. От плеча до пуза.

Выдвинулись от лачуги совсем скоро.

Собирать-то толком было и нечего. Разве что прихватил с собой юноша многострадальные свои одежды да старенькую вотолу[13], ночи уже холодные. Так и накинул ее юноша на голый торс, дав себе наказ рубаху да душегрейку отбить от грязи на первом же постое. Да еще меч, само собой.

Дядька многим оружием разживаться не стал, ограничившись лишь верным копьем, с которым почти никогда не расставался и часто пользовался как посохом. Хотел было как-то давно спросить парень, зачем ему в лачуге столько железа, коль всегда только одним пользуется, да не стал. Знал, что не ответит молчун.

Пока пробирались через трущобы до ворот, над Опашь-острогом быстро сгустились сумерки. Тяжелые, осенние.

— К тяте бы заглянуть, весточку подать, — отчего-то шепотом сказал юноша, петляя меж покосившихся плетней. — Негоже так, без наказа отцовского уходить.

И обернулся.

Шедший позади дядька лишь покачал головой, мол, сам знаешь, что опасно это. Коль обидел ты крепко князя, то его родичи-дружинники аль любая погань, что жаждет похлебнуть[14] владыке, уже ищут-рыщут тебя по всем закоулкам. А уж у дома родного и подавно.

Юноша вздохнул, но спорить не стал.

Верно мыслил дядька, верно.

Из-за черной покосившейся окраинной хибары показался провал южных ворот…

Не успел юноша сделать шага на дорогу, как что-то с силой дернуло его за плечо куда-то вбок, он и ахнуть не успел. Неведомый враг развернул его так, что Отромунда аж крутнуло вокруг себя, перед глазами все поплыло, и почти сразу он оказался увлечен в темноту ближайшей хижины. Справедливо подумав, что подлые прихвостни князя все же выследили его и, решив не дожидаться окончания срока, напали, парень стал размахивать мечом, надеясь во мраке наугад зацепить злодеев. Хотел было крикнуть дядьке становиться спиной к спине, как славные богатыри древности, что сражались так с подступающими ордами врагов, да не успел. Только раскрыл рот, в очередной раз опустив меч, и тут же получил увесистую оплеуху. До боли знакомую, надо сказать, оплеуху. Мир наполнился звоном, сквозь который еле слышно доносился чей-то голос.

Глаза, быстро после сумрака улицы привыкшие к темноте, стали различать в руинах развалюхи два силуэта. Почти рядом с ним стоял незнакомец, закутанный в тряпье по самую макушку, видимо, хозяин крепкой затрещины. А возле прохода, с ленцой прислонившись к косяку, поигрывал копьем дядька. То, что пестун не спешит нападать на схватившего юношу ворога было диковинно, однако ж Отромунда даже на миг не посетила мысль о предательстве. Не мог на такое пойти хмурый обитатель лачуги в камышах, никак не мог. А значит…

— Поори мне тут, — шикнули на него из-под темного тряпья, и парень, услышав голос, невольно расплылся в улыбке. Чтобы снова тут же зашипеть от боли, потому что вторая оплеуха, сестрица первой, вновь прилетела в гости.

— Тятя, — потирая горящее и распухающее ухо засопел Отер. — Да как же ты? Тут? А что?

— А что? — с притворной злобой передразнили из лохмотьев, и человек скинул с головы драный капюшон.

Перед юношей теперь стоял высокий человек. Был он почти лыс, лишь робкие седеющие прядки топорщились на висках, переходя в темную еще бороду. На широком лице читалась помесь тревоги и раздражения.

— Пустая твоя голова. Натворил ты дел, сынок, ох натворил. Мне уж соседи все рассказали. Я сразу смекнул, что ты первым делом в свои болота полезешь, там отсидишься, да только никак не мог раньше прийти. Псы Осмомысловы чуть ли не весь день по городу рыщут, в каждую бочку заглядывают, под каждым лопухом вынюхивают.

— Да как же? — засопел юноша, крепко сжав кулаки. — Вас? Вас-то?

— Нет, — поднял тятя руку в успокаивающем жесте. — Я все же не последний человек в торговых рядах, да и среди ремесленников уважение имею. Не посмел бы меня князь тронуть. А коль кто из горячих голов бы решил удачу попытать, так для таких Муха одноглазый, брат мамки твоей, несколько ребят прислал от ладьи, блага ему. Оружных, при щитах да копьях. Пущай подежурят на подворье. Нам так покойней. А тебе…

Тятя на миг замялся, нахмурился.

— Тебе уходить надо. Крепко владыка за тебя взялся, не спустит обиды. Ввязался ты в свару. — Он ласково, по-отечески вдруг улыбнулся, глядя прямо в глаза сыну. — Эх, непутевыш ты мой. Стоит хоть того?

Отромунд серьезно кивнул.

— Люба она мне. Жить не могу!

Тятя протянул руку и неуклюже, как могут только скупые на чувства мужчины, потрепал парня по лохматой голове.

— Добро. Хорошо хоть удалось улизнуть мне к вечеру, прикрылся задворками да сюда. Вот, — с этими словами мужчина протянул Отеру увесистую котомку, — держи, мать собрала. Да растяни на подольше, все сразу не схарчи. Знаю я тебя, проглота. А теперь пора!

Мужчина слегка покосился в сторону дверного проема, туда, где все также недвижно стоял дядька. Сказал скупо:

— У ворот хоронятся два пса князьих. Я-то через ряды миновал частокол, сюда вышел и аккурат их приметил. Хорошо, успел тебя дернуть, иначе прямо на них бы выскочил. — Он поджал пухлые губы. — Выбраться подальше от острога сможешь?

— А то, — подбоченился юноша, воодушевленный подмогой тяти. — Через мосты за речку, а там уж к Ишему путь-дорога. Коль чего, то дядька выведет, он бывалый.

Тятя посмотрел на замолкшего Отромунда, глядел долго, мягко и грустно улыбаясь, и показалось вдруг юноше, что заблестели влагой глаза отца. Или почудилось. Небось звезды в прорехи крыши искрой брызнули. Мужчина шагнул к сыну и крепко, очень крепко обнял его.

— Усмехнулись тебе в глаза чуры, ох, все никак не привыкну… Благости тебе в дороге, малыш! — прохрипел он прямо в ухо Отеру слегка дрожащим голосом. — Беги.

И молодец, не в силах больше храбриться, ткнулся лицом в пахнущее мокрым тряпьем плечо тяти.

Ночь уже давно замазала сажей все небо, когда юноша и дядька ступили с последних досок моста на раскисшую землю. Перед ними с тихим шелестом колыхалось черное поле, рассеченное дорогой.

— Что ж, — севшим голосом, но стараясь не выдать страха, пробормотал Отромунд. — Идем туда, не знаю куда. Ищем то, не знаем что.

Он изо всех сил старался удержаться, не обернуться, не бросить прощальный взгляд на родной Опашь, туда, где оставалась вся его прошлая жизнь, где оставался тятя, родня… Избава.

Потому что чувствовал, что если глянет, то может не достать ему сил шагнуть вперед. Воротится он, с позором бухнется в ноги князю, станет просить пощады. И знал, что пожалеет неразумного Осмомысл, не сгубит.

Что с дурака взять…

Он не обернулся.

Постоял, собираясь с духом, переваливаясь с пятки на носок, взвесил еще раз в руке ржавый меч-найденыш и, не глядя на дядьку, ожидавшего рядом, выдохнул:

— В путь, что ли.

— Угу, — сказал спокойно тот как ни в чем не бывало. Будто каждую ночь доводилось уходить в страшный, полный чудищ и опасности мир.

И они неспешно двинулись по дороге.

Где-то в дальних лесах завыли дикие упыри.

Лист Ведающих: Упырь дикий

Облик.

Страшен видом упырь. Ликом и телом он как умран-мертвец, с плотью гниющей, с трупным смрадом, однако ж посмертие исказило его черты — имеет он острые когти, длинные руки и пасть такую, что способен и кость, и жилы разгрызть. Бельма белые вместо очей. Быстр и ловок.

Обиталище.

В давние времена нечасто можно было встретить эту нежить. Разве что какая волшба лихая или недобрый мор вытаскивали упыря из земли, однако ж в теперешние времена вдосталь их по лесам и полям рыщет. Злая сила витает над Русью, оттого и не лежится покойникам в могилах.

Норов.

Кровожаден упырь да лют неимоверно. Движет им жажда плоти, людской ли аль звериной, не важно. Все на своем пути готов растерзать, разорвать.

Вняти.

Помнить следует, что гораздо опаснее обычного мертвяка упырь. Сильнее и ловчее он. А еще каждому наказ — коль умрет в урочище знахарь аль ворожея, то непременно нужно все обряды защитные провести, потому как по смерти обернуться может даже добрый волшбарь в тварь мертвую, дикую, потому как сила чаровная берет свое. Но самыми лютыми упырями становятся чернокнижники умершие, кто пред Пагубой свой долг не выполнил, зла недостаточно причинил — тогда-то становится он не умруном, колдуном мертвым, а беспамятной тварью кровожадной.

Раньше, говорят, упыри да прочая мертвячина хоронились днем, страшились света. Нынче бродят и нипочем им ни солнышко, ни заря утренняя.

Борение.

Как и многая нежить, боятся упыри огня и железа. Так что любому путнику наказ в дорогу без доброго оружия не идти, а по темноте костры жечь на привалах.

Лист Ведающих: Упырь-служка

Облик.

Всем обликом схож упырь с диким своим родичем, да только порой умруны, что нежить сию подняли, облачают их для большей защиты в куски доспехов. Мнят себя пастыри мертвых воеводами.

Обиталище.

В отличие от дикого, упырь-служка всегда при хозяине. Куда укажет Воля умруна, туда и идет. Но не может, как и любая другая нежить, отходить он далече — разорвется связь, и тогда рухнет грудой гнилой плоти упырь, потому как поднят он с погоста волшбой черной, и без нее существовать не способен.

Норов.

Кровожаден упырь да лют неимоверно. Верно служит он умруну или ератнику, кто разбудил его, ради него может любое зверство сотворить.

Вняти.

Гораздо опаснее упырь-служка, потому как кроме имеющихся ловкости да силы есть в нем теперь и доля Пагубы, и Воля хозяина со всеми его знаниям ратными. Но помнить следует — коль изничтожить умруна, кому подчиняется тварь, то и само чудище сгинет.

Борение.

Как и многая нежить, боятся упыри огня и железа. Труднее одолеть упыря-служку, но можно.

[12] Небожек, небога — нищий, убогий.

[13] Вотола — плащ до колен, подвязанный веревкой.

[14] Похлебнуть — угодить.

…Он вернулся сюда много позже, уже будучи Паг-Яром, уже имея немалую власть, уже отыскав ответ.

Колдун скривился от неприятного воспоминания и выудил из небольшого резного ларца, что всегда висел у него на поясе, широкое кольцо темного, едва поблескивающего в пасмурном свете, металла.

Ошейник.

Повертел в руках, осторожно, с трепетной бережностью. И вновь поглядел на неподвижных девиц подле себя.

Шею каждой из богатырш окольцовывал точно такой же черный обруч.

— Долго, очень долго пришлось мне делать третье ожерелье для моих красавиц, — негромко протянул он. Водилось за стариком порой ворчать себе под крючковатый нос. И добавил уже громче, — пора пришла, любавы, пробудить вам третью сестрицу. Вместе задорнее, вместе веселее.

И он вновь хохотнул.

День предвкушал стать добрым, если так можно было выразиться в отношении мертвого колдуна. От его смеха заворочались охранцы упыри, ожидавшие чуть поодаль, а мертвяки выскочки Мерича с тревожным мычанием замотали по сторонам головами, чуя чужую силу.

Колдун приказно махнул ератнику, застывшему изваянием почти у самого входа в пещеру, и двинулся вперед.

Внутри провала было смрадно и душно. В воздухе стояла та тяжелая влажность, какую обычно можно было встретить в старых погребах или давно покинутых, заколоченных избах, в которых даже домовой и тот превратился уже в безумное подобие существа. И эта затхлость ощущалась еще разительнее после осенней свежести, оставшейся за спиной.

Колдуну было не привыкать к темным местам и спертому воздуху, все же и сам он прошел могильный покой и не раз, и не два промышлял среди разрытой земли и гнилых домовин, но было в этом месте что-то давящее. Словно невольно ощущалась вся тяжесть земли и камня, на много саженей вверх покоящаяся до поры над головами. Ждала до поры, думала, не раздавить, не смять ли дерзких, потревоживших покой мертвецов.

Паг-Яр неспеша шел по кривым каменным ступеням, высеченным прямо в породе. С низкого свода потолка моросила вода, мелкой капелью разбиваясь под ногами, противно стукая по макушке, норовя попасть по носу, повиснуть на нем смешной, неуместной каплей.

Впереди на пару шагов первой шла Василиса, чтобы в случае чего принять на себя удар. Нет, мертвецов колдун не боялся, да и сам обряд еще не начался, однако ж мало ли какие гостинцы могли оставить те, кто хоронил много веков назад богатыршу. Порой отчаянные расхитители в жажде наживы зарились даже на такие курганы да могильники, а потому часто можно было напороться в темных коридорах или на яму с кольями или на спрятанный за углом рожон[23]. Так что лучше уж поберечься самому.

Глядя на мерно покачивающуюся при каждом шаге спину поляницы, Паг-Яр все больше погружался в средоточение. Впереди ждал непростой обряд, требующий сам по себе немало сил, но то ладно, ведь самое трудное начиналось потом. И вот тогда надо было не зевать. Дело колдуна — поднять деву воительницу, а там уже скорее уносить ноги прочь из склепа. Дальше забота его девиц, пусть ладят с сестрицей, и упаси Пагуба в этот момент оказаться в небольшой комнатушке вместе с неистовыми богатыршами. Безопаснее было бы даже в самом центре урагана или в утробе у сказочного змея трехголового. Э, нет. Пусть девки сами порешают все, а вот когда вытащат наружу Василиса с Златыгоркой мертвячку, тогда уж и придет время чародея.

Вспомнив, сколько он извел упырей да костомахов, пока удалось спеленать да хоть немного укоротить будущих своих гридей, Паг-Яр нахмурился. Немало, ох немало трупарей было порвано в клочья безумными покойницами, прежде чем удалось сомкнуть на их шеях черные ожерелья. Но теперь-то будет легче, теперь проще, потому как сила на силу пойдет.

Главное, вовремя унести ноги.

Вскоре старик в сопровождении двух верных поляниц и нескольких упырей стоял в небольшой, не более десяти шагов в поперечнике, зале. Не было здесь ни богатств, ни сундуков с тканями да шелками, ни набитых доверху серебром теремков, ни золотых блюд. Даже оружия, обязательного при погребениях воинов не нашлось. То ли за многие годы растащили все искатели богатств, то ли хоронили богатыршу скромно, утайкой, без почестей. Лишь темнота и сырость.

Паг-Яру, как любому мертвецу, не нужен был ни дневной свет, ни тем более ненавистное сияние живого огня, а потому он прекрасно видел кривые, наспех рубленые стены пещеры, мокрый каменный пол и громадную то ли домовину, то ли алтарь посредине. Был он высечен из того же гранита и также грубо, словно наспех, как и все вокруг. Не было на его краях даже намека на какие-то памятные надписи или хотя бы резные картинки, призванные запечатлеть в веках деяния и подвиги покойницы. Странно то было, потому как даже самому завалящему местечковому витязю при упокоении родичи норовили изрисовать все попавшиеся под руку поверхности фрагментами его славной жизни. Видимо, чтобы пращуры в Лесу узрели, восхитились и преисполнились.

«Хрен вам горький, а не Лес нынче», — зло подумал Паг-Яр.

«Нам. Хрен нам», — скривился он чуть погодя и продолжил оглядывать схрон.

Да, ничего нельзя было понять теперь о прошлом покойницы. Да и сам курган нашел старик далеко не сразу, хоть и вызнал про него давно. Пока прочесывали верные мертвяки леса да чащобы, пока лазали по осенним топям и болотам, все больше казалось колдуну, что не хотели люди, чтобы нашли могильник древний.

Обойдя кругом алтарь, Паг-Яр окончательно убедился, что пустота и скудность погребения не результат разгула расхитителей, потому как не было нигде ни монетки рубленой, ни жемчужинки, из ларца выпавшей, а обычно тати в спешке уносят добро, торопясь. Кому ж охота надолго возле мертвячки задерживаться. Да и мало ли, родичи покойной могут и кладовика заложного оставить. В охрану. Так что нипочем нельзя медлить. А тут — пусто. Будто метлой вымели.

Плохо хоронили девку, ох плохо.

Наклонившись над крышкой, колдун все же смог разглядеть какие-то зарубки, но разобрать их было решительно невозможно, да к тому же неведомый резчик в гневе потом несколько раз с силой прошелся по начертанному, поколов надписи.

Нет, ничего не понять.

Впрочем, до того старику не было никакого дела.

Жестом отдав приказ упырям открыть домовину, Паг-Яр отступил на пару шагов и приготовился к обряду. Василиса и Златыгорка, повинуясь Воле хозяина, разом запалили кривые, резаные из гнилого дерева лучины, водрузили их у подножия алтаря, и тут же пещера озарилась бледным, синеватым огнем Пагубы. По стенам запрыгали черные, дрожащие тени.

— Ох, ма, та паг, юс как эн… — мерно забормотал старик и начал постепенно раскачиваться из стороны в сторону. Глаза его закрылись, а сухие руки, увитые жгутами давно остывших жил, простерлись над домовиной.

Упыри с силой стягивали крышку, бряцали ржавыми кольчугами и невнятно бормотали, и по их потугам было видно, что даже мертвякам, многожды превосходящим силой крепкого живого человека, дается это с трудом.

Плита со скрипом, но поддавалась. Скрежетала противно.

Паг-Яр же, нисколько не обращая внимания на муки подопечных, все бормотал и бормотал. Непонятные никому из живых то ли слова, то ли звуки слетали с потресканных сухих губ, падали вниз, заползали под сдвигающуюся крышку, уносились в черный провал гроба.

Колдун возвысил голос. Звук стал набирать силу, метаться под сводами пещеры, отражаться от стен, множась, бросаясь из стороны в сторону и не находя выхода. Вот уже колдун перешел на крик, руки его дрожали, а сам он сотрясался всем телом, будто в падучей, но вдруг слова его оборвались внезапно и разом, на середине хриплого крика.

В тот же момент с гулким утробным грохотом на каменный пол рухнула плита крышки и подняла в зале плотное облако вековой пыли.

Тишина.

Лишь скрежещут челюстями упыри, медленно пятясь назад.

Неподвижны, как всегда, две поляницы. Смотрят в никуда.

Собравшись с силами, старик, которого наговор изрядно потрепал, шагнул к краю гроба. Оперся двумя руками о край. Заглянул.

Она лежала на самом дне гранитного узилища. Прямо на камне. Без узорчатых покрывал, без истлевших, когда-то цветастых полотнищ, без стягов Рода и еще… без оружия.

— Где ж это видано, чтобы богатыршу да без верной палицы погребали, — задумчиво пробормотал Паг-Яр, оглядывая покойницу. Была она многим похожа на его верных дев, в изрядно траченом тлением саване, с широким поясом, увитым обычными словами-напутками Ягам на добрую дорогу в Лес, и почти не тронутая временем. Была она, как и другие такой, словно только недавно легла отдохнуть да и забылась долгим сном. Бледная, белая, но не сгнившая. Лишь темные круги вокруг глаз.

Именно поэтому когда-то много лет назад колдун и выбрал в затею свою богатырш, потому как в теле их была доля Небыли. Ушла душа, человеческое наследие в Лес, растворилась в кругу предков, а вот то, что от волотов досталось, от нечисти, то уйти не могло. Этому миру всецело принадлежало. Потому и не трогал прах тела воительниц, и там, где могучий, но людской витязь уже истлел бы до костей желтых, дева оставалась незыблема.

Просыпайся, бери меч и в бой.

Невольно завороженный мертвой красотой девицы, Паг Яр забылся и пропустил тот миг, когда мертвячка в гробу открыла глаза и посмотрела прямо на старика.

С жаркой ненавистью в белесых глазах.

— Быстрее!

Колдун кричал куда-то вперед, в темный коридор, не зная, слышат ли его снаружи. Он очень спешил, но сбивался, то и дело спотыкаясь. Да, мертвое тело не знало боли и усталости, но почему-то теперь оно слушалось плохо. Упаси Пагуба встретит его таким молодой Мерич, увидит его слабость… его страх.

Но вот уже за откосом забрезжил слепящий после мрака свет. До выхода оставалось совсем чуть-чуть, и Паг-Яр заставил себя остановиться, приосаниться. Оправил порядком измазанные грязью полы черного сарафана и последнюю дюжину ступеней прошел чинно, важно. Хоть и не переставал настороженно прислушиваться к глухим звукам битвы там, внизу, в покинутой в спешке зале.

Ератник, ожидавший снаружи со отрядом нежити, при виде Паг-Яра лишь вопросительно вздернул бровь. Чего хотел хамоватый юнец, с таким вызовом уставившийся на старика? Однако сейчас чародею было не до того.

Колдун едва выбрался, но не прошел и пяти шагов как тут же развернулся, стал поводить руками, что-то бормотать и лишь потом вновь распахнул поясной ларчик. Бережно достал оттуда черный обруч. Щелкнули замки затворов, разрывая кольцо, и на миг показалось Меричу, что прошел по округе тяжкий вздох. Молодой ератник безошибочно учуял могучую силу и в который раз про себя позавидовал Паг-Яру. Знал, знал дряхлый старик, как укротить такую власть, да только ж разве скажет, сморчок. Ничего, придет и его пора. Чародей же меж тем уже закончил свои тайные наговоры и теперь замер, вслушиваясь и пристально вглядываясь в глубину пещеры.

Отсюда, снаружи, нельзя было разобрать ни звука, а потому оставалось лишь гадать, чем закончилась битва в зале.

Мельком старик скривился. Потерял пяток хороших упырей, умелых. Выбирал их, на ратных погостах выискивал… Жалко. Сам виноват, упустил тот миг, когда бешеная девка взметнулась из склепа, прыгнула вперед, норовя вцепиться прямо в лицо колдуну. Тут-то и не сплоховали мертвяки, успели даже раньше Василисы с Златыгоркой, навалились всем скопом, повисли грудой гнилой плоти и ржавого железа на безумице, норовя придавить, удержать. Сильны трупари под Волей хозяина, ох сильны, да не сильнее воительницы восставшей. Недолго каталась неразборчивая груда по полу могильника, взорвалась перезрелой тыквой, брызнула кусками тел во все стороны.

И тогда вперед пошли его девки. Молча, спокойно, обманчиво лениво. Но на то Паг-Яр успевший ловко пробраться к арке коридоре, уже не хотел смотреть. Только прикинул, что до выхода из склепа, если по ступеням наверх, то было не более шагов ста, а значит Воли хватит, чтобы держать связь с поляницами, не «замрут», а остальное уж сладится. Две оружных бабы против одной не такой плохой расклад.

Крупицы долгой, томительной неизвестности еле сыпались перекатами по крутому склону. Паг Яр ждал, и даже когда слегка утомленный Мерич выразительно вздохнул и собрался было что-то сказать, то лишь поднял руку вверх. Не лезь, мол, не до тебя.

Напряженная тишина.

Но вот миг, другой, и в темноте лестницы, ведущей вниз, раздались гулкие шаги. Были они неверные, сбивчивые, как если бы шел кто-то ужасно усталый или же несколько путников толкались в неудобном узком проеме. И вскоре на свет вышли богатырши, таща под руки свою еще несостоявшуюся сестру.

Пленница выглядела изрядно помятой и побитой, но руки-ноги были при ней. Впрочем, досталось и поляницам. У обеих воительниц оказались порядком изорваны саваны, кое-где на телах и лицах проступали трупные пятна от ударов и даже пара невесть откуда взявшихся порезов. Раны не кровоточили, а лишь зияли темным располосованным мясом.

«Не беда, затянем!» — довольно подумал Паг-Яр и ступил ближе, раскрывая «рога» распахнутого обруча пошире. Ему вдруг захотелось придать моменту величия, чтобы сопляк ератник от зависти изошелся, а потому он решил позволить себе речь:

— Могучая и славная дева поля[24], — заголосил он, воздевая к серому небу руки с ошейником. — Долго томилась ты в забытье, но нынче Пагуба в милости своей дарит тебе вечную не-жизнь и служение…

Колдун слегка запнулся, так как пришедшая в себя девка вдруг резко рванулась к нему, зло зарычав. Да дернула так, что не спохватись вовремя поляницы, не одерни ее назад, сильнее прежнего заломав, то неизвестно чем бы и кончилось дело. Слегка растерявшись и чувствуя на себе взгляд ненавистного ератника, старик хмыкнул и продолжил:

— Д-дарит тебе вечную не-жизнь и служение мне, Паг-Яру, повелителю Кощ…

Договорить он не успел, потому как откуда-то с неба раздался вдруг треск и грохот. Подумав было, что со склона пошел оползень или обвал, что часто бывало по осени от напитанной влагой земли, колдун хотел было поднять голову, но не успел.

Сверху сначала посыпалась мелкая труха, камешки и комья земли, а после, вместе с обломанными ветвями и хвоей рухнул кто-то очень громко бранящийся и ругающийся как бывалый ушкуйник.

Рухнул прямо на Паг-Яра.

Великого и могучего.

* * *

Лететь вниз на удивление пришлось долго.

Хотя «лететь» это, конечно, было сильно сказано. Это птицы в небе и стрелы царевичей парят-летают, а вот Отромунд, сын купца Вала из славного Опашь-острога падал. Как нужда в отхожую яму, по-другому и не сказать. И разбиться бы ему в кровь, окончив на том славные свои подвиги, если бы не спасительные ветви, сучки и еловые лапы, густой паутиной распластавшиеся на пути. Конечно, принимали они на себя несчастное тело юноши без особой охоты, немилосердно лупцуя того и по спине, и по загривку, и по… везде прикладывались, в общем-то. Попутно, уже незнамо как, но под одежу набилось множество земли, иголок, кусков коры и прочего сора и все это моментально начало колоться и чесаться.

«Вот уж не думал, что за время падения может столько всего стрястись!» — успел поразмышлять юноша, проносясь мимо черного гнезда насмерть перепуганной сороки. Что подумала бедная птица так и осталось загадкой, потому как путешествие с края обрыва кончилось.

Внезапно и больно.

Однако ж, против ожидания, Отер рухнул не на острые камни или твердую землю, а на что-то вполне себе мягкое и даже… говорившее.

Точнее что-то под ним придавленно и приглушенно бранилось, да так, что ругательства самого юноши, которыми он обильно сыпал на протяжении всего пути от дряхлого пня до дна обрыва, теперь казались ему детским лепетом.

Ворочаясь и не в силах подняться с податливого черного мешка, на котором возлежал, парень краем глаза успел заметить шагах в двадцати стройного молодого мужчину в богатых одеждах, бледного, почти что серого, с темными пятнами на коже. А чуть поодаль несколько перекошенных в неестественных позах грязных фигур. Спутать их было ни с чем нельзя было — мертвяки.

Судорожно засучив руками и ногами, отчего получалось встать еще хуже, молодец забормотал шепоток-оберег и попытался достать из-за поясной веревки меч. Как ржавая железяка не вывалилась за время полета, одним чурам было ведомо, но теперь лишь на нее была надежда. Однако ж Отромунд не успел ничего толком сделать, потому как в воздух его буквально подкинуло и швырнуло в сторону, к самому подножью скалы (с которой он как раз и прилетел). Больно ударившись о камень, юноша зашипел, замотал головой и только теперь смог в полной мере оглядеть место, куда попал.

Все также в отдалении стоял боярин, не особо торопясь что-либо предпринимать, все также толпился за ним с десяток мертвяков, не спешащих нападать на щеголя, а шагах в трех ворочалось нечто крупное, черное, мелькая седыми клочьями бороды. Подле этого самого мешка склонились две самого могучего вида девицы в бесстыдно подранных сарафанах, таких, что юношу невольно бросило в жар, а на щеках разгорелся румянец, однако почти сразу на его место пришел ужас, потому как обе красавицы были бледны, а стоило одной из них чуть повернуть голову, и юноша увидел бельма глаз.

Мертвячки!

«Да что ж это за сборище тут творится?» — с ужасом подумал парень.

Между тем девки все пытались помочь неведомому человеку (человеку ли, Отер в этом уже не был так уверен) подняться и выпутаться из свалявшегося кулем то ли широкого плаща, то ли кафтана, а тот все никак не мог избавиться от одежд, ставших вдруг оковами.

В полном недоумении продолжая обводить взглядом происходящее и мечтая теперь лишь о том, чтобы про него все позабыли, юноша приметил на земле черное ожерелье, красивое, блестящее, переливающееся на свету как начищенный малахит, только угольного, непроглядного цвета. Диво какое, эх, жаль сломанное.

Действительно, круг обруча был неестественно выгнут и надломлен.

И тут парень увидел ее.

Девка.

Стройная, плечистая. И статная, никак не меньше тех двух покойниц, что возились поодаль. Будто сестрица родная. И тоже в сарафане бесстыдном, или это саван погребальный, что временем трачен? Разве что вот на коленях и не оружная.

Свара какая меж родней у упырей приключилась?

Ах да, еще у девки не было на шее того самого черного красивого обруча, какой теперь разглядел Отер у других мертвячек.

«Может все из-за этой цацки? — подумал юноша. — Младшая сестра сломала, а старшие ее и отлупцевали, а тут я… И вообще, мертвячки любят побрякушки?»

Так бы и дальше размышлял о самом нужном в такой момент молодец, если бы та девица, что на коленях у пещеры стояла, не повернула к нему голову.

Резко, хищно.

Вперилась бельмами-глазами, усмехнулась страшно.

Вдруг взметнулась на ноги, вскочила и, рванув к обомлевшему и даже не успевшему испугаться парню, закинула его на плечо и в несколько крупных прыжков уже скакала, словно рысь, по почти отвесной скале.

Болтаясь куклой-тряпичкой и почти теряя сознание от ужаса, Отер сквозь тряску и шум ветра едва мог различить, как внизу выбрался наконец из-под черного покрывала и теперь что-то кричит темный старик, как дергаются было следом за шустрой беглянкой сестрицы, но вдруг останавливаются, будто вкопанные… И как смотрит наверх бледный боярин-юноша.

Улыбается довольно.

Когда парень пришел в себя, обнаружилось, что он не был сожран утащившей его мертвячкой и даже не связан. Видать, так и лежал в беспамятстве на том же месте, куда сгрудила его девка.

Медленно, с опаской приоткрыв глаза, парень обнаружил, что находится он теперь на какой-то полянке, окруженной раскидистыми елями и кривыми полосатыми березами. Обычная такая прогалинка, каких десятки, коль не сотни встречаются на пути. Тятя говорил, что когда-то можно было в подобных местах заручиться в дороге дальней крепкой поддержкой лешачков, коль не поскупишься на гостинцы, да только давно уж никто не соблюдал старые, почти изжившие себя уклады. При этом отец тяжело вздыхал, и в глазах его появлялась знакомая юноше туманная пелена — верный признак того, что купец погружался в воспоминания былых лет.

«Как там тятя? — печально подумал Отромунд. — Схарчит меня сейчас баба дохлая, как без меня родня?»

От тяжких дум юноше вдруг очень стало жалко себя, домочадцев и весь этот добрый прекрасный мир, который вот-вот потеряет такого храбреца. Чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, молодец сморгнул и глубоко вдохнул, чтобы тут же замереть.

Только теперь он различил замершую неподалеку девку. Похитительница славных юнош сидела в нескольких шагах от него, бесстыдно подобрав ноги под себя и водрузив на обнаженные колени локти крест-накрест.

Глаза цвета подкисшего молока, не моргая, глядели на Отера.

Поняв, что тот пришел в себя, девица чуть подалась вперед, словно присматриваясь. При этом на лицо ее упали две пряди темных, когда-то русых волос, что выбились из крупной косы, ниспадавшей на плечо.

Стараясь не смотреть долго нежити в глаза, молодец судорожно прикидывал, как бы сподручнее вскочить да в какие кусты сигануть, но вдруг припомнил, с какой удалью скакала давеча девица по утесу, и понял холодно и обреченно — от такой нипочем не уйти. Даже дернуться не успеет.

Девица словно прочитала мысли Отера и медленно покачала головой. Губы ее дернулись и нехотя разлепились, при этом маленькие кусочки кожи стали растягиваться, рваться, свисая ошметками. Юношу передернуло. Не так часто доводилось с такой вот оказией наблюдать за мертвяками, да и, по правде сказать, не очень-то и хотелось.

Из горла девки вырвался то ли хрип, то ли стон. Она издала пару лающих звуков, шумно выдохнула и вдруг заговорила очень даже человечьим голосом:

— Не страшись, добрый молодец. — Говорила он медленно, то и дело замолкая, будто припоминала слова или прислушивалась к собственному низкому голосу. — Не причиню я тебе зла, хоть и понимаю, что опасной кажусь я тебе… такой.

Она подняла перед собой руки, бледные, слегка угловатые, с виднеющимися буграми сухожилий. Под натянутой кожей можно было различить темные пятна. Руки мертвеца.

— Давно я ушла отсюда, — девица опустила руки, и на миг юноше показалось, будто на лице ее, похожем на посмертную личину, промелькнуло нечто похожее на грусть. Человеческое. — Не знаю, когда, но чувствую — давно. Мало помню я былое, мало от меня прежней здесь осталось, но что есть добро, а что зло еще не забыла. И вон там…

Она резко мотнула головой куда-то влево, видимо, откуда и принесла Отера. Задохнулась от гнева и вновь долго подбирала слова.

— Там, — продолжила она наконец, — недоброе дело творилось. Я с черными колдунами, полозами Пагубы, многажды сходилась в битвах, не одного из них отправила долг перед хозяйкой отдавать… тогда, при жизни. Но даже в страшных кошмарах не могла и помыслить, что когда-то решатся чародеи подлые богатырш поднимать. А вот поди ж ты.

Юноша во все глаза смотрел на статную девку и не мог поверить своим ушам. Да и вообще все, что произошло с того момента, как он кубарем полетел с края обрыва, больше походило на какую-то дикую сказку. Расскажи кому, что не успел ты отойти от острога и на дюжину верст, как тебе повстречались пагубыри, чародеи черные да еще и богатырши восставшие. Все за один присест. И чем больше парень размышлял над этим, тем больше склонялся к мысли, что все же где-то он приложился о крупную ветку или выступающий камень и лежит теперь в беспамятстве на дне оврага, пока дядька рыщет в поисках непутевого мальчишки.

«Дядька! — вдруг подумал с испугом Отер. — Небось изволновался весь! Ох, лишь бы он меня сыскал. Уж очень не хочется в этой дурной сказке надолго оставаться.»

Воительница меж тем, нисколько не заботясь думами молодца, продолжала:

— Долго спала я. Думала, что навсегда ушла. А как глаза открыла, глянула на склонившуюся морду, как ощутила ударивший в ноздри смрад волшбы пагубной… так разом все и поняла.

Она вздохнула вдруг тяжко, даже качнув грудью, будто и впрямь набрала в себя воздух. Замерла, поняв полную бесполезность этого действа, словно по привычке сделала, и печально улыбнулась.

— Вот так, добрый молодец, — слегка развела она руками. — Я было кинулась на колдуна, да только хитер оказался подлец, не один явился. Видать раньше меня удалось ему подчинить себе других сестер. Вот с ними-то я и не сладила, а тут ты.

Девица вдруг легко и бесшумно для своего немалого роста поднялась, в один шаг оказалась рядом со все еще валяющимся на боку Отером и одним резким движением поставила его на ноги.

Как кузовок яблок подняла.

Немало склонившись, поскольку парень был ей всего-то по грудь, она заглянула в глаза юноше и тот поймал себя на мысли, что страх пропал. Не боялся он больше могучую бледную девицу. Сам не мог взять в толк, отчего, а не боялся.

— Спас ты меня, добрый молодец, — низким голосом сказала она. — Я, пока меня из опочивальни моей вечной тащили, все пыталась докричаться, дозваться сестриц, да только пустое. И лишь когда уже снаружи увидала в руках старого колдуна черный обруч, брат-близнец ожерелий на подругах-поляницах, то поняла, что ждет меня. И коль не прилетел бы ты соколом, не сбил бы ты черного чародея, не разбил бы проклятый ошейник, то было б в подчинении у умруна нынче три сестры…

Она хотела сказать что-то еще, но легкий свист разорвал воздух. Отер не успел ничего сообразить, а богатырша уже резко отстранилась и прямо из воздуха взяла… копье. Знакомое, надо сказать, копье. Быстро, по-звериному развернувшись, она уже стояла к нежданному противнику лицом, готовая к битве, а возле дальнего кустарника замер, недобро щурясь, дядька.

И как только подобрался бесшумно, старый охотник.

Уж неизвестно, чей был бы верх, и быть бы беде, коль Отромунд вовремя б не спохватился. Вскинув руки и выбежав на середину, чтобы оказаться между хмурым няньком и бледной воительницей, он заголосил:

— Тише, тише, горячие головы! Так, неровен час, порубаете друг дружку, — он примирительным жестом развел ладони, обращаясь к мертвячке. — Девица красная…

Замешкался, но повторил:

— Девица красная, ты не держи гнева. То дядька мой с перепугу не разобрался, думал, что вред ты мне чинить собралась, вот и послал тебе гостинчик[25]. Тревожится сильно! — Отступив на шаг и показывая спутнику не чинить больше ратных безобразий, Отер ткнул себя кулаком в грудь и поклонился. — Гой еси, воительница славная. Величать меня Отромундом. Сын купца я из Опашь-острога, а это дядька мой.

Девица выпрямилась и долго смотрела на насупленного мужика у края поляны и, что-то уразумев для себя, коротко кивнула и бросила тому копье.

Плашмя.

— И тебе добра, молодец, — слегка поклонилась она, и парень еще подумал, что не врали былины да сказания про поляниц-воительниц. Вон, хоть и мертвая, а чин держит, знает себе меру. Себе и силе своей. Не в пояс сложилась, а так, кивнула лишь. И то за честь надо почитать, потому как богатыри даже перед князьями спину не гнули. Волотовичи. — Когда-то звали-величали меня Марьей, только стерлось то имя давно из людской памяти, да и из моей. А дядька твой метко бьет, хорош. Лег[26] твой?

— Дядька! — хохотнул Отер. — Нянчился со мной сызмальства.

Мертвячка еще раз бросила взгляд на бородатого мужика и сказала:

— Береги его, дядька, — слегка улыбнулась воительница. — Богатырь растет. Не каждый похвастать может, что из беды деву-поляницу выручил! А тебе еще раз поклон, Отромунд. Я добро помню.

С этими словами девица легко повернулась и собралась было идти прочь. Парень, вдруг перепугавшись, а не удумает ли бешеная богатырша возвернуться назад, дабы ради мести в битву неравную вступить с умрунами, кинулся следом:

— Куда ж ты теперь? — вскрикнул он и как-то по детски ухватил ее за локоть.

— Не тревожься, — вновь будто прочитала мысли воительница и глянула мельком на замершую на ее руке ладонь юноши. Улыбнулась жуткой мертвой улыбкой. — Девы в гибельный бой без толку не лезут. Не всегда, по крайней мере. Себя мне вспомнить надобно, там уж по свету пойду. Чую, что опять нужна помощь землям родным… Все ж для такого меня и растили когда-то. Видать, снова пора моя пришла.

И вдруг могучая поляница совсем живым и нежным жестом хлопнула молодца по плечу, как доброго друга, отчего парень порядком присел, стал вдруг слаб в коленях. А уже через миг растворилась в густой чаще. Даже хруста веток и ломких сучьев не раздалось.

Как не было.

С миг парень молчал, вглядываясь куда-то в заросли, а после повернулся к дядьке и крикнул:

— Ты в жизни не поверишь, что со мной приключилось!

Глаза его горели детским задором.

* * *

Колдун молчал.

Внутри клокотала ярость, нестерпимая и жгучая.

Как могло пойти все наперекосяк? Откуда взялся этот мальчишка? И что теперь прикажете делать?

Ожерелье сломано, и невесть сколько придется опять гонять упырей по раскопкам добывать драгоценный минерал, дабы смастерить новое. Не говоря уже о том, что вновь надобно будет идти на поклон к Пагубе, чтобы напитала хозяйка мощью своей ошейник новый. А это рискованно… всегда рискованно. Крепко спрашивает она за оплошности, можно и не вернуться.

Богатырша ушла. Шустрая оказалась девка, сообразительная. Пока дурехи воительницы Паг-Яра помогали старику, повинуясь невольному кличу владыки, посчитавшего, что на него подло напали, умудрилась улизнуть. Да еще и юнца прихватила. Так бы хоть спустил пар на нем, попытал бы вдоволь, а не кипел котлом накрытым. И ведь как махнула, как махнула, загляденье. Словно знала, что не угнаться за ней Василисе и Златыгорке, что далеко не уйдут они от Воли хозяйской. Эх, такую девку упустил!

Курган, опять же. Сколько теперь лет займет новый могильник сыскать со славной богатыршей? Опять кровью округи заливать да капища и хранилища знаний ворошить в поисках крупиц путеводных.

Столько трудов прахом!

Но самое ужасное, то, что заставляло колдуна еле сдерживаться, чтобы не закричать от ярости, это надменная усмешка молодого Мерича. Сопляк не сказал ничего, не проронил ни слова, но весь его вид показывал только одно:

Ты, старик, сел в лужу!

Вот и сейчас, пока чародей при помощи верных воительниц поднимался по холму от входа в разворошенный могильник, ератник прошел мимо, покосился презрительно.

Алая пелена гнева заволокла взор колдуна.

«Он скажет, всем скажет, — подумал старик, мелко содрогаясь от сдерживаемой ненависти. — Пойдет молва, мол, не тот уже грозный Паг-Яр, нет прежней силы. И в очередь выстроятся умруны, чтобы занять мой трон в Кощунстве! Нет уж, нет бывать этому!»

Плохо соображая, путаясь в мыслях, сквозь багряное марево старик видел только удаляющуюся фигуру Мерича, его черный щегольский кафтан…

Он дал Волю гневу.

И почти сразу неслышными рысями вслед за удаляющимся ератником мягкой походкой быстро двинулись две девицы, на ходу занося оружие.

— В деле черном в первую голову всегда надо выгоду ставить, — одними губами произнес Паг-Яр и скверно улыбнулся.

Лист Ведающих: Ератник

Облик.

Сей мертвый колдун почти ничем не отличим от человека живого, однако ж вид имеет осунувшийся, бледный, болезненный. Чем дольше обитает ератник по земле, тем больше походить начинает он на труп хладный. Даже волшба Пагубы не способна полностью остановить разложение телесное.

Обиталище.

Когда-то давно обитали ератники, как и иные мертвые колдуны, в самых потаенных да скрытых от чужих глаз пещерах да жилищах, но когда сломался мир, отделился Лес от живого сущего, то вышли они из своих нор, почуяли власть. Со временем, дабы достичь своих целей темных и обезопасить себя от ратников да витязей, стали обитать они в Кощунствах — острогах под властью Пагубы.

Норов.

Как любой мертвый колдун, что когда-то продал себя в услужение Пагубы, не-живет ератник лишь для того, чтобы чинить зло да вред людям. От этого зависит его сила, этим он пред Пагубой в ответе.

Вняти.

В отличие от пастырей мертвых, умрунов, ератники отдали предпочтение черной волшбе Пагубы. В ней их главная сила. Хоть и способны они поднимать трупарей и костомахов, но не пользуют их как воинство, не тратят на них Волю. Лишь как тупая рабочая сила мертвяки для ератников, не более.

Борение.

Непросто одолеть мертвого колдуна, дарует ему Пагуба и силы немалые, и скорость, но страшнее всего чаровство его черное. Но и на такую погань добрый молодец слад найти может — коль изрубить ератника на множество кусков да разметать останки, то не вернется он более в мир живых, уйдет сила назад к Пагубе.

Лист Ведающих: Мертвая Богатырша

Облик.

Когда-то в давние времена эти девы поля были могучими воительницами, наводя страх и ужас на врагов земли русской и давая отпор любому иноземцу аль чудищу. Как и все волотовичи, отличались они великой силой и станом. Росту в богатыршах было добро, на две головы выше любого витязя. После смерти погребли каждую в курганах потаенных, но и там их тела не тронул тлен, потому как хранила их от разложения частица Небыли, что от волотов досталась.

Обиталище.

Двух богатырш-поляниц поднял и подчинил себе с помощью зачарованных ошейников могучий черный колдун Паг-Яр, и с тех пор верно служат они ему. Третья же, ходит молва, смогла сбежать от злого умруна и скрылась. Неведомо нынче, где свободная богатырша.

Норов.

Когда-то были они на стороне добра и верно служили на благо роду людскому, но после подчинения служат лишь Воле Паг-Яра. Злыми да невольными стали Василиса и Златыгорка. Про третью же, Марью, мало что ведомо.

Вняти.

Нельзя тревожить павших волотовичей, потому как заключена в них сила и Были, и Небыли, и неведомо, что остается в усопших телах. Опасную игру затеял когда-то Паг-Яр, чем бы лютым не обернулось.

Борение.

Мало кто мог одолеть живых богатырей. А уж мертвых и подавно. Неведомо, как сладить с такой силой.

[24] Дева поля — тут игра слов, так как поляница — это воительница, сражающаяся в поле, выходящая на поединок.

[25] Гостинчик — можно расценивать как игру слов. По одной из версий у славян метательные копья, сулицы можно было перевести как подарок, гостинец.

[26] Лег — хранитель.

Немало тайн хранят в своих глубинах дремучие леса. Множество чудного и дивного может встретиться на тропках путнику. Но есть и такое, что скрыто от глаз простого человека, что навсегда прячет Леший от чужаков. Много у хозяина чащ подручной нечисти, много верных помощников, но отдельно всегда стоят служки его, лесные племена — лембои. С давних времен повелось так, что ютит у себя дубравный владыка заплутавших детей аль тех, кого и сами родичи в лес снесли в жертву, чтобы задобрить духов или же от невозможности прокормить в голодный год, но всех забирает под свой покров Леший и каждому дарует он росток со своей бороды. И становятся бывшие дети неприкаянные верными лишь одному хозяину, забывают они горькое свое прошлое. Росток волшебный дарует малышу силы небыльные, ловкость да скрытность, не чует теперь его зверь лютый, не берет мороз трескучий, ходит чадо леса тайными тропами, многое знает, многое умеет, да только и отдает часть себя ребенок. Питает он росток собой. Потому и остаются лембои коротышками, год от года сливаясь с даром владыки, пока не станут единым целым…

— Ты тоже это слышал, пока мы по чудо-тропе шли? — шепнул Отер дядьке, когда они вывалились наружу. Таинственный коридор закончился внезапно, а потому юноше стоило огромного труда и самому не упасть, и девицу не выронить.

Дядька кивнул. Судя по нахмуренному виду бородача, происходящее мало ему нравилось.

— Диво дивное, — пробормотал молодец. — Будто сказителя нам подослали на потеху, чтобы скучно не было в дороге. Как девка очнется, вызнать надо, может он и песни какие могет. Здорово бы было — шагаешь по чаровной дороге, а тебе отовсюду: «Коль была б ты мне мила, с сеновала б не гнала…»

— Цыть, белебеня[32]! — шикнул на парня дядька и указал вдаль, туда, где чуть поодаль полянки, на которую они вывалились, начиналась заимка.

И оба путника замерли в восхищении, настолько чудным открылось им селение лембоев.

Тут воистину было на что поглазеть. Заимка лембоев раскинулась в небольшой низине, со всех сторон окруженная диковинными корнями чудовищных размеров, переплетенных так плотно, что, наверное, мимо них не смог бы проползти даже мелкий ужик. И в этой древесной чаше, устланной густым покровом мха, пристроились жилища лесного народца. Точно сосчитать, сколько их, вряд ли было возможным, потому как представляли из себя они совершенно невообразимое нагромождение из поваленных пней, бурелома и хвороста, а там, где во всем этом все же образовывались прорехи, местные жители возвели некое подобие стен из высохшей грязи и травы. Больше всего это напомнило Отеру плотину бобров, какую он мальцом видел однажды вниз по реке неподалеку от родного острога — такое же нагромождение и навал чего только можно. Все эти хоромы из сора и палых деревьев покрывало множество хвойных ветвей, которые даже отсюда казались сочными и свежими, без малейшего признака высыхания, да и в целом юноша приметил, что вся эта чудовищная махина будто живая, дышащая. Вон, вроде, кое-где пробиваются молодые веточки и торчат листки. И это, мои други, перед самым порогом зимы!

В поселение вело не меньше двух десятков то ли проходов, то ли лазов, такие они были маленькие. Молодцу, поспешившему с бледной девицей на руках, пришлось изрядно согнуться, чтобы втиснуться внутрь.

Их никто не встречал. Не было видно ни дозорных, ни охранцов, да и простого люда не показывалось незваным гостям. Оказавшись в полумраке внутренних покоев, юноша огляделся. Мигом создалось ощущение, что он сунул голову в дупло и теперь озирается, наблюдая за нутрянкой дерева. Из горницы, где нынче ему довелось стоять, уходило в разные стороны множество лазов, и отчего-то напоминало это разворошенный муравейник.

— Ау! Есть кто, люди добрые? — неуверенно позвал Отромунд и прислушался.

Ни звука. Лишь гулкое эхо его голоса уносилось куда-то в переплетения ходов, пропадая в неведомых глубинах, да еще шумел, еле слышно гудел дом-селение, будто живой. Потрескивал невидимой корой, скрежетал.

Присмотрев у одной из стен некое подобие травяного ложа, парень бережно опустил на него охотницу и еще раз глянул бледное лицо девушки, нахмурился. Припал ухом к ее губам и долго вслушивался.

Вдох. Выдох. еле различимые. Легкая, призрачная волна дыхания тронула кожу парня.

Жива.

Отер с облегчением отстранился от бедняжки и вновь поднялся на ноги, скривил лицо:

— Попрятались они что ли? Дела им что ли нет никакого до того, кто по родному селению шляется? Ладно мы, хорошие, а вдруг тати какие или головорезы. Аль еще хуже — ведуны! — При этих словах парень скорчил страшную гримасу, которая, видимо, должна была передать всю ужасность последних, однако же его спутник только покачал головой и прицокнул. Чего, мол, взять с межеумка[33]. Отер, слегка обиженный, показал дядьке язык и вновь стал озираться.

— Веришь, нет, что-то не возникает у меня большого желания соваться в эти дырки, — протянул он и с опаской приблизился к одному из туннелей. Заглянул в провал. — Однако ж девке помощь нужна…

Но не успел он окончить свою мысль, как низкий грубый голос раздался у него под самым ногами.

— Чужак! Людь!

От неожиданности парень подскочил, словно ужаленный шершнем, отпрянул и, в испуге выставив вперед меч. И теперь воззрился на невесть откуда взявшегося подле него старичка.

Судя по воинственному виду последнего, ничего доброго ждать не приходилось. Лембой (а кому ж тут еще было быть, чай, не проходной двор в базарный день), несмотря на свой небольшой росточек, надвигался на незваного гостя, держа на изготовку то ли деревянное копье, то ли посох, то ли лопату. Громадный березовый пень, белея корой в полумраке жилища, топорщился в стороны сколами щепы и корягами и сейчас больше напоминал шлем воителей Полканов, любящих украшать доспехи всякого рода шипами, рогами и прочей страшной мишурой. Однако одного более внимательного взгляда на воинственного старика хватило парню, чтобы опустить меч и вздохнуть.

Лембой был болен. Причем порядком. Кожа его нездорово шелушилась, была серая и больше напоминала намокшую тряпицу. Большущие глаза в обрамлении покрасневших век лихорадочно горели, да и не укрылась от юноши мелкая дрожь в руках и ногах лесного человечка.

Конечно, Отер впервые видел верных служек Лешего, но не сомневался ни мгновения, что так быть не должно.

— Не шуми, дедушка! Не нарушал я вашего покоя. Девицу я принес, раненую. Она ход чародейский открыла прямиком сюда, значит, из ваших будет, — и он кивком указал на травяное ложе у дальней стены.

Старик недоверчиво покосился на совсем уже затихшую охотницу. Копья, впрочем, не опустил. Засопел громко, кашлянул и все же успокоился. Он отставил свое загадочное оружие к стене и спешно засеменил к больной.

— А-а-а, Крижанка! — зашуршал он, шустро разматывая ворох окровавленных тряпиц. — Зверек-то прибег, нашептал беду, да только некого было послать уж, сил ни у кого не осталось. Эх-эх, на тебя надежда была, а вот как обернулось. А вон как, вон как…

Какое-то время он внимательно осматривал рану, приподняв мох, и цокал языком.

— Это ты, людь, хорошо приложил, ладно! Учил кто?

— Бывало, — развел руками Отер и почти сразу скорчил своему спутнику еще одну гримасу. Съел, мол? Я знахарь, каких поискать.

Дядька только закатил глаза и оперся на свое копьецо.

Старик-лембой между тем уже, казалось, совсем забыл про гостей и теперь что-то бормотал. Звуки эти были больше похожи на скрип гнущихся веток и ломаемой коры, нежели на русскую речь. Попутно коротышка выводил руками над раной девушки круги, то резко останавливаясь, то ускоряясь, пока…

Отромунд, которому за сегодня, видимо, еще не хватило чудес, только опять открыл рот. Под ладонями лесного человечка разгорелись яркие изумрудные всполохи, и юноше даже показалось, что в разверстую рану охотницы полетел крохотный вихрь листвы. Впрочем, диво длилось совсем недолго, а уже через несколько мгновений Крижанка вдруг дернулась, жадно и глубоко вдохнула воздух и открыла глаза.

В них, надо сказать, вполне явно прослеживалась мысль и понимание происходящего. И меньше всего было теперь дымки умирающего.

Старик мягко, но настойчиво прижал девушку за плечо к постели.

— Лежи, лежи! Теперь все ладно будет.

Девушке хватило одного взгляда на коротышку, на его еще больше осунувшееся и посеревшее лицо, чтобы все понять.

— Да как же ты, тятенька…

Но тот лишь поднял ладонь:

— Будет, будет. Ты, Крижанка, все же не вся от леса, в тебе вдосталь и человечьего, а потому на тебя немного силы ростка надо. Даже у меня такого, видишь, мочи достало. — Тут старик прищурил большущие глаза, брызнул мельком зелеными искрами в сторону замерших поодаль юноши и мужика. — Однако ж вовремя тебя принесли чужаки, ох вовремя.

Отер, который все это время так и стоял, чувствуя некоторое смущение, не нашел ничего лучше, чем шепнуть дядьке:

— Эх, нашим бы ворожеям да знахаркам такую цельбу… глядишь, не помер бы рябой Слюнь прошлой весной, когда телегой ему ногу перешибло. Вмиг такой зеленкой отходили б бедолагу.

Мужик согласно закивал, не без уважения глядя на результат волшбы лембоя.

Девица меж тем все же приподнялась на локте, залепетала быстро, часто глотая воздух:

— Я… я собирала ягоды. Вот! — Она покопалась где-то в обрывках рубахи и почти сразу выудила руку обратно. На темной от засохшей крови ладони растекались соком жалкие остатки недавнего сбора. Охотница виновато, чуть не плача, всхлипнула: — Да я же… а там кабан. Откуда ни возьмись, тятенька! Пагубный он был, я даже не почуяла его… Как же вы теперь, я пока не могу… сил нет.

И она не удержалась, разрыдалась от горя. Старик лишь грустно кивал, не сводя глаз с синих раздавленных ягод.

Не совсем понимая, в чем беда, но нутром чуя, что должен что-то сделать, Отромунд шагнул ближе к странной парочке, кашлянул смущенно и сказал:

— Может помочь чем? Вы, дедушка, научите, что делать-то надо? А мы разом!

Старик поднял печальные больные глаза на парня. Тот браво подбоченился, закинул меч на плечо и широко улыбнулся. Вид он при этом имел самый дурацкий — растрепанный, в изорванной рубахе, перемазанный кровью. Не богатырь, а попавший в ощип кур. Впрочем, это нисколько не смутило лембоя. Мельком переглянувшись с лежащей охотницей, он поднялся и подошел к молодцу. При этом коротышка оказался чуть ли не по пояс юноше, и даже пень придавал ему росту едва до груди последнему.

Какое-то время лесной человечек разглядывал парня, будто хотел заглянуть в самое нутро, а после вновь кашлянул надсадно и сказал:

— Горд народ лембоев, всегда полагался лишь на себя да на волшбу, что хозяином дарована, — он утер сухие губы, тяжело вздохнул. — Да только прошло время для гонора. Коль предлагаешь от чистого сердца, то не откажемся мы от помощи, людь.

Лишь сейчас Отер увидел, каких неимоверных сил стоило старичку не то что стоять, но даже говорить. Еле держался на ногах отважный коротышка, но виду не показывал.

— Чахнем мы, — продолжил он, чуть совладав со слабостью. — Давно чахнем. Считай, с тех пор, как ваш Лес закрылся, там и Леший в себе замкнулся. Не питает более с лихвой нас, так, крупицами. Так и жили помальку, доживали, да только случилась новая напасть. То ли от близости пагубников проклятых, то ли от мира теперешнего, кривого да косого, а только напал на нас мор. Люто. Не щадит, не отступает. Лежат по темным углам мои родичи-соплеменники, еле дышат, еле себя помнят. И не берет ту пакость наша сила лесная, ростки наши. Оттого и позвал я на помощь Крижанку, потому как она… половинчик, коль так можно сказать. Отправил ее, лапушку, собрать трав да ягод целебных, авось так сладится. Там, где волшба не работает, может отвар сгодится. Да видишь, беда приключилась.

Старик отошел к девушке, вновь присел подле нее и нежно погладил спутанные волосы охотницы. Та жадно и нежно чуть подалась вперед, под ладонь. Будто кошка ласкалась.

— Прошу я тебя, молодец, чьего имени я не знаю, да и не скажет мне ничего людское прозвище чужака, принеси нам ягод заветных, что не смогла раздобыть девчушка. Темно-синие, что растут обычно по берегам топей. А мы…

Отромунд вскинулся, от избытка чувств махнул мечом, едва при этом не перерубив низкую притолоку-корень, прогорланил:

— Дед, да я, да мы! Мигом, дед! — И он тут же рванул к двери, но в последний момент остановился в проеме, как был, согнутый в три погибели, обернулся и спросил озадаченно: — Только… как я из вашей заимки выберусь? Я чаровные дырки открывать не умею.

Старый лембой лишь через силу усмехнулся и слегка присвистнул. Почти тут же из одного из коридоров выкатился темный шарик, шустро прокатился по всей горнице и остановился подле охотницы, раскрылся и прижался мордочкой к хозяйке. Но одного строгого взгляда коротышки хватило, чтобы приспешник охотницы тут же склопнулся обратно и бешеным колобком умчал наружу, едва не сбив Отера с ног.

— Тебе Крижанкин зверек и путь покажет, и ягоду заветную, — старик указал пальцем туда, куда унесся неугомонный еж. — И назад приведет. А мы…

Но парень уже не слушал. Он вывалился наружу и пропал из виду. Дядька хмыкнул по обыкновению, повел плечами, словно разминаясь перед тяжелой работой, и вышел следом.

— А мы уж тебя отблагодарим, — неожиданно жестко закончил старик, когда под сводами остались только он и девица.

Он пристально посмотрел на Крижанку, и та коротко кивнула.

Пламя костра трепетало крылом пойманной птицы.

Но это был не тот привычный с детства огонь, который полыхал в очагах или на гуляниях, играя алыми и желтыми всполохами. Нет, в деревянном остове громадного, черного внутри пня, видать, выжженного когда-то молнией, плясал дивный зеленый жар. То и дело он искрил и брызгал во все стороны изумрудными огарками, но те, даже если и попадали на одежду или траву, не причиняли никакого вреда, да и сам костер, хоть и лизал жадно темные стенки древесного нутра, однако ж не палил их и не коптил.

— Чудо здесь на чуде и чудом погоняет, — в очередной раз пробормотал Отер, завороженно глядя в зеленое нутро пламени. Сказано это было, однако, как-то вяло, обыденно. Юноша, честно признаться, за этот день изрядно наелся всякого рода дива и попросту растерял изрядную толику удивления и восхищения. Его можно было понять, коль тебе чуть ли не за каждым поворотом суют то волшебные ходы, то таинственные обиталища лесных жителей, то привороженного ежа в провожатые — очень быстро все это становится пресным. И на очередное чудо ты лишь киваешь головой.

Именно так и случилось, когда к вернувшемуся с поисков ягод Отромунду вышла девушка. Та самая, которая еще пару часов назад лежала умирающей на травяном ложе. Была она еще бледна, однако двигалась самостоятельно и легко. Улыбнулась юноше, взяла под руку и повела куда-то по длинным, бесконечным туннелям в утробу селения лембоев. Тем самым, по которым самолично парень в жизни бы не пошел.

Не особо удивился юноша и после того, как они, миновав причудливые, будто сплетенные из сотен и сотен ветвей и кореньев коридоры, вышли в большую залу, освещенную множеством неподвижных светляков. Посреди лесных хором возвышался громадный черный пень. Подумаешь, чаровная комната, на много шагов вглубь спрятанная под невиданным пологом, да коряга-алтарь или… котел. Нашего брата уже мало чем удивишь.

Разве что выдохнул, не удержался, Отер, когда Крижанка, хитро подмигнув ему, одним махом зажгла в самом нутре пня тот самый дивный зеленый огонь. И пояснила юноше, что не терпит Леший, а значит и лембои да лесная нечисть всякая пламени горячего, человечьего. Чуждо оно самой природе, разрушительно.

А после наказала собранные Отромундом ягоды ссыпать в блюдо, долго что-то с ними делала, шептала да добавляла туда то ли перетертые листья, то ли какие корешки. И все это время молодец на пару с дядьком смиренно ожидали, здраво рассудив не лезть в чужие обряды. От нечего делать юноша разглядывал темный потолок, изрезанный белесыми прожилками, и порой казалось ему, что те подергиваются, вздрагивают, будто живые.

— Как сладилось все? — вдруг спросила девица, не отрываясь от своего занятия и даже не обернувшись на парня, отчего тот не сразу сообразил, что говорят с ним. Но все же собрался, ответил слегка рассеянно:

— Да мирно все прошло, спокойно. Благо, твой помощник быстро навел нас на нужные топи, а там уже дело нехитрое — знай, ползай на карачках, собирай ягоды. Вот я и ползал, значится, пока дядька на страже стоял.

Крижанка все же повернулась, глянула в глаза юноше с каким-то легким удивлением и снова мягко улыбнулась, убрала все те же выбившиеся пряди волос, заправив их за ухо. И вдруг потупилась, покраснела, отвела взгляд.

— Совсем я забыла тебя поблагодарить, добрый молодец, — негромко сказала она. — Спас ты меня. Коль бы не ты, то…

Она смущенно отвернулась и вновь занялась ягодами. Парень же, совсем растерявшись, только и мог, что смотреть на крепкую девичью спину, скрытую под широкой древесного цвета рубахой, видать, обновкой лембоев. От прежней-то одни кровавые лохмы и остались.

— Чего уж там, — все же смог выдавить из себя Отер и, вопросительно глянув на дядьку, развел руками. Что, мол, в таких случаях говорить? Не доводилось парню еще спасать красных девиц от гибели, и теперь все, что вспоминалось из сказок и былин про подобные случаи, казалось дикой нелепицей. Ну впрямь, не становиться же руки-в-боки и не горланить что-то вроде: «Полно тебе, красавица, являться на помощь в час трудный, знать, доля моя. Платы мне не надобно, да только одари ты меня…» Нет, ну в самом деле, чушь!

Девица тряхнула головой. Кивнула, значит.

А Отер, совсем смешавшись, так и остался стоять возле пня, уткнувшись глазами в пол и ковыряя землю кончиком меча.

Дурак дураком.

Вдруг девица напряглась всем телом и замерла. Чуя неладное, Отромунд хотел было подойти, тронуть, авось дурно стало бедняжке. Чаровство, не чаровство, а еще недавно пол бочины было в кровь распорото, мало ли поплохело, прихватило. Но не успел он ступить и шагу, как охотница быстро повернулась и в мгновение ока оказалась рядом. И неуклюже сунула прямо в руки парню блюдо. Даже слегка оцарапала палец юноши.

— Кличут меня! — с легкой хрипотцой сказала девица и быстро облизнула пересохшие губы. И только теперь Отер приметил вновь на дне ее глаз изумрудные всполохи, сообразив, что пока шли они по коридорами, ничего подобного не было. Знать, волшба пробивается. Крижанка меж тем уже тащила парня прямиком к огню. — Я скоро… ты держи над пламенем. Держи пока не загустеет, словно смола. Не бойся, не жжет. А я… я скоро обернусь. Ты держи только, то для племени надо, мор снять…

С этими словами девица отстранилась и спешно покинула диковинную залу, скрывшись в одном из коридоров. Молодец же замер с дареным блюдом прямо у пня, уже совсем ничего не понимая.

Так и стоял теперь.

— Чудо здесь на чуде и чудом погоняет, — он осекся, понял, что уже не в первый раз повторяет одно и то же, и глянул на месиво на дне. Сине-бурая мешанина самого неприглядного вида, из которой торчали, будто глаза мизгиря[34] семечки ягод, обломки веточек и… перьев? Жижа эта слегка подрагивала и то и дело булькала, надувалась тугими пузырями.

Скривившись и невольно сглотнув ставшую вдруг тугой слюну, парень покосился на дядьку:

— Не мамкина кашица, да? — с натугой улыбнулся он. — Ни по виду, ни по запаху даже не близко.

И вдруг юноша просиял, и дядька с тревогой увидал, как в глазах молодца вспыхнул лихой огонек, какой разгорался там каждый раз, когда в голову тому приходила великая мысль. Надо ли говорить, что после подобного в лучшем случае приходилось тушить какой амбар или править забор. Но парня было уже не остановить.

Отер уже копался одной рукой где-то за пазухой, второй лишь чудом кое-как удерживал несчастное блюдо над огнем. Варево то и дело норовило выплеснуться наружу, и только в последний момент парень выравнивал тарель. С замиранием сердца наблюдал дядька, как его буйный подопечный выуживает из закромов щепотку какой-то жухлой травы, быстро растирает и бросает в жижу. Да так шустро, что мужик даже не успел и рта раскрыть.

— Другое дело! — молодец шумно втянул носом воздух и блаженно зажмурился. — Вот теперь и дух пошел добрый и вкус будет. Я, мой дорогой дядька, без жменьки[35] сухой крапивки. Она даже стряпню тетки Алунки делает сносной, а эту бурду ягодную и подавно.

И скинув последние остатки с ладони, парень принялся яро замешивать свою добавку прям пальцем.

Дядьке только и осталось, что звонко хлопнуть себя мозолистой ладонью по лбу.

[32] Белебеня — пустоплет, балабол.

[33] Межеумок — человек невеликого ума.

[34] Мизгирь — паук.

[35] Жменя — мера объема, примерно в собранную ладонь.

В полумраке, тяжелом и сыром, царило безмолвие. В воздухе стоял густой аромат прелости, словно кто-то вскрыл, приподнял ворох осенней листвы, давно сбившейся в плотный пласт. Тусклый свет пробивался сквозь редкие щели корней, опасливо шарил по зале и робко выбирался наружу, оставив после себя лишь зыбкую дымку.

На полу, заросшем темным мхом, сидели трое. Низенькие, сгорбленные фигурки замерли, и могло показаться, что даже не дышали, если бы не тихий хрипловатый присвист, что изредка доносился из их ртов. Обряженные в странные куски деревьев, были они похожи на старые коряги, исковерканные бурей, или же на вывернутые из земли корни. Ветки и сучья торчали в разные стороны, вырастая прямо из тел коротышек. Впрочем, это нисколько не смущало застывших человечков.

Такова плата за силу ростка.

Вошедшая девушка встала перед замершими фигурами, поклонилась. Явилась она бесшумно, без единого звука шагов или шелеста одежд, просто ступила из темного проема лаза. Сказывались повадки матерой охотницы или же… лесной жительницы.

Крижанка не смела дышать в ожидании слов мудрейших. Сердце ее, еще недавно еле толкавшее по остывавшим жилам кровь, теперь бешено колотилось. Ведь для нее, полукровки, так и не ставшей частью верных слуг Лешего, не способной уйти к природе до конца, внимание лембоев было великой милостью. Сначала ей оказали огромную честь собрать ягоды для спасения деревни, да, от безысходности, но ведь гордый народ мог и не обратиться к девице, не открылись бы до конца. И вот теперь… Ей дали поручение, ее позвали.

Чуть не сдерживая слезы восхищения, охотница молчала. Ждала.

Первым заговорил обладатель растущего из головы громадного пня. Тот самый Лембой, что спас ее, вернул от самого края.

— Ты все сделала, дитя? — сухие губы разомкнулись, и в полумраке блеснули изумрудные всполохи громадных глазищ. Старик открыл очи. И в очередной раз все внутри сжалось у Крижанки от болезненного вида мудрецов, ухнуло в глубине тяжелым грузом. Они умирали.

— Д-да, — смогла все же выдавить из себя охотница и низко поклонилась. — Вар почти готов, вам должно стать… станет лучше! Если древние рецепты правдивы…

— У нас нет выбора, — отозвался тихим голосом-шелестом второй лембой, худой и скрюченный от растущего из его плеча массивного березового сука. Даже сидя, он был перекошен, словно тряпка на отжиме. — Или вар подействует, или мы все уйдем. Дар леса питает нас все меньше, и внутри на его место приходит хворь.

Девица молчала.

Затихли и лембои.

Тишина. Только стоячий аромат прелости и утробный гул живых хором.

— Людь, — спустя долгое, очень долгое время заговорил третий старик. Был он выше остальных на добрую голову и вполне мог бы сойти за невысокого человека. Видать, Леший прибрал его уже в отрочестве, а потому рост лесного человечка остановился не сразу. — Людь не должен покинуть границ заимки, дитя.

Девица слегка повернулась и кивнула. Мимоходом она поймала себя на мысли, что завидует, жутко завидует коротышкам. Так было всегда, когда охотница оказывалась среди лембоев. В такие моменты она чувствовала себя ущербной, несуразной дылдой, неуклюжей громадиной, и на душе вновь и вновь возникала тоска. Проклятый разлом мира, если бы не он, то быть бы ей среди леса, среди столь любимых чащ.

Среди своих.

Украдкой сглотнув подступивший к горлу ком, Крижана ответила:

— Он не покинет нас никогда.

— Это хорошо, хорошо, — запричитал первый старик и вдруг надолго закашлялся, жадно стараясь ухватить воздух ртом. Никто не дернулся с места, не кинулся помогать. Знали, бесполезно. Пока хворь сама не отпустит… Если отпустит. Через некоторое время носитель пня пришел в себя, утер пальцами выступившую на губах пену и продолжил: — Людь очень много видел. Слишком много. Ты одарила его?

На миг девица замялась.

— Я дала ему сделать вар, как вы и наказали. Жар пня размягчит его плоть, проникнет в рану, что я оставила. — С этими словами охотница показала едва заметный шип, растущий у нее из костяшки кулака. Ненадолго задумалась и вдруг выпалила: — Я не смею сомневаться в мудрости лембоев, но дозвольте спросить, не станет ли это нарушением устоев, не пойдем ли мы вопреки воле хозяина?

И не удержалась, зажмурилась, ожидая страшного. Однако в ответ раздался лишь негромкий голос скрюченного коротышки:

— Опасения твои разумны, дитя. И мы видим, что тревожишься ты за наш род. Но… — он умолк, словно прислушался к себе, к чему-то нехорошему внутри. Заговорил. — Не слышим мы больше воли Лешего, не знаем, что претит ему, а что нет. Силы наши угасают, а новых детей в лес люди давно уже не водят. Мы исчезаем, дитя. Потому и решились на такое. Опасно ли сие? Мы не знаем. Никогда еще не подсаживали росток ко взрослому людю, а потому неведомо, чем обернется, но надеемся, что свежей кровью. А коль получится у нас, то представь, каким возродится племя лембоев!

Девица слушала, и все ее нутро горело. Перед глазами плыли алые круги, а голова гудела от гнева. Они, мудрецы, собирались наградить великим даром ростка, полноценного, взращенного, какого-то пришлого чужака. Человека! Которому дела не было до лесного народа, до жизни чащи, в то время как она мучилась все эти годы, страдала, ни разу, ни разу не почувствовав себя своей нигде! Ни в чем не отказывала она в просьбах мудрейших, никогда не отворачивалась, а они… Не считали ее родной лишь потому, что ее стебелек так и не смог до конца расцвести. Но разве в том была ее вина? В чем ее вина⁈

Еле сдерживаясь, Крижанка прошептала сдавленным голосом:

— Это… это может быть слишком опасно для леса, для вас. Для нас!

Высокий старик снисходительно вскинул кустистую бровь, и от этого жеста девицу обдало волной стыда.

— Что ты предлагаешь, дитя? — негромко спросил он.

— Убить! — мгновенно выпалила охотница. — Убить чужака!

— Нет, — эхом ответили коротышки.

В одну из щелей заскочил любопытный лучик, перепугался и унесся прочь.

Отера вывели наружу, к той самой большой поляне, подле которой раскрывался волшебный лаз. Здесь, наверное, было единственное место во всей заимке, где не росло каких-нибудь нагромождений кустарника и не забивал все широким, с добрый щит, листом лопух.

В потайной зале он пробыл не то, чтобы долго, но, как и подобает любому юноше, быстро заскучал. Казалось ему, что время тянется бесконечно. Булькала темная жижа в деревянном блюде, усыпляюще полыхал зеленый огонь, тихо гудело нутряное эхо где-то в глубинах земли. Или над головой? Со временем руки парня стали затекать, и он маялся и так и эдак, чтобы размять их. Доверенное ему дело, как он понял, жизненно важное, загубить юноша никак не хотел, посему всячески бодрил себя. Дядька же, словно издеваясь над молодцем, привалился к стене у одного из проходов и, кажется, задремал. Несколько раз Отромунд пытался позвать мужика, но тот либо и впрямь уснул, либо притворялся и никак не откликался. В итоге парень так и остался у горящего волшебным пламенем пня, сквозь зубы бранясь и обещая не спустить спутнику такого коварства.

И вот, когда уже совсем измаявшийся молодец готов был махнуть на все рукой и уйти прочь на все четыре стороны, вернулась Крижанка. Была она смурна и тиха, как человек, только что получивший дурные вести.

Быстро подойдя к юноше и не отвечая на расспросы, девица забрала у него блюдо. Охотница выложила готовую жижу в походную плошку, лишь бросила: «Идем!» и мельком глянула в глаза парню.

Отера обожгло изумрудным всполохом, в котором, как ему показалось, плескалась ненависть. Совсем уж растерявшись, он последовал за вновь заспешившей в один из коридоров девицей.

Дядька, тут же оказавшийся рядом, спокойно шел шаг в шаг. А когда парень все же поймал его взгляд и стал корчить вопросительные морды, чего, мол, она разобиделась, только пожал плечами.

Кто их разберет, лесных девок.

И вот теперь, опять пропетляв по опостылевшим уже коридорам, путники замерли на поляне.

— Ходим туда-сюда, как мальчишки на посылках, — едва слышно шепнул сквозь зубы Отромунд. — Чего хотят, непонятно. Принесли мы им ягоды, пора бы и честь знать. Да еще и нос воротят, вон, девчушка волком зыркает. Чего я ей сделал-то? То поклоны била, спаситель, мол, а то вон, смотри, смотри… рысь дикая.

— Это да, — протяжно пробормотал дядька и закусил ус.

Думал, значит.

Между тем, откуда ни возьмись, на полянке появились трое старичков. Одного из них Отер узнал сразу, давешнего коротышку, отправившего его на подвиг ягодный. Двух других же видел впервые. Были они, впрочем, словно братья-однобрюшки, низенькие, щуплые, с темной, древесной кожей, обряженные в неимоверное количество листвы, мха и переплетения сучков так, что порой ничего было не разобрать. Разве что у каждого из них громадные куски березовой коры торчали из разных мест, у кого пнем на голове, а у кого и корягой из плеча. Коротышки молча прошествовали к Отеру и встали в рядок.

Вели себя они чинно, важно, но видно было, что не в добром здравии лесные жители, ох не в добром. И дышали тяжко, и двигались, чуть ли не подгребая ноги.

Вперед вышел тот самый старик-знакомец. Поднял руки, затянул неожиданно высоким голосом:

— В сей великий день, милостью хозяина, помог ты нам, людь, — коротышка принял протянутую услужливой девицей плошку. — Вар готов, твоими руками собран, тобою сготовлен. Уйдет хворь из тел лембоев, вернет силы, лесом дарованные!

С этими словами старик неожиданно резво размахнулся и выплеснул вверх жижу. Всю, до капли.

Юноша чуть не взвыл от удивления и досады — там и было-то на донце, едва хватило б этим дедулькам, и то все расплескал, старый неумеха, но тут случилось диво. Да, еще одно, от которых день итак превратился уже в скоморошьи потехи.

Синяя жижа воспарила над головами собравшихся на добрые пять локтей, стала вихриться, расти, превращаться на глазах сначала в блин, а потом и в громадный пузырь. Он завис в воздухе и мелко дрожал, пока вдруг не взорвался, разлетевшись по всей округе на сотни и сотни брызг.

Отер, обомлел. Он смотрел, как каждая капля, пролетая по дуге, снижается и падает… прямиком в распахнутые рты коротышек. Лембои появлялись прямо из ниоткуда, выходили от древесных стволов, из папоротников, из зарослей лопуха или переплетения коряг. Кажется, они высовывались даже из черных дупляных провалов наверху. И каждый из них ловко ловил пролетавшие синие брызги волшебного вара.

Пустое, казалось, покинутое поселение лесных человечков, в котором и оставалось, как полагал юноша, только трое этих стариков, вдруг наполнилось коротышками. Да так, что стало тесно. Лембои были везде, и, куда ни брось взгляд, можно было наткнуться на березовую кору и зеленый блеск глаз.

Потрясенный до глубины души, Отромунд только и мог, что раззевать рот да глотать воздух. Экий удобный способ раздать целой заимке хворых целебное снадобье.

Не побрезговали заветными каплями и трое стариков, урвали свою долю. И теперь обладатель пня, разом как-то помолодевший, приободрившийся, хитро прищурился на молодца.

— Пришло время наградить тебя, людь! — торжественно провозгласил он, и сотни лембоев вторили ему, словно шелест листвы.

— Наградить!

— Наградить!

Старик протянул темные широкие ладони и взял руки Отера. Тому не оставалось ничего другого, кроме как растерянно моргать и переводить взгляд с коротышки то на нахмурившегося дядьку, то на девицу. Последняя прямо-таки вся напряглась, играла желваками и крепко стиснула зубы.

Юноше стало не по себе.

— Чего уж там, дедушка! — пробормотал он, попытавшись осторожно высвободиться, но хватка щуплого на вид старичка вдруг оказалась цепкой, словно силки. Не вырваться!

Парень дернулся раз, другой, но тут его запястья сковала такая боль, что он тихо взвыл и упал на колени. И почти тут же жар, словно от раскаленной иглы, вонзился в его ладонь, туда, где не так давно осталась небольшая ссадина от нежданной царапины Крижанки.

Перед глазами все поплыло.

Проваливаясь в зеленый туман, Отер одними губами пытался позвать дядьку, но тело его плохо слушалось. Он слышал удары собственного сердца. Они ухали все медленнее и медленнее, с каждым разом будто отдалялись, уносились прочь. Но молодцу уже не было до того никакого дела. Словно зачарованный смотрел он на раскрытую к небу ладонь.

Свою ладонь.

Из самой середины которой, разорвав кожу, пробивался зеленый червь ростка.

Извивался, словно живой.

Откуда-то слышались десятки, сотни скрежещущих голосов, и говор их больше походил на скрип раскачиваемых стволов, на хруст ломающейся коры, на шелест листьев, но с каждым звуком, каждым… словом парень все больше понимал эту бессвязную речь лембоев.

Как-то отстраненно, будто наблюдая со стороны, Отер осознавал, что теряет себя, забывает все. Уносилось прочь прошлое. Родной Опашь-острог, знакомые с младых ногтей улицы, тятя, мамка, родня, детские забавы, нечаянные беды, случайные радости, тихие разговоры возле покосившейся хижины на окраине, Избава… Все медленно поглощал, вбирал в себя изумрудный дым. И с каждым ушедшим воспоминанием все сильнее извивался росток, креп. Набухала темная почка, готовая раскрыться сочными молодыми листками, и когда это случится — все будет кончено.

Парень понимал это ясно и спокойно. Он даже ждал этого.

Чужая, непонятная мощь манила и юноша уже был открыт зову леса, уже увлекался вперед, готовый отринуть прошлое, когда…

Черная длань ворвалась в изумрудный мир внезапно и разрушительно, рассекла пелену, метнулась к беззащитному ростку и с силой сжала хрупкое творение.

Кажется, юноша кричал.

Или это был крик едва зародившейся и теперь угасающей жизни.

Отер с ужасом смотрел, как нежный стебелек корчится, будто от боли, содрогается в мертвой хватке полупрозрачной страшной руки, чернеет, иссыхает.

Осыпаются на ладонь ломкие струпья еще миг назад живого ростка, подрагивают под налетевшим невесть откуда ветром и уносятся прочь.

Как не бывало.

Возвращение было сродни тому, как выныриваешь из ледяной полыньи, куда окунулся после жаркой бани. В груди перепуганной сорокой в силках колотилось сердце. Молодец все пытался и не мог вобрать в себя воздух, словно в горле застрял непроходимый ком, но все же, когда он смог впихнуть в себя хоть крохи дыхания, мир стал возвращаться. Зеленое марево нехотя расступалось, уплывало.

В голове грохотали кузнечные молоты, с каждым ударом высекая искры боли. Плохо понимая, что происходит, юноша попытался оглядеться вокруг, но смог разобрать лишь сморщенное, перекошенное от ярости и страха лицо старика коротышки. Оно плыло, менялось, словно лембой находился где-то под водой, по которой ударили рукой, и вот теперь круги ломали, коверкали его облик. Что было дальше, парень никак не мог разобрать, но в уши бил истошный, страшный вой, похожий на треск. И голос, девичий голос, полный неистовой древней ненависти:

— Что ты наделал? Что наделал?

Но тут перед почти потерявшим сознание молодцем возникло хмурое бородатое лицо. Знакомое, родное. И только теперь Отер почувствовал, что крепкая, шершавая от мозолей рука сжимает его ладонь. Ту, в которой только недавно цвел росток.

Силы быстро возвращались, а когда дядька лихо подхватил его и поднял с колен, то молодец уже почти пришел в себя. На миг он огляделся и увидел, как по всей заимке корчатся от боли, извиваются лембои. Прямо как были, словно застряв в деревьях, в земле, словно не успели выйти окончательно из своих тайников. А на полянке прямо под ногами юноши недвижно затихли старики. Теперь они лишь иногда мелко подрагивали и сотрясались.

И когда он вдруг напоролся, словно на ядовитый шип, на безумный взгляд Крижанки, юноша понял, что пора уносить ноги, потому что сейчас ни меч, ни стрела не остановили бы дикую девицу.

Еще никогда в жизни парень так не бегал. Даже когда спалил по молодости амбар с сушившимися мехами, даже когда был пойман отроком, подглядывающим за купающимися девками, даже… Нет, никогда.

Мимо проносились стволы деревьев и кусты, ветви больно резали лицо и руки сквозь изодранную рубаху, но юноша не замечал этого. В голове было пусто, и лишь одна мысль билась в такт дыханию — спастись, уйти. И он даже не задумался, что уже долго, очень долго бежит куда-то сквозь чащу, хотя, казалось бы, вся тайная заимка лембоев была со всех сторон окружена непролазными дебрями. Но последнее, что бы он сделал сейчас, так это притормозил бы и поразмыслил над подобной странностью.

Краем глаза юноша видел, как порой то там, то здесь мелькала знакомая серая фигура дядьки. Мужик, хоть и в летах, а все же ни на локоть не отставал от шустрого юноши.

А сзади по пятам за ними неслась смерть.

— Что ты наделал? — раз за разом бил в уши девичий визг, и кора деревьев то справа, то слева разлеталась мелкой щепой от хищного удара стрелы.

Юноша петлял, кружил, зайцем огибая стволы, нырял под палые березы и ловко перескакивал пни, больше всего на свете желая спастись, уйти из проклятой чащи лембоев.

«И что им не заладилось? — обиженно подумал парень, в очередной раз меняя направление. — Всего то жменьку приправы добавил. Для вкуса!»

Но тут он вдруг вспомнил и крепкую хватку лембоя старика, и росток, прорывающийся из его тела, становящийся частью его, Отера, и черную длань. И такая взяла вдруг парня обида. Да он же для них все, и девку спас, и ягод собрал, а они… В горле запершило, а дыхание сперло, и он уже хотел было развернуться, чтобы рвануть назад, врезаться в безумную Крижанку, рубануть наотмашь выхваченным из-за поясной верви мечом, дабы отплатить как надо за черную неблагодарность, как вдруг осенний лес вокруг дернулся, моргнул, и почти сразу пришла острая боль и темнота.

«В дерево влетел, — неожиданно спокойно подумал Отер. — Вот сейчас эта чуча лесная меня настигнет и истыкает стрелами.»

Однако, время шло, а гибель все медлила и, поразмыслив, парень решил открыть глаза.

И почти тут же вновь зажмурился от слепящего солнечного света.

Следом пришел живой жебет птиц и тепло.

Отромунд, спаситель добрых мертвячек и злых охотниц, сидел на сочной зеленой траве и хлопал слезящимися от пыльцы глазами.

Дядька, стоя рядом, озирался по сторонам и, кажется, тоже мало что понимал.

А вокруг шумел летний дивный лес, и в шелесте молодой листвы еще можно было различить яростный девичий крик:

— Что ты наделал?

Облик.

Росточка Лембои небольшого. На лесных ягодах и грибах сильно не вымахать и пробираться сквозь густые заросли удобнее. Да и дару Лешего расти надо, куда ж без этого — все делит Лембой и Росток, все пополам. Вот и получается метр с веткой.

Обиталище.

Численность Лембоев зависит от обширности владений Лешего — в больших и густых лесах образуют они целые поселения, налаживая некое подобие общин. Быт их нехитрый, дикий, представляет из себя что-то среднее между племенем и стаей. Как все живые существа, Лембои размножаются естественным путем, что, впрочем, не мешает им помогать Лешему в похищении детей, дабы дополнительно пополнять племя.

Свои селения Лембои обычно обустраивают в больших буреломах, заваленных паденкой оврагах или же непролазных кустарниках. Строительству не обучены, но подглядывают у людей кое-что, делают из листвы и веток нехитрые одежды, а порой и мастерят из деревяшек какое-то подобие оружия.

Норов.

Как и многие дикие народцы или нечисть на Руси, Лембои не могут быть приписаны исключительно к злонравным существам. Не раз приходили они на помощь людям, коль была на то воля Лешего. А уж спасти какого-нибудь беднягу от Ырки, дабы досадить злобной полевой нежити, то каждый считает своим долгом. Да и Леший за такое теплом одарит.

Вняти.

Лембоями становятся дети, потерявшиеся в лесу или же намеренно похищенные Лешим. Он растит их, воспитывает, а они служат ему верой и правдой, беспрекословно выполняя поручения. Интересной отличительной чертой Лембоев от типичных представителей нечисти является то, что они по сути остаются живыми людьми. И, как любому человеку, им требуется еда, вода и сон. Но при этом обладают они и сверхъестественными способностями — Лембои очень ловки, быстры и практически незаметны. Трудно тягаться с ними в лесных чащах.

Ведающие говорят, что странная, фанатичная верность Лешему у Лембоев неспроста. Не вывести её ни силой, ни увещеваниями. Безгранично предан дикий народец своему владыке. А все потому, что каждому похищенному ребенку Леший дарует березовый Росток из своей бороды, и та веточка служит маленькому Лембою охранным знаком. Ни хищник не позарится, ни коряга под ноги не кинется, каждый куст расступится — чувствует лес частичку Хозяина.

Борение.

Лембои достаточно могущественны: неуловимы, задержать их или помешать проникнуть туда, куда они хотят, практически невозможно. Но, раз Лембои продолжают оставаться живыми существами, то их можно одолеть.

— И как это у него получилось?

В голосе, который, казалось, шел ниоткуда, промелькнули искорки удивления. Нет, не искорки, так, намек, эхо, будто проказник Аука созорничал, расплескал отголоски по неведомым далям. В остальном же, за исключением той мимолетной слабины, говоривший был холоден, даже бесстрастен. Лед, не голос. А, может, скрывалось за этим что-то потаенное. Хрустнет, пойдет трещинами белая твердь… Что ждет под ней? Черная глубина?

Вопрос надолго повис в воздухе. Так надолго, что можно было и позабыть о том, как внезапно пришел ответ.

— Ты знаешь, Сыч, что крепки запоры, так крепки, что ни одно чаровство, ни одна сила не расколет их, однако… — говоривший, также невидимый обладатель мягкого, текучего голоса, полной противоположности первому, замялся ненадолго. Будто подбирал слова. — Однако, тебе не хуже меня известно, что судьба не знает преград.

И оба надолго замолчали.

А вокруг чудной, словно вытканной умелыми рукодельницами, поляны, где только что беседовали двое, пел лес. Сочная зелень трав трепетала под легким, теплым дуновением ветра. Листья берез, шумные от волнения, суетливые, хороводили, перешептывались, больше всего напоминая людскую толчею в торговые дни. Резало глаза глубокое небо, такое синее, что казалось бездонным. Чистое, не тронутое и дымкой облаков. По полосатым, словно спины котов, стволам носились в играх белки, гонялись друг за дружкой, часто стрекоча на каком-то своем языке, а в кустах то и дело копошилась какая-то живность. Но все звуки, весь трепет и шелест забивало неимоверное многоголосье птичьего щебета, что на разные лады переливалось, плескалось бурей над всей округой.

И странно было даже не то, что над всеми краями Руси Сказочной, от ледяных берегов Хладного Океяна и до рыжего разнотравья Ржавой Степи, давно вступила в свои права сестрица-осень, вот-вот готовясь передать посох власти холодной зиме. И не то, что не было вокруг ни крохи изьяна — ни гнилушки, ни жухлого листочка, ни лишайника, и все будто и впрямь сошло с покрывала чудо-рукодельниц. Дивно было то, что колесо светила на небосклоне не сдвинулось за это время ни на толику.

Вечный день.

И лето. Вечное лето.

— А может всего лишь огреха? — наконец пробормотал ледяной голос, но теперь в нем чувствовалось сомнение, и было ясно, что говоривший и сам себе не верит. Но все же он продолжил: — Сам знаешь, Вран, всякое бывает. Даже стена не всегда огораживает нас от случайных пришлых.

— Слушаю я тебя, братец, и диву даюсь, — усмехнулся второй невидимый собеседник. — Уж кто-кто, а ты-то должен ведать, что не случается случайностей. На том вся наша сила и построена! Мы и есть оплот уклада, твердыня закономерности, и пока вокруг бесчинствует сумятица, пока снаружи властвует… Она…

На миг тот, кого назвали Враном, замолк, смешался, но почти сразу взял себя в руки (или что там у него было) и продолжил:

— Она… Да. Мы за стенами нашего царства храним порядок. Ничего не бывает случайно, Сыч, потому как, если сюда проникнет неразбериха, то… — В голосе говорившего исчезли мягкие оттенки, он возвысился, наполнился внутренней силой, далекими раскатами грома, но тут же, словно миновавшая буря, стих и продолжил неспешно, плавно. — Хоть раз за все века припомни, Сыч, чтобы попавший сюда оказался вдруг просто камушком в сапоге?

— Что ты предлагаешь? — вместо ответа спросил Сыч, чуть помедлив.

— Поглядим, — усмехнулся Вран. В голосе его чувствовалось довольство. — И впрямь, братец, ты всегда успеешь превратить беднягу в медведя, но лучше уж прощупать судьбу. К тому же, это просто весело.

И обладатель мягкого голоса не удержался, залился неожиданно звонким смехом, да так, что на миг перекрыл гомон птиц.

Сыч, не нашелся что ответить и лишь что-то невнятно проворчал.

По поляне скакало вечное солнце. Плескалось в благоухании лесных цветов

Радовалось.

— Говорю тебе, дядька, это морок!

Отромунд шел по широкой тропинке, гладкой и вытоптанной, словно пролегала она не посреди глубокого леса, а вела от родного крыльца до колодца. Ни корешка торчащего, ни камушка скользкого. Не тропинка, а путь-дорога к хоромам князя, разве что не хватает какого служки с помелом.

С досады юноша хотел было сплюнуть, но в последний момент передумал, поостерегся. И впрямь, они и так уж всю чащу на уши поставили, дел натворили, не хватало еще и духов прогневить. Плюнешь на тропку, осерчает попутник, броди потом три дня и три ночи кругами. Хотя, если так покумекать, то чем нынче их положение лучше?

Идут вот. Бредут.

— Морок как есть! — прошипел Отер позже, так и не дождавшись ответа от дядьки. — Девица эта и навела. Вот так и спасай их! Мое тебе слово, друже, коль встретим еще в беде девку красную, то нипочем не пособлю. Пальцем не пошевелю!

Молодец в гневе махнул мечом по ближайшей ветке и остановился, недоуменно глядя то на свою руку с зажатым в ней оружием, то на тонкий прутик, раскачивающийся почти перед глазами.

Целый.

Дядька, который шел следом, также встал у него за спиной и воззрился вопросительно. Чего стряслось, мол? Уже битый час бредем, недосуг красотами окрестными любоваться.

— Эка дичь, — задумчиво протянул Отромунд. — Глянь-ка!

С этими словами юноша резко замахнулся и с лихим, молодецким гиком рубанул ветку. Хорошо рубанул, надо сказать, ладно. Как учили, резко, наотмашь и… промахнулся. Точнее не так — железная лента клинка прошла как надо, не съехала, не соскочила, просто прутик в последний момент прогнулся, словно пропуская мимо себя булатную сталь. После чего тут же распрямился, вернулся на место.

— Тьфу ты! — в сердцах все же сплюнул Отер. — Замороковала совсем девка!

И тут вдруг глаза его расширились от страшной догадки. Побледнел так, что стало видно даже в солнечный день, повернулся к ожидавшему позади дядьке и, брызжа слюной, зашептал:

— А что, если… Ты посмотри, дядь, лето вокруг, солнышко! И это в то время, когда уже на зимовье лодки в амбары затаскивают, когда по ночам вода в кадке пленкой ледяной покрыться может, а тут… птички соловушки, дядька! Что, если сгубила нас девка лесная? Стрелами достала…

— Нет, — коротко бросил бородатый спутник Отера. Деловито так, спокойно. Убедительно. Как кистенем пригрел.

И парень как-то сразу угомонился, расслабился. Только кивнул в ответ, будто того и надо было.

— Ну, тогда пошли выход искать, — легко сказал он, развернувшись обратно к тропе. Меч, впрочем, за пояс не убрал, все же дикие места, чужие. — Из одних зачарованных дебрей прямиком в другие угодили.

И зашагал дальше.

На коварный прутик он старался не смотреть, да и оружием больше не размахивал.

Не прошло и получаса, как они вышли на небольшую прогалину, вокруг которой, куда ни глянь, простирался дивный лес, полный щебетом птиц и ласковым шелестом листвы. Одно лишь портило чудесную волшебную картину — черный провал волчьей ямы прямо посреди лужайки. Здоровенной, надо сказать, ямы.

Даже не крепко знакомый с охотничьими заковырками Отер не мог взять в толк, кто мог выкопать ловушку прямо посреди голого, открытого со всех сторон, пустыря, где и схорониться-то было разве что в траве. Любой зверь такую дырку обойдет и даже не почешется. И ладно бы укрыли ее как, ветвями какими аль из листвы и веток ложь-крышку смастерили, так нет же — вот, зияет.

Отер почесал в затылке и вопросительно покосился на стоявшего рядом дядьку. По последнему, впрочем, как всегда было трудно понять, что у него на уме. То ли озадаченный, то ли хмурый, то ли сонный.

— Глянем? — нерешительно бросил молодец и почти сразу же отскочил на добрых два шага, потому как из темной глубины ловушки вдруг донесся слабый стон.

— Кто здесь? — голосок, приглушенный землей ловушки, был совсем тих, и трудно было разобрать, кто там. — Ау? Люди добрые, помогите!

Отромунд пару мгновений напряженно молчал и вслушивался, но быстро взял себя в руки и сказал твердо:

— Если русскую речь знает, значит разумное! Значит можно уговориться!

— Угу, — буркнул дядька. — Как с лембоями давеча.

Юноша решил не обращать внимания на язвительные замечания спутника. Привык. Вот так часто бывало у бородатого бирюка, может молчать три дня, а потом брякнет что, и ведь непременно колкость какую или гадость. Ну его, своим умом сладим!

С этими словами молодец, обойдя мужика, с опаской двинулся к яме. Приблизился к самому краю. Осторожно, держа меч на изготовку, он медленно заглянул внутрь. И, конечно же, ничего не смог рассмотреть — от слепящего летнего солнца провал ловушки казался полным мрака. Разве что удалось приметить несколько кольев да какое-то шевеление на самом дне. Но больше было не разобрать.

— Эй, — крикнул юноша в черную дыру. При этом он постарался придать голосу властности, богатырства, но получилось это скверно. — Помощь нужна?

И замер, вслушиваясь.

— Нет, чуры тебя задери, — вдруг отозвались из глубины. — Я здесь отдохнуть прилег, а то наверху солнышко припекало сильно. А подмогу зову от скуки!

Отер на миг задумался, решая, обидеться ли ему и оставить ли наглого незнакомца в яме или все же помочь. В итоге парень пришел к выводу, что скверный характер не повод бросать человека на верную погибель. И он недовольно прокричал:

— А вот как развернусь, да и уйду, будешь остроты острить птахам-дурехам. Что тогда делать станешь?

Внизу раздалось копошение и невнятное чавканье, словно кто-то жевал толстыми губищами, после чего раздалось:

— Не серчай, добрый молодец! Сам понимаешь, коль посидишь на дне сырого провала среди кольев пару дней, так и не такое ляпнешь. Ты прости дурня Чепотлю. Это меня, значит. И это, — голос совсем уже сник, замялся. — Пособи, а?

Только теперь Отер запоздало с ужасом сообразил, что несчастный, угодивший в охотничий капкан, мог быть ранен, потому как обычно на дне таких ловушек натыканы вострые клинья да палки заточенные. Хотя почти сразу юноша успокоился и здраво рассудил, что коль провалился бы Чепотля два дня назад да напоролся на кол, то давно бы уже кровью изошел и всех делов.

Проведя таким образом личные умозаключения и оставшись весьма доволен собой, молодец положил в траву меч и припал к земле. Он постарался хоть что-то высмотреть внизу, дабы понять, как глубоко до дна.

Стал вглядываться.

— Может пособишь чем, дядь? — крикнул он после нескольких попыток и повернул голову к уже присевшему на подвернувшийся пенек спутнику. Тот уже весьма вольготно расположился, достал чурбачок и стал строгать.

— Не, — только бросил в ответ мужик, даже не собираясь отрываться от своего занятия.

— Ты кому? — раздалось встревоженно со дна ямы.

— Да так, — зло проворчал юноша и крикнул вниз, — до тебя, мил человек, сколько? Дотянуться смогу?

— Не! — ответил Чепотля и вздохнул приглушенно. — Тут локтя четыре, даже не допрыгнуть.

— Эх, — пробормотал Отер, продолжая лежать на сочной траве. — Какого б огнива, а то ни зги не видно. Хоть понять, какую подмогу ладить или глаз тебе не выколоть палкой спущенной.

— Огниво это можно. Ты только того… этого… — донеслось из волчьей ямы и почти тут же в темноте что-то звякнуло, скрежетнуло, и во мраке полыхнул огонек.

В тот же момент юношу как подбросило. Чуть ли не подлетев с земли, он отпрыгнул прочь от черного провала, запнулся о свою же ногу, завалился назад и покатился кубарем. Так, часто суча и взрывая землю руками и ногами, он добрался до дядьки. Тот даже не обратил внимание на перепуганного парня, который пытался трясущейся рукой наугад нащупать прислоненное неподалеку копье мужичка. Хмыкнул только.

— Там… там… — только и повторял меж тем Отер, не оставляя попыток схватить оружие спутника.

— Это да, — неизвестно к чему брякнул дядька.

И оба теперь неотрывно смотрели на темнеющую дырку посреди прогалины.

— Эй, молодец? — вновь раздался оттуда приглушенный голос. — Не сбежал? Молодец! Я ж сказал, чтобы ты того…

Когда же парень немного пришел в себя и осознал, что, по крайней мере сейчас, ему ничего не угрожает, он собрался с духом и крикнул:

— Ты кто такой?

Из ямы сокрушенно вздохнули:

— Чепотля я, проходили ж уже!

— Ты… ты чудище! — невольно взвизгнул молодец и пристыженно умолк.

— А вот сейчас обидно было! — грустно сказали из ямы. — Да, я не человек, но и не тварь неразумная, кровожадная. Сам рассуди, стал бы я тогда на помощь звать?

— Кто ж вас знает, коварных чудищ! — совсем осмелев, ответил Отер. — Может так ты путников обманываешь, в доверие втираешься, а как тебе на помощь спешат, веревку вниз кидают, тут ты хвать и вниз добряка незадачливого? А?

В яме надолго замолчали.

Молодец меж тем, только теперь сообразил, что оставил свой замечательный меч возле провала. На карачках он стал пробираться за оружием, очень стараясь не хрустеть травой. И когда он уже взял рукоять, из темноты вдруг раздалось:

— Кругом ты прав. Может и такое быть. Нечего мне на такое ответить, — в голосе невидимого Чепотли вдруг проступило столько тоски, что юноше стало как-то не по себе. Хоть и понимал он, что и это может быть хитростью, а все же сердце защемило. — Чудище я и есть. Глянешь, и сразу в дрожь. Ты того… этого… иди своей дорогой, молодец. Чтобы я, значит, тебя не утащил на дно. Иди!

Парень, встал на ноги и отряхнул порты. Вздохнул.

— Да что ж у меня сердца нет? Помогу я. Ты давай только того-этого… не вздумай чего учудить! — крикнул он в темноту, невольно передразнив узника ямы. — А то у меня тут дядька. С копьем!

С этими словами Отер лихо развязал с пояса веревку, поддерживающую штаны, приладил к ней топорик и стал спускать в яму. Он обмотал один конец своего самодельного аркана вокруг руки и гаркнул:

— Чепотля! Хватайся за топорик, — подумал и добавил растерянно, — чем ты там можешь ухватиться.

И впрямь, то, что сейчас сидело на дне волчьей ямы, мало походило на человека. Во всяком случае, рук у существа точно не было. Только в самых диковинных сказках слышал Отер байки про подобных тварей, да и то здраво полагал, что былинники, которые отчего-то решили сочинить совсем уж диковинную зверюгу. Будто не доставало им, балаболам, чудищ да нечисти всякой, что под боком. А вот поди ж ты.

Однако вскоре парень ощутил, как на другом конце, внизу, кто-то цепко ухватился за топорик. Веревка натянулась, заелозила по краю ямы, поднимая земляную пыль. Отер ткинулся назад, уперся ногами, с натугой хыкнул и стал тянуть.

Он хотел было крикнуть дядьку, чтобы пособил или хотя бы прикрыл копьецом, но на удивление дело пошло так споро, что он и опомниться не успел, а над границей охотничьей ловушки уже показалась громадная лобастая башка. Следом же появились лохматый загривок, свиной пятак над зубастой пастью и широкие, с добрый лопух, уши. В них на модный манер в проколы были вставлены цепи с увесистыми кистенями на концах. Завершало всю эту красоту неимоверное количество узоров и закорючек. Нечто подобное любили делать местные ушкуйники в Опашь-остроге, вбивая палочками золу себе под кожу. Только они все больше рисовали обережные знаки или животных, а у чудища из ямы завитки больше походили на невиданные письмена.

С сопением, держа в широкой пасти топорик, Чепотля перекатился через край ямы, мотнул в воздухе короткими босыми то ли лапами, то ли мохнатыми ногами и замер в траве.

Теперь, рассмотрев неведому зверюшку, Отер от удивления даже забыл кликнуть дядьку. Только и смог выдавить:

— Ты… ты калбей?

— Ага, — выплюнул топорик и раззявил в довольной улыбке пасть небыльник. Он был явно польщен тем, что его узнали. — Нечасто, небось, про нас слыхивал?

— Нечасто, — признался юноша. Одной рукой он уже вновь выставил меч, а другой старался удержать спадающие штаны. — Драться не будешь?

Странное существо ловко подскочило на ноги, встряхнулось, замотало ушами и забряцало цепями, и у юноши закралось подозрение, что оно совсем не выглядит как бедолага, несколько дней провалявшийся на дне ямы. Но не успел молодец озвучить свои подозрения, как Чепотля хохотнул:

— Не буду. Я добро помню. Вот коль оставил бы ты меня, не пособил, то худо бы тебе было, парень. А так… ладного тебе пути!

С этими словами калбей вдруг мигом скукожился, свернулся калачом, став похожим на гигантского, с доброго кабана, ежа, и в одно мгновение укатился в чащу. Миг, и о нем напоминала теперь лишь немалая просека.

Совершенно сбитый с толку и растерянный Отер только и мог, что смотреть вослед умчавшемуся небыльнику.

— Хоть бы дорогу подсказал, гузно с ушами, — промямлил парень, шмыгнул носом и смешно, по-детски, поморщился.

Подошедший неспеша дядька только кивнул согласно. Гадина, мол, неблагодарная. Юноша в сердцах погрозил пропавшему уже из виду калбею кулаком.

И штаны, конечно же, сползли на землю.

Медведь сидел на скамье, бережно перебирая лапами жилы на стареньких гуслях. Каждый раз, когда черный кривой серп когтя касался струны, над лесом разносился дивный перелив звука. Один, другой. Косолапый не старался наиграть сложный мотив, а лишь заставлял деревянный короб рождать эти чудные напевы, после чего замирал, навострив мохнатое ухо и долго вслушиваясь в растворяющееся эхо.

На этот раз чаща вокруг была нема. Не слышно было ни соловьиных трелей, ни щелканья сорок, ни резкого кудахтанья тетерева, словно все птицы тоже вслушивались в игру мишки, завистливо умолкнув. Не шелестел лес, не шумели травы, и казалось, что все вокруг послушно следует за тихим наигрышем, за настроением гусляра.

Кому-то могло показаться странным, что могучий обитатель лесов, нависнув бурой горой, восседает на лавке, словно человек, да еще и играет, но мало кто даже из давно усопших мог похвастаться тем, что бродил по сим чаровным местам. А про живых и говорить нечего.

— Любо тебе это дело, Сыч, — усмехнулись от сосен, и из-за тонкого шершавого ствола, будто из воздуха, шагнул на траву еще один медведь. Был он помельче и пожиже сидящего на скамье исполина. Даже сгорбившись над инструментом, хозяин завалинки был не ниже гостя. — А так и не скажешь.

И пришлый гость, слегка пританцовывая в такт игре, пошел кругом. Ох и удивился бы кто, коль увидел… ах да, про это мы уже говорили. Так вот — низкорослый мишка шел прямо. Он горделиво выпятил грудь и упер руки в бока цветастого яркого кушака. Ноги его, облаченные в красные заморские сапоги с загнутыми носами, то и дело с силой ударяли по земле, перескакивали с пятки на мысок, и с каждым движением гость ускорял танец. Он крутнулся вокруг себя, мотнул пегим загривком и с силой хлестнул ладонями прямо по ляжкам, разметал полы синего кафтана.

Замер, часто дыша.

Оборвался и напев, взвизнул жалобно сорвавшейся жилой, унесся прочь испуганным высоким вскриком. Громадный медведь аккуратно отложил гусли на лавку, пристроив их так, что ни одна струна не тренькнула, и посмотрел исподлобья на так и стоявшего в разухабистой позе гостя.

— Закончил валандаться? — холодно спросил он и обнажил внушительного вида клыки.

Пришлый понял, что его настроение не приняли, мигом подобрался, оправил кафтан, стряхнул с него несуществующие пылинки и, подойдя без опаски, присел рядом на скамью. По другую сторону от инструмента.

Помолчали.

Лес, будто не зная, чего ждать от чудных то ли медведей, то ли оборотней, застыл и боялся даже скрипнуть сучком или хрустнуть веточкой.

— Экий ты костеря[36], Сыч, — спокойно заговорил медведь поменьше. — Сколько веков тебя помню, а всегда такой. Хоть раз бы улыбнулся что ли. Разве что, когда бренчишь на своих самозудах, то другим становишься…

— Тебе, Вран, чего надобно? — грубо оборвал болтуна Сыч. — Языком почесать захотелось? Так ступай к Свале. Или еще куда.

— Еще куда нельзя, — задумчиво закивал головой собеседник хмурого медведя, потрясая множеством дивных кос, плетеных из шерсти по разные стороны от косматой башки. — Если я туда пойду, то меня тут не будет. А кто ж тогда тебя, кропота[37], доводить до бешенства станет, а?

И пегий заливисто рассмеялся, то и дело переходя на медвежий рык. Сыч же так и остался неподвижен, судя по всему надеялся, что шумный его братец вскоре уйдет. Однако тот и не думал о таком.

Перестав веселиться также внезапно как и начал, Вран сложил когтистые мохнатые лапы на коленях и покосился на великана.

— Мальчишка-то первый круг прошел.

В словах его крылась издевка, но такая неуловимая, что Сыч все не мог заставить себя разозлиться и лишь недовольно пробасил, стараясь изобразить безразличие:

— Тоже мне, круг! Даже самый распоследний душегуб в яму попавшему помочь может. А если уж выгоду почует или посулят ему награду, то подавно.

— Не скажи, мохнатик, — поцокал языком Вран и мимоходом ловко увернулся от пролетевшей оплеухи, способной разом срезать березку-трехлетку. — Если бы в яме был малец какой, дитятко невинное, тогда ты везде прав, а если чудище? Страховидло, какое каждому человеку противно, а?

Пегий вдруг придвинулся поближе и заговорчески зашептал прямо в ухо Сычу:

— Мне кажется, что калбея вообще выдумали! Ну не может из Небыли такая несуразица уродиться. Никак не может.

Бурый медведь, которого все же, видать, удалось расшевелить, с недоумением воззрился на брата и пробубнил:

— То есть как это не может? Ты… — И тут же зарычал зло: — Тьфу, пакость, опять заболтал ты меня! Говори, чего надобно? Не только ж позубоскалить явился. Хотя… с тебя станется.

Пегий часто закивал, отчего косы его зателепались взад-вперед обрывками канатов.

— Это ты прав, как всегда прав! — мягко, насколько мог позволить медвежий рык, сказал он. — На добро проверили, пора бы и отвагу испытать. А ты у нас в этом деле самый мастак!

Сыч долго думал, глядя куда-то вдаль, в зеленые заросли кустарника, а после рыкнул негромко:

— Пущевик?

— Пущевик! — Ликованию Врана не было предела. Он подскочил и выкинул такое лихое коленце, что не каждому бывалому скомороху было б под силу, а после от чувств хлопнул брата по могучему плечу. — Вот ты голова!

Бурый медведь только проворчал что-то невнятное, вновь взяв в руки гусли.

И над лесом опять понеслись звонкие переливы.

Истошный девичий крик разнесся над лесом. Взвился меж верхушками деревьев, распугав птиц, заметался среди листвы.

Отер, что до того бездумно топал все по той же тропе и порядком уже впадал в дрему, разом остановился, и дядька, слегка замешкавшись, чуть не ткнул тому острием копья в спину.

Оба прислушались, не показалось ли, не почудилось? Но нет, почти сразу крик повторился.

Глянув через плечо на спутника, юноша скривился так, что его жидкие еще усы встопорщились в разные стороны:

— Не кажется тебе, друже, что в этом лесу девок больше, чем на русалочьих купаниях?

— И все в беде, — хмыкнул тот в ответ. Впрочем, пока что они не торопились спешить на выручку незнамо куда, искренне полагая, что чудные чащобы в очередной раз норовят заморочить голову.

И впрямь, после того, как они пересекли границу этих злосчастных Туга Чащоб, не проходило и дня, чтобы не свалилось на них какого злоключения. Сначала охотница эта дикая, с огнем изумрудным в очах бешеных. После — коротышки эти, что ей то ли родней приходились, то ли еще кем, что на добро ответили подлым коварством и хотели Отера то ли подчинить, то ли хворью какой одолеть. У-у-у, гады! Дальше вообще уже странное пошло — заместо осени лютой лето красное настало, а там уж и яма эта дурная с чудищем хамоватым. Ушастый небыльник так и сбежал, даже не поблагодарив толком. Хоть бы кивнул что ли. Так что нет уж, мы подождем, взвесим все тщательно, обмозгуем.

Между тем крик, то и дело взлетающий над округой, уже так наполнился болью и отчаянием, что молодец не выдержал. Потоптался, в нерешительной тревоге поозирался и, выхватив меч, кинулся в дебри. Туда, откуда по его разумению доносились вопли.

Дядька проводил парня усталым взглядом и буркнул:

— Зарекалась ворона говно не клевать.

После вздохнул, перекинул копье на плечо и двинулся следом.

Картина, открывшаяся вывалившемуся из зарослей Отромунду была самая жуткая. Среди мрачного бурелома, который взялся невесть откуда в этом чудном солнечном лесу и смотрелся здесь как пятно смолы на рукаве князя, происходило побоище.

Точнее оно, судя по всему, подходило к концу, потому как силы сражающихся выглядели неравными.

С одной стороны были остатки телеги, разваленной в мелкую щепу несколькими ударами, да самого хрупкого вида девица с рыжими, как спелая тыква, волосами. Именно она и издавала истошные вопли, забившись в узкую земляную щель меж развороченных корней, и неуклюже махала ножиком.

За другую сторону же выступал самого жуткого вида то ли пень, то ли коряга, развороченная в разные стороны так, что напоминала гигантского мизгиря. И одного взгляда на эту тварь хватило, чтобы понять весь ужас несчастной девицы. Корча, сплошь покрытая черной корой, больше похожей на чешую, медленно ворочалась. Она силилась достать то одной, то другой корявой веткой-лапой свою жертву, схватить, обвить, сломать и уволочь к себе в дупло. Да и походила эта дырка позади (на спине?) чудища больше на раззявленную пасть, что была обрамлена острыми кривыми сучьями-зубами. Иногда казалось, что стенки провала движутся, жадно жамкая, требуя жертву.

Среди сочной зелени и пения птиц, которым никакие беды были нипочем, эта картина смотрелась еще более дико и страшно.

Пока юноша, выхватив ржавый меч, внезапно решил задаться вопросом, а куда делась лошадь (в самом деле, не сама же девчушка впряглась в телегу), чудище весьма преуспело в своем черном деле. Махнув одной веткой, чтобы отвлечь внимание, оно запустило по земле один из корней-побегов. Древесный кнут юркнул в укрытие, мигом обвил ногу девицы и с силой рванул, разом вытащив ту наружу.

Над поляной вновь разнесся такой душераздирающий визг, что Отромунд встрепенулся и, выбросив из головы лишние раздумья, прыгнул вперед. Мало ли, что он там говорил про спасение красавиц, если человек в беде.

И началась сеча!

Ах, если бы это видел какой-нибудь проезжий гусляр или сказитель-странник. Как бы мог он воспеть сие сражение, как бы сложил в дивные строки ратный подвиг молодого сына купца, во всех подробностях расписав его! Поведал бы и про отвратность лесного пущевика, чудища лютого, дикого, которого даже бывалые ратники обходили стороной. И про отвагу славного юноши, что не убоялся выйти раз-на-раз супротив могучего ворога. И красу неземную девицы ясной, словно солнышко, с волосами цвета молодой рябины, станом лебяжьим… А что болтается она вверх ногами, словно кукла, да верещит, что твой порось, а по личику грязь со слезами размазаны так, что больше на кикимору походит? Ну так, други мои, в том и великое искусство сказителя — подметить то, что надо, а что не надо, не подмечать. Аль кто из вас может припомнить повести, как князь три дня животом после сморчков скорбен был?

То-то же!

Увы, но не шастают по Туга Чащобам гусляры. В отличие от девок. Шагу ступить нельзя!

А тем временем битва была уже в самом разгаре. Отер ловко уворачивался от хлещущих со всех сторон веток и корней, рубил наотмашь, от всего сердца. Дядька, забравшись с тылу, без устали тыкал копьем в ствол коряги, что, однако, не давало никакой пользы. Злобная тварь даже и не думала отпускать свою добычу, медленно несла ее за ногу над головой молодца прямиком к страшно чавкающему дуплу. Другие же конечности пущевика тем временем отгоняли воинственную помеху.

Хоть Отромунд и отсек несколько веток, что свалились к его ногам и тут же обратились в труху, но он все не мог добраться до того самого корня.

Один кувырок, второй, взмах меча, и очередная палка отлетает в сторону, но этого мало, чудовищно мало. Совсем уже отчаявшись и понимая, что начинает выбиваться из сил (коряга задала сражению очень бойкий темп), Отер вдруг в чехарде извивающихся сучьев, почти у самого основания чудовищного пня, что уходило прямо в землю, приметил блеск. И юноша поначалу решил, что почудилось, что пот, скатившись с брови, заискрил на реснице, но вот снова. Теперь он явно видел это!

Там, в глубине коры, под надежной защитой зыркало по сторонам белое буркало. Глаз!

Лихая мысль пронеслась в голове юноши быстрее молнии, и он, в очередной раз махнув наугад мечом, выхватил из-за пояса топорик и швырнул, целясь прямиком в зловещее око.

Честно сказать, лишь спустя миг после броска юноша успел вспомнить, что он не ахти какой был метатель, и вероятность того, что орудие его удачно сумеет преодолеть все эти мечущиеся из стороны в сторону заросли, была невероятно мала, и что…

Он попал.

Сквозь непрекращающийся уже визг девицы и треск коры он явственно услышал влажный хруст врезающегося в плоть железа. И вот тогда юноша понял, что рыжая краса верещала еще очень тихо, потому как парня буквально отбросило прочь от страшного ора, похожего на скрежет раздираемой древесины вперемешку с грохотом камнепада. В судороге пущевик стал размахивать ветвями наугад, хлеща воздух, землю. По всему его черному телу проходили волны крупной дрожи, а чудовищная пасть-дупло широко распахнулось, словно в крике. Корни его разжались, и девица с почти заглушенным теперь визгом, улетела в ближайшие заросли можжевельника.

Отброшенный волной Отер прокатился по траве добрых двадцать локтей, и лишь березонька, родная русская березонька остановила его, ласково приложив по затылку. В голове зашумело, а во рту появился противный соленый привкус.

Мотая головой и пытаясь прийти в себя, молодец поднялся и осторожно пошел обратно к месту битвы. Меч, который в этот раз юноша умудрился не выронить и нигде не оставить, он держал отведенным для удара.

Пущевик уже почти не двигался, мрачной махиной застыл среди бурелома. Только теперь юноша с запоздалым ужасом разглядел, что в лесной нечисти было никак не меньше двух саженей, а длинные ветви, что валялись по земле дохлыми гадюками и того больше.

— Дядька, живой? — крикнул Отромунд. Он безуспешно пытался выровнять дыхание и утирал льющийся по лбу пот.

Его спутник, который показался из-под еще подергивающегося громадного корня, лишь махнул рукой.

— Это ладно, это добро, — пробормотал молодец себе под нос и стал вглядываться в заросли, куда еще недавно улетела рыжая девица.

Подождал.

Однако оттуда не было никакого шевеления или даже звука.

— Ау! — позвал парень с замиранием сердца. Неужто расшиблась? Крепко ее пущевик кинул так-то. Но не успел Отер и шагу ступить к можжевельнику, как оттуда раздалось насмешливое:

— Спас ты меня, добрый молодец. Век помнить буду!

И почти сразу из зеленых веток выпорхнула дикая горлица, взметнулась к небу, сделала круг над поверженным чудищем и скрылась в ослепительных лучах солнца.

Само собой, в чаще никакой девицы не оказалось и, порыскав там с четверть часа, Отер и дядька не обнаружили никого. Только колючей трухи за шиворот набрали.

Выбравшись обратно к черному пню, молодец долго и зло отряхивался, ворча:

— Чтобы я еще раз… Пальцем не пошевелю! — Он вдруг замолк, повернулся к стоявшему неподалеку спутнику, жевавшему ус, и сказал сурово: — Есть у меня подозрение немалое, что это уже не морок, это уже какая-то сказка! И мы с тобой в нее влетели с разбегу, как в… ну ты понял.

Мужик ткнул древком копья в землю, долго смотрел на неподвижное солнце и наконец согласно кивнул.

— Говорил я тебе, Сыч, не бывать случайностям в нашем царстве! — мягкий голос слегка протянул последнее слово так, будто его владелец решил вдруг сладко потянуться, размять косточки.

— Погоди голосить, Вран, — в ответе сквозила легкая досада, хоть говоривший и старался всеми силами придать себе бесстрастности. — Раз любишь ты устраивать проверки, то и помнить должен, что всегда три испытания. Последнее на что у нас, не подскажешь?

Невидимый собеседник долго не отвечал.

Сыч не торопил. Разом вдруг появившись посреди леса и встав на самом краю небольшого овражка, он заложил большие пальцы за ремень, щедро украшенный серебряными бляхами. Обычный человеческие пальцы, разве что слишком уж покрытые темным волосом.

Вдохнув полной грудью, крепкий плечистый мужчина глядел в синее небо и слегка щурился. Из-под нахмуренных густых, косматых бровей на мир взирали голубые льдистые глаза. Были они под стать голосу своего владельца. По льняной, расшитой голубыми узорами, рубахе пробежала череда солнечных зайчиков и долго возилась в густой бурой бороде, играя бликами на золотых кольцах, схвативших две косы. Сыч никогда не любил заплетать их, но уклад берендеев никак нельзя было нарушать. Как там любил говаривать Вран — порядок у нас, на том и стоим.

Еда заметно усмехнувшись, здоровяк тут же насупился, дабы случайно не показать свою улыбку явившемуся прямо из звенящего летнего воздуха стройному черноволосому мужчине. Коль приметит, то все, век будет подзуживать да подтрунивать. Без преувеличения, век и будет. А может и два.

Чернявый гибкой походкой подошел к Сычу и встал рядом. Был он на добрую голову ниже бугая, и со стороны могло показаться, что матерый медведь стоит рядом с молодым, но только на миг. Нет, просто два мужчины посреди леса, исходящего гомоном.

— Так что? — повторил Сыч. Явно решил додавить. — Пущевика я тебе знатного сладил, теперь твой черед. Что там?

Вран, с которого уже слетела изрядная толика веселости, нехотя проворчал:

— Испытание на ум.

И Сыч не сдержался, позволил себе довольно хмыкнуть:

— Все еще считаешь, что сама судьба ведет молодца через наши земли?

— Коль провалит загадки, и ты обратишь его в медведя, — вдруг вновь повеселел чернявый, — знаешь, Сыч, ведь это тоже судьба.

И он расхохотался, звонко хлопнул разом помрачневшего брата по спине.

[36] Костеря — брюзга.

[37] Кропот — ворчун.

— Ты еще кто? — Отромунд с силой потер пальцами виски и крепко зажмурился.

Дядька то вообще просто устало рухнул под ближайшую березу, привалившись всем телом к гладкому стволу.

На приветствия, обязательный уклад заветов предков, равно как и на поклоны да вежливости, не оставалось уже никаких сил. Морок быстро перерос в страшную сказку, а та, видимо, собиралась обернуться безумной пляской, и потому, когда за одним из поворотов путникам предстал невысокий старичок с бородой до самой травы и с грибами, растущими прямо из ушей, то юноша лишь тяжело вздохнул.

Дедулька, который все это время не сводил с парочки насмешливого прищура, поправил встопорщенные усы, длинным, не по размеру, рукавом белой рубахи утер крючковатый, изрядно покрытый бородавками носище, и скрипуче заголосил нараспев:

— Добрый молодец…

— Опять добрый молодец, — простонал Отер и закатил глаза. — Весь этот бесконечный день только это и слышу!

Старичок, словно и не заметил ни того, что его так непочтительно перебили, ни страданий юноши. Продолжил как ни в чем не бывало:

— Добрый молодец. Неужто не учили тебя почтительности к старшим? Ни здравия не пожелал, ни о моем пути-дороге не спросил, ни водицы не предложил…

— Послушайте, дедуля, — постепенно выходивший из себя молодец как бы невзначай положил ладонь на рукоять меча. — Я знать не знаю, что вы хотите, хороводя по этому проклятому лесу, но взять с нас нечего. Нечего! Даже припасы кончились, а водицы я не пил с самого это проклятущего логова лембоев. Разбойники лесные, чтоб их! Всех наших пожитков — копье да меч. Даже топорик сгинул в вашем чудище наведенном. От рубахи и той только клочья остались, хотя, казалось бы, куда хуже. Так что давайте уже заканчивать эти забавы пустые, а?

Старичок разом скинул личину доброжелательности и ласки, нахмурился. Даже борода его посерела, а сам он налился дурной кровью. В глазках, почти скрытых под набрякшими веками и густыми бровями, заиграли злые огоньки.

— Добрый…

— Оставь его в покое, Вран. Ты же видишь, что человек уже совсем заплутал. — Рядом с давешним дедулькой, откуда ни возьмись, появился могучий косматый медведь. Правда, в отличие от простого косолапого обитателя чащоб, стоял он во весь рост, да и одет был в широкую рубаху и дивные порты. На шее явившегося зверя, охватывая могучий загривок, висело множество ожерелий, на которых болтались самые разные идолки, обереги и неведомые штуковины, каких Отромунд никогда не видал.

Гигант обдал юношу холодным взглядом и обернулся к замершему старичку.

— Не надо, братец. Ты же видишь, что-либо человек кинется на тебя с оружием, либо же обругает самыми последними словами. И в обоих случаях мне придется обратить его в зверя, — медведь осторожно тронул когтистой лапой плечо седобородого дедушки. — Скажи мне, Вран, тебе же плевать на судьбу человека. Ты просто хочешь позабавиться.

Старичок разом угас, от всей его озлобленности не осталось и следа. Он задрожал, стал плыть, растворяться в мареве, и вот через миг перед обомлевшим Отером стоял второй медведь, в щегольском кафтане, подпоясанном цветастым кушаком. Хоть и был он пониже да помельче, однако ж одно племя двух странных чужаков, объявившихся на тропе, угадывалось сразу.

Точнее, как мигом понял молодец, чужаками как раз были здесь они с дядькой. Потому что не надо быть великого ума, чтобы распознать в двух медведях колдунов-берендеев. А морок вокруг, стало быть, их царство. Часто любил в детстве слушать сказки да былички маленький Отер про таинственные земли великих волшбарей-оборотней: что сокрыты они от глаз чужих великим чародейством, что хранят они свои великие тайны, что силой могучей обладают те колдуны да такой, что способна менять ход мира. И еще помнил Отер, что нет им дела ни до чего, что происходит за чаровными пределами их царства, а тех же, кто попадает к ним, они обращают в животину неразумную, а прежде пытают испытаниями.

А уж не узнать в медведях-оборотнях берендеев никак нельзя было. И странное дело, по сказаниям много-много веков никто не видал, не знавал про великих лесных колдунов ничего, а все же из уст в уста передаются и повадки их, и облик. Ни с какой другой нечистью не спутать.

Внутри у Отера все сжалось, а сердце ухнуло вниз. Это, выходит, они с дядькой угодили в чащи заповедные, прямо в гости к оборотням. И вокруг все то не морок, не наваждение или посмертные бренди, а самый что ни на есть зачарованный лес.

То-то дядька на солнце постоянно косился, хоть и пора давно уже было светилу свалиться за край.

Не зная, что делать, не в силах шелохнуться от ужаса и трепета, Отер мог только стоять и слушать беседу чародеев.

— Не даешь ты порезвиться, братец, — вздохнул пегий медведь, что поменьше. — Может и вывели бы их на что.

Гигант покачал бурой башкой и вздохнул, как показалось юноше, грустно:

— Тебе ли не знать, что с судьбой играть не след. И я еще, дурень косматый, у тебя на поводу пошел. Что ж теперь, оборачивать зверем мальца надобно.

Отер зажмурился. Даже звать на помощь дядьку забыл, да и толку с того. Копьецом бессмертного колдуна-медведя ткнуть, показать отвагу пустую?

Однако страшная расправа медлила, и молодец так и стоя с крепко закрытыми глазами слушал голоса.

— Погоди ты, Сыч! Вот же какой скорый на расправу, — мягкий голос звенел бубенцами озорства. — Раз уж потешиться до конца не удалось, то давай все же судьбу посмотрим. А вдруг не прав я, вдруг не все на столбе доли вырезано. Загадки-то позагадываем?

Тяжелый вздох с легкой хрипотцой:

— Так и быть, братец. Да только поспешай. Негоже чужакам долго по лесу нашему гулять.

Хруст травы от приближающихся шагов.

Отер, не помня себя от страха, только тихонечко взывал к милости предков, как учил тятя. Шепотом. Даже про себя шепотом.

В лицо ударило горячее дыхание и пахнуло тем терпким запахом, который бывает только от живой шерсти. Сопение рядом смолкло.

— Эй, хабал[38]! — раздался мягкий голос. — Чего зенки смежил? Как дедушке хамить, да за меч хвататься, так первый? Ладно, не трусь.

Парень вздрогнул и робко открыл глаза. Прямо перед ним, довольно скалясь, нависла пегая медвежья морда.

— Л-лесные владыки… — поспешил было поклониться Отер, но берендей лишь махнул лапищей. Оставь, мол.

— О как! Сразу какой покладистый стал, глянь, Сыч, — оборотень слегка отодвинулся и обернулся к своему брату. Тот сделал вид, что ему и дела нет до происходящего. И вновь глянув на юношу, пегий, кажется Вран, продолжил: — Не трясись покамест. Все у нас по укладу, человек, а потому держать тебе ответ надобно будет. Как в сказках. Слыхал, небось? Загадает колдун, что старцем безобидным прикинулся, загадку добру молодцу… Правда, не сладилось у нас ни со старцем, ни с добрым молодцем. Значит, мы с братцем будем тебе загадку пытать.

Пегий медведь сделал важный вид, распрямился и оправил кафтан, резко дернул отвороты. Воздев палец, заголосил:

— Коль справишься, то ответим на любой твой вопрос. Многое нам ведомо, многое знаем. А коли нет, — тут он разом принял заговорщическую позу и, хитро подмигнув, добавил, — то тебе тогда того…этого…

От удивления Отер не то, что открыл рот, но и на какой-то миг забыл бояться, промямлил:

— Ч-чепотля?

Медведь довольно осклабился:

— Неужто ты думаешь, человек, что по нашим лесам будут гулять калбеи да пущевики? — и покосился в сторону так и стоявшего поодаль Сыча. Крикнул тому, — ты прав, нелегко ему с загадками будет.

Возле березы сопел в дреме всеми забытый дядька.

Человек сидел напротив двух медведей, но это не выглядело чудным.

Уж точно не здесь.

Молчали.

Нестихающий гомон птиц уже давно слился в единый непрерывный гул. Так, живя на берегу бурной реки, быстро привыкаешь к шуму воды, перестаешь замечать его, и вдруг, оказавшись где-то вдали от родных мест, с необъяснимой тревогой понимаешь, что чего-то не хватает.

«Занятно, а когда спят пернатые обитатели чудного леса?» — подумал юноша, от скуки разглядывая синее небо. Он хотел было спросить у берендеев, но как-то поостерегся без нужды тревожить колдунов. Кто ж знает, что на уме у оборотней. Ну их.

Уже битый час провели они, развалившись прямо где были, поперек тропинки, и все это время несчастного юношу пытали загадками. Поначалу от страха он лишь мямлил что-то невнятное, но вскоре выяснилось, что есть и заколдовывать его сразу никто не собирается. И Отер немного расслабился… насколько можно было это сделать, когда ты играешь в отгадки с двумя великими чародеями-сумасбродами.

Поначалу берендеи задавали совсем уж простенькие вопросы, на которые молодец знал ответы еще в голоштанном детстве. Навроде пяти братцев, четыре в ряд, а один всегда сам по себе, или же летит по небу золотая птица. Юноша совсем уж было расслабился, когда вдруг Вран разом нахмурился и сказал строго:

— Все, поозоровали и хватит. Пора и дело делать.

Только теперь понял Отер, что все предыдущие вопросы были лишь для того, чтобы смешать его, запутать, заболтать и лишь сейчас начинает решаться его судьба. Парень шумно сглотнул и стал ждать.

А что было еще делать?

Хорошо хоть дядька был спокоен за них двоих, продолжая дремать возле полюбившейся березки. И дела ему не было ни до колдунов, ни до чаровного леса, ни до того, что, возможно, в скором времени им обоим придется коротать век, собирая ягоды и посасывая лапу на зимовье.

С легкой завистью Отер глянул на своего спутника и вновь посмотрел на берендеев. Те, только недавно перестали шушукаться (юношу не покидало подозрение, что делали они это тоже только для виду) и теперь таращились на парня, и лукавый блеск под косматыми веками не сулил ничего доброго.

— Что ж, — воздел когтистый палец к небу Вран. — Пришло время главной загадки!

Юноша внутри весь сжался. В голове завертелся хоровод мыслей, каких-то воспоминаний, обрывков полузабытых знаний и прочего того мусора, что всплывает со дна, как только ты пытаешься собраться с думами. В попытках хоть как-то разогнать эту поднявшуюся муть, Отер чуть не пропустил сам вопрос, но вовремя спохватился и практически впился глазами в вывороченные губищи пегого медведя.

Чтобы не пропустить ни словечка, значит.

Так и сидел удивленной жабой, от внимания приоткрыв рот.

А Вран меж тем, под одобрительное кивание Сыча, вещал торжественно и величаво:

— Кто всегда с тобою рядом?

Мыслью, делом — ты точь-в-точь.

С ним похож ты словно с братом,

Но лишь ночь — он сразу прочь.

И берендей замолк на высокой ноте. Выжидательно глянул на юношу.

Отер недолго пошевелил губами, словно повторяя загадку. В глазах его плескалась тревога, но вдруг лицо молодца стало растягиваться в довольной победной улыбке.

Выпятив грудь колесом, он чуть не выкрикнул:

— Хах, ответ простой — дядька!

Берендеи непонимающе уставились на Отромунда, и Сыч, растеряв весь лед в голосе, с сомнением спросил:

— Это твой. ответ?

Парень хотел было открыть рот, чтобы подтвердить сказанное, но тут от березы вдруг послышалось сонное и оттого не совсем разборчивое:

— Тень.

Отер в недоумении повернул голову к дядьке. Тот, даже не думал поменять позу или хотя бы попереживать за своего воспитанника, а так и валялся под деревом. Парень хотел было переспросить, но мужик лишь зыркнул на него хмурым взглядом, в котором не было и тени дремы, и повторил с нажимом:

— Тень, дурень!

Тем временем берендеи, немного смешавшись от происходящего, чуть ли не хором пробасили:

— Так каков твой ответ, мальчик?

Отер, ни мгновенья не сомневаясь, твердо сказал:

— Тень!

И тут же про себя обиделся на «мальчика». Тоже мне, колдуны великие, не повод это снисходительно обращаться с воином. Сомнений в своей правоте у молодца не было, он давно, еще с тех пор, когда тятя учил его грамоте, уяснил для себя одну простую вещь — предки не одарили его великим умом. Да даже средним не одарили. Трудно ему давалось все, что требовало хоть какого-то действительно мудреного измышления, но зато дядька… Иногда юноше казалось, что хмурый бирюк когда-то, до того как поселиться бирюком в развалине на окраине, был мудрецом при дворе какого-нибудь князя. Уж очень много знал и понимал бородатый молчун. И эта мысль никак, ну совершенно никак не вызывала вопросов в голове парня, когда он считал дядьку бывшим ватажником или же охотником… или колдуном. А что, мало ли?

Вот и теперь Отер доверился своему спутнику сразу и полностью. Потому как не раз говорил старик Гахрен — всяк силен в своем. Правда, в последнее время древний болтун растерял в глазах юноши изрядную толику доверия, ну да ладно. Хоть в чем-то, может, и был прав ворчливый сказитель.

Берендеи вновь переглянулись, кивнули друг другу и неожиданно легко поднялись на ноги. Отер обмер и тоже вскочил, про себя готовый ко всему.

— Твоя правда, человек! — после неимоверно долгого молчания заговорил Сыч. Был он опять спокоен и холоден. — Прошел ты наши испытания, доказал, что недаром судьба привела тебя в наше царство, а значит теперь и нам ответ держать! Задавай один свой вопрос, самое сокровенное, что хочешь ты знать!

Отромунд, который оказался совсем не готов к такому, задумался. Но тут соизволивший все же прервать свой отдых и подойти дядька выразительно кашлянул и хмыкнул, мол, куда идем, за чем идем помнишь? Может, это вызнать, раз оказия представилась, а не блуждать и дальше по дорогам Руси куда глаза глядят. Очень со значением кашлянул, в общем, доходчиво.

Молодец звонко хлопнул себя по лбу и радостно начал:

— Есть одна княжна девица…

— Э нет, — прервал его с хохотом Вран. — Тут мы тебе, мальчик, советов не дадим. Уж как-нибудь сам, пусть мать-природа поможет да научит, как не растеряться в нужный момент.

— Да не про такое я! — обиженно насупился Отер. — Дослушайте что ли, уважьте, великие колдуны.

Последнее он произнес с такой язвой, что оба берендея даже немного смешались.

— К той княжне я посватался, значится. А тятя ее, морда, ни в какую не дает согласия. Говорит, мол, коль так прикипел ты к доче, то и подвиг совершить сможешь. В общем, отправил он меня за дивом-дивным, за мечом-кладенцом.

Юноша немного потупился и добавил негромко:

— Может укажете вы мне путь-дорогу да подскажете, где мне чудо сие искать, как раздобыть? А то ходим мы кругами, плутаем.

Берендеи переглянулись, что, видимо, было их излюбленным делом, и кивнули разом.

Тропинка извивалась под ногами плясовой лентой. Путники шли по ней вот как четверть часа и, если верить наставлениям берендеев, должна она была вывести их из зачарованного леса прямиком к какой-нибудь дороге. Или полю. Или реке.

Там уж как повезет, как вильнет.

Отер, до которого только сейчас стало доходить, с кем он встретился да в какой опасности был, излишне громко говорил, часто размахивал руками, но от дядьки не скрылось, что парня бьет мелкий озноб. Да и кто бы стал винить юношу, потому как почти каждый, окажись он в такой ситуации, просто рухнул бы без чувств и всех дел. Так что молодец еще держался богатырем.

— Это ты дядька сладил, конечно, — в очередной раз выкрикивал Отер, то теребя бородку, то поправляя меч. — Нет, нипочем бы я без тебя не справился. Ходил бы сейчас ревел на ульи, ха-ха! Ты ум!

И он искоса глянул на спутника, еле заметно кивнул. Тот в ответ легонько пристукнул его по патлатой голове древком копья. О чем, мол, разговор, малыш. Я тебя прикрою, ты меня, на том и стоим.

Отер улыбнулся и вновь понесся вперед, тут же забыв про все. Да и бородатому молчуну, по правде сказать, порядком надоели и леса, и всякого рода чаровство. А потому за великое благо оба бы сочли простую добрую рубку с мертвяками, на худой конец, с упырем. Чтоб по-родному, как дома.

Дядька позволил себе тень улыбки, глядя вслед скачущему и уже веселому как молодой козлик, парню. И поспешил следом.

Берендеи сдержали слово, завет свой исполнили. Хоть и нелегко далось им то знание вспомнить, откопать в закромах памяти чародейской. Да и той оказалось не полная крынка. Все же затворничество от мира на многие века и свой след оставляет, а потому поведали они Отромунду, что в последний раз заветный меч оставался в горных схронах под Талан-горой, что в самом сердце земель волотов. Но было то в те времена еще, когда ни первых богатырей не было, ни набега из Ржавой Степи, а правили на землях русских полозовы дети. Потому неведомо берендеям, там ли нынче то, что ищет добрый молодец.

Делать было нечего, а потому теперь путь странников лежал через всю Русь Сказочную на самый север, к берегам Хладного Океяна. И все же — хоть какая, но зацепка. Ухватимся, потянем. Посмотрим.

На том и порешили.

В добрый путь охранными знаками провожали их медведи-колдуны, указали и тропку нужную, и выход скорый.

Вот-вот будет, за поворотом… Или за следующим.

— Знаешь, дядька, — мечтательно протянул Отер, когда они, поравнявшись, шли по дорожке, — выберемся и давай хоть на недельку осядем где. Зима скоро, сам знаешь, в морозную пору втройне тяжелее путь, да и опаснее. И главное, без волшбы, а?

Мужик согласно кивнул, заглядевшись на синеву и…

Мир моргнул.

Над головами путников нависало низкое серое осеннее небо. Налетевший разом стылый ветер мигом забрался под одежды и начал там по-хозяйски шурудить. После жаркого дня стало сразу зябко до дрожи.

— Вышли, значит, — стуча зубами, пробормотал Отер и вгляделся в прореху между голыми деревьями.

Там, шагах в ста, начинался широкий тракт.

* * *

Поле луговых цветов колыхалось под ласковыми касаниями ветерка. Невидимый озорник нежно раскачивал синеватые и розовые венчики, звеня от удовольствия. В дубраве неподалеку голосили соловьи, а в горах, еле различимых отсюда, что-то утробно грохотало.

— Кажется, Свала прознала про нашу забаву, — с напускной ленцой сказал пегий медведь. Он вальяжно развалился прямо в высокой траве, съехав с большой поваленной сосны, на которой, уперев локти в колени, восседал здоровяк Сыч.

— Это да, — холодно буркнул он в ответ, и оба умолкли, любуясь плавными переливами поля.

— Лихой парень, — вдруг как бы невзначай бросил Сыч.

— Ты тоже заметил? — эхом отозвался Вран.

И оба переглянулись, ощущая, как где-то внутри поднимается одно и то же забытое чувство.

Тревога.

Лист Ведающих: Калбей

Облик.

Мало кто встречал этих странных небыльников, а те, кому все же довелось, рассказывают такие небылицы, что и не верит никто. Так, говорят, будто выглядит калбей, как голова, сплошь покрытая шерстью, с гигантскими ушами. Висят на них, словно серьги, цепи длинные с кистенями шипастыми на концах. Вместо носа у той башки пятак, как у хряка, и жабья пасть. И что вся морда этой жути сплошь покрыта узорами непонятными, будто запечатали его наговорами древними. Лишь две кривые ноги торчат из той башки, а больше ничего и нет. И впрямь трудно в такое диво поверить.

Обиталище.

Ничего не известно о том, где таится калбей, откуда является. Видят его то там, то здесь, да только все больше брешут.

Норов.

Жестоко сражается калбей, ловко орудуя своими ушами с кистенями, особо прыток он да ловок, однако ж никто с уверенностью не может сказать, злой ли этот небыльник или добрый. Будто себе на уме.

Вняти.

Давно нет никаких вестей, заслуживающих веры, что объявлялась где-то эта тварь. Да и кроме как в рукописях ведунов описаний и не встретить более. Все чаще ходят слухи, что эта нечисть всего лишь вымысел сказителей, охочих до красивых баек.

Борение.

Неведомо, есть ли супротив калбея какое средство, но если доведется тебе встретиться с ним, то помни заветы предков — огонь и булат самый лучший укорот, коль небыльник злонравен. В ином же случае язык тебе даден не только, чтобы у колодца балакать. Помни это!

Лист Ведающих: Пущевик

Облик.

Видом эта жуткая лесная нечисть похожа на громадный пень или корягу, так перекрученную и изломанную, будто выжимали ее. Кора его черна, а сучья да ветки остры и длинны, чтобы ухватить свою жертву, да утащить в страшное дупло, что зияет на его спине. Коль угодил туда несчастный путник, то тут ему и конец — сомкнется нутро, навеки поглотит беднягу.

Обиталище.

Обитают пущевики в глухих чащах и непролазных дебрях. Там они и поджидают заплутавших в лесу. Прикидываются они деревом мертвым, ждут недвижно, чтобы подпустить поближе жертву.

Норов.

Зол неимоверно пущевик, норов имеет такой лютый, что даже леший, хозяин всех владений лесных, и тот не связывается с этим небыльником. Там, где вырастает он, чахнет земля, словно изгоняет он саму природу вокруг.

Вняти.

Особо лют пущевик зимой, когда вся остальная лесная нечисть впадает в спячку. Тогда-то ему и раздолье, потому как не спасет странника ни попутник, ни аука, ни берегини. Стылым веет от него и летом, а потому помнить следует, что коль чуется в пути даже в жаркий день холодок, то свернуть лучше, обойти то место.

Борение.

Трудно, очень трудно одолеть пущевика, потому как, где вырос он, там и становится духом гиблой чащи, духом места. Проворны и быстры его ветви, коварны его корни и хищно дупло, однако ж огня он, как и любой лешак, боится крепко.

[38] Хабал — грубиян, хам.

Глагол I

Меч с противным звуком проскреб по ребрам, утонув в темном нутре мертвяка. Густая вонючая жижа выплеснулась смрадным потоком из раны, измарала клинок по самую рукоять. Отромунд непроизвольно скривился и выдернул оружие, с силой пнув прочь продолжавшего наседать трупаря. Тот с глухим грохотом отлетел в кусты, где и продолжил ворочаться, однако парень не успел прыгнуть следом, дабы окончательно добить падаль, так как почти сразу на него сбоку насело еще два покойника. Разевая страшные пасти, они тянули к молодцу черные, изъеденные язвами руки, старались вцепиться в лицо, в горло. Разорвать!

Уклонившись от настырной нежити, Отер отступил на шаг и в два широких взмаха развалил обоих мертвяков. Гнилая плоть хоть и поддавалась легко, однако силы парня были уже на пределе — вот уже полчаса они только и занимались тем, что секли налево и направо невесть откуда взявшихся погостников.

И ведь шли себе спокойно по тракту, по наезженной даже зимой дороге, а не ломились по ноздри в сугробах сквозь бурелом. Голый лес вокруг проглядывался на сотни шагов окрест, и не заметить ворогов среди кривых темных стволов, торчащих из белых курганов, представлялось совершенно невозможным. А вот поди ж ты!

Трупари вывалились разом, со всех сторон, в каких-то нескольких локтях от путников. Будто появились из-под снега. С перепугу Отер решил было, что попали они в засаду какого-нибудь умруна, уж больно неожиданным и слаженным было нападение, но очень быстро понял, что ошибся. Мертвяки хоть и застали путников врасплох, но двигались неуклюже, нескладно, мешая друг другу. А любой знает, что под Волей колдуна покойники становятся стократ проворнее и опаснее, а главное — действуют разом. Все равно, что сравнить мужиков с дубьем в хмельной драке и отряд витязей. Да и никакого умруна неподалеку видно не было, а потому, быстро раскидав самых обнаглевших мертвецов и похватав оружие, други принялись за дело.

— Все же, дядька, притомился я! — выдохнул хрипло Отер, отсекая тянущуюся к нему корявую лапу. — Говорю тебе, зимой и без того ходить дело гиблое. Так еще и эта пакость за каждым поворотом. Понавылазили.

Дядька, который в нескольких локтях от юноши то и дело сноровисто тыкал копьем в наседавших покойников, только крякнул. То ли соглашался, то ли просто от усердия. С миг поглядев на потуги бородатого молчуна, парень в два прыжка оказался рядом. Пособить. Оружие, конечно, у спутника ладное, да и сам он умелый воин, но только против толпы нежити совсем не годится. Уж не раз убеждались за время странствий. Насквозь проходит да не тормозит почти. И ведь говорил Отер дядьке, давай сменим на что, в каком селении за труды хоть топором разживемся, но тот лишь отмахивался. Его, мол, копьецо и все тут.

Разом ухнув клинком по плешивой рыжей башке ближайшего мертвяка, Отер встал рядом с бирюком.

— Так что я так себе думаю, — чуть погодя сказал парень, немного выровняв дыхание после нескольких очередных взмахов мечом. — На зимовье нам надоть! А то чем дальше мы на север, тем погоды морознее. Итак ночами по домовинам и охотничьим хижинам перебиваемся, последние припасы пользуем, а взамен не оставляем ничего. Тятя говорил, такое делать не след, духов злить. Да и сами уже похожи на этих вот стали.

И он выразительно кивнул в сторону нескольких оставшихся еще на ногах покойников. Дядька проследил за его взглядом и хмыкнул — слова юноши были недалеки от истины. Грязные, в оборванных лохмотьях и примерзших комьях, с землей в спутанных волосах наступающие мертвецы были очень похожи на стоявшего рядом с ним Отера. Тот тоже был перемазан с ног до головы, давно не мыт и нечесан. А учитывая то, что с холодами хоть какие теплые одежды приходилось кроить из линялых шкур словленных животных или даже собирать с оборенных в дороге трупарей, то были они похожи как из одного постоя. Хоть рядом вставай и топай вместе.

Уразумев такое сходство, дядька не удержался и позволил себе усмехнуться.

Парень меж тем немного передохнул и ринулся в бой с новыми силами. Молодость. Только сейчас вот дышал хрипло рядом, а уже лихо рубится, улюлюкая и в запале выкрикивая бранные слова. Дядька, который не привык прятаться за спинами соратников, поудобнее перехватил древко копья и твердо шагнул вперед.

Под ногами хрустел перемолотый в крошку наст.

Когда они вышли за ворота подворья, то прощальный ход как раз двигался мимо них. Впереди по обычаю выступал местный ворожей или знахарь, старый скрюченный дедушка, такой темный и сморщенный, что походил больше на идола с капища предков, нежели на живого человека. Следом тянулись хмурые селяне. Было их много. Мужчины, женщины, детвора. Негромко переговариваясь и стараясь не смотреть по сторонам, прошествовали они мимо вышедших парня и дружинника. А вскоре из-за поворота, который уходил наверх улицы, показались и носильщики.

Покойников было не менее пяти. Несли их на деревянных пологах, покрытых дорогими плащами, из-под которых торчали в разные стороны еловые лапы. Первым провожали мужчину. Когда-то он был крепок, однако теперь, как и все мертвецы выглядел осунувшимся, исхудавшим и каким-то… жалким. Черты лица усопшего уже успели заостриться, что говорило о том, что ушел он искать дорогу в Лес никак не менее трех дней назад.

«Значит, уже все отплакали, отрадовались[43]. Несут теперь или на костер, или просто в чащу?» — подумал Отер, неотрывно наблюдая за процессией.

А мимо неспешно проплывали, покачиваясь от шагов носильщиков, пологи с мертвецами.

Следом несли старшую жену и трех детей. Одеты были они все богато и вычурно. Лиц не разобрать, поскольку головы всех, кроме первого покойника, были покрыты плотным саваном и украшены витыми из сухих веток венками. Да и нечего лишний раз глядеть в глаза смерти. На плащах вповалку было разложено множество разного, от игрушек-плетенок и домовой утвари до цветастого чепца или зеркальца. То, что любили покойные при жизни. То, что понесут с собой в Пограничье.

— Ушел голова, — послышался голос Цтибора рядом. — Не один. Всей семьей ушли. Ездили в соседнюю деревню на свадьбу. Здесь рядом, и пяти верст не будет, а надо же… На обратном пути вьюга накрыла. Все и померзли, вместе с лошадьми. Благо волки не успели погрызть, наткнулись на них поутру охотнички местные.

Отер молча слушал. Нечего тут было отвечать. Тонка нить жизни человеческой, легко обрывается, да и не угадаешь, в каком месте слабину даст. Щелк, и порвалась. Тятя говорил…

Впав в свои раздумья, молодец не сразу понял, что мертвецов уже пронесли, и теперь следом шли плакальщицы, громко и истошно завывая на всю округу. Завершали же ход несколько молодых девиц, которые рьяно и тщательно выметали улицу метлами. Делали это они с таким усердием, что жесткие прутья рассекали лед с настилов, обнажая черную древесину. Оно и понятно, лучше уж постараться, чтобы покойники дорогу к дому не нашли, не вернулись.

Только все одно вернутся. Не сюда, так по округе бродить станут.

— Благо быстро возвертались все, — словно прочитав мысли Отера, сказал дружинник. — Их уже родичи ждали, всех по второму разу отправили в путь-дорогу. Много старый голова для Верес сделал, немало доброго. Потому и покой им теперь будет в домовине на холме у дальней рощи. Пусть в ней новый дом найдут. Знатную мы сложили там избу. Всем селением сработали.

Юноша повернулся к мужчине, чтобы что-то сказать, и застыл с открытым ртом, вновь наткнувшись на пристальный взгляд. Оказывается, все это время Цтибор внимательно следил за парнем. И не просто так вывел его поглазеть на скорбный ход, не от праздного любопытства. Местные-то давно уже проводили, жертвы-дары поднесли да слезы пролили. А пришлому-то и подавно дела не должно быть, а поди ж ты — потащил за ворота. Все оттого, что хотел хитрый дружинник подметить, как на мертвецов да на горе людское чужак посмотрит, не мелькнет ли радость затаенная, не блеснет ли жадный блеск в очах.

Непрост был Цтибор. Умен.

Поглядели в упор глаза серые, заглянули в самое нутро парня, покопошились там. Нет, ничего не сыскали. Вынырнули прочь.

Моргнул десница, улыбнулся, вновь обернувшись добряком.

— Тихого им покоя, — сказал негромко и скрутил вслед почти скрывшемуся ходу знак-оберег. В добрый путь, значит.

После этого он вдруг хлопнул Отера по плечу, крепко так, со значением, и совсем весело добавил:

— Что ж, Отромунд, сын купца Вала, давай подумаем, куда пристроить тебя. Да расскажешь-поведаешь о своих странствиях.

От мужицкой ласки с молодца все же съехала шкура и опала под ноги. Цтибор долго смотрел на ту грязную рвань, в которую был облачен парень, нахмурился и процедил:

— Но сначала тебя надо отмыть и приодеть. А то чего доброго ратники все же спутают тебя с мертвяком да и изрубят к щепу. — Он ударил себя ладонями по пузу: — Но сначала отобедать бы, а?

Он подмигнул и, глядя, как Отер жадно сглотнул, заливисто расхохотался.

Дядьку молодец сыскал тем же вечером. Старый бирюк, конечно же, нашел самый захолустный и отдаленный закуток во всем селении и обосновался в сгоревшей сторожевой вышке, которую каким-то чудом еще не растащили на бревна. Черная покореженная башня, ощетинившаяся в разные стороны колючими огарками, как нельзя лучше подходила привычному образу дядьки, и Отер про себя отметил, что, наверное, только здесь бородатый молчун смотрелся на месте.

«Как дома», — кольнула в сердце тоскливая мысль, но парень отбросил ее и поспешил к башенке.

Бирюк, расчистив от снега небольшой островок на завалинке, сидел и по обыкновению строгал деревяшку. Парень хотел было сначала кинуться с объятиями, но сдержал себя и лишь чинно подошел. Постоял перед дядькой, с важным видом заправив большие пальцы за пояс новенького кушака, хвастливо крутнулся туда-сюда.

Бирюк поднял голову и как-то сонно уставился на молодца, обвел пристальным взглядом, будто оценивая, и хмыкнул. Как показалось юнцу — одобрительно. Да и было с чего. Теперь Отер щеголял в новехоньких портках, заправленных в зимние онучи на меху. Вместо рванья на нем была теплая льняная рубаха и плотный темный зипун, а лохматую голову украшала красная шапка с отворотами. Правда поршни[44] на ногах парень уже порядком извозил в черной грязи. И где только найти умудрился в такой-то мороз. Выглядел Отромунд теперь не хуже зажиточного купеческого сынка, кем он, по сути, и являлся. Одно только портило общий вид — все тот же ржавый меч, который торчал из-за ремня поверх уже упомянутого кушака. Даже в богатых закромах Цтибора не нашлось ножен на этакую дуру, что, впрочем, никак не расстроило юношу. Почему-то парень был уверен, что все вокруг также восхищаются его оружием, как и он сам.

Дядька еще раз хмыкнул и бросил скупо:

— Ну жених, — после чего вновь опустил глаза, возвращаясь к своему любимому занятию. В этих словах Отер безошибочно прочитал сразу несколько вопросов. А с чего это зажиточный боярин, которого слушаются ратники, как отца родного, одевает приблудного бродяжку? Чем мы будем заниматься, ведь и гусю понятно, что придется такие царские подарки отрабатывать, да и кормить нас задарма никто не будет? И самый главный — когда мы отсюда уйдем, не нравится мне это место.

— Тебе не нравится нигде, где больше людей, чем я да ты, — обиженно засопел молодец, пытаясь счистить о снег налипшую на поршень черную жижу.

— И того с достатком, — буркнул в ответ дядька, даже не удостоив юношу взглядом.

— Ладно тебе, не ворчи, друже, — примирительно развел руками парень и подсел рядом. Толкнул плечом. — Я, поглянь, и тебе обновку принес. А то ходишь в своей кольчужке, как не продрог еще.

С этими словами он выудил из-под зипуна меховой кожушок. Как только умудрился запихнуть за пазуху. Положил аккуратно рядом.

Помолчали.

Парень не знал, как подступиться к хмурому дядьке и робел, чувствуя недовольство последнего. Да и ощущал вину за собой. Тоже мне молодец, взял да и заснул прямо в сенях Цтибора, за спутника не попросил, словечка не замолвил. А дворня она ж такая, могли и погнать бородатого бродягу, не разобравшись.

— Ты не тревожься, казя[44], — заговорил наконец Отер, глядя под ноги и продолжая елозить несчастной обувкой по уже грязному снегу так, что проковырял борозду до мерзлой земли. — Этот боярин, что нас вчера впустил, он тут десница. Важный человек. Заместо покойного старосты. Видел, небось, по утру ход печальный, как раз мимо твоей башенки к воротам шли. Так вот, мужик он, десница этот, хоть и себе на уме, а вроде добрый. Сговорились мы с ним, что пристроит в охранцы. Буду обходами ночными промышлять. Ну и выделят мне место за столом, теплый угол. Ты-то, я смотрю, себе уже хоромы урвал.

Он кивнул на черную махину, возвышающуюся прямо подле них и вымученно хохотнул.

Дядька молчал и продолжал строгать кусок деревяшки.

Чирк, чирк.

Вжить.

— Я про тебя, конечно, у Цтибора спросил, — вновь заговорил чуть погодя парень. — Словечко замолвил, да только он то ли не расслышал, то ли еще что. Но я еще спрошу, дядьк, мы тебя пристроим тоже куда. Без куска хлеба не оставлю.

Бирюк еле слышно хмыкнул и стал кончиком ножика выковыривать в угловатой палочке то ли сучок, то ли расщепу. То ли глазик пытался вырезать.

Чирк.

Вжить.

Юноша невольно засмотрелся на умелую работу, на неспешные уверенные движения рук и надолго замолчал. Так и сидел.

— И куда ты поделки свои деваешь? — задумчиво произнес он, но тут же спохватился, мотнул головой. — Так! Засиделся я, а мне в ночную идти скоро. Первый обход!

Он резво поднялся, оправил новые одежды, не без удовольствия оглядев себя кругом, но все же на миг задержался, добавил смущенно:

— Ты не кручинься, дядька! Пристроим, — и уже поспешая от черной башни оглянулся, выкрикнул, — ты кожушок-то одень. Не застудись!

После чего почти сразу скрылся за высокими плетнями, обрамлявшими окраинную улицу. Вон, только красная шапка выныривает на каждом шагу.

Дядька проводил глазами алую попрыгушку, дождался, пока та совсем скроется из виду и, усмехнувшись, сказал по-доброму:

— Ой, дурак.

На кожушок он даже не глянул.

Снежка открыла глаза и улыбнулась.

Сладко потянулась, медленно, с наслаждением, и долго прислушивалась к тихому завыванию ветра там, снаружи. Сколько себя помнила, девица всегда любила зимнюю пору, то ли потому, что суждено явиться ей было в этот мир во время бушующей метели, как рассказывали родичи, то ли потому, что назвали ее «стужным» именем. А, может, все было иначе.

Легко поднявшись и в один присест ловко вскочив с ложа, она, слегка пританцовывая, пробежала по избе. Босые ноги девушки почти неслышным шагом промчались по деревянным половицам, темным и шершавым. Крутнувшись вокруг себя, разметав белыми крыльями подол ночного сарафана, она негромко хихикнула в кулачок и стала озираться по сторонам. Никто ли не подглядел ее озорство, никто не потешается? Однако ж все это было так наигранно, что она тут же сама себе махнула рукой и быстрой лаской прошмыгнула за скамью. Уселась и по-детски подобрала под себя ноги.

Ловкие пальцы замелькали в черных, как копоть, волосах, умело и сноровисто заплетая косу.

Не отвлекаясь от своего занятия, Снежка лукаво покосилась в дальний угол, где в неверном рассветном сумраке высилась громада тела.

— Не притворяйся, что спишь, тятя! — крикнула она. Голос у девушки был звонкий, высокий, но без той излишней режущей нотки, что заставляет невольно кривиться. Чувствовалась в нем такая смесь жизнерадостности, беззаботности и озорства, что те, кто слышал его, невольно улыбались. Даже суровые стражники, доблестные охранители родного урочища растягивали рты в довольных ухмылках, топорща усы, всякий раз как слышали пробегающую мимо Снежку.

Темная груда в углу осталась недвижной, лишь издав тихий шелест. То ли выдох, то ли шуршание рубахи. Девушка доплела косу и, ловко подвязав ее красивой алой лентой, надула щеки:

— Ну и сопи себе дальше, старый бука! — и тут же заливисто засмеялась. — А я тебе расскажу, что мне приснилось-привиделось.

По лицу ее пробежала тень, а щеки, и без того бледные, подернулись пеплом. Но почти тут же девица вскочила с лавки и вновь закружилась по избе, приземлившись теперь лишь возле небольшого узкого столика, на котором возлежало тусклое, совсем запылившееся зеркальце.

Черная змея косы тут же упала на пол и мягко изогнулась на спине.

Снежка одним движением ухватила резную рукоять, но не стала любоваться на свое отражение, отложила, лишь игриво завертела головой. Была она и впрямь хороша собой. Находясь в той прекрасной поре, когда детская порывистость уже сменилась девичьей грацией, но еще не перешла в женскую размеренность, девица для своих лет была не очень рослой, даже хрупкой. Из-за этого казалась она словно ненастоящей, воздушной. Тронь — и рассыплется в руках, растает. Узкие плечи и гибкий стан были сокрыты белой сорочкой, почти сливающейся с бледной кожей, и от этого водопад угольных волос казался стократ чернее. На милом лице, все еще хранившем следы детской вздорности, под небольшим носиком расположились припухшие губы, которые были всегда чуть приоткрыты. И оттого создавалось впечатление, что Снежка или рассеянна, или удивлена. Но то сразу проходило, стоило заглянуть в ее глаза. Два большущих озера цвета весеннего стылого неба встречали любопытных такой бездонной пустотой, что не каждому суждено было оттуда выплыть. Ох, и немало приходилось гонять тяте кочетов-женихов, с прошлой весны ошивавшихся под окнами терема и не дававших проходу красавице на базаре. Случалось особо горячих юнцов и дубьем охаживать, и в провожатые к девице ставить крепкого родича, дабы неповадно было. Как вошла девка в пору, уже не одно молодецкое сердечко сгубила.

Продолжая прихорашиваться, то проводя по точеным серпам бровей, то тут же шаловливо вздергивая пальчиком нос, Снежка заговорила:

— Сладко спала я, тятя. Дивно. Только… — На лицо ее вновь набежала тень. — Под самое утро приснился мне сон странный, сон страшный.

Она умолкла надолго и обвела их нехитрое жилье пространным взглядом. Будто видела в первый раз и бревна стен, и грубые скамьи вдоль них, и темный угол-алтарник, обиталище предков. В сумерках, в робких рассветных лучах, что пробивались сквозь схлопнутые еще ставни, вдруг показалось ей все каким-то чужим, мрачным. Но девушка фыркнула, зажмурилась, и дурное видение пропало.

— Сон, — протянула она и чуть повернулась к тяте. — Будто бегу я босая по лесу зимнему, ночному. Кругом лишь стволы деревьев голых, тянут ко мне лапы кривые, черные. Но не боязно мне и не холодно. Словно как дома я и кругом все родное. Бегу я, быстро бегу. Хрустит под ногами босыми снег, и я даже в ночи кромешной вижу, что белый он, нетронутый.

На миг девушка задумалась, опустила глаза и перекинула через плечо косу. Стала теребить, в руках дергать.

— И бегу я, словно ищу кого-то. Очень, очень мне найти нужно. А впереди только лес. И позади. Со всех сторон лишь снег, ночь и деревья. И нет этому конца-края. А внутри меня, вот здесь, — девица приложила руку к груди, почти у самой шеи. — Будто льдом все сковало.

Тятя, что продолжал сопеть в углу и явно не собирался вставать в такую рань, а тем более отвечать дщери-болтушке, только протяжно присвистнул. Но Снежке и не требовалось ответа. Продолжая крутить в пальцах смоль волос и окончательно растеряв недавнюю свою беззаботность, она добавила тихо:

— И казалось мне, будто смотрит кто-то мне вослед. Злой. Страшный!

Она умолкла совсем, долго-долго глядя перед собой. Даже мять несчастную косу забыла.

— Ой, заболталась я с тобой, лежебока! — вдруг как ни в чем не бывало захохотала она, вспорхнула с лавки и помчала к сундукам. А уже через миг из утробы узорчатых коробов полетели цветастые тряпки и наряды.

На мгновение из этого вороха вынырнуло ее бледное улыбающееся личико. Показав розовый язычок куда-то в сторону темного угла тяти, Снежка произнесла слегка капризно:

— С тобой заболтаешься, все утро красное пропустишь. А там вон какие погоды. Снега с ночи намело, ух. Все кругом белым бело, небось. Побегу ножки разомну да пройдусь по округе, — она хихикнула, выставив перед собой бледно-голубой платок. — Ты только не тревожься!

И вновь юркнула почти целиком в нутро сундука.

Тятя лишь протяжно вздохнул.

[43] Отрадовались — на поминках принято было не только печалиться, но и радоваться, вспоминать светлые и хорошие моменты с усопшим, даже танцевать и петь песни, так как считалось, что излишняя скорбь может «вернуть» покойника в виде упыря.

[44] Поршни — вид обуви. Делались из кожи, по форме похожи на чешки. Крепились веревками к голени.

[45] Казя — уменьшительное от казатель, т.е. наставник.

А Вересы были не такой уж маленькой деревенькой, как могло показаться на первый взгляд.

Еще не острог, и уж тем более не град стольный, но изрядно раскинулось урочище меж полей и лесов, на добрую версту вширь. Оно и понятно, места здесь хожие на торговые пути и бойкие на промысел, да и река не сказать, чтобы далеко. По зиме, понятно, когда лед встал, то не особо в пользу, кроме как рыбу в проруби поудить, а вот в остальное время водный путь с севера на юг. Тут тебе и торговцев приютить уважить, и речным братьям приют сыскать. А уж те в долгу не останутся, понимают ватажники, что с местным населением лучше лад иметь. Укроют, коль беда какая. А потому насчитывали широкие Вересы уже без малого дворов сорок. Обзавелись и крепким частоколом в два мужицких роста, и дозорными башнями, и даже небольшим торговым рядом. Да и избы-домишки простых людей обросли давно где пристройками, а где и вторым этажом — разживался, жирел люд местный. Была в том заслуга покойного головы или же справных торговых дел, не суть важно, но в том, что именно Вересы попались на пути нашим путникам, то оказалось большой удачей. Могли бы зимовье и в каком захолустье коротать на три избы и курятник.

Такая жизнь, почти острожная, шумная, суетная была близка Отеру и освоился он быстро. По нраву пришелся он и боярину Цтибору, а потому в свободные часы пропадал в хоромах последнего, сиживая за столами со знатными селянами да с военными мужами. Стал он в урочище своим, но и спрос был как со всех. Впервые, наверное, к Отромунду относились как к мужу, хоть и молодому, но порядком уже повидавшему. И лестно, конечно, парню было то необычайно. С головой ушел он в выполнение дозорных обязанностей, которые, надо сказать, оказались не такими уж и обременительными — знай себе, как звякнет у ворот колокол, иди в окрест вдоль частокола да высматривай, чтобы какая погань или подозрительные людишки не пробрались. Чтобы тати в мирное селение не лазали. Тут уж не нужно было особой ловкости иметь.

Прошло уж больше месяца с тех пор, как путники прибились на постой в урочище, и как-то сама собой жизнь вошла в размеренную колею. Молодец, с усердием и тщанием блюдящий свои обязанности по ночному дозору, днем или отсыпался в выделенном ему углу, или же сиживал за братиной у Цтибора.

Бирюк же, по обыкновению своему сторонящийся всяких сборищ, подался в охотники. Пропадал почти все время в окрестных чащах. То ли силки проверял, то ли зверя загонял.

Виделись они редко, каждый занят своим делом. И напоминало это их прежнюю жизнь в Опашь-остроге, когда лишь иногда в вечерние часы или же после какой досады прибегал юноша к развалине на болотных окраинах в гости к дядьке. Только теперь вместо покосившейся хижины была сгоревшая башенка. Такие же руины, если разобраться.

Дни текли, становясь похожими один на другой.

Отгуляли всем селом зимний карачун, шумно и весело прогоняя холод. Ох и набегался тогда Отер. Носился как молодой петух по всем улицам с зажженным факелом, размахивал им и по обычаю приговаривал: «Пусть зима будет снежной, чтоб земля была щедрой!» И пока мимо него мелькали яркие всполохи огней, силуэты людей, пока слышались вокруг укладные песни да «добрилки», жалел юноша, что так не любит дядька подобных гуляний. Часто не хватало парню родной души рядом, но все понимал он. Как говаривал тятя — у каждого свое нутро, и под себя другого не переделать. Да и чего уж, взрослые мужики все же, каждый своим занят. Один в темных лесах на охоте, а другой вот… бегает с факелом, причиталки выкрикивает.

Тоже, между прочим, дело нужное.

Лес Лесом, раскол расколом, а все же с Небылью в ладу хоть как стараться надо быть. Разобидятся духи, станет сухая да ветреная погода, а там и отзимок[46] пожалует. А уж коли неурожай оттого случится, то вообще беда. Так что уж лучше и с огнями побегаем, и по углам домов еловые ветки развесим, и к истуканам предков гостинцы поднесем. Пусть приглядят за урочищем.

В среду, за два дня до праздника Обсыпа (юноша все еще не устал удивляться обилию разного рода гуляний в этих краях и даже не пытался их запомнить), Отер сидел на завалинке подле ворот у подворья дружинника Цтибора и коротал время до дозора, слушая рассевшихся тут же мужиков. Большая часть домашних и ремесленных дел уже слажена, а потому можно было и языком почесать, пока не докричатся бабы на вечерю[47].

Юношу слегка клонило в сон, а потому на бормотание селян он обращал внимание вполуха. Все больше глазел на расписные ставни в тереме напротив.

Гомон голосов обволакивал, баюкал.

— … Как пить дать нечистая! — проворчал Емя, крепкий плечистый мужик с бородой-лопатой. Конюх десницы. Он поелозил на завалинке, сложенной из нескольких древних бревен и подался вперед, зашептал: — Пращуры, видал, слезами изошлись…

— Баба твоя слезами изошлась, когда ты портки снял, — отмахнулся здоровенный русый детина, сидевший на колоде напротив Еми. Отер видел его пару раз на народных гуляниях, и был он самым знатным кулачным бойцом в округе. Да вот только имени юноша все никак не мог упомнить. То ли Сцебр, то ли Сверг.

Мужики взорвались хохотом, и обиженный Емя, который явно побаивался молодого нахала, только пробормотал:

— Зря смеешься. Настаська, которая у хозяина при кухне обитается, давеча говорила, что у колодца судачили, будто по утру на идолах пращуров видели слезы, льдом схватившиеся. Прямо по ликам деревянным! — И он провел короткими кривыми пальцами по щекам, показывая, где именно текли слезы на идолах.

Многие из собравшихся притихли. Хохмы хохмами, а коль знамения дурные пошли, то явно дело нечисто. И только русый здоровяк не сдавался:

— Небось с ночи ветром с реки нанесло капель, они на морозе и застыли, а ты, лошадник, сразу с бабами ко-ко-ко. Этак, глядишь, и чепец тебе надо будет носить. А там и до свадебки дело дойдет. Жениха тебе сыщем!

В этот раз хохот был изрядно пожиже, а нахмуренный Емя только бросил злой взгляд и спросил ехидно:

— Да я бы, может, и пошел за кого, коль был бы молодец достойный. Может твой друг Хляся согласился бы? Только где он?

Наступила тяжелая тишина. Все смотрели на поверженного здоровяка, на котором не было лица. Меткий, жестокий удар конюха попал точно в цель. Дело в том, что тот самый приятель русого верзилы пропал уж три дня как, и не было от него ни слуху, ни духу. Всю округу истоптали, все закоулки да овраги осмотрели. Даже прошлись баграми в полыньях на реке, может по ночи угодил туда, но нет. Все было тщетно. Пропал Хляся. Однако ж и мертвяком не возвращался, не оборачивался.

И то было втройне страннее.

Меж тем Емя, довольный своей победой, продолжал:

— И ведь припомните, люди добрые, что не один такой был Хлясь, уж прости мне такие слова друг Свабр, — русый детина только коротко кивнул, совсем скиснув, а Отер про себя отметил, что точно, Свабр. Ох и имена здесь, конечно. Конюх же подался вперед еще больше и продолжил: — За последний месяц троих не досчитались из наших уже. Да все молодые, крепкие. Хоть сейчас в дружину! А сгинули без следа.

— Может, счастья пошли искать или в ватажники лесные подались? Нашли какую сарынь[48] да прибились к ней, — пробормотал кто-то, но вышло то так неуверенно, что Емя лишь отмахнулся. Не довод, мол.

— Помяните мое слово, — страшным свистящим полушепотом заговорил он вновь. — Недоброе это дело. Нечисто здесь что-то, ох, нечисто!

Мужики подавленно умолкли. Слышно было только, как похрустывает наст под лаптями да шумно дышит поверженный Свабр. Давящее, гнетущее чувство незримой беды опустилось к воротам у хором десницы Цтибора.

И в голове каждого роились тревожные мысли. Кто следующий? Не мой ли старшой?

Ох, чуры, спасите да уберегите!

— Тьфу, нагнали тоски на ночь глядя, — зевнул и потянулся Отер, соскакивая со своего насеста, большой старой бочки, невесть когда и зачем поставленной тут. — Теперь с такими мыслями в дозор идти.

Он дернул полы зипуна, поправил свою замечательную алую шапку, проверил меч и гордо прошествовал мимо совсем раскисших мужиков. Прихватив ладонью горсть снега с ближайшего плетня, юноша с силой растер белую крошку по лицу, чтобы очнуться. Радостно взвизгнул и, отфыркиваясь, добавил:

— Нечего вам себя домыслами изводить. Вот придет беда, тогда ее и мечом. Хрясь! — И молодец сделал рукой резкий рубящий удар, видимо, показывая тот самый хрясь. После чего засмеялся и пошел вниз по улице, к воротам.

— Так ведь… — еле слышно подал голос Свабр, глядя себе под ноги. — Уже пришла, выходит.

Девица распахнула глаза и долго глядела на темный, рассеченный добрым десятком полавочников[49], слушала протяжное завывание ветра.

Сегодня ей опять снился этот странный сон. Все тот же черный лес, частокол голых деревьев и чей-то пристальный взгляд в спину. К чему бы?

— Ах, как жалко, что матушка к родичам в Орь до самой оттепели поехала за хворой сестрицей приглядеть. Уж она бы растолковала, она бы успокоила, — негромко прошептала Снежка и грустно, с легкой дрожью, вздохнула. — Маменька хоть и не знахарка, не ворожея, но всегда в снах толк находить умела.

Впрочем, девица явно не могла кручиниться подолгу, а потому уже спустя миг была на ногах, бодрая и озорная, буквально переполненная утренним задором. Она пробежалась по избе и заглянула в печь, из которой в лицо ей пахнуло ароматным жаром свежей стряпни. Дворня, знавшая привычки хозяев, уже давно расправилась с домашними делами и оставила еду, тихо удалившись.

— Когда-нибудь я изловлю вас, хитренькие, — притворно погрозила девушка пальчиком двери, ведущей на сторону служек. И прикрыла заслонкой жерло. Нечего жару выходить.

Решив обождать к завтраку тятю, большого любителя понежиться на полатях у печи чуть не до полудня, девица начала совершать привычный каждой молодке ритуал. Прихорашиваться да наряжаться. Не все ж в ночной сорочке бегать.

Пальцы привычно стали плести узор косы, то и дело утопая в черных волосах.

— Вчера ходила я по Вересам, — начала девушка издалека. Она смотрела в потолок, но все же нет-нет да и бросала мимолетный взгляд в дальний угол на сопящего тятю. И выходило так, что вроде и сама с собой она беседу ведет, но только для чьих надо ушей то было. — Истосковалась по родным краям. Всякое люди болтают. Вот, например, бают, будто добрые молодцы по округе пропадают и никто не знает, не ведает, куда. Страх жуткий.

Девица покачала головой, поохала, попричитала, но почти сразу переменилась вновь в лице и сказала с ленцой, будто между делом:

— Кстати, коль речи повели об удальцах… Встретила там, у околицы одного молодца. Ты не серчай только, но заговорила я с ним. Очень милым мне показался тот юноша. И сам весь видный, и при службе. Дело важное творит — дозором ходит.

От печи раздался тяжкий вздох, и девица тут же вскинулась, всплеснула руками, затараторила горячо:

— А что? Мне, может, тоже хочется как все на гуляния бегать да витязям глазки строить. Я тоже хочу быть… — Снежка погасла также быстро как и зажглась. Понурила голову. — Хочу быть как все. А то что за жизнь? В граде стольном этом проклятущем у иноземных наперсников науки постигать, как ходить важно, как бровью соболиной поводить. Тьфу, пропасть!

Девушка в сердцах топнула босой ножкой, но тут же спохватилась, зашептала наговор супротив гнева домового. И то верно, нечего в избе браниться, не любит батюшка запечник такого, крепко не любит.

— А коль из дому, то ненадолго да под надзором. Аль думаешь, что я твоего верного Есеню не примечу, что следом таскается, орясина? Такого бугая из-за крыш видно, из-за домов слышно. Хорошо хоть вчера изловчилась, убегла от няньки этого.

Темная махина, накрытая меховым плащом, только качнулась. Не любил тятя споров пустых, и Снежка это знала. Равно как и то, что не убедить строгого родителя ни в чем. Так и будет подсылать соглядатаев да охранцов. И ведь было б для чего — в Вересах все знакомые, все свои. Кто ж обидеть-то может?

Девица встала и сделала несколько робких шажков. Замерла, прислушалась к затихающему скрипу половиц.

— Твои костоломы лучше бы меня от Цтибора уберегали, раз такие бойкие. — негромко вздохнула она и съежилась в испуге, ожидая отцовского гнева.

Нет, миновало.

Только дыхание, похожее на порыв ветра снаружи.

Знала Снежка о крепкой и давней дружбе тяти с десницей, да только и молчать уже мочи не было.

— Совсем мне проходу не дает, — продолжила девица уже чуть смелее. — И так, и этак находит. Ты, тятя, сразу мне скажи, коль удумал что. Только знай, что не мил он мне, совсем не мил.

Она вдруг улыбнулась и мечтательно закатила глаза:

— То ли дело приблуда вчерашний, дозорник. Уж какой хорошенький, какой неуклюжий.

Из темного угла вновь прокатился вздох, да такой, будто весь дом содрогнулся, заходил ходуном. Скрипнули бревна, осыпалась пылью пакля, гулко ухнула где-то над крышей труба. На миг показалось девице, что слетела с родных стен привычная ухоженность, подернулась темнотой да тленом. И еще отчего-то вспомнился разом сон давешний, страшный. Шатнувшись в испуге от наваждения, Снежка прижалась к стене.

— А ты не гневись! — выкрикнула она. — Так и знай, коль придет тот молодец свататься, то пойду за него. И дозволения отцовского не спрошу!

Красавица вновь преобразилась в лице, изменчивая в настроении как порыв ветра, ласково улыбнулась.

— Не будем ссориться. Лучше садись завтракать, пока все не застыло.

И девица, веселая и беззаботная, словно и не было только что перепалки, волчком заскакала к печи. Но пока Снежка хлопотала, выставляя на стол горшки да плошки, с ее бледного личика не сходила загадочная улыбка.

«А к частоколу на околицу все равно схожу!» — дала себе зарок девица и распахнула крышку ближайшего котелка.

Под потолок повалил густой пар.

Зима шла своим чередом.

Отгуляли всеми Вересами Щедреца-посула, рассыпав по избам зерна да без малого три дня объедаясь всем, что только можно было выставить на столы. Студеные дни нехотя, с боями, отходили, пядь за пядью уступая близкой весне. Не пройдет и нескольких седьмиц, и зажурчат по улицам веселые ручьи, пробьют себе путь в талых снегах. Вот-вот уж начнет пригревать солнышко. Но пока…

Отромунд все чаще проводил время со смешливой Снежкой, как-то ладно и легко сблизившись с ней. Все чаще променивал он шумные застолья в доме Цтибора на тихие и душевные прогулки с милой девицей. Опасения юноши оказались напрасны — ни на вторую, ни на последующие встречи не выпрыгнули на молодца крепкие братья-дядья, не поколотили. То ли дозволяли родичи смелой красавице бродить одной по урочищу, то ли ускользала хитрая чернавка от опекунов. Отеру было это и не важно.

Почти каждый вечер встречались они у той же околицы, ведущей вдоль частокола. Выглядывало из-за угла приметной уже избы улыбчивое бледное лицо, блестели озорством серые глазищи и…

Сам того не замечая, молодец стал забывать и про родной Опашь, и про Избаву. Все чаще его посещали мысли, а не остаться ли в этих краях, не осесть ли? Обживется, быт сладит. А там и родню можно перевезти. Не ровен час и к Снежке сосвататься можно будет, ведь с каждым днем от одной лишь мысли о белокожей красавице сердце его стучало все сильнее, а в груди полыхало все жарче. Хоть и не сводила его пока девица с родней знаться, но оно и понятно было — коль строгого нрава те, то уж лучше обождать, поберечься. Чтобы не пришлось потом через высокие заборы да крепкие запоры красу похищать, как в сказках.

Памятуя о недавних своих приключениях, все чаще молодец ловил себя на мысли, что хватит с него всякого рода чудес да дива. Зачем искать Небыль, когда рядом такая Быль. Протяни руку, коснись, улыбнись в ответ.

Так и кружил хоровод дней парня, все больше утягивал на дно милования.

Одно лишь портило тот привычный лад, которым окружил себя Отер — с каждым утром все смурнее да насупленее становился приютивший его десница. Встречал молчаливо, когда молодец с зарей возвращался с дозора. Глядел волком. Почти перестал говорить и добро хоть, что с постоя не гнал. Хотя, чуял парень, что не ровен час и попрут его служки.

И ведь с чего бы? Не гневил молодец Цтибора ни словом, ни делом. Службу нес исправно. А что за всю ту пору ни одного душегуба или мертвяка не повстречалось? Так то не вина Отера, в самом деле! От того, что не мог взять в толк парень причину опалы, было ему тошно.

Пару раз даже не сдержался, пожалился на свиданиях Снежке, хоть и не был охоч до бесед плаксивых. Да и понимал, что нет дела знатной красавице до невзгод простого обходчика, а все же само вырвалось. Девица слушала, кивала и улыбалась. А после ласково проводила ладонью по щеке суженого и шептала лишь:

— Все образумится. Не бери на душу!

Отер кивал и забывал. До следующего рассвета.

А после того, как совсем становилось дурно, то шел он искать утешения к дядьке. Где ж найти опору, как не у крепкого дружеского плеча. Да и знал юнец, с детства знал, что бирюк всегда выслушает, всегда даст высказаться, выпалить, выплеснуть гнев. И потом хмыкнет так, что сразу появятся ответы на все вопросы, а внутри станет покойно.

Вот и в это утро молодой Отер спешил вниз по дороге, что вела к воротам. Оскальзываясь на накатанных многими ногами досках, он прошмыгнул мимо пышущей жаром звонкой кузни и постарался притом, чтобы местный молотобоец не приметил его. Сызмальства побаивался сын купца знатоков тайн металла, с тех самых пор, как сказал ему тятя, что знают они великие секреты, что способны договариваться с пламенем горнила. Маленький Отромунд живо нарисовал у себя в голове страшную картину, где в багряном мраке кузни из тьмы выходил страшный бородатый мужик, весь в копоти. Как играли на его лице алые всполохи, как тянул он руку, берясь за молоток, и высекал искры из податливого металла, выкрикивая жуткие наговоры… И так живо представлял себе он это, что старался лишний раз не встречаться с волшбарями железа. Ну их…

Юноша перемахнул через низкий плетень, нечаянно сбив с того комья снега, после чего припустил в полный шаг по тропинке через пустырь. Меж крыш домов уже виднелось черное зазубренное копье сгоревшей башни.

Дядька оказался тут, на завалинке. Как всегда уселся снаружи, по обыкновению строгая палочку. Юноша вдруг поймал себя на мысли, что ни разу молчаливый бородач не приглашал его внутрь своего нового (не такого уж и нового, выходит) жилища, и неведомо парню, как и что там обустроено. А сам Отер даже как-то и не придавал этому значения. Впрочем, бирюк никогда не был особо радушен.

Поприветствовав привычно друга и получив обычный для такого случая еле заметный кивок в ответ, парень растянулся рядом на завалинке. Распахнул зипун и некоторое время с наслаждением дышал полной грудью, разгоряченный после быстрой ходьбы.

— Цтибор совсем меня невзлюбил, — начал парень, заломив шапку на затылок и почесав спутанные волосы. — Мрачнее тучи ходит. Придираться стал. То ему не то, это не это. Чую, что затаил обиду, а не возьму в толк какую.

Юноша чуть помолчал, ожидая от дядьки ответа, но тот лишь продолжал чиркать ножиком по дереву, снимая слой за слоем.

Чирк. Вжик.

— Вчера вновь со Снежкой виделись, — так и не дождавшись ни слова от бирюка, продолжил молодец. Он откинулся чуть назад, облокотился о навал кривых бревен и мечтательно стал глядеть в небо. — Ох, дядька, ты бы знал, какая она…

Такой разговор заходил уже не раз и не два, а потому молчун терпеливо слушал, почти все пропуская мимо ушей. Нынче в ближайшие четверть часа парень будет вздыхать и воспевать красу да ум девки, иногда перемежая все это пасмурными воспоминаниям о деснице. И так по кругу, пока не выговорится. Тогда останется лишь кивнуть, поддержать, и Отер унесется, окрыленный, по своим делам.

Вжик. Чирк.

Он-то умчит, буйная голова, а дядька останется тут. Будет продолжать мастерить очередную непонятную то ли куклу, то ли истукана и думать. Крепко. Потому как все чаще случалось ему размышлять о пребывании в Вересах. И все больше тревожился он о своем подопечном.

Зная Отера с младых ногтей, бирюк успел за эти годы достаточно изучить парня, определять его настроения и привыкнуть к норову. И мог он с уверенностью сказать, что не был молодец ветрогоном, не слыл курощупом[50]. А потому странным казалась такая внезапная увлеченность юноши встреченной особой. Нет, всяко бывает, и сердцу не прикажешь, то дядька разумел. Что говорить, и сам был молод да горяч, но все же… Как не походили чувства Отера к Избаве на мимолетную блажь, так не казалась глубокой страсть юнца к загадочной дворянке. Все же не ради каждой юбки можно ввязаться в свару с владыкой острога, ополчить против себя всю его родню и отправиться на верную гибель в неизвестность, чтобы… потушить пожар любви в ближайшем урочище о первое попавшееся милое личико? А коли и так?

Чирк.

И все же не нравились слова Отера дядьке. То, как баял он про девицу, как описывал ее, как вздыхал. Чем-то недобрым тянуло от этих сказов, чем-то роковым, предрешенным.

О таком молчаливый мужик тоже знал не меньше, чем о пылкости юных лет. А может и больше.

Ножик ловко елозил по податливому дереву, снимая сочные, чуть влажные пласты белесой стружки.

Вжик, вжик.

Чирк.

Соскочило лезвие, запнувшись о невидимый сучок, прыгнуло кузнечиком.

Полоснуло по мозолистому темному пальцу.

Бирюк долго смотрел на руку.

— Самому надо глянуть, — хрипло бросил он, одним движением отправив подведший его резак в ножны за поясом. Покосился по сторонам и легко, без малейшего шума и так привычного Отеру кряхтения поднялся. Повел плечами, разминая спину, и быстрым неслышным шагом охотника двинулся туда, где недавно скрылся молодец.

Снег под чоботами[51] бирюка ни разу не скрипнул.

Здесь, на самой границе, что отделяла безопасную людскую жизнь от страшной неизвестности зимних полей, было по обыкновению пусто. Мало кто забредал к самому кругу частокола, огораживающего урочище. Да и нечего тут было делать, если честно, среди пустырей, отхожих ям и задников изб, что норовили прижаться к самым окраинам.

Однако ж находились и те, кому подобное уединение было в самый раз.

Две фигуры.

Мужская. Рослая, плечистая, но еще не грузная от прожитых лет, стояла прямо, чуть наклонив вперед голову. Неподвижность ее была обманчивой, зыбкой, и казалось, что миг, другой, и незнакомец дернется, не в силах долго удержаться на месте. Но нет.

Вторая, женская, была совсем хрупкой, крохотной, даже щуплой, и это ощущение усиливалось многажды из-за нависающей над ней махины мужчины. Нет, не мужчины. Парня. Голова девицы была запрокинута так, что спадающая до пола коса повисла толстой плетью, волочилась по снегу.

Любой, кто увидел бы такую картину, лишь стыдливо бы отвел взгляд или же, наоборот, завел бы нудную речь о нравах молодежи и былых временах, рискуя получить от рослого парня по шее… Любой.

Но тот, что замер почти неразличимой тенью в копящемся сумраке навеса старого овина, не имел к случайным зевакам никакого отношения. Равно как и не смущался тайком подглядывать за милующимися.

Мужчина пристально следил из своего укрытия, улавливая каждое даже самое крохотное движение влюбленных.

Ждал.

Нет, не случилось ничего такого, о чем можно было б позже воспеть в сказаниях или рассказывать взахлеб в корчме, напрашиваясь на дармовую бражку, но отчего-то все темнее и темнее становились глаза притаившегося наблюдателя.

И когда, вдоволь нацеловавшись, влюбленные двинулись прочь, от овина отделилась крепко сбитая фигура. Только направилась совсем в другую сторону.

Теперь дядька был уверен, что Отера придется уволакивать из Верес силой.

Снежка сидела у окна и глядела наружу, подперев ладошкой щеку. Занятие это было пустое, поскольку там, за слюдяной преградой, с самого утра бушевала метель. Ничего нельзя было разобрать в молочной непроницаемой пелене, и казалось, будто навесили поверх дома белое полотно, что скрывало мир от любопытных глаз.

Впрочем, девушке это было и не важно.

Она мечтательно вздохнула и слегка улыбнулась, погруженная в свои грезы. В двух серых озерах ее очей, чуть прикрытых длинными ресницами, поблескивало хрусталем томление.

— Ах, тятя, — выдохнула Снежка, чуть не сползая по скамье от окна, будто покинули ее все силы. — Какого молодца я повстречала. Всем пригож, всем ладен. И умен, и красив… Ты не серчай, но растопил он мое сердечко, разбередил нутро.

По обыкновению молчаливый тятя лишь вздохнул. Громада его черным сугробом жалась к самой стенке печи. Вот-вот начнет таять, проседать, стекая грязной лужой на доски пола. Зашелся частым кашлем, больше похожим на скрип рассыхающейся крыши.

В последние дни тятя захворал, и служкам приходил изрядно повозиться, чтобы выходить хозяина. Снежка тоже порывалась было пособить да помочь, однако ж погнали ее прочь всей дворней, да и батя добавил вослед. Мол, нечего тебе еще заразу подхватить. И все это время девица вынуждена была пропадать на улицах Верес. Что, впрочем, было ей не сильно в тягость, потому как скрашивал с ней зимние дни красавец дозорник. Сильно прикипели они друг к другу, проводили немало времени рядом, все больше сближаясь. Рядом с молодцем как-то забывались мигом и печали, и тоска одиночества, и тревоги за тятю. Словно кидалась девица с головой в омут страсти и милования.

С каждым днем, которые были они вместе, что-то разгоралось в ней, и ощущала она тем потайным девичьим чувством, что было то взаимно. Оттого и ждала она каждого утра, жаждала новой встречи. К тому же все больше становились ей в тягость родные стены, с каждым рассветом встречавшие ее после неуклонно преследующего страшного сна.

И смотрела она в темный потолок, дышала часто и робко, и нехотя отпускал ее черный лес и ужасный взгляд позади. Лежа на перине, будто чувствовала она его еще какое-то время.

Сегодня дозволили ей побыть с отцом, хоть и наказали сильно не тревожить да близко не ходить. К тому же и вьюга снежная бушевала снаружи, не гнать же, право чуры, девку в ледяной буран.

— Мне так с ним покойно, тятя, — улыбнулась Снежка и потупила взор. — Как будто одно сердце на двоих. Позвал он меня на гуляния, на проводы зимние. И знаешь что? Пойду! Не перечь только, батюшка, молю! Совсем извелась я. Одна у меня отрада нынче, с молодцем этим рядом быть.

И она вновь подсела к оконцу, выглядывая что-то свое в снежной пелене.

От печи раздалось негромкое сипение, совсем неразборчивое, однако девица встрепенулась. В глазах ее плескалась искренняя радость.

— Привести? Зазнакомиться хочешь? Ах, тятя. Да я… конечно! Милый батюшка, я так счастлива. Ты увидишь, он тебе тоже понравится. Он такой, такой!..

Снежка взметнулась со скамьи, закружилась белой вьюгой, младшей сестрицей той, что бушевала за окном, и хотела было кинуться в объятья отца, но вовремя осеклась. Остановилась.

Лишь поклонилась низко, в пояс, благодаря.

Когда до прихода весны оставалось не более двух седьмиц, в Вересах стали собираться к очередным гуляниям. На этот раз настала пора празднества по проводам холодов, а потому местные селяне, донельзя взбудораженные грядущим весельем, готовились со всем тщанием. И впрямь радость, а то целый десяток дней не было никакого пиршества, застолья аль просто повода провести какой обряд с непременным последующим возлиянием. Отер, так и не привыкший к этой частой смене размеренных дел и безудержного буйства, тем не менее старался помогать. Да и дело было важное — за каждым кажущимся пустяковым ритуалом стояли тенью вековой уклад и уговор между Былью и Небылью. К тому же когда, как не по грядущей весне вспомнить почивших, поклониться предкам и поблагодарить, что пережили очередную суровую зиму. Те, кто пережил, само собой.

Гуляния назначили на грядущий третейник, о чем с важным видом заявил сам десница Цтибор на соборной площади. Собрал всех селян под строгими очами пращуров-истуканов и огласил. Под подхалимское кивание местного старичка-ворожея, которого притащили для проверки угодливости оного дня. Мол, да, выспрашивал у небыльников, все лично подтвердили.

Отромунд, который уже давно почти все свободное от службы время пропадал где-то вместе со Снежкой, как-то мельком заскочив к дядьке, обронил ненароком, что идет он вместе с девицей на гуляния. Мол, ну и ты заглядывай к ночи, коль пожелаешь. Через костры попрыгать, песни предкам попеть, бражки попить. Но звал он друга как-то холодно, отрешенно, скорее, чтобы приглушить остатки стыда, что еще где-то теплились внутри. Звал, заранее зная, что нелюдимый бирюк нипочем не пойдет на многолюдье.

Так и случилось. Кивнул дядька коротко и продолжил править перевязку копья, с которой мучился, видать, не первый час. Ладно, мол, уважил, позвал. И на том спасибо. Даже не глянул на молодца. И парень сразу понял, что на том их разговор был окончен. Пожал плечами, да и пошел прочь.

В конце концов, не нянька он молчуну, чтобы за ручку таскать аки дитя малое. Не хочет — его дело!

Наступил долгожданный третейник.

К вечеру потянулись со всех концов урочища люди. Стекались с темных окраинных избушек и богатых цветастых теремов, сливались ручейками в бурную реку, чтобы выплеснуться через ворота на поле. Именно там по обычаю и должны были проходить обряды да гуляния. На заранее вытоптанной со всем тщанием большой поляне уже развалились высокие вязанки хвороста и бревен, никак не ниже человеческого роста. По краям широкого круга повтыкали колья с насаженными на них коровьими черепами да вязанками сухой травы, дабы отпугнуть духов злых да мертвяков непрошенных, коли решатся те пожаловать. А для пущего укорота были тут и дружинники оружные ко всему готовые.

Старенький ворожей, донельзя возбужденный и взбудораженный (хотя с чего бы, на его веку, небось, проводы зимы были какие? сотые?) носился по кругу. Он то проверял, ладно ли уложены дрова, то проведывал крепость наговоров, то нашептывал новые обережки куда-то в снежное поле. Выглядел он очень по-праздничному — в длинном шерстяном сарафане цвета прелой листвы, поверх которого была накинута волчья шкура. Шею и плечи украшало неимоверное количество самого разного рода вервей и тряпок, на которые были нанизаны куриные кости, камешки с вырезанными на них черточками, бусы и потемневшие деревянные дощечки. Из последних свисали полуистлевшие нитки со множеством узелков, традиционные завязки-заговорки любого волшбаря. На голове же старика покоился череп оленя, желто-коричневый от времени, с раскидистыми ветвистыми рогами, на которых также болталось неимоверное количество мишуры. Все это бряцало, тарахтело и звенело при каждом движении ворожея, а потому даже в шумной толпе был он приметен издали. То и дело воздевая руки к серому, уже начавшему темнеть небу, колдунец что-то бормотал себе под нос и спешил дальше.

Народ, все больше сбивающийся в широкий круг, гудел встревоженным ульем. О чем-то своем гутарили бабы, негромко переговаривались о делах мужики, игриво хихикали девицы, стараясь до поры не отходить далеко от строгих нянек, и нарочито громко бахвалились друг перед другом юноши. И, конечно же, везде между группками людей носилась детвора, которая была похожа на стайки нахохлившихся снегирей — так они были замотаны в зипуны, платки и напускные шапки.

Вскоре среди люда послышалось волнение, и раздались первые одобрительные возгласы, поскольку самые зоркие приметили, что от ворот служки катят никак не меньше пяти бочек меда. Расщедрился десница Цтибор, подсуетился, растряс с прижимистого корчмаря добра.

Видать, добрый будет праздник.

Недолго пришлось томиться селянам, пока старый ворожей голосил на всю округу блажки местным небыльникам, да просил весну прийти обильной и дольной. Со всем почтением, однако, совершили жители Верес необходимые обряды, понимая, что дело то нужное и важное. Но вот стукнули по крышкам бочек первые топоры, подставились под густую жижу плоские ладьи да чарки, и зазвенел веселее гомон. А там и затянули первые песни.

Пели люди про мир и лад, про долю и недолю, звали поскорее прийти девицу-весну, а зиме говорили спасибо за снежность, да просили идти своей дорогой, не оглядываться. Пели про край родной, про свет белый. Вспоминали родичей, пращуров. Тех, кто давно ушел, и кому посчастливилось в Лес попасть в далекие времена. И тех, кого миновала такая доля… да и наша схожей будет. Про много тянули песни люди, про одно больше не пели почти.

Про богатырей да подвиги.

Нахлебались вдосталь.

Как совсем свечерело так, что с поля уже можно было еле различить темную махину частокола и ворот на фоне багряного неба, так запалили костры. И сразу стало как-то живее, что ли. Пошли первые девичьи визги, шум разлился над округой, хохот. Словно ударил мед в буйны головы, зазвенел в ушах веселыми звуками дудок.

Гуляй, ночь! Гуляй, Вересы, провожай зимушку!

Молодец стоял, прислонившись к шершавому стволу сосны, и глядел на гуляния. Шум от костров доносился порядочный, хоть и было до ближайшего перелеска, где замер юноша, никак не меньше ста шагов. Но то ли народ уже вовсю раззадорился, то ли простор поля легко разносил голоса, однако ж можно было различить даже обрывки фраз и здравиц.

Отромунд слегка улыбался, и было у него на душе тепло и покойно. Сегодня был важный вечер, добрый вечер. И не только потому, что праздник, что холод выпроваживают, а еще и потому, что решил он для себя много. Окончательно и бесповоротно.

Так тому и быть!

— Ты здесь, любый, — раздался за спиной Отера звонкий знакомый голосок, и от этого у юноши перехватило дыхание. Так случалось каждый раз, при каждой их встрече, и казалось, что чувства распалялись все больше. Отромунд был счастлив. Теперь он готов был забыть свое прошлое, оставить старые затеи и стремления. Ушли прочь, растворились в дымке воспоминания об Избаве, о родичах в остроге, о недавних злоключениях. Будто и не были никогда. Даже дядька, верный спутник и опора, чудился сейчас каким-то… ненастоящим. Да и весь мир, огромные просторы всей Руси Сказочной от земель Невидали до Хладного Океяна, от душной Рыжей Степи и до Большого камня виделись ненастоящими, придуманными. Словно вся жизнь, все прошлое, настоящее и грядущее сходились лишь в одно место — в серые широко распахнутые глаза бледной девушки, вышедшей из темноты леса.

— Ты пришла, — шепнул юноша, слегка задыхаясь от волнения. — Я ждал.

— Как я могла не явиться к тебе, — в тон ответила негромко Снежка и, встав рядом, с лаской прислонилась головой к плечу Отера.

И оба надолго замолчали, любуясь яркими всполохами костров в ночи и наслаждаясь друг другом.

— Я остаюсь, — сказал Отер, продолжая слегка улыбаться. — Здесь, с тобой.

Она подняла на него глаза, в которых плескалась радость.

— Я так счастлива, — слегка дрожащим голоском пропела она. — Я говорила о тебе с тятей, с родичами. Сегодня!

Она приобняла его, и на миг юноше показалась эта хватка излишне цепкой. Захочешь вырваться, не разожмешь. Однако почти сразу наваждение схлынуло, и он теснее прижался к крохотной девичьей фигурке.

— Сегодня после гуляний я познакомлю тебя с ними, любый! — шептала она почти беззвучно, и два бездонных серых озера ее глаз были уже так близко, заполняли собой все вокруг и юноша видел лишь их. Тонул в них…

— Эт вряд ли, — раздалось откуда-то сбоку, и из клубящегося мрака ночи шагнул крепкий приземистый мужчина.

Мотнув головой, словно сбивая сон, Отер заслонил собой Снежку и стал пристально вглядываться в незнакомца. Но спустя миг нахмуренное лицо его просветлело, а из горла вырвался радостный возглас:

— Дядька! Пришел таки! Радость-то какая, Снежечка! Вот и зазнакомитесь наконец. — И притворно погрозив пальцем, добавил: — Я тебя и не признал сразу, но повадка, повадка выдает, дядька! А ты…

И замолчал, переводя взгляд с друга на девицу.

Потому как бирюк сделал еще пару шагов и встал как вкопанный. На молодца он даже не посмотрел, буквально вонзившись в испуганную и словно еще более побледневшую Снежку. Та отступала к полю маленькими неверными шажочками, не в силах вырваться из оков цепких глаз дядьки.

— Ты… — с надрывом выдохнула она. — Твои очи виделись мне во снах, били в спину, гнали меня прочь сквозь мрак! Ты…

Голос девицы вдруг показался Отеру каким-то чужим. И помимо испуга разило от него холодом.

Вместо ответа бородатый молчун резко прыгнул и, оттолкнув молодца так, что тот отлетел в сугроб на добрых два саженя, выставил вперед руку, целясь прямо в бледную красавицу. Уже падая, парень с ужасом видел выпад дядьки, стараясь крикнуть, уберечь любаву от обезумевшего мужика и его копья, пока не разглядел в его ладони зажатое…

Зеркальце.

Старое. Дерево оправы уже потемнело, пошло кривыми трещинами, резная рукоять, что удобно устроилась в его кисти, завивалась к самой глади слюды[52].

— Мое… — удивленно вздернула брови девица и невольно глянула на свое отражение.

Еще миг назад все было так чудно, так славно.

Я и мой суженый стояли на кромке леса, смотрели вдаль, и не было нашему счастью предела. Ушли печали, невзгоды, и он готов был остаться навсегда со мной, только со мной.

И вдруг темный лес выплюнул этого страшного человека.

Я никогда не видела его раньше, этого неряшливого, заросшего, словно бродяга, мужика, но суженый его знал. А потом я посмотрела в его глаза…

И узнала их. Каждую ночь меня преследовал один и тот же сон. Мрачный ночной лес, череда деревьев, белое покрывало снега, и чей-то взгляд беспощадной плетью бьет в спину.

Его взгляд.

И я смотрю теперь, не в силах отвести глаз.

Я не знаю, что я сделала дурного этому страшному человеку, но он идет ко мне, он отталкивает желающего защитить меня суженого. Сильно, без сострадания. Так не толкают друзей. Он бьет меня? Нет, протягивает руку, в которой…

Мое зеркальце. Любимый подарок матушки, вечный спутник с тех самых пор, как я научилась сама заплетать косы. И запоздало с испугом удивляясь, где взял мою вещицу злой человек, я невольно смотрю на себя.

Я смотрю…

Мир застыл.

Замер.

Утонул в тишине.

И я, будто камень, брошенный на дно пруда, медленно погружаюсь в темную бездну.

Нет больше людей, там, за спиной пляшущих у нестерпимо ярких и таких пугающих огней. Нет шума ветвей, раскачиваемых ночным ветром, и я краем глаза вижу, как с черных стволов деревьев обрываются струпья коры, но не падают, а повисают в воздухе. Они похожи на взметнувшийся пепел, на миг застывший в выборе упорхнуть к небу или медленно осесть. Нет больше хруста снега под ногами жуткого бородача и нет больше ничего.

И нет биения сердца.

Оно замерло в испуге, спряталось потревоженным зайчишкой, а я все жду, когда оно ударит вновь. Стук! Молю, еще один стук!

Пожалуйста!

Тишина.

Я уже знаю ответ. Он смотрит на меня из мутного, едва различимого в ночи отражения из маминого зеркальца. И я не в силах отвести взгляда, прикованная к слюдяному овалу ужасом.

Оттуда на меня смотрит та, кто я есть.

И облетают, словно струпья коры, мои воспоминания, моя жизнь.

Жизнь, которой нет.

Вот я вновь дома, в родных хоромах. Но облупляются краски, тускнеют. Опрятность уступает место запустению и тлену, и нет больше расписной печи, откуда я еще утром доставала пышущую жаром кашу, нет узорчатых ставен на окнах, да и самих окон не прорублено в глухой темной стене. Исчезают покрывающие лавки шкуры, перила с ложа, да и само ложе, сундуки, столики, прялка… Все растворяется, уплывает белесым ледяным дымом, и вокруг меня теперь только черный короб без входа и выхода. Сочатся тусклые лучи в узкие прорехи, гоняют стоячую пыль. Из убранства в странной избе теперь лишь полати. Идут они вкруг, вдоль стен, а на них…

Мертвецы.

Страшные, осунувшиеся, неподвижные. Кто-то совсем свежий, будто только недавно отправившийся искать путь в Лес, а кто-то уже темный, ссохшийся, похожий больше на старую корягу, чем на человека.

Отчего-то я вижу их ясно, словно и не мешает мне темень.

В ужасе я бросаюсь к дальнему углу, растолкать тятю, увести из страшного места. Я трогаю его плечо, покрытое темной, траченой тленом тряпицей, и груда праха рассыпается под лавку, прямо мне под ноги.

Кажется я кричу, рву на себе волосы, кружусь, словно безумная ведьма по черной избе, а передо мной на скамьях лежат мертвецы.

Матушка. Сестрицы…

И суженые, суженые, суженые…

Сегодня на полатях должно было добавиться еще одно тело.

Я зажмуриваюсь, а когда вновь решаюсь открыть их, то вокруг меня тьма, беспросветная тьма. И лишь часто бьет прямо в лицо ледяной снег, больно иссекая щеки и лоб. Я стараюсь сильнее закутаться в шкуры, но нестерпимый холод змеей пролазит внутрь, располагается, поселяется в самом сердце. Ужасно хочется спать, и уже почти проваливаясь в вечную дрему, я слышу слабый, заглушаемый гулом метели крик тяти:

— Скоро, девочки, скоро Вересы, родненькие! Скоро дом…

Темнота.

Я открываю глаза.

Из мутного отражения на меня глядит когда-то красивое молодое лицо, но теперь оно изрядно потемневшее, скорченное. Сухая кожа страшной маской стянула гримасу. Местами пергамент потрескался, но из ран уже не течет кровь. Провалы щек уже подчеркивают череп, а во впалых черных глазницах полыхают два ледяных бельма. И только волна черных густых волос все также волной льется на плечо, каскадом спадая вниз.

Из зеркала на меня смотрит мертвячка.

И только теперь, за миг до того, как меня погребает под собой волна дикого ужаса, я окончательно и бесповоротно понимаю.

Это я.

Мне… надо… домой…

А дальше были лишь ночь, белое поле снега и жуткий взгляд, бьющий в спину…

Люди на гуляниях так и не поняли, что случилось.

Просто вдруг посреди шумного веселья из мрака поля вынырнула босая девка в белом сарафане, рванула вперед, не разбирая дороги. Не в силах пробиться через толпу, она металась загнанной рысью и вдруг сиганула прямиком через один из костров.

Люди охнули от яркой вспышки, и по ту сторону огненной преграды опала на утоптанный сотнями ног снег лишь алая лента. Такими девки любят подвязывать косу.

Над кругом опустилась немое недоумение, которое сменилось сначала испуганным ропотом, а там и ужасным гомоном:

— Пропала!

— Сгорела! Вся!

— Да что ж творится, люди!

— Глазища, глазища видел льдистые? Жуть!

— Нежить? Да как так-то? Ворожей же все укороты возводил. Да и в такую ночь разве ж можно?

— Не дочку старшую головы-покойника похоже!

— Чтобы тебя чуры забрали, дурень!

— Правду бают, ни один мертвяк через огонь перескочить не может!

— Страшная… словно в саване.

— Детей, детей уводите!

В спешке бежали люди к отворяемым воротам, разом забыв и про праздник, и про недопитые бочки с медом. Гомонили, толкались, стараясь лишь скорее оказаться под защитой родного урочища, запереться по домам и не спать до самой зари, прислушиваясь к шорохам снаружи.

Лишь один человек стоял недвижно среди мельтешащего вокруг люда, не сводя глаз с костра. Того самого, где мгновение назад растворилась мертвячка.

Десница Цтибор был очень недоволен. Лицо его искажала гримаса гнева и досады. Не в силах совладать с собой и не особо обращая внимания на попятившихся прочь охранцов-ратников, он шипел сквозь зубы себе под нос:

— Как же так! Дура!

Невольно ладонь его нырнула за отворот богатого кафтана, нащупала что-то и почти сразу вернулась обратно. В пальцах лучший дружинник славного князя Омерда, да примут его пращуры, сжимал небольшой медный поднос. Старенький и гнутый.

Десница немного повертел его в руках и с силой зашвырнул далеко-далеко во тьму. Медяшка, пролетев крутой дугой, скрылась во мраке и утонула где-то в глубоких сугробах.

С силой зажмурившись, Цтибор попытался собраться с мыслями

Ведь так все было славно!

Ведь сработала вещица. Не обманул странный чаклун, встреченный прошлым годом в подворотне за торговыми рядами при визите в Ишем-град. Не соврал. Медный поднос, выкупленный у этого проходимца за добрый отщип серебра, гостинец с могилы мертвеца, находил укорот против нежити. Целый год ждал десница удобной смерти, строил планы, вынашивал, а когда так удачно сгинула в метели вся семья старосты, то сердце его возликовало. Вот оно! Не стоило больших трудов приказать ратнику не упокаивать девку в первую ночь, не рубить на куски, слова десницы и власти для того хватало. А тех, кто приказ исполнил, потом одарили как надо. Чтоб не сболтнули чего лишнего. И оставалось ждать, когда снесут покойников в домовину. Вот тогда-то и пошел в ночь темную Цтибор к покойницкой избе на окраине леса. Достал трясущимися руками чудо-поднос и стал бормотать слова верные, которым чаклун научил.

То, что молодая девка, у которой на уме лишь любовь горячая да мечты, обернется мертвячкой, сомневаться не приходилось. Да и смерть преждевременная, страшная, тому была хорошим подспорьем. Все те пылкие чувства, что дочка старосты недолюбила, не выплеснула, в ней темную силу пробудить должны были. Все одно к одному складывалось, и оставалось потом лишь подсовывать дохлой девке «женишков». Говорил странный проходимец, шепча развесившему уши Цтибору, что заберет девка мертвая, хозяину подноса послушная, суженых. Тех, на кого укажут. Да наказал, что не след ее дергать, пока пятерых на уведет за собой. Только тогда все они вернутся могучими воинами. Они-то ей во всем будут послушные, ее волю в посмертии исполнят, любую прихоть. Цтибор же силой чудо-подносика на нее управу иметь будет. Куда направит — туда и пойдут… Вот тогда-то его власть и придет! Всех к ногтю! Под ним ходить будут от реки до реки!

Сопляк правда этот пришлый уж больно долго противился чарам, крепкий оказался, немало нервов потрепал деснице, но сегодня таки сломался бы, заглянул к дочке старосты на огонек.

В домовину.

И стало бы у Снежки вдосталь женихов.

А ему, Цтибору, верная дружина. Отряд нежити!

Но почему, почему эта безумная девка…

Как так-то?

Десница глухо зарычал и, так и не справившись с собой, с силой ударил ближайшего охранца в лицо. И спешно зашагал прочь, к воротам.

На опустевшей поляне сиротливо полыхали костры.

В путь решили выдвигаться почти сразу, не дожидаясь оттепели. Тому причиной то, что десница совсем уж вызверился на Отера и не ровен час мог приказать бы бросить парня в подвалы (с него станется, самодура). Да и тяжкие мысли теперь не оставляли молодца. Здравый рассудок брал свое, а дурман мертвячьей ворожбы рассеивался, и возвращались к нему прежние чаяния и стремления. Возвращалась и любовь к Избаве.

Уходили из города тихо, стараясь не привлекать к себе внимания. Покидали Вересы посреди дня, а потому дозорные на воротах не особо и распрашивали, куда да зачем. Мало ли решили мужики поохотиться или рыбу побить, пока лед не двинулся на реке. Пусть себе идут.

Пока шли через снежное поле, оба путника старались не глядеть ни на видневшийся поодаль вытоптанный круг с черными пятнами от костров, ни на растворяющееся в морозной дымке урочище.

На сердце было муторно.

Лишь когда селение окончательно исчезло из виду, а странники миновали лесок и вышли на знакомый уже тракт, Отер заговорил:

— Мертвячка, значит?

Дядька, идущий чуть впереди, кивнул.

Помолчали.

— Охмурила? — вновь подал голос Отромунд. Он чувствовал себя виноватым, и кошки скребли на душе. Получается, предал он и любимую свою, и отчий дом, и клятву, и… и дядьку! Тошно было парню, хоть вой.

— А то, — буркнул бирюк, не останавливаясь.

— А как… как ты догадался? — вдруг выпалил молодец. — Выходит, все те пропавшие, то… ее рук дело?

Дядька ничего не ответил, но спина его выражалась яснее ясного.

— Ты, ты прости меня, — еле слышно пробормотал Отер, понурив голову.

Его спутник остановился, развернулся и, подойдя почти вплотную к присмиревшему разом парню, внимательно посмотрел в глаза.

И вдруг улыбнулся, добро, по-отечески.

Бывает, мол. Да и нет еще такой силы, которая бы сумела уберечь мужика от чар мертвячки, коль она того в суженные выбрала. Не вешай нос, малой!

Парень робко улыбнулся в ответ и, почувствовав как в глазах предательски защипало, а в носу засвербило, поспешил отвернуться. Спешно зашагал вперед. Только бросил хрипло через плечо:

— Значится, на север?

Дядька, продолжая улыбаться и с хитрецой следить за юнцом, крякнул и перехватил половчее копьецо.

Значит, на север.

Облик.

Обликом эта нежить ничем не отличается от себя той, что была при жизни. Может она выглядеть молодой и румяной, но только в отражении зеркала различим ее истинный облик. Говорят, что коль найти домовину этой мертвячки, то там будет истинное ее тело — мертвое, холодное, словно навсегда вмерзшее в лед.

Дорога путников пролегала через дремучие леса, что раскинулись до самых берегов Хладного Океяна. Если верить сказаниям стариков, то когда-то все эти края были покрыты вечной изморозью, и не было здесь ничего, кроме льда и холода. Безлюдными были те земли, и даже нечисть обходила стороной снежные пустоши. Одни только волоты, древний народ, что помнил, наверное, еще сотворение мира, вечно обитал далеко среди скал. Сам Отер мало что знал про великанов, только всякое, что баяли былинники-мудрецы или местные острожные деды. Да и то было скорее всего наполовину выдумка, наполовину домыслы самих рассказчиков. Никто уж давно не видел волотов, поди с самых богатырских времен. И неизвестно было, чего ждать от хмурых гигантов севера. Хотя, коль так покумекать, а когда было вообще на пути юноши и дядьки известно, чем встретит их следующий поворот. Вот уж и впрямь как в сказке — шагу ступить нельзя, чтобы со всего маху не вляпаться в какую-нибудь небылицу. Да так, что брызги во все стороны. И три дня после благоухать недавним приключением. Порой Отромунд, топая по снежному тракту, размышлял, что теперь-то понятно, почему простой люд без нужды из урочищ да острогов носа не кажет, отчего отгородились острыми частоколами да копьями от мира. Еще бы не попрятаться, коль куда ни ступи, везде какая напасть, а что не тропинка, то сразу к чудесам. Этак и в кусты не сходить по нужде — сразу очутишься в сказании, которое потом будут воспевать бродячие гусляры. Кому ж охота, чтобы про него начиналось что-то навроде: «И снял он порты, чтобы справить нужду, как, глядь, пред ним жаба сидит на пруду…» Тьфу ты, пропасть!

Вот так в размышлениях о неизбежной своей доле да коротких разговорах и проходил их путь. Очень быстро хоть как-то обжитые места кончились. Тракт сменился сначала ухабистой дорогой, потом тропинкой, а там уж и просто просекой. Даже столбики-дорожники, верные помощники любого странника, сначала попадались реже, а там и совсем пропали.

Так вот постепенно путники уходили в глушь.

— Благо, что камней указательных не попадается, — проворчал Отер, с шумом прокладывая себе дорогу через снежные заносы. Зима хоть и отступала, однако ж в глубине лесов еще долго держала она оборону. Навалы здесь были много где по колено, а то и выше. Это порядком замедляло путь, но к такому было не привыкать. Редко когда доводилось налегке да с сытым брюхом прогуливаться.

Дядька, который шел след в след, только согласно крякнул.

— Говорят, каменюки эти, что раньше служили подмогой в дороге, нынче так и норовят случайного бедолагу завести-увести в дикие дали или вообще в иные миры перекинуть, — на последних словах молодец понизил голос до свистящего шепота, будто сказывал страшную байку.

Бирюк позади лишь хмыкнул, что стоило истолковать как: прямо-таки в другие миры? Это в какие же?

— А ко мне ты чего пристал? — отмахнулся парень. — Я за что купил, за то и продаю. В далекие! Может даже дальше Сартополя. А? Как тебе? Достаточно далече, ворчун?

И оба они засмеялись. Точнее сказать, что хохотал как раз парень. Дядька же по обыкновению ограничился лишь легкой улыбкой, спрятанной в усищах. После чего оба, отфыркиваясь и сопя от борьбы с сугробами, двинулись дальше.

С недавнего их злоключения в Вересах не прошло и нескольких дней, однако ж оба старались быстро забыть дурное и почти не поднимали больную тему. Перезимовали и ладно, а что случилось такое… так то пусть местный ворожей разбирается. К слову, мертвячку-то дядькиными стараниями одолели. Выходит, вообще молодцы-удальцы! Хоть грудь колесом и хвастайся по корчмам.

Ни того, ни другого отчего-то не хотелось. Да и воспоминания были давящими, тяжелыми. Наверное, Отер в глубине души так и не простил себя ни за предательство любви к Избаве, ни за ослушание дядьки. Попытки убедить себя в мороке да ворожбе мертвячьей работали плохо.

Ах, прочь, прочь дурные мысли. Не до вас, когда пот льет со лба и, несмотря на холода, так и подмывает расстегнуть зипун. Трудно пробираться через снега.

Путь лесами оба выбрали сразу, как только стала кончаться езженная дорога. Хоть и можно было попробовать пробраться вдоль реки, что шла на север, но знаменита была она порогами и крутыми берегами. Да и в любой момент мог начаться ледоход, а уж оказаться рядом с водой в такую пору даже врагу не пожелаешь. Улепетывать от лезущих на берег острых глыб мало удовольствия. К тому же сказывали, что по весне водяные злющие донельзя. Со сна зимнего хуже медведя шатуна. А потому было принято разом решение идти глухоманью — коль доведется связываться с небыльниками, то лучше уж с лесными.

На счастье путников мертвяков почти не попадалось. Оно и понятно — места дикие, до ближайшего погоста, поди, верст двадцать. Откуда ж тут бродячей падали взяться. Впрочем, одного костомаха в страшно линялых и грязных шкурах они повстречали. Видать, какой охотник сгинул давным давно, да вот теперь и бродил тут нежитью. Упокоили его походя, да и двинули дальше.

Ночевать старались в оврагах, выискав некие подобия землянок, так как рассчитывать на случайную удачу наткнуться на заимку не приходилось. Не откуда им взяться. Спали по очереди, потому как по весне зверь голодный, неровен час какая стая серых или мишка бредун выскочат. Лучше уж поберечься…

Волна билась в лодку, норовила перевернуть хлипкую посудину, и только мастерство кормчего, ловко обращавшегося с веслом, не давало старой лохани пойти ко дну.

Отромунд невольно хватался за борт каждый раз, как следующий накат воды глухо ударялся о деревянный бок долбленки. Юноша сквозь зубы бранился, сам не зная на что больше — на собственный испуг или же на буйные нападки стихии. После чего утирал лицо от холодных брызг, захлестнувших через борт, и незаметно придвигался на середину перекладины, чтобы лишний раз не раскачиваться. И немного успокаивался.

Ровно до следующей волны.

Порой Отер с завистью поглядывал на дядьку. Старый бирюк устроился возле самого носа и как ни в чем не бывало по обыкновению строгал деревяшку. Сидел он как влитой, будто часть лохани, и не обращал внимания ни на качку, ни на постоянную угрозу быть опрокинутым за борт и утонуть в ледяных водах залива. Как всю жизнь провел на волнах.

Хотя, может так оно и было. Не раз юноша ловил себя на том, что есть, ох есть у старого молчуна повадки речного разбойника.

Но вот сбоку налетала следующая волна, парень тут же забывал про свои размышления и судорожно хватался за борта.

Нет, не быть ему ушкуйником.

Да и не очень-то и хотелось!

Три дня назад путники наконец-то миновали леса, перешли вброд узкую в этих местах речку Вервь и выбрели к берегам северных заливов. По их расчетам там, в паре дней ходу на восток, начинались бескрайние воды Хладного Океяна, суровой ледяной глади, гибельной и неприступной. Путь же странников пролегал через сами затоки прямиком на север, и оставалась такая малость, как перебраться туда.

Однако ж то, что поначалу могло показаться простой затеей, обернулось крупной проблемой. Никто в деревеньках и рыбацких урочищах, что редкими проплешинами раскинулись по берегам, не брался свезти путников на ту сторону. Кто-то пенял на раннюю еще весну, мол, лед только недавно ушел к кромке Океяна. Кто-то на стылые ветра и бури, что могут застать на открытой воде. А кто-то на голодных морских чудищ, что только очнулись ото сна и теперь рыскали по всем заливам окрест. В общем, под самыми разными предлогами, включая чуть ли не Рыбу-Кит, местные наотрез отказывались выходить на лодках. И все эти три дня несчастные путники переходили от селения к селению, будто бродяжки, без особой надежды выспрашивая у каждой рыбацкой хижины переправу.

И везде получали отказ.

Не помогали ни посулы (хотя тут Отер лукавил, из добротного да ценного у него были лишь вещи, оставленные Цтибором, да несколько мелких отщипов серебра, зимнего заработка, что еще не были выменяны по пути на харчи), ни угрозы. За последнее их так и вовсе чуть не отходили дубьем, чудом ушли.

Удача улыбнулась лишь тогда, когда парень и дядька совсем отчаялись и всерьез полагали дожидаться теплой поры да первых промысловых выходов на воду. Подвернулся в одном чахлом урочище, домов на пять, мужичок. Щуплый, махонький, что твой прокуд[53]. И такой же неугомонный.

— А чего ж не свезти, — брякнул он, отвечая на безнадежно брошенную молодцем просьбу. — Свезу. Только не задарма!

Юноша, который не поверил своим ушам, готов был отдать за такое хоть последнюю рубаху. Он впился взглядом в мужичка, в его темное, морщинистое от северных ветров лицо и ждал, пока тот назовет цену. Но щуплый продолжал править старенькую сеть и лишь иногда с хитрецой зыркал на гостей.

— Что возьмешь? — спустя четверть часа не выдержал Отер, чуть ли не хватая коротыша за грудки.

— Что, что, — пожевал почти беззубым ртом мужичок и хихикнул. — А вот твою замечательную алую шапку и возьму. Уж больно ладная работа. У меня сынка во Вьялище к лету поедет счастья пытать да в какое-нибудь ремесло податься. Так он в такой видной шапке сразу пыль в глаза пустит-то. Все увидят какой справный удалец приехал. Да, за шапку свезу вас к дальним островам.

Боясь спугнуть старикашку Отер все же уточнил негромко:

— Нам бы подальше чуть, добрый человек.

К удивлению парня мужичок не стушевался, не осекся. Причмокнул, размышляя, и протянул:

— Не-е-е, малец. Далече не свезу. Туда никто не ходит, там уже каменные земли волотов.

— Туда нам и надо, — сокрушенно вздохнул молодец.

— Туда даже за шапку не отправлюсь, — развел ручонками щуплый. — Но ты смотри, малец, коль до островов сладим, то оттуда бродами уж легко дойти. А коль там еще лед не сошел, то и подавно добраться можно.

Юноша глянул на дядьку. Тот коротко кивнул. Какой, мол, выбор. Едем, а там уж разберемся. Впервой что ли.

И Отромунд сорвал с головы шапку, сунул ее в ладони возликовавшему мужичку, а уже через час хлипкая долбленка, которую хозяин гордо именовал лодкой, скрежетнула по дну и поплыла прочь от берега.

На борту замерли, кутаясь от ветра в плащи, дядька и молодец. И лишь у рулевого весла гордо правил щуплый мужичок. Донельзя довольный удачной сделкой.

Уж очень ладную шапку выторговал для сына.

Прошло без малого три часа, прежде, чем вдали показалась едва различимая полоска — судя по всему, крайние острова. Отер поежился. Он уже порядком продрог за время плавания. Ледяной пронизывающий ветер умело находил лазейки даже в плотном зипуне, пробираясь до самых костей. От водяных капель, наносимых, казалось, отовсюду, волосы и бородка юноши покрылись коркой инея. Здесь, на севере, зима все еще цеплялась за каждую пядь, а уж на воде и подавно.

За то время, что они плыли, им довелось пару раз чудом увернуться от проплывающих мимо глыб льда, припоздавших за своими белыми сестрицами на пути к Хладному Океяну. Лишь умение щуплого мужичка обращаться с веслом спасло их от неминуемой гибели.

Со временем молодец впал в какое-то полузабытье, устал бояться и лишь мелко подрагивал, сидя на перекладине. Мысли его текли вяло и лениво. Думал он про странные превратности судьбы, которые за короткое время успели помотать чуть ли не от южных окраин Туга чащоб до самых камней севера. Размышлял о всех тех злоключениях, в которые он успел вляпаться. Вспоминал прошлое, кажущееся теперь таким далеким и ненастоящим, и даже образы Избавы, родичей, соседей по улице, все эти с детства знакомые лица виделись размытыми, блеклыми, далекими. Хотя ведь прошло-то всего ничего — осень да зима. Перегон торгового обоза до Сартополя и тот больше занимает, коль верить купцам-толстосумам. А однако ж вон как…

Из паутины раздумий юношу вырвал противный скрежет где-то под ногами и последовавший сразу толчок. Лодка, почти не сбавляя хода, въехала в берег и пробуравила брюхом пологие камни.

Замерла. Да так, что даже корма ее не покачивалась. Юноша, который поначалу хотел накинуться на неуклюжего кормчего, запоздало понял, что мужичок знал свое дело и загнал лохань с разгону неспроста — волна шла такая, что не сделай он того, то нипочем им не вытащить посудину на берег. Быстро подобрав грязную тряпицу, что служила суденышку парусом, щуплый присел на дно лодки и хитро прищурился, отчего все темное лицо его собралось множеством складок.

— Ось острова, малец, — ткнул он куда-то вперед кривым пальцем. — Как и думал, лед там еще стоит. Пешком до берега волотов дойтить можно.

Отер, который все еще не мог взять в толк, когда он пропустил приближение островов, только моргал. Уснул он что ли? Только недавно лишь полоса в туманной дали обозначилась, а теперь глядь, уж на месте.

— Что, развезло? — хохотнул мужичок, будто прочитав мысли парня. — Такое бывает. Иной раз выплывешь куда, лодочка идет своим ходом, а ты вроде на миг только глаза прикрыл, глядь, а уже вечереет. Море, малец, оно такое!

Юноша только кивнул невпопад. Такое оно, значит, море.

— Ладно, нечего мне с вами лясы точить, — засобирался щуплый. — Дотемна обернуться надо, иначе все, не дождется сынок тятю. А вечереет еще рано. Да и волну нагонять стало. А ну, малец, подсоби, вытолкни мою ладью! Х-ха! Навались!

Парень послушно уперся плечом в нос лодки, напрягся, проскальзывая на склизких камнях, и вытолкнул ту обратно на воду. Лохань, которую тут же подхватило течение, споро пошла прочь. Раскрывая парус, мужичок что-то прокричал и помахал рукой, но из-за налетевшего ветра уже ничего нельзя было разобрать.

Молодец помахал в ответ и повернулся к замершему рядом дядьке.

— Вот мы и здесь, — рассеянно пробормотал парень, оглядывая пустынные камни, поросшие редкими низкими елями, белыми от наледи и лишайника.

— Это да, — бросил в ответ дядька, и оба они, сутулясь, двинулись вперед. Чуть дальше виднелась белая полоса прибрежного льда, за которым высились крутые темные валуны.

Земля волотов.

— Мудрено как, — пробормотал Отер, грея руки у костра. — Когда же тут в последний раз люди-то были? Поди, еще во времена богатырей. Как думаешь, дядька?

Бирюк только покивал головой, соглашаясь. Он неотрывно глядел на пляску языков пламени, словно силясь впитать в себя тепло огня.

Лишь спустя час удалось им добраться до самого берега, и не меньше понадобилось, чтобы все же укрыться в глубине редкого леса от пронизывающих ветров, насобирать хоть какого-то хвороста да развести костер. Отогревались долго, не спеша, с чувством. Волоты волотами, погодят великаны северные. Веками ждали, так еще немного потерпят. А вот обогреться после такого заплыва дело важное, не хватало с лихорадкой свалиться. Так что уж лучше лишний час посидим, просушимся, чтобы нутро до самых косточек прогрелось.

Вокруг расплескались сиреневые сумерки, и здесь, в небольшой низине, в рыжем кругу огня было даже уютно. Мерный шум волн, что доносился с залива, казался теперь убаюкивающим и добрым. Одежда давно просохла, ветки в костре потрескивали, то и дело щелкая лопнувшими шишками, да и в брюхе было не пусто — Отер по случаю их приезда на земли волотов расщедрился, достал из старых припасов выменянный еще неделю назад в одном урочище кусок твердого как камень сала. Кое-как порезали да прожевали.

Жизнь потихоньку становилась если не замечательной, то хотя бы сносной.

— Очень чудаковатый мужичок, конечно, — пробормотал Отромунд, зевая. — Свез сюда за какую-то шапку. На такой посудине! Не каждый кормчий в Опашь-остроге пустил бы ладью в опасный путь даже за кошель серебра, а этот… хех!

Дядька, который последние полчаса копался с прорехой в кольчужке, только еще раз хмыкнул, и Отер не стал больше приставать с болтовней. Добавил только:

— Нам же лучше. Давай на боковую что ли.

Бирюк махнул рукой, спи, мол, а я еще посижу. И вернулся к своему занятию. Парень же рухнул на постеленный тут же плащ и почти сразу провалился в тяжелый сон.

Снились ему лица, грубо обтесанные, угловатые, какие вырезают на деревянных идолах пращуров. Разве что теперь были они каменные. Глядели строго мшелыми провалами глазниц.

Молчали.

Шел который день бесцельного брожения путников по землям волотов.

Честно говоря, Отромунд и сам не знал, что им делать, куда идти и как вообще искать тех самых волотов. Не говоря уже о том, где раздобыть заветный меч. И вроде бы такая близкая цель должна была бодрить юношу, гнать вперед, но отчего-то чувствовал он лишь растерянность и опустошение.

Иногда ему казалось, что ходят они кругами, ни на версту не удаляясь вглубь, будто различает он вновь приближающийся рокот волн. Но нет, то были лишь порывы ветра, гулявшего в верхушках деревьев.

Порой слышали они далекий грохот обвалов и странные тяжелые гулкие звуки, похожие на поступь, но вокруг были лишь камни и лес. Только однажды в одну из ночей на привале где-то совсем рядом раздался высокий хрипловатый крик, полный такого отчаяния, что невольно оба путника вздрогнули, подобрались и схватились за оружие. Долго всматривались в ночь, вслушивались, пока не повторился тот же визг. Но был он уже дальше, словно женщина в истерике бежала прочь по черному лесу, забыв себя. Все дальше, дальше…

Почти до самого рассвета не сомкнули путники тогда глаз, стараясь держаться поближе к угасающему костру, и нет-нет, да и слушая холодный лес вокруг.

Шел третий день.

Отромунд брел по дну небольшой каменной ложбины. Под ногами хрустела прошлогодняя хвоя и подтаявший, но вновь схватившийся снег. Здесь, в таких местах, он будет стоять чуть ли не до лета. Юноше было стыдно признаться самому себе, что он совершенно не знает, что делать, и бредут они просто наугад, в надежде на слепую удачу. И вновь становилось оттого тоскливо и муторно. Или это земли чужие, холодные, навевали такие мысли…

— Как думаешь, — заговорил молодец, чтобы хоть как-то разбавить молчание в пути. Он порой заводил какой-нибудь разговор, часто пустой, ничего на значащий. Чтобы заглушить внутренние сомнения. — Отчего волоты на земле ходить не могут, а лишь по камням?

Дядька закатил глаза и еле слышно цокнул. Эта болтовня парня его порядком утомила, но и затыкать юнца он не хотел. Понимал, что тому нужно порой почесать языком. Молодость, что взять. Да и видно, что нелегко дается уже молодцу такое странствие, вон как поник, плечи понурил. Хоть и бодрится.

— Да знаю! — сам себе тут же ответил парень. Он пролез под громадной каменной плитой, невесть как нависающей над ложбиной подобно крыше, и нырнул в узкий лаз. — Слышал в детстве сказки. Дескать, не носит их мать-сыра-земля. А вот почему не носит? Всегда не носила? Ведь, если верить тем же сказаниям, то волоты из древних пра-народов. Как чудь, дивьи люди или псоглавцы. Были тут задолго до нас, людей. И что, испокон веку земля не носила?

— Камни, — негромко сказал дядька, который пробирался следом за парнем. И, поймав на себе недоуменный взгляд Отера, нехотя добавил: — Волоты — дети камня. Камень уходит в землю. Тяжелый.

Парень остановился и какое-то время смотрел на бирюка. Качал головой.

— Я вот иногда думаю, — произнес он наконец. — В сказители тебе надо было идти, дядька! Речи красочные, витиеватые, заслушаться можно. Краснобай!

И парень звонко рассмеялся, немного отвлекшись от тяжких дум. Что взять с юнца — прыг, скок и прочь печали.

Юноша развернулся, чтобы шагнуть дальше по небольшому ущелью, как вдруг сверху раздался глухой, но быстро нарастающий рокот. Могло показаться, что наваливался он со всех сторон, будто во все борта лодки разом стали бить волны. Все вокруг затряслось, закачалось, и сама земля заходила под ногами ходуном.

— Обвал! — запоздало сообразив, крикнул юноша и кинулся назад, под защиту только что пройденной плиты, но там, где он совсем недавно шел, уже грохотали, осыпаясь, валуны размером с добрую бочку. От давешнего прохода не осталось и следа, а в облаке поднятой снежной пыли и каменной трухи Отер с трудом мог разглядеть наконечник дядькиного копья, которое лишь острием торчало из-под завала.

— Дядька-а-а! — с криком ужаса рванулся вперед юноша, пытаясь удержаться на ходившей ходуном земле, оскальзываясь и стараясь добраться до завала, разгрести. — Дядька-а-а, родненький! Ау!

Сверху, с боков, с краев небольшого, но оказавшегося коварным ущелья, летели камни, гремели по склонам, скакали шустрыми смертельными колобками. Заваливали, загромождали все больше проход.

Отер рухнул на колени. Не обращая внимания на тряску и грохот вокруг, он раскидывал тяжелые камни. Обдирал пальцы в кровь, срывал кожу с ладоней, оставляя на серых глыбах темно-красные разводы. Юноша продолжал разбрасывать завал, кричал, хрипел и все старался не упустить из виду кончик копья. Казалось ему, что стоит только потерять его, и он никогда не сможет отыскать дядьку.

Парень без устали перекидывал валун за валуном, а грохот вокруг все не унимался, и очень быстро Отеру стало казаться, что он оглох, что слышит лишь этот единый шум валящихся камней.

Еще! Еще глыба. Вот ему почудилось, что он увидел в этой тряске среди снежно-серого завала руку, знакомую руку дядьки, потянулся и…

Среди гула катящихся валунов молодец вдруг каким-то чутьем услышал другой, отдельный перекат.

Бах, дзинь, бах!

Говорят, что свист стрелы, которая предназначена тебе, ты слышишь заранее. Врут, конечно. Как мертвый может рассказать о том, что именно он услышал перед тем, как отправиться искать Лес.

Бах. Дзинь.

Среди гула камнепада юноша, словно в застывшем киселе времени, слышал именно этот катящийся валун.

Слышал и все продолжал тянуться к руке дядьки, что-то крича.

Дзинь.

Говорят, что свист стрелы…

Врут, наверное!

По крайней мере, когда небольшой, не больше кулака, камень врезался в голову юноши, он не почувствовал ничего. Просто мир вокруг разом погас.

В узком ущелье затихал обвал.

Облака, низкие и темные, больше похожие на тучи, раскачивались из стороны в сторону, и поначалу Отеру показалось, что он лежит на дне все той же лодки-долбленки. Вот и гулкие мерные удары волн слышны откуда-то снизу. Кидают щуплое суденышко, треплют. Оттого и пляшут облака в хмуром небе. Что, молодой странник, совсем тебя разморило на воде, прямо посреди плавания и заснул? Эх ты!

Парень решил поскорее вскочить и усесться на перекладине, дабы не вызвать насмешек дядьки и щуплого кормчего, однако ж оказалось это весьма непросто. Точнее, совсем не просто. Ноги юноши вместо того, чтобы упереться в мокрую древесину дна лодки, беспомощно заболтались в воздухе, сам же он стал раскачиваться, будто тряпица на ветру, а в бока и где-то снизу впились в тело жгуты веревок. И почти тут же нахлынула дурнота, а в голову хлестнула волна боли. Скривившись и зашипев, парень вновь попытался совладать с непослушным телом, но все было тщетно. Его раз за разом бросало из стороны в сторону и он, не находя опоры, лишь раскачивался.

— Дядька! — вдруг встрепенулся Отер, борясь с накатившей тошнотой и стуком десятков молотков в висках. Мысли путались, перед глазами все плыло, но память постепенно возвращалась. Туда, где было ущелье, обвал и рука верного друга, до которой было так близко, так…

В отчаянии юноша тихонько завыл и схватился за голову. От этого резкого движения невидимые веревки натянулись и парня вновь качнуло в сторону так, что он даже врезался спиной во что-то твердое. Словно в каменную стену влетел.

— Потрепыхайся мне! — раздалось вдруг откуда-то сверху. Словно с дозорной башни окликнули. Голос говорившего был даже не низкий, а утробный. Так бывает, если крикнуть в пещеру или колодец и потом долго вслушиваться в раскатистое затихающее эхо. А еще он был медленный. Слова тянулись, выдыхались. Так говорят уставшие люди и старики, однако не было слышно в том говоре ни дребезжащих дряхлых ноток, ни измождения. Только скука. Докучает, понимаешь ли, кто-то… трепыхается.

Отромунд, которому все еще было трудно хоть как-то собрать мысли в кучу, уставился наверх и попытался разглядеть невидимого ворчуна, но там вновь оказалось лишь пляшущее небо. Парня опять замутило, он зажмурился и стал проваливаться в забытье.

— Дядька! — простонал он еле слышно. — Где?

— Что он там бормочет? — раздался похожий трубный голос с высоты, но шел он уже откуда-то сбоку и чуть сзади. И вновь в уши ударил низкий гул, который он поначалу принял за волны. Повторялся он раз за разом и видимо стал таким привычным, что стоило большого труда обратить на него внимание.

— Молвил я тебе, что у Щели надо было придушить заброду, — ответил первый голос. — И хлопот бы не было. А то теперь тащи его!

И почти тут же Отера резко подбросило вверх, встряхнуло и закружило. Больше всего походило это на то, как резвились порой мальчишки, поймав жабенка, сунув его в крынку и встряхивая. Только теперь именно парень ощущал себя тем лягушонком. Когда же тряска улеглась, и юноша смог открыть глаза, то наконец удалось ему оглядеться. Наверх он покамест благоразумно решил не смотреть. И без того тошно.

Однако легче от этого не стало, потому как все вокруг продолжало раскачиваться. Плясал проплывавший мимо лес, играли в чехарду серые валуны, прыгали туда-сюда низкие колючие кустарники и бежали озорными ручейками дорожки белесого мха. Отер судорожно постарался за что-то схватиться и все же нашел опору, долго пытался собрать в кучу плывущий взгляд и в итоге уставился на то, за что держался.

Веревка. Точнее даже целый канат, какими пользуются ладейщики-мореходы. В три пальца толщиной, не меньше! И лишь чуть погодя Отер сообразил, что он попросту болтается в сети или же мешке плетенке. Разве что в очень большом. Значит, его куда-то и кто-то везет или несет. Уже что-то!

Молодость и сила брали свое, а потому очень скоро парень стал приходить в себя, и теперь у него достало крепости духа поозираться. Глазами он высматривал похожую узницу в надежде разыскать дядьку. Авось его тоже вот так нашли бесчувственным и пленили, но другой сети нигде не было видно.

— Ты уклад знаешь! — вновь раздался голос позади. — Любой, даже людь, кто в наши края ступает, будет ответ держать в кругу. Кто выжил, конечно.

Над головой юноши словно опять начался камнепад. И весь сжавшись, запоздало парень понял, что это был хохот.

Оглянувшись туда, откуда доносился голос, Отромунд застыл с открытым ртом. Даже боль и дурнота отступили, и теперь парень только и мог, что глотать воздух и едва слышно похрипывать. Там, среди качающегося леса и неба следом за ним шла гора. Точнее, было это очень сильно похоже на человека, хоть и нескладного, угловатого, несоразмерного, только росту в нем было никак не меньше пяти-шести саженей. Великан был гол по пояс, и тело его украшали какие-то неведомые рисунки. Вокруг пояса и на плечах были повязаны медвежьи шкуры, и лишь ноги были укрыты плотными штанами и шерстяными обмотками. На веревках, что заменяли ремни, болталось множество самого разного хлама, из которого Отер смог разобрать какие-то крюки, пару деревянных грубых истуканов и несколько поломанных, почти сгнивших щитов. Судя по тому, что выглядели они на поясе гиганта как детские тарелочки, когда-то принадлежали щиты людям.

И лишь теперь понял молодец, что за мерный гул раздавался вновь и вновь вокруг. Это были шаги. Каждый раз, как громадная ножища опускалась на каменную тропу, по окрестности разносился тяжелый раскатистый рокот. Будто два булыжника столкнулись.

Совсем растерявшись, парень только и мог, что подумать — что ж, малой, ты нашел то, что искал. Вон они, волоты. Дальше-то что?

И тут же в сердце кольнуло больное. Дядька! Неужто так и сгинул под завалом? Неужто из-за его, Отеровой прихоти, нашел свой конец бирюк в чужих краях и теперь обречен будет бродить нежитью неприкаянной?

Слезы навернулись на глаза парня. Он часто задышал, всхлипнул и мазнул рукой по носу.

— Прости, дядька! — шептал он, стараясь проморгаться. — Прости, родненький. Не уберег. Я вернусь и все, все обряды проведу, чтобы не стать тебе здесь нежитью какой, не угасал чтобы твой ведогонь на чужбине. Ох, дядька! Что ж я тяте-то скажу!

Как ни странно, но о своей участи парень совсем не думал, с головой уйдя в отчаяние и горе по погибшему спутнику. Хотя, может и стоило бы, потому как вряд ли дорогих гостей волокут в родной дом в сетях.

Да и не сокрушаются, что сподручнее было бы придушить.

— Цыть, мелюзга! — раздалось сверху на бормотания парня. Его опять встряхнули, и юноша счет за благо до поры затаиться.

Кое-как скорчившись в своем узилище, парень замер и затих. Мир вокруг раскачивался под тяжкий грохот поступи великанов.

Наверное, на какое-то время он все же забылся, потому что очнулся оттого, что в бок и плечо больно ударила земля. Точнее, камень.

Поняв, что теперь он может ощущать под ногами опору, молодец постарался подняться и долго выпутывался из тяжелых сетей, которые висели на плечах мертвыми змеями и все не хотели отпускать свою добычу. Когда же с освобождением было покончено, то парень выпрямился и огляделся.

Да, он наверняка лишился чувств, потому как был уже глубокий вечер. Темное небо искрило бледными звездами, а лес вокруг превратился в черный колючий монолит. Лишь там, где он стоял, теперь было светло — пламя от множества факелов и костров освещало широкую площадь так обильно, что резало глаза.

С замиранием юноша озирался по сторонам, с трудом веря в правдивость происходящего. И было немудрено, ведь случилось ему оказаться не где-нибудь, а прямиком в становище волотов, древнего народа, помнящего еще рождение мира. Хотя, где он еще ожидал быть, коль всю дорогу тащили его сюда два великана, да то и дело сокрушались о невозможности придушить «мелюзгу»? В хоромах подводного владыки? Вот бы сейчас дядька задал за глупые размышления, зыркнул бы так язвительно, что до утра не по себе было б.

При воспоминании о покинутом спутнике сердце Отера сжалось, кольнуло острой болью. Вновь нахлынула такая печаль, что дыхание сперло, а к горлу подкатил неприятный ком. Не уберег друга верного, оплошал!

«Да и самому скоро сгинуть суждено!» — подумал молодец, оглядываясь по сторонам.

Селение волотов в целом было трудно даже назвать таковым. Больше напоминало оно пологое каменное плато, что распласталось на вершине громадной скалы, открытое всем ветрам. То, что юноша принял поначалу за частокол леса, оказалось нагромождением исполинских коряг и поваленных деревьев, которые, видимо, должны были служить неким подобием ограды. От кого здесь обороняться могучим волотам, было неясно. Да и скорее всего служила эта преграда лишь защитой от ветров.

Посреди площади полыхал очаг. Круг черных от копоти камней, никак не меньше двадцати шагов в поперечнике, сдерживал в себе трепещущее от порывов ветра пламя. Был этот костер так огромен, что Отеру показалось, что внутри него полыхает целая изба, да не простая, а о двух этажах. Не костер, пожар целый!

Вокруг очага, прижимаясь к самому бурелому ограды, виднелись бесформенные груды камней, в которых с большим трудом можно было угадать жилища. Походили они больше на последствия обвала, и лишь по черным провалам входов удавалось понять, что служили они обиталищами местным. Почти возле всех таких махин возвышалось опять же по каменному столбу, роста в три Отеру. И на вершине каждого покоилась чаша, внутри которой полыхали костры. По чаду и запаху юноша безошибочно угадал, что горела в них смола. Тем урочище пранарода потомков скал и ограничивалось. Кое-где, правда, можно было различить желтоватые то ли клыки, то ли бивни неведомых животных, что украшали некоторые входы, развешенные над проемами, но тем все и заканчивалось. Ни узоров, ни утвари, ни какого бы то ни было уклада.

Камни и огонь.

Если и могли что мастерить великаны, то лишь что-то совсем простое. Да и нужды в том им не было, видать. Оно и понятно, коль ты сын горы каменной, то и ни к чему тебе излишество. Тепло одежды или еда.

«А костры, однако ж палят! — подумал ехидно Отер. — Мерзнут аль обычай такой?»

Невольно юноша тронул бок, без особой надежды стараясь нащупать меч. Но каково же было его удивление, когда верный ржавый спутник оказался на месте. Болтался себе спокойно, уцепившись угловатыми облезлыми «усами» за веревку пояса. На миг молодец обрадовался и ловко выхватил свое оружие, выставив вперед. Однако одного взгляда вокруг хватило, чтобы понять — ни к чему волотам отбирать железяку у «мелюзги». Им такой штукой разве что в зубах поковырять.

Так и замер парень, дурень дурнем, озираясь и поводя перед собой бесполезной железкой.

Помимо двух великанов, что притащили сюда парня и теперь стояли шагах в десяти да довольно щерились, возле костра-исполина собралось с десятка два волотов. Все как на подбор здоровые мужики, похожие на истуканов. Отсюда, снизу, их головы казались маленькими, детскими, но почему-то Отеру даже не пришла мысль посмеяться. Обряжены все были почти в то же, что и пленители юноши — обрывки шкур, кое-как слаженные портки да обмотки. Против ожиданий парня не выглядели волоты на куски скал ничем, кроме как угловатостью и размерами. Черты их суровых лиц, хоть и излишне покореженные, все же походили на людские. В Опашь-остроге родном, например, сизый Кача, известный любитель бражки, по утру и не так перекошен бывает и ничего. Человек вроде. Так и у этих. Нос вон шишкой, глазки из-под кустистых бровей смотрят, волосы темные на ветру трепещут, кожа хоть и темная, ветров битая, а все же человечья. Разве что бород не носят, так то кто ж их разберет, может и уклад такой. А вот что смотрят недобро, то дурной знак. Это к знахарке не ходи, к беде.

Не зная, как быть и что сказать, Отромунд только и мог, что с открытым ртом разглядывать хозяев становища. Да и не оставалось ему ничего, кроме как принять свою недолю. Что тут поделать уж.

Время шло, но ничего так и не происходило. Трепетали языки пламени в чашах на столбах и в центральном кругу, стояли вокруг волоты, уставившись на пленника, подвывал ветер, что не оставлял попыток ухватить очередной сноп искр из огня, да моргали на черном небе звезды. В какой-то момент молодец уже собрался было сказать что-нибудь, хоть и не по обычаю узнику первым рот открывать, но тут исполины сдвинулись, стали расступаться. Все вокруг наполнил тяжелый гул шагов, такой, что Отер ощутил под ногами содрогание скалы. Коридор, который стали образовывать великаны, становился все шире, и вскоре из темноты от самой дальней пещеры-хижины к костры стал шествовать припоздавший волот.

Юноша без ошибки понял, что перед ним вождь, голова или как было принято величать здесь самого главного и мудрого. Был он чуть ниже остальных мужей и как-то дряхлее что ли. Нет, не было на его челе морщин, не был он сгорблен или худ, однако ж сразу было понятно, что являлся он самым старым среди всего рода. И лишь теперь юноша разом и полностью поверил в сказания про далекий северный пранарод, что родились из камня и уходят в камень. Потому что именно к последнему и был близок шествующий к очагу великан. Кожа его во многих местах приобрела буро-серый оттенок и даже отсюда выглядела шершавой и твердой. Плечи и руки его заострились резкими углами, и местами на них виднелись мелкие кривые сколы, будто крошились валуны. У шеи, по бокам и на лице можно было различить целые пласты темного мха, который незаметно переходил на шкуры и куски одежд. Лицо же вождя теперь утратило сходство с человеческим и больше напоминало лик идола. Такой, какие снились юноше совсем недавно по самому прибытию в эти холодные земли. Видать, так волоты и уходят — становясь обратно куском камня.

Старый великан дошел наконец-то до костра и застыл. Ветер подхватил гулкое эхо его последних шагов, повертел его и бросил. И над промозглой горой, над урочищем на самой ее вершине вновь повисла тишина. Но в этот раз ненадолго.

— Уклад, — заговорил вождь неожиданно молодым и звонким голосом. — Требует от нас давать каждому, кто пришел в наши края, в края наших дедов и матери горы, право держать ответ!

По кругу волотов прошел нестройный ропот, больше похожий на раскаты далекого грома. Отер не разобрал, были ли то возгласы одобрения или же наоборот. А старик меж тем продолжал:

— Мы чтим уклад. — Вновь гомон, но вождь не обратил на это никакого внимания. — Чужак-людь может держать ответ…

Он на миг замолк, обвел своих соплеменников взглядом и добавил:

— Ты обнажил меч, людь, — в голосе его читалась явная издевка, и юноша запоздало понял, что великанам только того и надо было. — Ты выбрал, как ты хочешь держать ответ. Это твое право. Поединок, значит, поединок!

Только теперь почти неподвижный каменный лик вождя дрогнул и треснул довольной улыбкой.

— Мы чтим уклад.

И тут же вся скала вновь содрогнулась от дикого хохота десятков глоток волотов.

Отер, у которого заложило уши, лишь растерянно моргал и смотрел, как из общей толпы к нему двинулся, наверное, самый громадный и могучий великан. По всему видать, его соперник.

«Ну вот и все, паря, — как-то отстраненно, даже спокойно подумал молодец. — Жди, дядька, авось скоро свидимся!»

И без особой надежды парень двинулся навстречу шагающему гиганту.

Как там в былинах? На погибель верную отважно…

Ох, страшно-то как!

[53] Прокуд — вид домовой нечисти. Озорники и проказники. Ростку были чуть больше четырех локтей.

Юноша шел на подгибающихся ногах.

Он ясно понимал, что с каждым шагом все ближе к своей гибели, что против великана нет ни малейшей возможности выстоять. С тем же успехом он мог с разбегу врезаться в отвесную скалу или попытаться сражаться с сосной. С той лишь разницей, что ни гора, ни дерево не врезали бы дубиной в ответ. Такой вот точно дубиной, которую сжимал в ручище гулко топавший навстречу волот. Очень даже немаленькой дубиной!

«Простите, тятя и матушка, чадо ваше непутевое. Прости, Избавушка, что оставил тебя в лапах отца супостата!» — горько подумал Отер, сделал еще один шажок, выставил вперед меч и крепко зажмурил глаза, ожидая свиста и смертельного удара.

Вот смолкла поступь великана. Миг давящей тишины, что нужен, чтобы занести руку с дубьем и…

— Дозволь мне слово держать, старший из старших!

Купаясь в багряной темноте, что плыла под крепко смеженными веками, юноша не сразу понял, слышал ли он низкий женский голос наяву или же он пропустил тот самый гибельный удар, и теперь грезятся ему чудесные голоса. Старик Гахрен сказывал, что у северных племен, что живут за Хладным Океяном, есть поверье, будто славных воинов после смерти встречают девы воительницы и провожают в чертоги славы. Отеру еще всегда представлялись вместо сказочных могучих дев варяжки — полубезумные бабы, убедившие себя в том, что они прямые потомки богатырей, а еще…

Из глупых раздумий юношу вырвал все тот же голос, доносившийся откуда-то издали. К тому же парень, хоть и не решился открыть глаза, но быстро сообразил, что все еще жив. Потому что ладонь его, сжимавшая рукоять ржавого меча, несмотря на холод была влажна от пота. А мертвые, как известно, не потеют.

— Отцы, мудрые волоты, — не дожидаясь испрошенного разрешения, продолжала невидимая девица. — Вам ли, хранителям и создателям устоев, что передали вы в свое время миру, идти теперь на такие хитрости и коварства, уловками отправляя пленника на верную смерть?

Вокруг замершего и спрятавшегося в своей спасительной темноте парня раздался гулкий невнятный ропот десятков голосов.

— Скажите мне, великие дети камня, дети недр земных, кто бы на месте этого человека не выхватил меч? — не унимался голос. Он нарастал, силился, и на миг Отеру почудилось, будто слышал он уже его. — Когда тебя, плененного, в сетях, волокут неведомо куда, а после бросают к ногам могучих исполинов, кто бы в страхе и трепете не пытался защититься?

Юноша, не в силах пошевельнуться, только слушал.

Слушали и волоты.

И смертельный удар все медлил.

— Есть правда в твоих словах, вернувшаяся, — раздался в ответ звонкий голос вождя. Но теперь не звучало в нем усмешки и коварства. Пылью подернулся он, треснул, и вылезло наружу… смущение? Стыд? — Но все же…

— Не верю я, не хочу верить, что те, кого ставили нам в пример, кого считали мы старшими братьями… отцами, нынче прибегают к уловкам, дабы, прикрывшись старыми укладами, совершить мелкую месть? — в женском голосе звучала сталь. И звенела эта сталь о камень волотов. Высекала искры.

Отер, совсем уже обескураженный, слушал как завороженный, мельком только и успев удивиться, кто же такой явился на вершину ночной скалы, что без страха может отчитывать исполинов севера словно малых детей, да еще и перебивать посреди слова вождя? На ум приходила разве что Мара, хранительница Леса, да только где ж она нынче…

Под веками парня поплыли мутные круги. В руках заныло, и только теперь он понял, что все еще стоит с выставленным вперед мечом. Не самое легкое занятие, между прочим. С мгновение он подумал и с облегчением опустил бесполезную железяку.

Голос девицы приближался, хоть Отер и не слышал шагов. Учитывая, что все обитатели здешних мест топочут как стадо бешеных волов, это казалось сейчас странным.

— Не все люди дурные. Хоть и вдосталь зло творят, — нежданная защитница слегка, едва заметно, дрогнула голосом, но тут же взяла себя в руки. — Я ведь тоже отчасти человек. Учили нас чтить древний уклад, что завещали нам вы, отцы!

Вдруг совсем близко раздалось негромкое и печальное, слышимое, наверное, только говорившей и молодцу:

— Далеко не всегда это удавалось, увы…

И тут же громогласно возвестила девица, которая, видать, стояла теперь подле юноши:

— Дозволь мне, старший из старших, взять на себя ответ за этого человека.

Теперь гомон волотов больше напоминал камнепад в бурную реку. Раздавались какие-то выкрики, возгласы, рычание, но все мигом стихло, как только над скалой зазвучал звонкий голос вождя:

— Многое ты можешь говорить здесь, вернувшаяся. Столько, что другим не позволено. И немало мы тебе навстречу идем, — замолк старый волот в раздумьях. Все ждали. — Что ж, так тому и быть. Забирай людя.

И вновь камнепад, шум реки, грохот грома, но опять невидимая плеть хлестнула над скалой, когда вождь добавил негромко в разом наступившей тишине:

— Одно скажи, дева поля, зачем тебе он? Ради чего готова ты дерзить, вступать в спор со мной?

— Уклад, — теперь в голосе девицы зазвучала легкая насмешка, — велит долг всегда отдавать. А меня этот мальчик от такого спас, что ни одному ни живому, ни мертвому не пожелаешь. Учили меня, старший из старших, чтить уклад. На том и стоим, верно?

И вождь не нашелся, что ответить.

От услышанного парень не удержался и все же открыл глаза.

Чтобы тут же охнуть и с размаху сесть, больно ударившись копчиком о холодный камень площади.

Прямо над ним возвышалась Марья.

Мертвая богатырша.

На почти неподвижном лице, бледном и даже каком-то страшном в пляске ночного огня, застыло нечто похожее на благодушие. Отеру трудно было разобраться, способна ли была поляница на проявления чувств.

Это именно она вступила в спор с волотами, не дав великанам провести заранее предсказуемый поединок, и взяла на себя поруку за парня.

— От-откуда? — только и смог промямлить юноша, часто-часто моргая.

Краем глаз он видел, как медленно гулкой поступью расходятся с площади волоты, гудят недовольно, скрываются в черных провалах пещер-хижин.

— Уклад учит, коль ищешь ответов, то ищи их у старших. А из родни у меня только волоты и остались, Отромунд. К ним и пришла. Так-то.

И богатырша одарила его, как показалось молодцу, живой, печальной улыбкой.

Но почти тут же на ее лицо вернулась личина бесстрастного покоя. Однако ж в голосе была теплота и участие, и от такого контраста парня невольно передернуло. Словно шепот близкого человека из домовины.

Дева поля протянула юноше руку и, легко рванув, помогла ему подняться.

— Где ж ты, удалец, дядьку своего потерял?

От этого вопроса парень мигом окрысился, шумно засопел и дернул подбородком в сторону темных пещер:

— Завалило нас обвалом. Твои родичи, небось, и устроили. Меня вот в полон взяли бесчувственного, а дядька…

Голос парня задрожал, и он умолк.

Богатырша внимательно глядела белыми глазами прямо на парня и вдруг слегка вздернула бровь, сказала вкрадчиво:

— Плохо ты знаешь своего пестуна! Такого лега не всякий валун возьмет.

Она вдруг захохотала и, выпрямившись во весь свой немалый рост, двинулась прочь, махнув рукой парню. Пойдем, мол.

И юноше не оставалось ничего другого, кроме как поплестись следом за своей нежданной спасительницей. Не оставаться же, право, посреди становища волотов в ночи.

Звезды с черного небосклона удивленно моргали.

Они стояли на самом краю обрыва, там, где скала круто проваливалась и пропадала в черном непроглядном мраке. Позади них безмолвной громадой возвышалось поселение волотов, молчаливое и таинственное. Лишь отблески негаснущих огней, что все силились перескочить через кривой частокол, не давали миру погрузиться во тьму. Отер в задумчивости глядел куда-то вдаль, туда, где внизу простирались бескрайние каменные холмы, покрытые хмурыми северными лесами. Но сейчас, в ночи, ничего это не было видно, и там плескался лишь непроглядный океан. Звезды робко перемигивались, подрагивали, и оттого казалось, будто все небо слегка приплясывает.

Лишь теперь, когда парня стало немного попускать, навалилось и осознание миновавшей гибели, и горечь утраты, и растерянность. Его мелко потряхивало, но в том не было вины мороза или то и дело налетавшего стылого ветра, нет. Тело бил озноб переживаний.

Поляница стояла рядом, возвышаясь неподвижной громадиной. Тоже смотрела в ночь. О чем думала в тот момент мертвячка, оставалось для парня загадкой, да и не до того ему сейчас было. Мысли юноши текли тягучей смолой, такие же вязкие и черные. Не знал он теперь, как ему быть, что делать. Не знал и не хотел знать, потому как все вдруг потеряло смысл.

Только ночь, ветер и дрожащие звезды.

— Знать, судьба нам с тобой была свидеться еще раз, удалец, — раздался голос богатырши. — Потому как расскажи кому, что двое, не сговариваясь, повстречаются вновь на другом конце Руси, так засмеют. Не бывает так. А все же мы здесь. Уж не знаю, какая нелегкая тебя сюда занесла, а вот я пришла сюда за ответами. Потому как некуда мне больше идти.

Она помолчала и вдруг села одним махом прямо на мшелый край скалы. Свесила ноги в бездонную пропасть. Отер от такого невольно поежился и чуть отступил от обрыва. Ей-то, может и ничего, и так мертвая, а вот юноше не улыбалось, только миновав расправы, сгинуть от лихой удали.

Дева поля вновь заговорила, не оборачиваясь. Ветер, мечущийся в ночи, должен был бы подхватывать каждое ее слово и уносить прочь, однако ж этого не случилось, и молодец слышал все.

— Я-то после нашего свидания с тобой, Отромунд, пошла по миру блуждать. Посмотреть, как живут нынче люди, как Быль с Небылью ладят, какая нынче правда, какая кривда… — Она осеклась, задумалась, но чуть позже продолжила: — Посмотрела я на белый свет, что много веков назад покинула, и ужаснулась. Совсем все вы растеряли, что богатыри вам завещали. Ни крупицы на осталось. А ведь нам довелось жить в те времена, которые мы считали темными. Вороги кругом, огонь да смерть были, а все же вместе люд держался. И потом, когда уходили последние богатыри, то покойны мы были — в хорошее время отправляем род человечий, в доброе. Что не нужны мы были более, не требовалась наша злая сила землям родным.

Отер, который слегка отрешенно слушал размышления поляницы, удивленно вздернул бровь. Что это за россказни такие, какая еще злая сила? Всем известно, что в давние времена именно богатыри спасли Русь Сказочную от всех напастей, надежным щитом прикрыли от гибели. Небось в склепе своем все подзабыла.

Удивился, но спорить не стал. Слушал.

— Не нашла я в мире больше ни лада, ни уклада. Каждый друг с другом грызется. Даже Небыль и та себя терять начала. Боком, боком вышел вам отринутый Лес, — говорила она негромко, глухо, словно и не Отеру все сказывала, а темной ночи да звездам. — Много бродила я, слушала да слышала. Что случилось, как стряслось. И среди слухов и небылиц поняла главное… Кто-то, уж не знаю со злого ли умысла аль по дурости, но повторил то, что в давние времена Ведающие сделали с волотами.

Она слегка повернула голову и зыркнула блеснувшим в ночи бельмом глаза на парня,. Добавила еле слышно:

— Сделали с нами.

И вдруг она улыбнулась так внезапно, так широко и светло, даже радостно, что парень, сбитый с толку, только открыл рот. Еще миг назад поляница говорила страшными мрачными загадками, а теперь уже веселится, как девка на выданье. Вот уж точно века в кургане не прошли даром.

Богатырша легко поднялась, почти вскочила и, не переставая улыбаться, заголосила:

— А! Права я была, малец-удалец! Рано, рано ты по легу своему решил кручиниться. Говорила тебе, этого не так-то просто изничтожить. Поверь, я в этом толк знаю! Такой и от беды уйдет, и тебя где угодно найдет!

Произнося эту еще более суматошную и странную речь, девица обращалась к Отромунду, однако ж смотрела она куда-то вдаль, к темному краю частокола.

От интереса молодец повернулся и проследил за взглядом поляницы.

«Да куда она таращится?» — растерянно подумал парень, но вдруг обмер. От дальнего конца корявого навала бревен, служившего волотам забором, из ночного мрака показался силуэт.

Шел себе не спеша.

Кряжистый невысокий мужик в старом, видавшем виды зипуне, поверх которого как всегда была натянута не менее древняя кольчужка…

Топал размеренным чуть скользящим шагом, то и дело тыкал в камень древком копья, словно посохом.

— Дядька… — только и смог выдохнуть Отер.

И, не помня себя, ринулся вперед наугад, не разбирая дороги. Тяжело разглядеть что-то, когда глаза застилают слезы.

Долго, очень долго дядька не мог разорвать объятий, в которые заключил его Отер. Парень трепал друга, словно куклу, что-то бессвязно бормотал и то и дело норовил заглянуть в глаза, будто желая убедиться, что это не наваждение, не морок. И юношу можно было понять, ведь еще мгновение назад он считал спутника погибшим и собственный путь оконченным, а тут такая радость!

На все вопросы, которыми Отер заваливал дядьку, тот отвечал по привычке односложно или же вовсе кряхтел да кивал головой. В этом он был весь, нелюдимый бирюк-отшельник с окраин Опашь-острога.

Поляница все это время стояла чуть поодаль, слегка улыбалась и не прерывала бурного воссоединения друзей. Да и к чему. И лишь когда пыл юноши немного иссяк, а дядька смог высвободиться, то решено было все же уйти со стылой верхушки скалы.

Привал сделали в леске неподалеку, в ложбинке между двух громадных валунов, похожих на сидящих волотов. Отера еще невольно дернула мысль, а что, если это и впрямь были когда-то древние великаны, только уже те, кто стал камнем. Вон, вождь на пути к такому, поди. Тоже когда-нибудь уйдет в лес, сядет вот так среди деревьев и застынет навечно.

От такого парня почему-то передернуло.

Богатырша, устраиваясь напротив, будто прочитала мысли парня и сказала, погладив один из валунов:

— Что чуждым нам кажется, то всегда оторопь вызывает. А если сесть, пораскинуть мыслями, то еще и поспорить можно, чья участь страшнее. Люди, например, вообще уходят через Пограничье в Лес, ведомые ягами-старухами… точнее, уходили. А сейчас так вообще неприкаянными духами блуждают, плоть свою мертвую теребят да поднимают.

С этими словами она глянула на дядьку. Тот лишь кивнул в ответ. Мол, все так, дева. Все так.

Юноша не нашелся, что ответить. Была в словах поляницы истина, было над чем подумать. Ведь верно говорит — участь рода людского похуже многих будет нынче. Не идут мертвые в Лес, не встают в ряды пращуров, разрывается постепенно связь между живущими и ушедшими. Так, глядишь, скоро и чуры перестанут оберегать людей, зачахнут капища, погаснут в избах огоньки в углах предков… Да что говорить, уже гаснут. В скольких селениях довелось побывать проходом за время странствий — во многих урочищах столбы-истуканы с изображениями пращуров в запустении. Чуть ли не коз к ним привязывают. Ох, недобро.

С такими мыслями парень пошарился окрест, набрал хворосту, какой не был совсем сырой и, вернувшись, запалил костерок. Отогреться надо было после таких злоключений и волнений.

Огонь жадно занялся. Протягивая руки к теплому пламени, Отер вдруг заметил, как богатырша отодвинулась подальше, подобрала под себя ноги и словно постаралась укрыться во тьме ночи. Поймав на себе недоуменный взгляд молодца, она сказала спокойно:

— Сам понимаешь, я не совсем живая. Точнее, совсем не живая. Мне людской огонь противен…

— Может, погасить? — встрепенулся юноша с сомнением. Уж очень не хотелось ему коротать ночь во мраке и холоде.

— Оставь, — махнула рукой поляница. — Уже привыкла почти. Волоты-отцы много костров жгут. Уж не знаю почему, но любят они это дело.

И все надолго замолчали, глядя на пляшущие языки пламени.

— Марья, — вдруг заговорил молодец. Да так неожиданно, что даже дядька, который, казалось, задремал, вздрогнул и нахохлился. — А расскажи про себя? Ну, про ту, про былую. Когда богатыри были. Нет, ты не подумай чего, просто уж больно интересно.

Поляница ответила не сразу. Долго и пристально глядела белыми глазами на парня, будто взвешивала про себя что-то. А, порешив, кивнула:

— Разбередить давно забытое, вместе со мной в кургане погребенное? Тоску по жизни, по родичам палкой потыкать? Не хочу, да надо. Может там мои ответы, в прошлом. Потому как в настоящем я их не нашла.

Они придвинулась чуть ближе, косо глянула на потрескивающий костер, и продолжила негромко:

— Много слышала я про нынешние времена, пока по Руси бродила да сюда добиралась. Про Лес сломанный, про запор невидимый. Слышала и то, что случилось это около двух десятков лет назад, когда сошлись в лютом бое рати иноземные против защитников земли родной. И то, что оказались те спасители не таким уж и благом, и что дурнее было бы, большой вопрос. Баяли сказители странствующие, что Ведающие, бывшие когда-то в почете да уважении у народа, замыслили подлость-коварство. Захотели они ради власти и силы повторить давно содеянное, вновь создать богатырей…

— Навроде вас, — выдохнул Отер, который тоже невольно подался вперед, слушая.

— Да, — улыбнулась мертвячка грустно. — Навроде нас. Разве что Небыль приманили другую. Наши-то отцы были камни ходячие, великаны. В этот же раз связались мудрецы с Лихо. Ну то вы и без меня знаете. А дальше уже как повелось. Появились Лиходеи, полукровки, в которых Быль и Небыль сплетены. Также как в нас. Встали на защиту Руси…

Она тяжело вздохнула, скорее по старой привычке живого когда-то человека. Подняла на слушателей глаза белесые.

— Хоть кто-то из людей задумывался, отчего богатырей лишь один раз сделали, а потом доживать оставили, среди людей растворяться? Отчего не пустить на поток такое дело, словно в кузне с утра до ночи ковать защитников-полукровок как могучие копья? Чтобы сотни непобедимых воинов из века в век бдили на рубежах дозором? А вместо этого лишь раз попробовали, да бросили и забыть те таинства постарались?

Поляница в сердцах махнула рукой, поджала и без того бледные губы.

— Знаю, что не ответите, потому как не задавался никто таким вопросом. Не баят про такое сказители да гусляры. У них мы, богатыри, все в золоте да славе. Оно и понятно, кому ж по нраву будет слушать, что много веков назад Русь спасала кучка безумцев порченых…

Она придвинулась еще ближе, теперь и вовсе не обращая внимания на огонь. Что-то, видать, разбередилось в ней, недосказанное, внутри веками хранимое.

Может полегчает, коль выплеснет.

Взгляд в былое.

— Могута!

Крик летит над деревней, ныряет в колодцы, заглядывает в проемы распахнутых, сорванных с петель, дверей, носится стаей воронья над телами. Крик мечется, проникает в каждую щель, он ищет, ищет того, кто должен услышать.

— Могу-у-у-ута!

В имени, что кричит женщина, бурлит ненависть, клокочет злость, словно нет сейчас для нее никого важнее и никого злее того, кого она кличет. Впору бы испугаться, посторониться яростной девы, но некому, некому уже ни страшиться, ни бежать.

Не осталось живых.

Они лежат на земле, на утоптанных широких тропинках, что змеями извиваются меж домов, в невысокой траве у плетней. Тела виднеются в дверных проемах, видать пытались спрятаться, укрыться, да только куда там… Грузный старик, кажется, местный голова, пытался доползти до капища предков, словно ища защиты. Он карабкался, оставляя в пыли бурый кривой след, тянул руку, взывая к чурам, но деревянные истуканы остались безучастны, не уберегли. Так и затих старик на границе капища и дороги с протянутой в мольбе рукой.

Кровь. Кругом кровь. На телах, на земле. Даже запах ее будто витает в воздухе. Все вокруг грязно-багряное, неряшливое, и от этого могло бы быть вдвойне не по себе, если бы…

— Могута-а-а!

В третий раз крик женщины сорвался на хрип. Переполнявший ее гнев драл горло, вышодил клокочущей пеной.

Девица тряхнула головой и обвела побоище мутными, налитыми дурным багрянцем глазами. Качнула рукой с зажатым в ней длинным мечом, темным от быстро подсыхающей крови. От движения глухо бряцнули наспех надетые наручи, блеснули шипами, какие любят носить богатыри. Под изорванным в клочья, когда-то белым, а ныне сплошь заляпанном бурым так, что не было видно даже вышивки, часто вздымалась грудь. Девица была боса и простоволоса, и лишь валявшийся под ногами свадебный обрядовый венец выдавал в этой бешеной воительнице невесту.

— Выползай, змей! — сорванным голосом просипела она. — Негде тебе прятаться!

Из дальней избы, богатой, длинной, украшенной венками и праздничными вениками ветвей, раздался слабый шум. То ли стон, то ли хрип. И через мгновение в темном проеме появился крепкий мужчина. Был он широкоплеч и статен. Даже годы, хоть и наполнили его тело излишней грузностью, но все же сохранили былинную могучесть. Ростом он был так высок, что ему пришлось согнуться и склонить набок голову, чтобы миновать притолоку. Великан. По сравнению с ним мертвецы вокруг дома и на улице смотрелись игрушечными, ненастоящими. Как будто детвора, вдоволь наигравшись куклами, побросала их прямо в пыли. Однако и девица с мечом не сильно уступала ему.

— Явился, — ядовито процедила невеста, шагая вперед и ловко подкидывая в ладони меч. — Что, богатырь, уже не так смел?

Мужчина обвел пустым взглядом побоище, ненадолго останавливаясь глазами то на одном, то на другом теле и бормоча себе что-то под нос. На девицу он не смотрел. Одной рукой он зажимал рану на животе, и между пальцев толчками пробивалась густая темная кровь. Во второй же крепко сжимал булаву, больше похожую на оглоблю.

— Что же ты, Марья, — прошептал он потерянно, пока девица шла к нему быстрым легким шагом. — Что же ты наделала!

Девица, не сбавляя темпа, выкрикнула:

— Ты ли на нашей свадьбе при застолье похвалялся, что лучший богатырь, чем невеста твоя? Ты ли бил себя в грудь да орал, что во-о-от так будешь жену молодую за косу держать?

Мужчина, видимо тот самый Могута, покачал головой:

— И… и из-за этого ты… всех? — в глазах его опустошенность постепенно уходила, сменялась мутной пеленой, наливалась дурной кровью. Точно такой же, какая плескалась в очах наступавшей девицы. На бледном лице его, широком и когда-то благодушном, обозначились острые складки, заиграли желваки. — Что ж, бешеная дочь богатыря Добрати, богатырша Марья, моя несостоявшаяся женушка, давай порешим, кто кого будет в семье за косы таскать!

И с хриплым рыком Могута, совсем забыв про рану, вепрем ринулся вперед.

Они встретились у плетня…

Тяжелая тишина повисла над лощиной.

Даже костерок, напуганный сказом поляницы, забыл потрескивать и лишь тихонько гудел.

— Вот оттого и не повторяли больше Ведающие никогда Обряда заветного. И себе, и потомкам запретив даже пытаться вновь смешать Быль и Небыль, — после долгого молчания заговорила негромко богатырша. — Потому что-то, что задумывалось как благо, дурным обернулось. Когда была утеха ратная для богатырей, когда были вороги, то было куда нам выплеснуть свое безумие. Крушить, ломать. Побеждать! Но когда кончились супостаты, извелись злодеи, и даже самого завалящего чернокнижника нужно было неделями по лесам выискивать… вот тогда-то и аукнулся Обряд. Кипела кровь в первых богатырях-волотовичах, бурлила и в их потомках, не унималась. Требовала вечной битвы, вечной славы. И в какой-то момент поглядели мы друг на друга… Кто сильнее среди равных, кто удалее. Стали мы друг с другом встречи искать. На пирах бражных бились до смерти, в полях да на дорогах. Про нас-то в сказаниях, погляжу, только хорошее и осталось. Так оно и лучше. Видать, в том и был изъян смешения Были и Небыли для нас. Не было нам покоя, вечный бой нас звал, безумие битвы. А коли нет врага, то и друг, и брат сойдет…

Отер и дядька ошалело молчали, внимая каждому слову Марьи. Сейчас все то, чему сызмальства учили их, что сказывали про былое, осыпалось сухой трухой. И в головах место славным богатырям уступали обуреваемые безумием битвы полукровки. Для которых было важно лишь одно — битва ради победы. Не важно над кем.

Парень вдруг вскинул голову и спросил растерянно:

— Да неужто нельзя было сладить никак богатырям с яростью?

— Пытались, — спокойно ответила Марья. — Как не пытаться. Иные отшельниками уходили, как Святогор-дед. Другие в чужие земли шли, там славу да битву искать, в мире всегда умелый топор пригодится. Кто-то семьей жить пытался, как человек… Но все неизменно кончалось кровью. Своей ли, чужой.

Мертвячка откинулась назад и прислонилась спиной о валун.

— Однако ж кто-то подсказал вашим Ведающим про Обряд, нашептал, навел на нужные рукописи, набросил угли страха, неведомого врага… — говорила она негромко, прикрыв глаза. — Так появились Лиходеи. Защитники. Богатыри тоже, если разобраться. Разве что изъян у них был другой, скорее всего. Они, как и мы, не были злыми и тоже истово верили, что творят благое дело. Но… против крови не попрешь.

Марья надолго замолчала, будто собираясь с мыслями. Отер и дядька даже не думали поторапливать или окликать ее.

— Да и что вы, после того, как Лес закрылся, ведунов всех поизвели, капища их пожгли, а кого не убили, тех изгнали, так то тоже зря. Ведь они верили, что на благо Руси стараются, что защищают. — Она открыла глаза и слегка улыбнулась. — Как ладно выходит. Все-то, получается, добрые, все хорошие.

И тут же нахмурилась, добавила:

— Не все. Тот, кто напел дурную затею, точно знал, что делает. Вот он-то и зло самое, — дева поля развела руками. — Только кто ж такой властью обладает… Кто знал и мог сделать так, чтобы мир вновь наступил на те же грабли.

Все вновь надолго замолчали. Каждый думал о своем.

Пел тихо костерок, завывал в кронах деревьев неугомонный ветер, силясь нагнать с далекого залива стужу, ухал в ночи потревоженный сыч. Небось, мышку искал. Трое сидели в ложбине у подножья волотовой скалы, и казалось, что сплетались над ними прошлое, настоящее и грядущее. А над всем этим незримой страшной тень застыл некто.

Нечто.

— А вы-то здесь какими судьбами? — спохватившись, спросила вдруг Марья, словно очнулась. — Сели мы с вами прошлое поминать да о мире думать, а за всеми этими передрягами да вызволениями всяких удальцов и позабыла вызнать.

Юноша глянул на дядьку и, получив ободряющий кивок, вдохнул поглубже и начал:

— У нас, славная богатырша, тоже, знаешь ли, сказания удивительные имеются…

И почти до самого рассвета Отромунд с живостью, размахивая то мечом, то руками рассказывал Марье про приключения. И про коварных лембоев, и про мертвяков, и про мавок заложных, и про то, как берендеи-колдуны путь-дорогу им сюда указали, в край волотов.

Лишь про снегурочку-мервячку умолчал молодец, но за то не стал журить его дядька. Все понимал старый бирюк.

— И вот так мы добрались до этих краев. Вызнать про меч-кладенец заветный, сыскать его и возвратиться за Избавой-любавой.

— Красивая сказка, — улыбнулась богатырша, и юноша мельком отметил, что все чаще становится та подвижна лицом, совсем уж не походит на застывшую маску, что была ей личиной там, в лесу возле кургана. Словно оживает. Глупость, конечно, но все же.

— Красивая, — повторила Марья. — Такую можно на торжищах сказывать. Если серебра не отсыпят, то уж накормят от пуза. Жаль, что конец у нее неведом.

— Это как? — насупился Отер. — Вот как-нибудь вызнаем у волотов про кладенец. Коль ты изволишь нам помочь, воительница, то в ножки упадем. Тебя вроде вождь чтит, может подскажет что…

Богатырша задумчиво смотрела на рассветное небо и не отвечала.

— Верно же? — неуверенно спросил молодец, переводя взгляд с мертвячки на дядьку.

— Нет здесь меча, что тебе нужен, — девица перевела белые глаза на Отера и слегка пожала плечами. — Давно нет. Если бы берендеи хоть иногда показывали нос из своего чудо-мира, то, может и знали бы что побольше.

— То есть как нет? — внутри молодца все рухнуло.

— Много из чаровного оружия в наше время было в ходу. У каждого богатыря, поди, всегда при себе какая безделица, а была. У кого сапоги-скороходы, у кого копьецо, промаха не знающее, а кого и меч-засечник. Тот, что тебе как раз и нужен. И был меж нами уговор негласный, что каждый потомок волотов исполнял беспрекословно — коль погибал богатырь, обладатель чудо-вещи, то надобно было передать ее отцам-волотам. А уж они бы схоронили, вернули невидаль в недра земли-матушки, откуда они и вышли. Все чаровные предметы — кладенцы. Там им и место.

Парень опустил глаза на почти истлевший костерок. От черных угольков к бледному небо вились кривые струйки сизого дымка.

— Что ж так? — тихо сказал он. — Нельзя было князю передать аль еще кому?

— Нельзя, — пожала плечами богатырша. — Мы, волотовичи, хоть и безумцы, да только нет в нас ничего, кроме жажды битвы. Ни алчности, ни властолюбия. А представь, что достанется какому-нибудь князю… или тому же Осмомыслу твоему такой подарочек? Сколько бед он натворить может?

Парень насупился:

— Я слово дал, я и исполню. А уж что он там делать будет, то не мое дело.

— Твое право, — холодно согласилась богатырша. — Ты человек, тебе личное ближе. Как говорится, спасу родню, а остальной деревне гореть. Мешать я тебе не буду. Отговаривать, вижу, тоже бесполезно. Да и дядька твой вон уже к копьецу своему подбирается незаметно. На всякий случай.

Она с усмешкой кивнула в сторону хмурого бирюка.

— Но и помогать не стану, — она поднялась во весь свой немалый рост, потянулась. — Только знай, мальчик, что послали тебя за сказкой. За небылицей, которой, может, и нет давно вовсе.

— Ты, дева поля, коль внимательно про наши похождения слушала, должна была уразуметь, что мы по самую макушку в сказке. Сам вызнаю…

— Стой, буйная голова, — спокойно окликнула богатырша собравшегося уже было уходить парня. — У волотов можешь не вызнавать. Не знают они, куда делось. Давно было дело. Однако ж, коль ты в самом деле думаешь, что в сказку попал, то держи путь к полканам. Только они сладить с кладенцами могут по уму.

И, поймав недоуменный взгляд молодца, добавила гневно:

— Да, где-то они еще остались. Не всех мы извели в свое время.

С этими словами поляница повернулась и легким шагом пошла прочь. Юноша запоздало окликнул ее:

— Благодарю, дева поля! Только… ты-то куда теперь? И как же твои ответы?

— Я их получила, малец-удалец. Я их получила.

С этими словами они скрылась среди частокола темных деревьев. Лишь еще пару раз мелькнул среди стволов белый погребальный сарафан.

Исчез.

— Все было… напрасно?

Отер обернулся на неподвижного дядьку.

Старый бирюк, который уже умудрился вновь выудить откуда-то деревянный чурбачок и начать строгать, только закусил ус. Хмыкнул:

— Э, не. Идем, пока идется.

Он фыркнул и добавил:

— В сказку!

Где-то в лесу защебетала одинокая птица.

Лист Ведающих: Волоты

Облик.

Могучи великаны волоты. Статью и ростом напоминают дубы исполинские. Выше даже самого крепкого воина людского в несколько раз. К древнему народу, что жили в землях русских издавна, принадлежат они. Одежды носят мало, лишь шкуры да тряпье какое. Стволы деревьев служат им дубинами. Ликом хмуры исполины севера да несговорчивы.

Обиталище.

Издавна обитают волоты на севере, по левую руку от Хладного Океяна. Там их край, там их родина. Не могут волоты ступить на землю мягкую, лишь скалы да камни держат их, оттого и не уходят они дальше своих краев.

Норов.

Нелюдимы великаны, живут обособленно, чтут древний уклад. Когда-то, говорят, волоты помогали людям. Да и богатырей, что Русь много веков назад уберегли от поругания, не без их подмоги сотворили, однако после закрылись они. Никого у себя более не привечают.

Вняти.

Волоты есть народ, что из камня вышел, в камень и обратится. Почитают они лишь свою Мать-Скалу. Нет у этого племени ни женщин, ни детей малых — сразу из недр выходит взрослый волот, когда пора его приходит. Обратно же постепенно оборачивается великан, пока не застынет, не замрет глыбой неподвижной.

Борение.

Мало чем получится одолеть исполинов, мало что берет твердую плоть. Говорят, что возможно изрубить великана лишь волшебными мечами, да только байки все это, пустое балабольство скоморохов.

Мальчишка жался к шершавому стволу сосны. Сухая кора острыми краями царапала щуплую спину, оставляла глубокие алые борозды на коже, но сейчас это совсем не заботило его. Юнец часто и бестолково перебирал ногами, уже пропахав порядочную борозду в сырой земле, и все не мог сообразить свернуть, обползти проклятое дерево. Вскочить на ноги, дать деру в густую чащу, не разбирая дороги, чтобы…

Но босые пятки продолжали месить грязь, спина раз за разом глупо билась о сосну, и вновь в прорехах рваной рубахи появлялись алые ссадины.

В широко распахнутых глазищах мальчонки плескался ужас.

Старик был тут, рядом, но хмурый северянин и при жизни-то не очень жаловал парнишку заботой, не оберегая ни от лихих людей, ни от стужи, что уж говорить теперь… Лежит вон, глядит мутным взором в серое небо.

Молчит.

Измазались в стылой еще весенней жиже седые косы, повязанные на варяжский манер, замарался новехонький зипун, выторгованный на прошлом торжище за немалую цену.

Жалко.

Хотя, и мальца тогда не обделил скряга, расщедрился, приобрел пару лаптей, темных и подгнивших. Да только стоптались те уж к седьмому дню хода, и вновь босыми ногами в слякоть.

Мальчик между приступами испуга прислушался к себе. Нет, ничего не вызывала гибель старика, ни толики боли, ни капли грусти. Хотя, казалось бы, не одно лето провели вместе, не одно урочище прошли, голося сказания, не одну плошку каши вместе едали… Нет, тут как раз в основном занимался этим старик. Мальчишке же или удавалось подъесть остатки или же добывать пропитание самому. Благо, сердобольных баб в каждой деревне немало, краюхой хлеба не обделят сиротку.

Колотилось в щуплой груди сердечко, трепетало пойманной птахой, а горя не было. Совсем.

Не в силах отвести глаз от стоящего перед ним ужаса и даже забывая моргать, мальчик невольно подбирал к себе одной рукой тряпицу с завернутыми в нее гуслями. Пальцы судорожно и часто перебирали по промасленному кожуху, придвигая к себе поклажу.

«Лишь бы не сломала музыку, — пришла в голову неожиданная и дурацкая мысль. — Жалко!»

И он все же подобрал к себе сверток, крепко прижал к себе. Как ни странно, но это успокоило, словно спрятанный внутри инструмент мог защитить, оборонить от нависшей над ним гибели.

Хотя… старика, вон, не спасло.

Гибель, между тем, медлила.

Гибель потягивалась, громко хрустела длинными пальцами, поводила плечами, как после тяжелой и нудной работы. Она оправляла взъерошенный пук сена, что служил ей подобием сарафана, бряцала колокольцами-погонками и вертелась на месте. В общем, гибель вела себя так, словно и не случилось ничего, да и не было вокруг никого. Стоит вот себе на поляне среди голого весеннего леска, озирается.

А, нет, вот приметила мальчишку, всплеснула ручищами, словно только сейчас с ним повстречалась и совсем не ожидала увидеться. Широкий рот растянулся в страшной улыбке, и с уродливого лица блеснул большой, навыкате, глаз:

— Ой, маленький! Что ж ты перепугался так?

Голос у гибели был пляшущий, игривый, с искрами насмешки. Так часто баят скоморохи площадные, кривляясь и юродствуя, что не поймешь, где они серьезно, а где озорничают. Было в нем даже что-то участливое, доброжелательное… словно не она еще недавно спокойно и даже буднично зарезала старика его же собственным ножом. И даже не поморщилась.

А теперь вот стоит, зубоскалит.

— Ну-у-у, чего вжался в дерево, дитятко? — блеснул заботой глаз. — Гусли спасаешь? Дело нужное! Музыка она ж добро пробуждает… Нет, правда же! Я вот никак взять в толк не могу, в чем ворожба, в чем таинство, а она хоп! И что-то трогает внутри. То в пляс бросает, то в печаль-тоску. Волшба!

Гибель присела на корточки и тут же стала напоминать гигантский стог сена, из которого торчали рогатая голова и руки. Тряхнула молочно-седыми патлами, на миг приоткрыв страшный провал на месте второго глаза, дернула крючковатым носом и вдруг заговорила задумчиво. Словно опять разом забыла про обмершего от ужаса мальчишку:

— Я ж вот чего думаю… Все как-то наперекосяк пошло. Уж я и так и этак старалась, а все мимо. Все не то. Даже такие как вы, — она лениво кивнула в сторону распластавшегося старика, — не вносят сумятицы. Скоро, ох скоро люди привыкли к новому ладу. Обжились, ощетинились частоколами. Стало просто… по-другому, но нет, понимаешь, непредсказуемости. Да, дрязги. Да, грызня. Да, Быль с Небылью сильнее разошлись тропинками… Но только превратилось это в новые уклады и все. Даже то, что Лес заперт оказался, не опрокинуло мир в безумие. Как там ваши старики говорят. Значит, будем жить! У-у-у!

Тут она вновь воззрилась на мальца, как будто опять только увидала его.

— Знал бы ты, как это меня бесит, мой мальчик, — вздохнула она и тут же хохотнула. — Хотя, нет, ты как раз не мой мальчик. Мой мальчик ушел куда-то. Натворил делов, что ему были уготованы и пропал. Даже я сыскать не смогла, а, каково? Чтобы я, Лихо, не ведало, где мое собственное чадо? Кровиночка. Наследок!

Стог сена придвинулся поближе к почти впавшему в обморок мальчику, навис рогатой башкой. И вновь в голосе той, что называлась самой страшной, наверное, во всей Руси, нечистью, запрыгали озорные нотки:

— Остальные-то ладно, то ведунов отпрыски-задумки. А этот… — Вдруг она звонко хлопнула в ладони, и мальчик успел разглядеть, что обе руки твари были шестипалые. Точно, Лихо! — Ну да ладно. Пропал и чур с ним. Я вот, что думаю…

Мальчишка, все еще не в силах отвести глаз от страшилища, прижимал к себе сверток с гуслями и перебирал в голове, как же все так обернулось.

Ведь шли себе шли, никого не трогали, зла никому не чинили. Сменялись дороги, урочища, остроги и города. Он играл, старик сказывал былины да предания, и все чаще просили люди сыграть «слово» про былое. То самое, что приснилось мальцу с полгода назад и было наспех записано на куске мокрой коры. Старику понравилось. Нравилось и людям.

Месили ноги грязь, поворот сменялся поворотом, пока вдруг на одном привале, на этой самой полянке, из-за кустов не вышла к ним баба.

Словно из ниоткуда шагнула.

Мальчик узнал ее сразу, хоть и видел давно.

Сарафан цвета мокрого сена с вышитыми на нем невиданными узорами, височные кольца, высокая кика, больше напоминавшая рога… Рослая баба с плывущим взглядом и мерещащимся бельмом. На миг мальчишке показалось, что он видел ее не раз, будто то там, то здесь малькала приметная кика в задних рядах собравшейся толпы. Узнал ее и старик. Поднялся, отбил земной поклон, стал бубнить что-то про то, что негоже знатным особам в одиночестве по лесам бродить, мол, всякие лихие людишки попадаются…

Молчала барыня, шла через полянку, глядела на притихшего юнца и улыбалась. Молчала, когда походя выхватила у продолжавшего бубнить старика его ножик и полоснула того по горлу. Аккурат под бороду. Лихо так, умело. Словно только этим знатные боярыни и занимаются. И прямиком к парню…

— Я так разумею, — стог сена меж тем продолжал рассуждать, и мальчик вдруг вынырнул из мутных дум. Вслушался боязливо. Мало ли, перед расправой чудище решило поболтать. Кто ж ему запретит. — Просчиталась я. От одного порядка к другому перескочила и все. Да только еще хуже стало. Для меня. Оно ведь как, малец, когда мирно да ладно кругом, то беда внезапная гораздо острее принимается. Случайная гроза посреди солнечного неба больнее бьет. А когда вот такой вот мрак кругом да ужас, то еще одна напасть чередой становится. Коль у тебя мертвецы в Лес не уходят, чернокнижники да умруны погосты разоряют, нечисть добрая голову теряет, а князья друг другу глотки рвут, то как придет мор какой или поветрие поганое, то лишь хмыкнет человек, пожмет плечами. Подумаешь, одной бедой больше, одной меньше. Понимаешь, козявочка, к чему я?

Мальчишка, каким-то внутренним чутьем поняв, что от него ждут ответа, судорожно замотал головой.

— О том, — сокрушенно вздохнула Лихо, — что не внушаю я более ужаса и трепета… Дело мое из нежданной гибели превратилось в одно из череды несчастий, не более. А ведь какая была задумка! Какой я себя считала коварной и хитрой — обратить весь мир, всю Русь от края до края в пучину сумасбродства, в чехарду невзгод… Ан нет, вышло все наоборот. Теперь я среди всех горестей стала простым… несчастьем.

Ненадолго чудище замолко и понурилось, опустило голову. На миг мальчишке стало даже жалко эту страшную тварь, но почти тут же это чувство уступило вновь место ужасу.

— Ах да, — встрепенулась Лихо также внезапно, как и погасла. — Я ж чего к тебе явилась, малец! Думала я, думала и решила, что надобно все как-то назад возвертать. Да только как? Наследка моего и след простыл. Я уж было отчаялась, давай волосы рвать на голове, вон, смотри, как мало осталось…

С этими словами она ткнула пальцем в редкие белесые пряди и рассмеялась.

— А потом прикинула, порыскала по свету белому, повызнавала у живых и мертвых, что да как. — В глазе чудище блеснул хитрый огонек. — Есть, есть тропиночка, нужной кровью вымазанная, которая выведет назад. Вернет все, как встарь! И вновь пойдут покойнички в Лес ваш заветный, будут становиться в ряд пращуров, засветит солнышко, запоют птички… Мир да счастье будет. Наступит так нужный мне солнечный день, где я буду черной тенью неизбежности.

Лихо запрокинула голову и залилась хохотом, от которого, казалось, задрожала сама земля. Мальчик, сидя ни жив, ни мертв, только и мог, что смотреть на безумную нечисть. Даже взывать к пращурам забыл.

— Так вот, — отсмеявшись, вновь заговорила одноглазая. — Ты и поможешь мне в том, чтобы найти кое-кого. Наш ключик, что откроет ларчик былого. Для того я и здесь, малец!

Она откинулась как-то назад, распластавшись прямо напротив, и добавила с ленцой:

— А теперь сыграй мне мою любимую!

Гусли словно сами выбрались из свертка, нырнули на колени мальчишке, и трясущиеся пальчики легли на жилы.